Мэтт Хейг

Собственность мистера Кейва

Matt Haig

THE POSSESSION OF MR CAVE

Издание публикуется с разрешения Canongate Books Ltd и литературного агентства Van Lear

© Matt Haig, 2018

© Дарья Ивановская, перевод на русский язык, 2019

© ООО «Издательство Лайвбук», оформление, 2019

* * *

Посвящается Андреа

Все, что мы желаем изменить в детях, следовало бы прежде всего внимательно проверить: не является ли это тем, что лучше было бы изменить в нас самих.

Карл Густав ЮНГ. «Развитие личности»

Но самые тяжкие, сокровенные трагедии раннего детства, когда руки ребенка, обвившие шею матери, отрываются от нее навеки – а уста его навеки расстаются с поцелуем сестры, – вот эти переживания пребывают неустранимо, таясь до последнего во глубине глубин.

Томас Де КВИНСИ. «Suspiria de Profundis: палимпсест человеческого мозга»

ТЫ, разумеется, знаешь, с чего все началось.

Все началось так же, как и сама жизнь – с крика.

Я сидел за столом наверху, сводил бухгалтерию. Настроение мое было весьма бодрым, поскольку утром мне удалось довольно выгодно продать средневикторианский откидной столик. Было около половины восьмого. Помнится, я еще обратил внимание, как красиво небо за окном. Один из тех восхитительных майских закатов, угасание которого вмещает в себя всю прелесть прошедшего дня.

А где же была ты? Ах да: в своей комнате. Ты играла на виолончели с тех пор, как Рубен отправился к друзьям на теннисный корт.

Когда я его услыхал, тот крик, я как раз перевел взгляд на парк. Кажется, я все-таки смотрел на каштаны, а не на пустую гимнастическую лестницу, потому что на Ист-Маунт-роуд я никого не заметил. Я пытался разобраться с какой-то нестыковкой в цифрах, уж не помню точно, с какой именно.

О, я и сейчас не забыл тот вид из окна. Я мог бы написать десять тысяч слов о том закате, о том парке, о том рутинном беспокойстве за дебети кредит. Видишь ли, я пишу это и снова возвращаюсь и в момент, и в комнату, и в состояние окутавшей меня теплой неги неведения. Мне кажется преступлением так легко воссоздавать тот вечер и тот миг, когда прозвучал крик, наполненный особым смыслом. Но я должен рассказать, как все было, в точности так, как я видел, потому что это стало концом и началом всего, понимаешь? Так что давай, Теренс, день не бесконечный.

Сперва крик просто помешал мне. Он вторгся в сладостное звучание какой-то сонаты Брамса, доносившейся из твоей комнаты. И не успел я понять, почему именно, как он отозвался во мне болью, спазмом в животе, будто мое тело все осознало раньше разума.

Одновременно с криком с той же стороны послышался другой шум. Голоса слились в хор, повторяющий какое-то двусложное слово или имя, которое я не мог разобрать. Я посмотрел туда, откуда доносились звуки, и увидел, как ожил, мигая, первый уличный фонарь. На горизонтальной его перекладине что-то болталось. Какая-то неопределенная темно-синяя фигура высоко над землей.

Внизу стояли люди – мальчишки – и вдруг я с внезапной ясностью понял, что за объект над ними висит, и что повторяют их голоса.

– Рубен! Рубен! Рубен!

Я застыл. Видимо, какая-то значительная часть меня все еще была поглощена счетами, потому что секунду или около того я смотрел и бездействовал.

Мой сын висел на фонарном столбе, изо всех своих сил рискуя жизнью, чтобы развлечь тех, кого он считал друзьями.

Я почувствовал, как все вокруг меня стало резким, и сдвинулся с места, ускоряясь по мере того, как пересекал лестничную площадку.

Музыка стихла.

– Папа? – позвала ты.

Я сбежал по лестнице и пронесся сквозь магазин. Я что-то задел бедром, какой-то шкафчик, одна из статуэток упала и разбилась.

Я пересек улицу и побежал к воротам. Пробежал через парк с былой молодецкой прытью, перепрыгивая через листья и траву, через пустую игровую площадку. Все это время я не сводил с него взгляда, будто, отведи я на секунду глаза, его хватка сразу ослабнет. Я бежал, и ужас пульсировал у меня в груди, в ушах и перед глазами.

Он перебирал руками, подвигаясь ближе к вертикальной части столба.

Теперь я видел его лицо, залитое неестественным желтым светом фонаря. Он скалился от напряжения, а глаза навыкате выдавали осознание совершенной ошибки.

Пожалуйста, Брайони, пойми: боль ребенка – это боль его родителя. Я бежал к твоему брату и знал, что бегу к самому себе.

Я спрыгнул с парковой ограды на мостовую, приземлился неудачно. Подвернул лодыжку на бетонной плитке, но несмотря на это бежал к нему и звал его по имени.

Твой брат не мог пошевельнуться. Мука искажала его лицо. Свет фонаря осветлил его кожу, скрывая родимое пятно, которое он всегда ненавидел.

Я был уже близко.

– Рубен! – кричал я. – Рубен!

Он увидел, как я проталкиваюсь сквозь толпу его друзей. Я все еще помню его лицо, на котором сменяли друг друга замешательство, страх и беспомощность. В этот миг, когда он увидел меня, когда отвлекся, концентрация, необходимая ему, чтобы удержаться, внезапно исчезла. Я почувствовал это прежде, чем все случилось, ощутил злорадство фатума, истекающее из-под террас домов. Невидимое всепоглощающее зло, забирающее последнюю надежду.

– Рубен! Нет!

Он упал. Быстро и грузно.

Секунда – и его крик прекратился, и вот он лежит на бетонной плите прямо передо мной.

Все это выглядело чудовищно, неестественно – он лежал, как брошенная тряпичная кукла. Изогнувшиеся сломанные ноги. Учащенные движения грудной клетки. Сверкающая кровь, льющаяся из его рта.

– Вызывайте «скорую»! – крикнул я мальчишкам, столпившимся вокруг в онемении. – Быстро!

В стороне, по Блоссом-стрит, неслись машины, направляясь в сторону Йорка или в торговые центры, ничего не знающие, ни к чему не чувствительные.

Я опустился на колени и коснулся рукой его лица, и умолял его не покидать меня.

Я умолял.

Все казалось каким-то продуманным наказанием – то, как он умер. Я видел решимость в его глазах, пока из его тела постепенно уходила субстанция под названием «жизнь».

Одного мальчишку, самого маленького, вырвало на асфальт.

Еще один, бритоголовый, востроглазый, отшатнулся, отступил на пустую дорогу.

Самый высокий и мускулистый из всей компании просто стоял и смотрел на меня, спрятав лицо в тени капюшона. Я ненавидел и этого мальчика, и его жестокое равнодушие. Я проклинал Бога за то, что этот мальчик стоял передо мной и дышал, пока Рубен умирал на асфальте. И, несмотря на отчаяние и остроту момента, я ощущал, что с этим мальчиком что-то не так, словно он попал в этот сюжет из совсем другой реальности.

Я взял Рубена за руку, за отяжелевшую левую руку, и увидел на покрасневшей ладони следы от перекладины, за которую он держался. Я гладил эту ладонь и говорил с ним, нагромождая слова поверх других слов, но все это время я наблюдал, как он покидает собственное тело, как он исчезает. А потом он кое-что сказал.

– Не уходи.

Будто бы это я уходил, а не он. Это были его последние слова.

Его рука похолодела, ночь сгустилась, а потом приехала «скорая», чтобы подтвердить, что уже ничего нельзя сделать.

Я помню, как ты шла через парк.

Помню, как оставил на земле тело Рубена.

Помню, ты спросила: «Папа, что случилось?»

Помню, как сказал: «Иди домой, детка, пожалуйста».

Помню, ты спросила про «скорую».

Помню, я тебе не ответил и просто повторил свою просьбу.

Помню, как тот мальчик в капюшоне в упор на тебя посмотрел.

Помню, как я сорвался, помню, как схватил тебя за руку и заорал, помню, что был как никогда резок с тобой.

Помню выражение твоего лица, и как ты побежала обратно к дому, к магазину, и как закрылась дверь. И как сквозь безумие пришло осознание, что я предал вас обоих.

Как тебе известно, большую часть своей жизни я ремонтировал сломанные вещи. Чинил часовые циферблаты, реставрировал старые стулья, восстанавливал расписной фарфор. За долгие годы я в совершенстве овладел искусством выведения пятен с помощью нашатырного спирта или уайт-спирита. Я могу убрать царапины со стекла. Я могу имитировать различные текстуры дерева. Я могу реставрировать изъеденный коррозией подсвечник эпохи Тюдоров с помощью уксуса, стакана горячей воды и куска мягкой стальной мочалки для посуды.

Я испытал это захватывающее ощущение, когда однажды купил туалетный столик красного дерева времен Георга ІІІ, покрытый двухсотлетними рубцами и царапинами, а потом вернул ему былой блеск. То же самое было, когда миссис Уикс зашла в магазин, потрогала своими искушенными пальцами вустерскую вазу и не заметила ни одной трещины – совсем недавно это наполняло меня счастьем.

Полагаю, все это давало мне некое ощущение власти. Это был мой способ побороть время. Возможность противопоставить себя гнили и увяданию. И я не могу передать тебе, какую отчаянную боль приносит мне то, что я не способен с такой же легкостью восстановить наше собственное прошлое.

Ты должна кое-что понять.

В моей жизни было всего четыре человека, которых я по-настоящему любил. Из этих четверых осталась только ты. Остальные погибли. Сын, жена, мать. Все трое умерли преждевременно.

У тебя есть три любимых человека, и они умирают. Никто не устроит по этому поводу публичного расследования, правда? Правда. Скольких еще ты должен любить, а потом похоронить, чтобы люди заподозрили, что с этой любовью что-то не так? Пятерых? Десятерых? Сотню? Трое – это пустяк. Всем плевать. Просто старое доброе невезение, пусть даже оно и унесло три четверти тех, до кого тебе было дело в этом мире.

О, я старался быть разумным. Брось, Теренс, говорил я себе. Ты не виноват ни в одной из этих смертей. Конечно, окажись я в суде, к моей защите было бы не придраться.

Но как судить за любовь? Какое наказание мог бы вынести такой суд, чтобы оно оказалось страшнее горя? После смерти Рубена мне начало казаться, что что-то не так и со мной, и с моей любовью. Я проворонил Рубена. Он умер среди своих друзей, ни с одним из которых я не был знаком.

Я любил его и всегда думал, что как следует о нем позабочусь, просто это случится немного позже. Я не мог принять, что это «позже» никогда не настанет.

Конечно, для любого родителя смерть ребенка – это всегда нечто невозможное. Ты слышишь вступление знакомой сонаты, а потом музыка замирает, но эти ноты еще звучат в тебе, и их красота и сила не становятся менее реальными, менее совершенными. Только вот я игнорировал мелодию Рубена. Она звучала все время, на протяжении всех его четырнадцати лет, но я отключился, я не слушал. Я всегда был занят магазином или тобой, а Рубен был предоставлен самому себе.

И теперь я изо всех сил старался найти то, что раньше игнорировал, и когда прилагал достаточно усилий, мне удавалось уловить отдельные отблески, короткие вспышки жизни, которая стала чем-то иным, но не закончилась по-настоящему. Звуки возвращались, но не в правильной последовательности, а в виде хаотичной мешанины, обрушиваясь на меня тяжким грузом вины.

В день похорон меня разбудило какое-то жужжание. Злой, пилящий звон разрезал темноту. Я открыл глаза и приподнял голову посмотреть, откуда идет звук. Мне была видна вся комната, мягко освещенная пробивавшимся сквозь занавески утренним солнцем. Фотография твоей мамы в рамке, платяной шкаф, репродукция Тернера, французские каминные часы. Все как всегда, кроме жужжания. И только когда я привстал повыше, опершись на локти, я увидел источник звука. Низко над кроватью, над одеялами, укрывавшими мои ноги, роились около пяти сотен мелких мошек, просто висели в воздухе, словно я был трупом, лежащим в пустыне под палящим солнцем.

Я не сразу испугался. Вид этих существ, летающих небольшими кругами, поначалу завораживал. Потом что-то изменилось. Словно вдруг заметив, что я проснулся, мошки начали двигаться сплошным облаком все ближе к изголовью кровати, к моему лицу. Вскоре они полностью окружили меня, как темный снежный вихрь, и их злобный незатихающий гул с каждой секундой становился все громче. Я нырнул глубоко под одеяло, надеясь, что мошки за мной не последуют, и вместе с этим внезапным движением жужжание полностью прекратилось. Я секунду подождал в теплой и уютной темноте, потом выглянул.

Все мошки бесследно исчезли. Я снова осмотрелся, и, хоть этих тварей уже не было, меня накрыло ощущение, что комната каким-то образом изменилась, словно каждый предмет в ней тоже оказался во власти моей иллюзии.

Я помню, как мы с Синтией разговаривали в машине, пытаясь худо-бедно прикрыть свое горе, пока похоронная процессия двигалась по старым саксонским улочкам. В какой-то момент бабушка повернулась к тебе и сказала: «Ты молодец». Ты так же грустно улыбнулась ей в ответ и, соглашаясь, угукнула. Ты была удивительно собрана, как и всю прошедшую неделю. Слишком собрана, подумал я, переживая, что ты излишне подавляешь свои чувства.

Я старался думать о твоем брате, но мысли все равно возвращались к тебе и к тому, как смерть брата-близнеца повлияла на тебя.

Целую неделю ты не прикасалась к виолончели. Это можно понять, говорил я себе. Ты каждый вечер ходила на конюшню, ухаживала за Турпином, но ни разу не каталась на нем с того дня, что предшествовал гибели Рубена. И этого тоже стоило ожидать. Ты потеряла брата и осталась теперь единственным ребенком единственного родителя. И все же меня что-то тревожило. Ты не ходила в школу, а я закрыл магазин, и тем не менее мы, кажется, за всю неделю ни разу толком не поговорили. У тебя постоянно находился повод выйти из комнаты – проверить утюг, накормить Хиггинса, сходить в туалет. И даже теперь, в этой медленно едущей машине, ты чувствовала, что я смотрю на тебя, и морщилась, словно жар моего взгляда жег тебе щеку.

На подъезде к церкви Синтия сжала мою руку. Я обратил внимание на ее ногти, как обычно покрытые черным лаком, на ее макабрический макияж, и вспомнил ее печальную утреннюю шутку о том, что от ее модных предпочтений есть хоть какая-то польза, потому что теперь не придется думать, что надеть на похороны.

Мы остановились у церкви и вышли из машины. На наших лицах застыло горе, которое мы действительно чувствовали и которое нам полагалось выражать. Мы шли мимо старых скособоченных могил жертв чумы, и я думал обо всех этих мертвых родителях, разлученных со своими детьми. Помнишь страшную историю, которую рассказывала Синтия? О мальчике, умершем от чумы и похороненном за стенами Йорка согласно новым законам, а потом дух его матери восстал из своей могилы и тщетно искал сына? Она рассказывала вам эту историю, когда вы были маленькими, а потом уходила и уносила свечи и апельсины, из которых мы делали кристинглы, а Рубен смеялся, потому что ты пугалась.

Так странно. Я будто бы тону. Приходит воспоминание, а за ним следует еще одно, подныривает и тащит вниз. Но я должен держаться на воде. Я должен хватать ртом воздух.

Тебе, наверное, не понятно, зачем я снова и снова все это вспоминаю, ведь ты тоже там была, но я должен рассказать тебе все так, как видел это, потому что ты знаешь только свою версию, а я – только свою, и я надеюсь, что когда ты прочтешь мою историю, ты взглянешь на мои действия иначе, и, может быть, в этом просвете, в этом воздушном просвете между твоим чтением и моей писаниной проявится некая истина. Тщетная надежда, но другой у меня нет, так что я буду держаться за нее, как всю дорогу держался за тебя.

В конце тропинки нас уже ждал Питер, викарий, готовый выразить сочувствие и дать дальнейшие указания. Он что-то сказал тебе, и Синтия влезла в разговор, спасая тебя от необходимости с ним беседовать. А потом я обернулся и увидел того мальчика, которого встретил, когда погиб Рубен. Того мальчика, которого я сразу возненавидел за глухое равнодушие на лице. Капюшона на нем уже не было. Он надел дешевый костюм, черный галстук, и, должен признать, внешность его впечатляла. Бледная кожа, черные волосы и как будто некая темная и гнетущая сила в глазах. Что-то жестокое и опасное.

Не знаю, видела ли ты его. Видела? Я кое-что шепнул Синтии и пошел к нему мимо всех этих древних могил.

– Могу я узнать, что ты здесь делаешь?

Он ответил не сразу. Сперва подавил ярость, которая внезапно проступила на его лице.

– Денни я, – сказал он, словно это что-то объясняло.

– Денни?

– Я дружил с Рубеном, – его голос звучал слишком надменно, даже задиристо, что никак не соответствовало случаю.

– Он о тебе не рассказывал.

– Я ж там был, когда он… Ну вы видели.

– Да, я тебя видел, – я решил воздержаться от наскоков и обвинений. Не время и не место. – А зачем ты сюда пришел?

– На похороны.

– Нет, тебя не приглашали.

– Ну я хотел, – его взгляд был жестче его голоса.

– Что ж, ты явился. А теперь можешь уходить.

Он смотрел вдаль через мое плечо. Я обернулся и увидел, что викарий все еще не отпустил тебя.

– Иди, – сказал я. – Тебе здесь не рады. Не беспокой нас.

Он кивнул. Подозрения подтвердились.

– Да, – процедил он сквозь сжатые губы. И пока он уходил, меня посетило исключительно странное и неприятное ощущение. Это чувство можно описать как брошенность, словно из меня вытащили какую-то важную часть души, и я на мгновение перестал понимать, где я. В глазах потемнело, в мозгу словно вспыхнул электрический разряд, и мне даже пришлось схватиться за каменный столб, чтобы не упасть.

Тут мои воспоминания переносятся в церковь. Я помню, как мы медленно брели за гробом. Помню, как деликатен был викарий. Я, как сейчас, вижу Синтию у аналоя, зачитывающую отрывок из Послания Коринфянам без намека на привычную патетику: «Ибо, как смерть через человека, так через человека и воскресение мертвых…»

Еще более отчетливо я помню, как сам стоял и смотрел по сторонам, не в силах прочесть стихотворение, которое выбрал по случаю. Я видел множество лиц, и на каждом – обязательное выражение горя. Учителя, покупатели магазина, сотрудники похоронного бюро. И ты среди них, на передней скамье, глядишь на гроб своего брата. А я стоял и смотрел на лежащий передо мной лист, тот, на котором Синтия так аккуратно напечатала текст.

Некоторое время я не мог ни говорить, ни плакать – ничего не мог. Я просто стоял.

Из-за меня эта минута тянулась для бедных гостей как целая жизнь. Я еле дышал. Питер уже шел ко мне, приподнимая брови, но я, наконец, заставил себя начать.

– «К сну», – сказал я, и каменные стены ответили мне эхом. – «К сну».

Я снова повторил: «К сну», – поворачивая ключ зажигания в двигателе моего мозга. – Джон Китс.

Бальзам душистый льешь порой полночной,

Подносишь осторожные персты

К моим глазам, просящим темноты.

Целитель Сон! От света в час урочный

Божественным забвеньем их укрой,

Прервав иль дав мне кончить славословье,

Пока твой мак рассыплет в изголовье

Моей постели сновидений рой.

Спаси! Мне на подушку день тоскливый

Бросает отсвет горя и забот.

От совести воинственно-пытливой,

Что роется во мраке, словно крот,

Спаси меня! Твой ключ мироточивый

Пускай ларец души моей замкнет [1].

Я сел на место. Питер завершил церемонию. Гроб понесли через проход, а я смотрел на ноги тех, кто его нес. Левый ботинок за правым ботинком. Синхронно двигающиеся четыре пары ног, будто начинающие привычную пляску смерти.

Я поднял глаза и увидел лицо одного из них, и на лице была печаль, которой он не ощущал, но которой пытался замаскировать напряжение, вызванное необходимостью нести на плече тяжелый гроб.

Я посмотрел на тебя и сказал:

– Все в порядке.

Ты не ответила.

Спустя пять минут мы вышли на улицу, и легкий дождь застучал по большому черному зонту, которым я укрывал тебя и твою бабушку. После недели молчания ты расплакалась, а вслед за тобой и Синтия. Только мои глаза были сухи, хотя сердце мое, полагаю, рыдало. Должно было.

Я все еще слышу голос Питера:

– Мы вверяем нашего брата Рубена в милосердные руки Божьи и предаем его тело погребению, – гробовщики опускали гроб, отработанным движением ослабляя черные ремни. – Земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху.

Спокойствие ритуальных повторов не могло сдержать твоих всхлипов.

– В твердой надежде и уверенности в воскресении в жизни вечной через Господа нашего Иисуса Христа, – гроб крепко стал на твердую землю. – Умершего, погребенного и воскресшего ради нас. Ему же слава во веки веков.

И вот звучит последнее хоровое «аминь», так тихо, словно из-под земли, в которой хоронят Рубена. Земли, убеждающей нас, что его больше нет.

Полиция ничего не собиралась делать с его друзьями.

– Его туда никто силой не загонял.

Вот такие первобытные представления о силе, о несчастном случае, об ответственности.

Я тебе не говорил, но я встречался с ними. С мальчишками. Они бродили по заброшенному теннисному корту, так что я завез тебя в конюшню и отправился сказать им все, что я думаю.

Они были на месте. Все, кроме Денни.

Я остановился у обочины и открыл окно.

– Надеюсь, вы довольны, – сказал я, высовываясь наружу. – Надеюсь, вам было весело смотреть, как он умирает. Надеюсь, вы спите сном праведников, зная, что его кровь на ваших руках.

Они стояли за проволочным ограждением, как банды из мюзикла Бернстайна. Бритоголовый востроглазый мальчик ответил грубым жестом, но вслух ничего не сказал.

– Убийцы! – крикнул я, прежде чем дать по газам.

И я этим не ограничился. Следующим вечером я кричал им те же самые обвинения. И следующим, и следующим тоже, но я ни разу его не видел. Я не видел там Денни. На самом деле, на четвертый раз я не увидел уже никого. Я кричал в пустоту, обвиняя воздух. Они исчезли из-за чувства вины, убеждал я себя. Их задели мои слова. Но самое странное, что меня это не утешало. У меня сердце упало, когда я вдруг понял, что их там нет, а моя ярость мягко перетекла в отчаяние.

Еще по ранним отзывам школьных учителей было видно, что твой брат вряд ли добьется больших академических успехов. Его не поливали постоянными «выдающийся» или «исключительный», как тебя, никакими «счастливы учить» или «несет радость в класс».

Рубен не интересовался книгами так, как ты. Для него чтение всегда было не более чем одной из регулярных обязанностей. Ему нравились рассказы о Дике Турпине и всех этих старых мошенниках, которые я читал вам на ночь, они нравились вам обоим, но он, услышав одну историю, хотел слушать ее снова и снова, а ты же всегда просила рассказывать о том, о чем ты еще ничего не знаешь.

Я прямо вижу, как он сидит у окна и рисует пальцами на запотевшем стекле. «Спокойный мальчик». «Внушаемый».

В наш слепой век деньги стали мерилом любви. Кто-то со стороны может жестоко заявить, что я заботился о тебе сильнее, потому что с одиннадцати лет платил за твое обучение.

А что мне оставалось? Я мог платить только за одного из вас – неужели ради справедливости вы должны были оба страдать? Я ли виноват, что Маунт – школа для девочек? Может, нужно было отправить учиться Рубена, который не особо заботился о своем образовании? Не уж, Сент-Джонс определенно подошел ему как нельзя лучше.

Должен признать, что это, конечно, были не единственные затраты на тебя. Ты, в конце концов, хотела в седло, так что я купил тебе коня и оплатил аренду конюшни. Ты хотела заниматься музыкой, так что я купил тебе скрипку, а потом оплатил уроки игры на виолончели в колледже. Ты хотела кота, а именно сливочного цвета бирманца, и я купил тебе Хиггинса.

Но ведь ты проявляла ко всему этому активный интерес. Это не значит, что я по-отцовски потакал любым твоим прихотям, а если бы и так – я бы столь же охотно потакал прихотям твоего брата, если бы он только просил о подобных подарках. Что нравилось Рубену? Я так и не понял. Он захотел велосипед – я купил ему, и довольно неплохой. Ему нужна была всякая высокотехнологичная ерунда, и он знал, что я не разрешу ему, еще до того, как спросил. Нет, забывать нельзя – твой брат был не так-то прост. Даже в горе я не могу не помнить об этом. Наоборот – горе заставляет меня помнить особо отчетливо, потому что я знаю, как сентиментальность иногда захватывает и топит воспоминания, и не дает больше вспомнить человека таким, каким он на самом деле был.

Я же хочу помнить его настоящим. Я хочу помнить его непрерывные ночные вопли в младенчестве, его детские припадки гнева, его неудержимое пристрастие к мармеладкам. Я хочу помнить, как он злился, когда вы одновременно читали одну и ту же книгу. Я хочу помнить ваши с ним ссоры, даже ту, когда он разорвал твои ноты.

Я хочу помнить, как он сидел перед телевизором, прикрывая рукой родимое пятно на лице. Я хочу помнить случай с сигаретами, историю с магазинной кражей, разбитую вазу. Я хочу помнить, как по утрам в воскресенье вы ходили со мной на антикварную ярмарку, и он ныл всю дорогу.

Тем не менее, мне всегда было сложно думать о нем. Каждый раз его образ мягко подменялся твоим. Пытаясь вообразить вас совсем еще малышами, такими, какими вас застала мама, мне не удавалось вызвать в памяти его плачущее личико. Я всегда видел только тебя, тихо лежащую возле него в невинных бессловесных мечтах. Ты сама была мечтой.

И вот день, когда я впервые открыл магазин после его смерти. А ты вернулась в Маунт. Я полировал кувшины, супницы, столовое серебро. Я провел там весь день, в белых перчатках, наполняя магазин запахом полироля, а мое искаженное отражение смотрело на меня безумными глазами.

Приходили покупатели, и я отпугивал их, не давая им потратить деньги. Я делал ошибки. Я неправильно считал сдачу. Я уронил дэвенпортский кувшин. Я ужасно себя чувствовал.

– Давай, Теренс, соберись, – сказала помогавшая мне за стойкой Синтия. – Тебе нужно кормить мою внучку.

Знаю, я часто жаловался тебе, что она отпугивает покупателей – и своими ведьминскими ногтями, и нарядами, и прямолинейностью – но она мне действительно очень помогала.

А еще она любила где-нибудь торжественно поужинать без особого на то повода.

– Я хочу пригласить старых друзей из драмтеатра, – говорила она. – Мы пойдем в «Бокс Три». Похоже, заведение получило мишленовскую звезду, и у них новое меню. Столик приходится заказывать за несколько месяцев, так что раз я хочу попасть туда в августе, то бронировать надо уже сейчас. Вы со мной пойдете?

Ты сидела на диване в бриджах для верховой езды, как раз собираясь в конюшню.

– Да, я пойду, – к моему облегчению ответила ты.

– Да, Синтия, конечно, – сказал я, понимая, насколько для нее это важно. – Я с удовольствием.

– Отлично, – сказала она. – Запишу в календарь.

В машине, по пути в конюшню, ты почти не разговаривала. Я помню, как высадил тебя, и меня снова накрыло чувство, как тогда на похоронах. То странное ощущение, будто меня уносит, будто душа покидает тело, а потом темнота в глазах. Когда я пришел в себя, я, разумеется, увидел его. Денни. Уже смеркалось, и когда я обернулся к загону и заметил его, потного, в спортивном костюме, тускло отсвечивающем в свете автомобильных фар, я решил, что мне мерещится. Я помигал, но он никуда не исчез и смотрел прямо на меня.

Я вышел из машины и попросил его уйти. Он отошел, взглянув на меня со стальной решимостью, и снова побежал. А потом я позвал тебя, помнишь? И мы поссорились, пока вели Турпина обратно в стойло. Разумеется, ты не представляла, что этот Денни здесь делает. Разумеется, ты ненавидела его не меньше, чем я. Разумеется, он раньше никогда так на тебя не пялился.

Ты была крайне убедительна, а меня легко было убедить, несмотря на ощущение, что я столкнулся с чем-то, неведомым мне ранее. Но в моей жизни было так много ценностей, которые я не спрятал и не защитил.

– Прости меня, детка, – сказал я. – Прости, что накричал на тебя.

Ты кивнула, а потом стала смотреть на проносящиеся мимо дома, мечтая, наверное, оказаться по ту сторону их золотых квадратных окон, на месте какой-нибудь другой счастливой девочки, коротающей вечер вторника.

Я помню, как пытался разобрать вещи твоего брата. Сидел на его кровати и чувствовал, насколько чужая для меня его комната. Плакаты фильмов, о которых я никогда не слыхал. Какая-то непонятная техника, о наличии которой у него я даже не знал. Журналы, сплошь наполненные женщинами, непохожими на женщин, такими женщинами, которые выглядели не как люди, а как произведения дизайнеров итальянского автопрома.

Я порылся в его школьной сумке и нашел письмо, которое он мне так и не показал. Оно было от директора, там говорилось, что он пропустил два урока истории у мистера Уикса. Письмо было написано в марте, то есть до того, как мистера Уикса уволили. Я запомнил его, когда он приходил ко мне в магазин с женой и сыном Джорджем, чтобы купить сосновый комод. Такой высокий, похожий на снежного человека, наверняка весь класс над ним смеется, подумал я.

Так странно было сидеть в этой комнате. Присутствие Рубена было таким реальным, оно наполняло все предметы вокруг, и они напоминали мне, как мало я о нем знал. С помощью Синтии мне удалось упаковать вещи и убрать их на чердак. Ты, кажется, нам помогала, да?

Я очень хочу кое-что тебе рассказать, это касается его велосипеда. Ты помнишь, я выставил в окне объявление, что продаю его за двадцать пять фунтов. На следующий день позвонила женщина и сказала, что хочет купить его для своего сына. Шотландка с длинным лицом, чем-то напомнившая мне статуи аборигенов с острова Пасхи.

Я как раз вывозил велосипед из сарая, когда вокруг меня сгустилась тьма и снова пришло это странное ощущение изнутри головы. Только в этот раз оно было сильнее. Будто бы кто-то крутил в моей голове ручку настройки, переходя с частоты на частоту, пытаясь поймать новую станцию. Ощущение достигло пика, когда я похлопал по седлу и позволил шотландке забрать велосипед. Я постоял немного в легком трансе, посмотрел, как она катит его по улице. Я стоял и ждал, пока велосипед не скрылся из виду, и потом ощущение ушло, позволяя моему мозгу вернуться к успокоительной печали.

Как сказал однажды твой бывший кумир Пабло Казальс, быть музыкантом – значит распознавать душу вещей. Душу, которую лучше всего можно увидеть с помощью Стейнвея или Страдивари, или лучше всего выразить через Баха и Моцарта, но эта душа всегда присутствует в любом объекте или явлении.

Я, конечно, не музыкант. Я продаю антиквариат, но пользуюсь теми же знаниями. Сидишь весь день в магазине, среди старинных часов, столов и стульев, тарелок и бюро, и чувствуешь, что ты – один из них. Такой же предмет, который жил в обстоятельствах, которых не мог изменить, кем-то созданный, со временем переделанный, а теперь вынужденно застывший в ожидании в некоем лимбе, ничего не знающий о своей дальнейшей судьбе, равно как и о судьбе остальных.

Однажды днем пришел покупатель – эдакий похожий на быка типичный йоркширец. Из тех людей, в которых высокомерие и невежество борются за право проявиться в первую очередь. Он с ворчанием переходил от ценника к ценнику, сообщая нам с Синтией, что он очень удивится, если нам удастся содрать такие деньжищи за мебель ар-нуво или за письменный стол.

– О, – сказала Синтия. – Но он ведь из палисандра.

– Какая разница, – ответил посетитель.

– Это вещь времен первых Георгов.

– Да хоть ранняя Месопотамия, это все равно не оправдывает его стоимость.

И тут я не выдержал.

– Есть два типа покупателей антиквариата, – сказал я ему. – Первые чувствуют душу предмета и понимают, что даже мелочи – ложки для соуса, наперстки, серебряные терки для мускатного ореха – можно разве что недооценить. Таких людей я бы назвал истинными почитателями, им дорого все, чем натирали, что надевали, из чего наливали, на чем сидели, подле чего плакали, о чем мечтали, по чему лили слезы, рядом с чем влюблялись – им дороги все эти вещи. Именно эти люди регулярно захаживают в антикварные лавки.

Он стоял и слушал, и его глаза и рот, как и глаза и рот Синтии, открывались все шире, и он явно был готов меня перебивать не больше, чем статуэтка в его руке. Фигурка девушки с тамбурином, покрытая розовой и зеленой эмалью. Изначально я приобрел ее в паре с другой. Но та упала и разбилась, когда я, спеша к Рубену, врезался в комод, в тот вечер, когда он погиб. Я продолжал:

– А есть и второй тип. Видимо, именно его представителя я вижу перед собой. Это покупатель, который воспринимает предмет как комплект материалов, из которых он изготовлен. Этот покупатель не задумывается ни о руках, которые создали предмет, ни о многовековой привязанности, которую давно уже умершие прежние владельцы питали к нему. Нет, такие люди все это игнорируют. Им все равно. Там, где должно видеть красоту, они видят цифры. Они смотрят на циферблат старинных латунных часов и видят только время суток.

Мужчина стоял, смущенный, как и я сам, моим внезапным взрывом.

– Я хотел купить это на день рождения жене, – сказал он, ставя фигурку обратно на место. – Но, думаю, после такого обслуживания я поищу подарок в другом месте.

А когда он ушел, мне пришлось иметь дело с Синтией.

– Теренс, что, Бога ради, ты тут устроил?

– Ничего, – ответил я. – Мне просто не понравилось, как он с тобой разговаривал.

– Господи, Теренс! Я достаточно стара и уродлива, чтобы самостоятельно за себя постоять. А мы только что потеряли покупателя.

– Я знаю. Прости. Дело же не в нем. Прости.

Она вздохнула.

– Ты ведь знаешь, что тебе нужно, да?

Я покачал головой.

– Тебе нужно уехать. Вместе с Брайони. В отпуск. Я могу недельку побыть в магазине.

В отпуск. Это даже звучит нелепо. Танцующий на поминках шут, раздающий людям картинки. В моей голове промелькнуло воспоминание. Мы едем на юг в сторону Франции, а вы с Рубеном спите на заднем сидении, свернувшись друг напротив друга, как открывающая и закрывающая скобки.

– Нет, Синтия, вряд ли, – сказал я, но весь день эта мысль не давала мне покоя.

А может, это не так уж и нелепо. Может, это наша возможность все починить. Собрать все осколки и приладить их обратно туда, где они были раньше. Да. Это шанс исцелить наши расколотые души.

* * *

Я ЗАМЕТИЛ, что после похорон твое поведение несколько изменилось.

Вместо мрачных переливов Пабло Казальса или твоей собственной виолончели из твоей комнаты стала слышна совсем другая музыка. Жесткие, ужасные шумы, я почти каждый вечер просил это выключить.

Ты теперь редко играла на виолончели. Ты все еще еженедельно посещала уроки музыки, но когда я спрашивал, как идут занятия, ты пожимала плечами или хмыкала в ответ. У тебя появилась подруга – Имоджен – о которой я раньше не слыхал, и тебе непременно нужно было звонить ей каждый вечер. Дверь в твою спальню постоянно была закрыта, и я иногда стоял у этой двери и гадал – спишь ты или сидишь за компьютером. Как-то раз, когда ты выходила, я заметил, что ты убрала со стены плакат Пабло Казальса. Изображение старого маэстро, который раньше тебя так вдохновлял.

Я с трудом в это верил. Мне казалось, он был твоим кумиром.

Ты обожала виолончельные сюиты Баха в его интерпретации. Ты даже брала в библиотеке его старые записи. Девяносточетырехлетний Пабло дирижировал специальным концертом в ООН. Крохотный старичок, на чьем испещренном временем лице отображался каждый звук, каждая эмоция, каждое движение оркестрантов, пока между ними не осталось никакой разницы – между человеком и музыкой – и поэтому каждый пассаж, звучавший в огромном зале, казался эманацией самой его души.

Ты зачитывалась его мемуарами и велела мне тоже их прочесть. Я запомнил одну историю – когда он с товарищами поднимался на гору Тамалпаис возле Сан-Франциско. Пабло было уже за восемьдесят, он чувствовал себя слабым и очень уставшим тем утром, но, к недоумению своих друзей, настаивал на подъеме в гору. Они согласились сопровождать его, а потом, на спуске, случилось несчастье. Помнишь эту историю?

От горы откололся большой валун и покатился прямо на них. Валун не задел никого из его спутников, но, глядя на него, Пабло замер. Проносясь мимо, гигантский камень попал Пабло по левой кисти и буквально раздавил ее, его ведущую руку. Его друзья с ужасом смотрели на расплющенные, окровавленные пальцы, но Пабло не выказал ни следа боли или страха. На самом деле он был исполнен облегчения и благодарил Бога, что ему больше никогда не придется играть на виолончели.

«Дар может быть проклятием», – написал человек, порабощенный собственной одаренностью с самого детства. Человек, испытывающий приступы паники перед каждым выступлением.

Последний факт всегда утешал тебя, когда приходилось выступать на публике. Так что решение снять плакат незадолго до ежегодного Йоркского фестиваля музыки и драмы казалось бессмысленным. Наверное, это обычное дело, но я расценил твой поступок как признак грядущих, более серьезных, перемен.

Может, мне тогда стоило быть с тобой построже.

Может, мне стоило не дать тебе закрыться. Тогда мне казалось, что ты таким образом проживаешь горе. Отдавая дань уважения жизни брата, ты сама погружалась в свойственную ему таинственность.

Но я не осознавал, что ты продолжишь уходить, что ты будешь ускользать от меня все дальше и дальше, пока не дойдешь до точки, из которой мне будет уже не достать тебя.

Я просматривал рекламу от турагентств в газете и наткнулся на нее – на черно-белую размытую фотографию Колизея. «Цена включает в себя перелет и шесть суток проживания в гостинице“ Рафаэль”».

Город веры, античности и перспективы, место, куда люди приезжают скорбеть и принимать преходящую суть человеческой жизни, город, чьи старые храмы и фрески переживут всех нас. Вот о чем я думал.

О, безрассудство отчаяния!

Помнишь тот солнечный вечер, когда мы шли к Синтии, и я остановился посреди Уинчелси-авеню? Ты спросила, в чем дело, а я ответил, что не знаю, что мне просто слегка не по себе. Это было то самое ощущение, которое настигло меня в церкви и когда я продавал велосипед Рубена. Потемнение в глазах и легкое покалывание в области затылка. Очень похоже на маленькие иголочки, только теплые, словно крохотные огоньки вертятся и пляшут, прежде чем погаснуть. И эти огоньки выжигали те части меня, которые осознавали настоящие время и место, на мгновение лишая меня идентичности.

Я обернулся и взглянул на дом, мимо которого шел. Семнадцатый номер, выглядит так же уныло, как и все остальные на этой улице. Я велел себе сохранять спокойствие. Я успокаивал себя, что это всего лишь дрожь. Просто расшатанные нервы и нехватка сна, вот и все. Хотя если ты задавалась вопросом, почему мы вдруг перестали ходить этой дорогой, то не зря.

Когда мы добрались до бунгало Синтии, я себя чувствовал намного лучше и очень хотел есть. Хотя, конечно, невозможно проголодаться настолько сильно, чтобы захотеть отведать карри твоей бабушки.

– Это аутентичный рецепт с Гоа, – сказала она, шмякнув еду на тарелку. – Я распечатала с компьютера. Должно было получиться нежнее, но, боюсь, я слегка переборщила с чили.

– Я думаю, все удалось, – сказал я, пытаясь отвести взгляд от угольного наброска обнаженной женщины, лежавшего на столе. Похоже, она не успела убрать его в рамку до нашего прихода. Изучает складки женской плоти на занятиях по рисованию.

– М-м-м, вкусно! – сказала ты, жуя первый кусок. Было похоже, что тебе вправду нравится.

Синтия улыбнулась и пару секунд завороженно на тебя смотрела:

– Хорошо. Я рада. Не слишком остро?

– Нет, – ответила ты, хотя уже через пять минут наливала себе в кухне стакан воды.

– Я обдумал твою идею, – тихонько сказал я Синтии, пока ты открывала кран. – Думаю, ты права. Я планирую отпуск.

– Хорошо, Теренс. Молодец. Брайони в курсе?

– Нет, – ответил я. – Это будет сюрприз.

– А может, тебе стоит сперва с ней посоветоваться?

Я покачал головой.

– Она всегда любила сюрп…

Ты вернулась, отхлебывая из стакана, чувствуя наши восхищенные взгляды на своей шее. Две старых утки подле лебедя.

Постепенно мы одолели карри. Большой подвиг с нашей стороны. А потом Синтия попыталась развлечь нас историями времен любительского драмтеатра.

– Была премьера «Стеклянного зверинца»… Рэй в тоге… Я сижу, вокруг зелень… Третий акт. И вот я, королева фей… Ну и кто-то в зале вдруг пускает ветры. Видели бы вы наши лица.

А потом она затихла, и ее темные губы застыли в улыбке, хотя на самом деле та уже исчезла. Какое-то время она вглядывалась в пустое пространство между нами, а потом в ее глазах блеснула печаль.

– Это же было меньше года назад, да? – спросила она чуть погодя. – Когда Рубен как раз проходил практику в театре?

Я задумался. Да. Наверное. Ты провела неделю в музколледже, составив расписание заранее, а Рубен тянул с этим до последнего. Если бы Синтия не переговорила с каким-то там Дэвидом, у него были бы серьезные проблемы в школе.

– Да, – сказала ты. – В прошлом году.

Твоя бабушка грустно усмехнулась.

– Бедный. Он как раз попал к нам, когда шел «Иосиф и его удивительный плащ снов». Целую неделю торчал за кулисами, присматривая за осликом.

– Да, – сказал я. – Да.

– Ты смотрел? – спросила меня Синтия. – Ты же не смотрел, правда? Ты не видел, как он выпихивал эту чертову тварь на сцену?

– Нет, – ответил я. – Не смотрел. У меня была какая-то встреча. Кажется, с поставщиком. Не помню.

Ты улыбнулась:

– Я видела.

– Да, – кивнула Синтия. – Ты видела. Видела.

Она заметила, что ты смотришь на набросок, переждала повисшее в воздухе молчание.

– Расскажу вам, как мы однажды рисовали с натуры…

За два дня до конца семестра мы с тобой сидели наверху и завтракали. На тебе была та же школьная форма, что и вчера, та же прическа, и ты сидела и ела свои холодные хлопья, но я при этом не мог не заметить, как сильно ты изменилась.

– Пап? Что такое? Ты меня пугаешь.

Я не мог сказать ни слова. Я не мог сказать, что онемел, что меня ошеломила твоя внезапная красота.

Откровенно говоря, ты всегда была привлекательной. Мне никогда не удавалось не обращать внимания на то, как незнакомые люди аккуратно отводят взгляд от лица Рубена, рябого, с родимым пятном, и засматриваются на твое. И я не удивился, когда мистер Уикс захотел написать твой портрет. Но должен признаться, что тем утром я смотрел на твое лицо не с гордостью, а с серьезным опасением.

Чаша переполнилась. Я не ожидал, что ты станешь такой красавицей. О, конечно, твоя мама была совершенно роскошна в юности, но это была красота на любителя. Как фарфор Боу. Или ар-нуво. Когда я впервые ее увидел, то понял, что нужно обладать воображением Байрона, чтобы разглядеть ее совершенство. Мелкие изъяны, асимметрия были частью ее шарма.

Но меня беспокоила абсолютная очевидность твоей красоты. За этот крохотный прыжок от ребенка к женщине, за эту единственную переломную ночь ты превратилась из мягкого эльфенка в Джульетту, Дидону, Венеру. Меня страшил эффект, который твоя красота могла произвести на мужское население. В конце концов, мальчикам не приходится развивать вкус. Они обладают им изначально, он растет вместе с ними из теплых внутриутробных снов, и именно он побуждает их родиться.

Я знал, что грядут проблемы. Я знал, что скоро ты начнешь привлекать к себе не то внимание. Вокруг тебя парни будут виться, как пчелы, и я боялся, что тебе это понравится, что ты будешь рада, что ты войдешь в этот рой, как опытный пчеловод, совершенно не боясь потенциального укуса.

– Пап. Хватит пялиться. Это невежливо.

Вот скажи мне, что я мог ответить? «Доченька, детка моя, пожалуйста, больше никогда не выходи из дома»?

Нет.

– Глаза, – сказал я. – Что с твоими глазами? Ты что, накрасилась?

– Слегка.

– В школу?

– Пап, сейчас в школах разрешают краситься. Это не тысяча девятьсот тридцать второй год. И я не в монастыре.

– Зелеными тенями?

– Два дня до каникул. Всем плевать.

Я знаю, что мне не стоило так уж напрягаться. В конце концов, в школе одни девочки. А после школы? Ты же идешь домой? И наверняка твой на пути сталкиваешься с сомнительными субъектами из Сент-Джона. Я представил, как ты хохочешь. Я представил, как какой-то незнакомый юноша обнимает тебя за плечи, как уводит тебя по усыпанной листьями тропинке, вдоль которой ни одного дома… А потом юноша представился уже не незнакомцем. Я видел его. Я видел того мальчика, Денни.

– Я отвезу тебя в школу. И заберу.

– Зачем, пап? Ты меня с двенадцати лет в школу не возишь. Здесь два шага.

– Я волнуюсь, вот и все. Пожалуйста, давай отвезу. И заберу. А Синтия побудет в магазине. Прошу тебя.

Я столько вложил в это «прошу тебя», что на секунду даже промелькнула прежняя Брайони. Видимо, ты решила, что я думал о Рубене и чувствовал вину за то, что так часто позволял ему пропадать с моих радаров.

Ты пожала плечами:

– Как хочешь.

В машине я рассказал тебе про Рим.

– Рим? – спросила ты с такой интонацией, словно речь шла о бывшем друге, который тебя предал.

– На прошлой неделе заказал тур.

– А почему мне не сказал? – я прямо чувствовал, как ты на меня смотришь, хотя глаз не сводил с дороги.

– Я подумал, что получится неплохой сюрприз.

– Мы в понедельник собирались затусить с Имоджен.

– Затусить?

– В смысле, погулять. Вдвоем.

– А это не подождет? Я думаю, до следующего понедельника она никуда не исчезнет.

– Когда мы вернемся?

– Тринадцатого. Раньше конца света. И потом, ты давно говорила, что хочешь в Рим. Что хочешь посидеть на испанских ступенях, с десяти лет. Со времен «Римских каникул». Все изменилось?

Ты сердито взглянула на меня.

– В смысле?

– В смысле – все изменилось?

– С тех пор, как мне было десять?

– Нет. С тех пор, как… Ладно, забудь.

Пара мальчишек перешли дорогу на светофоре, подталкивая друг друга локтями, таращась на тебя, издавая дикие обезьяньи звуки. Ты с отвращением сморщила нос, но я заметил улыбку. Смущенную, польщенную.

– Ты ведь все еще хочешь посмотреть Сикстинскую капеллу?

Пожимание плечами.

– Наверное.

– Детка, я тут заметил – а зачем ты убрала плакат из свей комнаты?

– Какой плакат?

– С Пабло Казальсом. Я думал, он твой герой.

Еще одно пожимание плечами.

– Он страшный.

– Что??

– Ночью. Он будто все время на меня смотрит. Я прямо чувствую его взгляд.

Какое лицемерие. Эти невинные глаза бывшего посла мира, эти глаза, которые он закрывал каждый раз, выступая перед публикой. Я сдержал гнев только потому, что виновато вспомнил, как стоял ночью у тебя в дверях и смотрел, как ты спишь.

– Почему бы не повесить его просто на другую стену? – спросил я.

– А что такого? – твой голос зазвучал тише, такая тускнеющая ярость, словно часть тебя уже ушла за ворота школы, в грядущий день.

– Да ничего такого. В общем, я думаю, что Рим нас обоих взбодрит, как считаешь?

Ты не ответила. Я остановился у фонаря, ты вышла из машины, и я с огромным трудом позволил тебе уйти, выпустил из убежища, и, как беспомощную молекулу, тебя втянул поток девочек, движущийся к школьным дверям.

– Пока, Брайони. Осторожней там.

Я немного постоял на месте, вцепившись в руль, словно он был последней надежной опорой в этом мире, собрался с силами, чтобы не замечать покалывания и шепот Рубена прямо в ухо – «смотри, папа, я становлюсь сильнее» – и поехал домой.

* * *

В КАЖДОЙ жизни, как в каждом рассказе, есть свои решающие моменты. Зачастую они очевидны. Головокружение и тошнота как признаки первой любви. Свадьба. Выпускной. Внезапный выигрыш. Смерть того, кто нам нужен так сильно, что его жизнь воспринимается как нечто само собой разумеющееся.

А иногда эти решающие моменты не так отчетливы. Что-то сдвигается, и мы ощущаем этот сдвиг, но его причина так же невидима, как перемена ветра.

Ты помнишь, как жарко было в Риме? Ты помнишь наш спор в очереди к собору святого Петра? Как девушка-полицейский дала тебе бумажную накидку, чтобы Господа не оскорбили твои обнаженные плечи?

Ты взяла ее с улыбкой, разумеется, ведь ты не настолько изменилась, чтобы быть невежливой к незнакомцам. Но когда та ушла, ты сразу заявила с нажимом:

– Я это не надену.

– Не думаю, что у тебя есть выбор.

Год назад – да даже три месяца назад – этого было бы достаточно. Ты надела бы накидку, посмеялась над тем, как глупо в ней выглядишь, и сразу забыла бы о ней, лишь войдя в базилику. Мы бродили бы там среди паломников и туристов – некоторые в накидках, как ты – и вместе восхищались бы куполом работы Микеланджело и прочими сокровищами эпохи Возрождения.

Но ты была непреклонна.

– Я ее не надену, – твердила ты. – Я не стану ходить в зеленой накидке. Я буду похожа на палатку.

Ни разу за четырнадцать лет твоего бытия я не видел на твоем лице такой решимости.

– Брайони, – сказал я, – не глупи. Никого не волнует, как ты выглядишь.

– Я даже не католичка, – ответила ты.

Я обратил твое внимание на японку в начале очереди, которая послушно натягивала накидку.

– Не думаю, что она католичка. Давай, что ты как маленькая.

Как маленькая. Что за ирония. Будь тебе шесть или семь, ты бы охотно послушалась. Будь тебе восемь, десять или даже двенадцать, никто из офицеров этой полиции Господа не посчитал бы твои обнаженные плечи оскорбительными.

Я вижу твое лицо. Одновременно слишком детское и взрослое, и ты сквозь сжатые губы повторяешь, как мантру: «Я ее не надену, я ее не надену…»

На нас уже посматривали люди. Намного больше людей, чем смотрели бы, если бы ты все же надела эту накидку. Среди глазеющих были двое мальчишек-американцев, на вид примерно года на три старше тебя. Они пришли без родителей – полагаю, ты тоже их заметила. Может быть, поэтому ты и не хотела надевать накидку. Но мальчишки смеялись, и от этого смеха твои щеки вспыхнули. Я уставился на них, желая защитить тебя, но они меня не замечали. Просто продолжали буянить, пинаясь и цепляясь друг за друга своими длинными неуклюжими конечностями, словно в недавней прошлой жизни были щенками.

Ты в последний раз прошептала: «Папа, пожалуйста, не заставляй меня надевать эту накидку».

Я снова взглянул на тебя, наполовину укрытую моей тенью, и, поддавшись слабости, решил больше не спорить.

– Я могу подождать тебя здесь, на лестнице, – ответила ты на мой немой вопрос.

Кажется, именно тогда я рассказал тебе о том, как Флоренс Найтингейл попала в собор Святого Петра. Конечно, когда ты была младше, «леди со светильником» была одной из твоих кумиров, и в своей комнате ты разыгрывала Крымскую войну, перевязывая раны Анжелике и остальным куклам. Но когда я сказал, что ни одно событие в жизни Флоренс не смогло сравниться с посещением собора Святого Петра, ты даже не дрогнула. К тому моменту мы уже стояли у входа.

– Я буду вон там, – сказала ты, отдавая мне накидку.

Не успел я ничего сообразить, как ты уже уходила, будто так и надо. А меня пропустил через металлодетектор угрюмый вооруженный страж Божьего правопорядка. Я, наверное, мог бы пойти с тобой, устроить тебе сцену, но как-то уговорил себя, что ничего не случится.

Видимо, я решил, что ты будешь там сидеть и корить себя за глупость и отказ от шанса духовно обогатиться. Я надеялся, что это станет неким уроком, который укажет на ошибку в твоем поведении и заставит исправить ее.

Так что я зашел в собор, сказал себе, что с тобой все будет нормально, и попытался насладиться великолепием этого места.

Помню, последний раз я был тут с твоей мамой. Нас тогда накрыла общая волна эмоций, такая же мощная, как и архитектурные пропорции собора. Казалось, мы никогда в жизни не испытывали ничего похожего на это почти парадоксальное чувство ничтожности человеческого размера и при этом величия человеческого духа. Мы любовались куполом, потом поднялись к фонарю, чтобы увидеть Рим таким, каким его видит Господь – бежевым кубком с интереснейшей историей, настолько красивым и гармоничным, что у твоей мамы слезы стояли в глазах.

А теперь я стоял на нижнем ярусе и ощущал пугающую пустоту этого места. Я побродил туда-сюда в потоке туристов, задержался ненадолго у «Пьеты» Микеланджело, посмотрел на скульптуру через пуленепробиваемое стекло. Она все равно впечатляла. Стеклянное заграждение добавило истории еще один слой. Оно словно подчеркивало разрыв между умирающим Христом и современным миром, разрыв, возникший из-за желания защитить.

Это желание было и на лице Девы Марии, застывшей в по-мужски жесткой позе, с немощным телом своего ребенка на коленях. Жаль, что тебя не было рядом и ты не увидела скульптуру. То, как основа религиозной веры выражается через родительское горе. Мать, от которой сын ушел в мир, убивший его. А потом его вернули к маме на руки, в безопасность, но было уже слишком поздно. Эта безопасность уже была ни к чему.

Я стоял там совсем недолго, и глаза мои наполнялись слезами. Вокруг толпились туристы с благоговейными лицами, а потом уходили, отметив галочкой в своем списке еще одну обязательную для посещения достопримечательность. Конечно, никто из них не выразил ни намека на понимание того, что пытался донести Микеланджело. Они просто издавали такие же удовлетворенные звуки, как и в Сикстинской капелле, где стояли и водили взглядом по потолку вверх и вниз, через Страшный Суд и преисподнюю у них над головой.

А я стоял перед «Пьетой» и ясно понимал послание Микеланджело. Тебя ждут страдания, если отпустишь свое дитя в мир заблудших душ. Защити ее, не отпускай ее никогда.

Я ушел, ни на что более не взглянув. Ни часовня, ни алтарь, ни статуи, ни гробница папы не могли сбить меня с курса. На улице я не сразу увидел тебя. На секунду мне показалось, что ты пропала. Снаружи было слишком много народу, но я все же отыскал взглядом и колонну, и ступени, и тебя, сидевшую там, где ты и обещала. Я рванул к тебе и лишь в последнюю секунду заметил двоих мальчиков-американцев. Ты с ужасом смотрела, как я приближаюсь. Твой стыд был так силен, что превращался в ненависть.

– Брайони, пойдем?

Ты закатила глаза, а эти щенки рассмеялись: «До скорого!»

– «До скорого»? – спросил я, когда мы проходили мимо Египетского обелиска в сторону Виа делла Кончилиационе.

Ты молча отмахнулась.

Просто выражение, сказал я сам себе, взглянув на твои голые плечи. Ничего такого, о чем стоило бы печься всерьез.

Хотя на этой безумной июльской жаре не спечься было просто невозможно.

– Ладно, – сказал я. – На очереди у нас Форум. Вряд ли тебе там понадобится накидка.

Я падал с синих ночных небес, так быстро, как только могло мое обретающее форму и массу тело. Целую вечность, пока передо мной не расстелилась плоская Земля. Темная монолитная поверхность с истекавшими лунным светом озерами и океанами. Я летел прямо в воду, а приземлился в свою кровать, и мне было худо, как никогда. Догадываясь, что что-то не так, я встал и вышел из номера, чтобы постучать в твою дверь.

Ответа не было, и я постучал снова.

Тишина.

Поставь себя на мое место – для пущей точности босиком, так же, как я стоял в том коридоре.

– Брайони, – мягко позвал я тебя. – Брайони, это я.

Тишина испугала меня, и я продолжал стучать. Из других номеров от меня на разных европейских языках потребовали немедленно прекратить шуметь. Я перестал стучать, спустился вниз и объяснил старику у стойки, что что-то случилось. Он протяжно вздохнул, словно я заставил его о чем-то с сожалением вспомнить, но все-таки выдал мне ключ. Когда я снова поднялся и отпер комнату, меня поглотила пустота твоей постели. Я осматривал номер, продолжая выкрикивать твое имя. Не было ничего, кроме твоих вещей, журналов – пустых напоминаний о тебе.

В твой десятый день рождения я купил для тебя подборку фильмов. «Свистни по ветру». «Дети железной дороги». «Встреть меня в Сент-Луисе». И любимый фильм твоей мамы, «Римские каникулы». Он стал и твоим любимым тоже, и я не видел в этом ничего особенного. «Фильм для всей семьи» – было сказано в рекомендациях Британского совета по классификации фильмов. А теперь за твои выходки в Вечном городе я отчасти возлагаю ответственность на Одри Хепберн. Юная принцесса удирает от своих обязанностей в римскую ночь, чтобы встретить любовь, свободу и Грегори Пека. Идея фильма определенно отравила твой податливый разум. Иначе с чего бы тебе в том же городе удирать из гостиничного номера в поисках придуманных приключений?

Я шел по старинным улицам наугад – откуда мне было знать, в какую сторону ты отправилась? Ты могла пойти куда угодно.

Я помню, как спускался по Виа Кондотти, а из темных окон на меня глядели манекены в дизайнерских нарядах.

Из-за угла вышла девочка примерно твоего роста, и я выкрикнул твое имя. Она шла мне навстречу, движущийся силуэт, но не отвечала. У меня сердце остановилось, когда я понял, что это не ты, а грязная бродяжка с младенцем на руках. И даже младенец был ненастоящий. Пластиковая кукла, которой она угрожала запустить в меня. В то же время она что-то прошипела на языке, который, по-моему, не был итальянским.

– Деньги, – сказала она более отчетливо, увидев, что я не понимаю. – Деее-нь-гиии.

Я продолжал идти, ускоряя шаг, а цыганка в тряпье так и стояла на месте, шипя змеиные проклятия, насылая несчастья.

Я то шел, то бежал по улицам, и во мне вспыхивала надежда каждый раз при виде движущейся тени, при звуке шагов, и угасала, погружая меня во все более глубокое отчаяние, когда источником этих звуков оказывалась не ты.

Это тянулось четыре часа – этот бег, эти вспышки надежды, эти вопросы к пьяницам, бездомным королям и мужчинам, закладывающим газеты в киоски, не встречали ли они тебя. Конечно, все было зря. На самом деле мне стоило вернуться в гостиницу и ждать тебя в вестибюле.

Светало, город медленно возвращался к дневной расцветке. К болезненной желтизне старости и умирания.

Я знал, что нужно вернуться в гостиницу. Но я также знал, что если тебя там нет, то меня ожидает невообразимый кошмар. «Брайони!» – кричал я на каждой пустынной улице. Сколько отчаяния было в твоем имени, когда никто не отзывался на него!

А вдруг тебя похитили? Я понимаю, это звучит смешно, даже для меня самого, но я не знал, куда ты подевалась. В твоей комнате не было записки о том, куда ты ушла, а в отсутствие объяснений разум изводит себя самыми ужасными предположениями.

Я медленно пошел обратно, словно время и надежда были сейчас одним и тем же, через площадь Испании, через пустую Испанскую лестницу, мимо дома, где умирал Китс. Проходя мимо фонтана, я ощутил присутствие его духа, одиноко и праздно болтающегося за окном, навеки заключенного в городе, который должен был его исцелить. Но даже Китс, великий толмач души человеческой, не мог дать мне ни капли утешения.

Я вернулся в гостиницу и спросил у человека за стойкой, не видел ли он тебя.

– Простите, сэр, но моя смена совсем недавно началась, – сказал он, не обращая внимания ни на мою боль, ни на странную поэтику своих слов. Он был моложе и не так очевидно походил на человеконенавистника, но я находился в таком бреду, что принял его за предыдущего сотрудника.

К тому моменту меня трясло от страха, а моей голове снова начиналось то самое покалывание и гул.

Я, кажется, пробормотал некое подобие благодарности и потащился по лестнице на третий этаж, а тьма, которую я видел боковым зрением, постепенно рассеивалась.

Если ты там, думал я, в своем номере, то я сейчас обниму тебя, поцелую в лоб, поглажу по голове. Скажу: «Я люблю тебя», а ты ответишь мне: «Прости, я не хотела тебя волновать», и мне даже в голову не придет тебя отчитывать. Облегчение будет таким полным и подлинным, что я просто не смогу тебя ругать. Удивительно, не так ли? То, как наш разум торгуется с судьбой, когда равновозможным представляется любое развитие событий.

Я постучал в твою дверь, тьма сгустилась. Может, ты спишь? Секунды шли, ты не отвечала, и пол коридора качнулся у меня под ногами. Мне пришлось опереться на стену, чтобы не упасть.

– Брайони, ты здесь? Детка? Брайони?

В этот раз никто не сделал мне замечания, но если бы и сделали, я бы вряд ли обратил внимание. Весь мир мог в этот момент исчезнуть из пространства и времени, и я бы не заметил. Значение имело только то, что находилось за дверью номера триста пять, и я уже собирался идти вниз и просить дать мне ключ, как вдруг услышал кое-что. Тебя. Услышал, как твои ноги ступают по ковру.

– Брайони?

Дверь открылась, а за нею стояла ты и терла полные сновидений глаза.

Ты действительно спала или притворялась? Была ли задержка с ответом частью твоего представления? Ты вообще в курсе, что я в курсе? О, тяжкий груз банальных вопросов!

– Папа?

Честно скажу, я никогда не испытывал к тебе столько любви, как в тот миг. Все, что мне было нужно – видеть тебя, целую и невредимую. И вот ты стояла передо мной в мешковатой футболке с принтом Пикассо и зевала, как маленькая. Я знаю, в это с трудом верится, учитывая, что случилось дальше, но я клянусь тебе, что говорю правду. Я хотел обнять тебя, сказать спасибо за то, что ты такое чудо, но произнес другое.

– Где ты была? – я повторял вопрос, а ты отступала в комнату. – Где ты была?

Моя голова горела, в моем мозгу бушевали костры ярости, а залитая рассветным солнцем комната погружалась во тьму. Что-то поднималось внутри меня. Какая-то сила ослабляла меня, заставляла потерять над собой контроль.

– Нигде. Я была здесь. Я только проснулась, – вранье, вранье, вранье. – Ты о чем вообще? С ума сошел? Я здесь была. Я спала.

Я унюхал твое дыхание, то, что пробилось из-под зубной пасты.

– От тебя несет табаком. И выпивкой.

И ты засмеялась. Ты зря засмеялась, Брайони. А потом сказала грубость, которую я образно обозначу как «отстань», потому что не могу написать эти слова, такие омерзительные, что когда я это сделал, когда ударил тебя по лицу, я бил даже не по лицу, а по словам, сорвавшимся с твоего языка, по той чужеродной дряни, что проникла в тебя, по новой сущности, которая хотела к мальчикам и не хотела к отцу. А потом морок развеялся вместе с тьмой, словно некая внешняя сила, давившая на меня, внезапно сбежала, как злодей с места преступления. Я знал, что это конец, что это тот самый переломный момент, когда ветер нашей истории сменил направление, и я до сих пор слышу твои всхлипы, вижу твою ладонь, прижатую к краснеющей щеке, и я сказал это тогда и повторю сейчас – прости меня, прости, пожалуйста, прости меня. Но я знаю, что эти слова – никудышные лекари, и они уже ничего не изменят.

Ох, все тщетно. Я должен остановиться. В чем смысл? Я вижу брезгливое презрение на твоем лице, и если бы я мог вложить свою душу в слова, если б я мог заставить тебя почувствовать то, что чувствовал я, ты бы узнала правду.

Полагаю, я слишком многого ожидаю. Каждый писатель, каждый художник со времен древних людей, малевавших на стенах пещер, пытался найти способ выразить свои переживания, но разве мы хоть на шаг приблизились к тому, чтобы видеть себя такими, как мы есть? Нет. Путь, который нам предстоит пройти, остался таким же, как и был. Как я могу надеяться, что сделаю то, чего не сделал еще ни один писатель?

Говорят, что люди – самый высокоразвитый вид на планете, поскольку наш разум позволяет осознать собственное бытие, а значит, мы способны создавать культуру и искусство. А я смотрю на овец, мирно пасущихся на полях, и думаю – сколько же еще заблуждений выпадет на долю наших высокомерных душ?

Среди скота не найдется аналога нашему Микеланджело, но он и не нужен. Животные принимают свое бытие так, как мы никогда не сумеем. Они не создают этих зеркал – книг, картин, симфонических произведений – с помощью которых мы улавливаем и отображаем свою природу. Они не стали бы делать этого, даже если бы могли. Понимание заложено в них изначально. Все эти человеческие штуки, искусство, религия, наука – что они, как не способ восполнить эту разницу? Будь мы способны на такое же принятие, как животные, у нас бы не появилось ни Сикстинской капеллы, ни «Мадам Бовари», ни «Фантазии и фуги». Все, что мы любим в этом мире, происходит из наших ошибок, из нашей боли. Все, что создает человек, служит лишь одной цели – уменьшить ужас этого мира. Тот ужас, который испытывали и Бетховен, и Китс, и Ван Гог, и каждый великий творец, этот общий ужас человечества, которое блуждает, взирая на темные и ненадежные тени с бо́льшим удовольствием, чем на честные отражения.

Создай мы идеальное искусство, идеальное зеркало, которое отобразило бы реальность, которое позволило бы нам увидеть самих себя со всех сторон, это означало бы конец творческих поисков. Искусство убило бы само себя. Или жило бы так, как живет в лошадях, кошках и овцах. Искусство жить, просто жить, которому нам, людям, еще учиться и учиться.

* * *

СПУСТЯ неделю после возвращения из Рима я встретился с Имоджен. Я говорю «встретился», но это в некотором роде преувеличение. Будет правильнее сказать, что я замечал ее то тут, то там возле дома, примерно как орнитолог-любитель замечает зяблика в своем саду. Каждый раз, когда я подходил поближе, чтобы получше ее рассмотреть, вы обе улетали.

И вот теперь я смотрел на крупный план, и мне не нравилось то, что я видел. Что случилось с другими твоими друзьями? Куда делась, например, Холли? Мне очень нравилось слушать ваш струнный дуэт, когда вы вместе занимались. Или та девочка с конюшни. Эбигейл, да? Такая душевная старомодная девчушка, которая всегда с удовольствием заходила в магазин. Она мне всегда казалась милой.

Это были прилежные, одухотворенные девочки. Именно те друзья, которые оправдывали для меня расходы на твое обучение.

Имоджен была совсем другой. Я не мог объяснить, в чем была ее инакость, но очень хотел в этом разобраться.

– Ты, наверное, Имоджен? – сказал я, обращаясь к скрытому за челкой лицу, когда встретил вас обеих на лестнице.

– Наверное, – ответила она в пол, а ты посмотрела на меня тем безжалостным и уже отработанным взглядом, словно я нарушил некий тайный договор, просто назвав твою подругу по имени.

Она знала о том, что случилось в Риме? Понятия не имею, что ты рассказала ей обо мне, и о чем вы вообще разговаривали в твоей комнате. Музыка заглушала ваши голоса – видимо, в этом и был ее смысл.

Ты вообще читала ту философскую книгу, которую я подарил тебе на день рождения? Если да, то ты должна помнить притчу Платона о пещере. Так вот, я скажу тебе: быть родителем – означает постоянно находиться внутри этой пещеры в попытках распознать тени на стене. Тени, имеющие смысл лишь отчасти, потому что их с легкостью можно понять неправильно. Ты никогда не знаешь наверняка, что именно происходит в том мире, который твой ребенок скрывает от тебя. То, что ребенок рассказывает – это лишь тени на каменной стене, тени, которые нельзя точно интерпретировать, пока не выйдешь на свет.

– Теренс? – Синтия звала меня в магазин. – Теренс? Теренс!

Понимаешь, я решил поступить именно так. После поездки в Рим я решил перестать верить твоим словам и начать верить только своим глазам.

– Мы уходим, – сказала ты тем вечером в среду.

– О, – ответил я. – Можно узнать, куда?

– Теренс! – крикнула Синтия, срываясь на театральный вопль.

– Минуту! – крикнул я в ответ. И потом снова тебе, уже мягче. – Куда?

– По магазинам, – коротко ответила ты, тем тоном, к которому я уже привык.

– Ладно, – сказал я. – Ладно.

Я видел, что ты ждешь продолжения. Возражений, что ли. Но я ничего не добавил.

– Мы вернемся, – сказала ты. – Позже.

«Когда?» – вот что ты ожидала услышать. Но я сказал: «Хорошо».

Выражение неповиновения, с которым ты нахмурила лоб, сменилось легкой озадаченностью.

– Ну ладно, – сказала ты почти вопросительно. – Тогда… пока.

– Конечно. Пока. До свидания, Имоджен.

Вы ушли, а я смотрел, как вы выходите за дверь, в пугающий день.

Я побежал в магазин.

– Синтия, ты можешь еще минутку тут побыть? Я быстро.

Твоя бабушка одарила меня одним из своих неумолимых взглядов. Сжатый, морщинистый рот в сочетании с этими глазами когда-то принесли ей роль Гедды Габлер.

– Теренс, где ты был? Я тебя звала. Пришла миссис Уикс, хочет поговорить.

– Я был наверху. Слушай, мне надо выскочить ненадолго.

– Но Теренс!..

Я вышел из магазина и последовал за вами, выбрался из пещеры антиквариата на свет. Вы прошли по Блоссом-стрит, через крепостные стены и вниз по Миклгейт. Я держался на расстоянии, когда вы зашли в магазин одежды. Я затаился, когда вы, переходя дорогу, повернули головы в мою сторону. Вы меня не заметили.

Дальше вы отправились через реку и по Усгейт. Я наткнулся на Питера, викария, и он просто завалил меня мягкими улыбками и словами ободрения. Спрашивал, как мы справляемся.

– Нормально, – ответил я, хотя, полагаю, мой встревоженный взгляд через его плечо свидетельствовал о другом. – Правда, справляемся. Бывают тяжелые деньки, но…

Тут я увидел, что вы поворачиваете налево, скрываясь из виду.

– Слушайте, я прошу прощения, Питер, но я ужасно спешу. Поговорим в другой раз.

Я пробежал по Парламент-стрит и увидел две компании ребят, болтающихся вокруг скамеек у общественных туалетов. Ближайшая ко мне группа состояла из парней, рассевшихся на своих недвижимых велосипедах. Некоторые стояли: ели чипсы, сосали сигаретки, что-то писали в телефонах. Все одеты в то, что так нравилось Рубену. Кроссовки, спортивные костюмы, лица скрыты бейсболками или капюшонами. На секунду в голову вернулось теплое покалывание.

Я узнал одного из них, того мелкого пацана, которого тошнило на асфальт, когда погиб Рубен. Он толкнул локтем своего друга и кивнул в сторону другой компании. Тот парень, стоящий ко мне спиной, обернулся с улыбкой. Он смотрел, а улыбка угасала. Это был он. Это был Денни.

Я проследил за его взглядом. Рассмотрел вторую группу. Парни со странными стрижками, наряженные участниками Французской революции. Довольно пухлая девочка с нарисованной на щеке слезой, как у Пьеро. Футболки с мрачными рисунками и готическими надписями. «Раскаяние». «Муки сна». «Клеопатры». «Дщери Альбиона». «Инструкции к моим похоронам». Юные Бодлеры, подключенные к музыкальным устройствам или поедающие бейглы с начинкой.

Мое сердце замерло, когда я увидел в самом центре тебя.

Вокруг твоей красоты роились парни, как я и боялся. Один из них энергично болтал с тобой и Имоджен.

Мне показалось, что он старше остальных – тощий, затянутый в черное и, несмотря на погоду, в кроваво-красном шарфе. У него было длинное, бледное, костлявое лицо и сонные глаза. Лицо мертвеца, как выразился бы Диккенс. Что он такого сказал, что вы обе засмеялись? У меня все зудело – нет, горело – от желания узнать.

Чуть подальше, в вашей же компании, стоял еще один парень. Я его вроде бы узнал, но не понял, кто это. Высокий, полный мальчишка, громко старающийся влезть в разговор. Блондин с розоватой челкой и в очках с толстыми стеклами. Потом до меня дошло. Это был Джордж, сын миссис Уикс.

До недавних пор он всегда приходил в магазин по субботам вместе с матерью. Я так долго не мог сообразить, кто это, потому что Джордж Уикс всегда казался мне тихим и прилежным ребенком. Несмотря на его габариты, было несложно представить, как его дразнят из-за запаха изо рта и скромного поведения. Тот факт, что его отец – школьный учитель, никак не облегчил ему участи. Я помню, как однажды убеждал Рубена поговорить с ним: Джордж учился в Сент-Джоне классом старше, но твой братец как обычно нашел отговорку и ускользнул (я вспомнил письмо, которое нашел в его рюкзаке. Видимо, Рубен избегал Джорджа, потому что ненавидел мистера Уикса. Или, возможно, из-за преданности своему клану. Я не знаю. У меня нет ответа).

Я подумал, знает ли миссис Уикс, с кем якшается ее сын. Знает ли она, что ее сын-астматик курит. Что бы она сделала, если бы обо всем узнала?

Но, в общем, вот он, громкий и разбитной, пытается завладеть твоим вниманием, как и все остальные. А вот я, выглядываю из-за угла возле «Маркс и Спенсер», такой же невидимый для обеих групп, как и тысячи бродящих вокруг туристов и покупателей.

Подойти поближе было рискованно, так что я стоял на месте и не слышал ни слова, кроме тех, что выкрикивала африканка с громкоговорителем, цитирующая на всю пешеходную зону Откровение Иоанна Богослова.

– И цари земные, и вельможи… – орала она в первозданной ярости, не подтверждающей ничего, кроме ее собственных сомнений.

Группа Денни начала смеяться над женщиной и швырять в нее чипсами. Швыряли все, кроме Денни, чьи темные непроницаемые глаза по-прежнему были обращены к тебе.

– …и богатые, и тысяченачальники, и сильные, и всякий раб, и всякий свободный скрылись в пещеры и в ущелья гор…

Я видел, как Денни оторвался от своей компании, прошел мимо дверей в туалеты и дальше, прямо к тебе. Юноша с лицом мертвеца, с лицом Урии Хипа, обернулся и сказал что-то, что Денни проигнорировал. А потом Денни заговорил с тобой, и ты отвечала ему, и как же мне хотелось уметь читать по губам, но все, что я слышал – это слова предупреждения, свирепо звучащие в мою сторону.

– …и говорят горам и камням: падите на нас и сокройте нас от лица Сидящего на престоле…

Чем громче крик, тем шире глаза. Чем шире глаза, тем громче крик.

– …и от гнева Агнца; ибо пришел великий день гнева Его, и кто может устоять?

Урия Хип толкнул Денни, а Денни в ответ толкнул его, и остальные сгрудились вокруг них. В воздух полетели чипсы и оскорбления. Толчок Денни был сильнее, и Урия свалился к твоим ногам. Подтянулся еще один из шайки Денни. Я узнал бритоголового мальчика с теннисного корта, он бил Урию в живот.

Ты смотрела на Имоджен в страхе, стоя в центре событий.

Нужно было что-то делать.

Я было шагнул в вашу сторону, но вдруг все утихло.

Группа Денни оттащила бритого, а сам Денни исчез с места происшествия. Имоджен помогла Урии встать.

Я не двигался с места, пока ты и твоя компания уходили прочь под радостные вопли банды Денни. Ты в любой момент могла увидеть меня, и я не смог бы объяснить, почему я не в магазине. Убедительно – не смог бы. И потом, после поездки в Рим я просто не имел права еще сильнее тебя оттолкнуть. Я зажмурился, и в солнечно-красном мареве увидел распластавшегося на асфальте Рубена. Это последний знак, решил я.

– И отрет Бог всякую слезу с очей их!..

Стрелки показывали, что прошел час. Хватит со старика Теренса, пора вернуться в магазин и помочь Синтии, очень уж много дел сегодня.

– Где тебя носило? – змеиным шепотом спросила она, чтобы не услышала пожилая пара, разглядывающая мебель.

Я затруднялся с ответом.

– Мне надо было… Я ходил… Брайони…

Синтия прикрыла глаза и раздраженно выдохнула.

– Ты же не додумался за ней шпионить?

Пожилые посетители взглянули на нас и решили молча уйти.

– Да, – сказал я. – Да. Я шпионил. Но я же уже здесь, разве нет?

– Не знаю. Разве да? Ты здесь, Теренс? – это «здесь» было подчеркнуто вздыманием бровей.

– И как это понимать?

Синтия сделала вдох, готовясь разнести меня в пух и прах, но передумала. Ее голос смягчился. Брови опустились. Она уставилась туда, где еще пару секунд назад стояли старики-покупатели.

– Никак, Теренс. Никак. Мне просто кажется, что тебе нужно с кем-нибудь поговорить.

– С кем-нибудь? С кем? О чем?

– С кем-то посторонним. С психологом, который знает, как работать с утратой, например. С кем-то незнакомым, кому ты смог бы открыться. Мне иногда помогает, после того как Хелен… Знать, что можно вечером в четверг пойти куда-то, сесть, выговориться, выставить себя на посмешище…

– Нет, – ответил я. Сама мысль о том, чтобы сидеть на пластиковом стуле в помещении, наполненном брошюрками о психическом здоровье и запахом дрянного растворимого кофе, и беседовать с незнакомцами – нет, это отвратительно. – Нет, вряд ли.

Она с надеждой улыбнулась.

– Может, ты бы поговорил со мной. Ты со мной, а я с тобой. Может, это нам обоим помогло бы. Знаешь, нездорово все держать в себе. Если игнорировать эмоции, из них может вырасти монстр. Надо почаще открывать двери. Впускать свежий воздух.

Я сел на деревянный табурет, а Синтия осталась в кресле.

– Может быть, – сказал я. Это было тусклое, но искреннее «может быть». Слабое эхо прежнего Теренса, того Теренса, который знал, что такое хороший совет, и умел его принимать.

– Он был очень добрым мальчиком, – сказала она, улыбаясь тем шире, чем глубже грусть проникала в ее глаза.

– Да, – ответил я. – Бывал.

Она хихикнула.

– Я помню, он пришел ко мне в бунгало и спросил: «Бабушка, а зачем тебе все эти веточки в вазочках?» И я дала ему книгу полистать. Энди Голдсуорти. Помнишь? Ему понравились ледяные скульптуры. «Вот это класс! Как он это сделал?» Странно, да? Это же было всего пару месяцев назад. В воскресенье. Он просил после еды ириску, да? Ох, он так и не стал слишком взрослым для этих ирисок!

– Нет, – сказал я, изо всех сил пытаясь вспомнить то воскресенье. – Нет, не стал.

Синтия весь вечер рассказывала байки и истории этого безвозвратно израсходовавшего себя мира. Я смеялся, кивал, поддакивал, но добавить мне было нечего. По правде говоря, я был слишком занят мыслями о тебе и молился, чтобы с тобой ничего не случилось.

Мои молитвы были услышаны. Ты вернулась без пяти пять, одна, в целости и сохранности, ненавидя меня ни больше ни меньше, чем когда уходила.

– Мы с твоим отцом неплохо поболтали, да, Теренс? – сказала Синтия, встретив тебя в прихожей.

– Да, – сказал я. – Неплохо.

Синтия вытаращила глаза и закивала, излишне активно подтверждая мои слова.

Ты, к бабушкиному удовольствию, улыбнулась.

– О, – сказала ты. – Хорошо. Я рада.

Кажется, больше ничего.

Потом ты неспешно пошла наверх, прочь от нас, а Синтия все шептала, безуспешно пытаясь все уладить.

– Видишь, волноваться не о чем. Все с ней в порядке. Она сама вернется в лоно семьи. Давай, Теренс, будь умницей. Иди-ка завари нам чаю.

Если ты всегда была мечта, а не ребенок, то Рубен был темным ночным сновидением, не поддающимся осмыслению. Я изо всех сил пытался посоревноваться с Синтией по количеству историй, отчасти и потому, что Рубен никогда меня близко не подпускал. Я старательно собирал возможные подсказки, кусочки вещественных доказательств, никогда не дававших мне полной картины – короткие отзывы учителей, невнятные односложные слова, исходившие из недр его горла, звук его шагов из комнаты, друзья, которых он навещал, но о которых никогда не рассказывал. Хотя бывали моменты, когда мне удавалось понять, что у него в голове. Один случай я помню очень хорошо. Когда же это произошло?

Ты готовилась к школьному концерту, так что тебя дома не было. Получается, была среда, так? Да. Помнится, это случилось за неделю до вашего четырнадцатилетия. Да. Точно. Остальные подробности я помню намного лучше.

Я сидел в магазине, догадываясь о присутствии Рубена только по звукам. Вот щелкнул его ключ, вот тихо хлопнула, закрываясь за ним, входная дверь. Помню, именно тогда я спросил: «Как прошел день?», ну или что-то такое же незначительное. Он не ответил. Обычное дело. Видимо, он находился где-то в своем мире. Ну или просто меня игнорировал. В общем, что бы там ни было, я не придал значения. У меня был свой кошмар, я пытался отреставрировать бюро. Спустя какое-то время я услышал его шаги, он вышел из комнаты и пошел в ванную, а потом до меня донесся звук льющейся воды. Он открыл кран на полную.

Я оставил бюро и пошел наверх. И остановившись у двери, услышал кроме воды кое-что еще.

Как объяснить. Шум.

Что-то вроде стона. Он звучал как быстрое тяжелое дыхание с неким призвуком. Теперь, задним числом, я понимаю, что надо было заходить сразу. Но я не стал. Должен сказать, мое бездействие было не родительской заторможенностью, а, скорее, отцовской интуицией. Когда мужчина слышит, как его сын-подросток постанывает в ванной, есть смысл не вмешиваться. Так что я отступил и изо всех сил постарался не задумываться о происходящем. Мне все еще казалось, что есть вещи, в которые родители не должны влезать. Я думал, что оберегаю сына от его собственного стыда.

И только когда он начал выразительно подвывать, я решил вмешаться.

– Рубен? Что ты там делаешь?

Он не слышал. Точнее, не ответил. Вода шумела, так что я повторил громче.

– Рубен? Тебе правда нужно столько воды?

Теперь, подойдя поближе, я понял, что эти звуки выражали боль, а не наслаждение.

Он закрыл кран. Я слышал его тяжелое дыхание.

– Пап… – сказал он. – Я просто… Я… Я не…

В его голосе звучали боль и паника. Я нажал на дверь. Он ее не запер. Может, забыл. А может, подсознательно хотел, чтобы так произошло. Чтоб я распахнул дверь и увидел то, что увидел, и вижу до сих пор, словно все случилось секунду назад.

Твой брат стоял перед зеркалом и глядел на мена полными ужаса распахнутыми глазами. Я не сразу заметил, что в раковине что-то лежит. Но я увидел кровь. Она текла из глубокой блестящей раны на его левой щеке.

– Господи, Рубен, что ты делаешь?

Он не отвечал. Я думаю, ему было стыдно, но все нужные мне улики лежали в раковине. Там была его зубная щетка с розовой от крови щетиной.

– Это ты сделал?

Я снова посмотрел на рану и понял, откуда она взялась. Он пытался счистить свое родимое пятно. Он все это время стоял и сдирал щеткой кожу.

– Рубен, – я смягчил голос. – Рубен, зачем ты…

Стыд, боль, текущая кровь обессилили его. Он побледнел и зашатался, словно вот-вот потеряет сознание. Я быстро подхватил его.

Я осмотрел его рану. Заклеил щеку пластырем. Дал ему парацетамол.

– Не хочу, чтобы Брайони узнала, – сказал он.

– Я ей не скажу, – ответил я. – Скажем ей, что ты поранился, когда играл в регби.

– Я не играю в регби.

– Ну в футбол.

(Ты ведь так и не поверила? Зато теперь ты хотя бы знаешь, что это не Рубен соврал.)

Конечно, я спросил его, зачем он это сделал, но ответа так и не получил.

Я утешил его, по-отцовски традиционно, и самонадеянно решил, что ему стало немного легче. На самом деле он, видимо, просто хотел как можно скорее уйти из ванной и от своего любопытного родителя.

Я остался смывать последние следы крови с щетки.

Даже когда все закончилось, я не закрывал кран, и мне было плевать на расход воды, и какое-то странное облегчение приносил шипящий звук, с которым она лилась на белые щетинки и дальше в слив.

Давай, Теренс! Выбирайся из этих зыбучих песков, пока не увяз окончательно.

Эпизод следующий: Синтия и ее ужин в ресторане.

Да. Ты не пошла с нами, помнишь?

– Брайони! – позвал я. – Брайони, бабушка пришла. Ты готова?

Синтия стояла у зеркала, поправляя пальцами свои свежеокрашенные черные волосы, принимая разнообразные театральные позы.

– Лиз Тейлор отдыхает, – произнесла она.

Я снова позвал тебя.

– Брайони? Брайони!

– Теренс, она что, тебе не сказала?

– Не сказала?

Синтия указала черным ногтем на твою комнату и прошептала:

– Другие планы.

– Что?

– Она мне звонила час назад.

– Звонила?

– С мобильного.

– Звонила тебе с мобильного? Когда?

– Я же сказала, – раздраженно ответила Синтия. – Час назад.

– Боюсь, Синтия, это ошибка. Она обещала пойти с нами, так что она пойдет. Брайони? Брайони!

Снаружи сигналил таксист.

– Брайони! Брайони!

Твой голос, откуда-то сверху.

– Что?

– Почему ты сказала бабушке, что не пойдешь с нами?

– Я еду к Имоджен, – с подчеркнутой холодностью ответила ты.

– К Имоджен?

Пальцы Синтии быстро сыграли четыре беззвучных ноты на моей руке. Ногти блеснули, как украшения из оникса.

– Похоже, ее подруга очень расстроена, – прошептала она. – Она рассталась с парнем, и ей нужна компания Брайони. Ты же знаешь, что девчонки любят ночевать друг у дружки. Идем, Теренс, не устраивай бучу.

Я поднялся наверх, и ты протянула мне заранее приготовленный листок с адресом и телефоном Имоджен. Наверняка ты была уверена, что этой информацией я не воспользуюсь.

Третий низкий гудок клаксона такси и голос Синтии.

– Поехали, Теренс, мы опоздаем!

И я гляжу тебе прямо в глаза.

– Там будете только вы с Имоджен?

Умелая демонстрация невинного взгляда.

– Ага.

– Позволь узнать, на чем ты туда поедешь?

– Имоджен знакома с одним сутенером в нашем районе, он любезно предложил меня подбросить, – сказала ты, поддразнивая. – Меня заберет мама Имоджен.

– Ладно, – сказал я, подумав о Синтии. – Я тебе доверяю.

Даже если б это было правдой, я все равно бы всю ночь паниковал.

Наше такси проехало мимо автомобильной аварии возле ипподрома. Разбитая машина, вздыбившаяся, как разозленный кот, упершаяся носом в ограждение.

– Бедняга, – сказала Синтия, когда покрытого одеялом потерпевшего заталкивали в машину «скорой помощи».

– Да, – ответил я и подумал – мне бы уметь сочувствовать, как твоя бабушка. Лучше бы я беспокоился о жертве аварии, чем о своей дочери, едущей на заднем сидении чужой машины в дом, который я никогда не видел.

В «Бокс Три» я весь вечер улыбался и кивал, и устроил себе несварение желудка, жадно набросившись на поджавшего губы палтуса, и слушал историю Синтии о давнишней постановке «Бури».

Я почти ничего не помню об этих людях.

О ее старых друзьях из любительского театра.

То есть, нет, я помню одного или двоих. Я помню Рэя. Раздражающий мужчина с лицом керамического человечка, с энтузиазмом коверкающий мое имя: «Что ж, Терри… Да, Тел?.. Передай, пожалуйста, вино, Теззер».

Он забрасывал меня цитатами, а его жена сидела рядом, сникшая и неприметная.

– «Но тот, кто стремится быть героем, должен пить бренди!» – сказал он, откидываясь на спинку стула и изучая винную карту. – Это доктор Джонсон, вдруг ты не знал. Ты будешь бренди, Телли?

– Нет, – ответил я. – Не пью.

Он погладил свой несуразный подбородок и как-то надменно на меня посмотрел.

– Ни за что бы не подумал, – сказал он.

Кажется, именно тогда Синтия начала громко рассказывать об уроках рисования с натуры.

– Ты бы смог раздеться, Тел? – спросил керамический человечек. – В смысле, во имя искусства?

– Нет. А вы?

– Что ж, если старый Олли Рид [2] смог это сделать, то с чего бы я не смог? – ответил он.

Мне на помощь пришел сидящий рядом мужчина. Этот гомосексуал. Седовласый, в свитере канареечного цвета, похожий на тщательно выбритого верблюда. Думаю, ты его видела раньше. Он играл вдову Твенки в пантомиме «Аладдин» несколько лет назад. Майкл. Кажется, они так его называли.

– Не знаю, Рэй, – казал он. – Ты больше похож на Олли Харди [3], чем на Олли Рида.

Над столом грянул дикий хохот, а керамический человечек бросил яростный взгляд на свою хихикающую супругу.

Чуть позже я услышал угрюмый голос Майкла прямо над ухом.

– Синтия мне все рассказала. Очень соболезную. Думаю, это невыносимо. Я как-то встречался с ним в театре. Он там подрабатывал, да? Еле справился с тем чертовым ослом.

– Да, да… – ответил я, уставившись на рыбий скелет в моей тарелке. А в голове крутилось: как ты там? Где ты, что делаешь? Ты уже в машине? Ты пристегнулась? Ты едешь туда, куда сказала мне? Все это выбивало меня из колеи. Все эти люди между нами. Люди, заполонившие физическое пространство между мной и тобой. Все эти личности, эти истории, частью которых мы не являемся, и им всем плевать, и их совершенно не заботит твое существование.

– Вы позволите?

Я помню, как пошел в туалет и позвонил домой, чтобы проверить, ушла ли ты, и около минуты слушал этот наводящий тоску писк в трубке. Потом я набрал твой мобильный, но женский голос сообщил мне, что абонент недоступен.

Когда я вернулся за стол, стало совсем нестерпимо. Эта гнетущая легкость. Пустая болтовня. Тошнотворный чизкейк. Мое трепещущее сердце. Я хотел уйти. Мне нужно было уйти. Лучше бы я не приезжал. Мне здесь было не место. Я был жалкой гусеницей в обществе бабочек. В чем смысл? Я пошел только из чувства долга перед Синтией, которая так много для меня делает, но теперь другой долг был важнее.

Примерно к половине двенадцатого мы вернулись домой. Синтия настойчиво предлагала еще выпить кофе, но я не мог.

– Нужно позвонить матери Имоджен, – сказал я.

– О, Теренс, не будь таким…

– Прости, Синтия. Я позвоню. Я просто хочу услышать Брайони, вот и все. Убедиться, что с ней все хорошо.

Синтия сдалась.

– Это твоя дочь. Делай, что хочешь.

– Да, – сказал я, доставая из кармана твою записку. – Так и поступлю.

Мы выехали из Йорка и понеслись по извилистым сельским дорогам.

Синтия была в ярости. Я был вне себя. «Во всех смыслах», – добавила она. А что мне оставалось делать? Номер, который ты мне оставила, не отвечал, так что в моей голове вертелись мысли об авариях, изнасилованиях и похищениях. Теперь мы ехали по указанному тобой адресу и надеялись, что ты написала его правильно.

Я сказал Синтии, что могу завезти ее домой или вызвать такси, но она решила ехать со мной.

– Не хочу, чтобы ты натворил глупостей, Теренс.

О да. Глупостей.

Не доехав до предместья, где, предположительно, жила Имоджен, мы увидели впереди тусклое золотистое свечение. Свернули и поняли: в поле горит костер, а вокруг него танцуют люди. Сцена из доисторических времен – или наоборот, накануне апокалипсиса. Церемония победы, инициации, жертвоприношения.

Мы остановились у обочины и немного подождали.

– Она там, – сказал я.

– Откуда ты знаешь, Теренс? Давай, поехали искать дом.

– Нет, смотри, она там, – я показал на девушку, пляшущий силуэт у костра. Это была ты, Синтия сама видела.

Она вздохнула.

– Отстань от нее.

– Что?

– Отстань от нее. Потом поговорите. Завтра.

– Шутишь?

– Нет. Не шучу. Бога ради, подумай головой, Теренс. Если ты сейчас туда пойдешь, она тебя никогда не простит. Дети все запоминают, чтоб ты знал, – сказала она печально, и я на секунду задумался о том, через какие унижения она, видимо, прошла в детстве.

– Прости, Синтия, – ответил я. – Но я хочу разобраться с этим сейчас. Она мое дитя. Вдруг с ней что-то случится, прямо сегодня, в таком состоянии? Огонь, алкоголь, парни. Знаешь, не самое спокойное сочетание.

Синтия повернулась ко мне, и слова легко слетели с ее темных губ:

– Ты не знаешь, в каком она состоянии. Успокойся, Теренс, пусть радуется.

Я начинал свирепеть.

– Взгляни. Взгляни на них. Посмотри, ради Бога. Они с ума посходили.

– Наверное, они немного выпили. Это подростки. Вечер субботы, – она наклонилась поближе и зашептала. – «Не бойся: этот остров полон звуков. И голосов отрадных и безвредных [4]».

Синтия приняла мое хмурое выражение лица за немой вопрос.

– Это «Буря», – сказала она.

Возможно, она была права. Возможно, я давил. Возможно, эта мудрая ведьма могла бы меня переубедить. А потом я услышал. Крик. Крик, пронзивший меня такой же болью, как тогда, когда я услышал крик твоего висящего на фонаре брата. Сейчас, вспоминая те события, я вообще не слышу твоего крика. Вместо него я слышу вопль Рубена, но в тот миг я знал, что это кричишь ты, и понимал, что это означает. Ты была в беде, в ужасной опасности, и только мы могли тебя защитить.

– Это она, – сказал я.

– Что – она? – твой вопрос долетел до меня, когда я уже вышел из машины. – Теренс, мне кажется, ты делаешь страшную ошибку.

Я не ответил ей и полез через ограду. Рядом с дорогой был загон для коров, а вы с друзьями находились дальше. Коровы безмятежно спали.

Я позвал тебя.

– Брайони!

Мой голос пробился через хохот мальчишек. Что они с тобой делали? Не представляю. Хотя я вру. Я вполне представлял. И это представление подгоняло меня.

– Брайони!

Трое девочек, четверо парней. В оранжевых отблесках костра. Словно последние выжившие в этом мире. Вы обернулись.

– Папа? Папа??

– Все хорошо, – сказал я. – Ты цела.

Раздался совсем другой смех. Сдавленный и плотный, словно кто-то закрыл в банке рой мух. Я посмотрел на них. Там был Урия Хип, обнимавший своей тонкой детской рукой Имоджен. Другие ребята, которых я раньше не видел. И Джордж Уикс, хохочущий громче всех, поднимающий вверх бутылку, как добычу.

Ты быстро шла ко мне. Твое лицо в золотых отблесках горело гневом и стыдом.

– Ты что творишь? – это звучало так, словно ты не могла поверить, что я предал тебя.

– Я слышал твой крик. Тебя обижали? – я указал на ближайшего парня. – Он тебя обижал? Этот мальчик? Кто это? Он хотел тебя обидеть? Ты была расстроена, я думал, тебя обижают.

– Поверить не могу, – сказала ты. – Просто не могу поверить. Уходи.

Отвращение исказило твой голос до неузнаваемости. Я слышал ненависть в твоих словах.

Я застыл.

Я не мог сказать ни слова.

За твоей спиной трещал костер, слышалась пьяная болтовня. Ты хотела к ним. Ты хотела, чтобы я исчез.

– Ты сказала, что поехала к Имоджен. Я звонил, мне не отвечали. Мы с бабушкой отправились тебя искать.

Хоть бы дрогнула.

– Я слышал твой крик.

Ты посмотрела в сторону и снова сказала:

– Просто не верится.

Словно я мог раствориться в воздухе от этих слов.

– Я думал, у тебя неприятности.

– Уходи. Пожалуйста, папа, просто уйди.

– Да, – крикнул один из парней. – Уйдите уже.

– Я без тебя никуда не пойду. Уже полночь, черт… ты вообще когда вернуться собиралась?

– Никогда.

Ты была пьяна. Я видел. Слышал. Чуял.

Порыв ветра повернул дым в нашу сторону.

Я схватил тебя за руку.

– Вот что, юная леди, мы уходим.

Ты выдернула руку и побежала к ним.

И вот опять что-то происходит. Покалывание. Переключение со станции на станцию. Тьма, накрывающая тьму. Как будто все, включая костер, вдруг укрыла черная вуаль.

Я попытался догнать тебя, но почему-то подвело равновесие. Погоня была недолгой, потому что я обо что-то споткнулся и упал на землю, так близко к огню, что отлетевшая искра подпалила волоски на моей руке.

Я повернул голову и увидел Джорджа Уикса, словно зловещее белое видение за темной пеленой. Он возвышался надо мной, нелепый колосс. Юный Нерон, блондин с лишним весом, младенец, распухший до размеров взрослого мужчины. В такой близости к огню его лицо выглядело чудовищно: бледность, оттененная дьявольскими красными отблесками, и глаза, невидимые за очками. За двумя сияющими квадратами.

Я заставил себя подняться и встал прямо перед ним, изо всех сил стараясь не обращать внимания на ощущения в голове.

– Джордж Уикс, а твоя мама знает, где ты? Она знает, что ты куришь, пьешь, ставишь взрослым подножки, роняя их в огонь? Она вообще… в курсе?

Ты, думаю, помнишь, что он выкрикнул в ответ.

– Пошел на …!

Вдрызг пьяный, он сделал резкий выпад в мою сторону.

– Ты совсем потерял уважение к старшим, Джордж? Что… что с тобой случилось?

Притупившиеся чувства не позволили мне увернуться. Он толкнул меня, я подался назад, но не упал. Джордж обернулся, ожидая услышать смех друзей, но стояла тишина.

– Не трогай его, – сказала ты.

– Отвали, Джорджи, … тупой, – сказал еще кто-то. Мальчик. Грубое устаревшее слово поразило Джорджа, и он отошел от меня.

Вместо него подошла ты. Красавица моя. Темная вуаль медленно поднялась.

– Я тебе этого не забуду, – сказала ты.

Мы вернулись в «вольво». Позади нас кто-то из мальчишек издал звук падающего самолета.

– Я твой отец. Моя задача – присматривать за тобой, даже когда тебе кажется, что тебе не нужен присмотр. Однажды ты скажешь мне спасибо.

Бабушка молчала, когда мы уселись в машину. Она понимала не больше твоего.

– Ты сказала, что поедешь к Имоджен, – ни в чем тебя не обвиняя, сказала она. – Папа волновался. Он не собирался делать из себя посмешище.

Я взглянул в зеркало заднего вида: ты упорно смотрела в окно на темные поля и фермы. На невидимые под ними первобытные земли, где когда-то дети безоговорочно слушались своих отцов.

– Я слышал твой крик.

– За десять миль?

– Я звонил матери Имоджен, и мне никто не ответил. Мы волновались.

Синтия вздохнула. Ей, похоже, не понравилось слово «мы». Она решила остаться с нами, чтобы «мы не сорвались с цепи», но утром ей нужно было уйти пораньше. На рисование или куда-то еще. Мы приехали домой, и ты сразу отправилась спать. Кажется, даже в ванную не зашла.

Я уселся на диван, а Хиггинс забрался мне на колени.

– Счастлив? – спросила бабушка, прежде чем отхлебнуть свой бренди.

Я вздохнул.

– Дело не в моем счастье.

Она усмехнулась. Грустно усмехнулась, а не хихикнула, как обычно. Я взглянул на нее. Я смотрел сквозь макияж кабацкой певички, сквозь старческую кожу, и словно увидел внутри твою мать, смеющуюся над шуткой, горящей в этих глазах.

– Нет. Тогда, Теренс, расскажи мне, наконец, в чем именно дело?

На этот вопрос я ответить не мог, так что сказал кое-что еще.

– Ты другая, – сказал я. – Ты совсем другой человек.

Конечно, Синтия сразу же закатила глаза, как она умеет, и начала громко возмущаться.

– Да неужели? Просвети же меня, Теренс. Какой же я такой человек?

Я был осторожен.

– Ты устойчивая. Ты умеешь справляться. Ты справляешься с трудностями. У тебя есть – не знаю даже – некое внутренне равновесие, что ли. Принятие. А у меня нет. Я этого не умею.

Она выглядела так, словно я влепил ей пощечину. Румянец ярости проступил даже сквозь макияж, а обрамленные тяжелыми темными ресницами глаза распахнулись, как цветки хищных растений.

– Ты сам себя послушай. Нет, правда. Ты что, всерьез считаешь, что за последние пятнадцать мучительных лет я хоть раз проснулась утром, не желая страстно, чтобы она была жива? Неужели ты думаешь, что я смирилась с утратой своей дочери, а? Или Ховарда? Или нашла легкий способ справиться с гибелью внука? Один Бог знает, сколько раз я засыпала в слезах. Я просыпаюсь среди ночи, и мне кричать хочется. Никто не может такое принять, Теренс. Но что поделать? Что поделать? Все уже случилось. Мы никогда не узнаем, почему – если какая-то причина вообще существует. Я встаю утром и функционирую просто потому, что у меня нет выбора. Какой у меня выбор? Да как ты смеешь думать, что когда я ложусь в пустую постель, или когда думаю о моей несчастной дочери, лежащей на полу, или когда вижу коробку с ирисками, то мне легче, чем тебе? Все, что я могу принять, это то, что я до сих пор жива, и что все остальные живы, и что раз уж мы тут ходим под одним и тем же небом, то мы обязаны сделать жизнь друг друга легче. Вот какой я человек, Теренс. Вот такой вот.

Эта тирада отняла у нее последние силы и так испугала Хиггинса, что он удрал из комнаты. Повисла долгая пауза.

– Прости, – сказала она в конце концов. – Я не хотела кричать. Это из-за бренди.

– Нет, Синтия, – ответил я. – Ты совершенно права. Я сказал глупость. Это ты меня прости.

Я не врал. Я был совершенно искренен.

– Главное, чтобы Брайони не страдала, – сказала она.

– Да, – отозвался я. – Конечно. Я согласен.

В ту ночь я ушел спать с чувством готовности перевернуть эту страницу, начать с чистого листа и написать на нем наше новое прекрасное будущее. Но конечно же, как и обычно, я ошибся. Следующее утро было написано в том же унылом стиле, к которому я уже начинал привыкать, и Измученный Мучитель Теренс все глубже погружался в назначенную ему роль.

Мне снилось, что это была ты. Мне снилось, что это не он, а ты висела на перекладине фонарного столба. Твои пальцы разжались, и я проснулся с мыслью, что должен все время быть рядом, чтобы защитить тебя.

Когда Синтия ушла на занятия, я поднялся к тебе в комнату.

Я старался быть деликатным. Я старался зарыть топор войны.

– Мы оба виноваты, – сказал я. – Я знаю, что не надо было смущать тебя перед друзьями. Прости меня. И я уверен, ты понимаешь, что не надо было врать мне.

Ты не хотела слушать. Ты не хотела, чтобы я сидел на твоей постели.

– Пожалуйста, пап, оставь меня в покое.

– Я думаю, тебе просто стоит извиниться, вот и все. Я уже просил у тебя прощения, и попрошу еще раз. Извинись, и мы обо всем забудем.

– Нет.

– Извинись. Ты соврала. Брайони, если ты не говоришь, где находишься, откуда мне знать, что с тобой все в порядке. Извинись.

– Нет.

– Из. Ви. Нись.

Тут ты нырнула под одеяло и издала звук закипающего чайника.

Я разозлился. Что-то внутри меня переключилось, я почувствовал, что теряю над собой контроль. Я сидел и слушал свои собственные жестокие слова, удивляясь, что за бес в меня вселился. В этот момент мне в голову пришел план. План, порожденный отчаянием, яростью и той темной силой, которая поднималась в моей душе.

– Что ж, Брайони, – сказал я. – Мне трудно с этим смириться, но, похоже, настал момент, когда мне придется действовать жестко. Если ты неспособна быть со мной честной и признавать свои ошибки, тогда у меня, кажется, нет выбора, кроме как установить строгие правила, которым ты будешь обязана подчиняться. Чтобы не полагаться на память, которая может тебя подвести, я напишу их на бумаге и повешу в кухне. Запомни: эти правила следует выполнять неукоснительно, иначе последствия будут самыми серьезными.

– Ха! – приглушенно ответила ты из-под накрывавшего тебя одеяла.

– Брайони, в правилах нет смысла, если их нарушителя не ждет наказание, так что позволь тебя заверить: если эти правила не будут выполняться или будут трактоваться произвольно, я стану тебя соответствующим образом наказывать.

Я колебался, пока раздумывал, как именно я мог бы тебя наказать.

– Если ты будешь продолжать их нарушать, мне придется продать Турпина. Или перевести тебя в другую школу. Или запретить тебе выходить из дома. Ты меня поняла?

Я вышел из твоей комнаты и сел за стол. Я посмотрел на шторы, которые давно перестал открывать, а потом достал перьевую ручку из лакированного пенала, и изображенные на нем нимфы эпохи прерафаэлитов смотрели на меня с беспокойством.

Моя дрожащая от внезапной и чужеродной ярости рука прижала перо к бумаге и начала выводить:

Правила для твоей же безопасности

1. Запрещено ездить к Имоджен. Если с ней необходимо встретиться, то делать это следует исключительно на нашей территории.

2. Запрещено выходить из дома после семи часов вечера. Исключения составляют вечерние уроки игры на виолончели, или же прогулки со мной или с бабушкой.

3. Ты должна есть только за общим столом, чтобы мы могли поболтать во время приема пищи.

4. Запрещено прослушивание того, что ты называешь музыкой, если ты не в состоянии слушать это на приемлемой громкости.

5. Запрещено ставить меня перед фактом, что ты собираешься уходить, если я нахожусь в магазине с покупателями. Ты будешь сообщать мне заранее, указывая, куда и зачем направляешься, и я буду решать, отпускать тебя или нет.

6. Запрещено покидать дом дольше, чем на час, без уважительной причины. К уважительным причинам относится школа, конюшня и уроки музыки.

7. Запрещено ходить домой из школы пешком. С начала семестра я лично буду ежедневно забирать тебя на машине. Возражения не принимаются.

8. По субботам ты будешь помогать мне в магазине.

9. Запрещено смотреть телепередачи сомнительного содержания или общаться с любыми мужчинами и незнакомцами с помощью компьютера.

10. Запрещено употреблять алкоголь.

11. Запрещено тратить карманные деньги, полученные от меня или бабушки, на покупку журналов и любой сомнительной литературы.

12. Запрещено садиться в машину, если за рулем сижу не я или одобренный мною водитель.

13. Запрещены физические контакты с представителями противоположного пола, пока я не решу, что ты достигла подходящего уровня эмоциональной зрелости.

* * *

СПУСТЯ несколько дней в магазин зашла миссис Уикс, чтобы купить фигурку арабской танцовщицы. Если честно, мне было немного жаль продавать эту вещь, потому что она была чуть ли не самым старым предметом в магазине.

– Это подлинный Франц Бергман? – спросила она.

– Да, – ответил я, и она закивала. – Арабская Танцовщица. Конец восьмидесятых годов девятнадцатого века. Удивительный период в декоративном искусстве Австрии. Исключительная детализация.

Она пошевелила своим симпатичным ротиком, словно любопытная мышка. Потом поднесла бронзовую фигурку к глазам.

– У меня есть Барриа того же периода. «Ника с венком». Она не так вульгарна, как остальные его работы. Мне кажется, что вместе они будут неплохо смотреться.

Я помню, как она стояла, аккуратно подстриженная блондинка с плетеной корзинкой в руках, раздумывая над покупкой.

Я помню, как внутри меня проснулся какой-то зверь, я знал, что потревожу безмятежность этой гордой золотистой полевой мышки, рассказав кое-что про ее сыночка. Но я должен был рассказать. Это был мой долг как такого же родителя. Как верного союзника в борьбе с неизвестными силами, овладевшими нашими детьми. Это было ужасно, сам процесс, сам рассказ. Смотреть на выражение ее лица, пока она там, у стойки, изо всех сил старалась сохранить достоинство. Я чувствовал себя вандалом.

– Мне очень жаль, миссис Уикс. Но я должен был вам сообщить.

– Джордж?.. Джордж? – ее глаза, обычно такие ясные, уставились куда-то в воздух передо мной. – Мистер Кейв, я прошу у вас прощения за поведение моего сына. Я признаю, он странно себя ведет в последнее время. В моем расставании с его отцом не было ничего приятного. Джорджу сильно досталось. Я поговорю с ним, не сомневайтесь.

Она произнесла это словно в трансе, будто я был гипнотизером, докапывающимся до подробностей ее детства. – До свидания, мистер Кейв.

Она аккуратно положила завернутую в коричневую бумагу покупку в корзину и вышла – даже выплыла – из магазина. Она стояла на мостовой, и я видел через окно ее лицо. Она принюхалась, а потом слегка тряхнула головой, напомнив мне Хиггинса, стряхивающего попавшую на него воду.

И ушла.

* * *

ТЫ выполняла все правила, но все равно находила способ наказать меня. Молчание было твоим главным оружием в те дни. Ты сидела напротив меня за обеденным столом, двигая туда-сюда по тарелке куски морковки, и говорила только тогда, когда сама считала нужным.

Я смотрел на тебя, на мое дитя, и хотел, чтобы ты поняла, что именно я пытаюсь сделать. Все, что мне было нужно, что мне когда-либо было нужно – это защитить тебя, чтобы ты не менялась, чтобы не растеряла то, что делает тебя особенной. Короче говоря, защитить тебя от превращения в меня.

– Как твои занятия по виолончели?

Никакой реакции.

– Турпин немного брыкался сегодня, когда я тебя забирал. Не слушался под седлом?

Равнодушный вздох.

– Ты будешь доедать?

Ядовитый взгляд.

И ты не только тщательно обдумывала все, что вылетало из твоего рта, но также следила за тем, что попадало в него.

До того, как погиб Рубен, я так гордился, что мне удалось вырастить дочь, которая не подсчитывала калории в каждой изюминке, прежде чем съесть ее. Дочь, которая не была похожа на тощих наряженных лошадей и голодающих пони из модных журналов.

Теперь ты отказывалась от еды. Ты жевала, постепенно замедляясь. Ты проглатывала с гримасой сожаления. Ты внимательно читала состав и дневную норму веществ, сверля взглядом цифры с дотошностью биржевого брокера.

С тех пор, как я повесил листок с правилами, ты стала еще упорнее в пищевом протесте. Я все гадал, как же нам удастся выбраться с этого дна. И каждый раз, когда я вдруг подумывал пересмотреть правила, ты делала что-то, чтобы я снова разозлился.

Например, Анжелика.

Сейчас-то я осознаю, что именно сказал, когда увидел, как она таращится на меня из мусорного ведра, но ты должна понимать, насколько я был шокирован.

Увидеть оторванную от туловища голову фарфоровой куклы Генриха Хандверка 1893 года выпуска валяющейся в пластиковой мусорке среди картофельных очисток – такое задело бы даже самого бессердечного ценителя антиквариата. Конечно, мне не стоило говорить о том, сколько она стоила десять лет назад и сколько стоит сейчас. Дело же было не в этом.

Дело вот в чем: Анжелика была особой частью твоего детства. Ты сама ее выбрала на антикварной ярмарке в Ньюарке. Рискуя вызвать припадок гнева у Рубена и отказав себе в приобретении пары декорированных цветами кувшинов из фриттованного ирландского фарфора, я купил ее, просто чтобы увидеть, как ты улыбаешься.

Ты много лет нянчила эту куклу – дала ей имя, расчесывала ее, снимала и надевала накидку ручной работы, говорила с ней, будто она живая, выносила ее с игрушечного поля боя, читала ей отрывки из «Черного красавца» и «Маленьких женщин».

Я понимал, что эти игры давно уже закончились, и я был бы дураком, если бы считал, что ты должна играть в них, пока не станешь взрослой. Время – это падающий валун, который не остановить. Но зачем помогать этому валуну рушить все на своем пути? Я не ожидал, что ты, будучи подростком, все еще играешь в куклы, но сломать такое сокровище, такой кусок своего прошлого – нет, это было выше моего разумения.

– Брайони, я не понимаю. Зачем ты это сделала?

Ты не отвечала.

– Ты хочешь причинить мне боль? Наказать меня за что-то?

Твои губы задрожали.

– Почему? – наконец произнесла ты. – Почему? Зачем? Господи, почему? Почему?

Словно ты ничего об этом не знала. Словно это я во всем виноват.

– Это из-за Рубена? – спросил я, но ответа не последовало.

Когда ты убежала наверх, я залез в ведро и достал оттуда дрожащей рукой хорошенькую кукольную голову, словно это был череп Йорика. В огромных синих глазах отражались, казалось, наши печальные судьбы. Мы оба были как эта кукла – разбитые, сломанные, расчлененные. Трагическая жестокость времени смотрела на меня с моей ладони.

На конюшню я приехал поздно, потому что безуспешно пытался починить куклу, но бросил это занятие, когда не нашел остальных ее частей. Тебя не было видно, и я запаниковал. Небо не добавляло спокойствия. Черно-багровые облака тянулись сквозь закатную желтизну длинными линиями, будто Господь израненной ладонью хотел смять уходящий день.

Я заглушил двигатель и выбрался из машины. Подошел к воротам. Тебя нигде не было. От конюшни по дороге тянулись следы копыт, и на минуту я забеспокоился, что ты ускакала одна, несмотря на мое указание ждать внутри огражденного загона.

Я открыл ворота и вошел во двор. Он казался городом-призраком в штате Невада – ни лошадей, ни людей. А потом я увидел кое-что еще более тревожное. Распахнутую дверь стойла Турпина. А самого Турпина не было. Я подошел поближе и услышал всхлипы. Конечно, твои.

– Брайони?

Я вбежал в стойло и увидел тебя, ты сидела в тени на стоге сена, а мальчишка обнимал тебя за плечи.

– Прочь, – сказал я. – Прочь от моей дочери.

Денни встал. На нем был спортивный костюм.

– Она расстроена. С лошадью проблемы.

– Я вижу. Уходи. Пошел вон отсюда. Пошел, пошел, пошел!

Он взглянул на тебя, а ты взглянула на него красными от слез глазами. Ты слегка кивнула, и он ушел.

– Где Турпин?

Ты не ответила. Это было, в общем, не удивительно. Ты и так почти не говорила с тех пор, как я установил правила. И тем не менее, я настаивал на ответе.

– Что этот юноша здесь делал?

– Он… – пискнула ты в ответ, но потом снова погрузилась в молчание.

Я огляделся.

– А где все?

Ты встала, дрожа, и последовала за мной в машину. Только потом, когда мне позвонила администратор конюшни – как ее звали, эту тараторящую ирландку? Клэр? – я в конце концов узнал правду. Откуда мне было знать, что произошло?

Откуда мне было знать, что этот парень так хотел стать твоим героем, что фактически рисковал ради этого своей жизнью? Но неужели ты считаешь, что я не бросился бы под копыта твоего брыкающегося коня и не вытащил бы тебя, застывшую в растерянности, из стойла? Разумеется, я сделал бы это. Но меня не было рядом, а он был.

Куда бы ты ни направилась, я должен был быть поблизости, чтобы защитить тебя от жестокого проклятия, все еще не отпускавшего нашу семью.

Я резко проснулся.

Снаружи доносился шум.

Может быть, это был не шум даже, может, это было ощущение какого-то вторжения, трудно объяснить.

В общем, я проснулся, испытывая острую потребность встать с кровати и раздвинуть шторы, которые я давно не трогал. Сперва я ничего не видел. А потом за парком мигнул уличный фонарь. Я перевел взгляд туда и изо всех сил напрягся, чтобы рассмотреть темное пятно вдалеке.

Я ахнул.

В точности там, где упал Рубен, на мостовой что-то стояло. Гнедая тракененская лошадь. Прямо под фонарем.

Это был Турпин, и он (как мне казалось) смотрел прямо на меня.

Я не стал одеваться. Не стал тебя будить. Я просто надел тапки и халат и быстренько запер тебя в доме. Город спал, так что никто не видел странную фигуру, идущую через парк прямо к нему, к коню, который стоял под мигающим фонарем, словно хотел что-то сказать мне.

Когда я подошел поближе, он отвернулся и пошел прочь в сторону Миклгейта. Я последовал за ним, переходя на бег под нормандской аркой Миклгейтских ворот. Странное ощущение – словно за мной следят – накрыло меня, когда я вышел из арки, будто отрубленные головы изменников все еще смотрели вниз со своих пик. Ричард, герцог Йоркский, насмехается над сценами жизни из города призраков.

Когда твой беглый конь перешел на галоп, я набрал скорость, но потерял тапок.

– Турпин! Турпин! Стой! Назад!

Возле меня притормозило ночное такси, его окно приоткрылось.

– Все в порядке?

Перекормленный водитель, отекшее лицо склонилось ко мне через пустое сиденье.

– Да. Нет. Конь моей дочери. Я догоняю коня моей дочери. Вы его видели? Вы мимо него проехали.

Он нахмурился и посмотрел вниз. Посчитав мою босую ногу предупреждающим знаком, он уехал прочь. А я отыскал свой тапок и продолжил погоню, преследуя Турпина через реку и по улицам, теряя его из виду на каждом углу, но догоняя, следуя за цокотом копыт.

На рыночной площади мне встретился бродяга. Он выскочил буквально из ниоткуда и запутался своими огромными руками в моем халате. Я попытался вывернуться и догнать коня, но потерял его из виду.

– Отцепись! – сказал я бродяге, но он не отпускал. Я ударил его в старое, испуганное лицо. После короткой потасовки он свалился на мостовую и закричал от боли.

Я побежал, но это уже не имело смысла. Конь исчез. Копыта затихли. Я задумался – а что я, собственно, делаю? Даже если бы я догнал Турпина, как бы я совладал с конем без сбруи? Могу только сказать, что я гнался за конем не обдуманно, а инстинктивно, меня вел не разум, а дух, как будто у меня не было выбора.

А потом я снова услышал стук подков, уже возле собора. Все сильнее давило в груди, я подходил к южному нефу храма, тускло отблескивающему в свете прожекторов золотистым известняком. Я остановился, перевел дыхание и признал свое поражение. Я изо всех сил старался услышать хоть что-то, но до меня не доносилось ни звука.

И в этот момент я ощутил, как сзади подошел Рубен. Он стоял в темноте и тер щеку зубной щеткой, как в тот день, когда я ворвался к нему в ванную.

– Где мой конь? – сказал он; то, что он делал со своим лицом, не причиняло ему никакой боли.

– Рубен, я не понимаю.

– Детка хочет коня – детка получает коня.

Я хотел видеть его отчетливее, так что подошел поближе.

– Но ты же не хотел коня.

– Я просил коня, – спокойный и тихий голос, с едва заметной обидой.

– Тебя никогда не интересовали лошади. Я дарил тебе другие вещи. Я купил тебе велосипед.

– Ты продал мой велик. Где мой конь?

– Рубен, пожалуйста.

– Конь – это тебе не велик.

– Рубен?

В отраженных от собора лучах кровь на его щеке блеснула черным.

– Я любил тебя, Рубен. Я до сих пор тебя люблю.

– Конь – это тебе не велик.

– Перестань, Рубен, пожалуйста.

– Ты не любил меня.

Я думал о коне, который тебя чуть не убил. О коне, который стоял на том самом месте, где стоял теперь Рубен.

– Это был ты, да? Ты вселился в Турпина?

Он ничего не сказал, только тер щеткой щеку.

– Ты пытаешься теперь вселиться в меня, да? Прошу тебя, Рубен, не надо. Пожалуйста, – я упрашивал, я встал на колени. Я закрыл глаза и молил вслух. – Рубен, пожалуйста, пожалуйста, я умоляю тебя, не обижай свою сестру.

Я встал на ноги, все в тех же тапках, и оглядел пустую мостовую.

– Рубен, где ты?

Я смотрел на Йоркский собор. Люди положили свою жизнь на то, чтобы это сооружение казалось таким рельефным, таким монолитным, таким надменным.

– Где он? – прокричал я собору, прямо в витражную розу. – Где мой сын?

Эхо, а потом ничего.

Только гробовая тишина из стекла и известняка.

Такие тяжелые ночи ослабили мою решимость. Я чувствовал себя Одиссеем, переходящим Реку Ужаса, слишком слабым и испуганным, чтобы держать все под контролем.

Было все труднее настаивать на правилах, которые я для тебя установил, поскольку я все больше беспокоился о скрытых намерениях твоего брата. Но разве не из-за Рубена мне приходилось постоянно держать тебя в поле моего зрения? Тем паче я не мог ослабить хватку.

Когда я отправлял тебя куда-нибудь с поручением, ты отсутствовала дольше, чем требуется, еще и ухитрялась где-то выпить. Ты постоянно проверяла верхний предел того, что я назвал «приемлемая громкость». Из твоей комнаты выходила Имоджен, и я ощущал запах табака, но не мог найти больше ни единого подтверждения твоему курению.

От Синтии, конечно, было мало толку.

– Пора завязывать с этими правилами, Теренс, – сказала она однажды, когда сидела в магазине и полировала поднос.

– Нет, Синтия, не пора. Они отлично работают.

Она сморщила нос, словно от моих слов тоже шел запах нашатыря, и так заполнивший уже весь магазин.

– Ох, Теренс, неужели ты правда так думаешь?

– При всем к тебе уважении, я считаю, что я и только я могу решать, как лучше обращаться с моей дочерью.

Ее нос особенно чутко отреагировал на «обращаться», если память мне не изменяет.

– Интересно, что бы на это сказала Хелен.

Хелен. Туз в рукаве Синтии.

– Хелен хотела, чтобы я защищал ее детей, – ответил я. – Несмотря ни на что, она хотела именно этого. Я уже наполовину провалили это задание. Я не собираюсь потерять еще и Брайони.

Повисла долгая пауза.

Я устал, я был на эмоциях, и еще мне иногда было тяжело переносить как запах нашатыря, так и манеру общения твоей бабушки.

– У нее скоро день рождения, – наконец, сказала она.

Я вспомнил, как прошлой ночью Рубен говорил о своем велосипеде.

– Я знаю, что у нее скоро день рождения.

Я уже спрашивал тебя, какой подарок ты хочешь, но ты отмахнулась – «никакой». Думаю, это было искренне. Наверное, ты просто хотела вычеркнуть весь этот день из календаря.

Я всегда знал, что это будет непросто. Первый день рождения, который мы не собирались праздновать. Я также знал, что это станет отличной возможностью для нас обоих попытаться все уладить. Я наконец покажу тебе, что я на самом деле больше всего пекусь о твоих интересах.

– Может быть, ты прокатишь ее по магазинам? – спросила Синтия, пока Хиггинс устраивался у нее на коленях.

Я вздрогнул.

– По магазинам? Ой не знаю. Не обернулось бы это катастрофой.

В синих глазах Хиггинса отразилось разочарование Синтии.

– Не обернется, Теренс, если ты постараешься, – сказала Синтия, подчеркивая слово «постараешься». – Это хорошая идея. Тебе не придется ничего выбирать. Вряд ли кому-то интересно, что ты думаешь о стиле.

Она мельком взглянула на мои бежевые саржевые брюки.

– Тебе нужно будет просто кивать и говорить, что ей очень идет.

У меня не было вариантов. Я понятия не имел, что бы такого тебе купить. В минувшие годы это не было проблемой. Я всегда знал, что тебе подарить, потому что ты всегда прямо говорила, какой подарок хочешь. Кукольный домик. Поход на балет. Поездку в Каталонию, чтобы увидеть бывший дом Пабло Казальса.

Коня.

А теперь твои желания были надежно скрыты от меня. Тем вечером, когда погиб Рубен, часть тумана плотно окутала всю тебя.

Но я понимал, что это то, что нужно. Возможность развеять тучи и вернуть мне мою безоблачную девочку.

– Ладно, – сказал я. – Хорошо, Синтия, так и сделаем.

Она улыбнулась с гордостью, и за густо накрашенными глазами и губами я даже разглядел, что твоя мама тоже гордится, и на мгновение стал немного сильнее. Я снова стал мужчиной, способным защитить нас от всего, что бы ни намеревался устроить Рубен.

В тот вечер, все еще помня слова Синтии, я приготовил тебе твою любимую с детства еду – пастуший пирог и яблочную шарлотку.

– Брайони! – позвал я тебя. – Дорогая, к столу!

Ты не шла. Я изо всех сил пытался сохранять спокойствие.

– Брайони, пожалуйста, спустись в кухню.

Наконец, ты явилась, моя голодающая бедняжка. Твои ноздри заметно дернулись, когда ты ощутила запах еды, но постаралась не выражать ничего, кроме своего мрачного расположения духа. Ты села. Губы надуты. Руки безвольно болтаются, как весла брошенной лодки.

– Гляди, – я достал из духовки пастуший пирог.

– Я не голодна, – сказала ты.

Я попытался растопить твое сердце и рассказал о запланированной поездке по магазинам.

Твои губы дрогнули.

– И что, я могу выбрать все, что захочу? Не обязательно длинное платье в цветочек или рубашку с воротничком? Я могу купить то, что мне нравится?

Я неохотно выдавил «да».

– В пределах разумного.

Ты слегка удивилась, гадая, видимо, не станет ли этот жест началом более масштабных перемен, и уселась есть свой пастуший пирог. Не успела ты попробовать его, как зазвонил телефон, и ты побежала отвечать. Судя по твоим беззаботным интонациям, звонила Синтия. Вы немного поболтали, время от времени хихикая.

– Правда? – спрашивала ты, а я старался расслышать, что бормотала Синтия на том конце.

– Па-ап? – обратилась ко мне ты спустя минут пять. Последний раз ты была такой милой много недель назад. – Бабушка спрашивает, можно ли мне прийти к ней в мой день рождения. Говорит, что я могу пригласить друзей.

Я еле сдерживал злость. Как Синтия смеет подрывать мой авторитет? Почему она не сказала об этом, когда предлагала мне поездку по магазинам? Я схватил телефон.

– Синтия? Что происходит?

Она застонала, как бегун, который только что понял, что забег будет длиннее, чем он рассчитывал.

– Послушай, Теренс. Я думаю, ей можно устроить небольшую вечеринку.

– Вечеринку? – выплюнул я. – То есть я весь вечер буду там сидеть и слушать кошмарную музыку?

– Нет, Теренс, – твердо ответила Синтия. – Ты не будешь весь вечер там сидеть и бездельничать. Я тебя не приглашаю. Это девичник.

Мы говорили, а я видел, что ты смотришь на меня с мольбой, сложив руки в просящем жесте.

– Так ей можно прийти?

– Да, – церемонно ответил я. – Ей можно.

Я положил трубку и попытался успокоить себя тем, что Синтия запланировала именно девичник. В конце концов, лучше ты будешь в доме Синтии, чем в поле у костра.

Мое терпение было вознаграждено. Голодная забастовка закончилась. Я с радостью наблюдал, как в твоем рту исчезает картофельное пюре и говяжий фарш, и сам вдвойне наслаждался своей трапезой, потому что ты разделила ее со мной. Синтия позвонила еще раз, позже, когда мы доели шарлотку.

– Ты молодец, Теренс, – сказал она, укрепляя мои надежды. – Хелен бы тобой гордилась.

А после телефонного разговора я услышал доносившиеся из твоей комнаты нежные звуки виолончели, ты готовилась к Фестивалю музыки и драмы. Я прижал голову к твоей двери, закрыл глаза и утонул в божественных вступительных аккордах «Патетической сонаты» Бетховена. Мелодия любви, мелодия горя, беспомощные и полные надежды слезы души человеческой.

* * *

ЗВУЧАЛА песня о любви. Юноша на большом экране изо всех сил корчил лицо в поддельных переживаниях.

– Вот в чем проблема, – сказал я Синтии, указав на этого облезлого шансонье.

Синтия посмотрела на меня с тем самым недоумением, к которому я уже почти привык.

– В чем? В музыке? – кажется, ее ужаснуло мое утверждение.

– В той фальшивой любви, которая их окружает. В этих утрированных переживаниях. Поэтому им так трудно.

– Кому?

Широким жестом я показал на девочек, продирающихся через ряды вешалок с нарядами для привлечения противоположного пола.

– Детям, – ответил я. – Им продают любовь так, словно это еще одна обязательная в гардеробе вещь. Их непрерывно бомбят всеми этими фальшивыми чувствами. Им никуда не спрятаться. Это происходит безостановочно. Они тонут. Происходит ровно то, что предсказывал Дэвид Лоуренс.

Синтия закатила глаза.

– О да, Дэвид Герберт Лоуренс. Великий моралист. Будь добр, Теренс, просвети меня. Что же он предсказывал?

– Он говорил об этом. Не помню точно. Что-то о том, что рано или поздно люди сойдут с ума. Они перестанут чувствовать. У них будут подложные эмоции, а собственные чувства станут для них неразличимыми.

Синтия закрыла глаза и покачала головой.

– Ты хоть сам себя слышишь, Теренс?

– Это Дэвид Лоуренс, – отозвался я. – Это не я сказал.

– Нет. Это ты, Теренс. Ты.

Я увидел свое искривленное отражение в ее дурацком браслете.

– Но я знаю, что на самом деле происходит.

Я вздохнул.

– Неужели?

Снова подъем тонких бровей и умудренное выражение лица.

– Да, знаю. Тебе просто страшно. У нее день рождения. Брайони взрослеет, и ты ничего не можешь с этим поделать.

– Она превращается в другого человека, – ответил я. – Ее словно заразила вся это современная дрянь, к которой у нее всегда был иммунитет. Я хочу вернуть этот иммунитет. Это нездорово. Она начнет делать вещи, о которых потом пожалеет, когда повзрослеет, когда будет понимать, когда…

Синтия рассматривала стойку с аксессуарами, с которой свисали разнообразные ремни. На верхней части стойки в ряд стояли руки. Слепки из черного пластика, сделанные для демонстрации бижутерии. Мне преставилось, что так же души умерших тянутся в мир живых.

– Какие шикарные ремни! – воскликнула Синтия. – Надо бы купить.

– Синтия, ты вообще слуш…

Я замолк. Ты вышла из примерочной в наряде, который я могу описать разве что как «потаскушка, попавшая в ураган».

– О, отлично смотрится! – сказала Синтия. – Классно, да? Замечательно выглядишь, да, Теренс? Теренс? Теренс!

Тычок острым локтем в бок.

– Да, – сказал я. – Выше шеи.

Я увидел, как на тебя пялится какой-то парень из-за спины своей девушки. Голодный взгляд, который выстрелил в меня зарядом ужаса.

– Да не слушай ты папу, – сказала Синтия, словно бы ты могла меня послушать.

Ты снова скрылась в примерочной, чтобы вновь и вновь появляться оттуда и выслушивать мнение Синтии по поводу разных сочетаний вещей. Потаскушка в полосочку. Потаскушка в трикотаже. Потаскушка в горошек. Я сидел и по-отцовски стонал над каждым из этих нарядов. Хотя нет. Один мне даже понравился, да? Джинсы с зеленым свитером. Это сочетание меня вполне устроило, потому что оно прикрывало все, что должно быть прикрыто, и не выставляло твое тело напоказ, как свиную тушу в мясной лавке.

– О да, – сказал я. – Вот это уже ближе к делу.

Поцелуй смерти. Ты скривилась и исчезла в кабинке, и вновь выглянула в образе невесты Дракулы.

И все равно день удался.

Все было хорошо, нам помогала моя кредитка и мягкая мудрость ведьмы Синтии. Мы зашли выпить и поесть орехового хлеба в «Чайную Бетти», помнишь? Казалось, что несмотря на раздоры тебе приятно гулять со мной. Выйти в город, в общество, с собственным отцом. Про Рим мы вроде бы забыли. И даже про тот неловкий случай в поле. Мы не говорили об этом. Мы позволили Синтии вести беседу, словно шли по широкой и безмятежной тропинке, следуя правильному сценарию. Рубен же остался за кустами, хотя даже так мы ощущали его присутствие и готовность выпрыгнуть к нам в любой момент.

– Ну что, – сказала тебе Синтия, стирая длинным черным ногтем крошку с губы. – Ждешь не дождешься вечера?

И подмигнула. Да. Подмигнула. Дерзкое театральное движение веком, вычеркивающее меня из вашей реальности.

– Да, – сказала ты, коротко улыбнувшись. – Жду не дождусь.

О да. Тот вечер. Твой день рождения. Я помню его. Отчетливо помню все его омерзительные подробности. Кроме, конечно, одного недостающего звена.

Я завез тебя к Синтии, но не уехал, а припарковался повыше на бордюре. Я планировал подождать и посмотреть, кто еще приедет. Я увидел, как прибыла Имоджен, наряженная, как проститутка викторианской эпохи, но с облегчением заметил, что мальчишек она с собой не притащила.

Я уже собрался уезжать, как увидел его. Такси. Я увидел, как оно остановилось, тихо ахнул от ужаса, когда водитель посигналил, а потом из дома выбежали вы с Имоджен и, хихикая, забрались на заднее сиденье.

Не успел я понять, что произошло, а такси уже уезжало. Что мне было делать? Смысла бежать в дом и распекать Синтию я не видел. Я решил ехать за вами и следить, чтобы ничего не случилось.

Моим первым порывом было обогнать такси и заставить его остановиться. Но я помнил, каким крахом все обернулось, когда я в прошлый раз поставил тебя в неловкое положение перед друзьями. Да и что бы произошло? Ты бы наврала мне с три короба, а потом окончательно бы от меня отстранилась. Нет. Я решил следить за тобой. Я должен был получить ответы на все свои вопросы, а потом уж наказывать тебя.

Такси неслось сквозь туман. Казалось, вместе со светом из фонарей изливается какая-то инопланетная зараза. Этот свет не помогал получше разглядеть такси, уносящее мою дочь со скоростью, с которой ей не следовало бы ездить, но я продолжал погоню, не обращая внимания на ограничения скорости и собственное безрассудство, с которым я несся через желтоватую дымку.

Такси скользнуло в левый ряд и свернуло на ближайшем перекрестке. Я тоже свернул, неосторожно подъехав слишком близко. Стоило тебе повернуть голову, и ты бы увидела свет знакомых фар в тумане. К моему вящему ужасу, мы ехали в Лидс – место, которое могло бы позаботиться о моей дочери точно так же, как огонь мог бы позаботиться о мотыльке.

Меня мутило от волнения. Куда ты собралась в такое время вечером в пятницу? Туман рассеивался, и я сбавил скорость, чтобы увеличить расстояние между нашими машинами.

Вокруг творился ужас.

Есть среди нас апологеты Просвещения, которые держатся за идею Прогресса так же упорно, как трехлетка держится за игрушку, которую у нее хотят отобрать. Мысль о том, что наш социум находится на наивысшей ступени своего развития, предельно абсурдна. Научный прогресс? Возможно. Но как насчет прогресса морального? Эстетического? Социального прогресса? Этим новоявленным Дидро стоит разок прокатиться на своих блестящих тачках в самый центр любого английского городка в пятницу вечером и посмотреть, во что превратились люди. О, какое развитие они обнаружат! Вон, смотрите, ваш Прогресс швыряет бутылку через всю улицу! А вон Прогресс являет миру темную расселину своей тыльной стороны!

Я держался позади на расстоянии в две машины, а викторианские архитектурные формы тускло отсвечивали в свете уличных фонарей и барных вывесок, растворяясь в ночи, словно ложные воспоминания.

Ваше такси нырнуло под железнодорожный мост, а там очередь из парней (я видел только парней) ждала перед дверью в стене, на которой висела табличка «РУБКА», и это слово вспыхнуло в моем горящем мозгу множеством подтекстов.

– Синтия, – пробормотал я в пустом автомобиле, – что же ты за глупая женщина.

Я припарковался рядом с зоной разгрузки пиццерии, а за мной с насмешливым любопытством наблюдал вышедший на перекур юный повар.

Мимо машины прошла группа женщин с ангельскими крылышками, самым непотребным образом демонстрирующих последствия неправильного питания. Они громко орали какую-то песню о любви, эдакий групповой призыв к спариванию, отвратительный самой природе, и посылали мне воздушные поцелуи. У одной в руках был надувной фаллос, и она помахала им мне в окно.

Я закрыл глаза, чтобы отогнать этот образ, пока их пение растворялось в автомобильном шуме. Потом сделал глубокий глоток чистого и незамаранного воздуха внутри автомобиля, а после вышел в ночь, наблюдать, как мой невинный ягненок пляшет среди волков.

У входа стоял человек с головой, похожей на огромный камень, и смотрел на меня сверху вниз.

– Не, дружище, – сказал он. – Вряд ли.

Я переспросил.

– Цивилам сюда нельзя.

Сюда – это куда? Интересно. Сюда – это в переломный момент второго акта, когда вслед за поворотом судьбы происходит быстрое погружение в бездну трагедии?

– У меня есть деньги, – сказал я. – И я более чем способен оплатить входную таксу в ваше заведение.

Каменноголовый проигнорировал мое обращение, посмотрел вперед и подвинулся влево. Это был сигнал для двух молодых дружбанов, ожидавших своей очереди, чтобы попасть внутрь. Тем временем мой неутомимый рот продолжал уговаривать эту Каменную Голову, этого Святого Петра из мира протеиновых коктейлей.

– Послушайте, вы вообще собираетесь меня впускать? Потому что должен сообщить, что уходить я не намерен.

На это он ответил очень творчески составленной фразой.

– Пошел отсюда на …, …, пока я тебе не … по роже.

Я с достоинством проглотил его слова.

– Что ж, понятно. Позвольте я вам, уважаемый, объясню. Вы недавно впустили сюда девушку, которая на три года младше, чем посетители, которым по возрасту позволено входить в ваше заведение. Я знаю это, поскольку она моя дочь. Теперь у вас, как у привратника, есть два варианта. Или вы продолжите вести себя так же оскорбительно, как сейчас, и вас ожидают серьезные последствия. Или вы меня впустите и позволите ее увести. Во втором случае мне не придется связываться с вашим работодателем или с моими близкими друзьями в Городском Совете.

Его взгляд блуждал в параллельной вселенной, где не было никаких городских советов и работодателей, зато там можно было весело колотить моей головой по бетону.

– …! – сказал он, и, тем не менее, позволил мне войти.

На «сцене» некая «группа» исполняла «песни». Я увидел грубо нарисованный плакат, сообщающий, что они называются «Клеопатры», что было странно, потому что я видел четырех Антониев и всего одну непередаваемо злобную царицу из рода Птолемеев.

Ты знала эту группу? Тебе она нравилась? Ты ради них сюда приехала?

Я словно погружался в паническую атаку. Нет, это слишком мягко сказано. Я словно погружался в чужую паническую атаку, и я не знал, в чью, и не хотел знать. Может быть, этот кто-то стоит на железнодорожной платформе после полуночи, закрывает глаза и думает, а не покончить ли со всем сразу под очередным товарным поездом. (Как-то по Радио‐4 какой-то остряк сказал, что если бы Бетховен жил сейчас, то он бы играл в рок-группе на соло-гитаре. Нет. Он бы сидел на железнодорожной платформе, дышал в бумажный пакет и молился бы, чтобы поскорее проехал поезд, с которым все кончится.)

Я выискивал тебя в толпе среди скачущих тел, нетерпеливо прорывающихся к сцене. Сама мысль о том, что ты находишься среди этих избегающих солнца потребителей опиума, наполняла меня тем же ужасом, который я испытал тогда в Риме, ощущением, будто я теряю тебя среди злых сил ночи. Отдаю тебя тьме и демонам.

Клеопатра вопила, а я прокладывал себе путь. Я обернулся к сцене и увидел, как она бьется с микрофоном, словно тот был гадюкой, готовой прокусить ее грудь и впрыснуть свой яд.

– Извините, – сказал я, но голос мой не был слышен. Музыка поглотила его. Видимо, для этого она там и звучала – поглощать голоса, чтобы общение велось на простом языке тела.

Да. Тела, тела, тела. Они заполонили все пространство. Я так их всех воспринимал. Как тела. Как еще я мог к ним относиться? Откуда в таком месте взяться личности? В таком шуме невозможно ни думать, ни общаться.

«Неужели от разума никуда не деться?» – спрашивала поэтесса.

Да, ты идешь туда, куда идет вся молодежь. В «Рубку» на исходе пятницы. Там трясутся пять сотен голов, и твоя среди них – не более, чем часть тела.

О, Брайони, не хмурься.

Не надо с таким отвращением качать головой.

Я же ничего не понимаю. Так ведь тебе кажется? Ты думаешь, я не понимаю, что такое молодость. Что тебе хочется полностью отказаться от себя и раствориться в моменте. Что ты жаждешь не мыслей, а чувств. О да, я знаю, что для тебя я всегда был таким, как сейчас. Как будто меня вызвали к жизни друиды.

Как будто я просто камень, время от времени попадающий в поле твоего зрения.

Ты никогда не смотрела мне в глаза, чтобы увидеть там длинноволосого юношу, который однажды всосал целый стакан абсента, едва дочитав до середины «Гиперион» Китса в Поэтическом клубе Общества юных реставраторов.

Наконец, я увидел тебя, наряженную в новые вещи, в компании Имоджен и всех остальных. Я прикинул возможные варианты. Пойти и вытащить тебя оттуда, и потерять твое доверие навсегда? Нет. Я подожду, а вмешаюсь только в случае необходимости. Я лучше побуду незамеченным, растворюсь в дыме и шуме, понаблюдаю со стороны.

Но как же тяжело было стоять и не терять тебя из виду, пока меня толкали и пинали. Мне наступали на ноги, шпыняли локтями в бока, выпускали мне в лицо дым всех возможных запахов.

Я видел долговязого парня, наклонившегося к твоему уху. Мистера Мертвеца. Урию Хипа. Его окружали другие ребята, лица некоторых из них я запомнил в тот день, когда следил за тобой в городе. Правда, Джорджа Уикса не было. Видимо, мама с ним побеседовала, и эта мысль принесла мне некоторое удовлетворение. Оно мгновенно испарилось, когда я заметил, как длинная костлявая рука Урии скользит вниз по твоей спине.

В этот момент кто-то пролил напиток на мою рубашку. Вылившаяся из стакана бордовая жидкость оставила на мне пятно. Я не стал обращать внимания на липкую влажную ткань и продолжал наблюдать, как по твоему бедру скользила в поисках счастья чужая рука. К моему удивлению, ты не сопротивлялась. Он тебе нравился? Этого я не знал, но без колебаний отправился за ним, когда он ушел в туалет.

Когда я зашел, он был в одной из кабинок, пытался там прокашляться. Я смотрел на себя в зеркало и ждал. Пятно на рубашке подсыхало, становилось розовым. Оно словно символизировало меня самого, то, во что я превратился. Теренс. От латинского terere. Тускнеть, истощаться, истираться. Исчезать.

Щелчок хлипкого металлического замка, шуршание подошв. Он мыл руки, совершенно не замечая меня.

Я хотел с ним поговорить. Такой был план. Вежливо к нему обратиться и максимально внятно и четко объяснить ему, почему он должен оставить попытки соблазнить пятнадцатилетнюю девочку.

А потом что-то случилось.

Снова те самые ощущения. В мозгу иголочки, в глазах темнеет, я не в себе. Я здесь, но я не в себе.

Если точнее, мои мысли происходили совсем не из моей головы. Именно тогда это и случилось впервые. Именно тогда я в первый раз увидел, вспомнил то, чего со мной, Теренсом Кейвом, никогда не происходило. Я ехал на велосипеде, и вдруг увидел этого мальчика, его вытянутое лицо мертвеца, он смеялся надо мной, а его костлявая рука указывала в мою сторону. Я заглянул поглубже в свои воспоминания и понял, что это тот самый велосипед, который я год назад подарил Рубену на день рождения. Я ехал на его велосипеде. Как я сейчас понимаю, в тот миг я проживал воспоминание твоего брата.

Никаких подробностей не было. Вот смех Урии, вот велосипед, на котором едет Рубен (то есть я). Остальные детали – погода, ландшафт, другие люди – полностью отсутствуют. Должен сказать, что все было очень реалистично. Скажу больше: все было настолько реалистично, что у меня даже не возникло сомнений, верить или не верить происходящему. Та боль, которую я испытывал, была такой настоящей – нарочно не придумаешь.

Но, как я уже говорил, так рационально рассуждать я начал уже потом. В тот миг я был настолько растерян, настолько истощен, настолько истерт, что все, что Теренс Кейв хотел сказать или сделать этому мальчику, было совершенно неуместным.

Пока Урия вертелся перед зеркалом, принимая разные позы, разглядывая свое лицо под разными углами, втягивая и без того впалые щеки, прикрывая волосами один сонный глаз, внутри меня росла какая-то сила. И я не мог больше ее сдерживать, как не мог бы сдерживать темные облака, затягивающее чистое небо.

Я дрожал, меня распирало, трясло от этого непреодолимого ощущения отстраненности от самого себя. А потом, вместо постепенного выхода из этого состояния, как случалось прежде, меня захватило какое-то новое переживание. Темная вспышка – абсолютная, непроницаемая тьма – как я теперь понимаю, полное поглощение моей души чужой душой.

А потом – пробел, то самое недостающее звено.

Я услышал внезапный звук – открылась дверь, кто-то вошел. Я ничего не делал. Я просто прижимал парня к стене. Дверь закрылась, и сквозь затихающий визг Клеопатры я услышал нечто другое. Какой-то нечеткий треск. Боковым зрением я заметил зловещую массивную фигуру.

– Что за … тут творится?

Это был он. Тот здоровяк, дежуривший у входа.

Он схватил меня и потащил, я успел заметить только трещину в зеркале, которую, видимо, сделал сам, прежде чем меня протащили мимо всех этих потных тел и вышвырнули через ближайший запасной выход.

– Кажется, у меня потерялась пуговица, – сказал я, а потом меня пнули в спину, и я упал на бетонную площадку. Еще четыре пинка по моей податливой плоти, и он исчез, и я тоже исчез, не чувствуя ничего, кроме боли, тошноты и воздуха, который утекал из окружающего пространства.

– Рубен, – выдавил я в лицо моему темному отражению в луже. – Это был ты, правда?

И в тихом рокоте города услышал подтверждение.

Из водостока на крыше в лужу капала вода. Эти капли вызвали у меня еще одно воспоминание, на этот раз мое собственное.

Когда тебе было шесть, я повез тебя в Нерсборо, к Каменному источнику. Помнишь? Удивительное место, где со скалы постоянно капает вода, превращая все попадающие в нее предметы в камень.

Все хрупкое и рукотворное становится твердым. На века. Конечно, научные знания уничтожили для меня часть волшебства. Вода перенасыщена бикарбонатом кальция, поэтому кальцифицирует все, с чем соприкасается.

Карбонат кальция.

Вот причина, по которой люди тащат с собой полотенца, резиновые сапоги и плюшевых мишек, и развешивают их там, словно выстиранные вещи на сушилке, чтобы примерно за год эти вещи превратились в памятники самим себе.

– Пап, если я залезу в воду, я превращусь в статую? – я помню, с каким выражением на своем эльфийском лице ты задала этот вопрос. В твоем взгляде смешались волнение и настоящий ужас.

Я очень хорошо помню это разговор.

– Тебе пришлось бы стоять на месте очень долго, – ответил я.

– Сколько?

– Не меньше года, – сказал я. – Но стоять надо будет очень смирно.

– Очень – это как?

– Вот так, – показал Рубен.

– А как это – быть статуей? – спросила ты.

– Не знаю, – ответил я. – Я не пробовал.

Задумавшись, ты нахмурилась.

– А если у меня нос зачешется, можно почесать?

– Нет.

– И в туалет не сходить?

– Нет.

– Я хочу что-нибудь здесь оставить, – сказал твой брат, прекращая притворяться статуей и прерывая ход твоих мыслей.

– Тебе нечего оставить, – ответил я. – Нужно было что-нибудь взять с собой.

Помнится, Рубен уже успел снять свой браслет. Мягкий красно-белый напульсник, который он обожал.

– Можно оставить его.

Наверняка я возражал, но в итоге сдался и заплатил положенную таксу в один фунт, чтобы Рубен мог повесить свой браслет на веревку. Вешать, конечно, пришлось мне, поскольку веревка была натянута довольно высоко, но Рубен все время стоял со мной рядом. Я помню, как возился с прищепкой. Вода текла довольно быстро, а браслет был очень маленьким и толстым, так что прикрепить его было не так-то просто.

Я повесил его рядом с сандалией. Точно помню. Неплохое соседство. Думаю, их несколько лет никто не тронет.

– Ну папа, – сказал он нетерпеливо. – Чего ты там копаешься?

Пока я боролся с браслетом, у меня вымокли брюки. Сперва я думал, что это капли воды отлетают от камня, а потом глянул вниз и увидел, что Рубен подставил ладонь под льющуюся воду и обрызгал всех нас.

– На платье попало, – сказала ты.

– Рубен! – рявкнул я. Мой голос прогремел над водой. Была у него привычка – безобразничать даже в самый приятный день. – Прекрати!

Он опустил руку и молча стоял, а я, наконец, смог повесить браслет. Мы отошли посмотреть, что получилось. Браслет был самым маленьким и жалким из всего, что там висело. От воды он совсем потерял форму, и было невозможно представить, что однажды он окаменеет так же, как и веревка, на которой он висел.

К тому времени Рубен уже заинтересовался своей рукой.

– Я не могу пошевелить пальцами, – сказал он мне уверенным тоном. – Они превращаются в камень.

В детстве у него было богатое воображение. Помнишь, как он иногда ходил на прогулку с невидимой собакой? Он, конечно, хотел настоящую, но это было невыполнимо. С котами намного проще. Никогда я не питал симпатии к собакам, да?

Мы шли к тебе мимо в разной степени изменившихся предметов, а он все перечислял преимущества обладания каменной рукой.

– Я мог бы разбивать стены. Я мог бы сунуть руку в огонь. Я мог бы…

А потом мы ходили в музей. Помнишь?

Мы видели крохотную каменную туфельку, которую когда-то носила королева Мария. Кружевной зонт от солнца, который все еще казался легким, несмотря на эффект кальцинирующей воды. Окаменевших плюшевых мишек и свитеры. Каменную ленточку. О, и цилиндр. Ты должна помнить цилиндр. Я примерил его, и меня чуть в пол не вдавило. Ты скрючилась от хохота, а Рубен все еще рассуждал о своей руке.

Он подошел к нам и показал свою ладонь с растопыренными пальцами, похожую на морскую звезду.

– Смотрите, они не шевелятся. Моя рука не двигается. Я не могу пошевелить пальцами.

Ты попытался согнуть их, не смог и испугался.

– Хватит, Рубен, ты меня пугаешь.

– Он притворяется.

– Вот и нет, – настаивал Рубен. – Моя рука превращается в камень.

Ты заплакала. Нет, не заплакала. Ты сделала такое лицо, какое у тебя всегда бывало перед тем, как ты начинала плакать. Я велел Рубену прекратить, и он показал тебе, что его рука не превращается в камень.

Потом мы снова гуляли. Ты почитала о матушке Шиптон и нашла новый повод для страха – старая карга-прорицательница, предсказавшая Великий лондонский пожар, поражение испанской армады, осаду Йорка и дату собственной смерти. Мы заказали экскурсию в ее пещеру после посещения Каменного источника, и ты всю дорогу мертвой хваткой держалась за мою руку.

Слезы, которые ждали своего часа, наконец, хлынули из твоих глаз. Мы извинились и ушли, утащив с собой Рубена. Ушли из пещеры, прошли мимо Каменного источника и отправились к берегу реки.

– Я статуя, – снова и снова повторял Рубен. Кажется, он завидовал тому, что я уделял тебе столько внимания. – Я статуя, я статуя, я статуя.

– Статуи не разговаривают, – сказал я.

– Я наполовину статуя. Мой рот не попал под…

Его голос затих, а я так и валялся в луже на задворках ночного клуба. Он затихает и сейчас, когда я стараюсь вспомнить его. Я слышу шум воды, а его – не слышу.

Хватит. Соберись, Теренс. Не тяни. Пора заканчивать эту ужасную ночь в отвратительном городе зверья.

Мне, наконец, удалось встать и отойти от лужи и воспоминаний, которыми она была наполнена. Я тащил свое ноющее тело к машине и гадал, не сломано ли у меня ребро. В груди болело очень уж сильно.

Они смеялись надо мной, эти юные пьяницы. Эти обезьяны в полосатых рубашках и мини-юбках, выходящие нетвердой походкой из баров с латинскими названиями. Я добрался до машины и рассмотрел свое лицо в зеркало заднего вида. Едва заметная ссадина под глазом, в том месте, которым я проехался по бетону. К щеке прилип песок.

Вот и я, истертый Теренс, держу руль дрожащими руками.

Какой-то азиат продавал на улице светящиеся браслеты и пластиковые розы. Его тискали, целовали в щеки, но никто не покупал его неоновые сокровища.

Еще один человек, беззубый, бежал за проходящими толпами с гитарой, наигрывал что-то, забегал вперед, как щенок в поисках любви.

А потом я увидел его. Раненый Урия выходил из «Рубки» с другим парнем. Нет. С парнями. Не с одним. Их было двое или трое. Я уже не вспомню их лиц, если они у них и были. Но я все еще вижу лицо Урии и его длинные пальцы, ощупывающие рану на лбу. Я почувствовал укол совести, осознав, что натворил.

Я сполз пониже и приоткрыл окно, чтобы слышать их голоса.

– Старый … решил, что я запал на Брайони, – услыхал я его слова.

– А ты типа не запал? – спросил один из безликих.

– Да какая разница, запал или нет, она же все равно сохнет по этому убогому. Данни или Донни, или как его…

– Денни, – прошептал я, когда их голоса стихли.

Я два часа ждал, пока не увидел тебя, а потом осторожно поехал следом, прочь из этого города грехов в сторону Йорка.

Как ты чувствуешь себя теперь, зная, что я был там, а ты даже не догадывалась? Твой ангел-хранитель, прилежно защищающий тебя от злых сил ночи. Это вызывает у тебя еще большую ненависть, не так ли?

О, прошу, Брайони, не нужно меня ненавидеть.

Я не смогу ни жить, ни умереть, пока ты ненавидишь меня. Прошу, пойми, я не осознавал, что творю, не понимал, что он был рядом и просто держался на расстоянии, насмехаясь над любовью, которая определяла каждое мое движение.

Синтия была сурова, мягко говоря. На самом деле, она пришла в ярость, узнав, что я ездил за вами в Лидс. Я ей, конечно, рассказал не все, но даже зная лишь самую малость, она мгновенно взбесилась.

Ты еще спала вместе с Имоджен в свободной комнате Синтии. Было около восьми утра, и мы с твоей бабушкой сидели за этим ее ужасным столом, а на нас глядели лица с театральных плакатов, репродукций Климта и ее собственных угольных набросков. В бунгало был ужасный бардак, даже по меркам самой Синтии. Она собирала все больше веточек и прутиков и рассовывала их по вазам, совершенно загромождая пространство. В корзине для фруктов гнил натюрморт – черные бананы и голубые мандарины, а художественности добавлял уложенный вместо скатерти номер «Телеграф».

Она завтракала, параллельно принимая боярышник и эхинацею, а также весь свой ежедневный рацион биодобавок, разбросав бутылочки и коробочки по всему столу. Я потягивал приготовленный ею кофе и старался игнорировать пульсирующую боль от невидимых ей синяков.

– Прости, Синтия, – сказал я, – но теперь я держу тебя на мушке.

Она быстро среагировала.

– Это я тебя держу, – ответила она, запивая последнюю таблетку большим глотком грейпфрутового сока. – Я меткая, и как ты ни бегай, тебе от меня не скрыться.

Мы ругались шепотом. Я помню, что она несла всякую психотерапевтическую чушь, которой набралась за годы работы детским психологом. Она цитировала мне Юнга, как раньше делала и ее дочь. Что-то о внутренних угрозах и их внешних проявлениях.

– Кроме того, – добавила она, – это была вечеринка для несовершеннолетних.

И тут я понял, что я не единственный взрослый, которому ты лжешь.

– Смею тебя заверить, что это не была вечеринка для несовершеннолетних, – сказал я. – Я видел, кто туда заходил. Некоторым было лет по тридцать.

Синтия нахмурилась.

– Ты уверен, Теренс?

– Абсолютно. Это был не детский вечер.

– Значит, придется с ней поговорить, – сказала она. – Когда проснется.

– Нет, – сказал я. – Нет. Не надо. Она не должна знать, что я там был. Прошу, Синтия, не говори ей, что я…

Он меня опередила.

– Нет, конечно, я не скажу. Но Теренс, ты должен перестать. Ты должен прекратить преследовать собственную дочь. Есть вещи, которых родителям просто не нужно знать.

Я потер глаза и дал сам себе фальшивое обещание.

– Хорошо, я не буду. Я буду сидеть в коконе неведения. Буду верить ее вранью и ничего не делать.

Я уставился на стену, на причудливо расписанных любовников Климта, сплетенных в вечных объятиях, и гадал, что же он значит для тебя. Этот Денни.

– Теренс, ты в порядке? – спросила Синтия после внушительной паузы.

– Не знаю. То есть, да. Да, я в порядке.

– Ты сам на себя не похож, – сказала она.

– И тем не менее, – ответил я, стараясь не думать о нашедшем на меня затмении и насилии, которое я совершил, – это все еще я.

Ее глаза придирчиво рассматривали меня, словно это был ненастоящий я. Поддельный Теренс.

– Ты сегодня спал?

– Подремал пару часиков, – ответил я, хотя и это было неправдой.

– И как ты собрался работать в магазине в субботу после всего двух часов сна?

– Не знаю, – сказал я.

– Я могу помочь тебе днем, но с утра мне нужно к врачу.

– К врачу?

Она печально уставилась на батарею баночек и скляночек с таблетками, выстроившуюся на столе.

– Ничего особенного. Плановый осмотр. Желудок. Ничего такого.

– Ну ладно, – сказал я и о деталях спрашивать не стал.

Хорошо помню, что именно тогда ты вышла из комнаты, бледная и всклокоченная, и отправилась в туалет.

– Брайони? – позвал я. И еще раз, резче: – Брайони!

Ты обернулась ко мне. Посмотрела устало и скрылась в ванной.

– Брайони!

Синтия неодобрительно нахмурилась и бросила мне через стол гневное:

– Теренс!!!

– Что?? – спросил я.

– Расслабься, – велела она мне, и потом повторила с нажимом. – Расслабься.

* * *

О ДА, тот случай на балконе.

Сейчас я уже могу определить тип покупателя по одному только звуку дверного колокольчика, раздающемуся, когда кто-то входит в магазин. Короткий звон обычно означает праздного туриста, который ничего не купит, более вялый звук чаще указывает на серьезного покупателя, который открывает дверь, двигая рукой с медленной осторожностью игрока в покер. Мне кажется, что дверные колокольчики со временем обрастают личностью, как и все предметы. Ты узнаешь их, они узнают тебя, и ваше общение становится максимально продуктивным.

Мы вернулись домой. Ты ушла к себе, потому что у тебя болела голова, а я остался в гостиной, изо всех сил навострив уши, чтобы выяснить, чем ты там занята. А потом услышал. Колокольчик. Звук был таким низким и мрачным, словно кто-то умер.

Я рванул в магазин, и там стоял он. Денни. Смотрел на меня своим тяжелым взглядом. В руках у него был маленький неопрятный сверток. Наверное, подарок на день рождения. Что-то, кое-как завернутое в голубую бумагу.

– Брайдом, – сказал он.

Признаю, я был совершенно измучен прошедшей ночью, но я и вправду не понимал, о чем он говорит. Кто или что такое это Брайдом? Фокусник? Языческий бог? Пароль для вступления в тайное общество?

– Прошу прощения?

Он повторил, на этот раз делая паузы.

– Брай дома?

Шекспир ошибся. Если розу назвать иначе, пахнет она тоже иначе.

– Нет, – сказал я. – Брайони нет. Брайони ушла. Брайони очень, очень далеко.

– Где? – этот мальчик был не силен в намеках.

– Я понятия не имею.

Он обвел взглядом магазин, словно я держал тебя взаперти в одной из тумбочек.

– Когда придет, знаете?

– Нет. Не знаю.

Дело в том, Брайони, что я его ненавидел. Ненавидел за высокомерие. Это мальчик смотрел, как умирает твой брат, и не пролил ни слезинки. У него было развитое тело и недоразвитый ум, и он думал, что имеет право встать рядом с тобой. Этот мальчик, наверняка никогда не слышавший ни Брамса, ни Генделя, ни Мендельсона, этот примитивный человек, мечтал о той, до которой ему еще расти и расти. Мечтал быть с тобой – девочкой, разбиравшейся в искусстве, музыке, литературе, которая могла поддержать беседу на миллион разных тем, которая могла получить любого мальчика на Земле.

Сверху послышался звук. Ты что-то уронила? Или ты услышала, что он зашел в магазин, и нарочно стала шуметь? В любом случае, эффект был достигнут.

Он поднял взгляд вверх, в сторону твоей комнаты. Я смотрел на его горло с некрасивым кадыком. Крепкая, мускулистая шея, которую, однако, можно разрезать так же легко, как кусок масла.

– Я хочу, чтобы ты ушел, – тихо сказал я ему. – Брайони здесь нет, а даже если бы и была, заверяю тебя, она не хотела бы тебя видеть.

– Что?

– Ты посмотри на себя, – сказал я, слишком измученный, чтобы следить за словами. – Посмотри на себя, посмотри же, ну? С чего ты вообще взял, что достоин моей дочери? Ты пытаешься воспользоваться ее слабостью. Ты хоть это понимаешь? Ты стоял и смотрел, как умирает ее брат, а теперь она горюет и даже не догадывается, что ты на самом деле за существо. Я благодарен тебе за то, что ты спас ее в конюшне. Конечно, благодарен. Как и любой отец был бы. Но ни на секунду не сомневайся, что я разгадал твои мотивы. Сперва спасти девушку, потом украсть ее. Таков твой план, да? Таков?

Внутри него все бушевало. Он хотел ударить меня. Я видел. Его челюсти сжались, сдерживая животный порыв.

– Нет, – сказал он. – Никакого плана. Услышал шум, и все. Я как раз бегал. Она так кричала, будто что-то случилось.

– Уходи, – сказал я. – Уходи и не возвращайся. Если тебе есть хоть какое-то дело до моей дочери, ты оставишь ее в покое.

Он глубоко вздохнул, потом едва заметно кивнул и вышел из магазина. Он шел, я смотрел на него через окно, и вокруг меня снова начала сгущаться тьма. Я закрыл глаза и стряхнул ее с себя. «Устал», – сказал я себе, – «я просто устал, это не он, это не он».

А потом я кое-что услышал. Шум с задней стороны дома. Какой-то стук. Будто камешки по стеклу.

– Хиггинс? – спросил я, но в пустых глазах кота не было ни тени понимания.

Я вышел из магазина, обошел склад и увидел Денни. Он стоял во дворе и смотрел наверх. А там была ты, скучающая Джульетта, выглядывающая из окна.

Он увидел меня. Он увидел, что я смотрю на него, а потом сбежал, унося свой паршивый сверток. Что он тебе сказал? О чем вы договорились? Конечно, ты не отвечала. Ты хранила свои тайны, как я хранил свои, но я должен был все узнать. Да, должен. Так что тем вечером, когда ты не ночевала дома, я отправился на чердак и нашел там одну очень полезную вещь.

Пластиковая радионяня за без малого пятнадцать лет лежания на чердаке почти полностью покрылась пылью. Так странно – из всех сокровищ нашего дома именно этот предмет каждый раз неизменно вызывал у меня слезы.

И вот я снова его вспомнил. Тот адский день много лет назад. Грабеж. Три пары глаз, горящих безумной яростью сквозь прорези в балаклавах. Свою эгоистичную панику, когда один из бандитов схватил ближайший к нему предмет – подсвечник Эбенайзера Кокера – и пообещал проверить мой череп на прочность, если я немедленно не расскажу, где находятся чернильницы. Это, разумеется, было невозможно.

– Где они, …?

– Я вчера их продал. Обе. Они на высоте тридцати тысяч футов над Атлантикой, летят к коллекционеру серебряных изделий в Массачусетс.

– Ах ты … брехло! – сказал другой. На нем была куртка-бомбер. Через отверстия в балаклаве виднелись бледная кожа, темные глаза и край черных усов. – Ты нас за кого, …, принимаешь?

– Он не врет, – сказала ваша мама.

Я помню, как мы с ней переглянулись в немом отчаянии. Всего пять минут назад она была с тобой и Рубеном. Она спустилась в магазин, только чтобы помочь мне подготовиться к ярмарке миниатюр.

Она была вымотана. Еле-еле успокоила Рубена. Едва успела включить радионяню, как мы оба обернулись на звук бьющегося стекла.

Я до сих пор вижу ее как живую. Длинные темные волосы собраны в свободный хвост, широкие рукава голубой рубашки подвернуты до локтей. Ваша мама была сильной и смелой. Практичная, энергичная. Такая же, как и Синтия, только без драматизма.

Несмотря на отчаяние на лице, она старалась разговаривать спокойно.

– Чернильницы проданы, – повторила она.

Все взаимообусловлено, всегда учила меня она. Спокойное поведение порождает спокойное отношение.

– Можете обыскать весь магазин, – добавил я. – Уверяю вас, их здесь нет.

Это было правдой, к моему великому сожалению. Ох, Брайони, как бы я хотел отдать им те чернильницы. Честно, я бы не колебался ни секунды. Я бы отдал им святой Грааль, если бы он у меня был. Но вещи были проданы.

Знаю, я никогда не рассказывал, что случилось потом, но сейчас должен. Я должен пройти сквозь это бешеное пламя, горящее в моей памяти, пламя, столько лет выжигавшее мою душу, пламя, поглотившее всех нас. Мне пора обратиться к этому огню.

За неделю до взлома в «Йорк Дейли Рекорд» вышла статья о моей удивительной находке на гаражной распродаже в Уэйкфилде. Это было еще во времена, когда я не гнушался искать антиквариат в таких местах. Я испытывал животный восторг, рыская по барахолкам и ярмаркам, задор волка, напавшего на бесхозное стадо.

Серебряные чернильницы были находкой неожиданной. Обычно мне попадались кувшины и старая мебель. Но я чуть в обморок не упал, когда увидел эти сокровища – подставки украшены изысканной гравировкой (урны, лошади, вакхические головы), ножки искусно выполнены в форме львиных лап. Чуть пониже герба я увидел надпись, подтвердившую мои чаяния: «Уильям Эллиот. Лондон, 1819». Поскольку я был воспитан праведным христианином, я сообщил хозяйке – похожей на тролля даме с бирмингемским акцентом – что эти вещицы стоят значительно больше, чем восемьдесят долларов, которые она за них просит. Она удвоила цену, а я округлил ее до двухсот, и она улыбалась, словно считала меня законченным идиотом. На следующий день я проверил их азотной кислотой и оценил каждую примерно в двадцать пять тысяч.

– Они, …, где-то здесь. Может, в коробке?

Над моей головой маячил кокеровский подсвечник, а один из грабителей тащил из-под стола картонную коробку.

– «Собственность мистера Кейва», – прочитал он вслух надпись, сделанную моей рукой. В коробке лежали всякие мелочи, которые я собрал для Ярмарки миниатюр в Железнодорожном музее.

Содержимое коробки было вывалено на пол, и когда оказалось, что среди коробочек для нюхательного табака и бутылочек для ароматических солей нет никаких чернильниц, грабители впали в еще большее отчаяние. Они переглядывались, не зная, что делать дальше. А потом человек, все это время молча стоявший у дверей, дал мужчине с подсвечником сигнал отойти. Он подошел поближе, угрожающе насвистывая что-то в соль-бемоль мажоре.

– Что ж, мистер Кейв… – сказал он, перестав свистеть. Его речь была чище, чем у остальных, но каким-то образом его голос внушал больший ужас. – У вас есть выбор. Пара проломленных черепов или пара чернильниц. Ваш ход.

– Нет, пожалуйста, нет, мы говорим правду! – воскликнула ваша мама. Ее спокойствие испарялось на глазах, а ее взгляд метался между этими троими.

И именно тогда Рубен заплакал. Я помню, что сказала твоя мама, взглянув на монитор радионяни, белый пластик которой был так же заметен среди старинных предметов, как может быть заметен открытый глаз у трупа. «Тише, тише, тише». Я помню ее умоляющий взгляд, как будто Рубен мог ее услышать через крохотные отверстия динамика.

Взломщики посмотрели на потолок.

– Нет, – сказала ваша мама. – Наверху их нет. Я о чернильницах. Их там нет.

– Где дите, мистер Кейв? – сказал тот, с подсвечником.

– Простите? – не понял я.

– Дите.

«Дите». Вселяющее ужас изуродованное слово.

Вежливый снова посмотрел мне в глаза.

– Что же вы выберете, мистер Кейв? Вы и вправду готовы отдать жизнь своего ребенка за пятьдесят тысяч фунтов?

Разумеется, он блефовал. Он не стал бы подниматься наверх и приказывать своим громилам забить наших детей до смерти подсвечником. Я понимал это и молился, чтобы ваша мама тоже это поняла.

Моя молитва не была услышана.

– Теренс, сделай что-нибудь, – прошептала она. Этот шепот до сих пор меня преследует. Видишь ли, Брайони, я ничего не сделал. Вообще ничего, а время шло. И стоящий передо мной человек, тот самый, вежливый, который свистел, кивнул двум другим, чтобы они поднимались наверх.

Ваша мама бросилась им наперерез. Схватилась руками за дверной косяк.

– Не троньте моих детей! – произнесла она. Помимо страха в ней кипела ярость. Дикий взгляд, оскаленные зубы. Животный инстинкт защиты потомства. – Не смейте!

А я стоял, как вкопанный, очень быстро думал и очень медленно действовал. Любое действие, которое я способен был предпринять, привело бы к насилию, а этого я допустить не мог.

Но акт насилия, разумеется, случился.

К ней протянулась рука в перчатке, словно ее голова была вазой на полке, ценным объектом, над которым можно надругаться. Это был тот, усатый, с темными глазами. Он отшвырнул ее в сторону, и она пролетела через половину комнаты. Она – огромный сгусток эмоций и переживаний – не могла противостоять этой физической силе.

Тогда посреди магазина стоял сосновый комод. Вашей маме он не нравился. Она сомневалась, то мы вернем хотя бы те одиннадцать тысяч, которые за него заплатили. Именно я настоял на покупке, считая, что на комоде будет удобно выставлять остальной товар. Мы так и делали – на нем стояли всевозможные предметы и фигурки, в том числе статуэтки, стекло, пара жардиньерок, но редкий покупатель интересовался собственно комодом.

Она врезалась головой в верхний угол, точнее, в край твердой деревянной прямоугольной крышки, выступающей по углам над его корпусом. Она ударилась и упала на пол, с этими подвернутыми до локтей рукавами, хотя работа, для которой она их подворачивала, так и осталась невыполненной. Я понимал, что они убили ее, и их глаза, полные ужаса, так не похожего на мой, говорили о том, что они тоже это понимают.

Взвыла сирена.

Мистер Наир, пакистанец, владевший небольшим новостным агентством, слышал звук разбитого окна и вызвал полицию.

Грабители рванули прочь, но их поймали буквально через минуту. Я об этом узнал уже позже. Я тогда вообще мало что понимал. У меня, очевидно, был шок. Я в тот вечер ни с кем не мог говорить – ни с полицейскими, ни с медиками, ни с Синтией (ей позвонила очень милая женщина из полиции).

С одной стороны, я помню, как сидел с вами. С тобой и твоим братом. Я помню, что ты крепко спала, не слыша его нескончаемых криков. Я помню, как зажимал уши руками, отчаянно пытаясь отгородиться от звуков, которые казались мне причиной произошедшего. В тот вечер я думал об ужасных вещах. О кошмарном обмене судьбами. Шли дни, недели, месяцы, а я сам себе не доверял, когда находился рядом с ним. Иногда он рыдал, и я был уверен, что он рыдает от ненависти ко мне, от того, что внутри него живет зло, нетерпимое ни к его жизни, ни к чьей-либо другой. Иногда я звонил Синтии, просил ее прийти, а сам запирался на чердаке или прятался за стойкой, в ужасе от своих собственных черных мыслей. Однажды я даже позвонил ей в театр. Я позвонил в антракте, и ей пришлось уйти со спектакля по пьесе Теннеси Уильямса, в котором она играла. О, кошмарное было время.

Конечно, я ни за что не причинил бы ему вреда. Но тогда я сам в себе сомневался. Какая-то часть меня пыталась обвинить плачущего младенца в том, в чем виноват был только лишь я.

«Сделай что-нибудь», – сказал она. Сделай что-нибудь. Сделай что-нибудь. Сделай что-нибудь. Но я ничего не сделал. Я стоял и ничего не делал, и поэтому она умерла. До того момента я не осознавал, что я такой. Что я трус. Что мной управляет страх и эгоизм. Что еще мне предстояло о себе узнать? Чем еще может омрачиться моя совесть? Эти вопросы порождали во мне разнообразные страхи. И страхи эти не исчезли, даже когда Эндрю Харт, убийца вашей матери, сел в тюрьму.

Он был человеком. Принять это было невозможно. Человек с человеческим именем. В зале суда, когда он был уже без балаклавы, я вынужденно признал, что мы с ним принадлежим к одному виду, что у него сдержанные и приятные манеры. Я смотрел на него, видел его потускневшие темные глаза и понимал, что больше никогда не смогу доверять человеческой внешности. Иногда убийца способен улыбаться самой нежной из улыбок.

Его, разумеется, посадили. Увезли в тюрьму Рэнби.

А что же я? Я был сломлен, но пережил это. Хоть больше и не мог смотреть в глаза своего сына, не думая о смерти его матери.

Мое горе не было наполнено той глубокой печалью, о которой часто рассказывают люди. Печаль все замедляет, придавливает тебя к дивану, выбрасывает из жизни. Горе поступает иначе. Горе вышвыривает тебя из самолета. Горе – это ужас в чистом виде. Момент падения, когда ты осознаешь, что у тебя за спиной нет парашюта. Дергаешь за кольцо, а ничего не происходит. Дергаешь, дергаешь, дергаешь и знаешь, что это бесполезно, но остановиться не можешь, потому что это будет означать смирение с землей, с приближающейся к тебе на огромной скорости землей, которая вот-вот разобьет тебя на куски. А тебе хочется остаться целым и невредимым. Но вот ты падаешь и ничего не можешь сделать, разве что продолжать верить в несуществующий парашют.

И спустя два месяца после смерти твоей мамы я все еще дергал за кольцо.

Я поехал в Ноттингемшир на Ньюаркскую антикварную ярмарку, где набрел на стенд с оружием и обмундированием. Среди сабель, касок времен Гражданской войны и шотландских кинжалов мне попалась коллекция огнестрельного оружия, аккуратно разложенная в передней части стола. Обычно я без особого интереса прохожу мимо таких стендов, избегая дурно пахнущей и так же дурно воспитанной шантрапы, традиционно толпящейся в таких местах. И тем не менее я остановился рассмотреть неплохую подборку разнообразных пистолетов.

Особенно меня привлек открытый футляр с великолепным оружием, покоившимся на багровом бархате. Большой мощный капсюльный пистолет времен американской Гражданской войны с затейливым растительным орнаментом, выгравированным на латунной рамке. «Нью-Хэйвен Армс Ко. № 1. Многозарядный пистолет Вулканик с патронами» гласил пожелтевший сертификат, набранный шрифтом в стиле «Дикий Запад». Патроны лежали в лакированной жестяной коробке, нетронутые, и спокойно ждали своего часа.

– Красота, да? – спросил человек за стойкой. Грузный тип в рубашке лесоруба, пьющий кипящий кофе из пластикового стаканчика.

– Да, – сказал я. – Действительно красота.

– Это редкая штучка. Вы нигде не найдете американский пистолет из тысяча восемьсот шестидесятых в таком состоянии. Посмотрите на ручку, там серийный номер. Двадцать восемь. Лакомый кусочек для коллекционера.

– И он в рабочем состоянии? – я посмотрел ему в глаза и, видимо, смутил своей прямотой.

– Да. Да, конечно.

Я взял пистолет в руки, и его вес меня обнадежил.

– Из него можно стрелять, допустим, в зайца с пятидесяти шагов? – поинтересовался я.

Он натянуто рассмеялся.

– Смотря какая у вас цель. Я, конечно, не то чтобы сторонник использования оружия.

– Но можно? – спросил я, рассматривая коробку с патронами. – Теоретически? Если бы сегодня стреляли в Авраама Линкольна, в том же театре, из этого пистолета, он бы все равно умер? Я прав?

Он поскреб жесткую щетинистую щеку.

– Да. Правы.

Даже беря в расчет малоприятную братию коллекционеров оружия, я видел, что довольно сильно озадачил этого лесоруба.

– Ясно, – сказал я. – Ладно. Хорошо.

Видишь ли, я был уверен, что все повторится. Уверен, что будет еще одно вторжение, и что я снова однажды столкнусь с людьми в балаклавах, которые будут угрожать моим близким. «Сделай что-нибудь, Теренс». Ее голос звучал в моей голове, пока продавец показывал, как чистить ствол и как заряжать патроны. Я слышал эхо ее слов, пока доставал чековую книжку и оформлял покупку.

– Обращайтесь с ним бережно, – сказал лесоруб, словно продавал мне собственного ребенка.

– Конечно, – ответил я, пока моя парящая в свободном падении душа замедляла свой полет. – Разумеется.

* * *

ТЫ всегда очень крепко спала. Мы сразу заметили это различие между тобой и твоим братом. Ты спала, он плакал. Но все равно было рискованно устанавливать возле тебя радионяню, пока ты в кровати.

Мне даже стало казаться, что я целенаправленно рискую, словно какая-то потайная часть меня всегда хотела быть пойманной. Что-то во мне неизменно сопротивлялось моим осознанным намерениям, даже когда Рубена не было рядом.

Но ты не проснулась. Я воткнул монитор в розетку и спрятал его под твоим шкафом, сразу за свернутым плакатом Пабло Казальса. Ты заворочалась в постели, и я ждал у двери, когда ты затихнешь.

Тем же вечером в своей комнате я проверил динамик. Я отлично тебя слышал. Успокоительный ритм твоего дыхания звучал на фоне потрескивания из того же динамика, через который однажды послышался фатальный плач твоего брата.

Я слушал твой голос через радионяню. Ты разговаривала по телефону с Имоджен, рассказывала обо мне и о том мальчике.

– Он приходил, – сказала ты.

– Папа его не впустил, – сказала ты.

– Я будто с Гитлером живу, – сказала ты. – Или со Сталиным.

– Если бы был поисковик по содержимому мозга, он бы уже рылся в моей голове, – сказала ты. – Если бы не был таким старомодным и умел пользоваться компьютером.

– Мне надо увидеть Денни, – сказала ты.

– Ты не понимаешь. Мне надо, – сказала ты.

– Ладно, попробую. Я его будто всю жизнь знаю, – сказала ты.

– Когда я с ним, все остальное становится не важным. Как будто я играю Бетховена. Как будто все по-настоящему. Как будто весь мир – это просто плохой сон, а рядом с ним я просыпаюсь, прихожу в себя и знаю, что все будет хорошо, – сказала ты.

– Не смейся. Я правда так чувствую, – сказала ты.

– Да плевать, – сказала ты.

– Иди ты, – сказала ты.

– Нет, – сказала ты. – Нет.

– Я не об этом, – сказала ты.

– Ну ты и мерзкая, – сказала ты. – Ужасно мерзкая.

– Да мне все равно, где он живет, – сказала ты.

– Я придумаю, – сказала ты уже не так громко.

– На прошлой неделе, – сказала ты.

Твои слова звучали все тише, пряча тайны в треске динамика, но я был полон решимости разгадать их.

Следующим вечером, через два дня после твоего дня рождения, я завез тебя в музыкальную школу и уехал, но только чтобы припарковаться неподалеку. После того, что случилось в твой день рождения, я понимал, что мне нельзя быть слишком подозрительным.

Когда я через две минуты увидел, что ты выходишь из здания, я выбрался из машины и последовал за тобой. Где виолончель? Наверное, ты оставила ее в школе. Тебя прикрывал какой-то другой ученик? Ты испытывала хоть каплю стыда или волнения, ведь на носу был Йоркский фестиваль драмы и музыки? Я не знал. Я знал только то, что видел. А видел я твою спину, удаляющуюся от меня в направлении Башни Клиффорда.

Я стоял в арке на темнеющей Тауэр-стрит и смотрел, как ты в новой одежде усаживаешься на скошенную траву и ждешь его. Ты сидела так десять минут, а потом пришел он, в дутой куртке, и вручил тебе сверток, который приносил накануне. Ты развернула. Что-то в рамке. Денни сел рядом с тобой на траву. Спускались сумерки, я не очень отчетливо вас видел, но вы о чем-то разговаривали.

Что он сказал тебе? Понятия не имею. Может быть, хвалился, каким «героем» показал себя на конюшне. Может, именно так он и завоевал твое сердце. Ну правда, чем еще он мог заинтересовать тебя? Я молился, чтобы ты смогла увидеть правду сквозь все чары, которыми он тебя околдовал. Настоящие герои не ищут вознаграждения, говорил я себе. Они защищают тайно, охраняют, находясь в тени, остаются невидимыми.

Конечно, это слишком благородно для такого города.

Я услышал голоса и шаги идущих по улице людей. Какое-то шествие. Я обернулся и увидел мужчину в долгополом плаще, имитирующем наряд эпохи Георгов, с длинной белой бородой и фонарем в руках. За ним тянулась группа примерно из двадцати туристов, вытянувшаяся в цепочку из пар и одиночек.

Группа подошла поближе, и я услышал голос гида.

– Впереди вас находится Башня Клиффорда. По меньшей мере тридцать человек в прошлом веке рассказывали, что слышали из башни страдальческие крики. Часто эти леденящие душу звуки сопровождаются треском костра, из чего можно сделать вывод, что это кричат души давно погибших жертв Йоркского погрома.

Я отступил поглубже в арку, понимая, что ты вскоре заметишь фонарь или услышишь голоса, и посмотришь в сторону Тауэр-стрит. Мне также казался знакомым голос гида, хотя я слишком боялся, что ты меня увидишь, чтобы задумываться, кто этот человек.

Удивительно, каким глубоким был мой страх. Любой отец на моем месте просто подбежал бы к тебе и утащил домой. Я уже пытался так сделать, тогда, ночью в поле, правда? И что мне это дало? Нет. Я должен был оставаться невидимкой, наблюдать за тобой, не беспокоя тебя. Если ты узнаешь, что твои тайны разгаданы, ты погрязнешь в еще большей лжи, и мне снова придется гнаться за тобой. В этот раз я буду на шаг впереди. Именно так я тогда рассуждал. Но ведь была и другая часть меня, не столь рациональная, часть, которая так хотела следить за тобой, что…

Забудь.

Экскурсанты, слушавшие о привидениях, приближались. Я задержал дыхание, когда белобородый гид прошел мимо. Он рассказывал о евреях, пострадавших в двенадцатом веке из-за антисемитских указов Ричарда І, которые решили заживо сгореть в башне, но не сдаться в руки толпы.

И стоило мне подумать, что я уже в безопасности, как послышался еще один голос.

– А это что? Это призрак? – маленький американский мальчик показывал на меня пальцем и смеялся. Мама шикнула на него, но было поздно.

Гид поднял фонарь и посмотрел в мою сторону. Его лицо осветилось догадкой.

– Да это же вы! – сквозь его густую бороду, как разбойник сквозь заросли, пробралась наружу улыбка.

– Нет, – ответил я. – Нет, вы ошиблись.

– Мистер Кейв?

– Нет.

– Мистер Кейв!

– Пожалуйста, – сказал я. – Уходите. Не трогайте меня.

– Теренс Кейв?

Мое имя эхом металось между старинных стен, и этот звук делал меня слабым и уязвимым. Он говорил так громко, что его наверняка слышала и ты, и половина Йорка.

Это был мистер Уикс. Отец Джорджа. Ненавистный Рубену учитель истории. Я его видел всего дважды. Первый раз – на родительском собрании, когда он сочувствовал мне, что у меня такой трудный сын. Второй раз – когда он заходил в магазин с миссис Уикс, они тогда купили сосновый комод, возле которого умерла твоя мама. Я как раз снова выставил его на продажу. Я помню, как тихо себя вела рядом с мужем миссис Уикс, стесняясь выражать привычную заинтересованность. Странная пара, подумал я тогда. Огромный волосатый снежный человек и опрятная золотистая полевая мышка.

Не удивительно, что они разошлись. Я совершенно не удивился, когда миссис Уикс сказала мне об этом. Она, на самом деле, уже намекала на его неадекватное поведение – на издевательства над нею и Джорджем – а потом случился некий «инцидент», после которого он ушел из Сент-Джона. Но все равно было странно видеть, что он опустился до вождения охотников за привидениями по ночным улицам.

Он наклонился ко мне с фонарем, и я вжался в стену.

– Слушайте, – сказал я, – я очень рад вас видеть, но вы, очевидно, ужасно заняты, так что не хочу вас задерживать.

Он улыбнулся, обнажая дырку на месте переднего зуба, которой я раньше не замечал.

– Я слышал, у вас было какое-то недоразумение с Джорджем, мистер Кейв.

– О, – сказал я. – Ничего особенного. Правда. Ничего.

– А я слышал нечто другое, мистер Кейв, – в его интонациях было что-то резкое, плохо скрываемая злость. Я вспомнил письмо, которое нашел в рюкзаке Рубена.

– Ну, все уже в прошлом, – я кротко улыбнулся туристам, наблюдавшим за нами со смущением и интересом.

– Тяжело растить детей, да, мистер Кейв? Особенно мальчиков. Мы ведь так их понимаем, – тут он постучал себя по лбу. – Но вы, конечно, все знаете о трудных мальчиках.

Я закрыл глаза, пытаясь сохранить спокойствие, но чувствовал, что Рубен давит на меня. Что-то стремительно менялось.

– Мой сын мертв, – только и смог сказать я.

– Да, мистер Кейв, – ответил он, словно мое сообщение к делу не относилось. – Я знаю.

И стоило улыбке снова спрятаться в его бороде, как на меня опустилась черная пелена.

– Ты жалкое ничтожество! – он орал, громко, не шевеля губами. – Ты безнадежен! Кто-то украл твою домашнюю работу, но ты не можешь сказать, кто? И что, я должен в это поверить? Ты за идиота меня держишь? Простите? Извините меня? Громче, дитя! Громче! Ты – тяжелый случай. Тяжелый случай. Убери это выражение со своей уродливой рожицы! А теперь выйди, и я потом с тобой разберусь. Класс, отставить смех!

И потом, уже двигая ртом:

– До свидания, мистер Кейв. Группа, продолжим экскурсию!

Еще одна волна темноты, а потом все стало таким, как было. Улыбка, борода, недостающий зуб. Рубен отпустил меня, не желая или не имея сил продолжать.

Мистер Уикс больше не сказал ни слова, поманил туристов рукой и повел их в сторону башни.

– Пока, призрак! – сказал американский мальчик.

Я не ответил. Я выдержал их любопытные взгляды и остался на месте.

Сделай я шаг вперед, и ты увидела бы меня. Ты, конечно, смотрела теперь в мою сторону. Пришлось подождать, прежде чем я смог выглянуть из-за деревянной рамы, но весь вид загораживали экскурсанты, направляющиеся за привидениями к башне.

В просветах между идущими я увидел тебя и Денни, вы сидели так близко друг к другу, что казались одним существом. Я был уверен, что он тебя целует. Наверняка обнимает твой торс. Завоевывает новые земли. Я был полон ужаса и отвращения, но ничего не делал, только смотрел. Мои глаза вглядывались в темноту, туристы прошли мимо вас, а потом он встал, и ты тоже, и вы пошли вниз с холма.

– О нет, – кажется, пробормотал я. Вы переходили дорогу в направлении Тауэр-стрит. В приступе паники я рванул из своего укрытия, беззащитный, как бегущая по городу лиса. Я шел прочь от вас так быстро, как только мог, а потом нырнул в переулок. Ваши голоса приближались, а мое сердце угрожало выскочить из груди.

Вы говорили о боксе. Он занимался боксом. Моя дочь с боксером. Все хуже и хуже. К счастью, ты додумалась сказать, что не понимаешь, почему ему это нравится. Я задержал дыхание, словно выдох мог меня разоблачить, и ты прошла мимо, не заметив меня. Вы шли, а следовал за вами на некотором расстоянии, видел, что он обнимает тебя, слышал ваши голоса, но не мог разобрать слов. Вы прошли через Сперриергейт и Сент-Семпсонс-сквер, а потом ты скрылась в дверях музыкальной школы.

Я вернулся в машину, пытаясь отойти от столкновения с мистером Уиксом.

Скоро ты вышла, невинное дитя с виолончелью, а я встретил тебя. Ты солгала мне, и я допустил эту ложь, зная, что если раскрою тебя, то потом встречусь с еще большей подлостью. Нет. Этого не произойдет. Рубен погиб, потому что я слишком мало знал. О тебе же я намерен знать все, вне зависимости от того, ты ли станешь источником этой информации. А что я предприму, когда узнаю все, что мне нужно? Что ж, я исправлю ошибку, которую допустил, когда погибла твоя мама. Я услышу ее просьбу. «Теренс, сделай что-нибудь».

Но в итоге я, конечно, сделал намного больше, чем намеревался.

Помню, как стоял среди ночи под дождем и не мог понять, что я делаю на улице.

Было пять минут пятого утра, и я дрожал не только от холода. Сперва я вообще не понимал, где нахожусь. Я стоял на углу каких-то безлюдных улиц. Потом я увидел знак. «Уинчелси-авеню». Теперь я узнал улицу. Раньше мы ездили к Синтии этой дорогой. Но что я здесь делал? Я что, прошел целую милю в приступе лунатизма? Я был одет, но совершенно не помнил, как одевался.

В мой живот упиралось что-то холодное, что-то торчало у меня за поясом.

Я вытащил предмет. Это был тот самый старинный капсюльный пистолет, который я купил после смерти твоей мамы. Тот самый, который всегда лежал под стойкой. Я быстро спрятал его обратно и побежал домой, выбирая улицы потише. На меня накатывал ужас, когда я думал о доме, вызвавшем у меня странные ощущения, когда мы шли к Синтии – о доме номер семнадцать.

Что я сделал? Или что сделал твой брат?

Я не знал, но этот вопрос мучил меня всю неделю. Я все ждал, когда в магазин войдет полицейский и уведет меня на допрос, но, разумеется, никто не пришел. Может, мне стоило вернуться туда, на Уинчелси-авеню, дом семнадцать, и поискать ответ на месте. Но я этого не сделал, потому что боялся снова потерять контроль над своей душой. Не хотел рисковать и переживать еще одно затмение.

Была еще более веская причина: если я что-то натворил, если мои руки совершили нечто без участия моего сознания, я не хотел выдать себя. Мной руководил не страх за себя, поверь. Я ни на йоту не боялся за себя.

Но не стань меня – кто позаботится о моей детке, кто будет оберегать ее?

Мы с Синтией с трудом передвинули ореховый туалетный столик поближе к окну.

Это была бабушкина идея. Ты же знаешь, как она относится к наружным витринам. Станет в стороне, подожмет губы и рассматривает все так придирчиво, будто ставит пьесу Чехова.

– Так вот, – сказала она мне тем утром. – Здесь не хватает динамики. Не находишь, Теренс? Как-то плоско все выглядит, разве нет?

– Не знаю, – ответил я. После выматывающей прошлой ночи, когда я оказался на Уинчелси-авеню, мне особо нечего было сказать. А кроме того, мне в последнее время казалось плоским вообще все, так что было все сложнее сравнивать одно плоское явление с другим.

– Выглядит, Теренс, выглядит. Ты перестал зарабатывать на случайных покупателях потому, что они не видят в окнах ничего интересного. Все, что видно снаружи – это огромное дубовое бюро, которое просто загораживает свет половине магазина. Серьезно, сидишь тут, как будто… как будто в…

– Пещере? – вяло предположил я.

– Да, Теренс. В пещере.

– Тогда все правильно. Это и есть моя пещера, полная всякого антикварного добра.

– Может и правильно, но дело в том, что никто не захочет купить то, чего не видит. А теперь надо бы заняться статуэтками.

Вот что она придумала. Поменять местами высокое дубовое бюро и ореховый туалетный столик, а на нем расставить динамическую композицию из статуэток. Центральным элементом должна была стать статуэтка Барриа «Природа, раскрывающаяся перед наукой». Почти порнографическая работа, которую я приобрел весьма неохотно и сделал это только по настоянию твоей бабушки. Она отметила ее в каталоге вместе со статуэткой арабской танцовщицы и написала там же «БРОСЬ СВОИ ПУРИТАНСКИЕ ПРИВЫЧКИ И НАЧНИ ЦЕНИТЬ КРАСОТУ КАК ТАКОВУЮ!!!»

Женщине, конечно, проще делать такие заявления. Если бы женщина могла взглянуть на мир мужскими глазами, она бы поняла, что красота разлагает мужчину так, как не разлагают ни наркотики, ни разнообразные учения. Переизбыток земной красоты сводит мужчину с ума, поскольку напоминает ему о том, от чего однажды придется отказаться, а мужчины как дети – не переносят, когда у них что-то забирают.

Мужчина видит красоту и хочет завладеть ею, в полном смысле слова, или же уничтожить, но никогда не хочет просто созерцать. Значит, там, где есть красота, всегда будет и насилие, для равновесия. Нам нужно оставлять свои уродливые следы на лице Земли, чтобы чувствовать себя как дома. Нам нужно видеть, как рушатся и разграбляются дворцы во время войн, точно так же, как прекрасной Римской Империи были нужны кровавые представления Колизея, и как красоте Елены нужно было вылиться в Троянскую войну.

Я не представлял, какой толк будет из чувственной бронзовой Природы, вечно снимающей свои одежды ради удовольствия Науки, но я знал, что у Синтии на такие вещи глаз наметан.

Этот ее наметанный глаз также решил, что пышной Природе должны составить компанию еще две обнаженных натуры, пусть и несколько более скромных, и купаться они будут в свете позолоченного узорчатого подсвечника. За ними в качестве тематического задника должно стоять старинное блюдо с изображенными на нем Адамом и Евой возле Древа познания. Напротив столика расположатся шкаф атласного дерева и причудливые напольные часы в стиле ар-деко, что будет наводить на мысли о будуаре.

Я упрашивал включить в композицию и одетую фигурку, девушку с тамбурином, но Синтия настояла, чтобы та оставалась на своей полке над стойкой. У меня не было сил спорить, так же как и таскать шкафчики от туалетного столика к окну. И тем не менее, мы провозились все утро и уже протащили их через половину магазина, как Синтия вдруг вскрикнула от резкой боли.

– Синтия? Что с тобой?

Она согнулась и застонала.

– Все нормально, – сказала она, держась за бок. – Ничего. Уже не первую неделю донимает.

Она снова попыталась взяться за шкафчик, который я толкал, но почти сразу же отпустила.

– Ох, бестолковая женщина, – выругалась она в свой адрес. – Что ж такое-то?

Конечно, дело было в грыже, но в ближайшие пару дней она не собиралась бежать к врачу.

– Я справлюсь, – сказал я, задвигая шкафчик под стол и чуть не уронив далтонскую вазу.

И ровно в тот момент, когда мы поставили вазу на столешницу красного дерева, дверь открылась и в магазин вошла миссис Уикс. Такое ощущение, что прошло несколько лет с тех пор, как я видел ее последний раз и рассказал ей о поведении ее сына. Я думал, она больше никогда сюда не придет. Я был в таком состоянии, что сперва принял ее за видение в крахмальной блузке и плиссированной юбке, с корзиной в руке. Но ее золотистая миловидность, ее опрятность так встряхнули мои спутанные мысли, что я только через несколько секунд осознал, что с ней пришел и Джордж.

– О, миссис Уикс, прошу прощения за беспорядок, – извинился я. – Мы переоформляем витрину.

Она улыбнулась грустной царственной улыбкой.

– Ничего страшного, мистер Кейв. Джордж просто хотел вам кое-что сказать. Да, Джордж?

Ее голос звучал мягко, а ее взгляд на сына был полон надежды и гордости.

Я тоже посмотрел на Джорджа и обнаружил, что он выглядел совсем не так, как в наши две последние встречи. Он был со вкусом одет, темно-синяя рубашка заправлена в вельветовые брюки. Светлые волосы, уже без розового оттенка на челке, уложены на боковой пробор. Только очки те же. Я смотрел на него и вспоминал встречу с его отцом накануне, и по моей спине пробежал холодок.

– Я хочу извиниться, – сказал он старинному блюду. – Я не хотел подставлять вам ножку. Тогда, в поле. Я просто выпендривался перед друзьями.

Миссис Уикс снова улыбнулась и прошептала:

– Смотри на мистера Кейва, когда обращаешься к нему, Джордж. В лицо говори.

И он сказал мне все в лицо, а мое лицо в это время изо всех сил старалось выражать прощение.

– Ничего, Джордж, не беспокойся. Все в прошлом. Но ты должен понимать, что нельзя так качать права. Не все так терпимы, как я.

Образ Урии, прижатого за горло моей рукой, виновато блеснул в моем сознании.

Синтия, все еще морщась и держась за бок, хохотнула, услышав слово «терпимы».

– Ему правда очень стыдно, мистер Кейв, – сказала миссис Уикс, глядя на меня с сожалением. – На самом деле, Джордж сам решил прийти и извиниться. Мы ездили в Уэст-Кантри, в местечко близ Сент-Ивса. Нам очень понравилось, правда, Джордж?

– О, в Сент-Ивсе – ай – замечательно, да? – сказала Синтия.

Джордж неуклюже выдавил «да» на оба вопроса.

– Я уверяю вас, он очень изменился за прошедший месяц, мистер Кейв, – добавила миссис Уикс. – Он хочет загладить вину.

Все это вкупе с изменившейся внешностью и манерами Джорджа, весьма впечатляло. Даже обнадеживало. Если он смог так измениться за несколько недель, то значит, и ты могла бы.

– Если я могу что-нибудь для вас сделать, – сказал Джордж с таким видом, что мне почти стало его жаль, – то я готов, мистер Кейв.

– Что ж… – сказал я, обдумывая.

Синтия соображала быстрее.

– Ты мог бы помочь нам – ой! – передвинуть этот столик к окну.

Джордж кивнул и быстро принялся за дело, толкая столик своим внушительным весом на указанную позицию. Все это время Синтия делала мне подведенными бровями знаки, чтобы я его поблагодарил.

– Спасибо, Джордж, – сказал я, наконец. – Очень любезно с твоей стороны.

– Вот бы нам в магазине почаще помогал такой славный молодой человек, – сказала Синтия, которой, вроде бы, стало полегче.

Миссис Уикс одарила нас улыбкой, быстрой, как речная рыбка.

– О, Джордж бы не возражал. Да, Джордж? Джордж?

– Да, – сказал он и сделал вдох через ингалятор.

На секунду я задумался, но потом понял, что это неудачная идея, учитывая состояние наших счетов.

– К сожалению, мы не планировали сейчас никого нанимать. Мы просто не можем себе позволить…

– Я могу бесплатно, – сказал он, удивив даже свою мать. Он снова нормально дышал и говорил уже более твердым голосом. – Наберусь опыта.

– Он хочет заниматься антиквариатом, – сказала его мать, быстро и едва заметно кивнув.

– А как же школа? Он разве не должен…?

– Ему шестнадцать. И он не то чтобы отличник. Учеба никогда его особо не интересовала.

Она вздохнула, посмотрела куда-то в сторону, и мне стало так грустно. Я подумал о ее ужасном муже и их разводе. Мне захотелось подойти к ней, просто по-человечески. Мой взгляд упал на Синтию, снова нахмурившуюся и схватившуюся за бок от боли, которая опиралась на столик, идеально вставший у окна.

Я подумал о том, как Джордж мог бы на тебя повлиять. Эти перемены в нем могли бы послужить возвращению прежней Брайони. В конце концов, он из твоей компании. Был. Может быть, он знал о тебе то, чего не знал я, так что я мог бы с его помощью вернуть тебя.

– Хорошо, – сказал я. – Давай начнем в четверг. Приходи к девяти, я тебе покажу, что к чему.

Миссис Уикс благодарно улыбнулась.

– Спасибо, – сказала она. – Джордж, скажи «спасибо».

Джордж посмотрел в сторону прохода, соединяющего магазин с домом.

– Спасибо, – ответил он, а мое отражение промелькнуло в его очках, как призрак. – В четверг. К девяти.

Игра продолжалась. Ты делала вид, что соблюдаешь правила, а я притворялся, что верю тебе. Согласно правилу номер один Имоджен иногда заходила по вечерам, наполняя дом запахом табака.

Ты думала, что я разбираюсь со счетами, читаю каталоги или занимаюсь реставрацией, а я сидел, прижав к уху динамик радионяни, и слушал ваши с ней разговоры.

Сквозь треск доносились призрачные голоса:

Ты: Я его поцеловала.

Она: Фу.

Ты: Мне понравилось.

Она: О Боже. Фу. Извини. Просто как-то… фу.

Ты: Я говорю, поцеловала. И все. Он мне нравится. Даже более того.

Она: Надеюсь, у тебя в голове звучал какой-нибудь Моцарт, пока ты с ним целовалась.

Ты: Хватит.

Она: Извини. Я просто…

Ты: Ну что?

Она: Он такой…

Ты: Какой?

Она: Ну он…

Ты: Он что? Он не аристократ из замка? Мы вроде бы не в романе Джейн Остин.

Она: Рассказывай уже. Он…?

Ты: Забудь. У тебя предубеждения.

Она: Ха. Гордость и предубеждение.

Ты: Смешно.

Она: Я не сноб. Мне просто не нравятся эти пацаны в спортивных костюмах. Не мое это.

Ты: Он боксер. Поэтому и…

Она: …такой модный.

Ты: Перестань. Он хороший. Он добрый. Это видно. По глазам. Он глубокий. Дело даже не в том, что он говорит, дело в…

Она: Брайони, ты иногда бываешь очень странной. Ты вообще знаешь, что ему нравится?

Ты: В смысле?

Она: Ну там, музыка, например. Ты вообще можешь представить, чтобы он пошел в «Рубку»?

Ты ответила что-то, что я не расслышал, потому что на кровать прыгнул Хиггинс и громко потребовал еды.

Она: Он вообще в музыке разбирается?

Ты: Не знаю. Мы об этом не говорили.

Она: Я не смогла бы поцеловать парня, не зная, что он вообще любит. Это как будто – не знаю, пойти в церковь, не имея понятия о религии.

Ты: Я не собиралась его целовать. Так вышло.

Она: Господи! Да у тебя глаза блестят! Ты на него запала!

Ты: Нет. Не запала. Нет. Нет.

Она: Денни, Денни, о где же ты, Денни?

Ты: Последний раз предупреждаю.

Она: О, дай мне Денни! Когда же он умрет, возьми его и раздроби на маленькие звезды! [5]

Ты: Да хватит уже. Хватит!

Я услышал удар подушкой, твои слова стихли, послышался смех, а потом она что-то тебе предложила, открылось окно, и в это мгновение я уже стучал к тебе в дверь. Ты ее в конце концов открыла и, увидев меня, вздохнула.

– Брайони, ты можешь покормить Хиггинса, пока я готовлю ужин? – кажется, сказал я.

Ты смотрела на меня с отвращением, но не подозрительно, а за твоей спиной стояла Имоджен с незажженной сигаретой.

Я успел понять, что принадлежать чему-то в жизни можно двумя способами. Первый определен самим твоим рождением, второй – нуждается в доказательстве. В этом принципиальная разница между семьей и племенем. Семья не проверяет тебя, а вот племя ждет действий и подтверждений лояльности от всех, кто не стоит в его центре.

Мне кажется, Рубену не хватало этого базового ощущения принадлежности, которое мы – особенно я – должны были ему дать, и поэтому он перенес свое внимание на племя. А какие подтверждения нужны племени? Тому племени, к которому принадлежал Денни? Что должен был сделать Рубен, чтобы доказать свою верность, чтобы показать, что он не просто мальчишка из среднего класса, который в случае чего бросит своих со спокойной совестью? Мы ведь уже знали половину ответа, не правда ли? А другая половина явилась мне, когда я увидел статью в «Йорк Дейли Рекорд», и в голову мою полезли чужеродные мысли.

Со второй страницы на меня смотрела мальчишеское лицо. Бритая голова, косящие глаза. Это он шатался в стороне от места гибели Рубена. И дальше заголовок, жирным шрифтом: кошмарное самоубийство подростка. Я читал невнимательно, выхватывая из текста только главные слова. Аарон Талли, передозировка, мать на ночной смене, предсмертная записка, «простите меня», антидепрессанты, мать-одиночка, безумие, кошмар, полиция, подозреваемых нет. А потом адрес, притаившийся в последней строке заметки, но наводящий ужас: Уинчелси-авеню, дом семнадцать.

Я закрыл глаза и увидел этого мальчика. Он тыкал в мою грудь бутылкой.

– Давай, Меченый, хлебни.

– Спасибо, – отвечал я, – что-то не хочется.

Мы стояли в гостиной, на полу валялись игрушки. На нас была школьная форма. Был день. Вокруг стояли остальные ребята, смеялись, и их смех хлопал меня по голове как крылья летучих мышей.

– Пей уже.

– Не, эту не надо, – сказал другой мальчик. Тот маленький, который был с Денни и Аароном, когда погиб Рубен. Это его тошнило на мостовую. – Меня мамка убьет.

– Заткнись, Кам, – велел Аарон, а потом повернулся ко мне. – Пей.

Его взгляд давал понять, что выбора у меня нет. Я взял бутылку и посмотрел на этикетку. Травяная настойка. Дешевое пойло с Ибицы, наверняка купленное в сувенирной лавке.

За темным стеклом виднелся кусок какого-то растения с шипами вместо листьев. Я стал пить. Вкус был омерзительный. Жесткий, резкий, затхлый, жидкая смола из недр Земли. Хотелось все прекратить. Мой непривычный к выпивке язык с трудом это переносил. Но я понимал, кто на меня смотрит, и это был тот случай, когда я должен был доказать, что я один из них. Что я принадлежу своему племени.

В груди жгло, но я заставлял себя глотать, а кто-то из ребят выбивал на мебели барабанную дробь. Слышались ободряющие крики – от всех, кроме Аарона – и этот звук сливался со вкусом и жжением проглатываемого напитка. Когда все кончилось, я обвел глазами комнату и увидел остальных ребят. Увидел лица. Гаргульи и театральные маски, подбивающие друг друга посмеяться.

Смеялись надо мной. Над Рубеном.

Он наклонился ко мне. Аарон Талли.

– Меченый сейчас блеванет. Ты бы себя видел… урод, – он провел пальцами по моей щеке, по направлению к пятну. – Отправляемся в Австралию.

Снова грянул смех, и я увидел Денни. Он один не смеялся. Стоял в тени, в стороне от происходящего. Я сел в кресло.

Кто-то колотил по клавишам игрушечного фортепиано.

– Этот звук… – пробормотал я (наверняка он тоже бормотал), – …это я.

Жгучий смех все звучал, а я закрыл глаза и забылся среди громких беспорядочных нот нашего бытия.

Нам, людям, нравится думать, что наши мысли находятся в голове словно в глубоком и уединенном колодце, в который опускается только одно ведро, и из которого можно пить только хозяину. Мы проживаем жизнь, опыт наполняет этот колодец, и каждый день мы зачерпываем ведром в спокойной уверенности, что вода в колодце надежно защищена круговой каменной кладкой. Мы понимаем, что из одних и тех же туч один и тот же дождь может разливаться по нескольким колодцам одновременно, но при этом считаем, что все, что попадает в наш, служит только нашим нуждам.

Тебе разве не приходит в голову, как Тристраму Шенди, что в твоей голове живут не твои мысли?

Ты не чувствуешь притока идей и образов из другого источника?

Я знаю, что чувствуешь. По крайней мере, чувствовала. В те безмятежные дни, когда ты еще разговаривала со мной уважительно, с тобой постоянно происходили удивительные совпадения. Ты произносила какое-то редкое и необычное слово за две секунды до того, как оно вдруг звучало по радио. Ты вспоминала Синтию, и она тотчас же звонила.

А вот теперь представь, что эти короткие образы складываются в целые панорамы. Представь, что ощущаешь чужую боль как свою. А теперь идем дальше: представь, что ты вдруг узнаешь то, чего не собиралась знать, причем узнаешь так, словно переживаешь в своем теле чужой опыт. Представь, что рухнули все фальшивые барьеры, которые мы выстраиваем между собой – даже между жизнью и смертью – и нас просто смыло в сплошной поток бессмертных душ, и мы можем вспомнить то, чего никогда не знали, и ощутить боль, которую никогда не испытывали.

О, Брайони, я клянусь, это были его воспоминания. Это он их вспоминал. Аарона Талли. Урию Хипа. Мистера Уикса. Я себе такого даже не представлял. Все они попадали в колодец каждый раз, когда он оказывался в моем сознании. Я с трудом вспоминал его, и он наказывал меня за это, заполняя пустоты своим собственным опытом. Настраивал. Выравнивал. Готовился к финалу.

* * *

ТЫ ушла в школу. Магазин еще был закрыт, но я уже сидел у стойки, с бутылкой бензина, чистой тряпкой и разобранными поздневикторианскими настольными часами. Почти очистив одну из шестеренок, я вдруг заметил, что снаружи кто-то есть. Я выглянул и увидел за стеклом циклопическую фигуру Джорджа Уикса с непонятным напряжением на бледном лице. Он давно там? Я понятия не имел, потому что последние десять минут был полностью поглощен часами, но стоило мне его заметить, как я встал и пошел открывать дверь.

– Здравствуйте, – сказал он таким голосом, словно звук шел не изо рта.

Он был изящно одет, причесан, в клетчатой рубашке с галстуком, и очень извинялся, что пришел так рано. Я провел его внутрь, и он молча выслушал все мои объяснения. Закончил я демонстрацией аукционных каталогов.

– Ну что, Джордж, у тебя остались ко мне вопросы?

Он кивнул и показал на деревянный футляр, в котором хранился капсюльный пистолет.

– А там что лежит?

– О, – сказал я, – старье всякое. Хлам. Швейный набор. Чиню обивку… ткань…

– Можно посмотреть?

– Нет, – сказал я, и он убрал потянувшуюся было к футляру руку. – Нет, Джордж, нельзя.

Я уже начал думать, что совершил ошибку, затеяв все это. Не надо было соглашаться. Если б только Синтия не свалилась со своей грыжей. Если бы только миссис Уикс так на меня не влияла.

В уме я уже отрепетировал беседу с его матерью. («Миссис Уикс, я искренне уверен, что таланты Джорджа будут более востребованы в любом другом месте».) Но должен сказать, что мои утренние сомнения постепенно развеялись. Джордж проявил себя очень заинтересованным и толковым юношей. Он ловко справился с кассовым аппаратом, показал, что мама неплохо научила его разбираться в том, чем интересуются покупатели (подлинность фарфора Ворчестер, правильное нанесение шеллачной политуры, как идентифицировать опойковую кожу), и даже помог почистить и собрать те настольные часы, с которыми я возился все утро.

По правде говоря, он был немного неуклюжим, а его тяжелое дыхание пугало Хиггинса, но в тот день мы неплохо заработали, и это определенно было хорошим знаком. Его неуклюжесть даже начала мне нравиться. Я воспринимал его долгое молчание и бегающий взгляд как признаки смущения. Симптомы стыда за его прошлое поведение, за ту подножку в поле. Я даже осмелился оставить его одного на двадцать минут в магазине, пока забирал тебя из школы.

– Очень хочу познакомить тебя с моим новым помощником, – сказал я, пока ты ехала, прижав голову к окну.

– Ну и кто же это? – спросила ты, выражая вялую заинтересованность.

– Увидишь.

Ты смотрела на проезжающие мимо машины и ничего не отвечала.

Ты все понимала, правда? Твоя ненависть ко мне росла вместе с твоим влечением к Денни. Эта ненависть и это влечение были двумя силами, которые по отдельности не могли ни ослабнуть, ни усилиться. Проклятый мальчик потратил три минуты своей жизни, чтобы спасти тебя тогда, на конюшне, и тебе этого хватило. Три минуты! А я всю твою жизнь, все пятнадцать лет посвятил исключительно защите тебя, и все равно это время не принималось в расчет. Что это обо мне говорит? Или о тебе? Я не знаю.

– Это не настоящие чувства, – сказал я тебе, пока мы стояли на перекрестке. – То, что ты испытываешь. К нему. К этому мальчику.

Ты с подозрением на меня взглянула, и я решил быть аккуратнее. Нельзя, чтоб ты узнала, что я слышал твой разговор с Имоджен и видел тебя у Башни Клиффорда.

– К тому, который к тебе приходил. Я его прогнал, чтобы упростить всем нам задачу. Он почему-то вбил себе в голову, что может на что-то рассчитывать, и я думаю, что лучше все это подавить в зародыше. Не находишь, Брайони?

Потом я снова шагнул на опасную территорию.

– Все пройдет быстрее, чем ты думаешь. Несколько дней без встреч с ним – и все снова будет как раньше, а значит, ты извинишься и скажешь спасибо за то, что я оберегаю тебя.

Ты закрыла глаза, давая понять, что разговора не будет. Я попытался сменить тему, спросить про фестиваль, но ты не отвечала. Может, беспокоилась за пропущенное занятие по виолончели. Не знаю. Даже увидев в магазине Джорджа Уикса, ты почти никак не отреагировала.

– Привет, Брайони, – сказал Джордж, приглаживая пятерней волосы.

– Брайони, поздоровайся, – велел я.

Я пытаюсь вспомнить твою реакцию. Заметить что-нибудь, чего я не заметил тогда. Ты ничего не ответила – это все, что я помню. Не обращая внимания на нас обоих, ты ушла в свою комнату играть на виолончели, отрабатывать пропущенный урок.

Кажется, я даже пожаловался Джорджу на тебя.

Да, это тоже было ошибкой, и я прошу за нее прощения.

За долгие годы работы я научился отличать подделку от оригинала. Приезжая к поставщикам мебели, я наловчился определять изделия, которые только имитируют антикварные. Я знаю, как выглядит настоящая патина, придающая дереву глубокий изысканный блеск, и я так же хорошо разбираюсь в клеймах на серебряных изделиях.

Мне достаточно посмотреть и потрогать предмет, чтобы понять, подлинный ли он. Иногда все характерные признаки оригинального изделия на месте, но все равно я чувствую что-то не то, словно от предмета исходит некий стыд, заметный только настоящему ценителю подлинников.

Как жаль, что я не умею так с людьми!

Как бы я хотел взглянуть человеку в глаза своим тысячу раз непредвзятым взглядом и понять, что у него в душе. Если бы я только мог знать, в чем на самом деле состояла правда.

Видишь ли, моей главной ошибкой было даже не то, что я дал слабину и позволил моей душе попасть под чужое влияние. Это только часть трагедии. На самом деле эта одержимость лишь частично шла извне. Остальная часть проклятия исходила из меня самого, и так было всегда, сколько я себя помню.

Если коротко – я никогда толком не умел себе доверять, и от этого портились все мои отношения с окружающими. Нападки Рубена стали лишь семечком, упавшим на плодородную почву моей собственной изуродованной натуры. Не я ли сам переносил свою вину за гибель твоей мамы (а это чувство вины росло из намного более глубокого чувства ответственности за самоубийство моей собственной матери) на твоего брата? Неужели не я сам был причиной всех бед?

Неужели не я сам принимал правду за ложь, а Яго – за верного Горацио?

Не поэтому ли все пошло наперекосяк? Каким образом моя потребность защитить стала такой же опасной, как его потребность обидеть?

Разве эти желания – не одно и то же? Разве не моя неуравновешенная любовь привела к этому? Да. Теперь я знаю ответ. Да, это она. Все так.

О, Брайони, все так.

Ты стояла перед нами. Смотрела в наши исполненные ожидания старческие лица, предвкушающие момент, когда ты нарушишь тишину актового зала.

– Посмотри на нее, Теренс, – прошептала Синтия. – Разве она не великолепна?

Ты стояла там, а я беспокоился, что тебя одолеет волнение, что тебя сомнет давление аудитории. Аудитории, которая ждет, смотрит, нетерпеливо ерзает, пока тянется пауза.

Ты взглянула на бабушку. Синтия сделала вид, что грыжа ее не беспокоит, и улыбнулась тебе ободри-тельно своими темными накрашенными губами.

Ты закрыла глаза, как всегда делала во время выступлений Пабло Казальса, и начала играть. Я тоже закрыл глаза, чтобы оказаться в той же темноте, чтобы почувствовать то же, что чувствуешь ты. И добровольно погрузившись в эту темноту, я услышал первые такты и представил, как музыка встает вокруг тебя невидимой крепостью, защищая и от зрителей, и от твоих собственных страхов, давая тебе нужную уверенность.

Что они слышали, эти люди? Они действительно открывали для себя подлинное отчаяние Бетховена, или же просто с удовольствием смотрели, как пятнадцатилетняя девочка исполняет классику?

Кто-то вошел в зал и остановился у двери. Я приоткрыл глаза, и ты тоже. Я обернулся и увидел его лицо, лицо боксера. И темный голодный взгляд мальчика, упивающегося зрелищем, слишком роскошным для его аппетитов. Ты задержала взгляд на нем, а он улыбнулся и почесал бровь.

Как же я его ненавидел, как же я хотел перехватить и не пустить к нему те послания, которые ты передавала своей музыкой. Его присутствие было сущей пыткой, испортившей мне весь момент. Я на самом деле испытал облегчение, когда ты закончила, зал взорвался шквалом аплодисментов, и ты, наконец, смогла спрятаться от этих голодных глаз. Скорей домой, скорей забыть о грозящей опасности.

Я пишу это, и мне видятся странные повторы, параллели, отзвуки. Например, тот случай на лестнице. Случай, который так отчетливо вызвал в моей памяти последний образ твоей мамы, лежащей на полу магазина. Хотя я уверен, что этот случай был вовсе не случаен.

Ты наверняка считала это просто совпадением – что Хиггинс набросился на тебя именно в тот вечер, после твоего выступления. Но у меня было совершенно другое мнение.

Я, разумеется, очень уважаю изменчивую натуру наших друзей из семейства кошачьих. Меня всегда восхищало предложение Т. С. Элиота давать коту три разных имени, но ты ведь не можешь не согласиться, что Хиггинс всегда был только Хиггинсом. Он был совсем не похож на нашу давно пропавшую Матильду, которая минуту была Матильдой, а в две следующих превращалась в царицу Савскую или в безумную Берту [6]. Ты же помнишь, Хиггинс никогда таким не был. Мы, конечно, всегда наверняка знали, если он голоден, но в остальное время он был тихим и покладистым, очень самодостаточным котом. Тем удивительнее была его внезапная трансформация.

Я вошел в гостиную и понял: что-то не так.

– Брайони, что случилось?

Ты сжимала свою руку, морщась от боли. По большому пальцу, как слеза, катилась капля крови.

– Хиггинс меня поцарапал.

Виновник сидел рядом, совершенно спокойный, даже не пытаясь исчезнуть с места преступления.

– Идем, – сказал я. – Пошли в ванную. Тебе нужен антисептик и пластырь.

Я перевязал рану. Капля крови упала на ковер, попав как раз на то место, куда капнула кровь твоего брата, когда он пытался оттереть родимое пятно со щеки с помощью зубной щетки (видишь – еще один отзвук).

– Спасибо, – сказала ты, пока я аккуратно прижимал пластырь.

Этих моментов нежности становилось все меньше, как фруктов в конце сезона, и я знал, что их нужно ценить.

– Не понимаю, что нашло на этого кота, – сказал я, хотя кое-какие мысли у меня на этот счет были.

А через десять минут произошло то, что уже точно можно было считать звоночком. Твой отчаянный крик застал меня за телефонным разговором с поставщиком мебели. Я услышал его, вскочил, побежал, и увидел тебя, лежащую на полу у подножья лестницы. Я подумал – так погибли твоя мама и твой брат. Погибли внезапно, в результате падения. Теперь твоя очередь. В этом была какая-то система, неизбежность, наводившая меня на самые страшные мысли.

Сперва ты молчала и не шевелилась. В мой голос вкрался ужас:

– Брайони?

Ты подняла голову, увидела меня и застонала от боли.

– Бедная моя девочка, – произнес я. – Детка моя родная.

Я подбежал к тебе. Помог сесть. Поцеловал в лоб.

– Встать можешь?

Шок снова превратил тебя в ребенка.

– Не знаю, – ответила ты.

– Давай попробуем. Ну-ка. Смотри, все в порядке. Все в порядке.

– Запястье, – сказала ты. – Очень больно.

– Я думаю, нам нужно в больницу.

Уже в машине ты рассказала, что случилось. Ты бежала вниз, чтобы налить себе сока, и споткнулась о Хиггинса. Он выскочил из ниоткуда и поймал тебя за ногу. Ты беспокоилась, не сделала ли ему больно, но пока ты говорила, я думал о своем.

Могло ли что что-то вселиться в Хиггинса? Что-то злонамеренное? Нет, так не бывает. Но разве не именно это произошло со мной? И с Турпином тоже? Если твой брат хотел обидеть тебя, то он знал, что ему придется сражаться с самой моей любовью, так что искал более прямые способы напасть на тебя. Например, через тихую и мирную звериную душу, чистую и беззащитную.

Я знаю, что ты думаешь.

Ты думаешь, что я лишился здравого смысла.

Да, ты права. Но должен сказать, что моя вера в здравый смысл исчезла в тот день, когда я выглянул в окно и увидел, как твой брат висит на этом проклятом фонарном столбе и вот-вот сорвется.

Хотя нет, раньше. Изучи историю, и ты поймешь, что в мире нет здравого смысла. Каждая цивилизация, с древних времен и до наших дней, искала объяснение бытию. Появлялись и исчезали боги, верования и идеологии падали сраженными в кровопролитных боях, а мы все еще живем в той же таинственной ловушке жизни. Мы все, как Сократ, знаем только то, что ничего не знаем. Может быть, в ту ночь, когда я догонял Турпина и видел призрак твоего брата, у меня были галлюцинации. Я мог просто вообразить, что твой брат завладел моим умом в «Рубке», но кто знает наверняка? Чему верить, как не собственному разуму? В мире нет правды, Брайони, есть только ее восприятие. Мы до сих пор не знаем, куда деваются наши души после смерти, а значит, не знаем ничего. Такими были мои дребезжащие мысли, когда я вел старую дребезжащую «вольво», и мысли эти прервал твой нервный возглас.

– Пап? Притормози. Мы приехали. Травмпункт.

Мы прождали несколько часов, верно?

Несколько часов сидели и смотрели выпуски новостей, а ты держалась за запястье. Несколько часов среди раненых представителей низших слоев общества. Помнишь того пьяницу с разбитым лицом, который сидел напротив нас и все спрашивал, не видели ли мы какого-то Мелвина? Наконец, администратор, похожий на живого мертвеца, вызвал тебя. Доктор-индиец сказал, что у тебя типичный перелом лучевой кости, и обернул твое запястье белым бинтом. Я подумал о Пабло Казальсе и том камне, раздробившем его кисть, после чего он уже не мог играть. Я понял, что именно этого и хотел Рубен. Он видел твое выступление и позавидовал тебе. Да, я был уверен.

– Моя дочь играет на виолончели, – сказал я. – Она сможет снова играть?

– Да, разумеется, – ответил доктор. – Примерно через месяц все восстановится. Это несложный перелом.

Он улыбнулся тебе, а ты улыбнулась ему. Он был молод и красив, этот доктор, и я заметил, что его интерес и внимание были не только профессиональными.

– Могло быть и хуже, – сказал он, и я заметил, как он подмигнул тебе.

Намного хуже. Эта фраза была предупреждением. Этот врач был оракулом, вестником судьбы. Я должен был слушать, несмотря на его нездоровый интерес к моей пятнадцатилетней дочери. Слушать и поступать соответствующим образом. У меня осталась только ты, моя свеча последней надежды, и я был готов сделать что угодно – вообще что угодно – лишь бы защитить твое пламя.

И теперь я должен признаться.

Хиггинс не пропал. Я не был удивлен, что он не явился ужинать и не появился в своей корзинке следующим вечером. Когда я сказал вам с Синтией, что понятия не имею, куда он подевался, я лгал. Я отлично знал, где кот, но не признался тебе, даже когда ты расплакалась.

Должен сказать, твои слезы удивили меня. Ты ведь могла убиться об этого кота. Тем не менее, я заверил тебя, что он вернется.

А теперь правда.

В телефонной книге я нашел номер одной женщины в Нерсборо. Она держала приют для котов. Я позвонил и поехал к ней, пока ты была в школе. Посадил Хиггинса в его прозрачную переноску и поставил на пол у пассажирского сиденья, чтобы он не видел, куда мы направляемся.

Я ехал быстро, всю дорогу ощущая на себе взгляд его больших зеленых глаз.

– Хиггинс, прости, если я ошибаюсь, но ты должен понимать, что я хочу защитить Брайони. Я просто не могу больше рисковать. Если что-то вдруг… если еще раз… если Рубен…

Твой брат всегда хотел собаку, не так ли? Он не хотел кота.

– Слушай, я просто должен сказать, что…

Внезапно рявкнул клаксон. Я увидел в зеркало какую-то японскую машину, вылетевшую на проезжую часть. Я вильнул в средний ряд, едва избежав попадания частей моего размазанного по машине тела в вечерние новости.

Я снова взглянул на кота, а он в ответ одарил меня пробравшим до дрожи взглядом, полным злых намерений и божественного всезнания. Не сказав больше ни слова, я сосредоточился на дороге и довольно скоро оказался в Нерсборо.

Кошатницей оказалась лысеющая краснощекая вдова по имени миссис Дженис Кобб. Ее мясистая рука схватила кота за шкирку и подняла на уровень глаз.

– Да ты у нас злодей, да? – сказала она, заглядывая в его растянутые до ушей глаза. А потом повторила, тише, будто в скобках («Ты у нас злодей»).

Я вошел в дом и чуть не задохнулся от пыли и ароматов мочи. Помню, что среди полчища котов я заметил самые безвкусные в мире фарфоровые статуэтки. Фигурки кошек в человеческих позах, в цилиндрах и чепчиках. Хиггинс прыгнул на полку к ним поближе.

– Пошел оттуда (пошел оттуда)! – довольно сурово потребовала миссис Кобб. Она столкнула его на изодранный ковер, и он с непониманием уставился на меня. Он снова стал Хиггинсом, острожным старым котом, равнодушным к новым знакомствам. Было жестоко оставлять его там.

– Миссис Кобб, – сказал я, готовый передумать.

– Да (да)? – на ее плечо, как попугай, запрыгнул рыжий котяра. – И я тебя люблю, Ангус. Да, мамочка тебя любит (мамочка тебя любит).

– Нет, ничего, – сказал я. – Ничего.

Я закрыл глаза, борясь с чувством вины.

– Прощай, Хиггинс. Будь умницей.

Тем вечером на меня нашло очередное затмение. Я не мог заснуть. Во рту было так невыносимо сухо, что мне приходилось постоянно сглатывать, и это раздражало. К тому же у меня перед глазами стояло грубое лицо Денни, такое, каким я его видел в концертном зале. Образ не отступал. Он держался в моей голове, вместе с этим его голодным взглядом.

Я выбрался из постели, налил себе стакан воды, а потом отправился в гостиную почитать. Я собирался взять «Похищенного» Стивенса, которого в детстве прочел запоем, но с тех пор не брал в руки, как вдруг заметил на полке семейные альбомы. Я решил, что надо вытеснить образ Денни другими образами.

Я достал один альбом и присел, поставив стакан на столик. Первое же фото заставило меня расплакаться. На нем была твоя мама, только что из роддома, с младенцами в руках. Ее счастливая усталая улыбка сияла с фотографии сквозь время.

– О, Хелен, как же мне тебя не хватает.

Я листал альбом и смотрел на ваши общие фото. Мама и ее двойняшки. На последней странице мы были все вчетвером. Наверное, Синтия снимала. Ты и твой брат, рядом, в колыбельках.

Если бы Рубен не плакал, вы выглядели бы совершенно одинаково. Оба в кремовых одеяльцах, как белые фасолинки. Я достал второй альбом, который из-за смерти мамы мы начали только через год после того, как закончился первый. После ее кончины я видел в жизни немного такого, что мне хотелось бы запечатлеть. Я, в конце концов, снова стал снимать, но уже не так часто, как в вашем младенчестве. Я пролистал следующий альбом, и потом еще один, и еще, пересматривая твою историю жизни в фотографиях. Твой восторженный взгляд на торт, который Синтия испекла на твой четвертый день рождения. Помнишь, с игрушечной лошадкой и стойлом из шоколадной соломки? И твое фото с фарфоровой куклой, Анжеликой, на руках. А вот еще одна – ты держишь Синтию за руку на пляже в Уитби. Давно забытая воскресная поездка. И чем дальше я листал страницы, тем отчетливее замечал, как Рубена становится все меньше. Малышом он всегда был с тобой, на переднем плане, но вы становились старше, обретали независимость, и все заметнее становилось смещение моего внимания в твою сторону. Он попадал в кадр, когда пробегал на заднем плане. Размытое пятно в синих тонах. А потом, когда вы перешагнули рубеж в десять лет, он вообще исчез из кадра. Осталась только ты – с проигрывателем, со скрипкой, с виолончелью. На скачках, прижавшись к Турпину, который только что совершил прыжок. Нашлась буквально пара фото, где он, несчастный, стоит во дворе с велосипедом, но это все.

И еще я нашел одну старую школьную фотографию, затерявшуюся среди остальных.

Тебе было десять, ты надела платье, купленное в гипермаркете под Экс-ан-Провансом прошедшим летом. Высокий воротничок, сине-белые вертикальные полосы. Волосы острижены, как у средневекового монаха-францисканца, видны мочки ушей без сережек.

Твоя улыбка, цвет лица (лилейно-белый, с легким румянцем на щеках), взгляд – счастливый, пылкий, полный неведения. Бесконечно дорогой мне. Ваш школьный фотограф был художником из голландцев. На этом фото, на этом непонятном серо-голубом фоне, ты казалась совершенно неземной, особенной, непостижимой.

Один из альбомов был посвящен твоему участию в Йоркском фестивале музыки и драмы. Я смотрел на фото, где ты, нахмурившись, внимательно изучала ноты, и вдруг испытал сильнейший шок. Оно начало двигаться. Ты на фото, твоя рука, водящая смычком медленными, точными движениями.

– Нет, – сказал я. – Мне это кажется.

И вдруг я увидел на фото себя. В профиль, преданно смотрящего на сцену, в том же концертном зале. Я наблюдал за собой с высоты роста Рубена, сидящего рядом. А потом снова то странное ощущение. Покалывание в затылке. Пляшущие искры от невидимого костра. Я глотнул воды, но было уже поздно. Темная пелена упала перед глазами, и я почти ничего не видел. Искры жужжали и подлетали ближе.

– Давай, Теренс, ты же сильнее, постарайся собраться.

И когда я закончил фразу, я уже стоял в пижаме посреди парка. В руке у меня была пластиковая бутылка. Бутылка с нашатырем. Я перевернул ее, потряс, и с нарастающим ужасом понял, что она пуста.

Я сделал шаг, наступил босой ногой на какую-то веточку. В далеком желтом свете Рубенова уличного фонаря я увидел нечто темное в опаленной траве.

Меня окатило идущее от земли тепло, когда я наклонился, чтобы рассмотреть предмет поближе. Что-то овальное, сужающееся с одной стороны. Как огромная слеза. Я уловил слабый запах кленовой древесины.

– О нет, – прошептал я, и ночной ветер заглушил мои слова. – Что же мы натворили?

* * *

Я ГОТОВИЛ кашу и слушал радио, когда ты вошла в кухню, поправляя повязку.

– Моя виолончель, – сказала ты. – Пропала.

– Что?

Ты снова повторила, кривя губы.

– Моя виолончель пропала.

– В каком смысле – пропала?

– Ее нет в комнате. Ее нигде нет.

Я еле сдержался, чтобы не закричать. Я не мог поверить. Виолончель! Я вспомнил ту обугленную слезу в парке, и начал молиться, чтобы ты никогда ее не увидела и не связала два факта воедино. Что происходило? Зачем он это делал? Почему он так старался уничтожить все бесценные признаки былой, настоящей Брайони?

– О… – сказал я, и мой голос звучал слишком слабо и неуверенно, чтобы казаться убедительным. – О, я не знаю, где она. Как странно. Придется купить тебе новую. Я куплю тебе новую. Не волнуйся, к тому времени, как рука заживет, я куплю тебе новую виолончель. Получше. Мы купим Страдивари. Поедем в Манчестер, и ты выберешь, какую захочешь.

– Я не хочу новую, – в твоем голосе зазвучало подозрение. – Где она? Она была в моей комнате, а теперь ее нет. Это более чем странно.

Ну конечно. Но что еще я мог сделать? Свалить все на грабителей, и потом привлечь полицию?

– Да откуда мне знать, куда она делась? Серьезно, Брайони, зачем бы я прятал твою виолончель? Я обожаю, когда ты играешь.

Я смотрел на кашу, так что не увидел и не запомнил выражения твоего лица. Думаю, на нем была растерянность и ярость.

Ты больше ничего не произнесла. Ты вышла из кухни, оставив меня размешивать пригоревший завтрак, а мужской голос по радио рассказывал о медленном умирании Солнца.

Да, кое-что еще. В магазин заходила миссис Уикс, поговорить про успехи Джорджа в прошлый четверг. Выглядела как всегда безукоризненно. Опрятная, без единой складочки на одежде, с аккуратной укладкой, но что-то ее беспокоило. Она кивала, вздрагивала и крепко держала корзину, пока я отчитывался. Я сказал ей, что, вопреки моим сомнениям, Джордж показал себя прекрасным помощником, великолепно осведомленным в ряде важных вопросов.

– Вы совершили чудо, миссис Уикс, – подытожил я. – Вы так легко вернули Джорджу прежний облик. Не поделитесь секретом?

Я замолчал, но она продолжала кивать, словно я все еще говорил. Ее взгляд был обращен в мою сторону, но смотрела она как бы сквозь меня, будто слушала какого-то другого Теренса, стоящего в метре за мной.

– Кто-то напал на Стюарта.

– На Стюарта?

Она закрыла глаза и сглотнула.

– На отца Джорджа. Он шел домой. В свою новую квартиру. Кто-то напал на него, выскочил буквально из ниоткуда.

Меня накрыл страх. Я вспомнил встречу с мистером Уиксом и его туристами возле башни Клиффорда. Вспомнил его злобный голос, его неподвижный рот, закрытый бородой, и вспомнил, как стоял в той арке.

– О… – сказал я слабым голосом. – О… какой кошмар… Я… он… с ним все в…

– Да. Он несколько часов был без сознания, мы провели совершенно ужасную ночь, но он в порядке. Врачи говорят, что ему повезло так легко отделаться после столь серьезного ранения.

Мне было интересно, почему она вдруг решила зайти и рассказать об этом (конечно, торговцы антиквариатом стоят на третьем месте как хорошие слушатели после священников и психотерапевтов. Думаю, дело в самом магазине – во всех этих старых вещах, молчаливых свидетелях прошедших веков. Но миссис Уикс была не из тех, ктобеспричинно вешает на других свои проблемы, как бы ей ни хотелось. Она обычно держит их в себе с тем же усердием, с которым держит свою корзинку).

Одна мысль меня тревожила, так что я спросил:

– Кто вообще мог это сделать? Полиция уже поймала нападавшего?

Миссис Уикс коротко качнула головой, и я испытал облегчение, на которое старался не обращать внимания.

– Нет. Он ничего не видел. В полиции говорят – маловероятно, что им удастся разыскать обидчика. Учитывая время, место, отсутствие свидетелей и камер наблюдения. Ох, мистер Кейв, я чувствую себя виноватой.

Ее слова прозвучали эхом моим опасениям.

– Виноватой?

Она глубоко вдохнула и выдохнула, прежде чем заговорить о своей вине.

– Видите ли, он хотел остаться с нами. Но я настояла, в основном ради Джорджа, чтобы он изменил решение и ушел. Если бы он вернулся к нам, ничего бы не случилось.

– О, я понял, – сказал я. – Да. Но не будьте так строги к себе. Откуда вы могли знать, что произойдет, правда? Самое главное, чтобы с ним все было в порядке. Миссис Уикс?

Ее лицо вдруг сморщилось, как сохнущее яблоко, и прежде чем я успел что-то сообразить, она начала всхлипывать.

– Ох, миссис Уикс, миссис Уикс, миссис Уикс… – я вышел из-за стойки и обнял ее, а корзина неловко застряла между нами.

– Я себя так глупо чувствую, – сказала она, всхлипывая, – вы ведь так много пережили за прошедший год.

Через ее плечо я смотрел на оформленную Синтией витрину, на выставку обнаженных фигурок на туалетном столике, и вдруг меня охватил стыд. Кроме сочувствия, я испытывал к этой бедной женщине кое-что еще.

Это так странно. Я могу на разные лады рассказывать тебе об ужасных поступках, но когда речь идет о том чувстве, которое я испытал, приблизившись к ней, мне очень хочется скрыть правду. Но я знаю, что должен быть честен с тобой. Обязан. Обязан сказать, что я не только отец, но и мужчина, такой же, как остальные, мужчина, знающий, что его романтические берега открыты для волн желания в любой момент.

Я поцеловал ее в лоб. Я чувствовал ее маленькое тело и биение жизни в нем. Я ощущал цветочный аромат ее шампуня и видел прямо перед собой нежные светлые завитки ее волос. Она так прижалась ко мне, словно я был плотом посреди бушующего моря.

– Мне так тяжело дался развод, – сказала она.

– Не волнуйтесь, – ответил я. – Все в порядке. Время лечит.

Я стоял на том же месте, где умерла твоя мама, и обнимал другую женщину. Я утешал ее так, как может утешать только отец и муж.

Я погладил ее по спине, с удовольствием прикасаясь к мягкому кашемировому свитеру.

– Все наладится, – говорил я, наслаждаясь успокоительным действием лжи. – Все всегда налаживается.

– Я такая глупая, – всхлипнула она и утерла слезы идеально белым носовым платком. – Вы бог знает что подумаете.

– Ничего я не подумаю, – ответил я.

Но о чем же я все-таки подумал? Может быть, о том, что желание защитить – это желание обладать? Что желание обнять – это желание надавить? Что желание любить – это желание разрушать? Пока я размышлял, за окном проехал автобус. Двухэтажная реклама французских духов.

«Ангел или демон?» – вопрошала вампирического вида модель, глядящая на освещенный солнцем мир.

«Нет никакой разницы», – молча подумал я, продолжая поглаживать плачущую миссис Уикс.

* * *

СЛЕДУЮЩИМ утром, когда я поранился во время бритья, я соврал тебе, Брайони. Это была не бритва, это была зубная щетка. Это сделал даже не я, а твой брат, играющий злые шутки с моим разумом.

Я увидел кровь.

Я увидел пятна на щетке.

Я увидел каплю на зеркале.

Жгло, но не так сильно, как жгли слова.

Меченый. Меченый. Меченый.

Рука двигалась все быстрее, коричневое становилось красным, боль вгрызалась в меня.

Я увидел, что течет кровь, посмотрел в раковину и осознал все безумие своих действий. Но я продолжал, а слово раздавалось внутри меня, как эхо.

Меченый.

Я слышал, как это произносит Аарон. Бесконечно. Как будто это единственное имя, которое у меня было. У него было. У меня.

«Ладно, Меченый».

«Неплохо, Меченый».

«Пока, Меченый».

Я помню эту мысль. Что если тереть хорошо и тщательно, то пятно сойдет и больше не вернется.

– Ай!

Я произнес это вслух. С закрытыми глазами. Болело все лицо, и это было невыносимо.

Я бросил щетку в раковину. Щека болезненно пульсировала. Боль нарастала.

Я открыл глаза, смыл розовую струйку крови. Оторвал туалетной бумаги. Капли упали на крышку унитаза и ковер, почернев.

Я промокнул рану. Бумага мгновенно пропиталась кровью и раскисла.

Снаружи послышался мой собственный голос.

– Рубен? Тебе правда нужно столько воды?

– Пап… – сказал я. – Я просто… Я… Я не…

Я закрыл кран. Открылась дверь. Там, в коридоре, стоял не я. Там стояла ты в школьной форме.

– Пап?

– Брайони?

– О Господи! Что случилось? Что ты делаешь? У тебя кровь!

Я взглянул на свое лицо и увидел окровавленную кожу, морщинистую, старческую, мою, кожу Теренса. А потом понял, что сжимаю в руке мокрую и красную бумагу.

– Порезался, когда брился.

Ты заметила зубную щетку в раковине? Тебя не насторожило, что рана такая большая? Если и так, ты не призналась.

– Папа, сядь. Сядь на унитаз. Я принесу вату. Я помогу тебе.

Я был как в бреду. Сел на крышку унитаза и уставился на бурное море на картине Тернера на стене за тобой.

Помню, ты заклеила рану пластырем, прижимая его осторожно, стараясь на напрягать запястье.

– Моя детка дорогая. Моя Флоренс Найтингейл, – сказал я, не обратив внимания на то, как ты вздрогнула. Я тоже дернулся, когда ты легко прикоснулась пальцем к пластырю. Резкая и специфическая боль в самом центре раны. Кажется, именно тогда ты спросила, можно ли тебе сходить в спортивный центр вечером. Ты хотела поплавать.

– Полезно для руки. Доктор же сказал.

– Да, – ответил я, слишком уставший, чтобы помнить, говорил он это или нет. – Да, я отвезу тебя.

Я высадил тебя у спортивного центра и остался ждать в машине на парковке. Лицо саднило.

Я полностью упал духом. Я ненавидел эту нашу игру. Со времени встречи у башни Клиффорда я знал, что мне стоит быть настороже, но очень надеялся, что ты не врешь мне в этот раз. Денни не появлялся, и я почти поверил тебе. Может, ты и правда была нормальной честной дочерью и просто плавала в бассейне, ты же всегда любила плавать. А я был как будто нормальным терпеливым отцом, ждущим тебя на парковке.

Конечно, я лгал себе. Я остался на парковке только потому, что мне нужно было находиться именно на этой парковке. Никак я не мог поверить тебе настолько, чтобы позволить находиться в этом ужасном месте и делать то, что ты якобы собиралась.

Я должен был убедиться, что ты зашла в эти двери, и потом наблюдать за ними – вдруг ты выйдешь из них раньше положенного.

Этого не случилось. Уверенность в том, что ты изменилась, все росла. Может быть, ты больше не врешь мне. Может, это был просто такой страшный период. Может, ты образумилась и сама прекратила то, что у вас было с этим мальчиком. А может, ты, наконец, поняла, что твоя возвышенная душа была достойна гораздо большего, чем он.

А потом я услышал звук. Рев, который достиг, казалось, каждого уголка спортивного центра. Это был рев толпы, клич революции, и он испугал меня до глубины души. К тому времени, когда он стих, я уже вышел из машины и бежал к огромным окнам. Я прижимался к темному тонированному стеклу, чтобы разглядеть, что творится в бассейне. Я осмотрел каждый дюйм голубой воды, но тебя не увидел.

Может быть, ты еще переодеваешься? Да, я подожду здесь, за стеклом, а потом ты выйдешь из раздевалки, и я вернусь в машину, включу Радио‐3 и послушаю музыку.

Судя по тревожным взглядам пловцов, окровавленный пластырь на моей щеке служил мне дурную службу. Неторопливо плавающие дамы поглядывали на меня с беспокойством, и я старался выглядеть как можно более безобидно и расслабленно, учитывая сложившиеся обстоятельства.

А потом я услышал его снова. Тот рев, будто порыв ветра. Этот ветер отшвырнул меня ко входу, к красным автоматическим дверям и жующей жвачку лентяйке за стойкой. Я сказал ей, что ищу тебя, и что, по-моему, в раздевалке что-то случилось, но толку не было.

– Вы, типа, поранились, – сказала она, демонстрируя проницательность, которой позавидовал бы сам Шерлок Холмс.

И вдруг этот дикий крик раздался в третий раз.

– Что это за шум? – спросил я.

– А эт’ бокс, – сообщила она, медленно, по-коровьи жуя.

– Бокс?

Я обернулся и увидел. Увидел его. Его глаза из-за выставленных кулаков. Один из восьми юных гладиаторов, выстроившихся в линию. Североанглийская любительская боксерская Лига для детей до восемнадцати лет. Я впервые увидел его полное имя. Деннис «Молотобой» Харт.

Харт.

Вот уж действительно как молотом по голове. Впрочем, в тот момент я так старательно искал тебя, что не обратил внимания на его имя.

– Есь’ вы на бокс, то над’ заплатить, – донеслось мне вслед, пока я шел по длинному, пахнущему хлоркой коридору, через вымытый до скрипа этаж, через спортзал. Я дошел до ринга, остановился у дверей с армированным стеклом и увидел Денни. В противоположном углу стоял чернокожий парнишка, он колотил себя по груди с таким видом, словно его заряжает сама толпа, словно с каждым ее рыком он набирает силу.

Тебя было несложно отыскать. Среди этого убогого стада ты была единственной, кто не орал и не молотил кулаком воздух. Наоборот – казалось, что жажда крови вокруг тревожит тебя. Почти пугает. Моя милая бедная детка среди такого сброда!

Во мне боролись два порыва. Первый можно было назвать «рефлекс Синтии»: стоять на месте, не трогать тебя, не вмешиваться. Я же, в конце концов, знал, где ты. В любом случае ты пойдешь через центральный выход, так что теоретически я могу вернуться в машину и ждать, не зная при этом, в безопасности ли ты. Это вполне соответствовало моему плану. Разве я не обещал себе не вмешиваться без крайней необходимости? Разве это не лучший способ быть в курсе твоей двойной игры?

Второй порыв меткими ударами загонял первый в угол. Что-то кошмарное было в этом зрелище. Я чувствовал, как дикая, необузданная природа толпы оскверняет твою невинность, растапливает ее, как последний мартовский снег. Нет. Это уже слишком. Я больше не мог стоять в стороне. Надо менять план.

Хватит. Это предательство – последнее, которое я стерплю. Одно дело – гулять вместе по улице, но это…

Нет. Стоп. Будь честным, Теренс. Ладно, я признаю, что в зал меня потащило осознание, что ты его любишь. Я знал, знал совершенно отчетливо. Ты любишь его. Иначе зачем бы ты там сидела, растерянная, как чайка на волнах, и наблюдала, как юный боец свободно трактует правила ведения боксерских поединков.

Я толкнул двери и наткнулся на руку какого-то мужчины.

– Можно ваш билет?

– Нет, – сказал я, утопая в реве толпы. – Нет, нельзя.

И побежал к тебе. Некоторые зрители уже заметили мое вторжение, как и догоняющего меня билетера, и их кровожадный рев стал затихать. К тому времени, как я влез на середину трибуны, все, кроме двух мальчишек на ринге, погрузились в полное молчание. Где-то позади звонок просигнализировал об окончании раунда.

Что ты почувствовала, когда увидела меня? Было ли что-то, кроме стыда? Стыда, который заставил тебя прикрыть свое прекрасное лицо руками?

Я, извиняясь, перешагивал через чужие колени, игнорируя доносящиеся грязные ругательства, и приближался к тебе.

– Брайони? Я думал, ты в бассейне.

– Уйди, – тихо сказала ты сквозь сжатые зубы. Твои щеки пылали. Ты не могла поднять на меня глаза.

– Брайони, ты меня обманула. А теперь поехали домой.

– Папа, уйди.

– Слышь, девушка же сказала, – сказал какой-то тип, сидящий рядом с тобой, с плохими зубами и похожей на картофелину головой. На руке у него был вытатуирован кельтский крест, а поверх футболки болтался медальон из низкопробного золота. – Отвали!

А потом билетер: «Уважаемый, если вы не предъявите билет или не оплатите посещение, я буду вынужден требовать, чтобы вы немедленно ушли. Уважаемый!.. уважаемый…».

Прозвучал сигнал начала следующего раунда, но половина зрителей все еще глазела на нас. Я схватил тебя за руку.

– Отвали от девчонки! – рявкнул гнилозубый.

Ты заметила, что я вот-вот применю силу, и не могла больше рисковать. Ты встала и пошла за мной через всю эту ревущую толпу. На полпути ты обернулась к стоящему на ринге Денни. Он перехватил твой взгляд и забыл, где находится. Его руки опустились, а ноги застыли на месте. Ты тихо ойкнула, словно от боли, когда перчатка соперника врезалась в его подбородок и почти сбила с ног. Мы как раз вышли из зала, когда он упал назад, запрокинув руки за веревки, и еще один удар вырубил его. Мы шли по коридорам, мимо досок объявлений, автоматов с закусками и раскрасневшихся игроков в сквош.

– Брайони, я понятия не имею, что и почему ты испытываешь к этому мальчику. Но должен сказать тебе, что ты направляешь свои чувства не в ту сторону. Он тебе не подходит. Ты заслуживаешь лучшего. Тебе нужен мальчик, у которого с тобой общие увлечения. Кто-то с культурными интересами. Кто-то цивилизованный. Кто-то, чьи таланты выходят за рамки махания кулаками.

Ты обернулась и взглянула на меня так резко, что я подумал – не заразило ли насилие, которое тебе в нем так нравится, и тебя.

– Ты ничего о нем не знаешь. Ты слепой сноб. Ему сейчас больно. Ему больно. Из-за тебя. Ты ничего не знаешь.

Мелькает воспоминание, как я вхожу в дом с Денни. На мгновение – тухлый запах рвоты, перекрывающий запах хлорки.

– Я знаю, что Имоджен не нравится… – я вовремя остановился и решил пойти другим путем. – Если это имеет отношение к твоему брату, то ты сильно заблуждаешься. Ему было плевать на Рубена. Он был рядом, когда Рубен погиб. Я знаю, что он отправил Рубена на тот фонарь, просто чтобы все посмеялись. Я знаю, что если бы не он и его шайка, Рубен был бы до сих пор жив.

Ты закрыла глаза и покачала головой, решив держать все остальное при себе.

– Ты не отец, – произнесла ты, выходя со мной в вечернюю прохладу. – Ты диктатор. Ты жуткий, мерзкий фашист, и я тебя ненавижу. Лучше бы ты умер.

– Нет, – ответил я. – Ты не можешь так думать. Ты так говоришь нароч…

– Однажды ты проснешься, а меня нет. Я сбегу от тебя, и ты никогда меня не найдешь.

Мы шли к парковке, а я смотрел на тебя, на твое лицо, на нахмуренные брови, портящие твою красоту, как трещина – вазу.

– Ты же не серьезно, – сказал я.

– Нет. Я серьезно. Вот увидишь. Увидишь.

И сейчас, конечно же, ты была искренней, как никогда.

Я понял, в чем была моя ошибка.

Не надо было восхищаться Диком Турпином. Я знаю, что вы с братом любили в детстве слушать мои рассказы о нем, а я очень любил рассказывать, но сейчас меня гложет сомнение, стоило ли это делать.

Дик Турпин был разбойником с большой дороги, безусловно, но он был обычным злодеем, без какого-либо героизма. Не было никакой лошади по кличке Черная Бесс, не было поездки длиной в сутки из Лондона в Йорк, не было никакого беспокойства за судьбу его жертв. Все приукрасили и окутали романтическим флером викторианские писатели. Настоящий Ричард Турпин был злобным садистом, поджаривавшим старушек в их же каминах, пока они не признавались, где лежат их деньги. Он застрелил своего лучшего друга, и вместо того, чтобы признаться в этом, отправил в тюрьму своего отца. Он был насильником и террористом, прятавшимся в пещерах и охотившимся на старых и беззащитных людей. Он был человеком, которого, несмотря на всю изворотливость, поймали на краже петуха, он хвастал и привирал о своих злодеяниях каждому, кто готов был его слушать в подземельях Йорка, а на похоронах скорбели специально нанятые им люди.

Я зря предложил вам мошенника в роли героя. Я зря во время вашего первого визита на ипподром показал, где стояла виселица, и поведал восхитившую вас историю о том, как Турпин эффектно бросился с помоста навстречу собственной смерти. Я зря разрешил тебе назвать коня его именем. Лучше бы я рассказывал вам о житие святых, которые знали, что на самом деле есть зло и насилие, но я не сделал этого. Именно я взрастил в тебе эту слепоту, неспособность распознать зло, этот недуг, которым, должен признаться, болен и я сам.

Мы с Синтией повздорили по телефону.

– Она врет мне, – сказал я ей.

– Ох, Теренс, – воскликнула она пренебрежительным тоном. – Она подросток. Она врет, как дышит, и это нормально.

– Она подвергает себя опасности, – сказал я. – Она сказала, что идет в бассейн, а сама отправилась на боксерский поединок. На бокс!

Долгий вздох.

– Ей нужна свобода, Теренс. Не души ее.

– Свобода, – ответил я. – Что теперь значит свобода? Свобода – это миф, Синтия. Есть только безопасность. Вот и все. А если я не знаю, где она, то как смогу ее защитить?

И тут она начала сердиться.

– Ты что, думаешь, я всегда знала, где находится Хелен? Конечно же нет. Она все время куда-то ходила, торчала в доме культуры, слушала музыкантов. Занималась Бог знает чем.

– Было другое время. И Хелен всегда была сильной. А Брайони такая…

– Какая «такая»?

– Такая… нежная.

Горький смешок.

– Как это по-мужски. По-отцовски.

– Ну, я мужчина, я отец, так что ничего странного. Получается, твоя позиция – какая? Позиция ничего не замечающей бабули?

– Ладно, – сказала она. – Допустим, ты прав. Допустим, она и правда нежная малышка. И допустим, она… ой!

– Синтия? – спросил я. – Что с тобой?

– Снова эта грыжа. Так о чем я?

– Допустим, она и правда нежная малышка, – напомнил я, прежде чем она успела разразиться длиннющей метафорой о коллекционировании бабочек, звучавшей как текст из печенья с предсказаниями.

Теперь была моя очередь вздыхать.

– Это из твоих книжек «Помоги себе сам»?

– Да прекрати ты, Теренс, – огрызнулась она.

– Я просто хочу, чтобы она была в безопасности, вот и все, – я говорил немного тише, слыша твои шаги наверху. – Я не хочу, чтобы она попала в беду.

– Дай ей дышать.

– Дам. Но я должен быть уверен, что она дышит нормальным воздухом. Что она не вдыхает всякие выхлопы, как, например, целуясь с Денни, потому что в перспективе ей это вылезет боком.

Она рассмеялась сквозь боль.

– Ты только послушай себя! Вред от поцелуев в перспективе! Серьезно?? Теренс, ты должен одуматься. Ты должен принять мир, в котором живешь. Темное Средневековье кончилось, чтоб ты знал. Нельзя запереть ее в башне и не выпускать до двадцати одного года.

Синтия ошибалась. Шли самые темные из времен. Спускался мрак.

– Ты такая же, как они, – сказал я.

– Они – это кто?

– Как все эти утописты. Вся эта слезливая поросль, из-за которой нас сожрут собаки.

– А что ты предлагаешь? Свить вокруг нее кокон и не сводить с нее глаз? – она успокоилась. – Слушай, ты просто должен ей позволить самой пережить все это. Ты должен позволить ей… быть.

И тогда я осознал свое одиночество. Синтия была моим союзником, но в этой войне она не пойдет со мной.

– Ладно, Синтия. Хорошо. Мне пора.

– Да, хорошо. До свидания. И не делай глупостей.

– Не буду. До свидания.

– Пока.

Я так и стоял там, слушая бесконечный гудок отбоя, и постепенно моя задача становилась мне все яснее.

Когда я сказал Джорджу, как мне жаль, что с его отцом такое случилось, он кивнул и зажмурился так, словно у его лица летала оса.

Мне казалось, что он очень многое держит в себе. Это меня восхищало. Именно так мы и растем над собой, не правда ли? Изо всех сил держа закрытыми двери, за которыми прячутся наши эмоции, что очень по-британски.

Я поручил ему привести в порядок низенький комод, починить рейки выдвижных ящиков. Он закончил к обеду, и я отправил его на новое задание.

Дай-ка подумать. Было, наверное, десять минут второго, когда он, запыхавшись, ввалился в магазин, с едой и полировочным воском. Сперва он молчал. Я уже успел два раза откусить сэндвич, как вдруг он заговорил.

– Я сейчас видел Брайони, – сказал он.

Он сказал это таким беззаботным тоном, что я сперва не придал этому значения. Я кивнул и откусил еще кусок, будто бы он говорил о погоде. А потом до меня дошло.

– Прости, что?

Он проглотил еду и поправил съехавшие очки.

– Брайони. Я ее только что видел.

– Нет, Джордж. Ты наверняка ошибся, она же в школе, – ответил я. – И обедает она там же.

Он пожал плечами и уставился на одну из фигурок. На Девушку с тамбурином.

– Наверное, показалось. Но это, вроде, была она. Я позвал, она обернулась, но не остановилась. Шла с таким видом, будто ее лучше не трогать.

– Одна?

– Да, – ответил он, снова поправляя очки.

– Где? Где ты ее видел?

– Она шла по Маунт, – сказал он. – В сторону…

– Школы?

– Да.

Ценный эликсир в дырявой бочке. Затыкаешь рукой одну течь, но льет с другой стороны, где не видно.

Я чувствовал себя дураком. Куда ты ходила? К нему?

Я позвонил в школу. Попросил тебя к телефону. Тебя позвали, а мне нечего было сказать. Мне просто было нужно тебя услышать, и вот твой голос, и я должен что-то ответить. Назвать причину звонка.

– Синтия ложится в больницу, – сказал я.

– Я знаю.

Джордж смотрел на меня с набитым сэндвичем ртом в полном ужаса ожидании.

– Грыжа обострилась.

– Я знаю. Зачем ты звонишь?

– Ее записали к врачу. На восемнадцатое. Она утром звонила в больницу, и ей назначено на восемнадцатое.

– У меня урок французского.

– Она ложится в стационар.

– Мне было неловко уходить с урока.

– Она так волнуется.

– Это все?

– Да.

Ты слегка покашляла, давая понять, что раздражена.

– До встречи в четыре, – сказал я сигналам отбоя.

Джордж был в растерянности.

– Сложно, – сказал я. – С Брайони надо обращаться осторожно. Она кое-что от меня скрывает.

Он кивнул, а его глаза блеснули за стеклами очков, словно я сильно преуменьшил истину.

– Джордж? Ты что-то знаешь? О Брайони?

Он выдержал долгую паузу.

– Нет, – сказал он, – я же уже не особо с ними.

– Ну раньше. Вы же были в одной компании. Там что-то произошло?

Он доел свой сэндвич и покачал головой, уставившись на комод.

– Джордж? Вообще ничего?

– Нет, – ответил он, а потом, покраснев, добавил: – Ну почти.

– Почти? Что это значит?

– Ничего, – сказал он. – Я не хочу, чтоб у нее были проблемы.

Он не понимал.

– У нее не будет проблем, Джордж. Ты же поможешь ей.

Он поколебался – или сделал вид, что поколебался – и дважды вдохнул из своего ингалятора.

И потом, после некоторых расспросов, он рассказал мне то, что я не в силах повторить. То, что случилось тогда в поле. Произошедшее после того, как ты выпила, между тобой и еще одним мальчиком, у всех на глазах. Нечто абсурдное, в чем ты участвовала с полной самоотдачей. Я вспомнил, как рука Урии Хипа скользила вниз по твоей спине, и понял, что с легкостью поверю в этот рассказ, особенно учитывая, как аккуратно и осторожно Джордж обо всем мне сообщал.

– Не стоило мне вам говорить, – сказал он. – Простите, мистер Кейв.

Сладкий привкус чатни во рту вызвал в моей голове ужасающие, тошнотворные образы. Меня мутило от одной мысли о том, что там, среди этих ребят, ты была просто объектом для удовольствия. Моя Брайони. Моя невинная детка. Что случилось с тобой? Что такого принесла смерть Рубена, что ты стала сама себя обесценивать? Я не мог отогнать эти мысли. Я не мог отогнать образ девочки, которая вызывала у меня и обожание, и омерзение. Девочки, которая одновременно была и моей дочерью, и той, кто уничтожает мою дочь. Я был в шоке. Я как будто смотрел, как Марсель Дюшан пририсовывает усы Джоконде. Ты была моим произведением искусства, моей бесценной деткой, а теперь ты относилась к себе, как к дешевой открытке. К сувенирной копии былойБрайони.

– Ты толкнул меня, Джордж, – сказал я. – Ты меня толкнул.

Он кивнул. Его щеки зарделись. Он понимал, что виноват.

– Простите меня, мистер Кейв. Я просто хотел соответствовать. Хотел стать для них своим. Я теперь другой.

Он почти плакал. Клянусь тебе, у него слезы стояли в глазах.

– Я вижу это, – сказал я. И зная, что не должен быть слишком суров, потому что теперь он мой союзник, мой информированный союзник, добавил. – Не волнуйся, Джордж. Я рад, что ты мне все рассказал.

– Вы же… вы же не скажете Брайони, правда? Не скажете, что я проболтался?

– О нет, Джордж, – сказал я, слыша в тишине хохот Рубена. – Это наша тайна.

Я поехал за тобой в школу. За окном школьницы и воспитанники пансионатов выходили из ворот, смеялись, болтали, их голоса булькали и бурлили в обсуждении предстоящих выходных. Четыре сотни школьников, но не ты. Все больше народу расходилось, ребята шли к ждущим их машинам или к железнодорожной станции, готовые переодеться в свое другое «я». Их становилось все меньше, смех звучал все неприятнее, лица казались все гаже, толпа редела, а машины постепенно разъезжались.

Я увидел Имоджен, но тебя с ней не было. Я подбежал к ней, тронул за руку, и она сперва в испуге отскочила, а через мгновение узнала меня, и все это мгновение я был не отцом ее подруги, а каким-то посторонним мужчиной, взявшимся неизвестно откуда и схватившим ее.

– Имоджен, ты не видела Брайони?

Она посмотрела на своих друзей, которых я прежде не встречал – что-то в моем вопросе развеселило их – а потом пожала плечами и сказала равнодушно:

– Она вроде бы на хоккее.

Я вспомнил, что утром ты взяла с собой клюшку, и что мне было так спокойно, пока ты сидела рядом со мной в машине, а потом я узнал, что в обед ты уходила из школы, а еще о случившемся в поле. Я вспоминал, какой чистой видел тебя еще утром, а Имоджен уже удалялась, хихикая. Мне было интересно, не произошло ли между вами чего-то такого, о чем я не знаю и не узнаю никогда.

Я осмотрелся и увидел всего нескольких ребят в школьной форме, они садились на велосипеды, надев шлемы, или (это уже другие) прикуривали, прикрывая зажигалки от ветра ладонями.

А потом исчезли и они, и я остался один перед зданием школы с высокими викторианскими окнами и темной аркой входа, похожим на создание с пустыми глазницами и таким же пустым ртом, выплюнувшим на волю последнего ученика.

Я вошел внутрь, поблуждал по лабиринту коридоров в поисках учительской, и мне постоянно казалось, что стены здания сжимаются вокруг меня.

Из ниоткуда возникло лицо. Острое и плоское лицо суровой женщины, приделанное к телу, завернутому в длинные просторные одежды и увешанному псевдодикарскими украшениями.

– Извините, сэр? – просила она меня, с беспокойством глядя на свежий шрам на щеке. – Вам помочь?

– Я ищу мою дочь, Брайони Кейв, – ответил я. – Она не вышла ко мне. Она всегда выходит вовремя, и я волнуюсь, где она может…

Лицо отклонилось назад, и мои слова отскочили от его подбородка.

– Боюсь, Брайони не моя ученица, но я спрошу в учительской, вдруг кто-нибудь знает.

Я пошел за ней, и в учительской сказали, что занятий по хоккею сегодня не было, потому что Валери отсутствует. Я увидел мистера Уинтера, я помнил его по родительским собраниям.

– Девочкам было велено ждать в библиотеке или предупредить родителей, что сегодня они освободятся пораньше, – сказал он таким холодным канцелярским голосом, что я практически увидел, каким шрифтом написаны эти слова.

– Мне не сказали, – ответил я. – Она меня не предупредила.

Мистер Уинтер пожал плечами и захлопнул лежавшую у него на коленях голубую папку.

– Сожалею, но могу гарантировать, что Брайони была в курсе, что она обязана оставаться в здании школы до тех пор, пока не свяжется с ответственным за нее лицом. Мы понимаем свои обязанности в отношении учеников.

Я взорвался.

– Я отвечаю за нее с четырех часов дня. До трех сорока пяти она под вашей ответственностью. Равно как в обеденное время. И из достоверного источника я знаю, что в обед ее не было в школе. Вы не можете позволять ученикам уходить просто так.

На меня смотрела вся учительская. Я устроил сцену. В их понимании я реагировал слишком бурно. Они не понимали, какую смертельную угрозу несет сам воздух этого города, поднимающийся со старых саксонских улиц, тем, кто слишком слаб перед искушениями молодости.

– Она сказала, что звонила вам, и что вы ее заберете, – сказал мистер Уинтер.

– И вы ей поверили? И не проводили ее до ворот?

– К сожалению, мистер Кейв, мы не можем приставить к каждому ребенку персонального сопровождающего. Во всяком случае, без серьезной прибавки к зарплате.

Возле кулера кто-то рассмеялся.

– Вы не понимаете, – пробормотал я, выходя.

– Мистер Кейв, я уверен, с Брайони все будет в полном…

Спустя десять минут я безуспешно пытался открыть дверь. Я стоял у входа в собственный магазин и искал в карманах ключ. Что делал Джордж? Почему его не было за стойкой? Наконец, я вошел.

– Джордж? Брайони?

Над головой скрипнула половица. Я побежал наверх и увидел его там. Он просто стоял на месте.

– Джордж?

– Мне нужно было в туалет, – сказал он голосом, полным то ли стыда, то ли злости.

– Где Брайони? Она вернулась?

Он помолчал, потом медленно ответил.

– Да, – сказал он осторожно, словно само это слово перенесло тебя сюда. Я обошел его и зашел в твою комнату. Ты стояла возле своей доски с наградами, и я испытал такое облегчение, что не сразу заметил, что твои глаза покраснели от слез.

Ты, конечно, не увидела этого облегчения. Ты увидела только страх, вырывающийся из меня резкими словами.

– О чем ты вообще думала? Зачем ты солгала мистеру Уинтеру? Где ты была? Ты встречалась с ним, да? Ты с ним встречалась. Говори. Говори же! Бога ради, юная леди, говори!

Я вовсе не собирался трясти тебя и не хотел, чтобы ты снова плакала.

Я так хочу все вернуть. Зайти в твою комнату и начать сначала. И в этот раз я бы выслушал тебя, и ты бы сказала мне то, что сказала бы, будь я отцом, а не тираном, если бы я позволил себе любить тебя так, как должно. Но я этого не сделал, и поэтому ты не сказала ни слова. Ты уже все для себя решила.

Ничего не имело значения. Все было бессмысленно.

Все, если ты не с ним, не с этим мальчиком, ставшим твоим миром, мальчиком, устроившим апокалипсис в твоей голове и стершим всех остальных в пыль. Так что я позволил тебе броситься на кровать и зарыться лицом в подушку, а сам пошел с Джорджем вниз, открывать магазин.

Прошу, Брайони, пойми: боль ребенка – это боль родителя.

Теперь я понимаю – это был я. Я был им, а он был мной.

Я увидел сам себя в окне. Моя голова склонилась над счетами, и я кричу, чтобы привлечь мое же внимание. Стоящие внизу воспринимают мой вопль как победный и начинают скандировать мое имя. Все, кроме одного.

Я закричал второй раз, и острая боль пронзила мое левое плечо, такая внезапная и сильная, что ее невозможно отделить от всего остального – от голосов, от домов с террасами («Виллы Глэдстоун, 1888»), бликов желтого света и моего второго «я», бегущего по парку. Все это слилось в сплошную боль.

Но надо держаться. Надо дождаться, пока я добегу по улице сюда, к себе. Я вижу, как перепрыгиваю через ограду и неудачно приземляюсь.

– Рубен! Рубен!!

Я вижу, как проталкиваюсь сквозь группу мальчишек, и знаю, что пора. Вот чего я так долго ждал, вот зачем я здесь, и я знаю, что у меня нет выбора, кроме как разжать руки.

– Рубен! Нет!

Я быстро и грузно падаю.

Через секунду мой крик затихает, но я еще здесь, ощущаю свое присутствие, как никогда, и постепенно утекаю из сосуда, который некогда был мной.

– Вызывайте «скорую»!

Маленького Кама стошнило на мостовую, а Аарон попятился назад, на пустую дорогу.

Я смотрю самому себе в глаза и вижу страх, который испытываю. Я отворачиваюсь. Денни все еще здесь, молчит, и я вижу, с какой ненавистью я на него смотрю.

– Не уходи, – говорю я себе, глажу свою руку, вижу ужас и смятение на своем лице. Это мои последние слова. – Не уходи.

Я оставляю свое тело и боль, которую оно принесло мне, и материальный мир погружается во тьму. Дорога, парк, магазин. Каждый дом, каждый предмет. Я вижу только тусклое сияние душ, и они ведут меня, как сотня маяков, сквозь туман.

Не успел Джордж уйти, как я увидел за окном Денни. Он заглянул в витрину, но я сделал вид, что не заметил его, тщательно уткнувшись в газету «Антикварная торговля».

Конечно, спустя мгновение я уже вскочил со стула и выбежал на вечернюю мостовую, по которой ветер гонял пустые пакеты, вдоль которой в сторону Минстера ехали пустые экскурсионные автобусы, за которой виднелись горки на безлюдной детской площадке, а мимо шли воинственные мужланы в изорванных плащах и отхлебывали пиво из золотистых банок.

Его не было видно. Я окинул взглядом парк, фонарь Рубена, потом улицу, но его и след простыл.

Я смотрел, а мои легкие наполнялись прохладным влажным воздухом. И вдруг я понял, чего не хватает пейзажу: Джорджа. Он вышел из магазина за миг до того, как я увидел Денни. Если бы он шел домой обычной дорогой, он бы к этому моменту едва добрался до ближайшей кафешки. Может, зашел вовнутрь купить себе перекусить.

Я уже был готов вернуться в магазин и убедиться, что ты у себя и с тобой все в порядке, как кое-что услышал. Сперва я принял это за гидравлический вздох притормаживающего автобуса, но быстро понял, что на дороге пусто. Звук послышался снова, на этот раз вместе с каким-то звериным скулежом. Сдавленным дыханием. Шок? Страх? Резкая боль? Я пошел на звук и услышал еще один. Я услышал крик, совершенно человеческий, зовущий кого-то или что-то. Я безуспешно старался разобрать слова.

Я бросился к проходу между домами, откуда шел звук, и увидел, что они сцепились в неравной схватке. Джорджа, мягкотелого гиганта, который однажды чуть не сбил меня с ног, зверски избивал твой боксер. На земле, возле лужи, рядом с ингалятором, валялись раздавленные очки.

Сейчас я пишу это и помню, как на мгновение поколебался тогда. Возможно, я хотел понять, на что именно способен этот твой мальчик, пытался разгадать природу насилия, которое так очевидно существовало в нем. И мне сложно в этом признаваться, но, когда я увидел, как он бьет и без того изрядно потрепанного Джорджа в живот, я испытал некоторое облегчение. Не могу объяснить. Или могу. Видишь ли, мои опасения относительно этого юноши требовали подтверждения, чего-то существенного, чтобы я мог начать действовать. Как будто тысячи сомнений вдруг зазвучали в унисон, и больше нельзя было игнорировать ту опасность, которую он для тебя представлял. Сколько раз я позволил ему пнуть Джорджа в живот? Полагаю, достаточно, чтобы понять, что это не прекратится без постороннего вмешательства.

Мог бы Денни его убить?

– Прекрати!

Его нога нанесла последний удар, он обернулся и увидел меня, но я не разглядел выражения его лица, потому что оно было в тени. Должен сказать, что я тогда не боялся его. Точнее, я не боялся того, что могут сделать со мной его ноги, его кулаки, какую боль он может причинить моему телу. Нет, я боялся только за тебя, я знал, что твое сознание так поглощено этим грубым негодяем, что любая попытка забрать тебя у него или его у тебя будет сопряжена с серьезной опасностью.

О, почему бы ему просто не отстать от нас? Лучше бы его вообще не было. Лучше бы он родился кем-то другим. Жуком, которого можно раздавить, или сорняком, который можно выдернуть из земли. Неужели мир пострадал бы от его отсутствия? Неужели в нем образовалась бы лакуна, пустота, которую тебе непременно хотелось бы заполнить?

Он стоял и смотрел на меня, уличный кот-самоубийца в свете фар, а потом развернулся и убежал, через проход, потом по Суон-стрит. Он исчез, я подошел к Джорджу, присел возле него на корточки. Он был в ужасном состоянии, кашлял, стонал и держался за живот.

– Джордж? Джордж? Джордж! Это я, мистер Кейв. Джордж, ты меня слышишь?

Он открыл глаза, насколько мог, и мне показалось, что мое присутствие было для него как еще один удар.

Я подал ему очки и ингалятор.

– Джордж? За что он так с тобой? Джордж? Тебе нужно в больницу. Встать можешь? Джордж?

– Кажется, да, – жалобно ответил он.

Я помог ему подняться и достал из кармана мобильный, чтобы вызвать «скорую». Я набирал номер, а меня не покидала мысль, что нужно поскорее вернуться к тебе. Ты была там одна, беззащитная, а где-то поблизости бродил Денни.

– Пожалуйста, я хочу вызвать «скорую помощь». Алло? Да, нам срочно нужен врач. Здесь юноша…

– Нет, – сказал вдруг Джордж, поднимая руку. – Не надо, не вызывайте. Пожалуйста, мистер Кейв, я в порядке.

Я колебался. В его голосе звучало отчаяние. Я не мог игнорировать такую мольбу.

– Нет, прошу прощения, – сказал я женщине на том конце. – Нет, «скорая» не нужна.

Я убрал телефон в карман. Джордж встряхнул ингалятор и вдохнул лекарство. Избитый бездыханный Голиаф. Я не мог не беспокоиться о том, что подумает его мать, когда увидит сына в таком состоянии.

– Идем, – сказал я, понимая, что ему надо обдумать объяснения. – Давай приведем тебя в божеский вид.

Я предложил принести холодный компресс и парацетамол.

– Сверху? – спросил он, тревожно поглядывая на потолок.

– Да, – ответил я.

– Нет. Не надо. Все нормально. Не надо. Не надо.

– Не похоже, что все нормально, Джордж, – сказал я.

Он вздохнул.

– Я в порядке.

Он нервничал. Что вполне объяснимо. Тем не менее, он как-то очень странно поглядывал в сторону коридора. И каждый раз вздрагивал, когда сверху слышался скрип половицы.

– Ты знаешь этого парня? – спросил я, делая свой осторожный ход.

Он кивнул, не глядя мне в глаза. Начал крутить в руках одну из статуэток ар-нуво. Девушку с тамбурином.

– Откуда? – спросил я. – Что ты о нем знаешь?

Он выждал паузу, прежде чем ответить, и заговорил, поворачивая статуэтку по часовой стрелке.

– Все его знают. Это Денни Харт. Редкий ушлепок.

В его голосе слышалась нарастающая злоба, подходящая, скорее, тому Джорджу, которого я видел в поле, а не нынешнему Джорджу. Но, учитывая ситуацию, его можно было понять.

Выдержав еще одну долгую паузу, он вдруг выдал:

– Он встречается с Брайони.

– Да, – ответил я. – Я в курсе. Но мне все равно непонятно. За что он тебя так?

Он открыл рот. Кажется, он не ожидал, что я знаю о твоих отношениях с этим мальчиком.

– Вы давно знаете?

– Уже какое-то время, – ответил я тихонько. – Джордж, пожалуйста, расскажи мне, за что он тебя избил.

Он снова отвернулся и уставился на статуэтку.

– Потому что я грозился кое-что рассказать Брайони. О том, что он сделал с одной девочкой из своего класса.

– С девочкой?

Он кивнул и потрогал заплывший глаз под очками.

– Элисон Уингфилд.

Знакомое имя. Я его уже слышал. Может быть, Рубен упоминал.

– Элисон Уингфилд?

– Она моя ровесница. Мой отец учил ее. Так я и узнал. Просто она рассказала обо всем только моему отцу.

Я представил мистера Уикса, этого волосатого здоровяка, которого Рубен так ненавидел, что пропускал уроки.

– О чем рассказала?

– Что он… – он убрал руку со статуэтки. – Что Денни ее изнасиловал.

Изнасиловал. Слово было таким жутким, таким страшным, что его звучание словно изнасиловало само помещение. Даже с Девушки с тамбурином словно сорвали покров невинности. Я мог отбросить свои сомнения. Я смотрел в покрытое синяками опухшее лицо Джорджа, и лицо это давало понять, на что именно способен Денни.

– Они сообщили в полицию?

– Нет. Нет, она не хотела. Элисон. Не смогла. Даже когда…

– Когда что?

– Даже когда узнала, что беременна.

У меня подкосились ноги. Я слышал нечто невообразимое, и все равно верил каждому слову. Казалось, он говорил ту правду, которую я уже и так знал, которая таилась внутри меня, а теперь была извлечена на поверхность. Предчувствие меня не обмануло. Внутри Денни жило зло. Он был зверем. Хищником, недочеловеком, охотившимся на юных девочек, и он разрушал их жизни, удовлетворяя свои примитивные потребности.

– Так она… так она родила ребенка? – я не собирался об этом спрашивать, но само вырвалось.

– Кажется, ее родители заставили.

– Родители?

– Католики. Очень строгие католики, – и тут я вспомнил Ватикан и твои обнаженные плечи под палящим солнцем.

– И поэтому этот дикарь напал на тебя? Чтобы ты не рассказал ничего Брайони?

Джордж кивнул.

Я наклонился к нему.

– Ты должен ей сказать.

Его глаза наполнились страхом.

– Нет… Я не могу… Я…

– Не бойся, он тебя не тронет. Поверь.

Он крутил головой, в панике начиная тяжело дышать.

– Я не должен был ничего говорить, мистер Кейв.

– Нет, должен, должен был. Прошу тебя, Джордж, нужно ей все рассказать. Так надо.

Он застонал, то ли от боли, то ли от происходящего. Я встал и вышел в коридор.

– Брайони? Брайони!

Я все звал и звал тебя, мой голос был слышен на втором этаже, но ты не появлялась.

– Брайони!

Я крикнул в последний раз и так и остался в коридоре.

Звякнул дверной звонок. Я быстро вернулся в магазин.

– Джордж?

Но он, разумеется, уже ушел.

Мы ели котлеты из ягненка, а я рассказывал тебе то, что должен был рассказать. Всю эту грязную, сложную правду. Какой отец поступил бы иначе? Разумеется, ты меня не слушала. Точнее, слушала, но не так, как я ожидал. Уголок твоего рта слегка приподнялся в ухмылке, когда я рассказывал об избитом Джордже, а потом опустился, выражая ярость, пока я говорил об Элисон Уингфилд. Ты думала, я рассказываю все это, чтобы сделать тебе больно. Ты перечислила всех известных тебе диктаторов, обозвала меня всеми возможными словами. Ты оттолкнула тарелку и ушла в свою комнату, а я последовал за тобой. Ты так взбесилась и разошлась, что мне пришлось принять меры.

Я ввел новое правило, взамен всех старых. Ты не должна была нигде бывать без меня, кроме школы. На привязь, ради твоего же блага.

Ты кричала, свирепствовала, обзывала меня фашистом и психопатом, хлопнула дверью у меня перед носом. Я оставил тебя. Через час мы должны были ехать в больницу проведать Синтию после операции, так что я ушел в свою комнату и включил радионяню.

Я слышал твое разъяренное дыхание. Слышал, как ты ходишь по комнате, пытаясь совладать со злостью. Слышал, как ты падаешь на кровать. Слышал, как ты разговариваешь. Не по телефону, а сама с собой: «Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю…»

Я задумался, почему он не вмешивается, почему он держится в стороне от происходящего. Я про твоего брата. Мой мозг был перегружен, но перегружен сам по себе. Может, он ушел. Может, у него не осталось таких воспоминаний, которые нужно было переложить в мою голову. Может быть, я уже выполнил все задания. Но мой оптимизм был несколько преждевременным.

* * *

ИНТЕРЕСНО, как моя собственная жизнь повлияет на твою? Удалось ли мне своими действиями задать тебе какие-то границы? Не это ли делают родители? Не они ли определяют опыт, который потом унаследуют их дети? И не в этих ли установленных рамках потом существуют дети, как нога в ботинке, постепенно растягивая кожу, но так никогда и не освобождаясь полностью?

Я отвечу на этот вопрос короткой историей о первой из трех неестественных смертей. Прежде чем подойти к финалу, я должен рассказать тебе самое начало. Кратко поведать историю моей матери.

Она была шляпницей высшего класса. Владела магазином на Пикадилли. «Шляпки от Гардении». Для тебя она – просто фото в гостиной. Фотография выглядит так, словно сделана в тридцатые годы, судя по платью, но на самом деле, конечно, намного позже. Она жила прошлым, временами собственного детства, когда шляпки были на пике моды. Эта фотография о многом говорит. Эта ее маска Греты Гарбо не могла как следует спрятать находящееся за ней обеспокоенное, человечное лицо. Ее собственная мать построила бизнес в двадцатых-тридцатых, продавая шляпки-клош эмансипированным девушкам, у нее одевались мисс Симпсон и леди Маунтбеттен. Ее дочерям выпало преумножать бизнес и пополнять ассортимент шляпами типа «федора» и другими головными уборами.

Постепенно моя мать погрязла в долгах, в больших долгах, и отчаяние стало проступать под маской все сильнее. Она покончила с собой в 1960 году, проглотив целый флакон антидепрессантов. Бедная женщина была найдена в своей квартире над магазином, пускающей изо рта голубую пену на упрямые цифры в приходно-расходной книге.

Представь себе меня.

Маленький мальчик в помещении, полном шляп, зовущий на помощь. Представь его мать: она лежит на столе, но не спит; ее глаза открыты, но она не видит ни его, ни цифры в книге, над которыми она корпела все утро. Книга открыта и выполняет теперь роль бесполезной подушки, впитывая все, что вытекает из ее рта.

Услышь, как мальчик кричит всего одно слово.

– Мама!

Она не отвечает. Руки безвольно висят вдоль тела.

– Мама!!!

Его первое слово теперь единственное – единственное, имеющее значение.

Он трясет ее и понимает, что ее тело двигается не так, как обычно. Не так, как тело должно двигаться. Его крик затихает, оставшись без ответа, проливается слезами, а мужчина в радиоприемнике даже не пытается хоть что-нибудь понять.

Это меня или землю трясет?

Это подделка? Кто разберет?

Это коктейли со вкусом любви?

Или же все это – чувства мои? [7]

Голос, в котором слышна улыбка, доносится по радиоволнам из другого мира, этот голос не видит ни мальчика, ни женщину, ни широкополые шляпы на вырванных из газеты статьях.

Мальчик пытается прислонить ее к спинке стула, мать, похожую на тряпичную куклу, тяжелую и неуправляемую, но она слишком тяжела. Она падает сперва на него, а потом сваливается, задевая щекой его плечо.

Она повисает в неестественной позе. Наверное, ей больно. Он хочет думать, что ей просто больно, но это не так. Ей не больно.

Крик превращается в вой. Когда домовладелица миссис Стир спускается вниз, этот вой уже стих до глухих всхлипываний. Несколько дней, недель, месяцев мальчик будет плакать, и вскоре только звук собственного плача станет ему утешением, единственным связующим звеном между жизнью в городе и жизнью на ферме Дорсет, в приемной семье. Жизнью, в которой будет так много огромного неба, запаха навоза и клочков волос на голове единственного человека, которого он когда-либо назовет отцом.

Я всегда винил себя в самоубийстве матери. Я помню, она говорила, что ненавидит меня, что лучше бы я никогда не рождался. Но это ненадежные воспоминания. Я могу доверять только тому, чему есть подтверждения. Тому, что прячется внутри остального, как самая маленькая матрешка. Тому, что всегда остается внутри меня, как бы далеко я не ушел из этого магазина, из этого дома на Пикадилли. В конце концов, от этого воспоминания остались следы. Тело, пустой флакон из-под таблеток, крик, доводящий до ларингита.

Она не оставила записки. Не написала ни слова о том, почему или зачем она это сделала. Никакой этой суицидальной вежливости – «никого не винить», «прошу прощения за», «умоляю понять меня» – ничего такого. Много позже я искал что-нибудь, что можно взять в руки и прочесть, чтобы понять, что я чувствую к этой женщине, убившей себя, но ничего не нашел. У меня был всего один простой факт.

Цифры в приходно-расходной книге были для нее намного более убедительным поводом умереть, чем все, что сделал ее трехлетний сын, чтобы остаться в живых.

Много лет я пытался найти этому объяснение. Я не виноват в самоубийстве матери. Мне было три. Она была взрослой женщиной, которой просто стоило бросить свой бизнес. Не моя вина в том, что бомбы Второй мировой за несколько лет до того выбили из мира любовь к моде.

Нет, я не виноват. И будь я существом рациональным, эти аргументы сработали бы. Рациональное существо? Не бывает рациональных существ. Рациональны только машины, потому что они неспособны любить. А любовь, что бы там ни твердили ученые, не имеет отношения к механике.

Я буквально ощущал ее отсутствие, так реально, как несуществующую конечность после ампутации. Рука утрачена, а ты все равно чувствуешь, как сжимается кулак. Врачам знакомо понятие «фантомная конечность». Иногда оно сохраняется на всю жизнь, это ощущение, что рука все еще на месте, хоть ты и точно знаешь, что ее нет. Ты привыкаешь к тому, что там что-то есть, что-то, что ты принимаешь как должное, что всегда с тобой, и никогда не сможешь смириться с отсутствием этой части. Именно это я чувствовал. Невидимое сжатие пальцев, словно я пытаюсь схватить то, чего нет. И я постепенно окружил себя предметами из прошлого, в тщетной надежде, будто я смогу дотянуться сквозь время, или хотя бы частично сбросить его груз и замедлить его неумолимый бег.

Я понимаю, это перебор. И эта железная хватка прошлого стала еще сильнее, когда я потерял вашу маму, а потом и Рубена.

Я надеюсь только, что когда моя хватка ослабнет, ты однажды сможешь двигаться намного более свободно, чем я когда-либо мог, и сбежишь от ненасытных семейных призраков и их извечной тоски.

* * *

ЗА ОКНОМ проплывали домики в стиле Георгов, а мы ехали вверх по Маунт, к больнице. В машине стояла вежливая тишина, казалось, это затишье после недавней бури.

Но и тишина, и иллюзия были нарушены.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил я.

– Неужели такого фашиста, как ты, интересуют чувства? – ответила ты, вытаскивая ниточку из повязки.

– Я не фашист, Брайони. Я отец.

– Муссолини тоже был отцом, – сказала ты.

– Я должен был рассказать тебе правду о нем, – ответил я. – Что еще мне оставалось делать?

– Это никакая не правда, – сказала ты, и я замолчал, боясь, что ты расплачешься.

Мы зашли в палату, а она там флиртует с молодым врачом.

Он ушел, чтобы мы могли присесть, и Синтия заговорщически тебе подмигнула. Помню, ты рассмеялась, а я с завистью подумал, что Синтии так легко и естественно удается очаровать тебя.

– Такой весь из себя Хитклифф, да? – хихикнула она, обращаясь к тебе. А потом тихо и задушевно добавила: – Примерно в таком же возрасте твой дедушка познакомился со мной. Бедный Ховард.

Она оглядела палату и нервно сглотнула. Воспоминания застилали ей взгляд. Несчастная Синтия. Она все это время находилась в той же больнице, где провела долгие часы у постели твоего дедушки, беседуя с онкологами после очередной бесполезной операции, разгадывая с ним кроссворды в газетах, которые удавалось прихватить из магазина, пока рак расползался, поглощая его целиком.

Я снова отвлекся, да? Ухожу назад, когда надо двигаться вперед и объясняться. Видимо, пора признаться тебе в еще одном постыдном факте. В еще одном предательстве. Я должен. Я заходил в твою комнату, пока ты была в школе. Я перерыл все твои шкафы и сумки. Я нашел то фото в рамке, которое он подарил тебе возле башни Клиффорда. Запоздалый подарок на день рождения. Фото Рубена, сделанное им или кем-то еще. На фото твой брат, улыбается, не прикрывая родимого пятна, смотрит вниз, а за ним – синее небо.

– Прости меня, Рубен, – сказал я фотографии. А после чувства вины пришла ярость. Как смел Денни использовать твоего брата, чтобы завлечь тебя?

Я положил фото обратно тебе в сумку и попытался влезть в компьютер. Меня завалило серыми окошками, а кнопки входа я не видел. Будто я пытался пробраться через Город Вечного Тумана.

В итоге я признал поражение и выключил компьютер. Выходя из комнаты, я вдруг внезапно решил проверить карманы твоей куртки, которую ты оставила дома. Серой, фланелевой, которую я купил тебе прошлой осенью. И нашел его. На аккуратно сложенном листке бумаги. Адрес Денни, написанный его вульгарным почерком, с произвольным чередованием маленьких и больших букв. Уродливых и корявых. Я представил, как он зажимает в руке твой несчастный карандаш, неуклюже, будто Кинг Конг держит в кулаке Фэй Рэй.

Я переписал адрес, и он показался мне давно знакомым, как будто Денни если и мог где-то жить, то только там.

Если это Рубен насылал на меня такие чувства, то он держался в тени. Перед глазами мелькнули многоквартирные муниципальные дома, а потом все исчезло.

Продолжай, Теренс. Продолжай. Да, мы стояли в палате Синтии, глядя на ее печальное ненакрашенное лицо. Она так странно выглядела без подведенных губ и глаз. Казалась незаконченной, как набросок для картины маслом. Приехали двое ее жутких театральных товарищей. Тот керамический человечек с женой. Когда они явились, пришла медсестра и сказала Синтии, что в палате можетнаходиться не более трех посетителей одновременно. И я решил схитрить так же, как ты часто хитрила.

– Ну тогда мы с Брайони пойдем.

Сработало. Ты упрямо на меня посмотрела.

– Я хочу остаться. Поболтать с Синтией.

И керамический человечек, влезая в беседу:

– Все нормально, Тел, я могу и снаружи подождать.

– Нет, не надо, – сказал я, возможно, излишне поспешно выходя из палаты. – Мне все равно нужно кое-куда съездить. Но Брайони может остаться, если хочет. Все хорошо, Синтия. Честно. Я через час вернусь.

Через пять минут я уже ехал в сторону Гринсенд Истейт, проезжая мимо послевоенных полуразвалившихся муниципальных домов. Жилье, построенное для героев, вспыхивало розовым в закатном освещении, словно краснея за нынешних обитателей. Я свернул налево, на Леверстоун-роуд, где дома поновее выстроились в ровную линию по правительственному стандарту. Обложенные галькой террасы, нищета, простецкие орнаменты на окнах, кресты Святого Георгия и монотонное отчаяние.

Именно они были в том секундном видении.

Тридцать пятый номер. Я остановился и немного посидел в машине, заглушив двигатель. Квартира находилась в торце дома и ничем не отличалась от остальных, за исключением задернутых занавесок. Ты там бывала? От этой мысли мне стало гадко. Может, ты заходила в его комнату.

Я вышел из машины и зашагал по узкой дорожке, мимо пустой заброшенной лужайки. Я постучал, потом увидел звонок. Никто не открывал. Я опять позвонил и отошел назад, чтобы понять, не смотрит ли кто в глазок. Я уже был готов вернуться в машину и ждать его или его отца. Я не собирался уезжать до последнего. Времени хватало. Я знал, что ты не уйдешь от Синтии, пока я не вернусь.

– Чего надо?

Я уже почти дошел до машины, когда услышал женский голос. Обернулся. Темноволосая, с бледной кожей, как и ее сын, с лицом, которое когда-то, видимо, было красивым. Она была одета в джинсы и широкую футболку, свисающую с плеча, будто маленькая девочка, притворяющаяся взрослой. Мне на миг показалось, что я видел ее раньше.

– Здравствуйте, – сказал я. – Я хотел узнать, дома ли ваш сын. Деннис. Денни. Я хотел бы сказать ему пару слов.

Она вяло улыбнулась. Я понял, что она пьяна.

– И каких же слов? «Это бесполезно»?

– Послушайте, мне нужно с ним поговорить. Вы знаете, где он?

Она пожала плечами и посмотрела на остальные дома и даже в небо.

– А с вами можно поговорить?

Она перестала улыбаться и нахмурилась.

– А вы кто? Из полиции?

– Нет. Я Теренс. Теренс Кейв. Ваш сын общался с моим. Его звали Рубен.

– О! – преувеличенно ахнула она. – О, это тот самый бедняга, который…

– Да, – сказал я, отстраняясь от ее пьяного сочувствия. – Это он.

Мимо прошла, пиная мяч, группа юных хулиганов.

– Пошли, – сказала она, распахивая дверь и проходя вперед. – Раз вы не легавый, то можете зайти.

Я ступил в узкую прихожую, потом меня широким жестом пригласили в гостиную, которая казалась бы нежилой, если бы не запах табака и пустая миска из-под овсянки. Возле стула валялся пустой пакет, а на каминной полке – какие-то конверты. Рядом с конвертами стояли две пыльных фотографии. На одной – мальчик в солдатской форме, ненамного старше Денни. А на второй – взрослый мужчина. С темными усами. Он обнимал женщину, сидя в каком-то другом доме.

– Так чего вам нужно от Денни? – вопрос сбил меня с мысли, и я снова повернулся к ней, к ее то сужающимся, то расширяющимся глазам, словно она пыталась сфокусироваться.

– У меня довольно деликатный вопрос, – ответил я.

– Пли! – сказала она, изображая пальцами пистолет.

– В общем, дело касается моей дочери. Видите ли, мне кажется, что у них с Деннисом начинается некоторый…

– Вы присядьте, – сказала она. – Раз уж вы такой деликатный.

– Благодарю, – я сел на диван, чувствуя, что слабею и теряю нить разговора.

– Не желаете ли чаю? – она тщательно выговаривала каждое слово, будто престарелая аристократка.

– Нет, спасибо.

Она ушла в кухню.

– А я себе налью освежающей колы. Совершенно пересохло в горле…

Я слышал, как она наливает вроде бы два стакана, с небольшой паузой, но вернулась она только с одним.

– Дальше, – сказала она, закрыла глаза и сделала большой глоток.

Я посмотрел на нее и на миг растерялся. Голое плечо, распущенные волосы, пьяная улыбка. Все это – оружие невидимого врага, чтобы я забыл, зачем пришел. (Брайони, никогда не путай любовь с желанием. Есть порывы плоти, а есть порывы сердца, и спутать их – все равно, что принять мартышку за орла.)

Я закрыл глаза и сосредоточился.

– Денни был с моим сыном, Рубеном, в тот вечер, когда он погиб.

– То, что случилось – это ужасно, – сказала она своим настоящим голосом.

– Он вам рассказывал?

– Нет, – ответ меня не удивил. Он даже подтвердил мои худшие опасения. Смерть твоего брата ничего не значила для Денни. – К нему приходили из полиции.

Я кивнул и поймал себя на том, что разглядываю крохотную родинку на ее обнаженном плече.

– Ваш сын и моя дочь довольно много общаются. Вы знали об этом?

Она нервно рассмеялась.

– Бедняжка.

– Что вы имеете…

Я снова взглянул на каминную полку. На коричневые правительственные конверты. Прочел ее имя. Лорейн Харт. Вспомнил надпись «Деннис “Молотобой” Харт».

Харт. Харт. Харт.

А потом понял.

Я снова посмотрел на фото пары в другом интерьере. На фото была она. Моложе, счастливее, трезвее, но точно она. Однако меня интересовало лицо мужчины. Усы. Теплая лживая улыбка. Глаза.

– Где его отец? – спросил я.

Она снова рассмеялась. Тяжелый, пьяный смех. Смех, прячущий настоящие эмоции.

– Далеко.

– Далеко?

– В Рэнби.

Словно пощечина.

– В тюрьме Рэнби?

Она бессовестно кивнула. Все хуже и хуже. Я сидел там, и мне казалось, что я падаю. Самым натуральным образом лечу в бездну.

Мой желудок сжался. В груди забилась паника.

– Эндрю Харт.

Я прошептал это вслух, я увидел это имя так, как видел его тогда, в газетных заголовках. И эти глаза, которые я знал лучше, чем его лицо, глядевшее на меня с фотографии. Имя кружило вокруг меня. Мне нужно было выйти, мне нужно было убраться из этого злого домишки.

– Вы были там, правда? – спросил я ее. – В суде?

Затуманенный водкой взгляд ничего не выражал.

– Вы, жалкая женщина! – закричал я и ощутил короткую, но острую вспышку головной боли. – Вы были там. В суде.

Ее улыбка погасла.

– Ты кто такой? Эй, не смей так со мной разговаривать, ты, псих! Пшел с моего… дома!

Я встал и медленно произнес:

– Велите своему сыну держаться подальше от моей дочери. Велите ему не приближаться к ней. Велите ему…

На меня опускалась тьма. Я снова терял контроль над собой, и еще оно воспоминание Рубена вспыхнуло в моем сознании.

Я входил с Денни в его дом. Стоило перешагнуть порог, и я учуял запах рвоты.

– Мам? – позвал Денни.

Мы положили рюкзаки и прошли в гостиную.

– Мам!

Из кухни слышались звуки радио.

– Мам!

Она валялась на диване, словно кто-то ее просто швырнул. Денни потряс ее.

– Мам, просыпайся, просыпайся.

Он заглянул в пакет, из которого шел сладковатый смрад. На ковре тоже было пятно – она не попала в пакет. Две пустых бутылки из-под водки валялись под джинсовой курткой.

– Мам, проснись!

Ее зрачки задвигались под веками, словно вылупляющиеся существа.

Сперва ничего не происходило, только звучало радио.

Остановившись в пути от Луны к Нью-Йорку,

Вот что сделай ты,

Вот что сделай ты:

Полюби [8].

Потом она рассмеялась с закрытыми глазами, а Денни повернулся ко мне, к Рубену, и сказал: «Извини».

– Велите ему… – я не мог закончить фразу. – Отстань, – прошептал я. – Рубен, уйди.

Мать Денни смотрела на меня расширившимися трезвеющими глазами. Я развернулся и вышел. Хулиганье пинало мяч возле моей машины, я прогнал их и, игнорируя крики и неприличные жесты, уехал прочь.

Я уже был на полпути к больнице, как увидел его, бегущего в сторону дома. Я как раз включил фары, и вот он, сияет, как видение, машет сверкающими от пота конечностями, поднимаясь в гору. Я выехал на тротуар и перегородил ему дорогу.

– Стой, – сказал я, открывая окно. – Надо поговорить. О Брайони.

Он повиновался, упер ладони в бедра и отдышался.

– Что? – сказал он. – Чего вы хотите?

Нужно было говорить быстро и по сути, чтобы не вмешался Рубен. Я все еще чувствовал его, бегающего по зараженному дому моего сознания, ищущего способы погасить свет.

У меня появился новый план. План, рожденный внезапным отчаянным озарением.

– Я дам тебе три тысячи фунтов, – сказал я Денни. – Три тысячи фунтов, чтобы ты оставил ее в покое.

Он смотрел на меня растерянным взглядом.

– Что?

Я повторил, чувствуя, как в голове начинается покалывание.

– Три. Тысячи. Фунтов. И ты больше никогда ее не увидишь. Я могу отдать тебе деньги хоть завтра.

Он провел рукой по влажным черным волосам.

– Вы серьезно?

– Да, – ответил я, – я серьезно. Я был серьезен, как бетонная плита, на которой он стоял. Я бы заплатил и вдвое больше. Я бы продал весь магазин вместе с товаром. Я бы продал собственные почки, лишь бы он оставил тебя в покое.

– Вы же не понимаете, да? – сказал он, с недоверием качая головой.

– Чего не понимаю?

– Я люблю ее. Люблю ее больше всего на свете.

Рубен уходил. Не было ни боли, ни покалывания в затылке. Наступила ясность. Моя ярость была чистой. Моей собственной.

– Я все о тебе знаю, Денни Харт. Я знаю все о твоем отце. Я знаю о несчастной девочке, жизнь которой ты разрушил. Я знаю всю эту дрянь. Я требую, чтобы ты держался подальше от Брайони. Чтобы ты взял деньги и убрался.

Он все еще качал головой и повторял свои страшные слова.

– Я люблю ее, а она любит меня, вам ясно?

Мимо прошла женщина в непромокаемой куртке, ее тащил за собой игривый спрингер-спаниель. «Нет, Барни, фу!» – сказала она, когда пес потянулся носом к соленой коже Денни.

– Ты не любишь ее, – сказал я, когда собачница ушла. – Ты понятия не имеешь, что такое любовь. Любовь – это благословение ума, а не влечение плоти. Сколько тебе лет?

– Пятнадцать.

– Именно. Пятнадцать. Через месяц ты забудешь и думать о ней. Справишься. Она впечатлительная девочка. Она потеряла брата, и ищет, чем… кем заполнить эту пустоту. Ты просто попался ей на пути и занял какое-то место. Но она переживет, даже если не переживешь ты. Она скоро бросит тебя. Так что лучше соглашайся на мое предложение.

Он нахмурился, сморщив брови, нос, рот, словно собирал войска в одной точке. Я вдруг подумал, что сейчас он вытащит меня из машины через окно и изобьет.

– Рубен был прав насчет вас, – сказал он.

– Что? – спросил я. – Что ты сказал? Как ты смеешь втягивать в это Рубена? Если бы не ты, Рубен был бы сейчас жив, а ты ползал бы по канавам Британии и искал шест, достаточно длинный, чтобы Брайони могла тебя им коснуться. Ты разрушил его жизнь, и я не позволю тебе разрушить и ее жизнь тоже. Посмотри на себя. Ты посмотри на себя. Только взгляни.

Он посмотрел на свою пропитавшуюся потом футболку, на свое тело, к которому та прилипла. На его примитивном лице промелькнула тень сомнения. Хотя бы на миг он понял, что я прав. Он знал, что ему до тебя как до Луны. Он знал, что достоин тебя не больше, чем ворона достойна сорвать звезду с неба.

Но этот миг прошел.

– Вы не понимаете. Я люблю ее. Мы созданы друг для друга.

– Что за дешевая…

И вдруг опять это помутнение, с тем самым покалыванием, иголочками, мушками, словно я вот-вот провалюсь в никуда. Рубен вернулся, став сильнее, и пытался отключить меня.

Денни не знал, что происходит, поэтому продолжал нести свой бред.

– Я позабочусь о ней. Закончу школу и пойду работать. Она будет счастлива со мной. Я знаю. Я все продумал. Я могу…

– Нет, – сказал я, сопротивляясь и Рубену, и словам Денни. – Нет. Хватит. Хватит. Прекрати. Ты отстанешь от нее. Ты возьмешь деньги и забудешь о ней, иначе я заставлю тебя забыть. Вот мое предложение. Ты меня понял, ты, безграмотный…

Денни тряхнул головой и побежал прочь, а с ним от меня удалялась и дорога. Тьма давила, все остальное отступало. Я старался сдержать ее, стряхнуть, а мальчик убегал все дальше и дальше.

– Я могу! – крикнул я ему, пока он взбирался на холм. – Я могу заставить тебя бросить ее! Это легко! Вот увидишь. Она узнает, кто ты такой, Деннис Харт!

Домой мы ехали тем же путем. Привычное величие пейзажа, казалось, внезапно исчезло, словно это была копия, кинематографические декорации. Ты сидела сзади, как часто в последнее время, и смотрела на тротуар, где всего полчаса назад пробежал Денни.

Я рассказал тебе – медленно, внятно, делая паузы – правду, которую узнал тем вечером. Разумеется, я не объяснил, откуда у меня такие данные, потому что тебе было не обязательно об этом знать. Но то, что знать следовало, я сообщил. Кто он такой. Из какой он семьи. О том, как гнилое яблоко падает недалеко от гнилой яблони. О сверлящем взгляде его отца, который мучил меня в ночных кошмарах вот уже пятнадцать лет.

– Ты понимаешь меня? Ты слышишь, что я говорю? Эндрю Харт – это человек, который убил твою маму. Неужели нужно рассказать тебе еще что-нибудь об этом мальчике, чтобы ты все поняла?

Ты молчала. Смотрела в одну точку, а по твоему лицу пробегали тени. Не моргала. Не хмурилась. Твои мысли были для меня зарытой в землю книгой, и я не знал, как ее откопать.

Мы вернулись домой.

Ты ушла наверх.

Ты что-то печатала на компьютере, который вообще не стоило покупать, а я так и стоял посреди гостиной, в этой внезапной пустоте, которую разделяла со мной только старая мебель и твой улыбающийся портрет на стене. Я так хотел, чтобы о мои ноги терся кот. Я так хотел слышать твою виолончель. Я так хотел видеть Рубена – настоящего, живого Рубена, развалившегося на диване. Я так хотел, чтобы твоя мама сказала мне – все будет хорошо. Я просто стоял и мечтал о тысяче разных вещей, которые уже не мог вернуть, и вдруг комната покачнулась, а момент, подобно воспоминанию, просто угас.

Весь вечер я слушал. Весь вечер я просидел с этой чертовой штукой возле уха, ожидая, когда же ты ему позвонишь. Ты не звонила. Ты не позвонила даже Имоджен, как делала каждый раз, когда я бесил тебя. Ты вообще ни слова не произнесла. Нет, одно произнесла – «Господи». Единственное слово, которое у нас остается, когда все остальные заканчиваются.

Я не слышал ничего, кроме твоего раздраженного дыхания, и в конце концов устал. Я улегся на кровать, положил динамик рядом на подушку, и глаза мои начали слипаться.

– Папа?

Голос, самый тихий из всех, которые я слышал, раздавался из динамика. Он произнес что-то еще, но я толком не разобрал. Впусти? Спаси? Отпусти?

– Рубен? – спросил я и начал падать, все глубже и глубже, во тьму.

Я стоял в твоей комнате у постели, но не мог вспомнить, ни как я туда вошел, ни долго ли я там пробыл. Мои глаза полностью привыкли к темноте, к оттенкам и теням, навязанным мягким золотистым светом из-за занавесок. Светом, льющимся к тебе через весь парк. Его светом.

Меня привел в чувство звук моего собственного дыхания. Легкое посвистывание носом из-за проблем с перегородкой. Но я тебя не разбудил. Ты лежала, окутанная неведением сна, шея приоткрыта, голова запрокинута, подушка сбилась в сторону, ты казалась такой гордой, такой дерзкой – настоящая царица в своей империи сновидений.

Мое сердце колотилось. Что я здесь делал? Это я лунатик или это он управляет мной? Я не знал и не мог знать. Но на самом краю сознания, ровно в тот момент, когда я пришел в себя, я вдруг ощутил отголосок того чувства, которое вызвало в моем сердце это нелепое помрачение. Странная безымянная эмоция, слепящая помесь любви и ненависти, но на самом деле ни то, ни другое, или же путаница из обоих понятий, в которой одно невозможно отличить от другого. Эта эмоция удивительным образом ассоциировалась с видом твоей шеи, с ее изящными контурами, проступающими в темноте. Моя лебедушка. Моя бедная, несчастная лебедушка.

То самое стремление Китса. Стремление художников и реставраторов старой мебели. Противоречивый инстинкт, импульс, заставляющий хвататься за стамеску и нить, чтобы ломать и восстанавливать.

И жизнь, и гибель – это все потоком

Вливается в огромные пустоты

Сознанья… [9]

Но ощущение быстро схлынуло, как отступающий океанский прилив, и я больше не смог его уловить.

Следующим утром он позвонил мне, когда я был в магазине.

– Ну я передумал, – сказал он. – Я беру деньги. Я от нее отстану.

Я уставился на телефонную трубку, потом поплотнее прижал ее к уху. Старушка, купившая ворчестерский чайник, вышла из магазина.

– Ты серьезно? – спросил я его.

– Ну да, – ответил он. – Три тысячи фунтов. Но сразу. Мне надо сегодня. Давайте встретимся. В одиннадцать.

И я не испытал никакого счастья. Ты должна это знать. Мне совершенно не радостно было узнать, что мальчик, завладевший твоим сердцем, готов отказаться от тебя за цену напольных часов. Мои подозрения подтвердились.

Тот факт, что я понял натуру Денни гораздо лучше, чем ты, теперь не подлежал сомнению. Тебя покорил тот случай на конюшне, фото твоего брата и все, что он еще использовал, чтобы подобраться к тебе. Наверное, он казался тебе экзотическим полуграмотным уличным бойцом из неблагополучного района, который наверняка не понравится твоему отцу. Несмотря на самые темные из моих страхов, я точно знал, что твое влечение к этому юноше было не физическим. Я знал, что ты не Иезавель, не Лилит, не Иродиада, хоть твой гардероб иногда и настаивал на обратном. Эта любовь, возникшая в твоем податливом мозгу, была смешением жалости и легкого восхищения, и привела к этому твоя добродетельная и милосердная натура. А его любовь? Что это, как не животные потребности, переменчивые, продажные? Вот тебе и доказательства.

Мы договорились о месте встречи. Я выпотрошил кассу и зашел в банк, чтобы полностью опустошить свой счет. Мы встретились на берегу реки, как два шпиона, и я передал ему конверт, набитый пятидесятифунтовыми купюрами. На нем была школьная форма – точнее, ее небрежная версия – и я забеспокоился, как это могут воспринять случайные наблюдатели. Но поблизости никого не оказалось. Мы были одни.

– Если ты еще раз к ней подойдешь, я обо всем ей расскажу, ты же понимаешь? Закончи прямо сейчас. Больше никаких контактов. Никаких. Как я и сказал.

Я помню, как он на меня смотрел. О да, я помню его лицо. В его глазах горела непостижимая гордость, словно он был львом подле своей растерзанной добычи. Я уверен, что видел, как он слегка улыбнулся, принимая конверт.

– Ага, – сказал он.

– Ну, это все? Это конец?

Он кивнул и посмотрел на коричневые воды Уза, опустившиеся на метр ниже уровня паводка.

– Конец. Да. Конец.

Через час после передачи Денни пухлого конверта я снова закрыл магазин и поехал за тобой в школу. Довольно глупо с моей стороны – пятница, время обеда, чуть ли не самый большой наплыв покупателей за неделю, но ведь Синтия все еще лежала в больнице, так что занять мой пост было некому. А я хотел знать, не собираешься ли ты уйти из школы. Мне надо было знать, встретишься ли ты с Денни, выполнит ли он свои корыстные обещания.

Я припарковался и стал наблюдать за обоими выходами из школы. Прошло пять, десять, пятнадцать минут, но ты не появлялась. Я видел, как из здания выходили ученики и учителя, но тебя не было. Может, я ошибся. Проглядел тебя. Может, там был еще один выход.

Я вышел из машины и обошел вокруг школы в поисках объяснения. Других дверей не было. Может, ты перелезла через забор. В конце концов, тебе ведь запрещено выходить за территорию школы. Да, забор довольно низкий.

За металлической оградой тянулось унылое зеленое травяное покрытие хоккейного поля. Мимо прошли несколько ребят из Сент-Джона, выкрикивая в мой адрес все известные им оскорбления. Я не обратил на них внимания, достал свой легкий полевой бинокль времен Второй мировой и увидел тебя за хоккейным полем. Ты сидела на скамейке одна. А где твои друзья? Я оглядел все вокруг, заметил Имоджен среди девочек с экзотическими прическами. Ты пару раз взглянула на них, но они упорно тебя не замечали.

Какое облегчение. Ты не удрала из школы на встречу с Денни, ты была в безопасности.

Но ты выглядела такой несчастной – одна, сидишь там и рассматриваешь кончики своих волос. Кажется, мне даже стало немного жаль тебя. Одинокий остров среди континентов, среди школьных империй «для своих». Да, я пожалел тебя, но, должен признаться, чувство облегчения вышло на первое место. Наверное, все уже позади. Наверное, он уже сказал, что между вами все кончено. Ты была не с ним, вот что главное. Нет, это даже не главное – это вообще все.

Я убрал бинокль и снова отыскал тебя взглядом. Без бинокля ты казалась маленьким серо-зеленым пятнышком, сливающимся с оранжевой массой кирпичной стены позади тебя.

мы с тобой лежали рядом в этом теплом токе крови мы с тобой свернувшись вместе в этом месте мы с тобою до того как нас назвали до того как мы узнали как нас много в этом мире мы с тобою были вместе и не знали мы снаружи или мы внутри с тобою или есть ли что-то кроме нас с тобой биенья сердца и не знали что есть сердце навсегда с тобою вместе мы с тобой в единой жизни мы с тобой в едином мире мы с тобой друг с другом рядом мы не знали что отдельны мы не знали что однажды это может измениться что наступит день который вспыхнет светом в наши лица и с тобою нас разделят и раздельно нас накормят и увидим их раздельно тех кто создал нас с тобою и раздельно мы с тобою будем ждать что нас полюбят в этом белом светлом мире в пустоте где те же люди улыбаются дерутся жаждут быть друг к другу ближе я любил тебя так сильно ты меня любила тоже мы с тобой купались в счастье потому что не назвали ни любовь каким-то словом ни себе не дали имя мы с тобою знали только звуки и лицо друг друга только лица тех кто создал и одно из них светилось от любви не к нам обоим а к тебе к тебе и только и к твоим щекам без пятен и слова он говорил нам и слова нас разделяли разносили нас все дальше как людей по всей планете и росла меж нами пропасть он любил и ненавидел как же я хотел вернуться в мир который я не помню как хотел я оказаться в этом теплом токе крови в темном блеске этой жизни прежде жизни наступившей где себя еще не знали мы с тобою мы с тобою

* * *

СЛЕДУЮЩИМ вечером мы поехали к Синтии. Ты устроилась в ее кресле розового дерева, в этом прекрасном образце антикварного искусства, стоящем среди уставленного веточками и прутиками бунгало. Ты читала старую бабушкину книгу «Возвращение на родину», сидя как раз под висящим на стене рисунком Синтии, изображающим обнаженное тело.

– Люблю эту историю, – сказала она, держась за живот. – И мама твоя любила. Она читала именно эту книжку, этот экземпляр.

Это правда. Твоя мама обожала Харди. Природа как символ. Пейзаж как определяющее нас божественное начало. Она была в этом плане романтической натурой – может быть, именно поэтому она решила назвать дочь в честь декоративного растения, брионии.

– Ты читала другие его книги? – спросила Синтия.

– Мы как раз проходим «Тесс», – ответила ты обычным голосом. – В школе.

– Ах «Тесс»… – сказала Синтия с тоской, словно вспоминая умершего друга. – Еще одна книга с печальным концом, у Харди с этим была проблема. Типичный мужчина. Купающийся в своих страданиях, как бегемот в грязи, – тут она бросила в мою сторону колкий взгляд, но я его проигнорировал.

– Слушай, Синтия, – сказал я, переставляя пакет из магазина диетических продуктов на ее чудовищный стол. – Я купил все, что ты просила. Разложить? В кухне?

Я выразительно пошевелил бровями, чтобы она поняла, что мне нужно с ней поболтать наедине. Мы оставили тебя изучать Эгдон Хит, а сами ушли в кухню.

– Все кончено, – сказал я, ставя на полку таблетки боярышника. – Между ней и тем парнем. Все кончено.

Она с подозрением посмотрела на меня.

– Что ты вытворил, Теренс?

– Вытворил? – поддельно возмутился я. – Ничего я не вытворил. Просто она, кажется, все поняла в конце концов. И вообще, какая разница. Главное, что все кончено.

Она закрыла глаза.

– Бедная девочка. Расстроилась? Она что-то рассказала?

Кажется, Синтия ничего не поняла.

– Нет. Не расстроилась. И даже не грустит. Она сейчас такая же, как раньше. Ты ведь знаешь этих подростков – наверное, просто период такой был.

– Теренс, я не понимаю. Откуда ты знаешь, что все кончено?

– Потому что так и есть, – ответил я.

Она ойкнула и схватилась за живот.

– И что ты теперь будешь делать? Что ты будешь делать, когда появится еще один мальчик? Запрешь ее в шкафу? Поместишь в стеклянный ящик и начнешь подбирать подходящую партию, как древний король?

– Ой, Синтия, хватит! – попросил я. – Если бы ты знала об этом мальчике то, что знаю я, ты бы тоже испытала облегчение.

Кажется, ей больше не было больно. Она читала состав на одной из банок, что я принес.

– Ну так расскажи же мне. Что он за человек. Теренс? Теренс!

Я смотрел ей за спину на магниты на холодильнике. Ну ты помнишь. Произвольный набор букв, который вы с Рубеном постоянно перетасовывали. Три магнита выстроились в ряд среди хаотично разбросанных слов.

детка хочет коня

– Не важно, – ответил я. – Потом расскажу.

И опять я стоял в твоей комнате. И опять я не знал, как попал туда. Опять ты крепко спала. Опять этот порыв, о котором писал Китс.

С той только разницей, что в моих руках была подушка, моя собственная.

– Ох, Рубен, – прошептал я, уже вернувшись в свою постель. – Что же ты делаешь?

Тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Я зажмурился и зарылся поглубже в одеяло, сопротивляясь горячим виноватым слезам твоего брата.

Кажется, в следующий понедельник я собирался в Хорнкасл? Мне не хотелось закрывать магазин, но коль скоро Синтия все еще не отошла от операции, а просить Джорджа было чересчур, я решил, что игра стоит свеч. В конце концов, я еще ни разу ничего не продал в понедельник, кроме раскладного столика, с которым я расстался в день смерти Рубена. И я знал, что Денни исчез из твоей жизни, так что решил попытаться вернуться к нормальному положению вещей. В этом году я не участвовал в ярмарке, но все равно хотел посмотреть, что сейчас продают, и поторговаться с коллекционерами.

Но весь план пошел наперекосяк, потому что по пути со мной снова случилось затмение. Я ехал уже минут десять, как вдруг, без обычных предупреждающих сигналов, время рвануло вперед. Я ехал быстро, стараясь все успеть как можно скорее (я уже доверял тебе насчет обеда в школе, но все равно намерен был лично забрать тебя в четыре часа). Вдруг я понял, что меня разворачивает поперек дороги. Мне по-слоновьи трубили из машин, которым я перегородил путь. Водитель грузовика высунулся из окна и показал мне неприличный жест.

– Отстань, – умолял я твоего брата. – Оставь меня в покое.

Я съехал на обочину, притормозил и попытался взять себя в руки. Включил радио, и зазвучавшая «Лунная соната» Бетховена помогла мне прийти в себя. Я медленно подышал и принял решение. Ехать дальше было слишком опасно. Вдруг Рубен опять попытается завладеть мной?

Нет.

Я поеду обратно короткой дорогой, а по пути буду внимателен к любому потемнению в глазах и всем странным ощущениям.

Разумеется, ничего не случилось. Я спокойно добрался с помощью Бетховена и полупустой дороги. Теперь, когда я вижу полную картину, я понимаю, что у него не было причины вмешиваться. Я ехал домой, как он и хотел. Да, как он хотел.

Я вошел в дом через магазин, но снова запер дверь. На самом деле меня все еще волновало происшествие на трассе, так что я не хотел терять силы, общаясь с покупателями.

Вместо этого я решил перетянуть обивку на стуле красного дерева времен Георга IV, который я собирался отремонтировать уже не одну неделю. Так что я пошел за ножницами и стамеской, а найдя их, услышал доносящиеся сверху звуки. Музыку. Тихую-тихую музыку. Секунду я стоял неподвижно, уверенный, что мне чудится. Звучала «Лунная соната» Бетховена. Это была твоя запись, Лондонский филармонический оркестр, но самое странное, что звучал именно тот отрывок, который я слушал в машине по радио. Прекрасный плач в конце первой части, «одна из тех поэм, которые не в силах выразить человеческий язык», как сказал Берлиоз.

Может быть, я не выключил радио, но если это радио, то почему звучит тот же отрывок, что и несколько минут назад? Со стамеской в руке я осторожно пошел наверх. На полпути я было решил вернуться в магазин и прихватить пистолет, но передумал. В конце концов, зачем непрошенному гостю слушать Бетховена.

Я ждал у твоей двери. Я слышал что-то помимо нежного фортепиано – медленные и ритмичные глухие звуки. Тем более странно это было, ведь я знал, что в этом произведении ударные не звучат.

– Брайони? Брайони? Детка, это ты? – ты не отвечала, так что я повторил. – Брайони, ты здесь?

Может, это было очередное наваждение. Еще одна галлюцинация. После того, что случилось в машине, я ничего не знал наверняка. Я прижался ухом к двери и услышал затихающие ноты первой части.

Adagio sostenuto.

Ты, конечно, помнишь, что было потом. Держа стамеску в левой руке, я толкнул дверь правой. Я увидел тебя, только тебя, на постели. Твое тонкое тело, прикрытое одной простыней.

Спустя секунду я взглянул влево и увидел его, уже в джинсах, натягивающего белую футболку на голый торс.

Денни.

Я поморгал, чтобы отогнать видение, но он не исчез – потное животное, хищник в моем собственном доме. Он смотрел на стамеску в моей руке и гадал, как далеко я могу зайти. Я шагнул к нему.

– Что ты с ней сделал? – спросил я, но ответ был очевиден. Я его слышал, я его чуял.

– Ничего, – соврал он, обращаясь к стамеске. – Мы ничего не делали.

Я сделал еще шаг, не сводя глаз с его лица.

– Ты же обещал, – сказал я. – Я же дал тебе…

Я не мог этого произнести. Нельзя было, чтобы ты узнала, что я сделал, не в тот момент.

– Папа, перестань, – сказал ты. – Это все я. Это не Денни, это я. Прошу, папа, ты меня пугаешь. Пожалуйста.

Зазвучало второе действие. Странные, беспокойные первые такты, нагнетающие обстановку.

– Ах, ничего, – повторил я сказанное Денни. – Именно столько она значит для тебя, да?

– Нет, – ответил он. – Нет, неправда, она…

– Заткнись. Бога ради, заткнись.

– Папа, пожалуйста!

Что мне было делать? Я понятия не имел. Если честно, я тогда даже не думал. Я просто представлял себе его на тебе – образ, который выходил за рамки моих самых ужасных опасений.

– Детка, ты что, думаешь, что такого мальчика можно исцелить с помощью музыки? Ты что, детка, ты решила, что можно взять это неотесанный камень и превратить его в нечто более достойное? Нечто, стоящее тебя? Нет, так не выйдет. Ты только взгляни на него. Он пустышка.

Я не смотрел на тебя. Не мог на тебя смотреть. Я смотрел только на тихую ярость в его глазах, а моя собственная злость постепенно отступала. В моем сознании мелькнула картинка. Не ты и он в постели, а другая. Я увидел, как он дерется с другим мальчиком, чье лицо я не разглядел. На ковре были разбросаны игрушки. Просто вспышка, не более, но я вдруг почувствовал внезапную слабость. Тело стояло на месте, как пустая оболочка, а стамеска упала на пол.

Темнота медленно сползала с комнаты, как краска под действием паяльной лампы. Вы оба исчезли.

Я позвонил в школу. Ты была там. Ты опоздала, пришла в половине десятого. Вероятно, ты сказала, что твоя бабушка попала в больницу. Ты стала так легко врать. Так естественно. Ты могла отказаться от правды в любой момент, будто просто сбрасывала с себя лишнюю одежду.

День, наполненный пустым монотонным ужасом, потом обратная дорога из школы домой.

Мы не говорили о случившемся. Мы вообще не разговаривали. Я чувствовал твой взгляд с заднего сиденья. Тебя озадачивало мое молчание, но ты не решалась его нарушить. Мы оба обдумывали свои планы, строя тайные замыслы, которые, как нам казалось, приведут нас к свободе.

* * *

я был в его голове и зажигал огни следил чтобы они горели постоянно и глядел в окна которые не были окнами и на тебя и было так трудно заставить огни все время гореть и я еле держался но он остановился и я посмотрел на тебя с дозорной башни и увидел тебя лежащую и увидел ПОЖАЛУЙСТА УЙДИ нет и видел сон сквозь твои закрытые глаза ХВАТИТ смотрел на тебя и тебе снилось как мы ловим жуков-листоежек маленьких зеленых листоежек тебе снилось и огни мигали я выкуривал их и ты вспомнила СОБРАТЬСЯ и ты вспомнила как когда он не смотрел на нас когда он шел впереди я зажал тебе рот и ты укусила меня за руку РУ и я толкнул тебя и ты упала в крапиву и я почувствовал как сотни БЕН колючек впиваются в тебя и ты пыталась встать и он увидел и ты нажаловалась на меня как ты паинька всегда делала и он отвесил мне затрещину и я чувствовал как покраснело как горело стыдом место твоего укуса и твои ожоги на которые он заставил меня смотреть и печаль когда он мазал тебя пенициллином и запах клубничного молока дома ОТСТАНЬ и огни горели и я смотрел его глазами и поднимал его руки и медленно шел к твоей постели и я был так близко чтобы сделать это так близко чтобы спасти тебя от его любви но я остановился и потерял власть над ним не смог удержаться в монолитной башне его существа и огни разгорались все ярче белые как солнце как свет который горит сейчас и он опустил руки и я покинул его потому что огни выжгли из меня ложь и дали мне правду и теперь я несусь в тумане вокруг земли и не могу вернуться не могу найти снова его огонь ОСТАВЬ МЕНЯ и я теперь ухожу туда где тебя со мной не будет В ПОКОЕ

* * *

СКВОЗЬ треск динамика радионяни я слышал, как ты говоришь с ним по мобильному. Договаривалась о встрече. Вы должны были увидеться в старом ангаре в Роклиффе и собирались сбежать этой ночью. Роклифф! Роклифф!!! О, сам Аристотель бы посмеялся над этим пафосом. Роклифф. Именно туда я как-то возил вас с братом ловить жуков-листоедов. Это ты придумала встретиться именно там? Я не знал. И я не знал, куда вы собирались потом. Может, вы намеревались жить в лесах, охотиться на кроликов и ловить больных карпов в грязной реке? Я не знал. Я знал только время и место.

Ты замолчала. Открыла дверь своей комнаты.

– Брайони?

Ты остановилась, но не сказала ни слова.

– Брайони? Детка, это ты?

Смешной вопрос, оставшийся без ответа. Я вышел из комнаты и увидел тебя.

– И куда же это ты собралась?

– Я ухожу, – ответила ты. – Ты меня не остановишь.

– Нет, – сказал я. – Никуда ты не пойдешь.

– Папа? Что ты делаешь? Отойди!

Я покачал головой и протянул руки. Стал крестом, преграждая тебе путь.

– Прости, Брайони, но ты не в себе. И пока не настанет тот миг, когда я пойму, что Брайони снова стала обычной Брайони, мне, боюсь, придется все решать за тебя. Ты ведь понимаешь, что это для твоего же блага, правда? Ты понимаешь, что я поступлю сейчас совершенно безответственно, если дам тебе выйти за пределы этого дома? Ты же знаешь, что я не могу позволить тебе встретиться с ним, с этим животным?

– Что?

– С этим животным. С Денни. Я не пущу тебя к нему. Особенно после того, что я увидел в спальне.

– Ты о чем вообще? Я иду к Имоджен.

– Хватит! – потребовал я. – Хватит врать!

– Я не вру.

– Ты идешь не к Имоджен, и ты сама это знаешь. Вы с Имоджен больше не дружите.

Кажется, ты именно тогда оттолкнула меня и побежала к двери? И потом я вытащил мобильный из твоего кармана? И потом я схватил тебя за руку и потащил наверх, на чердак, а ты орала, как сирена. Помнишь, ты поцарапала мне руку, когда мы преодолевали последние ступеньки? Ты даже схватила меня за волосы, заставляя обращаться с тобой жестче, чем я намеревался, и я прошу у тебя прощения за это.

– Что ты творишь? – выплевывала ты мне в лицо. – Куда ты собрался?

– Тебя не касается, куда я собрался, – ответил я. – Главное, что ты никуда не пойдешь.

Ты смотрела на меня и не верила.

– Ты не можешь запереть меня на чердаке, ты, нацист психованный.

– Еще как могу, поверь мне.

– Это абьюз. Это незаконно. Ты сошел с ума. Тебе надо лечиться.

– Это для твоей же безопасности.

– Ненавижу тебя, – сказала ты, и я точно знаю, что ты не врала. Твои глаза, твой рот, твои пинающие меня ноги говорили правду.

Я втолкнул тебя внутрь.

– Извини, Брайони.

А потом запер тебя. Запер среди старых коробок и вещей Рубена и твоей мамы.

Ты колотила в дверь руками и ногами.

– Выпусти меня! Выпусти! Фашист!

Должен признаться, я тогда тебя боялся. Боялся этой силы внутри тебя, как люди боятся суровых и непредсказуемых природных катаклизмов. Но у меня не было выбора, и я нашел в себе смелость действовать. Дверь выдержит. Толстый дуб стерпит удары, а железный замок не поддастся. Я закрыл глаза, положил ключ в карман и ушел.

Решусь на все, что в силах человека.

Кто смеет больше, тот не человек [10].

Я точно знал, что нужно делать. Словно будущее вдруг стало таким же настоящим, как и прошлое. Меня вела какая-то внешняя сила, будто я был вписан в историю чужой рукой, которой не мог управлять Это была и не история Рубена, и не моя, а чья-то чужая. И я не знал – герой я в этой истории или злодей, но это не имело значения, потому что все мои действия были уже предрешены.

– Я ухожу, а когда вернусь – отопру дверь, – сказал я, пока ты стучала и кричала. – Меня не будет максимум три часа. В одном из шкафов есть старые книги. В том числе ранее издание «Алисы в Стране Чудес». Восьмисотый экземпляр из всех изданных вообще. Примерно. Там вроде бы есть номер на внутренней стороне обложки.

– Открой дверь! – перекрикивала меня ты. – Открой!

Я стоял в коридоре, ошеломленный силой твоих эмоций. Я знал, что ими мне никогда не завладеть.

Ты расплакалась.

– Открой дверь.

– До свиданья, Брайони, – сказала я, слишком тихо, чтобы ты могла услышать, и начал спускаться по лестнице в магазин.

В открытом футляре красного дерева лежал пистолет. Гравированная сталь предохранителя блестела в темноте как недремлющее око. Он был так красив, так изящно декорирован, что не верилось, будто он может совершить то, что я задумал.

Я достал его. Вынул из жестянки старые патроны. Зарядил пистолет.

* * *

КАК любой отец, я стремился защитить тебя. Я постоянно думал об этом – о том, как сделать твое будущее долгим и счастливым. Я только теперь понимаю, что каждая из моих попыток имела обратный эффект. Каждый раз, когда я вмешивался в твою жизнь, я отталкивал тебя, все больше теряя твое доверие и уважение.

Даже когда я действовал тайно, когда ты видела куклу, но не кукловода, результат был таким же плачевным. В моей голове словно сидел какой-то враг, двойной агент, срывающий каждое задание. Это, впрочем, не так уж далеко от истины.

За прошедшие недели и месяцы я все лучше начал понимать те незримые силы, которые сводят на нет все наши старания. Я понял, что между материальным миром и психикой нет принципиальной разницы. Оба явления в своем роде являются бесконечными историями, в которых действия нынешних персонажей определены действиями тех, кто существовал до них.

Наш город, со своими римскими корнями, саксонскими улицами, нормандскими крепостями и викторианской железной дорогой, отлично показывает, как все взаимосвязано. Как в старинном живет современное, и как, в свою очередь, настоящее влияет на будущее. И среди этих слоев мы живем, ходим, дышим.

То же самое – разум. Он не похож на город в привычном понимании. Он скорее город, построенный общечеловеческим опытом, всем предшествующим, всеми знаниями, накопленными памятью, книгами, вещами.

Но если согласиться, что разум – это город, то он подвержен нападениям, вторжениям сил, буйствующих ночью, когда мы слабы, когда никого нет на дозорной башне.

Понимаешь, Брайони, именно это и происходило. Все, что я делал для твоей защиты, злило его, смущало его беспокойную душу ревностью. Я следил за тобой, но за мной самим тоже велась слежка. Если бы я поступал иначе, если бы немного меньше уделял тебе внимания, если бы я немного больше горевал по нему – я, может быть, и не узнал бы того, что узнал. Я никогда не узнал бы, что наш разум не сильнее разума животных, что он – территория, завоевать и подчинить которую так же просто, как и любую другую.

Только сейчас я понял, что есть способ утешить его душу и утолить его чудовищную жажду. Я верю, что он снова сможет любить тебя, и душа его упокоится с миром, как мы и просили в своих молитвах. Это моя последняя надежда, и это будет последнее, что я сделаю. Я разрушу город своего разума до основания, чтобы на его месте возникло пустое, чистое пространство, в котором ни на миг не задержится ни один мстительный дух.

Идти пришлось далеко, но я не спешил. Я прошел через парк, мимо фонаря Рубена, дошел до реки. Я шел тихим длинным путем, по велосипедным дорожкам, так что меня мало кто видел. Дальше и дальше, в темноте, с пистолетом наперевес. Через Лендал-бридж, через Стрип-лейн. Я чувствовал аромат диких цветов и листьев живой изгороди, слышал жаворонков и понимал, что почти пришел. Какой у вас был план? Вы собирались переночевать там, а потом двигаться на север, к Бенингбро, и утренним поездом уезжать неизвестно куда? Или вы собирались жить в лесу, как охотники времен неолита, вдали от цивилизации?

Мои подозрения усиливались. С чего бы он решил встретиться с тобой непонятно где? Я видел, что он сделал с Джорджем. Я слышал, что он сделал с Элисон Уингфилд. Я очень хорошо знал, на что способен его отец. Может быть, он назначил встречу здесь, чтобы совершить с тобой нечто невообразимое – намного более невообразимое, чему я был свидетелем – и потом удрать, потому что все выглядело бы так, словно двое влюбленных подростков просто удачно сбежали в ночь.

Мой путь преградил лебедь. Я до последнего не замечал его, и вдруг вот он, передо мной, крылья в стороны, угрожающее шипение. Наверное, поблизости пряталась его семья, которую он защищал, но мне показалось, что это одинокая птица, лебедь-разбойник, ищущий наживы, которой с меня не поиметь. Я был в тупике. Справа река. Слева заросли. Лебедь не двигался с места, и мне пришлось, оглядываясь, пробираться через плотный низкий кустарник.

Я вернулся на тропинку и услышал голос позади.

– Папа? Папа. Смотри.

Лебедя не было.

Он бесследно исчез.

На его месте стоял мальчик лет семи, с родимым пятном на щеке. Он тянул ко мне руку.

– Смотри, кто у меня на пальце! Смотри!

Я присел, и он подошел ближе. Уже было совсем темно, но я отчетливо видел блестящего зеленого жучка, ползущего по его пальцу – так же отчетливо, как глаза Рубена. Этот его упрямый взгляд, пытливый, давящий в ожидании ответа.

– Рубен, – сказал я.

– Это листоежка? Я нашел листоежку?

– Рубен? Откуда ты взялся?

Его голос посуровел.

– Это листоежка?

– Да, – ответил я, и на меня накатило воспоминание. – Правильно «листоед». Листоед.

Он выглядел грустным.

– Я не хотел толкать Брайони в крапиву. Прости меня, папа.

– Ничего, Рубен. С Брайони все хорошо.

Он нахмурился, будто я его обманывал.

– Она ушла.

– Нет, – сказал я.

– Мы ее потеряли. В темноте.

– Нет. Она дома. В безопасности.

– Она стала невидимой. Ее нет.

Я рассердился. Не на Рубена, а на себя, на свои нервы, вызвавшие его призрак.

– Нет, – ответил я. – Это тебя нет.

– А где же я?

Я похлопал себя по голове.

– Вот здесь.

– А где жук?

Я снова похлопал.

– И он здесь. Ты ненастоящий. Ты ненастоящий. А теперь мне пора.

– Папа, не бросай меня, – попросил он. – Не бросай меня, не бросай меня, не бросай…

Галлюцинация начала плакать. Я закрыл глаза и взмолился, чтобы здравый смысл не оставил меня.

– Пожалуйста, не дай мне сойти с ума… – просил я. – Не сейчас.

Я не мог позволить наваждению завладеть мной этой ночью, так что зажмурил глаза и медленно и осторожно протянул руку к кажущемуся лицу. Конечно, я ожидал, что наткнусь на пустоту. Я думал, что пальцы ухватят воздух и я смогу убедиться, что мне все привиделось. Вместо этого меня кто-то резко и очень больно укусил.

Ты помнишь, я и так уже сидел на корточках, так что, когда я отдернул руку, увидев лебедя, оказавшегося на прежнем месте, гравитация взяла верх. Я упал на спину.

Лебедь сразу же сильно забил крыльями и зашипел, как дьявол, а я отчаянно пытался встать на ноги, но не мог. Я валялся в неловкой позе, надо мной стоял лебедь, тянул ко мне шею и бил крыльями по ногам.

Я не мог его остановить.

Я снова попытался встать, но получил такой удар в грудь, что свалился, на этот раз в грязь. Уверен, он убил бы меня, и задним числом мне кажется, что таков и был замысел Божий (или того автора, который придумал мою историю), но я должен был обезопасить тебя, а значит, прожить еще несколько часов. Так что я потянулся к куртке, вытащил пистолет, и пока одна моя рука безрезультатно сражалась с лебединой шеей, другой рукой я выстрелил птице в грудь. После громкого хлопка лебедь в последний раз зашипел, а потом его шея обмякла. Из него текла, почти лилась, кровь, и ее вид меня парализовал. Жизнь ушла из него мгновенно, он пару раз вздрогнул в конвульсиях и повис мешком на моих ногах.

В жуткой панике я оттащил птицу к реке, стараясь, чтобы его кровь больше не попадала на мою одежду. Когда я увидел незаметную мне ранее лебединую семью, мирно спящую в гнезде, я испытал совершенно неописуемый ужас. О, Брайони, что я тогда чувствовал! Невинные, непорочные души этих живых существ. И когда птицу понесло течением прочь, когда она наполовину утонула, меня стошнило прямо в кустах, и я вдыхал холодный воздух, чтобы хоть немного прочистить мозги, но все напрасно. Я знал, что если переживу ту ночь, этот лебедь будет преследовать меня, как альбатрос старого моряка, до конца моих дней.

Там, где заканчиваются заросли, дорожка сужается и переходит в заливной луг. Ангар было отсюда видно, так что я решил не спешить и ждать в кустах.

Стычка с лебедем заняла больше времени, чем мне казалось. Часы показывали десять минут десятого. Денни должен был уже быть на месте. Но я сидел в зарослях черники и чертополоха и ждал его. А потом я почуял какой-то запах. Что-то пахло сильнее цветов. Запах пригоревшей карамели. Со стороны сахарного завода, застилая звезды, тянулся дым. Ночная смена. Они могут услышать выстрел и прибежать до того, как я спрячу тело.

Мимо окна ангара промелькнула тень. Это он. Я узнал его ужасную дутую куртку, которая была на нем, когда вы встречались у башни Клиффорда. Огромный пухлый кокон. Потом он исчез из виду. У меня появились вопросы. Что он там делал, в темноте? Он туда проник незаконно? Он знал хозяина ангара? Что он затевал? Как долго он будет ждать тебя, прежде чем уйти? С какой стороны он выйдет?

Я не видел двери. Она, разумеется, была – наверняка взломанная – но с этой стороны ее не было видно.

Прошу, представь меня там.

Представь меня в кустах. На корточках, в темноте. В лебединой крови и мокрой грязи. Со старинным пистолетом в дрожащей руке. Я хочу, чтобы ты поняла безумную поспешность моих мыслей. Пугающие сомнения, подрывающие мою решимость. Знакомые ощущения в голове, вызванные чужими воспоминаниями.

Я видел его. Видел Денни с другими ребятами, на Ист-Маунт-роуд. Он смотрел на меня.

– Не надо, – сказал он. – Не надо этого делать только из-за Талли.

Мой рот прошептал слова Рубена.

– Я не из-за Талли.

И сам Аарон Талли, смеется, глядя на ребят, и их смех ранит меня так же, как, наверное, ранил Рубена.

И Денни качает головой.

– Ты же убьешься.

Я стряхнул с себя воспоминание. Это неправда, сказал я себе. Такая же, как и остальныегаллюцинации. Этого не было. Денни был так же в ответе за все, как и остальные. Конечно был. Но я все равно чувствовал, как что-то меняется во мне.

Я едва опять не потерял над собой контроль, а эти огоньки в сознании сводили меня с ума, в самый неподходящий момент.

– Соберись, Теренс, – велел я себе. – Будь Теренсом.

Мое имя звучало как пустой звук, словно значило для меня самого не больше, чем для деревьев и трав, но тем не менее в моей голове прояснилось.

Денни хотел тебя обидеть. Несомненно. Однажды он покажет себя в полном, правдивом свете и сделает с тобой то же самое, что сделал с Элисон Уингфилд. Рубен играл с моим сознанием. Он хотел, чтобы Денни обидел тебя. Конечно хотел. Сам Рубен пытался навредить тебе всеми возможными способами после своей смерти. Я погнался за конем и встретил его – вот первый знак. Потом случай с Хиггинсом. Он находил способы пробраться в их сознание так же, как и в мое. Его завистливый дух не мог смириться с тем, что ты еще со мной, так что больше всего хотел, чтобы ты сбежала с этим злодеем.

Надо было действовать быстро, потому что Рубен напирал.

Я встал и пошел по полю.

И пока я шел по этим древним землям, я был не более, чем пустым сосудом. Рубен в любую секунду мог появиться снова и завладеть мной, но его не было. Остался только я, наблюдающий за самим собой, Теренсом с пистолетом в руке, и он шел так, чтобы никто не увидел его из окна.

Теренс прибавил шагу, стараясь не отвлекаться на собственные движения и боль в левой ноге.

Он увидел дверь. Темный деревянный прямоугольник, медленно качающийся у стены ангара. Он замер. Поднял оружие.

Он стоял молча, выжидая, как волк. Он ощущал невысокие деревья и кусты за спиной, неторопливо текущую реку по правую руку. И вот появился мальчик в своей дутой куртке. Силуэт, казавшийся слишком маленьким для такого расстояния между ними, как будто искажалась перспектива.

Видел ли его мальчик? Теренс не знал. Все, что Теренс знал – это пистолет в руке. Он поднял его и выстрелил.

Он промазал. Наверняка промазал. Секунду мальчик стоял неподвижно, не издавая ни звука.

Теренс пошарил в кармане в поисках еще одного патрона, и вдруг мальчик схватился за плечо и упал, а потом закричал. А потом появился еще кто-то, еще один силуэт. Юноша ростом с Денни. Нет, крупнее. Взрослый мужчина присел возле распростертого тела.

* * *

В ТЕМНОТЕ ничего нельзя было понять. Теренс, которым я снова стал, запаниковал. Кто был этот мужчина, который потащил Денни в сторону, и я не видел, куда? Я не знал. Нужно было уходить. Тысяча черных мошек облепила меня и злобно зажужжала в уши.

Я услышал еще кое-что. Детский плач, крик, где-то там, за зарослями. Я обернулся и пошел – побежал, прихрамывая и спотыкаясь – на звук, а мошки догоняли меня. За кустами возле деревьев лежали двое скорчившихся младенцев, и один из них плакал. Как всегда, рыдал он, а ты лежала рядом и молчала.

– Ш-ш-ш, – сказал я Рубену. – Ш-ш-ш, прошу тебя.

Я закрыл глаза и рот, чтобы туда не попали мошки, и собрался взять его на руки. Жужжание прекратилось. И плач тоже. Младенцы исчезли.

А потом я отправился домой. Через заросли, по тропинке, чувствуя немой крик каждого дерева, каждого жучка, каждого живого существа вокруг.

* * *

ТЫ сейчас сидишь? Ты у Синтии? Я представляю выражение твоего лица так ясно, будто ты рядом, хмуришься, глядя в ноты. Ноты нового для тебя произведения. Глаза расширены. Вздрагиваешь.

Прошу, не бойся. Мне невыносима мысль, что ты можешь бояться еще и меня, даже когда я в могиле.

В могиле.

О, я уже чувствую. Чувствую, как сквозь меня растут незабудки, как Китс чувствовал за несколько дней до своей смерти. Знаешь, так странно. Сидеть здесь, в машине, писать при тусклом освещении, почти ничего не видя. Знать, что завтра меня уже не будет, что я уже ничего не добавлю к этим словам, знать, что я уже ничего не буду знать. Или же ко мне придет другое знание. Как к Рубену.

Нет.

Нужно прекратить прямо сейчас. Эту жалкую слабость. Этот страх, что…

Забудь.

Представь мою панику. Представь на секунду, что я почувствовал, когда вернулся, отпер дверь чердака и обнаружил, что тебя нет, а окно открыто.

Я был в таком диком отчаянии, что начал искать – за дверью, под старой кроватью, среди коробок, надеясь, что это очередное наваждение. Галлюцинация наоборот – ты здесь, но кажется, что нет. А потом я увидел листок на полу.

«Советы Гусеницы».

И остальные страницы, разорванные, разбросанные по некогда зеленым доскам пола, как неизвестная карта, незнакомый архипелаг текста и иллюстраций с изображениями чаепития.

– Брайони? Ты где? Детка? Детка! Детка! Где ты? Брайони! Выходи!

Кажется, тогда я подошел к окну и начал понимать, каким путем ты отсюда сбежала. Я до сих пор не очень представляю, как тебе это удалось. Ты рисковала жизнью, вылезая из окошка на старую черепицу, твои ноги цеплялись за водосточную трубу, потом ты неловко повисла напротив окна своей спальни, переползла по коньку крыши и, хватаясь за плющ, спустилась по решетке. Слепое безумие любви.

На мгновение я решил, что ты мертва. Увидел отвалившийся кусок черепицы, представил, как он выскальзывает у тебя из-под ноги, и ты падаешь. Всплеск адреналина, и я рванул вниз по лестнице. Схватил оставленные в магазине ключи, опять врезался бедром в комод и чуть не уронил Девушку с тамбурином.

Твои следы вели от лужи и исчезали за оградой. Радость, что ты жива, быстро сменилась беспокойством о том, куда ты могла пойти. Подсказок не было. Парк, фонарь, равнодушные машины на дороге. Я внимательно смотрел по сторонам, но поздно. Ты испарилась.

И вдруг тихий звук. Телефон в магазине, в такое-то время.

У меня слегка заложило уши от выстрела, но с каждым звонком мне становилось все страшнее.

– Да?

Молчание.

– Да? Алло? Алло!

Тяжелое дыхание.

– Кто это?

И вдруг его голос.

– Мистер Кейв?

Я посмотрел вокруг, на предметы в темноте – статуэтки, вазы, письменные столы, напольные часы. Они сжимали кольцо вокруг меня. Я попал в засаду. Я был генералом Гордоном в Хартуме, и меня окружали махдисты.

– Да, это мистер Кейв. Кто говорит?

Я знал ответ.

– Это Денни.

Я отодвинул трубку от уха.

– Мистер Кейв? Мистер Кейв? Мистер Кейв!

Наверное, я убил его, и со мной разговаривал еще один призрак. Сперва Рубен, теперь Денни. Это проявления чувства вины, не более того.

– Нет, – сказал я. – Ты не Денни.

Я взял ближайшую ко мне статуэтку. Девушку с тамбурином.

– Брайони. Она… в нее кто-то… в нее кто-то стрелял.

Я не отвечал. В моей голове носились образы. Пустой чердак. Разорванная «Алиса». Тонущий лебедь. Падающая фигурка в куртке Денни. Склонившийся над телом мужчина. Младенцы в крапиве.

– Она… в больнице.

Он плакал, этот призрак.

– Она в больнице. Ее оперируют… мы были… мы были в Роклиффе. На лугу. Я взял деньги, которые вы мне дали, и мы хотели сбежать. Простите меня. Но кто-то стрелял…

– Кто-то… кто-то. Кто-то.

– Джордж Уикс. Я думаю, это Джордж Уикс. Он уже нападал на Брайони. Поэтому я его тогда…

– Нет, – сказал я. – Это ты нападал.

И тут я вспомнил Джорджа, стоящего наверху, и твое испуганное лицо. Что он тебе сделал? Почему ты мне ничего не сказала? Ты думала, что я ничего не узнаю? Ты думала, что сбежишь с Денни, и вот он, ответ?

Я повесил трубку и позвонил в справочную больницы. Тихий голос ночного дежурного велел мне подождать. Металлический звук серенады Моцарта должен был успокоить мои нервы.

Я вспомнил, как Джордж сидел в магазине с расквашенным лицом и рассматривал статуэтку. Мое сердце забилось с невероятной скоростью, когда я перевернул её и прочел надпись на основании.

Элисон Уингфилд, 1932.

Она выскользнула из моей руки и разлетелась на куски. Я весь сжался, погружаясь в струнные звуки вальса Моцарта, и сдался сидящим в засаде предметам.

И потом меня накрыло. Все сразу.

Я увидел, что экскурсия с привидениями подошла к концу. Я увидел, что похожий на снежного человека блондин повернулся и почти заметил меня. Я увидел, как он пожал плечами и пошел себе, вдоль стены, в сторону тихих переулков. Я увидел, как он срезает путь через лужайку к библиотеке. Я увидел в своей руке бутылку. Я пробежал мимо библиотеки, готовясь встретить его с другой стороны. Один удар – и он падает, лицом в траву, как мертвый.

Я смотрел на воду. Капли падали с окаменевших предметов. Была глубокая ночь. Я проехал много миль и перелез через два забора, чтобы забраться сюда, но ничего не нашел. Я шагал дальше, мимо цилиндра, и полотенец, и резиновых сапог, пока не увидел браслет. Я протянул руку, коснулся его, и мне стало легче.

Сквозь мои пальцы текла вода, бросающая вызов времени.

– Смотри, папа, – прошептал я. – Я…

Где-то вдалеке залаяла собака. За деревьями мелькнул фонарь. Два мужских голоса, все ближе. Браслет никак не отцеплялся. Я уронил его в воду и потерял. Потянулся за ним, но на ощупь все холодные камни были одинаковыми.

Я держал в руках твою куклу работы Хандверка. Секунду я смотрел на тонкий шов на шляпке, на изысканный цветочный рисунок на платье, и ощущал какую-то чужую ярость. Я открутил фарфоровую голову, а туловище швырнул тебе под кровать. Потом тихонько зашел в кухню и бросил кукольную голову в мусорное ведро. Она валялась на морковных очистках, а ее глаза смотрели на меня.

– Прощай, Анжелика.

Я увидел Денни в той комнате, в тот день, когда Рубена заставили пить то мерзкое пойло. Я увидел, как он прошел по забросанному игрушками ковру и прижал Аарона Талли к стене.

– Отвали от него, – сказал Денни.

– С Меченым все в порядке, да, Меченый? – смеясь, спросил Талли.

– Его зовут Рубен, ты…

Началась драка, а еще один мальчишка как попало колотил по игрушечным клавишам. Денни швырнул Аарона на пол, сломав игрушечный замок. Он ударил его кулаком по лицу, и я увидел того малыша, Кама, он кричал «хватит!», а я, Рубен, сидел и смотрел на пустую бутылку в моей руке.

Была ночь, а я стоял посреди парка. Лицом к огню. Пластиковая бутылка из-под нашатыря упала на землю, а я подошел поближе, прикрывая лицо руками, и ощутил жар, пожиравший твою виолончель. Я стоял и слушал эту дикую трещащую музыку, пока в траве не осталось ничего, кроме черной обожженной слезы.

Я увидел пистолет, приставленный к голове спящего Талли. Я услышал свой голос, велящий ему проснуться. Я увидел страх в его детских глазах, с которым он слушал мои угрозы.

Флакон пилюль у его постели. Таких же голубых, как барбитураты, которые принимала моя мама.

– Вы кто? – спросил он.

– Ты меня знаешь, – сказал я. Точнее, мой голос. – Я Меченый.

– Что? Что? Что??

Я увидел, как он вылезает из постели, в футболке и трусах.

– Моя мамка…

– Твоя мама на ночной смене.

Я увидел, как он берет ручку и бумагу, которые я достал из шкафа. Услышал, как диктую ему: «Простите меня. Но я не могу смириться сам с собой». Он выводил каждую букву, и его руки дрожали.

Я покрепче перехватил подушку. Я смотрел на тебя, такую идеальную, спящую, и чувствовал то, что чувствовал он. Его желание быть с тобой и только с тобой, подальше от отца. Так, как когда-то давно. Вместе. На равных. В полном спокойствии.

А потом какофония стихла. Я лежал на полу. Вокруг меня, в тикающей тишине, сгрудились странные темные силуэты. Крохотные фигурки смотрели на меня с деревянных гор, просчитывая следующий шаг. Я был великаном на чужой земле, поверженным Гулливером, ждущим, пока армия лилипутов возьмет его в плен.

Я не мог пошевелиться. Я лежал, спал и не спал одновременно, и не Рубен и не Теренс, а тьма за стенами магазина постепенно уступала свои права белому дню.

* * *

Я ПОСМОТРЕЛ в зеркало, но увидел там не Гулливера, а Робинзона Крузо. «Во что же ты превратился?» – подумалось мне.

Я прибыл из цивилизованных краев, а стал позорным дикарем.

Когда-то я верил в этот мир. Я ценил его старину. Я чинил вещи, созданные человеческими руками.

Я верил, что в этом смысл существования нашего вида. В потребности сохранить то, что появилось до нас, восстановить прошлое и усвоить его уроки. Именно это делает нас людьми, именно это отличает от других животных. Со времен неолита мы что-то создавали, некую лестницу морали, по которой поднимались все выше и выше – выше обезьян, акул, волков, с которыми мы делим эту планету. И тем не менее, именно мы ошибаемся, не так ли?

Ведь нет никакой разницы, да? На базовом уровне мы точно такие же животные. Разница только в том, что внутри нас живет трагическая потребность понимать этот мир, изображать его с помощью искусства и препарировать с помощью науки, а потом компенсировать недостаточное понимание с помощью материальных благ. С помощью часов, кукол, чернильниц, которые убивают нас не хуже пистолета.

Теперь-то я осознаю. Теперь, перед лицом океана вечных душ, я осознаю все наши ошибки.

Я осознаю, что мы лжем, как никто. Мы, коллекционеры, мы, реставраторы, мы, глупые отцы. Мы ищем понимания, недоступного нам. Мы уверены, что достигли этого понимания, и что оно отгораживает нас от остальных видов, так же, как верим, что наше сознание отделено от других. Я свято в это верил. Но был неправ. Мы все связаны, мы все плывем в одной лодке, в одном и том же бесконечном море. Нет никакого низа и верха. Нет никаких «их» и «нас». Ни тебя, ни меня. Наши друзья и враги – внутри нас, а мы – внутри их. Мы знаем об этом в младенчестве, как я знаю сейчас, но утрачиваем это знание. А потом опрокидываемся и разлетаемся на куски, как Вавилонская башня.

Мы рождаемся цивилизованными, но постепенно понимаем, что знания превращают нас в одиноких дикарей.

Прежде чем уйти, я решил навестить Джорджа. Бедная миссис Уикс смутилась, увидев меня за дверью.

– Я думала, это почтальон, – сказала она.

На мгновение я представил совсем другую жизнь.

Я представил, что не обижал тебя.

Я представил, что пришел не поговорить с Джорджем, а увидеться с миссис Уикс.

Я представил, что мой автор уготовил мне другую историю.

В этой истории я бы заглянул в ее небесно-голубые глаза и спросил, не согласится ли она сходить со мной в театр. Синтия говорила, что в «Плейхаус» ставят «Вишневый сад». И мы бы сходили, я и миссис Уикс, потом обсуждали бы постановку, кивая и соглашаясь, что режиссерское решение было довольно смелым. Мы бы назначили еще одну встречу, я бы пригласил ее на ужин, я бы промакивал уголок рта салфеткой и говорил, как замечательно она выглядит. Перешли бы на «ты». Я бы называл ее по имени, а она бы говорила, что рядом со мной ей уютно и спокойно. Позже мы бы сказали детям, что у нас серьезные отношения, и вы бы порадовались за нас. Мы бы жили все вместе. Вы с Джорджем (не настоящим Джорджем, а таким, каким я его представлял) рано или поздно покинули бы отчий дом, а мы бы с миссис Уикс вместе ездили на ярмарки, она бы писала портреты. И постепенно, пока дни становились бы все короче, мы снова смогли бы быть счастливы.

Но увы, моя история была совсем другой.

– Мистер Кейв, у вас все в порядке? – оглядела она меня с головы до ног.

– Да, – медленно ответил я, возвращаясь к своему плану. – Я пришел поговорить с Джорджем, если он, конечно, дома.

Она была такая хорошенькая – золотистые волосы, идеальная белая блузка, придающая ее облику совершенно небесную легкость.

– Да, – ответила она. – Он дома. Входите, прошу вас.

Она распахнула дверь, и я вошел в выложенную плиткой прихожую. Пахло кофе. Тихонько играла музыка. На стене висел портрет – светловолосый мальчик с челкой и в очках, лет пяти-шести, с беззаботной улыбкой во все широкое лицо.

– Джордж? Джордж! К тебе пришел мистер Кейв. Джордж!

Над моей головой послышались тяжелые шаги и скрип викторианских половиц. До этого момента я держал себя в руках, но как только узнал звучащую мелодию, сломался.

– Бетховен, – сказал я и еле смог сдержать смех, когда до меня дошло. – «Лунная соната».

– Да, именно, – сказала она, коротко одаривая меня своей особой улыбкой. – Очень люблю первую часть.

– Да, первая часть прекрасна, не так ли? – сказал я, внезапно тараторя. – Я бы сказал, такая возвышенная, первая часть. Бетховен, конечно, так не считал. В его понимании, он создал невообразимого монстра, обладающего собственной волей, собирающего полные залы по всей Европе, но сам Бетховен не понимал, отчего это его произведение стало таким популярным.

Я стал в подчеркнуто философскую позу, прижав палец к подбородку.

– Но в этом ведь и дело, да, миссис Уикс? В этом и заключается наша трагедия. Мы хотим, чтобы мир был таким, каким мы его представляем. Чтобы вещи были такими, какими мы их видим. Мы хотим контролировать тех, кого любим, но при этом не можем контролировать даже собственное сознание.

Миссис Уикс перестала улыбаться и нахмурилась.

– Мистер Кейв, с вами все в…

Я жестом не дал ей закончить вопрос.

– И осознав это, мы теряем равновесие, – продолжал я. – Мы начинаем испытывать тот самый «жгучий страх», который испытывал бедный Людвиг. Как будто наши души куда-то проваливаются, падают. Многие великие поэты испытывали нечто похожее. Китс, например. Саморазрушение. Даже не отсутствие идентичности, а будто бы поглощенность чужой сущностью, миссис Уикс. Поглощенность, которая не просто ставит тебя на место другого человека, а… О, Джордж, а вот и ты.

Миссиc Уикс обернулась и увидела на лестнице сына. Он стояла на третьей ступеньке, возвышаясь над нами, громадный, разделенный надвое, как глобус линией экватора, махровым поясом халата. Поскольку он был лохмат и в пижаме, я понял, что он только что вылез из постели. Тем не менее, ему явно была понятна цель моего визита. В глядящих на меня из-под толстых линз опухших глазах я увидел смертельный ужас.

– Здравствуйте, – сказал он далеким голосом.

Я откашлялся и попытался говорить спокойно.

– Да, Джордж. Я хотел с тобой поговорить. Нам надо поболтать. Наедине.

Миссис Уикс снова повернулась ко мне, разинув рот.

– О чем это вы хотите с ним поболтать?

Я сделал вдох, а потом ответил:

– О некоей Элисон Уингфилд.

Джордж побледнел и заметно съежился.

– Я не уверена, что сейчас подходящее время, мистер Кейв, – сказала миссис Уикс. Она заметила, что у меня дрожат руки. – Вам, похоже, нужно немного…

– Все хорошо, мам, – проблеял он. – Мы побеседуем.

– Джордж, я не думаю, что…

Он закрыл глаза.

– Побеседуем.

Миссис Уикс сдалась перед настойчивостью сына, но моя ее все еще беспокоила. Мне было интересно – что Джордж ей наплел, чтобы объяснить свои побои. И все же миссис Уикс отступила, а я пошел за Джорджем в гостиную, уставленную такими знакомыми мне предметами из моего магазина. Там стоял сосновый комод, а Арабская танцовщица и Ника с венком устроились на журнальном столике у дивана.

Миссис Уикс отправилась в сад развешивать белье сына, но все равно поглядывала на нас через заднюю дверь.

– Ты солгал, Джордж, – мой голос был тихим, тише, чем его паническое дыхание.

– Да. Я знаю. Пожалуйста, позвольте мне объяснить. Простите меня, мистер Кейв.

– Кто ты, Джордж?

Он был в ужасе.

– Что?

– Я спрашиваю, кто ты. Кто ты? Верный Горацио? Вряд ли. Ты, скорее, Яго. Я просто пытаюсь расставить все на свои места. Что тебе от нее нужно? От Брайони?

– Мне ничего не нужно, – он выставил вперед ладони.

– Тогда почему он тебя избил? За что Денни тебя избил?

– Я не знаю, мистер Кейв. Он сумасшедший, – он не мог поднять на меня глаза.

Я кое-что вспомнил.

– Помнишь тот день в магазине? Ты был наверху. Что ты ей сделал?

Он хрипел и оглядывался на старинную мебель. На комод, который я помогал вытаскивать из магазина его отцу.

– Ничего, – ответил он. – Честно. Я ничего… Я…

– Денни сказал мне совсем другое, Джордж.

Я перехватил внимательный взгляд миссис Уикс, вешающей на веревку клетчатую рубашку Джорджа, и пригласил его жестом на диван, откуда мы были бы не видны ей.

– Садись, – сказал я чуть громче, чем звучала нежная фортепианная мелодия. – Отдышись.

Он медленно и осторожно опустился на диван, но даже это движение далось ему с трудом. Я все еще стоял, но так, чтобы миссис Уикс не увидела нарастающую ярость на моем лице.

– Мне нужен…

– Ты напросился работать в магазин, чтобы подобраться к ней поближе, да? Ты ведь обидел ее? Она была твоей Элисон Уингфилд, не так ли?

– Нет, – произнес он, хватаясь за грудь. – Нет, я не… Пожалуйста… Мне… нужен ингалятор… я задыхаюсь… мне…

– Что?

Слабый указующий жест, как у Платона на фреске «Афинская школа» (помню, с каким лицом ты смотрела в Риме, в музее Ватикана, на этот впечатливший тебя шедевр).

– В спальне… – сказал он, прерывисто дыша, все громче хрипя на каждом вдохе. Он изменился в лице, его пятнистые розовые щеки становились багровыми.

– Тише, Джордж, – я помню, как повторял это, подходя к нему все ближе. – Тише, тише.

А потом я взял подушку и прижал к его лицу. Он схватился за меня, отчаянно потянул за одежду.

– Тише. Тише. Тише.

Я не видел лица Джорджа, и мне было так легко делать то, что я делаю, не обращая внимания на жалобный треск очков под все сильнее прижимающейся подушкой. И спустя еще сотню моих «тише», его мать вдруг оказалась за моей спиной, вопя, как животное – мы ведь животные – хватая меня за воротник, вцепляясь, как когтями, заглушая Бетховена.

Я двинул рукой и попал локтем ей в грудь. Она упала, ударившись головой об угол комода, а я отпустил подушку.

Я понимал, что натворил. Какое темное дело я совершил в состоянии слепой одержимости. Я. Теренс Кейв. Собственноручно.

– Миссис Уикс? Джордж?

Но это были не они. Не они, Брайони. Клянусь, я видел не их.

Я смотрел на диван и видел твоего брата, точно на том же месте, где лежал Джордж. Те же стеклянные глаза, которые смотрели на меня с мостовой. Я видел кровь на его лице. Не призрачную, а вполне настоящую, пропитывающую обивку с узором из геральдических лилий. Потом я обернулся к телу на полу, и увидел не миссис Уикс, а твою маму, в голубой рубашке с подвернутыми рукавами, которая была на ней, когда явились грабители, в той же несуразной позе, что и пятнадцать лет назад.

Твое лицо на больничной подушке было таким бледным и спокойным. Я молился, чтобы на нем появилась хоть морщинка, трещинка на стенке вазы – хоть что-нибудь, что омрачило бы твою красоту.

– Пожалуйста, Брайони, – умолял я, как когда-то умолял Рубена.

По одеялу тянулся тонкий луч света, искривляясь там, где лежала ты.

– Пожалуйста.

Денни рядом не было, он где-то беседовал с полицейскими.

Меня никто не видел, кроме медсестры. Медсестра спросила, не хочу ли я пить. Я сказал «нет», хотя во рту у меня пересохло. Мне казалось немыслимым преступлением заботиться о себе, пока ты беспомощно лежишь здесь. Медсестра незаслуженно одарила меня мягкой улыбкой и тихонько вернулась на пост заполнять бумаги.

Мне казалось, что ты умираешь, так что я не собирался тебя покидать. Полиция скоро идентифицирует пулю и выйдет на меня, даже если Денни им ничего не скажет. Тела Уиксов тоже скоро обнаружат, вот и дополнительные улики. Но мне было все равно. Меня не волновало даже, вернется ли опять Рубен по мою душу или нет. Если тебя не станет, как еще он сможет мне навредить?

Я посмотрел на остальных пациентов палаты. Ускользающие души, ведущие свою собственную борьбу со смертью. Старые, изношенные, отжившие свое тела, так не похожие на твое.

– Уйди.

Я снова посмотрел на тебя как на источник шепота. Мне, конечно же, почудилось. Ты была без сознания. Ты не пришла в себя. Может, снова пригрезилось. После случившегося в доме Уиксов мой мозг еле работал.

Я наклонился к тебе.

– Брайони?

Я нервно коснулся твоей руки. Луч света скрылся в одеяле. Я взглянул на медсестру, заполнявшую документы на посту, и намерился сказать ей, что ты, кажется, просыпаешься.

Я начинал понимать, что происходит. Я видел, что все пока еще висит на волоске. Что до триумфальной победы в твоем личном молчаливом сражении еще очень далеко.

Я сделал глубокий вдох.

– Рубен, скажи мне, чего ты хочешь? Чего? Я что угодно сделаю. Пожалуйста.

Медсестра отвлеклась от бумаг и посмотрела на меня. Я слабо улыбнулся и убрал руку с твоей руки. Медсестра нахмурилась, раздумывая, не встать ли из-за стола, но наконец вернулась к картотеке.

– Рубен? – я едва слышал сам себя. – Рубен? Прошу, не обижай ее. Пожалуйста. Ты же любишь ее. Она же твоя сестра. Она ни в чем не виновата. Это я виноват. Во всем. Во всем этом. Я виноват. Я, а не она. Пожалуйста. Я никогда не хотел обидеть вас.

– Уйди.

Луч вернулся, а вместе с ним пришло осознание. Я его бросил. На четырнадцать лет я его бросил, виня плачущего ребенка в том, в чем я должен винить себя. Вся его зависть, леденящая душу злоба – все исходило из меня самого. И если виноват я, то покончить со всем должен тоже я. Я поклялся это сделать. Я вернусь к нему.

Слабое трепетание. Такое слабое, будто его и не было вовсе.

– Детка?

И вот опять. Движение под веками. Сны, выкипающие пузырьками из кипящего котла.

Твой нос слегка дернулся, на лбу проступила морщинка, губы шевельнулись, пережевывая остатки сна. А потом глаза открылись, и ты снова была со мной, моя родная девочка. Живая и в сознании, ты смотрела мне в глаза.

– Пап? – слабым-слабым голосом.

– Брайони. Детка. Не волнуйся. Ты в больнице. Ты ранена, но все будет хорошо.

Ты испугалась.

– Денни?

– Все хорошо. Все хорошо. Он цел. Он скоро придет.

Ты как будто в полной мере поняла, что означают мои слова.

– Мне пора идти, Брайони. Но я вернусь, – в последний миг я солгал, наклоняясь поцеловать тебя в бровь, чтобы ты не видела моих глаз. – Мне пора, детка. С тобой все будет хорошо. Все будет хорошо. Вот увидишь.

Я отошел от твоей постели и сказал медсестре, что ты проснулась. Она вышла из-за стола, чтобы проверить, не ошибся ли я, говоря что-то, чего я не расслышал. На пороге я еще раз обернулся, чтобы в последний раз на тебя взглянуть. Ты смотрела на меня и хмурилась, и по этой упрямой морщинке я вдруг понял, что ты сможешь справиться с чем угодно. Ты переживешь все, что могли сделать с тобой моя жизнь и моя смерть, потому что ты такая же сильная, как твоя мама, и ты схватишь эту жизнь под уздцы так, как ее полагается схватить. Причиненные мной боль и стыд постепенно утихнут, и все останется в прошлом. Ты продолжишь без меня. Полная жизни. Стремлений. Любви.

Живая.

Надеюсь. Я надеюсь на это.

* * *

Я ЧАСТО представлял себе, как пойдет твоя жизнь. О, я предвидел прекрасную судьбу – ты выйдешь замуж за правильного мужчину, вы поселитесь в деревне, ты будешь играть в оркестре – а моя отцовская задача будет состоять в том, чтобы направлять тебя на твоем пути, помогая обходить поджидающие на нем опасности.

Теперь я осознаю свою глупость. Осознаю, как реставратор-самоучка, который рвет обивку, пытаясь ее восстановить. Я сам разрушил свою картинку. Тебя ждет не такое будущее, как я его себе представлял, и это нормально. Единственная цель жизни – принимать жизнь как таковую. Позволять детям искать свой собственный путь, понимая, что ни у кого из нас нет правильных ответов. Откуда у нас ответы, если мы даже не поняли вопроса? Я молюсь, чтобы в твоей жизни не было таких ошибок, как те, что погубили мою.

Я надеюсь, что, когда (или если) у тебя появятся дети, ты будешь любить их поровну, видя, какие они разные. Я надеюсь, ты понимаешь, что хоть мы и можем создавать жизнь, мы не можем ею владеть, и что наше желание оберегать не должно становиться потребностью обладать. Я надеюсь, ты знаешь, что детям принадлежит весь мир только потому, что они в нем появились, потому что в каждом моменте мы проживаем и вдыхаем его красоту.

Его красота – вот она, здесь, на широком участке земли, раскинувшейся передо мной в последний раз. Я помню, как гулял по этим полям за много лет до твоего рождения, как смотрел на бордово-зеленую карту диких трав. Был июль, цвел вереск, и тот вечер был совсем не такой, как сегодняшний. Сейчас красота мира несколько потускнела, но это все равно красота. И я сижу и вдыхаю эту красоту, вдали от машины, и я почти завершил свою задачу. Брайони, мне так хочется задержаться, но я знаю, что меня скоро найдут. Я чувствую, что приближается ночь, а с ней и они.

Две маленькие последние просьбы. Пожалуйста, скажи Синтии, что я прошу у нее прощения за записку – представляю, как она испугалась, когда нашла ее утром. Я знаю, что она сможет о тебе позаботиться, и поможет пережить все то зло, которое я тебе причинил.

И еще – фото моей мамы в гостиной. Оно на стене, как раз за входной дверью. Ты знаешь. Где она выглядит строго, словно поверх ее лица нарисована Грета Гарбо. Сохрани его. Я знаю, ты ничего мне не должна, но коль скоро ты это читаешь, смею надеяться, что ты сможешь выполнить мою просьбу. Если получится, сохрани его. Можешь даже не вешать на стену, только сохрани. Как угодно, где угодно, но сохрани, прошу.

Вот и все. Я закончил. Я все написал, и стою теперь так близко к финишу, что даже страх покидает меня. Мне больше нечего бояться, несмотря на то, что за мной уже идут. Я их вижу.

Они стоят передо мной, их немые призраки. Все, кого я потерял, кого я убил, и Рубен впереди. Он манит меня рукой, но в лице его я, наконец, вижу спокойствие.

Это конец, и мне не страшно. Я дам ему ту любовь, которая ему так нужна, и буду наблюдать, как ты живешь в этом прекрасном мире, и пусть мир сам решает, какой тебе быть.

Последнее дыхание дня касается моего лица и говорит, что пора.

Я отправляюсь к нему.

Спокойной ночи, детка.

Спокойной ночи.

Благодарности

Я хочу сказать спасибо:

Карадоку Кингу, моему агенту, за то, что непоколебимо, целиком и полностью верил в эту книгу с самого начала;

Дэну Франклину, моему издателю, который позволил мне нырнуть в темноту и не настаивал, чтобы я зажег факел;

Алексу Боулеру, Рэйчел Каньони, Элисон Хэннесси, Хлои Джонсон-Хилл и всем из «Джонатан Кейп» и «Винтэдж»;

Элинор Купер, Джудит Эванс, Кристин Гловер, Луизе Ламонт, Наоми Леон, Терезе Николс и Линде Шоннесси из «Эй Пи Уотт»;

Алану Молони и Тиму Палмеру из «Параллел Филм»;

Маттео Моретти и всех сотрудников «Хотел Арт» в Риме;

Майкла Фабера, Тоби Литта, Скарлетт Томас и Джанет Уинтерсон за то, что на протяжении нескольких лет помогают мне и дают советы.

Сноски

1

Перевод В. Потаповой

2

Британский киноактер, игравший героических и мужественных персонажей.

3

Американский комедийный актер, участник знаменитого дуэта «Лорел и Харди», исполнявший роль толстяка-недотепы.

4

Перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник

5

Отсылка к «Ромео и Джульетте» В. Шекспира (пер. Т. Л. Щепкиной-Куперник)

6

Имеется в виду Берта Рочестер из «Джейн Эйр» Ш. Бронте.

7

Фрэнк Синатра «At Long Last Love»

8

Кристофер Кросс «Best That You Can Do».

9

Д. Китс «Гиперион» (пер. Г. Кружкова)

10

В. Шекспир «Макбет» (пер. Б. Пастернака).

Content

Мэтт Хейг
Собственность мистера Кейва

Благодарности

Сноски