Томас Уиффен

Год среди каннибалов. Северо-Западная Амазония

Памяти доктора

Альфреда Рассела Уоллеса

© Издательство «Директмедиа Паблишинг», оформление, 2021

Шаман племени боро с моей винтовкой

Предисловие

Представляя общественности результаты моего путешествия по землям верховья реки Амазонки, я никоим образом не пытаюсь оспорить выводы, сделанные такими опытными учеными, как Чарльз Уотертон[1], Альфред Рассел Уоллес[2], Ричард Спрус[3] и Генри Уолтер Бейтс[4], и не соперничаю с неутомимым трудолюбием недавних исследователей – доктора Кох-Грюнберга[5] и Гамильтона Райса[6].

В 1908 и 1909 годах я провел несколько месяцев, путешествуя по региону между реками Исса[7] и Апапорис[8], куда едва ли раньше ступала нога белого человека. В этих отдаленных уголках кочевые индейские племена нередко прибегают к каннибализму, что в ХХ веке кажется невероятной дикостью. Следует отметить, что к этой области относится и округ Путумайо[9].

Приведенные в книге сноски и приложения позволяют проследить сходство культур и вариации одного и того же обычая. Эти примечания могут быть полезны людям, изучающим культурные контакты с тихоокеанскими народами, и являются теми свидетельствами, на которые я опирался, делая собственные выводы.

Томас Уиффен. Лондон, 1914 год.

Глава I

Введение

Весной 1908 года, проведя два года в запасе из-за слабого здоровья, я настолько устал от бездействия и, пожалуй, самой цивилизации, что решил отправиться в относительно неизведанный уголок мира. Я постоянно мысленно возвращался к тем прекрасным дням, которые я провел в малоизвестных частях Восточной Африки, и в этот момент мне попалась на глаза восхитительная книга доктора Рассела Уоллеса “Travels on the Amazon and Rio Negro”. Его захватывающие приключения, а также уникальность страны, в которой он побывал, и встреченных им народов, очаровали меня. Я мечтал попытаться завершить его неоконченное путешествие вверх по реке Ваупес[10], и думал, что смогу приобрести в Южной Америке необходимое для такой экспедиции снаряжение и инструменты. В этом и заключалась моя первая ошибка. Я не смог раздобыть ровным счетом ничего из того, что мне было нужно для проведения научных исследований, поэтому эти главы следует рассматривать просто как путевые заметки о жизни и обычаях местных племен, сделанные гостившим у них путешественником.

Быть может, мне недостает профессионализма, усердия, способностей или научных знаний, и в ходе дальнейших научных исследований вскроются ошибки или заблуждения, которые будут противоречить выводам тех, кто придет в этот регион с более глубокими познаниями и лучшим техническим оснащением. Но при любой критической оценке следует учитывать, что эти племена меняются день ото дня, и с каждым прошедшим годом будет увеличиваться разница между жителем Амазонии, каким его знал я, и тем, каким он станет, когда его будут изучать мои преемники. Я сделал все, что в моих силах, чтобы рассказать на этих страницах о том, каким он был, когда я посетил его одинокую лесную цитадель.

Приблизительный план маршрута

Я покинул Англию в конце апреля 1908 года и прибыл в Манаус[11] на реке Риу-Негру[12] 27 мая. Кстати, в следующий раз я оказался в Манаусе в тот же день и почти в тот же час через год, возвращаясь домой[13]. Так что мое путешествие продлилось ровно двенадцать месяцев.

Прибыв в Манаус, я поинтересовался, как можно добраться до города Сен-Габриэль вблизи места слияния рек Риу-Негру и Ваупес, чтобы продолжить путешествие вверх по Ваупесу[14]. Моя теория в то время состояла в том, что можно будет подняться по этой реке до ее истоков, а оттуда проложить путь через всю страну по рекам Апапорис, Жапура[15], Исса и Напо[16] до города Икитос[17]. Вскоре я понял, что найти желающих сопровождать меня будет невероятно сложно, а само путешествие местные жители и вовсе считали невозможным без снаряжения полноценной экспедиции, для чего у меня не было ни достаточного авторитета, ни материальных ресурсов. Я пришел к выводу, что если хочу двигаться по реке Ваупес, то путь наименьшего сопротивления – следовать в обратном направлении: от Икитоса к точке назначения на Ваупесе, а затем спуститься в Манаус. На пароходе Навигационной Компании я добрался до Икитоса на второй неделе июня.

В сопровождении британского консула Дэвида Кейзеса, которому я очень признателен за доброту, я совершил путешествие вверх по реке Напо. Однако вскоре стало очевидно, что перейти из этой реки в Иссу по воде практически невозможно. Сложность заключалась не в перевозке груза, поскольку существует «проторенный маршрут» от точки на некотором расстоянии от устья реки Курарай до города Пуэрто-Барриос, а в невозможности нанять людей. В то время ходили слухи о боях между колумбийскими и перуанскими сборщиками каучука[18] в районе реки Исса, и индейцы, живущие на реке Напо, ни за что не согласились бы пойти в том направлении, необоснованно опасаясь, что обе конфликтующие стороны могут принять их за врагов.

В конце концов благодаря содействию британского консульства я отплыл из Икитоса по главному руслу Амазонки, а затем по реке Исса или Путумайо в середине августа добрался до города Энканто в устье Кара Парана. Именно в этот момент я начал писать путевые заметки о нравах и обычаях индейцев.

Я сразу понял, что невозможно составить представление о традициях и культуре различных племен, не прожив вместе с ними достаточно долго. В то время меня сопровождал Джон Браун, чернокожий с острова Барбадос. За три года до нашей встречи он работал на каучуковую компанию в районе реки Исса, и я нанял его в качестве личного слуги в Икитосе. К тому моменту он уже два года был «женат» на женщине из племени уитото, благодаря чему я смог получить много ценной информации. На самом деле Браун был бесценен на протяжении всей экспедиции, он был даже более преданным, чем путешественник, который имел некоторый опыт общения с африканскими бо́ями[19] в их родных местах, мог ожидать от чернокожего слуги.

Мы отправились в путь по реке Игара Парана 18 августа, группа состояла из восьми индейских носильщиков, двух полукровок, восьми «рационалов» (или полуцивилизованных индейцев), вооруженных винчестерами, а также к нам присоединились три индианки – жены трех рационалов.

Следует отметить, что этих вооруженных индейцев удалось нанять в каучуковом поясе по договоренности с их работодателями. У сборщиков каучука принято брать на воспитание индейских мальчиков, чтобы использовать их в качестве сопровождающих или поручать им отнимать каучук у враждебных их собственному народу племен. Это необходимо для того, чтобы избежать сговора. Когда я нанимал носильщиков, вопрос о фиксированной плате за их услуги никогда не возникал. Они ожидали, что по окончании работы получат подарок: ткань, бусы, охотничье ружье[20] или другой предмет бартера, который им хотелось получить. Линия аргументации была простой: «Делай то, что тебе говорят, и, когда мы расстанемся, я сделаю тебя богатым человеком». Богатством индейцы считали ткань, бусы и нож. Бой, которого я называл Джим, ради ружья был готов идти за мной хоть на край света. Это была его заветная мечта. Сопровождая меня, он нес винчестер, но ему и в голову не приходило сбежать с ним. Вот насколько индейцы простодушны. Я имею в виду, что он мог бы сбежать, если бы счел это целесообразным, но точно не ради винчестера.

Два полукровки были сборщиками каучука. Они направлялись к реке Игара Парана и сопровождали меня только до Чорреры.

Полуцивилизованные индейцы заслуживают доверия, но следует строго следить за дисциплиной, чтобы предотвратить мародерство, в противном случае с вами могут расправиться местные племена. За время моего путешествия мне не раз приходилось менять носильщиков, особенно при прохождении через каучуковый пояс. Эти люди всегда сбегают, если им представится такой шанс, даже несмотря на то, что повсюду вокруг враждебно настроенные племена, и побег чаще всего равносилен смерти. Численность нашей группы оставалась практически неизменной на протяжении всего моего путешествия.

Фотопластинка I. Дома в каучуковом поясе долины Иссы

За носильщиками нужно постоянно следить, чтобы они не плелись позади или, наоборот, не бежали слишком быстро. Им нельзя позволять останавливаться ни на минуту, иначе придется разбивать вынужденный лагерь. У всех индейцев есть обычай купаться при первой возможности, независимо от того, жарко им или нет, и с этим придется мириться. Но если вам нужно двигаться вперед, не позволяйте им останавливаться, чтобы поесть. Как правило, мы ели на рассвете и снова после суточного перехода.

Всегда следует остерегаться предательства со стороны индейцев каучукового пояса из-за того, как с ними обращались в прошлом. Да и за пределами каучукового пояса тоже – частично из-за слухов о таком обращении с другими, а отчасти потому, что нервной собаке свойственно кусаться. Они задают единственный вопрос: «Почему белый человек здесь?» И ответ на него тоже всегда один: «Мы не знаем. Лучше его убить». Кстати, открытое нападение отнюдь не характерно для индейцев, как утверждается в некоторых источниках. Если есть возможность атаковать скрытно, не подвергая себя опасности, именно так они и поступят.

Мы добрались до Чорреры[21], или Биг-Фолс, 22 августа, а затем стали подниматься вверх уже по суше вдоль реки Игара Парана и без особых происшествий достигли земель андоке 19 сентября. Здесь, по договоренности с вождем андоке, мне удалось заполучить в проводники юношу из племени карахоне, раба, захваченного андоке несколькими годами ранее, который обещал отвести меня к своему народу через великую реку. Пока мы стояли лагерем у берегов Жапуры, подыскивая подходящую для изготовления каноэ голокоренную пальму с утолщением на стволе, мимо нас вниз по реке проплыли три каноэ с индейцами карахоне, которые, вероятно, возвращались из военного похода. Мы пытались остановить их, но тщетно. Переправившись наконец через реку, мы обнаружили, что индейцы на каноэ, по всей видимости, подали сигнал тревоги. Каждый дом, который мы посетили, всего их было четыре, был брошен, а тропа испещрена остро заточенными отравленными кольями, торчащими из земли примерно на ½ или ¾ дюйма[22]. Носильщика, который наступил на один из них, пришлось тащить назад, поскольку он совершенно не мог самостоятельно передвигаться.

На обратном пути к реке Жапура мы дошли до верховьев Кахуинари, посещая различные племена и собирая информацию. В то время мне очень хотелось спуститься по этой реке и по возможности узнать судьбу французского исследователя Эжена Робюшона[23], пропавшего без вести около двух лет назад.

Пожалуй, здесь будет уместно подробно рассказать об исчезновении Робюшона и о моих поисках следов его последней экспедиции.

Эжен Робюшон – авантюрный французский исследователь, чьи записи об индейцах, проживающих в районе реки Путумайо, широко известны, покинул Грейт-Фолс на реке Игара Парана в ноябре 1905 года. Он планировал добраться до верховья Жапуры и по поручению перуанского правительства исследовать эту реку на всем ее протяжении на предмет наличия каучуковых деревьев. Он отправился в путь в составе группы, состоящей из трех чернокожих, одного полукровки, пяти индейцев и одной индианки. Взятых им припасов хватило бы в лучшем случае на два месяца. Я тщательно опросил всех выживших участников экспедиции, с которыми мне удалось встретиться, и составил следующий отчет о путешествии Робюшона:

Покинув Грейт-Фолс, Робюшон на каноэ проследовал вверх по течению Игара Парана до точки, расположенной в десяти милях выше устья Фуэ. Он продолжил путь по суше, направившись на север через земли чепеев, и достиг Жапуры приблизительно на 74-м градусе западной долготы, примерно в тридцати милях выше реки Куэмани. Индейцы, которых он там встретил, принадлежали к племени тайкене из языковой группы уитото. Они были дружелюбны, но либо не могли, либо не захотели предоставить Робюшону каноэ. Три ценные недели были потрачены на поиски подходящего дерева и строительство каноэ.

Изготовив каноэ, группа направилась вниз по течению и некоторое время продвигалась без происшествий. В течение нескольких дней индейцев не было видно. Наконец члены экспедиции заметили на правом берегу узкую тропу, ведущую вверх. Беспокоясь о том, что съестные припасы подходят к концу, Робюшон высадился на берег и дошел по тропе до поляны, где стоял индейский дом. Робюшону удалось договориться с его обитателями о том, что четверо из них спустятся к каноэ с едой в обмен на подарки. Но когда на берегу появилось больше людей, чем он ожидал, исследователь заподозрил неладное и сразу же оттолкнулся от берега, не дожидаясь столь необходимой провизии. Индейцы спустили на воду каноэ и начали преследование, крича ему, чтобы он остановился. Но Робюшон со своей маленькой группой решил не рисковать. Он продолжал грести, пока преследователи не остались далеко позади.

Юноша, который рассказал мне эту историю, был убежден, что индейцы не замышляли ничего дурного и этот инцидент – лишь проявление нервозной обстановки в группе. Некоторое время спустя при преодолении порогов у водопадов Игарапе каноэ перевернулось и большую часть оставшейся провизии унесло течением.

Я так и не смог выудить подробный и последовательный рассказ об этом злоключении у тех участников экспедиции, с которыми я беседовал, но все они подтвердили, что съестных припасов осталось крайне мало, а то, что удалось спасти, было практически уничтожено водой.

Оказавшись без еды и каноэ, бои подняли мятеж. Трое чернокожих и полукровка сбежали и попытались вернуться туда, откуда пришли, прорубая путь через дебри. Однако эта задача оказалась им не по силам, и через несколько дней они вернулись обессилевшими, подавленными и истощенными, чтобы просить прощения у Робюшона. Воссоединившаяся группа собрала из подручных материалов плот и, преодолев привычные для этой враждебной среды тяготы неоснащенной экспедиции, добралась в конце концов до устья Кахуинари. Все были измождены голодом и лихорадкой. Робюшон настолько ослабел, что не мог идти дальше и решил разбить лагерь и дожидаться помощи вместе с индианкой и большим датским догом Отелло. Он велел чернокожим и полукровке идти вверх вдоль реки Кахуинари к дому сборщика каучука, который, предположительно, жил где-то между Игара Парана и Авио-Парана, и, заручившись его поддержкой, как можно скорее вернуться назад. Бои покинули Робюшона 3 февраля 1906 года. С тех пор никто, имеющий отношение к цивилизации, его больше не видел.

Спустя всего несколько часов бои набрели на стадо пекари[24] и убили больше, чем могли съесть, но даже не попытались отнести немного мяса голодающему и брошенному французу. Вместо этого они потратили два драгоценных дня, объедаясь и коптя мясо для своего собственного путешествия.

Много дней они шли вдоль правого берега реки Кахуинари и встретили по пути колумбийского полукровку, к которому они и обратились за помощью. Колумбиец отвел их в свой дом у реки Авио-Парана, но даже не предложил им еды, пока они не заплатили за нее винтовками, которые несли с собой. Спасение Робюшона в его планы явно не входило. Тогда бои обменяли свои винтовки на столь необходимый им провиант, в узком месте перешли вброд Авио-Парана, добрались до реки Папунья и следовали вдоль нее, никуда не отклоняясь, до места ее слияния с Иссой. Пройдя вверх вдоль левого берега Иссы, они добрались до военной базы в устье Игара Парана и там рассказали свою историю.

Когда наконец снарядили спасательную экспедицию, она состояла из трех чернокожих (Джона Брауна и его товарищей) и семнадцати полукровок. Группа отправилась на поиски Робюшона через тридцать семь дней после того, как он был брошен в устье Кахуинари. Десять дней ушло на то, чтобы добраться до пересечения рек Авио-Парана и Кахуинари, и еще через двадцать один день группа добралась до лагеря на Жапуре. В общей сложности потребовалось десять недель, чтобы привести помощь. Спасательная экспедиция нашла инструменты, одежду, несколько банок кофе, немного соли и фотоаппарат, однако, никаких следов Робюшона, индианки или собаки обнаружено не было. К дереву была прибита записка, но написанное было размыто дождем и выгорело на солнце, став совершенно неразличимым. Мы никогда не узнаем, какими были последние слова Робюшона.

На обратном пути спасательная экспедиция разделилась на две группы – одна из двенадцати, другая из восьми человек. Бо́льшая группа прибыла в каучуковый пояс через шесть недель. Меньшая группа с тремя чернокожими пропала в джунглях. Через пять с половиной месяцев пять выживших добрались до безопасного места. История их невзгод – это очередная глава в истории амазонских путешествий, которая, возможно, никогда не будет написана.

Два с половиной года спустя я возвращался из неудачной поездки в земли племени карахоне. Ходили упорные слухи, что Робюшона держали в плену индейцы в северной части Жапуры. Я решил попытаться выяснить, что с ним произошло. В состав моей группы входил чернокожий, который сопровождал французского исследователя в его экспедиции. Мы двигались по суше в южном направлении через земли племен муэнане и ресигеро, пока не достигли реки Кахуинари, по которой на каноэ добрались до реки Жапура. Ширина Жапуры в этом месте приблизительно равна дальности выстрела из винтовки, 2500–3000 ярдов[25]. Примерно в трех милях ниже этой точки на правом берегу, на небольшом расстоянии от реки, находилась небольшая поляна. На ней стояли три опорных столба – все, что осталось от заброшенного жилища. Джон Браун, который раньше служил Робюшону, а теперь мне, сказал, что это и был последний лагерь Эжена Робюшона.

Мы разбили лагерь на поляне. Поодаль от реки я нашел пустой индейский дом, по всей видимости, в нем уже много лет никто не жил. На поляне я нашел восемь разбитых фотопластин в чехле и окуляр секстанта, которые почти полностью были засыпаны землей. Других признаков цивилизации не наблюдалось. Неподалеку мои индейцы обнаружили признаки тропы, и хотя мне показалось, что это всего лишь старый звериный след, они настояли на том, что дорога рукотворная. Мы целый день с трудом продирались по ней сквозь заросли и к вечеру вышли на вторую поляну, где были развалины укрытия. После тщательных поисков мы раскопали ржавый мачете со множеством вмятин. Больше ничего найти не удалось. Здесь тропа заканчивалась.

В ходе поисков индейцы нам не встречались. В дальнейшем выяснилось, что поблизости их нет, а ближайшее к заброшенному в южной части реки лагерю поселение боро находится на реке Пама, в сорока или пятидесяти милях от того места, где мы находились.

Полагая, что наиболее вероятный путь к спасению – вниз по течению Жапуры, я медленно двигался на восток почти до устья Апапориса. Затем мы развернулись и прошли в обратном направлении, обыскивая правый берег. За все это время мы не видели ни самих индейцев, ни их следов. На берегу, примерно в полутора милях от последнего лагеря Робюшона, мы нашли обломки разбитого и потрепанного плота. Очевидно, его занесло сюда разливом реки, а когда вода отступила, он остался лежать на берегу. Браун узнал в этих обломках плот, который французы построили после потери каноэ. Но это не давало никаких подсказок.

Как бы мне ни хотелось в то время продолжить свое расследование среди индейцев на левом, или северном, берегу реки, я был вынужден временно отказаться от этой затеи из-за категорического нежелания моих сопровождающих туда идти. Ничто не могло убедить их в том, что их не съедят, если они переправятся в этом месте через великую реку.

Поскольку мне ничего не удалось выяснить на месте исчезновения Робюшона, я решил провести расследование среди племен боро, разбросанных по полуострову в районе рек Пама, Кахуинари и Жапура. Но и здесь ничего не удалось узнать о путешественнике, женщине или собаке. Меня особенно поразил тот факт, что встреча с датским догом – объектом благоговения для индейцев – не нашла отражения в местных легендах. Сам Робюшон писал о своем доге: «Мой пес, как обычно, первым вошел в дом. Огромный размер Отелло, его оскал и пристальное наблюдение за незнакомыми людьми, его налитые кровью глаза и стоящая дыбом шерсть неизменно внушали индейцам страх и трепет». Если бы такое животное попало в руки боро, я уверен, что о нем говорили бы больше, чем о любом случайно попавшем в плен европейце, как бы тщательно они ни пытались скрыть свою причастность к его убийству. Бо́и боро из моей группы не смогли выведать у соплеменников никаких свидетельств присутствия Отелло или его хозяина.

Затем мы двинулись в северном направлении и, пересекая Жапуру, посетили племя боро, проживающее на северном берегу реки, между притоками Вама и Ира. Вождь этого племени женился на женщине менимехе, которая, как ни странно, осталась в дружеских отношениях со своим родным племенем. Вождь сообщил мне, что давным-давно (по отсылке на рост его сына в то время я подсчитал, что это было примерно три года назад) индеец менимехе схватил белого мужчину с волосатым, как у обезьяны, лицом. Казалось, что это и есть ключ к разгадке, поскольку на момент своего исчезновения Робюшон носил бороду, но, увы, сам индеец менимехе данное предположение не подтвердил, да и не было никакого упоминания о женщине и собаке, так что это ничуть не проливало свет на судьбу Робюшона.

Место, где в последний раз видели Эжена Робюшона

Достоверность свидетельства еще более ослаблялась знанием того, что как раз в то время либо менимехе, либо яхуна разрушили колумбийское поселение неподалеку от устья Апапориса и взяли в плен белых людей. Какой бы ни была истинная судьба бородатого белого мужчины, индианки и датского дога Отелло, никаких воспоминаний о них точно не осталось.

Вернувшись в каучуковый пояс, я узнал, что во время своей предпоследней экспедиции Робюшон тоже пропадал на длительный срок и жил все это время с индейцами. Хотя это произошло в южной части Амазонки на перуанско-бразильско-боливийской границе, где-то в районе реки Акко, расплывчатое описание индейцами места и времени исчезновения Робюшона могло привести к появлению слухов о пленении Робюшона полуцивилизованными индейцами каучукового пояса, что и натолкнуло меня на бесплодные поиски среди индейцев, живущих у рек Кахуинари и Жапура.

Подводя итог собранным свидетельствам о судьбе Робюшона, я пришел к выводу, что в устье Кахуинари он умер не от голода, поскольку первая спасательная экспедиция нашла в лагере некоторое количество пищи, однако человеческих останков обнаружено не было. Неразборчивое послание, прибитое к дереву, наводит на мысль, что Робюшон покинул лагерь и постарался известить тех, кто придет к нему на помощь, о том, куда направляется.

Когда Робюшон решился покинуть лагерь, ему были доступны пять потенциально возможных маршрутов:

1. Он мог бы пойти той же дорогой, которой пришел, только теперь вверх по реке Жапура. Однако я считаю крайне маловероятным, что он рискнул бы плыть вверх по течению, поскольку, даже двигаясь по течению при поддержке своей группы в полном составе, преодолеть этот отрезок пути удалось ценой невероятных усилий.

2. Можно было пересечь Жапуру и направиться в земли менимехе, но ввиду их дурной репутации Робюшон, скорее всего, не стал бы этого делать, понимая, что спасательная экспедиция вряд ли отважилась бы последовать за ним туда.

3. Еще один вариант – подняться по реке Кахуинари. Однако едва ли он смог бы осилить путешествие вверх по течению, полагаясь на помощь единственной женщины. Он знал, что по обе стороны реки живут враждебно настроенные племена. Когда я общался с индейцами боро в районе Памы, ничто не свидетельствовало о том, что Робюшона когда-либо видели на реке. Если бы он двигался вдоль правого берега Памы, спасательная экспедиция наверняка нашла бы следы его пребывания там.

4. Робюшон мог бы сплавиться вниз по Жапуре на каноэ или на плоту. Предпринимать подобное в одиночку крайне опасно – это практически верная смерть. Как бы то ни было, если он все же предпринял эту попытку, то, по всей видимости, не смог добраться до ближайшего населенного пункта.

5. Остается единственный путь к спасению – переход по суше. Складывается впечатление, что Робюшон выбрал именно этот вариант. Не зная, спасут ли его, он отчаянно искал способ выжить. Путь вдоль реки Кахуинари был очевидным маршрутом для спасательной группы. Однако Робюшон умирал от голода, а индейская тропа сулила вывести его к индейскому дому и еде.

Вероятно, он столкнулся с группой пришлых индейцев и был убит или угнан в плен в их земли на северном берегу Жапуры. Я думаю, что схватившие его индейцы прибыли с северного берега Жапуры, потому что, насколько я могу судить, боро с реки Пама обычно не появляются в устье Кахуинари, так как могут найти все, что им нужно, в более легкодоступных для них местах. В окрестностях лагеря Робюшона индейцы не жили, но они приходили в низовья реки со всей Жапуры в поисках дичи, черепах и черепашьих яиц[26].

Именно на одну из таких случайных групп я пусть и неохотно, но вынужден возложить ответственность за смерть Эжена Робюшона в марте или апреле 1906 года.

Это мало что добавляет к и без того установленному факту гибели исследователя, но мое расследование немного отодвинуло завесу тайны и оказалось интересным членам Французского географического общества и родственникам погибшего[27].

Завершив расследование среди индейцев боро в районе реки Пама, я вновь пересек Жапуру у поселения боро в ее северной части и отправился на восток в земли менимехе. Это менее населенная область, чем бассейн Кахуинари, и нравы и обычаи местного населения значительно отличаются от тех, что существуют у племен на юге.

Дойдя до крайней восточной точки, я решил двигаться в северо-западном направлении и в конце концов добрался до верховья реки Ваупес. Именно в этом районе у меня развилась болезнь бери-бери[28]: ноги покрылись ранами и язвами и так сильно отекли, что я с трудом мог передвигаться, хотя и не испытывал боли. Мой мозг онемел так же, как и конечности. Я спал при любой возможности, не испытывал голода и словно находился под действием какого-то наркотика. И все же я всегда соблюдал все необходимые меры предосторожности, делая это автоматически, по привычке. Припасы заканчивались, потому что приходили в негодность, а бо́и и носильщики начинали возмущаться. Дичи встречалось мало, те немногие дома, на которые мы набредали, в основном были заброшены, а встреченные нами индейцы оказались неприветливыми, угрюмыми и настроенными враждебно.

Я решил вернуться, прислушавшись к совету Брауна, который сказал, что, если я этого не сделаю, бо́и сбегут. Мы повернули назад и отклонились на юго-восток от первоначального маршрута, следуя по суше вдоль реки Кахуинари, пока не достигли Игара Параны, а оттуда по воде к концу февраля добрались до Кара Параны. Там выяснилось, что пароход до Икитоса отбудет не сразу, и я провел некоторое время, изучая местные племена.

Если взглянуть на план маршрута, то видно, что с тех пор, как я приехал в Энканто из Икитоса и снова вернулся туда, чтобы на сей раз отбыть в Икитос, прошло около семи месяцев.

Получить информацию настолько сложно, что успеха добьется лишь тот, кто сможет на время отбросить все свои унаследованные и приобретенные представления о собственном превосходстве, цивилизованных нравах и обычаях. Чужаку придется путешествовать с дикарями, делить с ними пищу и кров, как только он окажется на их территории. Чтобы понять индейцев и их уклад жизни, нужно быть бдительным днем и ночью. Исследователь не должен поддаваться влиянию любых прежних личных представлений и обязан подчиняться местным законам и этическим нормам. Он не миссионер, чья цель – обратить всех встреченных им людей в свою веру, а, скорее, ученик, желающий понять, что их вдохновляет и каковы их собственные верования. Дело осложняется отсутствием общего языка для общения. Нередко индеец, говорящий на немного знакомом путешественнику языке, гораздо лучше изъясняется на другом племенном языке, который белый человек совершенно не знает, и тогда понять, что именно до вас пытаются донести, становится мучительно сложно. В моей группе, к примеру, был индеец уитото, немного понимающий язык андоке, а также Браун с острова Барбадос, который сообщил мне очень много полезной информации об этих малоизвестных племенах. Джон Браун был поистине бесценен, поскольку хорошо знал язык уитото и достаточно неплохо – боро. Тем не менее большую часть словаря, приведенного в приложении VII, приходилось собирать примитивным способом – просто указывая на объект. Услышав фонетическую форму слова, нужно было методом проб и ошибок определить, что оно означает.

Путешествие в джунглях – это постоянный дискомфорт и гнетущее ощущение опасности. Приходится преодолевать значительные участки затопленной местности и труднопроходимых болот. Вы идете, по щиколотку увязая в трясине, и вдруг проваливаетесь в бездонный поток основного русла реки. Постоянному передвижению по воде, когда долго не чувствуешь твердой почвы под ногами, я предпочел бы более конкретные и предсказуемые угрозы, которые куда меньше изматывают нервы. Самое страшное в путешествии по Амазонии – то, чего не видно. Пугает не присутствие недружелюбных индейцев, а полное отсутствие признаков человеческой жизни. Порой набредаешь на индейский дом или поселение, но они заброшены, пусты или разрушены. Местные жители исчезли, и лишь молчаливое послание в виде отравленной стрелы или прикрытой листвой западни говорит о том, что они прячутся где-то поблизости, среди густых зарослей.

На тропе быстро понимаешь значение фразы «идти цепочкой». Здесь нет ни авангарда, ни флангов, ни арьергарда, которые необходимы при продвижении по недружественной территории в чужих землях. Идущий впереди прорубает мачете путь для тех, кто следует за ним, а слева и справа возвышается стена непроходимых джунглей, непроницаемая как для возможного противника с фланга, так и для наступающей стороны. По собственному опыту могу сказать, что при путешествии в дебрях Амазонии общая численность группы никогда не должна превышать двадцати пяти человек. Чем меньше багажа приходится нести, тем больше можно взять с собой винтовок для обеспечения безопасности экспедиции.

Особенно сложно снабдить людей достаточным количеством провизии. Подстрелить дичь в густых зарослях непросто, а в некоторых местах ее и вовсе нет. Консервированные продукты в герметичных контейнерах удобного для переноски размера нужно привозить из Европы. Мне не удалось осуществить то, что я изначально запланировал главным образом потому, что провиант я покупал на месте и как минимум половина его оказалась непригодной к употреблению. В краях, где припасы на вес золота, мало съедобной пищи. Рыбы в реках водится много, но дилетанту ее очень сложно поймать. Путешественник мечтает подстрелить тапира[29] или пекари, отведать обезьяньего мяса или на худой конец подкрепиться беспечным, но, увы, почти несъедобным попугаем, а оказавшись в отчаянном положении, не брезгует лягушками, змеями и даже сердцевиной пальмы. У исследователя Амазонии два главных страха – заблудиться и умереть от голода.

Что касается укрытия, то палатка – это лишнее обременение, поскольку можно легко и быстро построить навес из пальмовых листьев. Да, это не предел мечтаний, но вполне сойдет. Сложно назвать хорошим убежище, в котором вы промерзаете до костей от росы и неизбежного дождя.

Внешний вид в Амазонии не имеет значения. В прошлом, благодаря континентальным исследователям, в моду вошли парусиновые брюки и одежда цвета хаки, но при путешествии по местности, где с вас сутками ручьем льется пот, забота о внешности уступает место простому комфорту наготы. В поисках компромисса я обнаружил, что лучше всего для амазонского климата подходит тонкая фланелевая пижама с заправленными в носки штанинами и пара домашних туфель, примотанных к ногам. Носить обычные сапоги опасно из-за узких и порой скользких стволов деревьев, через которые неудобно перебираться. Также очень пригождается небольшое полотенце на шее, чтобы утирать пот. В качестве головного убора подойдет матерчатая кепка с твердым козырьком или мягкая фетровая шляпа с широкими полями.

Фотопластинка II. Дом в каучуковом поясе, долина Иссы

Обязательно нужно иметь при себе длинный нож или абордажную саблю. Лично я всегда носил револьвер, но рядом непременно должен быть оруженосец с винтовкой или дробовиком. Вам не обойтись без одеяла, спального мешка и водонепроницаемой простыни, а также лекарств и средств личной гигиены, необходимых в любой экспедиции.

Рисунки, представленные в этой книге, – это зарисовки фотографий или настоящих трофеев и предметов, находящихся в моем распоряжении. Каждая фотография – плод кропотливого труда и терпения. Пленка в местном климате оказалась совершенно бесполезной, проявлять удавалось только фотопластинки[30]. Следует отметить, что для того, чтобы заменить пластину, нужно было каждый раз строить маленький домик, укладывая пальмовые листья в два или даже три слоя, чтобы они не пропускали свет. И даже приняв все меры предосторожности, опытные фотографы делают эту работу ночью.

К тому же, очень непросто уговорить местных жителей позировать. Слишком многие исследователи пытаются, в соответствии со своими представлениями о приличиях, прикрыть наготу индейцев, хотя в этих краях женщины обычно ходят голыми, а мужчины – в набедренных повязках, что обусловлено климатическими условиями и психологическим комфортом.

Топографические карты – не более чем грубые и очень приблизительные наброски. В густых зарослях не видно даже горизонта, и карты оказываются совершенно бесполезными. Их назначение, скорее, дать общее представление о местности и расположении различных языковых групп.

Глава II

Топография. – Реки. – Паводки и дожди. – Климат. – Почва. – Животные и растения. – Птицы. – Цветы. – Лесной пейзаж. – Тропы. – Мосты. – Насекомые-вредители. – Рептилии. – Тишина в лесу. – Путешествие через джунгли. – Удручающее воздействие леса. – Заблудившийся в лесу. – Голод

Несмотря на то, что об Амазонии в Европе знают уже более четырехсот лет, исследования практически не выходили за пределы главной реки и ее больших притоков. За три века с момента смерти сэра Уолтера Рэли[31] мы узнали немногим больше, чем смог выяснить он. Реки, безусловно, изучены и нанесены на карту, однако удаленные от берега территории остаются столь же неизведанными в двадцатом веке, как и во времена Елизаветы I. Можно всю жизнь плавать по Амазонке[32] и при этом не знать ничего о ее бассейне площадью более чем 2 722 000 квадратных миль, кроме того, что можно разглядеть сквозь густую завесу растительности, обрамляющую русло. А ведь именно в этих дебрях и таится волшебство путешествий по амазонской сельве[33].

В данной книге я не буду рассматривать скудные исторические записи об этом обширном регионе и не ставлю себе задачу изучить климатические условия и особенности амазонского бассейна в целом, за исключением случаев, когда они отличаются или, напротив, схожи с теми, которые типичны для области моего исследования – земель между центральной частью рек Исса и Жапура и их окрестностей. Грубо говоря, это спорная территория, где Бразилия граничит с Перу, Колумбией[34] и Эквадором. Все три последние страны претендуют на эти земли, но ни одна из них ими не управляет. Здесь монотонно равнинный рельеф низовий Амазонки постепенно приобретает более заметный уклон, характерный для ландшафта главного водораздела в Андах[35] на западе и северо-западе, который находится к юго-востоку от могучей реки на юге. Следовательно, северо-западные притоки Амазонки текут более или менее параллельно с северо-запада на юго-восток. Здесь господствуют именно реки. А горы, эти первичные детерминанты, оказывают лишь слабое влияние. Загадочные исполины, увенчанные снежными шапками, их едва можно различить на горизонте, стоя на возвышенности в саванне, откуда ненадолго открывается вид на то, что находится по ту сторону бесконечного леса[36].

К югу от тех мест, о которых здесь идет речь, Амазонка[37] медленно несёт свои мутные жёлтые воды, сбрасывая в океан до 500 000 кубических футов в секунду. На севере река Ваупес впадает в Риу-Негру. Между рекой Ваупес и Амазонкой в юго-восточном, восточном и южном направлении от основного русла течет Риу-Какета, также известная как Жапура. Почти параллельно ей Путумайо, иначе называемая Исса, вбирает в себя воды притоков Кара Парана и Игара Парана, которые расположены на северном, иными словами, левом берегу, и впадает в Амазонку в том месте, где главное русло резко поворачивает на юг в 471 миле ниже по течению от города Икитос. На западе Напо течет вниз и впадает в великий водный путь в 2300 милях от Атлантического океана. О Напо было немало написано с тех пор, как Франсиско де Орельяна[38] проплыл вниз по ней, возвращаясь в 1521 году на родину в Испанию из Перу, так что эта река останется за рамками нашего исследования.

Притоки Исса и Жапура мы изучим подробно, тогда как про Ваупес и Риу-Негру достаточно будет сказать пару слов.

Фотопластинка III. Типичный вид на реку ниже устья Негру. Берег главного русла Амазонки близ устья Жапуры

Пороги и водопады настолько мешают судоходству по Ваупесу, главному притоку, а по мнению некоторых, даже основному руслу реки Негру, что, по словам Уоллеса, это «не имеющий себе равных по сложности и опасности навигации»[39] водный путь.

По оценкам Уоллеса, регион находится на высоте не более 1000 футов над уровнем моря. Я бы сказал, что это значение гораздо меньше, судя по его южной части. Впрочем, я могу ошибаться, поскольку мой анероид[40] по непонятным причинам вышел из строя, и этот вывод основан на скорости течения рек, количестве и высоте порогов, а также удаленности от главной реки и океана. Высота над уровнем моря не может быть большой, поскольку приливы ощущаются в городе Обидуш[41], который расположен более чем на полпути от океана до устья Риу-Негру, и нет резкого подъема ландшафта относительно уровня Обидуша. Действительно, уклон поверхности настолько мал, что в среднем течении главной реки в сезон дождей половодье простирается на двадцать миль, а течение не просматривается.

Ваупес, хотя он и меньше большинства южных притоков Негру, известен как «черная река», при том что большая часть притоков северного берега – это реки с белой водой. Разница столь же очевидна, как между чернилами и молоком. Эту особенность можно объяснить различием почв в землях, через которые текут эти реки. Главные притоки Ваупеса – Ития и Уния – оба белые. Ричард Спрус отмечает, что в черных реках рыбы меньше, чем в белых[42], что объясняется отсутствием водной растительности. Возможно, это отчасти верно в отношении Негру, но не других рек. В них точно водится рыба, я видел, как она поднимается к поверхности. Например, есть вид, питающийся плодами лавра, который в изобилии произрастает по берегам некоторых рек.

Сама Риу-Негру, воды которой иссиня-черные[43], судоходна более чем на треть своей протяженности. По ней могут свободно ходить корабли с осадкой в 4 фута даже в сухой сезон. В крупную северную водную артерию Ориноко[44] можно попасть из верховья Риу-Негру через ее левый приток Касикьяре[45], самый важный из естественных каналов, которыми богат бассейн реки Амазонки.

Река Исса (перуанское название которой «Путумайо», пожалуй, даже более известно, чем подлинно географическое бразильское) – самый важный приток Амазонки на территории Бразилии. Согласно Бразильскому ежегоднику[46], из 1028 миль ее протяженности только 93 непригодны для судоходства, что не соответствует действительности, поскольку, вопреки данному утверждению, по этому маршруту практически невозможно добраться до Колумбии или Эквадора. В верховье Иссы встречаются скалы и галька, в то время как в 300 милях вниз по течению камней практически нет. Вода очень мутная, а течение и глубина – переменчивы. То это неистовый подпитываемый штормами грязный поток, выносящий обломки деревьев и обрывки растений на мягкие илистые берега и порой поднимающийся над ними на 25 футов, то, наоборот, вялое маслянистое течение, и даже мелкая рябь не тревожит покоящиеся на дне реки аллювиальные отложения. Самый низкий уровень воды в реке наблюдается в феврале и марте. В месте слияния с Амазонкой, вверх по течению от главного русла, Исса выглядит более внушительно, поскольку на этом участке она широка и полноводна, а Амазонка резко изгибается, и создается впечатление, что это она приток, а не наоборот. Робюшон подсчитал, что ширина Иссы здесь составляет 600 метров, глубина – 8, а скорость течения – 2½ мили в час. Он верно подметил, что на берегах этих рек часто случаются оползни, и подобное разрушение берега в сочетании с быстрым подъемом и спадом воды может всего за несколько часов до неузнаваемости изменить местный ландшафт. Особое внимание он уделяет реке Папунья, которая впадает в Иссу слева. В сорока милях от Папуньи находится Парана Мири[47], река с очень черной водой и большой группой островов в устье. Многие острова в этих реках подвижны, это плавучие массы почвы и растительности, оторванные от берегов во время половодья. Их размер может достигать сотен ярдов, и они становятся местом гнездования птиц.

Фотопластинка IV. 1. Вид на главное русло Амазонки неподалеку от Иссы. 2. Пейзаж в верховье главного русла Амазонки

В том месте, где Исса делает изгиб в форме подковы[48], в нее с внутренней стороны этого изгиба впадает Игара Парана. Ширина притока в устье составляет 161 метр, вода в нем прозрачнее, чем в Иссе, а течение медленнее – не более трех миль в час. Приблизительно в 220 милях вверх по течению есть большой водопад, известный как Ла Чоррера или Биг-Фолс. По мере приближения к нему Игара Парана становится узкой и извилистой, а при выходе из Биг-Фолс Бэй ее ширина составляет всего 30 метров. Бассейн у подножия Ла Чоррера, ширина которого практически равна длине, имеет узкий выход с одной стороны и череду каскадов с другой. Эти водопады невозможно преодолеть на лодках, и продолжить движение вверх по течению реки можно только по суше. Обломки скал и принесенные рекой стволы деревьев блокируют узкий проход за водопадами, длину которого Робюшон оценивает в 120 метров, а ширину в 18. Мощный поток несется вниз по широким скальным ступеням, которые стали плоскими и гладкими под воздействием воды. Множество камней устилают правый берег, перпендикулярно поднимаясь из воды. Это вообще единственное место, где мне довелось увидеть камни.

Верховье реки гораздо более живописно, чем низовье. Практически ровные однообразные берега, поросшие джунглями, постепенно становятся круче, пока скалы из песчаника, словно фортификационные сооружения, не поднимаются над лесом, к самой границе которого в половодье подходит река, чье русло извивается между пологими, покрытыми лесом холмами. Земли между Игара Парана и Кара Парана – это американские горки из холмов и хребтов, с ручьем в каждом овраге. Крутизна склонов в этих долинах достигает 25–30°, что не позволяет поверхностным водам задерживаться и образовывать болота или топи, в отличие от заболоченных равнин нижних рек. Непосредственно на левом берегу Игара Парана и в окрестностях Биг-Фолс местность остается холмистой, однако к северо-востоку она становится более открытой, а заросли – менее густыми, хотя их плотность сильно варьируется. Похожий разнообразный пейзаж можно увидеть также в верхнем течении Жапуры.

Кахуинари, большой приток на южном берегу Жапуры, течет по территории, находящейся между этой рекой и Игара Парана. Река часто и внезапно разливается, ее воды несут большое количество лесного сора. Я видел, как Кахуинари всего за день поднимается на 20 футов, а затем вода так же быстро отступает.

В наводнениях нет ничего удивительного, учитывая, какое колоссальное количество осадков здесь выпадает. Вопрос не в том, пойдет ли дождь, а в том, когда это случится и долго ли продержится хорошая погода. Дождь – неотъемлемая часть жизни в регионе, где бывает всего несколько ясных дней в год. От 5 до 14 дней сухой погоды – вот и все, на что вы можете рассчитывать. Сухой сезон такой лишь на словах. Он сухой только по сравнению с более влажными месяцами с марта по август. Говорят, что в верхней части долины Амазонки есть трехдневная зима в середине лета (24, 25, 26 июня), и я действительно отметил весьма существенное падение температуры в эти дни в 1908 году. Снега здесь не бывает никогда, а град – крайне редкое явление. Несмотря на ежедневные дожди, небо остается бирюзово-голубым, и только с марта по июнь его затягивают свинцовые тучи, предрекающие дождь, и надо сказать, их пророчество почти всегда сбывается. Во время сухого сезона дождь идет часто, но недолго. Почти каждый день с трех до четырех часов дня и с двух часов ночи до пяти утра небо заволакивает тяжелыми тучами, а ветер начинает шелестеть листьями и раскачивать ветви деревьев, а затем на землю вдруг обрушивается поток больших капель. Такие бури длятся не более получаса, но дождь заливает все вокруг, и путник часами не может обсохнуть из-за мокрых растений. Ничто никогда не бывает по-настоящему сухим, вещи постоянно влажные, и из них в любой момент можно выжать воду. Процесс испарения настолько интенсивный и непрестанный, что за ночь образуется так много росы, словно прошел дождь, а болотистые низины и реки окутаны туманом как утром, так и вечером. В столь влажном климате лишайники и гепатика[49] покрывают все стволы деревьев, однако я никогда не видел, чтобы они росли на листьях[50], как пишет Спрус. Очень часто возникают молнии, а около трех часов после полудня или ночью нередко идет проливной дождь с грозой, хотя по ночам дождь бывает и без грозы. Эти бури наиболее характерны для сухого сезона, а самые сильные случаются в его заключительном месяце – феврале. Иногда электрическая буря – это бесконечная череда молний почти при полном отсутствии грома. Из-за вспышек света пейзаж напоминает мелькающие кадры кинофильма. Однажды такая буря длилась всю ночь, и, судя по живому интересу индейцев, это достаточно редкое явление.

Всегда можно определить, когда пойдет дождь, по едва ощутимому под кронами деревьев ветру, а затем лес погружается в мертвое безмолвие, предшествующее ливню. В течение 9 месяцев преобладает южный и юго-восточный ветер, с июня по август – северный и северо-западный. В январе ветер в основном дует с Атлантики, северо-востока, с отклонением на юго-запад; в июле – с Тихого океана, юго-запада, с циркуляцией на северо-восток. Неистовые и непредсказуемые местные вихри без предупреждения налетают на дома, стоящие на расчищенных участках джунглей, наносят ущерб лесам и плантациям, выкорчевывают деревья и разрушают жилища. Тем не менее, несмотря на постоянные дожди и неизменную влажность воздуха, климат нельзя назвать вредным для здоровья. Жара, хотя и влажная, никогда не бывает чрезмерной, огромное испарение приносит череду свежих бризов, понижающих температуру[51]. Условия действительно сложные, но климат не представляет опасности для человека. Небольшие водосборы[52] между крупными реками кажутся вполне безопасными, а степень распространенности лихорадки сильно варьируется в зависимости от местности. Было замечено, что за первой вспашкой земли нередко следует внезапная вспышка лихорадки. Этот явление характерно не только для Амазонии, но и отмечается в других частях света.

Почва обширного бассейна Амазонки – это главным образом аллювиальные отложения[53], состоящие из разлагающейся на протяжении веков растительности. Море красноватого ила[54] простирается от океанских болот до подножия гор, которые, словно аванпост, ограждают южный континент от Тихого океана. Черная и плодородная почва лежит слоями по 20, 30, 40 футов под густым покровом буйной растительности, которая, отмирая, опадает вниз, чтобы стать удобрением для новых поколений деревьев. И на всей этой обширной территории нет ни одного камня. Сплошная растительная плесень и речной ил, но ни единого камня на тысячи километров. Только в верхней части амазонской сельвы появляются горные породы, в рассматриваемом мной регионе нет ничего прочнее мягкого и рыхлого песчаника. В некоторых частях Иссы, например, на высоких берегах ее притока Напо, видны пласты галечника[55], иногда с включениями красной или белой глины, которые перемежаются темным гумусом и гниющей древесиной.

Именно непрерывный цикл растительной жизни делает эти регионы пригодными для жизни человека. В Амазонии нет периода, как у нас, когда вы видите голые ветви над головой и гниющие листья под ногами. Разложение здесь тоже присутствует, но стоит мертвому листу коснуться земли, как его зеленый преемник тут же готов поглотить образующиеся в результате распада газы. Почва действительно заболочена, но испарение, постоянные дожди, частые наводнения и неустанная деятельность мира насекомых не позволяют воде застаиваться.

Климат сырой, но на болотах нет радужной пленки[56] и зловония, которые предупреждают о том, что вода ядовита. Эти природные сигналы опасности не нужны, поскольку яды сами разрушаются. Процессы разложения сопровождаются процессами очищения. Так что я всегда без колебаний пил воду из любого водоема, и, насколько я могу судить, это ничуть не повредило моему здоровью.

В бесконечной борьбе слабые погибают, становясь опорой для сильных, что верно в отношении как растительного, так и животного мира, да и среди людей беспомощным нет места. Тот, кто не может заниматься тяжелым трудом и потерял практическую ценность, должен уступить место более приспособленному. Альтруизм – добродетель, рожденная в городах, а не в лесу, где это было бы равносильно самоубийству. Растущий лист должен вытеснить увядающий, иначе последний будет препятствовать его собственному развитию. Благодаря тому, что все происходит именно так, обеспечивается непрерывный процесс роста. Здесь нет времени года, которое соответствовало бы нашей весне или осени с ее листопадами. От лабиринта водных путей в дельте Амазонки до предгорий Анд на западе царит вечное лето. Зеленая завеса джунглей скрывает тайны огромного царства вечно умирающей и возрождающейся жизни.

Однако по мере продвижения вперед, ближе к тому месту, где над горными исполинами запада в верховье Амазонки собираются огромные облака, пейзаж имеет ряд существенных отличий. И дело не только в том, что огромное русло, которое изначально простиралось далеко за горизонт с обеих сторон[57], становится все уже и глубже, превращаясь в тонкую черную линию. Помимо сужения реки, существуют и другие особенности. Величественные деревья уступают место экземплярам пониже. Растительная жизнь столь же изобильна, но в меньшем масштабе. Джунгли кажутся более молодыми. Росту деревьев мешают постоянные наводнения. Задержка роста коснулась не только растительного мира, животные тоже стали меньше своих сородичей с восточных равнин, будто сама природа позаботилась о том, чтобы все было гармонично. В верхних водах не таятся огромные аллигаторы, даже рыбы и черепахи здесь мельче, словно их длина пропорциональна размеру реки.

Сложно описать словами впечатление, которое производят пейзажи долины Монтанья – обширного лесного массива, раскинувшегося на востоке в предгорье Анд. То здесь, то там густой лес уступает место открытому пространству саванны или скалистому выступу с неглубоким слоем почвы. Здесь земля не укрыта толстым ковром гниющих растений, как в низинных лесах, а более бедная и бесплодная почва дает жизнь совершенно другой флоре. Часто большие веерообразные листья пальмы аэта переплетаются, образуя плотный навес над темными болотистыми долинами. Иногда эти влаголюбивые пальмы растут по берегам рек, вторгаясь в заросли папоротника и бамбука. Их также можно встретить там, где мало или совсем нет другой растительности.

Жизнь на реке более очевидна, чем в лесу. В водах Амазонки обитает около 1800 видов рыб. Птицы, которых в джунглях обычно не видно, слетаются на песчаные отмели и болотистые берега. Здесь особенно много цапель и уток. Большие белые цапли[58] облюбовали песчаные отмели и болота, где можно наблюдать за тем, как эти прекрасные птицы охотятся на мелких рыб, живность и насекомых. Другой враг мелких обитателей рек и болот – зимородок[59]. В притоках Амазонки обитает несколько видов, но ни один из них не может сравниться с английской птицей по яркости оперения. Быть может, это пример защитной окраски, одного из способов маскировки, ведь на этих темных водах великолепная синева Alcedo ispida[60] была бы гораздо заметнее, чем на наших более прозрачных реках.

Думая об Амазонии, человек представляет себе тропический сад, рай для натуралиста, буйство великолепных красок и изобилие изысканных форм. Но, вопреки ожиданиям, я никогда не видел более однообразной и монотонной дикой природы, чем в местных джунглях. Однако цветы здесь все же есть, причем очень яркие: розовые и желтые бегонии, бело-малиновые цветы шоколадного дерева[61], красный гибискус, огненно-алая пассифлора[62], белоснежная инга́[63] – все эти и тысячи других цветов, в том числе бесчисленные орхидеи редчайшего синего цвета и мириад оттенков лилового, оранжевого, желтого, розового, коричневого и фиолетового. Но орхидеи, хотя их и много, растут на верхних ветвях и не видны, если их специально не искать, за исключением тех видов, которые встречаются в саваннах.

Все вокруг настолько грандиозное – бесконечный лес, великие реки, что детали теряются на необъятных просторах, и общее впечатление – абсолютное однообразие. Однако на самом деле индивидуальные отличия колоссальны. Несмотря на однородность в массе, были дифференцированы 22 000 видов растений, и еще тысячи остаются неописанными. Только ботаник может попытаться взяться за это дело даже поверхностно. А такие дилетанты, как я, могут лишь смотреть и удивляться.

Многие отдельные представители этого могучего целого обладают изумительным очарованием: цветы неземной красоты, птицы и насекомые – живые драгоценные камни, сияющие ярче настоящих. Пальмы и папоротники, которые считались бы редчайшими сокровищами в теплицах Королевских ботанических садов Кью[64], буйно растут, оставаясь незамеченными, на темной болотистой почве над пластом из ползучих растений и эпифитов[65]. Вы никогда не найдете на равнине Монтанья исполинских деревьев, тех огромных монархов леса, которые изображены на калифорнийских рекламных буклетах для просвещения населения. Нет и лесного сумрака, упомянутого исследователями более восточных районов, вероятно, потому, что лес здесь растет медленнее. Мои ожидания, что, посмотрев наверх, я не увижу неба, не оправдались. Листва действительно настолько густая, что солнечный свет не достигает влажной почвы и мелкой поросли под ногами, однако небо все равно всегда можно увидеть в промежутках между ветвями. Света и воздуха много только в кронах деревьев, и именно там, вдали от человеческих глаз, благоденствуют птицы, насекомые и цветы. Даже животные умеют залезать на деревья, где большинство из них проводят более половины своей жизни.

Под пологом древесных крон нет длинных темных аллей, скрывающих всю жизнь и цвета лесного мира от путешественника, который с трудом прокладывает себе путь сквозь густые заросли корней и лиан. Существует множество видов лиан самой разной толщины – от тонкой нити до гигантского кабеля, они уходят корнями глубоко в темную почву, переплетаются между собой, словно дикие гирлянды, прочно обвивают стволы деревьев и решительно ползут вверх к кронам, попутно завязываясь в узлы и перекручиваясь. Я видел даже, как они растут друг на друге. Лианы перекидываются с дерева на дерево, превращая подлесок в непроходимые дебри, и обвивают тропу, грозя задушить или сбить с ног неосторожного путника. Впрочем, тропа – не совсем правильное название. Единственные магистрали, где воды так же много, как и суши, – это водные пути. Не существует иных троп, кроме русел рек, только эти пути сообщения понятны индейцу. Даже в непосредственной близости от цивилизации, за сотни миль от этого оплота дикой природы буйная растительность стремительно стирает любые следы дорог. Троп в лесу нет, вы просто идете по линии наименьшего сопротивления. Если на пути встречается препятствие, упавшее дерево или внезапное наводнение, его невозможно убрать или преодолеть. Не остается иного выбора, кроме как перебраться через преграду или обойти ее. Индеец, как правило, предпочитает последнее. Так что дорога все больше петляет, становясь невообразимо извилистой, и выходит, что фактически пройденная дистанция несравнимо больше расстояния от точки до точки на карте.

Фотопластинка V. Голокоренная пальма с утолщением на стволе (Iriartea Venticosa), ее листья и плоды

Там, где необходимо перейти ручей, едва ли найдется более устойчивый мост, чем наскоро срубленное и переброшенное в нужном месте небольшое дерево. Часто такие импровизированные мосты находятся под водой, причем они непременно крайне ненадежны. Индеец пересекает глубокую пропасть по тонкой ветви толщиной с руку с бо́льшим спокойствием, чем англичанин идет по Лондонскому мосту. Худшее наказание при путешествии по джунглям – перебираться по такой хлипкой переправе через реку или глубокий овраг, полный огромных поваленных деревьев. Представьте, каково это, идти по бревну без каких-либо перил на высоте 40–50 футов, причем опереться на плечо индейца вы тоже не можете, потому что тогда вы раз и навсегда потеряете авторитет в его глазах. Человек, неспособный переправиться через реку без посторонней помощи и которого приходится нести в гамаке – жалкое существо в глазах южноамериканского индейца. Это больше, чем просто испытание для нервов. На середине такого моста вы начинаете терять равновесие, и только призвав на помощь всю силу воли и прикусив губу, вам удается благополучно перебраться на другую сторону, перепрыгнув последние три фута. В первый месяц путешествия по лесу я искусал себе все губы. Пугает не бурный поток внизу, а гнилые деревья в овраге. Упав, вы можете сломать шею или, что более вероятно, ногу. Из этих двух вариантов шея – более предпочтительный.

Если река слишком глубока, чтобы пересечь ее таким примитивным способом, можно запросто построить плот или временное каноэ. Для этого достаточно найти голокоренную пальму Iriartea Ventricosa. Она легко узнаваема по своеобразному утолщению в верхней части ствола и достигает высоты 100 футов, а само утолщение достаточно велико, чтобы использовать его в качестве импровизированного каноэ.

Лесные мосты – не единственное, чего стоит бояться путешественнику, скрытых опасностей много, да и воображение подстегивает страх. Главная опасность исходит не от диких зверей, хотя ягуар и свирепый хищник. Опытный путешественник никогда не ложится спать, не имея под рукой оружия, на случай если одно из этих дерзких существ решится напасть. Но о животных я расскажу чуть позже. Есть опасность, которую точно нельзя назвать надуманной, – падение деревьев. Внезапный треск, пугающе громкий в мертвой тишине, предупреждает об опасности, но не помогает от нее уберечься. Падать может как ближайшее дерево, так и находящееся на некотором расстоянии, по звуку невозможно определить, какое именно, ясно только, что с громким треском падает пальма. Услышав этот звук, индейцы жутко пугаются и разбегаются в разные стороны, пытаясь понять, где источник опасности.

Также есть растения, которые наносят повреждения при непосредственном контакте. Одна пальма, Астрокариум колючий[66], имеет шипы длиной шесть дюймов[67] в верхней части ствола. Эти черные, твердые и прочные шипы падают вниз и впиваются в стопу того, кому не посчастливится на них наступить. Находясь на стволе, они ранят случайно попавшую в заросли руку. У многих вьющихся растений тоже есть шипы или крючковидные колючки, но хуже всего – многочисленные виды вьющихся пальм, растущих по берегам рек. Их покрытые шипами листья разрывают одежду и плоть[68][69]. Но какие бы мучения ни доставляли эти растения – это ничто с точки зрения новичка по сравнению с угрозой, исходящей от змей и насекомых. Поначалу пробираться сквозь густые заросли – чистая агония. Повсюду скрываются ядовитые рептилии и вьются мириады насекомых, переносчиков опасных тропических болезней. Если ваша фантазия нарисовала цветочный рай, то она также поработала над созданием образа кишащего смертоносными змеями, ползучими тварями и крылатыми паразитами чистилища, перед которым блекнет нашествие мух в Древнем Египте[70]. Масла в огонь разыгравшегося воображения подливают байки путешественников. Если бы все действительно было так, как говорят, жить в этих краях было бы невозможно. На самом деле страх перед змеями проходит недели через две и никогда больше не возвращается, а самые опасные существа обитают только в отдельных областях, причем редко или никогда в одних и тех же. Там, где есть жалящие мухи пиум[71], ночью нет москитов, и наоборот, в местах, где много москитов, нет мух, они не могут сосуществовать. Пиум – мерзкая маленькая мошка, появляющаяся на рассвете. Этот невыносимый паразит атакует любую незащищенную часть тела и каждый раз сосет кровь. Находясь в ареале обитания мухи пиум, путешественник вынужден надевать высокие ботинки, краги и шляпу с защитной сеткой. Невозможно ни есть, ни пить, ни курить, пока вместе с заходом солнца не наступит временная передышка. К счастью, пиум водится только в нескольких сотнях ярдов от рек, как в большинстве случаев и москиты.

На граничащем с Бразилией участке Иссы есть область, которая буквально кишит этими мухами. Пароходу требуется два дня, чтобы преодолеть этот отрезок пути, и на сорок восемь часов ваша жизнь превращается в медленную пытку. Зато потом пиум не встречается. Робюшон отметил, что комар Culex[72] исчезает при входе в эту реку, но здесь есть другие кровососущие насекомые, например, москит Maringunios, похожий на слепня Tabano в миниатюре. Я встречал мух пиум в низовье Кахуинари, но легкого бриза было вполне достаточно, чтобы их отогнать, так что москитов и мух практически нет в средней части течения рек Исса и Жапура. Хотя комары и водятся в более равнинных областях, они не настолько назойливы, чтобы нельзя было обойтись без защитной сетки. Еще один вредитель – крошечная песчаная муха[73], которая иногда появляется на закате, когда уровень воды в реке низкий, и, несмотря на небольшой размер насекомого, в результате укуса возникает очень болезненная рана. В Бразилии эту муху называют Maruim.

Весьма назойливое и распространенное в джунглях маленькое и практически незаметное насекомое – краснотелковый клещ[74]. Его не следует путать с другим паразитом, которым можно заразиться только при контакте с индейцами. Лесной клещ живет на листьях растений и кустарников, и, если его оттуда стряхнуть, он заползает куда угодно, даже под кожу, вызывая невыносимый зуд.

Также немало хлопот доставляют осы и дикие пчелы, которые в этом регионе очень агрессивны. Я не раз натыкался на лесной тропе на огромное черное гнездо, свисающее с дерева. Оно выглядит, как наполненная смолой верша[75] для ловли омаров, и нужно как можно скорее проскочить мимо, чтобы не быть покусанным его крайне легко возбудимыми обитателями. Среди ос встречаются необычайно красивые экземпляры, заметные даже среди амазонских крылатых красавиц, которым нет равных в мире по великолепию окраски. Среди других прекрасных насекомых Монтаньи – огромные морфо[76], ослепительно-синие бабочки намного крупнее колибри, стрекозы с радужными крыльями и переливчатыми телами, светлячки, чьи мерцающие огни настолько яркие, что я не раз по ошибке принимал их за далекий свет человеческого жилья. Однако бабочки, самые роскошные создания из всех, зачастую наглядно иллюстрируют пословицу «не все то золото, что блестит».

Изумительно грациозные в полете, эти обладательницы изысканно-утонченной окраски на редкость отвратительны, когда едят. Теперь при виде одной из них меня переполняет чувство брезгливости, поскольку я сразу вспоминаю, как эти, казалось бы, изящные и воздушные существа, порхают над горой внутренностей, фактически питаясь навозом[77]. Эти бесстрашные бабочки тысячами слетаются на запах крови, и отогнать их практически невозможно. Они буквально облепляют убитое животное, когда его потрошат после охоты. Контраст между их неземной красотой и омерзительными привычками – чудовищен. Нечто столь эфемерное и зловоние разлагающейся плоти – невообразимо ужасное сочетание.

Здесь очень много разных бабочек и мотыльков. Самые распространенные виды бабочек – большие ярко-синие, а также тигровые и желтые, как наша Hesperumia sulphuraria[78], но крупнее. Большинство из них – сильные летуны. Сами по себе бабочки вреда не причиняют, чего нельзя сказать об их гусеницах, многие из которых покрыты ядовитыми волосками. Прикосновение к ним причиняет жгучую боль.

Однако худшее проклятие – это муравьи. Они повсюду, самых разных видов, любых цветов и всегда агрессивные. Муравьи падают с нависающей листвы и могут нападать как поодиночке, так и целыми батальонами и даже армейскими корпусами. Пробираясь сквозь заросли, путешественник сбивает муравьев с кустов, и они заползают ему за шиворот или в рукава, ползают по голым ногам и обязательно кусают.

Самый ужасный вид – маленький жалящий муравей размером не больше булавочной головки. Во многих местах земля взрыта и сложена неровными кучами – это жилища колонии каких-то муравьев, например, Ecodema cophelotos, термиты же сооружают из земли конусы высотой 4 или 5 футов. Достаточно совсем недолго пробыть в джунглях, чтобы искренне согласиться с замечанием Спруса о том, что муравьи «заслуженно считаются фактическими хозяевами долины Амазонки»[79]. Не раз жалящие муравьи загоняли меня с суши в воду, а в затопленных областях вынуждали держаться подальше от более высоких и сухих участков, которые, превратившись во временные острова, могли бы стать естественным местом для отдыха путника, изнуренного долгим переходом через болото, плаванием и продиранием сквозь скрытые водой густые заросли. К сожалению, муравьев тоже привлекает это убежище. Путешественник сталкивается с выбором: мучиться на суше или предпочесть относительное спокойствие нахождения в воде, пусть и в ущерб отдыху. К счастью, муравьи, как и мухи пиум, обитают лишь в отдельных областях, и при встрече с ними благоразумнее отступить.

Что касается рептилий, их действительно много, но они стараются не попадаться человеку на глаза, и отнюдь не столь опасны для жизни, как представляют себе несведущие. Само собой, голый индеец более уязвим, чем хорошо защищенный белый человек, и, если наступить на змею, она непременно укусит обидчика за ногу, обороняясь. Но ни одна змея, насколько я могу судить, не будет атаковать человека первой, в том числе удав обыкновенный и анаконда, огромная водяная змея, хотя все индейцы ее жутко боятся. Думаю, что даже ядовитая лабаррия[80] не станет кусать человека, если он сам ее не потревожит.

Аллигаторы в Иссе и Жапуре мелкие, встречаются редко и никогда не нападают. Опасный жакаре[81], громадное чудище нижних рек, здесь не водится. Но я обязательно расскажу чуть позже об агрессивных и ядовитых рыбах. Как ни странно, несмотря на заболоченность местности, я никогда не сталкивался с пиявками, хотя Бейтс утверждает, что обнаружил множество этих существ красного цвета и четырехугольной формы в болотистых водоемах в месте слияния Жапуры и Амазонки[82]. Лягушки и жабы – самые распространенные амфибии. Их тысячи, самых разных размеров, хотя мне и не встречались экземпляры «величиной с человеческую голову», о которых упоминает Спрус[83]. Лягушки у каждого водоема нестерпимо громко квакают всю ночь напролет, и даже в полдень, когда осязаемая тишина обволакивает тропический лес, их пение лишь немного стихает, но не прекращается.

Тишина в джунглях почти материальна, к ней невозможно привыкнуть, ее гнетущее воздействие со временем лишь усиливается. Лес замирает и погружается в странное уныние. Кажется, что на километры вокруг нет ничего живого, кроме всепоглощающей буйной растительности. Можно путешествовать много дней и так и не встретить ни одного человека. В звенящей тишине пугает любой звук, даже треск ветки. Иногда глубокое безмолвие разрывает пронзительный предсмертный крик животного. Вопль превращается в стон, и едва различимый гул невидимой, но кипучей жизни вновь погружается в тишину, которая мучительно пульсирует в голове до тех пор, пока ночь вновь не разбудит диких птиц и зверей. Гул становится все громче, пока не наберет полную силу, превратившись в какофонию лесных звуков.

Если поблизости есть обезьяны-ревуны[84], то на рассвете и закате по лесу эхом прокатывается их грозный рев. Стоит солнцу взойти, и начинается кромешный ад. Без конца трещат туканы[85], периодически срываясь на крик. Трубачи[86] издают неописуемые звуки. К их нескладному хору могут присоединиться местные ара[87] и другие попугаи, а ночью этот концерт прерывает скорбный крик исполинского козодоя[88].

Однако большинство птиц и зверей предпочитают не привлекать к себе лишнего внимания, чтобы не спугнуть свою жертву и самим не стать чьей-то добычей. В джунглях молчание – лучшая тактика выживания.

Представьте все это и постарайтесь понять жизнь в ама зонских джунглях. Мои слова объясняют многое из того, что никогда не было и не будет написано о жителях этих дебрей. День путешественника легко сводится к следующему: вы просыпаетесь на рассвете, купаетесь в ближайшем ручье, завтракаете тем, что осталось с вечера; медленное продвижение по худшей на свете тропе действует на нервы; кругом бескрайний непроходимый лес; тропинка все больше сужается, и нужно ее постоянно расширять; вы без конца спотыкаетесь, падаете, ветки бьют по лицу и рукам; стоит отвлечься, и ноги запутаются в лианах; жалящие муравьи падают на лицо и шею, когда вы случайно задеваете ствол; острые ветви гринхарта[89] и других деревьев пронзают ноги и ступни; когда вы пытаетесь ухватиться за что-то, чтобы не упасть, в руки впиваются бесчисленные шипы и пальмовые колючки; в конце пути вы снова купаетесь, смывая с себя грязь и лесной сор; ужинаете чем придется и забираетесь из последних сил в гамак под сооруженным наскоро навесом, который точно не защитит спящего от неизбежного ливня, пронизывающего до костей. Представьте, насколько морально и физически истощен человек, который восклицает: «Спасибо тебе, Господи, что я смог сегодня так много пройти. Боюсь, завтра я буду не в состоянии сделать то же. У меня нет сил даже на то, чтобы вернуться назад по уже расчищенному пути, не говоря уже о движении вперед». Но плачущий от усталости человек знает, что завтра ему все же придется идти дальше. Даже мысленно можно ощутить давление смыкающихся вокруг вас джунглей. У любого невольно опустятся руки.

Оказавшись в одиночестве на маленьком острове посреди океана, человек впадает в тяжелейшую, физически ощутимую депрессию. Джунгли для меня еще хуже, словно на плечи постоянно давит неподъемный груз. На сердце не может быть легко там, где кругом непроницаемый для солнечных лучей мрак, где каждый день на вас с неба обрушиваются потоки воды, где воздух тяжелый от душного смрада гниющих растений и прелой листвы. Непроходимые заросли и постоянное чувство нехватки воздуха разрушают психику, что не может не сказаться на физическом здоровье человека.

Эти депрессия и отчаяние могут показаться неправдопо добными тем, кто никогда не испытывал ничего похожего, кто не знает о природной враждебности непроходимых джунглей. В мире нет ничего более безжалостного, чем непобедимая растительность тропического южноамериканского леса. Он тихий, негостеприимный, циничный и не приносит утешения. Этот лес одолел мастодонтов[90] и мегатериев[91], доисторических верблюдов и носорогов; превратил своих величественных конкурентов из животного царства в скользких аллигаторов и невзрачных броненосцев, ленивцев и муравьедов. Самый мощный обитатель его темных глубин – удав обыкновенный, самый великолепный – ягуар. Человек – ничтожная пылинка в амазонском космосе.

Первое, что осознает путешественник по джунглям, – это собственная незначительность. Поначалу это открытие забавляет искателя приключений. Затем его возмущает предполагаемое превосходство неподвижных и бесчувственных растений, которые преграждают ему путь. И в конце концов он начинает ненавидеть джунгли так, будто это разумное существо. Однако отдельные части этого дикого леса всем нам хорошо знакомы: мы холим их в своих садах и лелеем в оранжереях. Но в Амазонии они объединяются, превращаясь в нашего злейшего врага. Они заслоняют солнце и обрекают человека на существование в унылом и душном полумраке. Весь мир сжимается до узкой тропы, с трудом проложенной сквозь густые заросли, которые впиваются в путешественника корягами и пытаются удушить его лианами, а в самом скверном настроении даже могут отравить прикосновением[92].

Амазонский лес – это не шикарный ботанический сад. Его отдельные экземпляры не изолированы друг от друга и не отмечены табличками. Здесь есть лишь однообразный клубок растений, через который путник прорубает себе путь к дневному свету и открытому пространству у русла реки. Редко кому удается увидеть цветок или фрукт. Однако внутри этого клубка заключено богатое разнообразие жизни тропических джунглей. Под толстым внешним слоем раститель ности сложно распознать отдельные виды. Порой за целый день перехода не удается даже мельком увидеть живое существо. Цветы здесь тоже есть, их тысячи, а мириады глаз внимательно следят за каждым неловким движением человека. Но, подчиняясь закону джунглей, даже самые беспечные животные предпочитают держаться в тени.

Легко сойти на берег одного из верхних притоков великой реки, вытянуть на сушу каноэ и, раздвинув завесу зарослей, оказаться в дикой глуши. Это простое, но знаковое событие. В тысяче ярдов от безопасной магистрали главного русла путешественник, ошеломленный буйной растительностью, окончательно теряется. Не имея тропы, ориентиров, не видя горизонта или неба, ему сложнее понять, в каком направлении двигаться, чем потерпевшему кораблекрушение или страннику в Сахаре. Самый верный курс для него – от одного русла реки к другому. Деревья и лес совершенно не помогают найти верный путь.

Каждый исследователь джунглей постоянно боится заблудиться. Индейцам свойственно совершенно неожиданно и по непонятной причине дезертировать, рискуя жизнью и не получив плату. Даже зная о том, что повсюду скрываются их кровные враги, они растворяются в лесу под покровом ночи и никогда не появляются вновь.

Со временем у цивилизованного человека все внутри переворачивается от одной мысли о своих коварных попутчиках, его воротит от их подлости и тянет избавиться от их присутствия. Желая побыть в одиночестве и подумать, он отходит немного глубже в лес и вскоре видит ручей – удобный ориентир, вдоль которого так легко идти. Он медленно бредет вверх по течению, стараясь вернуть потерянное самообладание, с интересом смотрит по сторонам, а вода ласкает его усталые ноги. В тишине он может прислушаться к себе, одиночество помогает думать и анализировать. Ему удается выстроить перспективу и расставить каждого участника экспедиции на свое место, словно на стеклянной витрине антропологического музея. Вернув себе самоуважение, он останавливается, чтобы полюбоваться вновь обретенным горизонтом.

Деревья окружают его со всех сторон. Чуть выше по тече нию виднеется полоса солнечного света, скользящая вниз по узкому пологу неба. Все остальное – растительность. Оглядевшись вокруг, путник понимает, что тяга к уединению сыграла с ним злую шутку. Но сомневаться – значит выставить себя на посмешище. Все просто: обратный путь до отмеченного им места займет столько же часов и минут, сколько он поднимался сюда, а оттуда и до лагеря рукой подать.

Но на пути назад у путника возникает множество вопросов: в котором часу он покинул носильщиков, с какой скоростью шел, сколько времени потратил на ленивые размышления. Деревья и речные пейзажи так похожи друг на друга. Тростник, сорная трава и заросли везде одинаковые, и то, что выделяло их из общей массы, теперь пропало. Должно быть, он уже прошел мимо своей отметки. Он кричит, поначалу неуверенно, а затем истерично, стреляет из винтовки, но лес лишь отзывается эхом. Со всех сторон его окружают сотни километров джунглей, и сигнал о помощи не может вырваться за пределы этих стен. Даже эхо кажется ему приглушенным, словно бой барабанов на похоронах солдата. Путешественник заблудился.

Осознание – странный психологический феномен. Оно заставляет привыкшего полагаться на свои силы европейца упасть на колени и молиться, затем подняться на ноги и богохульствовать, и снова упасть ничком и рыдать. Подобное признание может показаться странным обеспеченному британскому налогоплательщику. Он даже может счесть это вопиющим проявлением трусости. Сидя в кресле и философствуя, куда легче представить себе стоицизм индейцев, чем невротизм своего европейского коллеги. Все видится несколько в ином свете, если ваше представление об амазонских джунглях основано на воспоминаниях о теплицах в Королевских ботанических садах Кью.

Однажды и я заблудился в лесу. Осознав это, я закричал, затем выстрелил полдюжины раз из винтовки и засмеялся. Этот истерический хохот и привел меня в чувство, ибо следующий шаг – безумие. Я заставил себя успокоиться, и это имело колоссальный эффект. Моя жизнь зависела от самоконтроля и ясности суждений. Так что я пересчитал патроны, вспомнил все, что ел в тот день, и погрузился в размышления.

Мы пересекли ручей, и мои бо́и остановились, чтобы утолить жажду. Я оценил характер местности и нашел ведущую вниз тропинку, которая, по идее, должна была вести к воде. И я действительно спустился по ней к реке, вдоль русла которой бродил два часа, а затем, отчаявшись, повернул назад, чтобы найти группу Брауна, поскольку стало смеркаться. В ту ночь у меня был жар, и я бредил во сне. А Джон Браун и вовсе пропал на пять с половиной месяцев. Боже правый!

И последнее испытание джунглей – голод. Человек, который не голодал, никогда не сможет понять чувств своего брата, который с налитыми кровью глазами трясущимися пальцами пытается нащупать в опавших листьях ящерицу или лягушку. Я могу поручиться, что тот, кто испытал настоящий голод, никогда не сможет выразить это ощущение, оно похоже на воспоминание о ночном кошмаре.

Глава III

Индейский общинный дом. – Строительство. – Участок и план малоки. – Мебель. – Жители дома. – Костер. – Повседневная жизнь. – Насекомые. – Домашние животные

Из тишины и мрака леса путешественник выходит на залитую солнцем поляну. Хотя здесь находится племенной штаб, вокруг нет ни деревни, ни скопления хижин, что встречается только среди некоторых племен в низовьях Апапориса. Есть лишь один похожий на гигантский стог сена огромный квадратный дом с двускатной крышей, покрытой пальмовыми листьями, в котором живут около шестидесяти индейцев[93].

Рис. 1. План индейского общинного дома

Видимых признаков их деятельности очень мало. Мусор нигде не валяется, а тот, что появляется, муравьи растаскивают быстрее, чем это сделали бы самые современные санитарные службы Лондона. Эти расположенные вдали от каучукового пояса и торговых речных путей уголки совершенно не тронуты цивилизацией: здесь нет ни разбитых бутылок, ни смятых консервных банок, ни порванных и грязных клочков бумаги, а если бы бутылка или жестяная банка каким-то чудом оказалась в этих дебрях, ее бы считали крайне редким и ценным сокровищем. При приближении незнакомца не лают деревенские собаки и не разбегается домашняя птица. Голый ребенок или испуганная старуха могут юркнуть в спасительный мрак малоки[94], в остальном здесь царит почти такая же тишина и уединение, как и в лесу.

Именно такую картину мог бы нарисовать художник или запечатлеть фотоаппарат. Все детали и подробности быта местных жителей скрыты внутри дома.

Первая и главная особенность индейского поселения заключается в том, что оно временное. Общинный дом и его обстановка будут использоваться совсем недолго. Наличие малоки отнюдь не означает, что живущие в ней индейцы останутся в этой местности на длительный период. Примерно через два-три года дом приходит в негодность, но члены племени не пытаются его починить, а просто бросают, как бесполезную вещь. Женщины нагружаются племенным имуществом, не забывая о своей главной ноше – детях, дом сжигают, и большая семья отправляется на поиски места для возведения нового жилища.

Рис. 2. На рисунке изображена тропа, ведущая к малоке и плантации от реки. Дважды путь преграждают поваленные деревья

Строительный материал имеется в изобилии, и хотя расчистка земли под сельскохозяйственные нужды от девственного леса – тяжелый труд, периодически это приходится делать. Какой бы плодородной ни была почва, последовательные посевы ее истощают. Местные жители прекрасно об этом знают и каждые несколько лет вспахивают землю на новом месте. К тому же со временем даже сквозь самые густые заросли протаптываются тропинки, ведущие к дому, какими бы окольными путями ни старались ходить индейцы. Скрытность – залог безопасности, а тропа – все равно что приглашение или указатель направления для врага. Переезд становится необходимой мерой предосторожности, даже если запасы пищи не исчерпаны, что является еще одной причиной полукочевого образа жизни в джунглях.

Поселение никогда не располагается рядом с рекой, поскольку это своего рода шоссе для потенциального противника, а ручьев для удовлетворения обычных нужд предостаточно. Есть и еще одна причина, хотя она совершенно незначительна по сравнению с первой: вдали от рек гораздо меньше насекомых-вредителей. С целью защиты от незваных гостей индейцы всеми возможными способами маскируют свой дом и все пути подхода к нему. Особенно явной может быть дорога, ведущая от реки, но не более чем на треть мили, потом ее полностью преграждает упавшее дерево, за которым расчищенного пути, естественно, нет. Однако индеец, петляя, пробирается сквозь заросли и в конце концов достигает другой относительно расчищенной тропы, которая обрывается аналогичным образом и оттуда уже сравнительно прямо ведет к дому. На протяжении мили речная тропа может прерываться два или даже три раза.

Фотопластинка VI. Цветы и фрагмент листа пальмы буссу. Этими листьями кроют крышу

При расчистке земли под строительство малоки перед ней обычно отводится место для танцплощадки, однако это правило не является обязательным, поскольку некоторым племенам вполне хватает места для танцев и внутри дома. Расчищенную площадку сразу же вытаптывают, и без каких-либо особых усилий она затвердевает на солнце.

Строить большой дом несложно, но требуется мастерство, и весь процесс тщательно контролируется. Четыре больших столба, высотой 20–30 футов – главные опоры двускатной крыши, которая с обеих сторон спускается от конькового бруса до самой земли, словно палатка. Ловко скрепленные между собой столбы поменьше и поперечные балки также поддерживают кровлю. В лесу можно найти весь необходимый строительный материал. Он всегда под рукой, растет вокруг места возведения малоки. Из самых прямых стволов делают столбы и поперечные балки, ползучие лианы служат для соединения и скрепления каркаса, листьями пальмы буссу[95][96] кроют крышу, которая также выполняет функцию стен, поскольку высота непосредственно стен в малоке не превышает трех футов. Лианы беджуко[97], используемые для скрепления балок и столбов, сначала замачивают в воде, чтобы они стали достаточно эластичными[98].

Рис. 3. Чертеж маленького дома боро

Для изготовления крыши индейцы разрезают бамбук и вставляют в него сложенные пополам пальмовые листья[99]. Затем эти заготовки внахлест кладутся на каркас дома так, чтобы верхние наполовину нависали над нижними. Когда слой пальмовых листьев достигнет толщины от фута до 18 дюймов[100], кровля становится абсолютно водонепроницаемой. Как только она начнет протекать, дом будет заброшен. Такая кровля не похожа на традиционную соломенную или бамбуковую крышу, поскольку пальмовые листья никак не переплетены между собой и свободно свисают, словно вывешенный для сушки на открытом воздухе табак.

Рис. 4. Формы домов

Все жилища местных жителей строятся похожим образом и различаются лишь несущественными деталями. Как правило, они имеют форму параллелограмма или квадрата с закругленными углами, однако в низовье реки Апапорис хижины круглые. На реке Напо встречаются полусферические постройки, а дома индейцев уитото или боро обычно представляют собой треугольник высотой около 30 футов и основанием в 60[101]. Иногда жилища уитото бывают скругленными у земли, но крыша у них всегда заостренная, а не коническая (см. рис. 4).

Крытая пальмовыми листьями крыша не всегда доходит до земли. Иногда последние два или три фута[102] – это частокол, облицованный циновками или пальмовыми листьями. Это особенно характерно для домов индейцев нонуйя, а жилища макуна всегда укреплены таким образом, и в них светлее, чем в хижинах боро. Следует отметить, что дома в районе рек Исса и Жапура, как правило, не обносят частоколом. Уоллес приводит следующие размеры дома в Жорите: 115 футов в длину, 75 в ширину и 30 в высоту[103][104]. Жилища уитото или боро обычно составляют от 60 до 70 футов[105] в диаметре. В обоих случаях размер зависит от численности племени.

В домах индейцев нет окон, а вход – это всего лишь отверстие в стене размером примерно 3 на 2 фута[106]. Чаще всего вход закрыт съемной циновкой, которую входящий человек снимает, а затем ставит на место; или же, как у племен орахоне и нонуйя, дверью может служить закрепленная лианой на карнизе завеса из пальмовых листьев, которую просто отодвигают в сторону, а она сама возвращается в прежнее положение. В домах нонуйя дверь отмечена снаружи пучками тщательно обвязанных прутьев, установленных напротив опорных боковых столбов[107]. Какой бы ни была «дверь», ее всегда держат закрытой, и каждый вошедший обязан об этом позаботиться[108]. Ввиду того, что единственное отверстие в помещении всегда загорожено, внутри малок днем почти так же темно, как и ночью. Зато этот глубокий мрак отпугивает насекомых, что немаловажно в регионе, где их целые полчища.

Фотопластинка VII. 1. Я с племенем нонуйя (обратите внимание на дверь позади меня). 2. Племя муэнанэ

Рис. 5. Схема расположения гамаков вокруг костровища. А – столбы, В – костровище, С – гамаки, DD – стена

Интерьер малоки с заостренной крышей напоминает, как заметил Робюшон, цирк на загородной ярмарке. Центральное пространство обычно ничем не занято, и дети используют его в качестве игровой площадки, когда оно не задействовано для более серьезных племенных дел, таких как табачный совет или танцы. Дальний конец общинного дома, где чаще всего есть еще один небольшой вход, обычно отводится для вождя и его семьи. Как правило, эта часть помещения открыта, но я видел, что в некоторых домах уитото ее огораживают циновками. Ни боро, ни уитото не разбивают внутреннее пространство малоки на секции, как в домах на реке Ваупес, упомянутых Уоллесом[109], а также не делят свои жилища на две части с маленькой комнатой в конце, как писал Кох-Грюнберг о домах племени туюка[110]. У каждой семьи свое костровище, и это единственное разграничение, хотя индейцы в нижнем течении Апапориса используют циновки из пальмовых листьев для создания своего рода кабинок для отдельных семей. Такие циновки, уитото называют их duriei, также служат «дверью» в некоторых домах.

Индейцы с реки Апапорис делают полки или платформы для сна, в то время как все остальные племена, живущие у рек Исса и Жапура, спят в гамаках на высоте около 2½ футов[111] от земли. Гамак мужчины висит рядом с семейным костровищем, точнее, практически над ним. Второй гамак, занимающий уже не столь привилегированное по местным меркам положение, принадлежит его жене, а третий может располагаться между ними, вплотную к покатой крыше, и предназначается для детей, когда они не спят на голом земляном полу. Семейное имущество хранится на стропилах над головой вместе с гамаками, горшками для приготовления пищи и корзинами с вяленой рыбой или копченым мясом, прессом для маниока[112] и личными сокровищами.

Рис. 6. Приспособление для разведения огня

У вождя нет другого дома, но любой член племени при желании может построить небольшую хижину для себя и своей семьи в джунглях, при этом сохраняя за собой право на угол в малоке. Временное жилище легко соорудить, привязав столбы к четырем деревьям, примерно в 7–8 футах[113] над землей. На этот каркас быстро крепятся ветки в качестве стропил и крыша из пальмовых листьев. Это обычный способ создания спального места в лесу, сборщики каучука называют его “rancho”. Однако личные хижины индейцев имеют более надежную конструкцию и похожи на миниатюрные копии общинного дома, но в них, как правило, нет поддерживающих двускатную крышу стен. Эти “загородные” дома находятся приблизительно в двух днях пути от малоки.

Обычно в общинном доме живут от пятидесяти до шестидесяти человек, но по праздникам в нем собираются до двухсот человек. Царящую в эти дни атмосферу проще представить, чем описать. Я всегда спал в малоках, и там непременно было очень темно, жарко ночью и полно дыма, который не находил выхода, поскольку дымовые трубы – неизвестная роскошь для большинства племен. Некоторые племена в районе реки Апапорис изобрели приспособление для отвода дыма из помещения, а индейцы курету делают с этой целью небольшое отверстие под коньком крыши[114]. Но в обычном доме боро или уитото нет ничего, что позволило бы рассеять дым от костров, которые, следует помнить, никогда не тушат. У местных племен нет средств для разжигания огня, поэтому жизненно важно, чтобы он никогда не погас. Если такое несчастье все же произойдет, то племени придется обходиться без огня до тех пор, пока какой-нибудь доброжелательный сосед не поделится с ним тлеющими углями.

Индейцы на юге Жапуры не умеют разводить огонь, однако, в северной части этой реки его добывают трением в канавке[115]. Лично я никогда не видел, как это делают, но слышал, что для розжига часто используют муравейники. Однажды я развел костер, стреляя в кучу листьев и древесной щепы патронами, из которых я предварительно удалил пулю, заменив ее на вату. Листья воспламенились после четырнадцати выстрелов. Спички для индейца – чистая магия, а коробок – самый ценный подарок. Он может зажечь одну спичку, просто чтобы убедиться, что белый человек действительно передал ему часть своих магических способностей вместе с волшебной маленькой коробочкой с палочками, но никогда не жертвует более одной спички за раз.

Из-за обильной росы и постоянных дождей в джунглях всегда царит атмосфера затхлой сырости, пожары в таких условиях невозможны. Поэтому, будучи не в состоянии развести огонь, индейцы вынуждены поддерживать семейный костер днем и ночью, и это очень серьезное дело для каждого члена племени. Огонь не только согревает и позволяет готовить пищу, тлеющие угли в обычные дни являются единственным источником света в индейском доме. Факелы из смолистой древесины используются только во время танцев и по праздникам. Когда индейцы отправляются в джунгли, они всегда берут с собой огонь, а именно несут в руках кусок какой-нибудь смолистой коры длиной около двух футов. Кора медленно тлеет, и из нее можно в любой момент раздуть пламя.

Огонь всегда разводят строго определенным способом. Три молодых дерева связывают концами вместе и ставят на землю в виде треноги. Огонь разжигается в центре, после чего горит целую неделю. Весь день проходящие мимо люди, включая маленьких детей, подбрасывают в него дрова, и даже ночью его постоянно поддерживают таким же образом.

Спят индейцы, ничем не укрываясь. Гамаки отца, матери и детей подвешены, как я уже упоминал, треугольником вокруг костра. По мере того, как огонь угасает, кто-то встает, подталкивает дрова ближе друг к другу, немного раздувает тлеющие угли, а затем снова ложится спать. Все просыпаются и встают примерно за час до рассвета, когда становится слишком холодно, разводят полноценный костер и ждут рассвета.

На рассвете все как один отправляются купаться на реку. Девочки возвращаются с большими полными воды кувшинами на головах, которые они придерживают поднятыми руками. Женщины идут работать на плантациях, а мужчины – охотиться и ловить рыбу. Ближе к вечеру женщины возвращаются с полей. Матери, обнаженные и сияющие после вечернего купания, несут на левом бедре своих детей, остальные тащат на спине ананасы, плантаны[116] и маниок в корзинах, которые крепятся с помощью лямки ко лбу. Искавшие провизию в лесу приносят ящериц, змей и даже лягушек, создается впечатление, что у индейцев в пищу идет почти все. Охотники приносят из джунглей капибар, краксов[117] или обезьян; мужчины, предпочитающие рыбалку, – рыбу. Вскоре повсюду разносится аппетитный аромат лепешек из маниока, отварного мяса и резкий запах яракуэ. Во время еды почти не разговаривают, не слышно привычного звона столовых приборов, ведь тарелками и салфетками здесь служат листья, а едят руками. Обнаженные женщины сидят на корточках у костра, мужчины лениво растягиваются в гамаках. И так индейский день незаметно переходит в ночь.

Но хватит о людях – перейдем к другим, менее приятным обитателям общинного дома. Здесь есть пауки, некоторые достигают невероятных размеров, в том числе ядовитый тарантул. Однажды я неосмотрительно положил руку на один из столбов в индейском доме и едва успел ее отдернуть, поскольку всего в паре сантиметров от меня сидел огромный паук-птицеед. Также в щелях прячутся скорпионы, но они никогда не доставляли мне особых хлопот, и хотя я пару раз замечал отек после укуса, никаких последствий не было.

Индейцы менимехе, чьи дома более открыты, делают ульи для пчел из полых стволов деревьев и размещают их прямо в малоке, чтобы всегда иметь под рукой запас меда и воска.

Дым и темнота отпугивают мух пиум и комаров, однако за пределами дома очень много муравьев. Впрочем, их ценность как санитаров леса в какой-то мере компенсирует не самое приятное соседство. Именно благодаря муравьям вблизи жилищ уитото нет дурных запахов, поскольку сами индейцы этого племени не отличаются чистоплотностью. Ежедневный дождь также не позволяет скапливаться грязи.

В индейских домах водятся песчаные блохи[118], тогда как в джунглях их нет. Эти надоедливые существа не доставят проблем, если сразу же обнаружить место поражения. Среди индейцев распространена практика, когда женщины осматривают ноги мужчин сразу же после возвращения, чтобы убедиться, все ли с ними в порядке, и если под кожей обнаруживается блоха, ее извлекают пальмовой колючкой, только нужно обязательно выбрать неядовитую[119]. Гораздо более серьезные повреждения наносят летучие мыши-кровососы. Не только в лесу, но и под темной и высокой крышей малоки нередко можно встретить летучих мышей нескольких видов, а порой даже копьеноса[120]. Вампиры[121] же чаще встречаются на главной реке, чем на Иссе или Жапуре[122]. Они всегда нападают на спящих, и кровопотеря может быть весьма значительной, особенно у детей. Дело в том, что мыши всегда стараются укусить большой палец ноги, и ранка настолько неглубокая, что жертва даже не просыпается, а если и проснется, то едва ли осознает, что ей нанесено повреждение. Из-за потери крови человек может впасть в коматозное состояние. Мне не доводилось быть свидетелем такого случая, но я разговаривал с людьми, которых кусали летучие мыши. Вампиры в этих краях встречаются редко, в то время как других летучих мышей в лесу достаточно много.

Как правило, у индейцев нет домашних животных, но однажды неподалеку от поселения боро в северной части Жапуры я видел детей из племени менимехе с ручными обезьянами. Других индейцев с питомцами я никогда не встречал. Животной пищи всегда не хватает, и всю попадающуюся дичь обычно съедают. Бейтс утверждает, что «индейцы очень любят своих домашних обезьян, а женщины даже выкармливают детенышей грудью»[123]. Я о таком никогда не слышал. Как бы то ни было, чтобы приручить обезьяну, ее обязательно нужно поймать, когда она совсем молодая. И снова повторю, что индейцы постоянно испытывают дефицит пищи.

Глава IV

Классификация индейских народов. – Трудности типологии. – Языковые группы и племена. – Причины путаницы. – Уитото и боро. – Локализация языковых групп. – Население областей. – Межплеменная борьба. – Племенные враги и друзья. – Причины бесконечных войн. – Межплеменная торговля и контакты. – Отношения. – Племенное устройство. – Вождь, его роль и власть. – Племенное собрание. – Употребление табака. – Система брачных отношений и правила. – Положение женщин. – Рабы

Оказавшись в одинаковом положении и схожих условиях окружающей среды, люди, в какой бы уголок земного шара их ни забросила судьба, проявляют заметную общность черт и привычек. Однако это не является доказательством общности происхождения. Нет причин, по которым обычай не может стать местным в различных частях света среди народов, живущих в схожих условиях; а при появлении одинаковых обычаев неизбежно возникают идентичные культурные типы. Вот почему легко прослеживается поразительное сходство между индейцами Амазонии и такими далекими от них народами, как арунта из Центральной Австралии, малайскими язычниками-каннибалами и даже басками[124], проживающими в Южной Европе. Это отнюдь не означает, что общие верования, обычаи или культуры были переданы одним народом другому или взяты из общего фонда. Похоже, существует некий универсальный механизм работы человеческого разума в определенных сферах мыслительной деятельности, и между малограмотным обитателем лондонских трущоб и индейцем из тропического леса в интеллектуальном плане меньше разницы, чем между первым и университетским профессором, хотя номинально они оба принадлежат к одной и той же нации.

Постоянно предпринимаются попытки создать рабочую классификацию южноамериканских индейцев. Главную сложность (недостаточность общих факторов, несмотря на явное сходство) представляет отсутствие каких-либо стандартов, постоянства языков или взаимодействия между представителями разных племен. Единственное правило заключается в том, что никаких правил не существует. Слово, которое было общеизвестно вчера, сегодня может быть забыто; обычай, распространенный поколение назад, в наши дни, вероятно, уже изменился до неузнаваемости. Такие изменения будут происходить и впредь, все более отдаляя постоянно меняющихся индейцев друг от друга. Определяющим фактором является дезинтеграция, слиянию ничто не способствует. Часть группы, изолированная от остальных соплеменников и окруженная соседями с совершенно иным языком и физическими чертами, может стать отдельным племенем с диалектом и обычаями, отличными от принятых как в родном племени, так и у других индейцев, живущих поблизости[125]. Однако увеличение численности местных племен куда менее вероятно, чем вымирание. Едва ли можно считать эти племена зачатками новых народов, да и последними представителями исчезающих рас их тоже не назовешь. Скорее, мне показалось, что, несмотря на неблагоприятную для развития среду, они постепенно поднимаются на более высокий культурный уровень. Их происхождение – вопрос, представляющий немалый интерес, однако в письменных источниках он практически не освещен. Являются ли индейцы коренными сыновьями американской земли, или заплутавшим в амазонских лесах авангардом движущихся на юг последовательных волн переселенцев монголоидной расы[126], или – что наиболее вероятно – комбинацией тех и других, – можно лишь частично установить путем изучения их физических характеристик, привычек, обычаев, языка, нравов и верований. Окончательный ответ должен дать специалист по сравнительной антропологии и фольклористике.

В качестве примера возникающих при классификации сложностей и путаницы, которая присутствует в большей части литературы по данной теме, можно рассмотреть утверждения, приведенные в книге The Races of Man из серии Contemporary Science Series. Жозеф Деникер делит индейские народы на четыре этнические группы: карибы, араваки, миранха и пано. Уитото он относит к первой группе, называя их главным этническим отличием «знакомство с гамаком, плетеной (не тканой) текстурой, и особым видом пресса для маниока»[127]. Если это основание является правильным и достаточным, то все индейцы среднего течения Иссы и Жапуры являются карибами. Но я не считаю эти аргументы убедительными. К примеру, обряд «кувада»[128] рассматривается в качестве отличительной расовой черты карибов[129], однако на самом деле он распространен не только среди них. В данном регионе этот обычай практикуют как уитото, так и боро, которые сильно отличаются с лингвистической и физической точек зрения[130]. Что касается гамаков, то сэр Эверард Им Терн[131], считающий, что карибы мигрировали в Британскую Гвиану не с континента, а с островов[132], утверждает, что так называемые «пришлые племена» гвианских карибов, переселившиеся в этот регион из других мест, «делают свои гамаки из хлопка», в то время как местные племена используют пальмовое волокно[133]. Однако ни одно из племен региона Исса-Жапура не использует хлопок при изготовлении гамаков. На самом деле здесь о нем даже не знают, а если какое-то количество хлопка и имеется в племени, то он, вероятнее всего, получен по бартеру, ибо, насколько я знаю, местные индейцы не умеют делать пряжу из хлопка и потому плетут гамаки только из пальмового волокна. Это противоречие можно объяснить тем, что Деникер, по всей видимости, путает карахоне и уитото, поскольку он относит Uitotos или Carijonas к одной группе, тогда как в действительности они принадлежат к абсолютно разным. Он также ссылается на Крево как на авторитетный источник, когда заявляет, что уитото (принадлежащие к группе карибов, по его мнению) «живут бок о бок с миранья», причем последних он относит к отдельной ветви индейских народов. Однако доктор Крево, говоря о Ouitotos или Miranhas[134], отмечает, что «индейцев миранья с реки Жапура их соседи называют “уитото”»[135]. Отсюда следует, что французский путешественник полагал, что уитото и миранья относятся к одной языковой и этнической группе, тогда как доктор Кох-Грюнберг, напротив, утверждает, что между языками этих групп нет никаких признаков родства[136]. Фактически он считает, что «правильнее было бы отнести различные диалекты, на которых говорят в районе проживания уитото, к новой языковой группе», которую он предлагает назвать «группой уитото»[137]. Миранха или миранья – это название, данное индейцам боро племенами с севера, на общем языке оно означает не только боро, но и другие группы индейцев. Значение этого слова – «странник», что отнюдь не помогает отличить племя боро от других, поскольку все индейцы склонны к кочевому образу жизни. Возможно, именно по этой причине «миранья» называли сразу несколько групп местных жителей.

Неудивительно, что при любой попытке классифицировать эти народы возникает путаница. Мало того, что существует целый ряд языковых групп, в каждую из которых входит множество племен, так еще и этнические группы или племена могут иметь несколько названий, а не одно конкретное, по которому их можно безошибочно узнать и систематизировать. Поэтому писатель, не имеющий опыта личного общения с той или иной группой, может легко ошибиться при ее изучении и типологии.

Что касается индейцев, то ни одна языковая группа и ни одно племя не используют для обозначения себя или своего языка каких-то эзотерических (внутриплеменных) названий. Они просто говорят «наш язык» или «наш народ», а то или иное название для них придумывают живущие поблизости племена, причем нередко одно и то же племя соседи называют по-разному. Например, племя боро известно как «боро» индейцам с запада и юга, а некоторые племена с востока и севера знают его как «миранья»; таким образом, одно и то же племя будет «боро» для индейцев уитото и «миранья» для юри или менимехе. Племя «дукайя» уитото называют «окайна», что означает «капибара»; хотя название «дукайя» также применяется по отношению к этому народу в качестве внеплеменного обозначения их самой могущественной группы. Муэнане и нонуйя – другие названия уитото[138]. «Уитото» – эзотерическое название комара, но племена с юга так назвали уитото либо потому, что в их собственном языке данное слово имеет то же самое значение, либо потому, что они узнали, что уитото так называют комара. В данном случае эзотерическое (внутреннее) название совпадает с экзотерическим (внеплеменным). Крево пишет, что слово ouitoto означает «враг» на языке карахоне и рукуенов[139]. Марциус упоминает, что среди других племен тоже есть похожее слово с аналогичным значением[140]. Все это сильно усложняет номенклатуру[141]. Необходимо иметь в виду, что если спросить индейца уитото: O Memeka bu? («Из какого ты племени?»), он не скажет, однако если вы спросите, принадлежит ли он к конкретному племени или определенной группе, ответ будет утвердительным, хотя сам он название племени или группы произносить не станет. Это относится ко всем индейцам. Более того, существует весьма щекотливый вопрос орфографии.

В своем исследовании я всегда придерживался правила, установленного Королевским географическим обществом[142], и записывал слова английскими согласными и итальянскими гласными. Но даже при использовании этого общепринятого метода особенности слуха исследователя неизбежно приводят к появлению различных вариантов написания слов.

Схематическая карта центрального водораздела Исса-Жапура c указанием языковых групп. Составитель – капитан Томас Уиффен

Другим источником путаницы в письменных источниках об этих народах является беспорядочное употребление слов народ, племя, клан, семья. Во избежание ошибок сразу поясню, что понятие «племя» в моем исследовании употребляется в значении, указанном в новых изданиях Антропологического и Фольклорного Справочников: «группа людей, способная объединяться для совместных действий, имеющая общий язык, свод законов и некую примитивную форму правления». Эти племена я в дальнейшем разделю на языковые группы, такие как языковая группа уитото, языковая группа боро и так далее. Название группы – уитото, боро, андоке или любое другое – относится ко всем племенам этих групп, в дополнение к их индивидуальным названиям. Различия между племенами одной группы в основном диалектические и локальные, в то время как разница между племенами разных групп гораздо существеннее, чем отличия в языке и обычаях. Боро, например, внешне очень похожи на китайцев, а их соседи уитото больше напоминают даяков с острова Борнео.

Наибольший интерес представляют две группы индейцев – уитото и боро. И мы сможем подробно изучить их в рамках данной книги. Они проживают на территории между реками Жапура и Игара Парана, а также Игара Парана и Исса, хотя на самом деле четких границ нет. Земли боро лежат к северо-западу от Футахи Хиллс, в водосборном бассейне рек Пупуна и Кахуинари. К землям боро также относится территория к северу от Жапуры, где эта река изгибается на юг и восток ниже места ее слияния с Вамой, и часть водораздела Иры. На северо-востоке земли боро граничат с племенами менимехе, а на севере – с карахоне. Между ними и муэнане живут племена ресигеро и нонуйя. Территория у Футахи Хиллс к западу от Игара Парана, то есть бассейны рек Эсперанса и Сабало Яку, очень малонаселена, а земли дукайя (окайна) к западу от мест расселения нонуйя практически отделяют племена уитото от боро на северо-западе. Земли андоке тянутся от устья безымянного притока Жапуры (ниже Тауауру и на противоположном берегу) на юг до слияния с Кумани, где Жапура становится границей между андоке и уитото. На западе земли орахоне лежат на противоположном от уитото берегу Иссы, которая словно разделительная черта проходит между этими племенами на западе и юго-западе. Орахоне (или длинноухий) называют всех индейцев без разбора, если они вытягивают мочки своих ушей[143], так что за этим названием может скрываться множество разных племен. Один из писателей отмечает, что племена группы напо котос и тутапишкос иногда называют Orejones, однако это название не является местным[144]. Орахоне относятся к малоразвитым племенам. К востоку от земель менимехе и боро в северной и южной части реки Жапуры проживают племена языковой группы курету. На севере между ними и группами бара и маку расположены группы опайна, макуна и тукана. Племена маку встречаются в области от Риу-Негру до Апапориса, а также над группой бара к северу от Арара Хиллс в районе Каури, притока реки Ваупес. Хотя индейцы группы бара живут к северу от Апапориса, у них нет ничего общего с племенами из бассейна реки Ваупес. С точки зрения языка и обычаев они больше похожи на индейцев с Жапуры и никак не взаимодействуют с окружающими племенами. Бара темнокожие и довольно примитивные, поэтому более светлокожие соседи смотрят на них свысока. Маку тоже малоразвитые, темнокожие и много кочуют. На самом деле все местные народы – кочевники, и указанные здесь районы их расселения следует считать условными. То, что упомянутые мною племена находились в той или иной области, когда я был в Амазонии, не значит, что их можно будет найти там сейчас или через несколько лет. Место проживания племени или языковой группы в основном зависит от того, где в данный момент живут ближайшие соседи, особенно если это могущественные и воинственные народы. Племена верховья Иссы – полуцивилизованные колумбийские индейцы, племена из низовья этой реки – полуцивилизованные бразильские индейцы. И лишь племена из среднего течения Иссы до недавнего времени не подвергались влиянию белого человека.

Установить численность населения этих районов практически невозможно, даже округляя цифры. Моя собственная оценка численности девяти языковых групп региона Исса-Жапура, основанная на количестве домов и протяженности территории, приведена ниже, но, повторяю, эти цифры очень приблизительны и, вероятно, в некоторых случаях завышены:

Группа племен уитото – 15 000

Группа боро – 15 000

Группа дукайя (или окайна) – 2000

Группа муэнане – 2000

Группа нонуйя – 1000

Группа ресигеро – 1000

Группа андоке – 10 000

Группа менимехе – 15 000

Группа карахоне – 25 000

Таким образом, общая численность индейцев всех групп составляет 86 000, или намного меньше 100 000. Кох-Грюнберг считает, что языковая группа уитото насчитывает не менее 20 000 человек[145], в то время как по официальным оценкам Перу численность индейцев этой группы сократилась за последнее десятилетие с 30 000 до приблизительно 10 000[146]. Получить достоверные данные практически невозможно. Кох-Грюнберг оценивает численность миранья в 6 000 человек. Я склонен думать, что в данном случае цифра занижена и должна составлять от 15 000 до 20 000.

Все племена северной части Жапуры считают индейцев, живущих на юге этой реки, дикарями и своим заклятыми врагами. Племена с более светлым цветом кожи, как я уже упоминал, неизменно презирают темнокожие народы, считая их более примитивными. В дальнейшем станет ясно, что это действительно так. Малоразвитые и темнокожие индейцы племени маку повсеместно используются в качестве рабов. Уитото, которые примитивнее и темнее своих соседей боро, физически слабее последних и гораздо менее последовательны в соблюдении племенных традиций и обычаев. Андоке, которых иногда называют белыми индейцами из-за светлой кожи[147], тиранят и задирают всех своих соседей; и было высказано предположение, что воинственные авашири, вселяющие ужас в племена напо-пиохе и орахоне – это кочующие представители племен андоке или миранья. По всей видимости, представители обоих этих народов заходят далеко за пределы своих обычных территорий. Андоке внушают такой страх, что носильщики боро наотрез отказываются заходить в их земли.

Уоллес утверждает, что кюрету – мирный народ[148], но на самом деле большую часть времени местные племена враждуют. Иногда между некоторыми группами племен возникает нечто похожее на дружбу, хотя правильнее будет назвать эти отношения межплеменной торговлей, поскольку настоящая дружба никогда не выходит за пределы языковой группы; взаимная ненависть к одной группе тоже порой может сближать племена. Например, боро, ресигеро и окайна могут не любить друг друга, но все они питают ненависть к уитото. Окайна и андоке практически непрерывно воюют со всеми своими соседями, однако андоке ведут торговлю с муэнане и кочующими карахоне, которые служат связующим звеном между индейцами северной и южной части Жапуры, хотя с другими племенами они в контакт не вступают. Боро, мигрировавшие на левый берег Жапуры и поселившиеся по соседству с менимехе, довольно мирно с ними сосуществуют, и я даже видел одного индейца боро с племенным знаком менимехе, хотя на языке боро menimehe означает «свинья». Возможно, он женился на женщине менимехе. Межплеменные браки возможны также между боро и ресигеро, известно по крайней мере несколько таких случаев. Племена тукана и бара на реке Тики не допускают внеплеменных браков ни с одним другим племенем, кроме маку, которые, в свою очередь, могут вступать в брак с представителями любых племен.

Бесконечные войны обусловлены не алчностью, а страхом. Индейцы враждуют, потому что боятся друг друга и считают, что единственный способ защититься – истребить своих соседей. Стоит беде случиться с одним из членов племени, в этом сразу же обвиняют врага. Смерть, какой бы ни была ее истинная причина, всегда считается убийством, а за убийство обязательно нужно отомстить подозреваемому человеку или людям. Этим и объясняется бесконечная цепь убийств на почве кровной мести. Поводом для войны может стать что угодно. Гроза, разрушившая дом, – достаточный предлог для нападения на неприятеля в отместку за нанесенный ущерб, поскольку индейцы искренне верят в то, что причина любой беды – колдовство живущего поблизости врага.

Постоянное ощущение гнетущего страха влияет на индейцев и в иных сферах жизни, являясь первопричиной многих племенных обычаев. Об этом следует помнить при вынесении суждения о характере и нравах местных жителей.

В результате, насколько мне известно, у индейцев не существует устоявшихся торговых путей, центров торговли или рынков, на которых племена любой языковой группы могли бы встречаться и обмениваться своими товарами. Нет даже местных рынков. Торговля ведется только индивидуально: товары передаются из рук в руки изготовителем покупателю, владельцем покупателю или от племени к племени. Если племя славится керамикой, как менимехе, то приобрести такую керамику можно только непосредственно у менимехе или купить «подержанную» у живущих по соседству с гончарами племен, которые продают посуду в третьи, четвертые и даже пятые руки. О том, что изделия бесконечно передаются таким образом, свидетельствует тот факт, что я обнаружил коробку свечей Прайса у индейцев боро на реке Пама, которые до встречи со мной никогда не видели белого человека. В сущности, потребности индейца просты и их совсем немного, большую их часть он способен удовлетворить сам, или же его община обеспечивает себя всем необходимым совместными усилиями. Внеплеменные товары, несомненно, считаются роскошью.

Совершенно бесполезно пытаться указать конкретные области проживания многочисленных племен, входящих в состав языковых групп, поскольку даже вся группа в целом не отличается постоянством с точки зрения привязки к местности, а миграционные тенденции ее отдельных племен и их представителей еще более непредсказуемы. Поэтому я ограничился составлением списков племен, с которыми я встретился в районе среднего течения рек Исса и Жапура без указания точного места, где они могли временно находиться в тот момент[149]. Эти перечни, не претендующие на исчерпывающий характер, содержат названия 136 племен уитото, 41 боро и 15 окайна.

Племена Maynanes, Recegaros и Yabuyanos, которые Харденбург[150] назвал субплеменами или naciones, на самом деле вовсе не уитото, а naciones – не признанный термин для этих подклассов, а просто слово, заимствованное из жаргона сборщиков каучука. Утверждение того же автора, что уитото – «самое большое и важное племя» – также является ошибочным, поскольку индейцы карахоне значительно превосходят уитото по численности, а многие другие языковые группы, несомненно, представляют больший интерес как с социальной, так и с научной точки зрения.

В Амазонии ничто не указывает на существование связей между племенами, здесь нет такой сложной системы отношений, как в Австралии. Социальная ячейка племени – это неделимая семья-община, насчитывающая от 60 до 200 человек, которые живут в одном доме и подчиняются вождю. В одних племенах только один центральный общинный дом, в других – два или три; но в каждой малоке отдельный вождь, а сама община экзогамна[151]. Нет главного вождя или центральной организации, которая связывала бы отдельные дома в племени или объединяла бы племена внутри языковой группы. Межплеменная вражда не прекращается, и лишь перед лицом общей угрозы и смертельной опасности племена могут объединиться ради своего спасения. Человек, обладающий харизмой и магнетизмом, может настолько доминировать над соседями, что ему под силу сплотить их для внеплеменной борьбы. Не более полудюжины племен, спасаясь от верной гибели, способны приложить сверхчеловеческие усилия и заключить союз для ведения войны. В тех редких случаях, когда вдохновить людей на консолидацию удается одному незаурядному человеку, это, как правило, первый среди равных, а не признанный главнокомандующий[152]. Мне известно лишь об одном таком эпизоде. Индеец нонуйя по имени Нонугамуе был верховным вождем всего нонуйя-говорящего региона, обширной области между землями боро и окайна и к югу от племен муэнане и ресигеро. Этот вождь узурпировал власть совсем недавно, и о других случаях, когда один человек оказывал бы влияние на столь значительную территорию, я не знаю. Вождю боро по имени Катенере действительно удалось собрать от 30 до 40 человек, чтобы биться не на жизнь, а на смерть с белыми сборщиками каучука. Однако, даже несмотря на то, что он был выдающейся личностью, Катенере не смог объединить разные племена, его отряд состоял целиком из соплеменников, самых отважных представителей разных племен группы боро. Вождь ресигеро также приобрел печальную известность, собрав войско и объявив войну не белым людям, а тем индейцам, которые под давлением согласились работать на белых и добывать каучук. Получается, что он воевал против собственного племени, убивал членов своей языковой группы, но делал это, чтобы защитить свой народ. Он карал за подчинение белым точно так же, как обычно наказывают за отказ от подчинения. Ничто иное, по его мнению, не смогло бы спасти его народ. Однажды я набрел на дом, в котором были тела 38 мужчин, женщин и детей, ибо он не щадил никого, кто имел дело с белыми. Люди были убиты, а дом частично сожжен этим вождем. В результате столь радикальных мер его боялись как белые, так и индейцы. И те, и другие, пробираясь сквозь джунгли в непосредственной близости от его земель, поминутно вздрагивали от каждого шороха, представляя, что грозный воин снова вышел на тропу войны.

Однако все это – единичные случаи, спровоцированные возникновением чрезвычайных обстоятельств, угрожающих племенам судьбой, которой они предпочли бы смерть. Индейцы действовали сообща только при приближении беспрецедентной опасности, когда требовалось собрать все имеющиеся силы и даже пренебречь непреложными традициями, которые сильнее всех законов.

В нормальных условиях вождь не имеет никакого влияния за пределами своей общины, а степень этого влияния во многом зависит от характера конкретного человека, а также от личных качеств не менее авторитетной фигуры – племенного шамана. Лидером общины станет обладатель самого сильного характера. При прочих равных условиях преимущество, безусловно, на стороне колдуна. Смерть быстро приходит к тем, кто перечит магу, так что слабый вождь будет полностью ему подчиняться.

Вождю и его семье отводится особая часть дома, бо́льшая, чем у любого другого мужчины. Эта привилегия необходима, так как вождю принадлежат все пленники и незамужние женщины. Поскольку на него работает много женщин, самые большие племенные плантации также переходят в его владение. Вождь ведет племя на войну, возглавляет табачный совет, имеет решающее слово на племенных собраниях. У вождя нет особого имени, потому что не существует никаких почетных титулов. Только в племенах андоке к вождю обращаются Posoa. Обычный воин разговаривает с вождем, не выказывая знаков почтения, и тем не менее слово вождя имеет большой вес.

После смерти вождя племя избирает его преемника, и хотя обычно им становится сын вождя, это происходит не само собой, а только после избрания племенем. Если против его кандидатуры имеются веские возражения и племя согласится с ними на совете, то вождем будет избран другой человек, и честь, оказанная ему в соответствии с общим решением, не зависит от родственных отношений.

Среди племен есть лишь один непреложный и первостепенный закон – и это Pia, свод местных обычаев, имеющий бо́льшую обязательную силу, чем любой правовой кодекс, и определяющий жизнь индейца от колыбели до могилы. Pia – не просто закон, это основа всего. Так было всегда. Ни вождь, ни шаман, ни племенное собрание не устанавливают закон, хотя и обязаны ему подчиняться. Можно лишь ненадолго отложить его исполнение в тех редких случаях, когда такую вольность одобрят все соплеменники на официальном конклаве.

В племенное собрание входят все достигшие зрелости мужчины общины, а вождь его возглавляет. Функцию индейского парламента и суда выполняет табачный совет.

Эту церемонию употребления табака (Робюшон называет данный процесс chupe del tabac – «сосание табака»), о которой так много написано, не следует путать с распитием каваны[153] во время танцев. Когда возникает необходимость созвать совет, воины и старейшины племени собираются и садятся на корточки вокруг табачного горшка, который кто-то из присутствующих ставит на землю в центре круга. Один из членов группы выносит на обсуждение какую-то тему, обычно это тот индеец, чье предложение побудило вождя устроить собрание, или человек, желающий решить возникшую у него проблему. Вопрос может касаться войны, охоты или неправильного поступка соплеменника, который необходимо рассмотреть и осудить. Говорящий, несомненно, находится под действием коки, поскольку он часами повторяет одно и то же, а те, кто с ним солидарны, на протяжении всего выступления периодически бормочут одобрительное «Хеу!». Произнеся последнее слово, выступающий протягивает руку вперед, берет горшок, окунает в него короткую палочку и слизывает с нее немного черной жидкости. Затем он передает горшок своим соплеменникам, и каждый, кто с ним согласен, берет табак, а тот, кто передает горшок дальше в знак несогласия, обязан объяснить свою позицию. Церемония продолжается до тех пор, пока все несогласные с первым оратором не изложат свою точку зрения. Рассматриваемый вопрос затем решается стороной, получившей большинство голосов, при этом решающее слово остается за вождем. Принятое таким образом решение является окончательным и обжалованию не подлежит.

Передача друг другу табака также используется для подтверждения каждой устной договоренности между отдельными лицами. В этом случае они окунают в жидкость тонкую, как спичка, палочку и проводят ей по языку или смачивают свои указательные пальцы в табачных горшках друг друга. Выдолбленные из ореховой скорлупы горшки обычно носят на шнурке на шее. Их также используют на дружеских встречах для скрепления дружбы.

Хотя в настоящее время все местные индейцы придерживаются патрилинейных и патрилокальных устоев[154], есть признаки, указывающие на то, что изначально могли существовать и матрилокальные браки[155], которые все еще встречаются в некоторых племенах Британской Гвианы[156][157]. Иногда практикуется умыкание[158], но ни в одном племени девушек не продают и не дают за ними никакого приданого. Получив жену, муж полностью берет на себя ее содержание.

В масштабах племен существует как эндогамия[159], так и экзогамия; первая более распространена, но в отношении социальной единицы племени – семьи, проживающей в одной малоке, – правило экзогамии соблюдается очень строго. Причина этого заключается в том, что все члены общины считаются родственниками. Единственное исключение из этого правила среди племен также является единственным исключением из их патрилокальных обычаев. В том случае, если у вождя есть дочь, но нет сыновей, которые могли бы стать его преемниками, дочь может выйти замуж за мужчину из своей общины, который, вероятно, станет приемным сыном. Любое другое исключение крайне маловероятно и может быть сделано только с разрешения племени после тщательного рассмотрения дела на племенном собрании. Во всех остальных случаях дочерям и сыновьям одной семьи-общины, даже если у них разные родители, запрещено вступать в брак из-за кровного родства. Однако отношения, которые мы считаем не менее кровосмесительными, индейцам, напротив, таковыми не кажутся. Только ближайшее родство с матерью считается кровным[160]. Мужчина может вступить в брак с женщиной из общины, к которой ранее принадлежала его мать, и это не будет считаться нарушением закона, поскольку его мать, покинув свою первоначальную общину и перейдя в общину мужа после вступления в брак, стала частью новой общины, разорвав связи со старой, вполне вероятно, что навсегда. Брак между двумя лицами не устанавливает какой-либо признанной связи между их общинами, из чего следует, что дети двух сестер могут вступить в брак, но дети двух братьев – никогда.

Участь женщины во всех племенах Амазонии считается тяжелой. И правда, на ее плечи ложится основной объем работ. Мужчины тоже время от времени работают, но женщина трудится неустанно. Помимо естественных функций матери и домохозяйки, индейская жена также обязана работать на плантации. Энергии мужа хватает на то, чтобы расчистить участок земли от леса и вспахать его – у женщин просто недостаточно сил для выполнения столь трудной задачи. Освободив землю от деревьев и подлеска и слегка взрыхлив землю, мужчина считает свою долю работ выполненной и будет лежать в гамаке, есть и спать, пока жена с ребенком за спиной обрабатывает поле и собирает урожай. Именно ей предстоит посадить саженцы и выкопать маниок, когда придет время.

Фотопластинка VIII. 1. Группа уитото 2. Группа моих носильщиков

Она должна ухаживать за растущим растением, а затем подготовить клубни к употреблению в пищу. Однако не стоит думать, что индейский муж – ленивый рабовладелец. Пусть он и работает эпизодически, зато действительно берет на себя самый тяжелый труд. У каждого пола свои обязанности. Мужчина – охотник и воин, женщина – помощница, она возделывает землю и поставляет основные продукты питания. Разделение труда очень четкое и определяется Pia – сводом местных законов, похожим на тот, что существовал у мидян и персов. Мужчина никогда не станет сажать маниок, и у него есть на то причина: он говорит, что женщина способна производить на свет детей, а значит сможет вырастить маниок; про изводство – это ее компетенция, а не его.

Подчиненное положение жен, если его можно таким назвать, обусловлено экономическими условиями. У женщины есть общепризнанный статус, пусть он и второстепенный. Она редко ссорится с мужем, хотя совершенно не боится противоречить ему, когда необходимо, на самом деле, мне даже встречались такие аномалии, как мужья-подкаблучники.

На женщин племени налагается целый ряд ограничений, о которых я расскажу ниже. Существует пища, которую им возбраняется есть, обряды, в которых нельзя принимать участие, священные предметы, которые им не позволено даже видеть. Закон, запрещающий женщинам заготавливать и пробовать коку и табак, такой же строгий, как и тот, что не велит мужчинам сажать или готовить маниок. В некоторых племенах женщинам не разрешается видеть незнакомцев или показываться им на глаза, однако, как правило, у замужних женщин в этом вопросе больше свободы, чем у одиноких.

В целом, к женщинам во всех племенах относятся хорошо, их настолько уважают, что мужья спрашивают совета у своих жен. Однако ни о каком подобии рыцарства со стороны мужчины речь, конечно, не идет. Индеец не идеализирует, не мечтает о прекрасной даме, он оценивает женщину с материальной точки зрения, уделяет своей жене немало внимания, но никогда не думает о том, чтобы помочь ей или как-то облегчить ее долю. Однако влияние женщины повсеместно очень велико из-за условий жизни. Племенная репутация мужчины во многом зависит от его жены. Если он будет плохо к ней относиться, она легко может оставить его и уйти в лес, где без труда найдет защиту в другом племени, а если племенное собрание решит изгнать ее мужа, то она сможет выйти замуж за другого мужчину из своей общины. Все бремя ответственности за уход женщины возлагается на мужа, который, по мнению индейцев, вынудил ее пойти на крайние меры. Впрочем, жестокое обращение со стороны мужа встречается столь же редко, как и неверность жены. Над мужчиной, позволившим себе грубо обойтись с женщиной, вскоре начинает насмехаться все племя, благодаря песне, которую о нем сразу же слагают другие женщины. В обществе, где коллективное порицание гораздо лучше предотвращает дурные поступки, чем любые правоохранительные органы, пережитое мужчиной унижение эффективно удерживает его от дурных поступков в будущем.

Женщине разрешено иметь личное имущество, которое в случае ее смерти хоронят вместе с ней. Я не раз хотел купить женское украшение, но когда спрашивал у мужа, что бы он хотел взамен, тот перенаправлял меня с этим вопросом к супруге, и мне приходилось торговаться с ней. Более того, хотя дети принадлежат отцу, именно с матерью, а не с ним, нужно договариваться об обмене любого украшения, которое носит ребенок.

Наконец, мы дошли до самой нижней ступени иерархической лестницы племени – рабов. Однако для самих индейцев рабство – не более чем слово, ибо невольник принадлежит вождю и вскоре начинает отождествляется со своей новой общиной-семьей. Хотя рабам довольно часто представляется возможность сбежать, они редко так поступают, поскольку к ним обычно хорошо относятся, и в доме захватчиков им, вероятно, живется ничуть не хуже, чем в собственном. Пленников обоих полов в возрасте не старше семи лет оставляют в племени в качестве рабов, остальных убивают, считая, что они достаточно умны, чтобы предать свое новое племя ради старого. Достигнув зрелости, раб может стать воином, как и любой другой мальчик в племени, после чего обретает свободу, однако вождь считает, что имеет право удерживать часть имущества такого человека, например половину пойманной дичи, до тех пор, пока тот не женится. Если вождь умрет, рабы перейдут в собственность нового вождя, но мужчина, ставший к тому моменту воином, уже не будет иметь перед новым вождем никаких обязательств, кроме подчинения племенной дисциплине наравне с остальными воинами. Женщину-рабыню можно купить у вождя, подарив небольшой подарок его жене, после чего девушка становится свободной.

Рабы из племени маку живут в отдельных маленьких хижинах в лесу и никогда не общаются со своими хозяевами. Им позволено держать своих женщин. Этих рабов обычно презирают и делают козлами отпущения, когда что-то идет не так. Шаман может обвинить маку, если кто-то умер или было совершено преступление, и тогда несчастного раба без жалостно убивают. К югу от Жапуры маку не живут.

Глава V

Одежда и украшения. – Географические и племенные различия. – Праздничные одеяния. – Украшения из перьев. – Прически. – Гребни. – Пояса для танцев. – Бусы. – Ожерелья. – Браслеты. – Погремушки на ногу. – Лигатуры. – Серьги. – Губные серьги. – Пирсинг носа. – Шрамирование. – Татуировки. – Племенные знаки. – Живопись

Если судить по некоторым фотографиям в книгах, претендующих на то, что они рассказывают о жизни южноамериканских индейцев, можно подумать, что на фотографии выше (Фотопластинка VIII) изображен индейский вождь, нарядившийся во все самое лучшее, чтобы поприветствовать новоприбывшего путешественника, тогда как на самом деле это просто группа моих сопровождающих и носильщиков, обряженных кто во что горазд. Совсем иная сцена предстает перед глазами, когда на самом деле приближаешься к индейскому дому и встречаешь не подверженных влиянию цивилизации сыновей леса – будь то боро, уитото или другие – на их родной земле и в привычной одежде. Из тени малоки в сопровождении своих приближенных воинов выходит вождь в одной набедренной повязке из отбитой коры дерева. На его шее ожерелье из зубов ягуара, а в руке – палаш из железного дерева[161]. На стоящих рядом с ним мужчинах нет ни перьев, ни украшений, но каждый из них держит в левой руке пучок метательных копий.

Фотопластинка IX. Шаман и его жена (андоке)

Весьма прискорбно, что вернувшиеся из этих мест исследователи[162] сочли необходимым поддаться ненаучным предрассудкам, изобразив амазонских индейцев в одежде, совершенно чуждой их обычаям и образу мыслей. Лицемерие было куда более распространено в эпоху, предшествующую бескомпромиссным дням фотографии, и старые ксилографии и гравюры создают совершенно неверное представление о том, как выглядит индеец в своей естественной среде. Даже столь внимательный наблюдатель, как Крево, собственноручно обесценил большую часть своих иллюстраций, нарядив индейцев так, как могли одеваться только жители каучукового пояса или его личные слуги. С момента появления фотографии несуществующая одежда перестала появляться на снимках амазонских племен, однако в заблуждение все еще вводят позы туземцев, наводящие на мысль о том, что они стесняются своей наготы, тогда как на самом деле они совершенно ее не осознают. Поэтому следует еще раз подчеркнуть, что отсутствие одежды для индейца из этих тропических регионов столь же пристойно, как и костюм, который англичанин надевает на банкет у лорда-мэра или прием при дворе. Истинную психологию жителей Амазонии невозможно понять ни с пьедестала ханжи, ни с кафедры священника. Как бы сложно ни было им обоим это постичь, но некоторым народам одежда кажется более неуместной, чем нагота[163]. Тот, кто хочет докопаться до истины, должен отбросить унаследованные и приобретенные предрассудки относительно того, что для туземцев не имеет ни смысла, ни причины для существования. Также не стоит забывать о том, что одежду не всегда носят ради приличия. И тогда станет ясно, что голый индеец в лесу не более бесстыден, чем статуя греческого бога в галереях Британского музея.

В целом о рассматриваемом мной регионе можно сказать, что женщины совсем не носят одежду, а мужчины очень мало или и вовсе только то, что уитото называют moh-hen, то есть полоса из отбитой древесной коры, которую пропускают между бедрами, а спереди и сзади крепят к веревке или ремню из коры на талии. Поскольку температура в течение года практически не меняется, набедренную повязку носят постоянно. Племена, живущие южнее, делают одеяла, но у местных индейцев, хотя они и проявляли интерес к моим одеялам, ничего подобного нет, и они спят ночью точно так же, как ходят днем, ничем не укрываясь.

Здесь почти отсутствует возможность проявить оригинальность при выборе наряда. Даже вождь не отличается одеждой от соплеменников, хотя он, как правило, носит ожерелье из зубов ягуара, что является внешним признаком высокого статуса. Его жена не носит никаких особых украшений, но, если возникнет необходимость, в ее распоряжении их имеется много. Единственный выделяющийся на общем фоне член племени – это колдун-целитель, и он готов подчеркнуть эксцентричность своего образа любой деталью, которая придется ему по душе. Один из шаманов андоке, которого я сфотографировал, носил ярко-красный тюрбан из лыка, причем эта деталь туалета – исключительно индивидуальное предпочтение, не свидетельствующее ни о профессии, ни о положении в племени. Следует также обратить внимание на большую сумку, изображенную на прилагающейся иллюстрации, поскольку она приводила в восторг все племя. Сумка была сплетена так же, как и лигатуры – из нитей красного и неокрашенного пальмового волокна – и получена по бартеру, а не изготовлена андоке. Однако она явно была местного производства, скорее всего, с севера Жапуры. Шаманы орахоне делают себе облачение из шкуры тапира, и, насколько я знаю, в этих местах больше никто не использует шкуры в качестве одежды.

Амазонский мальчик впервые надевает набедренную повязку, когда ему исполняется пять лет. И его самый первый урок заключается в том, чтобы ее изготовить, потому что каждый индеец сам делает себе одежду. Он идет в джунгли и выбирает дерево[164], на котором отмечает участок длиной 6 футов и шириной 9 дюймов[165], сдирает как внешний, так и внутренний слой коры, затем разделяет эти два слоя, разрезает полоску внутренней коры пополам и относит куски к реке. Когда материал как следует пропитается водой, его отбивают небольшой деревянной колотушкой, пока он не достигнет одного ярда[166] в длину и 9 дюймов[167] в ширину. Больше ничего делать не нужно, набедренная повязка готова, осталось лишь продеть ее между ног и надежно подогнуть за пояс спереди и сзади. Других способов изготовления или типов набедренной повязки не существует[168], и эта простейшая форма одежды является общей для всех племен, населяющих обширный регион между реками Исса и Жапура.

Фотопластинка Х. Индейцы боро

Индеец никогда не снимает набедренную повязку на глазах мужчин или женщин. Во время купания он заходит глубоко в воду, прежде чем обнажиться. Даже хоронят мужчину в набедренной повязке.

К югу и западу от Иссы, в землях орахоне, мужчины, как и другие племена группы напо, носят длинные рубашки из древесного волокна с круговым орнаментом красного цвета, в то время как к северу от Жапуры карахоне предпочитают жесткие корсеты из коры, которые за счет шнуровки плотно прилегают к телу и заканчиваются плетеной бахромой. Их придется разрезать, чтобы снять. То же неудобное одеяние распространено и к северу от земель карахоне до территории умауа и племен реки Апапорис.

Менимехе, которые, как мы помним, занимают левый берег Жапуры южнее и восточнее карахоне, носят поверх набедренных повязок доходящий до колен фартук из неплотной пальмовой ткани. Этот фартук длиной 18 дюймов и шириной 6 дюймов[169] снимают в доме. Его надевают на торжества, войну и танцы. Мужчины опайна, которые живут к востоку от менимехе между реками Мирити и Апапорис, носят фартуки точно так же, как их соседи. Женщины ходят без одежды.

Индейцы макуна, живущие к северу от курету на другом берегу Апапориса, носят небольшой пояс из отбитой коры, к которому спереди прикреплен длинный фартук из коры. Курету, населяющие обе стороны Жапуры восточнее менимехе, усовершенствовали обычай своих соседей. Поверх набедренной повязки мужчины надевают килт из древесного волокна или юбку, свисающую ниже лодыжек. При ходьбе подол подбирают и крепят между ног на манер малайского саронга. Набедренная повязка снизу остается.

Все племена на правом, или южном, берегу Жапуры следуют моде боро: мужчины ходят в одних набедренных повязках, а женщины – абсолютно голыми.

Таким образом, можно сделать вывод, что фасон одежды определяется географическим положением[170] и между соседними племенами нет существенной разницы в одежде, при том что другие племенные различия весьма заметны.

Аборигены не носят головных уборов для защиты. Оказавшись под проливным дождем в пути, индеец срывает пальмовый лист и несет над головой, как зонт. Точно таким же грубым, но эффективным способом он защищается и от солнца.

Перчатки и обувь здесь тоже не используют. На самом деле ботинки любого типа в этих местах носить совершенно невозможно, даже европейцы обходятся без них. Однако босиком белый человек все же не сможет отправиться в лес. Лично я ходил в домашних туфлях, которые стирались каждый вечер после дневного перехода и высыхали за ночь[171].

Если в повседневной жизни индейцы носят минимальное количество одежды, то по случаю праздника или танцев они очень тщательно наряжаются. Уоллес насчитал не менее «двадцати отдельных элементов, образующих головное украшение из перьев», которое носят менимехе и нонуйя, а также индейцы с реки Ваупес, о которых он писал[172]. Кроме того, используются украшенные яркими перьями браслеты, которые носят выше локтя[173], декорированные пучками перьев деревянные гребни, пух кракса для женщин, браслеты и погремушки на ногу, фартуки из покрашенной коры или пояса с бусинами, серьги и ожерелья, и проявление наивысшего тщеславия – искусно нарисованные на коже узоры, которые для индейской красавицы значат то же, что последнее «творение» парижской моды для ее цивилизованной сестры.

Фотопластинка XI. Головные украшения с перьями племени уитото

По словам сэра Эверарда им Терна, каждое племя изготавливает головное украшение из перьев по определенной цветовой схеме[174]. Я такого не заметил у племен района Исса-Жапура. Вместо того чтобы следовать правилам, они полагаются на удачу. В ход идет все имеющееся в распоряжении яркое оперение, совершенно независимо от цвета, будь то перья попугая или тукана, но особенно ара, потому что они самые длинные. В результате получается очень красивое украшение, однако в этих районах не делают ничего столь сложного, как изготовляемые индейцами напо великолепные плащи из перьев, которые являются настоящими произведениями искусства. Племена региона Исса-Жапура довольствуются венцом из самых ярких грудных перьев, украшенных пучками длинных хвостовых перьев, соединенных нитью из древесного волокна[175]. Мужчины боро по случаю праздника также вставляют длинные перья ара в свои наручные лигатуры. Головной убор вождя более роскошный, чем у его воинов. Единственный мальчик, которого я когда-либо видел с таким украшением, был младшим сыном вождя. Женщины не носят головных украшений из перьев, но приклеивают для красоты белый пух кракса к ногам и между лигатурами при помощи какой-нибудь смолистой субстанции, например, каучукового латекса или млечного сока коровьего дерева[176]. Это делается для того, чтобы икры казались огромными. Мужчины не украшают себя пухом. Индейцы всегда очень бережно относятся к украшениям из перьев. Кох-Грюнберг отмечает, что после завершения танцев приходит старик и смахивает пыль с перьев длинной палкой. Я сам наблюдал, как индейцы, распаленные неистовой пляской, снимали украшения из перьев, чтобы уберечь их от пота. Они ни за что с ними не расстанутся, поскольку украшения принадлежат общине, а не отдельному человеку, и, как оказалось, категорически возражают против любой попытки сфотографировать их в наряде для танцев.

Рис. 7. Гребень андоке, вид сбоку. Гребень уитото, вид сверху

Наружное выполнено из темного древесного волокна, внутреннее – из хлопковой пряжи, которая, похоже, была получена по бартеру от другого племени.

Гребни для праздничных мероприятий украшены перьями и изготовлены из пальмовой древесины, а шипы пальмы баккаба (Oenocarpus distichus)[177] служат зубьями и крепятся к обушку при помощи смолы. Эти племена не перевязывают волосы веревкой из кароа[178][179], как некоторые индейцы с реки Ваупес. Как видно из иллюстраций, вариантов мужских причесок не так уж много: бывают довольно короткие, как у муэнанэ, или весьма длинные, как у некоторых боро. У большинства мужчин волосы чуть короче, чем у женщин, их обычно делят на прямой пробор или делают челку, срезая ниспадающие на лоб пряди. Единственная вариация среди женщин – лента из отбитой коры, которую иногда носят в племени ресигеро (см. фотопластинку XII)[180] Макуна заплетают косички. Женщины карахоне стригут волосы коротко. На рисунке гребня боро черные шипы зажаты между двумя полосами тростника, которые обмотаны древесным волокном, а сверху украшены плетением со стандартным узором, где светлые полоски тростника чередуются с темными. Длина шипов составляет 3¼ дюйма, а толщина полдюйма[181], они выступают по обе стороны плетения на 1⅜ дюйма[182]. Шипы с обоих концов аккуратно заострены, и конструкция в целом очень напоминает, за исключением необычного плетения, европейский гребень, только крупнее и топорнее.

Фотопластинка XII. Группы женщин ресигеро

Фотопластинка XIII. Центр группы танцующих – муэнане. На вставке сын вождя в головном украшении с перьями

Гребень андоке тоже делают из двух полосок тростника, немного украшенных резным узором. Он на четверть дюйма короче гребня боро и имеет шипы только с одной стороны. Шипы зафиксированы между тростником при помощи смолы и выступают на 7/8 дюйма[183]. С одного конца свисает короткий пучок нитей из древесного волокна, к которым можно прикрепить перья, а с другого конца – длинный шнурок, к которому привязана половина ореховой скорлупы в виде чаши, очень похожей на табачный горшок и сделанной из того же ореха. Размеры чаши: 2⅛ дюймов в длину, 1⅛ в глубину и 1½ в ширину[184]. Эта маленькая, черная и гладко отполированная чаша служит для хранения латекса, который используется для депиляции.

Конструкция гребня уитото гораздо грубее, с более толстым обушком. Как и у боро, шипы проходят насквозь, но вместо тростника они прижаты двумя палочками или округлыми половинками бамбука. Все это покрывается смолой и обвязывается нитью из древесного волокна. Длина шипов на четверть дюйма длиннее, чем в гребне боро, но из-за более топорного обушка они выступают на четверть дюйма меньше.

Сделав грубое обобщение о том, что все женщины местных племен ходят голыми, следует составить список исключений, которые лишь подтверждают это правило. Они действительно не носят никакой одежды, однако при этом не выглядят обнаженными благодаря различным украшениям и главным образом краске.

Поведение женщин в моей группе наглядно иллюстрирует отношение индианок к одежде. Я подарил им джиббехи[185], но они надевали их, только когда я оказывался рядом, из страха меня разозлить. В свое оправдание они выдвинули пять превосходных аргументов. На солнце одежда выгорает[186]. Если пойдет дождь, джиббеха промокнет. В джунглях за ткань цепляются колючки и рвут ее. Во время танцев туника – бесполезное обременение, потому что она скрывает искусно выполненные краской узоры. А когда они дома, одеяние любого рода выглядит просто нелепо. Так что у них практически не оставалось возможности носить свой новый, но громоздкий и бесполезный наряд. Нельзя сказать, что индейцы и индианки не желают украшать себя, совсем наоборот, украшения для них важнее, чем одежда, по сути, они и есть одежда.

Женщины племен региона Исса-Жапура носят широкий пояс во время танцев[187]. В других случаях они его не надевают и снимают сразу же после завершения праздника. Индианки украшают эти пояса семенами или стеклянными бирмингемскими бусинами, если их удается раздобыть. Длина изделия составляет около двух футов, и оно устроено так, что при сплетении двух или трех дюжин шнуров в широкий плоский пояс различные цвета образуют яркий и четкий рисунок. Как и все индейские украшения, пояса для танцев выдают тонкий художественный вкус и развитое чувство цвета своих создателей. Бусины попадают сюда из каучукового пояса, переходя от племени к племени. Ввиду своей изолированности эти народы не могут быть в курсе последних модных тенденций Бирмингема, и новые узоры вряд ли придут им в голову. Главное, чтобы рисунок был симметричным, так что их вполне устраивает повторение старых шаблонов. Бусины бывают разных цветов, наиболее востребованные – темные; синие более популярны, чем красные. Самые ценные бусины – черные и белые, однако сочетание красного и белого цветов тоже встречается довольно часто. Пояс есть почти у каждой женщины, и это личное имущество, а не племенное, он равнозначен головному украшению с перьями у мужчин. Эти пояса невероятно красивы и прекрасно исполнены.

Фотопластинка XIV. Гребень боро из скрепленных смолой пальмовых колючек, украшенный плетением из расщепленного тростника и пучками перьев попугая

Фотопластинка XV. Пояс для танцев из бусин племени дукайя (окайна). Когти кондоров, используемые шаманом андоке из верховья Жапуры

Особенно бусины ценятся женщинами карахоне, они нанизывают их на шнурки и носят рядами, которые в совокупности составляют значительный вес. О количестве бусин, которыми украшает себя женщина боро, можно судить по фотопластинке XXXIX. Изображенное на ней белое ожерелье весит несколько фунтов. Ожерелья носят как мужчины, так и женщины, их делают не только из бусин, но также из нанизанных на нить из кураны (curána) зубов ягуара, свиньи, тапира, мартышки и дикой кошки. Встречаются даже ожерелья из человеческих зубов – свидетельства свершившегося возмездия! В зубах (за исключением человеческих) проделывают отверстия и закрепляют на шнурке через регулярные промежутки, перемежая бусинами, костями, какими-то безделушками, крошечными дисками из кости или ракушками, цветными семенами. Подвесками обычно служат монеты, как правило, это обесцененные чилийские доллары[188]. Ожерелья, изображенные на фотографиях, были либо подарены их обладателям мной, либо попали сюда из каучукового пояса, а некоторые, возможно, достались этим примитивным народам по бартеру с другими племенами. В любом случае, ожерелья всегда считаются самыми редкими и заветными сокровищами. Что касается кулонов, то обычно это тонкие, плоские и треугольные кусочки расплющенного металла, полученного либо из монет, либо из старых латунных гильз. Редкость металла в этих местах подтверждается тем, как мало его разрешается использовать в любом украшении, это неизменно чрезвычайно тонкая и почти невесомая пластинка. На ней нет бороздок, резьбы или выбитого рисунка, только гладкая поверхность. Края не острые, а закругленные. С помощью короткой нити из бусин металлические пластинки прикрепляют к ожерелью, а чаще к заглушкам, которые вставляют в мочки ушей.

Ожерелья имеют важное значение, поскольку они символизируют статус своего владельца. Мастерство воина в качестве охотника и его храбрость на войне подтверждаются типом зубов, которые он носит на шее: чем успешнее охотник, тем ценнее зубы в его ожерелье и тем больше украшений у его семьи. Больше всего индейцы завидуют ожерелью из человеческих зубов, поскольку оно – доказательство cвершившейся мести, ведь такие украшения принято делать только из зубов собственноручно убитых врагов и зверей. После смерти воина его ожерелье похоронят вместе с ним, если только он не падет от рук врага и украшение не станет боевым трофеем победителя. Человеческие зубы никогда не сверлят, их аккуратно обматывают тонкой нитью из древесного волокна и вплетают в ожерелье. Именно ничтожность маленьких, изношенных и обесцвеченных зубов создает зловещий эффект и напоминает о том, что этот предмет не просто украшение, а причудливый символ варварской храбрости.

Бусы из человеческих зубов часто дополняются, если зубов недостаточно, округлыми кусочками кости. Интервалы между зубами заполняют костяными дисками, раковинами речных мидий или просто узелками. Ожерелье племени боро из человеческих зубов, изображенное на прилагаемой иллюстрации, выполнено из хлопковой крученой пряжи – это импортное изделие, крайне редко встречающееся у местных племен[189], однако, одно из изображенных на фотопластинке ожерелий из бусин племени окайна тоже выполнено из хлопковой нити, а не из пальмового волокна, как обычно. Красивое украшение из клыков ягуара теряет часть своей художественной ценности в черно-белом исполнении, которое не может передать насыщенный кремовый с переходом в густо-коричневый оттенок зубов, эффектно смотрящийся на фоне красных и синих бусин, а также тусклой бесцветности кусочков кости. На концах некоторых клыков есть примитивная крестообразная гравировка, на других зубах попытались сделать более сложный резной рисунок. Все узоры разные, но в них прослеживается общий мотив запутанных изгибов.

В тех случаях, когда индейцы слишком бедны или изолированы, чтобы иметь достаточное количество стеклянных бусин, ожерелья изготавливают из ярко-красных и черных семян, как в былые времена, или используют кусочки кости, короткие трубочки тростника, или даже красные ягоды, весьма яркие в свежем виде, но по мере засыхания они тускнеют и сморщиваются. Жуков тоже используют в декоративных целях, и любовь индийцев к черному цвету проявляется в том, что при изготовлении своих блестящих нагрудных пластин они предпочитают усачам яркой окраски жирных и коренастых жуков в черной броне[190][191]. Эти жуки, нанизанные на нить из древесного волокна, выглядят как бусины из гагата с резьбой, но весят намного меньше, и если их потрясти, издают тихий и глухой шорох.

Фотопластинка XVI. Ожерелья из зубов человека и ягуара

Фотопластинка XVII. 1. Ожерелье из полированных орехов. 2. Погремушки на ногу из бусин и ореховой скорлупы. 3, 4, 5, 6. Ожерелья из бусин. Черные «бусины» между белыми бусинами – это кусочки полированной ореховой скорлупы

Кроме стандартных ожерелий, туземцы весьма неравнодушны к плотно прилегающим к шее воротникам из белых бусин, обрамленных с обеих сторон рядом маленьких плоских ромбовидных кусочков черного дерева, темной ореховой скорлупы или коры тыквы-горлянки[192]. Эти украшения немного различаются по ширине; у некоторых ромб больше похож на квадрат, между черными вставками может быть одна, две или три белых бусины, но более серьезных отличий от стандартной схемы, как правило, не бывает. Отполированные кусочки дерева, как и жуки, напоминают гагат, а резкий контраст черного и белого оттеняет естественную красоту индианки, так же как лента из черного бархата вносит последний штрих в образ ее светлокожей сестры.

Любимое украшение боро и уитото, а также некоторых племен с реки Напо – браслет из кожи игуаны. Для его изготовления отрезают фрагмент хвоста рептилии и снимают с него кольцо кожи шириной от ½ до 3 дюймов[193] и натягивают на руку, пока оно свежее и влажное. Высыхая, кожа плотно обтягивает руку и будет оставаться там долгие годы, несмотря на частое купание. Браслеты из кожи ящерицы практически невозможно рассмотреть на представленных здесь фотографиях. Считается, что они обладают определенными магическими свойствами и наделяют своего обладателя особой силой и энергией. С той же целью дети носят черный браслет из скорлупы ореха. Диаметр украшения составляет 1,5 дюйма[194] снаружи и на четверть дюйма меньше внутри, и подросший ребенок уже не может его носить, браслет начинает сильно сдавливать руку, и рано или поздно его приходится срезать, но я не могу с уверенностью сказать, как именно и когда это делается. Женские браслеты изготавливаются из бусин, когда их удается достать, или из ярких семян. Те, которые видны на женщинах ресигеро на фотопластинке XII, сделаны из семян или бусин, нанизанных на шнурок, который в несколько оборотов обматывают вокруг предплечья, оставляя один или два ряда белых бусин по краям. Центральные элементы обычно темно-красного цвета.

Фотопластинка XVIII. Лигатуры племени боро

Фотопластинка XIX. Лигатуры боро для ног и рук. Лигатура на ногу племени уитото

Погремушки и украшения из перьев надевают на время танцев, но только женщины носят тугие повязки, которые увеличивают икры ног. Такие лигатуры носят как индейцы, так и индианки всех местных племен: мужчины – чуть ниже плеча, женщины – на ногах, одну под коленом, а другую над лодыжкой. Повязки затягивают чрезвычайно туго, что приводит не к атрофии конечности, как можно было бы ожидать[195], а к сильному отеку мышц выше или ниже них. Лигатуры на лодыжке иногда доходят до середины ноги. Все они сильно отличаются по ширине, но мне кажется, что это скорее вопрос личного вкуса или умения их плести, а не племенных отличий или моды, за исключением того, что подколенные повязки уитото более узкие, чем у других племен, и исполнены не столь искусно. И это лишь подтверждает теорию о том, что именно личное мастерство определяет рисунок, поскольку все изделия уитото примитивнее, чем у боро или окайна. Тем не менее даже самая простая лигатура – изумительное произведение искусства, что особенно удивительно, учитывая тот факт, что их плетут «на пальцах» из очень тонких волокнистых нитей. С обратной стороны они выглядят, как трикотажное или вязаное полотно, а с лицевой – как гобеленовая лента со слегка выпуклым рисунком. Однако я ни разу не видел, чтобы при изготовлении лигатур использовались какие-либо инструменты[196]. Нити из древесного волокна искусно переплетают и завязывают в узелки исключительно пальцами. Иногда ленту украшает узор из цветных линий – немного выпуклых диагоналей или ромбов. Почти у всех повязок, которые мне удалось рассмотреть вблизи, край был обработан тесьмой, а на конце была своего рода петлица. Изображенные на иллюстрации лигатуры изготовлены индейцами уитото и боро[197]. Концы отделаны линией ажурных стежков и петлевой или витой кромкой. Через открытые пространства протягиваются скрученные из древесного волокна шнуры, которые стягивают повязку по принципу женской шелковой сумочки. Шнуры завязывают на два узла. На конце мужской лигатуры, которая завязывается спереди, может быть пучок нитей, а иногда диск из кости или дерева. Женщины тщательно зашнуровывают и очень надежно закрепляют свои повязки. Те, что изображены на фотопластинках, мне пришлось срезать с ног их обладательниц. По словам Кох-Грюнберга, яхабана и другие племена языковой группы курету очень туго затягивают наручные лигатуры, и кожа под ними светлее, чем на остальной части руки. Эта более светлая кожа покрывается на солнце волдырями, если ее не защитить.

Погремушки для ног сделаны из полированной ореховой скорлупы, а подвязки, украшенные кисточками с бусинами и ореховой скорлупой, закрепляются под коленом. Ореховые скорлупки различаются по размеру и форме, но все они похожи на колокольчики, когда их вместе с бусинами или без них нанизывают на нить из древесного волокна. При встряхивании они позвякивают, и, поскольку погремушки играют важную роль в местных танцах, они упоминаются в следующей главе среди музыкальных инструментов. Помимо этих погремушек носят также бусы из украшенных перьями кусочков тростника или кости, длиной около трех дюймов. С одного конца кость или тростник украшены приклеенным с помощью смолы небольшим пучком перьев, а другой конец протыкают и продевают сквозь него нить из древесного волокна. Элементы из тростника отделяют друг от друга узелками.

Такие же небольшие кусочки тростника носят в ушах, которые индейцы этих племен прокалывают по достижении половой зрелости. Эти ушные украшения часто декорируют с одного конца пучком ярких перьев. Иногда получается очень красивая композиция, например, кольцо из тонких голубых перьев вокруг красного центра. К тростнику перья крепятся с помощью латекса или смолы. В наши дни словом «орахоне», что означает «большие уши»[198], называют многие совершенно разные племена, перенявшие у индейцев, живущих в районе рек Ваупес и Напо, обычай вставлять в мочки ушей большие деревянные заглушки. Орахоне и некоторые племена региона Исса-Жапура – особенно из языковой группы боро – прикрепляют к заглушкам диск из древесины капустного дерева[199]. Орахоне смазывают диск красным растительным пигментом, а боро приклеивают к заглушке украшенную скорлупу ореха.

Деревянные заглушки чрезвычайно легкие. Они составляют около 2^5/8 дюймов в длину и 3 дюйма в ширину[200] в самой широкой части, то есть на переднем ободке. Сердцевину из торца выскребают, как яйцо из скорлупы, и вставляют на ее место скорлупу ореха, украшенную красивым черно-белым узором. К имеющемуся в моем распоряжении ушному украшению приклеена, насколько я могу судить, скорлупа какого-то темного ореха, узор на ней вырезан или нацарапан, и бороздки заполнены белой глиной. Создается впечатление, что это замысловатая черно-белая инкрустация. Скорлупа закрепляется в нише смолой. Заднюю часть заглушки, которая находится за ухом, никак не украшают.

Очень эффектные серьги изготавливают из круглых дисков речных перламутровых раковин, которые приклеивают смолой к короткой бамбуковой заглушке. Перламутр очень качественный и имеет глубокий синий цвет. По форме эти серьги напоминают поганки с тонкой ножкой и перевернутой конической шляпкой.

Боро и другие индейцы в районе Жапуры также прокалывают губы для вставки украшений, за исключением уитото, которые не используют губных серег. Эти серьги, как правило, сделаны из металла, если его удается каким-то образом достать. Иногда встречаются серебряные украшения, а латунные изготавливают из старых гильз, которые расплющивают колотушкой, а затем придают им нужную форму.

Фотопластинка XX. 1 и 3. Лигатуры боро. 2. Лигатура уитото. Обратите внимание на то, как различаются текстуры

Рис. 8. Образцы татуировок. Ящерица и племенные знаки на лице

Лесные индейцы также практикуют пирсинг носа. Макуна и якуна вставляют в носовую перегородку длинный черный шип пальмы, а женщины муэнане и уитото носят носовые украшения. Шипы, которые вставляют в нос индейцы языковой группы курету (яхабана и другие), должно быть, доставляют немало неудобств своим владельцам, поскольку достигают 30 сантиметров в длину. В среднем течении реки Игара Парана индейцы боро, особенно женщины, вставляют перья в маленькие отверстия в крыльях носа. Проделывание отверстий в носу характерно для племен языковой группы боро, а также для ресигеро. Женщины прокалывают верхнюю часть ноздри и вставляют туда кусочек стержня пера, чтобы дырочка не заросла до тех пор, пока не устроят танцы. Тогда стержень пера вынимают и вставляют на его место маленькие украшения с перьями. В других племенах такого не делают. Индейцы сака, принадлежащие к той же языковой группе, что и карахоне, вставляют в носовую перегородку кости птиц вместо пальмовых шипов. Робюшон подтверждает мое наблюдение, что носовую перегородку прокалывают только уитото, живущие в верховье Игара Парана, после чего вставляют в отверстие гусиное перо. Он также упоминает, что в этой области используют губные серьги и растягивают мочку уха. Существует множество разновидностей украшений для ушей, но большинство из них массивные и растягивают мочки.

Мальчики племени Туюки, достигнув полового созревания, выжигают на руках шрамы, но я никогда не видел у индейцев региона Исса-Жапура[201] шрамирования или большого количества татуировок. Менимехе, как мужчины, так и женщины, делают татуировки на лице и груди. Рисунок не отличается большим художественным мастерством и состоит из прямых линий. Татуировки на щеках – просто племенные знаки[202]. Узоры на груди бывают разными. На руках индейцев я видел примитивную татуировку ящерицы, она изображена на рисунке. Проколы делают пальмовой колючкой, а затем втирают в них черную сажу, образовавшуюся после сжигания каучука. В результате получается синяя отметина. Ни в одном из местных племен я не встречал описанной Крево практики делать на бедрах женщины отметки в виде шеврона по числу рожденных ей детей мужского пола[203]. Мне ничего не известно о таком или подобном обычае, но некоторые племена боро, живущие в северной части Жапуры, позаимствовали идею татуировок у менимехе и накалывают – как мужчины, так и женщины – племенной знак под скулами, а иногда и узор на груди. Только в этих двух группах племен я когда-либо видел татуированных людей.

Но, если татуировок очень мало, то краски жители Амазонии используют много. Женщины карахоне так же любят краску, как и бусины, и используют больше цветов, чем другие племена. Их отличительный цвет – фиолетовый. Как правило, используют красный, желтый, черный (иссиня-черный) и белый пигменты. Последний получают из определенных фруктов. Ярко-красный, самый распространенный краситель, извлекают из колючего репья или ореха, в котором много семян и красной мякоти[204][205]. Источником черной краски служит древесный уголь или сок фрукта[206][207], а у растений рода Циссус[208] есть плоды, из которых индейцы получают синий пигмент. Охра дает им желтый цвет, а вот источник фиолетовой краски я обнаружить не смог.

Фотопластинка XXI. Девочки андоке

Красный – любимый цвет всех племен, и многие женщины обмазывают алой краской все лицо. Это их вполне устраивает, и никаких дальнейших попыток по созданию рисунка не предпринимается. Иссиня-черный цвет наносят на тело тем же способом – просто выдавливают сок на кожу. Робюшон упоминает о существующем у некоторых племен уитото обычае покрывать тело латексом, а затем посыпать его черным пеплом. Харденбург также говорит об использовании смолистого вещества, которым обмазываются уитото[209]. Робюшон пишет, что и представить не может, зачем нужна эта практика. Это один из секретов девичьего туалета в племени кинене, который он оказался не в состоянии понять. Иногда тело посыпают черным пеплом, а иногда обмазывают желтой глиной. На самом деле данный обычай не так уж загадочен, как представлял себе французский путешественник. Очевидно, ему приписывают защитные свойства, поскольку такой процедуре обязательно подвергают грудных детей, женщины же прибегают к ней довольно редко. Время от времени черный сок намазывают на лицо и шею под челюстью. Мне всегда казалось, что это не декоративная краска, а своего рода тоник для кожи.

Женщины орахоне и некоторых других племен региона Исса-Жапура покрывают зубы и ногти на руках черным пигментом.

Краске никогда не позволяют стереться полностью, новый рисунок наносится прямо поверх старого, который еще не исчез окончательно. Женщины всегда раскрашивают себя по случаю танцев, которые устраивают так часто, что старый рисунок не успевает стереться до наступления очередного праздника, когда нужно наносить свежий. Танцы – не единственный повод для нанесения краски на тело.

Что касается узоров, то фотографии дают о них более точное представление, чем любые попытки описать вариации и тенденции племенной моды. У независимых андоке нет фиксированных шаблонов, но линии их рисунков кажутся более плавными. Отличным примером является четвертая фигура на фотопластинке XXI. В данном случае все тело покрыто фиолетовой краской и лишь посередине оставлена широкая незакрашенная линия. Такой рисунок свойственен только андоке и нигде больше не встречается. Во время одного танца я видел, как андоке разрисовали себя под своих соседей уитото. Они также устроили танец в мою честь, нарисовав на себе оружие, ботинки, брюки, в общем, создали грубую копию моей одежды с помощью краски, при этом преобладал фиолетовый цвет.

Рисунки ровные, самые аккуратные выполняются с учетом изгибов тела, а некоторые, как, например, у группы женщин окайна на фотопластинке XXV, имеют сложный, хотя и грубый дизайн. Узоры, которые наносят на себя окайна, безусловно, самые сложные из тех, что мне приходилось видеть. Следует отметить, что женщины никогда не пытаются скрыть, замаскировать или закрасить ту часть тела, которую большинство народов стараются прикрыть в первую очередь, и даже местные мужчины никогда не обнажают[210].

Перетянутые лигатурами ноги женщин при нанесении на них краски становятся похожи, как верно подметил Робюшон, на маленькие балконные колонны. Менее щепетильные племена (особенной небрежностью как в этом отношении, так и в иных, отличаются уитото) не пытаются рисовать ровные узоры и наносят краску на тело небрежными мазками и пятнами. Результат получается весьма причудливый.

Индианки наносят краску на своих мужчин перед танцами, но никогда не используют при этом те же цвета и узоры, что и женщины той же общины.

Однажды в племени окайна ко мне прислали трех пожилых женщин, чтобы они раскрасили меня фиолетовой краской по случаю праздника. Мужчины из племени андоке, кажется, более склонны разрисовывать себя самостоятельно, чем индейцы из других племен, и всегда используют только фиолетовую краску. Обычно на спине или в центре груди рисуют ящерицу длиной около девяти дюймов. Однако, в отличие от женщин, мужчины не всегда наносят на себя рисунки. К примеру, я никогда не видел разрисованного индейца уитото.

Фотопластинка XXII. Корзины уитото из древесного волокна и расщепленного тростника

Глава VI

Обязанности. – Разделение труда между полами и табу. – Племенные производства. – Искусство и ремесла. – Рисование. – Резьба. – Металлы. – Инструменты и принадлежности. – Нетекстильные ткани. – Керамика. – Изготовление корзин. – Гамаки. – Пресс и терка для маниока. – Деревянные сосуды. – Каменные топоры. – Методы вырубки деревьев. – Каноэ. – Плоты. – Весла

Жизнь в Амазонии для мужчины – чередование больших физических усилий и ленивого безделья, в то время как для женщины это замкнутый круг изнурительных обязанностей, и лишь подготовка к племенным танцам и участие в них немного разбавляют нескончаемую рутину. Разделение труда между полами, пожалуй, неравномерно, но соблюдается очень строго. Во многих случаях тот или иной вид занятий равнозначен табу[211], и, как правило, причина такого разделения либо очевидна, либо общепризнанна. Это исключительно гендерный вопрос. В обязанности мужчин входит защита племени и все, что требует физической силы и мастерства: война, погоня, изготовление оружия, приготовление определенных ядов и напитков, особенно тех, которые используются на торжествах. Индейцы гребут в каноэ, за исключением случаев, когда сил мужчин недостаточно и женщины вынуждены оказывать им помощь. Они рубят дрова и строят дома, забираются на деревья, чтобы собирать плоды, расчищают участок леса под плантацию и вспахивают землю. Женщина – домохозяйка, мать и кухарка, но она также занимается земледелием и изготавливает все чисто бытовые орудия труда. Индианки плетут гамаки и большую часть корзин, делают простые керамические изделия, однако в случае необходимости мужчина вполне может протянуть руку помощи.

Фотопластинка XXIII. Слева: ожерелье боро из зубов ягуара с резными узорами. Справа: ожерелье из зубов ягуара c гравировкой и флейта из человеческой кости

Помимо разделения труда по гендерному признаку у каждого племени есть ремесло, в котором оно специализируется и превосходит своих соседей. Менимехе известны как прекрасные гончары. Карахоне славятся своими ядами. Боро занимаются плетением, изготовлением циновок, лигатур и духовых трубок. Уитото делают лучшие гамаки. Торговля в организованной форме действительно не существует, но племена пусть и нерегулярно, но устраивают бартер и обмен подарками; и таким образом яд карахоне доходит до племен, о которых его изготовители и не слышали вовсе, а бусины, сделанные в Бирмингеме, какими-то неведомыми окольными путями попадают даже в столь глухие дебри. Более пятидесяти лет назад Уоллес подсчитал, что ежегодно по реке Ваупес в эти места привозят товары стоимостью несколько тысяч фунтов[212], и это объясняет тот факт, что племена на севере Жапуры снабжены лучше, чем племена на юге. Я выяснил, что лучшими предметами для бартера являются топоры, ножи, гребни (особенно гребни для вычесывания вшей) и бусины из Бирмингема. Ткань и охотничьи ружья не ценятся нигде, кроме каучукового пояса. Дикому индейцу из лесной глуши они совершенно ни к чему: ткань украшает меньше, чем краска, а дробовик лишь распугивает дичь и уменьшает количество добычи.

Индейские искусства и ремесла немногочисленны и не отличаются особой сложностью. И правда, искусства как такового, за исключением музыки и танцев, здесь практически нет. В долинах Иссы-Жапуры вы не найдете наскальных рисунков наподобие тех, которые делают индейцы во многих других частях Америки, но справедливости ради стоит отметить, что и скал здесь тоже нет. В племенах андоке и боро мне несколько раз довелось видеть примитивные нанесенные краской или вырезанные изображения на балках и четырех опорных столбах большой малоки. На некоторых танцевальных жезлах тоже бывает резьба. Однако местные индейцы практически не украшают красками или узорами что-либо помимо своего тела и в меньшей степени керамики. Они также не пытаются использовать рисунок для передачи информации. Индейцы повсеместно известны как отличные картографы[213], но ни одно из племен региона Исса-Жапура не может нарисовать ничего, кроме весьма неточной схемы своих земель. Тем не менее, эта территория для них – весь мир. Им совершенно невдомек, что на свете существуют и другие люди, а в непосредственной близости от них проживают еще около полудюжины племен. Индейцы никогда мне не верили, когда я рассказывал им об океане и бескрайних землях за его пределами.

У одного племени уитото действительно был рисунок на коре, который они считали картой мира. Это племя, когда я посетил его, проживало недалеко от истока реки Карапарана, и «карта» была настолько уникальной, что о ней знали и говорили далекие племена, которые никогда не видели ни саму реликвию, ни ее обладателей. На самом деле ее считали одним из чудес вселенной и непременно рассказывали о ней каждому незнакомому человеку. Ничто из того, что я мог предложить, не смогло убедить этих уитото расстаться со своим сокровищем, и, к сожалению, мне даже не удалось его сфотографировать. Мой слишком явный интерес вызвал подозрения, так что я не смог внимательно рассмотреть карту и видел ее лишь мельком, да и то во мраке дома, когда мои глаза еще не успели привыкнуть к темноте. Реликвию практически сразу спрятали из страха, что я ее выхвачу. Карта размером около двух футов была нарисована на отбитой коре. Ее центральная часть была разделена примерно на дюжину квадратов. В каждом квадрате были изображены очень примитивные человеческие фигурки, которые сражались, засевали землю или охотились на своей племенной территории – это «народы» мира. Разделительные линии были нарисованы красным растительным пигментом. «Народы», насколько я могу судить, враждовали между собой. На полях были солнце, луна и множество звезд. Я не видел ничего, что могло бы обозначать духов или Taife (дьявола). Карта передавалась из поколения в поколение и была настолько древней, что индейцы верили в ее божественное происхождение и говорили, что на ней изображен мир в те дни, когда человеку явился Добрый Дух[214].

Легкие насечки, как, например, на прилагающейся иллюстрации, иногда делают на зубах, из которых состоит ожерелье, а в племенах уитото я дважды видел фигуры, вырезанные из дерева. В первом случае это были две деревянные фигуры – обнаженные мужчина и женщина в натуральную величину. Они были выкрашены в белый цвет и расписаны черными и красными узорами, которые обычно рисуют по случаю танцев. Эти фигуры располагались снаружи дома по обе стороны от входа и были единственными в своем роде, ничего подобного я никогда больше не видел в этих краях. Владельцы высоко ценили их, а соседи ими восторгались. Никто не имел понятия, кто их создал и когда, и если об этом спрашивали, индейцы просто отвечали, что фигуры существовали всегда.

Во втором случае это была маленькая кукла женского пола. Она принадлежала молодой, но достигшей зрелости девушке, дочери вождя племени итома-гурра из группы уитото. Индейцы сказали, что кукла предназначается для детей, но таких игрушек крайне мало. Фигурка высотой около восьми дюймов была сделана из очень светлой древесины, тело было окрашено в белый цвет, а половые органы отмечены красным[215]. Куклу совершенно не считали идолом и не приписывали ей никаких магических свойств. Заполучить такую игрушку практически невозможно, но мне все же удалось ее выменять. К несчастью, позже я показал куклу одному индейцу, который сказал, что его племя делает такие вещи, и пообещал принести мне пару к ней. Я отдал ему фигурку, но с тех пор больше никогда не видел ни его самого, ни игрушку. Это крайне необычно. Как правило, если индеец что-то пообещал, он держит свое слово.

Нет смысла ожидать, что плавка или некое подобие металлургии, будет существовать в регионе, начисто лишенном рудоносных месторождений или формаций. В домах индейцев металла практически нет, и в каком бы виде он к ним ни попал, даже если это всего лишь брючная пуговица, он сразу же становится реликвией и сокровищем. Единственный метод обработки металла, если его удается заполучить – это нагревание и придание ему колотушкой необходимой для украшения формы. Как оружие, так и орудия труда приходится изготавливать из других материалов. В нормальных условиях человек, не знающий, как обрабатывать руду, использует вместо нее камни, но в Амазонии, как я говорил, условия аномальные. Где нет металла, нет и камня. Он настолько редок, что его считают почти священным[216]. В наши дни индейцы не делают орудий труда из камня, а те, которые в ходу, передаются из поколения в поколение. К северу от Жапуры, где можно добыть или по крайней мере выменять кварц, из него делают ножи, наконечники для стрел и копий, а также терки для маниока. Однако индейцы, живущие в районе рек Исса и Жапура, вынуждены довольствоваться деревом, пальмовыми шипами и каменными топорами своих предков[217]. Топоры изготовлены истинно «доисторическим» методом: камень крепится к деревянной рукояти веревкой из древесного волокна и закрепляется смолой[218]. Индейцы не могут сказать, откуда взялись топоры, и ничего не помнят об их создателях, эти инструменты для них – настоящие дары богов.

Фотопластинка XXIV. Пресс для выжимания маниока племени боро (А – петля на конце)

Деревянные ножи делают из таких твердых пород дерева, как черное железное дерево[219]. Эти ножи и каменные топоры еще охотнее используют индейцы, которые чаще контактируют с цивилизацией, чем племена Иссы и Жапуры, возможно, потому, что нож и мачете, товары, привезенные из Бирмингема, на практике оказались бесполезными.

Для сверления индейцы изготавливают инструмент из зуба капибары, похожий на Т-образное шило, а зуб пака[220] используется в качестве скребка. Имея столь примитивные орудия труда, создать такое оружие, как духовая трубка, чрезвычайно сложно. Но, увы, другими инструментами индейские мастера не владеют.

У племен района Исса-Жапура очень мало ремесел. Местные индейцы не изготавливают текстиль, не прядут и не ткут, они все плетут пальцами. Заменой ткани в этих краях служит отбитая древесная кора, плетеное пальмовое волокно и сетка. Цвет у изделий, как правило, натуральный, поскольку красителя добавляют очень мало. Кожу не обрабатывают. Единственное применение шкур животных, которое я видел, – это круглые щиты племени менимехе из двух или пяти наложенных друг на друга шкур тапира[221], из той же кожи делают одеяния шаманов, а их сумки зачастую изготавливают из неостриженного ягуара. Кожаные ремни иногда используют для фиксации, например, для крепления рукояти топора, а на севере Жапуры – в качестве тетивы для лука, но вездесущее древесное волокно и лианы распространены более широко.

Как изготавливать стекло, индейцы не знают, но каждое племя производит собственную керамику. Глиняные горшки повсеместно используются для приготовления пищи. Женщины менимехе делают самую лучшую керамику, она имеет красный и черный цвет благодаря использованию определенных соков, извлекаемых из древесной коры. Дружественные племена охотно обменивают на другие товары эти красивые, прекрасно исполненные горшки, поэтому их нередко можно увидеть вдали от места их изготовления на северном берегу Жапуры. Это явный признак того, что торговля существует, пусть и неорганизованная.

Гончарное производство – исключительно женское дело в любом племени, поскольку глиняная посуда имеет прямое отношение к их основной обязанности – приготовлению пищи. Полностью сделанные вручную глиняные горшки восхитительно симметричны, хотя при их изготовлении не используют ничего похожего на гончарный круг[222]. Сидя на корточках, женщины разминают глину и скатывают из нее между ладонями длинные цилиндры, очень похожие на прессованный табак. Эти жгуты накладывают друг на друга по спирали и вминают в стенки предварительно подготовленной формы, или же женщины делают круглое отверстие в земле и вдавливают глину в него. Затем податливые витки глины разглаживают любым подручным твердым предметом – костью или куском дерева. Достигший нужного размера сосуд аккуратно протирают, прежде чем выставить сушиться на солнце. И, наконец, поверх горшков насыпают горячий пепел, в котором они медленно запекаются, после чего изделия полируют.

Глину индейцы обычно находят на берегах рек, а потом смешивают ее с древесным пеплом: либо для того, чтобы готовое изделие было прочнее, либо, как предполагает Крево[223], чтобы оно стало более пористым и его содержимое оставалось прохладным благодаря испарению. Эта керамика известна как посуда из караипе[224], поскольку при ее изготовлении в основном используется пепел из коры этого дерева. В некоторых районах из глины делают очень крупные сосуды[225], но больших горшков в долинах Иссы и Жапуры я не видел никогда, ни импортированных, ни местных. Большие сосуды, которые местные племена используют для приготовления каваны, сделаны из огромных полос внутреннего слоя древесной коры, скрепленных при помощи колючек и шипов и установленных вертикально на твердое глиняное основание; или же в большом стволе просто выдалбливают углубление, чтобы сделать корыто. Широкие плоские блюда, на которых жарят лепешки из маниока, бывают как глиняными, так и деревянными.

Женщины – не только племенные гончары, они также плетут большую часть корзин, хотя мужчины тоже этим иногда занимаются. Своими корзинами славятся как карахоне, так и боро, впрочем, все племена весьма искусны в этом деле. Если вы поручите индейцу что-то нести, он и не подумает взять в руки груз, который можно переносить иным образом. Туземец либо разместит свою ношу в перевязи за спиной, накинув на лоб лямку из древесного волокна, либо, если груз (например, фрукты) невозможно удобно расположить таким образом, он сорвет несколько зеленых пальмовых листьев и минут за пять сплетет из них на каркасе из двух палок длинную и глубокую прямоугольную корзину, которую можно выбросить в конце перехода. Такие на скорую руку изготовленные корзины используются постоянно, однако индейцы умеют плести и более сложные изделия, которые можно применять не только для срочных нужд. В каждой малоке есть плетеные корзины из древесного волокна или тростника[226], обычно они белого цвета, но бывают и с вкраплениями черного тростника. Ресигеро делают бутылковидные корзины, служащие для хранения съедобных муравьев. Большие корзины носят на спине, закрепив на лбу лямкой из древесного волокна.

Не менее важным ремеслом, чем гончарное, является изготовление гамаков[227]. Этим опять же занимаются индианки, поскольку работа считается женской, то есть легкой. Все местные племена плетут гамаки по одному и тому же принципу, и единственным отличием гамаков из разных племен является размер ячеек. Гамильтон Райс утверждает, что это племенное различие, и длина ячеек гамака у каждой группы своя[228]. Веревки делают из кураны или пальмового волокна. Для их изготовления женщины берут перистые листья пальмы Чамбира[229]и складывают каждый пополам в самой широкой части, затем крепко сжимают получившуюся полоску и перетирают большим и указательным пальцами. Из полученного таким образом волокна скручивают веревку, с силой раскатывая его по обнаженному бедру.

Фотопластинка XXV. 1. Группа индейцев окайна (обратите внимание на ступку и пестик для растирания коки). 2. Группа женщин окайна

Чтобы сплести гамак, женщина берет длинную веревку из древесного волокна и оборачивает ее вокруг двух опор, стоящих на земляном полу малоки. Затем через равные промежутки привязывает поперечные веревки из того же материала и фиксирует их узлами. И так, переходя от одной веревки к другой, добирается до противоположной стороны. Никакие инструменты при этом не используются, две опоры – единственный каркас, а вся конструкция целиком создается руками без какого-либо искусственного вмешательства.

Пресс для маниока является неотъемлемой частью индейского дома и еще одним плетеным изделием. Его широко используют боро и все племена как на севере, так и на юге, за исключением уитото, муэнане и нонуйя. Он представляет собой длинный цилиндр с петлями на обоих концах. Одну петлю крепят к стропилу, а в другую вставляют крепкую палку, на которую садится женщина и таким образом растягивает цилиндр. Маниок закладывают через открытый конец до приложения веса. Эластичные стенки расширяются, позволяя пропитанным водой клубням маниока заполнять цилиндр до тех пор, пока он не станет похож на туго набитый рождественский чулок для подарков. Однако когда на нижний конец начинает оказываться давление, цилиндр постепенно вытягивается, и, соответственно, сжимается, превращая клубни в мякоть, из которой вытекает ядовитый сок.

Эти прессы, по-видимому, изготавливают из какого-то вида тростника, но есть мнение, что это кора пальмы[230]. Тростник режут на узкие полоски и сплетают из него эластичную бутылку длиной от 7 до 10 футов и не более 6 дюймов в ширину[231], когда она широко раскрыта. Вместо такого цилиндра уитото используют длинную прямоугольную циновку шириной около 10 дюймов[232] из переплетенных полосок древесного волокна шириной в дюйм. Тертый маниок выкладывают на циновку и скручивают ее в трубочку, наподобие того, как на ногу накладывают гипс. Чем туже скручивают податливую циновку, тем сильнее сдавливаются измельченные клубни, и таким образом из них выжимается ядовитый сок.

Терка, на которой растирают маниок перед тем, как поместить его в пресс, – это деревянное приспособление, которое индианки изготавливают сами[233]. Размер терки, изображенной на фотопластинке XXXV, составляет 16½ дюйма на 5¾ дюйма[234]. Это плоский прямоугольник из бамбука с короткими черными пальмовыми шипами (которые с одного конца толще, чем с другого), хаотично расположенными на расстоянии 1/8 дюйма[235] друг от друга. Эти шипы крепятся к дереву и выступают над ним примерно на 1/8 дюйма. Терки, где функцию шипов выполняют кварцевые камни, являются ценным коммерческим товаром в северной части Жапуры.

Я никогда не видел, чтобы маниок перетирали пестиком в ступке, как описывал Робюшон, но эти инструменты используют довольно часто, особенно для приготовления коки и табака, поэтому они являются важными предметами обихода индейцев. Ступку легко сделать из выдолбленного ствола дерева, и как раз такая небольшая ступка с длинным тяжелым пестиком видна справа на фотографии группы индейцев окайна. Ее используют для размельчения листьев коки (Фотопластинка XXV). Пестики изготавливают из тяжелых пород дерева, таких как красное дерево или махагони[236], а из ствола персиковой пальмы[237] или бруска железного дерева получается прочная ступка. Ствол персиковой пальмы полый и представляет собой очень твердую оболочку, наполненную мягкой сердцевиной, которую можно легко выскрести[238]. Встречаются ступки очень большого размера. Спрус упоминает размеры от пяти до шести футов в высоту[239], но я не видел ни одной выше четырех футов.

Из стволов деревьев изготавливают не только ступки и пестики. Кору разрезают на длинные полосы, чтобы сделать сосуды поменьше: неглубокие вогнутые подносы, напоминающие pitchi из твердой древесины племени арунта[240]. Существует хитроумный способ снимать кору или валить деревья, в обоих случаях принцип один и тот же. По периметру ствола выбранного дерева делают несколько небольших отверстий, или, если необходимо удалить только часть коры, то требуемый участок отмечается зарубками. В выемку вставляют край каменного топора и давят на него, как на рычаг, пока кора у нижней отметки не отслоится. Если дерево собираются срубить, отверстия вокруг ствола расширяют и углубляют до тех пор, пока оно не упадет – это медленный, но верный процесс.

Таким же образом индейцы срубают деревья, из которых делают лодки. Сначала валят дерево, желательно кедр[241], затем в стволе выдалбливают выемку необходимой длины, которая варьируется, порой достигая 20 футов[242], однако ширина никогда не превышает 18 дюймов[243]. Чтобы выскрести сердцевину, индейцы просверливают отверстия в стволе, отмечая необходимую толщину, а затем стесывают лишнее своими каменными топорами. Из щепок внутри каноэ разводят костер, куда подкидывают еще дров. После того как была выжжена требуемая полость, горящие угли выскребают, а раскаленный ствол растягивают в стороны, постепенно вставляя и заколачивая в выемку все более длинные бревна. Эту работу нужно выполнять быстро и ловко, в противном случае быстро остывающая древесина либо слишком сильно сожмется, либо расколется при растяжении. Жар также заставляет концы загибаться вверх, так что нос и корма лодки будут выше центра. Сделать «лодку-долбленку» очень проблематично, нередко ее удельный вес оказывается больше, чем у воды.

Таких каноэ не так уж много, и они являются собственностью всей общины. Их никогда не оставляют на берегу и не держат в малоке, а прячут в джунглях неподалеку от берега. А вот весла хранятся в доме, на стропилах.

Все племена долин Иссы и Жапуры мастерят эти довольно топорные долбленки, но не исключено, что идея их создания им не принадлежит, а по-настоящему автохтонная лодка – это временное каноэ из пальмы с утолщением на стволе[244]. Такие каноэ можно изготовить за пару часов. Мягкую сердцевину пальмы легко извлечь ножом или даже пальцами, зато кора очень твердая, а выпуклая часть ствола – практически готовая лодка. Концы укрепляют глиной, и импровизированное каноэ готово к использованию, его вполне достаточно для решения повседневных задач, например, чтобы переправиться через реку, когда она слишком глубокая для перехода вброд или слишком широкая для моста. Поскольку такая лодка не представляет ценности, ее можно отпустить вниз по течению после использования[245].

Спрус упоминает племена, которые не умеют делать каноэ и вынуждены строить плоты, чтобы пересечь любую крупную реку[246], однако в районе рек Исса и Жапура плоты не использует никто, кроме сборщиков каучука. Они изготавливают их из стволов легкого дерева, обвязанных лианой или лозой, а по бокам прикрепляют перила, однако, такая конструкция неизвестна индейцам, которые не встречались с «цивилизованными» захватчиками из каучуковых поясов. По утверждению Уоллеса, катаникси изготавливают каноэ из коры, снятой с дерева одним пластом[247], но я никогда не видел ничего похожего на каноэ из бересты, хотя некоторые «цивилизованные» индейцы пользуются лодками montaria, которые точно не являются местными.

Фотопластинка XXVI. 1. Индейская плантация, расчищенная огнем перед культивацией. 2. Вид на приток реки Кахуинари

Каноэ приводят в движение веслами длиной от 4 до 5 футов[248], вырезанными из цельного куска дерева. У них вытянутые, а не округлые лопасти, как на главном русле Амазонки. Весла могут быть украшены грубым рисунком. Индейцы всегда гребут в унисон, либо все вместе поочередно с разных сторон лодки, либо трое делают гребок с одной стороны, а затем трое с другой. Индейцы сидят лицом по направлению движения, как на каноэ «Канадец» или «Роб Рой», а человек на носу лодки задает направление. Когда большим каноэ управляют двое мужчин, оба сидят в носовой части и гребут лицом вперед.

Глава VII

Сельское хозяйство. – Плантации. – Подготовка почвы в лесу. – Нехватка сельскохозяйственных орудий. – Усердие как неотъемлемая часть жизни. – Непрерывный труд женщин. – Сбор урожая круглый год. – Маис – единственный выращиваемый злак. – Сахар не используется. – Культивация маниока. – Перец. – Табак. – Выращивание коки. – Способы забираться на дерево. – Индейцыследопыты. – Байки об охоте. – Индейское умение ориентироваться на местности и наблюдательность. – Духовые трубки. – Методы изготовления духовых трубок. – Дротики. – Недальновидность индейцев. – Миграция дичи. – Ловушки и силки. – Метательные копья. – Племенные территории для охоты и ловли рыбы. – Рыбалка. – Ловушки для рыбы. – Ловля рыбы при помощи остроги и яда

Помимо уже рассмотренных ремесел, южноамериканские индейцы в этих краях занимаются сельским хозяйством, охотой, рыбной ловлей, воюют и устраивают праздники. Они не разводят скот, даже домашних свиней и птиц. Собаки здесь только дикие и живут в лесу, причем их достаточно много, окрас – серовато-коричневый, уши стоячие. Местные индейцы их не держат и не дрессируют, хотя у некоторых племен, живущих за пределами района Исса-Жапура, есть охотничьи собаки[249].

Большая часть сельскохозяйственных работ, как уже было сказано, выпадает на долю женщин, хотя более тяжелые подготовительные мероприятия, такие как расчистка участка, вырубка деревьев и первичное рыхление почвы, выполняются мужчинами. Каждый племенной дом стоит посреди небольшой поляны. Перед ним большая танцевальная площадка, и хотя сами танцы происходят внутри малоки, площадка снаружи используется для сбора приглашенных и эффектных входов внутрь дома. Рядом находятся возделанные участки земли, принадлежащие вождю. Индеец, у которого есть собственный дом в джунглях, или любой женатый мужчина, а они все женятся по достижении половой зрелости, имеет личную плантацию у своего жилища по соседству с племенным домом. Однако непосредственно вокруг малоки плантаций нет, как правило, они находятся в полумиле от нее, так что племенной дом на поляне стоит один. Иногда плантация индейца может находиться в двух днях пути от общинного дома, и в этом случае собственный дом является необходимостью. Племенные плантации – владения вождя, поскольку ему принадлежат все незамужние женщины, которые могут эффективно их обрабатывать.

При расчистке земли деревья поменьше вырубают, а более крупные сжигают. Пни высотой около четырех футов[250] достаточно быстро сгнивают, и как только ветви становятся достаточно сухими, их поджигают. Весь участок превращается в гигантский костер, а точнее, в целый ряд костров, потому что вечно влажная древесина только тлеет, но этого вполне достаточно, чтобы уничтожить заросли и хитросплетения ползучих растений. В результате получается саванна – открытый участок, как на иллюстрации (фотопластинка XXVI), испещренный обугленными стволами и усыпанный растительным пеплом, из которых получается превосходное удобрение. Затем землю разрыхляют палками, и на этом мужской труд заканчивается[251]. С этого момента заботу о плантации берут на себя женщины. До засевания уитото называют плантацию ike, а после – akpho.

Индейская плантация – это не упорядоченный огород. Начнем с того, что у женщин нет ничего, кроме самых примитивных деревянных орудий труда: клиновидного кола, с помощью которого можно копать, а также граблей и мотыги. Земля всегда неровная, обугленные остатки первоначальной растительности постепенно засыхают рядом с молодыми побегами, а саженцы вынуждены бороться за воздух и место под солнцем со стремительно растущими и наступающими со всех сторон сорняками, лесной растительностью и ползучими растениями, которые быстро вернули бы себе любые расчищенные участки непобедимых джунглей, если бы не усердный труд женщин. Каждый день после утреннего купания они отправляются на плантацию и, постоянно болтая друг с другом, сажают черенки маниока или ухаживают за ананасами и сахарным тростником, а мужчины в это время спускают на воду каноэ или группой отправляются на охоту в джунгли. Я никогда не видел, чтобы индеец охотился или гулял в лесу один. По понятным причинам они никогда не забредают далеко в одиночку или маленькой группой.

Фотопластинка XXVII. Erythroxylum coca (кокаиновый куст, или кока)

Посев производится в сезон дождей, и хотя растения в этот период растут быстрее, чем при сравнительно сухой погоде, в этих краях нет специального времени для сбора урожая, он созревает круглый год. Индейцы не выращивают никаких зерновых культур, кроме кукурузы, рис им неизвестен[252]. Несмотря на то, что маис активно культивируют курету и племена на реке Тики, индейцы к югу от Жапуры совсем его не сажают. Если там и есть кукуруза, то очень мало. Кока, маниок и табак – самые распространенные культуры. Уитото выращивают немного сахарного тростника, а иногда он встречается и в дикорастущем виде, но в очень немногих местах. Полагаю, изначально его сюда импортировали. Индейцы не добывают из тростника сахар, поскольку сладкий вкус их, по всей видимости, не привлекает, а о пиве они не слышали. Полудикие тыквы и плантаны растут на большинстве плантаций. Также выращивают ананасы[253], бананы, ямс, папайи, сладкий картофель и манго. Местные индейцы высоко ценят желтый плод гуараны, особенно боро, и используют его для приготовления стимулирующего напитка[254], похожего на тот, который делают на Риу-Негру[255]. Дикорастущее какао[256] хотя и не часто, но встречается, однако местные племена его не культивируют. Маниок, также называемый кассава[257], произрастает во всех тропических регионах Южной Америки и Вест-Индии[258]. Растение также известно в Африке и было завезено белым человеком на некоторые острова Тихого океана.

Женщины сажают маниок в июле-августе. Индейцы верят, что его можно размножить только путем посадки черенков старого растения, после того как его выкопают и удалят корневые клубни. Поскольку в дикой природе такой способ размножения невозможен, маниок, вероятно, способен прорасти из молодых клубней или семян, но Бейтс утверждает, что в бассейне Амазонки дикорастущий маниок не встречается[259]. Женщины мотыжат землю и укладывают ее длинными грядками, на которых сажают в маленькие ямки черенки растения. Через восемь месяцев после посадки корень маниока готов к употреблению. Он большой, мясистый и очень тяжелый для своего размера, каждый клубень весит от половины фунта до двухтрех фунтов[260] и даже больше. Утверждают, что у сорта, известного как гигантский маниок, вес клубней достигает сорока восьми фунтов[261][262]. Земля может принести только два урожая, поэтому после второго возникает необходимость расчистить новый участок. Впрочем, индейцы всегда возвращаются на старые плантации, чтобы собрать плоды пальм, которые даже без ухода продолжают там расти после того, как их однажды посадили, однако заброшенные участки никогда больше не будут возделывать, их посещают только ради плодов.

В лесу повсеместно растет перец. Некоторые кусты достигают десяти футов в высоту. Существует множество видов перца[263], и грядки с ним есть на каждой плантации.

Как я уже говорил, женщины занимаются земледелием и готовят, и я не знаю ни одного исключения из этого правила, и хотя употребление и заготовка коки и табака являются табу для всех женщин, они выращивают табак на плантациях, собирают листья и сушат их на солнце. Однако приготовлением черной жидкости занимаются исключительно мужчины, и только они подготавливают к употреблению коку. Табак не является предметом обмена между амазонскими племенами, поскольку все его выращивают и знают, как заготавливать. Окультуренную коку сеют, когда начинаются дожди. Молодым саженцам требуются уход и внимание[264]. Пройдет восемнадцать месяцев, прежде чем тонкий кокаиновый куст даст урожай, зато, однажды окрепнув, он будет расти в течение 30–40 лет. Кустарники вырастают до 5 или 6 футов[265] и превращаются в небольшие деревья с покрытыми лишайником стволами. В этом регионе есть как обычная, так и мелколистная разновидности дикорастущей коки[266].

Еще одна обязанность мужчин – забираться на деревья, чтобы собирать папайю и плоды кокериты, или персиковой пальмы. Они делают это практически универсальным способом – при помощи круговой веревки и кольца[267]. Вокруг лодыжек наматывают кольцо из гибкого внутреннего слоя коры, руки и ноги остаются свободными. Более длинная круговая веревка служит страховочным поясом – одна ее часть огибает ствол, другая – бедра залезающего на дерево человека. Для коротких восхождений индейцам достаточно большей петли. Иногда из пальмовых листьев делают кольцо для пальцев ног, однако индейцы, живущие в джунглях, как правило, его не используют для большей свободы действий. С помощью такого простого приспособления, сделанного из одной лишь скрученной лианы, индеец может забраться на огромную высоту даже по самым гладким стволам деревьев[268].

Фотопластинка XXVIII. 1 и 2. Бамбуковые колчаны и дротики с хлопковым оперением. 3. Дротик с хлопковым оперением. 4. Духовая трубка с дротиком. 5. Метательное копье. 6. Острога для рыбалки. 7. Копья в бамбуковом чехле. 8. Танцевальный жезл

Индеец настолько лучше приспособлен к жизни в лесу, чем европейский путешественник, что и сравнивать нет смысла[269]. В джунглях он великолепен. С самого раннего детства его учили наблюдать и замечать. Однажды индеец остановился и сказал мне, что, когда солнце находилось в определенном положении, то есть полчаса назад, этим путем прошли семь человек, несущих тапира, который был убит, когда солнце находилось в другом положении Животное было поймано далеко отсюда, и, судя по весу ноши, это тапир. Он внимательно осмотрел лист с каплей запекшейся крови и указал на следы на земле, по которым определил количество путников и пройденное ими расстояние. Прошедшие здесь мужчины были изможденными, он понял это по тому, как пальцы ног отпечатались в земле. По сломанной веточке или выделившемуся растительному соку индеец может узнать, когда в этом направлении последний раз прошел человек. Мне он сказал, что это было десять минут назад, и указал на лист. За десять минут до этого начался дождь, и лист, перевернутый ногой идущего, был мокрым с обеих сторон. Индейцу достаточно одного взгляда, чтобы понять, какие здесь проходили животные и когда. Более того, он интуитивно чувствует, куда направилась добыча, ему даже не нужно идти по следам, чтобы ее отыскать. Однако, каким бы внимательным наблюдателем ни был индеец, его охотничьи байки настолько преувеличены, что превосходят самые дерзкие фантазии Мюнхгаузена.

Когда туземец ищет путь, он определяет время и расстояние по солнцу. Если на него не нападет враг, он найдет путь домой откуда угодно. Индеец всегда передвигается по лесу трусцой и может преодолеть 50 миль на одной коке. Он обладает врожденной способностью ориентироваться в пространстве и с детства совершенствует ее благодаря постоянной и разнообразной практике. Умение ориентироваться по небу, наветренной стороне деревьев, полету птиц и миграционным маршрутам животных (и прежде всего благодаря интуиции, которая сильнее любого суждения) – это вопрос жизни и смерти, причем не единожды, а постоянно. Выживают наиболее приспособленные, остальных лес не щадит.

Внимание к деталям и точность вновь приходятся кстати, когда индеец отправляется на охоту. Его добычу ждет верная, но не совсем мгновенная смерть от крошечного отравленного дротика, метко выпущенного из духовой трубки. В птиц он запускает стрелы с тупым наконечником, которые оглушают их, не повреждая оперение. Видимо, птицы погибают от шока. Пронзенные дротиком или стрелой, они могут еще немного пролететь, прежде чем упасть. Я много раз наблюдал за тем, как индейцы, охотясь на дичь, подстреливают одну птицу на дереве за другой, запоминают, где упала каждая из них, и в конечном итоге находят всех, несмотря на густые заросли. Путешественник может лишь смотреть и удивляться.

Духовые трубки индейцы берут с собой только на охоту. Это оружие для погони, а не для войны. Большинство индейцев сами делают духовые трубки, но бара, которые не охотятся и не ловят рыбу, выменивают их у других племен. Изготовленные местными племенами духовые трубки (obidake у уитото, dodike у боро) тяжелее, чем у индейцев, живущих севернее[270].

Они состоят, как и у всех племен к югу от Жапуры, из двух продольных половинок, тщательно скрепленных растительным волокном, и обязательно имеют удобный губной мундштук из растительной слоновой кости[271] или похожей по свойствам древесины[272]. Длина духового ружья в среднем составляет от 8 до 14 футов[273], а внешнего мундштука – полтора дюйма[274]. Иногда боро и андоке изготавливают духовые трубки из тростника[275], мне доводилось видеть маленьких мальчиков боро с полыми тростниковыми трубками, которые были в два раза короче обычных. Эти игрушечные духовые трубки – простейшая форма духового ружья. Вероятно, изначально оно именно так и выглядело. И хотя тростник, как мне кажется, всегда легко достать, поскольку флора везде примерно одинаковая, духовые трубки, как правило, изготавливают из пальмы чонта[276]. Племена северной части Жапуры в основном делают свои духовые ружья из пальмовых стволов[277]. От дерева отделяют две длинные полосы описанным ранее способом – при помощи зарубок и рычага из каменного топора, затем их обтесывают, шлифуют и полируют песком и инструментом из зуба пака до тех пор, пока они не образуют идеально совпадающие половинки трубки. Это очень кропотливая и утомительная работа, но для индейца, к счастью, время не имеет значения. Затем две половинки скрепляют, а сквозное отверстие полируют тем, что по сути является наждачной бумагой: веревку погружают в какую-то клейкую субстанцию, а затем покрывают песком, после высыхания это приспособление можно использовать для полировки. Затем духовую трубку обматывают по всей длине древесным волокном или узкими полосками гибкой и мягкой коры[278]. После этого всю трубку покрывают смолой или воском[279]. Примерно в двенадцати дюймах от мундштука прикрепляют маленькую кость, которая служит прицелом. Дальность стрельбы из таких трубок варьируется от 40 до 150 футов[280], и опытный охотник может подстрелить даже самую маленькую птицу с 20 ярдов[281]. Трубка из пальмы чонта – самая тяжелая и долговечная, но мне неизвестно, стреляет ли она дальше всех. Индейцы необычайно метко стреляют. Длина стрел, или дротиков, составляет около 9 дюймов[282], а ширина – не толще маленькой спички, их оперение сделано из капока[283], волокна шелкового дерева[284], благодаря которому дротик плотно сидит в трубке. Стрелы сделаны из шипов пальмы патава[285] Их носят в бамбуковом колчане, выстланном сухой травой или бамбуковым волокном для защиты хрупких дротиков. Отравленные кончики дротиков частично подрезают, чтобы они отломились и остались в теле жертвы. Попавший в птицу или животное яд убивает очень быстро. Капок для оперения дротиков носят в тыкве-горлянке, которую крепят к колчану веревками из тростникового волокна. Также к колчану привязывают челюсть пираньи, ее используют для надпиливания дротиков. Когда стрела вылетает из духовой трубки, раздается тихий хлопок, как при выстреле из детского пневматического ружья, но он недостаточно громкий, чтобы спугнуть дичь[286].

Фотопластинка XXIX. Бамбуковый колчан андоке с дротиками для духовой трубки и тыква-горлянка, наполненная хлопком

Индейцы не более предусмотрительны при охоте, чем в быту. Когда дичи много, ее убивают и едят, причем убивают бездумно и едят до отвала. Но добыча не всегда бывает в изобилии. Сегодня густо, а завтра пусто. Порой даже попугая и пекари не удается поймать. Птицы и звери мигрируют, и хотя охотник зачастую может определить, куда они переместились, зная их повадки и места, где растет больше всего спелых фруктов, на поиски которых, вероятно, и отправляются животные, это не может в полной мере объяснить колебания в количестве дичи. Следует помнить, что в этом отношении джунгли очень непостоянны, и даже там, где животный мир отнюдь не скуден, он может стать таковым с появлением человека. Даже без беспокойства, которое причиняет зверолов, дичь в окрестностях любого человеческого поселения имеет тенденцию исчезать. Охотнику приходится уходить на ее поиски все дальше и дальше от дома.

Индеец искусно расставляет ловушки. У них пусть и простая, зато продуманная конструкция, которая крайне редко подводит. Пустой мешок чаще обусловлен отсутствием дичи, чем неправильно поставленной ловушкой. Обезьян ловят при помощи силков из лианы, которые незаметно устанавливают на плодоносящей ветви дерева. Любая обезьяна, пытающаяся добраться до плода, удушит себя в петле, точно так же, как кролик в проволочных силках английского браконьера.

Неглубокий лоток с водой – индейская приманка для наземных вредителей. Вокруг него выкапывают ямы размером около фута в поперечнике и прикрывают их сверху травой и листьями. Крысы, мыши, лягушки и маленькие змеи, попытавшиеся попить, падают в ямы, которые достаточно глубоки для того, чтобы удерживать их до прихода охотника. Для более крупных зверей выкапывают ряд волчьих ям, в дно каждой из которых вбиты острые колья. Дичь загоняют в ловушку, и она проваливается сквозь палки и листья, маскирующие яму, и напарывается на колья. Карахоне размещают в своих ямах отравленные стрелы и выкапывают целую череду этих смертельных ловушек на лесной тропе[287]. Более хитрое приспособление делается при помощи точно подвешенного над звериной тропой бревна. Заросли с обеих сторон сплетают и скручивают в грубую изгородь, а ловушка устанавливается в проходе. Малейшее нажатие на спусковой рычаг запускает веревочный механизм, сбрасывающий груз, и тяжелый ствол с треском летит на нарушителя. Ловушка такого рода поймает все что угодно – от белки до ягуара.

Иногда тапира удается убить метательным копьем, с которым индейцы обращаются очень ловко, и это при том, что бросок у них женский – взмах руки вперед с рывком. Мастерство индейцев в обращении с метательным копьем неудивительно, принимая во внимание тот факт, что они с самого детства охотятся с ним на зверей два-три дня в неделю. Это оружие представляет собой легкое копье с отравленным пальмовым шипом на конце. Человек несет семь таких копий в руке, и еще семь запасных в бамбуковом чехле за спиной – всего четырнадцать. Длина метательного копья составляет около 6 футов, и индеец может забросить его на расстояние до 30 ярдов[288]. Иногда в руке несут только пять штук, но чаще семь. Хотя копья и длинные, они очень тонкие и легкие. Древко, как правило, сделано из пальмы чонта или другой похожей прямослойной древесины. Наконечник с пальмовым шипом сильно надпиливают, чтобы он отломился в теле раненого зверя. Шипы смазаны трупным ядом животных. О более тяжелых копьях я расскажу чуть позже.

Кох-Грюнберг отметил, что все племена на реке Тики охотятся и ловят рыбу на четко определенной и признанной другими индейцами территории, и при продвижении по джунглям следует держаться от них подальше. Это относится ко всем индейцам. Они даже создают заграждения в джунглях и на реках и держатся строго в пределах своих земель, в противном случае возникнут конфликты, которые неизбежно приведут к войне.

Предпочтения относительно способов добычи пищи у племен сильно различаются. Тукана – рыбаки, но не охотники. Боро, напротив, превосходные охотники, а рыбу не ловят, по крайней мере, меня они рыбой никогда не угощали. И, конечно же, ни одно племя, занимающееся рыбной ловлей, не может сравниться по уровню мастерства с уитото или окайна.

Рыбу ловят в сети и ловушки, леской с крючком, копьем, выпущенной из лука стрелой или отравляют воду. В качестве рыболовных индейцы используют те же крючки, что и для иных бытовых нужд, – из дерева, кости или шипов. Настоящие металлические крючки из цивилизованного мира очень ценятся всеми племенами. Индейцы с реки Напо делают крючки из кости[289]. Уитото изготавливают рыболовный крючок под названием fakwasi из дерева или пальмовой колючки. К тонкой палочке прикрепляют колючку, насаживают приманку-личинку и опускают в воду при помощи веревки из древесного волокна или удочки – pihekoa. Также рыбу ловят на приманку и донку.

Сети плетут из волокна пальмы чамбира тем же способом, что и гамаки, но делают более мелкие ячейки; крупные заграждения в ручьях сплетают из прутьев до того, как поднимется уровень воды. В сухой сезон уитото используют сети для перетаскивания луж в русло реки. Они также ловят рыбу сетями с приманкой из личинок или привлекательных для рыбы фруктов, например, плодов дерева setico[290] или определенных видов лавра. В сухой сезон они вычерпывают воду из более мелких водоемов тыквами-горлянками до тех пор, пока рыбу можно будет поймать руками.

Некоторые ловушки очень хитро устроены. Одна из них, известная на реке Ваупес как matapi, представляет собой обычную корзину, открытую с одного конца, но слишком узкую для того, чтобы рыба любого размера могла развернуться. Поскольку рыбы не умеют плыть назад, попав в ловушку, они уже не могут из нее выбраться. Индейцы с реки Напо весьма искусно ловят рыбу острогой, всем остальным приходится в основном полагаться на такие или подобные ловушки.

Рыбу пронзают деревянной острогой, точнее, она застревает между ее зубцами, или обоюдоострым бамбуковым копьем. У некоторых цивилизованных индейцев из низовий Амазонки есть гарпуны со съемными наконечниками, которые используются для охоты на ламантина или речного дельфина, однако в верховье реки дельфины если и встречаются, то крайне редко, и ловят их острогами. У диких индейцев нет гарпунов, и единственное, что немного напоминает съемный наконечник, – это частично подпиленное метательное копье. Менимехе стреляют в рыбу из лука.

Самым распространенным способом ловли рыбы, несомненно, является использование яда[291]. Его добывают из корня вечнозеленого куста бабаско[292], который отбивают до состояния кашицы. Индейцы перекрывают ручей плетеным ограждением, а затем бросают пюре из бабаско выше запруды. Рыба начинает задыхаться и выпрыгивать из воды, хватая ртом воздух, и ее ловят широкими пальмовыми листьями. Иногда мертвая рыба попадает в специально натянутую рядом с плотиной сеть или же индейцы пронзают ее, когда она ослабевает от яда. Мертвую рыбу находят в воде поблизости даже много часов спустя. Индейцы с реки Напо кладут размятые корни жакинии в корзину и болтают ей в воде ниже плотины, чтобы рыба не могла уйти вверх по течению[293]. Уитото и другие племена района Исса-Жапура просто бросают корни в реку, а плотина служит скорее для удержания мертвой рыбы, чем для того, чтобы не дать уплыть живой. На мелкую рыбу яд действует практически мгновенно. Индейцы, живущие у реки Тапажос[294] используют с той же целью ядовитую лиану тимбо[295]. По действию она схожа с корнями жакинии, но эффект проявляется не столь быстро, поэтому она малопригодна для рек с быстрым течением. Яд бабаско и тимбо не опасен для человека, и пойманную рыбу можно употреблять в пищу.

Фотопластинка XXX. 1. Кувшины для воды племен: 1 – менимехе; 1(а) – уитото. 2. Барабаны (уитото). 3. Многоствольные флейты: 3 – (уитото); 3(а) – боро. 4. Каменный топор (андоке). 5. Весло, предназначенное для главного русла реки Амазонки. 6. Весло для рек Исса и Жапура. 7. Ручная дубинка менимехе. 8. Деревянный меч (боро). 9. Пестик для растирания коки и т. п.

Глава VIII

Индейский арсенал. – Копья. – Лук и стрелы. – Индейская стратегия. – Тактика войны в лесу. – Оборонительные меры. – Скрытность и безопасность. – Индейская наука о войне. – Пленные. – Война и антропофагия. – Племена каннибалов. – Причины каннибализма. – Ритуал отмщения. – Другие причины. – Отсутствие внутриплеменного каннибализма. – Каннибальский праздник. – Трофеи из частей тела человека. – Ожерелья из зубов. – Отсутствие соли. – Геофагия

Индейский арсенал в основном состоит из оружия, предназначенного для примитивной рукопашной схватки с человеком или зверем. Выпущенный из духовой трубки дротик может пролететь около 60 футов, максимальная дальность полета стрелы самого мощного индейского лука не превышает 200 футов, и то на открытом пространстве, а не в густых зарослях. Даже здесь успех в межплеменных конфликтах зависит от личной ловкости, а не технических достижений. Правда, у уитото, живущих поблизости от каучуковых районов, имеются обычные дульнозарядные дробовики. У других племен есть совсем немного винтовок, а также несколько охотничьих ружей из Бирмингема, как правило, одноствольных. Но нельзя сказать, что винтовка завоевала бесспорную популярность. Даже если у индейца есть ружье, он не спешит им пользоваться, стремясь сохранить порох и патроны. У менимехе нет ни винтовок, ни дробовиков; они считают, что огнестрельное оружие распугивает дичь, и отдают предпочтение метательным копьям, лукам и стрелам.

Таким образом, можно сказать, что индейское оружие нападения – это меч, лук и копье. Причем между боевыми копьями и стрелами и теми, которые используются при охоте на крупную дичь, нет никакой разницы. Для защиты менимехе носят с собой короткую дубинку, а хиваро и некоторые племена, живущие в районе реки Напо, используют круглый щит из шкуры тапира, как и индейцы с реки Ваупес[296]. У менимехе тоже есть большие круглые щиты из тапировых шкур. На изготовление щита уходит от двух до пяти наложенных друг на друга шкур, и в итоге он становится непроницаемым для стрел, копий и чего бы то ни было, кроме, пожалуй, летящей с большой скоростью никелевой пули. Яхуна на другом берегу Апапориса не пользуются щитами, как и все племена в южной части Жапуры.

Индейская дубинка похожа на палицу и сделана из твердого красного дерева – самой тяжелой местной древесины. Это личное оружие для нападения или обороны, но не для войны. Меч индейца сделан из гладко отполированного махагони или черного железного дерева и имеет длину от 30 до 36 дюймов[297]. Нападающий использует его для нанесения ударов по бедрам своего противника, чтобы повалить его на землю, где можно легко размозжить ему голову. Обороняясь, индеец защищается мечом от летящих в него метательных копий. Держа в одной руке рукоять, а в другой острие меча, он может ловко отбивать брошенные в него копья, тем самым избавляя себя от необходимости носить щит.

Каждое племя изготавливает свои копья для ближнего боя и метательные копья. Наконечники для копий и стрел повсеместно вырезают из древесины пальмы чонта, оружие отличается по своему назначению, например, копья из древесины чонта – для охоты на тапира, тупые стрелы – для птиц и так далее. Деревянное оружие обтачивают до гладкости похожей на напильник челюстью пираньи и полируют листьями цекропии щитовидной[298], достаточно шероховатыми для того, чтобы служить полноценной заменой наждачной бумаге. Копья имеют наибольшую толщину в верхней части древка и максимально сужаются к хвосту. Наконечник длиной около трех дюймов со специальным желобом для насаживания на древко делают из отдельного куска пальмы чонта. В наконечник обязательно вставляют отравленный шип пальмы, как и в более легкие метательные копья. Наконечник почти полностью подпиливают у основания, чтобы он отломился в ране и его сложно было извлечь. Отравленный шип закрывают тростниковым чехлом.

Фотопластинка XXXI. Бамбуковые колчаны с дротиками для духовой трубки, скребок из челюсти рыбы и тыква-горлянка, наполненная хлопком-сырцом. На один дротик оперение уже прикреплено, и он готов к использованию. Все предметы изготовлены андоке

Наконечники стрел тоже наполовину подпилены. Это делается с помощью рыбьей челюсти, которую крепят к колчану непосредственно перед использованием. Наконечники вырезают из пальмы чонта и обмазывают ядом[299]. Луки бывают разных размеров, их мастерят из различных сортов древесины и обматывают растительным волокном для придания им желаемой прочности. Стрелы носят в плетеных или деревянных колчанах. Менимехе, самые искусные лучники этих мест, славятся своими колчанами так же, как и керамикой. Они делают колчаны из бамбука, простейшие из них – это выскобленные междоузлия стебля, срубленные таким образом, чтобы узел служил дном. Более сложные образцы изготавливаются из переплетенных полосок бамбука. Яд для стрел переносят в маленьком горшочке или калебасе[300]. Растительные яды, используемые при охоте на птиц и мелкую дичь, уступают место смеси стрихноса[301] и трупного яда животного или человека, когда оружие применяется против людей или крупных зверей. Говорят, что его действие на человека практически мгновенно.

Главная стратегия индейцев при атаке и обороне – скрытность. Племя никогда не станет вступать в открытое агрессивное противостояние с соседом. Война – это не результат поспешного решения и вспышки неконтролируемого гнева, а, напротив, тщательно продуманный шаг. После множества табачных советов, в ходе которых решают, есть ли веская причина для вступления в войну (обычно это месть за какую-то реальную или выдуманную обиду), собираются воины и, возможно, представители дружественного племени. Атака будет скрытной, тихой и ни в коем случае не лобовой. Такова настоящая тактика жителей джунглей. Бесшумный заход с фланга, внезапный прорыв, а затем, если враг будет застигнут врасплох, яростное нападение. Внезапность – залог успеха. С предельной осторожностью они приближаются к штабу противника – большому племенному дому, вероятнее всего, когда там проходят танцы и воины неприятеля на время отвлеклись от своих прямых обязанностей. Налетчики дожидаются ночи, прокрадываются в малоку под покровом темноты и, если удастся, убивают ничего не подозревающих гуляк прямо во сне. Если нападающие победители будут в кровожадном настроении, то они перебьют всех, а дом сожгут. Однако сражающийся индеец не берсеркер. Его стремление остаться невредимым столь же сильно, как и желание уничтожить врага – возможно, даже сильнее. Живого врага можно убить в будущем, но если он погибнет сам, то уже не сможет свершить возмездие.

Что касается обороны, то индеец никогда не предпринимает попыток укрепить свое жилище. Единственная оборонительная мера – это серия волчьих ям на лесных тропах, созданных по той же технологии, что и при охоте на дичь – с отравленными кольями на дне, пронзающими любого врага, которому не посчастливится угодить в западню. Смерть в такой ловушке наступает очень быстро. Волчьи ямы, как я уже говорил, всегда выкапывают карахоне.

Мне показалось, что в основном индейцы полагаются на тайное расположение малоки, что становится возможным благодаря отсутствию прямых троп, ведущих к ней. И хотя они не строят свои дома на оборонительных или обороняемых рубежах, различные языковые группы, как уже отмечалось ранее, настроены по отношению друг к другу очень враждебно, и междоусобицы не прекращаются. Индейцев называют покорными и мягкими. Что ж, можно сказать и так, если вы считаете, что бояться врага так же сильно, как ненавидеть его, – это покорность. «Не жди, пока враг нанесет первый удар, всегда нападай первым, если не можешь действовать безнаказанно сейчас, дождись подходящего момента, только делай это скрытно» – вот и вся индейская наука о войне.

Если есть возможность взять пленных, не подвергая себя риску, индейцы с удовольствием это делают. Пленник – наглядное подтверждение успеха и личной доблести. Как правило, убитых или захваченных в плен индейцев не изувечивают, если такое и происходит, то только вследствие жестокости отдельного человека. Пленных связывают веревкой из пальмового волокна, и, если они идут достаточно быстро, когда группа победителей возвращается домой, с ними обращаются хорошо. Промедление смерти подобно. С каждой минутой опасность возрастает. Отомстив, мародеры должны как можно скорее вернуться в относительную безопасность собственных земель. Медленно идущий пленник подвергает опасности своих похитителей, и в целях самозащиты они его убивают. Иногда пленных продают, но, как правило, их убивают и съедают на большом пире, который устраивают в честь одержанной победы. Если пленники слишком молоды, чтобы убежать и рассказать врагам о тропах, ведущих через джунгли к общинному дому, их оставляют в живых и делают рабами. Поедание мертвого врага – гарантия того, что он больше не представляет угрозы как воин. К тому же, он просто съедобен.

Фотопластинка XXXII. Собравшиеся на войну уитото

Пленных никогда не держат в течение длительного времени из опасения, что они сбегут. Им не дают ни еды, ни воды, никогда не пытают и вообще мало обращают на них внимания до тех пор, пока не убьют тяжелым мечом, а не отравленными копьями. Робюшон полагал, что это церемониальный метод убийства перед употреблением мяса в пищу. Похититель сбивает пленника с ног ударами по голени и бедру, а затем отрубает ему голову своим палашом. Робюшон также несет ответственность за утверждение, что пленники считают за честь быть убитыми и съеденными таким образом. Они действительно не жалуются, но это объясняется лишь индейским фатализмом.

Если на войне погибает вождь, соплеменники стараются унести его с собой. Обычных воинов, раненых или мертвых, проигравшая сторона бросает на произвол судьбы, боясь задержаться и подвергнуться внезапной атаке при отступлении, хотя все знают, что жребий попавшего в плен – быть съеденным врагом.

Боро и другие племена каннибалов устраивают антропофагские оргии сразу после междоусобицы. В том случае, если сражение произошло в результате нападения на их собственный общинный дом, победители съедят тела поверженных врагов. Однако ни один индеец никогда не станет подвергать себя риску преследования, задержавшись вблизи вражеской малоки, чтобы съесть мертвых, и никогда не потащит их с собой, чтобы съесть дома. Выходит, что каннибальское пиршество – прерогатива победителя.

В отличие от более известных племен Гвианы, большинство, если не все индейцы верхних притоков Амазонки являются каннибалами, особенно группы боро, андоке и ресигеро. Некоторые писатели даже утверждают, что ряд племен относятся к низшему классу каннибалов, которые «едят своих мервых соплеменников – детей, друзей и родственников»[302]. Когда вы поймете основную причину межплеменного каннибализма, сразу же станет очевидно, что это предположение в корне неверно.

Есть три причины, по которым местные индейцы практикуют каннибализм.

Первая, а также самая распространенная и важная причина – антропофагия рассматривается как система мести, метод нанесения высшего оскорбления врагу[303]. У индейца существует четкое представление о неполноценности животных. Сходства со зверем необходимо избегать любой ценой. Волосы на теле – характерная черта животного, поэтому человек должен их удалить. Рождение близнецов уподобляет человека зверю и считается позором. Так что когда убитый человек разделяет судьбу убитого животного – это наивысшее унижение. Более страшной мести и придумать нельзя. Таким образом, главной причиной каннибализма является желание нанести оскорбление.

Во-вторых, индейцы хотят использовать то, что в противном случае пропадет зря. Животной пищи в лесу не хватает. Однако эти племена, в отличие от кобеу и арекайне[304], не развязывают войну просто ради того, чтобы пополнить запас человеческой плоти. Антропофагия является следствием, а не причиной войны. К тому же, следует учитывать, что мясо требуется постоянно, а достать его сложно. Убитые и пленники служат его источником, а заодно получают по заслугам: разделяя участь зверей, они подвергаются позору и становятся объектом мести.

Третья, еще более второстепенная причина, которую тем не менее чаще всего выдвигают на первый план – это вера индейцев в то, что, съедая человека, они приобретают его характеристики. Эта вера выставляет главную причину каннибализма (желание унизить умершего) в еще более зловещем свете. И хотя эта третья причина имеет для индейцев наименьшее значение, ее нельзя недооценивать, учитывая наличие пищевых табу, связанных с рождением ребенка. В племенах аро и больше ни у кого, насколько я знаю, поводом для поедания принесенных в жертву людей и антропофагских пиров служит вера в то, что «съевший человека вкусил плоть богов и приобрел таким образом часть их сверхъестественных способностей и сил»[305].

Некоторые антропологи[306] утверждают, что каннибализм – жизненная необходимость, и в этом есть доля истины. Однако эту причину, на мой взгляд, можно рассматривать лишь как весьма второстепенную. Впрочем, если бы добывать пищу было проще, возможно, каннибализм был бы менее распространен. Тогда индейцы ели бы человеческую плоть только в торжественных случаях, как ритуальное оскорбление.

Из всего этого следует, что внутриплеменной каннибализм был бы преступлением против собственного племени, так что индейцы никогда не станут есть соплеменников и извлекать их зубы даже в качестве доказательства свершившейся мести. Это также исключает возможность поедания умерших родственников в знак уважения. Подобные ошибочные утверждения обусловлены неправильным пониманием фактов писателями или слишком поспешным суждением со стороны исследователей.

Еще один людоедский обычай, упомянутый Уоллесом и недавно подтвержденный Кох-Грюнбергом, мне лично неизвестен – это эксгумация костей умерших для того, чтобы их сжечь и приготовить из кальцинированных останков бульон[307]. Я такого ни разу не видел, и ни в одном из племен не упоминали ни о чем подобном, по крайней мере, в моем присутствии. О высушенных человеческих головах, которые изготавливают хиваро[308], в рассматриваемом мной регионе никто не слышал. Здесь нет ни одной мумифицированной головы. Но у некоторых племен к югу от главного русла Амазонки эта отвратительная практика до сих пор существует, и образцы высушеных голов, размер которых в четыре раза меньше обычного, были получены и привезены в Европу[309]. В настоящее время их вывоз запрещен правительствами стран Южной Америки, поскольку предложение естественным образом рождает спрос.

Хотя высушенные головы неизвестны племенам, живущим у рек Исса и Жапура, голову врага нередко забирают как трофей. Плоть, волосы и зубы удаляют, а череп подвешивают на плантации, где его за полчаса дочиста вычищают муравьи и другие насекомые-падальщики. Очищенный и высушенный на солнце символ победы затем вывешивают снаружи дома или на стропилах внутри, над веревкой, которая держит верхнюю часть барабанов. Бейтс пишет, что мандуруку замачивают головы в «горьком растительном масле», а затем окуривают или сушат их на солнце[310], но племена Иссы-Жапуры подвергают свои страшные трофеи только воздействию насекомых, воздуха и солнца на плантациях. Мне не раз приходилось видеть эти ужасные свидетельства индейской мести в домах и на плантациях: сияюще-белые черепа, висящие на веревке, как грозди тыкв-горлянок. Робюшон также упоминает, что видел черепа, подвешенные к потолку малоки, которые туземцы охотно меняли на большую горсть бусин, но это не соответствует моему опыту.

Фотопластинка XXXIII. 1. Ожерелье боро из зубов мартышек. 2. Ожерелье андоке из человеческих зубов

Когда приходит время пира, пленников сбивают с ног и убивают, с их отрубленными головами танцуют и в конечном итоге высушивают как трофеи. Затем участники пира делят между собой тело. Съедают только ноги, руки и мясистые части головы. Внутренности, мозг и тому подобное считаются нечистыми, и к ним не притрагиваются, туловище тоже не едят. Мужские половые органы, однако, отдаются жене вождя, единственной женщине, которая принимает участие в пиршестве. Руки и ноги считаются деликатесами, по той же причине цивилизованный человек отдает предпочтение ножкам теленка – они придают блюду студенистую консистенцию.

По словам Робюшона, каждый мужчина опускает свою порцию мяса в горшок на веревке, привязанной к палке, которую он кладет на землю рядом с собой и наблюдает за тем, как готовится мясо. Мне говорили, что за процессом приготовления следят пожилые женщины. Пока приправленное перцем мясо варится на медленном огне, индейцы бьют в барабаны, и все члены племени, украсив себя ожерельями, перьями и краской, водят хоровод и поют дикую песню победы, держа в руках танцевальные жезлы с насаженными на них окровавленными головами.

Варварская оргия длится часами под аккомпанемент барабанной дроби и сопровождается торжественными возгласами и обильными возлияниями. Мне сказали, что эта вакханалия продолжается восемь дней без перерыва[311].

На торжестве едят только мужчины, женщины, за исключением жены вождя, не принимают участия в отвратительном пиршестве, кроме тех случаев, когда поводом для снисхождения становится острая нехватка животной пищи в племени (второстепенная причина). Несъедобные части тела выбрасывают в реку. Не знаю, является ли это частью ритуала, но любопытно отметить, что рай, по мнению индейцев, находится в верховье реки, а не в низовье, куда, естественно, относит течением весь мусор. Некоторые племена хоронят туловище или просто оставляют его в лесу на съедение диким собакам. Последний способ весьма распространен. Все методы избавления от тела можно считать ритуальными, поскольку они сопровождаются организованными насмешками и оскорблениями со стороны всех членов племени.

Из плечевых костей съеденных пленников изготавливают флейты. Высушенные лучевая и локтевая кости и кисть со сжатыми пальцами прикрепляются к деревянной ручке и используются для перемешивания каваны. Я видел такие, однако их ревностно оберегают владельцы, и, вероятно, еще ни одному белому человеку не удалось заполучить образец.

Индейцы Жапуры и Иссы всегда бережно хранят зубы убитого врага, чтобы сделать из них ожерелье – наглядное и постоянное напоминание о свершившейся мести. Извлечение зубов можно считать аналогом проклятия в адрес врага, которое распространено среди многих диких племен, – «Чтоб они зубы сломали». Даже Давид призывал Бога «сокрушить зубы» его врагов[312]. Вероятно, это мысленная отсылка к тому времени, когда зубы были единственным оружием человека.

В связи с антропофагскими практиками этих племен, непременно следует отметить тот факт, что они почти не употребляют соль. Соли природного происхождения в районе рек Исса и Жапура нет, и достать ее удается с большим трудом. Возможно, соль в крови человека – один из тех неосознанных факторов, которые привели эти народы к каннибализму. Такую доминанту, как жажда соли[313], которая может спровоцировать расовую миграцию, едва ли можно игнорировать, имея дело с жителями региона, природные условия которого практически ее не удовлетворяют.

Другой порок, который, вероятно, коренится в той же нехватке горячо любимой индейцами приправы – это поедание глины[314]. Не исключено, что глина имеет солоноватый вкус. Как бы то ни было, геофагия – весьма распространенное явление во всех местных племенах, и особенно среди женщин и детей, которые не употребляют коку. Как правило, глину едят самые бедные (кланы рабов), то есть те, чьи шансы получить такую роскошь, как соль, крайне малы. Чаще всего геофагия встречается среди девочек. Последний факт, возможно, объясняется тем, что мальчики – потенциальные воины, и за ними пристальнее следят и сильнее бьют, если обнаруживается, что они едят грязь. Я никогда не встречал мужчины, который ел бы глину, но я знаю мальчика, который страдал этим расстройством пищевого поведения. Глину, если ее невозможно получить иным способом, выскребают из костровища и всегда едят тайком.

Индейцы считают геофагию вредной, но она, похоже, неискоренима. Меня не покидает мысль, что поедание глины, скорее всего, связано с нехваткой каких-то важных микроэлементов в индейском рационе, физическую потребность в которых обычная пища не может удовлетворить. Это инстинкт. При производстве коки в нее добавляют глину, по всей видимости, при использовании в умеренных количествах она обладает нейтрализующим действием и, как следствие, снижает негативный эффект от ежедневного употребления в пищу относительно вредных продуктов питания. Однако очень быстро и неизбежно эта привычка перерастает в порок и начинает подрывать здоровье.

В некоторых частях Амазонии, хотя и не среди рассматриваемых мной племен, глину едят на регулярной основе[315]. От этой пагубной привычки страдают не только индейцы, но и другие народы[316]. Дети, испытывающие эту странную тягу, глотают все, что напоминает глину – землю, воск, а Бейтс даже упоминает смолу[317], но больше всего они любят глину, которую выскребают из того места, где горел костер, вероятно, потому, что благодаря происходящим при высокой температуре химическим процессам она легче измельчается и растворяется, а значит, лучше усваивается.

Было высказано предположение, что эту болезнь завезли в Америку чернокожие рабы, и она не является исконной. Однако ответ на данный вопрос следует искать специалисту по бактериологии, а не путешественнику. Но поскольку геофагия бесспорно существует среди племен, которые никогда не встречали как самих негров, так и контактировавших с ними местных жителей, становится очевидным, что одинаковые дурные пристрастия должны иметь схожую причину, и дело здесь отнюдь не в заразительности дурного примера, если только это заболевание не вызвано каким-то повсеместно распространенным микробом.

Глава IX

Поиски пищи. – Всеядные индейцы. – Тапир и другие животные, употребляемые в пищу. – Обезьяны. – Пекари. – Пернатая дичь. – Паразиты. – Яйца, падаль и внутренности не употребляются в пищу. – Мед. – Рыба. – Маниок. – Приготовление маниока. – Перец. – Индейское рагу. – Нехватка соли. – Индейские приемы пищи. – Приготовление еды. – Фрукты

Поиск пищи – основная проблема в жизни индейца. Это не абстрактный социологический вопрос «обеспечения продовольствием» в будущем, а ежедневная задача. Несмотря на кажущееся изобилие пищи вокруг, индейцы часто голодают. Как я уже говорил, они недальновидный народ и совершенно не задумываются о том, что, пока еды много, необходимо сделать запасы на завтрашний день, когда ее может не быть[318]. Понятие «нечего есть» для жителя леса имеет более всеобъемлющее значение, чем для белого человека, поскольку оно включает в себя даже то, что мы с трудом можем отнести к числу съедобного. Всеядность индейцам на руку, учитывая, что нехватка пищи является определяющим фактором жизни в амазонской сельве[319].

Теперь я подробно остановлюсь на возможных источниках мяса. Во-первых, здесь водятся тапиры[320], хотя уитото считают, что чрезмерное употребление их мяса вредно, особенно для женщин. Следы тапира (три пальца на задних ногах и четыре на передних) почти всегда можно увидеть на влажной почве у ручья или реки. На самом деле тапиров в этом регионе водится очень много, однако благодаря защитной окраске их присутствие незаметно. Коричневая шкура молодого тапира усеяна бледно-желтыми пятнами, которые точно имитируют блики проникающего сквозь листву солнца на земле. Постепенно эти полосы и пятна выцветают и становятся блекло-серыми, у взрослых особей их нет совсем, а шкура имеет равномерный тускло-сланцевый окрас. Мясо молодого тапира весьма вкусное и напоминает свинину, но есть его нужно очень свежим, поскольку оно жирное и быстро портится. Поэтому, если тапир погибает в воде и тонет[321], его необходимо съесть, как только он всплывет, то есть через несколько часов, когда образовавшиеся в желудке животного газы вытолкнут его на поверхность. Однако употреблять в пищу тапира слишком часто считается вредным, а в определенное время года он, как утверждают, и вовсе несъедобен, и от его мяса в этот период можно заболеть. Старый тапир слишком жесткий и тяжело жуется. Копчено-вяленое мясо, окуренное дымом коптящего костра, – превосходное блюдо, но я никогда не видел, чтобы индейцы заготавливали его таким образом впрок, хотя они и узнали о таком методе от меня. Плоть пака[322] – другое похожее на свинину мясо. Оно сочное, жирное, вполне съедобное и с менее выраженным вкусом, чем у капибары[323][324], более крупного животного, обычно обитающего у воды. Внешне капибара напоминает длинноносого кролика с обрезанными ушами, тогда как ее двоюродный брат агути[325][326] с жесткой шерстью каштанового цвета имеет крысиную морду и тело кролика, однако его мясо не имеет ничего общего с крольчатиной. И тех, и других в лесу водится очень много. В отличие от пака, агути большую часть времени живет в лесу и к водоемам выходит, только чтобы попить.

Здесь также довольно распространен небольшой вид муравьедов[327]. Гигантский муравьед[328], хотя и встречается редко, но все же обитает, по рассказам индейцев, в бассейнах рек Исса и Жапура. Боро едят муравьедов, но для белого человека у них слишком резкий и неприятный запах. Когда удается поймать броненосцев, их запекают в горячем пепле, точно так же в Англии готовят ежей.

Обезьянье мясо, хотя оно всегда жесткое и безвкусное, тоже едят, и путешественнику в этих краях не стоит им брезговать. Хотя тело приготовленной обезьяны выглядит отталкивающе, зачастую оно будет единственным блюдом в меню. Это самая привычная еда для индейца, хотя добыть обезьяну не так-то просто. Раненое или умирающее животное склонно цепляться в агонии за ветки, рука в момент смерти сжимается, и тело остается висеть на дереве. А упавшая обезьяна часто застревает на раздвоенной ветке вне досягаемости, так что на одну съеденную обезьяну, вероятно, приходится несколько убитых. Как бы то ни было, приматов самых разных видов в лесу великое множество, например, мартышки, прелестные маленькие создания, чем-то напоминающие белок[329]. Я ни разу не встречал обезьяну с большим животом, упомянутую Спрусом[330], зато видел очень много паукообразных обезьян с такими цепкими хвостами, что они отправляют ими плоды в рот, словно рукой. Количество пойманных обезьян зависит прежде всего от того, сколько корма для них имеется поблизости. Обезьяны – кочевники, съев все орехи и фрукты в одной части леса, они перемещаются в другую. Миграция дичи – серьезная проблема для индейцев, поскольку все местные животные периодическим переходят на новые места обитания, как уже отмечалось в предыдущей главе. Когда дичи становится слишком мало, людям приходится покидать свои дома, чтобы найти себе пропитание.

Иногда в племенной горшок попадает олень или ленивец, и, на худой конец, есть пекари, которых так боятся индейцы. Пекари[331], дикие лесные свиньи, живут небольшими стадами, а индейцы остерегаются их потому, что, когда одного зверя ранят, он издает громкий крик, и остальная часть стада сразу же бросается ему на помощь и атакует обидчика. Об этом рассказывают все племена. Пекари только кажутся безобидными. Их клыки почти незаметны, но они настолько острые, что бесстрашный и свирепый зверь может нанести ими глубокие раны. Самые вкусные части пекари – плечо и нога. Я не слышал ни о каких временных табу на употребление в пищу мяса этого животного, хотя некоторые утверждают, что пекари нельзя есть из-за железы на спине[332][333]. Возможно, именно по этой причине туловище зверя редко едят.

Самые распространенные и невкусные птицы – попугаи. Если хотите изведать жесткое, безвкусное и неаппетитное блюдо, попробуйте тушку этой шумной птицы. Попугая нужно тушить на медленном огне в течение суток, иначе мясо невозможно будет разжевать. В основном они идут на суп. Ара, кракса, piuri и panje, пересмешника, тукана и белую цаплю – всех бросают в семейный горшок с перечным супом после успешной охоты вместе с местной индейкой, голубями, куропатками, цаплями, утками и гусями. Не правда ли, неплохой ассортимент пернатой дичи?

Лягушки, которые своим отвратительным кваканьем не дают спать по ночам, – одно из излюбленных блюд индейского гурмана. Лягушки и змеи считаются деликатесом, так что путешественник, который жалел такие племена, как ботокудо, основную часть рациона которых составляют насекомые и рептилии[334], совершенно напрасно расточал свою симпатию. Даже белый человек не отказывается от нежного мяса игуаны, какой бы уродливой ни была эта зеленобрюхая рептилия с черным гребнем на спине. Черепах ловят и едят в сухой сезон, когда реки мелеют. Местный способ их отлова – перевернуть громоздкое существо на спину, когда оно спит на песчаной отмели. Это делает рептилий абсолютно беспомощными, хотя их мощный укус может нанести серьезный урон[335]. Черепашьи яйца племена Иссы и Жапуры тоже едят, а к птичьим даже не притрагиваются, считая их нечистыми из-за находящихся внутри зародышей[336]. Не желая уподобляться зверям, индейцы не употребляют в пищу печень, почки и другие внутренности животных, однако их разрешено добавлять в суп или рагу. По той же причине индеец не прикасается к падали[337]. Но такая разборчивость нивелируется предпочтениями, которые в наших глазах столь же, а то и более омерзительны, ибо индейцы едят паразитов и считают головных вшей лакомством. Так что гребень для вычесывания вшей – весьма ценный подарок, а причесать соседа и съесть «улов» – это честь и роскошь[338]. Они также едят личинок ос и пчел, да что там, любых личинок.

Все индейцы, кроме менимехе, которые, как уже упоминалось, держат ульи прямо в своих домах, собирают дикий мед из дупел и других мест, где пчелы устраивают гнезда в джунглях. Иногда гнезда достигают огромных размеров и похожи на свисающие с деревьев верши для омаров, полные черной смолы. Большие соты заполнены жидким медом, который местные жители добавляют в различные напитки. Индейцы очень любят мед и выкуривают пчел из ульев, чтобы его забрать. В этих краях пчелы встречаются чаще, чем осы, и, к счастью, они менее опасны.

Во всех реках много рыбы, однако, как и в случае с растениями и животными, в верховьях Амазонки она мельче, чем в низовьях. Робюшон писал, что в Иссе водятся сомы всех видов, а именно Platysoma, Planiceps, Platyrhynchos, Leopardus и маленькие Caudirus (Serasalmys), Pygo, Cebras, Piraga (D. costatus и carinatus), а также многие виды рыб-игл и акулозубых рыб. Еще в Амазонке довольно много скатов, удар их хвоста может нанести серьезную рану, поэтому голые индейские рыбаки стараются держаться от них подальше. Некоторые рыбы очень прожорливые, особенно сомик uaracu[339], который, как утверждают, питается плодами лаврового дерева[340].

Фотопластинка XXXIV. Женщины боро, готовящие кассаву

Именно растительная пища – основа рациона коренных жителей Амазонии. Маниок для индейца – жизненно важный продукт. Индейцы Иссы и Жапуры знают о сладком маниоке[341], но не любят его и никогда не выращивают, отдавая предпочтение ядовитому виду, который, как следует из его ботанического названия Manihot utilissima, может использоваться различными способами. Чтобы избавить растение от яда и сделать пригодным для употребления в пищу, маниок подвергают нескольким процедурам. Наблюдая и задавая наводящие вопросы, я выяснил, что это происходит следующим способом.

Женщины приносят коричневые клубни маниока в корзинах с плантации. По пути наверх они останавливаются у реки и счищают землю с корней, которые напоминают небольшую свеклу, но внутри имеют белый цвет. После того как маниок помыли и на короткое время замочили в воде, с него острым деревянным ножом соскребают клейкую кожуру, похожую на картофельную, но гораздо более тонкую. Иногда женщины вместо того, чтобы использовать деревянный нож, чистят маниок зубами. Очищенные клубни снова моют в реке и относят домой. Затем каждый корень разрезают вдоль на три или четыре части, кладут в миску возле костра и оставляют вымачиваться на сутки. Когда по истечении этого времени клубни достаточно размягчатся, к ним в миску подкладывают пару кусков гнилого маниока, чтобы запустить процесс ферментации, вытягивающий яд из свежих корней.

Затем маниок, как свежий, так и тухлый, достают из миски и натирают в большое деревянное корыто при помощи специальной терки (кусок мягкой древесины, в который вставлены шипы пальмы в качестве зубьев). Измельченную массу перекладывают из корыта в сплетенный из пальмы и тростника цилиндрический пресс для отжима маниока, которой используют боро, андоке, ресигеро, окайна и все племена на севере. Уитото и другие племена на юге пользуются длинной прямоугольной циновкой из пальмового волокна, которую скручивают в трубочку так же, как при наложении гипса на ногу. В этом эластичном цилиндре маниоковую массу сжимают до тех пор, пока не вытечет весь ядовитый сок. Получившуюся в результате грубую муку выкладывают на открытую сковороду и оставляют для тщательного просушивания. Затем ее перетирают между ладонями, чтобы измельчить[342].

Следующий шаг – просеять муку через плетеное сито. Любые не прошедшие сквозь сито грубые частицы выбрасываются. Просеянную муку прокаливают на глиняном блюде и один раз в ходе этого процесса перемешивают руками. Перед прокаливанием воду в муку не добавляют.

Фотопластинка XXXV. Пресс для маниока племени уитото.

Терка для маниока племени боро с зубцами из шипов пальмы

Затем муку смешивают с водой, кладут на блюдо и поджаривают на костре. В результате получается жесткая как подошва и абсолютно пресная лепешка. Ей никогда не дают подрумяниться и снимают с огня, как только внешняя корочка немного затвердеет, в результате чего маниоковый хлеб всегда имеет непропеченный вкус. Но я обнаружил, что если такую лепешку разрезать на мелкие кусочки и поджарить на животном жире до хрустящей корочки, то она становится вполне съедобной, даже вкуснее обычного хлеба.

Хлеб боро сытнее, чем у уитото, поскольку в нем остается крахмал, который женщины уитото удаляют и используют в других целях[343]. К тому же, лепешки боро толще и имеют тягучую консистенцию при разламывании.

Спрус упоминает печь для маниока[344], но я такой никогда не видел. Все племена, которые я посетил, готовили лепешки из кассавы на больших глиняных блюдах на открытом огне. Поставить свою кухонную утварь на камни они тоже не могут, поскольку в этих краях нет камней. Горшок устанавливают прямо в костер из трех соприкасающихся концами поленьев. Горячие угли в центре служат постоянным источником жара, если требуется увеличить его силу, то горшок размещают выше на треноге из веток и раздувают пламя пальмовыми листьями.

В племенах андоке женщины очищают кожуру маниока зубами, а затем моют его. Клубни трут на терке и кладут в закрепленную на треноге корзину, куда льют воду, и вымываемый при этом крахмал стекает в подставленный снизу калебас. Частично приготовленный маниок может храниться в таком состоянии неделю. Когда возникает необходимость, индейцы отжимают маниоковую массу с помощью пресса, затем смешивают ее с крахмалом и просеивают через сито. Получившуюся мелкую муку сразу же запекают, а отжатую прессом воду кипятят, чтобы приготовить сладкий напиток. Крахмал можно хранить в течение месяца.

Как боро, так и уитото кипятят маниоковую воду до тех пор, пока она не загустеет, а затем используют в качестве соуса, в который макают лепешки. Также хлеб из кассавы можно окунать в суп. Боро с реки Жапура доводят соус до консистенции пасты, добавляя в маниоковую воду перец и рыбу[345].

Клубень маниока – самая ценная, но не единственная съедобная часть растения. К примеру, листья можно есть, как овощи. Их отваривают до мягкости, толкут пестиком, добавляют рыбу, червей, лягушек, муравьев, перец и едят это варево с маниоковыми лепешками и мясом. Другой способ приготовления листьев – отварить их в воде, выжатой прессом из маниока. Этот соус томят до состояния пасты на медленном огне в глиняном горшке, который либо закрепляют над костром, либо ставят на угли в центр треугольника из поленьев. Эту пасту индейцы заворачивают в пальмовый лист и берут с собой в качестве резервного пайка, когда отправляются в джунгли.

Кассава – это «хлеб насущный» для индейца. Лепешки едят с горячим рагу или густым перечным супом, основу которого составляет мясо, а печень и тому подобное добавляют для того, чтобы сделать блюдо питательнее. Это дежурное блюдо местных жителей. В каждой общине есть большой горшок, который постоянно кипит на специальном костре. В него бросают все имеющиеся съестные припасы и ежедневно пополняют пойманной дичью. Те части животных, которые обычно не едят (кровь, мозг, внутренности) можно использовать в тушеном виде. Все это щедро сдабривается перцем – главной местной приправой.

Уоллес предположил, что чрезмерное употребление перца связано с недостатком соли[346]. Эта важная потребность оказывает значительное влияние на жизнь индейцев, и, возможно, именно дефицит соли лежит в основе злоупотребления перцем. В средней части бассейна рек Исса и Жапура минеральной соли нет совсем[347], получить ее можно только по бартеру. То малое количество, которое имеется в племенах, в основном получено за счет сжигания некоторых растений, обладающих соленым вкусом[348].

Из-за своей редкости соль пользуется большим спросом и высоко ценится как подарок.

Индеец ест на рассвете, после того как выпьет «чай» и впервые за день искупается. Утренний прием пищи – неформальный и обычно состоит из холодной маниоковой лепешки и любого оставшегося со вчерашнего ужина мяса или рагу из семейного горшка. Индеец ест мало, особенно если предстоит поход в джунгли или охота. Он берет с собой еду только если отправляется в долгий поход, полагая, что ему будет вполне достаточно коки, которая на самом деле является всего лишь стимулятором. Тем не менее, туземец будет понемногу перекусывать при первой возможности. Фруктов в джунглях всегда много.

Главная трапеза дня происходит на закате после приготовления пойманной на охоте добычи[349]. Затем все мужчины, сидя на корточках у семейного костра в большом доме, накладывают себе еду из своего горшка, пока она не закончится. Индеец не откусывает пищу, а разрывает ее пальцами на мелкие кусочки. Среди племен, живущих в районе рек Исса и Жапура, а также у индейцев тукана, женщины и дети едят отдельно от мужчин. Насколько я знаю, ни в одном племени нет особых обрядов или ритуалов очищения до или после приема пищи, как и каких-либо общих запретов, помимо употребления падали и внутренностей. Но в крайнем случае даже это ограничение можно легко обойти при помощи простой уловки: ударив или потерев магическим камнем – два универсальных индейских средства от всех зол. Существуют временные пищевые табу для женщин и некоторые запреты для детей, о которых я расскажу позже.

Как правило, еду готовят ранее описанным способом: в горшке, поставленном прямо на горящие поленья. Иногда горшок, как и блюдо для выпечки кассавы, размещают над огнем на комьях глины или на треноге из палок, наскоро сооруженной в случае необходимости. Палки должны быть гораздо выше того уровня, на котором будет установлен горшок, их не связывают, а просто устанавливают так, чтобы они подпирали друг друга. Из подобной треноги получается крепкое сидение, однако индейцы никогда не используют эту конструкцию таким образом. Я также никогда не видел горшков, подвешенных на веревке. Горшок накрывают пальмовым листом, а суп помешивают любой имеющейся под рукой палкой, специальных приспособлений для этих целей нет, половников тоже не делают. Чаще всего мясо варят в горшке, но иногда его зажаривают на костре.

После того, как женщины приготовили ужин, мужчины сами накладывают себе еду, индианки их не обслуживают. Индеец берет еду из своего горшка, когда ему заблагорассудится. Если уж на то пошло, он может угоститься из любого горшка, при условии что его владелец присутствует. На племенном костре (или костре вождя) стоит горшок, из которого могут есть все, поскольку каждый вносит в него свой вклад, по крайней мере все неженатые воины обязаны это делать. Племенной горшок никогда не убирают и постоянно поддерживают под ним огонь. Забота о семейном костре и горшке – дело каждой отдельной семьи.

Фруктов в этом краю вечного лета много круглый год. Не будучи ботаником и зная, что в самых соблазнительных на вид плодах может содержаться яд, я с большой осторожностью ел неизвестные мне фрукты и никогда не прикасался к ним, не убедившись на примере индейцев в их безопасности. И, помня о том, что индейцы, по всей видимости, могут съесть все что угодно, даже привычные для них фрукты я не отваживался есть в большом количестве. Индейцы редко употребляют в пищу сладкие и спелые плоды, отдавая предпочтение горькому вкусу, и, как я уже упоминал в связи с сахарным тростником, они практически ничего не подслащивают. Индеец собирает фрукты и приносит домой, хотя чаще очищает и ест их в лесу. Мне приносили фрукты в качестве подарка, чтобы продемонстрировать свое дружелюбие.

Индейцы выращивают на своих плантациях плоды, внешне и на вкус напоминающие виноград[350][351]. Особенно их много на старых плантациях, и туземцы часто возвращаются туда за ними. Другой фрукт, который нередко можно найти на заброшенных плантациях, по цвету похож на лимон, а по размеру и форме – на апельсин. Он очень вкусный и приторно-сладкий, когда спелый. Внутри большие черные косточки, а мякоть непосредственно под кожурой липкая, как каучуковый латекс, и склеивает рот.

Фотопластинка XXXVI. Один из ингредиентов знаменитого яда кураре

Плоды, которые мы называли лиловыми ягодами, растут на верхушках деревьев. По размеру они похожи на красную смородину и растут большими гроздями. Их цвет розово-лиловый. Плод очень сладкий и, согласно распространенному убеждению, оказывает одурманивающее действие на организм. Эти лиловые ягоды действительно обладают сильным опьяняющим эффектом.

Вкусные фрукты растут на многих пальмах. Есть даже маленькая съедобная пальма. Срубив дерево, индейцы снимают с него кору и извлекают цилиндрическую сердцевину из затвердевшего пальмового сока, которая по консистенции напоминает твердое яблоко. Эта сердцевина тяжелая, но имеет очень приятный и насыщенный вкус. Также здесь растет капустная[352] и, конечно же, персиковая пальма.

В лесу много орехов и семян. Большими овальными семенами в мясистой оболочке с удовольствием кормятся птицы, еще один плод с большой косточкой, которая занимает более половины всего фрукта – дикая аллигаторова груша[353]. Авокадо восхитительно на вкус и считается деликатесом среди как индейцев, так и белых. По форме плод похож на грушу, его цвет варьируется от зеленого до желтого или красновато-коричневого.

Глава X

Напитки, наркотики и яды: их употребление и приготовление. – Несброженные напитки. – Млечный сок коровьего дерева. – Сброженные напитки. – Кахуана. – Кока: приготовление, употребление и злоупотребление. – Парика. – Табак. – Яд и его изготовители

Индеец мало ест в течение дня, зато пьет очень много и при любой возможности. Его утро начинается с напитка из горьких трав, немного напоминающего чай, но бесцветного. Он обладает тонизирующими свойствами, и когда я пил его, всегда ощущал легкий привкус мяты. Этот травяной настой – первый прием пищи за день. Его пьют из половинок тыкв-горлянок после утреннего купания и перед тем, как все разбредутся по своим делам. У меня сложилось впечатление, что этот отвар из какой-то травы, а не из Ilex paraguariyensis[354], из которого делают матэ, или парагвайский чай. Скорее всего, основой чая служит лемонграсс[355], о котором упоминал Симсон[356]. Индейцы также выскребают семена capana, добавляют к ним немного маниоковой муки, заворачивают получившуюся массу в листья плантана и кладут в воду, где она бродит до тех пор, пока жидкость не приобретет шафрановый цвет, после чего достают и высушивают на солнце. По утрам эту массу разводят водой и пьют, как горький чай.

Индеец может поглощать огромное количество воды или несброженных напитков, а затем долго обходиться вовсе без жидкости, как верблюд. Он никогда не пьет во время еды, только после. На пиру или во время танцев, будучи не в состоянии выпить больше, индеец просто сует два пальца в рот, чтобы вызвать рвоту и освободить место для новых порций кахуаны – безалкогольного напитка из кассавы.

Несброженные напитки местные племена делают в основном из маниока, а также из различных фруктов. Первый из них можно считать побочным продуктом производства маниоковой муки, поскольку он получается в результате кипячения воды, отжатой прессом из корней маниока. Напиток очень сладкий, и его точно нельзя считать полезным для здоровья. Выжатую «прессом» крахмалистую воду кипятят снова и снова, пока она не загустеет, и используют скорее не как напиток, а как соус, в который обмакивают маниоковую лепешку. Мне кажется, там все еще содержится небольшой процент синильной кислоты.

Другой напиток готовят из жареных ананасов. Достаточно выжать из них сок, и этот жидкий экстракт можно пить без дальнейшей обработки. Плантаны, бананы и другие перетертые фрукты перемешивают с крахмалом, полученным из клубней маниока, и варят, приправив местными специями, для создания еще одного отвара. Густая желтая жидкость, приготовленная из плодов пальмы Patana, является национальным напитком всех местных индейцев, за исключением менимехе и курету, которые делают ферментированные напитки из ананасов. Плоды пальмы Patana варят и разминают руками в воде, чтобы перемешать мякоть и дать тяжелым шкуркам осесть на дно горшка. Жидкость процеживают через сито, добавляют в нее муку маниока, а потом пьют в теплом виде. Этот напиток называется patana-yukise на лингва-жерал[357]. Также индейцы пьют растительное молоко. Я думаю, что это млечный сок коровьего дерева, о котором упоминали другие путешественники[358]. Мне кажется, таких деревьев в этих краях немного, лично я не видел ни одного и не пробовал его сока – добываемой из надрезов на коре сливочной и липкой жидкости, которую можно пить, пока она свежая. Я уверен, что местные племена не используют ее в кулинарных целях и не хранят в своих домах. Индейцы пьют млечный сок только в лесу, сразу после сбора с дерева.

Менимехе и племена на севере Жапуры готовят алкогольные напитки. Мужчины в некоторых северных племенах пьют каапи[359][360], который обладает сильным возбуждающим эффектом. Я бы сказал, что в племенах в южной части Жапуры о каапи не знает никто, за исключением разве что шаманов. Его употребление могло бы объяснить то исступление, в которое они впадают при диагностировании болезней и т. п., что вполне соответствует тому, как Спрус описывал действие этого напитка[361].

Растение, из которого готовят каапи, выращивают на плантациях индейцы, живущие в бассейне Ваупеса и Иссанны[362], а также другие племена реки Риу-Негру. Напиток изготавливается из стебля, который индейцы с Ваупеса смешивают в ступке с корнями окрашенных каапи[363]. Измельченную массу протирают через сито, а затем добавляют воду. Женщинам не разрешается даже прикасаться к сосуду, в котором хранится каапи. Мне такой опьяняющий напиток неизвестен, но я слышал, что карахоне и другие племена его пьют. Хотя на Ваупесе о каапи знают все племена, есть свидетельства, что употребляют его на реке Риу-Негру в очень ограниченных количествах.

Другие напитки, которые можно найти в северной части реки Жапуры, готовят из забродившей кукурузы и маниока[364]. Каксири[365], или маниоковое пиво, употребляют менимехе, тикано и курету. Племена реки Напо пьют масато[366], который тоже изготовлен из маниока: женщины пережевывают клубни растения, а затем оставляют их бродить в своей слюне[367]. Здесь также делают другой ферментированный напиток из бананов, но в основном все же используют ананасы, потому что они содержат больше сахара для брожения.

Перед танцами женщины региона Исса-Жапура готовят большой запас каваны – напитка из желтой мякоти грушевидного плода[368][369], похожего на манго, с большим черным семенем в центре[370]. Жидкость хранится в больших сосудах, сделанных примитивным способом: из пластов древесной коры, установленных вертикально на твердом полу. Обычно они находятся в том конце племенного дома, где живет вождь. Одна такая импровизированная бочка вмещает до 30 галлонов[371] каваны.

Главные стимуляторы местные народы, несомненно, изготавливают из листьев кокаинового куста[372]. Кока – индейский мескаль[373] и, возможно, наследие инков, захватчиков давно минувших столетий[374]. Коку используют все индейцы, особенно бара, они в этом отношении рекордсмены, причем регулярно, а не периодически. Индеец употребляет до двух унций[375] коки в день[376].

При заготовке коки листья серовато-зеленого цвета аккуратно собирают и высушивают над огнем. Затем их измельчают вместе с другими ингредиентами в ступках, изготовленных из небольших стволов деревьев. Изображенный на иллюстрации пестик вырезан из красного дерева. К листьям коки индейцы подмешивают измельченную известь, полученную из пепла некоторых пальмовых листьев[377], запеченную глину из костровища и немного растертой в порошок маниоковой муки. Я не знаю, является ли зола из этих листьев одной из форм кальция. В Сиерре порошок из коки смешивают с измельченной негашеной известью или с золой Chenopodium Quinoa[378]. Поскольку последнее растение является типичным представителем флоры Сиерры, я полагаю, что индейцы, живущие в джунглях, нашли ему какую-то местную замену. Снадобье хранится в мешочке или кисете из отбитой коры, который носят на шее. Глина и пепел пальмовых листьев, несомненно, нейтрализует горечь чистой коки, и не исключено, что в этих инородных ингредиентах индейцы обнаружили противоядие, если таковое имеется, от ее самых тяжелых побочных эффектов.

Индеец при помощи сложенного листа закладывает порошок за одну или обе щеки. При соприкосновении со слюной образуется твердый шарик, и с таким комком между щекой и зубами он может обходиться без сна, еды и питья в течение нескольких дней. Коку не глотают, она постепенно всасывается вместе со слюной[379].

Что касается кокаиновой зависимости, то мы знаем, что индейцы просто помешаны на кокаине, а точнее на коке. Мне очень жаль, что я не смог провести наблюдений – скажем, психомедицинских – за индейцами под действием этого наркотика. Хотя правильнее будет сказать, что у меня не было возможности наблюдать за кем-то, не находящимся под его действием в той или иной степени. Следует помнить о том, что коку употребляют постоянно, и шансы сравнить поведение принимавших и не принимавших ее людей практически равны нулю. Оказывает ли она необратимое разрушительное действие на высшие мозговые центры, как предполагалось[380], мне неизвестно. Как и о самих индейцах в тот период, когда они еще не начали применять этот наркотик в огромных количествах. Свидетельства о воздействии коки на организм крайне противоречивы и сильно отличаются в отдельных случаях. Лично я, приняв ее, перестал чувствовать голод и жажду, но так и не смог привыкнуть к наркотику, и после многих тщетных попыток отказался от его употребления, за исключением тех случаев, когда еды было так мало, что я был готов на что угодно, лишь бы заглушить муки голода. Я действительно чувствовал прилив сил, даже будучи голодным, однако эффект был крайне мимолетным, и сразу за ним следовал острый приступ рвоты со спазмами в животе. Тошноту, возможно, вызывали те примеси, которые добавляли в измельченные листья коки, а не она сама, но об этом может судить только специалист.

Фотопластинка XXXVII. Тыквы-горлянки с резным узором: 1. Табачный горшок (уитото); 2. Табачный горшок (боро); 3. Погремушка (окайна); 4. Погремушка (боро); 5. Погремушка (уитото)

Даже относительно влиянии коки на аппетит сложно сделать однозначный вывод. В моем случае он пропал полностью. Видимо, «привыкание» индейцев к наркотику объясняет тот факт, что они всегда уплетают за обе щеки, когда представляется возможность.

Из-за употребления коки у индейцев сильно расширены зрачки, что придает глазам любопытное выражение. У них темная радужная оболочка, и расширение зрачка не так заметно, как у сероглазых народов.

Туюка и другие племена в северной части Жапуры используют в качестве стимулятора парика, или ниопо[381], необыкновенный нюхательный табак, который является сильным наркотиком и очень похож по своему действию на коку[382]. Его делают из высушенных семян мимозы[383] и, как и коку, смешивают с негашеной известью[384] и обожженной глиной[385]. Семена обжаривают, а затем измельчают в неглубокой деревянной ступке. Готовый нюхательный табак закладывают в раковины улиток[386] и вдыхают через полые кости птиц, вставив их в обе ноздри. Этот табак используется в лечебных целях индейцами с реки Ваупес[387].

Племена менимехе и яхуна нюхают табак, но не курят и не слизывают его с палки. Индейцы с Ваупеса курят огромные сигары[388], но ни в одном племени на юге Жапуры табак не курят, только лижут. После сбора табачных листьев их замачивают, а затем измельчают в ступке. Следует помнить о том, что табак в любой форме является табу для женщин, и вообще запреты в отношении напитков и наркотиков гораздо строже, чем на еду. Последние носят временный характер и действуют лишь в особых случаях, в течение ограниченного периода или в определенном возрасте; однако табу на коку, аяуаску, каапи и табак действует всегда и в отношении всех женщин. К табаку добавляют немного густой крахмальной воды из маниока, благодаря чему смесь превращается в тягучую темную жидкость, которую, как я уже говорил, можно использовать как во время церемоний, так и для собственных нужд. Табачный горшок, изображенный на иллюстрации ниже, изготовлен из толстой и твердой ореховой скорлупы, естественные отверстия в ней закупорены смолой[389]. Еще две дырки просверливают для шнурка. Длина горшочка около 2½ дюймов, а ширина – 1⅝ дюйма[390]. Овальное отверстие в верхней части составляет ⅝ дюйма[391] в поперечнике, в него вставляют кончик палочки, когда нужно достать табак.

Изобретательность, с которой индейцы готовят муку из ядовитого корня маниока, их основного продукта питания, хотя и примечательна, но блекнет в сравнении с теми сложными процессами, которые «непросвещенный ум» бедного индейца[392] разработал для изготовления различных ядов.

В лесу много природных токсинов, например, так называемое «ядовитое дерево», которому приписывают смертоносные свойства[393]. На реках Исса и Жапура яд для смазывания наконечников стрел делают из смеси плоти разлагающегося животного и стрихноса. Хороший яд встречается очень редко и пользуется большим спросом. Самую мощную отраву изготовляют карахоне, которые обладают глубокими знаниями о ядах и на сегодняшний день являются лучшими мастерами в этом деле. Менимехе тоже в некоторой степени разбираются в отравляющих веществах, но они не могут сравниться с карахоне, у которых все местные племена выменивают яды по бартеру. Как бы то ни было, яды умеет изготавливать каждый шаман.

Самым важным ядом является кураре[394]. Он изготовлен из двух растений, которые уитото называют ramu и pani[395]. Сложный рецепт его приготовления бережно передается из поколения в поколение[396]. Стебли Strychnos toxifera – главный компонент яда кураре. Их растирают в ступке, а сок, смешанный с водой, процеживают и варят с перцем, муравьями и другими более или менее вредным ингредиентами[397]. Когда яд достаточно загустеет, его наливают в маленькие горшочки диаметром около полутора дюймов[398], которые местные индейцы носят на шее, чтобы в любой момент смазать ядом наконечники своих дротиков из пальмовых шипов, стрел и метательных копий[399].

Глава XI

Маленькие семьи. – Табу и обычаи, связанные с рождением. – Младенческая смертность. – Инфантицид. – Кувада. – Наречение именем. – Имена. – Табу на имена. – Детство. – Кормление грудью. – Ограничения в еде. – Жизнь детей и их воспитание. – Инициация

Хотя такой признанный авторитет, как Бейтс, утверждает, что амазонские индейцы обладают низкой фертильностью[400], поскольку в одной семье редко бывает четверо детей, вполне вероятно, что он и его преемники перепутали причину со следствием. Индейская семья действительно обычно состоит из двух-трех человек, однако дело здесь не в фертильности, и высокий процент беременных женщин тому подтверждение[401]. Небольшое количество детей обусловлено тем, что мужья воздерживаются от интимных отношений со своими женами не только во время беременности, но и в течение всего периода лактации, который у индейцев гораздо продолжительнее, чем у европейцев. В результате минимальная разница в возрасте между детьми составляет два с половиной года, а то и больше.

Главной причиной существования таких маленьких семей, на мой взгляд, является не низкая рождаемость, а чрезвычайно высокий процент младенческой смертности. Принцип естественного отбора определяет жизнь индейца с самого рождения, поскольку едва появившегося на свет младенца сразу же погружают с головой под воду в ближайшей реке. Этот обычай легко приводит к детоубийству в случае, если ребенок нежеланный или имеет явный порок развития.

Другое общепринятое мнение, с которым я не согласен, заключается в том, что индианки становятся матерями в очень раннем возрасте и уже в четырнадцать лет могут иметь двоих детей. Так говорят о племенах с реки Тики. Мой опыт, напротив, свидетельствует о том, что эти народы достигают половой зрелости позже, чем представители белой расы, вероятно, вследствие нехватки питательной пищи и отчасти из-за неблагоприятного воздействия лесной среды, которая задерживает развитие[402].

Местные индейцы разделяют веру многих народов с низким уровнем культуры в то, что пища, употребляемая родителями (в некоторой степени обоими родителями), оказывает влияние на течение родов, внешность или характер ребенка[403]. До рождения ребенка мать обязана придерживаться определенных пищевых ограничений, которые у разных племен несколько отличаются, но в их основе лежит одна и та же идея. В некоторых племенах женщинам в течение всего периода беременности запрещено употреблять любую животную пищу, а значит, они не могут есть из племенного или семейного горшка. У индейцев с реки Тики и других употребление мяса тапира возбраняется не столько потому, что оно считается вредным, и это действительно так, учитывая, насколько оно жирное[404], сколько из-за веры в то, что съевшая его мясо мать наделит свое еще не рожденное дитя внешними признаками этого животного. По той же причине местные индейцы думают, что, если мать съест во время беременности капибару, у ребенка будут зубы грызуна; от мяса пака он станет пятнистым, как этот зверь; а плоть болотного оленя, употребление которой является табу для всех женщин языковой группы курету после замужества, приведет к рождению младенца с деформациями. Мясо пекари строго запрещено во многих племенах. Женщинам уитото на последнем месяце беременности разрешено есть только один вид мелкой рыбешки, маниок и фрукты.

Фотопластинка XXXVIII. Ребенок из племени карахоне. Женщины боро, несущие детей

И мужчины, и женщины свято верят в то, что несоблюдение диеты навлечет беду на нерожденное дитя. Появление на свет обезображенного потомства – самый большой позор для любой женщины, поэтому необходимо сделать все возможное, чтобы этого избежать. Употребление в пищу любых животных, обладающих нежелательными характеристиками, естественно, находится под запретом, чтобы нерожденный ребенок каким-то образом не перенял их черты или внешние признаки. Таким образом, пищевые запреты, безусловно, являются табу (поскольку считается, что их несоблюдение влечет за собой появление потомства с пороками развития) и неукоснительно соблюдаются людьми, убежденными в том, что характеристики пищи частично передаются тому, кто ее ест.

Более того, все эти табу касаются не только матери. Отцы в некоторых племенах тоже обязаны воздерживаться от мяса в течение непродолжительного времени как до, так и после рождения ребенка[405]. На это признанное существование связи между отцом и ребенком, более тесной, чем допускают цивилизованные народы, следует обратить внимание при рассмотрении любопытного обычая кувады, о котором я вскоре напишу.

Какой бы ни была погода, роды никогда не принимают внутри дома[406]. Когда женщина чувствует, что вот-вот разрешится от бремени, она идет в лес в сопровождении доверенной пожилой соплеменницы или в одиночестве, так как индианка вполне готова взять на себя всю полноту ответственности и может обойтись без посторонней помощи. В некоторых племенах на севере Жапуры будущую мать сопровождают в лес, и там ей оказывают помощь другие замужние женщины, лица которых окрашены в красный цвет. Но женщины боро и уитото отправляются в джунгли самостоятельно или в компании одной женщины. Мужчинам, будь то муж или кто-то другой, присутствовать при родах нельзя независимо от обстоятельств.

Найдя уединенное место в лесу, женщина расчищает небольшую поляну, делает подстилку из листьев и садится на нее[407]. Роды проходят быстро. Когда ребенок появился на свет, она перевязывает пуповину нитью из древесного волокна и перекусывает ее[408] или перерезает деревянным ножом, после чего сразу же идет к ближайшей реке и купается, а затем возвращается домой. На ней нет ни одежды, ни бандажа.

Младенца она берет на реку с собой, моет и окунает с головой под воду. Если он выдерживает столь грубое обращение, его тело покрывают тем, что уитото называет hittagei, то есть каучуковым латексом, а сверху обмазывают коричневой или красной глиной. Харденбург поясняет, что уитото делают это «для того, чтобы ребенок не мерз»[409]. Я нередко был свидетелем этого процесса, но версия сохранения тепла никогда не приходила мне в голову, и никто из индейцев не предлагал ее в качестве объяснения и вообще никак не комментировал данный обычай.

Как я уже говорил, младенческая смертность во всех местных племенах очень высокая. Обычай погружать под воду новорожденного ребенка, несомненно, значительно увеличивает число смертей. Когда я стал расспрашивать, почему они так упорно соблюдают этот опасный обряд, все как один отвечали, что если ребенок недостаточно силен, чтобы пережить его, то лучше ему умереть сразу. Таково индейское отношение к жизни. Именно им можно объяснить столь невежественное и жестокое, на наш взгляд, обращение с маленькими детьми.

Индейцы не стремятся иметь большие семьи. Прокормить нескольких детей зачастую бывает очень трудно[410]. Однако умерщвление плода не практикуется, и об аборте никто не знает, за исключением, вероятно, шаманов, которые могли бы провести его, но только в личных целях или для защиты. Если от ребенка по какой-то причине необходимо избавиться, то он будет «случайно убит» во время омовения уже после родов. Внебрачные дети, несомненно, подлежат уничтожению, также мать оставляет в лесу родившегося вторым близнеца перед тем, как отправиться к реке. В некоторых племенах языковой группы курету при появлении на свет разнополых двойняшек убивают девочку, независимо от того, какой по счету она родилась. Если близнецы однополые, то убивают второго, поскольку очевидно, что он – нарушитель, не имеющий права приходить в этот мир. Рождение близнецов считается позором, потому что местные индейцы верят, что это опускает человека до уровня зверя. Мать сама тайно убивает лишнее дитя, желательно сразу после появления на свет, а тело прячет в джунглях[411].

Убийства объясняются не только жестоким или бессердечным пренебрежением младенческой жизнью. Если быть больным и деформированным – это нежелательное состояние, то индеец просто не понимает, зачем обрекать несчастное существо на жизнь в мучениях. Такой человек будет страдать сам и мешать бороться за жизнь другим. Поэтому вы никогда не увидите детей-калек. Ребенка, у которого при рождении обнаруживается аномалия развития или болезнь, мать при омовении держит под водой до тех пор, пока он не перестанет дышать. Если же болезнь обнаруживается уже после того, как его принесли в общинный дом, то для решения этой проблемы обращаются к племенному колдуну. Если знахарь не в силах исцелить болезнь, он заявляет, что она вызвана злым духом и может навредить племени[412], и тогда в качестве меры предосторожности беззащитное маленькое существо бросают в лесу, а в некоторых племенах даже хоронят заживо[413]. Это делается без намерения причинить ненужные страдания. Просто индейцы считают, что раз ребенка в любом случае необходимо умертвить, то способ не имеет особого значения.

Если бы в племени начали массово рождаться деформированные или больные дети, то, скорее всего, это привело бы к межплеменной войне, поскольку такую беду несомненно сочли бы делом рук врага. Какого именно – определяет шаман.

За исключением вышеперечисленных случаев, умышленное детоубийство происходит редко. Однако довольно часто это случается по неосторожности. В дальнейшем к инфантициду могут прибегнуть во время голода, если у женщины возникают сложности с лактацией, или в случае смерти матери[414]. Мне известен случай, когда ребенка после смерти матери бросили на растерзание ненасытным лесным тварям – диким собакам. В другой раз живого младенца похоронили вместе с умершей матерью, хотя этого не произошло бы, если бы кто-то захотел взять его себе. Оба эти случая произошли в племени уитото.

Кох-Грюнберг обнаружил, что в домах индейцев туюки есть небольшая комната, где муж и жена живут после рождения ребенка. У племен Иссы-Жапуры такого нет.

На следующий день после родов мать отдает ребенка его отцу, а сама как ни в чем не бывало возвращается к работе и весь день проводит на плантации. Она приходит только вечером, чтобы покормить младенца. Отец остается дома с ребенком, ибо он, в свою очередь, тоже должен придерживаться табу, ограничений и запретов в соответствии с любопытным обычаем кувада, который Э. Б. Тейлор[415] назвал «живым ростком психологии дикарей». Ребенок лежит в одном гамаке, его отец в другом.

Фотопластинка XXXIX. Женщины боро, несущие детей

В некоторых племенах отец ухаживает за младенцем в течение трех – шести недель[416]. Уитото менее последовательны при соблюдении этого ритуала, чем боро. Правдоподобия теории, что кувада знаменует собой стадию перехода от матрилинейной к патрилинейной организации, придает тот факт, что среди племен, где счет родства ведется по отцовской линии, этот ритуал соблюдается гораздо менее строго и лишь частично по сравнению с теми, в которых матрилокальные обычаи до сих пор сохраняются: как, например, племена Британской Гвианы, о которых писал сэр Эверард им Терн[417]. Но, какими бы строгими ни были ограничения, отец неизменно воздерживается от охоты до тех пор, пока не заживет пупок ребенка. Ему запрещено даже прикасаться к своему охотничьему оружию[418] и есть мясо любого животного, за которым велась охота, что, по сути, является аналогом существующего для женщин табу на употребление животной пищи до рождения ребенка. Мужчина питается рыбой и маниоком, также ему разрешено использовать коку.

Тем не менее, несмотря на вынужденные лишения, индейский отец наслаждается жизнью. На самом деле он прекрасно проводит время, искренне веря в то, что его действия приносят большую пользу ребенку[419]. К нему приходят многочисленные друзья, чтобы выразить свою радость по поводу счастливого события. Для этого они даже приезжают издалека. Соплеменники подолгу беседуют, обмениваются кокой и лижут табак. В разгар поздравлений является шаман, чтобы высказать свое тщательно обдуманное мнение относительно новорожденного. Поздравления перемежаются ворчанием в знак одобрения и согласия с решениями, принятыми гордым родителем или его гостями. Торжественные речи прерываются церемониальным лизанием табака шаманом, отцом и его гостями.

Через восемь дней шаман и собравшиеся члены семьи дадут ребенку имя. В местных племенах младенцев мужского пола, как правило, нарекают именем дедушки по отцу. Помимо дальнейшего торжественного употребления табака, других ритуалов не проводят.

Мальчиков часто называют именами, обозначающими животных или птиц[420], имена девочек связаны с растениями и цветами. Например, у боро распространено мужское имя Pimwe – название белой водоплавающей птицы; или имя Eifoike среди уитото, означающее грифа-индейку[421]. Меня уитото называли Itoma, что означает солнце, и это самое близкое по звучанию к «Томасу» слово, которое они знали. Боро называли меня Pimwe – белый ибис, из-за моего белого банного халата.

Индеец никогда не произносит свое имя, соплеменники тоже не используют его при обращении к нему[422]. Они называют друг друга Tanyabe[423], то есть «брат», или Iero (уитото); Moma[424], что означает «отец»; в случае с женщиной это будет Gwaro (уитото), Rinyo (боро) – «мать», или Tanyali (уитото) – «сестра». Они никогда не обращаются друг к другу более прямолинейно, и если один из собеседников не является членом семьи, а значит, между ними не существует никаких отношений, они будут использовать выражение, эквивалентное нашему «товарищ», «мужчина», «девушка», или другое обобщение. Если боро хотят привлечь внимание мужчины, они кричат Mupe, если женщины – Muije. Поскольку я по очевидным причинам не имел никакого отношения ни к одному из своих товарищей, обычная родственная форма обращения была ко мне неприменима. И если я решался пойти на риск и сообщить врагам свое имя, тем самым наделив их властью надо мной, это мое личное дело.

Отказ называть свое имя распространен очень широко и не нуждается в комментариях[425]. Индеец из верховий Амазонки в этом отношении немногим отличается от наших собственных старомодных деревенских жителей[426]. Однако при том, что свои имена индейцы никогда не называют, им очень хотелось выведать мое, а добившись своего, они прилагали огромные усилия, чтобы правильно его произнести. Результатом таких попыток обычно становилось «Уиффена». Я также обнаружил, что индейцы не возражали против использования любого вымышленного имени, которое я им давал, предположительно, потому, что оно не было истинным, а значит, при его использовании они не подвергались риску магического воздействия, как в том случае, если бы я называл их настоящими именами[427].

В некоторых племенах принято давать имя умершего одному из живых родственников[428]. Считается, что таким образом лучшему другу покойного оказывается честь[429], и в дальнейшем это новое имя становится истинным, а то, которое было изначально, больше не имеет к нему никакого отношения.

Формальности, связанные с рождением ребенка, завершаются после присвоения ему имени, а когда заживет пупок, ритуальные обязательства отца считаются исполненными. Отец возвращается к привычной жизни, а младенец – на попечение матери и остается с ней днем и ночью. Она берет его с собой, отправляясь ухаживать за маниоком и ананасами на плантации, и вместе с ним вечером готовит ужин на костре. Женщины уитото, как и другие племена поблизости, носят своих младенцев в перевязи из отбитой коры: лямку фиксируют на лбу, а ребенка в слинге отодвигают за спину. Детей постарше матери усаживают себе на бедро. Маленькие девочки часто носят на руках младших братьев или сестер, которые ножками обхватывают их за талию.

Индианка кормит ребенка грудью в течение трех лет или даже дольше и по крайней мере в течение начального периода ухода за ребенком не вступает в интимные отношения с мужем. Столь длительный период лактации, несомненно, обусловлен нехваткой пищи. Равноценной замены грудному молоку, как искусственной, так и естественной, не существует. Если мать не в состоянии прокормить ребенка, он вынужден голодать. Индианки кормят детей везде, где бы они в этот момент ни находились и чем бы ни занимались. Я не раз видел, как ребенок, который бегал и играл, внезапно подходил к сидящей на корточках и готовящей маниок матери, все еще стоя, брал грудь и через несколько мгновений вновь убегал. Интересно отметить, что, когда у детей вырастают зубы, женщины часто сцеживают молоко в пальмовый лист, который укладывают в ладонь, чтобы придать ему чашеобразную форму, и оттуда уже кормят ребенка.

Фотопластинка XL. Девочки окайна

Запреты в отношении некоторых продуктов питания, которые накладывались на родителей до и сразу после родов, в дальнейшем действуют и в отношении детей. Для девочек табу более строгие, чем для мальчиков. Их меню не отличается разнообразием и питательностью. Детям разрешено есть лепешки из кассавы и фрукты, а также мелкие костистые виды рыбы в тех племенах, где едят рыбу. Более вкусную рыбу и дичь им не дают.

У маленького индейца нет детства в привычном понимании этого слова. Под этим я подразумеваю невинное детство. Эти лесные дети с рождения видят жизнь взрослых во всей красе и слышат все, что открыто обсуждается, и в результате детские игры и шутки запятнаны тем, что мы назвали бы непристойностью.

Воспитывает и защищает детей в основном отец, но на самом деле родительская власть весьма слаба, а в случае с мальчиками она окончательно теряет силу, когда те достигают половой зрелости. И все же женатый сын проявляет уважение к отцу, если они живут под одной крышей. Девочки находятся на попечении своих матерей или пожилых матрон племени до вступления в брак, и за ними следят более пристально. Девственность, как и у нас, стараются сохранить максимально долго[430]. По сути, можно сказать, что родительский контроль – это всего лишь видимость, а почитание родителей, столь характерное для инков и китайцев, здесь практически отсутствует: и хотя маленькие дети, по-видимому, очень любят своих родителей, спустя несколько лет становится почти модным полностью пренебрегать родительским авторитетом.

Ребенок не считается ответственным за причиненный им ущерб. Если он совершает проступок, который наносит вред другим, то компенсацию требуют от родителей, но самого маленького нарушителя не наказывают. Детей никогда не бьют, что бы они ни натворили, и редко наказывают. В них видят потенциальных воинов и будущих матерей воинов и относятся к ним гораздо лучше, чем к старым и больным членам племени, которым приходится самостоятельно заботиться о себе. На самом деле родители проявляют большую любовь к своим детям, несмотря на стоицизм, с которым они иногда убивают младенцев. Мне часто приходилось видеть, как отец, который ни за что не стал бы помогать жене нести еду или другой груз, каким бы тяжелым он ни был, брал на руки своего маленького сына, чтобы перенести его через труднопроходимый участок леса. Хотя индейский отец никогда не играет со своими детьми, как мы, европейцы, он делает все возможное, чтобы порадовать малышей и сделать их счастливыми. Он мастерит маленькие метательные копья, духовые трубки и игрушечные мечи. Уже в самом раннем возрасте у мальчиков есть свое миниатюрное оружие, и они во всем подражают своим отцам. Девочки тоже ходят со своими матерями на плантации, где в игре берут на себя часть женских обязанностей и взваливают на свои хрупкие плечики бремя женских забот. Одним словом, детские игры – это отображение жизни взрослых. В мяч или веревочку здесь не играют[431].

Вполне естественно, что в большинстве местных племен практически не встречается сложный обряд инициации. Насколько мне известно, от ребенка не скрывают никаких аспектов взрослой жизни. Старейшины разделяют девочек и мальчиков и обучают их. Также не существует грандиозных церемоний посвящения юноши в воины. Методам охоты он уже обучен, затем старшие разрешают ему принимать участие в табачном совете, а вождь дарит мешочек с кокой и допускает к церемонии лизания табака, на которой юноша дает обещание, что будет храбрым при любых обстоятельствах. После этих незамысловатых формальностей юношу принимают в ряды воинов. В племенах бара после танца юрупари[432] всех мальчиков пубертатного возраста порют, что считается инициацией. Изготовленный из шкуры тапира инструмент для порки является священным. Женщины на эту церемонию не допускаются, они верят, что мальчики кричат, потому что из них изгоняют демонов. Переживания, испытанные во время обряда, являются сугубо личными, и если мужчина или мальчик расскажет о своем опыте, его объявят изгоем.

Для девочек существуют тайные дома в джунглях. Мне не удалось выяснить, является ли это местным обычаем или делается в целях защиты, поскольку индейцы на эту тему обычно не говорят. Однако достоверно известно, что во всех племенах, живущих поблизости от вселяющих ужас и постоянно совершающих набеги индейцев андоке, девочек, почти достигших половой зрелости, селят отдельно глубоко в джунглях под опекой старых и мудрых соплеменниц. Возможно, так поступают не везде, я не думаю, что это универсальный обычай. Мне кажется, что племена прибегают к такой мере в первую очередь ради защиты девственниц, чтобы потенциальные матери будущих воинов не были похищены андоке. Живя под присмотром своих попечительниц, девочки, предположительно, обучаются женским обязанностям, которые им вскоре предстоит исполнять. Они учатся танцевать, петь и украшать себя к празднику. Если случайно набрести на такое поселение, там нередко можно увидеть группу маленьких девочек, разрисовывающих друг друга. Как я понимаю, это индейская версия того, как европейские девочки наряжаются.

Однако эта изоляция не является полной. С племенным домом всегда поддерживается связь, но очень осторожно. Тропу к укрытию никогда не прорубают и не протаптывают, а если она все же образовалась естественным образом в результате регулярного использования, ее сразу же блокируют. Когда враждебных налетчиков поблизости нет и обстановка считается спокойной, девушки могут вернуться в общинный дом, но ни одна из них не сможет остаться там навсегда, пока не выйдет замуж.

Один из исследователей, который писал о племенах хиваро, упоминает о празднествах, проводимых, когда четырехлетнего ребенка впервые приобщают к искусству курения[433]. Такое точно не может произойти ни в одном из племен, живущих на реках Исса и Жапура, где табак только лижут. Уши, нос и губы подросткам прокалывают, когда они отправляются в лесное убежище в возрасте полового созревания. Это делается очень аккуратно, вероятно, при помощи зуба капибары, который обычно используется для проделывания отверстий. Индейцам менимехе в этом возрасте наносят племенные татуировки на лицо и грудь.

Я не видел, чтобы практиковался упомянутый сэром Клементсом Маркемом обычай индейцев мариама, когда отец делает своему двенадцатилетнему сыну надрезы возле рта. Я также не был очевидцем принятого в племенах омагуа бичевания и испытаний, которым там подвергают девочек, подвешивая их в сети и окуривая дымом. Мне не доводилось сталкиваться с жестокой поркой девочек, о которой писал Клаф[434], хотя мальчиков на реке Апапорис действительно наказывают таким образом, и я слышал о существовании подобного обычая на севере Жапуры. О танце юрупари, описанном во многих авторитетных источниках, и бичевании девочек, упомянутом Уоллесом[435], я слышал от местных индейцев. Сам я ни того, ни другого не видел, и думаю, что на юге Жапуры о таких практиках не знают.

Глава XII

Брачные законы. – Моногамия. – Подопечные и жены. – Ухаживание. – Условия для вступления в брак. – Подготовка к свадьбе. – Детские браки. – Исключение из патрилокального обычая. – Церемонии бракосочетания. – Выбор партнера. – Развод. – Семейные ссоры. – Вдовство

Когда я начал жить среди индейцев, я считал, опираясь на многочисленные свидетельства, что у них распространена полигамия. Причина этого убеждения заключается в том, что очень сложно поначалу различить жен, наложниц и других принадлежащих мужчине женщин, которых он защищает, но не обязательно состоит с ними в интимной связи. Расспросы тоже не сразу помогают разобраться в ситуации. Если, например, вы спросите женщину, кем она приходится мужчине, она просто скажет: «Я – женщина вождя», – и этот ответ в любом случае будет верным. Тем не менее, лучше узнав язык и обычаи местных индейцев, я пришел к выводу, что моногамия – наиболее широко распространенная форма брака, а полигамия – скорее исключение. Как я понимаю, вожди на севере Жапуры могут иметь несколько жен. Кох-Грюнберг утверждает, и я также слышал об этом от индейцев, что в племенах на реке Тики у вождя может быть четыре жены. В южной части этой реки такого нет, и вожди, как и обычные члены племени, ограничиваются одной женой.

Помимо жены или жен, все пленницы и незамужние женщины по праву принадлежат вождю. Он их отец, мать и муж в том смысле, что они находятся под его опекой. Жена не допускает близости между ними, за исключением того периода, когда она беременна или кормит ребенка. Однако эти женщины отнюдь не являются rinyo kachirete, так уитото называют племенных проституток, хотя другие члены племени, помимо вождя, могут вступать с ними в интимные отношения, если получат разрешение вождя. Пленницы, несомненно, используются подобным образом с согласия вождя. Как бы то ни было, насколько я могу судить, вождь уважает целомудрие своих подопечных, поэтому маловероятно, что он будет претендовать на право первой ночи[436] в отношении других женщин племени[437]. Летурно ответственен за утверждение, что «в Америке от земли эскимосов до Патагонии заимствование жены считается не только законным, но и похвальным»[438]. Я никогда не слышал, чтобы кто-то претендовал на чужую жену, и считаю такую возможность крайне маловероятной, учитывая характер индейца. Он не только ревнивый муж, но и негласно признает права своей жены, из чего можно заключить, что такой обычай был бы совершенно чужд его природе. Тот же аргумент применим в отношении его дочери.

Отличить подопечных и жен настолько трудно, что я не решался поверить рассказу Уоллеса о полигамии среди племен, живущих на реках Исанна и Уаенамбеу[439], хотя он всегда очень подробно описывает то, с чем сталкивался лично. Однако индейцы во всех племенах на севере Жапуры тоже подтвердили, что им дозволено иметь более одной жены, при условии, что первая сохранит положение «хозяйки дома»[440]. Возможно, все сводится к тому, намного ли женщин больше, чем мужчин в тот или иной период.

Бракосочетание у местных индейцев не является поводом для проведения грандиозной и продолжительной церемонии или даже праздника. Молодой человек вступает в брак, когда достигает половой зрелости, и это воспринимается как должное. Пока индеец не женат, он в некоторой степени зависит от своих родителей или вождя, поскольку не может сажать свой маниок и табак или готовить собственную еду. У него нет никого, кто извлекал бы из его стоп колючки и песчаных блох, раскрашивал бы его для танцев или готовил ему запас напитков. Полная независимость наступает, только когда вместе с женой он сможет, если ему так угодно, пойти своим путем и жить в уединении в лесу или решит обзавестись собственным костром в большой малоке, если этот вариант для него предпочтительнее. Чтобы обрести эту независимость и заполучить собственную женщину, он должен в первую очередь продемонстрировать мастерство воина и охотника, то есть доказать, что сможет прокормить и защитить жену и детей[441]. Однако здесь нет ничего похожего на обычаи тех африканских народов, в которых мужчина обязан убить своего соплеменника, чтобы доказать, что он настоящий воин и имеет право на вступление в брак. В большинстве случаев достаточно просто быть охотником с хорошей репутацией, хотя Уоллес отмечает, что в племенах уакарра и некоторых других требуется продемонстрировать свои таланты[442]. Женщина из этих племен никогда не выйдет замуж за человека, не проявившего себя метким стрелком в ходе испытаний по стрельбе из лука, которые специально устраивают для проверки его умений, потому что это якобы свидетельствует о том, что он не сможет прокормить семью. Это представление лежит в основе любой брачной церемонии в местных племенах, и оно не менее важно, чем поступки и чувства. От неприспособленных нет никакого толка. Такова практическая философия леса.

Кроме того, учитывая, что он вскоре может стать мужем и отцом, жених должен провести ряд достаточно простых подготовительных мероприятий: расчистить участок леса под плантацию, вырубить и выкорчевать деревья, взрыхлить землю. Это абсолютная необходимость, так как возможность заниматься сельским хозяйством гораздо важнее, чем решение жилищной проблемы, которая не стоит особенно остро, ведь жениху вовсе не обязательно строить себе дом, ему могут выделить уголок в малоке. Если он сочтет, что этого места недостаточно, ничто не мешает ему обзавестись собственным жильем, однако чаще всего мужчина этого не делает, а просто приводит жену жить со своей семьей.

Помолвки часто совершаются еще в детстве по договоренности между родителями, и время от времени маленький мальчик женится на маленькой девочке. Это случается нечасто, но я дважды был свидетелем детских свадеб, имеющих отношение к вождю: один раз в племени андоке, в другой – в доме боро. Церемония такая же, как и для взрослых, но, разумеется, только по форме. В некоторых племенах андоке детский брак разрешается, если мальчик расчистил участок под плантацию и сумел убить на охоте животное, а также при условии, что его родные или (реже) семья девочки возьмут их жить к себе. Один мужчина из племени уитото рассказал мне, что женился совсем молодым. В среднем разница в возрасте составляет от пяти до пятнадцати лет, поскольку мужчина выбирает себе маленькую девочку лет девяти или десяти и передает ее на воспитание женщинам из своей семьи[443]. Индейцы андоке обычно выбирают жен намного моложе себя, я сам видел двадцатилетнего мужчину, за которым пыталась поспеть его крошечная супруга, совсем еще малышка. Несомненно, смысл в этом тот же, что лежит в основе детского брака в Индии – мужчина стремится обрести любовь через общение. Девочка живет с ним и его близкими, и они во всех смыслах становятся ее собственной семьей. Она постепенно перенимает их привычки, естественным образом впитывает их представления и точно не привнесет никаких чужеродных обычаев и нравов, которые могли бы нарушить спокойствие семейной жизни, когда в свое время она достигнет полового созревания и станет женой как де-факто, так и де-юре[444].

Как правило, женщина приходит жить в семью мужчины, а не наоборот. Лишь в редких случаях я слышал о чем-то отдаленно напоминающем матрилокальные обычаи индейцев Британской Гвианы[445]. Такое происходит, только когда вождь, не имеющий сына, выдает свою дочь замуж за человека, которого хочет сделать своим наследником. Мужчину выбирают из числа дружественных соседей, или же с одобрения племени приемный сын вождя может быть избран из числа соплеменников. В первом случае жених должен будет уйти из родной общины и жить со своим тестем. Об исключительности подобных обстоятельств свидетельствует то, что это единственное известное мне условие, при котором допускается отступление от превалирующих патрилокальных и экзогамных традиций. Однако я знаю об этом только понаслышке и лично не был свидетелем таких прецедентов, но индейцы мне о них рассказывали.

После проведения всех подготовительных мероприятий остается заручиться согласием вождя из племени невесты, которому, как известно, принадлежат все незамужние женщины. С этой целью потенциальный жених дарит ему горшочек с табаком и еще один с кокой[446]. Ему не нужно спрашивать чьего-либо разрешения, так как в вопросах брака мужчина имеет полную свободу, если только он не намеревается нарушить племенные законы, женившись на девушке из враждебного племени, которая может оказаться опасной для его общины. В качестве доказательства того, что он достойный жених и владеет домом или имеет признанное право на проживание со своей семьей в малоке, он приносит отцу избранницы пальмовые листья, которые остались после создания кровли, и маленькое срубленное дерево – подтверждение того, что он расчистил участок леса и создал плантацию. Отец принимает дары, а затем достает коку и табак. В северной части Жапуры они вместе жевали бы pataca[447]и лизали табак. На этом церемонии заканчиваются. Через две недели брак будет консуммирован, а до этого момента девушка остается со своей семьей[448].

Робюшон и Харденбург, рассматривая формальность с дарением дерева, сочли, что таким образом жених обещает родителям невесты, что будет обеспечивать их дровами. И хотя остальные детали брачного обряда они трактовали абсолютно верно, оба этих специалиста, по всей видимости, перепутали дрова – заготовка которых вообще не входит в обязанности зятя – с символическим подношением, которое означает, что участок земли подготовлен для культивации и ждет, когда женщина засадит его и начнет возделывать.

Если предоставленная мне информация о племенах на севере Жапуры верна, то их соседи все еще соблюдают более примитивный брачный обычай. Ухажер в сопровождении своего отца и других родственников приходит к отцу избранницы. О его визите должным образом предупреждают заранее. Цель столь официального посещения понятна, хотя и не объявляется заблаговременно. Если предложение встречено с благосклонностью, в честь гостей устраивают пир. Через два-три дня прямо посреди праздника жених внезапно похищает невесту, не встречая никакого сопротивления со стороны друзей и семьи. Он увозит ее на своем каноэ, и с этих пор их можно считать мужем и женой без дальнейших церемоний[449]. Хотя я никогда не сталкивался с таким обычаем в среднем течении рек Исса и Жапура, все местные племена говорили мне о нем, в том числе курету. Судя по рассказам, эта церемония очень напоминает брак, заключаемый путем умыкания, потому что для невесты считается делом чести кричать и сопротивляться, когда жених уносит ее при помощи своих друзей, которые делают вид, что помогают ему[450].

При заключении брака договаривающиеся стороны обладают полной свободой выбора, как мужчины, так и женщины, за исключением тех редких случаев, когда маленькую девочку забирает к себе семья человека, за которого она в дальнейшем выйдет замуж. Незамужние женщины никогда не являются объектом бартера. Мужчина не платит за свою невесту и не получает за ней приданого. В браке он принимает на себя полную ответственность за жену и семью. Девушки редко отказываются от сделанного им предложения. Дочери занимают в семье более низкое по сравнению с сыновьями положение. Воспитание и обычаи обязывают их подчиняться воле старших. По мере взросления они вынуждены брать на себя все больше работы на благо общины, теряя самостоятельность, которой обладали в беззаботном детстве. Только вступив в брак, индианка обретает свой уголок в малоке и желанное место для сна у костра. Мужчину не навязывают ей против воли. По существу, один холостяк ничуть не хуже другого. Внешность не столь важна, учитывая, что все, кто дожил до половой зрелости, как правило, обладают крепким здоровьем и хорошей физической формой. Селекция проводится при рождении, а не при вступлении в брак. Тогда как мальчик обретает независимость с того момента, как сам изготовит свою набедренную повязку, свобода девочки, напротив, с каждым годом только уменьшается. Пищевые табу приучили ее мало есть. Она испытывала лишения, живя в тайном убежище в лесу. Брак – ее судьба, она не знает и не желает ничего иного. Благодаря такому воспитанию индианка неприхотлива при выборе жениха. В конце концов она всегда может убежать, если муж ее не устроит, но в большинстве случаев, если только женщина не подвергается очень жестокому обращению, ей даже в голову не приходит так поступить. Люди, которые готовы терпеть тиранию нескольких подлых угнетателей, практически не пытаясь себя защитить, не восстают против реалий повседневной жизни. Закон Pia, «так заведено», точно так же поощряет деморализующую инертность, как и кисмет[451]. Одним словом, индианку не принуждают выйти замуж за конкретного человека, но и возможности сделать выбор у нее тоже нет.

Именно принцип личного согласия регламентирует супружеские отношения, поскольку у местных индейцев брачные узы связывают мужчину и женщину ровно до тех пор, пока они хотят оставаться вместе. Развестись очень легко: если для этого существуют веские причины, мужчина может освободиться от жены и попробовать создать семью с другой женщиной. Нужно лишь поднять этот вопрос на табачном совете, и если он сможет привести убедительные доводы, больше ничего делать не нужно – он свободен[452]. Супружеская неверность, скверный характер, болезнь, лень, непослушание или бездетность считаются достаточными основаниями для развода. Однако решающим фактором в этом вопросе является мнение племени.

Для жены все еще проще – она убегает. Женщину никогда не обвиняют в том, что она бросила своего мужа, исходя из того, что на такой противоестественный шаг ее могло подтолкнуть только очень жестокое обращение. Ведь индианка не может быть независимой. Оказавшись без защиты мужчины, она попадает в очень сложное положение, и если ей не удастся быстро найти заступника, то она наверняка вскоре погибнет. К тому же, очевидно, что, когда женщина убегает, она не может взять с собой своих детей, и только крайняя жестокость мужа может вынудить ее пойти на этот отчаянный шаг.

С другой стороны, если мужчина развелся с женой и тем самым прогнал ее из дома, не имея на то веских оснований, по мнению племени, то он подвергнется суровому порицанию. Если он не сможет найти достойное оправдание своему поступку, соплеменники, причем как женщины, так и мужчины, поднимут его на смех и сделают объектом издевок, так что в дальнейшем ему будет очень сложно найти себе невесту, ибо ни одна женщина ни за что не согласится стать его женой. На практике племенное порицание приводит к изгнанию обидчика, поскольку жизнь в общине будет невыносимой до тех пор, пока о его проступке не забудут. Ему позволят вернуться и прекратят гонения, только если он сможет убедить своих соплеменников в том, что не виноват.

Когда женщина ссорится со своим мужчиной или хочет отомстить за нанесенную ей обиду, реальную или воображаемую, она в присутствии других членов племени пытается сорвать с него набедренную повязку, чтобы он предстал голым перед товарищами. Это самое страшное оскорбление и высший позор для мужчины. Если ей это удастся, то пострадавший будет вынужден бежать в лес и прятаться там до тех пор, пока не сделает из коры новую набедренную повязку взамен порванной. Только тогда, в пристойном виде, он сможет вернуться и извиниться перед племенем, после чего пара вместе отправляется в лес, где в зависимости от обстоятельств виновник, а возможно, и оба участника конфликта, подвергаются очень болезненному наказанию. Тот, с кем обошлись несправедливо, берет одного или нескольких больших черных жалящих муравьев и сажает их на наиболее чувствительную и интимную часть тела своего обидчика. Укус этих ядовитых насекомых не только причиняет жгучую боль, но и в течение двадцати четырех часов вызывает лихорадку, а пораженные участки сильно отекают[453]. Это стандартный способ наказания за измену или разрыв отношений. Покаявшись таким образом и покорно приняв мучения, провинившийся супруг или супруга заслуживают прощение, и хорошие отношения восстанавливаются.

Когда мужчина умирает, верхние лигатуры его вдовы срезаются в знак траура и заменяются новыми, только если она снова выйдет замуж. Повторный брак не запрещен, но заключить его можно только через несколько месяцев после смерти мужа. Вдова, как правило, остается жить в племени супруга под покровительством вождя или брата покойного. Если до замужества женщина не принадлежала к враждебному племени, она может вернуться к своему народу, однако не исключено, что к этому моменту отношения между некогда дружественными племенами уже могли испортиться, хотя они и не стали врагами. Очень часто вдовы становятся племенными проститутками. Наличие этого обычая не признают, однако он существует, хотя никогда не практикуется открыто или бесстыдно[454].

Глава XIII

Болезнь. – Смерть от яда. – Инфекционные заболевания. – Жестокое обращение с больными и стариками. – Убийство. – Месть за убийство. – Племенные и личные ссоры. – Заболевания. – Лекарства. – Смерть. – Скорбь. – Похороны

Индейцы, как и большинство темнокожих народов, панически боятся боли и болезней. Они мужественно переносят мучения, которые причиняют им намеренно, однако если они не понимают, от чего страдают, не ведая о существовании естественных причин, то сразу же обвиняют в своих бедах колдовство. Возможно, этим объясняется то, что, оказавшись в таком положении, эти бедолаги теряют всякую надежду на выздоровление и ложатся умирать, и даже преуспевают в этом благодаря самовнушению.

Более того, для индейцев, как и для других народов с низким уровнем культуры, просто не существует понятия естественной смерти. Она всегда вызвана происками врагов, например, ядом или темной магией, а раскаты грома – это волшебный шум, сопровождающий роковой результат. Если возможный виновник известен или подозревается и после прорицания шаман может точно на него указать, то долг родственников – отомстить за умершего, который, согласно индейской логике, был убит[455].

Несомненно, очень большое количество смертей вызвано ядом. Убийство путем отравления часто практикуется индейцами карахоне, которые, как уже было сказано, многое знают о ядах и их действии. Если племенной шаман считает своего пациента безнадежным, он объявляет о том, что бессилен что-либо сделать, и шансов на выздоровление нет, а затем незаметно вводит ему смертельную дозу яда. Знахарь старается как можно скорее привести в исполнение свой вердикт, чтобы не скомпрометировать себя, если больной неожиданно пойдет на поправку. Вероятно, он в любом случае умер бы, независимо от предсказания колдуна, но этот джентльмен не желает рисковать[456].

Существуют и другие поводы для применения яда шаманом. При лечении душевнобольных он сначала проводит обряд экзорцизма, и, если тот не помогает изгнать злых духов, вызывающих безумие, человека убивают, чтобы уничтожить злые чары, которые, вероятно, наслал более могущественный вражеский колдун, поскольку они оказались сильнее целительных способностей племенного шамана. Иногда, если с индейцем произошел серьезный несчастный случай, шаман проводит специальный обряд, в ходе которого заводит пострадавшего далеко в лес, дает ему наркотик и оставляет там на ночь. На следующий день к нему приходят родственники, и, если человек не умер, он рассказывает о своих видениях, из которых они делают вывод о том, какой враг навел порчу.

За этим, естественно, следует месть.

Если в племени вспыхивает какое-то известное инфекционное заболевание, то заразившихся немедленно бросают даже самые близкие родственники, дом покидают, а иногда даже сжигают. В джунглях часто встречаются такие заброшенные дома – мрачные и пустые напоминания о возможных трагедиях.

Не исключено, что жестокое обращение с больными является следствием того, что всякая болезнь считается делом рук врага, который с ее помощью пытается уничтожить все племя. Так что первопричиной, несомненно, является страх. Но также не следует забывать и о том, что жизнь в джунглях нелегка даже для здоровых и полных сил, а беспомощные могут выжить только за счет своих активных соплеменников. Вопрос самосохранения еще более усугубляет проблему немощных. На каждом шагу становится ясно, что выживают действительно только наиболее приспособленные – и это самое суровое правило жизни в амазонской сельве. Оно определяет жизнь и философию индейцев с рождения и до самой смерти. Помощь слабым зачастую ставит под угрозу жизнь сильных[457]. Здесь никто не станет сентиментальничать и возражать против этого весьма практичного утверждения. Индеец судит обо всем с точки зрения здравого смысла: зачем жить неполноценной жизнью, зачем помогать человеку влачить жалкое существование, обрекая его при этом на еще большие страдания? Более того, индейцы считают такое цепляние за жизнь крайне эгоистичным.

Само собой, люди, страдающие хроническими заболеваниями, не встречают сочувствия у туземцев. Человек, который не может охотиться или воевать, считается обузой для племени. Если он не проявляет никаких признаков выздоровления, друзья без колебаний оставляют его умирать, и если шаману не поручали от него избавиться, то несчастного загоняют в лес, где его быстро настигает неминуемая гибель. Так поступают не только с инвалидами, но и со стариками, за исключением тех случаев, когда они обладают большой мудростью и опытом, а значит, являются полезными для племени. В противном случае считается, что они утратили какую-либо практическую ценность и просто мешают более активным соплеменникам. Отцеубийства как такового нет, стариков не убивают, их просто бросают на произвол судьбы. Ни у кого не возникает сентиментального желания составить им компанию или облегчить их тяжелую долю. Ни один индеец не станет помогать старику, который не в состоянии заботиться о себе сам. Им могут время от времени бросить маниоковую лепешку, а иногда забудут это сделать. Во времена дефицита слабым совсем не дают еды, хотя очевидно, что сами они ее добыть не смогут. Рабов, конечно же, и вовсе не считают за людей и не задумываясь бросают на произвол судьбы больных или калек. Если должна умереть женщина, у которой есть маленький ребенок, а желающих взять его себе не нашлось, то отец говорит, что он все равно умрет, и его либо тихо убивают и хоронят вместе с умершей матерью, либо оставляют в лесу[458].

С другой стороны, причина, лежащая в основе пренебрежения больными и немощными, привела к предотвращению внутриплеменных убийств. Если поддержание жизни слабых нежелательно, то выживание сильных, напротив, поощряется всеми возможными способами. В целом, хотя больных людей оставляют без попечения, у меня создалось впечатление, что убивают их редко. Больной индеец не раз обращался ко мне: «О! Дай мне умереть!» – но никто никогда не говорил: «Убей меня!» Помимо того, что внутриплеменные убийства, безусловно, запрещены традицией, людей также сдерживает страх перед наказанием – это сочетание эффективнее, чем любая полиция или уголовный кодекс. Даже если один из членов племени сознался в преступлении, его не карают смертью, поскольку это означало бы потерю воина и подрыв племенных сил, к чему нельзя относиться легкомысленно в условиях, где побеждает только сильнейший. Однако из этого правила есть одно исключение – и это воровство. Ввиду того, что жизнь у местных индейцев всецело общественная, смертная казнь в наказание за воровство становится необходимостью. Если тому, кого обокрали, удастся поймать вора, он убьет его, повалив на землю ударом меча из железного дерева по ногам и отрубив голову. Такое возмездие считается оправданным и разрешено племенными обычаями.

За умышленное убийство обязан отомстить брат или родственник погибшего, покарав смертью человека, который его совершил, в соответствии с древним принципом «око за око, зуб за зуб». Отказавшийся от кровной мести мужчина будет поднят на смех всеми женщинами, что вскоре сделает его собственную жизнь в племени невыносимой. Но я никогда не сталкивался с распространенным среди некоторых примитивных народов Африки обычаем, когда мстить полагается не самому убийце, а человеку, который по степени родства соответствует тому, кем был погибший для мстителя, например, «ты убил моего племянника, я убью твоего племянника».

Осуществив задуманное, убийца убегает в лес, за ним сразу же бросаются в погоню и преследуют до тех пор, пока не схватят или преследователи не окажутся в опасной близости от враждебных племен. В последнем случае вопрос кровной мести остается открытым для скорейшего урегулирования, и в первую очередь разберутся с друзьями убийцы.

На самом деле убийство всегда рассматривается как преступление, совершенное не столько по отношению к отдельному человеку, сколько к его племени или семье в целом. Даже случайное убийство может привести к кровной вражде. Дело сделано, и этого вполне достаточно для простодушных туземцев. Убийство могут счесть следствием действия чар шамана из соседнего племени, который навязал обидчику злые намерения, однако это не убережет последнего от кары, скорее наоборот, послужит дополнительным аргументом в пользу того, что его необходимо уничтожить, чтобы не случилось бо́льших бед. Следует также считаться с верой местных жителей в то, что дух умершего будет преследовать племя, и особенно его ближайшего родственника, до тех пор, пока не свершится возмездие[459]. К тому же весьма нелегко провести грань между случайностью и злым умыслом, так что понятие «несчастный случай» индейцам неизвестно.

Вождь и племя иногда принимают возникший конфликт на свой счет, но, поскольку неспособность отомстить за нанесенную обиду считается позором, индеец никогда не станет обращаться за помощью к вождю. Это справедливо в отношении всех небольших сообществ: оскорбление, нанесенное одному члену общины, воспринимается как личное всеми остальными, однако совсем не обязательно, что мстить за него будут коллективно, это произойдет только в том случае, если оскорбленный в силу тех или иных обстоятельств не сможет отомстить обидчику самостоятельно.

На внутрисемейные убийства, как, например, убийство сына или жены, племя не обращает внимания, поскольку в этом случае месть не требуется, утрата касается только убийц, это семейное дело. Смерть одного члена семьи не является достаточным основанием для лишения жизни другого. Однако в том случае, если погибший был искусным воином и его смерть стала серьезной потерей для племени, после табачного совета к убийце могут быть применены карательные меры.

Это все, о чем стоит упомянуть в связи с насильственной смертью. Теперь я хотел бы рассказать о смерти от болезней и о заболеваниях, которые не обязательно являются фатальными.

Все путешественники и писатели отмечают, что индейцы очень подвержены перегреву и обгоранию на солнце. Привыкнув жить во мраке малоки и приглушенном свете густых джунглей, они, кажется, исключительно восприимчивы к воздействию яркого солнечного света. Причем эта чувствительность дает о себе знать при малейших изменениях условий, даже переход из верховий к основному руслу реки полностью выбивает индейцев из колеи. Стоит им немного выйти за пределы своей привычной среды обитания, как тут же начинаются проблемы со здоровьем. Вдобавок, они плохо переносят малярию, которая весьма распространена на реке Иссе и территории в непосредственной близости от нее. Даже в нескольких сотнях ярдов от ее берегов уже относительно безопасно и нет разносящих инфекцию мух, которых, как вы помните, особенно много в трех днях пути вверх по этой реке[460]. На бразильской границе муха пиум делает жизнь невыносимой от рассвета до заката. А наступление сезона дождей неизменно приводит к вспышкам лихорадки[461].

С другой стороны, на боль в груди или горле жалуются редко, респираторных заболеваний не бывает, но есть люди, страдающие от ревматизма и судорог. В местных племенах нет ни венерических заболеваний, ни пупочных грыж. Распространены фимозы и гастрит. Болезни глаз встречаются нечасто, однако среди индейцев очень много косоглазых.

Существует множество паразитарных заболеваний. Стригущий лишай и гельминты – весьма распространенная проблема, а головные вши есть у всех. В индейских домах очень много песчаных блох, и одна из повседневных обязанностей индейской жены состоит в том, чтобы обследовать стопы своего мужчины и извлекать оттуда колючки или блох. Местный вид песчаных блох похож на африканский, они забираются под кожу в области стопы и откладывают там яйца. Однажды из моей стопы извлекли сразу тридцать семь таких паразитов за один раз. Путешественник может свести к минимуму вероятность возникновения такой проблемы, если в качестве меры предосторожности всегда будет носить обувь как внутри, так и снаружи индейского дома. В джунглях песчаные блохи не водятся, но в листьях и траве полно других похожих паразитов[462], вызывающих нестерпимый зуд. В каучуковом поясе от них обычно избавляются, принимая ванну с белым ромом.

Индейцев, живущих поблизости от каучукового пояса, безжалостно уничтожает оспа. Я уже говорил, что они боятся любой заразной болезни и часто оставляют больного человека умирать, так что нет ничего удивительного в том, что случаи оспы вызывают у них панический страх[463]. Более удаленных от «цивилизации» племен эта беда не коснулась, но я обратил внимание на то, что дети болеют одной из форм кори. В верховьях нет желтой лихорадки[464], зато точно есть бери-бери, поскольку я сам пострадал от этой болезни. Она очень распространена в Амазонии, однако туземцев не поражает[465].

Индейцы реки Напо страдают от кожных болезней, которые неизвестны племенам в долинах Иссы и Жапуры. На теле появляются синюшные и белые пятна, якобы из-за употребления в пищу тапира[466]. Среди карахоне встречается те же поражения кожи, что и у туземцев реки Апапорис. Они усыпаны пятнами, как прокаженные. Считается, что эта болезнь вызвана тем, что эти племена едят слишком много рыбы. Больше об этом заболевании ничего не известно.

Все чужеземцы страдают от язв на ногах[467]. Язвы есть и у многих индейцев[468], но я думаю, что они вызваны запущенными ранами от пальмовых колючек и т. п., а не климатом или питанием, как в нашем случае. Также следует принимать во внимание укусы.

Индейские лечебные снадобья скорее облегчают симптомы, чем устраняют причину их возникновения[469]. Методы лечения будут подробно описаны в главе, посвященной шаманам, а снадобья чаще используются для убийства, чем для оказания помощи. К примеру, для снижения температуры при лихорадке используется такой радикальный способ, как купание в холодной речной воде[470]. Индейцы реки Напо пьют отвар из табака и хинина. Средство для заживления ран они готовят из древесной коры, которую отваривают, а затем промывают этой жидкостью раны. В лесу можно найти корень, который после очистки, измельчения и варки выделяет наркотик, широко используемый шаманами. Другое лекарство, оказывающее отвлекающее[471] действие, изготавливают из очень сухого серо-зеленого пушистого мха, одного из видов лишайника, который растет у корней деревьев.

За все время моего пребывания с индейцами я ни разу не встречал такой безумной скорби по поводу чьей-либо смерти, как в описании Кох-Грюнберга[472], хотя мать действительно плачет над телом умершего ребенка[473], а на похоронах можно услышать стенания и демонстративное выражение горя, особенно если хоронят важного человека.

Погребение происходит без промедления в день смерти. Усопшего без омовения в сидячем положении заворачивают в гамак и опускают в могилу, вырытую непосредственно под тем местом, где при жизни висел его гамак. Хотя глубины могилы едва хватает, чтобы вместить тело, этот обычай погребения в стенах дома, по всей видимости, не оказывает вредного воздействия на других его обитателей, и эпидемий вследствие этого никогда не возникает. Украшения покойного, его оружие и другие личные вещи, такие как кисет с табаком и горшочек для коки, кладутся рядом с ним в выстланную листьями могилу. Тело стараются захоронить как можно скорее. В южной части Иссы вместо заворачивания в гамак усопшего кладут в глиняный сосуд или каноэ, но я никогда не видел, чтобы индейцев с севера первично или вторично[474] хоронили в урнах[475].

Если умерла женщина, то придерживаются той же процедуры, только вместо оружия с ней захоранивают горшки. В племенах языковой группы курету при погребении женщины ее горшки разбивают[476], прежде чем положить в могилу[477], также туда кладут корзины и украшения. Это делается для того, чтобы душе не пришлось возвращаться за своим имуществом, если оно понадобится ей в мире духов.

Для вождя проводится более сложная погребальная церемония. Его тело, как и тело любого другого члена племени, заворачивают в гамак из пальмового волокна и хоронят вместе с оружием, украшениями и личными сокровищами. Но после того, как могилу закопают, племя собирается и устраивает пышные поминки. В перерывах между возлияниями и танцами скорбящие поют о великих достижениях, достоинствах и добродетелях покойного. Вперед выходит новый вождь в подобающем одеянии и со странным и удивительным головным украшением для привлечения внимания. Он не смотрит на собравшихся, а поворачивается лицом к стене дома и говорит, стоя спиной к племени.

После похорон родственники разводят над новой могилой костер и поддерживают в нем огонь в течение нескольких дней, однако в случае с вождем сжигают всю малоку. Возможно, это служит своего рода профилактикой очевидных опасностей захоронений внутри дома и объясняет отсутствие негативных последствий такой практики.

Какой бы скорби ни предавались перед погребением тела, после похорон никто не горюет, потому что душа умершего уже покинула мир живых. Эта вера объясняет то, почему местные индейцы никак не помечают могилу и, естественно, не навещают ее, чтобы отдать дань уважения покойному.

Не исключено, что существование каннибальских обычаев, цель которых – нанести оскорбление умершему, повлияло на характер индейского погребального обряда и объясняет отсутствие опознавательных знаков на могиле и практику погребения в доме в качестве защитной меры, несмотря на то, что индейцы боятся того, что дух может вернуться, и эта вера должна естественным образом побуждать их делать захоронения вне дома.

После похорон все члены племени обязательно принимают участие в церемониальном купании с целью очищения.

Глава XIV

Знахарь, шаман. – Лекарства и лечение. – Способности и обязанности шамана. – Целебное дыхание. – Церемония исцеления. – Наследуемая должность. – Обучение. – Шаман и ягуары. – Колдовство. – Атрибуты. – Злые чары – причина всех бед. – Влияние шамана. – Методы колдовства. – Лечение магией

Южноамериканского колдуна-целителя (medicineman) называют «коллегой шамана (shaman)»[478].

Едва ли ему требуется какая-то квалификация – он ведь шаман. Этот термин приобрел определенную популярность из-за слишком частого и небрежного употребления, так что термин shimano, используемый в отношении любого из местных индейцев, и особенно в американской литературе, не оправдывает этого утверждения[479]. Однако беглое изучение исчерпывающей статьи о шаманизме и шаманах в журнале Royal Anthropological Institute Journal[480] покажет, что практики и обряды уитото, боро, а также других родственных им племен и народов Сибири в точности совпадают. Иными словами, индейский шаман – знахарь и колдун, а не жрец. При помощи магии он якобы имеет дело с духами, может изгнать их, перехитрить и заманить в ловушку, а не занимает священную должность представителя Бога, как священник или викарий. Он гипнотизер и фокусник, однако отнюдь не просто шарлатан. Шаман снабжает племя ядом и, как правило, обладает, особенно в племенах андоке и карахоне, обширными знаниями о снадобьях, как лечебных, так и смертельно опасных. Рецепт кураре – заветная тайна колдунов-целителей, они хранят его как реликвию и готовят яд только в полном одиночестве, строго соблюдая обряд. У знахарей андоке есть специальная мазь для массажа, но из какого именно растения она изготовлена, они не говорят. Все шаманы используют табачный сок, коку и белый нюхательный табак, вероятно, знаменитый ниопо, но мне не удалось выяснить, так ли это[481]. В качестве средства для избавления от головной боли применяется определенный вид сушеной коры, кусочек которой знахарь носит в своем волшебном мешочке и трет им о голову больного; или, если он имеет дело с раной, проводит корой по коже, чтобы она скорее зажила. Существует также вид лишайника или мха, содержащий очень небольшое количество вещества кожно-нарывного действия. Им слегка натирают пораженный участок, и возникающее на коже жжение немного ослабляет боль, отводя ее от места воспаления к поверхности. Этот серо-зеленый сухой и пушистый на вид мох растет у корней деревьев.

Боль, болезнь, смерть – все это, по мнению индейцев, вызвано каким-то злым духом, насланным, конечно же, врагом. Именно для борьбы с этой магической угрозой прежде всего и нужны шаманы. С магией можно бороться только магией[482]. Время от времени знахари также используют изготовленные ими снадобья, слабительные и наркотики. Тем не менее, независимо от того, эффективны они или нет, безоговорочная вера пациентов в их действенность значительно повышает пользу от их приема и способствует излечению вследствие изгнания злого духа, который и причинил вред здоровью. У шамана, вероятно, есть целый ряд более или менее настоящих снадобий, настоев и трав, обладающих лечебными свойствами, как те, которые уже были рассмотрены в предыдущей главе.

Но сами по себе лекарства и мази, по мнению индейца, не могут привести к исцелению. Гораздо более эффективным средством изгнания злых духов является целебное дыхание шамана. Ему достаточно подышать на еду или напитки, чтобы сделать их полезными, подышать над больным местом, чтобы снять боль, подышать на больного, чтобы ускорить его выздоровление[483]. Причем этой способностью обладает не только шаман, дыхание других людей тоже обладает лечебной силой, но в меньшей степени[484]. Если индеец хочет отведать запретной пищи, нужно, чтобы сначала на нее подышала старая женщина. Если заболел ребенок, такая процедура может восстановить его здоровье. При проведении подавляющего большинства обрядов колдун дует на своих пациентов или дышит над ними. К примеру, подышав себе на руку, он массирует часть тела, которая причиняет пациенту беспокойство. Если требуются более решительные меры, он прикладывает рот к больному месту или наиболее близкому к нему доступному участку и начинает очень сильно сосать, сплевывая черную жидкость, цвет которой можно объяснить тем, что во время представления он постоянно употребляет табачный сок. Целью такого сосания является извлечение яда, то есть злого духа[485]. И в этот момент не обойтись без жульничества, потому что колдун извлекает изо рта осязаемый предмет – маленькую палочку, шип, рыбью кость или нечто подобное, и сообщает пациенту и его друзьям, что это материальное воплощение злого духа, которое он извлек из плоти больного человека[486]. Это стандартный элемент шаманских обрядов, который слишком широко распространен в братстве чародеев, чтобы нуждаться в комментариях.

За лечение индейского знахаря благодарят подарками. В случае неудачи он должен отправиться в лес и сделать все, что в его силах, чтобы наслать злые чары на своего соперника, которому, как он утверждает, удалось его «обыграть». Виноват в провале не он, а кто-то другой. Нет необходимости говорить, что это заманчивая возможность отомстить кому-то за нанесенную обиду или высказанное неуважение, которую шаман редко упускает, ибо ничто человеческое ему не чуждо.

В какой-то степени должность племенного колдуна является наследственной, то есть старший сын, если он соответствует требованиям, сменяет отца. Было бы правильнее сказать, что шаманом становится самый волосатый из сыновей, поскольку в данном случае большое количество волос важнее права первородства. Считается, что чем человек волосатее, тем он мудрее. Но об этом чуть позже. Часто со знахарем живет маленький мальчик, возможно, его родной или приемный сын, который тоже, предположительно, обладает магическим даром[487]. Таким образом, секреты профессии передаются из поколения в поколение. Избранных мальчиков посвящают в тайны колдовства, и они развивают и продолжают дело своих предшественников. Часть обряда инициации, а именно церемониальное исцеление с точки зрения скептически настроенного белого человека смотрится как дилетантское представление. Колдун-целитель – весьма неумелый фокусник, и только безоговорочное доверие пациентов и зрителей зачастую уберегает его от разоблачения. Убежденность в том, что они действительно видят то, в чем их убеждает шаман, заставляет поверить в реальность происходящего. «Колдовство» при посвящении новичка сводится к простому фокусу: палочку засовывают в ноздрю, а затем якобы достают из затылка. По словам Уотертона, будущего ученика колдуна подвергают суровым испытаниям и пыткам[488]. Это вполне вероятно, но я с таким не сталкивался.

Насколько мне известно, ни одно из местных племен не придает значения ни состриженным или удаленным при депиляции волосам, ни срезанным ногтям, если же я не прав, то это, видимо, ускользнуло от моего внимания. И хотя индейцы удаляют волосы, не желая походить на мохнатых обезьян, шаман, напротив, игнорирует этот общий обычай, особенно в племенах андоке, где ему строго запрещено делать депиляцию. Волосатость, как я уже говорил ранее, является необходимым требованием для любого мужчины или мальчика, желающего стать колдуном. Шаман – единственный человек в племени с волосами на лице. Если у него есть волосатый сын, он унаследует «практику» отца, если же потомства с такой отличительной особенностью нет, то в ученики будет выбран другой волосатый ребенок.

Возможно, существует связь между этим табу и верой в то, что, когда шаман умирает, его душа переселяется в ягуара. Более того, считается, что даже при жизни он может превращаться в этого зверя и в его обличии убивать и есть диких зверей. У колдуна есть шкура ягуара, которую он якобы использует при превращении. Обладание шкурой наделяет его способностью оживлять ягуара, которому она принадлежала, а сам он становится его духом. Обратившись в зверя, он может исполнить свою волю, а затем снова стать человеком. Обычного ягуара можно убить, но шамана в его обличии – нет[489]. У одного колдуна, которого я встретил, на шее висела сумка из шкуры ягуара, в которой он носил все свои магические «атрибуты». Однако шаманы никогда не носят эти шкуры в качестве накидок и всегда прячут их, когда они не используются в колдовских целях.

Сила, позволяющая вернуться из мира духов в виде страшного ягуара, является еще одной мерой, защищающей от враждебных племен, поскольку в этом обличии, как при жизни, так и после смерти, шаман может нападать на врагов и утаскивать их в джунгли при первой возможности.

Колдун живет вместе со своими соплеменниками и в то же время в стороне от них. Ему приходится соблюдать множество табу, некоторые виды пищи для него запрещены, и он не должен вступать в связь с женщинами, когда готовит свои снадобья[490], потому что, если женщина впоследствии родит ребенка, это будет детеныш ягуара. Чтобы изготовить свои лекарства и мази, шаман отправляется в джунгли в одиночестве, и уже одно это отличает его от других мужчин, которые по собственной воле никогда не уйдут далеко от дома без спутника. Спрус упоминает вооруженного охранника, приставленного к знахарю, поскольку «его жизнь постоянно находится в опасности», но на юге Жапуры такого нет[491]. По лесу колдуны точно ходят в одиночестве, ибо периодически они исчезают, а по возвращении сообщают соплеменникам, что совершали какие-то магические путешествия: возможно, нападали в обличии ягуара на племенных врагов или в форме духа совершали путешествия в другие земли. Ни один вооруженный эскорт не смог бы защитить шамана лучше, чем его собственная репутация. Колдуна боятся все, а того, который не внушает страха, и убивать не стоит, так что ни один индеец не стал бы нападать на одного из них и подвергать себя риску. Я сомневаюсь, что даже враждебное племя решилось бы умышленно убить чародея, опасаясь мести его духа, который, несомненно, преследовал бы своих обидчиков, пусть и не причиняя большого вреда.

Фотопластинка XLI. Каменная голова топора (боро) шнурок с магическими камнями (андоке)

Облачение шаманов, как уже отмечалось, главным образом зависит от личного вкуса, обычно они стараются придумать что-то оригинальное и броское. Колдун орахоне носит шкуру тапира, а на знахаре андоке с фотопластинки IX был ярко окрашенный тюрбан в тот момент, когда я его фотографировал. Любая причудливая вещь, которая попадает в руки шамана, используется, чтобы сделать его непохожим на соплеменников. В число магических «атрибутов», носимых в сшитой при помощи нити из древесного волокна орнаментированной сумке из шкуры ягуара или отбитой коры, входит погремушка (более замысловатой конструкции, чем обычные танцевальные погремушки), несколько маленьких магических камней и пиала из речного моллюска[492]. Последний напоминает большую устрицу, а внутреннее покрытие раковины из перламутра очень часто используется для изготовления серег и украшений. Знахарь берет эту пиалу, говорит в нее, а затем натирает ей все тело больного. Если это не дает желаемого результата, пациент должен сосать пиалу, пока его не вырвет, и повторять этот процесс до тех пор, пока из него не выйдет злой дух.

Когти кондора играют важную роль в магических ритуалах северных племен. Эти гигантские птицы редко встречаются в джунглях, я не видел ни одной, хотя все шаманы рассказывали о них и мне удалось выменять у них несколько образцов сушеных лап. Это весьма уродливые предметы: культю обмазывают смолой и обматывают нескрученными полосками отбитой коры шириной от половины до четверти дюйма. И хотя я сумел раздобыть когти, выяснить подробности того, как именно они используются, мне не удалось[493].

Однажды я видел колдуна с кожей анаконды, и мне сказали, что с ее помощью он может контролировать дух змеи[494]. Именно с этой целью шаманов обычно снабжают высушенными шкурами ящериц и змей[495].

Индейцы андоке искренне верят в силу магических камней, которые подвешивают по пять или семь штук на шнурок. Колдун-целитель снимает их со шнурка и раскладывает на теле больного в определенном порядке, смотрит на них невидящим взглядом, пока не погрузится в транс, а затем, словно обезумев, начинает топать, кричать и размахивать своей погремушкой. Камни также используются для магического натирания и ревностно охраняются своими владельцами, которые ни при каких условиях не согласятся с ними расстаться. Единственная связка таких камней, которую мне удалось увидеть, показана на иллюстрации. Это несколько весьма грубо изготовленных плоских дисков из кварца, отполированных до гладкости частым использованием. Их размер составляет около трех четвертей дюйма в диаметре и четверть дюйма в толщину[496], проделанное в центре отверстие в два раза меньше внешнего радиуса камня. Магические камни всегда носят на шнурке.

Что бы ни пошло не так в племенной жизни, от боли в пальце до урагана, считается, что виноват в этом враг, действующий через злых духов, о чем будет подробно рассказано далее. Задача шамана – не только расстроить коварные планы этих сверхъестественных сил, но и выяснить, кто при помощи магии заставляет их совершать зло. Вред можно причинить и без физического присутствия[497]. Орудием мести вполне могут стать злые духи. Например, если ребенок потерялся или был убит ягуаром, родители, понесшие тяжелую утрату, просят о помощи племенного колдуна. Если охотники, посланные отомстить вражескому ягуару, не смогут поймать или одолеть его, за дело берется шаман. При удачном стечении обстоятельств, блуждая в одиночестве по лесу, он может случайно набрести на заблудившееся дитя. Тогда он «воссоздаст» ребенка силой своей магии и обеспечит себе незыблемую репутацию, вернув его целым и невредимым в надлежащий срок. В противном случае он расскажет племени историю о том, как свершил возмездие над ягуаром и продемонстрирует в качестве доказательства своих слов его зуб (не обязательно принадлежащий только что убитому зверю). Затем он должен будет выяснить, какое из враждебных племен подослало ягуара или попросило кого-то сделать это, точно так же он выяснял бы, кто наслал болезнь, если бы нужно было расследовать смерть взрослого человека. Процедура выяснения обстоятельств всегда одна и та же, будь то снесенный ветром дом или любая другая катастрофа. Племя собирается на табачный совет, а находящийся под действием наркотиков колдун входит в транс и в конце концов «предсказывает», кто является врагом. В итоге, как правило, принимается решение, что племени немедленно следует отправиться на войну, пока не случилось большей беды.

Шаман всегда имеет значительное влияние на межплеменную политику. Войну никогда не начинают без его совета. Он не только племенной мститель и целитель, но и обязан предупреждать соплеменников о надвигающейся опасности[498]. Белый человек может оказаться в большой опасности, если во время его посещения вспыхнет вооруженное противостояние или кто-то умрет. В случае победы успех могут частично отнести на счет его добродетели, зато катастрофу непременно спишут на то, что его присутствие навлекло на племя беду, о чем обязательно скажет колдун.

Профессиональные колдуны всегда смотрят с некоторой долей зависти на белого незнакомца с его чужеземной магией, поскольку все, чем он владеет, кажется неискушенным детям джунглей волшебством. Поэтому неудивительно, что выяснить какие-либо подробности методов их работы крайне сложно. Совершенно очевидно, что шаман рассматривает любого любопытного незнакомца как потенциального соперника, он всегда настороже, ожидая блефа и подкупа, и никогда добровольно не открывает профессиональных секретов. Выведать информацию у индейцев – самое трудное дело на свете, на все вопросы они отвечают «не знаю» или «Pia», и это действительно так, чтобы избежать необходимости объяснять свои убеждения белому человеку. Я пытался блефовать и, притворившись, что обладаю магическими способностями, всячески убеждал местного колдуна помериться силами, но, увы, безуспешно. Все, что мне удалось выяснить – результат моих наблюдений, что-то подметил здесь, что-то там, записал случайное замечание или чей-то комментарий.

Изгнание злого духа, вызывающего болезнь – это неизменно шумный и яростный процесс. В малоке всегда темно, как днем, так и ночью, и даже по случаю прихода знахаря этот плотный мрак не нарушают факелами и не раздувают тлеющие костры. Шаман, находясь под воздействием наркотиков, доводит себя до исступления: колотит по полу пальмовой ветвью, неистово трясет погремушкой и издает ужасные звуки. Он подражает голосам лесных зверей и птиц (ведь для того, чтобы претендовать на обладание магическим даром, ему необходимо быть искусным чревовещателем), и создается впечатление, что звуки раздаются со всех сторон. Таким образом колдун имитирует присутствие духов из потустороннего мира, которые и являются причиной всех бед. Он также призывает себе на помощь всех дружественных духов или тех, которых он сумел подчинить себе при помощи магии, делает вид, что беседует с ними, периодически воет, кричит и бьет воздух своими пальмовыми ветками. Чем громче шум, тем драматичнее сцена, и тем мощнее магия шамана. В южной части Жапуры знахарь не курит над пациентом, но использует табачный сок и коку. Более того, он, по всей видимости, употребляет аяуаску, мощный галлюциногенный отвар, рецепт которого, по идее, не должен быть известен местным племенам, а также пьет напиток из определенного вида лианы. Сильно опьянев, шаман убегает и вскоре погружается в глубокий сон. В этом коматозном состоянии он, предположительно, вступает в контакт с невидимым миром, а его душа отправляется в астральное путешествие, благодаря чему он сможет предсказать будущее, когда проснется.

Колдовство в случае болезни включает в себя целебное шаманское дыхание, сосание и другие описанные ранее практики. Родственники больного долго рассказывают о течении болезни, а знахарь либо объявит, кто наслал ее, либо выявит источник зла на основании толкования снов пациента. Окончательный вердикт всегда формулируется очень неоднозначно, чтобы при любом стечении обстоятельств шаман мог интерпретировать его в свою пользу, мол, а я что говорил.

Как уже отмечалось, больному могут дать сильнодействующий наркотический напиток, отвар из определенного корня, затем его относят на небольшую расчищенную в джунглях поляну и оставляют под сооруженным на скорую руку навесом. Пока он лежит там, никто не должен разговаривать с ним или проходить мимо, иначе он погибнет. Родственники отходят подальше и охраняют лесные тропы, чтобы никто не прошел. Если пациент все-таки умрет, знахарь будет утверждать, что в этом виноват человек, вольно или невольно приблизившийся к нему. Однажды я был свидетелем такого случая, и индейцы умоляли меня не ходить в ту сторону, где находился больной человек.

Если заболеет чья-то жена, то ее родственники, если они живут не слишком далеко, могут прийти и забрать ее. Кох-Грюнберг описал, как однажды к индейцам бара пришли двое мужчин из другого племени, чтобы забрать свою больную сестру. К ним отнеслись с показной враждебностью и некоторое время преследовали в джунглях, поскольку больная женщина уводила с собой своих здоровых детей. Однако никакого межплеменного конфликта не последовало, враждебность, видимо, была исключительно церемониальной. Такое взаимодействие нередко происходит между дружественными племенами.

Фотопластинка XLII. Аннато (bixa orellana). Из семян этого растения делают красный краситель

Спрус, проведя семь месяцев среди индейцев реки Ваупес, «так и не смог встретиться с шаманом»[499] или застать его за работой. Я пытался наладить отношения со многими из этих джентльменов, демонстрируя собственную «магическую» силу, в надежде, что смогу выудить у них хоть что-то об их собственных секретах мастерства. Я повертел перед ними своим моноклем и сказал, что это очень мощный магический предмет, позволяющий мне видеть человека насквозь. И хотя индейцы сами приписывали такие свойства моему фотоаппарату, к очкам шаманы отнеслись с большим скептицизмом. И все же мне повезло больше, чем Спрусу, ибо однажды, когда я был в племени окайна, у женщины из моей группы температура поднялась до 39,5–40 °C, и хинин, который я ей давал, не оказывал никакого действия. К счастью, неподалеку жил славящийся своей силой колдун, и за ним послали.

В малоке, размер которой составлял около 50 ярдов от стены до стены в обе стороны, была непроглядная тьма. В густой мрак ворвался взбудораженный человек – шаман в состоянии крайнего возбуждения. Он лихорадочно водил руками по всему телу женщины. Она лежала неподвижно, а знахаря всего трясло от накала эмоций. Никогда в жизни я не видел такого возбужденного человека. Если это было представление, то он, безусловно, искренне вжился в свою роль. Затем он наполнил рот кокой и, склонившись над умирающей женщиной, приложил свои губы к ее губам. Он жадно и с трепетом высосал содержимое ее рта, а затем, выбежав из дома, сплюнул и очистил свой рот пальцами. После чего объявил, что высосал злого духа.

На следующее утро женщина была в полном порядке.

Я счел это самым удивительным примером исцеления верой, но нельзя отрицать тот факт, что умирающая женщина чудесным образом исцелилась. Несомненно, в Амазонии, как и везде, воображение играет важную роль в процессе излечения, но даже с учетом этого результат был ошеломительным.

В целительные способности шаманов верят не только индейцы. Я знаю о случае, произошедшем с одной индианкой, которая многие годы была замужем за белым мужчиной и жила в каучуковом поясе. Когда она заболела, ее муж, вместо того чтобы доверять медицине белого человека, настоял на том, чтобы к нему привели колдуна.

Фотопластинка XLIII. Украшенные резным рисунком половинки тыкв-горлянок, изготовленные уитото из устья реки кара парана. Погремушка из ореховой скорлупы племени дукайя (окайна)

Глава XV

Индейские танцы. – Песни без смысла. – Тщательная подготовка. – Приглашение вождя. – Количество гостей. – Танцевальные движения. – Поводы для танцев. – Особые танцы. – Танцевальные жезлы. – Расстановка танцоров. – Метод публичного озвучивания жалоб. – Песня жалобщика. – Племенной «черный список» – Танец и песня по случаю сбора маниока. – Танец-загадка муэнане. – Осмеянный танцор. – Индейские загадки и подражание. – Опьянение от танцев. – Необычный случай. – Любимый танец. – Пляски каннибалов. – Безумный праздник дикарей. – Странное очарование Амазонии

Творческое начало индейцев находит отражение в танце. В Амазонии это и концерт, и спектакль, и опера, и бал, и карнавал, и праздник в том смысле, что танцы позволяют утолить жажду зрелищ и дают возможность проявиться эстетическим, художественным, драматическим и музыкальным устремлениям индейской души. Это единственное социальное развлечение местных жителей, и они приглашают принять в нем участие всех, кто находится с ними в дружеских отношениях. Танцы устраивают по любому поводу, тем не менее это серьезное дело. Как и табачный совет, они являются доминирующим фактором в жизни племени. Для жителя Амазонии песни предков – сокровища, он прилежно заучивает странные рифмы и слова, даже не понимая их смысла, поскольку точно знает, что это правильные строки и фразы, и он должен их петь в торжественных случаях, потому что так заведено, ведь этими словами всегда сопровождаются традиционные племенные мелодии[500]. Именно ради таких случаев индеец мастерит причудливые жезлы для танцев и чудесные музыкальные инструменты, надевает на себя все самые ценные украшения, а его жена рисует на теле изысканные узоры. Он отрабатывает танцевальные па и скачки́, тренирует голос для пения, а тем временем его дети тоже усердно репетируют, играя в лесу, пока им не разрешат принять участие в племенных торжествах.

Фотопластинка XLIV. Девушки окайна, разрисованные для танцев

Каждый праздник требует тщательной подготовки: пожилые женщины за несколько дней до его наступления начинают готовить маниоковые лепешки, кавану и другие подобающие случаю напитки. Для больших мероприятий требуется огромный запас охлажденных напитков, учитывая, что по местному обычаю, когда индеец напивается так, что физически не может осилить больше, он просто отходит в сторону и, сунув два пальца в рот, быстро освобождает место для новой порции. В течение четырех-пяти дней танцев в племенах турука едят только старики, да и то ничего более существенного, чем маниоковый крахмал, танцоры же просто пьют hashiri.

Танцы важны не только для души. По случаю праздника все самые ценные одеяния, мужские украшения из перьев и ожерелья, женские пояса с бусинами достают из сосудов и со стропил малоки, где они обычно хранятся. Мужчины, а в Амазонии именно у них самые великолепные наряды на торжествах, надевают головные уборы с перьями, ожерелья, наручные лигатуры и подвязки-погремушки из полированной ореховой скорлупы. Девушки и замужние женщины тоже внимательно относятся к своему туалету. Ни одна придворная портниха никогда столь кропотливо не трудится над своим очередным шедевром из шелка и парчи, как эти смуглые дочери Евы над кругами, углами и полосами на своей голой коже. Кокетство – такой же неотъемлемый элемент танцев в глухих джунглях, как и в украшенном гирляндами бальном зале лондонского квартала Мэйфэйр. Даже самые тщеславные английские красавицы, вероятно, тратят меньше времени на прихорашивание перед приемом, чем молодые индианки, которые собираются группами и оживленно болтают, сидя на корточках над калебасами с растительными красителями белого, алого, черного или фиолетового цветов. Они разрисовывают друг друга замысловатыми узорами, которые заменяют им платья.

Фотопластинка XLV. Танцующие боро. Группа мужчин и женщин из племени нонуя

Когда приготовления подходят к концу, вождь или другая авторитетная фигура рассылает приглашения, и делается это не с помощью официальных карточек, доверенных почтальону, а посредством призыва, столь же таинственного, как радиограмма, и столь же не терпящего возражений, как постановление Верховного суда. Вождь встает между мангуаре[501], сигнальными барабанами, свисающими со стропил общинного дома, и колотушкой с каучуковым наконечником выстукивает звуковое сообщение, которое получает каждый индеец в радиусе восьми или девяти миль. Этот призыв – не просто комбинация четырех нот, составляющих диапазон этого инструмента, а четко сформулированное послание, извещающее о времени, месте и цели сбора.

Меня всегда поражало то, сколько людей собирается для танцев. Из безмолвного и непроходимого леса появляются десятки гостей, украшенных перьями и узорами. Они собираются на площадке перед малокой в назначенное сигнальным барабаном время, и к ночи их число уже достигает нескольких сотен. Разводят огромные костры, а племенной дом, в центре которого восседает вождь, озарен пылающими факелами. Гремя инструментами, свирелями, многоствольными флейтами или барабанами и сжимая звенящие танцевальные жезлы, мужчины выстраиваются в шеренгу на поляне, а женщины становятся лицом к ним. Следуя за энергичным соплеменником, задающим ритм погремушками из орехов и сушеных семян, танцоры начинают двигаться к малоке. Два шага вперед – бум! Два шага назад – бум! Отовсюду раздается грохот и постукивание, самый высокий звук – визг флейт, самый низкий – степенный рокот барабанов. Процессия медленно огибает малоку, а затем заходит внутрь. Неистово трепеща перьями и листьями, исполнители движутся вокруг вождя под шуршание погремушек и стручков с семенами, пока все не войдут и племенной дом не заполнится танцорами. Тогда вождь призывает всех к тишине, и танец прекращается. Инструменты замолкают, и во внезапно воцарившейся тишине вождь пропевает строчку, которая задает тон событию и объясняет повод для собрания. Затем танцы и пение возобновляются, а те, кто не принимает в них активного участия, сидят на корточках и время от времени хрипло вскрикивают в знак одобрения и поддержки.

Как я уже говорил, празднества проводятся по любому поводу. Танцы устраивают постоянно: по случаю сбора урожая ананасов и маниока, после удачной охоты или военного похода, а также в другие периоды амазонского года, которые вождь пожелает отпраздновать. Поскольку погода в течение года сильно не меняется, здесь нет урожая в нашем понимании, когда поля убирают в какое-то конкретное время. И хотя маниок, как правило, высаживают перед началом сезона дождей, его клубни созревают круглый год. Ананасов больше всего в октябре, и именно тогда происходят специальные «ананасовые танцы»[502].

Характер танцев зависит от случая. Если праздник не устроен в честь чего-то конкретного, жезлы для отбивания ритма ничем не украшают, только подвешивают калебас с орехами внутри, или с той же целью крепят к ним полый резной набалдашник или грозди сухих семян, которые гремят, когда их трясут или стучат жезлом о землю. Они становятся важными дополнениями к оркестру, а также к подвязкам и браслетам на ногах. Очень часто индеец прикрепляет к своему жезлу пальмовые листья для красоты, но в танцах по случаю сбора урожая жезлы украшают пучками листьев того растения, в честь которого устроен праздник, например, листьями ананаса или маниока. Якуна вырезают на своих жезлах узоры[503]. В племенах турека на севере Жапуры танцевальные жезлы являются самым ценным имуществом, и владельцы их очень берегут. Мужчины турека во время танцев носят фартуки и используют трещотки, в отличие от индейцев тукана, которые предпочитают рожки и погремушки[504]. Менимехе держат в правой руке дубинку. Говорят, что на реке Тики танцоры держат флейту в левой руке, а за пояс всегда затыкают зеленую веточку. Кох-Грюнберг также утверждает, что у них есть глиняные свистки, в которые они дуют во время танцев, а также используют для передачи сигналов. В племенах Иссы и Жапуры таких обычаев нет.

Солист, который ведет за собой танцоров от площадки перед малокой, любит для начала пустить пыль в глаза. Например, может на потеху публике погарцевать, как жеребец. Когда индейцам становится слишком жарко в доме, они, все еще танцуя, выходят на улицу и, сделав несколько кругов по поляне перед общинным домом, возвращаются внутрь.

В племенах окайна и боро руки часто закидывают далеко на плечо впереди стоящего танцора. Особенно мне запомнился один бесконечный танец в малоке племени окайна, в котором свободные танцоры клали обе руки на плечи стоящего впереди соплеменника, а те, у кого были жезлы или погремушки – только одну руку. Танцоры всегда выстраиваются в одну линию, как правило, положив одну руку на плечо следующего в ряду. Менимехе и большинство других племен кладут левую руку на правое плечо соседа, но, по словам Кох-Грюнберга, племена реки Тики кладут правую руку, а индейцы тукана – левую. Мужчины выстраиваются в форме разорванного круга, держась друг за друга одной рукой, а в свободную руку берут танцевальные жезлы, погремушки или флейты. Внутри большого круга женщины собираются в маленький лицом к мужчинам, их танец не повторяет мужской, а дополняет его[505]. На севере Жапуры женщины иногда танцуют в одном круге с мужчинами, становясь между ними[506], или же мужчины и девочки танцуют вокруг женщин. Прикосновение к другому человеку в танце не считается неприемлемым или неприятным, возможно, потому, что оно считается церемониальным или традиционным. В большинстве таких танцев женщина, не включенная во внутренний круг избранных (дополнительную фигуру танца), танцует за пределами внешнего круга, положив левую руку на левое плечо выбранного ей мужчины. Получается, что она стоит под прямым углом по отношению к мужчине, а ее фронтальная часть отвернута от него.

Ритм танца всегда очень четкий. Фигуры и шаги простые, они не выглядят непристойно или распутно и совершенно лишены похотливого призыва восточных танцев. Танцевальные движения зачастую сводятся к следующему: сначала резкий и высокий подъем бедра, затем ногу медленно опускают на землю, это движение повторяют два или три раза, далее – шаг вперед правой ногой, которую опускают на землю с глухим стуком в такт ритму. Те же самые па повторяются при отступлении назад, но при этом проходят меньшее расстояние, так что танцоры ритмично раскачиваются вперед и назад, но в конце каждого движения вся линия продвигается немного дальше от того места, где она была в конце предыдущего. Движение вперед можно вкратце описать так: правая нога вперед, левая нога вперед, удар о землю правой ногой, правая нога назад, левая нога назад, правую ногу отставляют назад, упершись носком в землю, чтобы снова начать движение вперед с правой ноги, и весь цикл повторяют снова и снова. Спрус описывает это движение как «последовательность дактилей»[507]. При топанье, которое выполняется всеми танцорами в унисон, колено поднимают под прямым углом к туловищу, а затем резко опускают стопу вниз, перенося на нее вес всего тела. При шаге вправо выполняются те же движения, что и при топанье, но колено изгибают лишь слегка и опускают ногу на землю бесшумно. Танцующие в круге постоянно движутся вправо, понемногу и почти незаметно перемещаясь в пространстве. Индейцы турека подпрыгивают перед топаньем, а в конце танцевальной фигуры вскрикивают и свистят сквозь зубы.

Во время основного танца обычной формой интермедии, разбавляющей основное действие, является появление соплеменника с жалобой. Для того, чтобы привлечь к себе внимание, он придумывает для себя как можно более оригинальный костюм, а на голову надевает шляпу абсурдных пропорций с широкими полями[508]. Не обращая внимания на танец, он заходит в малоку и торжественно занимает место у всех на виду, хотя и в стороне от траектории движения танцоров. Он замирает как вкопанный с поднятой рукой, причем не смотрит ни на выступающих, ни на сидящих в стороне соплеменников. При первом удобном случае он поднимает жезл и начинает нараспев монотонно декламировать свою жалобу. Ниже приведен типичный пример такой песни:

Сегодня утром к нам в дом пришел человек…

Мужчина, который забрал маниок у моей жены. Она дала ему маниок в обмен на два ананаса,

За два ананаса она отдала ему много маниока.

Но где же ананасы?

Где ананасы, которые он обещал?

Этот человек был вором?

Мужчина, который забрал маниок у моей жены[509].

Или жалоба может звучать так:

Я принес мясо,

Голодный человек забрал мое мясо,

Но обещал мне за него хлеб.

Он не дал мне хлеба,

И мой живот пуст.

Ниже приводится жалоба дочери вождя племени боро на то, как с ней обошлись соплеменники:

Дочь вождя потерялась в лесу,

Но никто не пытался найти ее следы;

Ветви были сломаны, а листья перевернуты,

Но никто не искал ее следы.

И где же были мои братья и сыновья братьев вождя,

Почему никто не искал мои следы? И т. п.

Жалобщик поет свою песню часами без перерыва. Судя по всему, никто не обращает ни малейшего внимания на его присутствие, если только танец не закончится во время декламации, и тогда выступающие начнут смеяться и глумиться над его скорбной повестью. Это никак не влияет на обиженного, который с серьезным видом продолжает озвучивать свое недовольство. Как бы то ни было, вождь обязан принять претензию к сведению, и если он сочтет дело достаточно важным, то вынесет его на обсуждение на следующем племенном табачном совете. Во всяком случае, такой метод подачи жалобы приводит к тому, что виновный заносится в черный список благодаря приданию огласке его проступка. А естественная настороженность, проявляемая другими членами племени при дальнейшем взаимодействии с обидчиком, сама по себе является наказанием за преступление.

Крайне сложно найти достоверные доказательства существования ритуальных танцев инициации. Шестьдесят лет назад доктор Рассел Уоллес назвал танцем посвящения девочек с реки Ваупес то, что шесть лет назад доктор Кох-Грюнберг, последний и самый дотошный из амазонских исследователей, определил как обряд юрупари, практикуемый исключительно индейцами реки Айари. Танец каждый раз один и тот же, его отличительной особенностью является то, что он сопровождается нанесением тяжелых телесных повреждений. Как уже было сказано, тайны обряда юрупари и инициации в Амазонии еще не раскрыты. Несомненно, существует танец, исполнители которого до крови избивают своих товарищей лианами, пока те не упадут в обморок от боли, но ни один белый человек еще не смог точно выяснить его происхождение[510]. В районе рек Исса и Жапура такого танца нет, и тайны обрядов инициации в этой главе тоже не будут рассматриваться. О таких вещах не говорят открыто даже с самым предприимчивым исследователем жизни местных племен.

Фотопластинка XLVI. Муэнане танцуют

По словам Кох-Грюнберга, все женщины в сопровождении маленьких мальчиков уходят из малоки, как только услышат звуки флейт, и либо прячутся в лесу, либо в другом доме с закрытыми входами. Танцоры двигаются по кругу в быстром темпе марша, каждый из них держит в правой руке флейту и дует в нее, а левая рука лежит на правом плече впереди стоящего мужчины. Сделав круг, они выстраиваются в шеренгу. Затем один из танцоров достает длинный хлыст, который каждый из участников ритуала держит под правой мышкой, и пока его товарищ, высоко подняв флейту, изо всех сил дует в нее, он наносит ему три удара по бокам и животу, настолько мощных, что начинает течь кровь. Это продолжается до тех пор, пока все не подвергнутся испытанию. Пения нет, но зияющие раны и обильное употребление kashiri приводят участников обряда в состояние крайнего возбуждения. За ритуальным танцем следует обычный, в котором принимают участие женщины[511]. Очевидно, что ни в одном племени региона Исса-Жапура такой танец не практикуется, поскольку я никогда не видел и намека на шрамы, которые неизбежно должны были бы остаться на телах танцоров, которых массово подвергли столь жестокой пытке.

Рассказ Бейтса о танце на «празднике фруктов» в племенах юри и пассе вполне может послужить описанием некоторых танцев, устраиваемых в честь сбора урожая в регионе Исса и Жапура. Мужчины держат длинные стебли тростника вместо метательных копий и, положив левую руку на правое плечо соседа, медленно двигаются вправо и влево под аккомпанемент такой же протяжной и монотонной песни, как сам танец, который длится более часа[512].

Во время «ананасового танца» индейцы привязывают ананасовые листья к ветвям и машут ими по ходу движения. Женщины вождя, а возможно, и все женщины племени, выстраиваются полукругом, в центре которого находится вождь, иногда один, иногда с кем-то еще. Они несут главный рахис[513] пальмы трули или другой подобный прут, к концу которого привязан маленький ананас или его верхушка.

Все танцы на праздниках урожая очень похожи. Я приведу в качестве примера танец индейцев боро по случаю сбора маниока, впрочем, это лишь очередной предлог для праздника, поскольку маниок созревает и собирается круглый год.

Как почти во всех индейских танцах, внешний круг, а точнее полукруг, состоит из мужчин. Женщин меньше, и они все вместе находятся в центре или каждая встает позади мужчины, которого выберет. Их танцевальные жезлы украшены пучками маниоковых побегов. Женщина, положив одну руку на плечо мужчины, двигается в одном ритме с ним, но лицом вперед, а не боком, как мужчина, хотя и в том же направлении. Женщины во внутреннем круге стоят лицом к мужчинам, их танцевальные па дополняют мужские, но не идентичны им. Танец начинается с того, что вождь пропевает первую строку песни, его жена отвечает, и ее ответ повторяет хор женщин вождя.

Вождь.

Я старый и слабый, и мой живот жаждет еды.

Кто посеял pika[514]на emie?[515]Жена.

Я уже давно посеяла pika.

Maica[516] уже дали молодые побеги.

Хор.

Мы посеяли pika давным-давно.

Maica уже дали молодые побеги.

Вождь.

Я старый и слабый, и мой живот жаждет еды.

Кто собрал pika на emie?

Жена.

Я своими руками собрала maica.

Maica на emie собрана.

Хор.

Мы своими руками собрали maica.

Maica на emie собрана.

Вождь.

Я старый и слабый, и мой живот жаждет еды.

Кто замочил maica для приготовления mao[517]?

Жена.

Я своими руками замочила maica. Я замочила maica для mao.

Фотопластинка XLVII. Танцующие окайна

Хор.

Мы своими руками замочили maica. Мы замочили maica для mao.

Таким образом описывается весь процесс выращивания, сбора и подготовки маниока к изготовлению лепешек, а затем вождь спрашивает:

Кто приготовил mao, которую я могу съесть,

Чтобы мой живот раздулся от mao?

Жена.

Я своими руками приготовила mao, И мой живот раздуется от mao.

Хор.

Мы своими руками приготовили mao.

Мы все будем есть, чтобы наши животы раздулись, Чтобы наши животы раздулись от mao.

Шеф.

Ina? Ina?[518] Чтобы ваши животы раздулись?

Кто съел mao с emie… Mao на emie?

Фотопластинка XLVIII. Танцующие окайна

Очевидно, вождь намекает на то, что женщины украли и съели его лепешки, но это делается исключительно для привнесения в песню сексуального оттенка. Женщины отрицают свою вину и заявляют, что у них пусто в животе, а раздулся он от ребенка, а не от mao. Затем вождь спрашивает, почему или когда живот наполняется ребенком, и далее в песне излагаются сексуальные представления индейцев, а в самом конце вождь поет:

Imine, Imine,

Эти женщины – хорошие женщины,

Imine[519].

У индейцев муэнане, которые живут в центральной части бассейна рек Исса и Жапура между племенами андоке и ресигеро, есть собственный танец, который дошел до племен на юге Жапуры и стал очень популярным[520]. Это сочетание загадки и «танца зверей». Композиционное построение здесь то же, что и в «ананасовом танце», но в центре фигуры находится воин, завоевавший репутацию остроумного человека. Его задача – нараспев загадать оригинальную загадку. Естественно, все сразу же начинают смеяться и громко аплодировать местному балагуру. Танцоры кружатся вокруг него и скандируют заданный вопрос. Как только их танец завершается, человек, загадавший загадку, начинает лихорадочно бегать по кругу с зажженным факелом, как Алкивиад[521], ища того, кто сможет ответить на нее. Он внезапно останавливается, освещает факелом лицо одного из танцоров и, попытавшись по глазам понять, знает ли тот отгадку, повторяет свой вопрос. Если ответ отрицательный, то он, независимо от того, из какого племени танцующие, дается на языке муэнане – Jana (я не знаю), после чего танцор, который не смог дать правильный ответ, начинает бегать за человеком, задавшим вопрос, и повторяет все его выходки, которые, по-видимому, дают ключ к разгадке. Очень скоро выстраивается целая очередь таких не сумевших ответить индейцев, которые изображают повадки зверя, чье название является ответом на загадку. Тот, кто первым его угадает, загадывает следующую загадку, и танец начинается заново.

Здесь будет уместно рассказать об инциденте, который может дать некоторое представление об индейском характере, о свойственном им злорадстве и отсутствии альтруизма. Однажды индеец, загадавший загадку, видимо, решил припугнуть чужеземца и, будучи опьяненным если не кокой, то танцем, недопустимо близко поднес свой факел к моему лицу. Я тут же ударил его ногой в грудь, и он кувырком отлетел в сторону вместе со своим факелом. Все окружающие еще очень долго хохотали. Я стал героем дня, а жертве тоже пришлось смеяться над своей неудачей, поскольку этого требует местный обычай.

Все индейцы – умелые подражатели, они удивительно точно воспроизводят повадки ягуаров, тапиров, обезьян, попугаев и других узнаваемых жителей джунглей. Практически всегда загадывают какое-то животное, и чем больше сексуального подтекста в ответе, тем более остроумным он считается. Типичный вопрос: «Когда обезьяна-ревун не ревет?» А ответ будет: «Когда спаривается со своей самкой». Пантомима актеров развлекает публику, не оставляя ни малейшей детали на долю воображения. Перевести загадки не всегда удается, но по действиям вполне можно понять, о чем идет речь.

В связи с этим стоит еще раз коснуться темы опьянения танцем. Ритмичные движения оказали на меня очень сильное возбуждающее действие. Также не стоит забывать и о том, что мужчины употребляют огромное количество коки, а этот стимулятор, как и алкоголь, несомненно, будит воображение и действует как афродизиак. Эффект усиливают сексуальные намеки в песнях, хотя в самом танце их нет. Следует также помнить, что один танец зачастую длится пять дней и ночей. Он может ненадолго прерваться на рассвете, чтобы люди могли отдохнуть и поспать, подчиняясь зову природы, но, насколько я знаю, перерыв длится совсем недолго.

Однажды я стал свидетелем необычного непристойного поведения со стороны одного индейца. По наивности я счел это частью танца и подумал, что мне наконец-то встретилась местная версия имитации зачатия и родов, встречающаяся в восточных танцах. Только после того, как этого человека остановили по приказу вождя, я понял, что его действия выходили за рамки приличий[522]. Впрочем, это был единичный случай. Индейский танец неистовый и эмоциональный, но не более, в нем совершенно нет эротики[523]. Танец никогда не заканчивается так, как мы привыкли, он просто постепенно сходит на нет.

Другой излюбленный танец индейцев Иссы и Жапуры, по сути, не особенно отличается от «музыкальных стульев»[524] из нашего детства. Танцоры выстраиваются в линию или в две параллельные линии, и все вместе следуют за солистом, выполняя традиционные движения. При упоминании солистом определенного слова или темы, которые были оговорены заранее, вся колонна должна быстро развернуться на 180° и, не сбившись с ритма, продолжить танец. Тот, кто не справился, выходит из линии. Танец приносит всем много радости и продолжается до тех пор, пока не останется один самый искусный исполнитель.

Впрочем, для танцев есть и более печальные поводы, чем отгадывание загадок или сбор урожая. Я имею в виду триумфальное возвращение домой племенных воинов с военными трофеями и группой обреченных пленников. О том, как обращаются и расправляются с последними, я уже рассказывал. Однако оскорбительный людоедский ритуал – это еще не конец. После кровавой оргии и чревоугодия воины пускаются в пляс. Поскольку в пиршестве могут принимать участие исключительно мужчины, танцуют тоже только они. По воспоминаниям Робюшона, воины торжественно двигаются под мрачный рокот барабанов, пошатываясь от опьянения победой и ритмом танца. Они часто расходятся, чтобы перемешать содержимое больших корыт отсеченными предплечьями своих мертвых врагов и до краев наполнить глубокие калебасы напитками, а затем вновь нетвердой походкой возвращаются к дикому и дурманящему танцу. Их пение постепенно становится все громче и громче, пока не превратится в демонические крики. Этот кошмарный победный танец длится целых восемь дней, и все это время взятые в плен маленькие мальчики и девочки, которым посчастливилось не угодить в горшок в силу возраста, дрожат от страха во тьме малоки и вынуждены молча терпеть нападки женщин.

Едва ли можно описать словами весь ужас этой сцены.

На темном и внушительном фоне джунглей любой племенной танец создает волшебный калейдоскопический эффект, когда с наступлением темноты в свете больших костров и сиянии факелов начинается представление. Главный солист племени трясет браслетами из ореховой скорлупы и погремушкой из тыквы-горлянки и фальцетом напевает старинную мелодию танца. Воины вторят ему каноном[525]. Затем длинная колонна голых мужчин, сцепивших руки на шее друг друга, резко и синхронно делают в унисон два шага вперед, на мгновение останавливаются, а потом отступают на два шага назад. Вскоре земля начинает вибрировать от этих колебательных движений, словно могучие волны накатывают на берег. Цикличность ритма опьяняет. Процессия медленно огибает большую малоку, раскачиваясь в унисон. Женщины, чьи тела разрисованы полосами, синхронно двигаются в противоположном направлении. Костер трещит и полыхает. Факелы отбрасывают причудливые тени. Свирели, многоствольные флейты и барабаны гудят, свистят и грохочут, создавая варварский аккомпанемент.

Это безумный праздник дикарей. Голые мужчины крайне возбуждены, их глаза сверкают, ноздри раздуваются, но они не пьяны. Обнаженные женщины с головой погружаются в омут танца, они громко подпевают племенной песне, но при этом не выглядят пошло. Повсюду царит полная фан тасмагория. Перед необузданным натиском эмоций не может устоять даже иноземец. Забытые клетки его мозга реагируют на внешние раздражители. Он больше не чужак, проникнувшись мыслями и чувствами танцующих дикарей, он вливается в их ряды, раскачивается в такт ритму, торжественно топает и поет бессмысленные слова так же пылко, как лучшие из них. Его выбросило за борт цивилизации и прибило к берегам варварства. В этом и заключается странное очарование Амазонии.

Глава XVI

Песни как неотъемлемая часть местных танцев. – Воображение и поэзия индейцев. – Исключительно церемониальная музыка. – Индейское пение. – Простые мелодии. – Слова без смысла. – Ощущение времени. – Недостатки песен. – Инструментальная музыка. – Свирели. – Флейты и дудки. – Трубы. – Музыка и обряды юрупари. – Кастаньеты. – Погремушки. – Барабаны. – Барабаны мангуаре. – Метод изготовления барабанов. – Язык барабанов. – Сигналы и передача сообщений. – Маленькие ручные барабаны

При рассмотрении местных танцев следует помнить о том, что важнейшими элементами праздников являются сопровождающие их песни, именно они определяют характер танца. Что касается содержания самих песен, то воображение индейцев никогда не выходит за рамки отношений полов. Поэзия индейца – противоположность романтизма. Вместо того чтобы попытаться создать ритмическую идеализацию, найти в красоте природы аналогию с реальной жизнью, он делает все наоборот. Например, спелый плод ассоциируется у него только с беременной женщиной. По их собственному признанию, индейцы видят только грубую или, возможно, научную строну всех подобных природных явлений. В самом обычном разговоре туземец затрагивает темы, писать о которых было бы непристойно, но такова его сущность.

Впрочем, отсутствие идеализации в местных песнях отнюдь не означает, что в них много реализма. Поэзия индейца по уровню близка творчеству комедианта из варьете, который скрывает массу грязи и пошлости под совершенно невинными словами, однако намерения у него совсем иные. У туземца нет других средств вербальной коммуникации и другого источника вдохновения. Его воображение ограничено его словарным запасом, а словарный запас – воображением. Любопытно, что воздействие на свою публику индеец оказывает теми же средствами, что и красноносый певец в захудалом увеселительном заведении Лондона, и почти с тем же успехом. Некоторые лондонские муниципальные школы в этическом плане продвинулись ненамного дальше, чем голые дикари амазонской сельвы.

Фотопластинка XLIX. Многоствольные флейты

Нельзя сказать, что индейцы любят музыку саму по себе, она всегда сопровождает торжественные мероприятия, однако исключительно ради удовольствия туземцы обычно не поют и не играют на музыкальных инструментах. Тем не менее во время праздников и танцев становится ясно, что они умеют петь и прекрасно двигаются. Кроме того, индейцы проявляют большую смекалку при изготовлении своих музыкальных инструментов и столь же бережно относятся к своим свирелям, многоствольным флейтам и барабанам, как и к оружию. На самом деле, они ценятся больше всех остальных предметов обихода и даже большинства украшений.

Поют местные жители громко, высоко и пронзительно. Солиста, как правило, назначают, им может стать любой мужчина, знающий старые песни. Он поет свою партию пронзительно высоким фальцетом, задавая темп и мелодию, которой остальные вторят каноном. Петь начинают тихо, но постепенно громкость и темп возрастают. В зависимости от обстоятельств, повода и сюжета песни мужчины и женщины либо поют по отдельности, либо все вместе, как и в племенных танцах. Поют по большей части в унисон, под аккомпанемент соплеменников, которые напевают мотив без слов. Песни исполняются через регулярные промежутки времени и сопровождаются топаньем, но не хлопаньем. Мелодии просты, а некоторые племенные песни и вовсе состоят из единственной фразы, не допускающей никаких вариаций, которая повторяется ad libitum[526], как, например, племенная песня боро Mariana Keibeio. Нотная запись этой песни, восстановленная по памяти и частично по фонографической записи, выглядит приблизительно так:

Что означают эти слова, индейцы не знают, на самом деле, они не могут объяснить ни значения, ни происхождения всех доставшихся им от предков племенных песен, и ничто не свидетельствует о том, что их потомки вносили в них какие-то изменения. Племенные песни настолько древние, что их слова устарели и стали непонятны исполнителям. Важен лишь ритм, который у нецивилизованных народов зачастую имеет более первостепенное значение, чем музыка. Это всего лишь аккомпанемент к танцам. «Чувство времени» у индейца, как отмечал Стивенсон в отношении островитян Южного моря, «исключительно безупречно». Завершить эту цитату можно, добавив: «Я думаю, что на таком празднике практически каждый звук и движение подчинены единому ритму»[527]. Этот вопрос нелегко обсуждать, поскольку у англичан и индейцев диаметрально противоположные точки зрения. Насколько я могу судить, песни обычно имеют минорную тональность, а мелодия и гармония – самые простые.

У аборигенов нет песен о любви, поскольку не существует и поэтического представления об этом чувстве. Религиозные и детские песни тоже отсутствуют. Мать никогда не убаюкивает своего ребенка и не знает о существовании колыбельных. Песни о войне нужны исключительно для сопровождения военных танцев, их важность зависит от слов, а свирепость – от того, насколько мрачную атмосферу сумеет создать хор.

На большом празднике в честь сбора урожая ананасов хор мужчин бросает вызов, а женщины в ответ оправдываются. Их песни похожи на те, которые поют во время танцев по случаю сбора маниока, а я ранее уже пытался дать вам некоторое представление о них.

Помимо традиционных племенных песен, которые являются священными и неизменными, индейцы также очень любят разновидность песни, которая, скорее, является игрой, нежели музыкальным произведением. Пожалуй, правильнее будет назвать ее балладой[528].Сначала назначают лидера, отличающегося богатым воображением и красноречием, как и для танца-загадки муэнане, а затем собирают членов племени для того, что, по сути, является импровизированным танцем. Он или она поет на любой мотив с простым ритмом, а хор повторяет каждую строку в качестве припева. Эти песни позволяют всем острякам племени проявить себя. Они предназначены для того, чтобы почтить или, напротив, высмеять сюжет баллады. Исполнение таких песен занимает несколько часов. Первый острослов задает вопрос, хор его повторяет, а второй шутник предлагает ответ, который вновь подхватывает хор под громкий хохот окружающих, причем ответ повторяют не один раз, а целых двадцать, пока первый шутник не задаст новый вопрос. Эту игру особенно любят женщины.

Ниже я попытался изложить слова песни, сопровождающей танец, который уитото исполнили в мою честь, однако признаюсь, что я несколько улучшил композиционную целостность произведения по сравнению с индейской версией. В действительности песни исполняются разрозненно, а главной их особенностью являются повторы. Звучание и ритм в то время напомнили мне метр танца гиавата[529], поэтому я постарался подстроить эту песню под такт гиаваты. Но следует учитывать, что адаптация сильно отличается от индейского оригинала. Я был за пределами малоки, когда женщины начали петь и танцевать передо мной, мужчины в этом представлении участия не принимали. Через некоторое время я зашел внутрь, исполнители сразу же последовали за мной и продолжили танцевать в центральной части общинного дома. Несомненно, танцовщицы не произнесли бы ни слова, если бы знали, что их для меня переведут.

В наше племя явился незнакомец,

Желанный и почтенный незнакомец.

Откуда к нам пришел этот иноземец?

Из какой далекой и чужой страны?

Откуда взялся среди нас этот друг?

Какие поиски приключений привели его сюда?

Неужели в его родной стране

Пустые поля и злые женщины,

Раз он прибыл в наши края,

Чтобы искать счастья?

Как зовут этого незнакомца?

Скажите нам, как его называют его люди.

Зовите его Уиффена Ри-э-и;

Зовите его Уиффена, Белый Человек.

Также его зовут Итома.

Но что насчет его товарищей и близких друзей,

Скажите нам, как они обращаются к нему?

Друзья прозвали его

Эй-фо-ке, Гриф-индейка.

Эй-фо-ке, Гриф-индейка.

Это ли ласковое имя

Его любовницы шепчут ему

В пылу страсти?

Нет, так не годится!

Гриф-индейка – это птица с алым клювом,

Да, с длинным острым клювом алого цвета

И висящей под ним бородкой.

Нет, его имя не Эй-фо-ке.

Пусть его любовное имя будет Окайна!

Это продолжалось ad nauseam[530]. Истинная цель всех подобных песен – поднять и обсудить сексуальные вопросы. Песни становятся пошлыми как по форме, так и по содержанию практически сразу после начала.

Несмотря на то, что во время танцев всегда играют на музыкальных инструментах, цель этого – не создать слаженный аккомпанемент, а сделать действо как можно более громким. Не имея представления об использовании металла, аборигены вынуждены мастерить свои инструменты исключительно из растительных материалов. Также с этой целью иногда используется кость, человеческая, конечно же, и, судя по образцу, подаренному Робюшоном Британскому музею, панцирь маленькой сухопутной черепахи. Индейские ударные инструменты – это барабаны, кастаньеты и погремушки, а духовые – свирели и многоствольные флейты. Крайне редко можно увидеть индейца, который в одиночестве играет на свирели, по всей видимости, для собственного удовольствия и утешения. Как правило, ее используют, только когда все соплеменники собираются вместе на торжествах, просто чтобы увеличить громкость звука и совершенно не обращая внимания на ее место в «оркестре».

Рис. 9. Сигнальный барабан мангуаре (вид сверху) и колотушка к нему

Многоствольные флейты[531], или панфлейты – самые популярные и простые в изготовлении из всех амазонских музыкальных инструментов. Они состоят из стеблей тростника (трех, пяти, шести, семи, десяти или даже семнадцати штук), связанных между собой нитью из пальмового волокна или, как на реке Напо, при помощи тонких полосок расщепленного тростника. И хотя трубки подрезают до размера, необходимого для извлечения определенных нот, их число кажется произвольным. Наряду с остальными инструментами многоствольные флейты вливаются в общую мелодию, которую способен произвести индейский оркестр. На сопровождающей иллюстрации изображены панфлейты племени уитото, более аккуратно исполненный инструмент справа изготовлен на реке Напо. Последний имеет большее количество трубочек и относительно маленький размер. Изготовить обе эти многоствольные флейты достаточно просто. Тростниковые стебли срезают сразу под естественным узлом, который и образует заглушку на нижнем конце трубки[532].

Из повсеместно растущего бамбука делают более крупную флейту, а свирели или дудочки изготавливают из плечевых костей захваченных в бою пленных. После того как жертва была убита и съедена, плечевую кость очищают, срезают головки и выскребают изнутри, затем в стволе кости высверливают пальцевые отверстия, обычно три, но иногда пять. При отсутствии человеческих костей в ход идет голень ягуара. Ее вскрывают с одного конца и снабжают восковой заглушкой, в которой оставляют маленький канал с треугольным выходным отверстием. Иногда такую флейту делают открытой с обеих сторон, в этом случае квадратное или полукруглое отверстие проделывается в верхнем конце. Флейту прижимают к нижней губе, обычно в ней три (реже – четыре) звуковых отверстия. Существуют также свирели из костей цапли, они имеют открытый нижний конец, квадратное дульце и, как правило, четыре звуковых отверстия. К таким свирелям прикрепляют мундштуки из листьев, они звучат чрезвычайно пронзительно. Но самые необычные духовые инструменты, которые мне приходилось видеть, были изго товлены из покрытых смолой черепов животных, в которых было оставлено два отверстия – носовое и в затылочной кости. Через одно отверстие дуют, из другого выходит звук. Многие музыкальные инструменты, особенно костяные флейты, индейцы украшают замысловатыми узорами, окрашенными в черный и красный цвет при помощи растительных пигментов. Нередко к флейтам прикрепляют для красоты кисточки из хлопка или пальмового волокна.

При игре на свирели или дудочке исполнитель дует в весьма топорно изготовленный мундштук. Здесь не делают духовых инструментов с выдвижной кулисой, как в знакомом нам тромбоне, или со вставкой в головной части, как в блокфлейте[533]. Также ни один амазонский духовой инструмент не оснащен вибрирующим язычком. В тех регионах, которые я посетил, нет ни волынок, ни струнных инструментов. Некоторые племена на севере Жапуры, в частности десана, используют глиняные свистки как для подачи сигнала тревоги, так и во время танцев.

Трубы из коры и бамбука встречаются не везде. Многие племена используют их исключительно для музыкального сопровождения ритуала юрупари, но не в повседневной жизни. Эти священные инструменты – одна из самых сокровенных тайн Амазонии, они очень длинные и представляют собой полые пальмовые стволы с мундштуком. По звучанию они напоминают фагот. Трубы принадлежат племени, их прячут в расположенной вдали от общинного дома хижине, где хранятся различные тайные атрибуты, связанные с инициацией мальчиков, такие как кнуты из шкуры тапира. Женщинам под страхом смерти запрещено входить и даже заглядывать туда. Труба юрупари является таким же табу для индианки, как и вихревой аэрофон[534] австралийского аборигена для его женщины[535]. Индейским женщинам внушают, что музыка труб является важнейшим элементом изгнания злого духа из тела молодого посвященного и что любое вме шательство с их стороны приведет к тому, что этот дух навеки останется в теле юноши и принесет большие беды племени. Эту веру они проносят через всю жизнь[536]. Стоит женщинам и непосвященным заслышать приближающийся к малоке звук священных труб, сопровождающих обряд юрупари, как они сразу же бегут в лес и прячутся там до тех пор, пока церемония не завершится и трубы не вернут в их священное хранилище. Церемонию держат в строжайшей тайне, и наказанием за ее нарушение является смерть[537]. Как правило, используются две священные трубы, их настраивают на одну частоту, но тон звучания может различаться в зависимости от их длины. На священных трубах играют только на севере Жапуры, в южной части этой реки у племен нет музыки юрупари, они просто знают, что у соседей ею сопровождается тайный обряд инициации, чтобы напугать женщин.

Тукана во время танцев играют на трубе и используют погремушки попеременно; а у индейцев северной части Жапуры есть простые кастаньеты из блоков твердой древесины, которыми они манипулируют одной рукой, как чернокожий менестрель играет на «костях»[538]. Все племена делают погремушки из маленьких тыкв-горлянок: калебас частично наполняют высушенными семенами или косточками фруктов и прикрепляют к нему деревянную ручку, чтобы им можно было трясти во время танцев. Некоторые погремушки сделаны весьма топорно, даже рукоять совсем не обработана; другие, напротив, изготовлены очень тщательно, а полированная черная поверхность тыквы может быть украшена цветными или резными узорами. Впрочем, это далеко не единственные погремушки, используемые во время танцев. У индейцев они бывают самых разных видов. Погремушки поменьше носят, как браслеты, на запястьях, предплечьях и ногах. Их мастерят из орехов и цветных бусин, аккуратно нанизанных на нить из пальмового волокна. Погремушки на ногу – это зачастую очень краси вые украшения, глубокий коричневый цвет глянцевой ореховой скорлупы великолепно сочетается с синими или красными бусинами. Самые лучшие из них изготовлены из ореха, напоминающего по форме бразильский, но менее угловатого. На фотопластинке XLIII как раз изображена погремушка из таких орехов, на скорлупе есть естественные бороздки и отметины, благодаря чему создается впечатление, что на отполированную поверхность нанесена гравировка. Часть скорлупы срезают, орех тщательно очищают и полируют, а затем прикрепляют к короткой нити из бусин, которую, в свою очередь, присоединяют к основной повязке на руку или ногу, с которой подвески с орехами свисают, как колокольчики. Погремушки на руку делают из более мелких орехов, некоторые из них почти не отличаются от овальной разновидности фундука с плоским основанием; их разрезают пополам и тщательно полируют. Размер ореха составляет приблизительно три четверти дюйма[539] в длину и ширину. Их также закрепляют на подвесках из бусин и подвешивают на расстоянии четверти дюйма[540] друг от друга на основной нити, тоже украшенной бусинами. Погремушки для ног изготавливают из орехов покрупнее. Один из видов ножной погремушки выполнен в форме связки, а не повязки или нити. Ее делают из бусин синего и красного цвета, а связку орехов на бисерной нитке закрепляют под коленом при помощи подвязки из плетеного пальмового волокна. Выглядят такие изделия очень эффектно. Бренчание двух или трех ореховых колокольчиков вполне благозвучно, в их стуке едва различимо позвякивание, однако, когда их много, звук получается удивительно громким и превосходно подчеркивает ритм движения.

У индейцев нет ни тарелок, ни гонгов, ни колокольчиков, зато барабан играет важную роль не только в музыке местных жителей, но и в их повседневной жизни. Барабан – это амазонский телеграф. Пожалуй, самый удивительный индейский музыкальный инструмент – это мангуаре, или сигнальный барабан. И хотя в первую очередь он служит для отправки сообщений, в качестве дополнения к оркестру его тоже нередко используют. Для изготовления щелевых барабанов, неотъемлемой части убранства малоки, выбирают два цельных блока из твердой породы дерева длиной около шести футов и диаметром около двадцати четырех дюймов[541]. Чтобы сделать бревна полыми, в них через узкую щель закладывают раскаленные камни, которые выжигают ствол изнутри. Изготовитель сигнального барабана не стремится создать идеальный по форме цилиндр, как в случае с обычным барабаном. Его цель – сделать так, чтобы внешняя оболочка мангуаре имела различную толщину для воспроизведения разных нот. Соответственно, используя свои примитивные орудия (горячие камни, ручную дрель из зуба капибары и каменный топор), он выдалбливает внутреннюю часть барабана таким образом, что внешняя оболочка, резонансная дека, варьируется по толщине от полудюйма до четырех дюймов[542]. Используются два бревна, меньшее по размеру называется мужским, а более крупное – женским. Края блоков остаются нетронутыми, выскабливание осуществляют через щель в верхней части. Готовые мангуаре подвешивают на лианах под наклоном, один конец намного выше другого – скажем, на высоте шести и трех футов[543] соответственно. Лианы крепят к стропилам малоки или к вертикальной раме, а сами барабаны представляют собой два цилиндра с узкой прорезью в верхней части[544].

Музыкант встает между двумя барабанами и деревянной колотушкой с каучуковым наконечником отбивает сообщение или мелодию. Всего у мангуаре четыре ноты – две низкие на женском и две высокие на мужском. Индеец быстро бьет по барабану, извлекая звук, который, даже не будучи особенно громким, распространяется на двадцать миль. Совершаемые с большой скоростью короткие и длинные удары напоминают азбуку Морзе. Посредством мангуаре умелый сигнальщик может вести разговор не менее точно, чем телеграфист в СенМартен-ле-Гран[545] или солдат с гелиографом[546], но как именно он это делает – еще одна неразгаданная тайна амазонских джунглей. Когда мангуаре используется по прямому назначению – в качестве сигнального барабана – боро и окайна могут вести с его помощью разговоры практически на любую тему в пределах их кругозора. Другие племена смогут распознать лишь предупреждение об опасности или приглашение на танец. Браун умел отправлять с помощью такого барабана небольшие сообщения, например, мог велеть носильщикам поскорее вернуться из леса. Он утверждал, что никакого кода нет, сигнальщик просто передает звуки слов ударами барабана, индейцы тоже постоянно говорили мне, что они произносят слова с помощью барабана. Однако, учитывая, что в их языке многое зависит от интонации, какой-то код все же должен существовать.

Каучук, добыча которого сильно омрачила жизнь лесных индейцев, местные племена используют исключительно для изготовления наконечника барабанной колотушки для мангуаре, а латекс применяется для депиляции. Уитото называют такую колотушку uaki, а барабан hugwe.

На больших сигнальных барабанах изображают органы, соответствующие предполагаемому «полу» инструмента; барабаны также различаются по «половому признаку» изнутри, например, на внутренней стороне женского барабана вырезают объемную грудь.

Создание небольшого музыкального барабана тоже требует много времени и мастерства. Сначала нужно выбрать и срубить пальму ита[547][548], затем отсечь часть ствола и тщательно выдолбить ее изнутри, пока не останется только тонкая оболочка – все это требует больших усилий. Некоторые племена используют вместо выдолбленного ствола пальмы секцию бамбукового стебля, но такие инструменты звучат гораздо хуже. На оба конца цилиндра плотно натягивают высушенную обезьянью кожу – желательно обезьяны-ревуна, поскольку индейцы считают, что с ней барабан издает более громкий и раскатистый звук. Некоторые племена затем закрепляют поперек одного конца барабана очень туго натянутую веревку, к центру которой привязана тонкая деревянная пластинка. Это приспособление позволяет получить два тона: открытый – когда ничто не мешает вибрации кожи на барабане, и закрытый – когда вибрация щепки пресекает вибрацию кожи. Совсем плохой инструмент изготавливают из бамбукового цилиндра с натянутой на него кожей агути. Барабаны с реки Напо очень похожи на английские детские игрушечные барабанчики, они довольно высокие и узкие, но, конечно же, сделаны без использования металла. Бока барабанов слегка выпуклые и на них есть скрещенные веревки из древесного волокна. Плотно прилегающее кольцо удерживает пергамент на своем месте. Как правило, такие барабаны украшают, и они являются предметами бартера у многих племен. На них играют только пальцами, а не барабанными палочками или колотушкой.

Глава XVII

Магико – религиозная система верований индейцев. – Добрый дух и Злой дух. – Имена божеств. – Характер Доброго духа. – Посещение Земли Добрым духом. – Влияние миссионеров. – Малые, подчиненные духи. – Похищение детей. – Отсутствие молитв и обращений к божествам. – Классификация духов. – Бессмертие души. – Загробный мир. – Призраки и табу на произнесение имени. – Временно бесплотные духи. – Внеземные духи. – Духи конкретных бед. – Духи неодушевленных предметов. – Магические твари анаконда и ягуар. – Племя ягуаров. – Страх перед неизвестностью. – Подозрительное отношение к фотоаппарату. – Почитаемые предметы. – Амулеты. – Магия против магии. – Предзнаменования

Некоторые путешественники и писатели утверждают, что у индейцев нет религии. И правда, религии в общепринятом значении этого слова у них, возможно, и нет, но воззрения различных групп, племен и, осмелюсь сказать, отдельных людей сильно отличаются. Индейцы верят в существование высших сил – добрых и злых духов, но их система верований весьма размыта, даже они сами понимают ее лишь отчасти. Колдуну-целителю, верховному жрецу индейской магико-религиозной системы, в некоторой степени разрешено изменять существующие обряды или даже пренебрегать ими. Среди людей встречаются скептики всех мастей. В целом религия индейцев – это теизм[549], поскольку, хотя их представление о боге и смутно, они персонифицируют Его и наделяют антропоморфными чертами. Он живет за пределами голубого купола небес, который накрывает землю со всех сторон. И в то же время в мировоззрении индейцев есть элементы пантеизма, так как они считают, что Бог присутствует в природе повсюду, ибо всякое добро пропитано Его духом или отдельными духами, подвластными Ему.

В сущности, для индейцев Бог – не верховное божество или творец, а, скорее, высшее существо, относящееся ко всему человечеству со снисходительной терпимостью. Он – дух доброжелательной пассивности. Добрым его считают только потому, что он не причиняет зла. Его имя не является сакральным, его туманную личность не превозносят, все лишь безоговорочно верят в его добродетель. К Богу действительно относятся с большим уважением, ведь Его духом пронизано все невраждебное в природе, и таким образом Он демонстрирует свою благосклонность. Если случается неурожай, то считается, что виноват в этом дьявол или его прислужники, зато если урожай хороший – это заслуга не Доброго духа, а шамана – который своим колдовством сумел рассеять темные чары Злого духа.

Дьявол или Злой дух по характеру всегда активен. Его не следует призывать, напротив, при помощи заклинаний и магии нужно не дать ему навредить человечеству и умиротворить любой ценой этого главного творца болезней, невзгод и силу, управляющую враждебной природой.

И Доброго, и Злого духа сопровождают духи поменьше со схожими характеристиками. Насколько я могу судить, ничто не свидетельствует о том, что какое-либо из этих сверхъестественных существ когда-либо жило в нашем мире, хотя они могут оказывать на него большое влияние и по желанию посещать.

Возможно, Добрый дух и более могущественный, но он живет гораздо дальше, чем Злой дух, настолько далеко, что обычные люди просто не в состоянии вступить с ним в контакт. Его влияние и благоволение пассивны, как и он сам. Злой дух, напротив, обладает неиссякаемой энергией. Его активное присутствие постоянно ощущается. Он всегда проявляет свою силу в какой-то конкретной и осязаемой форме. Яд, например, является активным веществом, злой дух, содержащийся в нем, всеми силами старается оказать пагубное воздействие на свою жертву, уничтожить своего врага – человека. Даже камни, преграждающие путь вверх по течению, скорее активны, чем пассивны. Они отталкивают и могут одержать верх над путешественником, а значит должны рассматриваться как активные проводники враждебной силы.

В связи с этим следует отметить, что Злой дух может материализоваться и физически унести ребенка или украсть женщину, если она одна отправится лес[550]. Поэтому женщины никогда не ходят в джунгли поодиночке и обязательно берут с собой спутника, особенно ночью, поскольку считается, что демон не в состоянии утащить более одного человека за раз, даже если второй – всего лишь маленький ребенок[551]. О женщинах, которые сбежали от своих мужей в лес, последние впоследствии говорят, что они были взяты дьяволом. Это любимое оправдание, поскольку мужчина таким образом может избежать порицания или враждебности со стороны соплеменников. Мужчины тоже стараются не заходить далеко в лес в одиночку, а после наступления темноты и вовсе ничто не заставит индейца добровольно отправиться туда без сопровождения.

Одна из первых трудностей, с которой сталкивается исследователь при подробном изучении религии местных племен, – это их отказ называть истинные имена любых духов или божеств. Это происходит по той же причине, по которой индейцы никогда добровольно, то есть без применения к ним пыток, не раскрывают ни своих собственных имен, ни названия своего племени.

В языке боро для обозначения доброго и сочувствующего божества используется термин Neva, а словом Navena называют дьявола, великого злого и враждебного духа, который, по сути, является противоположностью всего того, что олицетворяет Neva. Но поскольку neva также означает солнце, рассвет и утро, а navena называют любой дух, каким бы смиренным он ни был, будь то частица души одушевленного или неодушевленного объекта, или призрак, или бесплотная душа усопшего, можно сделать вывод, что это не истинные и не якобы самопровозглашенные имена этих божеств, а те, которые можно использовать без опасения навлечь на себя беду, что может произойти при упоминании истинного имени.

Приведу еще один пример: в племенах уитото слово Usiyamoi означает Бога в обычном понимании; Taife – это дьявол, тогда как Taifeno – любой злой дух. Однако Taife, вездесущего злого гения, вселяющего ужас в индейцев, шепотом называют Apuehana. Возможно, это и есть его истинное тайное имя.

Neva у боро и Usiyamoi у уитото соответствует Tupano в племенах тупи-гуарани, живущих на востоке и на реке Негру. У индейцев гуичуа на западе и качимана с реки Ориноко Доброго духа называют Apunchi-Yaya. А Navena, Taife или Apuehana соответствуют понятию Jurupari на севере, Iolokiamo на реке Ориноко и Locazy у индейцев тикуна.

Возвращаясь к личным характеристикам двух сильнейших духов – Доброго и Злого, следует отметить, что первый, хотя представление о нем и размыто, все же является всемогущим божеством. Хотя Добрый Дух и пассивен, он не просто сочувственно и благосклонно присутствует в жизни людей. Он сотворил мир, а точнее, позволил ему возникнуть ради своего удовольствия и развлечения. Когда он не занимается охотой в своих прекрасных и таинственных охотничьих угодьях, он присматривает за человечеством. Но Добрый дух настолько велик, что к нему не обращаются с просьбами и не возносят ему молитв, поскольку они слишком ничтожны, чтобы как-то на него повлиять[552]. Именно из-за своего величия он настолько пассивен. Однажды Neva забыл о том, насколько ничтожен человек, и сошел в его обличии на землю. Открытые пространства – природные саванны или обнажения горных пород – это места, где он разговаривал с индейцами, и доказательством его былого присутствия там является тот факт, что эти пространства до сих пор не захвачены джунглями и открыты для солнца и неба. Но один индеец разгневал Доброго духа, и тот рассердился на всех людей и вернулся в свою обитель на крыше мира. Но перед уходом он шепнул на ухо всем ягуарам, чтобы они убивали индейцев и их детей, поэтому эти звери и сделались злыми и порой становятся вместилищем самых злых духов. До этого случая ягуары хорошо относились к людям, они вместе охотились, как братья, жили под одной крышей, ели, пили и лизали табак в дружеской обстановке, сидя вокруг костра[553].

Таковы, насколько я могу судить, верования индейцев. Эту историю мне рассказал боро, но представления всех местных племен приблизительно одинаковы. Услышав рассказ о визите Доброго духа на Землю, я, в меру своих возможностей, связал его с пришествием Христа. Реакция индейцев на мои слова представляет ценность потому, что позволяет сделать вывод о том, обладают ли они логикой. Выслушав мою историю, представители племени созвали табачный совет, который длился около шести часов. Затем появился вождь (шаман был угрюмым и отстраненным) и выразил свое мнение на этот счет. Его собственный народ был более великим, чем люди с облаков (белые люди), ибо к индейцам пришел сам Neva, главный Добрый дух, в то время как облака посетил всего лишь Молодой Вождь. Индейцы лучше белых также потому, что белые убили Молодого Вождя, а индейцы слушали Neva, и лишь один из них его разозлил.

Я и прежде слышал рассказ о явлении на землю Доброго духа, однако сомневался в его подлинности, пока однажды, когда я спросил индейца боро о том, что такое саванна, он не ответил мне, что именно там Neva разговаривал с индейцами. Когда я стал расспрашивать его дальше, он поведал мне изложенную выше историю. Невозможно установить, является ли она подлинной местной легендой или извращенной версией библейского повествования. Легенды распространяются очень далеко. Они переходят от одного народа к другому, обрастая новыми вариациями. Мы знаем, что иезуиты появились на Риу-Негру еще в 1668–1669 годах. Миссионеры этого ордена также побывали на реке Напо. Однако ничто не свидетельствует об их присутствии в верховьях Амазонки. Ни в одном из местных племен нет ничего даже отдаленно напоминающего христианский символ. Если бы индейцам была знакома такая простая фигура, как крест, она наверняка нашла бы отражение в их искусстве, но это явно не так. Создается впечатление, что в данном случае мы имеем дело с версией, которая из века в век переходила от племени к племени, чтобы вновь возникнуть сейчас в качестве традиционной племенной легенды среди народов, которые никогда не вступали в прямой контакт с христианами[554].

Что касается иерархии, то высшие духи господствуют над низшими духами добра и зла, подобно великому вождю. Добрые духи – это духи деревьев, приносящих съедобные плоды; деревьев, из которых делают стрелы; духи кокаинового куста; духи различных трав, обладающих вяжущими свойствами; духи магических камней шамана, которые можно использовать в качестве профилактического средства. Они не просто подданные Доброго духа, а его творения. Он создал все хорошее, что есть в лесу, а также реки и небеса. Злой дух поместил камни в реки и яд в маниок и другие опасные лесные растения. Именно он заставляет лиану валить на землю неосторожного путника, в общем, все плохие вещи – дело его рук. Эти недоброжелательные элементы – злые духи, которые, как видно из их названия в языке уитото – Taifeno, все подчиняются Taife. Если Добрый дух живет над миром, то Злой дух, напротив, обитает под землей. Более мелкие злые духи спускаются к нему через дыры[555] в земле, ибо это пути в его царство. Посещение Добрым духом земли в телесной форме было уникальным событием, которое никогда больше не повторялось, тогда как Злой дух бродит со своими прислужниками по лесу каждую ночь. Иногда он превращается в ягуара или другого свирепого зверя, а иногда – в человека, который может исчезнуть в любой момент. Он имитирует зов охотника, нашедшего дичь, или крик животного, на которое ведется охота. Так он заманивает свою жертву все глубже и глубже в лес, пока несчастный окончательно не заблудится, а затем, согласно верованиям индейцев, Злой дух убивает или похищает его. Как уже было сказано, Злой дух никогда не является, если человек не один, и утащить тоже может только одного, потому и нет свидетелей его появления, но в подтверждение того, что он действительно существует, индеец иногда шепотом произносит его недоброе имя, указывая на следы огромного тапира, которые, что любопытно, напоминают европейцу отпечатки копыт его собственного дьявола.

Еще одна любимая история индейцев – о похищении детей, и у нее даже имеется ряд подтверждающих доказательств, ибо, оказавшись в полном одиночестве в лесу, ребенок, естественно, ужасно пугается, и, если его когда-нибудь найдут, он охотно поверит в то, что чудом вырвался из когтей самого настоящего дьявола. Отвечая на наводящие вопросы, юный искатель приключений предоставляет этим простым людям все необходимые им доказательства, попутно добавляя подлинности местному мифу.

У индейцев не существует молитв для обращения к Доброму или Злому духам. Шаман, как я уже говорил, не взывает ни к одному из них, при помощи своей магии он пытается успокоить Злого духа, найти более мощную силу, которая не позволит ему причинить вред, поскольку, если его не сдерживать, он может натворить все что угодно.

Какой бы неопределенной ни была вера индейцев в высшую силу, добрую или злую, их представления о загробной жизни, пожалуй, еще более туманны. Тем не менее они совершенно точно верят в бессмертие души, ибо существование духов умерших не подвергается сомнению и находит отражение в индейском ритуале погребения.

Существует четыре вида духов:

Перманентно бесплотные духи – души умерших, их призраки.

Временно бесплотные духи, то есть души живых людей, которые умеют совершать астральные путешествия.

Внеземные духи – духи из других миров.

Духи всех объектов природы, живых и неживых.

Любые из этих четырех классов духов могут быть как добрыми, так и злыми, в зависимости от того, как они настроены по отношению к людям.

Все местные индейцы верят во временное переселение бесплотной души в тело животного, птицы или рептилии, а не в регулярную и вынужденную серию таких перевоплощений. Это временное мероприятие, оно осуществляется с конкретной целью и на неопределенный срок. Похоже, что дух обладает способностью вселяться в тела животных и по желанию возвращаться к своей прежней внеземной форме. Становится ли животное человеком, сосуществуют ли в нем при таком подселении сразу две души, туземцы не рассказывают.

Индейцы верят, что душа человека бессмертна, то есть она существует до тех пор, пока ее присутствие ощущается, пока она появляется во снах и мыслях живых – иными словами, пока ее помнят. Несомненно, это и есть бессмертие. Забытая вещь никогда не существовала, и, напротив, душа существа, о котором помнят, живет вечно. Бесплотный дух или призрак остается рядом с телом после смерти – в лесу рядом с домом или в самом доме. А после погребения тела душа отправляется в бесконечное путешествие к счастливой обители Доброго духа. Некоторые племена верят, что рай расположен над небом, другие – что он находится на загадочном и далеком расстоянии вверх по реке, то есть приблизительно там, где заходит солнце, учитывая, что реки в этих краях текут в основном в северо-западном и юго-восточном направлении[556].

Загробный мир представляет собой уменьшенную копию обычного, только без зла и с акцентом на радостные вещи. В нем все имеет меньший масштаб, среди низких деревьев обитает крошечная дичь. Концепция мира в миниатюре соотносится с малайским представлением о духе как о «миниатюрном, но точном аналоге своего собственного воплощения», это относится ко всем животным, растениям и минералам[557]. Таким образом, получается, что индейский миниатюрный мир построен из духов материального мира. Правдоподобия этой теории придает тот факт, что личные вещи хоронят вместе с умершими, и курету говорят, что это делается для того, чтобы душе не пришлось за ними возвращаться. Если бы личные вещи усопших передавались во владение оставшимся в живых, то часть души каждого предмета, необходимая для его воплощения в мире духов, застряла бы в материальном мире. Погребение освобождает души предметов, предположительно, для того, чтобы они могли последовать за своим владельцем и занять в миниатюрном загробном мире место, в точности соответствующее тому, которое они занимали на земле. Человеческую душу тоже представляют в виде миниатюрного тела, которое может по желанию становиться видимым или невидимым, поскольку местные индейцы, как и многие народы с более высоким уровнем культуры, способны представить душу только в материальном обличье[558]. В загробном мире есть все самое ценное из земной жизни. Охота всегда удачна, женщины прекрасны и послушны, а все мужчины – старые друзья с земли. Способы достижения этого желанного состояния настолько расплывчаты, что описать их невозможно. Добро и зло не имеют никакого отношения к этой небесной философии. Нарушение табу или законов племени, по всей видимости, лишь временно задействует силы зла. Наказание за такие преступления незамедлительны и осязаемы. Земля счастья доступна всем членам племени, которые не разгневали Доброго духа, и закрыта для всех их врагов.

Эти заблудшие души, проклятые божеством, часто скитаются по земным лесам или же примыкают к злым духам и сквозь дыры спускаются вниз под землю, чтобы присоединиться к легионам нижнего мира.

Я слышал, но это не точно, что индейцы запаро верят в то, что добрые и храбрые души переселяются в птиц с прекрасным оперением, которые питаются самыми неж ными плодами, тогда как злые и трусливые духи будут обречены влачить жалкое существование в теле гадких рептилий[559].

Вера в частичное присутствие поблизости душ усопших, возможно, имеет отношение к, мягко скажем, нежеланию индейцев называть свои имена. В некоторых племенах, как уже было отмечено, имя умершего человека в качестве особой почести передается его самому близкому другу. В других племенах имена живых, вероятно, уже когда-то принадлежали усопшим, так что упоминание такого имени вслух может привлечь внимание его умершего владельца[560]. Поэтому имя произносят только шепотом, чтобы дух его не услышал и не начал досаждать говорящему или человеку, названному этим именем[561]. К тому же, если враг узнает истинное имя человека, он сможет причинить ему вред при помощи черной магии. Но этот вопрос уже рассматривался, за исключением того, что здесь наблюдается своего рода тождественность имени и эго.

Индейцы не только верят в то, что душа человека покидает тело после смерти, но они также убеждены, что она способна ненадолго отделяться от него и при жизни. В качестве примера временного выхода души из тела они приводят сны. По утверждению индейцев, когда мы спим, душа выходит через рот и путешествует во внешнем мире[562]. В сущности, сны являются частью реальной жизни человека. Дух выходит за пределы тела и на самом деле переживает опыт, созданный человеческой фантазией. Отсюда следует, что индейцы осознают, что индивидуальность заключена не в теле, а в населяющей его душе. Поэтому человек без колебаний заявляет, что действительно сделал то, что ему приснилось.

От фактической смерти такое непроизвольное отделение души от тела отличается только тем, что это временное явление. Душа спокойно уходит, а затем возвращается. Но если душа попытается вырваться на свободу, это, несомненно, будет иметь роковые последствия. Индейцы говорят, что человек чихает, когда его душа пытается покинуть тело, и это может повлечь за собой смерть.

Считается, что добровольный выход души из тела возможен и в других особенных случаях[563], такой способностью обладает шаман. Он может освободить свой дух для магических целей, например, чтобы эффективнее бороться с невидимыми врагами или же для осуществления каких-то коварных планов. Колдун может либо оставаться невидимым в бестелесной форме, либо на какое-то время превратиться в животное или предмет, дерево или камень (там, где есть камни), он даже может стать ветром, дождем или водой в реке. Обычный индеец, прекрасно осознавая, что он не способен по собственной воле освободить душу от оков ее физической оболочки и путешествовать в бестелесной форме, охотно верит, что другие, более удачливые смертные, могут совершить то, что ему не под силу[564]. Его разум не может дать разумного объяснения загадочным событиям.

От этих бесплотных духов довольно сильно отличаются внеземные духи, хорошие и плохие, которые посещают наш мир и либо приносят пользу, либо причиняют вред его обитателям. Они могут вселяться в любые природные объекты, особенно в те, которые враждебны человеку, и будут неустанно исполнять волю тех высших сил, которым они служат. Злые духи обитают во тьме, таятся в лесной чаще, скрываются в глу боких водах и являются вместе с разрушительными наводнениями. Они угрожают индейцу на каждом шагу, и защитить его может только магия шамана. Опасаясь происков этих злых духов, ни один индеец не станет купаться ночью без сопровождения спутников, если он заблудится в лесу – это тоже козни духов[565], и вообще все, что идет не так в нашем далеком от идеала мире, по крайней мере частично обусловлено деятельностью внеземных духов, которых либо насылают враги, либо они причиняют вред по собственной инициативе, ввиду врожденной неприязни к людям.

Болезнь тоже считается осязаемым объектом. Индеец не знает о существовании микробов, но признает, что причиной заболевания является активный и враждебно настроенный враг – один из рыщущих вокруг духов, который по наущению неприятеля нападает на отдельных людей или целые племена. Нападение – это фактическое вторжение. Болезнь обусловлена присутствием в плоти больного человека инородного и вредного для организма предмета[566].

Индейцы верят, что перед грозой в воздухе летает множество духов, и просят шамана буквально «очистить атмосферу». Гром – это шум возни и суеты злых духов, тогда как любые необъяснимые шумы, по словам Бейтса, производит еще один представитель этой разрушительной банды – Курупира, дикий дух леса[567]. Считается, что гром означает, что враг посылает болезнь, чтобы уничтожить племя. Поэтому если человек болен, то вспышки молнии бывает вполне достаточно, чтобы он буквально умер от страха.

Фотопластинка L. Группа женщин уитото у пальмы с раздвоенным стволом. Группа мужчин уитото у пальмы с раздвоенным стволом

Можно сказать, что внеземные духи – духи конкретных бед, в то время как Taife, Navena, Jurupari – высший дух всякого зла[568].

В классификации мира духов заключена философия, глубинные смыслы, и вся магико-религиозная система индейцев вместе с ее истоками. Раз душа есть у человека и это проявляется во всем, то, согласно примитивной логике индейцев, она должна быть и у животных, которые двигаются и дышат, живут и умирают, и которые во многих отношениях могущественнее и умнее людей. Я намеренно говорю «душа», поскольку в индейской метафизике понятия «душа» и «дух» не разделяются, они едины и неделимы, это миниатюрное «я», которое можно увидеть в зрачке живого существа, но из глаза мертвого оно исчезает. Вопрос о других душах, кроме человеческой, для индейца слишком очевиден, чтобы нуждаться в разъяснении, и не подлежит сомнению. Существует определенная степень веры в то, что дух, «трансцендентный Х»[569], есть у всех объектов, даже неодушевленных. То, что живет и растет, не может не иметь духа. То, что причиняет вред человеку или каким-либо образом влияет на него, должно обладать каким-то оккультным влиянием, некой таинственной личностью, которая работает во благо или во вред, особенно если это незнакомый или аномальный на вид предмет. Все эти объекты, к примеру, растения или камни, по мнению индейца, как мы могли неоднократно убедиться, являются активными агентами мироустройства, а значит, тоже должны обладать нематериальным эго, духовной сущностью, которая является душой всех земных форм. Анимистические представления повсеместно и широко распространены среди индейцев. Интересный для психолога вопрос заключается в том, является ли вера, которая, несомненно, существует, верой в то, что под одной оболочкой сосуществуют сразу две души, или же, когда сверхъестественный дух или бесплотный дух человека переселяется во внечеловеческую форму, он, будучи более сильным, вытесняет естественный дух животного или предмета, в который входит, и если да, то что тогда становится с вытесненным духом. По этому вопросу у меня, к сожалению, нет никакой информации.

Хотя подобные верования свойственны практически всем языковым группам региона Исса-Жапура, у боро-говорящих племен они самые замысловатые. У них более точные представления о духовном мире, а спектр теорий относительно силы и масштабов сверхъестественных явлений гораздо шире. Они больше боятся местных демонов и всячески стараются их задобрить и не разгневать. Это естественный результат усиленной изоляции, которой придерживаются племена боро. К примеру, они в меньшей степени подверглись влиянию внешнего мира, чем, например, уитото. И боро, и андоке неизменно стараются держаться как можно дальше от посторонних.

Два обитателя джунглей, ягуар и анаконда, занимают особое место среди остальных представителей лесной фауны с точки зрения магии и духов. Любое животное может стать временным пристанищем духа, но ягуар и великий водяной змей считаются магическими тварями, независимо от того, вселился ли в них дух. О них слагают множество легенд и относятся к ним с большим почтением. Что касается ягуара, то такое отношение к нему может быть обусловлено тем, что он редко попадается на глаза, отчего его злодеяния кажутся более загадочными. Это очень опасный, смелый и бесстрашный зверь, и уже по одной этой причине его стоит бояться. Анаконда не столь агрессивна по отношению к человеку. Хотя индеец и всеяден, он никогда не станет убивать ягуара или анаконду ради еды[570].

Анаконду считают злым духом. Она является воплощением водного духа Yacu-mama[571], чьи кольца могут мешать движению по реке.

Индейцы ужасно боятся анаконду и никогда не купаются поблизости от мест ее обитания, хотя по моему опыту гигантская рептилия не нападает на людей, если ее не провоцировать[572]. Yacu-mama, как следует из названия, является матерью и духом рек. Говорят, что некоторые племена, правда, не в том регионе, который исследовал я, верят, что между этим водяным духом и Jurupari существует связь[573]. Yacu-mama фигурирует в амазонских народных сказках наряду с европейским морским змеем, а ламантина и дельфина местные жители считают русалками. Рыба-корова, или ламантин[574] – чудо главного русла Амазонки, в верховьях он не водится. Я никогда не встречал ламантина ближе устья Иссы. Дельфины тоже не живут в верхних притоках, зато их много в нижних реках, однако, по словам Бейтса, ни один индеец не станет добровольно убивать это животное. И хотя из дельфиньего жира получается хорошее масло, существует поверье, что при сжигании в лампе оно вызывает слепоту[575].

Ягуаров убивают только в целях самозащиты и никогда ради забавы. Причина этого заключается не в трусости, а в нежелании навлечь на себя гнев сородичей зверя или семьи шамана, который превратился в ягуара. Индейцы считают, что животные обладают теми же инстинктами, что и они сами, а значит способны на кровную месть обидчикам. Соответственно, индейцы стремятся не провоцировать конфликт с племенем ягуаров, но, если зверь убил одного из них, это все меняет, и они сразу же вступают в бой. Глупо охотиться на ягуара без повода, только ради еды или из спортивного интереса, поскольку это неизбежно приведет к войне со всем семейством убитого зверя или ожесточенной вражде с блуждающим духом, нашедшим временное пристанище в его теле. Но когда погибает индеец или теряется ребенок, а ягуаров, как правило, всегда обвиняют в убийстве детей, которые пропали из дома, люди обращаются к шаману, который объявляет, что преступление совершил замаскированный враг, возможно, дух неприятельского колдуна, стремящийся уничтожить племя, убивая будущих воинов или матерей воинов. В данных обстоятельствах ягуар рассматривается как враг человека. Организуется большая племенная охота, и, если зверя удается поймать, его плоть съедают на пиру, который очень напоминает описанные ранее каннибальские оргии[576]. Ни в одном другом случае индеец не употребляет в пищу мясо ягуара. Шкура зверя переходит во владение шамана, чья магия одержала верх над чарами соперника.

Я уже отмечал, что ко всему необычному или неизвестному индейцы относятся с подозрением и страхом. Мой фотоаппарат их воображение, естественно, наделило магическими свойствами, например, большинство боро считали, что это адская машина, предназначенная для кражи душ тех, кого запечатлел его злобный глаз. Аналогичным образом мой монокль, по их мнению, позволял мне видеть то, что у них на душе. Когда я впервые попытался сфотографировать туземцев, их очень обеспокоило то, что я использовал черную ткань для оборачивания этого зловещего приспособления, а когда и моя голова скрылась под тканью, они все сошлись во мнении, что я таким образом творю какое-то странное колдовство, которое даст мне возможность прочитать их мысли, узнать скрытые намерения и украсть души, а точнее, стать властителем их душ, чтобы в любой удобный момент подчинять их своей воле. Такая реакция, несомненно, отчасти объясняется тем, что на проявленной фотопластинке индеец лицом к лицу сталкивался со своей обнаженной душой, представляющей миниатюрную копию его самого. Единожды взглянув на фотографию, они никогда больше не соглашались иметь дело с такой магией. Женщины уитото считали, что мое колдовство более материально, и опасались, что, если дадут себя сфотографировать, у них появится потомство, отцом которого будет фотоаппарат или фотограф.

Приведу еще один пример отношения туземцев к аномальному. Индейцы из одного племени уитото практически боготворили необычную пальму, ствол которой, как видно на фотографиях, раздваивался на высоте нескольких футов от земли. С другими прецедентами почитания деревьев я не сталкивался. Нельзя сказать, что они поклонялись этой пальме, поскольку, как я уже говорил, индейцы ничему не поклоняются, но уитото, бесспорно, считали, что ее нужно ценить и почитать, поскольку неуважительное обращение с ней может навлечь на племя беду[577].

И, наконец, помимо веры в добрых или злых духов, племена южной части Жапуры почитают солнце и луну. Солнце – это великий и сочувствующий дух, но не воплощение великого Доброго духа. Луна – его жена, которую солнце каждую ночь посылает на небо, чтобы она не дала злым духам уничтожить людей. О звездах индейцы имеют очень смутное представление, только один боро смог объяснить мне, что они – души вождей и великих представителей его племени[578].

Помимо реальных угроз, с которыми индеец сталкивается на каждом шагу, его мир также полон воображаемых. Опасность таится повсюду, вся окружающая природа настроена враждебно, самая явная угроза исходит от всего незнакомого и неизвестного. Можно было бы ожидать, что для защиты от сил зла индеец всего себя обвешает невероятным количеством амулетов, но это не так. Говорят, что тукано закладывают за пояс определенные зеленые сладко пахнущие травы в качестве любовного амулета для привлечения противоположного пола, но на юге Жапуры ничего подобного нет, а талисманы в том виде, какими их знает западный мир, вряд ли существуют. Из того, что хотя бы немного напоминает амулеты, я могу назвать лишь магические камни шамана, мужские браслеты из кожи игуаны и детские – из дерева. Магии нужно противостоять при помощи магии, а не материальных объектов. Враждебным злым силам, угрожающим человеку, может дать отпор только более мощная защитная магия племенного колдуна. Но и сам индеец должен ступать осторожно, подмечать знаки и знамения, уделять должное внимание добрым и злым предзнаменованиям. К примеру, он никогда не должен стрелять в ядовитую змею из духовой трубки. Если он это сделает, то один яд нейтрализует другой и уничтожит не только яд на стреле, ранившей змею, но и весь яд, имеющийся у него в распоряжении на момент выстрела. Так действует магия против магии.

Об индейской вере в предзнаменования свидетельствует следующий случай: однажды на поляну приземлилась небольшая дикая индейка и начала бегать кругами. Индейцы сочли, что птица таким образом сообщает, что к малоке приближаются люди, которые могут быть как друзьями, так и врагами. Разгорелись оживленные споры относительно того, какой из этих двух вариантов вероятнее. Так случилось, что в тот же вечер действительно прибыла группа дружественных индейцев. Кейсмент рассказал историю о том, как большой древесный ибис приземлился прямо посреди среди группы уитото и муэнане в Оксиденте[579]. Индеец муэнане хотел застрелить птицу, а когда его уговорили не трогать ее, пояснил, что ибис, вероятно, был послан их врагом из племени карахоне, чтобы навлечь на них беду. Лично мне представляется, что враг скорее предпочел бы менее приятное обличье, нежели ибис. В моем случае окайна не пытались каким-либо образом помешать птице, напротив, они восприняли ее как друга, который явился, чтобы предупредить их о приближении посетителей, и поэтому к ней следовало относиться с благодарностью.

Глава XVIII

Боязнь темноты. – Рассказывание историй. – Бесконечно длинные истории. – Множество вариантов одной истории. – Мифы. – Солнце и луна. – Предания о потопе. – Племенные легенды. – Амазонки. – Белые индейцы. – Племенная легенда боро. – Амазонские эквиваленты известных во всем мире сказок. – Легенды о зверях. – Качества, олицетворяемые животными. – Характеристики животных не влияют на запрет употреблять их в пищу. – Отсутствие тотемов. – Ненависть индейцев к миру животных

Темнота для индейца полна таинственного ужаса, неудивительно, что он населяет странную и пугающую пустоту ночного леса воображаемыми демонами. Дети не скрывают, что боятся темноты из-за ягуаров, которые могут бродить поблизости, не говоря уже о менее существенных опасностях. Взрослые не столь охотно делятся своими страхами, но на закате солнца все неизменно бросают свои дела и спешат укрыться в тепле малоки. Там в мерцающем свете костра, наевшись из семейного горшка, индейцы рассказывают длинные истории. Один начинает повествование, другой его продолжает. Разговор затихает медленно, он может продолжаться у костра какого-нибудь многословного рассказчика до тех пор, пока предрассветный холод не заставит его соплеменников вылезти из своих гамаков, чтобы разворошить тлеющие угли и, собравшись вокруг них, дожидаться восхода солнца, которое разгонит злых ночных духов.

Истории бесконечно длинные и настолько запутанные, что чужаку удается разобраться в них лишь после многократного прослушивания. Только тогда можно уловить общий смысл мифа и предания, басни и сказки. Чтобы понять все детали, потребуется время, терпение и глубокое знание языка говорящего. Более того, истории имеют так много вариаций и настолько переплетены между собой по сиюминутной прихоти рассказчиков, что очень трудно отличить очередной вариант уже известной истории от той, которую вам, по сути, еще не приходилось слышать.

Доктор Риверс отмечает, что «объектом мифа становится то, что не является хорошо знакомым или повсеместно распространенным»[580]. Представление о том, что в преданиях обычно находит отражение то, что редко встречается, заставляет нас ожидать, что у местных индейцев, живущих во «мраке потустороннего мира деревьев»[581], небесные тела будут играть заметную роль в племенных легендах и мифах. Однако о звездах такого сказать нельзя[582], создается впечатление, что туземцы совершенно не обращают на них внимания. Что касается солнца и луны, то именно солнце, вопреки традиции тропических стран, считается главным, а луна, как у более северных народов, занимает подчиненное положение жены. Нерегулярное появление луны объясняется упомянутым в предыдущей главе предположением, что солнце периодически посылает свою супругу прогонять злых духов ночи, поджидающих в лесной чаще беспечных путников. Однако другие племена не согласны с тем, что луна выполняет роль защитницы, и некоторые южноамериканские индейцы, напротив, прячут от нее младенцев, чтобы она им не навредила[583].

На мой взгляд, наиболее важными примерами устного творчества индейцев являются многочисленные мифы, касающиеся основных и теперь уже знакомых вам деталей повседневной жизни, связанных с Manihot utilissima и другими плодами. Приведенная ниже история не является буквальным переводом мифа, рассказанного мне или в моем присутствии. Я просто попытался собрать воедино и изложить гораздо более лаконично, чем смог бы любой индейский рассказчик, различные подробности местной легенды:

Когда Добрый дух спустился на землю, он показал индейцам маниок и научил их извлекать из него влияние Злого духа[584].

Однако он не объяснил, как рассаживать растение.

Индейцы искали семена, но не нашли ни одного.

Они посадили в землю молодые клубни, но безрезультатно.

Добрый дух был зол на них, потому и не раскрыл тайну.

Но спустя долгое время одна из юных дев племени, дочь вождя, забеременела.

Когда ее стали расспрашивать, она ответила, что давным-давно, будучи смертельно больной и находясь под воздействием магии колдуна-целителя[585], она забрела далеко в джунгли.

В лесу она нашла прекрасное растение маниока.

Клубнеплод соблазнил ее (по версии некоторых индейцев, растение превратилось в прекрасного молодого охотника), и в надлежащее время они произвела на свет дочь, которая сразу же после рождения умела говорить и ходить.

Эта девочка привела женщин племени на красивую плантацию маниока, расположенную очень далеко вверх по течению одной реки, и там не по годам развитое дитя объяснило им, как размножать растение черенками.

И по сей день главной пищей всех народов является лепешка из маниока.

Эта история в корне отличается от той, которую Спрус слышал от более северных племен в Сан-Габриеле. Легенда индейцев баррé гласит, что о том, как использовать маниок, который тогда был огромным и одиноким деревом, индейцам поведала птица. К этому дереву пришли все племена и забрали корни, а когда их не осталось, унесли и ветви, так и появились разные виды маниока, выращиваемые в наши дни[586]. Предания о потопе встречаются практически у всех племен. Я не раз расспрашивал об этом, и, как и многим исследователям других регионов до меня[587], индейцы неизменно рассказывали о наводнении, которое вынудило их предков спасаться на каноэ, ибо вся суша погрузилась под воду. И хотя мистер Джойс считает «странным, что миф о потопе распространен не только практически во всем Андском регионе Южной Америки, но и во многих районах северной части континента», не следует забывать о том, что наводнения в этих краях происходят часто, а крупные, вероятно, случаются каждые несколько десятилетий. Так что было бы крайне странно, если бы мифов о потопах не существовало. Как справедливо отметил сэр Эверард им Терн, когда «индеец своим простым языком рассказывает легенду о великом наводнении, затопившем весь известный ему маленький мир, и о том, как его народу удалось уцелеть, нетрудно предугадать, что европейский слушатель, знакомый с библейским сказанием о Ное, … будет склонен отождествлять эти две истории»[588].

За исключением, пожалуй, легенды об Эльдорадо, ни один южноамериканский миф не вызывал столь бурного интереса и не обрастал слухами так, как история о женщинах-воительницах, которые жили отдельно от мужчин в таинственном лесу и культивировали в себе мужские качества[589]. Раз в год они нарушали обет целибата[590] и вступали в связь с мужчинами ради продолжения рода. Младенцев мужского пола убивали, а из девочек растили таких же суровых женщин, как и они сами. Некоторые писатели считают их прототипом современных суфражисток, восставших против «тирании» мужчин, но с куда более вескими основаниями для мятежа[591]. Эту историю также трактовали как обычный испанский роман[592] или как ошибку захватчиков, обусловленную тем, что мужчины во многих племенах носят длинные волосы[593]. Счи тается, что эту легенду намеренно выдумал Писарро[594], чтобы оправдать свою неудачу, тому же искушению поддался и сам сэр Уолтер Рэли[595]. Как бы то ни было, история была рассказана, а земле и великой реке было даровано имя этих женщин-воительниц. Однако легенда об амазонках вышла далеко за пределы амазонской сельвы. В связи с этим возникает вопрос о происхождении термина. Барон де Санта-Анна Нери посвящает этой дискуссии первые десять страниц своей книги Land of the Amazons. Похоже, это тот случай, когда ученые расходятся во мнениях[596]. Как бы то ни было, история, будь она азиатская, африканская или автохтонная, была локализована здесь, а о доблестных женщинах-воинах продолжают рассказывать даже в XIX веке. Сам Уоллес упоминает о сохранившихся у индейцев «преданиях» о «женщинах без мужей»[597]. Однако это не является доказательством того, что здесь когда-либо жили давшие обет безбрачия девы-воительницы. А само предание вполне может существовать, куда более странным было бы как раз его отсутствие. По меньшей мере три столетия белые захватчики рассказывали и расспрашивали о племени воинственных женщин. Для возникновения самых стойких местных легенд потребовалось гораздо меньше оснований. Людям, жаждущим, подобно древним афинянам, узнать что-то новое, какую-то ранее неизвестную историю, которая могла бы разнообразить репертуар старых сказаний, не требуется трех столетий, чтобы принять в свою культуру новый миф. Вопрос «существуют ли такие вещи?» обычно возникает незадолго до того, как он перестает быть вопросом и становится утверждением. Чем достовернее звучит утверждение, тем большее изумление вызывает история. Когда восхищение достигает достаточного уровня, история становится современным мифом. Поэтому я не отрицаю, что такая легенда существует и ее могут рассказывать индейцы, но лично я никогда не слышал упоминаний о ней. Спрус пишет о женщинах, помогающих мужчинам отражать нападение на племенной дом[598], но мне никогда не говорили о женщине, которая сражалась бы сама и была готова делать это в любое время. Более того, в связи с этим не следует забывать о том, что использовать оружие женщинам строго запрещено.

Еще одна известная по всей Южной Америке легенда повествует о белокожих индейцах, которые спят днем, а из дома выходят только по ночам. Эту историю высмеяли на недавнем заседании Королевского географического общества, но она совершенно точно существует у местных племен[599], а Крево утверждает, что индейцы оуаяна отказываются приближаться к рекам «из-за живущих поблизости от них странных существ… индейцев со светлыми волосами, которые спят днем, а бодрствуют ночью»[600].

Мне не удалось записать легенды о происхождении местных племен, но когда я расспрашивал индейцев боро о том, почему определенная область практически не заселена, они пояснили это следующим образом:

Когда-то там жило большое племя, одно из самых могущественных и многочисленных.

Но давным-давно у вождя (Abihibya) этого племени утигуене родилась дочь, не только уродливая, но и с птичьей гузкой.

Колдун-целитель (Chekobe), дал ей имя Komuine[601].

Когда Komuine повзрослела и стала ростом около пяти футов[602], она отправилась в лес (Bahe), чтобы собрать перцы (dio), и ягоды, но не вернулась.

Тогда племя решило, что ее, должно быть, утащил ягуар (wipa). Была объявлена племенная охота. Утигуене прочесали джунгли в поисках зверя, но, увы, безуспешно, поскольку, когда они были в лесу, на них внезапно напало вражеское племя, и многие воины были убиты.

Так что к малоке они вернулись в большой печали.

Спустя долгое время после этого Komuine сама вернулась в большой племенной дом (Ha-a), и cпела сольную песню, поскольку так в ее племени принято подавать жалобу. Ниже приведено содержание жалобной песни Komuine:

Дочь вождя потерялась в лесу,

Но никто не пришел искать ее следы;

Ветви были сломаны, а листья (gwahake-ane) перевернуты,

Но никто не пытался искать ее следы.

И где были мои братья и сыновья братьев вождя[603].

Почему никто не искал мои следы?

И пока Komuine танцевала, соплеменники с отвращением заметили, что ее «гузка» была покрыта волосами (nikwako). Тогда пришли старухи и натерли ее млечным соком[604], чтобы убрать это безобразие. Но когда они выдернули уродливые волосы, на их месте выросло еще больше новых. Когда ее прикрыли листьями[605], она рассказала свою историю:

«О, братья мои! Когда я собирала перец в лесу, ко мне подошел komuine и силой лишил меня невинности. Он утащил меня с собой в лес, чтобы сделать своей женщиной (gwame). Я родила близнецов, второго похоронила, поскольку даже komuine оставляют только одного ребенка (ehemene). Ребенок родился таким же волосатым, как обезьяна, но лицо у него было человеческим. И когда я дала ему молоко, у меня выросла уродливая шерсть, и я сбежала от зверей и вернулась к своему народу».

Был созван табачный совет, и, приняв во внимание безобразные волосы, осквернение[606] и кровную месть врагам, которая уже унесла жизнь многих воинов, племя решило, что дочь вождя должна умереть.

Услышав это, она убежала в лес, и тогда пришли все komuine и разорили плантацию (emiye), и на ней не осталось ни маниока (pika), ни фруктов (kome).

А когда мужчины племени утигуене отправлялись на охоту, лианы переплетались на их пути, словно сеть, причем настолько прочная, что пройти сквозь нее было невозможно. Племя утигуене становилось все меньше и меньше, пока не исчезло окончательно[607].

У жителей Амазонии есть истории, эквивалентные многим известным во всем мире сказкам, например, о льве и мыши, только в лесной версии в роли льва и мыши выступают ягуар и муравей, а вместо сети большого зверя удерживает лиана, существует также множество других местных вариаций. Басне о зайце и черепахе соответствует история о гонке между оленем и черепахой. У этой истории весьма сложные сюжетные ответвления, и вообще местные сказки, насколько я могу судить, сильно отличаются в деталях от своих эквивалентов из Старого Света, но в каждом случае действует один и тот же принцип: двигаясь по совершенно разным маршрутам, Старый и Новый Свет в конце концов достигают одной и той же цели.

Следует отметить, что в местном фольклоре наблюдается явное преобладание историй о встречающихся индейцам в повседневной жизни лесных зверях, птицах и рептилиях, которые обладают определенными характерными чертами и олицетворяют те или иные абстрактные понятия. Так же, как и у нас, черепаха хитрая и медлительная, а муравей и пчела трудолюбивые. Змея, точнее ядовитая змея, в амазонском мифе, как и в библейском сюжете, олицетворяет зло и дурной глаз. Тапир – воплощение слепоты и глупости, а собака – хитрости и коварства. Дикие лесные собаки напоминают нашу лисицу, у них такие же острые и торчащие уши, как у Рейнарда[608]. Они рыщут вокруг малоки и утаскивают все, что смогут найти, даже в непосредственной близости от дома. Агути или капибара занимают в индейском фольклоре то же место, что заяц в африканских народных сказках. Он самый остроумный из зверей, который может обхитрить кого угодно и вечно устраивает в лесу розыгрыши. Удав, в отличие от ядовитой змеи, не злой, он воплощает безмолвие и силу. Болтливый попугай олицетворяет безответственность и ассоциируется с женщиной, в индейских сказках о животных он всегда очень шумный и ненадежный и наверняка выдаст какую-нибудь тайну. Пекари символизирует постоянство, ястреб – хитрость, ленивец – лень, ягуар – отвагу. Обезьяна олицетворяет живучесть, вероятно, потому, что мертвый зверек из-за сокращения мышц некоторое время продолжает висеть, уцепившись за ветку.

Однако все эти характеристики, по-видимому, никак не влияют на табу, касающиеся употребления в пищу соответствующих животных. Если уж на то пошло, предполагаемые причины таких пищевых запретов, наоборот, противоречат тому, что можно было бы ожидать от вышеприведенной классификации. Табу может варьироваться и имеет дело с материальными, а не абстрактными характеристиками. Помимо связанного с рождением ребенка запрета есть мясо в определенное время года действует практически равносильное фактическому табу ограничение на употребление в пищу жирного мяса. Симсон приписывает такое воздержание существующему среди индейцев убеждению, что «съедая животное, они частично перенимают его характеристики». Это верно в отношении любого пищевого табу для беременных женщин, но, как мне объяснили, причина общих ограничений, скажем, на употребление мяса тапира заключается не в том, что на едока могут оказать влияние какие-то качества животного, материальные или духовные, а в том, что в то время года, когда мясо тапира запрещено, оно становится очень вредным и может привести к возникновению определенных кожных заболеваний. Не исключено, что это правда. К мясу ягуара относятся так же, как к человеческой плоти, о чем я уже упоминал ранее. Некоторые племена утверждают, что любое мясо крупной дичи, за исключением ягуара, делает человека громоздким и неуклюжим[609]. При рассмотрении вопроса употребления в пищу крупной дичи Спрус ссылается на существующее среди индейцев реки Ваупес «суеверие», которое, возможно, является пережитком тотемной системы, но далее он свою теорию не развивает. «Как же мы можем убить оленя? – говорят туземцы, – он же наш предок»[610]. Вероятно, это действительно так в других языковых группах, но в культуре индейцев региона Исса-Жапура нет никаких признаков существования тотемной системы, за исключением того, что мальчиков и девочек, как уже отмечалось, называют в честь птиц и цветов соответственно. Имена животных тоже иногда используются, но только с целью оскорбления или насмешки. Местные индейцы видят во всех животных исключительно врагов. Высказать предположение, что какой-то зверь является их предком, было бы самым страшным оскорблением для людей, которые так упорно стараются избегать любого сходства с этими примитивными созданиями. Достаточно сослаться на такие обычаи, как убийство одного из близнецов или депиляция, чтобы опровергнуть любую теорию, пытающуюся выявить в истории индейца боро, например, свидетельства его происхождения от любого одноименного животного. Сведения об истории рода хранятся исключительно в памяти, то есть самый старший член племени может сказать, что помнит, как его дедушка рассказывал о том, кем был отец его дедушки. Также всегда существуют истории о прежних вождях и великих воинах, чьи деяния и личные качества достойны того, чтобы о них помнить.

Мне доводилось слышать историю, которая может быть как правдой, так и вымыслом, об обитающей в местных реках маленькой рыбке-паразите, которая способна проникать во внутренности человека во время купания. Я упоминаю об этом здесь только потому, что индейцы повсеместно искренне верят в существование этой рыбы, хотя никаких доказательств этого не существует.

Глава XIX

Ограниченность речи. – Различия в диалектах. – Языковые группы. – Названия племен. – Сложности различных языков. – Метод транслитерации – Невозможно обойтись без посредника. – Вентральные возгласы. – Структура языка. – Местоимения в суффиксальном и префиксальном положении. – Отрицания. – Язык жестов. – Языковая группа. – Числа и счет. – Расплывчатость единиц измерения. – Время. – Отсутствие письменности, знаков, именных меток. – Племенной клич. – Код барабанного языка. – Повторы в разговоре. – Шумные ораторы. – Чревовещатели. – Фальцет. – Правила ведения беседы

В речи, как и во всем остальном, лесной индеец ограничен узкими рамками своего непосредственного окружения. В отличие от кочевого индейца равнин, вся жизнь амазонского индейца проходит на территории, которая ненамного больше английского церковного прихода. Он практически не ведет торговлю с соседями. Свежая кровь вливается в племя только вместе со взятыми в плен на войне маленькими детьми. Как и привычный ему пейзаж, воображение индейца лишено перспективы и горизонта. Он может всю жизнь прожить и умереть в густых амазонских джунглях, так ни разу и не увидев ни одного объекта на расстоянии мили. Ввиду того, что индейцы ведут уединенный образ жизни и всей общиной живут под одной крышей, бытовые слова становятся диалектом, а через поколение этот диалект превращается в отдельный язык.

В условиях, когда каждое племя живет изолированно и постоянно пребывает в состоянии смертельной вражды со всеми своими соседями, а письменность полностью отсутствует, язык, естественно, подвергается очень быстрым и существенным изменениям. Более того, индейцы никогда добровольно не согласятся говорить на языке другого племени. Так что у жителей Амазонии нет общего языка для межплеменного общения, а из собранных на сегодняшний момент словарей нельзя сделать вывод ни о происхождении, ни о родстве существующих диалектов. Даже племена, разделенные узкой рекой, говорят на разных языках и совершенно друг друга не понимают. С другой стороны, племена, живущие на расстоянии нескольких сотен километров друг от друга, могут быть носителями родственных языков, которые принципиально отличаются от тех, на которых говорят народы, проживающие на территории между ними.

Согласно классификации, которую мне удалось создать, в данном регионе существует тринадцать языковых групп. К одной группе я отношу все племена, говорящие на языках с общими корнями, хотя их диалекты могут значительно отличаться. Ниже перечислены эти группы с указанием приблизительного числа индейцев в каждой из них.

По словам Кох-Грюнберга, все племена реки Тики говорят на языке тукано, тогда как индейцы аири и тихио в результате сегментации используют язык дессана.

Иногда племена хотя и говорят на совершенно не похожих языках и принадлежат к абсолютно разным языковым группам, тем не менее немного понимают язык соседней языковой группы. Например, муэнане понимают уитото, но не боро, вероятно, потому что с первыми они чаще контактируют. Менимехе знают некоторые слова из языка тупи или лингва-жерал, что удивительно даже при том, что их познания весьма поверхностны.

Как уже отмечалось, названия племенам придумывают их соседи, так что на самом деле это не более чем прозвища. Отсюда следует, что путешественнику племя становится известно под тем названием, которое используется в тех регионах, где он побывал, так что люди, пришедшие с севера и юга, вероятно, будут знать одно и то же племя под разными внеплеменными названиями. В одной из предыдущих глав я уже упоминал о том, что это обстоятельство сильно усложняет идентификацию племен, и снова говорю об этом здесь, поскольку те же самые трудности пресекают любые попытки выучить местные диалекты.

Из тринадцати приведенных выше языков тот, на котором говорят племена ресигеро, – один из самых трудных и гортанных. Язык нонуя тоже гортанный и, пожалуй, не менее сложный. Но хуже всего язык андоке, так как он почти вентральный. Что касается языка окайна, то, хотя при его изучении возникает немало трудностей, овладеть им все же легче, чем первыми тремя, его можно охарактеризовать как носовой, в то время как языки боро и уитото нельзя назвать ни носовыми, ни вентральными, ни излишне гортанными. Язык муэнане немного похож на боро, но богаче с лексической точки зрения. Язык менимехе тоже носовой и больше напоминает речь индейцев с реки Ваупес.

Попытка зафиксировать гортанные звуки индейской речи при помощи латинских букв усложняется тем, что европейцы сами не могут точно их воспроизвести и расслышать.

Одно и то же слово, затранскрибированное англичанином, немцем, французом и испанцем, не имеет ничего или крайне мало общего с оригиналом. Каждый европейский исследователь закладывает в записанные им слова погрешность национальных особенностей восприятия и произношения.

Сложность передачи звучания иностранного языка средствами английского уже давно очевидна, и с ней сталкиваются, хотя и в меньшей степени, все континентальные лингвисты. Чтобы справиться с этой проблемой, немцы придумали почти китайскую по своей замысловатости систему, в то время как французы стараются передать такие простые звуки, как наше английское «w», при помощи комбинации дифтонгов. Многие из этих фонетических приемов были взяты на вооружение английскими писателями без учета языковых ограничений их изобретателей или путаницы, которая возникает в голове исследователя.

Для упрощения транслитерации, хотя при этом и теряются тонкие языковые различия, в данной работе была использована орфографическая система Королевского географического общества[611], а объяснение системы, приведенное в приложении со словарями уитото и боро, взято из правил, установленных этим обществом и принятых Королевским антропологическим институтом[612]. Эта система предписывает сосредоточиться исключительно на передаче звука, поскольку любая система, пытающаяся отразить более тонкие модуляции и интонации, будет настолько сложной, что просто погубит саму себя.

Я попытался составить словарь индейцев андоке, но их язык, как я уже отмечал, настолько гортанный, если не сказать вентральный, что любые попытки сделать это были с самого начала обречены на провал без помощи посредника, который был у меня при работе с племенами боро и уитото. В этих двух случаях то, что Браун знал язык уитото и был немного знаком с языком боро, очень мне помогло и стало основой для дальнейшей работы.

Приведу пример сложностей, с которыми мне приходилось сталкиваться при отсутствии посредника. Спросив у индейца: «Что это такое?» – я дотрагивался, скажем, до головы или до палки, однако, я не мог понять, к чему относился его ответ – к объекту, которого я коснулся или же к действию, которое я совершал при прикосновении. Лишь долгое и утомительное исследование позволяет преодолеть путаницу, возникающую при таком методе описания языка, а теперь прибавьте сюда невозможность точно передать произносимые звуки письменными знаками, и становится ясно, почему эта задача оказалась мне не по зубам.

Один писатель упоминает о довольном «кудахтанье, свойственном всем племенам Восточной провинции»[613][614], я считаю, что звук, который издают племена рек Исса и Жапура в знак согласия или удовольствия, является более вентральным, чем описанный Симсоном. Он звучит как «Hurrr!», хрюкающий вздох удовольствия. Изумленный возглас местных племен можно записать как «Huh!» Тот же звук, но значительно удлиненный, является утверждением у уитото: «Huhhh». «Huh! huh! huhh!» в качестве утверждения очень часто используются в разговоре. Чем сильнее индеец поддерживает говорящего, тем более вентральными становятся возгласы. Отрицания используются только в прямом ответе на вопрос, поскольку перебивания и споры противоречат индейскому этикету. Отсутствие утвердительного «Huh!» само по себе является протестом, так как бездействие считается возражением. Аналогичный принцип действует и на табачном совете, где человек выражает свое несогласие, воздерживаясь от лизания табака. Если же индеец пожелает дать утвердительный ответ на отрицательный вопрос, то он воспользуется отрицательной частицей «нет», потому что ответ «да» на языке индейцев означает согласие с отрицанием[615].

Это подводит нас к вопросу структуры языка. Сразу становится очевидным, что в языке уитото, например, строение предложения более всего соотносится со структурой языка жестов глухонемых, то есть это полная противоположность китайской и нашей собственной системы. Об индейце можно сказать то же, что Тейлор писал о глухонемом: он «связывает воедино… различные представления, которые хочет объединить в соответствии с естественным для таких, как он, ходом мысли»[616]. Например, индеец уитото говорит: «Benomo honne», что буквально означает «сюда положи это»; benomo ekkono – «вот это открой ты»; eijo rie dotoenyino – «много фруктов туда не клади ты», «не клади туда много фруктов».

Следует отметить, что личное местоимение здесь стало суффиксом глагола. Это общее правило, как в dinitikwe – «я понесу это»; a chimitekwe – «я собираюсь посмотреть»; ona dueruetckwe – «я хочу тебя». Но это правило не является неизменным, поскольку индейцы также говорят kwe mona – «я не могу»; ke hanyete – «я не понимаю», и мы видим, что местоимение kwe или ke стоит перед глаголом, то есть на том же месте, куда бы мы поставили местоимение I в английском языке. Эту вариацию нельзя объяснить отрицанием, поскольку «я не хочу тебя» звучит как ona dueruenetckwe. В данном случае положение личного местоимения kwe, вероятно, обусловлено объектным падежом местоимения ona, которое структурно должно предшествовать глаголу, в противном случае смысл фразы станет обратным: «ты не хочешь меня». Кроме того, местоимение используется как приставка к существительному для обозначения обладания, например, tano – «кассава»; ometano – «твоя кассава». Согласно Кох-Грюнбергу, суффикс make указывает на какое-то другое место или вещь, он встречается в словах baimake – «другое»; naimake – «их», но я не знаю, является ли он дифференцирующим суффиксом в этих или любых других случаях.

В языке уитото nyete в качестве суффикса отрицает то, что стоит перед ним, буквальное значение слова inyete (в состав которого входит ite, соответствующее английскому are) эквивалентно французскому il n’y en a pas (этого не существует)[617]. В качестве примеров его употребления можно привести слова: figora – «хороший», figonyete – «плохой»; huchite – «скрученный», huchinyete – «прямой», то есть «не скрученный». Отрицательная частица в языке боро – ne, как в слове imine – «хороший», nemine – «плохой», то есть «нехороший».

Повторение слова буквально усиливает его значение: nana – «все» (уитото), paa-paa (боро) – «низкий», а точнее «ниже»; kame-kame (боро) – «высокий», то есть «выше».

Я уже говорил, что принцип построения языков боро и уитото совпадает со структурой языка глухонемых, однако сам язык жестов местные племена почти не используют. Руку вытягивают, чтобы показать направление, указать на человека или объект. Индеец подзывает одной рукой, но движение при этом направлено вниз, а не вверх, как у нас. Существует также устоявшийся знак, выражающий желание вступить в половую связь. Это просто шутка, непристойное предложение, вполне в духе английских мальчишек определенного возраста из низших классов. Правый локоть хватают левой рукой, а сам локоть при этом согнут настолько, что рука направлена вверх.

На самом деле, это буква Z из алфавита глухонемых.

Для счета используют пальцы рук и ног, и этого индейцам вполне достаточно, так как их знания о числах весьма примитивны. Мало кто умеет считать более чем до пяти, хотя однажды я встретил индейца, который сумел досчитать до семнадцати по пальцам обеих рук, одной ноги и еще двух пальцев с другой. Оставшиеся три пальца второй ноги он прикрыл, чтобы показать, что они не нужны для общей суммы. Обычно, если индеец хотел перечислить то, чего было больше десяти, он прикладывал обе руки к голове и говорил: «Как волос на моей голове»[618]. Мне удалось узнать только четыре числительных из языка боро: tiamie – «половина»; tsanere или tsape – «один»; mieke – «два»; sause – «пять». При их комбинировании получается следующее: tsape-mieke – «три»; miekemieke – «четыре». У уитото числительные звучат так: dahe – «один»; mena – «два»; dahe-amene – эквивалент tsape-mieke (боро) – «три»; menahere – «четыре»; dapekwiro – «пять» (это одна рука); nagapekwiro – «шесть».

Причем совершенно не имеет значения, говорите ли вы tsape-mieke или mieke-tsape; dahe-amene или mena-dahe.

В качестве единиц измерения местные племена не используют ничего более определенного, чем пригоршня, длина стопы или пальца, а о мерах веса они вообще не имеют представления, и, судя по их обычаям и языку, у индейцев нет осознанной потребности в использовании более точных определений.

Для обозначения периода времени, отличного от недавнего прошлого, настоящего и будущего, индеец использует выражение, которое в его представлении передает неопределенность: «Доколе волосы на моей голове». Практически аналогичным способом он описывает большое количество чего-то. Индеец определяет время по луне и говорит, к примеру: «Когда луна маленькая». Или, указывая на нее: «Когда луна была такая, как сейчас». Но я никогда не слышал ничего похожего на «много лун назад» или другого выражения с эквивалентным значением. На самом деле, насколько я знаю, боро различают только pekare – «завтра» и aiupe – «вчера». Уитото используют понятия beiruito – «сегодня»; wiremoni – «завтра»; dawire – «послезавтра»; nawire – «вчера»; beinawire – «позавчера» и beinawife – «позапрошлой ночью».

Как я уже говорил, письменности у местных племен не существует, даже самого примитивного пиктографического письма. Индеец не использует никаких знаков в качестве подспорья для памяти. Единственным признанным символом, который мне встретился (помимо таких символических практик, как преподнесение женихом родителям невесты небольшого дерева и фрагмента крыши будущего семейного дома), был табак, завернутый в полоску пальмового листа, который является обычной формой приглашения на праздник в Северо-Западной Амазонии. Ни у отдельных людей, ни у семей нет никаких узнаваемых именных меток (например, особенной засечки или нескольких засечек), чтобы помечать свое личное имущество. Следует помнить о том, что в небольших отдельных домах в лесу мужчина, его жена и дети живут более или менее изолированно, тогда как в большой малоке имущество в основном принадлежит общине в целом. При таком общественном образе жизни сложно понять, какое имущество следует считать общим, а какое – личным, за исключением личных украшений. Индейцы узнают свою собственность только по отличительным признакам: определенным орнаментам, способам обвязывания или крепления, схемам плетения корзин, цвету керамических изделий или сочетанию цветов. Эти индивидуальные особенности известны и признаются как фактическими владельцами, так и остальными членами племени.

У каждого племени есть свой особый клич или сигнал, который, как мне кажется, время от времени изменяют в качестве меры предосторожности. Это может быть свист или подражание крику птицы или зверя. Также для передачи сообщений и сигналов существует так называемый барабанный язык, упомянутый в одной из предыдущих глав, который я, безусловно, считаю своего рода кодом. Утверждение Брауна, что при помощи ударов барабана передаются звуки слов, и описание индейцами того, как создаются слова, – это, как мне кажется, просто невежественная попытка объяснить, как ономатопеический язык (а языки боро и уитото, несомненно, такими являются) можно сделать еще более условным, чем обычный монотонный голос индейца.

Монотонен не только голос индейца, из-за постоянного дублирования последних слов предложения разговор тоже звучит чрезвычайно однообразно. Особенно это относится к индейцам туюка, беседы которых имеют церемониальную форму. Например, покидая группу, чтобы искупаться, мужчина говорит: «Я иду купаться», а остальные хором отвечают: «Иди искупайся». По его возвращении формула звучит так: «Я искупался», а подтверждающее эхо вторит: «Да, ты искупался». Это бесконечное повторение, как уже отмечалось в отношении песен, характерно для всех индейцев.

Голоса индейцев резкие и скрипучие, в разговоре они всегда становятся все громче и громче по мере нарастания волнения. Индеец никогда не говорит тихо, он всегда кричит, и, если не обсуждается что-то очень священное и тайное, разговор в индейском доме можно услышать за милю. Масса растительности над головой в лесу, видимо, действует как резонатор, который разносит звук на большее расстояние вместо того, чтобы глушить его, как можно было бы подумать. Но даже без этого индейцы обладают необыкновенной силой голоса, своего рода вентральным шепотом, и все они в той или иной степени чревовещатели. Даже полуцивилизованные бразильские индейцы, растерявшие большую часть мастерства своих братьев, «диких индейцев» леса, не утратили эту способность.

Индеец также любит говорить и петь высоким голосом, перемежающимся вентральным ворчанием, как и китайский ку́ли[619]. Склонность к использованию фальцета сильнее всего проявляется у женщин, чьи голоса всегда выше мужских.

Когда индеец говорит, он всегда садится, ни один разговор не ведется, когда его участники стоят, если только темой дискуссии не является серьезное разногласие. Говорящий туземец не смотрит на того, к кому обращается, да и последний тоже не поднимает глаз на оратора. Оба смотрят в сторону. Точно так же индеец ведет себя при обращении к нескольким слушателям, словно разговаривает с кем-то невидимым.

Глава XX

Отсутствие индивидуализма. – Воздействие изоляции. – Крайняя замкнутость индейцев. – Жестокость. – Неприязнь к чужакам и страх перед ними. – Индейское радушие. – Вероломство. – Кража карается смертью. – Двойные стандарты. – Месть. – Мораль и обычай. – Скромность женщин. – Ревность мужчин. – Ненависть к белому человеку. – Неблагодарность. – Любознательность. – Индейцы отстают в развитии, но не вырождаются. – Нет признаков деградации культуры. – Неолитический народ. – Вывод

У всех дикарей, народов с низким уровнем культуры, нет дифференциации, поощряющей индивидуализм, то есть все представители народа или группы находятся приблизительно на одном социальном уровне. Это то, что мы называем «низким уровнем цивилизации». Высказывалось предположение, что такое всеобщее равенство, полное отсутствие инициативы и попросту прогресса объясняется отсутствием религии, образцов для подражания или богов, что является необходимым условием для зарождения энтузиазма. Религиозный идеал, несомненно, способствует прогрессу и оказывает на него определяющее влияние, помимо, пожалуй, патриотизма, который в конечном счете тоже является религиозным идеалом. Однако это вопрос причины и следствия, ибо не следует упускать из виду влияние на человека его среды обитания, которая закладывает основу для развития и может стать причиной восторженного отношения к идеалу, что является следствием и в то же время мощным стимулом прогресса.

Поразительным и неоспоримым фактом является то, что все вместе индейцы глупы, но каждый в отдельности мудр, как народ они неумелы, но каждый является мастером своего дела. Возможно, все дело в географическом положении и особенностях социальной среды. В амазонских дебрях отсут ствует главный стимул человеческого прогресса – общение. Это правда, там есть реки, но местные обычаи не позволяют использовать их с целью коммуникации. Существующие условия вынуждают местные племена жить в изоляции, поскольку это единственный способ самозащиты.

В итоге мы получаем групповую систему, где община – это все, а индивидуальность – ничто, что значительно замедляет ход эволюции лесных индейцев Южной Америки, как и в случае с австралийскими аборигенами. Человек не может получить ничего для себя, он работает исключительно ради общественного блага, поэтому у него нет личной мотивации усиленно двигаться вперед. У племени практически нет возможности развиваться, когда оно состоит всего лишь из нескольких сотен членов и практически изолировано от всех остальных племен. Размеренный темп жизни ничто не нарушает, за исключением кратковременного потрясения от войны, которое едва ли можно назвать интеллектуальным, или эпизодического появления бродячего торговца, к которому относятся терпимо, даже если он принадлежит к враждебному народу, поскольку у него есть необходимые другим племенам вещи, которые те не могут произвести самостоятельно.

Индеец со всех сторон окружен стеной джунглей, чему он едва ли может противостоять. Он смирился с тем, что происходит на востоке, и ничего не знает о вспыхнувшем на западе мятеже, цель которого – окультуривание почвы и прогресс. Чего индейцу не хватает, так это характера или силы воли, а не интеллекта. Он храбр, с величайшим стоицизмом переносит боль и лишения, может быть упорным и настойчивым, но лишь в редких случаях способен выделиться на фоне своих товарищей и проявить нечто похожее на индивидуализм и твердость духа.

Главной особенностью индейца является глубокая замкнутость и нервозность. Чрезвычайная тревожность, несомненно, обусловлена злоупотреблением кокой. Это оказывает влияние на все уровни социального взаимодействия. Туземцы необычайно пессимистично относятся к жизни. Энтузиазм в Амазонии – редкое явление. Индеец никогда не выказывает бурной радости или панического страха. Потрясение скорее заставит его смеяться, чем кричать. Он готов многое вытерпеть и вынести, но при этом с легкостью станет потешаться над своим соплеменником. Индеец всегда высмеивает дискомфорт других. При взаимодействии с чужаком аборигены всегда молчаливы, а если он к тому же и белый, то им, скорее всего, и вовсе нечего будет ему сказать.

За пределами узких границ своего племени индейцы не испытывают альтруистических чувств и симпатии к незнакомцам. В каждом человеке они видят фактического или по крайней мере потенциального врага. Добрый, спокойный и любящий туземец – это исключительно плод чьей-то буйной фантазии. Индейцы от рождения безжалостны. Они совершенно не проявляют доброты к животным, любое животное для них – враг, о чем я уже упоминал ранее. Особенную жестокость проявляют дети маку, но бессердечие по отношению к братьям нашим меньшим свойственно всем племенам. С другой стороны, внутриплеменное радушие безгранично. Я дал мальчику одно печенье и видел, как он скрупулезно разделил его на двадцать крошечных кусочков, чтобы угостить всех своих товарищей. Но индейцы совершенно не думают о завтрашнем дне. Если семье грозит голод, она, не дожидаясь приглашения, просто-напросто приходит в чужой дом и начинает жить там, есть и пить без малейших зазрений совести. Причина этого очевидна. Сегодняшний хозяин дома завтра может стать гостем в чужом. Однако мне доводилось видеть, как группа охотников изо всех сил пыталась съесть целого тапира до того, как придет другой, возможно, менее удачливый отряд звероловов. В противном случае добычу пришлось бы разделить поровну, бо́льшая доля причитается только вождю.

Индеец не всегда является гостеприимным хозяином, когда речь не идет о его собственном племени или языковой группе. Даже до его блаженного неведения доходят слухи о том, что творится в каучуковом поясе, и о подневольном труде других индейцев. Он ненавидит белого человека и не доверяет ему. Андоке всегда неприветливы по отношению к белым. Есть племена, например, карахоне на северном берегу Жапуры, которые наотрез отказываются от общения.

Они не принимают ни подарков, ни послов. Если исследователь упорствует, несмотря на нежелание местных жителей идти на контакт, то он может обнаружить на своем пути вкопанные в землю отравленные колья. Ему будут мешать на каждом шагу. Добравшись наконец до племенного штаба, он увидит малоку и, возможно, еду, но там не будет ни воинов, ни женщин, ни детей. Костер все еще будет гореть внутри дома, но племя бесследно исчезнет, не оставив ни намека на то, где его следует искать. Если индейца «нет дома» – это не просто социальный эвфемизм, а наглядная демонстрация факта.

Когда незнакомец сталкивается с таким молчаливым свидетельством отношения племени к его присутствию, ему следует немедленно принять все возможные меры для того, чтобы себя защитить. Он может не сомневаться: индейцы, хотя их и не видно, следят за каждым его действием. Стоит ему или одному из членов его группы показаться, как из джунглей на них обрушится град отравленных стрел. За этим следует осада, которая измотает нервы даже самому бывалому вояке. Скрытый враг, бесшумное оружие, угроза, таящаяся за каждым деревом. Выйти на открытую местность значит обречь себя на верную гибель. Дом едва ли можно назвать надежным укрытием. Туземцы пронзают крышу горящими метательными копьями, крошечными дротиками, несущими пылающие пучки конопли или хлопка, и рано или поздно большое сооружение загорится. Обороняющиеся будут вынуждены выбежать на поляну, где их всех быстро перебьет невидимый, но бдительный враг.

Далее следует танец победителей и каннибальский пир.

В подобных обстоятельствах и при противостоянии такому врагу от ресурсов цивилизации мало пользы. Жалкий маленький дротик, который обмакнули в племенной боевой яд, может быть хрупким, как тростник, но выпущенный из ближайшего укрытия в лесу, он не менее эффективен, чем пуля маузера.

Когда вы путешествуете по лесу вместе с индейцами, необходимо делать все так, как они, чтобы завоевать их уважение. Я акцентировал на этом внимание на протяжении всей книги. Даже по самому ненадежному мосту путешественнику придется идти самостоятельно, а не просить кого-то перенести его в гамаке. Совершенно иную картину я видел в некоторых частях Африки, где передвижение пешком считается признаком низкого статуса. Человек, который делает это, не может в глазах местных жителей быть тем, кого в Индии называют «бурра сахиб»[620]. Я также отмечал, что исследователь жизни индейцев должен соблюдать все обычаи и привычки тех племен, с которыми он вступает в контакт. В краях, где Pia является высшим законом, любое отступление от традиции может рассматриваться только как преступление.

Когда вы приближаетесь к индейскому дому, навстречу выходит вождь в сопровождении группы воинов. Первым свои намерения должен продемонстрировать европеец. Он приближается к вождю вместе с переводчиком и заявляет, что пришел с миром. Если объяснение причины его появления будет принято, индеец засмеется и может сильно хлопнуть своего гостя по спине, так у жителей Южной Америки принято приветствовать незнакомца. Затем они вместе заходят в дом, вождь подзывает свою жену и приказывает подать еду гостям. Белый человек, в свою очередь, вручает все принесенные им подарки, например, бусины, ружейные патроны, гребень с частыми зубьями или нож.

После завершения вечерней трапезы вождь выходит в центр малоки, который до сих пор пустовал, как арена цирка перед началом представления. Индейцы разводят большой костер, вокруг которого садятся на корточки все мужчины племени. Вождь объясняет им присутствие незнакомца и спрашивает их совета по поводу того, как его развлекать. Он ритмично и нараспев описывает свои намерения, и его соплеменники выражают одобрение утробным возгласом Huhh! Это занимает немало времени, но, в конце концов, племя приходит к общему решению. Затем вождь наклоняется вперед к племенному горшку с табаком, размещенному в центре группы, торжественно опускает в него специальную палочку и слизывает с нее немного табака. Индейцы друг за другом по кругу склоняются к горшку и обмакивают в жидкость палочки, демонстрируя таким образом свое одобрение. Этот знак племенного согласия имеет не менее обязывающую силу, чем печать лорда-канцлера на государственном документе. Данная церемония завершает табачный совет, и туземцы отправляются спать в свои гамаки.

О вероломстве индейцев известно всем. В связи с этим я хотел бы упомянуть две поговорки, хотя существуют и сотни других, посвященных этой стороне характера и обычаев коренных жителей Амазонии. Андоке говорят о карахоне: «Если ваш дух отправится в странствие (сон) в гамаке обезьяны или индейца-зверя, он будет скитаться вечно»[621]. Смысл этой поговорки в том, что карахоне, видимо, обладают глубокими и весьма точными знаниями о смертельных ядах. Делается намек на то, что они могут пропитать гамак наркотиком, который жертва не сможет обнаружить, и во сне ее настигнет смерть. Они также разжигают костры под гамаками тех, кого хотят устранить, и люди погибают, задохнувшись наркотическим дымом.

Еще один афоризм гласит: «Если карахоне даст тебе ананас, остерегайся». Это отсылка к обычаю карахоне дарить отравленные ананасы. У боро есть похожая пословица: «Стоит взять ананас у врага – и умрешь», подтверждающая тот факт, что индеец наиболее опасен, когда имитирует радушие, – это высшее проявление коварства.

Есть одна индейская черта, которая сразу же бросается в глаза и производит неизгладимое впечатление на наблюдателя – это контраст очаровательного альтруизма в родной общине или племенной группе и жгучая ненависть по отношению к другим племенам. Индеец стремится уединенно жить со своей семьей в лесной глуши и просит лишь об одном – оставить его в покое.

В регионе, где любой человек может жить там, где захочет, а личных вещей мало и их всегда хоронят вместе с хозяином, не может существовать законов о наследовании. Зато закон, защищающий собственность, очень строг, а наказание за его нарушение – смерть. Нельзя мириться с кражами, поскольку ввиду общественного образа жизни индейцев, совершить их очень легко. Поэтому кара за воровство должна быть немедленной и необратимой. Жертва имеет право убить вора. Мне сказали, что это делается путем отсечения головы преступника деревянным мечом или каменным топором, что очень напоминает церемониальное жертвоприношение. Тогда как кража у члена племени равносильна воровству у всей общины, что является преступлением, красть у чужака не запрещено. И индейцы беззастенчиво это делают. Помню, как однажды у меня пропали ножницы. В ходе поисков выяснилось, что их украла женщина уитото. Она поклялась, что никогда не клала их в свою корзину, хотя именно там я их и обнаружил!

Налицо политика двойных стандартов: для племени существует один закон, а для всех остальных – другой. Убить соплеменника – значит навредить племени, уничтожив одного из его членов. Преступление против личности имеет значение лишь в том смысле, что вред, нанесенный одному человеку, наносит ущерб всей общине, и тогда в силу вступает закон возмездия наподобие того, который действует в том случае, если преступник принадлежит к другому племени. Преступление против другого племени является преступлением исключительно в глазах того племени, интересы которого были ущемлены, а его члены возлагают вину за произошедшее не только непосредственно на исполнителя, но и на весь его народ. Например, если боро убил менимехе, соплеменники погибшего могут мстить любым индейцам племени боро.

Месть – это в первую очередь дело того человека, который более всего пострадал от преступления. Неспособность отомстить за себя считается позором, поэтому в таких случаях не принято обращаться к вождю и соплеменникам за помощью. С другой стороны, вождь и племя иногда сами вступают в ссору, принимая ее близко к сердцу. Данный обычай характерен для всех небольших сообществ: оскорбление, нанесенное одному члену общины, воспринимается как личное всеми остальными, однако совсем не обязательно, что мстить за него будут коллективно, это произойдет только в том случае, если оскорбленный в силу тех или иных обстоятельств не сможет расквитаться с обидчиком самостоятельно.

Члены одного племени тоже иногда ссорятся, и порой, хотя и редко, вспыхивает конфликт, в который ввязываются и другие соплеменники, пока в конечном итоге он не перерастет в «стычку» между двумя семьями. Однако, в целом я склонен считать, что жители Амазонии – самые миролюбивые люди из всех, кого я встречал.

Было бы неправильно утверждать, что у местных туземцев нет представлений о нравственности, поскольку рабская приверженность обычаям сама по себе является моралью. То есть моральный кодекс у них определенно есть, но это отнюдь не привычные нам представления о добре и зле, а только Pia – «то, что думали и делали наши предки», иными словами, племенной обычай, или так называемый «хороший тон». В индейских языках нет слов для обозначения таких понятий, как добродетель, справедливость, человечность, порок, несправедливость или жестокость. Они неизвестны племенам, которые различают только добро и зло. Такие слова свидетельствуют о наличии у народа этики. Здесь также прослеживается негативный характер индейцев, о котором я уже упоминал. Подтверждением того, что нравственный закон предписывает соблюдение супружеской верности, является наказание за измену – испытание жалящими муравьями. За нарушение закона или кодекса придется расплачиваться. Нельзя сказать, что обвинения в измене обусловлены чрезвычайной ревнивостью индейских мужчин, поскольку пытке подвергаются оба супруга, и решение о необходимости принятия карательных мер принимает не отдельный человек, а все племя. Неженатые мужчины пользуются услугами племенных проституток – девушек из племени маку и в некоторой степени неприкасаемых женщин, но после вступления в брак такого не происходит. Инцестов здесь не бывает, под этим термином я подразумеваю связи интимного характера между любыми членами общины. Однако неприятие подобных отношений распространяется только на тех, кто живет под одной крышей, но не касается родственников, принадлежащих к разным домохозяйствам.

Женщины ведут себя чрезвычайно скромно. В присутствии незнакомца они редко отрывают взгляд от земли. В моей группе была индианка, которая ни разу не заговорила со мной и даже не взглянула в мою сторону за все время нашего путешествия. Я видел, как женщины, разгоряченные долгими танцами, поддавшись моменту, демонстрировали свою симпатию определенным мужчинам, положив руки им на плечи. На самом деле, протанцевав некоторое время, они становятся довольно шумными и безрассудными. Но даже в самый разгар танца в нем нет ничего явно непристойного, и это при том, что в индейской этике сексуальные намеки считаются нормой. Но даже в этом отношении у индейцев есть определенные нравственные нормы. По словам Кох-Грюнберга, когда его разговор с индейцами десана затронул непристойные темы, он был прерван до тех пор, пока женщины не отошли подальше. После их ухода мужчины говорили свободно и ничуть не смущаясь. В тех племенах, которые посетил я, такого не было, и интимные вопросы без стеснения обсуждались обоими полами и даже маленькими детьми.

Индейцы, о которых идет речь, несомненно, испытывают острую расовую неприязнь к белому человеку. Особенно ярко это отношение проявляется у женщин, поскольку они никогда не признаются своему народу, что когда-либо вступали в контакт с европейцем.

Местным жителям неведомо чувство благодарности, я, во всяком случае, не видел его проявлений. Рассмотрим такой пример: в мою группу входили индейцы, которые прежде были рабами и решили пойти со мной или, по крайней мере, не испытывали к этой идее отвращения, я делился с ними всей имеющейся у меня едой, часто обделяя себя и надеясь, что это поможет мне снискать их расположение; я заботился о них, лечил и выхаживал, когда они болели, пока в конце концов не привязался к ним. Но когда мы достигли главного русла реки, они при первой же возможности сбежали, видимо, по наущению одного из членов их собственного племени – пеона, сборщика каучука. Не знаю, какие он использовал аргументы, может быть, сказал, что я дьявол и пытаюсь откормить их, чтобы потом съесть. Факт остается фактом: они бросили меня, по всей видимости, добровольно.

Воровство – известная амазонская забава, а пострадавшие от него индейцы (которые сами, несомненно, при первом удобном случае посягнут на чужое имущество) настолько вялы и апатичны, что даже через реку не станут переправляться, чтобы вернуть украденное. Так что характер местных жителей еще более способствует распространению этого порока. Туземец всегда готов переметнуться от одного белого человека к другому и никогда не упустит возможности сбежать и направиться куда-то еще. Это в некоторой степени относится и к индейцам, порабощенным другими индейцами. Если с ними плохо обращаются и не считают частью племени, они сбегают только ради того, чтобы вновь попасть в плен или встретить свой конец. Сложно дать объяснение такому поведению, видимо, это у них в крови. Как заметил Браун, таков их обычай, Pia. Они делают это «просто так».

Еще одна характерная черта индейского мужчины – его постоянно нужно заставлять работать. Женщины трудятся неустанно, а мужчины, напротив, отлынивают от работы под любым предлогом. Большую часть времени они слоняются без дела. Их основное занятие – добыча пищи. Но когда индейца побуждают к работе, он трудится старательно и усердно.

Хотя поначалу поведение индейцев было неизменно отстраненным, любознательность им тоже присуща. Многие мои вещи чрезвычайно их заинтересовали. Трудно предугадать, что привлечет их внимание. Бывало, что индеец не проявлял ни малейшего интереса к пароходу, но был зачарован моими ботфортами и тем, как я их надевал. Моя трость тоже была для них неразрешимой загадкой, им и в голову не приходило, что я просто опираюсь на нее при ходьбе. Монокль и фотоаппарат казались туземцам таинственными демонами, которые могут заглянуть в их сердца и украсть души. Часы с будильником привели этих наивных людей в ужас. Мой фонограф, который воспроизводит записи танцев при повороте ручки в обратном направлении, был встречен криками изумления. Оказавшись в городе в низовье реки, индеец не нашел ничего удивительного в трамвае и поехал на нем как ни в чем не бывало, но его поразили женские шляпы, а при виде мужчины на велосипеде он пришел в неописуемый восторг: это же «мужчина на паутине»! Лошадей в этих краях нет, и крайне маловероятно, что местным жителям доведется когда-либо встретить человека верхом на лошади. С мулом я смог дойти только до первой большой реки, но затем лес стал слишком густым. В противном случае, я думаю, они были бы столь же удивлены, как австралийские аборигены, увидевшие, как чудище разделилось надвое, когда всадник спешился»[622].

Индеец не может похвастаться крепким здоровьем, что неудивительно для закоренелого кокаиниста, но теория, согласно которой он является деградировавшим потомком высшей расы, представляется мне крайне сомнительной. Согласно фон Марциусу, этические стандарты повышаются или понижаются в зависимости от уровня развития племени. Он основывал свою теорию на том, что самые безнравственные племена коэруна и найнума почти вымерли. Однако вопрос остается открытым: они вымерли потому, что были аморальными[623], или же, наоборот, стали порочными потому, что находились на грани исчезновения.

Сэр Роджер Кейсмент, по всей видимости, поддерживает концепцию, изложенную в Vergangenheit und Zukunft der amerikanischen Menschheit. Но Тейлор отмечает: «Я все-таки считаю, что вывод доктора Марциуса совершенно не соответствует действительности». И правда, теория деградации индейцев, на мой взгляд, в корне ошибочна. Я не нашел тому никаких подтверждений. Напротив, мне показалось, что, несмотря на крайне неблагоприятную среду обитания, местные племена постепенно выходят на более высокий уровень культуры. Ничто не свидетельствует о том, что они прежде являлись частью более развитой цивилизации. Люди, которые когда-то умели добывать огонь трением, не стали бы отбрасывать этот метод, ради того, чтобы мучиться с ношением с собой тлеющих углей. Мужчины, пробовавшие курить табак, а также их потомки, вряд ли удовольствовались бы его лизанием. Люди, которым был известен простой метод изготовления пряжи при помощи веретена, лишь в чрезвычайных обстоятельствах вернулись бы к медленному и даже болезненному процессу катания древесного волокна по обнаженному бедру, и это при том, что недостатка в хлопке явно не ощущается. Едва ли они предпочли бы удобству ткачества утомительный метод плетения и связывания вручную. Насколько я знаю, в истории не было прецедентов, чтобы народ, который когда-то обрабатывал металл, внезапно и без видимой причины откатился бы в развитии и вернулся к использованию камня.

Известны случаи, когда люди забывали какое-то одно полезное искусство по материальным, утилитарным, социальным, или магико-религиозным причинам, но чтобы исчезли с полдюжины ремесел, таких примеров я не знаю. И все же местные индейцы носят с собой тлеющие угли, лижут табак, скручивают древесное волокно, и хотя у них есть примитивный ткацкий станок (два столба, между которыми плетут гамаки), его потенциальных возможностей они оценить не смогли. Некоторые амазонские племена[624] умеют делать только плоты при том, что их окружают народы, строящие каноэ; по всей видимости, секрет изготовления долбленок, если он когда-либо и был им известен[625], ныне забыт. Но не исключено, что изолированная группа индейцев, которые изначально умели строить каноэ, а мы убедились, что все племена сегодня живут уединенно, могли в силу ненадобности так долго не изготавливать их, что метод выжигания полости и особенно расширения раскаленного ствола был частично забыт[626]. Предположим, что по каким-то причинам индейцам не удалось построить каноэ[627], но оказалось, что плот служит ему отличной заменой, в таких обстоятельствах первоначальные навыки и знания могут легко исчезнуть через поколение. Поэтому само по себе отсутствие каноэ нельзя считать убедительным аргументом. Не следует забывать и о том, на что указывал доктор Риверс[628]: причиной полного исчезновения даже полезных ремесел может быть не только плохая память и отсутствие практики. Едва ли есть необходимость повторять, что промыслы у местных индейцев практически не отличаются.

Фотопластинка LI. 1 и 2. Типы уитото. 3. Уитото с реки котуэ

Приведенные выше аргументы позволяют нам сделать вывод, что амазонские племена оказались в джунглях в очень примитивном состоянии. Лес задержал и даже остановил их развитие, но отнюдь не отбросил обратно в каменный век. Сами камни – прямое тому подтверждение, ибо они не являются естественной заменой железа в этих краях[629]. Когда в глубокой древности сюда пришли племена, они принадлежали к неолитической культуре, это был народ, едва вышедший из неустроенных условий жизни палеолитического охотника, земледельца, но еще не пастуха, и таковым он и оставался на протяжении веков.

Приложения

Приложение I

Физические характеристики

На основании прилагающихся таблиц можно заключить, что физически местные племена различаются весьма существенно. Их внешность почти столь же разнообразна, как и речь, более того, даже среди представителей одной языковой группы существует множество типов наружности. Я встречал индейцев боро с таким же темным цветом кожи, как у уитото, при том, что их соплеменники могли быть желтыми, как китайцы. Конечно, не исключено, что более темнокожие боро являются сыновьями женщин уитото. Распространенный во всех племенах обычай усыновлять малолетних детей, захваченных у врагов, приводит к тому, что даже в рамках одной группы индейцы бывают совершенно непохожи друг на друга, так что хотя предпочтение явно отдается внутриэтническим бракам, общины без метисов встречаются крайне редко.

Рост у амазонского индейца небольшой, что, как мне кажется, является следствием угнетающего воздействия лесной среды, но тело развито гармонично, осанка прямая. Из тех племен, которые я посетил, туземцы языковой группы андоке, на мой взгляд, обладали самым крепким телосложением и высоким ростом. Те же пропорции характерны, пожалуй, для окайна. Карахоне среднего роста, а маку – самый низкорослый, отсталый и плохо питающийся народ. Выводы о средних параметрах представителей каждого племени лучше всего делать на основании составленных мною таблиц. Средний рост мужчины составляет 5 футов 6 дюймов, женщины – 4 фута 10 дюймов[630][631]. Лишь однажды мне довелось встретить среди андоке мужчину ростом почти 6 футов[632]. Рост женщин никогда не превышал среднестатистических показателей. Замеры приведены здесь такими, как есть, но, к сожалению, во время путешествия по Амазонии я не знал, как их правильно делать. Я пользовался сантиметровой линейкой, но не придерживался правильных антропометрических принципов. Для измерения роста индейцы просто прислонялись спиной к стене дома, я клал им на макушку линейку и делал на стене отметку, после чего измерял расстояние от нее до земли[633].

Черепные кости индейцев толстые, встречается как долихоцефалия, так и брахицефалия[634][635].

Индейцы не склонны к полноте, скорее наоборот, они худые, но сильные, мускулистые и здоровые, с округлыми очертаниями и хорошо развитой грудной клеткой. Уитото, хотя они крупные и сильные, имеют слаборазвитые конечности, особенно ноги. В этом отношении мои наблюдения совпадают с записями Робюшона. Великолепным телосложением обладают тукана. Андоке, хотя некоторые из них высокие и крупные, в массе своей имеют широкие лица и фигуры.

Туземцы с реки Тики низкорослые.

Кисти у индейцев, как правило, среднего размера с пухлыми пальцами и короткими лопатообразными ногтями.

Похоже, что постоянный ручной труд естественным образом поддерживает оптимальную длину ногтей. Я ни разу не видел, чтобы индеец стриг ногти, но боюсь, что это могло ускользнуть от моего внимания. Руки мужчин часто деформированы, а из-за стягивания предплечий тугими лигатурами мышцы отекают, и плечи становятся излишне широкими.

Фотопластинка LII. Гребни. 1. Гребень андоке с чашей из ореховой скорлупы для каучукового латекса. 2. Гребень уитото. 3. Гребень боро

Естественная симметрия индейца еще больше усиливается благодаря узким бедрам и плоским ягодицам. Живот выпирает редко, пупок выпуклый, но не до такой степени, как у негров.

У мужчин обычно большой размер ноги[636], пальцы ног длинные и очень цепкие у представителей обоих полов, и они легко поднимают ими предметы с земли, чтобы не наклоняться. Все местные туземцы страдают плоскостопием.

Индеец не ходит размашистым шагом, как европеец, а, скорее, передвигается как неспортивная женщина. Длина его шага в среднем составляет две трети от стандартного тридцатидюймового[637] шага обычного мужчины. Чтобы не спотыкаться о лианы, ноги поднимают высоко над землей, что явно не способствует быстрому перемещению. Но хотя индеец ходит медленнее, чем белый человек, он способен трусцой преодолевать огромные расстояния со скоростью около пяти миль[638] в час. Более того, он дышит правильнее, чем любой европеец. Например, когда возникает необходимость оторваться от враждебных соседей, туземец способен пройти шестьдесят миль за день. В обычных обстоятельствах он никуда не ходит, кроме как по дому и прилегающим к нему территориям. В результате у местных жителей развился совсем иной набор мышц, нежели у обычного пешехода.

Поскольку боро чаще подвергаются гонениям, чем уитото, сквозь джунгли они, как правило, пробираются тихо, в то время как уитото, напротив, обычно шумят. Однако по территории, на которой могут находиться враги, по очевидным причинам все племена передвигаются скрытно.

По безопасным землям индейцы могут идти болтая и шутя, или молча, в зависимости от настроения, на этот счет не существует установленных правил. Впрочем, необходимость идти цепочкой и неизменно трудный маршрут не располагают к разговору. Узкие тропы оказывают и другое влияние на индейца. Чтобы хоть как-то продвинуться вперед, зачастую приходится ставить одну ногу прямо перед другой. Вероятно, это и есть причина, или одна из причин, по которой мужчины при ходьбе ставят стопы прямо, особенно эта мера предосторожности пригождается при переходе через реку или овраг по узкому стволу дерева. Женщины ходят довольно неестественно, пальцы ног повернуты внутрь под углом в тридцать градусов, из-за тугих повязок, которые они носят под коленом и над лодыжкой, икры разбухают до огромных размеров, что, по-видимому, и оказывает влияние на угол разворота стопы. Если мышцы бедер соприкасаются друг с другом при ходьбе, это считается признаком силы.

То, что мужчины хорошо бегают и прыгают, связано с умением правильно дышать, но скорость – явно не их конек, и любой европеец в хорошей форме легко обгонит индейца на короткой дистанции. Женщинам, напротив, бег и прыжки даются с трудом, так как все они страдают от варикозного расширения вен, в определенной степени вызванного ношением тугих повязок, а также тем, что они постоянно таскают тяжести и трудятся на плантации, будучи в положении, когда такие нагрузки противопоказаны. Лямка на лбу, поддерживающая груз, расположенный за спиной, не позволяет сутулиться, потому что ремень оттягивает голову назад и вся нагрузка приходится на мышцы шеи[639]. Воду всегда носят в кувшинах на голове. Возможно, амазонские индианки не столь искусны в этом, как их восточные сестры, но молодые девушки сложены очень хорошо, хотя с возрастом, после долгих лет работы в поле и ношения тяжелых грузов, они начинают ходить, как пишет Робюшон, «согнувшись».

Фотопластинка LIII. 1. Индеец боро с реки пама. 2. Индианка менимехе, попавшая в плен

У индианки обычно красивая фигура, она гибкая и пропорциональная, с расправленными плечами и прямой осанкой. Не скованная платьем, она грациозна, и ничто не стесняет ее движений. До замужества у женщин очень маленькая грудь, но после рождения ребенка она существенно увеличивается. У пожилых женщин, видимо, из-за плохого питания, грудь очень плоская, а женщины с обвисшей грудью и вовсе не встречаются. С возрастом грудь атрофируется[640].

Лица амазонских индейцев сильно различаются. Племя – это не стадо овец, различить которых может только опытный глаз пастуха. Внешние отличия сразу же бросаются в глаза, и даже самый непосвященный наблюдатель мгновенно обращает внимание на разнообразие лиц, оттенков кожи и черт. Как и все дикари, индейцы более всего восхищаются светлым цветом кожи. Разница в ее оттенке может быть как племенной, так и расовой. Как правило, чем выше уровень культуры племени, тем лучше индеец развит физически и умственно и тем светлее его кожа. Благодаря высокой влажности состояние кожи у местных жителей в основном прекрасное, в этом районе Иссы и Жапуры я не видел ни одного туземца, у которого она бы шелушилась[641]. Из всех племен индейцы менимехе самые светлокожие, они питаются и в целом живут лучше, чем окружающие их племенные группы.

Я уже упоминал об обычае покрывать тело новорожденного жидким латексом либо для сохранения тепла, либо для защиты; женщины тоже ухаживают за кожей, обмазывая себя смолой и желтой глиной, однако маслом ни один местный народ не пользуется. От индейцев не исходит дурного запаха, самыми скверно пахнущими они считают чернокожих, а к белому человеку относятся терпимо. Отсутствие у индейцев этой неприятной особенности отчасти обусловлено тем, что они мало потеют, поскольку их потовые железы работают иначе, а также благодаря тому, что они часто купаются. Однако несмотря на то, что даже самые нечистоплотные индейцы, уитото, купаются по меньшей мере три раза в день, а большинство племен гораздо чаще, это, как уже отмечалось, отнюдь не избавляет местных жителей от паразитов на теле. Головные вши докучают абсолютно всем, кроме того, есть песчаные блохи и краснотелковый клещ, который падает с листьев в лесу и забирается под кожу. Чрезвычайно распространен среди туземцев и другой паразит, проникающий в тело человека, чтобы отложить свои яйца. Заразиться можно от простого прикосновения к индейцу, а уж полежав в его гамаке, этого точно не удастся избежать. Паразит вызывает сильный зуд, снять который помогает сок ядовитого растения бабаско.

Шаману запрещено делать депиляцию, но все остальные индейцы считают волосы грязными и удаляют все, кроме тех, которые растут на голове. Обычно это делают непосредственно перед танцами. На покрытые волосами участки тела наносят каучуковый латекс и оставляют высыхать, а затем снимают пленку, зажав ее между большим и указательным пальцами или двумя маленькими кусочками тростника. Если волосы необходимо удалить на лице, то два человека депилируют друг друга. Символом чистоты повсеместно считается полное отсутствие волос на теле, удаляют даже брови и ресницы[642]. То, что брови не удаляются в эстетических целях, доказывает тот факт, что их сразу же рисуют краской. Получить сведения об удалении волос на теле очень непросто[643], но мне удалось кое-что разузнать у мальчика-раба из племени карахоне, который на момент нашей встречи жил в племени андоке. Он рассказал мне, что карахоне не удаляют волосы с лица. И это единственное исключение среди местных племен.

Опираясь на авторитет Шомбурга, Эверард им Терн утверждает, что время от времени, когда на похоронах особенно старательно изображают скорбь, «оставшиеся в живых остригают свои волосы». По моему опыту, ни один из индейцев верховий Амазонки никогда не «стрижет» волосы коротко, за исключением девочек, которым угрожает опасность. Если есть основания полагать, что какой-то мужчина замыслил украсть девочку, ее могут коротко подстричь в качестве меры предосторожности, чтобы уберечь от похищения, поскольку безволосые женщины считаются социальными изгоями во всех племенах. У юных индейцев волосы длинные и часто доходят до поясницы, но не более, у взрослых длина волос варьируется.

Волосы на голове растут неравномерно, имеют грубую текстуру, они тонкие и очень густые. Лысых нет, а седых, как среди негров, крайне мало. Я видел седину лишь у нескольких людей явно преклонного возраста. Цвет волос у всех черный, но не иссиня-черный, а с рыжим оттенком, поэтому на свету виден коричневый отлив. У некоторых детей волосы светлее обычного, но рыжеволосых среди них нет, хотя на солнце женские волосы могут иметь медный блеск. У женщин и детей волосы тоньше, чем у мужчин, а у маленьких детей они часто довольно пушистые. Как правило, волосы прямые, но для индейцев тукана более характерны волнистые.

В большинстве местных племен волосы не стригут ни мужчины, ни женщины. Мужчины карахоне носят волосы до плеч. Женщины боро, а порой и мужчины, обрезают волосы по кругу, наподобие прически «под горшок» у наших маленьких девочек. Иногда женщины уитото срезают свои длинные локоны. Это делается ножом, если он есть, или же волосы подпаливают. У менимехе и карахоне челка падает на глаза, а у племен реки Тики самые неряшливые и неухоженные волосы.

Из-за возможного монголоидного происхождения и повсеместно распространенного обычая делать депиляцию бороды у мужчин жидкие, если они вообще есть.

В целом местные индейцы вполне привлекательны, даже самые примитивные не имеют отталкивающей внешности. С точки зрения иностранца, конечно же, а не в соответствии с их личным представлением о красоте. Что касается черт, то в рамках различных языковых групп и входящих в них племен существует множество градаций. У более светлокожих индейцев нос и губы тоньше, чем у тех, чья кожа темнее. У боро и ресигеро, сравнительно светлокожих групп, губы тонкие. Это естественное следствие того, что я уже рассказывал о цвете кожи и уровне развития: чем он выше, тем более утонченными чертами обладает индеец, как и следовало ожидать. Боро как группа самые привлекательные, многие из них очень красивы. Некоторые индейцы андоке также имеют весьма приятную внешность. «Благородная» – так Кох-Грюнберг охарактеризовал внешность индейцев тукана. Окайна тоже можно назвать красивыми.

После всего вышесказанного достаточно странно прозвучит упоминание о том, что среди местных племен повсеместно распространено косоглазие, на что сразу же обращает внимание человек с нормальным зрением. Как бы то ни было, им страдают все, за исключением индейцев тукана. Глаза у туземцев небольшие и глубоко посаженные, темного цвета, глазные яблоки бывают желтоватыми, но не до такой степени, как у чернокожих. Как зрение, так и слух у индейцев очень острые, они отлично видят в лесу или в темноте и с первого взгляда могут различить детали, которые белый человек и вовсе не заметит. Однако на солнце или при любом ярком свете зрение их подводит.

Сложно судить о том, какие уши у индейца от природы, поскольку их постоянно деформируют искусственными средствами. Нередко они оттопырены и в любом случае не прижаты к голове. Большие «заглушки» оттягивают мочку уха до середины шеи и более. Нос при прокалывании обезображивается не столь сильно. Боро, и особенно женщины этих племен, прокалывают крыло носа (свойственный этому народу обычай) и носовую перегородку. То же самое делают женщины муэнане и уитото. Вставки в нос не такие большие, как в уши, и не столь значительно искажают черты. У тукана от природы широкие крылья носа. Для племен реки Тики тоже характерны широкие носы и выдающиеся скулы – особенность, присущая и курету, по замечанию Уоллеса[644].

Подбородок у индейцев узкий, маленький, округлый, а у женщин зачастую срезанный, без ямочки. Зубы большие, ровные и крайне редко выдвинуты вперед.

Как правило, у индейца бесстрастное выражение лица, но при разговоре его мимика весьма подвижна и он активно жестикулирует, находясь под воздействием коки. На юге Жапуры индеец смотрит прямо в глаза незнакомому человеку, тогда как житель северной части этой реки глядит украдкой. Взгляд у местных жителей очень пристальный.

Фотопластинка LIV. 1. Типичные представители уитото. 2. Женщина уитото с лигатурами на ногах

Индейцы никогда не демонстрируют привязанности, и хотя они прикасаются к белому человеку, приветствуя его, дотрагиваться друг до друга у них не принято. Я имею в виду, что, если индеец настроен дружелюбно, он ответит на приветственное рукопожатие белого человека, но ни один из них не стал бы хватать за руку соплеменника или обнимать его за шею. Туземцы не целуются. Крево пишет, что дети племени калина демонстрируют симпатию поцелуем, но самый близкий к объятиям жест, который мне доводилось видеть – это похлопывание по спине в районе лопатки, так приветствуют друг друга близкие друзья. Матери, конечно же, ласкают своих детей, и я даже видел женщину, обнявшую мужа одной рукой, но такое публичное проявление чувств едва ли можно считать приличным. Аналогичным образом индейцы не выражают горе плачем. Девочки иногда плачут, но ни один ребенок никогда не кричит, а взрослые могут стенать, но не проливают при этом слез.

Что касается умственных способностей, группа боро – самая сообразительная, за исключением, пожалуй, менимехе. Боро всегда стремились научиться у меня всему, что, по их мнению, могло быть для них полезно. Причем они проявляли именно интеллектуальный интерес, который не следует путать с обычным любопытством. У всех местных туземцев умственное развитие прекращается после достижения половой зрелости.

Для всех индейцев характерна неспособность понять хронологические данные. У них нет чисел, а для подсчета количества используются весьма расплывчатые выражения. У меня сложилось впечатление, судя по количеству поколений, живущих вместе, что местные жители доживают до преклонного возраста. Возраст от двадцати пяти до тридцати лет уже считается пожилым, хотя при благоприятных обстоятельствах индейцы могут прожить еще полвека или более. Об этом свидетельствует тот факт, что мне доводилось встречать людей с седыми волосами, а у темнокожих и монголоидных народов, как я понимаю, это является признаком преклонного возраста. Однако сами индейцы ничего не могут сказать ни о собственном возрасте, ни о возрасте своих детей. Это понятие для них просто не существует, а время не имеет особого значения. Индеец не сможет сказать, когда поселился в том районе, где вы с ним встретились, хотя очевидно, что это произошло не более года или двух назад. Его день в определенной степени подчинен восходу и закату солнца и подразделяется на части лишь положением светила на небосводе. Иногда один из воинов, взбудораженный кокой, может всю ночь напролет возбужденно рассказывать какую-то народную легенду или бесконечно хвастаться своими подвигами на охоте или войне. По всей видимости, его соплеменников это не возмущает и не мешает им спать. На самом деле индейцы никогда долго не спят, скорее, они спят часто и понемногу, как только представится случай. Ночь – не больший повод для отдыха, чем день, просто темнота не позволяет заниматься привычными делами. Когда индеец спит на земле, он сворачивается калачиком на боку, прижимая колени к подбородку, или же спит на животе, а на спине – крайне редко[645].

Хотя индейцы спят не укрываясь, о чем я уже упоминал, они крайне чувствительны к климатическим изменениям, например, при переходе в другую местность. Местные жители плохо переносят даже самое незначительное изменение температуры, что особенно примечательно в регионе, где максимальный годовой перепад температур не превышает двадцати градусов, а в среднем составляет половину от этого значения. Они очень боятся утреннего холода и не любят солнечный свет, привыкнув к сумраку леса, а также всегда стараются держаться в тени, боясь перегреться и обгореть на солнце.

Некоторые путешественники высказывали предположение, что любопытная привычка индейцев каждое утро вызывать у себя рвоту при помощи пера обусловлена представлением о том, что любая пища, пролежавшая всю ночь в желудке, причиняет вред и должна быть немедленно удалена[646]. Я часто видел, как индейцы делают это, но всегда считал, что они таким образом избавляются от неперевариваемых компонентов кокаинового порошка, поскольку к этой практике прибегают только мужчины, а коку как раз никто кроме них не употребляет. Как я уже говорил, рано утром индеец пьет настой из горьких трав, который и провоцирует рвоту, хотя это не основная причина его употребления.

Рвоту также вызывают пальцами, когда во время больших танцев было выпито слишком много кахуаны, о чем я уже рассказывал ранее. Будучи не в состоянии выпить больше, индеец использует этот простой прием, чтобы освободить место для новой порции напитка.

Племена верховий Амазонки самые чистоплотные, но, конечно, только по сравнению с другими индейцами. Боро – самые чистые, а уитото, несомненно, самые грязные. Проснувшись утром, туземцы сразу же отправляются к реке, однако это просто купание, а не мытье, поскольку никто, кроме боро и ресигеро, даже не натирает себя песком. Нонуя и муэнане такие же чистоплотные, как и ресигеро. Даже андоке, хотя они и не используют песок, чище уитото, ибо это племя вообще никогда не моется, а только два-три раза в день окунается, тогда как большинство индейцев делают это не менее пяти раз[647].

Итак, первоочередной утренней обязанностью является купание. Освежиться в воде спешат старые и молодые, мужчины и женщины. Тело не вытирают, влага сама испаряется после выхода из воды. При путешествии по джунглям или во время охоты индейцы всегда купаются, если на пути попадается река. Они заходят в холодную воду, обливаясь потом, но, похоже, не страдают от пагубных последствий. Бейтс писал, что туземцы «сидят на мелководье», как собаки[648], но мне показалось, что они купаются так же, как и любой обычный человек, заходящий в воду, чтобы охладиться.

После возвращения с войны индейцы тщательно моются, прежде чем снова войти в дом. Это своего рода церемониальное омовение и, возможно, подсознательный акт очищения, хотя сами индейцы, когда я интересовался, зачем они это делают, отвечали, что это Pia, наш обычай. На самом деле, омовение – слишком обыденное для индейца дело, чтобы сохранить ритуальное значение, которое у него, возможно, когда-то было.

Совершенно очевидно, что люди, чья жизнь столь тесно связана с водой, являются умелыми пловцами. Для амазонского индейца плавать так же естественно, как ходить по земле, и он очень быстро этому учится. Река становится частью его жизни с самого рождения, а учитывая, что в местном климате температура воды обычно колеблется между 24 и 26 °C и более, туземец считает погружение в нее своим главным утешением. Он никогда не пройдет мимо реки, не окунувшись в нее, и даже тот факт, что он, возможно, недавно поел и теперь обильно потеет, его не остановит и ничуть не испортит удовольствия от купания.

Индеец плывет по-собачьи, а не брассом, как европейцы. Ноги не разводят широко в стороны, а резко подтягивают к туловищу, а затем с силой выпрямляют, тем самым продвигая тело вперед. Такие движения не утомляют, и индеец может долго плавать, не испытывая усталости, однако большую скорость он развить не способен, что, впрочем, ему и не нужно. Для индейца плавание – это просто часть купания или способ пересечь реку, он не видит необходимости совершенствовать этот навык. Мутные воды Амазонки не привлекательны для ныряния, здесь также нет подходящих мест для прыжков с берега. Индеец заходит в реку там, где ему удобно, и никогда не резвится и не играет в воде.

При купании определенную опасность для индейца представляют рыбы, которые могут причинить вред различной степени тяжести. В Амазонке обитает электрический угорь, скат-хвостокол и другие жалящие рыбы[649], канейро и пиранья. Электрические рыбы в верховьях рек встречаются гораздо реже, чем в основных руслах, и я никогда не замечал, чтобы индейцы региона Исса-Жапура пытались каким-то образом обезопасить себя от них, хотя в других областях туземцы перед купанием вонзают в воду палки и бьют ими по поверхности, чтобы спугнуть угрей, которые могли притаиться поблизости. Метод нападения канейро – присасывание, а не удар током. Они в изобилии водятся во всех местных реках и прилипают к телу с неимоверной силой. Вряд ли я когда-либо забуду свою первую встречу с одной из этих прожорливых маленьких рыб. Она напала совершенно неожиданно, точнее, присосалась своим ртом к внутренней стороне моей ноги. Я жутко перепугался и выскочил на берег. Канейро быстро и весьма болезненно всасывает плоть, но я сомневаюсь, что она действительно может «отрывать куски кожи и плоти», как о ней говорят[650]. Пиранья – небольшая рыба[651], но очень свирепая. Она нападает на все что угодно, я слышал, что стая таких рыб может за несколько минут обглодать крупное животное до костей. Мне не раз рассказывали о том, что существует маленькая рыбка, паразитирующая на человеке. Индейцы утверждают, что она попадает в тело во время купания. Ортон тоже о ней упоминает, по его словам, это «тонкий сомик» (Vandellia), но сам он не сталкивался «ни с одним случаем, подтверждающим его существование»[652]. Как и я. Но я и правда видел, что все индейцы стараются оградить себя от контакта с этим паразитом при купании.

Приложение II

Монголоидное происхождение

Что касается спорного вопроса об азиатском происхождении индейцев, те скромные доказательства, которые я могу представить, в целом поддерживают теорию, согласно которой их предки, по крайней мере частично, пришли в Амазонию из Азии или, что более соответствует существующим сегодня законам миграции, распространились с американского континента на азиатский. У местных народов, бесспорно, преобладают монголоидные черты. Я полностью согласен с утверждением Ратцеля: «Мы можем быть уверены в том, что существует связь между американоидами и восточно-океанической ветвью монголоидной расы»[653]. Процитирую другого писателя: «Как отмечает Бертон, эти черты проявляются в большой округлой калмыцкой форме черепа, плоских лицах с широкими выдающимися скулами, раскосыми восточными глазами, скорее, карими, чем черными». У них также темные густые брови, тонкие усы, большой рот с заостренными зубами и жидкие бороды, едва покрывающие длинный острый подбородок»[654]. Об истинности этого описания можно судить по иллюстрациям в этой книге. Любой сторонний наблюдатель легко заметит преобладание монголоидных черт лица у южноамериканских индейцев, таких как раскосые глаза, выдающиеся скулы, широкий и плоский нос. Опираясь на собственные наблюдения, я пришел к выводу, что в отдельных случаях монголоидный тип был очень выражен, настолько, что, по моим оценкам, по меньшей мере один процент местных жителей принадлежит к чисто китайскому типу, таким индейцам я давал прозвище Чин-Чин (см. мои записи по поводу секретности истинного имени в главе XI). Я бы также хотел сослаться на такие иллюстрации, как та, что расположена на странице 254 второго тома работы Спруса Notes of a Naturalist (касательно преобладания раскосости глаз см. также Spruce, том 1, стр. 328; Orton, стр. 170). С другой стороны, Бейтс отмечает, что у индейцев тупуйо, «глаза черные и редко бывают раскосыми, как у татар» (Бейтс, том 1, стр. 78), а Уоллес отмечает, что ему «никогда не доводилось видеть необычной раскосости глаз» (Wallace, стр. 332). Я не могу согласиться с этим утверждением. Впрочем, Уоллес отмечает, что для курету характерны выдающиеся скулы (стр. 354), о том же пишет и Ортон, а также упоминает плоский нос (Ортон, стр. 170).

Другими чертами, объединяющими монголоидные народы с местными племенами, являются обычаи сбривать или депилировать волосы на лице и длительный период грудного вскармливания детей (см. Westermarck, стр. 484).

Приложения III–VIII см. в электронном виде (310 кБ)

https://gal.biblioclub.ru/userfiles/files/prilojeniya.pdf

Список литературы

Alcock, Frederick, F.R.G.S.

• Trade and Travel in South America. 2nd edit. London, 1907. André, Eugene, F.R.G.S., F.Z.S., M.S.A.

• A Naturalist in the Guianas. London, 1904. Bancroft, Hubert Howe.

• Native Races of the Pacific States. 1875-76. Bancroft, Edward, and Stedman.

• Essay on Natural History of Guiana. 1769. Bates, Henry Walter.

• The Naturalist on the River Amazons. 2 vols. London, 1863.

Brazilian Year Book. 1908.

Brinton, Daniel G.

• Religions of Primitive Peoples. London and New York, 1897.

Clough, R. Stewart.

• The Amazons. London, n.d.

Crevaux, Dr. J.

• Voyages dans l’Amérique du sud. Paris, 1883.

• Fleuves de l’Amérique du Sud, Yapura.

• Vocabulaire français-roucouyennes. Darwin, Charles.

• Narrative of the Voyages of the Beagle. 1839.

Deniker, Joseph, Sc.D. Paris.

• The Races of Man. 1900.

Enoch, C. Reginald, F.R.G.S.

• The Andes and the Amazons. London, 1907.

• Peru. London, 1908. Fountain, Paul.

• The River Amazon. London, 1914. Hardenburg, W. E.

• The Putumayo. London, 1912.

History of South America, by an American. 1899.

Humboldt.

• Personal Narrative of Travels to the Equinoctial Regions by the New Continent, 1799–1804. 3 vols. Bohn edition. 1852-53. im Thurn, Sir Everard F., K.C.M.G.

• Among the Indians of Guiana. London, 1883. Joyce, Thomas A.

• South American Archæology. London, 1912.

Koch-Grünberg, Dr. Theodor.

• Aruak-Sprachen Nordwestbrasiliens und der angrenzenden Gebiete.

• Journal de la Société des Américainists de Paris.

• Zwei Jahre unter den Indianern: Reisen in Nordwest-Brasilien, 1903–1905. 2 vols. Berlin, 1910.

• Zeitschrift für Ethnologie.

Markham, Sir Clements R., K.C.B.

• Expeditions into the Valley of the Amazons. Hakluyt Society, 1911.

• Peruvian Bark: Introduction of Chinchona Cultivation into India, 1860–1880. 1880.

Maw, Henry Lister.

• Journal of a Passage from the Pacific to the Atlantic. London, 1829.

Nery, Baron de Santa-Anna.

• The Land of the Amazons. London, 1901. Oakenfull, J. C.

• Brazil in 1909. 1st edit. Paris, 1909. Orton, James.

• The Andes and the Amazon. New York, n.d.

Ratzel, F.

• History of Mankind. 3 vols. Translated from 2nd German edition by Sir A. J. Butler, M.A. London, 1897.

Rice, Hamilton.

• Quito to Iquitos by the River Napo.

• Further Explorations in the North-West Amazon Basin. The River Uaupes.

Rodway, James.

• Guiana: British, Dutch, and French. London, 1912.

• In the Guiana Forest. 1894. Schoolcraft, H. R.

• Historical and Statistical Information respecting the History, etc., of the Indian Tribes of the United States. Philadelphia, 1851.

Simson, Alfred.

• Travels in the Wilds of Ecuador and Exploration of the Putumayo River. 1886.

Spix, John Baptist von, and Martius, C.F.P. von.

• Travels in Brazil, 1817-20. Translated by H. E. Lloyd. 1824. Spruce, Richard, Ph.D.

• Notes of a Botanist on the Amazon and Andes. 2 vols. London, 1908.

• The Great River. Notes on the Amazon and its Tributaries. London, 1904.

Tylor, E. B.

• Researches into the Early History of Mankind. London, 1865.

von Martius, C. F. P. Zeitschrift für Ethnologie.

• Beiträge zur Ethnographie und Sprachenkunde Amerikas zumal Brasiliens.

Wallace, Alfred R.

• A Narrative of Travels on the Amazon and Rio Negro. London, 1853.

• On the Rio Negro. Pamphlet. 1853.

Waterton, Charles.

• Wanderings in South America. New edition. London, 1879. Westermarck, Edward.

• The History of Human Marriage. 3rd edit. London, 1901. Woodroffe, Joseph F.

The Upper Reaches of the Amazon. London, 1914.

Карты

Схематическая карта северо-западных притоков Амазонки (нарисована капитаном Томасом Уиффеном)

Схематическая карта северных притоков Амазонки (составлена капитаном Уиффеном с опорой на различные источники, а затем откорректирована в соответствии с личными наблюдениями)

Примечания

1

Уотертон, Чарльз (1782–1865) – английский естествоиспытатель и исследователь, пионер в области охраны природы.

2

Уоллес, Альфред Рассел (1823–1913) – британский натуралист, путешественник, географ, биолог и антрополог. Изучал флору и фауну бассейна реки Амазонка. После пожара, случившегося на корабле в одном из плаваний, потерял все коллекции за время двухлетней работы.

3

Спрус, Ричард (1817–1893) – британский ботаник, исследователь. Более 15 лет провел в Амазонии, изучая Амазонку от Анд до устья. Собрал коллекцию растений, образцы хранятся в Королевском ботаническом саду в Лондоне и в Тринити Колледже в Дублине. Впервые выделил препарат хинин из коры хинного дерева, когда выяснил, что народы Амазонии традиционно использовали кору как противомалярийное средство.

4

Бейтс, Генри Уолтер (1825–1892) – английский естествоиспытатель и путешественник. Исследовал Амазонку с ее большими притоками. В течение 11 лет находился в Амазонии, 4 из них работал с Альфредом Уоллесом. Привез в Лондон уникальные зоологические коллекции и издал описание своего путешествия The naturalist on the river Amazons (Лондон, 1863, «Натуралист на реке Амазонке», рус. пер. СПб., 1867).

5

Кох-Грюнберг, Теодор (1872–1924) – немецкий этнолог и исследователь. Внес крупный вклад в изучение коренных народов Южной Америки. Скончался от малярии в Бразилии в 1924 году.

6

Райс, Александр Гамильтон-младший (1875–1956) – американский врач, географ, профессор географии Гарвардского университета, основатель и директор Гарвардского института географических исследований. Совершил несколько исследовательских экспедиций в бассейне Амазонки.

7

Исса – название реки Путумайо в нижней части Бразилии.

8

Апапорис – река в Колумбии, департамент Ваупес. Является притоком реки Какета, или Жапура, а также частью границы между Колумбией и Бразилией.

9

Путумайо – река в Южной Америке, левый приток Амазонки. Протекает по территории Бразилии, Эквадора, Перу и Колумбии.

10

Ваупес – река в Южной Америке, левый приток Риу-Негру.

11

Манаус – город в северной Бразилии, в штате Амазонас, недалеко от места впадения реки Риу-Негру в Амазонку. Основан в 1669 году португальцами. Сегодня – один из крупнейших городов страны, речной порт.

12

Риу-Негру – река в Южной Америке, крупнейший левый приток Амазонки. Название переводится как «черная река». Необычный темный цвет воде придают растительные остатки, которые попадают в поток, когда река течет по тропическим лесам и болотам. Берет начало в Колумбии под названием Гуайния. В устье находится крупный порт Манаус.

13

Мое прибытие в Англию было отложено на несколько месяцев из-за того, что я заболел бери-бери (см. примечания переводчика «бери-бери»).

14

В то время я не знал, что доктор Кох-Грюнберг из Берлина в 1904 году уже поднялся по реке Ваупес до 71° западной долготы.

15

Жапура – крупная река в Бразилии и Колумбии. На территории Колумбии имеет название «Какета» (Caqueta).

16

Напо – река в Южной Америке, левый приток Амазонки, течет по территории Эквадора и Перу. Главные притоки – Кока, Агуарико, Курарай. В низовье судоходна.

17

Ики́тос – город и речной порт в Перу. Основан в 1757 году в верхнем течении Амазонки. Столица департамента Лорето. Из-за необычного расположения города (он находится в глубине непроходимых джунглей) добраться до этого места можно только на лодке или на самолете, что делает его самым крупным городом на Земле, не имеющим сухопутного сообщения с другими городами.

18

Натуральный каучук содержится в виде млечного сока в каучуконосных растениях. Больше всего каучука содержится в растениях следующих видов: гевея, саниум; маниот, сем. Молочайных; кастиллоа, сем. Тутовых; из рода фунтумия, сем. Кутропых; ландольфия, сем. Ластовневых. Каучуконосы особенно распространены в Южной Америке, некоторые виды растут в Африке и на Мадагаскаре.

19

Бой – мальчик-слуга, рассыльный в гостиницах, в конторах, слуга-туземец в период колониализма.

20

Если у индейца была винтовка, она применялась только против белого человека и никогда для охоты на животных.

21

Чоррера – водопад в часе езды от столицы Колумбии Богота. Высота – 590 метров, расположен неподалеку от городка Чоачи. Водопад представляет собой несколько порогов и является одним из самых высоких и красивых в Колумбии.

22

12,7–19,1 мм – Примеч. пер.

23

Робюшон, Эжен (1872–1906) – французский исследователь, антрополог, этнограф, член Географического общества Парижа. Изучал индейские племена Амазонии. Пропал без вести в районе реки Жапура при таинственных обстоятельствах в 1906 году. Есть мнение, что он стал жертвой каннибализма.

24

Пе́кари (лат. Tayassuidae) – животные из семейства нежвачных парнокопытных млекопитающих, похожие на свиней. Распространены в Южной и Центральной Америке. Имеет в нижней части спины железу, выделяющую неприятный запах.

25

Приблизительно 2,3–2,7 км – Примеч. пер.

26

Как ни странно, индейцы не считали, что из яиц могут вылупиться черепахи.

27

За вклад в расследование обстоятельств гибели Робюшона я был удостоен чести получить благодарность от французского правительства в лице министра иностранных дел.

28

Бе́ри-бе́ри – болезнь, клинически выраженная форма острой и хронической недостаточности витамина B1 (тиамина) вследствие его низкого содержания (или отсутствия) в рационе или в результате нарушения его всасывания и обмена в организме человека. Характеризуется распространенным заболеванием нервной системы при дефиците питания (полиневрит), особенно нижних и верхних конечностей, мышечными атрофиями, нарушениями деятельности сердечно-сосудистой системы, отеками и кахексией (сильнейшим истощением).

29

Равнинный тапир (лат. Tapirus terrestris) – самый распространенный вид млекопитающих семейства тапировых. Питается растительной пищей, срывая ее своим подвижным и цепким хоботом. Характерная особенность – короткая грива и шерсть серовато-бурого цвета, светлая по бокам головы, на шее и груди. Данный вид тапиров обитает во всем бассейне Амазонки.

30

Фотопластинка – носитель негативного изображения, небольшая стеклянная пластинка, покрытая светочувствительным слоем. До начала XX века и изобретения фотографического процесса служила основным источником сохранения изображений.

31

Сэр Уолтер Рэли (ок. 1554–1618) – английский государственный деятель, писатель, историк, путешественник, фаворит королевы Елизаветы I. Получил рыцарское звание от королевы за каперские нападения на Испанию. Один из первых колонизаторов Северной Америки. Считается, что именно Рэли привез в Англию картофель и табак.

32

Пароходы курсируют по Амазонке круглый год с 1853 г. (см. Бразильский ежегодник).

33

Сельва (исп. selva, от лат. silva – лес) – влажные экваториальные леса в бассейне реки Амазонка. Расположены в Бразилии, Колумбии, Эквадоре и еще нескольких странах Южной Америки. Обладают высокой влажностью воздуха (80–90 %) и разнообразной флорой и фауной.

34

Колумбия (Республика Колумбия) – государство в северо-западной части Южной Америки. Получило название в честь первооткрывателя Америки Христофора Колумба. Граничит с Венесуэлой, Бразилией, Перу, Эквадором и Панамой. Площадь страны – 1141,7 тыс. кв. км, население – 50,4 млн человек. Столица – Богота.

35

Анды, также Андские Кордильеры – горы в западной части Южной Америки; самая длинная на земном шаре горная цепь (9000 км) и вторая по высоте после Гималаев в Азии. Проходит вдоль побережья Тихого океана через весь континент. Самая высокая гора Анд и вообще всего материка – Аконкагуа (6961 метр над уровнем моря.). Анды богаты серебром, золотом, железными, медными, свинцовыми, вольфрамовыми рудами, нефтью, каменный уголь и чилийская селитра.

36

Самому мне не доводилось видеть Анды из этих районов, но предполагаю, что именно так они и выглядят, я рисую их в своем воображении. Они – окончательный, хотя и невидимый предел того, что в противном случае казалось бы бескрайним.

37

Амазонка – река в Южной Америке, самая полноводная река в мире. Длина от 6400 до 7100 км (по разным данным). Протекает по территории Бразилии, Боливии, Перу, Эквадора и Колумбии. Впадает в Атлантический океан, образуя одну из самых больших в мире дельт площадью свыше 100 тыс. км².

38

Франсиско де Орельяна (1505 или 1511–1546, точная дата рождения неизвестна) – иcпанский путешественник и конкистадор. Участник испанского завоевания Перу, первооткрыватель левого притока Амазонки реки Напо, а затем и самой Амазонки, которой он дал название. Первый европеец, который пересёк Южную Америку в самом широком месте и проплыл Амазонку по всей ее длине.

39

Wallace, стр. 243.

40

Анероид (греч. a – частица отрицания + nērós – «вода») – механический прибор для измерения атмосферного давления. Представляет собой металлическую коробку с безвоздушным пространством с пружиной внутри. При повышении и понижении атмосферного давления пружина движется, передавая движение стрелки по шкале.

41

О́бидуш (Обидус) – город и муниципалитет в штате Пара, Бразилия, расположен в самой узкой и быстрой части реки Амазонка. Население – около 50 000 человек.

42

Spruce, том 2, стр. 379–380.

43

См. Риу-Негру.

44

Ориноко – река в Южной Америке. Бо́льшая часть протекает через Венесуэлу. Впадает в Атлантический океан. Длина 2740 км. Судоходна. Бассейн Ориноко соединяется с Риу-Негру через левый приток этой реки Касикьяре.

45

Касикьяре – река на юге Венесуэлы, ответвление от реки Ориноко. Длина 326 км. Впадает в реку Риу-Негру Является примером бифуркации рек (разделения на две ветви, образующие отдельные потоки).

46

Бразильский ежегодник выпускается под патронажем бразильского правительства с 1908 года. Содержит статистические данные.

47

По оценке Робюшона, расстояние составляет 471 географическую милю от Икитоса до устья Иссы; оттуда 150 географических миль до Котухе, который он размещает в 2° 53′ 12′′ южной широты и 69° 41′ 10′′ западной широты. От Котухе до Игара Парана – 252 мили, общее расстояние 873 географических мили от Икитоса до Игара Парана.

48

Робюшон указывает координаты: 1° 43′ 9′′ южной широты и 71° 53′ 36′′ западной долготы.

49

Печеночница, или перелеска (лат. Hepática) – травянистое растение семейства Лютиковые. В Южной Америке произрастает Hepatica nobilis var. acuta – печеночница остродольчатая. От североамериканской разновидности (печеночницы тупой, Hepatica nobilis var. obtusa) отличается более крупными размерами и острой формой листьев. Встречаются виды с белыми, розовыми, сиренево-голубыми и махровыми цветками.

50

Spruce, том 1, стр. 7; том 2, стр. 100.

51

Период с сентября по январь – самая жаркая часть года в Амазонии, пик жары приходится на декабрь. 32 °C – экстремальная жара, а 21 °C – самая низкая; средняя температура составляет от 24 до 29 °C. Робюшон утверждал, что температура в устье Котухе в сентябре в тени была 6 °C, но после сильного ливня упала до 0 °C. Температура воды в Амазонке составляет 27 °C; в Жапуре вода теплее и достигает 29 °C. Уоллес оценивает среднюю температуру воды в Риу-Негру в сентябре (то есть в жаркое время года) в 30 °C, а соответствующую температуру воздуха в 24–33 °C. Температура воды, по его мнению, никогда не опускается ниже 26 °C. Температура воды в реке Ваупес на глубине от трех до шести футов постоянно держится на уровне 24 °C (Geo. Journ., 1910, стp. 683).

52

Водосбор (водосборный бассейн) – часть земной поверхности (с почвами и горными породами), с которой происходит сток в реку или иной водоем.

53

Аллювиальные отложения (лат. alluvio – нанос, намыв) – отложения рек и других водных потоков. В зависимости от типа реки и размываемых пород состоят из гальки, песка, глины, растительных остатков.

54

Вероятно, имеются в виду пелагические отложения – осадки, образующиеся в пелагических (донных) зонах океана в результате разложения минеральных ресурсов и органических веществ. Среди них красная глина, радиоляриевый ил, диатомовый ил. Красноватый ил, или красная глина, имеет коричневый или темно-красный цвет, так как состоит из глинистых минералов.

55

Галечник – пласт из гальки (окатанные камни горных пород).

56

Радужная пленка на поверхности болота – натуральное масло, которое выделяется при разложении листьев на поверхности воды. Со временем масло оседает и «радуга» исчезает. Тот же эффект мы видим, когда машинное масло проливается в лужу.

57

Ширина Амазонки от одного берега до другого в устье составляет 158 миль.

58

Большая белая цапля (лат. Egretta alba) – крупная птица семейства цаплевых. Обитает на болотистых прудах и равнинах в теплых, умеренных и тропических широтах западного и восточного полушария.

59

Зиморо́док – небольшая, ярко окрашенная птица семейства зимородковых с длинным клювом и коротким хвостом. Обитает чаще у водоемов, редко ходит по земле.

60

Зимородок вида Alcedo ispida Linnaeus – зимородок обыкновенный, один из подвидов зимородка.

61

Какао, или шоколадное дерево (лат. Theobrōma cacāo) – вечнозеленое дерево рода Теоброма. Культивируется ради получения семян, которые используются в пищевой промышленности (какао – основной компонент шоколада) и медицине.

62

Пассифлора, или Страстоцвет – род растений семейства Страстоцветные. Итальянский историк и религиозный деятель Джакомо Босио увидел в цветке пассифлоры воплощение Страстей Христовых: три рыльца пестика как гвозди, которыми был прибиты к кресту Христос, внешняя корона как терновый венец, тычинки – пять ран. Так растение получило свое название (лат. passio – страдание и flos – цветок).

63

Инга́ (лат. Inga) – род деревьев и кустарников семейства Бобовые. Инга съедобная, или сахарный горошек, кремовый боб имеет сладкий ванильный вкус и аромат и используется в пищу в сыром виде.

64

Королевские ботанические сады Кью (Royal Botanic Gardens, Kew) – парковый ансамбль в юго-западной части Лондона. Площадь – 132 гектара. Сегодня это большой комплекс, состоящий из ботанических садов и оранжерей, теплиц, учебных и научно-исследовательских центров. В садах Кью находится самая большая в мире коллекция живых растений.

65

Эпифиты – растения, которые растут на других растениях, главным образом на стволах и ветвях деревьев. Они получают питательные вещества и влагу из окружающей среды (осадков и органики), а не из растения-хозяина, как паразиты. Чаще всего встречаются во влажных тропических лесах (стр. 41).

66

Астрокариум колючий (лат. Astrocaryum aculeatum) – вид древовидных растений семейства Пальмовые. Высота до 15 метров, ствол покрыт колючками. Растет в Южной Америке. Плоды съедобны, по вкусу напоминают абрикосы.

67

15,2 см. – Примеч. пер.

68

Полагаю, это жаситара, одно из вьющихся растений, упомянутых Спрусом (Spruce, том 1, стр. 30).

69

Жасита́ра (порт. Jacitára) – вьющийся род пальм (Desmoncus). Имеет стебли с толстыми шипами, которые помогают растению обвиваться вокруг высоких деревьев, но опасны для людей, так как часто пальмы нависают над дорогой и рвут одежду прохожего.

70

Нашествие мух – имеется в виду четвертая казнь египетская, одно из десяти бедствий, постигших египтян за отказ фараона освободить евреев: «И сказал Господь Моисею: завтра встань рано и явись пред лице фараона. Вот, он пойдет к воде, и ты скажи ему: так говорит Господь: отпусти народ Мой, чтобы он совершил Мне служение, а если не отпустишь народа Моего, то вот, Я пошлю на тебя и на рабов твоих, и на народ твой, и в домы твои песьих мух, и наполнятся домы Египтян песьими мухами и самая земля, на которой они живут; и отделю в тот день землю Гесем, на которой пребывает народ Мой, и там не будет песьих мух, дабы ты знал, что Я Господь среди земли; Я сделаю разделение между народом Моим и между народом твоим. Завтра будет сие знамение. Так и сделал Господь: налетело множество песьих мух в дом фараонов, и в домы рабов его, и на всю землю Египетскую: погибала земля от песьих мух». (Исх. 8:20–25).

71

Пиум – бразильское название маленькой черной жалящей мухи из Южной Америки. Это надоедливое насекомое очень похоже на комара, хотя и более тихое. В Бразилии известно более 40–50 видов черных мух. Большинство видов относятся к огромному роду Simulium. Подобно комарам, с которыми они состоят в родстве, большинство черных мух получают питание за счет высасывания крови других животных, хотя самцы питаются в основном нектаром. Обычно они маленькие, черные или серые, с короткими ножками и усиками. Мухи пиум способны распространять несколько заболеваний, в том числе речную слепоту в Африке и Америке. Как правило, они летают близко к земле, поэтому кусают лодыжки или руки. След от укуса пиум больше, чем от укуса комара, и начинает чесаться только через несколько дней, поэтому в момент укуса мух сложно заметить. Обитают преимущественно вблизи водоемов и водопадов.

72

Комар Culex – один из самых распространенных видов комаров, которые могут быть переносчиками одной или нескольких серьезных болезней птиц, человека и других животных (вирус Западного Нила, филяриоз, птичья малярия и другие). Распространены повсеместно, за исключением крайних северных районов умеренной зоны.

73

Песчаная муха (на самом деле это не муха, а москит рода Phlebotomus) разносит заболевание, известное как «кожный лейшманиоз». Заболевание проявляется образованием болезненных гнойных язв, заживление которых длится месяцами. Иногда человек не замечает ни самой мухи, ни ее укуса, а только видит последствия, так как тело насекомого около двух миллиметров. Песчаные мухи обитают по всей Азии, встречаются в Африке, Америке. Обитают в заболоченных местах.

74

Краснотелковый клещ (лат. Trombidiidae) – насекомое семейства клещей из надотряда Acariformes. Взрослые клещи 2–4 мм, оранжевого или красного цвета. Часто нападают на человека, особенно во время сбора урожая. Укус доставляет сильный зуд, повышение температуры, развивается дерматит.

75

Верша – рыболовная снасть в виде воронки из прутьев или проволоки.

76

Морфо (лат. Morpho) – род дневных бабочек. Обитает в Центральной и Южной Америке. Одна из самых крупных бабочек: размах крыльев от 5 до 21 см. Имеет красивый окрас, в большинстве голубой с металлическим блеском.

77

Уоллес пишет, что в Малакке бабочки часто питаются «пометом какого-то плотоядного животного», и заметил, что многие тропические бабочки любят высасывать жидкость из каких-то грязных мест, «и, как правило, настолько увлечены едой, что к ним можно легко подойти и поймать» (Wallace, Alfred R. The Malay Archipelago, стр. 29, 114).

78

Hesperumia sulphuraria – вид ночных бабочек. Известна также как серная бабочка. Принадлежит к семейству пядениц (Geometridae). Встречается в Северной Америке. Взрослые особи желто-коричневые, ширококрылые, небольшого или среднего размера.

79

Spruce, том 2, стр. 366

80

Лабаррия (labarria или labaria) – принятое в Гайане и Суринаме называние американской копьеголовой змеи, или ботропса (лат. Bothrops). Это чрезвычайно ядовитый вид гадюки, встречающийся в тропических низменностях северной части Южной Америки к востоку от Анд. Длина от 70 см до 2,5 м. Окрас коричневый, серый, зеленый. Обитают в низинах, горных лесах. Активны в ночное время.

81

Жакаре (порт. îakaré или jaeça-karé – «тот, кто смотрит в сторону») – местное название южноамериканского аллигатора или каймана. Относится к семейству Аллига́торовых (лат. Alligatoridae). Обитает в Парагвае (другое его название – парагвайский кайман), Бразилии, Боливии и Аргентине.

82

Bates, том 2, стр. 262.

83

Spruce, том 1, стр. 49.

84

Колумбийский ревун (лат. Alouatta palliata) – примат из семейства паукообразных обезьян. Один из самых крупных и распространенных в Центральной и Южной Америке. Питается растительной пищей. Подъязычная кость ревуна крупная, поэтому он имеет способность издавать мощный крик, похожий на рев, что и отразилось в названии животного.

85

Тукановые – птицы отряда дятлообразные с большим ярким клювом и резким голосом. Наиболее известный представитель – большой тукан, или тукан токо (лат. Ramphastos toco). Обитают во влажных тропических лесах Южной Америки.

86

Трубач (лат. Psophia) – род журавлеобразных птиц семейства Psophiidae. Обитает в бассейне реки Амазонки в Южной Америке. Самцы издают громкий крик, похожий на звук трубы, за что птицы и получили свое название.

87

Ара (лат. Ara) – род птиц семейства попугаевых. Очень крупные (длиной до 95 см) и красивые птицы. Окрас в ярких желто-сине-красных тонах. Имеют крупный закругленный клюв, который признан самым крепким на земле.

88

Исполинский козодой, или исполинский лесной козодой (лат. Nyctibius grandis) – крупная птица из отряда козодоеобразных. Обитает в Южной Америке, в основном в бассейне Амазонки.

89

Гринхарт, также Бакаутовое дерево, Железное дерево – дерево из семейства Парнолистниковые. Высокое вечнозеленое растение со светло-зеленым оттенком древесины, что и дало ему название. Растет в Южной Америке. Также этим словом называют бакаут – древесину бакаутого дерева, очень прочную, не подверженную гниению и порче насекомыми.

90

Мастодонты (лат. Mammutidae) – вымершие около 10 000 лет назад млекопитающие из отряда хоботных (Proboscidea). От мамонтов и слонов отличались строением зубов. Мастодонты питались растительной пищей. По одной из версий, причиной вымирания мастодонтов мог быть туберкулез.

91

Мегатерии (лат. Megatherium, от др. греч. «огромный зверь») – род гигантских ленивцев, вымерший около 10 000 лет назад. Питались растительной пищей. Из-за крупных размеров и медлительности, вероятно, были истреблены первобытными охотниками. Обитали на территории Северной и Южной Америки.

92

Одно дерево считается настолько ядовитым, что индейцы никогда к нему не прикасаются. См. Maw Henry Lister Journal of a Passage from the Pacific to the Atlantic. London, 1829, стр. 294.

93

Эти племенные дома отличаются от общих длинных домов в дельте реки Флай (Британская Новая Гвинея) не только формой, но и тем, что здесь нет платформ и перегородок между отдельными семьями, все внутреннее пространство открыто. Подробное описание длинных домов Кивай и Даудаи см. в работе Expedition to Torres Straits by Alfred Cort Hadden, том 4, стр. 112–117.

94

Малока – индейский общинный или племенной дом.

95

Manicaria saccifera (см. Spruce, том 1, стр. 56).

96

Буссу (Manicaria saccifera) дерево семейства Пальмовые. Растут в Центральной и Южной Америке. Имеет одни из самых крупных среди растений листья (до 8 метров), что в свое время делало их полезными в качестве кровельного материала.

97

Беджуко (Bejuco) – вьющиеся, ползущие растения, лозы и лианы. Всем типам Bejuco приписывают мощные целительные свойства. Индейцы использовали их как антидот против укуса ядовитых змей, скорпионов и пауков, а также в строительстве жилья.

98

Натуралист Эжен Андре упоминал, что обычно используют два вида лиан: mulato (семейство Ароидные) и murcielago (семейство Бигнониевые).

99

Для этой цели применяются несколько видов пальмовых листьев, выбор зависит от того, какие проще всего достать в том месте, где строится дом. Харденбург упоминает, что индейцы уитото используют листья пальмы тагуа (Phytelephas macrocarpa), также называемой «растительной слоновой костью»), а для столбов и стропил – стволы пальмы чонта или Bactris ciliata (Hardenburg, W. E. The Putumayo. London, 1912, стр. 135). Из листьев пальмы буссу, Manicaria saccifera, по некоторым данным, получается кровля, которая держится десять или двенадцать лет (см. Waterton, стр. 479).

100

фут – 30,48 см; 18 дюймов – это 1,5 фута или 45,72 см. – Примеч. пер.

101

высота около 9,1 м, основание 18,3 м. – Примеч. пер.

102

Фут – английская мера длины, равная 30,48 см. Здесь: 61–91 см. – Примеч. пер.

103

Wallace, стр. 341.

104

35 метров в длину, 22,86 в ширину и 9,1 в высоту. – Примеч. пер.

105

18,2–21,3 м. – Примеч. пер.

106

0,9 м на 0,6 м. – Примеч. пер.

107

Это интересное архитектурное решение в свете теории Фукара (Foucart) об эволюции рифленых египетских колонн из деревянных прототипов – пучков прутьев.

108

Симсон (Simson, Alfred) упоминает такую «дверь» в своей работе Travels in the Wilds of Ecuador and Exploration of the Putumayo River. 1886, стр. 237.

109

Wallace, стр. 341.

110

Индейцы племени Дживаро отводят одну половину дома для женщин (Orton, James. The Andes and the Amazon. New York, n. d., стр. 171). У племен региона Исса-Жапура такого разграничения нет.

111

0,76 метра. – Примеч. пер.

112

Маниок, или кассава – съедобное растение, основной продукт питания индейцев Амазонии. Употребление в пищу маниока в этом регионе по объему можно сравнить с потребляемым нами картофелем. В сыром виде не употребляется из-за большого содержания в клубне токсинов. Для их удаления индейцы проливают растертые на специальной терке клубни водой, предварительно завернув массу в длинную циновку, которую затем скручивают, пока вместе с водой не выйдут все опасные вещества, или с той же целью закладывают очищенные клубни в длинный плетеный пресс, один конец которого привязан к балке, а другой с силой вытягивают. Получившуюся отжатую массу подсушивают над огнем и просеивают. В результате получается маниоковая мука, из которой готовят лепешки, кашу, напитки.

113

2–2,5 метра. – Примеч. пер.

114

См. Wallace, стр. 354.

115

Крево описал этот процесс. Он наблюдал за индейцем, «который разводит костер, быстро вращая колышек тростника в углублении, вырезанном в лежащей на земле палке» (Crevaux, Dr. J. Voyage dans l’Amerique du Sud, стр. 214). Уоллес упоминает, что этот метод также использует племя курету (Wallace, стр. 355).

116

Планта́н (фр. plantain), – овощной банан крупного размера. Кожура зеленого цвета, мякость жесткая и несладкая. Перед употреблением в пищу требуется термическая обработка.

117

Краксы, также гокко, древесные куры (лат. Cracidae) – курообразные птицы, обитающие в Южной Америке и на юге Северной. В семействе насчитывают 50 видов. Мясо краксов пригодно в пищу.

118

Песчаная блоха – мелкое насекомое-паразит, питается человеческой кровью. Вызывает саркопсиллез – болезнь, характеризующуюся сильным зудом и болями. Самцы, подобно комарам, сосут кровь. Самки внедряются под кожу и откладывают там яйца, провоцируя тем самым воспаление, которое может перейти в столбняк.

119

Если сразу удалить блоху иглой, это не больно и даже следа от прокола почти не останется.

120

Копьеносы (лат. Phyllostomus) – род летучих мышей. Нос заостренный, похожий на копье. Обитают в Южной и Центральной Америке. Большой копьенос – одна из крупнейших американских летучих мышей (голова и тело – более 10 см длиной, размах крыльев около 40 см.

121

Вампировые летучие мыши (лат. Desmodontinae) – род летучих мышей, которые питаются исключительно кровью птиц и млекопитающих. Распространены в Центральной и Южной Америке.

122

Вампиров в этих краях немного, но Симсон утверждает, что в Аньяно они – настоящее бедствие (Simson, стр. 131).

123

Bates, том 1, стр. 246. О том, как приручить взрослую носуху, см. стр. 247. Другое домашнее животное, упомянутое Бейтсом, – «неизвестный вид сверчка»; таких питомцев я не встречал, но часто слышал в лесу громкое стрекотание ранее не изученных сверчков (см. Bates, том 1, стр. 250).

124

Ба́ски – европейский народ. Живут в северной Испании и юго-западной Франции. Территории расселения называют баскские земли.

125

Martius, том 2, стр. 192.

126

см. Приложения.

127

Deniker, стр. 552.

128

Кувада (фр. couvade – «высиживание») – обрядовая имитация родов и послеродового нездоровья мужчинами. После родов жена занимается привычными обязанностями, в то время как муж несколько дней разыгрывает слабого и больного, словно испытывает тошноту и усталость.

129

У карибов была распространена практика умыкания (похищения) женщины (Westermarck, стр. 383). Племенам к югу от Жапуры этот обычай сейчас неизвестен.

130

Частично «кувада» также встречается среди племен Северной Америки, в том смысле, что отцу запрещены некоторые вещи после рождения ребенка (Dorsey, Siouan Cults, стр. 511; Venegas, том 1, стр. 94; Tylor, стр. 294–297).

131

Сэр Эверард Фердинанд Им Терн (1852–1932) – путешественник, исследователь Южной Америки, ботаник, писатель, фотограф. Был губернатором Фиджи, президентом Королевского антропологического института.

132

Im Thurn, стр. 173. Джойс считает изначальной родиной карибов верховье Шингу (правый приток Амазонки), откуда они распространились по Гвиане и Малым Антильским островам (Joyce, Thomas A. South American Archæology, стр. 256). Родвэй, основываясь на информации об араваках, записанной испанцами, предполагает, что они исконные жители северо-западного побережья, прибывшие из Мексики (Rodway, James. Guiana: British, Dutch, and French. London, 1912, стр. 41, 45).

133

Там же, стр. 171–172.

134

Crevaux, Dr. J., Fleuves de l’Amérique du Sud, Yapura, F. 5, 7.

135

Crevaux, Vocabulaire français-roucouyenne.

136

Koch-Grünberg, Journal de la Société des Américainistes de Paris, tome III. № 2 (1906).

137

Koch-Grünberg, Zeitschrift für Ethnologie, XXXVIII, стр. 189.

138

Следует помнить, что я пришел ко всем этим народам из земли уитото.

139

Crevaux, Voyages dans l’Amérique du Sud, стр. 368.

140

Martius, Beiträge, том 2, стр. 340.

141

Номенклатура – совокупность или перечень употребляемых в какой-либо специальности/области названий, терминов.

142

Королевское географическое общество – профессиональное научное объединение Великобритании. Занимается организацией исследовательских путушествий и развинтием географии как науки. Основано в 1830 году.

143

Испанцы называли инков «Orejones» (большие уши) из-за больших клипс, которые они вставляли в мочки ушей. См. Joyce, стр. 110; Ratzel, том 2, стр. 172.

144

Simson, стр. 210.

145

Koch-Grünberg, Zeitschrift für Ethnologie, XXXVIII. Стр. 188 (1906).

146

Cd. 6266, стр. 9, 10, 12, 25, 26.

147

Rice, стр. 690.

148

Wallace, стр. 354.

149

См. Приложение VII.

150

Hardenburg, Man, стр. 134.

151

Экзогамия (греч. éxo – «вне, снаружи» и gâmos – «брак») – обычай запрета брачных отношений между родственниками, заключение брака вне своей социальной группы.

152

Подобное случается настолько редко, что нельзя считать это устоявшейся формой организации. И даже если столь исключительные случаи и свидетельствуют о возможном объединении кланов в единое племя в прошлом, сейчас эти кланы совсем измельчали, став крошечными племенами, неспособными сплотиться для совместных действий. Таким образом, термины языковая группа, племя и член племени более правильны, нежели племя, клан и член клана.

153

Кавана (Kawana) – сладкий киселеобразный напиток из ананасов или гуараны.

154

Патрилинейность (лат. pater – «отец» и linea – «линия») – система родства, устанавливающая происхождение по отцовской, мужской линии, при которой наследуются имя и состояние отца.

Патрилокальность (лат. pater – «отец» и locus – «место») – форма брачного поселения, при которой жена переходит жить в общину мужа. Местами практиковалась временная патрилокальность, при которой супруги лишь определенное время после брака, часто до рождения ребенка, жили с родителями мужа, а затем возвращались в поселение жены.

155

Матрилокальный брак – (от лат. mater – «мать» и locus – «место») (матрилокальное поселение), распространенный при матриархате обычай проживания супругов в общине жены.

156

См. im Thurn, стр. 185.

157

Британская Гвиана (англ. British Guiana, также пишется Гайана, Guyana) – бывшая британская колония на северном побережье Южной Америки. Сегодня – независимое государство Гайана.

158

Умыкание – насильственный брак, женокрадство, форма брака, при которой брачный союз устанавливается путем захвата женщины (чаще всего), а иногда и мужчины. В некоторых случаях похищение происходит с согласия женщины.

159

Эндогамия (от др. – греч. ἔνδον – «внутри» + γάμος – «брак») – заключение брака внутри конкретной социальной или профессиональной группы. Противопоставляется экзогамии.

160

Это полная противоположность матрилокальных обычаев, описанных сэром Эверардом им Терном.

161

Железное дерево – см. Гринхарт.

162

Или их художники и издатели.

163

«Индейцы стыдятся, как они говорят, быть одетыми» (Humboldt, Travels, том 3, стр. 230; см. также Wallace, стр. 357). На самом деле дикари надевают одежду только во время ритуалов. См. Westermarck, Edward. The History of Human Marriage, глава IX.

164

В местных лесах есть несколько видов деревьев с волокнистой корой. Им Терн предполагает, что используется кора дерева Lecythis ollaria (райский орех), но Спрус утверждает, что «тауари» делается из коры определенный видов Текомарии из семейства Бигониевых, а «тарури» (более тонкая набедренная повязка из лыка) – из различных фиговых деревьев и артокарпуса (хлебное дерево из семейства Тутовые). Естественно, местные жители используют те деревья, которые есть поблизости, когда возникает необходимость изготовить одежду (см. im Thurn, стр. 194, 291; Spruce, том 1, стр. 27).

165

1, 8 м в длину и 23 см в ширину. – Примеч. пер.

166

1 ярд – 0,9144 см. – Примеч. пер.

167

22,86 см. – Примеч. пер.

168

Доктор де Лацерда (Dr. de Lacerda) в своих дневниковых записях от 22 июля 1798 года описывает этот способ изготовления ткани из лыка индейцами муизас, которые вели торговлю со своими соседями маравами. См. Land of Carembe, R.G.S., 1873, стр. 71. Набедренные повязки из коры артокарпуса также встречаются среди семангов из Кедаха и других диких племен малайского полуострова. См. Skeat и Blagden, том 1, стр. 143–144, 157, 376 и т. д.

169

45,72 см на 15,24 см. – Примеч. пер.

170

Та же зависимость от географического положения была замечена среди женщин Британской Новой Гвинеи. См. Williamson, The Mafulu, стр. 28.

171

Обычно путешественники по Амазонии носят сандалии, известные как эспадрильи (alparagatas), с подошвами из плетеного волокна алоэ. Их можно стирать и сушить точно так же. См. Simson, стр. 83.

172

Wallace, стр. 351.

173

Браслеты с перьями носят индейцы группы напо, а не эти племена.

174

im Thurn, стр. 305.

175

Одно из имеющихся у меня головных украшений изготовлено из грубой хлопковой пряжи. Вероятно, оно было получено по бартеру, поскольку ни одно из местных племен не производит хлопковую пряжу самостоятельно и найти ее здесь удается крайне редко. Перья связаны очень тонкой нитью.

176

Бросимум полезный, также молочное дерево, коровье дерево (Brosimum utile), – высокое (до 30 метров) тропическое дерево семейства Тутовые (Moraceae). Млечный сок ценится местными жителями за приятный аромат и напоминает и по виду, и по вкусу коровье молоко с привкусом корицы. Его употребляют в больших количествах в пищу, размачивают в нем хлеб, а также дают младенцам.

177

Баккаба ́ (Oenocarpus distichus) – высокая масличная пальма рода энокарпус, произрастает в Центральной Америке и тропической Южной Америке, из ее плодов добывают баккабовое масло, близкое по своим свойствам к оливковому. Листья перистые, перья широколанцетные. Цветы однодомные. Масло из мякоти плодов не уступает по вкусу и качеству оливковому маслу.

178

Wallace, стр. 351.

179

Кароа (Neoglaziovia variegata) – вечнозеленое многолетнее растение, производящее розетку из колючих листьев высотой около 90 см. Растет в Южной Америке и северо-восточной Бразилии. Кароа собирают в дикой природе, а также иногда выращивают. Из листьев получается мягкое гибкое белое эластичное волокно в три раза прочнее джута.

180

Согласно Кох-Грюнбергу, яхабана и другие племена из языковой группы курету делят волосы на две части и заплетают косу. После купания волосы сушат, причесывают и фиксируют лентой.

181

82,6 мм на 12,7 мм. – Примеч. пер.

182

34,9 мм. – Примеч. пер.

183

22,2 мм. – Примеч. пер.

184

54 мм в длину, 28,6 мм в глубину и 12,7 мм в ширину. – Примеч. пер.

185

Джиббеха – короткая мужская туника или облегающая одежда, которую носят женщины. Используется на Ближнем Востоке, в Северной Африке и Судане.

186

Особенно ценились джиббехи красного цвета, белые были не столь популярны.

187

Это соответствует tanga, описанному Уоллесом, однако фартук с Ваупеса составляет «всего шесть дюймов в длину», а эти пояса длиннее двух футов (Wallace, стр. 343).

188

Полагаю, меновая стоимость такой монеты составляет не более девяти пенсов.

189

Хлопок встречается настолько редко, что мне казалось, что о нем здесь и вовсе не знают, пока я внимательно не изучил упомянутое ожерелье, вернувшись в Англию. Я точно ни разу не видел, чтобы местные племена изготавливали из хлопка пряжу или использовали его кроме как в натуральном виде в качестве оперения дротиков для духовой трубки. В этих местах совершенно невозможно найти нитки или пряжу, есть лишь древесное волокно.

190

Возможно, это один из видов Histeridae (Карапузиков), упомянутых Бейтсом (Bates, том 1, стр. 211).

191

Карапузики (лат. Histeridae) – семейство насекомых отряда жесткокрылых (жуков). Обитают в тропических зонах. Хищники, питаются личинками, а также падалью.

192

Тыква-горлянка, также Лагенария обыкновенная (лат. Lagenaria siceraria) – растение семейства Тыквенные. Молодые плоды употребляют в пищу. Плоды бутылочной формы используют в качестве сосудов, а также для изготовления музыкальных инструментов.

193

от 12,7 мм до 76,2 мм. – Примеч. пер.

194

38,1 мм. – Примеч. пер.

195

Pace Maw, стр. 226.

196

Пояса, изготовленные по той же технологии мелкого плетения, носят в племени мафулу в Британской Новой Гвинее. Горцы мафулу также носят повязки на руках и на ногах из того же материала, но не затягивают их для того, чтобы отекали мышцы. Нити, из которых плетут эти украшения, изготавливают из растительного волокна тем же способом, что и в регионе Исса-Жапура (Williams, The Mafula of British New Guinea, стр. 32, 53, 54).

197

Сравните эти иллюстрации с изображением повязок в книге D. Rannie My Adventures among South Sea Cannibals, стр. 80, 170, 179.

198

Испанцы называли инков Orejones (Большие Уши) из-за больших заглушек, которые они вставляли в мочки ушей. См. Joyce, стр. 110.

199

Капустное дерево – вероятно, автор имеет в виду Кордилину, реликтовое тропическое дерево семейства Спаржевые с развесистыми ветвями, на самых концах которых собраны зубчатые листья, цветом напоминающие цветную капусту (по одной из версий, листья по вкусу напоминали капусту).

200

66, 7 мм на 76,2 мм. – Примеч. пер.

201

Уоллес утверждает, что у всех индейцев есть «ряд круглых проколов вдоль руки» (Wallace, стр. 345). В изучаемых мной племенах ничего подобного нет.

202

Уоллес описывает племенной знак как «три вертикальные синие линии на подбородке» (Wallace, стр. 345). Это не соответствует действительности.

203

Crevaux, стр. 264.

204

Бикса Аннатовая, Bixa Orellana (Spix and von Martius, стр. 228).

205

Аннато, также бикса аннатовая (лат. Bíxa orellána) – кустарник или небольшое дерево с крупными листьями, вид рода Бикса семейства Биксовые. В семенах созревших плодов содержится красящий пигмент. Индейцы применяют его для окрашивания тела и волос. Сегодня экстракт аннато используют в пищевой промышленности.

206

Генипа Американская, Genipa americana (Spix and von Martius, стр. 228).

207

Генипа американская (лат. Genipa americana) – растение семейства Мареновые. Плоды съедобны, когда перезревают и становятся мягкими. Сок недозрелых плодов бесцветен, но на воздухе он окисляется и становится иссиня-черным. Индейцы используют пигмент в качестве краски для нанесения нательных рисунков. Сегодня сок генипы применяют как пищевой краситель.

208

Циссус (лат. Cissus) – род растений семейства Виноградовые (Vitaceae). Произрастает в Африке, Азии, Австралии и Южной Америке.

209

Hardenburg, стр. 138.

210

«Если тело прикрывают не с целью защиты от климатических условий, то в большинстве случаев в основе этого лежит желание мужчин и женщин стать более привлекательными друг для друга» (Westermarck, стр. 211). «Одежду стали впервые использовать скорее с декоративной целью, а не из соображений приличия. Сначала интимные части тела украшали набедренными повязками, и лишь позже их стали прикрывать из скромности» (Johnston, The River Congo, стр. 418).

211

В результате чего путешественнику приходится брать в сопровождающие не только мужчин, но и женщин, иначе окажется, что половину необходимых ему услуг некому будет выполнять. К примеру, индеец никогда не станет готовить еду, стирать одежду или мыть посуду. Это относится к нетронутым цивилизацией районам, индейцы из каучукового пояса вынуждены это делать.

212

A. R. Wallace, стр. 349.

213

Э. Б. Тейлор отмечает, что прекрасные картографические навыки дикарей – это форма пиктографического письма (Tylor, стр. 90), и цитирует Прескотта, который утверждал, что карты существовали в Перу еще до того, как европейцы прибыли в Южную Америку (Prescott, Peru, том 1, стр. 116). Древние карты или книги из «свернутых пальмовых листьев» (Ratzel, том 2, стр. 169).

214

См. Главу XVIII.

215

Лат: Pudenda maioris statuae muliebris nigra, labia maiora rubra picta sunt; sed et in maiore et in minore statua vagina tam profunde perforata est ut transitum ab vulva ad uterum suggerere videatur. Scrotum statuae virilis nigrum, praeputium rubrum, pictum est; membrum autem ipsum, quamvis quiescens, erectum tamen est et sic ad abdomen parallelum.

216

См. Главу XVII.

217

Кин говорит, что для коренных жителей долины Моджо камень – такая редкость, что если какой-то человек отправляется на возвышенность, где можно добыть камни, его просят принести немного в качестве диковинного сувенира. (Keane, стр. 12). Подробнее о том, как используются древние каменные орудия труда современными народами, можно узнать в книге

Mitchell, Past in the Present, стр. 12 и далее; Routledge, With a Neolithic People; Spencer and Gillen, Native Tribes of Central Australia, стр. 592–594 и далее; Skeat and Blagden, Pagan Races of the Malay Peninsula, том 1, стр. 242, 296.

218

Спрус упоминает о белой смоле, которую получают из деревьев Icica (Protium heptaphyllum); я такую смолу никогда не видел. Рассматриваемые мной племена используют только черную.

219

Черное железное дерево, или Ириартея – род растений из семейства Пальмовых. Самый известный вид – Iriartea deltoidea, который встречается в Никарагуа, на юге в Боливии и на большей части бассейна Западной Амазонии. Это наиболее распространенное дерево во многих лесах, в которых оно встречается. Оно известно под такими названиями, как бомбона (которое может относиться и к другим пальмам, например, Attalea regia) или cacho de vaca (которое может относиться и ко многим другим растениям, например, Bignoniaceae Godmania aesculifolia или орхидеи Myrmecophila humboldtii). Эти пальмы представляют собой пологое дерево, вырастающее до 20–35 м в высоту. I. Deltoidea легко узнать по большой выпуклости в центре ствола и ходульным корням, которые образуют плотный конус до 1 м в диаметре у основания дерева. Веерообразные листья имеют длину до 5 м и растут в различных плоскостях. Плоды косточковые с диаметром 2 см, их в основном едят летучие мыши и туканы. Плоды также употребляются в пищу человеком, а древесина используется для строительства и в ремеслах.

220

Пака (лат. Cuniculus paca) – травоядный грызун из семейства паковых. Обитает в Центральной и Южной Америке. Но не только мясо животного ценят люди – зубы пака считаются превосходным инструментом для различных работ. К примеру, индейцы с их помощью выдалбливали канал духовой трубки.

221

Некоторые племена с реки Напо также используют круглые щиты из шкур тапира, см. Глава VIII.

222

Даже инки не использовали гончарный круг (Joyce, стр. 193).

223

Crevaux, стр. 193.

224

Согласно Спрусу и Бентаму, дерево караипе (caraipé) – это один из видов Ликании из семейства Хризобалановых (Spruce, том 1, стр. 13).

225

Spruce, том 1, стр. 14.

226

Цекропия щитовидная, или трубное дерево (Cerropia peltata), согласно Spix and Martius, стр. 259.

227

Тейлор упоминает, что гамак – это одно из «изобретений, происхождение которого можно отследить», и утверждает, что он распространился из Южной Америки и Вест-Индии «по всему миру, сохранив свое гаитянское название hamac» (op. cit стр. 175). В связи с этим интересно отметить, что гамак известен как hamaka среди якуна; тариана называют его hamaka или amaka; а индейцы явитеро – aimaiha (Koch-Grünberg, AruakSprachen Nordwestbrasiliens und der angrenzenden Gebiete, стр. 65). Индейцы баре называют его mi; банива – bidzaha или bisali; сиуси – pieta или piete; катаполитане заменяют t на d и получается pieda; курутана называют гамак makaitepa; уарекена говорят soalita (Koch-Grünberg, op. cit.); в то время как пиодже называют его jangre (Simson, стр. 268). Индейцы уитото называют гамак kinai, а боро – gwapa.

228

Гамильтон Райс пишет, что длина ячеек в гамаках уитото составляет расстояние между раздвинутыми большим пальцем и мизинцем, у карахоне это длина ладони, у куббео – четыре пальца (Rice, стр. 700). Я знал о том, что размеры ячеек отличаются, но никогда не слышал о том, что это племенное различие.

229

Согласно Бейтсу, используется пальма Astrocaryum (Bates, том 2, стр. 209). Уоллес и им Терн упоминают Mauritia flexuosa (A. R. Wallace, стр. 342; im Thurn, стр. 283, 290), которые, по словам Спруса, «являются растениями морского побережья, встречающимися и внутри страны» (Spruce, том 1, стр. 15). Сам он упоминает Bromelia karatas, том 2, стр. 520. Спикс и Марциус пишут о пальме Тукума (Astrocaryum vulgare) и других того же рода (Spix and Martius, стр. 248).

230

«Один из видов Desmoncus» (A. R. Wallace, стр. 336).

231

От 2 до 3 метров в длину и не более 15,2 см в ширину. – Примеч. пер.

232

25,4 см. – Примеч. пер.

233

Женщины изготавливают как прессы, так и терки для маниока. Возможно, это случайное стечение обстоятельств, но я видел мужчин, плетущих циновки для входа, что обычно считается женской работой.

234

419,1 мм на 146,1 мм. – Примеч. пер.

235

3,2 мм. – Примеч. пер.

236

Махаго́ни (красное дерево) – группа видов древесины, преимущественно тропических пород, окрашенных в красноватый цвет. Используют для изготовления мебели, музыкальных инструментов, а также в кораблестроении.

237

Guilielmia speciosa.

238

Spruce, том 2, стр. 447.

239

152,5 см до 183 см. – Примеч. пер.

240

Spencer and Gillen, Native Tribes of Central Australia, стр. 668–669, и Across Australia.

241

Подойдет любое дерево с твердой древесиной, но из кедра получаются самые лучшие каноэ. Гамильтон Райс упоминает cachicama (Calophyllum brasiliense) (Rice, стр. 691). Cпрус пишет, что туссари делают свои cascos из “тяжелого лавра, возможно, Paraturi,” (Спрус, том 1, стр. 413). Бейтс говорит о Itauba amarello, “желтой разновидности каменного дерева” (Bates, том 2, стр. 117). Не все деревья подойдут для этой цели, поскольку некоторые не расширяются должным образом при выжигании сердцевины (André, стр. 241–242).

242

6 метров. – Примеч. пер.

243

45,72 см. – Примеч. пер.

244

Iriartea ventricosa.

245

Это единственный вид каноэ, который используют индейцы аухишири (см. Simson, стр. 199)

246

А именно мака, гуахарибо и гуахибо (Spruce, том 1, стр. 477).

247

Wallace, стp. 358.

248

От 122 см до 183 см. – Примеч. пер.

249

Например, запаро (Simson, стр. 169, 295) и индейцы с реки Ваупес (Wallace, стр. 349).

250

1,2 метра. – Примеч. пер.

251

Однако в других племенах это не всегда так. В племени рукуенов маниок и бананы выращивают мужчины. (Ratzel, том 2, стр. 128).

252

В этих местах по берегам рек растет дикий рис, но индейцы его не используют (см. Bates, том 1, стр. 194).

253

Anauana sativa.

254

Spruce, том 1, стр. 180–181.

255

Среди племен региона Исса-Жапура это скорее питательный, чем стимулирующий напиток, поскольку его не сбраживают.

256

Theobroma, пища богов (Spruce, том 1, стр. 79).

257

Я бы сказал, что маниок — настоящее название растение, а кассава — это, скорее, «хлеб», приготовленный из него. Mandiocca — американо-испанское название маниока.

258

Вест-Индия («Западная Индия») – традиционное, историческое название группы островов Карибского моря (Карибских, Багамских, островов Мексиканского залива и Атлантического океана). Название было дано первыми европейцами, приплывшими с востока, так как по ошибке они решили, что приплыли в Индию (так же получили название и индейцы, коренные народы Америки).

259

Bates, том 1, стр. 194.

260

От 226 г до 907 г. – 1360 г. – Примеч. пер.

261

Spruce, том 1, стр. 215.

262

21,7 кг. – Примеч. пер.

263

Capsicum frutescens (Spix and Martius, стр. 259). Artanthe eximia и другие Artanthe и Peperomia (Spruce, том 2, стр. 283–284).

264

Подробнее о процессе выращивания и приготовления см. Markham, стр. 148–149.

265

1,5–1,8 м. – Примеч. пер.

266

Erythroxylon coca и E. cataractarum (Spruce, том 2, стр. 446–448).

267

См. E. B. Tylor, стp. 170.

268

На иллюстрации в книге сэра Х. Джонстона (Sir H. Johnston’s Liberia, том 2, стр. 406) изображен туземец из Западной Африки, карабкающийся на дерево при помощи одной петли, его руки и лодыжки остаются свободными. Бейтс упоминает индейца, который забирался на дерево при помощи одного веревочного кольца для ног. (Bates, том 2, стр. 196). Тот же метод распространен на Цейлоне среди малайцев и т. д. (см. Skeat and Blagden, том 1, стр. 51, 62, 85; Tennant, Ceylon, том 2, стр. 523; Partridge, Cross River Natives, стp. 150, и т. д.).

269

Это не редкость среди народов с более низким уровнем культуры, но при этом не обязательно является следствием жизни в лесу. Доказательство тому – некоторые племена из Западной Африки, которые совершенно равнодушны к охоте. То же можно сказать о различных народах Северных Территорий Золотого Берега, где британским чиновникам приходилось обучать своих охотников-проводников, в противном случае на удачный исход охоты рассчитывать не приходилось.

270

Духовая трубка, gravitana на амазонском лингва-жерал, известна как zarabatana среди племен теффе (Bates, том 2, стр. 236); bodoquera на реке Напо. Кох-Грюнберг упоминает следующие ее названия: todike (в племени имитрита миранья); uataha (явитеро); uilipona (уарекена); uapana (юкуна); mauipi, (катаполитани); mauipi илиmoipi (сиуси); mauipi или mauipi (тариана) (Aruak-Sprachen, стp. 73).

271

Растительная слоновая кость, или Орехи Тагуа – плоды пальм из рода Фителефас. Орехи имеют размер куриного яйца и после длительной сушки становятся твердыми, как слоновая кость, что делает их популярными в быту. Из них делают украшения, курительные трубки, пуговицы, различные резные изделия.

272

Обычно духовые трубки (духовые ружья) делают из бамбука или пальмы чонта, которые расщепляют на 2 длинные продольные половины, вычищают сердцевину, шлифуют внутри песком, затем половинки соединяют желобом внутрь и обвязывают в нескольких местах обмазанным в каучуковом клее (каучуковый сок, нагретый до липкого состояния на костре) растительным волокном. Щели проклеивают каучуковым клеем, всю трубку обмазывают каучуковым соком, а сверху спиралью обматывают, как лентой, тонкой корой лианы определенного вида, которая обычно используется для изготовления таких трубок. Иногда такая лента наматывается в несколько слоев для прочности. Из дерева или ореха тагуа вырезается губной мундштук в форме песочных часов, внутри которого проделывают отверстие и смазывают его стенки каучуковым клеем.

273

От 2,4 до 4,2 м. – Примеч. пер.

274

3,81 см. – Примеч. пер.

275

Один из видов рода Arundinaria (Арундинария).

276

Bactus ciliata.

277

Они используют paxiaba-i, Iriartea setigera (Spruce, том 2, стр. 522). Эта маленькая пальма вырастает от 10 до 15 футов в высоту, диаметр стебля 1–2 дюйма. После высыхания мягкую внутреннюю сердцевину удаляют и полируют канал ствола пучком корней папоротника, протягивая его вверх и вниз (Wallace, стр. 147).

278

Пальма жаситара (Bates, том 2, стр. 236).

279

Из arbol-del-lacre (Hardenburg, Man, p. 136); Pao-de-lacre, Vismia guianensis (Spruce, том 2, стр 522).

280

От 12 до 45 м. – Примеч. пер.

281

18 м. – Примеч. пер.

282

22,86 см. – Примеч. пер.

283

Хлопково-шелковое дерево, или Бомбакс, распространено в лесах тропической Азии до Новой Гвинеи. Плоды бомбакса – многочисленные продолговатые твердые коробочки длиной до 15 см. Коричневые семена длиной 4–5 мм окружены капоком – пухом из тонких шелковистых волосков, отходящих, однако, не от семян, как у хлопчатника, а от стенок околоплодника. Ко времени раскрытия коробочки волоски отрываются от ее стенки и с помощью выделяемой слизи приклеиваются к семенам, увеличивая их летательную способность. Семена распространяются ветром.

Волокна капока при диаметре 30–32 мкм имеют среднюю длину 1,8 см, т. е. короче, чем у хлопка. Кроме того, помимо целлюлозы они содержат лигнин и из-за хрупкости не годятся для пряжи. Однако они очень упругие, легкие и водостойкие, поэтому капок широко используют для набивки спасательных жилетов, подушек, курток, в производстве мягкой мебели. В воде капок может поддерживать на плаву массу, в 10 раз превосходящую его собственную.

284

Бомбакс (Wallace, стр. 147); Eriodendron sp. (Sterculiaceae), (Spruce, том 2, стр. 523; Bates, том 2, стр. 237).

285

Oenocarpus Batawa (Spruce, том 2, стр. 522).

286

Эти духовые трубки похожи на те, которые до сих пор используют оранг – куантанские малайцы. Одна из малайских трубок выставлена в Британском музее. Она сделана из твердой породы дерева и состоит из двух половинок с желобами, обернутых тростниковым волокном и покрытых «гуттаперчевым веществом» (Skeat, Man, 1902, № 108). Однако эта трубка короче, чем у боро и уитото, и составляет всего лишь 5 футов 2 дюйма (1,58 м) в длину, с внутренним диаметром 7/16 дюйма (11,1 мм) в области мундштука и 3/8 дюйма (9,5 мм) в конце дула. Духовые трубки есть у всех малайских племен. Карту распространения этого оружия в Южных морях можно увидеть в книге Skeat and Blagden’s Pagan Tribes, том 1, стр. 254.

287

Деникер утверждает, что миранья охотятся, «как древние кечуа – при помощи сетей, натянутых между деревьями, в которые они криками и жестами загоняют перепуганных животных» (Deniker, стр. 561). Однако я никогда не слышал, чтобы миранья использовали такие сети.

288

27,4 м. – Примеч. пер.

289

Orton, стр. 169–170.

290

Setico – один из видов Цекропии, Cecropia leucocoma. Вечнозеленое дерево семейства Крапивные. Произрастает в Центральной и Южной Америке.

291

Cм. метод использования яда, применяемый жителями островов Торресова пролива (Torres Straits, том 4, стр. 159).

292

Жакиния (Jacquinia armillaris). Согласно Спиксу и Марциусу, яд бабаско получают из листьев и цветов буддлеи (Budleya connata) (Spix and von Martius, Reise, 1820, p. 98).

293

Simson, стp. 131.

294

Тапажо́с (порт. Tapajós) – крупная река в Бразилии, правый приток Амазонки, впадает в нее около города Сантарена.

295

Paullinia pinnata (Sapindaceae) (Spruce, том 2, стр. 523; Bates, том 2, стр. 82–83). Спрус также упоминает cunambi, яд, извлекаемый из корней Ichthyothera cunambi (Spruce, том 2, стр. 520) и Yuca-raton, корень Gliricidiae sepium. (Spruce, том 2, стр. 455).

Многоствольная флейта – см. Панфлейта.

296

Каркас делают из timbo-titica, Heteropsis sp. (Spruce, том 2, стр. 523).

297

76,2–88,9 см. – Примеч. пер.

298

Цекропия щитовидная, также трубное дерево (лат. Cecropia peltata) – вечнозеленое дерево рода Цекропия семейства Крапивные Имеет полый ствол, за что и получило свое второе название. Индейцы использовали стебли для изготовления духовых трубок.

299

Эту очень твердую древесину легко достать и ее так много, что даже такие племена, как ботукудо, которые могли бы использовать ракушки, камень или металл, отдают предпочтение дереву, они также предпочитают каменные топоры металлическим. Вывод очевиден – эти народы не являются и никогда не были расами, использующими металл, и отравленное дерево вполне подходит им для изготовления наконечников.

300

Калеба́с (также: калебаса; от исп. Calabaza – тыква) – сосуд из высушенных плодов тыквы-горлянки. Используется чаще для хранения продуктов, прежде всего, жидкостей.

301

Стри́хнос ядоносный (лат. Strȳchnos toxifēra) – лиана семейства Логаниевые (Loganiaceae). Произрастает в Южной Америке. Корни и стебли содержат стрихнин, вызывающий паралич. Из стрихноса индейцы делают яд кураре, которым смазывают наконечники стрел на охоте.

302

Oakenfull, стр. 30.

303

Сравните с обычаями мафулу в Британскрой Новой Гвинее (Williamson, стр. 179; Fiji, Thompson, стp. 35).

304

Clough, стp. 104–105; Wallace, стp. 353.

305

Partridge, Cross River Natives, стp. 59; Upper Congo Cannibals, J.R.A.I., XXIV. стр. 298–299.

306

К примеру, Maw, стp. 160.

307

Wallace, стр. 346–347.

308

Ratzel, том 2, стр. 138–139; Orton, стp. 171–172.

309

Головы можно увидеть в Британском музее, Музее Кембриджа, Мюнхенском музее.

310

Bates, том 2, стр. 132.

311

Я никогда не присутствовал на пире каннибалов. Эта информация основана на описании Робюшона. Я проверил ее, опрашивая тех индейцев, с которыми встречался.

312

В 3-м псалме Давида говорится: «Восстань, о Бог! Спаси меня, Всесильный мой! Ибо Ты бьешь по щеке всех врагов моих, сокрушаешь зубы злодеев» (Пс. 3:7). – Примеч. пер.

313

Johnson, Liberia, том 2, стр. 898.

314

С другой стороны, поедание земли распространено среди народов Торресова пролива, которые не испытывают дефицита соли. Беременные женщины едят землю, чтобы цвет кожи их ребенка был светлее, а также для того, чтобы он стал сильным и смелым. (Torres Straits Exped., том 4, стр. 139).

315

Crevaux, стp. 287.

316

Bates, том 2. стр. 195.

317

См. последний процитированный источник.

318

Говорят, что некоторые племена, например, хиваро (Simson, стp. 93–94), более предусмотрительны в этом отношении, но группы боро и уитото не отличаются дальновидностью. Время от времени они могут сделать запас ананасов в октябре, когда их особенно много, и это все.

319

Следует отметить, что все обитатели джунглей, включая даже крупных хищников, согласно многочисленным свидетельствам, едят фрукты и особенно любят дикие аллигаторовы груши (авокадо). (см. Spruce, том 2, стр. 362–363).

320

Tapirus americanus.

321

Похоже, что все раненые животные бегут к воде.

322

Coelogenys paca.

323

Hydrochaerus capybara.

324

Капибара (Hydrochoerus hydrochaeris) – млекопитающее из семейства водосвинковых, самый крупный из грызунов. Длина тела достигает 1,5 м, а вес – 60 кг. Внешне напоминает морскую свинку. Прекрасно плавает и ныряет. Питается растительной пищей.

325

Dasyprocta agouti.

326

Агути, также золотистый заяц – млекопитающее отряда грызунов, родственник морских свинок. Распространен в Южной Америке. Питается растительной пищей. Имеет очень острые зубы, благодаря чему является, помимо обезьян капуцинов, единственным животным, которое способно расколоть бразильский орех.

327

Мексиканский тамандуа (Tamandua mexicana) – млекопитающее семейства Муравьедовые. Обитает в Центральной и Южной Америке.

328

Гигантский муравьед (Myrmecophaga tridactyla) – самый крупный представитель млекопитающих отряда неполнозубых. Вес может достигать 40 кг. Питается муравьями и термитами. Распространен в Центральной и Южной Америке.

329

Я поймал нескольких и привез домой в качестве питомцев.

330

Spruce, том 1. стp. 182.

331

Dicotypes tajacu – единственный вид, который я видел в районе рек Исса и Жапура, однако D. labiatus часто встречается в джунглях. Араваки называют пекари «kairooni»; уитото – «mero» и «emo» в зависимости от вида; боро называют его – «mene», а макуси – «whinga».

332

См. Wood’s Natural History, «Mammals».

333

См. Пекари.

334

Oakenfull, стp. 30.

335

Переворачивать черепах в Бразилии запрещено законом, но ни один закон не действует в этой глуши.

336

Индейцы Британской Гвианы, которые едят яйца черепах и игуан, тоже «не притрагиваются к яйцам птиц» (im Thurn, стp. 18).

337

Однако они были бы не против, если бы их пища была «питательнее» (см. Simson, стp. 115).

338

В этом они разделяют вкусы либерийских женщин (см. Johnston, Liberia, том 2, стр. 954).

339

Uaracu, или Обыкновенный сомик-нижнерот (лат. Hypostomus plecostomus) – вид лучеперых рыб из семейства кольчужных сомов. Обитает в Южной Америке. Помимо водорослей, питается также остатками древесины.

340

Spruce, том 2, стр. 381.

341

Manihot aypi.

342

Данное Фр. Пинто в журнале XVIII века доктора Франсиско де Ласерда описание процесса приготовления муки из маниока племенами мурунда и каффир отличается от индейского метода только тем, что клубни не отжимают, а просто замачивают до тех пор, пока они «почти протухнут», затем их сушат и отбивают (R.G.S., The Lands of Cazembe, 1873, p. 129).

343

Похоже, боро используют то, что в Бразилии называют Farinha de aqua (мука с водой), а уитото делают Farinha secca (сухую муку) (см. Spruce, том 1, стр. 11–12). Бразильский арроурут и тапиока – крахмалистые продукты, получаемые из маниока, приготовленного разными способами. Только боро и менимехе делают Farinha de aqua.

344

Печь для маниока (называемая budari на языке народа баррé) (Spruce, том 2, стр. 477–478).

345

Бейтс пишет, что видел, как индейцы на реке Тапажос приправляют соус муравьями вместо рыбы (Bates, том 1, стр. 318–319).

346

Wallace, стp. 340.

347

Симсон упоминает соляные лизунцы в районе реки Рио-Саладо- Гранде (Simson, стp. 238).

348

Пепел трубного дерева (Cecropia peltata) «соленый и обладает антисептическим действием» (Spruce, том 2, стр. 447). «Нечто наподобие муки с соленым вкусом» извлекают из плодов пальмы инажа (Maximiliana regia), пальмы жара (Leopoldinia major) и Caruru, одного из видов Lacis (Wallace, стp. 340). Cuaruru – это упомянутое Спрусом местное названине погостемона; его пепел имеет соленый вкус. (Spruce, том 2, стр. 520).

349

См. Torres Straits: «Главная трапеза дня происходит вечером вскоре после захода солнца, остатки доедают утром», том 4, стр. 131.

350

Скорее всего, это упомянутая Бейтсом пурума (Puruma Cecropiaefolia Martius) (Bates, том 2, стр. 217).

351

Пурум́ а цекропиелистная, или пурума бразильская (лат. Pourouma cecropiifolia) – вечнозеленое дерево семейства Тутовые. Плоды круглой формы, собраны в гроздья, съедобны. Произрастает Южной Америке.

352

Капустная пальма, также Асаи, Эвтерпа – разновидность тропической пальмы, из семейства Арековых (Arecaceae – пальмовые). Произрастает в Южной и Центральной Америке. В пищу употребляют не только ягоды, но и листья, за что растение и получило свое название.

353

Аллигаторова груша – устаревшее название авокадо.

354

Ilex paraguariyensis, или Па́дуб парагвайский (лат. Ílex paraguariénsis), также парагвайский чай, мате́, матэ́ – дерево семейства Падубовые. Сегодня широко культивируется в Южной Америке для изготовления тонизирующего напитка мате.

355

Лемонграсс, также Цимбопо́гон (лат. Cymbopogon) – род злаковых растений. Многолетнее травянистое растение. Некоторые виды используют в кулинарии из-за их запаха, напоминающего запах лимонов.

356

Yerba Luisa (Simson, стp. 61).

357

Лингва-жерал – «обобщенный язык», диалект, использовавшийся в колониальной Бразилии в XVI–XVIII веках. Сегодня не имеет широкого употребления.

358

Это может быть Mimusops (Sapotacae) или Callophora (Aponcynaccae) (Spruce, том 1, стр. 50, 224; том 2, стр. 520). Bates, том 1, стр. 69; Spruce, том 1, стр. 51; Orton, стp. 288, 500, 581.

359

Каапи известен индейцам запаро и другим племенам в более западных областях как аяуаска (напиток Уаски, великого короля Инков) (Spruce, том 2, стр. 424).

360

Каапи, или Банистериопсис каапи (лат. Banisteriopsis caapi), также лоза ́ дух́ ов, аяуас́ ка – лиана семейства Мальпигиевые. Растет в джунглях Южной Америки. Используется местными племенами для изготовления напитка каапи, или аяуаска, обладающего галлюциногенными свойствами.

361

Spruce, том 2, стр. 419–421.

362

Banisteria Caapi (Spruce, том 2, стр. 414).

363

Haemadictyon amazonicum (там же, стp. 415). Этот компонент добавляют только племена реки Ваупес.

364

Из обоих видов маниока: Manihot utilissima и Manihot Aypi (Spruce, том 2, стр. 414).

365

Каксири (caxiri) – слабоалкогольный напиток наподобие пива из корня маниока. Изготавливается методом брожения, подобно русскому квасу.

366

Масато – слабоалкогольный напиток сельвы, изготовленный из вареной юкки или маниока. Изготавливается путем ферментации пережеванных растений через слюну.

367

См. Tylor, стp. 179–180.

368

Paullinia cupana (Spruce, том 1, стр. 180).

369

Гуара́на (лат. Paullinia cupana) – вьющееся растение рода Пауллиния (Paullinia) семейства Сапиндовые (Sapindaceae). Произрастает в Южной Америке. Плоды содержат высокую концентрацию кофеина. Из них делают пасту, которую применяют в медицинских и пищевых целях.

370

Гуарану, которая «считается панацеей для путешественников» (von Martius), изготавливают из жареных семян. Она «практически идентична по составу теину и кофеину» (Spruce, том 1, стр. 181). Ее выращивают на реке Негру в качестве товара для продажи. По словам Бейтса, ее делают из семян ползучего растения (Paullinia sorbilis) (Bates, том 2, стр. 134).

371

113,5 литров. – Примеч. пер.

372

Coca Erythroxylon.

373

Spix and von Martius, стp. 153.

374

Joyce, стp. 97.

375

28,34 грамма. – Примеч. пер.

376

Markham, Peruvian Bark, стp. 151.

377

Согласно Бейтсу, используются листья канделябрового дерева (Cecropia palmata) (Bates, том 2, стр. 211–212). Спрус упоминает imbauba, или трубное дерево (Cecropia peltata) (Spruce, том 2, стр. 447). Маркхам пишет о растении киноа (Markham, op. cit. стp. 151).

378

Chenopodium Quinoa, Кино́а (лат. Chenopōdium quīnoa) – хлебная зерновая культура семейства Амарантовые (Amaranthaceae). Произрастает в Южной Америке. С древних времен является одним из важнейших видов пищи местного населения. Инки его называли «золотым зерном».

379

Относительно оказываемого на организм воздействия. Спрус отмечает, что на него кока практически не подействовала (Spruce, том 2, стр. 448). Один из моих компаньонов хотя «сначала и почувствовал легкую тошноту, скоро к ней привык, и снадобье из коки не раз ему пригождалось» (Hardenburg, стp. 137–138). Это интересно в связи с тем, что я к ней так и не смог привыкнуть. «Говорят, что в Перу злоупотребление кокой приводит к серьезным повреждениям стенок желудка» (Spruce, том 2, стр. 448). В племени эга употребление коки считалось пороком, которому предавались только тайно. (Bates, том 2, стр. 211). Маркхам, напротив, считает коку «наименее вредным и самым успокаивающим и при этом бодрящим» наркотиком (Markham, op. cit. стp. 152). Он даже рекомендует принимать коку для предотвращения одышки при восхождении в Альпы. (там же. стp. 153). С этим я не могу согласиться.

380

См. заметки по этому поводу и другим в Приложении.

381

Ниопо, или Парика (Anadenanthera peregrina) – многолетнее дерево рода Анаденантера. Произрастает в Южной Америке. Плоды используют для изготовления курительных и нюхательных смесей. Коренные народы используют как галлюциногенное средство для проведения традиционных ритуалов.

382

Спрус пишет, что индеец племени гуахибо сказал ему: «Немного каапи и щепотка niopo… и становится так хорошо! Ни голода, ни жажды, ни усталости!» (Spruce, том 2, стр. 428).

383

Mimosa acaciodes (Bentham). «Вид инги» (Bates, том 1, стр. 331). Семена Acacia Niopo (Humbolt). Piptadenia peregrine (L.) (Bentham and Spruce, том 2, стр. 427).

384

Гуахибо не добавляют негашеную известь (Spruce, том 2, стр. 426).

385

Это любопытно, но зачем добавляют глину, я не представляю.

386

Или в «кусочки костей голени ягуара, запечатаных с одной стороны смолой» (Spruce, том 2, стр. 427).

387

А также аборигенами верховий Ориноко (Spruce, том 2, стр. 423).

388

«Длиной два фута и толщиной с запястье» (Spruce, том 2, стр. 420). Ее «курят обычным образом». Длинные сигары также курят в экваториальном районе Тихого океана, но «вставляют в рот зажженным концом» (там же. стp. 436). Это обычная практика среди негров.

389

Как семяпочки у кокосового ореха, через которые может пробиться росток.

390

Длина 63,5 мм и ширина 41,3 мм. – Примеч. пер.

391

15,87 мм. – Примеч. пер.

392

Spruce, том 2, стр. 413–455.

393

Bates, том 2, стр. 288.

394

Его также называют curari, ourali, worara, woorari, urari, ervadura. «Мощный южноамериканский яд для стрел встречается в продаже в виде темного и смолистого на вид экстракта», вызывает столбняк, гидрофобию, эпилепсию. (Dict. Mat. Med.).

395

Strychnos castelmoeana и Cocculus toxicoferus (Hardenburg, стp. 136).

396

«Используется множество ингредиентов – несколько видов коры, корней, перцев (Capsicum), муравьев и ядовитых клыков змей» (im Thurn, стp. 311).

397

Крево приводит в своей книге подробное описание приготовления этого яда (Crevaux, стp. 268–337).

398

38,1 мм. – Примеч. пер.

399

По словам Бейтса, соль считают противоядием от кураре (Bates, том 1, стр. 247).

400

Bates, том 2, стр. 200. Это соответствует теории Дарвина, изложенной в «Происхождении Человека», том 1, стр. 128.

401

Доктор Галт полагал, что «нет более фертильной расы, чем чистокровные индейцы, живущие на реке Мараньон» (Orton, стp. 465).

402

У полноценно питающихся девочек-блондинок в Англии менструация, как правило, начинается в одиннадцать лет, а в отдельных случаях даже раньше, например, был случай, когда она началась в девять лет, впрочем, это произошло вследствие серьезной травмы. У жителей леса такого не бывает. В племенах, с которыми я контактировал, девочки достигают половой зрелости в пятнадцать лет, а мальчики в восемнадцать.

403

См. Thomson, The Fijians, стр. 179–180; Codrington, The Melanesians, стр. 228, и т. д.

404

Мясо тапира очень жирное, и его чрезмерное употребление, несомненно, негативно скажется как на женщинах в любом состоянии, так и на мужчинах.

405

В племени макуси в Британской Гвиане эту идею развили еще дальше и налагают такие ограничения на мужчин еще до свадьбы (im Thurn, стp. 222). Я с таким никогда не сталкивался.

406

Уоллес при описании жизни индейцев с реки Ваупес утверждает, что «женщины, как правило, рожают дома, а затем не работают в течение четырех или пяти дней» (Wallace, стр. 345). Это противоречит обычаям, принятым у племен Иссы и Жапуры, во всяком случае, я в этих местах ничего подобного не видел.

407

Местные индианки принимают вертикальную, то есть континентальную позицию при родах (не горизонтальную, как в Англии).

408

О применении того же способа в других местах см. Schomberg, Reisen in Britisch Guiana, том 2, стр. 66.

409

Hardenburg, стp. 135.

410

Я не могу отделаться от мысли, что порой женщины убивают детей из опасения, что муж перестанет исполнять супружеский долг, если поймет, что из-за этого ему приходится обеспечивать непомерно разросшееся семейство.

411

Детоубийство постоянно неправильно истолковывают и искажают. Сравните с вышеизложенным заявления миссионера, работавшего среди племен, живущих южнее. Мистер Граб упоминает «пронзительный крик отчаяния в тот момент, когда ребенка, вероятно, безжалостно убили» (Barbrooke Grubb. An Unknown People in an Unknown Land, стp. 17). Критик, обладающий большими знаниями и опытом жизни в Парагвае, отмечает: «Я никогда не слышал, чтобы женщины пронзительно кричали, оплакивая ребенка. Его убивают практически сразу после появления на свет, как можно незаметнее, и никто не обращает внимания на этот факт» (Seymour H. C. Hawtrey, for R.A.I.). Именно так все и происходит у племен, живущих на реках Исса и Жапура.

412

Индейцы с реки Укаяли убивают детей-калек, потому что они «принадлежат дьяволу» (Orton, стр. 321).

413

Нечто подобное практикуют куни в Британской Новой Гвинее (Williamson, The Mafulu, стp. 178).

414

То же самое характерно для племен индейцев запаро (Simson, стp. 175, 183).

415

Early History of Mankind, стp. 247.

416

Это одно из многочисленных указаний на возможное азиатское происхождение местных народов «остатки расы, вытесненной в горы нынешнеми жителями равнин», как Тейлор пишет о племенах миау-цзе, которые тоже практикуют куваду (op.cit, стp. 295). Эта практика широко распространена в виде шаманского представления, однако не всегда сопровождается шаманизмом: например, у индейцев арунта есть шаманы, но они не практикуют куваду; у басков, напротив, есть кувада, но нет шаманов.

417

В поддержку этой теории следует отметить, что истинная меланезийская кувада соблюдается только «там, где родство прослеживается по линии отца» (Codrington, стр. 228).

418

По словам одного писателя, некоторые индейцы даже выносят из дома все оружие и мебель (Clough, стр. 104).

419

В племенах Иссы-Жапуры друзья не подвергают отца столь мучительным процедурам, как у других народов и племен, где «даже при том, что мужчина лишь изображает недомогание, лечат его часто по-настоящему» (Tylor, op.cit, стр. 288, и далее; J.A.I. том 18, стр. 248; см. также Crevaux, Spix, and Martius, стp. 381; Schomburg, Reisen in Britisch Guiana, том 2.).

420

В Южной Америке названия птиц – это, как правило, попытки подражать их крику. Например, словом kweko по очевидным причинам называют попугая. Здесь следует отметить, что певчих птиц в Амазонии мало.

421

Гриф-индейка, или индюшачий гриф (лат. Cathartes aura) – птица семейства американских грифов. Обитает в Северной и Южной Америке. Одна из самых распространенных хищных птиц.

422

По этой теме см. Brinton D. G. Religions of Primitive Peoples, p. 196. Cf. Howitt, стр. 739.

423

Уитото.

424

Боро.

425

См. Tylor, Early History of Mankind; im Thurn, стp. 220; Hodson, Naga Tribes, стp. 176; Spencer and Gillen, op. cit., стp. 139; Brinton, p. 195, и т. д.; Seligmann, стp. 140; André, стp. 16; Lang, Origin of Religion, и т. д.

426

См. Folklore Journal; Mitchell, Past in the Present.

427

У каждого индейского мужчины есть два имени, его личное и секретное (имя гениталий). Последнее обычно является символичным и используется во время непристойных дурачеств у костра, например, «Окайна (грызун) отправился к реке, чтобы искупаться» и так далее ad nauseam.

428

В других странах действует обратный принцип: имена умерших считаются табу. См. Rivers, Todas, стp. 625–6; Tylor, стp. 142; Brinton, стp. 94–5.

429

Brinton, стp. 197.

430

Pace Ratzel, том 2, стр. 128.

431

Игра в веревочку («веревочка», «резиночка», «плетение» и т. д. – устоявшегося названия не существует) – игра, в которой нитью (веревкой, шнурком), надетой на пальцы, образуют различные узоры (фигурки). Иногда процессу помогают зубами, запястьем и ступнями.

432

Юрупари – сезонный ритуал, приуроченный к созреванию плодов различных деревьев, масштабный праздник и обряд инициации юношей. Во время его проведения собираются гости из других общин, организуются коллективные танцы и пиршества.

433

Simson, стp. 92; Ratzel, том 2, стр. 128.

434

Markham, Clough, стp. 104.

435

Wallace, стp. 360.

436

Право первой ночи (лат. ius primae noctis) – явление, существовавшее во многих странах с высоким уровнем социального неравенства. Правом провести первую брачную ночь с невестой обладал высокопоставленный человек, в Южной Америке – шаман или вождь. Этот обряд объяснялся необходимостью обезопасить молодую пару от злых духов.

437

Теодор Вайц пишет, что карибские шаманы имели право первой ночи (Theodor Waitz Anthropologie der Naturvölker, том 3, стр. 382); Westermarck, стp. 76. Филипп фон Марциус также приписывает этот обычай некоторым бразильским племенам, только здесь этим правом обладают вожди, а не шаманы. (том 1, стр. 113, 428, 485).

438

Letourneau, The Evolution of Marriage, стp. 52.

439

Wallace, стp. 355.

440

Это, конечно, достаточно частое явление. См. Westermarck, стp. 445–447.

441

См. обычаи маскоксов (Ratzel, том 2, стр. 125. Также см. im Thurn, стp. 221; Westermarck, стр. 18).

442

Wallace, стp. 346.

443

Вестермарк утверждает, что у бразильских индейцев разница в возрасте составляет 5–6 лет (цитируемая работа, стр. 137; Spix and Martius, том 2, стр. 248).

444

Это всегда происходит в лесу, поскольку близость между мужем и женой в присутствии других жильцов дома не допускается. По словам Вестермарка, похожий обычай широко распространен на Фиджи (цитируемая работа, стp. 151–152), однако Томсон это отрицает (Thomson, The Fijians, стp. 202).

445

im Thurn, стp. 186, 221.

446

Как отмечает де Морган, подобная практика существует у народа сакаи из Перака, это форма выкупа невесты: «размер выплаты чисто символический … это простая формальность» (De Morgan. Bulletin de la Société Normande de Géographie, том 7, стр. 422; Skeat and Blagden, том 2, стр. 60–61).

447

Или potacea, горький орех размером с желудь.

448

См. von Martius, том 1, стр. 113. Для аналогичных примеров см. Westermarck, стp. 151.

449

Это подтверждают слова Уоллеса (A Narrative of Travels on the Amazon and Rio Negro. London, 1853, стp. 346); von Martius, том 1, стр. 600.

450

Об аналогичном этикете см. Alcedo-Thompson, Dictionary of America and the West Indies, том 1, стр. 416; E. R. Smith, The Aurocanians, стp. 215; Westermarck, стp. 383–384.

451

Кисмет в исламе – судьба, участь, предопределенность, то, что нельзя изменить.

452

Похоже, что точно такой же обычай существует у готтентотов (Kolben, Present State of the Cape of Good Hope, том 1, стр. 157).

453

Я думаю, что это те же муравьи, которых используют при изготовлении яда кураре. Этот вид весьма распространен. На лингва-жерал он называется tucaudera.

454

«Индейцы карая предоставляют вдовам квазимужей, чтобы они не нарушали общественное спокойствие» (Ratzel, том 2, стр. 126). Вдовы являются repi (проститутками) в некоторых меланезийских племенах (Codrington, стp. 235).

455

Схожие убеждения свойственны индейцам запаро, см. Simson, стp. 174.

456

Например, в племени бороро, если шаман объявил, что пациент умрет в определенное время, «а в конце указанного периода он все еще жив, колдун посылает к нему палача, который внезапно появляется в хижине, садится больному на живот и душит его» (Cook, стp. 55).

457

См. Joyce, стp. 249.

458

См. вышеуказанный источник, стр. 151.

459

Представление о крови, взывающей к возмездию, достаточно широко распространено, и самый известный тому пример – это когда Господь сказал братоубийце Каину, что к Нему взывает пролившаяся на землю кровь Авеля (Ветхий Завет. Бытие 4:10). Примечание переводчика: «И сказал [Господь]: что ты сделал? Голос крови брата твоего вопиет ко Мне от земли».

460

См. Joyce, стp. 31.

461

Лихорадка денге – острое вирусное заболевание. Переносчики – обезьяны и летучие мыши, от которых через укус комара может заразиться человек. Распространена в тропических районах Азии и Южной Америки.

462

«Микроскопический алый клещ Acarus» (Orton, стp. 485).

463

«Для индейца оспа – верная смерть и самый злейший враг, который не раз стирал с лица земли целые племена, одно упоминание о ней или подозрение на заражение заставляет всех от мала до велика в ужасе бежать прочь, будто за ними гонится сама Смерть» (Simson, стp. 142).

464

Желтая лихорадка – вирусная болезнь, встречающаяся в тропических районах Африки и Америки. Передается через укусы комаров.

465

Существует множество клинических проявлений этой болезни. В одном случае человек стремительно теряет вес. В другом – у него проявляются признаки слоновости: ноги отекают, ткани становятся мягкими и пухлыми, кожа приобретает болезненный бледный оттенок. Сборщики каучука говорят, что болезнь удается побороть, только когда пациент видит море, другими словами, при кардинальной смене обстановки.

466

Симсон пишет о «широко распространенной среди индейцев верховья реки Мараньон кожной болезни под названием ‘carata’. Кожа становится чешуйчатой и вся покрывается черными пятнами» (Simson, стp. 178). По описанию это похоже на «кожное заболевание», упомянутое Бейтсом, только он еще конкретно оговаривает, что «черные пятна были твердыми на ощупь и шершавыми, но не чешуйчатыми» (Bates, том 2, стр. 382). Индейцы реки Пурупура тоже страдают от проблем с кожей, на которой появляются “белые, коричневые и почти черные пятна” (Wallace, стp. 357).

467

И меня они тоже не обошли стороной, как и моего боя Брауна и других членов экспедиции.

468

André, стp. 16–110.

469

Spix and Martius, стp. 31.

470

Simson, стp. 148, 194. Это очень распространенная практика среди индейцев.

471

Отвлекающее действие оказывают местнораздражающие средства – лекарственные препараты, в составе которых содержатся вещества, способные при местном применении раздражать нервные окончания кожи и слизистых оболочек. В результате происходит ослабление болевого эффекта в пораженном месте.

472

Koch-Grünberg, стp. 134, 165.

473

Я не имею в виду тело младенца, убитого сразу после рождения, поскольку, как я уже говорил, это делается тихо и максимально незаметно.

474

Первичная кремация и вторичная кремация – археологические термины. Под первичной кремацией понимают захоронения, при которых тело сжигается «на месте», в могиле. Вторичная кремация – это сжигание тела на одном месте, а затем захоронение останков и предметов из могилы в другом месте.

475

“Первичное захоронение в урнах характерно в основном для индейцев, принадлежащих к языковой семье тупи-гуарани” (Joyce, стp. 270).

476

Существует поверье, что душа человека привязана к его вещам, их ломают, чтобы дух понял, что земной жизни пришел конец, и не возвращался в мир живых. – Примеч. пер.

477

По той же причине, которая побуждает так поступать скандинавов, да и в нашей стране такой обычай иногда практикуется, См. Mitchell, Past in the Present. В Гэмпшире был случай, когда на могилу ребенка были принесены и сломаны игрушки, которыми он играл последние несколько лет.

(Read, Folklore Journal, том 22, стр. 322).

478

Ratzel, том 2, стр. 155.

479

Термин «шаман» особенно широко распространен среди американцев. Следует помнить о том, что индейцы запаро, которые, по словам Симсона, называют своих колдунов shimano (Simson, pp. 174–175, 177), значительно больше контактировали с западной цивилизацией, чем племена, живущие вдали от реки Напо.

480

Том 24.

481

«Главное “лекарство” на реке Паес, притоках Амазонки, как северных, так и южных, и реке Ориноко» (Spruce, том 2, стр. 436).

482

Crevaux, стp. 300.

483

im Thurn, стp. 312; Wallace, стp. 347; Crevaux, стp. 299.

484

im Thurn, стp. 368.

485

Спрус упоминает индейцев баррé, «высасывающих ревматизм» из плеч друг друга (Spruce, том 2, стр. 435).

486

Мне сложно судить, действительно ли шаман верит в то, что он извлек палочку из тела пациента, или думает, что палочка, спрятанная у него во рту, стала вместилищем сверхъестественной силы, которая вызвала болезнь, или устраивает все это представление только ради того, чтобы впечатлить зрителей и укрепить их веру в его магические способности. Возможно, все эти причины имеют место в той или иной степени. См Marett, Anthropology, стp. 247.

487

Предпочтение отдается «мальчикам, страдающим эпилепсией», как отмечает им Терн, то же самое характерно для Британской Гвианы (im Thurn, стp. 334).

488

Waterton, стp. 449.

489

См. im Thurn, стp. 349.

490

См. Westermarck, стp. 152.

491

Spruce, том 2, стр. 430–431.

492

Я никогда не видел шаманских коробочек из пальмовых листьев, о которых упоминал Спрус (Spruce, том 2, стр. 431).

493

Шаманы племен мунгаберра «часто превращаются в орлов», и в этом обличье нападают на другие племена (Spencer and Gillen, стp. 533). Возможно, что шаманы племен, живущих ближе к горам, где обитают кондоры, превращаются в этих птиц так же, как шаманы лесных областей принимают форму ягуара, поскольку кондор считается «священной птицей практически во всем Андском регионе». См. Joyce, стp. 175.

494

И ягуар, и анаконда являются магическими животными. См. главу XIX.

495

Примечания: у шамана племени арунта «по всему телу распределены кусочки шкуры ящерицы определенного вида, которая наделяет его большой силой целебного сосания» (Spencer and Gillen, стp. 531).

496

20 мм в диаметре и 6,4 мм в толщину. – Примеч. пер.

497

См. im Thurn, стp. 329–331.

498

Spruce, том 2, стр. 432. См. Rochfort, Histoire naturelle et morale des Isles Antilles, стp. 472.

499

Spruce, том 2, стр. 431.

500

То, что слова теперь непонятны, возможно, объясняется тем фактом, что изначально песни создавались таким образом, чтобы напоминать об определенных событиях уже посвященным, точно так же мексиканские рисованные изображения «не рассказывают историю полностью, а только напоминают о ней тем, кто уже с ней знаком» (E. B. Tylor, стp. 96). Когда наставления забываются, слова превращаются в тарабарщину. У всех племен есть песни, смысл которых им непонятен. «Танец сопровождается песнями, увы, смысл слов понять я не смог». (Crevaux, стp. 104). Существуют древние танцы, сопровождаемые словами, которые индейцы тукано уже не способны понять (Koch-Grünberg, стp. 254). Конечно же, это характерно не только для жителей Амазонии. Некоторые песенки-потешки, которые поют дети в Британской Новой Гвиане, содержат слова, значения которых неясны или забыты (Barton, J. R. A. I., стp. 269). В племенах нага язык песен «в настоящее время непонятен тем, кто их поет» (Hodson, Naga Tribes, стp. 68). Австралийские аборигены передают танец корробори из племени в племя, «в результате, как правило, смысл слов совершенно непонятен исполнителям» (Spencer and Gillen, Central Australia, стp. 281). Зулусы тоже поют свои колдовские песни, не понимая слов. (Callaway, Religious System of the Amazulu, стp. 413). Можно привести еще много таких примеров, и это доказывает, что сохранение слов с утраченным значением – общемировое явление. Учитывая вышесказанное, любопытно отметить, что испанские миссионеры в Южной Америке жаловались на то, что их новообращенные никак не могли запомнить «Аве Мария» и «Отче наш», «поскольку слова этих молитв для них ничего не значили» (Tylor, стp. 96). В связи с этим не стоит забывать, что сила слова обратно пропорциональна его непонятности. (см. Brinton, Religions of Primitive Peoples, стp. 92).

501

Мангуаре – традиционный музыкальный инструмент племен Амазонии, представляет собой два полых деревянных цилиндра с особыми прорезями, «мужской» и «женский». Первый обладает более низким «голосом», второй – более высоким. На них выстукивают мелодии и рим. Барабаны мангуаре используют как в музыкальных, так и в сигнальных целях, т. е. передают с их помощью различные сообщения, чаще на обрядовых церемониях.

502

Возможно, будет собран еще один урожай ананасов и снова устроят танцы, но большой праздник происходит в октябре.

503

Кох-Грюнберг упоминает тот же обычай у индейцев опайна.

504

Koch-Grünberg.

505

Генри Мо описывает совсем другую форму танца в Табатинге: «Танцоры обычно выстраивались по трое, солиста в центре поддерживали двое по бокам; обычно одновременно танцевали сразу две группы, за каждой из которых следовали женщины и дети, повторяя те же танцевальные движения и прыжки» (Maw, стp. 220).

506

Кох-Грюнберг упоминает танец племен северной части Жапуры, в котором мужчины танцуют в паре с женщинами. Индианки не носят фартуков, а в конце танца исчезают.

507

Spruce, том 1, стр. 313.

508

Глядя на этого человека, невозможно не вспомнить о клоунах, и особенно комиках, которые появляются на военно-спортивных мероприятиях. По всей видимости, обычай наряжаться, чтобы привлечь к себе внимание при озвучивании жалобы, некоторые писатели приняли за элемент танца. Сэр Роджер Кейсмент, цитирующий Генри Мо в Contemporary Review от сентября 1912 года, говорит о том, что «люди в масках» являются «неотъемлемой частью каждого представления». Мне об этом ничего не известно, ибо я никогда не видел и не слышал ни о чем подобном, хотя в первом издании книги Бейтса Naturalist on the River Amazon на фронтисписе второго тома изображены индейцы тукуна, танцующие в масках. Так что я не утверждаю, что танцоры в масках не существуют, а просто хочу отметить, что их нет в долинах рек Исса и Жапура.

509

Следует помнить о том, что индейцы удивительно щедрые или даже недальновидные в отношении еды. Я всегда мог присоединиться к любой семье за обедом, не дожидаясь приглашения. Основанием для данной жалобы, по всей видимости, послужила целая корзина маниока, которая стала объектом бартера на плантации, так что эта сделка относится уже к совсем иной категории отношений.

510

Крево описывает танец инициации, в котором в качестве пытки на обнаженные тела неофитов сажали жалящих муравьев (Crevaux, стp. 245–250).

511

Koch-Grünberg, стp. 188. Немецкий исследователь описывает танец, в котором юноши и девушки танцуют парами. После исполнения всех фигур пары уединяются в лесу, и ночь скрывает все происходящее далее. Этот обычай встречается у индейцев группы яхуна и курету. Когда мужчин из этих племен барабан призывает принять участие в танце, своих жен они с собой не берут.

512

Bates, том 2, стр. 207.

513

Рахис – главная ось сложных листьев, как, например, у пальмы.

514

Маниок.

515

Плантация.

516

Клубни маниока.

517

Лепешка из кассавы.

518

Что? Что?

519

Все в порядке.

520

Доказательством того, что это заимствованный танец, чуждый для всех танцующих его племен, является тот факт, что к какой бы языковой группе ни принадлежали племена, в ответах они используют слова муэнане.

521

Алкивиа́д (450 до н. э., Афины – 404 до н. э., Фригия) – древнегреческий афинский государственный деятель, оратор и полководец времен Пелопоннесской войны (431–404 годы до н. э.). Погиб в результате покушения на него конкурентов, которые подожгли его дом. Увидев, что все вокруг объято пламенем, он, обмотавшись плащами, выскочил из огня, но был настигнут вражескими стрелами.

522

Этот конкретный человек находился в состоянии крайнего сексуального возбуждения. Возможно, это объясняется действием коки, или пошлостью песен, или опьянением от ритмичных движений танца. Первые две причины исключает тот факт, что индейцы практически постоянно находятся под воздействием наркотика, да и слова песен ничуть не более непристойны, чем обычные разговоры этих людей.

523

Эти танцы-загадки муэнане немного напоминают Pirapurasseya, или «танец рыбы», который Бейтс видел на реке Эга. Его исполнители, держась за руки, выстраивались в кольцо вокруг лидера в центре, который в конце танца пытался вырваться из круга, и, если ему это удавалось, его место занимал тот, кто не смог помешать сбежать своему предшественнику (Bates, том 2, стр. 276). Гвианский «танец зверей», описанный им Терном, более или менее похож на местные танцы.

524

«Музыкальные стулья», также «горячие стулья» – подвижная игра для нескольких человек. Стулья в количестве на один меньше, чем число игроков, расставляются по кругу спинками внутрь. Участники под музыку начинают медленно бегать вокруг стульев, а когда музыка перестает играть, садятся на стулья. Тот, кому стула не досталось, выбывает из игры. Водящий убирает один стул, и игра продолжается. Последний оставшийся участник становится победителем.

525

Канон – особый музыкальный прием, когда мелодии-спутники в точности повторяют основную мелодию в первом голосе, возможно, на октаву выше или ниже основного голоса.

526

Ad libitum (лат. «по желанию») – музыкальный термин. Он означает, что исполнителю предоставляется свобода в выборе характера исполнения – темпа, динамики.

527

R. L. Stevenson, In the South Seas (Pocket Edition, 1908), стp. 100.

528

«Танцы под аккомпанемент исключительно человеческого голоса. Именно такова этимология слова баллада». Итал. ballare = танцевать. См. D. H. Moutray Read Games, Sports, and Pastimes, в новом фольклорном справочнике Folklore Handbook.

529

Гиавата – парный салонный танец начала ХХ века.

530

Ad nauseam (дословно – «до тошноты», по существу – «до отвращения») – латинское выражение, характеризующее спор, который длится слишком долго, подробно, навязчиво, буквально до тошноты. Подразумевает, что участники дискуссии устали от этого спора, бесконечно повторяя одни и те же суждения.

531

Панфлейта, или многоствольная флейта – духовой музыкальный инструмент, состоящий из нескольких трубок разной длины, как правило, без пальцевых отверстий. Каждая из этих трубок издает определенный звук, высота которого зависит от длины, диаметра трубки и от того, закрыта трубка снизу или нет. Изменение звуков происходит с помощью изменения угла подачи струи воздуха, а настройка инструмента осуществляется передвиганием пробок или регулированием количества пчелиного воска в трубках.

532

На севере Жапуры племена используют так называемые многоствольные флейты yapurutu, на которых играют парами. Тукана называют их bupupo или yapurato (Koch-Grünberg, стp. 300).

533

Блокфлейта – вид флейты со свистковым устройством. В конструкции головной части используется вставка (блок).

534

Вихревой аэрофон – музыкальный инструмент, состоящий из деревянной пластины в форме лепестка и деревянной ручки на веревке. Звуки производятся с помощью вибрации воздуха и напоминают вой вьюги.

535

См. Howitt, Native Tribes of South-East Australia, стp. 345, глава 11 и т. д. Вихревой аэрофон считается слишком священным для того, чтобы показывать его женщинам на острове Муралуг в проливе Торреса (Expedition Torres Straits, том 4, стр. 276; том 5, стр. 217).

536

См. Spencer and Gillen, Native Tribes of Central Australia. Женщины и дети верят, что звук, издаваемый трубами, – это голос великого духа, помогающего мальчику пройти инициацию.

537

См. Koch-Grünberg; Humbolt, том 2, стр. 363; Nery, стp. 261; Spruce, том 2, стр. 416; Wallace, стp. 348–349.

538

Кости – ударный музыкальный инструмент, по принципу извлечения звуков похожий на кастаньеты. Состоит из пары пластин, которые делают из ребер коровы или козы, а также из дерева или камня. С помощью движений руками кости ударяются друг о друга и издают щелкающие звуки.

539

26,8 мм. – Примеч. пер.

540

13,5 мм. – Примеч. пер.

541

1.8 метра в длину и 61 см в ширину. – Примеч. пер.

542

От 1,27 см до 10,16 см. – Примеч. пер.

543

1,8 м и 91 см. – Примеч. пер.

544

Два таких барабана представлены в Британском Музее в верхней чести витрины зала Южной Америки.

545

Сен-Мартен-ле-Гран – название лондонской улицы. На этой улице в XIX веке находилось здание Главного почтового отделения Великобритании, к которому после изобретения телеграфа пристроили дополнительное телеграфное отделение. Здесь передавались сообщения по грандиозной Индо-Европейской линии, проложенной по дну Черного моря и связавшей множество стран.

546

Гелиограф – оптический телеграф, устройство для передачи информации на расстояние с помощью световых вспышек. Основная деталь – зеркало, наклонами которого производится сигнализация серией вспышек солнечного света. Активно использовался в XIX–XX веках армиями многих стран.

547

Mauritia flexuosa.

548

Ита, или Мавриция извилистая (лат. Mauritia flexuosa) – пальмовое дерево. Произрастает в тропиках Южной Америки. Высокое (до 35 м), с древесиной высокой плотности. Плоды съедобны, стволы используют для изготовления музыкальных инструментов, кровельных материалов и предметов быта.

549

Теизм – совокупность религиозных представлений о боге как разумном существе, управляющем миром.

550

См. Spencer and Gillen, цитируемая работа, стp. 517.

551

За исключением случаев, когда женщина вот-вот должна родить, а помощников поблизости не оказалось.

552

Сравните это с личностью божеств более развитых южноамериканских культур – Кетцалькоатля из Нахуа, Виракоча из Перу, Цумы из Венесуэллы. Обратите внимание на то, что это существо пришло с востока. См. Joyce, стp. 12. По сути, это Atahocan из системы верований алгонкинов, которому «не поклоняются, поскольку он слишком далек от мира» (Ratzel, том 2, стр. 144).

553

Согласно малайским антропоморфным представлениям о тигре, «у тигров есть свой собственный город, где они живут в домах и ведут себя точно так же, как люди» (Skeat, Malay Magic, стp. 157). В Пераке тигры с человеческими душами живут в похожих деревнях (Sir W. E. Maxwell, J.R.A.S., № VII, стp. 22). О коренных жителях плато Керинчи на острове Суматра говорят, что при желании они могут превращаться в тигра (Sir H. Clifford, In Court of Kampong, стp. 65–66).

554

Говоря об индейцах тикуна, Маркем пишет, что они «боятся злого духа и верят в доброго, который ест фрукты вместе с усопшими и забирает их после смерти в свой дом, что является явной отсылкой к христианскому учению, поскольку между 1683 и 1728 годами с этими племенами работали проповедники». Влияние христианства также просматривается в их церемониях наречения именем. (Markham, стp. 200).

555

Эти дыры в тяжелом слое гниющей растительности, покрывающем почву джунглей, вызваны проседанием. Индейцы не понимают, откуда они берутся, и считают, что их проделывают злые духи.

556

Индейцы курету верят, что душа парит над телом в течение одного дня после смерти, а затем улетает и поселяется в красивом доме у истоков таинственной реки.

557

Skeat, Malay Magic, стp. 52.

558

im Thurn, стp. 343. См. также Skeat, Pagan Malay, стp. 47.

559

См. Simson, стp. 175; Orton, стp. 170.

560

См. Spencer and Gillen, стp. 498.

561

Это настолько распространенное явление среди примитивных народов, что едва ли требуются пояснения. Обычай не произносить имя вслух существует у всех индейских племен. См. André, стp. 16; im Thurn, стp. 158, 220.

562

В то же верят и даяки. «По их мнению, когда мы спим, душа может слышать, видеть и понимать, поэтому то, что мы видим во сне – это на самом деле то, что видит наша душа. Если кому-то приснились дальние края, это значит, что там побывала его душа». (E. H. Gomes, Seventeen Years among the Sea Dyaks of Borneo, стp. 161). Хоувит пишет о южноавстралийском аборигене: «Когда его тело лежит неподвижно, его дух выходит из тела и отправляется в путешествие» (Howitt, стp. 410–411). См. также Seligmann, стp. 191.

563

im Thurn, стp. 329, 343.

564

См. im Thurn, стp. 349. В Австралии «от чернокожего парня нередко можно услышать заявление, что он может колдовать, хотя на самом деле он прекрасно знает, что это не так, но при этом искренне верит, что другой человек действительно на это способен» (Spencer and Gillen, стp. 130).

565

Спрус описывает существующий у некоторых племен и неизвестный мне обычай, который практикуют, когда теряются в лесу. Заблудившийся индеец “произносит имя Курупиры, … скручивает из лианы кольцо, … бросает его себе за спину … и идет в том направлении, куда оно упало” (Spruce, том 2, стр. 437–8). Индейцы бороро используют для отпугивания злых духов трещотку. (W. A. Cook, The Bororo Indians of Matto Grosso, стp. 55).

566

Карибы с реки Памерун пытаются предотвратить распространение эпидемии, блокируя лесные тропы, чтобы “духи не смогли пройти” (im Thurn, стp. 356). Жители Гвианы считают, что болезнь – это злой дух, который рыщет вокруг (Brett, Indian Tribes of Guiana, стp. 225).

567

Bates, том 2, стр. 115.

568

На юге Жапуры о Jurupari (Юрупари) не знают. Поэтому я не могу дать подробного описания этого всемогущего демона, исходя из личного опыта.

569

J. D. Pfleiderer, Die Genesis des Mythus der indogermanischen Völker, стp. 48.

570

В других регионах, это, видимо, не так. См. Bates, том 2, стр. 114.

571

Yacu = вода, mama = мать, Mai d’agoa (тупи). В Перу почитали богиню земли Pachamama, а инки – мать моря, Mamaccocha (Joyce, стp. 154, 225).

572

Бейтс упоминает о мальчике из Эга, которого проглотила одна из этих огромных змей (Bates, том 2, стр. 113–115).

573

Clough, стp. 60.

574

См. описание Wallace, стp. 127–128.

575

Bates, том 2, стр. 264.

576

См. описание танца на «поминках» тигра (Skeat, Malay Magic, стp. 169).

577

См. Darwin, стp. 64.

578

«Они считают солнце источником величия, мощи и даже добродетели, а также обителью Великих Жрецов, которые ушли в мир духов и боятся его» (W. A. Cook, цитируемый источник, стp. 55).

579

Оксиденте находится на левом берегу Игара Парана, притока Иссы.

580

Folklore Journal, 1912, стp. 314.

581

Casement, Contemporary Review, сентябрь 1912, стp. 325.

582

Однако индейцы, живущие у главного русла Амазонки, по словам доктора Сильва Коутиньо, «не только дают имена многим небесным телам (звездам), но и слагают о них легенды». (Nery, стp. 252).

583

Markham, стp. 93–94.

584

Яд.

585

Наркотик.

586

Spruce, том 1, стр. 314. В Южной Америке маниок размножают вегетативно – черенками, но в проливе Торреса завезенный туда белым человеком manihot sp. выращивают из кусочков клубней старого растения (Exped. Torres Straits, том 4, стр. 149).

587

Clough, стp. 212; Humboldt, том 2, стр. 182; Oakenfull, стp. 34–35; im Thurn, стp. 375; Joyce, стp. 167.

588

im Thurn, стp. 375.

589

Первые конкистадоры описывали племена «амазонок» – женщин, живущих без мужей, встретившиеся им в Южной Америке. Франциско де Орельяна, открывший реку Амазонку, якобы встретился в бою с воинствующими женщинами, после чего и дал название реке – в честь амазонок из древнегреческой мифологии.

590

Humboldt, том 2, стр. 400–401; Chanoine Bernadino de Souza, Para e Amazon; см. Nery, стp. 8–9.

591

Humboldt, стp. 88, 400.

592

Spruce, том 2, стр. 561.

593

По этому поводу Спрус мудро подметил, что «испанцы целых два года провели среди индейцев с длинными волосами», и крайне маловероятно, что они могли принять мужчин за женщин. (Spruce, том 2, стр. 459).

594

Писарро, Франси́ско Писа́рро-и-Гонсáлес (ок. 1471 или 1476 – 26 июня 1541) – испанский конкистадор. Открыл Перу, захватил столицу инков Куско и основал нынешнюю столицу Перу – город Лима.

595

Nery, стp. 6.

596

Французский путешественник отвергает теорию, согласно которой амазонки были безгрудыми (ἀ-, μαζός) в пользу того, что они носили пояса (ἄμα ζώνη) (Nery, стp. 2).

597

Wallace, стp. 343.

598

«Я сам видел, что индианки умеют сражаться… Они сваливают в кучу камни, чтобы их метали мужчины» (Spruce, том 2, стр. 457–458). В районе рек Исса и Жапура использование камней не представляется возможным.

599

Учитывая, что межплеменная дифференциация по цвету кожи у местных индейцев очень выражена, неудивительно, что возникают истории о мистическом «белом» народе.

600

Crevaux, Voyages dans l’Amérique du Sud, стp. 284.

601

Komuine = обезьяна (боро).

602

«Вот такой высоты» – показывают рукой.

603

Это люди, которые в первую очередь должны были ее защищать.

604

Каучуковый латекс. См. Депиляция.

605

Чтобы спрятать уродство.

606

Дочери вождя.

607

Это может быть легенда об обезьяньем народе, который похищает индианок, чтобы сделать их своими партнершами. См. Skeat, Malay Magic, стp. 185; Clifford, Studies in Brown Humanity, стp. 243. Но не следует упускать из вида тот факт, что боро депилируют волосы очень тщательно, тогда как шаман андоке совсем этого не делает, а андоке являются кровными врагами боро. Говорят, что карахоне тоже не удаляют волосы, поэтому боро могут считать, что они ничем не лучше диких зверей. Так что, по сути, эта легенда является изложенным в традиционной форме рассказом о реально произошедшем изнасиловании дочери вождя представителем вражеского племени, амазонской версией истории Елены Троянской.

608

Рейнард, Лис Рейнард – герой «Романа о Лисе», знаменитого сатирического произведения конца XII – начала XIII века. Лис, аллегорическая фигура, олицетворяющая ум, хитрость, изворотливость.

609

Simson, стp. 168.

610

Spruce, том 1, стр. 332. Им Терн пишет, что араваки верят в то, что «каждая семья произошла (их предки помнили, каким образом, но сами они об этом забыли) от одноименного животного, птицы или растения» (im Thurn, стp. 184, 376).

611

Общий принцип хорошо известен и используется авторитетными учеными как в Соединенных Штатах, так и в Великобритании. Для транскрипционной записи местных слов используются итальянские гласные и английские согласные.

612

Notes and Queries on Anthropology (1912), стp. 187–196.

613

Simson, стp. 94.

614

Восточная провинция (исп. Provincia Oriental) – провинция Соединенных провинций Рио-де-ла-Платы, впоследствии ставшая независимым государством Уругвай.

615

Автор англичанин, а в английском языке есть одна особенность короткого ответа на вопросы с отрицанием. Предположим, вам задали вопрос: You don’t like apples, do you? (Вам не нравятся яблоки, не так ли?) В русском языке вы бы ответили либо «да, я не люблю яблоки», либо «нет, я люблю яблоки». В английском языке все устроено немного иначе. В ответе на подобный вопрос с отрицанием yes будет означать, что вы любите яблоки: “Yes, I do.” или “Yes, I like apples”, а no будет означать, что вы НЕ любите яблоки “No, I don’t” или “No, I don’t like apples.” – Примеч. пер.

616

Tylor, стp. 25.

617

Кох-Грюнберг транслитерирует это слово как ingetā или ingétā. По его словам, marā означает “хороший”, maringetā, marinyetā – “плохой”; faréti – “толстый”; faré ingetā – “худой” (Die Uitóto Indianer, стp. 10–11).

618

Ортон утверждал, что у индейцев запаро “нет слов для обозначения числительных после трех, они показывают числа пальцами” (Orton, стp. 170). Симсон пишет, что у местных племен есть слова, обозначающие четыре и пять, а для всего, что больше, используется слово manunu, означающее “много-много” (Simson, стp. 179).

619

Ку́ли— наемные рабочие которых европейцы перевозили из Индии и Китая в американские и африканские колонии после отмены рабства, так как местные остро нуждались в рабочей силе. Кули работали на плантациях (сахарный тростник, бананы) и в шахтах.

620

Бурра сахиб (араб. товарищ) – большой человек, аристократ.

621

Сравнение с обезьяной или зверем обусловлено тем, что карахоне не депилируют волосы на теле и лице.

622

Spencer and Gillen, Across Australia, том 2.

623

См. Ratzel, том 2, стр. 125.

624

Например, мака, гуахарибо и гуахибо (Spruce, том 1, стр. 477).

625

См. Главу VI, где говорится, что долбленка не является автохтонной лодкой в Амазонии.

626

Не следует забывать, что каноэ не изготавливают на повседневной основе. Их мало, и они принадлежат всему племени. Для того чтобы построить хорошую лодку, требуется время, мастерство и прежде всего опыт.

627

Например, выбрали не ту древесину, некоторые стволы не растягиваются в стороны при нагревании. (см. André, стp. 241–242).

628

The Decadence of Useful Arts.

629

Следует помнить о том, что в этом регионе нет камней.

630

Уоллес утверждает, что рост 5 футов 9 дюймов или 5 футов 10 дюймов довольно часто встречается у мужчин в племенах реки Ваупес (Wallace, стp. 335, 353), индейцы исанна тоже приблизительно такого роста. Бугре пониже, 5 футов 4 дюйма, и имеют деформацию ног (Oakenfull, стp. 33). Рост индейцев тукана составляет 160–170 сантиметров (Кох-Грюгберг).

631

Рост мужчин в среднем составляет 170 см, женщин – 125 см. – Примеч. пер.

632

183 см. – Примеч. пер.

633

У меня не было кроноциркуля, и любые измерения ширины являются приблизительными, я делал замеры от точки до точки в самом широком месте, а не там, где положено их делать по науке, как выяснилось впоследствии.

634

У индейцев тукуя встречаются два типа долихоцефалии (Кох-Грюнберг). Для индейцев реки Напо характерна брахицефалия (Orton, cтp. 166). По словам Ортона, “полчища длинноголовых” пришли с юга (Orton, стp. 316).

635

Брахицефалия – патология черепа, форма, более короткая, чем типичная. Долихоцефа́лия – противоположность брахицефалии, относительно длинная и узкая форма головы человека.

636

Бейтс пишет, что у индейцев тапуйо «маленькие руки и ноги» (том 1, стр. 78), а Ортон упоминает, что это характерная черта индейцев из группы тупи (Orton, p. 316).

637

76 см. – Примеч. пер.

638

8 км/ч. – Примеч. пер.

639

У женщин мускулистая шея, и они могут переносить за спиной большой груз в корзинах, зафиксированных лямкой на лбу. Они способны пронести таким образом сквозь густые джунгли более шестидесяти фунтов (27,2 кг – Примеч. пер.), и вся нагрузка при подъеме и переносе тяжестей приходится исключительно на шею.

640

Робюшон утверждает, что молочные железы женщин имеют грушевидную форму, и на сделанных им фотографиях действительно отчетливо видно, что грудь у индианок грушевидная с «пальцевидными» сосками. Мне же показалось, что грудь местных женщин, скорее, напоминает сегмент сферы, ареола не бросается в глаза, соски полусферические.

641

Ортон и Гальт, однако, отмечают, что «иногда встречаются индейцы с грубой, жесткой и нечувствительной кожей, как шкура крупных низших животных» (Orton, стp. 591). Кожа – Цвет и Текстура. – «Я вижу, что у индейцев, таких как рукуаенны и оямпи, намного больше кожных складок, чем у представителей белой и черной рас. Коленные складки напоминают апельсиновую корку. Я хотел запечатлеть детали, которые заинтересовали меня с антропологической точки зрения, но не знал, как это сделать. Однако мне в голову пришла идея. Я обмазал индейца аннато с головы до ног и наложил на кожу листы тонкой бумаги, получив тем самым детальную структуру кожи. Аннато работает в качестве чернил. Таким образом я смог зафиксировать анатомические подробности всех частей тела, особенно ног, рук, коленей и локтей. Стоит отметить, что кожа ребенка на груди имеет столь же ярко выраженные складки, как у взрослого белого человека. Кожа молодого мужчины показалась мне в три раза выразительнее» (Crevaux, стp. 303). Я уже упоминал, что племена Иссы-Жапуры не страдают от кожных болезней, которые часто возникают у жителей реки Напо и других индейцев. Вероятно, этим и обусловлено противоречие между моими наблюдениями и записями других исследователей.

642

См. записи о депиляции в Приложении III.

643

По словам Уоллеса, индейцы реки Ваупес удаляют волосы с тела и лица, тогда как племена исанна этого не делают (Уоллес, стp. 353, 356).

644

Wallace, стp. 354.

645

Такие позы предпочитают все индейцы, спящие на земле, видимо, потому, что так мягче лежать.

646

Simson, стp. 93.

647

Во время менструации женщины купаются до двадцати раз в день не только чтобы скрыть свое состояние, но и скорее остановить кровотечение. Холодная вода действует как кровоостанавливающее средство.

648

Bates, том 1, стр. 200.

649

Simson, стp. 234.

650

Simson, стp. 235.

651

Ее длина составляет от 4 до 14 дюймов (Keane, стp. 551).

652

Orton, стp. 482–483.

653

Ratzel, том 2, стр. 170.

654

Oakenfall, стp. 26

Content

Томас Уиффен
Год среди каннибалов. Северо-Западная Амазония

Предисловие

Глава I Введение

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Приложения

Список литературы

Карты

Примечания