Кларк Стефан

Париж с изнанки. Как приручить своенравный город

Стефан Кларк

Париж с изнанки. Как приручить своенравный город

Copyright ©Stephen Clarke 2011

©Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)Предисловие

Париж – словно богиня мирового кино. Мы уже сбились со счета, вспоминая фильмы, в которых она блистала в главной роли – от романтических комедий и исторических драм до триллеров и даже мультиков. Нам кажется, что мы знаем про нее всё – по фотографиям, книгам, песням и обложкам глянцевых журналов, благодаря которым она всегда на виду.

Но конечно, мы не знаем всего.

Среди ее воздыхателей было много знаменитостей, она испытала немало великих потрясений за долгую историю и, как все истинные дивы, старается сохранить свою личную жизнь в тайне. Она благосклонно выдает нам кое-какие секреты, оставляя самое сокровенное при себе.

Но мы все-таки попытаемся заглянуть под дорогой ковер ее парадной залы и приоткрыть завесу тайны.

Этой книгой я вовсе не хочу отбить у вас интерес к этому городу – наоборот, я надеюсь, что Париж предстанет перед вами интересной и притягательной личностью, а не глянцевым идолом, каким его зачастую выставляют восторженные поклонники. Согласитесь, трудно по-настоящему полюбить человека, пока не узнаешь, чем он живет.

А любить Париж есть за что. Я прожил в этом городе бо́льшую часть своей сознательной жизни и до сих пор открываю в нем все новые соблазнительные прелести и поражаюсь его эксцентричности.

Будьте уверены, Париж достиг сегодняшних высот, потому что он действительно «звезда». И, в отличие от большинства кумиров большого экрана, его талант особенно заметен в крупных планах. Он выглядит шикарно даже при утреннем пробуждении, без макияжа, слегка заспанный. Что совсем неплохо для персонажа, которому перевалило уже за 2000 лет.

Стефан Кларк,

Париж, январь 2011 года 1. Парижане

Dieu a inventé le Parisien pour que les étrangers ne puissent rien comprendre aux Français.

(Бог создал парижан, чтобы иностранцы не могли ничего понять во французах.)

Александр Дюма-сын, писатель XIX века

В Париже полно парижан

Парижане имеют чудовищную репутацию людей эгоистичных, грубых и агрессивных, и хуже всего то, что они по-настоящему гордятся этим. Несколько лет назад ежедневная газета Le Parisien[1] выпустила серию рекламных роликов, которые крутили в кинотеатрах перед сеансами. Поскольку газета является региональным изданием общенациональной Aujourd’hui[2], героями сюжетов предсказуемо выступали сами парижане.

В одном из роликов парочка заблудившихся в городе японских туристов умоляет о помощи парижанина средних лет. Он безучастно смотрит на них, пока они тычут в карту и отчаянно пытаются выговорить слово «Эйфель». Когда до него наконец доходит, он отправляет их обратно по той улице, откуда они пришли, и счастливые японцы благодарят его едва ли не со слезами на глазах, как будто он только что спас им жизнь. Сам парижанин идет в другую сторону, сворачивает за угол – и вот она, красавица башня. Ловко он все-таки спровадил бедолаг. Финальная реплика: «Le Parisien, il vaut mieux l’avoir en journal» («Парижанин… лучше иметь дело с газетой»).

В другом ролике мужчина респектабельного вида мочится возле туалетной кабинки на улице. Сделав дело, он застегивает молнию, отходит и невинно улыбается женщине, к чьим ногам стекает ручеек из лужицы, которую он только что оставил на тротуаре.

А вот еще один эпизод: молодой парень стремительно направляется к кассе супермаркета, подрезая маленькую старушку со скромной корзинкой нехитрой снеди. Уже через несколько секунд к парню подтягивается его жена, толкая впереди себя огромную, нагруженную с верхом тележку. Парижанин невозмутимо пожимает плечами, словно говоря перепуганной до смерти старушке: «Извини, подруга, я был первым».

И самое забавное: каждый раз, когда я смотрел такую рекламу в парижских кинотеатрах, в зале стоял хохот. Я был потрясен – такое впечатление, будто «Нью-Йорк таймс» затеяла кампанию под лозунгом «Какая газета – такие и читатели… глупые и самоуверенные».

Но парижане вовсе не против оскорблений в свой адрес. Наоборот, им нравится воображать себя пронырами и умниками, всегда готовыми нагреть любого, кто по наивности попадается на их удочку.

Они даже были в восторге от рекламы, которая, на мой взгляд, зашла слишком далеко в своей наглости. Высокий шикарный парижский бизнесмен выходит из café. Он нехотя берет визитную карточку, которую ему протягивает семенящий рядом маленький человечек (по его угодливому поведению можно догадаться, что это provincial[3]). Парижанин садится в сверкающий внедорожник, сдает задним ходом и задевает припаркованный автомобиль. Все это происходит на глазах посетителей террасы café. Красавец выходит из машины, чтобы осмотреть ущерб – его внедорожник не пострадал, зато на автомобиле вмятина, – и тут его осеняет. Он достает из нагрудного кармана визитку коротышки, демонстративно показывает ее окружающим – мол, смотрите, какой я честный парень – и подсовывает ее под дворники лобового стекла пострадавшей машины. Теперь всю вину свалят на маленького лузера. Один-ноль в пользу бессовестного, коварного парижанина, и кинозрители в восторге.

Кому все-таки нравятся парижане?

В начале 2010 года журнал новостей Marianne[4] провел среди своих читателей опрос на тему, что они думают о парижанах, и ответ предсказуемо оказался по-французски противоречивым.

В целом, провинциалы высказали bonne opinion[5] о столичных жителях, признавая, что они рафинированные, хорошо образованные и модные, но сопровождая эти лестные отзывы потоком оскорблений.

Парижане удостоились и других эпитетов: высокомерные, агрессивные, нервные, снобы и эгоисты, к тому же куда менее великодушные, терпеливые, беззаботные и гостеприимные в сравнении с жителями провинций.

Но насколько серьезным можно считать этот опрос и не оказался ли он попросту сборником клише, распространяемых массмедиа (да теми же рекламными роликами газеты Le Parisien)?

Со всей определенностью можно сказать, что парижане считают себя обособленной расой, – возможно, потому, что Париж отделен от пригородов не только почтовыми кодами (все они начинаются на «75»), но и физическими преградами. Вдоль всей boulevard périphérique, кольцевой автодороги вокруг Парижа, тянутся бастионы высоток HLM – Habitations à Loyer Modéré (недорогое жилье для малоимущих) – этакая современная версия крепостного вала. И хотя стен уже давно нет в помине, двадцать arrondissements, собственно, и составляющих Париж, до сих пор называют intra muros — «в стенах». Неудивительно, что парижане слывут снобами – ведь этим средневекомым термином они словно закрепляют свое превосходство над теми несчастными, кому пришлось поселиться за пределами périph’ (такое сокращение принято среди «своих»).

Впрочем, это сознание географической уникальности кажется слегка преувеличенным. В конце концов, «маятниковый» мигрант, проживающий, скажем, в десяти километрах от Нотр-Дам, все равно окажется тем же парижанином, пусть и «по ту сторону périph’».

Кстати, именно эта «маятниковая» миграция и порождает пресловутую агрессивность парижан. Тот человек, что толкнул вас в métro или презрительно фыркнул, когда вы остановили его на улице с просьбой подсказать дорогу, возможно, вскочил с постели в шесть утра, потом втиснулся в набитую пригородную электричку и/или вагон подземки, где простоял сорок минут, уткнувшись носом в чью-то подмышку, рискуя сломать себе хребет от резких толчков поезда, а потом, уже в офисе, услышал от своего босса радостную весть, что ему предстоит двойной объем работы, так как коллеге добрый доктор выписал больничный на три месяца. Так что этому трудовому мигранту вовсе не до улыбок, когда вы пристаете к нему с вопросом, как пройти к Sacré Coeur[6].

Поэтому oui[7], парижане и их братья из пригородов агрессивные и нервные, но не больше, чем обитатели любого другого большого города. И они кажутся такими суровыми лишь потому, что им знакомы законы городской жизни, а те, кто эти законы не знает – туристы и провинциалы, – их раздражают. Для парижан сосуществование с пришельцами сродни походу на рыбалку с дилетантом, который в жизни крючка рыболовного не видел. Ведь каждый знает, что удочку не забрасывают в воду вместе с оснасткой. Как, вы не знаете? Ну, тогда остается посочувствовать вашей непроходимой тупости.

Именно эта навязанная жизнью нетерпимость объясняет, почему кулаки парижских водителей словно приклеены к клаксону и почему парижские официанты (которые обычно обслуживают безупречно, хотя со стороны кажется, будто они вас игнорируют) могут не на шутку вспылить. Многие посетители, особенно из числа иностранцев и непарижан, всего лишь любители в этой ресторанной игре, а официанты – профессионалы. И они попросту выражают раздражение тем, что вынуждены делить свою территорию с неопытными новичками. Короче, кажущееся недружелюбие парижан – вовсе не намеренная попытка оскорбить чужаков. Это лишь проявление их желания жить своей жизнью.

В то же время упреки в снобизме и эгоцентризме вполне обоснованны, поскольку с самого рождения в головы парижан золотым молоточком от «Шанель» вбивается сознание величия их города.

Париж по праву можно считать центром франкоговорящей вселенной. Возможны кое-какие нюансы формулировки, но этот город – центр Вселенной. Точка. Высшие чины любого престижного французского учреждения – будь то культуры, экономики или политики – должны находиться в Париже, чтобы «держать руку на пульсе», так что crème de la crème[8] всегда здесь, а те из них, кому посчастливилось быть парижанами, обязательно скажут, что их сорт crème самый сливочный.

Кстати, снобизм распространяется не только на варягов – парижане не жалеют и своих. Скажем, жители аристократических arrondissements свысока, со смесью упрека и жалости, поглядывают на обитателей менее престижных кварталов. Попробуйте сказать кому-нибудь из снобов Седьмого округа Левого берега, что вы живете на другой стороне реки – положим, в Двадцатом округе, – и вежливая гримаса тут же исказит лицо, словно вы признались в том, что у вас вши. И эта неприязнь взаимна. Телеоператор, проживающий в северном медиа гетто Девятнадцатого округа, поморщит нос при виде банкира из Шестнадцатого arrondissement на юго-западе города, мысленно окрестив его ленивым и безмозглым рабом мещанского капитализма. Между тем владелец лофта в красиво отреставрированном особняке Одиннадцатого округа чувствует себя пионером урбанизации на фоне окрестной бедноты.

Правила парижского снобизма так же сложны, как игра в шахматы в 3-D на двадцати досках одновременно, и это несмотря на то, что город умещается в пределах круга диаметром всего в десять километров. Конечно, ключевым моментом остается географический: если ты не живешь в пределах этого круга, то выбываешь из игры.

Нельзя сказать, чтобы у парижан не случались проблески неуверенности в себе. Они пасуют перед жителями Нью-Йорка, Сан-Франциско, Лондона и Милана – короче, перед теми, у кого есть собственный комплекс превосходства. И еще парижане испытывают страх, отчасти благоговейный, перед бедными banlieusards[9], полагая, что те, кому удается выживать в уродливых хибарах за километр от кинотеатров и приличных ресторанов, заслуживают le respect[10]. Успех французского рэпа, как и образцов кинематографического мейнстрима вроде фильмов Neuilly Sa Mère («Нейи, ее мать!») и Tout Ce Qui Brille («Все то, что сверкает»), в которых молодые арабы-banlieusards высмеивают до абсурда стереотипных снобов-парижан, доказал, что Париж сдает позиции знатока тенденций и мод. Ирония в том, что как только banlieusard рэппер или кинозвезда становятся знаменитыми, они тут же перемещаются intra muros и пополняют ряды типичных parisiens[11].

Как распознать парижанина

В двадцати arrondissements Парижа проживают около 2,2 миллиона человек, и они так же не похожи друг на друга, как шампанское и абсент, и при этом все они – парижане.

Видовое разнообразие парижан можно сравнить с фауной кораллового рифа. Но что делает их всех парижанами, помимо географии, так это характер взаимодействия между ними. Как и рыбам, им приходится лавировать в запутанных лабиринтах рифа. Мелким рыбешкам следует держать ухо востро, чтобы не стать добычей акул; креветки с опаской пересекают открытые пространства, чтобы не наскочить на краба; и, несмотря на яркий окрас, даже самым красивым индивидам не затмить прелесть самого рифа.

Парижане как особи селятся подвидами в определенных arrondissements. Таких подвидов десятки, и мы, конечно, не будем изучать каждый, дабы не превращать книгу в социологическую энциклопедию, но совершим короткий экскурс по каждому округу, познакомимся с его характерными представителями и узнаем их излюбленные места обитания. Спешу вас обрадовать: чтобы исследовать этот коралловый риф, снаряжение аквалангиста не требуется. Первый округ

Сердце Парижа прочно занято Лувром, Пале-Рояль (Palais-Royal)[12] и магазинами, поэтому мало кто рискует здесь поселиться, разве что вокруг Шатле (Châtelet)[13] и Лез-Аль (Les Halles)[14], где можно прикупить просторный лофт с балконом и открытыми деревянными балками по цене гораздо ниже, чем в соседнем квартале Марэ (Marais). Хотя немногие соглашаются жить в районе, который привлекает толпы racaille[15] (оскорбительное прозвище для молодых бездельников), которые приезжают сюда из северных banlieues[16] на RER (Réseau Express Regional, пригородное «легкое» метро) и слоняются по Лез-Аль, устраивая шумные сборища и пикируясь с полицией. Если в будний день вы хотите углядеть кого-то из местных, прежде всего чиновников из близлежащего Министерства культуры и Conseil d’État[17], располагайтесь на террасе кафе «Лё Немур» (Le Nemours), что при входе в сады Пале-Рояль, возле театра «Комеди Франсез». Второй округ

Еще лет пятнадцать назад это был район разительных контрастов. Квартал Сантье (Sentier) оставался средоточием швейных мастерских, в то время как новая пешеходная зона вокруг улицы Монторгейль (Rue de Montorgueil) привлекала интеллектуалов всех мастей, которые приходили сюда семьями, и это несмотря на соседство с улицей Сен-Дени (Rue Saint-Denis), где у каждой двери дежурили проститутки. Сегодня облагораживание района практически завершено – Сантье застроен лофтами, Монторгейль из уличного рынка превратилась в ресторанный дворик для хипстеров, где можно отведать суши из манго, да и проституток вытеснили. Местных жителей en masse[18] можно увидеть лишь воскресным утром, когда они дружными рядами выходят в булочные купить багет и выпить чашечку кофе перед наплывом фанатов суши. Наблюдать за местными лучше всего, устроившись в любом café на улице Монторгейль часов в одиннадцать утра воскресенья. Третий округ

Округ захватывает северную половину квартала Марэ, облагороженного достаточно давно и уже достигшего градостроительной зрелости. Его удивительно тихие средневековые улочки приютили частные художественные галереи (спасибо соседству с музеем Пикассо), солидные агентства недвижимости, магазины одежды и ультрамодные рестораны с подобающей публикой – молодой и слегка снобистской, – чего, собственно, и ожидаешь. Однако магазины и cafés на улице Бретань (Rue de Bretagne) на удивление разумны и практичны, хотя и обслуживают претенциозную молодежь, которая может себе позволить жилье в этом районе. Знаковое место – кафе Charlot на углу улиц Шарло (Rue Charlot) и Бретань. Интерьер слегка напоминает тематический парк «Старый Париж», но местные не обращают на это внимания, потому что терраса очень солнечная. Каждый день на время ланча ее оккупируют fashionistas[19] из окрестных шоу-румов. То же самое относится и к обеденным посиделкам на соседнем суперстильном рынке «Анфан-Руж» (Enfants Rouges)[20]. Четвертый округ

Сорок лет назад квартал Марэ был самой настоящей дырой, населенной людьми, которые, казалось, жили здесь вечно. Hôtels particuliers (особняки), черные от копоти, рассыпались на глазах. Это развязало руки городским властям, и они с упоением принялись крушить все и вся. Масштабная перестройка подарила нам Лез-Аль (в Первом округе), Центр Помпиду (парижане называют его Бобур – Beaubourg) и уродливый современный Квартал часов (Quartier de l’Horloge)[21]. Пережившие эпоху облагораживания, дома квартала Марэ сегодня выглядят нарядно и модерново, и невозможно определить характер их обитателей. Воскресным утром на террасах cafés можно увидеть американцев, прикупивших жилье в Париже, и родителей с маленькими детьми в сквериках. Также этот район остается привлекательным для некоторых категорий парижан: геев (однажды на улице Аршив (Rue des Archives) я услышал, как маленькая девочка спрашивала у своего отца: «Папа, а почему у этой принцессы усы?»), евреев (шабат на улице Розье (Rue des Rosiers) – настоящий фалафель-фестиваль) и шопоголиков. Ни евреи, ни геи не соблюдают традиционного французского расписания шопинга со вторника по субботу, так что жизнь здесь кипит всю неделю. Знаковые места: фалафель-бары и булочные на улице Розье или ресторан «Маронье» (Les Marronniers) в конце улицы Аршив – излюбленное место бранча, и не только среди геев.

Пятый округ

Большая, но умело замаскированная часть потомственной денежной аристократии Парижа сосредоточена именно в этом округе. Когда-то Латинский квартал был прибежищем нищих писателей вроде Джеймса Джойса и Сэмюэля Беккета, но сегодня они вряд ли смогли бы позволить себе роскошь жить здесь, разве что по соседству с crêperie[22] на улице Муффтар (Rue Mouffetard). Здешние жители, за исключением тех, кто проживает в крохотных chambres de bonne[23] (клетушках на верхних этажах), одеваются просто, так что у налогового агента да же не возникнет желания поинтересоваться стоимостью их апартаментов, да и дети стараются не выделяться из толпы, дабы не искушать юных воришек, которые приезжают сюда устраивать охоту на мобильники. Видите вон ту безвкусно одетую пожилую женщину с потертой хозяйственной сумкой, откуда выглядывают багет и пучок петрушки? Это миллионерша, владелица огромной недвижимости, и в один прекрасный день она оставит наследство тем школьникам, что, сбившись за столиком café, часами потягивают одну чашку кофе и так смакуют сигарету, будто она стоила им всех карманных денег (что так и будет, если отец узнает). Местные ходят за продуктами в магазинчики на улице Муффтар, несмотря на засилье туристов, и многие любят посидеть на солнышке на площади Контрескарп (Place de la Contrescarpe), хотя в высокий туристский сезон все они расползаются по своим загородным домам. Шестой округ

Во многом похож на Пятый округ, разве что его обитатели не боятся показного шика, а молодежь беспечно разгуливает в своих поло от Рене Лакоста, часах «Ролекс» и разъезжает на культовых итальянских мотороллерах «Веспа». Ищите здесь отголоски восьмидесятых – вязаные пуловеры, наброшенные на плечи, и девушек с длинными волосами и идеальными белоснежными улыбками, какие увидишь только на рекламных плакатах. Здесь же прижилось большинство интеллектуальных издательств, так что в café повышенная концентрация громогласных литературных гениев, стариков с выпивкой за чтением толстых рукописей и рафинированных курильщиков в поисках женщины, которую впечатлит знакомство с поэтом-любителем. Знаковое место – Les Éditeurs, литературное кафе с библиотекой на площади Одеон (Place de l’Odeon), где собираются писатели и издатели и до хрипоты обсуждают грядущую раздачу книжных премий. Примечательно и кафе Bonaparte, на углу улицы Бонапарт и площади Сен-Жермен-де-Пре (Place Saint-Germain des Prés). Здесь вы можете отобедать среди местных завсегдатаев и понаблюдать за ультрамодной и богатой публикой, которая следует в La Société, самый крутой ресторан, притаившийся за неприметной дверью прямо по диагонали, если смотреть от фасада Bonaparte. Седьмой округ

Говоря про свой переезд в Седьмой округ, следовало бы добавить: «Знаешь, я тут подумал и решил, что теперь заслуживаю “роллс-ройс”, о котором мечтал всю жизнь». Ну, или: «Меня назначили директором музея д’Орсэ». Жители Седьмого округа – сплошь аристократы, и они это понимают. Чтобы отыскать самого аристократического из них, отправляйтесь в «Ля Гранд Эписри» (La Grande Épicerie), гастроном по соседству с универмагом «Бон Марше» (Bon Marché). Вам нужен тот, кто говорит своим друзьям: «Naturellement[24], я всегда покупаю “Эрл Грей” в “Гранд Эписри”». Еще одно замечательное место – кафе Le Concorde, расположенное по адресу бульвар Сен-Жермен (Boulevard Saint-Germain), 239, ближайшее к зданию Национальной ассамблеи, нижней палаты парламента Франции. Перед началом заседаний сюда заглядывают депутаты, чтобы пообщаться между собой или надиктовать тезисы своим гламурным помощницам, самым сексуальным студенткам политологии. Восьмой округ

Из парижан здесь постоянно проживают только богатые дамы преклонных лет, которые надевают меховые манто, как только температура падает ниже двадцати градусов по Цельсию, их древние мужья – бывшие плейбои, – да нувориши, которым необходим огромный подземный гараж, чтобы парковать свои внедорожники BMW. А так Восьмой округ – это сплошь офисы, магазины, театры, дома моды и Елисейские Поля, разрезающие его посередине. Когда-то я работал в этой части города, и для меня любимой наблюдательной точкой было L’Avenue, аристократическое кафе на углу улицы Франсуа Премье (Rue François Premier) и авеню Монтень (Avenue Montaigne). Для многих так важно засветиться в этом кафе, что даже в разгар зимы на его открытой веранде обедают посвежевшие после недавнего фейслифтинга дамочки, в то время как мимо проносятся клерки, спешащие в тепло своих офисов. Если же вам захочется поесть в уюте, поднимитесь по Франсуа Премье в «Антенн» (L’Antenne), кафе на углу улицы Тремуай (Rue de la Trémoille). Сюда на ланч стекаются офисные работники и медийные персонажи с радиостанции Европа-1, так что никогда не бывает скучно. Девятый округ

До недавнего времени район между площадью Пигаль (Place Pigalle) и «Галери Лафайет» (Galeries Lafayette) был своеобразным перевалочным пунктом, куда на время переезжали люди, которые никак не могли решить, какой arrondissement им нравится больше всего. Сегодня этот район во многом повторяет судьбу Второго округа. Интернет убивает как секс-шопы, так и магазины гитар, и окрестности приобретают лоск. Задрипанные кафе переделывают в «традиционные бистро», где carpaccio de boeuf[25] вытесняет из меню jambon-beurre (багет с ветчиной), чтобы удовлетворить запросы новой клиентуры – художественно небритых мужчин и женщин с солнцезащитными очками «Рей-Бан» в качестве ободков на голове. Впрочем, вы можете увидеть и прежних обитателей квартала – владельцев секс-шопов и стареющих проституток – в маленьких кафе к югу от площади Пигаль. Но будьте начеку: если при входе в бар к вам подойдет и поздоровается недоодетая девушка с иностранным акцентом, готовьтесь раскошелиться на очень дорогой напиток. Самая высокая плотность стильных новичков – в ресторане отеля «Амур» (Hôtel Amour) на улице Наварен (Rue de Navarin).

Десятый округ

Отчасти его можно назвать «бесхозным». Вокруг Северного вокзала (Gare du Nord) и бульвара Страсбур (Boulevard de Strasbourg) все та же грязь, хотя шри-ланкийская община, заселившаяся севернее вокзала, начала приводить свою территорию в порядок, заодно обеспечивая город одной из лучших и дешевых этнических кухонь. На станции метро «Шато д’О» (Château d’Eau) зазывалы африканских парикмахеров приглашают женщин прийти завить или выпрямить кудри. Пятнадцать лет назад зона канала на востоке arrondissement принадлежала парижским хиппи, и до сих пор она привлекает ночных жителей города, которые расслабляются либо в местных ресторанчиках и барах, либо просто сидя у воды. Мои любимые точки – это ланкийские cafés возле станции метро «Ля Шапель» (La Chapelle), где тамилы собираются на ранний ужин или просто поболтать после работы, а также один из мостов через канал Сен-Мартен, когда в разгаре летние вечерние пикники. И просто чтобы увидеть по-настоящему убогий Париж, стоит пробежаться по улицам квартала Страсбур – Сен-Дени (Strasbourg – Saint-Denis), мимо китайских трущоб и всех прелестей жизни новых иммигрантов. Одиннадцатый округ

Бастилия, в прошлом район мебельных фабрик, превратился в шопинг-гетто известных марок, но, за исключением улиц Рокетт (Rue de la Roquette) и Фобур Сент-Антуан (Rue du Faubourg Saint-Antoine), это по-прежнему живой и многоликий arrondissement, населенный средним классом, живущим по соседству с арабами – владельцами мелких лавок и простыми парижанами, которые поморщатся, если вы по-английски спросите у них дорогу к кладбищу Пер-Лашез. Район Оберкампф (Oberkampf) до сих пор остается одним из лучших мест ночной жизни города и привлекает шумные толпы разномастной публики – от подростков до более солидных господ сорока с небольшим. Для более спокойного и непринужденного обзора лучше выбрать террасу Pause Café на углу улиц Шаронн (Rue de Charonne) и Келлер (Rue Keller). Это место прославилось (по крайней мере, среди парижан) после выхода на экраны в 1996 году фильма Chacun Cherche son Chat («Каждый ищет своего кота»). Двенадцатый округ

Этот отдаленный arrondissement населяют и представители среднего класса, которые искали более дешевую альтернативу Одиннадцатому округу, и беднота. Самые интересные места – сады Куле-Верт (Coulée Verte), в буквальном переводе «Зеленый поток», тянущиеся от Бастилии вдоль старинной железной дороги, и оживленная площадь Алигр (Place d’Aligre). Каждую неделю здесь шумит воскресный рынок. Приготовьтесь к обильному слюноотделению и к тому, что местные изрядно оттопчут вам ноги, пока вы будете прорываться к прилавкам с вкусной и дешевой едой. Здесь вы увидите парижскую демократию в действии, когда бедные и богатые одинаково усердно работают локтями в борьбе за испанскую клубнику по подозрительно низкой цене. И это всего в нескольких метрах от старого крытого рынка, где можно купить индивидуально упакованные, собранные вручную, органически выращенные сорта французских ягод, килограмм которых сопоставим по стоимости с подержанным «рено». Тринадцатый округ

Здесь находится самый большой в Париже и самый китайский Чайна-таун возле Порт-де-Шуази (Porte de Choisy), с аутен тичными ресторанчиками и настоящим колониальным духом. Примечателен и квартал Бют-о-Кай (Butte aux Cailles), напоминающий провинциальное селение с узкими улочками и скромными низкими домиками, – вполне себе южный вариант парижского Монмартра. Поначалу я думал, что название местечка переводится как «Холм перепелов», что очень даже по-деревенски, пока мне не сказали, что словом caille когда-то называли проституток. Сегодня вы, конечно, не встретите здесь никаких борделей, разве что увидите, как китайские массажистки расклеивают на фонарных столбах номера своих телефонов. По вечерам квартал Бют превращается в зону молодежных вечеринок. Похожие на студентов типы занимают места в барах или терпеливо стоят в очереди, ожидая свободного столика в невероятно популярном Café Gladines, дешевом и веселом баскском ресторанчике, расположенном в доме № 30 по улице Сэнк Дьяман (Rue des Cinq Diamants). Четырнадцатый и Пятнадцатый округа

С точки зрения изучения местных нравов, эти округа представляют интерес только для тех, кто пишет диссертацию на тему особенностей семейного уклада парижского среднего класса. Нет, я не имею ничего против семейных ценностей среднего класса, просто эта категория парижан не представляется мне особо колоритной. Оазисом веселья я бы назвал огромную традиционную брассери[26] «Ля Куполь» (La Coupole) на бульваре Монпарнас (Boulevard du Montparnasse), где парижане, обычно превосходящие по численности туристов, собираются, чтобы поесть свежих морепродуктов. Если вы сообщите в ресторане о том, что у вас сегодня день рождения, официанты ринутся к вашему столику, распевая Ça, c’est Paris («Да, это Париж!»), а потом столпятся вокруг, затянув песню Joyeux Anniversaire («С днем рождения»), а вы будете смущенно ёрзать на стуле, стараясь не опалить нос о пламя свечи, зажженной на праздничном торте – вернее, его муляже. Шестнадцатый округ

Этот обширный arrondissement представляет собой довольно скучную смесь grand bourgeois[27] и пошловатых нуворишей. В дневное время суток парки наводнены няньками-иммигрантками, а дизайнерские бутики – отчаянными домохозяйками. По вечерам все они либо дома, либо ужинают в ресторанах Седьмого округа и Булонского леса. Смертельно скучную благообразность нарушают лишь дни футбольных матчей, когда фанаты клуба «Пари Сен-Жермен» оккупируют стадион «Парк де Пренс» (Parc des Princes) и начинают свои расистские спевки. Лучшее место для наблюдения за местной публикой – долгая пешая прогулка от станции метро «Ля Мюэтт» (La Muette) до музея Мармоттан, где можно полюбоваться полотнами импрессионистов. Шестнадцатый округ многие считают колыбелью исконно парижского homme[28] – длинные волосы, дизайнерские джинсы, обезоруживающий шарм, надменный взгляд повидавшего всякого на своем веку, – хотя чаще homme можно увидеть в барах и ресторанах Шестого округа.

Семнадцатый округ

Этот округ находится так далеко от всего, что его трудно представить intra muros. Честно говоря, у меня очень смутное представление о том, кто здесь живет. Шопинговая активность наблюдается на площади Терн (Ternes), аристократическим местечком в духе Восьмого округа можно назвать парк Монсо (Parc Monceau), а еще здесь полно адвокатских контор, но из обитателей Семнадцатого округа мне в память врезались лишь трансвеститы. Дело в том, что я недолго жил возле Порт де Сент-Уан (Porte de Saint-Ouen), облюбованного для променада мужчинами в женском платье, и однажды стал свидетелем мини-Рио-карнавала, когда трое высоченных трансвеститов важно шествовали к месту «съема». Восемнадцатый округ

Монмартр – это обитель парижских художников и танцовщиц канкана, и, если повезет, вам удастся увидеть живого Пикассо, а заодно и Ван Гога с Тулуз-Лотреком, прихрамывающим следом за дамочкой в пышных юбках и умоляющим попозировать ему для портрета. А может, и не повезет. На самом деле сегодняшний Монмартр – это деревня, населенная богатыми парижанами, которые успели купить дома с фантастическими видами еще до того, как цены просто обезумели; слегка расслабленными профессионалами из среднего класса, которым нравится бродить по холмам; и туристами, пребывающими в вечном поиске хорошего снимка городских крыш. С другой стороны, соседний Барбес (Barbès) – сущая многонациональная свалка выходцев из всех африканских стран, которые Франции удалось в свое время колонизировать. Чтобы обозреть l’Afrique française[29], прогуляйтесь к северу вдоль бульвара Барбес в субботу днем, и вы дойдете аж до Сенегала. Те, кто предпочитает более комфортное и стильное зрелище, обычно взбираются на холм и занимают места в барах и кафе на улице Лепик (Rue Lepic), чтобы проникнуться атмосферой знаменитого фильма «Амели». Девятнадцатый округ

Бельвиль (Belleville), прочно оккупированный китайскими брассери, еще сопротивляется переменам, но в остальном округ становится по-настоящему хипповым, с мастерскими художников и киностудиями. Чуть повыше Бельвиля, в районе Журден (Jourdain), расположилось настоящее медиа гетто, пятьдесят процентов его населения – работники телевидения, кино и радио. Это так называемые bobos (буржуазная богема) – парижане, которые притворяются непарижанами. Очевидное отсутствие стиля – это и есть их стиль, поэтому не дайте себя обмануть: мятая рубашка и взъерошенные волосы – на самом деле результат работы профессионалов. Вот почему террасы здешних кафе забиты постоянно, ведь местные жители сплошь творческие натуры, а потому живут в свободном графике. В солнечные дни все они валом валят в парк Бют-Шомон (Buttes-Chaumont), где пытаются устраивать пикники на опасных склонах (скатывающиеся вниз бутылки вина и дыни – обычное явление). Чуть дальше к северо-западу находится район Бассэн де ля Вилетт (Bassin de la Villete), еще не заселенный стилягами, и это, пожалуй, один из немногих по-настоящему бедных, со смешанным этническим составом, quartiers[30] в черте города. Негры, китайцы, арабы, евреи ортодоксальные и сефарды, малоимущие белые – все они сосуществуют в зоне, которая в течение ближайшего десятилетия наверняка будет полностью застроена лофтами. Знаковые места: Бют-Шомон в солнечный день, бар «Урк» (Ourcq) на юго-восточной (солнечной) стороне Бассэн де ля Вилетт, где молодые парижане собираются на вечерние pétanque[31] пикники. Двадцатый округ

До недавнего времени культурная и общественная пустыня, теперь это место проведения концертов живой музыки. Географическое расположение округа привлекательно для bobos-скутеристов, которые могут себе позволить развозить своих детей в частные школы более престижных районов, и для горстки бедняков, которые пока еще болтаются в Париже, но могут в любой момент перепрыгнуть за périph’ в пригороды, если арендная плата станет не по карману. На одной только улице Баньоле (Rue de Bagnolet) можно встретить стиляг сразу двух подвидов – фанатов рока, в ночном клубе «Флеш Дор» (Flèche d’Or), бывшем здании железнодорожного вокзала, и, прямо через дорогу, – куда более щегольскую публику в барах и ресторанах отеля «Мама Шелтер» (Mama Shelter Hotel); еще совсем недавно этот отель был одним из самых уродливых в городе многоэтажных паркингов. Как стать парижанином

Французский актер русского происхождения Саша Гитри однажды сказал: «Быть парижанином не означает родиться в Париже. Это означает родиться там заново». В самом деле, переезжая в Париж, люди перестраиваются или, по крайней мере, эволюционируют, чтобы вписаться в новые декорации.

Радует то, что стать парижанином не так уж трудно. Для этого не нужно делать болезненные татуировки или проходить церемонию посвящения, достаточно изменить внешний вид и отношение к жизни. Кстати, большинству парижан пришлось пройти процесс акклиматизации, потому что далеко не все они родились в этом городе. Они приехали сюда со всего мира, в том числе и из других уголков Франции, и им пришлось преодолевать многочисленные преграды, чтобы прийти к финишу полноправными парижанами. Даже я, первые пять лет пребывавший в ужасе от езды по городу на автомобиле, теперь гоняю, ругаюсь и жму на клаксон, как заправский парижанин.

Стоит ли удивляться тому, что именно иностранцу довелось описать процесс «парижанизации» (самим парижанам некогда заниматься подобной ерундой). В 1938 году швейцарский писатель Шарль Фердинанд Рамю опубликовал книгу «Париж, Водуазские заметки» (Во – швейцарский кантон), в которой есть такие строки: «Париж наслаждается своей привилегией показывать миру, как все должно быть устроено. И каждый живущий здесь разделяет эту привилегию. Для этого вовсе не обязательно родиться в Париже. Все, что требуется, это находиться в Париже и ему соответствовать. Город изгонит любого, кто не становится его частью и кто не прикладывает никаких усилий к тому, чтобы стать его частью. Тот, кто отказывается изменить свой внешний вид, мимику и жесты, манеру говорить, пытается навязать Парижу свои привычки, сразу же вызывает подозрение».

Необходимость соответствовать как раз и объясняет, почему Париж не меняется. В отличие от таких городов, как Лондон и Нью-Йорк, где приветствуются свежие тенденции, в Париже каждый новичок проходит через один и тот же формовочный пресс, откуда выходят типично наструганные парижские спагетти, сплетающиеся друг с другом под толстым слоем вкусного, но чересчур сложного соуса, которым город щедро сдабривает все вокруг.

Адаптация подразумевает не только стиль одежды и манеру разговора. Чтобы стать парижанином, надо прежде всего вбить себе в голову, что ты – пуп земли. Другие люди могут думать то же самое о себе, но они, глупцы, ошибаются. Единственное, что имеет значение, – это ты и твоя жизнь. Все, что ты хочешь сделать (или, вернее, тебе необходимо сделать), – срочно и жизненно важно, потому-то (к сожалению) ты и вынужден игнорировать пожелания других, менее значимых существ, включая и дорогих соплеменников-парижан. Если кто-нибудь пытается остановить тебя, ты имеешь совершенно законное право возмутиться такой наглостью.

И это работает. Как только вы начинаете вести себя как парижане, вас принимают за своего. Но прежде чем это произойдет, необходимо приобрести один ценный навык, без которого вам просто не выжить в Париже…

Как не разозлить парижанина

Вот несколько советов о том, как не наступить парижанину на любимую мозоль, да и свою не подставить, в буквальном и переносном смыслах. В café или ресторане

• Если вы хотите заказать только напиток, не садитесь за столик, накрытый для обеда или ужина. Резервируя эти столики для серьезной еды и, соответственно, ограничивая количество посадочных мест для желающих выпить, официанты, образно говоря, исполняют функцию пастуха, управляющего стадом овец. Сядете неудачно, и на вас непременно спустят всех собак (по крайней мере, вербально).

• Никогда не заказывайте напитки у стойки бара, чтобы потом отнести их за столик (исключение составляют лишь предприятия фаст-фуда, английские и ирландские пабы). Обычно бар и столики в обеденном зале обслуживают разные кассы, и напитки рассчитываются по другим ценам, так что своей неосведомленностью вы можете ввергнуть кафе в бухгалтерский хаос, вызвав крайнее недовольство официантов. Курильщики, желающие выпить дешевый кофе, должны следовать очередности: хлебнуть кофе у стойки бара внутри, потом затянуться сигаретой за дверью (если только они не завсегдатаи, которым разрешают захватить с собой на улицу чашку, но обычно без блюдца). Я сам был свидетелем кулачного боя между хозяином кафе и курильщиком, который заплатил за кофе в баре, а потом вышел на улицу и сел за столик.

• Если официант подойдет к вашему столику, в то время как вы еще изучаете меню, и спросит, готовы ли вы сделать заказ («Vous avez fait votre choix?»), прежде чем ответить «да», обязательно убедитесь в том, что все сидящие с вами уже решили, что взять. Малейшее колебание в рядах компании будет означать, что вы солгали, и наказанием за обман будут возведенные к небу очи официанта и его мольбы Всевышнему о смертной каре для вашей персоны. После чего он исчезнет минут на десять, не меньше, и все ваши старания привлечь его внимание окажутся тщетными.

• Ни при каких обстоятельствах не произносите слов «вегетарианец» или «пищевая аллергия», потому что в любом заведении, если только это не ресторан здорового питания, такие заявления вызовут лишь ненужную панику – как в американском аэропорту при слове «бомба». Вы должны либо выбрать в меню блюдо, в котором уверены (и в большинстве кафе и ресторанов таковых найдется немало), либо сказать: «Je prends le/ la… sans le/la… s’il vous plait» («Я возьму… без… пожалуйста). Официант с уважением отнесется к тому, что вы знаете, чего хотите в этой жизни, и скорее всего не задаст вопроса, почему вы сделали именно такой выбор.

• Не вламывайтесь в кафе с настойчивой просьбой посетить туалет. Туалеты предназначены только для посетителей. Просто закажите чашку кофе в баре, подождите, пока вам его подадут, после чего идите в туалет, который обычно либо внизу, либо в углу кафе и отмечен табличкой «Toilettes». В некоторых кафе, особенно в людных и туристических местах, вас заставят взять жетон (jeton) в баре или даже ключ, но только в обмен на заказанную еду или напиток. В магазинах

• В boulangeries[32] покупатели покорно стоят в очереди – во многом благодаря строгой дисциплине, установленной хозяином. Но иногда случаются проколы – скажем, когда за прилавком работают две продавщицы и одна из них случайно пропускает следующего по очереди покупателя, полагая, что его уже обслуживают. Если вы оказались этим несчастным, вполне допустимо подать голос, вежливо, но твердо заметив: «En fait, c’est à moi» («На самом деле моя очередь»). Если же вы оказались тем, кого несправедливо облагодетельствовали, лучше сказать: «En fait, c’est à Madame/Monsieur» («На самом деле очередь мадам/мсье»). Потому что, если вы прикинетесь дурачком и человек, стоящий перед вами, поймет, что происходит, он немедленно заявит о своих правах, и ваш заказ будет отложен в сторону, что вызовет неразбериху у кассы. Мораль: если вы вдруг окажетесь в парижской очереди, которая действительно соблюдается, старайтесь поддерживать ее status quo. Иначе не избежать анархии.

• В других маленьких магазинчиках или на рынке может и не быть строгой очереди. В такой ситуации необходимо сразу оценить, как организована торговля. Даже если у прилавков charcuterie/fromagerie/boucherie/marchand de vin[33] царит толкотня, стоит понять, действует ли здесь правило «первого первым и обслуживают». Если действует, вам следует установить визуальный контакт с продавцом, когда подойдет ваша очередь, и произнести сакраментальную фразу «En fait, c’est à moi», чтобы никто не успел вклиниться. В случае полной анархии просто перехватите взгляд продавца на секунду-другую, выпалите bonjour[34] и делайте заказ, прежде чем кто-то успеет вставить хоть слово. Как ни странно, в подобных обстоятельствах парижане, уважая закон джунглей, сохраняют спокойствие.

• Вызвать раздражение парижан можно и стоя в очереди в экспресс-кассу супермаркета, с терпеливой улыбкой и корзинкой, в которой всего девять наименований товара из положенных «не более десяти». Представьте, что уже на подходе к кассе вы слышите от кассирши: «Après vous, c’est fermé» («После вас я закрываю кассу»). Это означает, что вам доверена почетная миссия объявить всем, кто стоит сзади: «С’est fermé après moi» («После меня касса будет закрыта»). Лично мне доводилось произносить такое пару-тройку раз, и это неизменно вызывало раздражение у тех, кто занимал за мной. Сегодня, услышав фатальное «Après vous, c’est fermé», я либо ухожу в другую очередь, либо покорно принимаю свою участь и, разворачиваясь лицом к очереди, жду, когда меня обслужат, заодно напоминая подходящим покупателям, что нет смысла вставать в эту кассу. Впрочем, вид у меня при этом настолько странный, что мало кто рискует это делать.

На улице

• Этот совет я повторяю чаще всего, но он по-прежнему актуален: если вы не говорите по-французски, не пытайтесь сразу же переходить на английский или другие языки, обращаясь к парижанину. Даже самый одаренный, владеющий несколькими языками парижанин сделает вид, будто не понимает ни слова, пока вы не начнете разговор с приветствия bonjour или, после пяти часов пополудни, bonsoir[35] (см. ниже «Полезные фразы»).

• Не одевайтесь так, словно собрались на пляж (даже если направляетесь на Paris Plages[36]). Топы от бикини приветствуются в качестве одежды для улицы разве что мужчинами-сластолюбцами.

• Не останавливайте занятое такси. Это лишь укрепит таксиста во мнении, что большинство клиентов – идиоты. Впрочем, голосующие на обочинах не виноваты, потому что на самом деле сигнальные лампочки у парижских такси не слишком четкие. Если такси свободно, коробочка на крыше светится белым. Если такси занято, белая коробочка погашена, а под ней горит крохотная оранжевая лампочка. Проблема в том, что в дневное время суток оба этих сигнала практически неразличимы. К счастью, Франция вводит новую систему, при которой свет на крыше будет зеленым, если такси свободно, и красным, если оно занято. Впрочем, на внедрение этой системы может уйти немало времени, поскольку таксистам разрешено оставить прежние световые сигналы до покупки новой машины.

• Принимайте как данность, что, если таксисту не понравится ваш внешний вид, он не остановится, даже если свободен. А если все-таки остановился, он может запросто открыть окно, поинтересоваться, куда вам надо, и уехать, если ему не по пути.

• Выходя на нерегулируемый пешеходный переход, не рассчитывайте на то, что водитель остановится по собственному желанию. Преграждая ему путь, вы рискуете – в лучшем случае – быть обруганным, а в худшем – вас попросту собьют, а уж потом обругают.

• Точно так же, если вы едете на велосипеде не по велосипедной дорожке, старайтесь не попадаться на глаза водителям, помня о том, что встреча с ними не сулит ничего хорошего. Даже велосипедные дорожки не всегда безопасны, поскольку многие совпадают с полосами для автобусов. Водители автобусов считают себя монополистами «выделенок», потому что на асфальте крупными буквами красуется слово BUS («Автобус»). Такси и мотоциклы тоже могут пользоваться этими полосами, но велосипедистов они воспринимают как конкурентов в этой с трудом отвоеванной привилегии. В любом случае, если присмотреться, велосипедист, нарисованный на велосипедных дорожках, выглядит так, будто по нему только что проехал автобус или такси. Короче, на велосипедной прогулке вблизи автотранспортных средств готовьтесь быть раздавленным всмятку.

• Не улыбайтесь просто так прохожим. Вы, может, думаете, что тем самым выражаете свое дружелюбие и радость от посещения города, но они скорее решат, что вы сумасшедший, или смеетесь над ними, или предлагаете секс. Разумеется, если есть нужда в сексе, все, что от вас потребуется, это улыбнуться проходящему мимо парижскому самцу. В съемной квартире или отеле

• В отелях никогда не жалуйтесь на отсутствие в номере чайно-кофейных аксессуаров. Тем, кому требуется ранний утренний или поздний ночной чай/кофе, необходимо приезжать с собственным чайником.

• Точно так же нет смысла жаловаться на то, что ваш номер слишком мрачный или шумный. Любое помещение, расположенное ниже второго этажа, будет мрачным, поскольку практически все улицы Парижа застроены шести– или семиэтажными зданиями. Кроме того, даже при двойном остеклении окон, если ваша комната находится прямо над тротуаром, вам придется слушать пьяные крики по ночам и рассветный хор мусорных баков (они хоть и пластиковые, но грохочут оглушительно, когда их опрокидывают в мусоровоз, а потом сбрасывают обратно на тротуар).

• Если вы снимаете квартиру в доме, где проживают парижане, не ликуйте раньше времени: «Отлично, вестибюль просторный, так что я вполне смогу разместить свой велосипед, взятый напрокат, и/или детскую коляску, чем волочить все это на шестой этаж по лестнице». На самом деле вестибюль такой пустой именно потому, что жители дома голосованием запретили оставлять здесь любые колесные средства. Пристроив велосипед или коляску хотя бы на одну ночь, вы рискуете получить злую записку от старичка со второго этажа, который прожил в этом доме сорок лет, а году так в 1982-м упал, споткнувшись о припаркованный в холле велик; с тех пор он нуждается в ежегодном курсе лечения в spa-санатории. Если бы не артрит пальцев, он бы вполне мог проколоть шины вашему двухколесному другу. Полезные фразы для общения с парижанами Bonjour!

Следует произносить громко, нараспев, чтобы это звучало не как пожелание доброго дня, а скорее служило напоминанием: «Привет, я не враг, честное слово» или «Да, у тебя не галлюцинации, я здесь, и тебе придется прекратить пустопорожний треп с коллегой и обслужить меня». C’est à moi, en fait

«На самом деле моя очередь». Фразу следует произнести со спокойной и вежливой улыбкой, которая не оставит никаких сомнений в том, что этому проныре не прошмыгнуть вперед вас. Только не давайте слабину, сказав: «C’est à moi, je pense» (я думаю), потому что ловкач может возразить: «Non, je ne pense pas»[37] – и продолжит свое черное дело.

Permettez-moi

В буквальном смысле означает «Позвольте мне», и, строго говоря, эти слова должны сопровождать какой-либо вежливый жест. Но может быть и иначе, к примеру когда парижанин выхватывает билет в метро из дрожащих пальцев туриста и сует его в прорезь турникета, чтобы незадачливый гость поскорее прошел вперед и не путался под ногами. Après vous

«После вас». Это тоже не следует понимать буквально. На самом деле смысл таков: «Поскорее проходите в дверь, и чтоб я больше вас не видел». Pour qui il/elle se prend?

«Что он/она о себе возомнил(а)?» Возможно, эта реплика сбивает с толку, но ее часто адресуют тому, кто превзошел вас в чем-то или пытается это сделать. На устаревшем парижском argot[38], во избежание путаницы с tu – vous[39], было принято обращаться друг к другу в третьем лице. В черно-белых фильмах официанты спрашивали посетителей: «Qu’est-ce qu’il veut, le Monsieur?» («Что желает джентльмен?»). Так что вопрос «Что он о себе возомнил?» можно считать комбинацией прямого упрека «Кем ты себя возомнил?» и призыва ко всем окружающим подтвердить, что визави – идиот/сноб/сукин сын (и далее по списку). Franchement!

«В самом деле!» – возможно, употребить это безопаснее, чем пытаться прибегнуть к винтажному сленгу. В любом случае, произносится громко и с придыханием, если кто-то пытается ущемить ваше парижское чувство превосходства. Bonne journée/soirée, etc.

В завершение любой сделки или встречи, вдогонку прощальному au revoir, парижане обычно желают друг другу хорошего дня или вечера. На самом деле, несмотря на свою репутацию людей неприветливых, парижане охотно желают друг другу всего хорошего. Дружелюбный официант может пожелать покидающим кафе туристам bonne visite (если получил щедрые чаевые), администратор гостиницы обязательно пожелает постояльцу bon séjour (хорошего пребывания). Однажды мне довелось услышать, как какая-то женщина желала своей подруге bon dentiste[40]. Эта грамматическая структура – прилагательное «хороший» в сочетании с любым существительным – настолько емкая и гибкая, что может означать что угодно, от «Я надеюсь, что твой визит к дантисту пройдет удачно» до «Я надеюсь, ты хорошо проведешь время на свидании со своим красавцем дантистом». Короче, это очень удобный способ применить свой скудный французский лексикон в общении с парижскими друзьями. Bonne improvisation![41] 2. Тротуары

Paris est la ville où les caniveaux sont les plus propres du monde parce que les chiens les respectent.

(В Париже самые чистые в мире сточные канавы, потому что их уважают собаки.)

Ален Шифр, французский журналист

В мае 2009 года ежемесячный журнал по искусству Beaux Arts опубликовал социологическое исследование под названием «Французы и красота». В числе прочих, французам был задан вопрос, что является главным «источником красоты» в их повседневной жизни.

Как и следовало ожидать, 35 процентов респондентов назвали «занятия любовью», но это был всего лишь второй по популярности ответ. А лидировала, с 44 процентами голосов, «прогулка по улице».

Результат, прямо скажем, катастрофический для репутации страны. Неужели французские дома красивее, чем французские любовники, и плавные линии проезжающего «рено» эстетически приятнее изгибов французского тела? Даже если я слегка утрирую, итоги опроса однозначно говорят о важности уличной жизни во Франции – и особенно в Париже. Прогулки по Парижу – это уже такая устоявшаяся традиция, что для нее придумана особая художественная форма: глагол fl âner («фланировать»), означающий бесцельную прогулку, и ее исполнитель – fl âneur (фланёр), мужчина (женщинам, похоже, фланировать некогда), который бродит по городским улицам в поисках вдохновения для своих стихов, полотен или травелогов.

Концепцию fl âner придумал в XIX веке поэт-декадент Шарль Бодлер. В перерывах между сложением виршей и борьбой со spleen (поэтической комбинацией скуки, самоуничижения и стимуляторов) он праздно шатался по улицам. Хотя и провозглашая эти прогулки особой формой творчества, Бодлер, по сути, узаконил то, чем занимались все парижские джентльмены-бездельники, которые слонялись по городу в поисках секса – с официанткой ли, хорошенькой служанкой, замужней дамой с искоркой в глазах или, на худой конец, с проституткой, коих было в избытке.

Увлечение le fl âning (все-таки французам когда-нибудь придется называть это на английский манер) объясняет, почему так много залов музея Карнавале (Musée Carnavalet)[42], автобиографического музея истории Парижа, отдано под картины с изображением сцен городской жизни. Мужчины в цилиндрах, дамы в платьях с турнюрами прогуливаются по мостовым, выходят из театра, отдыхают на террасах кафе. Есть даже одно полотно, Sortie de lycée, на котором запечатлены подростки на выходе из школьного здания после уроков. Художники всех городов мира пишут уличные сцены, но в Париже это, похоже, стало манией. Жизнь была и есть dans la rue[43]. Даже если для вас искусство ограничивается удачными снимками, сделанными на каникулах, пешая прогулка по городу предоставит прекрасную возможность пополнить коллекцию фоторабот. И не только потому, что Париж настолько мал, что всего за один день вы сможете посетить десятки самых разных кварталов, но и потому, что, бродя по его улицам, вы откроете для себя много уникальных, чисто парижских штучек.

Не заблудиться в nom[44]

Когда я впервые приехал в Париж, то был совершенно сбит с толку названиями городских улиц. Хотя и умея читать по-французски, я зачастую никак не мог понять, на какой же улице нахожусь, потому что даже на самом маленьком и простейшем пересечении двух дорог обнаруживалось сразу несколько указателей, словно спорящих друг с другом.

Скажем, на углу одной улицы в квартале Марэ я увидел сразу три синие эмалированные таблички – две слева и одну справа, – которые уверяли меня в том, что я нахожусь на улице Шарлемань (Rue Charlemagne). Что ж, Шарлемань так Шарлемань. Но на тех же стенах на камне были высечены буквы, по которым можно было прочесть, что я нахожусь на улице Прэтр (Rue des Prêtres). А на другой стороне улицы, тоже на стене дома, выделялось пятно, оставленное предыдущей табличкой.

Но и это еще не все. На маленькой улочке, идущей вниз от Шарлемань/Прэтр, возникли другие противоречия. Синие эмалированные таблички по обеим сторонам утверждали, что это улочка дю Прево (Rue du Prévôt) Четвертого arrondissement, а каменная табличка – что это улица Персе (Rue Percée) Двенадцатого arrondissement. И по обеим сторонам зияли пустоты от снятых табличек-предшественниц.

Таким образом, на одном только этом перекрестке, метрах в пяти друг от друга, соседствовали восемь табличек и три загадочных пятна. Турист или иммигрант из новеньких вполне справедливо задастся вопросом, куда же его черт занес.

То же самое можно увидеть, если устроиться за столиком кафе Bonaparte на одноименной улице Шестого округа. Прямо перед кафе в глаза бросаются сразу две таблички вполне современного вида, расположенные друг над другом. Верхняя указывает улицу Рэнн (Rue de Rennes), а нижняя – площадь Сен-Жермен-де-Пре (Place Saint-Germain des Prés). Ну, и чему верить? Впрочем, если приглядеться внимательно, замечаешь, что табличка с названием улицы Рэнн перечеркнута крестом из прозрачного скотча, как будто этого достаточно, чтобы ее не принимать во внимание.

Бывает, такая путаница не столько противоречива, сколько забавна. Скажем, две одинаковые уличные таблички (или таблички разной формы, но одинакового содержания) висят на одной стене. Взять хотя бы отрезок улицы Шарлемань от того самого перекрестка. Здесь, на одном из домов, метров десяти шириной, сразу три таблички пытаются убедить меня в том, что да, я действительно нахожусь на улице Шарлемань. Две таблички вывешены на высоте два с половиной мет ра от уровня земли, а третья задрана на четырехметровую высоту.

Похожий сценарий и по соседству, на пересечении улиц дю Руа де Сисиль (Rue du Roi de Sicile) и Паве (Rue Pavée). На углу улицы Паве две синие таблички, приклеившиеся чуть ли не вплотную друг к другу, повторяют название улицы нерадивому пешеходу. Похоже, в прошлом улица Паве пережила личностный кризис, потому что, пока идешь по ней, таблички с ее коротким именем буквально на каждом шагу, и так до самой северной оконечности, где система, кажется, выдохлась, о чем свидетельствует щербатая табличка с пропущенными буквами.

Пояснения на табличках о том, в честь кого названа улица, так же назойливы. Если речь идет о политике – как, например, о совершенно забытом Эжене Спулере в Третьем округе, – вы получите его полное резюме и узнаете о том, что он был местным адвокатом, членом парламента, сенатором и министром. В то же время всеми любимая мадам де Севинье[45] заслужила лишь скромного титула femme de letters[46]

Судя по всему, угловые улицы Парижа страдают от глубоко укоренившегося комплекса неполноценности. Ветер перемен

Очевидным объяснением такой путаницы в топонимике может служить то, что город продолжает совершенствовать правила размещения уличных табличек и не всегда успевает снять старые.

После революции 1789 года названия многих улиц, казавшиеся слишком религиозными или роялистскими, были изменены, а некоторые каменные доски затерты. Например, улица Тюренн (Rue de Turenne) когда-то была улицей Сен-Луи (Rue Saint-Louis), названной в честь жившего в XIII веке человека, который был одновременно и королем (Людовик IX) и святым. Возможно, поэтому его имя выскребли с таким остервенением.

Точно так же на улице Дебельим (Rue de Debelleyme), в месте ее пересечения с улицей Ториньи (Rue de Thorigny), сохранилась едва читаемая надпись на каменной плите, напоминающая о том, что когда-то это была улица Нёв Франсуа, очевидно названная в честь короля Франциска I, которого сегодня французы вспоминают с особой нежностью, хотя в суровые антироялистские 1790-е годы его репутация здорово пострадала.

Схожими причинами можно объяснить и разброс уличных табличек по высоте.

Стандартные синие таблички с названиями улиц в Париже существуют еще с 1847 года, когда был составлен первый полный регистр нумерации домов, но лишь в 1938 году городской совет раз и навсегда утвердил размер, цвет, дизайн и расположение указателей.

Регламент действует и поныне, определяя, что «названия городских улиц должны быть нанесены на прямоугольной табличке размером не меньше 35 на 40 сантиметров и не больше 50 сантиметров на один метр… Номер округа размещается на полукруглой пластине радиусом в 17 сантиметров, расположенной поверх названия улицы». Названия должны быть написаны белыми буквами на темно-синем фоне, «в зеленой рамке с теневым эффектом, выполненным черной и белой красками». Последний абзац содержит и инструкцию для четырех крохотных ямок по углам, обведенных trompe-l’oeil[47] кругами, создающими иллюзию, будто табличка прибита гвоздями.

Правило гласит, что таблички должны вывешиваться «на пересечении двух городских улиц, на расстоянии не менее двух метров от угла» и «на высоте от двух до двух с половиной метров от уровня земли», хотя можно и выше, если их закрывает навес магазина или кафе. Многие таблички вывешены строго на высоте 2,3 метра, что потребовало уничтожения некоторых старых вывесок на камне, как та, что на улице Пти-Шам (Rue des Petits Champs) в Первом округе, где каменная плита была частично уничтожена кем-то, привинтившим современную синюю табличку на положенной высоте. Прежняя вывеска теперь гласит: «RUE DES PETITS PS», – что весьма остроумно: нынешние парижане прочитают ее как «Улица маленьких социалистических партий». Вот вам пример, к чему приводит вандализм работяги, слепо исполняющего приказ.

Французская одержимость следовать правилам зачастую оборачивается забавными последствиями – скажем, в начале улицы Прево в квартале Марэ, этой крохотной узкой аллеи, способной вместить лишь одного среднегабаритного американца, по обе стороны вывешены две абсолютно одинаковые таблички. Они расположены настолько близко друг к другу, что их впору принять за пару наушников.

На улице Парк-Рояль (Rue du Parc Royal) таблички вывешены на одинаковой высоте по обе стороны дороги… проблема лишь в том, что они полностью закрыты светофорами.

Численный перебор табличек на перекрестках – результат попустительства городских властей. Зачем убирать старую синюю табличку только потому, что ты вывешиваешь новую на положенной высоте? И затирать старинную каменную плиту тоже не имеет смысла, ведь каждый дурак знает, что следует верить новому синему указателю.

Однако система проявляет гибкость. Сегодня, если у вновь построенного здания, скажем, стеклянный фасад, который может разлететься на миллионы опасных осколков, начни кто сверлить в нем дырки для крепления синей таблички, владельцам разрешено использовать облегченные, адгезивные варианты, и можно даже получить разрешение на дизайн собственной таблички. Одним из самых красивых образцов по праву считается выполненная в мозаике ар-деко табличка на улице Поля Сежурне (Rue Paul Séjourné) в Шестом округе, названной, кстати, в честь строителя железнодорожного путепровода. Есть, конечно, немало других, и, если вам встретится нечто подобное, стоит остановиться и полюбоваться, отдавая должное тем людям, которым пришлось потратить немало сил на бумажную волокиту.

Признаюсь, моя любимая уличная табличка в Париже – та, что стала жертвой язвительного остроумия горожан. На улице Прешёр (Rue des Prêcheurs[48]) в Первом округе какой-то шутник маркером заштриховал первую букву r и изменил акцент в букве ê, так что улица стала называться Pécheurs, или «улица Грешников». И, словно подпевая антиклерикализму, какой-то деятель из городского совета приказал поместить знак прямо под искаженным словом: Défense de deposer des ordures («Не мусорить»).

Стены как хранители памяти

Довольно часто, прогуливаясь по парижским улицам, я останавливаюсь, чтобы прочитать памятную дощечку на здании, которая раскрывает трагические подробности его прошлого. По всему городу разбросано около 1060 мемориальных досок, увековечивающих память жертв Второй мировой войны. Эти люди когда-то жили, работали или учились в этих домах, но были уничтожены нацистами. На школьных зданиях можно увидеть таблички, рассказывающие, сколько еврейских детей было угнано, и обязательно будет упоминание о том, что именно французские полисмены или сотрудники милиции выполняли эту грязную работу. Маленькие таблички у дверей обычных подъездов хранят имена жителей дома, которых арестовали, депортировали или расстреляли – а то и все сразу, – и день, когда это случилось. В годовщину скорбной даты arrondissement обычно организует букетик свежих цветов, который вставляют в медное кольцо у доски.

Почти половина этих мемориалов посвящена людям, убитым в ходе освобождения Парижа в конце августа 1944 года. В центре города, и особенно в Латинском квартале, вокруг здания Отель де Виль (Hôtel de Ville)[49] и вдоль всей улицы Риволи (Rue de Rivoli), не счесть этих бежевых мраморных досок, которыми отмечен каждый пятачок, где пал боец Сопротивления. У дома № 1 по улице Робера Эно-Пельтери (Rue Robert Esnault-Pelterie) есть даже мемориал с единственным французским танком, подбитым в уличных сражениях, – да, в сравнении с большинством оккупированных городов, Париж не видел тяжелых боев.

Отчасти это заслуга одной из наиболее заметных фигур в новейшей истории Парижа: Рауля Нордлинга, шведского посла, который, можно сказать, спас город, убедив командующего немецкой армией, генерала фон Шолтитца, не взрывать Париж перед отступлением. Так что Нордлинг вполне заслужил мемориальную доску на здании лицея Жансон-де-Сайи (Lycée Janson de Sailly) в Шестнадцатом округе.

Те здания, которые все-таки пострадали в битве за город, с гордостью носят свои боевые шрамы. Если посмотреть на фасад шикарного отеля «Мёрис» (Hôtel Meurice) на улице Риволи, где в годы оккупации размещался штаб немецкой комендатуры, или здание Министерства обороны на бульваре Сен-Жермен, можно увидеть бережно сохраненные пулевые отверстия. Так и слышатся пулеметные очереди, прошивающие эти стены.

Хотя парижане справедливо стыдятся некоторых событий оккупации, они не хотят, чтобы сегодняшние flâneurs забывали героический август 1944 года. «Exlusez-moi, oú est le…»[50]

Особой достопримечательностью парижских тротуаров можно назвать kiosques. И, поскольку гостям города приходится мучительно разбираться в том, какое же название улицы все-таки правильное, многие из них полагают, что киоски, торгующие картами города, почтовыми открытками и газетами, это мини-туристическое бюро. Как же они ошибаются!

Kiosquier, конечно, знает округу как свои пять пальцев, потому что киоски в центре Парижа решением городских властей достаются лишь самым умелым продавцам газет, с многолетним опытом работы на парижских улицах. Но даже это не гарантия того, что киоскер (редко – киоскерша) захочет поделиться своими знаниями с заблудившимся туристом.

Продажи ежедневных газет страдают от наплыва дармовой прессы, и за последние несколько лет доходы парижских kiosquiers (а их в городе около трехсот) резко упали. Труд киоскеров оплачивается за счет комиссионных – они получают 18 процентов от каждой продажи, но эта цифра уменьшается до 10 процентов чистой прибыли после жестоких поборов французской налоговой и социальной системы. Из этой суммы они должны заплатить за аренду киоска около 500 евро в год. При этом они не получают ни цента доходов от рекламы, размещенной на стенах киоска, если только постер не рекламирует журнал, который пользуется повышенным спросом. Так что киоскерам не до улыбок, даже если всем вокруг весело.

Спросить у киоксера дорогу – это все равно что попросить Карла Лагерфельда пришить пуговицу или укротителя тигров – поймать мышь. Это оскорбление его глубокому знанию окрестностей и их обитателей, к тому же у него есть миллион других способов заработать на жизнь.

И, подобно Карлу Лагерфельду и укротителям тигров, киоксеры зачастую обладают железным характером. Простоять одному в уличной палатке, с рассвета до заката, – это испытание не для слабонервных.

Kiosquiers самовыражаются не только в манере обслуживания покупателей, но и в мастерстве подачи товара. На самом видном месте, разумеется, выкладывается то, что лучше всего продается, но присмотритесь внимательно, и вы увидите, что среди популярных «Ле Монд» (Le Monde) и «Пари Матч» (Paris Match) притаились более скромные издания. Зачастую они носят политический, даже анархистский, и почти всегда сатирический характер – так киоксеры выражают свое «фи» истеблишменту. Мой местный kiosquier вырезает самые едкие антиправительственные карикатуры и наклеивает их над прилавком с ежедневными газетами.

Киоксеры – одиночки, как водители-дальнобойщики, разве что им сложнее делать остановки по нужде. Они не могут вот так запросто закрыть киоск и уйти в туалет (кстати, именно по этой причине так мало женщин выбирают эту работу). Моя знакомая однажды попыталась купить газету сразу после утреннего «часа пик», протянула деньги и услышала просьбу «подождать минутку». Заглянув в киоск, она увидела, что продавец газет мочится в пластиковую бутылку из-под минеральной воды. Разумеется, она не стала забирать у него сдачу.

Вот почему лучше все-таки спросить дорогу у прохожего, а не устремляться к более компетентному источнику информации. Если только вы не углядели в витрине киоска большой рекламный постер журнала «Пари Матч», разоблачающего подробности громкого скандала с Карлой Бруни, Джонни Халлидеем или другой знаменитостью. Тогда kiosquier, возможно, будет пребывать в достаточно благодушном настроении и укажет вам верное направление.

Армия чистоты

Если верить карте города, в Париже 5975 улиц. И стало быть, количество тротуаров вдвое больше, а то и не вдвое, потому что некоторые широкие улицы имеют островки садов посередине или площадку для рынка – разумеется, с тротуарами по обе стороны.

Для поддержания всех этих тротуаров в чистоте задействована целая армия уборщиков – около 4950 рабочих, которые опорожняют урны, выметают сточные канавы, поливают землю, собирают пустые бутылки, вывозят покореженную мебель, выметают мусор после рыночного дня и вообще следят за тем, чтобы густонаселенный Париж не превратился в одну большую свалку.

Согласно городской статистике, эти рабочие ежедневно выскабливают более 2400 километров мостовых, выбрасывают около 30 тысяч прозрачных целлофановых мешков с мусором, которые пришли на смену зеленым корзинам, некогда подвешиваемым к фонарным столбам (затем парижские власти решили, что непрозрачные урны – идеальное место для закладки бомб террористами).

В Париже трудятся без малого 380 уборочных машин разных размеров и конфигураций, которые бойко расправляются с мусором на городских улицах и тротуарах. Модельный ряд поражает воображение. Есть, к примеру, крохотные одноместные модули, которые крадутся по улицам, словно сгорбленные роботы, орудуя двойными щетками. Есть цистерны с водой на колесах, дающие возможность зеленому «робокопу» окатывать щиколотки парижан из брандспойта[51]. Еще есть грузовички, которые выполняют обе эти функции одновременно. И вся эта техника моет-чистит-драит под дружную брань парижан, недовольных возникающими пробками и замоченной обувью, но без техники город стал бы необитаемым.

Меня всегда завораживает зрелище, когда наш местный продуктовый рынок закрывается в два часа пополудни по воскресеньям и четвергам. Толпы рассосались, шатры собраны, торговцы упаковали или бросили нераспроданный товар. А тем временем армия «зеленых» бойцов приступает к работе. Картонные коробки загружаются в дробилку. Деревянные ящики укладываются в стопки. Не пригодный для переработки мусор подметается машинами и вручную и выбрасывается в кузов поджидающего грузовика. Меньше чем через час уже ничто не напоминает о том, что здесь шумела торговля, разве что мокрый асфальт на площади.

Рынок как таковой практически не изменился за столетия своего существования (если не считать присутствия экзотических фруктов и диковинных рыб), но вот уборка рынка – это уж точно XXI век. И она проходит одинаково на всех семидесяти с лишним городских продуктовых рынках раз или два в неделю.

То же самое бывает и после политических демонстраций – когда десятки тысяч активистов собираются в Париже и маршируют по его улицам, разбрасывая листовки, бутылки с водой, воздушные шары, плакаты, обертки от еды – и так в течение нескольких часов, – превращая бульвары в скопище мусора. Но едва замыкающие колонны прошествуют с песнями по заранее оговоренному маршруту, следом за ними устремляются полки уборочной техники и подметальщиков в куртках ядовитых расцветок, и весь этот мусор исчезнет быстрее, чем появился.

Бытует стереотип, что французы лентяи, но я еще не видел людей, которые работали бы более усердно, чем французы на уборке улиц в день всеобщей забастовки. Я писаю, значит, я существую

К сожалению, загаживают улицы не только рынки и марши протеста. Основная масса нечистот имеет куда менее благородное происхождение.

Я, наверное, больше, чем кто-либо, написал на тему собачьих безобразий на парижских тротуарах. Но самое ужасное – во всяком случае, для меня, – что парижане-мужчины так же активны, как и собаки. Я говорю не только о пьяных, которые лишены возможности контролировать любой из своих внутренних органов, а уж тем более мочевой пузырь. Я имею в виду трезвого, взрослого парижского буржуа практически любого возраста, который найдет тихий уголок, даже на относительно оживленной улице, быстро оглянется через плечо – нет ли кого поблизости? – и выпустит струйку мочи на стену, дерево или один из бесчисленных серо-зеленых металлических заборов, ограждающих участки ремонта дорог и стройплощадки. Потом он застегнет молнию брюк и покинет место преступления, а его дымящийся ручеек аккуратно потечет по тротуару, чтобы замочить подошвы ничего не подозревающих прохожих. Тот рекламный ролик газеты Le Parisien, описанный в первой главе, не был преувеличением.

У парижан есть оправдание такому антиобщественному поведению – впрочем, оправдания у них находятся для всего на свете. Они винят во всем городские власти, которые убрали с улиц старые добрые металлические urinoirs[52]. Их называли vespasiennes, в честь древнеримского императора Веспасиана, который обложил налогом общественные туалеты (надеюсь, парижанам известен сей исторический факт). Vespasiennes появились в Париже в 1834 году, хотя долгое время в городе действовал закон, запрещающий «справлять естественную нужду» на улице. До vespasiennes общественными туалетами служили бочки, кои – 478 штук, – будучи расставленными на улицах, вероятно, больше привлекали крыс и мух, нежели туристов.

Vespasiennes были исключительно стоячими туалетами, и некоторые из них были полностью открыты для обозрения. Другие, более интимные, прятались в высоких зеленых тумбах, оклеенных театральными афишами, так называемых «колоннах Морриса» (Colonnes Morris), получивших свое имя в честь местного печатника Габриэля Морриса, который в 1860-е годы добился разрешения расклеивать выпускаемые им афиши на тумбах, или же размещались группами на открытом воздухе, за высокими, в человеческий рост, металлическими перегородками.

Очень скоро анклавы vespasiennes стали местом сборища геев, и, поскольку дело было в Париже, родилось небольшое литературное сообщество, членами которого стали такие писатели, как Жан Жене и Роже Пейрефитт, которые с удовольствием описывали сценки из жизни в этих стенах. Полиция тоже стала проявлять повышенный интерес к указанным злачным местам, регулярно совершая облавы. Во время Второй мировой войны vespasiennes использовали для своих тайных встреч участники Сопротивления, но после освобождения города стремление парижан к моральному очищению вылилось в борьбу против vespasiennes, и постепенно их стали убирать с парижских улиц. Единственный уцелевший экземпляр я увидел на бульваре Араго (Boulevard Arago) в Четырнадцатом округе, у стен Prison de la Santé[53], хотя временные пластиковые vespasiennes до сих пор устанавливают в Бассэн де ля Вилетт во время пляжного сезона Paris Plages.

В 1980-е годы vespasiennes заменили большими запирающимися платными sanisettes[54], и их очень быстро облюбовали бродяги для своих ночлежек и проститутки для коротких встреч с клиентами.

Результатом уничтожения традиционных отхожих мест, где мужчины могли облегчиться бесплатно, не покидая пределов тротуара, предсказуемо стала возросшая популярность набегов «в кусты». Отчаявшись в борьбе с этой напастью, городские власти сделали sanisettes бесплатными, но стоять в очередях парижанам не пристало, к тому же процесс открывания дверцы кабинки для многих превращается в неразрешимую проблему (часто можно видеть, как туристы с остекленевшим взглядом вчитываются в длинные многоязычные инструкции).

Все это объясняет причину появления новой полицейской бригады, объектами интереса которой становятся мужчины, справляющие нужду на улице. Это так называемая Brigade des Incivilités de la Ville de Paris, и, наряду с наказанием тех, кто мусорит, а также нерадивых владельцев собак, ее 88 сотрудников могут выписать штраф размером до 450 евро за épanchement d’urine sur la voie publique («мочеиспускание на общественную дорогу» – замечательная формулировка для вынесения приговора), хотя максимальный штраф обычно приберегают для злостных нарушителей.

Согласно докладу, опубликованному в еженедельном издании Courrier International, в 2008 году примерно 56 тысяч квадратных метров парижских тротуаров ежемесячно заливалось мочой. Для тех, кому трудно представить, как выглядит такая площадь, скажу, что это равноценно тому, чтобы залить мочой 500 двухкомнатных парижских квартир.

У этой истории сразу две морали. Во-первых, прогуливаясь по Парижу, старайтесь не наступать ни на что мокрое, если только не будете полностью уверены в том, что это вода.

И еще: до появления sanisettes никого почему-то не волновало, где могут справить нужду парижские женщины.

Прочие препятствия

Тех, кто собирается фланировать по городу задравши голову, чтобы полюбоваться архитектурой, сразу хочу предупредить: парижские тротуары напичканы металлическими капканами, многие из которых установили сами власти.

Самые опасные – столбики вдоль обочины, выкрашенные в темно-коричневый или темно-серый цвет. Они похожи на вытянутые шахматные пешки, и можно подумать, что город разыгрывает сложную гроссмейстерскую партию. Причем эти пешки вырастают у вас под ногами даже посреди широкого тротуара, где вы должны чувствовать себя в безопасности. Парижане называют их les bittes de trottoir. Это название им самим очень нравится, потому что оно точное по сути и одновременно непристойное. Bitte означает «швартовая тумба», но вместе с тем и очень грубое название пениса, и bitte de trottoir звучит как «тротуарный жиголо».

Поначалу, основываясь на собственном болезненном опыте, я решил, что эти bittes предназначены исключительно для того, чтобы травмировать коленные чашечки прохожих, тем самым обеспечивая стабильный доход городской медицине. Мне казалось, что они имеют какое-то отношение к пушечным ядрам, которые иногда приваривают к краю тротуара на очень узких улицах, чтобы заманивать пешеходов в ловушку и/или отдавливать им ноги.

Впрочем, на самом деле все эти изобретения предназначены исключительно для того, чтобы не допустить на тротуары автомобили. Даже притом что парковки на тротуарах запрещены и караются солидным штрафом, для свободолюбивых парижан это не помеха, и плевать они хотели на закон, если б не столбики и пушечные ядра.

Так что капканы охраняют спокойствие пешеходов. Просто помните об этом, когда в следующий раз скорчитесь от боли, налетев на металлический столб, невесть откуда возникший у вас под ногами во время прогулки по оживленной улице.

Не такие опасные, как bittes, и куда более живописные – останки велосипедов, некогда посаженных на цепь у оград, фонарных столбов и дорожных указателей и настолько изуродованных вандалами, что хозяева даже не удосужились забрать их. Эти уродцы тоже своеобразный символ парижского стиля жизни – как я уже говорил, в большинстве жилых домов попросту негде хранить велосипеды без риска получить жалобу от соседей. Любой владелец особо ценного двухколесного средства передвижения вынужден тащить своего любимца к себе на этаж и парковать в собственной квартире или на балконе. А «беспородным» экземплярам приходится выживать на улице, на цепи, в одиночестве, в мире пьяниц и хулиганов, которые воруют сиденья, колеса и все, что можно открутить, – если не удается украсть целый велосипед.

Самые хитрые и изобретательные велосипедисты раскрашивают своих железных коней в нелепые цвета, чтобы отпугнуть воришек, промышляющих товаром на перепродажу, или используют сразу два-три замка, запирая каждую деталь велосипеда. Но даже эти ухищрения не спасают беззащитные велики от автобусов или грузовиков, которые, срезая угол, безжалостно вдавливают их в ближайший столб.

В результате уличный пейзаж оживлен ржавыми рамами без колес, цепей и руля. Если сравнить, скелеты ободранных велосипедов напоминают груду костей повешенного преступника времен Средневековья.

Печально, но эти свидетельства крепости велосипедных замков и хищнической натуры человека теперь объявлены вне закона. В марте 2010 года в Париже был принят новый регламент, согласно которому épaves — бесхозные вещи – могут быть изъяты, если у соответствующих служб достаточно оснований полагать, что они действительно брошены, а не оставлены владельцем, который решил временно припарковать велосипедную раму, пока не прикупит к ней колеса и руль.

Парижские чиновники вдвойне счастливы от своей затеи. Мало того что они получили возможность очистить городские улицы, им еще удалось обогатить французский язык. Работа по эвакуации велосипедных останков поручена армии épavistes — для выполнения столь важной миссии было придумано новое слово. Городские джунгли

Парижские тротуары обсажены деревьями. В большинстве своем это серебристые платаны, любовь к которым привил Наполеон Бонапарт, маршируя со своей армией по всей Франции. Вторая по численности разновидность – липы, хотя, к сожалению, не те, что годятся для приготовления mojitos[55]. Парижские – из подвида Tilleuls, и их липовый цвет широко используется в производстве вкуснейшего французского травяного чая.

Как утверждают в парижской мэрии, в городе высажено примерно 484 тысячи деревьев, по большей части в парках, садах, Венсенском и Булонском лесах. Из них около 96 500 украшают тротуары, и каждый год этот парк деревьев обновляется на 2400 саженцев, которые подрастают в питомнике Ранжиса (Rungis), по соседству с крупнейшим оптовым продуктовым рынком.

Это вовсе не означает, что Париж постепенно превращается в городские джунгли (хотя и жаль), потому что ежегодно в городе гибнет до 1500 деревьев – от старости, болезней или неблагоприятной экологии.

Более того, в ствол каждого дерева из тех, что обрамляют улицы (так называемых arbres d’alignement), вживлен микрочип с данными о возрасте, сделанных прививках и общем состоянии здоровья. Они, может, и не выглядят таковыми, но на самом деле все эти деревья – настоящие роботы с электронной начинкой. Что ж, очень по-парижски – с виду вроде бы натуральное и непринужденное, а внутри все организовано с научной точностью.

А вот живность, которая не поддается такому строгому контролю, – это парижские голуби. Большинство парижан ненавидят их – почти так же, как ненавидят сумасшедших, подкармливающих этих «летающих крыс», высыпая хлебные крошки на тротуар прямо возле скамеек и созывая стаи пернатых на пир[56]. Парижане знают, что раз в году наступает сезон, когда лучше не задерживаться под этими 96 500 деревьями на улицах и в садах. Когда осенью плодоносят платаны, голуби набивают себе утробы их плодами и осыпают город ярко-зелеными какашками, превращая тротуары и припаркованные автомобили в полотна Джексона Поллока.

Для борьбы с голубиным нашествием – а голубей в Париже около 80 тысяч, примерно по одному на каждые двадцать пять жителей, – городские власти устанавливают большие голубятни в парках и садах. Чиновникам пришлось объяснять горожанам, что они вовсе не собираются увеличить популяцию птиц, делая их жизнь более комфортной, – наоборот, это так называемые «контрацептивные голубятни». Самкам разрешено высиживать одну партию яиц – если они откладывают больше (а за год эти птицы могут делать по шесть – восемь кладок), яйца хорошенько встряхивают, делая их бесплодными. Голубки, конечно, этого не понимают и продолжают высиживать яйца, вместо того чтобы откладывать новые.

К тому же голубятни позволяют птицам возвращаться в одно и то же место, где их экскременты легче собирать. Работа, само собой, не из приятных, и, вместо того чтобы нанимать специальных рабочих, город поручил это одной частной компании. Остается лишь посочувствовать невезучим предпринимателям.

В поисках уличных развлечений

Пару-тройку раз в году на тротуаре возле моего дома разворачивается удивительное зрелище. Я с трудом открываю porte cochère[57] и оказываюсь в толпе торговцев барахлом и глазеющих покупателей, на так называемом празднике vide-grenier.

В буквальном переводе vide-grenier означает «уборка чердака», хотя в очень немногих парижских домах эти чердаки имеются. Но зато во многих есть caves (погреба), как и чуланы, забитые старыми вещами, книгами, которые уже никто никогда не возьмется читать, и игрушками, из которых выросли дети. Теоретически, местный vide-grenier подразумевает товарообмен барахлом, но парижане слишком любят ломать устои и не склонны запирать себя в рамках теории, так что на практике эти блошиные рынки предлагают как личные вещи, так и готовую продукцию из магазинов. Рынки работают в любое время года (парижане по натуре оптимисты насчет погоды и свято верят в то, что матушка-Природа не обманет их ожидания), обычно по воскресеньям, и лучшего места прикупить задешево частичку настоящего Парижа не найти.

Недавно я прошелся по местному vide-grenier и посмотрел, какие вещицы могут привлечь гостей города.

Первое, что мне бросилось в глаза, это контраст среди продавцов. Район, где я живу, разношерстный, так что здесь можно увидеть и отцов семейств, разложивших на клеенках старую спортивную обувь, приставки PlayStation и видеокассеты, и торговцев антикварной мебелью, больше соответствующих кварталу Марэ. Немало и жуликоватых brocanteurs (старьевщиков), торговцев почтовыми открытками (на любом французском блошином рынке найдется хотя бы один), затейливыми электрическими приборами из далекого прошлого, а один парень в фирменной куртке с эмблемой Aéroports de Paris продавал подозрительно новую одежду.

Но vide-grenier – не просто срез парижской уличной жизни. Это ценный источник для тех, кто стремится увезти домой что-то оригинальное, типично французское.

Вот примерный перечень objets parisiens[58], подмеченных мною на vide-grenier: жандармский жетон старого образца; сувенир 1950 года с изображением Сакре-Кёр на кусочке ствола дерева; винтажные черно-белые почтовые открытки с видами парижских улиц; кувшины для вина, подносы и пепельницы (разумеется, с эмблемами Pernod Ricard и менее известных марок, таких как Marie Brizard, Saint-Raphaël и Cusenier); мудреные штопоры (французские инженеры постоянно придумывают революционные способы открывания бутылок, чтобы быстрее добраться до содержимого); жестяная банка Nescao образца 1960-х годов с фотографией обреченной французской домохозяйки, явно не убежденной феминистки; несколько старинных миниатюрных моделей автомобиля «ситроен 2CV»; книга, однозначно утверждающая, что именно французы изобрели авиацию; подборка журналов «Пари Матч» 1940-х и 1950-х годов с сенсационными подробностями смерти Матисса и неудачной помолвки принцессы Маргарет и Питера Таунсенда (с подзаголовком на английском «Sad Princesse»[59]); и издание 1949 года, предсказывающее, что les males vont disparaître («мужчины скоро исчезнут»), правда, без указания конкретных сроков.

Среди моих фаворитов – фарфоровый кувшин, представляющий экс-президента Миттерана, который позволил мне задать вопрос: «Сколько вы хотите за голову Миттерана?», и маленькая свинцовая фигурка Наполеона, из-за которой я отчаянно торговался и все-таки купил за пять евро, заметив французскому антиквару со своим английским акцентом: «Я избавлю вас от Наполеона… в очередной раз». Кажется, он не нашел мою шутку забавной. Выражайте свои чувства каламбурами

Французы обожают каламбуры, и парижские улицы – идеальная площадка для игры слов (помните «улицу Грешников»?). Конечно, это в полной мере относится и к рекламным плакатам, но есть и другие свидетельства слабости парижан к вербальным экзерсисам. Взять хотя бы названия, которые они дают своим парикмахерским салонам.

Возможно, это лишь счастливое стечение обстоятельств, что французы знают английское слово hair («волосы), которое позволяет каламбурить бесконечно. Они произносят его, опуская первый звук «х», и в результате английское hair звучит, как французский суффикс «эр» в таких словах, как commentaire («ком-ман-тэр»), commissaire («ком-мис-сэр»)[60] и им подобных.

Так что, если вы уловите теплый запах шампуня, прогуливаясь по парижской улице, или увидите безукоризненно причесанных мужчину или женщину, дымящих у двери салона, поднимите голову и посмотрите на вывеску. Находчивость парижан не знает границ.

Вот лишь несколько примеров из жизни. Имейте в виду, эти парикмахерские действительно существуют в Париже.

Chambre à Hair — в буквальном переводе «комната волос», но по-французски – «камера пневматической шины», и, согласитесь, вы рассчитываете выглядеть иначе после посещения парикмахерской.

Gram’Hair — еще одна странность. По-французски звучит «грам-мэр», как grammaire[61]. Вероятно, этот салон специализируется на прическах для школьных учителей.

Besoin d’Hair — в буквальном переводе «необходимость в волосах», но по-французски звучит как «необходим глоток свежего воздуха».

FM Hair — остроумное модернистское обыгрывание темы FM-радио и волос, но произносится «эф-эм-эр», как éphémère – «эфемерный». Если вдуматься, говорит не в пользу долговечности стрижек.

Post’Hair — звучит примерно так же, как «постер» по-французски, хотя определенно навевает мысль о лысине. А что еще бывает пост – применительно к волосам? Возможно, речь идет о специалистах по парикам.

Hair du Temple — перифраз air du temps (дух времен) в вывеске салона на улице Тампль (Rue du Temple) вдвойне остроумен.

Diminu’Tif — это чисто французский прикол. Дело в том, что tifs — «волосы» на сленге. Diminutif означает «уменьшительный» или «маленький»; соответственно diminuer – «уменьшать», в итоге мы получаем «уменьшить волосы». Видимо, это к тому, что подстричь волосы лучше не дожидаясь, пока они выпадут.

И наконец, парочка моих любимых каламбуров.

Challeng’Hair — в буквальном смысле «вызов волос», но французы произносят это так же, как и знакомое им слово «челленджер». Видимо, в салоне борются с облысением.

Volt’Hair – прямо-таки электрическая интерпретация имени самого остроумного парижского писателя и мыслителя Вольтера. Парикмахер-литератор – разве можно желать чего-то большего? Допустим, Вольтер носил парик на склоне лет, но, когда речь идет о приглашении в парикмахерский салон, исторической точностью и не пахнет.

3. Вода

Наполеон Бонапарт:

– Je voudrais faire quelque chose pour les Parisiens.

Его министр внутренних дел, Жан-Антуан Шапталь:

– Eh bien, donnez-leur de l’eau.

(– Я бы хотел что-то сделать для парижан.

– Тогда дайте им воды.)

Жажда как двигатель прогресса

Париж – город воды. Даже девиз города это подтверждает: Fluctuat nec mergitur, что в вольном переводе звучит примерно так: «Он, может, и не слишком уверенно держится на плаву, но никогда не тонет». И дело не в том, что Париж пытается сравниться с Венецией или Атлантидой – его песчаные берега не уходят под воду (по крайней мере, как утверждают агенты недвижимости). Девиз скорее намекает на утлое суденышко с герба города, чем-то напоминающее деревянный банан с парой подштанников в качестве паруса и без видимого присутствия экипажа, опасно зависающее на гребне волны.

Странная эмблема для города, находящегося так далеко от моря. Сегодня на Сене если и увидишь волны, то только когда речная полиция резвится на своих катерах. Но вплоть до XIX века Париж был одним из самых загруженных портов Франции, а городской совет основали именно торговцы водой.

Эти marchands de l’eau были настолько могущественны в годы раннего Средневековья, что сумели убедить короля Людовика VII предоставить им монополию на ввоз и вывоз из Парижа всех товаров. Королевский указ, подписанный в 1170 году, гласил: «Никто не вправе доставлять или вывозить из Парижа товары, если только он не является marchand de l’eau de Paris или не состоит в партнерстве с marchand de l’eau de Paris». Нарушивший этот закон лишался всего груза, половина которого отходила королю, а другая половина – все тем же торговцам.

В 1246 году торговцы пошли еще дальше и сформировали первый в истории города управляющий орган, с собственной эмблемой – кораблем в форме банана, – который стал официальной печатью Парижа. Законность этого органа была впервые признана в 1853 году, когда барон Осман[62], префект департамента Сены, утвердил вышеприведенный девиз города.

Осман лишь облек в слова давнюю страсть парижан. Такое впечатление, что в прошлом они странствовали по пустыне, где им повсюду мерещилась вода.

Кстати, это не так уж далеко от истины, поскольку тяга парижан к воде возникла не на пустом месте. Похоже, это отголоски давней и долгой битвы их предков за доступ к питьевой воде. На протяжении почти всей своей истории город брал воду из Сены, которая утратила свою чистоту еще тысячу лет назад. В XIX веке по берегам реки стояли насосные станции, которые закачивали воду через систему поршневых насосов или фонтанов. Некоторые фонтаны брали воду из подземных ключей Монмартра и Бельвиля, и старейшим среди них считается фонтан Мобюэ (Fontaine Maubuée), построенный в 1392 году на углу улицы, которая впоследствии была уничтожена, чтобы расчистить место для строительства Центра Помпиду. Может, это и к лучшему, поскольку название Maubuée произошло от слов mauvaise buée – «дурная дымка», что явно указывает на низкое качество бельвильской воды.

До наших дней дожили десятки старых фонтанов, которые разбросаны по городу, и некоторые из них до сих пор функционируют (предлагая хорошую питьевую воду), как, например, источник на углу улиц Шаронн и Фобур Сент-Антуан возле Бастилии, расходующий за день тысячи литров воды. Но это не имеет значения, поскольку журчание струй – бальзам на парижскую душу.

То же относится и к фонтанчикам Уоллеса с питьевой водой – знаменитым скульптурным группам из зеленого чугуна. Эти фонтанчики подарил городу британский филантроп Ричард Уоллес, внебрачный сын маркиза, унаследовавший деньги своего отца и потративший бо́льшую их часть на коллекционирование предметов искусства (Собрание Уоллеса в Лондоне) и помощь парижанам. Во время прусской осады 1870–1871 годов Уоллес финансировал кареты «скорой помощи» а в 1872 году оплатил дизайн и строительство фонтанов, которые носят его имя, и даже согласился с их темно-зеленой окраской, чтобы они гармонировали с оборудованием городских улиц.

В те времена, когда были построены фонтанчики Уоллеса, водоснабжение города осуществлялось по системам, установленным еще при Наполеоне. В 1799 году средний парижанин получал в день всего литр воды. Будучи человеком военным, Наполеон принял эффективное, но сырое решение – рыть каналы, чтобы подвести воду ближе к городу. Однако многие парижане по-прежнему зависели от водоносов, которые продавали питьевую воду на улицах. Источником этой воды опять-таки была Сена, порядком зараженная, поскольку служила и главной сточной канавой города. Эпидемия не заставила себя долго ждать, и в 1832 году холера унесла жизнь около 18 тысяч парижан. Вот почему фонтанчики Уоллеса стали в прямом смысле источниками жизни для горожан, которые теперь могли пить воду без опаски. Многие из этих фонтанчиков стоят и поныне, узнаваемые по богато украшенным башенкам с четверкой кариатид, представляющих bonté (доброту), simplicité (простоту), charité (милосердие) и sobriété[63] (трезвость), и скромным зеленым кранам. Они установлены в большинстве городских парков, где каждый парижский ребенок, едва научившись ходить, приобретает привычку пить доступную общественную воду.

Определенно, Уоллесу хотелось привить парижанам привычку употреблять безалкогольные напитки. После прусской осады, когда с водоснабжением стало совсем худо, цена питьевой воды угрожающе повысилась, и многие парижане начали утолять жажду вином. И если «сливки общества» могли себе позволить высококачественное шампанское, простой люд давился кислятиной, от которой крутило животы. Неудивительно, что в день открытия в августе 1872 года первого фонтанчика Уоллеса произошло массовое побоище, поскольку люди в прямом смысле дрались за чистую воду.

Сегодня в Париже насчитывается более 900 общественных питьевых фонтанчиков, включая три особо ценных, которые бесплатно снабжают настоящей французской минеральной водой. Фонтаны на площади Поля Верлена (Place Paul Verlaine) в Тринадцатом arrondissement, в сквере Ламартина (Square Lamartine) в Шестнадцатом и сквере де ля Мадон (Square de la Madone) в Восемнадцатом подают воду из источника, расположенного на 500-метровой глубине, и часто можно увидеть, как горожане наполняют у фонтанов бутылки, чтобы отнести домой. Вода эта очень мягкая (в отличие от парижской питьевой воды), а потому придает особенный вкус чаю и кофе. Эти три фонтана, можно сказать, доводят до логического завершения потребность жителей города в бесплатной питьевой воде. Им мало просто чистой воды – подавай им eau minérale[64].

Жизнь – это пляж

Роман парижан с водой достигает апогея летом, во время Paris Plages – фестиваля «Пляжи Парижа», открытого в 2002 году мэром Бертраном Деланоэ. В течение четырех недель, примерно с 20 июля по 20 августа, горожане массово оккупируют берега Сены.

До 2002 года город, можно сказать, игнорировал реку. В 1960-х бо́льшую часть Правого берега изуродовали проложенным шоссе, а quais[65] вдоль Левого берега – сплошь оживленные улицы, и, чтобы подобраться к воде, приходится рисковать жизнью, пересекая три-четыре полосы проезжей части. Как Лувр, так и Отель де Виль, мэрия, вообще отрезаны от реки, в то время как раньше они находились на ее берегу. Отель де Виль изначально был построен на Гревской площади (Place de Grève в переводе – «площадь Песчаного берега»), которая в буквальном смысле была пляжем[66].

Собственно, до появления Paris Plages единственным хорошо организованным досугом на реке были прогулочные кораблики bateaux-mouches, дорогие и нерегулярные речные шаттлы Batobus, пара баров на баржах, танцы на набережной СенБернар (Quai Saint-Bernard) и развалы букинистов, сегодня чаще торгующие миниатюрными Эйфелевыми башнями, а не книгами. Развлечения на берегу были сплошь импровизацией – берешь бутылку вина, садишься с ней в пешеходной зоне набережной или устраиваешь пикник на Мосту искусств (Pont des Arts). По воскресеньям какие-то участки voies sur berges[67] отвоевывались пешеходами, но лишь с появлением Paris Plages граждане официально вступили в полное владение рекой, пусть даже всего на несколько летних недель.

С середины июля до середины августа вдоль берега выставляют пальмы, а песочницы и площадки для игры в петанк временно превращают набережные Сены в подобие морского пляжа. Обычно здесь оборудуют бассейн с аквааэробикой и уроками плавания – все бесплатно. Горожане могут записаться на танцы и тай чи, попробовать себя в разных видах спорта, вроде борьбы и фехтования, – опять-таки, все бесплатно. А в распоряжении тех, кто предпочитает ничего не делать, несколько сотен шезлонгов и солнечных зонтов (и ровно столько же охранников, которые следят за тем, чтобы все это добро не растащили). Это действительно настоящий курорт для тех, кто не может себе позволить или не хочет покидать город летом. И парижане слетаются на местный пляж, словно перелетные фламинго.

Летняя миграция населения заметна и в центре города. Я живу возле канала Урк (Canal de l’Ourcq), прорытого еще при Наполеоне и некогда одной из главных торговых артерий Франции. Сегодня он медленно оживает после десятилетий промышленного и урбанистического застоя. Летом местные жители берут напрокат каноэ и катамараны или совершают экскурсии на кораблике за один евро вверх по каналу в пригород Пантен, где обустроена небольшая пристань для яхт. Часть канала, в районе Виллет, тоже включена в зону Paris Plages. Теперь здесь, как и на берегах Сены, летом можно слушать концерты, сражаться за шезлонги, учиться групповым танцам и танго, освежаться под прохладным душем или нырять в воды канала – с последующей вакцинацией от болезни Вейла (желтушного лептоспироза), потенциально опасного заболевания, вызванного бактериями крысиной мочи.

Обустройство этого 800-метрового участка вернуло местным жителям ощущение близости к воде. Даже пожарники повеселели. Я часто вижу, как они испытывают свои брандспойты, окатывая струями воды тех, кто подошел слишком близко к противоположному берегу, особенно если это миловидная особа женского пола.

На самом деле проект Paris Plages не первый в череде попыток городской администрации, начиная с барона Османа, продемонстрировать свою заботу о реке. Во время пребывания Жака Ширака на посту мэра Парижа (1977–1995), а потом и президента Франции (1995–2007), парижане в шутку назвали воду из-под крана «Шато Ширак» (Château Chirac, по аналогии с винами). В 1988 году Ширак клятвенно пообещал очистить Сену настолько, что сам «до конца 1995 года» переплывет ее. Идея, конечно, не слишком удачная, учитывая сильное течение реки, количество барж и bateaux-mouches, постоянно шныряющих туда-сюда, но это было наивное обещание коренного парижанина, которое город помнит до сих пор.

В 2004 году, во время президентского визита в школу, ученик спросил мсье Ширака, удалось ли ему переплыть реку. «Нет, – ответил президент, – потому что я не уверен в том, насколько чище стала Сена после моего ухода из мэрии». Отшутившись, он все-таки признался детям в том, что ему не следовало давать обещание, которое нельзя сдержать (тем самым подрывая институт выборности и посылая тревожные сигналы политическому истеблишменту Франции).

Впрочем, Сена постепенно становится чище, и сегодня уже двадцать девять пород рыб курсируют мимо Лувра и под Новым мостом, и среди них не замечено особей с ногами и о трех головах. Тем не менее купание в реке запрещено с 1923 года, и любой смельчак, нарушивший этот запрет, будет оштрафован за напрасно потраченное время работы речной полиции, если, конечно, не утонет или не отравится, хлебнув речной водицы. Пешком по воде

В конце января 1910 года девиз Парижа (помните про кораблик, который не тонет?) вступил в непримиримое противоречие с самой Сеной, поскольку вода в реке поднялась до уровня 8,62 метра и хлынула на город, затопив его на целых тридцать пять дней.

На город обрушилось примерно 2,4 миллиарда кубометров воды (о точной цифре говорить, конечно, не приходится), образовав грязное озеро, в котором утонули не только прибрежные кварталы, но и низменности «в глубинке», включая Восьмой и Девятый arrondissements, почти до самого вокзала Сен-Лазар.

Затопленными оказались канализация и метро, подвалы жилых домов превратились в бассейны, жильцов нижних этажей пришлось эвакуировать. Эйфелева башня, построенная на песчаной подушке, сместилась на два сантиметра по вертикали, но умница инженер Гюстав Эйфель (его настоящая фамилия Бёникхаузен), со своей немецкой проницательностью, предусмотрел в конструкции башни гидравлические насосы, и ее быстро выправили.

Поскольку наводнения случаются раз в сто лет (как говорят французы, «природа живет по метрическому календарю»), в 2010 году Париж снова готовился к нашествию стихии. Инженеры построили огромные резервуары для сброса воды в верховьях реки, но они рассчитаны только на 830 миллионов кубометров воды, а остальные 1,6 миллиарда, если река поднимется до уровня 1910 года, хлынут на город.

Хотя в 2010 году катастрофы не произошло, Париж смирился с участью промочить ноги в ближайшее время. Чтобы свести к минимуму ущерб от возможного наводнения, к 2010 году был разработан план действий с подходящим названием «План Нептуна»[68]. Ученые предположили, что наводнение не будет молниеносным, – как и в 1910 году, вода в течение нескольких дней будет подниматься до опасной отметки, так что времени хватит, чтобы мобилизовать всех городских рабочих и еще тысяч десять солдат.

Для обеспечения бесперебойной работы радио (Париж ведь не сможет обойтись без нескончаемых дебатов о философском смысле наводнения или ток-шоу с участием политиков, которые начнут обвинять в катастрофе партии своих оппонентов), подготовлен проект строительства 330-метровой дамбы. Она будет сооружена вокруг Дома радио (этот дом стоит на берегу реки, возле Эйфелевой башни). Туалеты, умывальники и водопроводные краны Дома радио оснащаются клапанами, чтобы студии не оказались затопленными речными водами и канализацией (согласитесь, голоса журналистов будут звучать странно, если им придется зажимать носы прищепками).

В Лувре, при угрозе наводнения, 700 волонтеров станут выносить произведения искусства из подвальных хранилищ на верхние этажи – самые тяжелые скульптуры уже переставили.

И, словно в доказательство того, что город заботится о своих жителях не меньше, чем о культуре и массмедиа, следует отметить, что первым пунктом плана «Нептун» значится эвакуация бездомных, которые ночуют на берегах реки. Хотя, возможно, это лишь превентивная мера, дабы они не заплыли в окна Лувра.

Но, пожалуй, самые радикальные меры планирует парижская транспортная компания RATP. Речь идет о том, чтобы затопить линии метро, проложенные вдоль берега, – видимо, на том основании, что лучше потом откачивать чистую воду, а не грязную. Хотя, конечно, о какой чистой воде можно говорить после наводнения – кому-то все равно придется собирать дохлых крыс, мышей и горы мусора. Остается надеяться на то, что план «Нептун» предусмотрел несколько пар резиновых перчаток.

В течение всего 2010 года Париж демонстрировал свою озабоченность грядущим наводнением, устраивая серию выставок, посвященных событиям столетней давности. Парижане толпились у карт затопленных районов, пытаясь разглядеть, попадают ли их дома в зону риска. Естественно, я не остался в стороне и с облегчением обнаружил, что пока нахожусь в безопасности. Однако до 2006 года я жил неподалеку от Бастилии, как раз подпадающей под эвакуацию, и уже тогда мой сосед начинал запасать мешки с известью, чтобы блокировать туалет, душ и все раковины. Как он объяснил, если прорвет канализацию, наш дом превратится в фонтаны merde[69]. По счастью, он не стал выступать с этой пламенной речью перед потенциальными покупателями, когда я пытался продать свою квартиру.

На одной из выставок была представлена серия фотографий из ныне почившей газеты Journal des Débats. Любопытно, но парижские улицы с этих снимков, особенно прибрежные, практически не изменились с 1910 года. Если абстрагироваться от шляп, длинных платьев и усов, можно подумать, что эти черно-белые кадры отсняты вчера.

Традиционный способ измерения высоты уровня Сены тоже не изменился за последнее столетие. Парижане по-прежнему ориентируются на статую зуава (воина времен французской колонизации Африки) на мосту Альма (Pont de l’Alma). Обычно он возвышается на своем постаменте над уровнем воды, отрешенно уставившись на течение. Если пальцы его ног оказываются под водой, это значит, что Сена поднимается, и у парижан начинается легкий приступ ревматизма. Но на пронзительных фотографиях 1910 года приливная волна накрыла локти зуава, и при взгляде на воина, создавалось впечатление, что он всерьез озабочен своей печальной участью утопленника.

Самым тревожным для посетителей выставки стало осознание того, что наводнение длилось очень долго. За это время город успел привыкнуть к новому укладу жизни. На фотографиях видно, как горожане спокойно передвигаются на весельных лодках по магазинам. По затопленным улицам и площадям проложены пешеходные дорожки из досок, дверей и столов на подпорках. На фасадах домов сооружены импровизированные леса, чтобы жители могли проходить в свои квартиры через окна первого этажа – затоплены были только нижние этажи и подвалы.

Эволюционировала и система утилизации отходов – на фотографиях видно, как мужчины сбрасывают картонные ящики с мусором прямо в реку. Свалки тоже оказались под водой, поэтому бытовые отходы кидали в Сену у моста Толбиак (Pont de Tolbiac) – неудачная идея, если учесть, что это место находится в верховьях реки и мусор автоматически стекал через весь город, возвращаясь на те улицы, где был собран.

Конечно, зрелище навевает пессимизм. Правда, один фотограф все-таки нашел повод для улыбки. На дверях затопленного бара табличка: «Fermé pour cause d’inondation» («Закрыто в связи с наводнением»). Угадайте, как назывался тот бар? Le Café de l’Aquarium («Кафе Аквариум»).

Заглянув в книгу отзывов посетителей выставки, я лишний раз убедился в том, что никакая напасть не заставит французов отказаться от привычки каламбурить. Какой-то остряк написал: «Qui l’eût crue?» («Кто бы мог подумать?»), обыгрывая слово cru, прошедшее время глагола croire (думать) и одновременно crue в значении «большая вода». И я уверен, что найдутся парижские журналисты, которые с нетерпением ждут следующего наводнения, чтобы вставить этот каламбур в заголовок сенсационных новостей.

И это тоже вода

Помимо прогулок на корабликах, парижане организуют еще два вида экскурсий по водной тематике.

Одна из них приглашает туристов восхититься некоторыми инженерными работами, проведенными бароном Османом в середине XIX века. Это еще можно было бы понять, если бы речь шла об эстетически приятном технологическом чуде вроде Эйфелевой башни, но на самом деле объект экскурсионного тура (куда менее привлекательный, на мой взгляд) – канализационные сооружения.

В течение часа, начиная от моста Альма, экскурсанты бродят по тоннелям, получая поистине мультисенсорный опыт. Они могут видеть, слышать, обонять здешние экспонаты, а самые неуклюжие почувствовать на ощупь и даже вкусить вонючей парижской воды (разумеется, вкупе с другими продуктами жизнедеятельности). Программа экскурсионного тура обещает посещение таких милых слуху достопримечательностей, как коллектор на авеню Боске (Avenue Bosquet), ливнеотвод на площади Сопротивления (Place de la Résistance) и туннель, по которому интеллектуальные испражнения Левого берега стекают к очистным сооружениям.

На стенах коллекторов развешаны дорожные указатели, подсказывающие, в каком районе города вы находитесь, так что подземная экскурсия чем-то напоминает прогулку по Парижу, только не в окружении машин и пешеходов, а… прошу прощения… merde.

Второй тип экскурсий куда более благоухающий. Eau de Paris, городская служба водоснабжения, организует тематические пешие прогулки. Одна из них увлекает туристов по 2,5-километровому маршруту вдоль Левого берега, где можно увидеть акведук XVII века и старые фонтаны. Другая знакомит с подземными источниками в старинной деревеньке Монмартра. Есть еще экскурсионный тур по уцелевшим фонтанчикам Уоллеса. (Дополнительная информация по экскурсиям приведена в конце книги.)

Кстати, Eau de Paris – сравнительно молодая организация, созданная в 2009 году, когда мэрия Парижа решила вернуть себе контроль над городским водоснабжением, находившимся в частных руках с 1985 года. Прочие городские службы приватизированы, но парижанам невыносима мысль о том, что кто-то может владеть их водой. Eau[70], какое чудесное утро!

Я неслучайно так подробно рассказываю о воде. Так будет легче объяснить вам, какие водные приключения поджидают меня всякий раз, когда я выхожу из дверей своего дома на севере Парижа около восьми утра.

Для начала – освежающий душ из брандспойта. Для меня это, пожалуй, чересчур. В конце концов, я провинился лишь тем, что захотел выпить чашечку кофе. Но загнать меня обратно в дом пытаются вовсе не полицейские формирования для борьбы с беспорядками, а упакованный в зеленый комбинезон работяга с длинным шлангом в руке, который смывает в сточный колодец сигаретные окурки, мусор и собачьи какашки.

Вы, может быть, думаете, что жители округи страшно благодарны за это, но зачастую они ворчат и стонут при виде уборщиков, которые имеют привычку рикошетить смесью моющего средства и грязи по туфлям и нижним конечностям любого, кто окажется у них на пути. Только когда количество недовольных пешеходов резко возрастает, уборщик отвернет шланг в сторону, но ровно на десять секунд, чтобы незадачливые пешеходы успели прошмыгнуть в сухую и безопасную зону.

После этой встряски меня поджидает второй барьер, за углом улицы, где каждое утро бушует мини-цунами, уносящее в сточный колодец ошметки мусора. Скорость и глубина потока чаще всего зависят от усилий все того же рабочего в зеленом комбинезоне, который следит за тем, чтобы на мостовой не осталось ни клочка бумаги, ни пластиковых бутылок, ни опавших листьев.

Бывает, по утрам удается совершить прыжок в длину с середины улицы до бровки тротуара, практически не замочив ноги. Но если вы еще не окончательно проснулись или не успели подпрыгнуть, ваши туфли неизбежно превратятся в такой же хлам.

Каждое утро парижане, спешащие на работу, жалуются на водные преграды. Правда, если вдруг улицы окажутся сухими, они станут жаловаться еще громче, а потом забеспокоятся – не случилось ли что в городе? Возможно, их и пугает перспектива наводнения, но еще страшнее лишиться столь обожаемой воды! 4. Mėtro

On ne perd rien à être poli, sauf sa place dans le métro.

(От вежливости ничего не потеряешь, кроме своего места в метро.)

Париж гордится своим подземным транспортом – что ж, так и должно быть. В больших городах путешествие в недрах земли может быть медленным и душным испытанием, сравнимым разве что с толкотней в хаммаме среди угрюмых незнакомцев. Но, если не считать часа пик и дней забастовок, парижское métro может с ветерком прокатить вас через весь город за каких-то сорок пять минут, совсем не утомительных.

И ситуация с каждым годом улучшается, по мере того как старые поезда постепенно (а на некоторых линиях чересчур постепенно) модернизируются и переоснащаются. Именно по этой причине лично я всегда предпочитаю метро автобусам. Если у вас нет времени наблюдать за тем, как водитель автобуса ругается с неправильно припаркованными грузовиками или разгоняет надрывным клаксоном велосипедистов, мой вам совет – путешествуйте под землей.

Хочу сразу заметить, что эта глава посвящена исключительно самому métro, а не сети RER[71], которая пересекает Париж и тянется в пригороды. Парижане по своей природе снобы и рассматривают RER как корабль, перевозящий рабов, в роли которых выступают несчастные рабочие, доставляемые в жуткой давке из их пригородных лачуг прямо в цепкие лапы злых хозяев. Причем по вечерам степень озлобленности удваивается, поскольку рабов везут обратно, и в тех же ужасных условиях. На самом деле на поездах RER путешествовать по Парижу гораздо быстрее, но ни один истинный парижанин не опустится до этого, возможно, опасаясь, что его ошибочно примут за жителя пригорода.

Свет в конце métro-тоннеля

Мало кто из парижан знает, что их métro было близко к тому, чтобы вовсе исчезнуть из-под земли – в том смысле, что могло стать наземным транспортом.

В середине 1800-х годов каждый крупный город западного мира пытался решить проблему транспортировки своих и прибывающих из пригородов жителей по перегруженным городским улицам. Париж оказался впереди планеты всей, поскольку еще в 1852 году открыл наземную железную дорогу, проложенную по городским окраинам, – отсюда и название: Petite Ceinture, или «малый пояс». Поначалу она перевозила лишь животных на скотобойни и грузы, но постепенно была адаптирована к перевозке пассажиров и проявила себя в полной мере во время прусской осады 1870–1871 годов, когда французские солдаты прорывались на паровозах для защиты городских кварталов. То был первый опыт механизированных военных действий.

Petite Ceinture сняли с эксплуатации в 1930-х годах, но до сих пор сохранились отдельные участки. Разбитые возле Бастилии сады, Coulée Verte, как раз тянутся вдоль старой железной дороги. Парки Монсури (Montsouris) на юге и Бют-Шомон на севере пересекают заброшенные рельсы, а музыкальный фестиваль Флеш-д’Ор в Двадцатом округе проходит как раз на бывшей станции Petite Ceinture.

Между тем в XIX веке велись ожесточенные споры о необходимости строительства мощной городской железнодорожной сети. В 1863 году свою первую городскую железную дорогу запустил Лондон. За ним последовали Нью-Йорк, Берлин и Вена, и даже Будапешт успел запрыгнуть в последний вагон. Париж заметно отставал, и по истинно французской причине.

С 1856 года, как только начались дискуссии о городской железной дороге, и вплоть до 1890-го каждое предложение натыкалось на барьеры. Некоторые идеи французских инженеров были слишком безумными, чтобы их можно было рассматривать всерьез. Одни предлагали нечто вроде парка аттракционов, с поездами, курсирующими по подземным рекам. Инженер по имени Арсен-Оливье де Ландревиль ратовал за строительство гигантских виадуков, по которым паровозы парили бы над парижскими крышами, не загрязняя дымом городской воздух.

Среди наиболее футуристических идей был план вообще избавиться от паровозов и использовать еще не испытанную технологию электрической тяги. Этот смелый проект был выдвинут парижским инженером-строителем Эдмоном Уэ, в союзе с главным инженером города Фюльжансом Бьенвеню, который уже изобрел фуникулер для раскинувшегося на вершине холма квартала Бельвиль. Бьенвеню был к тому же экспертом в строительстве канализационных сооружений – идеальное сочетание квалификаций для проектирования подземной железной дороги.

Трудность заключалась в принятии решения. Существующие железнодорожные компании горели желанием самостоятельно управлять городской транспортной системой и потому вступили в затяжную борьбу с администрацией Парижа, которая хотела перехватить контроль. В довершение всего, правительство страны состояло из «правых», в то время как Париж смотрел à gauche[72], и это еще сильнее накаляло страсти.

Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы на горизонте не замаячила Всемирная выставка 1900 года, которая должна была стать площадкой для демонстрации французских инноваций и технологий. Среди выставочных экспонатов были первые траволаторы (конвейер-ленты для перемещения людей), а на большом экране показывали фильмы братьев Люмьер. Одновременно со Всемирной выставкой Париж принимал у себя и Летние Олимпийские игры. Ожидали наплыва миллионов, и организаторы надеялись, что гостям выставки, проходящей возле Эйфелевой башни, захочется посетить и спортивные события в Винсенне, восточном пригороде Парижа[73]. Таким образом, встала необходимость срочного строительства хотя бы одной линии métro, и наконец, в 1897 году, Париж начал ставить свои планы на рельсы.

Вполне предсказуемо, что город выбрал проект своего инженера – а именно электрическую подземку (которая к этому времени уже не была утопией, поскольку Лондон эксплуатировал электрическую систему с 1890 года). Эта идея была особенно привлекательна для парижских чиновников, поскольку исключала вмешательство со стороны железнодорожных компаний. Мало того что поезда переходили на электрическую тягу, им еще предстояло бегать по тоннелям, слишком узким для традиционных составов.

Последний барьер на пути строительства парижской подземки рухнул в марте 1898 года, когда правительство страны проголосовало за закон, декларирующий проект как «предприятие коммунального хозяйства», тем самым передавая контроль за производством работ городу.

Чтобы не разжигать конкурентную борьбу между французскими железнодорожниками, контракт на строительство был отдан аутсайдеру, бельгийскому промышленнику и археологу-любителю Эдуарду Ампену. Он создал Compagnie de Chemin de Fer Métropolitain de Paris[74] и в октябре 1898 года поручил Фюльжансу Бьенвеню рыть землю[75].

Придерживаясь маршрута, который позволял копать вдоль существующих дорог (он еще не придумал, как строить тоннели под жилыми домами без угрозы их обрушения), Бьенвеню вскоре превратил улицу вдоль всего Лувра и Тюильри в гигантскую траншею. Работы продвигались с удивительной скоростью, хотя возникали и непредвиденные задержки. Так, в декабре 1899 года обрушился тоннель под Елисейскими Полями, образовав кратер шириной 15 метров и глубиной 20 метров, в который рухнули деревья и фонарные столбы, но, к счастью, только двое прохожих отделались травмами. И никто не предполагал, что придется выкопать такое количество земли. Целая флотилия барж вывозила землю по Сене, а по ночам подключались городские трамваи, которые тащили груженные грунтом вагоны на свалку.

Торжественное открытие первой линии парижского metro состоялось после всего лишь двадцати двух месяцев работ, 19 июля 1900 года, в час пополудни; поезда перевозили гостей «Экспо» из Порт-Майо (Porte Maillot), что возле Триумфальной арки, к Олимпийскому стадиону в Порт-де-Венсен (Porte de Vincennes). Местные жители тотчас освоили новый вид транспорта, и он стал таким популярным, что составы из трех вагонов пришлось удлинить до восьми – но, как ни печально, это настолько снизило скорость движения, что все преимущества подземки сошли на нет.

Как бы то ни было, проект заработал, и Бьенвеню получил задание двигаться дальше и строить еще пять линий, включая четвертую, которая требовала строительства тоннеля под руслом Сены.

Эта трудная и опасная задача была решена двумя гениальными инженерными приемами. Пробурить заиленный берег в квартале Сен-Мишель было невозможно, не повредив существующую наземную железнодорожную ветку, поэтому Бьенвеню закачал ледяную соленую воду и заморозил почву. Но даже при этом целых десять месяцев ушло на то, чтобы прорыть 14,5 метра тоннеля в илистом грунте, а ведь еще не начинали копать под самой Сеной.

На работы по прокладке тоннеля под водой объявили тендер. Было представлено более тридцати проектов, и выбрали самый новаторский и смелый – его предложила компания «Шаньо» (Chagnaud), которая уже построила трехтоннельный пересадочный узел метро на станции Opéra. Инженеры компании задумали погрузить тоннель в Сену – в общем, создать что-то вроде навечно припаркованной субмарины.

В 1905 году были возведены металлические конструкции тоннеля на берегу реки возле Тюильри, после чего их просто сбросили в воду, уложив на дно. Воду выкачали из встроенной полой камеры по всей длине тоннеля, и в эту камеру по трубе были спущены рабочие, которые стали рыть грунт под этой секцией тоннеля, пока не углубились достаточно далеко в подземное пространство. Подводные работы длились два года, и за это время было построено пять секций тоннеля. Можно только представить, насколько ужасными были условия труда – в зловонном мраке погибли пятеро рабочих. Четвертая линия была открыта 9 января 1910 года, всего за несколько дней до того, как Сена решила показать, что ее вовсе не укротили, и 20 января вырвалась из берегов, практически сразу затопив станцию «Шатле» (Châtelet), а потом постепенно возвращая себе захваченную тоннелем территорию. В итоге линию пришлось закрыть вплоть до самого апреля.

Преждевременная старость модерна

Париж стремился к тому, чтобы все связанное со Всемирной выставкой выглядело уникально и потрясало воображение. Эйфелева башня была построена для выставки 1889 года, а в 1900 году собирались удивить Большим дворцом (Grand Palais) и Малым дворцом (Petit Palais) на Правом берегу Сены, да и новое métro должно было произвести не меньшее впечатление.

Был объявлен конкурс на лучшего декоратора павильонов станций. Заявки подали двадцать архитекторов, но, предсказуемо для Парижа, контракт отошел человеку, который даже не участвовал в конкурсе. Гектор Гимар уже прославился своими домами в стиле модерн и имел очень влиятельного поклонника в лице банкира по имени Адриен Бенар[76], президента Административного совета (эквивалент нынешнего генерального директора) métro. Бенар попросил Гимара представить кое-какие эскизы, что тот и сделал. Это были выполненные из стекла и зеленого металла формы в модернистском стиле, резко контрастировавшие с классическими колоннами, которые предлагали большинство претендентов. Проект пришелся по душе далеко не всем, но авторитет Бенара перевесил, и, когда открылась первая линия, ее пассажиры, должно быть, здорово удивились, обнаружив при входе в métro конструкции, похожие на сплетение виноградной лозы, с нависающими двойными светильниками и богомолами. Тема джунглей/насекомых была выбрана Гимаром намеренно – он хотел, чтобы стеклянные крыши его павильонов напоминали дракона, расправившего крылья. Сегодня уличная архитектура Гимара – одна из наиболее популярных тематических экскурсий по Парижу. Тем труднее представить, что в свое время находились люди, которые хотели немедленно избавиться от его работ.

Некоторые находили фантазии Гимара эротическими – мол, у него слишком чувственное сплетение лоз, а двойные светильники, по выражению одного изобретательного критика, напоминают фаллопиевы трубы. Кому-то виделись зловещие мотивы: зеленые конструкции даже назвали стилизацией под человеческие кости.

В 1904 году ежедневная газета «Фигаро» (Le Figaro) потребовала, чтобы Париж избавился от «этих искривленных оград, этих горбатых ламп, напоминающих выпученные глаза гигантских лягушек». И это та самая газета, которая пятью годами ранее спонсировала выставку Гимара! Горькая правда была в том, что, как все экстремальные стили, модерн выходил из моды так же стремительно, как ворвался в нее, и на рубеже веков модернистов уже осмеивали как приверженцев утонченного végétalisme[77].

Контракт с Гимаром был расторгнут, новых заказов ему не поступало, и, когда в 1904 году возле здания Парижской Оперы открывалась новая престижная станция, выбор был сделан в пользу классического павильона из камня. Сохранившиеся эскизы Гимара были использованы при отделке еще нескольких станций перед Первой мировой войной, но стиль ар-нуво официально впал в немилость.

Сегодня парижское métro гордится архитектурой Гимара и бережно сохраняет ее лучшие образцы – как, например, выложенный золотыми изразцами вестибюль станции «Порт-Дофин» (Porte Dauphine) или открытые павильоны станций «Сите» (Cité) и «Лувр – Риволи» (Louvre – Rivoli). Но больше половины из 141 павильона Гимара были уничтожены, в том числе и две пагоды на станциях «Бастилия» (Bastille) и «Шарль де Голль – Этуаль» (Charles de Gaulle – Étoile). Ныне почитаемый как выдающийся деятель культуры, при жизни Гимар стал жертвой переменчивых художественных вкусов Парижа. Чисто парижская катастрофа

Одного не учел рациональный ум инженера Фюльжанса Бьенвеню – поведения парижан в метро. А ведь именно оно спровоцировало первую – и самую крупную в истории метрополитена – катастрофу.

Все началось с технической проблемы. Первые вагоны métro были деревянные, и электрические кабели пролегали прямо под ними – опасная комбинация, особенно если в системе случается короткое замыкание, что и произошло 10 августа 1903 года на станции «Барбес – Рошешуар» (Barbès – Rochechouart) второй линии. В результате под одним из вагонов вспыхнул пожар. К счастью, «Барбес» – станция наземная, так что пассажиров эвакуировали без паники, и пожар был быстро потушен.

Из поезда, который следовал за ним, тоже высадили пассажиров, и он начал толкать поврежденные вагоны вперед по тоннелю к депо на станции «Насьон» (Nation). Все решили, что инцидент исчерпан. Эвакуированные пассажиры благополучно пересели на другой поезд и продолжили маршрут.

Однако вскоре, на подходе к станции «Менильмонтан» (Ménilmontant), в поврежденном поезде снова вспыхнул огонь. Машинист поезда с эвакуированными пассажирами был предупрежден и остановился на станции «Куронн» (Couronnes), предшествующей «Менильмонтан». «Куронн» – подземная станция, и машинист попросил пассажиров выйти из вагонов и покинуть станцию, поднявшись по лестнице.

Но в этот миг один разгневанный пассажир потребовал дать ответ, получат ли они компенсацию. Машинист сказал, что не знает, и началась перепалка. Страсти накалялись, пассажиры отказывались покидать вагон, пока им не гарантируют компенсацию, и патовую ситуацию разрешило лишь облако густого дыма, которое к тому времени поползло по тоннелю со станции «Менильмонтан». Пассажиры в панике бросились врассыпную по платформе, но уперлись в тупик. На станции «Куронн» есть только один аварийный выход – по лестнице в другом конце платформы, а ее-то пассажиры проигнорировали. Беда состояла в том, что в попытке потушить пожар на станции «Менильмонтан» пожарные вырубили электричество по всей линии, погрузив «Куронн» в кромешную и удушливую темноту. К тому времени как дым рассеялся, восемьдесят четыре человека умерли от удушья.

Технические уроки были усвоены – деревянные вагоны сняли с эксплуатации, а электрическую сеть для освещения станций отсоединили от электропитания двигателей. Единственное, что осталось неизменным с 1903 года, так это страсть парижан к спорам…

Никакой это не крикет[78]

В нью-йоркской подземке живут аллигаторы-альбиносы, а в Париже – сверчки. Многие пассажиры métro клянутся, что слышали звонкие трели этих общительных насекомых, особенно на третьей, восьмой и девятой линиях (на других почему-то нет – похоже, как и многие гости Парижа, сверчки попросту не понимают указателей, подсказывающих, как перей ти с одной линии на другую). Лично мне не приходилось слышать ничего подобного. Пение птиц – да, ласточек, залетающих через вестибюли наземных станций, – да, видел, и еще слышал шуршание мышей и крыс, но средиземноморских трелей сверчков – никогда.

Говорят, насекомые мигрировали в Париж с юга Франции и поначалу зимовали в boulangeries, где подъедали дрова, припасенные для хлебопечей. Потом так удачно сложилось, что к моменту перехода от дровяных печей к газовым и электрическим было построено métro, и сверчки разом переместились в тоннели. Здесь они стали питаться объедками, бумагой и сигаретными окурками, и им удалось создать свои колонии на трех упомянутых линиях, которые оказались самыми теплыми, поскольку не имеют наземных станций.

По крайней мере, так утверждает LPGMP – Ligue pour la Protection des Grillons dans le Métro Parisien[79] Эта организация, существующая с 1992 года, проводит кампанию по созданию подземного концертного зала в неиспользуемой станции метро, где можно было бы разводить сверчков и устраивать концерты хорового пения. Участники лиги, а их человек сто, называют два главных условия выживания подземной популяции сверчков. Прежде всего, необходимо официально ограничить продолжительность забастовок на транспорте, поскольку при остановке движения поездов температура в тоннелях падает (говорят, что колония на станции «Марэшер» (Maraîchers) вымерла во время длительной забастовки 1995 года). И во-вторых, следует отменить запрет на курение на станциях, поскольку сигаретные окурки составляют важнейшую часть рациона парижских сверчков.

Так что в следующий раз, увидев пассажира, который, презирая запрет на курение, скидывает окурок на рельсы, не возмущайтесь – возможно, это всего лишь активист движения в защиту животных, пытающийся сберечь насекомых, которые находятся под угрозой уничтожения. Куда податься?

Франция – страна рациональная, так что линии парижского метро вполне предсказуемо обозначены номерами. Первые шесть линий выполняют стратегическую задачу, связывая ключевые точки города. Первая линия идет с востока на запад вдоль Сены; вторая и шестая тянутся, соответственно, на север и юг; третья отходит от узловой станции «Сен-Лазар» (Haussmann – Saint-Lazare) к площадям Оперы и Республики; четвертая линия прямой стрелой уносится с севера на юг, по пути захватывая вокзалы Северный, Восточный и Монпарнас; пятая линия соединяет вокзал Аустерлиц с Восточным вокзалом. Остальные линии заполняют пустоты между ними.

Но даже при такой четкой схеме странно, что номера линий нисколько не помогают в подземном передвижении по городу. Проблема в том, что парижане не всегда пользуются номерами, когда описывают кратчайший путь от одной станции до другой. И даже если они подскажут вам номер линии, эта цифра попросту утонет в потоке остальной информации. Так что, спрашивая у парижанина дорогу, старайтесь улавливать не только цифры, но и названия конечных станций. Типичным ответом на вопрос «Как доехать до Елисейских Полей?» будет такой:

– Prenez la huit direction Balard, puis changez à Concorde et prenez la une direction La Défense et descendez à Franklin Roosevelt.

Будьте уверены: это именно то, что вам нужно, пусть даже у вас нет никакого желания ехать на Балар, Конкорд или в Дефанс, и вы понятия не имеете, причем здесь экс-президент США.

Но вот что означает ответ:

– Садитесь на восьмую линию направлением на юг до Балар, потом сделайте пересадку на станции «Конкорд», а дальше ищите указатели на «Дефанс» первой линии. Садитесь на первую линию и выходите на станции «Франклин Рузвельт», которая как раз и находится на Елисейских Полях.

Это система со своей логикой, и единственная проблема в том, что Париж, как динамичный город, постоянно расширяет сеть метрополитена. Если ваша карта-схема устарела или подсказывающий вам дорогу парижанин не в курсе того, что линию уже давно удлинили, конечная станция может оказаться вовсе не конечной, и вы можете часами искать несуществующее направление. Конечно, было бы легче указать движение на север, запад и другие части света, как это принято в Лондоне, но после долгих лет жизни во Франции я усвоил одно: никогда нельзя говорить французам, что в другой стране (тем более anglo-saxonne[80]) что-то устроено лучше. Вам просто придется приспособиться к парижской системе. Такие разные линии

Несколько слов о слабостях и достоинствах всех шестнадцати линий парижского métro. Каждая из них со своим характером – в зависимости от типа вагонов, маршрутов и пассажиров, и на каждой найдется несколько станций, достойных того, чтобы их посетить.

Как я уже говорил, линии идентифицируются по номерам (1—14 плюс 3bis и 7bis) и конечным станциям. Линия 1:

«ШАТО ДЕ ВЕНСЕН» – «ДЕФАНС»

(«CHÂTEAUDEVINCENNES» – «LADÉFENSE»)[81]

Длинная прямая линия, которая тянется от северного берега Сены вверх по Елисейским Полям; перевозит хорошо одетых пассажиров в офисный район Дефанс и туристов от Бастилии до Лувра. Старейшая линия парижского метро, она была и первой модернизирована – по ней ходят скоростные поезда, не разделенные на вагоны. Ощущение от них такое: легкие, мягкие, певучие. Двери – автоматические, так что нет необходимости сражаться с ними, пытаясь открыть.

ЗНАКОВЫЕ СТАНЦИИ

«Бастилия» («Bastille»). Ее стены облицованы плиткой с сатирическими изображениями главных событий Французской революции. Чуть отъехав от станции, поезд выныривает из-под земли, предоставляя возможность полюбоваться восхитительным видом вдоль канала на Сену.

«Пале-Рояль» («Palais-Royal»). Сходству с королевским дворцом станция обязана уникальному павильону при входе, прямо напротив театра «Комеди Франсез». Павильон напоминает корону, выполненную из серебра и разноцветных драгоценных камней. Автор этого чуда, созданного в 2000 году, – художник Жан-Мишель Отоньель.

Линия 2:

«НАСЬОН» – «ПОРТ-ДОФИН»

(«NATION» – «PORTE DAUPHINE»)

Огибает север города, захватывая некоторые этнические кварталы – китайский в Бельвиле, шри-ланкийский в Ля Шапель (La Chapelle), африканский в Барбес и белых католических юристов в Вийер (Villiers). По пути с востока на запад попадается весьма колоритный наземный участок от станции «Колонель Фабьен» до «Анвер» с видами на самые бедные дома Парижа, затем поезд снова ныряет под землю, словно город оберегает невинных туристов от неприглядных пейзажей над площадью Пигаль.

ЗНАКОВЫЕ СТАНЦИИ

«Порт-Дофин» («Porte Dauphine»). Славится изумительным павильоном работы Гимара (напоминает садовый павильон и имеет соответствующий внутренний декор). В 1900 году на станции был впервые опробован кремовый оттенок плитки, который впоследствии отвергли в пользу вездесущего белого.

«Барбес» («Barbès»). Наземная станция с видом на вечную суету возле самого дешевого универмага «Тати», знаменитого своей фирменной бело-розовой клеткой. Линия 3:

«ГАЛЬЕНИ» – «ПОН ДЕ ЛЕВАЛУА-БЕКОН»

(«GALLIENY» – «PONT DE LEVALLOIS-BÉCON»)

Эта линия прочно оккупирована пассажирами, чей рабочий день начинается и заканчивается в толкотне пригородных электричек на вокзале Сен-Лазар. Старые поезда третьей линии были переоборудованы и теперь поражают воображение своими причудливыми поручнями в проходах. Вместо одного вертикального шеста от пола до потолка возникла конструкция в форме кактуса, которая где-то на уровне вашей талии разветвляется на три части, так что создаются дополнительные места для захвата. Подсвеченная сверху голубым сиянием, вся эта штуковина напоминает устройство для телепортации. Дотроньтесь до шеста – и вмиг перенесетесь на вокзал Сен-Лазар, который особенно гостеприимен в час пик.

ЗНАКОВЫЕ СТАНЦИИ

«Тампль» («Temple»). Знаковая потому, потому что абсолютно бессмысленна. Она расположена примерно в двадцати метрах от площади Республики (где тоже есть станция метро) и, похоже, служит лишь для того, чтобы подвезти парижан к дверям местного супермаркета «Монопри».

«Ромюр-Себастополь» («Réaumur-Sébastopol») – эта станция не только увековечивает память одной из немногих битв, выигранных совместно бриттами и французами (осада Севастополя в Крыму в 1854–1855 годах), – интересна она и тем, что декорирована коллажем из старых газет, напоминая, что этот квартал когда-то был парижской Флит-стрит. Передовицы пестрят фактами из недавней французской истории – здесь и боксерский поединок 1912 года, и «Тур де Франс» 1936 года, и портрет одноногого лыжника, и начало Второй мировой вой ны, а следом спешное «Victoire!» 1945 года. И ни слова об оккупации, разве что объявление о восстании 1944 года в духе французской пропаганды того времени: «Париж сам себя освободил… без всякой поддержки союзных войск» (День «Д» и сражения с нацистскими войсками на северо-западе Франции явно не считаются «поддержкой»).

«Пармантье» («Parmentier»). Зеленые решетки на стенах станции придают станции сходство с садом, где пожухли разом все клематисы, но на самом деле эта штриховка символизирует картофельную сетку (в таких сетчатых мешках картофель продают в супермаркете). Это своеобразная дань памяти Антуану-Огюстену Пармантье, которого французы считают пионером картофелеводства, – кстати, именно поэтому они называют «пастуший пирог»[82] hachis parmentier. А ведь Пармантье был ученым, который в 1770-х годах доказал скептикам-парижанам, что картофель вовсе не ядовитый, вопреки общепринятому мнению. Чтобы популяризировать свой любимый овощ, он подарил растение королю Людовику XVI, который носил цветок картофеля в петлице. К счастью, остальные парижане смекнули, что клубни следует употреблять в пищу, и с тех пор картофель прочно обосновался на столах горожан. Линия 4:

«ПОРТ КЛИНЬЯНКУР» – «ПОРТ ОРЛЕАН»

(«PORTE DE CLIGNANCOURT» – «PORTE D’ORLEANS»)

Подземка под водой была, конечно, величайшим триумфом Фюльжанса Бьенвеню, но сегодня на станциях «Сите» и «Сен-Мишель» возникает такое чувство (и запах), словно находишься в недрах земли. Эта линия является очень удобным связу ющим звеном между севером и югом, и поэтому ее устаревшие поезда на участке между Северным вокзалом и Монпарнасом почти всегда забиты. Линия пересекает не самые приятные кварталы, особенно в районе станции «Страсбур – Сен-Дени», которая славится дешевыми китайскими проститутками.

ЗНАКОВЫЕ СТАНЦИИ

«Сен-Жермен-де-Пре» («Saint-Germain des Près»). Здесь регулярно устраивают литературные события, во время которых тексты проецируют на изогнутые стены и потолок. Вот почему это единственная станция парижского метро без рекламных щитов и биллбордов на платформе.

«Монпарнас – Бьенвеню» («Montparnasse – Bienvenüe»). Названная в честь создателя métro, сегодня эта станция не так знаменита, как раньше. В 2002 году длинный коридор, ведущий на шестую и тринадцатую линии, был оборудован самым быстрым в мире – 12 километров в час – эскалатором. Но за время его эксплуатации произошло столько несчастных случаев и приступов паники, что его пришлось демонтировать.

И, словно в порядке компенсации, отныне коридор декорирован литературными цитатами о метро.

Линия 5:

«БОБИНЬИ – ПАБЛО ПИКАССО» – «ПЛЯС Д’ИТАЛИ»

(«BOBIGNY – PABLO PICASSO» – «PLACE D’ITALIE»)

Отличная ветка для завсегдатаев кабаков и баров (интересующие их объекты на станциях «Бастилия», «Оберкампф», «Канал Сен-Мартен» и «Жак Бонсержан»), а также любителей концертов (залы «Батаклан» на станции «Оберкампф», залы «Зенит» и «Сите де ля Мюзик» – на «Порт де Пантен»). На станции «Гар-дю-Нор» можно увидеть замечательный пример попыток воспитания толпы. Платформа разрисована желтыми стрелками, подсказывающими пассажирам, где им стоять, чтобы не мешать выходу из вагонов. Однако стрелки были перекрашены – очевидно, мнения изменились, – и, если вы попытаетесь следовать им, неизбежно свалитесь под поезд.

ЗНАКОВЫЕ СТАНЦИИ

«Бастилия» («Bastille»). На северной платформе (в направлении «Бобиньи» – «Пабло Пикассо») можно увидеть уцелевшие остатки фундамента печально знаменитой тюрьмы, которая прежде стояла на этом месте. Штурм Бастилии был ключевым моментом Французской революции. Правда, разглядывая исторические камни, все-таки стоит вспомнить, что тюрьма вовсе не была казематом для политзаключенных, каковой ее иногда представляют. Когда ее взяли штурмом, там оказалось всего семеро заключенных – четыре фальшивомонетчика, два психа и один граф, сидевший за то, что помог своей сестре сбежать от мужа. Вряд ли этих людей можно назвать революционерами[83].

«Кэ де ля Рапе» (Quai de la Rapée). Сама станция ничем не примечательна, зато, когда поезд отходит от нее в направлении на юг, испуганно шарахаясь от здания знаменитого парижского морга, а потом эффектно уходит под воду, успеваешь полюбоваться потрясающим видом Нотр-Дам. Линия 6:

«НАСЬОН» – «ШАРЛЬ ДЕ ГОЛЛЬ – ЭТУАЛЬ»

(«NATION» – «CHARLES DE GAULLE – ÉTOILE»)

Зеркальное отражение второй линии; охватывает юг города, где расположены куда более богатые кварталы. На этой линии длинные наземные участки вдоль широких бульваров по обе стороны Монпарнаса. По пути следования можно разглядеть Пятнадцатый arrondissement — можно не выходить лишний раз и не совершать утомительной прогулки (хотя, справедливости ради, стоит отметить, что квартал вокруг станции «Ля Мотт-Пике-Гренель» – настоящий оазис веселья). Шестая линия может похвастаться и двумя мостами через реку: один из них находится около «швейной машинки» (так парижане называют уродливое здание Министерства финансов), а другой, протяженностью около ста метров, расположен прямо возле Эйфелевой башни. Когда башня мерцает огнями (после захода солнца и до часу ночи, а летом до двух), рекомендую сойти на станциях «Пасси» или «Бир-Хакейм» – по обе стороны реки – и вернуться, чтобы полюбоваться зрелищем еще раз.

ЗНАКОВЫЕ СТАНЦИИ

Пасси (Passy) и Бир-Хакейм (Bir-Hakeim). Знаковые по уже названным причинам.

Сен-Жак (Saint-Jacques). Здесь очень красивый павильон 1906 года постройки из кирпича и железа в стиле ар-нуво, а стены станции отделаны pierre meulière – грубым пористым камнем, из которого строили парижские дома в девятнадцатом веке.

«Монпарнас – Бьенвеню» («Montparnasse – Bienvenüe»). См. четвертую линию. Линия 7:

«ЛЯ КУРНЕВ – 8 МАЯ 1945» – «МЭРИ Д’ИВРИ», «ВИЛЬЖЮИФ – ЛУИ АРАГОН»

(«LACOURNEUVE – 8MAI1945» – «MAIRIED’IVRY», «VILLEJUIF – LOUISARAGON»)

Еще одна линия, которая нуждается в переоснащении. Хотя ее поезда выглядят относительно новыми и сверкают металлом, они стонут и клацают, передвигаясь на своих металлических колесах. Согласитесь, разве это не верх цинизма – заявлять, что острой необходимости в модернизации вовсе нет, поскольку северный участок линии, от «Восточного вокзала» до «Ля Курнев», обслуживает бедноту из пригородов. Линия проходит весьма причудливым маршрутом, кружа по городу, словно Сена, огибая Новый мост и Лувр, поднимаясь к Опере и плутая в Девятом arrondissement.

ЗНАКОВЫЕ СТАНЦИИ

«Шоссе д’Антен-Лафайет» («Chaussée d’Antin-Lafayette»). Помимо того, что это самая популярная остановка всех шопоголиков (знаменитый универмаг «Галери Лафайет» прямо над головой), потолок этой станции декорирован огромной фреской в духе Сикстинской капеллы на тему Американской революции (или, по крайней мере, роли Франции в ее успехе). Маркиз де Лафайет, вступивший в армию Вашингтона, пожирает глазами Свободу – представленную, разумеется, в образе красивой женщины. Фреску написал в 1989 году французский художник Жан-Поль Шамба.

«Пон Нёф» («Pont Neuf»). На этой станции декорированы и потолок, и стены. Станция находится на противоположном берегу от Monnaie de Paris, Монетного двора, и такое соседство определило тематику отделки. Здесь и фреска с изображением пресса для чеканки монет, и гигантские 3D-репродукции старинных монет на рекламных щитах, которые разлетаются, словно пузыри в кошмарном сне скупца. В витринах за стеклом можно увидеть монеты мелкого достоинства – скорее всего, подделки, чтобы ни у кого не возникло соблазна их украсть. Еще один плюс этой станции в том, что, если вы выйдете здесь, у вас появится редкая возможность оказаться прямо на берегу Сены.

Линия 8:

«БАЛАР» – «КРЕТЕЙ ПРЕФЕКТЮР»

(«BALARD» – «CRÉTEIL PRÉFECTURE»)

Странная линия, поскольку почти на всем своем протяжении кажется запасной. На длинном участке между станциями «Репюблик» и «Ришельё – Друо» она делит три станции с девятой линией, дублирует двенадцатую линию на «Мадлен» и «Конкорд», после чего теряется в темных глубинах Двенадцатого и Пятнадцатого округов. А все потому, что линию собрали по кускам из других проектов – первоначально она связывала станции «Опера» и «Порт д’Отёй» на западе, где сейчас активно курсирует десятая линия.

ЗНАКОВЫЕ СТАНЦИИ

«Опера» («Opéra»). Знаковая просто в силу своих абсурдных выходов. Вы оказываетесь на улице посреди оживленного транспортного потока, на островке перед зданием Парижской оперы. Виды, конечно, потрясающие, но вам придется сто лет ждать возможности перейти дорогу, чтобы попасть на нужный бульвар, и еще дольше, чтобы дойти собственно до самой Оперы.

«Бон Нувель» («Bonne Nouvelle»). Если вы попытаетесь прочесть название станции на стенах платформы, вам может показаться, что мастер злоупотреблял абсентом. Однако эти пляшущие буквы не случайны, они имитируют стиль надписи «Голливуд» на холме перед въездом в Лос-Анджелес. (На самом деле злоупотреблял абсентом тот, кому пришла в голову эта идея.) Линия 9:

«ПОН ДЕ СЕВР» – «МЭРИ ДЕ МОНТРЕЙ»

(«PONT DE SEVRES» – «MAIRIE DE MONTREUIL»)

Еще одна загруженная линия, которая проходит через офисные кварталы на западе и в центре города, вторгаясь в туристическую зону (от Трокадеро до Альма-Марсо, к «Памятнику огня» мемориала Принцессы Дианы[84] и далее – к Елисейским Полям) и следуя по популярному шопинг-маршруту вдоль Больших бульваров. Линия заканчивается у Парк де Пренс (Parc des Princes) в Порт де Сен-Клу (Porte de Saint-Cloud) – это вотчина парижской футбольной команды «Пари Сен-Жермен», болельщики которой известны своим крутым нравом и мутузят даже друг друга, забывая о противниках. В дни домашних матчей западный участок линии заполонен красно-голубыми шарфами и злобными лицами. Старые поезда оборудовали новейшими креслами в стиле «пейсли», правда, очень жесткими – впрочем, посидеть вам вряд ли удастся.

ЗНАКОВЫЕ СТАНЦИИ

«Бон Нувель» («Bonne Nouvelle»). Знаковая – из-за пляшущих букв (см. 8-ю линию).

«Франклин Д. Рузвельт» («Franklin D. Roosevelt»). Платформы этой станции напоминают музей 1950-х годов. Полвека назад алюминиевые стены и стеклянные рекламные щиты были верхом авангарда. Сегодня эти пыльные реликвии не вызывают ни малейшего интереса у толп пассажиров. А вот над землей дела обстоят иначе, здесь все шагает в ногу со временем – выход со станции прямо на авеню Монтень, которая сплошь отдана под бутики высокой моды.

«Порте де Монтрёй» («Porte de Montreuil»). Можно сказать, что эта станция символизирует низшую ступень парижской социальной лестницы, поскольку по воскресеньям доставляет пассажиров на самый большой блошиный рынок. Линия 10:

«БУЛОНЬ – ПОН ДЕ СЕН-КЛУ» – «ГАР Д’ОСТЕРЛИЦ»

(«BOULOGNE – PONT DE SAINT-CLOUD» – «GARED’AUSTERLITZ»)

Линия-аристократка, которая пересекает Латинский квартал и уходит в дебри Шестнадцатого arrondissement, где ею пользуются лишь гувернантки, дамы преклонного возраста и богатые школьники, которым еще не подарили скутер «Веспа». Как и девятая линия, она перевозит болельщиков «Пари Сен-Жермен», так что в дни матчей сюда лучше не соваться. У линии есть одна особенность – она раздваивается после перехода через Сену и имеет шесть односторонних станций и три станции, функционирующие в обоих направлениях. Это чем-то напоминает аттракцион «американские горки» – смотришь в окно и видишь платформу на нижнем уровне, но попасть на нее нельзя, поскольку это уже другая станция.

ЗНАКОВЫЕ СТАНЦИИ

«Жавель-Андре Ситроен» («Javel-André Citroën»). Приводит прямо в парк Андре Ситроена, где можно полетать на воздушном шаре и насладиться великолепными видами Парижа и Эйфелевой башни.

«Клюни-Ля Сорбонн» («Cluny – La Sorbonne»). Декорирована керамическими факсимильными подписями легендарных французских писателей, таких как Мольер, Виктор Гюго и Артюр Римбо. Станция печально прославилась тем, что указатели перехода на линии «В» и «С» сети RER настолько запутанные, что здесь постоянно плутают толпы заблудившихся туристов. Линия 11:

«ШАТЛЕ» – «МЭРИ ДЕ ЛИЛА»

(«CHÂTELET» – «MAIRIEDESLILAS»)

Что-то среднее между «надувным замком» и «американскими горками». Сотрясаясь и погромыхивая, поезд вознесет вас на вершину холма от Шатле до Бельвиля и обратно. Нет никакой необходимости тащиться в парижский Диснейленд – эта старая, позабытая линия предоставит вам все радости парка аттракционов. Вагоны поездов узкие, а сиденья расположены так близко друг к другу, что, даже путешествуя на короткое расстояние, вы очень скоро будете тереться коленками с сидящими напротив и рядом пассажирами. Садясь на станции «Шатле», лучше спускаться под землю на самой площади Шатле, потому что конечная станция находится примерно в километре от других линий, и вам так долго придется плутать по тоннелям, что экскурсия в парижские катакомбы уже будет лишней.

ЗНАКОВЫЕ СТАНЦИИ

«Ар-э-Метье» («Arts et Métiers»). Известна своими изогнутыми стенами, покрытыми медными пластинами. Это творение бельгийского художника Франсуа Шуйтена, созданное в 1994 году в честь двухсотлетия инженерной школы его же имени, которая находится неподалеку от станции. На платформе чувствуешь себя так, будто стоишь внутри водопроводной трубы.

«Порт-де-Лила» («Porte des Lilas»). Источник вдохновения Сержа Генсбура, который в своем первом хите воспел Le Poinçonneur des Lilas (контролера со станции Лила), и к тому же станция вошла в историю парижского кинематографа. Если в фильме есть сцена, снятая в метро, знайте, что это наверняка снято на «Порт-де-Лила» (даже если на стенах обозначено что-то другое). Станцию часто сдают напрокат кинопродюсерам, и ее можно увидеть в таких фильмах, как «Париж, я тебя люблю» и «Амели» (см. также линию 3bis ниже).

Линия 12:

«МЭРИ Д’ИССИ» – «ПОРТ ДЕ ЛЯ ШАПЕЛЬ»

(«MAIRIE D’ISSY» – «PORTEDELACHAPELLE»)

Длинная и уютная линия, очевидно построенная для удобства среднего класса. Берет свое начало в Пятнадцатом округе, проходит через Седьмой и аристократические деловые кварталы Восьмого и Девятого округов, потом дает испытать легкий культурный шок на Пигаль и, наконец, уводит в шикарные кварталы Восемнадцатого округа за Монмартром.

ЗНАКОВЫЕ СТАНЦИИ

«Конкорд» («Concorde»). На изогнутых стенах можно прочесть выдержки из «Декларации прав человека и гражданина» 1789 года. На каждой белой плитке по одной синей букве. Беда в том, что столь благородные мысли написаны без знаков пунктуации, что осложняет процесс понимания своих прав.

«Абесс» («Abbesses»). Здесь сохранился один из лучших павильонов работы Гимара. Однако предназначался он для другого места. Его перенесли сюда в 1974 году со станции «Отель де Виль», хотя прежние управляющие Двенадцатой линии были категорически против использования работ Гимара.

«Порт Версаль» («Porte de Versailles»). В конце февраля, во время проведения Сельскохозяйственного салона, невероятно популярной выставки, парижане отправляются туда смотреть на коров, пробовать колбасы и слушать выступление президента. Во Франции так считают: если президент дружит с фермерами, значит, он хороший глава государства. Первый визит Саркози на сельскохозяйственную выставку закончился перебранкой с фермером. Ширак, бывало, пропадал там целыми днями, обсуждая надои молока и технологию кормления гусей, и французы до сих пор любят его за это. Линия 13:

«ШАТИЙОН – МОНРУЖ» – «ГАБРИЭЛЬ ПЕРИ АСНЬЕР – ЖЕНЕВИЛЬЕР», «СЕН-ДЕНИ» – «УНИВЕРСИТЕ»

(«CHÂTILLON – MONTROUGE» – «GABRIEL PÉRI ASNIÈRES – GENNEVILLIERS», «SAINT-DENIS» – «UNIVERSITÉ»)

Доставляет пассажиров с северных окраин Семнадцатого округа и из зажиточных, но не слишком снобистских южных пригородов, выбрасывая всю эту публику в западно-центральной части Парижа. Некоторые поезда линии оснащены электронными табло; когда поезд подъезжает к платформе, на нем вспыхивает название станции и радостный женский голос объявляет о том, где вы находитесь. В вагонах здесь просторнее, что, безусловно, плюс, поскольку на линии есть «узкие» места, где люди набиваются как сельди в бочке, – взять хотя бы участок между Монпарнасом и вокзалом Сен-Лазар. На северном участке тринадцатая линия раздваивается (на станции с подходящим названием «Ля Фурш», что переводится как «вилка»), причем так драматически, что, если вы планировали посетить роскошную базилику Сен-Дени и вовремя не сделали пересадку, то рискуете оказаться на полпути в Бретань.

ЗНАКОВЫЕ СТАНЦИИ

«Монпарнас – Бьенвеню» («Montparnasse – Bienvenüe»). См. четвертую линию.

«Ги Моке» («Guy Môquet»). Станция примечательна экспозицией фотографий и документов, связанных с Ги Моке, семнадцатилетним юношей, который был казнен нацистами в числе сорока восьми других заключенных, приговоренных к смерти за убийство немецкого офицера в 1941 году. Моке знаменит патриотическим письмом, которое он написал накануне своей смерти; это письмо регулярно зачитывают вслух в школах. Трагическая ирония в том, что парнишка оказался в тюрьме после того, как его арестовали французские полицейские за распространение коммунистических листовок в метро, на станции «Гар-де-л’Эст».

«Варен» («Varenne»). Соседство с музеем Родена определило и оформление платформ – разумеется, скульптурное. Помимо знаменитого «Мыслителя», здесь представлен слепок скульптуры Оноре де Бальзака. У писателя такое выражение лица, словно он сожалеет о том, что его увековечивают в бронзе одетым в халат. Линия 14:

«СЕН-ЛАЗАР» – ОЛИМПЬЯД»

(«SAINT-LAZARE» – «OLYMPIADES»)

Любимица парижан, эта новая линия метрополитена проносится через центр Парижа за какие-то наносекунды. Молодые управленцы, севшие в поезд на станции «Сен-Лазар», даже не успевают начать компьютерную игру на своих телефонах, как их уже выбрасывают в хрустящем от чистоты офисном квартале возле Национальной библиотеки. Станции на этой линии – сплошь стеклянные тоннели, поезда – длинные и с хорошей вентиляцией, и – главное достоинство в глазах парижан! – ходят они без машинистов. Линия полностью автоматизирована, так что можно не опасаться забастовок. Французы любят говорить, что выступают за права рабочих, но, если бы завтра состоялся референдум, все бы проголосовали за то, чтобы перевести métro на самоходные поезда. Разве что транспортники были бы против и наверняка ответили бы забастовкой в знак протеста, усилив тем самым тягу населения к роботизированным поездам.

ЗНАКОВЫЕ СТАНЦИИ

Честно говоря, их и нет. Поезда ходят так часто и быстро, что народ на станциях не задерживается. Ну, ладно, так и быть. Назовем «Шатле», потому что, если вы делаете пересадку со старой ветки на четырнадцатую линию, вам придется пройти сквозь довольно узкую дыру, которую пробили в стене тоннеля, чтобы соединить две системы. Линии 3bis:

«ГАМБЕТТА» – «ПОРТЕ ДЕ ЛИЛА» («GAMBETTA» – «PORTEDESLILAS»)

и 7BIS: «ЛУИ БЛАН» – «ПРЕ-СЕН-ЖЕРВЕ» («LOUIS BLANC» – «PRÉ SAINT-GERVAIS»)

Проложенные под землей, чтобы жители центральных кварталов Девятнадцатого и Двадцатого округов не чувствовали себя обделенными благами цивилизации, эти короткие линии кажутся игрушечными, хотя поезда здесь ходят настоящие, да и вагоны почти такие же, как на других ветках. 7bis в основном собирает пассажиров и доставляет их на пикник в парк Бют-Шомон.

ЗНАКОВЫЕ СТАНЦИИ

«Боцарис» («Botzaris»). Прямо-таки дырка в земле возле металлического забора парка Бют, откуда вы выныриваете с корзиной для пикника в руках.

«Пельпор» («Pelleport»), «Сен-Фаржо» («Saint-Fargeau»), «Порт-де-Лила» («Porte des Lilas»). Линии 3bis выделяются облицованными керамической плиткой входами в более строгом, постгимаровском стиле ар-нуво, работы архитектора Шарля Плюме.

Воспевая Metro

Архитекторы – не единственные представители мира искусств, которых вдохновляла парижская подземка. Мétro прославилось и в самой парижской из французских chansons[85] – «Парижское метро» в исполнении Эдит Пиаф. Певица сравнивает поезд с «гигантским светлячком, который плетет свои серебристые нити, опутывая крыши Парижа» (похоже, она перепутала светлячка с тутовым шелкопрядом, но простим это городской девчонке). Да и парижский сердцеед Серж Генсбур черпал вдохновение для своего первого хита на одиннадцатой линии.

Мétro не оставило равнодушными и литераторов. В сентябре 1911 года в Париже побывал Франц Кафка, и, хотя метрополитену стукнуло всего-то десять лет, писателю, со свойственной ему проницательностью, удалось сделать весьма красноречивые заметки в своем дневнике. Он рассказывает о «неестественном безразличии пассажиров», отмечая, что можно сразу распознать приезжих, потому что только они останавливаются у выхода и осматриваются, вместо того чтобы стремительно «бросаться в водоворот улицы». Пишет он и о том, как страшно видеть одиноких пассажиров, боязливо выходящих на периферийных станциях. Жаль, что Кафка не задержался в Париже, – он мог бы написать великолепный роман о паранойе под землей или о том, как его герой превращается в гигантского парижского сверчка.

Один из самых парижских во французской литературе, роман Ремона Кено «Зази в метро» (Zazie dans le Métro), эксплуатирует подземку в качестве главной темы. Мétro становится навязчивой идеей маленькой героини, гостьи столицы, оно околдовывает Зази, словно волшебник страны Оз – Дороти. Хотя Зази в отличие от Дороти не страдает от разочарования, обнаруживая, что ее кумир – мошенник: бедная маленькая provinciale[86] так увязла в безумных интригах своего дяди, что увидеть métro так и не успела. Как говорят литературные критики, это все потому, что Кено использует métro как метафору взрослого мира, к которому Зази еще не готова (хотя дядя уже успел отвести ее в гей-кабаре-клуб). Но, если уж на то пошло, критики правы, потому что любому, кто спускается в парижское métro, необходимо обладать определенной зрелостью, иначе не выжить. Ведь это мир со своими правилами поведения и кодовым языком, и даже не в часы пик оно требует мак симальной самоуверенности, остроты локтей, правильной постановки дыхания и позвонковой гибкости.

Следующая глава поможет читателям подготовиться к испытанию, которое Зази так и не суждено было пройти… Правила жизни под землей

Вот лишь некоторые советы, которые позволят вам избежать словесной перепалки с парижанами во время армрестлинга в métro[87].

• Первое правило – собственно, как и в любом большом городе, – избегать некоторых линий во время часа пик, то есть с 8 до 9 утра и с 5.30 до 7 часов вечера. Самые тяжелые приступы клаустрофобии можно испытать на линиях 1, 2, 3, 4… нет, лучше все-таки вообще не спускаться под землю в эти часы – или, по крайней мере, быть готовым к встрече с грубиянами, ворчунами, чихающими и карманниками.

• Когда поезд переполнен и дышать нечем, особенно летом, я предпочитаю садиться в «хвост» вагона; там, при открытых окнах, есть шанс получить доступ к кислороду. Ближе к «голове» можно увидеть пассажиров, которые просто вырубаются от духоты или жарят яичницу на лысых черепах соседей. Исключение составляют первая и четырнадцатая линии, которые, как я уже говорил, не имеют разделения на вагоны – это длинные металлические змеи, – а потому с вентиляцией там все в порядке.

• Если вы стоите в переполненном вагоне, прижатый к дверям, и поезд подходит к крупной пересадочной станции, логично ожидать массовой высадки пассажиров. Возможно, они начнут говорить «Pardon, je descends»[88] еще до того, как поезд остановился. Как только откроются двери, вам надо выйти из вагона, сделать шаг в сторону и ждать, пока орды нетерпеливых парижан ринутся вон. Результатом вашего нежелания выйти и пропустить людей могут стать отбитые почки.

• В местах для стояния в вагонах есть так называемые strapontins, складные сиденья. Для пользования ими существует строжайший этикет. Прежде всего, их можно раскладывать, только если это не помешает комфорту рядом стоящих пассажиров. При малейших признаках давки счастливчики, устроившиеся на strapontins, должны подняться. Некоторые, правда, прикидываются, что не понимают, и продолжают сидеть, – тогда они рискуют оказаться затоптанными. Ну, или, по крайней мере, их будут сверлить злобными взглядами.

• Иногда встречается пассажир, который, на первый взгляд, совершенно игнорирует этикет métro – продолжает сидеть на strapontin, несмотря на толкотню, слушает громкую музыку на своем телефоне, даже курит, – но разгневанные парижане молчат. Просто они знают, что этот человек пытается choquer les bourgeois[89] и его лучше оставить в покое.

• Если вы зашли в переполненный вагон и видите, что один ряд сидений пустует, знайте, это вовсе не потому, что вышла компания друзей и окружающие еще не успели заметить свободные места. Скорее всего, тот пьяный, что сидит в углу пустующей зоны, только что обделался.

• В тесных вагонах обычно бывает свободно одно место в главной сидячей секции, рассчитанной на восемь человек. Проблема в том, что подойти к ней можно с двух сторон, и вы можете оказаться в прямой конкуренции с кем-то, идущим вам навстречу. Этикет диктует избегать визуального контакта и сразу кидаться к свободному сиденью. Если вы пришли первым, значит, вы уже опытный марафонец в гонке на выживание в условиях парижских будней. Конечно, устроившись поудобней, вы можете поднять взгляд и увидеть, что вашим соперником была старушка, или беременная, или инвалид, а то и красавица. Тогда вы можете встать и устроить эффектное шоу, предложив свое с таким трудом отвоеванное место.

• Управляющие парижским métro, очевидно, решили, что нет необходимости напоминать пассажирам, что следует смотреть под ноги, выходя из вагона. Кстати, зазор может быть довольно широким. Например, на станции «Сите», при выходе из последнего вагона поезда четвертой линии, следующего в сторону «Порт д’Орлеан», между дверью вагона и краем платформы такая пропасть, что вполне может заглотнуть изящную парижанку, но и об этом никто не предупреждает. Так что абсолютно необходимое условие – смотреть под ноги, выходя из вагона, особенно если платформа изогнутая.

• Когда ваше путешествие под землей подходит к концу и вы хотите покинуть станцию, помните, что это еще не все. Если выход осуществляется через стеклянные двери, которые нужно толкать (в отличие от крутящихся или раздвижных), следите за тем, чтобы нажимать на дверь в том месте, где есть надпись Poussez («Толкать») или диаграмма – белая кисть руки на зеленом фоне. На нее и давите, чтобы дверь открылась. Толкать в любом другом месте бессмысленно, к тому же вы сами почувствуете, как недовольно пыхтят сзади парижане, удивляясь вашей тупости.

Что ж, мне остается лишь пожелать вам bon voyage…[90]

5. История

La nostalgie, c’est le désir d’on ne sait quoi. (Ностальгия – это желание неизъяснимого.)

Антуан де Сент-Экзюпери, автор «Маленького принца»

Многие приезжают в Париж, чтобы ностальгировать. Зачастую эта nostalgie связана с чем-то, чего вы сами никогда не испытывали. Это тоска по тем далеким временам, когда все одевались, как денди или танцовщицы канкана; по дымным вечерам в café, где слушали разглагольствования Сартра о том, что все кругом абсурдно (кроме него самого, разумеется); по звукам джаза, вырывающимся из полуподвальных баров; по солнечному лету, когда для бесконечной любовной лихорадки нужна была всего лишь койка в мансарде Монмартра да литр дешевого красного вина.

Париж идеально подходит для того, чтобы вновь пережить блистательное прошлое. У него до сих пор есть средневековый квартал Марэ, по-прежнему бурлит студенческая Сорбонна, здесь все те же нестареющие официанты в «Кафе де Флор» (Café de Flore)[91] и вечные берега острова Сите. Город настолько хорошо сохранился, что его Grands boulevards[92] XIX века кажутся почти банальными.

Как бы то ни было, это всего лишь клише. На самом деле Париж пережил несколько волн катастрофического разрушения. Знаменитые памятники чудом уцелели. Даже Эйфелева башня была очень близка к тому, чтобы быть снесенной – и вовсе не вторгшимися захватчиками. Возможно, это вас удивит, но на протяжении всей своей истории Париж потратил немало сил, чтобы уничтожить свои архитектурные шедевры.

Чаще всего это происходило во время противостояния политических и религиозных группировок, которые имели привычку крушить любимые здания противника. Но некоторые объекты разрушались с холодным и трезвым расчетом столичными градостроителями, которые попросту осовременивали Париж. И если бы в конце ХХ века азарт реформаторов не охладили, туристы вполне могли бы сегодня заглядывать в Лувр во время короткой остановки на скоростной автостраде, а по Сене прогуливались бы на чудовищных грузовых mouches вместо bateauх…[93] Карнавал истории

Хотя прошлое Парижа почти всегда было жестоким, музей истории города, Карнавале, – тихая и мирная обитель, и это несмотря на то, что находится он в самом сердце Марэ, а его главный вход всего в нескольких шагах от улицы Фран-Буржуа (Rue des Francs Bourgeois), шопинг-рая как для парижан, так и для туристов.

Музей носит имя своего предшественника, особняка Карнавале (Hôtel Carnavalet), где одно время проживала одна из самых именитых парижских писательниц, маркиза де Севинье. Не подумайте, что она была обедневшей аристократкой, вынужденной переселиться в мотель, – в своем первоначальном смысле hôtel или hôtel particulier означает городской особняк. Карнавале и есть городской замок XVI века, который маркиза арендовала с 1670-х годов до самой своей смерти в 1696 году. В этом доме она писала свои знаменитые письма друзьям и родным, рассказывая о парижской жизни и обсуждая актуальные темы морали и религии. В музее сохранилась комната, посвященная ее бывшей обитательнице, а в ней – три роскошных портрета, на которых хозяйка предстает в глубоко декольтированных платьях и с кокетливыми локонами. Некоторые из ее писем могут показаться слегка стыдливыми и жеманными, но на самом деле это была жизнерадостная дама, знающая толк в развлечениях.

Особняк был выкуплен городскими властями в 1866 году под исторический музей. Он был реконструирован и дополнен архитектурными шедеврами, спасенными от вандалов и возвращенными Старому Парижу его великим модернизатором бароном Османом (о нем чуть позже).

Сегодня музей может показаться старомодным (здесь нет интерактивных дисплеев или аттракционов вроде «почувствуй запах Средневековья»), но он предлагает великолепную возможность проследить несколько тысячелетий парижской истории, отмеченной не только великими именами, но и давно забытыми рядовыми горожанами. Ланч в ресторане эпохи неолита

Логично, что самыми забытыми людьми оказались первые парижане. Недавние раскопки на берегах Сены в районе Берси (Bercy; теперь там мультиплекс-кинотеатр и модный ресторанный дворик) обнаружили следы поселений, которым около 6000 лет, включая длинные деревянные лодки-каноэ и кое-какие мелкие артефакты, подтверждающие стереотипы о пристрастии парижан к еде. В коллекции доисторических орудий труда и предметов быта, представленной в музее Карнавале, много самых разных инструментов для разделки и нарезки мяса. Здесь же точильные камни, вероятно, используемые для измельчения трав и специй, широкий ассортимент кувшинов, глиняных ложек и тарелок, есть даже ковш. Я видел немало доисторических экспонатов, но никогда прежде мне на глаза не попадались ложки и ковши! Даже удивительно, что археологи не нашли мясницкого фартука из шкуры оленя и сервировочного подноса, доказывающих, что первыми на парижской земле поселились племена официантов каменного века – предки нынешних парижских официантов, кое-кто из которых до сих пор хранит отпечаток первобытной туповатости. И если эта идея покажется вам притянутой за уши, взгляните на представленную в музее челюсть кабана с просверленными дырками – дырки явно для того, чтобы подвешивать челюсть на дереве или изгороди. Да-да, вы не ошиблись, за четыре тысячи лет до нашей эры парижане уже имели ресторанные вывески!

Похоже, никаких свидетельств того, что происходило в Париже в эпоху между доисторическим периодом и приходом римлян в 52 году до н. э., не уцелело. Возможно, это связано с тем, что галлы сожгли свою деревню, чтобы предотвратить ее захват врагом. Но мы можем догадываться, как выглядело поселение на берегу Сены, потому что, по словам Цезаря, оно называлось Люкотеция, что в переводе означало «болото». Римляне сохранили это название, слегка подкорректировав его, так что оно стало Лютецией[94].

Установить точно, где на этом поросшем деревьями, топком болоте галлы разбили свое главное поселение – на острове Сите, как считают многие, или же в западном пригороде, Нантерре[95], – не представляется возможным. Но что касается римлян, то они решили строить свой город на возвышенности, на Левом берегу, вокруг холма, где ныне раскинулся Пантеон. С собой они принесли на болотистый берег необходимый атрибут своей цивилизации – римские бани, Thermes de Cluny, которые сохранились до наших дней на углу бульвара Сен-Мишель. Наполняли их не ведрами грязной воды из Сены – римляне соорудили 26-километровый акведук, связавший термы с чистыми подземными источниками.

Музей Карнавале подтверждает этот гигантский прорыв инженерной мысли. Среди галло-римских артефактов – тонкие медные зонды и скальпели, которые можно принять за современные хирургические инструменты для разделки мягких тканей; затейливые образцы штукатурной работы, напоминающие о том, что запасы гипса на Монмартре стали источником фирменной парижской штукатурки; миниатюрная бронзовая статуэтка посланника богов Меркурия в шляпе с крыльями, которой место на модном показе Жана-Поля Готье; и глиняная фляга в форме кольца с надписями, рассказывающими о том, как римляне расширяли кулинарные горизонты региона. С одной стороны этого важного предмета можно прочесть что-то вроде «Хозяйка, наполни мою флягу пивом» (галльским, разумеется), а с другой – «Хозяин, есть у тебя вино со специями?» Похоже, римские торговцы вином женились на местных официантках и насаждали новый стиль галло-римских café.

Гладиаторы, львы и игроки в pétanque

Многие свидетельства парижской истории сразу бросаются в глаза – Нотр-Дам, Сакре-Кёр, Лувр, – но есть также изумительные исторические места, которые словно нарочно спрятаны от любопытных взглядов туристов. Один из самых ярких тому примеров – Арены Лютеции (Les Arènes de Lutèce) в Пятом округе.

В конце I века н. э. галло-римские лютецианцы построили себе огромный каменный Колизей за стенами города, примерно в 500 метрах к югу от острова Сен-Луи. Амфитеатр вмещал до 15 тысяч зрителей, которые приходили смотреть театральные представления или настоящие бойни с участием животных и гладиаторов: даже 2000 лет назад Париж предлагал развлечения на любой вкус.

Однако когда в III веке с визитом пожаловали германские племена, горожанам стало не до забав, и камень амфитеатра растащили на строительство городских укреплений. После этого стадион уже не использовали по назначению. Одно время он служил кладбищем, а в XIII веке и вовсе канул в Лету, когда король Филипп-Август построил здесь городскую стену, а впоследствии на этом же месте был возведен женский монастырь.

Все, что осталось от амфитеатра, пролежало в земле веков шесть, хотя окрестности по-прежнему называли Аренами, и на римскую кладку случайно наткнулись лишь в 1860-х годах, когда прокладывали новую улицу, Монж (Rue Monge). Строители, конечно, отметили существование древнего амфитеатра, но вдоль его западной стены все-таки соорудили жилые дома, а парижская транспортная компания выкупила землю под трамвайное депо.

Писатель Виктор Гюго и охранный комитет – «Общество друзей Арен» (La Société des Amis des Arènes) – были вынуждены начать активную кампанию. В 1883 году Гюго обратился с письмом к Président de la République[96] Жюлю Греви, напомнив ему о том, что «невозможно Парижу, городу будущего, отказываться от живого свидетельства своего прошлого»[97].

Призыв был услышан, и после сноса монастыря изрытая местность стала общественным парком. Однако серьезная реставрация арены была выполнена лишь в 1917 году – похоже, к этому времени Париж был уверен в своей победе в Первой мировой войне и уже не скупился на расходы.

Сегодня этот настрадавшийся памятник поглощен будничной жизнью города. Это полузабытый парк, скрытый от посторонних глаз – его можно увидеть разве что из окон соседних домов, – а входы оформлены так, словно их намеренно решили засекретить.

Если стоять у входа со стороны улицы Монж, единственным напоминанием о том, что рядом нечто сохранившееся с римских времен, служит пятно древней стены на фасаде жилого дома, да еще сводчатый проход с гладиаторским шлемом над аркой. Этот узкий тоннель выводит в типичный с виду парижский парк. Вы увидите открытое пространство, засыпанное гравием, где местные мальчишки играют в футбол, зеленые скамейки возле разбитых цветников и терраса для занятий тай-чи. Прелюбопытное зрелище: с десяток энтузиастов стоят, задравши одну ногу, словно собаки у фонарного столба.

Отсюда миллионы миль до полностью отреставрированных арен в Арле, Ниме или Оранже. Впрочем, амфитеатр просматривается – видны ступени, ведущие к верхним рядам, где сидели представители высших слоев, подальше от крови и пота гладиаторов; аркады, откуда появлялись большие кошки, вооруженные мужчины и актеры в масках. Теперь все это служит современным видам спорта.

Если не считать криков мальчишек, мечтающих стать великими футболистами, на аренах сегодня очень тихо и пусто. Маленькие лужайки на террасах используются так редко, что служители парка даже не удосужились поместить привычные таблички «Pelouse Interdite»[98], которые лично у меня всегда вызывают смех сквозь слезы. Смех, потому что мне кажется абсурдным знак «газоны запрещены», выставленный на газоне (что этой бедной травке делать? Попросить прощения и перестать расти?). А слезы, потому что он означает не только приказ «убраться с газона». Он говорит о том, что «здесь никакого отдыха и развлечений».

Однако на Аренах валяться на газонах не запрещено, и в погожий день не сыскать лучшего места, где можно полежать на траве, глядя в небо и размышляя о том, как же так вышло, что этот амфитеатр, древнейший свидетель истории города, был так незаслуженно забыт.

Правда, здесь не всегда так спокойно. Современные парижане придумали свою версию кровавых гладиаторских боев – турниры по петанку. Гравийное покрытие арены словно напрашивалось на то, чтобы стать ареной петанк-клуба под названием Amicale Bouliste des Arènes de Lutèce. Клуб проводит здесь свои состязания еще с конца Второй мировой войны, регулярно выпроваживая юных футболистов с поля в дни матчей. И тогда стадион снова наполняется скрежетом металла и стонами проигравших. Никакого уважения к истории

В III веке римляне оставили на теле Парижа еще одну отметину, куда более памятную. После того как на высоком холме на севере города они обезглавили святого Дионисия, принесшего христианство в эти края, место его казни получило название «Гора мучеников», или Монмартр.

После казни святого дела Парижа резко покатились под гору. В V веке город был захвачен франками, а потом унижен и королем франков Карлом Великим, который основал свою столицу в Ахене. Регулярно стали наведываться викинги, которые занимались грабежами, и вскоре все, что осталось на Левом берегу Сены после их набегов, – маленькая горстка женских монастырей. (Видимо, ворота монастырей были освящены против язычников.)

Однако в Х веке Париж снова стал столицей, пусть и крохотного, королевства франков. Новый статус подтолкнул к активному градостроительству. Древний собор на острове Сите, еще IV века, пережил нашествие варваров-язычников и считался одним из крупнейших в Европе: 70 метров длиной, с пятью нефами, украшенными колоннами и мозаикой. Возвышаясь над хибарами болотистого острова, он сверкал, словно новенькая пара резиновых сапог посреди грязной лужи.

И что же сделал в 1163 году епископ Парижа Морис де Сюлли? Морис был сыном скромного дровосека, так что ему сам бог велел снести с лица земли старый собор. Таким неуважением к истории грешил, конечно, не только Париж – практически каждый старинный храм стоит на руинах еще более древней церкви. Сюлли заказал строительство нового собора – Нотр-Дам, – в готическом стиле, на котором тогда все буквально помешались. И так случилось, что на два последующих столетия центр Парижа превратился в гигантскую религиозную стройку.

Этот масштабный проект был не единственным символом того, что Париж встает с колен. Несмотря на кровопролитные гражданские войны, спровоцированные les Anglais[99], которые парижане помогли остановить, направив своих священников на судебный процесс по обвинению малолетней бунтовщицы Жанны д’Арк[100], Париж постепенно утверждал себя в роли столицы богатой и стабильной нации, центра власти в Европе. Он начинал приобретать и лоск, превращаясь в современную туристическую Мекку.

Подтверждение этого нового двойного статуса можно найти в одном из самых красивых залов музея Карнавале, посвященном эпохе Ренессанса. Здесь идеально подобрана демократическая смесь экспонатов: рядом с портретом угрюмой королевы Марии Шотландской (которая выросла в Париже и стала несчастной девочкой, пусть и королевой Франции, выйдя замуж за немощного короля Франциска II) разгульная сцена с пьяным кавалером, лапающим даму на фоне Нотр-Дам и пейзажа старого города. Эта картина в духе Брейгеля очень похожа на тантамареску[101]. Выходит, силуэт Нотр-Дам был уже достаточно популярен, раз на его фоне с удовольствием позировали хвастливые гуляки. Да и холостяцкие пирушки, судя по всему, тоже не вчера родились.

Залы XVI века весьма недвусмысленно намекают на то, как парижане превращали свой цветущий город в кровавую баню. Здесь можно увидеть портрет злобной Екатерины Медичи, матери трех королей Франции и признанной подстрекательницы массовой резни в Варфоломеевскую ночь 1572 года, когда всего за сутки были убиты 15 тысяч протестантов. На портрете глаза Екатерины такие же темные, как ее вдовьи одежды, лицо каменное, словно высечено из мрамора, а не написано красками, – одного ее взгляда достаточно, чтобы обратить любого в католичество.

Что и произошло с ее зятем, королем Генрихом IV, который был так напуган резней, что отказался от своей протестантской веры. В музее он увековечен самым странным образом – узкий коридор уставлен фрагментами массивной статуи Генриха, которая когда-то находилась на Новом мосту. Ее разнесла на куски революционная толпа в 1792 году, но музею Карнавале как-то удалось заполучить гигантский сапог, руку, кисть и ампутированную конскую конечность.

И все же наибольшее впечатление производит Революционная секция музея, поскольку эти беспокойные годы представлены с точки зрения обычного парижского гражданина того времени. Очевидно, что полотна, которыми размахивали на митингах и демонстрациях, – самодельные, поскольку на одном из них с ошибкой написано ключевое слово революции: libeté вместо liberté[102]. Впрочем, одним из лозунгов революции как раз и было «Образование для всех».

Здесь же можно увидеть галерею портретов государственных деятелей в революционной форме. Вероятно, это требование времени – позировать именно в такой одежде, в доказательство своих патриотических устремлений. Бросается в глаза, что большинство портретов написано очень примитивно. Такое впечатление, что персонажи были слишком бедны, чтобы заплатить приличному художнику, а может, все хорошие портретисты упорхнули из страны вместе со своими лучшими клиентами-aristos[103].

Политические события вдохновили умельцев на создание революционных сувениров. В музее выставлены чернильница с броским лозунгом Unite et indivisibilité de la République[104], тарелка с изображением le patriote satisfait (сытого патриота) и – вот уж чудеса! – затейливые модельки гильотины из слоновой кости. Впрочем, самый забавный экспонат – часы, показывающие «революционное» время. В масштабах революционного времени день состоял из десяти часов, а часы из ста минут по сто секунд. Удивительно, что идея не прижилась, – с каждым революционным часом, составляющим эквивалент наших 2,4 часа, легендарный парижский двухчасовой перерыв на обед мог бы длиться по 4,8 часа. Определенно, революцию стоило устраивать хотя бы из-за этого.

Предметы, увековечивающие конец монархии, в высшей степени «земные». Это воссозданная камера Людовика XVI в тюрьме Тампль, с мебелью, которую сочувствующие граждане растащили после его смерти, а позднее пожертвовали музею. У короля вполне приличная кровать, книжный шкаф и даже миниатюрный бильярдный стол – возможно, предназначенный для его сына Луи-Шарля, который умер в тюрьме десятилетним, после трех лет заточения.

Здесь есть даже список вещей, которые Людовик XVI передал в тюремную прачечную. За две недели он отдал в стирку семнадцать рубашек, восемь пар носков, две пары caleçons (подштанников или кальсон), семь предметов нижнего белья и три простыни. Вроде бы все довольно скромно, если только забыть о том, что для многих заключенных единственным свежим предметом одежды был шарф, который им выдавали для стягивания волос в хвост, чтобы они не мешали свободному ходу ножа гильотины.

Париж ищет себе проблемы на голову (и не только)

Сразу после революции Париж скакнул в период удовольствий и жестокости, причем зачастую они выступали в паре.

Конечно, самым известным примером архитектурного мазохизма стало разрушение Бастилии, хотя это и был акт очищения, поскольку знаменитая тюрьма оставалась символом аристократического гнета. Правда, как я уже упоминал, в июле 1789 года тюрьма была практически пуста, а до этого многие из заключенных мотали срок лишь за то, что причинили неудобства aristos.

Еще более сомнительным выглядит уничтожение древних зданий только по причине их близости к религии. Целая серия полотен в коллекции Карнавале представляет торжествующих революционеров, растаскивающих по камням парижские церкви. Нотр-Дам устоял (если не считать обезглавленных статуй) лишь потому, что показал себя полезным в качестве продовольственного склада и новые парижане-атеисты приняли его как церковь, преданную богу Разума.

Единственным зданием, которое постреволюционные художники сочли достойным внимания, оказалась часовня Покаяния (Chapelle Expiatoire). Маленький изящный набросок маслом из коллекции музея изображает красиво одетых парижан, которые стоят на коленях перед статуей очень сексапильной Марии-Антуанетты в неглиже. Художник явно был ее фанатом.

Часовня Покаяния была построена в 1815 году, и видеть бывшую антигероиню королевских кровей, воспетую на холсте вскоре после того, как были обезглавлены и она сама, и ее режим, кажется странным. Но именно в 1815 году, после того как рассеялись чары самопровозглашенного императора Наполеона Бонапарта, короли вернулись, и Людовик XVIII заказал строительство часовни как мавзолея для своего брата Людовика XVI и невестки Марии-Антуанетты – на том самом месте, где были погребены их тела после казни.

Поразительно, но здание часовни пережило беспокойный XIX век без единой царапины, и сегодня часовня открыта для посещения. Это очень тихое и спокойное место, несмотря на близкое соседство с бульваром Османа (Boulevard Haussmann). В садах на подходе к этому мавзолею в стиле греческого храма тянутся два ряда могил, которые всегда пустовали. Они символизируют королевских телохранителей, швейцарскую стражу; около 600 из них были зверски убиты во время ареста Людовика во дворце Тюильри в августе 1792 года (да-да, в саду Тюильри когда-то находился дворец Ренессанс, построенный по приказу Екатерины Медичи, и он тоже пал жертвой революции).

Гробницы Людовика XVI и его жены в самой часовне, говорят, расположены точно на тех местах, где были найдены их тела. Возможно, поэтому мраморные надгробные статуи стоят порознь. Мария-Антуанетта – ближе к Деве Марии, а ангел неподалеку как будто поддерживает отсеченную голову Людовика. Стоит заглянуть в книгу отзывов посетителей – она буквально усыпана изображениями королевской лилии и надписями Vive le roi[105]. Революция 1789 года и все последующие потрясения так и не смогли истребить французский роялизм. Рождение города света

Залы XIX века хранят свидетельства атмосферы жестокости, которая царила в Париже десятки лет после того, как Людовик XVI оставил свою голову на площади, названной в его честь (ныне площадь Согласия – Place de la Concorde). Вопреки тому, во что так упорно хотят верить французы, их революция вовсе не была легкой смесью политических дебатов и нескольких ударов ножа гильотины, после чего навсегда наступили liberté, égalité, fraternité[106]. А как же восстания и/или государственные перевороты в 1799, 1815, 1830, 1848, 1851 и 1871 годах? Я уж не говорю о куда менее серьезных вспышках насилия, которые не могли не отразиться на жизни города.

Целые стены Карнавале занимают картины XIX века с изображением хорошо известных зданий, таких как Лувр и Отель де Виль, подвергающихся нашествиям (почти всегда парижан). Здесь же и сцены мученической гибели людей на баррикадах – например, одна из жертв восстания 1848 года пишет собственной кровью лозунг на полуразрушенной стене.

Однако самые серьезные разрушения нанесли городу вовсе не политические катаклизмы – по иронии судьбы разрушение практически всей средневековой сердцевины Парижа произошло в попытке спасти город от самого себя.

В середине XIX века барон Осман, подаривший свое имя бульвару, а городу – новый стиль архитектуры, снес невероятное количество средневековых зданий, церквей и дворцов и даже придумал Парижу прозвище – Ville Lumière, Город света. Это прозвище связано вовсе не с причудливыми уличными фонарями и уж тем более не намекает на философское просвещение, как полагают некоторые, – все дело в солнечных лучах, которые стали заливать город светом сквозь бреши, пробитые Османом в древней планировке улиц.

Жорж Эжен, он же барон Осман (на самом деле у него и прав-то на титул не было), был коренным парижанином, сыном одного из военных атташе Наполеона Бонапарта. И еще он был, как утверждают многие, величайшим вандалом за всю историю города.

Осман служил префектом департамента Сены (главным администратором Парижа) с 1853 по 1870 год, и именно ему поручили миссию реконструировать город в соответствии с рационалистическими канонами XIX века.

Справедливости ради стоит отметить, что многое было разрушено из благих побуждений. Во время вынужденной ссылки Наполеона III в Англию французский император влюбился в викторианский Лондон[107]. Он увидел грандиозный город, который был восстановлен и значительно расширен в границах после Великого пожара 1666 года, и начал подумывать о том, чтобы то же самое провернуть в Париже, но только без всякого пожара. Потому и был состряпан грандиозный план под названием Paris embellie, Paris agrandie, Paris assainie («Париж приукрашенный, расширенный и вычищенный»), с тройным акцентом на имени, чтобы люди уж нисколько не сомневались в том, о каком городе идет речь.

Монарх обещал дать парижанам воздух, свет и чистую воду. Были у него и тайные цели – помешать бунтовщикам строить уличные баррикады, как они это делали в 1830-м (когда изгоняли короля Карла X) и в 1848 году (когда был вынужден бежать Луи-Филипп). Наполеон III полагал, что широкие улицы свяжут многочисленные воинские формирования, разбросанные по городу, и войскам будет легче добираться для подавления восстаний.

Осман, политик и друг министра внутренних дел, был выбран на выполнение этой работы во многом потому, что у него напрочь отсутствовала ностальгия. Он обожал прямые линии и быстро приступил к их прокладке, не обращая внимания на сокровища архитектуры, попадавшиеся ему на пути. Он разрушил почти половину зданий на острове Сите (собору Нотр-Дам просто повезло не оказаться на пути трех новых улиц, проложенных бароном на карте острова) и даже снес собственное родовое гнездо на улице Фобур Сент-Оноре (Rue du Faubourg Saint-Honoré).

Надо отдать должное барону, перед началом кампании по разрушению он пригласил фотографа, чтобы тот запечатлел старый город для истории. Осман заказал фотосъемку – это был новый вид искусства – парижскому художнику по имени Шарль Марвиль, который должен был сделать сотни снимков парижских кварталов, подлежащих реконструкции. Хотя Осман вовсе не был романтиком, он попросил Марвиля фотографировать и ход работ – скажем, груды кирпича, которые должны были превратиться в авеню Оперы (Avenue de l’Opéra), или горы строительного мусора на месте будущей площади Карусель (Place du Carrousel), которая ныне находится между Пирамидой Лувра и садом Тюильри[108].

Коллекция картин музея Карнавале дает представление о той травме, которая была нанесена городу во время этих работ. На одной из них можно увидеть целый ряд старых зданий, похожих на тела с разорванными грудными клетками. Все это жертвы нашествия Османа на район Оперы. Красивая готическая башенка, вписанная в обычный жилой дом, – живой укор, напоминающий о том, что целый угол площади Отель де Виль был принесен в жертву ради того, чтобы площадь приняла более квадратную форму. Во время «османовской лихорадки» были осовременены целые кварталы – подсчитано, что разрушению подверглись около 20 тысяч зданий и около 40 тысяч были построены (многие на окраинах, присоединенных к Парижу, чтобы увеличить количество arrondissements с двенадцати до двадцати).

Осман не только интересовался глобальным разрушением, но и вникал в детали. Он диктовал строгие правила для высоты и стиля зданий, обрамляющих новые улицы, – не превышать 20 метров, совпадать по этажности с соседними домами, выдерживать все фасады в едином стиле, даже если они проектировались разными архитекторами. Все это объясняет единообразие современных парижских улиц.

Эра Османа стала поворотной точкой и в социальной истории города. Перед началом великой зачистки жилые дома были своеобразным срезом парижского общества: в нижних этажах – магазины, домовладельцы жили на первом этаже, богатые буржуа – на втором (l’étage noble[109]), средний класс – на третьем и четвертом этажах, рабочие – на пятом, слуги, студенты и прочий бедный люд – под крышей. После вмешательства Османа эти социальные различия исчезли. Новые здания заселялись людьми побогаче, жильцы примерно одинакового достатка (средний класс) занимали квартиры на том этаже, какой им нравился; исключение составляли нижний этаж (по-прежнему занимаемый магазинами и конторами) и мансарды, которые теперь отводились под chambers de bonne, или комнаты для горничных. Это было начало джентрификации города, с вытеснением бедноты на окраины.

Осман сделал и много хорошего – создал большие, «в английском стиле», парки Монсо, Монсури, Бют-Шомон. Он проложил Елисейские Поля, возвел Лионский и Восточный вокзалы. Что особенно важно, барон модернизировал городскую систему водоснабжения и предусмотрел строительство канализации, заменив вековой давности систему примитивного сливания отходов в зловонные канавы перед домами или же прямиком в Сену, откуда в город поступала питьевая вода.

Как и следовало ожидать, такие грандиозные преобразования не могли обойтись без финансовых махинаций, и премьер-министр Жюль Ферри был вынужден опубликовать памфлет «Сказки Османа» (язвительный намек на «Сказки Гофмана»). Именно из-за обвинений в расточительстве и сомнительных махинациях барон лишился работы в январе 1870 года – всего за несколько месяцев до того, как Наполеон III и сам был свергнут после неудачной войны с Пруссией. За всеми этими событиями последовал новый всплеск волнений и баррикадных боев, сдержать которые не могли даже османовские бульвары.

Ночной кошмар Парижа

Радует хотя бы то, что разрушение Парижа по Осману вызвало всплеск творческого вдохновения. Эмиль Золя, этот неутомимый камертон социальных перемен, написал роман La Curée («Добыча»). Его герой, спекулянт, делает хороший навар на инсайдерских махинациях в период османовского строительства, скупая земли и здания и перепродавая их городу по выгодной цене.

Но, пожалуй, самой интересной книгой, порожденной идеей великой зачистки, можно назвать первый опыт научной фантастики, рассказ «Париж новый и Париж будущего» (Paris Nouveau et Paris Futur) Виктора Фурнеля, писателя и журналиста, который, как и Золя, увлеченно документировал жизнь своего города. Среди работ Фурнеля – книги «Улицы старого Парижа» (Les Rues du Vieux Paris), в которой он описывает не только улицы, но и людей, населявших их в Средние века, а также его «Крики Парижа» (Les Cris de Paris), книга, наполненная голосами уличных торговцев и бродячих музыкантов.

Со своим трепетным отношением к истории, Фурнель, конечно, пришел в ужас от планов барона Османа разгромить Париж, вот почему в 1865 году и был написан вышеупомянутый рассказ. В утопии Фурнеля Париж 1965 года простирается до самого моря. Автор предсказывает «столетие тяжелого труда, маниакальную одержимость строительством и белую горячку разрушения», «рождение типичной столицы современной цивилизации… с центральной площадью диаметром в один lieue [около четырех километров], от которой лучами будут расходиться 50 бульваров, каждый по 50 метров в ширину, обрамленные зданиями по 50 метров высотой, и это будут гигантские кубы с одинаковым количеством одинаковых квартир». Как и османовские, эти бульвары, станут инструментом военного подавления – в центре главной площади Фурнель видит огромные солдатские казармы с маяком, освещающим бульвары во избежание беспорядков.

Фурнель пишет, что город станет гигантским колесом со спицами длиной в 15 километров. И он будет идеальным местом для туристов, которым «не понадобится гид – они смогут выйти из отеля, свернуть налево или направо, прогуляться по кругу и вечером вернуться в свой гостиничный номер».

Продолжая иронизировать, Фурнель предсказывает, что город наконец избавится от своих «готических монстров», таких как Сен-Жермен л’Оксерруа (старинная церковь напротив восточного фасада Лувра). Нотр-Дам тоже не избежит модернизации, чтобы выглядеть более презентабельным, а другие памятники, вроде Отель де Виль и Дома Инвалидов, перенесут, чтобы они гармонировали с новыми бульварами.

Сон Фурнеля обрывается, когда его будит консьерж и просит покинуть здание, которое вот-вот снесут, чтобы расчистить место для прокладки бульвара Сен-Жермен.

Но даже если Фурнель и преувеличил, кое в чем он оказался прав. Начать с того, что он красочно описал, как армии рабочих будут поездами транспортировать в центр города. Сегодняшние часы пик на вокзалах Сен-Лазар и Гардю-Нор куда страшнее, чем в его ночном кошмаре. И если уж совсем начистоту, «Париж будущего» Фурнеля представляется точной моделью послевоенного французского «нового города» – концепции настолько бездушной и безликой, что она превратила бедные пригороды в наркопритоны и арены тупых беспорядков. В каком-то смысле будущее в кошмарных снах Фурнеля оказалось куда более человечным, чем сегодняшние banlieues, потому что, будучи истинным парижанином, Фурнель не мог не нарисовать свои футуристические бульвары без их главной изюминки – бесчисленных cafés. Париж выставляет себя напоказ

Всемирная выставка 1889 года принесла городу еще больше света. С празднествами, залитыми светом, электрической подсветкой фонтанов, сверкающими стеклянными павильонами выставка стала настоящим гимном модернизма. Выставочные площадки, раскинувшиеся по берегам Сены до юго-запада Старого города, были буквально уставлены чудесами архитектуры. Перед зданием Военной школы огромная Галерея машин разместилась в грандиозном стеклянном дворце ар-нуво, который затмил своими размерами и красотой Гран-Пале. Его разобрали в 1909 году, чтобы вернуть армии ее парадный плац, Марсово поле. В центре экспозиции была, разумеется, Эйфелева башня, самая высокая в мире, пока в 1930 году ее не сместил с пьедестала Крайслер-билдинг.

Сохранилось много известных фотографий Эйфелевой башни на разных стадиях строительства, но в музее Карнавале можно увидеть одну из самых ранних картин, запечатлевших новый туристский аттракцион Парижа сразу после окончания работ в 1889 году. Это ночной пейзаж, на котором башня предстает гигантским маяком, восхищая зрителей, курсирующих на речных корабликах и воздушных шарах. Даже полумесяц как будто улыбается, глядя на это великолепие. Тем более странно, что почти сразу после выставки комитет парижских художников признал Эйфелеву башню «бесполезным монстром в сердце нашего города», и все шло к тому, чтобы избавиться от нее, тем более что срок контракта на управление сооружением истекал в 1909 году.

Такое впечатление, что градостроители стали вести себя так же фривольно, как народившиеся дизайнеры haute couture, – им было невыносимо видеть здания из прошлогодней коллекции. Конец века

В период короткого затишья между окончанием эры Османа и приходом строителей métro, которые взялись перекапывать бульвары для прокладки подземных линий, у парижан наконец появилась возможность выйти на улицу и поразвлечься без риска надышаться строительной пылью.

Конец XIX века поистине стал Belle Epoque[110], и ее настроение отражено в галерее картин fi n de siècle[111], на которых запечатлены толпы парижан, совершающих променад по просторным новым бульварам. Если отвлечься от моды тех лет, бород и лошадей, уличные сцены очень напоминают современный Париж – деревья вдоль тротуаров уже закованы в железные решетки, защищающие стволы, а скамейки в точности такие, как сегодня, – широкие зеленые деревянные рейки в серой железной раме.

В пейзаже доминируют столики кафе, и музей предлагает вам зайти в одну из старинных брассери на Grand boulevard. Удалось сохранить приватный salon – красивый будуар в модернистском стиле с резной мебелью и растительным орнаментом, включая очень заманчивую кушетку. Именно в такую обстановку парижский джентльмен или респектабельный турист мог пригласить свою любовницу или платную компаньонку; едва она переступала порог, слух красотки услаждался соблазнительными приглашениями переместиться из-за столика на диван, и все это в сопровождении coupes de Champagne[112]. Тяжелые бархатные портьеры гарантировали полную приватность, в комнате была даже потайная дверь для незаметного ухода. Да-да, уже в 1890-х годах парижская культура адюльтера была частью городской архитектуры.

В этом вся прелесть музея Карнавале – благодаря разнообразию коллекции, ему удается воссоздать атмосферу города в каждый период его долгой и бурной истории, начиная с тех времен, когда Париж был деревушкой на речном берегу, и вплоть до наших дней, когда он превратился в самый рафинированный и манящий город Европы. Проведя пару часов в залах музея, вы сможете почувствовать прямую связь между парижанами каменного века с их глиняной посудой – и тайными любовниками, потягивающими шампанское из хрустальных бокалов, прежде чем предаться утехам на бархатной кушетке.

Город постоянства перемен

После столетия почти нескончаемого разрушения можно было предположить, что город станет холить и лелеять свою уцелевшую архитектуру. Но нет, если и говорить о постоянстве парижан, то оно проявляется в бесконечном желании перекраивать городской пейзаж.

Каким-то чудом Первая мировая война и нацистская оккупация пронеслись над Парижем, практически не причинив ему вреда. В 1914 году бои шли уже в нескольких километрах от города, пока за дело спасения не взялись парижские таксисты, которые перевезли тысячи солдат на передовую, а те героически сдерживали врага и, сами того не сознавая, стали родоначальниками позиционной войны.

В годы войны случались воздушные налеты, город бомбила артиллерия, в том числе и «Большая Берта» – гигантская пушка, стрелявшая за сто километров. В общей сложности от бомб и снарядов погибло около 500 парижан, хотя, если сравнивать с тем, как немцы прошлись по Северо-Восточной Франции, Париж отделался легким испугом, разве что была разрушена станция метро «Корвисар» (Corvisart) и пробило большую дыру в крыше церкви Нотр-Дам де Виктуар во Втором arrondissement.

Во Вторую мировую обстановка была поспокойнее – город сдался без боя, но в 1944 году Ville Lumière был близок к тому, чтобы погасить свои огни раз и навсегда. Это произошло, когда Гитлер приказал коменданту Парижа, генералу Дитриху фон Шолтитцу, уничтожить город перед отступлением. «Париж не должен достаться врагу, – сказал фюрер, – а если это все-таки случится, то пусть ему достанется груда камней». Генерал отдал приказ своим войскам запалить Гран-Пале, но, как мы уже говорили во второй главе, он все-таки ослушался фюрера и не привел в действие взрывные устройства, заложенные под главными памятниками Парижа. Возможно, Шолтитц действовал из инстинкта самосохранения, а вовсе не из любви к архитектуре. Сровняй он город с землей – и одному богу известно, что бы с ним сделали французы. Как бы то ни было, Париж вздохнул с облегчением, когда встретил своих освободителей целым и невредимым, если не считать шрамов, оставленных взрывом Гран-Пале, посеченных пулями улиц и угрызений совести.

Тем более странно, что после двух мировых войн город снова взялся уродовать свой исторический центр. В 1963 году был объявлен план «реновации» (читай: разрушения) огромного сегмента старомодного Правого берега, от Сены до Восточного вокзала. В 1968 году снова загрохотали ядра строительной техники, круша хрустальные дворцы «Лез-Аль» парижского продовольственного рынка. Огромный кусок квартала Марэ тоже был разрушен, вместе с его бесценными средневековыми лестницами, каменными каминами, резными балками и другими архитектурными излишествами, которые приводят в восторг агентов по недвижимости.

На их месте Париж соорудил подземный торговый центр, который нагло присвоил себе имя «Лез-Аль» (это все равно что назвать новый хайвей «Тенистой аллеей»); пластиковый город, названный Кварталом часов (комплекс апартаментов и фотокопировальных мастерских, который вроде бы и в самом центре, но жилье там дешевое, поскольку все ненавидят эти здания); и разноцветный модернистский тостер Бобур (или Центр Помпиду, как называют его туристы; собственно, это и есть его официальное название).

Лично мне нравится Бобур, и утешает тот факт, что «Лез-Аль» сидит верхом на тоннелях, которые засасывают в себя транспортные потоки от Лувра и выплевывают их в нескольких сотнях метрах к северу. Но, откровенно говоря, если бы была проявлена хоть чуточка уважения к истории, Марэ можно было бы сохранить в границах, вдвое превышающих нынешние, а торговый центр «Лез-Аль» разместить в рыночных павильонах XIX века.

И это не единственный печальный пример. На протяжении 1960-х годов Париж пытался превзойти Османа, втиснув автострады в уцелевшие средневековые улочки. Plan autoroutier pour Paris[113] был мечтой дорожных строителей, которых, видимо, огорчало то, что Париж выпадал из обширной национальной сети скоростных дорог. Им не терпелось пропустить высокоскоростные магистрали через весь город или под землей.

Спору нет, водители грузовиков были бы в восторге от возможности полюбоваться площадью Вогезов (Place des Vosges) в разгар марафона Кале-Бордо, да и туристским группам не пришлось бы останавливаться, чтобы посетить кладбище Пер-Лашез, – гиды могли бы показывать самые известные могилы по пути к туалетам в Тюильри, а оттуда, из Тюильри, с ветерком пронестись между ног Эйфелевой башни.

Если бы Plan autoroutier воплотили в жизнь, Париж имел бы не только périphérique по внешнему периметру и внутреннее кольцо Grands boulevards, но был бы расчерчен вдоль и поперек восемью четырех– или шестиполосными шоссе, а оба берега Сены стали бы магистралями.

Вышло так, что построены были только périph’ и часть дороги вдоль берега Сены. Вот почему сегодня, если заговорить с парижанами о les berges de la Seine (берегах Сены), они представят себе не мощеные дорожки и пешие прогулки вдоль острова Сен-Луи, а бесконечные автомобильные пробки. Правый берег превратился в бойкую автостраду от самой Эйфелевой башни до Берси на юго-восточной окраине города, а Левый берег был спасен только благодаря вмешательству президента Жискар д’Эстена в 1970-х годах.

Для жителей города эти новаторские идеи – что нож острый. В самом деле, над шеей Парижа ножом гильотины нависает вечная угроза модернизации. Как знать, вдруг кому в голову придет превратить Нотр-Дам в многоэтажный паркинг или сровнять Монмартр, чтобы построить на его месте городской аэропорт?

Хотя для меня этот постоянный дух перемен – единственное, что не меняется в Париже. Жизнь сама по себе все та же – разве что в других декорациях. Взять, к примеру, «Ля Куполь» – классическую брассери на Монпарнасе с потрясающими фресками в стиле ар-деко – настоящий монумент культуры парижского café. В 1980-е годы владельцы водрузили сверху остекленную башню – архитектурный вандализм чистой воды, можно сказать. Но интерьер брассери и жизнь, которая кипит в этих стенах, ничуть не изменились. Сегодня вы по-прежнему можете сидеть за столиком и наслаждаться устрицами в окружении фресок эпохи джаза. И вам плевать, сколько современных этажей нагромождено у вас над головой.

Конечно, про «Лез-Аль» и Бобур этого не скажешь, но даже они повзрослели и удачно вписались в парижскую жизнь. Студенты толпятся в очереди в библиотеку Бобура, а пешеходные улочки вокруг «Лез-Аль» облюбовала детвора из пригородов, которая бежит сюда из своих депрессивных новостроек. Подземный торговый центр ныне вмещает второй по величине в мире кинокомплекс[114] с десятком кинозалов на более чем 3000 зрителей, и обслуживают все это хозяйство 120 человек персонала. Точно так же шли протесты, когда в 1989 году внутренний двор Лувра «осквернили» стеклянной пирамидой, но сегодня уже невозможно представить музей без этого футуристического входа. Пирамида Лувра была одним из прощальных подарков нации от президента Миттерана, и уж он точно не сказал бы, что игнорирует парижскую историю, когда заказывал это шокирующе модернистское сооружение. Наоборот, этим подарком он вписал себя в историю.

Так что, oui, Париж – красиво сохраненный исторический город, хотя мог быть сохранен и иначе, но тем он интереснее.

Словно пытаясь искупить вину за прошлые промахи и компенсировать нанесенный городу ущерб, нынешние власти хотят восстановить кое-что из утерянной красоты Парижа, и в первоочередных планах – освободить набережные от машин. Наконец-то появляется надежда, что колесо повернет в другую сторону.

6. Романтика

L’amour ne meurt jamais de besoin, mais souvent d’indigestion.

(Любовь никогда не умирает от нужды, но часто от несварения желудка[115].)

Нинон де Ланкло, писательница и куртизанка XVII века

Amour[116] гламур

Романтика – это, конечно, дело вкуса. Песня о любви заставит одного плакать от счастья, а другой потянется за наушниками. Парочка, познакомившаяся в снежную бурю, возможно, посчитает романтичным провести вечер, сунув ноги в ведро с мороженым. В этом-то вся прелесть романтики. Она очень личная.

Однако большинство согласится в одном – Париж романтичен по своей природе. Есть что-то особенное в сочетании этих закатов над рекой, уютных ресторанчиков, непринужденной элегантности и доступного шампанского, и это «что-то» затрагивает струну в сердце каждого.

Когда мы смотрим на знаменитую фотографию Робера Дуано с целующейся парочкой на парижской улице, подсознание убеждает нас в том, что если бы мы сейчас проходили мимо Отель де Виль, то у нас тоже возникло бы настойчивое желание прижаться губами к губам любимого человека. И возможно, вы, как и тот взъерошенный юноша на фото, тоже вытащили бы сигарету изо рта, чтобы сорвать поцелуй.

Дуано отщелкал сотни сцен парижской уличной жизни, некоторые кадры сняты экспромтом, другие тщательно продуманы, но неудивительно, что его «Влюбленные» – самое известное фото. В одном жесте, кажется, схвачена вся суть города.

И совсем не важно, что для этого снимка пара позировала. Дуано сделал его в 1950 году, работая над фоторепортажем для журнала «Лайф», а Отель де Виль был выбран в качестве фона с чисто прагматической целью, чтобы объект был легко узнаваемым для иностранцев. Так что это чистое искусство, не жизнь, но разве не все равно? В любом случае, это образ, созданный человеком, который любил город и понимал его, а исполнение просто блестящее – молодой человек на фото с такой страстью впечатался носом в лицо своей девушки, что та едва не падает без чувств в его руках.

Кстати, и задник для фотографии выбран безупречно. Пылкие объятия на фоне угрюмой промозглой погоды и под неодобрительным взглядом немолодой дамы (случайной прохожей, между прочим), за спиной у парочки офисный клерк в наглухо застегнутом пальто и низко надвинутом берете, он вдруг как будто осознает, чего не хватает в его жизни, – романтики. Влюбленные между тем унылой атмосферы вокруг не замечают и живут парижской мечтой. А мы, глядя на них, хотим только одного – оказаться на их месте, прямо сейчас.

Что же такого в Париже, что он так магически действует на людей? Может, все дело в повышенной плотности целующихся парочек на один квадратный километр или в несметном множестве обзорных точек, где можно стоять в обнимку с любимым человеком и смотреть вдаль, на мерцающие огни? А может, это просто предвкушение – в Париже нельзя не быть романтиком, точно так же, как нельзя не засмеяться, когда на сцену выходит известный комик, пусть даже он еще не успел открыть рот?

«Да» будет ответом на все эти риторические вопросы, но это не единственные причины успеха города как места романтических встреч. Город необманутых ожиданий

Как бокал хорошо охлажденного шампанского[117], Парижу почти всегда удается попасть в точку, какими бы ни были ваши предпочтения в делах сердечных.

Чтобы создать романтическое настроение, все, что нам нужно, – это стильный декор (интерьер или экстерьер), приглушенный свет, приятная музыка (вот почему, на мой взгляд, аккордеон не годится) и время, чтобы прогуляться, посидеть или поваляться, нашептывая mots d’amour[118] любви всей своей жизни (или этого вечера).

А еще нужен шик. Романтический вечер или уик-энд не получатся, если в них будет присутствовать какая-то фальшь или убожество, а уж Париж знает толк в стиле, это у него в крови. В городе все аутентичное, это вам не лубочные картинки из туристических буклетов. Официанты настоящие, а не сезонные работники-студенты, и фартуки у них той же формы и размера, как в XIX веке. Рестораны – не переоборудованные складские помещения, а храмы вкусной еды, зачастую с убранством Belle Epoque или Années Folles[119], и за столиками местных не меньше, чем туристов, потому что еду здесь подают истинно французскую. Ваш ужин не обязательно пройдет при свечах, но это и не важно – у вас будет такое ощущение, что свечи зажжены и горят пламенем вашей любви (на французском языке даже такие примитивные метафоры не звучат банальной пошлостью). Короче, ваш романтический soirée[120] в Париже не будет обыкновенным походом в ресторан – это будет событие, tête-à-tête[121]. Все-таки шампанское – практически местный продукт.

И такие необходимые ингредиенты романтики доступны по всему городу, достаточно заглянуть в бесчисленные путеводители. Более того, хорошо изученные места обычно оправдывают свою популярность. Сакре-Кёр на вершине холма – идеальная обзорная площадка; лавочка на берегу реки дает возможность любоваться бессмертным собором Нотр-Дам; а когда Эйфелева башня начинает свое мерцающее шоу, парочки на балконе Дворца Шайо на площади Трокадеро (Place du Trocadero) не могут удержаться от восторженного «Ух!» и прижимаются друг к другу чуть теснее.

Но самый известный объект всех влюбленных – Мост искусств, пешеходный мост через Сену у восточного крыла Лувра. Для романтических встреч его облюбовали сразу после открытия в 1980-е годы, а уж свой официальный статус он приобрел с выходом на экраны фильма «Секс в большом городе», когда – ну, эта… – длинная нервная блондинка наконец-то воссоединяется с тем – как бишь его там? – высоким и занудным богатым парнем.

Для парочек, желающих поглазеть на романтический Париж, это идеальное место. Во-первых, щели в дощатом настиле таковы, что страдающие головокружением вынуждены прижиматься к своим партнерам, глядя на бушующую под ногами Сену. Второй плюс – полное отсутствие трафика, а это значит, что во время поцелуя вы не рискуете оказаться под колесами. И если стоять на середине моста, панорамный вид просто потрясающий. К востоку – Нотр-Дам, Новый мост и плачущие ивы в сквере Вер-Галан (Square du Vert Galant; в буквальном переводе «зеленый и галантный», что по-французски означает пожилого сердцееда), где любвеобильный король Генрих IV назначал свидания своим любовницам. С южной стороны виден купол Института Франции – его неоклассические крылья раскинулись, словно щупальца, затягивающие каждого в объятия французской культуры. К северу вдоль берега тянется фасад Лувра, а на западе, позади золоченых статуй-близнецов моста Александра III, торчит макушка Эйфелевой башни, которая, как я уже говорил, вспыхивает с завидной регулярностью, напоминая взрыв на бриллиантовой фабрике. Это уж точно самый удобный момент для нежных ласк.

Правда, здесь бывает слишком оживленно, и возникает такое чувство, будто вы стоите в очереди на койку в отеле любви. Ну, а что вы хотели? Вы ведь не единственные, кто захотел насладиться романтикой. К тому же мост стал настолько популярным местом для пикников, что городские власти развесили на перилах через каждые 10 метров совсем уж не сексуальные зеленые пластиковые мешки, да еще и запретили распитие алкогольных напитков.

Впрочем, это все равно не убило здешнюю атмосферу, и многие парочки приходят уже подготовленными (в смысле подшофе), чтобы исполнить фирменный любовный ритуал моста. Они вешают на решетку ограды маленький навесной замочек, а ключ от него бросают в воды Сены (предварительно убедившись, что в этот момент под мостом не проходят bateaux-mouches). Тем самым они навечно скрепляют свою любовь и оставляют о себе память в городе романтики.

Лично у меня большие сомнения насчет замка как символа amour – вам действительно необходимо удерживать любимого, запирая его на ключ? Если так, тогда не проще ли выбрать наручники (куда сексуальнее) или – если вы хотите шагать в ногу со временем – электронный ошейник? На многих навесных замочках выгравированы (или написаны маркером) имена, но что будет, если пара распадется? Им что же, путь на мост уже заказан – из страха, что новый избранник увидит старый символ «вечной любви»? Или пробираться на мост под покровом ночи с пилой и уничтожать улики?

Но это всего лишь цинизм, а между тем количество замочков на Мосту искусств неуклонно растет (и в других, более эксклюзивных мостах), так что, похоже, оптимизм побеждает, как, собственно, и должно быть, если речь идет о романтике.

На канале в кинозале

В Париже есть места для влюбленных, менее известные, но не менее романтичные. Мое любимое – Бассэн де ля Вилетт[122], на севере города.

На первый взгляд у этого места есть пара недостатков, и прежде всего – его близость к самой не романтичной (во всяком случае, на слух) площади Сталинград (Place de la Bataille-de-Stalingrad). Вообще-то этим грешат все страны, которые, подобно Франции, прошли через затяжные революции. Они почему-то привыкли давать своим улицам и площадям крайне неблагозвучные названия – авеню Национального восстания, бульвар Народной победы, парк Казни королевской семьи… В Париже ситуация усугубляется его традиционной солидарностью с коммунистическими режимами, включая бывший СССР.

Проблема с названием – полбеды, но Бассэн де ля Вилетт долгое время был постоянным местом сборища наркодилеров. До сих пор на берегу проживает очень маленькая община кокаинщиков, но сегодня они держатся особняком и не высовываются – несомненно, сознавая, куда поворачивает волна общественных настроений (да, и на канале бывают волны), и чувствуя, что вскоре им предстоит оставить насиженное местечко.

Как бы то ни было, в теплый вечер здесь настоящее раздолье для влюбленных парочек, и во многом благодаря особому освещению. Стеклянные здания-близнецы на южной оконечности парка де ля Вилетт, бывшие промышленные предприятия, переоборудовали для неоновых инсталляций. Одно из них – МК2, Набережная Сены – расцвечено четкими голубыми и белыми линиями, которые, отражаясь в темной глади воды, создают полную иллюзию ночного неба с картин Ван Гога. Здание напротив – МК2, Набережная Луары – еще более красочное. На нем горят два счастливых детских лица, а металлические колонны подсвечены разными цветами – фиолетовым, розовым и красным.

Еще дальше – другая пара зданий-близнецов, тоже отголоски промышленной зоны. Одно из них, студенческая резиденция, сохранило свои каменные стены, а другое переоделось в кольчугу из балконов и мостков; пульсируя неоновым светом, они делают здание похожим на гигантского металлического кальмара. С наступлением сумерек окраска меняется каждые несколько секунд, и, глядя на отражение в воде, кажется, будто можно перейти на другой берег по шелковому ковру[123].

Наибольшей популярностью пользуется юго-восточный берег Бассэн де ля Вилетт, Набережная Луары, где солнце по вечерам задерживается чуть дольше. Пикники на берегу Сены? Вчерашний день! Сегодня вы просто набиваете корзину вином и бокалами (не забывая про штопор), багетами и гарниром к ним, а потом находите свободное местечко на камнях у канала, где-нибудь между кинотеатром и студенческой гостиницей. Здесь можно потягивать вино, наслаждаясь атмосферой безудержного веселья и прислушиваясь к азартным воплям игроков в петанк за вашей спиной.

Да-да, гравийную аллею вдоль берега давно уже облюбовало новое поколение игроков в шары. Будете здесь прогуливаться вечерком в период с мая по сентябрь – не забывайте смотреть под ноги, чтобы не попасть под артобстрел тяжелыми свинцовыми ядрами. Если у вас нет своих шаров, не беда – в баре «Урк» на набережной можно взять напрокат набор для петанка, как и шезлонги для тех, кто забыл прихватить с собой одеяла для пикника.

Если коротко, в Бассэн де ля Вилетт есть все что нужно – романтическая подсветка с отражением в воде, très parisiens[124] парижане и возможность выпить много вина. Коэффициент романтичности – сто процентов.

Более того, после прогулки и пикника вы можете зайти в один из кинотеатров и посмотреть французский фильм. Он наверняка будет про любовь. Возможно, диалоги вы не поймете, но это и не важно, потому что, если вы видели хотя бы одну французскую лав-стори, считайте, что видели все.

Диалоги звучат примерно так:

– Je t’aime[125].

– Я тоже тебя люблю, дорогая.

– Но почему ты спал с той женщиной?

– Любовь моя, просто ты настолько идеальная, что мне пришлось трахнуть другую, чтобы доказать себе, что ты не сон.

– О, Пьер, ты такой поэтичный!

– Да, и еще я написал сценарий, снял по нему фильм, сыграл в главной роли, так что я парень хоть куда. И ты ведь, как французская актриса, понимаешь, что по контракту ты просто обязана раздеться, так почему бы тебе не начать прямо сейчас, пока я выкурю сигаретку?

Конечно, вовсе не обязательно, что все будет именно так. Если вы попадете на триллер, то у парня наверняка окажется пистолет. Но в любом случае это будет французский фильм, так что постельная сцена вам гарантирована, как и красочные виды Парижа, – все это, чтобы попытаться продать фильм американским прокатчикам, – и в итоге романтический коэффициент вашего вечера взлетит до заоблачных высот. Романтика ближе к дому

Бассэн де ля Вилетт – это, конечно, круто, но далековато от центра города, поэтому тем, кто хочет остаться поближе к цивилизации, можно посоветовать более подходящие варианты для романтических прогулок.

Взять хотя бы Пале-Рояль, что находится напротив бывшей королевской резиденции, Лувра. Кто-то скажет – не слишком оригинально, но это удивительно тихое место, хотя и в нескольких шагах от сумасшедшей улицы Риволи, и здесь можно просто бродить, нашептывая милые бессмыслицы или, pourquoi pas[126], глубокомысленные речи, – Париж всегда был городом философов, так что совсем не обязательно, чтобы влюбленный шепот звучал полным бредом.

Сады Пале-Рояль словно созданы для того, чтобы парижане приходили сюда и свободно говорили о любви, жизни, политике – в общем, обо всем, что их волнует. Арочные галереи вокруг площади были построены в 1780-х годах для брата короля Людовика XVI, герцога Орлеанского, который владел и дворцом, и парком, но жить здесь не захотел. И вот, совсем как нынешний спекулянт недвижимостью, он решил извлечь максимальную выгоду от столь лакомого кусочка земли в центре города, построив по периметру садов новые апартаменты и магазины. Говорят, король ворчал на брата: «Так ты открываешь магазин? Означает ли это, что теперь мы будем видеть тебя только по воскресеньям?»[127]

После революции герцог Орлеанский стал, по сути, членом нового, более демократического парламента и дипломатично сменил имя на Филиппа Эгалите[128]. Он даже голосовал за казнь Людовика XVI… Впрочем, это не спасло его королевскую шею от гильотины в 1793 году.

А между тем сады зажили своей роскошной жизнью. Они стали популярным местом прогулок, поскольку герцог в отличие от своего брата даже перед революцией слыл человеком, не чуждым перемен, а потому объявил Пале-Рояль зоной, свободной от полиции. Парижане были вольны делать и говорить здесь все, что хотели, не опасаясь репрессий, и они этой вольницей пользовались, причем en masse[129]. В аркадах разместились модные магазины, cafés и игорные клубы, а укромные галереи быстро освоили проститутки.

Именно здесь 22 ноября 1787 года восемнадцатилетний француз испытал самый волнующий момент своей сексуальной жизни, который подробно описал в личном дневнике. Молодой Наполеон Бонапарт, тогда новоиспеченный офицер артиллерии, приехал в Париж и, пребывая в депрессии, решил прошвырнуться в Пале-Рояль. Речь шла о невинной прогулке по садам, вы ж понимаете, – он вовсе не искал временной amoureuse[130]. Был прохладный вечер, и, побродив немного, он зашел погреться в café. В аркаде его взгляд привлекла весьма симпатичная девушка. Юноша знал почти наверняка, что она проститутка, а он – по крайней мере, как уверял в своем дневнике – «ненавидел проституцию»[131]. Девушка, однако, казалась такой застенчивой на фоне большинства своих бесстыжих коллег, и у нее был такой нежный голос и такие бледные щеки, что парень все-таки осмелился завязать разговор. Сказав, что такой хрупкой юной mademoiselle[132] негоже мерзнуть на холоде, он спросил, откуда она родом (из Бретани) и как она потеряла невинность (с армейским офицером), а потом отвел ее в свой отель и там потерял уже свою невинность.

Проститутки давно подались в другие места, но, если вам вдруг доведется бродить по садам Пале-Рояль в поисках уединения, забавно будет вспомнить, что именно здесь начинал свои любовные похождения один из величайших лидеров Франции. Уже позднее, обремененный ответственностью за страну, он прославится своей репликой, брошенной Жозефине: «Не сегодня», – но что-то особенное есть в атмосфере Пале-Рояль, если в тот ноябрьский вечер 1787 года ему хотелось лишь одного – радостей женской компании.

Марсианские поля

Еще одно романтическое место для прогулок в центре Парижа тоже связано с Наполеоном. Подросток Бонапарт был курсантом Военной школы, которая до сих пор остается военным колледжем, и уж наверняка он оттачивал боевое мастерство на бывшем плацу перед зданием школы, а ныне Марсовом поле (названном так, разумеется, в честь бога войны).

Конечно, тот факт, что поколения французских офицеров практиковали здесь искусство боя, посылая свои учебные войска под мушкетный огонь и пушечные ядра, совсем не вписывается в романтическую тематику, но сегодня эти 780-метровые сады – прекрасное место для неспешных прогулок прямо к ногам Эйфелевой башни. В любое время дня и особенно ночи, отходя от здания Военной школы, начинаешь ощущать близость башни, и от ее надвигающегося величия захватывает дух. Даже издалека она выглядит огромной, но, когда идешь прямо на нее, можно разглядеть каждый болт этой волшебной металлической конструкции, ее плавные изгибы, уносящиеся ввысь. Эффект такой громадины в малоэтажном городе буквально завораживает, и, чтобы очнуться, просто необходимо выпить бокал шампанского.

Собственно, в этом вся изюминка романтического вечера, но сюрпризы Марсова поля на этом не кончаются.

Здесь размещалась основная экспозиция Международной выставки 1867 года – это не та, для которой Эйфель построил свой шедевр (та была в 1889 году), зато на «Экспо-1867» в Париже впервые появился bateau-mouche. Да-да, свой первый «выход в свет» любимец парижских романтиков совершил именно на выставке 1867 года, после того как корабелу Мишелю Фелизу заказали доставить около тридцати специально построенных прогулочных корабликов из его лионских мастерских.

Одним из самых именитых гостей выставки, который, разумеется, прохаживался по Марсову полю, был величайший парижский романтик всех времен, будущий король Англии Эдуард VII, или Грязный Берти (для его друзей и, несомненно, для многих парижанок), в ту пору еще принц.

Берти настолько любил устраивать в Париже романтические вылазки со своими любовницами – и, следует отметить, с собственной женой тоже, – что в какой-то момент французской тайной полиции пришлось следить за ним, дабы убедиться, что он встречается лишь с политически «безопасными» особами. Каждый раз, получая официальное приглашение из Парижа прибыть с государственным визитом, Берти садился на корабль быстрее, чем ему успевали прочесть RSVP[133]. Из чего можно сделать вывод, что это был очень жизнерадостный и любвеобильный принц, с ярко выраженным романтическим блеском в глазах – вот с этим блеском он и явился на Марсово поле в 1867 году[134]…

…и вернулся сюда же на выставку 1878 года (посмотреть на недавно изобретенный телефон и голову будущей статуи Свободы), а после этого – в 1889 году, полюбоваться затейливой аркой при входе на выставку, то есть Эйфелевой башней. Ну и, разумеется, нанести очередной визит в «Фоли-Бержер» (Folies Bergère) и в свою приватную комнату в самом роскошном парижском борделе, «Ле Шабане» (Le Chabanais)[135].

Но вот что Эдуарду не удалось, так это прогуляться по садам под ручку со своей любимой du soir[136] и увидеть, как взрываются россыпью 20 тысяч лампочек на Эйфелевой башне, заполняя ночное небо. Этот в высшей степени романтический аттракцион (спасибо безупречной работе французских электросетей) припасен лишь для современных влюбленных… Комната с видом (или без)

В свои первые приезды в Париж, еще бедным студентом, я никогда не морочил себе голову бронированием комнаты. В те времена не было дешевой брони онлайн, да и веб-сайтов, которые помогли бы подобрать вариант. Так что задача состояла в том, чтобы, сойдя с поезда на вокзале, попытаться найти что-нибудь подходящее по цене, ну и чтобы внешний вид будущего жилища подавал надежду на то, что с сантехникой проблем не будет. И желательно, чтобы на дверях были замки.

Все это казалось невероятно романтичным, главным образом потому, что Париж был единственной столицей в Западной Европе, где нищий студент мог позволить себе ночевать не только в молодежном хостеле, кемпинге или на вокзальной скамейке. Чтобы свернуться калачиком в объятиях подружки на большой кровати в отеле? Да ведь это только для миллионеров, разве нет?

Я вспоминаю свой первый гостиничный номер за сорок франков (около шести евро) возле Северного вокзала. Комната без окон, пожарные выходы смертельно опасны, липкое зеленое пятно на стене – явно не шедевр абстракционизма, оставленный на память художником-дадаистом. Я уж не говорю о том, что не слишком удобно было пользоваться ванной, которая находилась в получасе ходьбы по грязным коридорам, замусоренным телами пьяных студентов.

К счастью для гостей города, те старые отели давно реконструировали, чтобы привлечь клиентов почище и побогаче. А это значит, что гостиницы Парижа набирают стиль (и цену), но в то же время создают и новые опасности – скажем, отель может оказаться настолько «бутиковым», что вы до конца пребывания так и не поймете, как сидеть на этих стульях или включать свет в номере.

Несмотря на обилие путеводителей и туристических сайтов, выбрать отель в Париже бывает ох, как не просто. В любом районе, привлекательном для туриста, найдется с десяток отелей, причем многие в одной ценовой категории. Но куда важнее проверить не окрестности, а точное местонахождение здания гостиницы и расположение номеров. Улица большая или маленькая? Возле перекрестка со светофором? Окна над козырьком кафе? С видом на уличный рынок? Ответы на эти вопросы помогут вам понять, насколько спокойными будут ваши ночи. А то ведь может так случиться, что вы увидите (и услышите) гораздо больше ночного Парижа, чем планировали.

Многие находят романтичным открыть окно ранним утром и наблюдать за жизнью парижской улицы. Но зачастую их ждет разочарование: вместо обсыпанного мукой boulanger[137], поспешающего с охапкой свежеиспеченных багетов в бистро за углом, или консьержа, выбрасывающего выжатые тюбики красок из мастерской художника, можно увидеть офисных клерков в стремительном броске к métro, или дворника в зеленой униформе, подметающего сточные канавы, или – куда ж без них? – собачника, который вместе со своей шавкой выискивает подходящее местечко на тротуаре, чтобы его изгадить.

Гости столицы, которым «посчастливилось» получить номер на нижнем этаже, скорее всего, распахнут окно еще перед рассветом, чтобы попросить мусорщиков не грохотать контейнерами, или попытаются идентифицировать этот урчащий звук, издаваемый неким моторизованным чудищем, который разбудил их ни свет ни заря. Возможно, монстром окажется маленькая уборочная машинка с тарахтящим двигателем и мощным шлангом. Уж с ней вам точно гарантирована ранняя побудка.

Даже те, кто выбрал гостиничный номер на верхних этажах и тихой улице, с двойным остеклением окон, непроницаемых для воплей полуночников, могут остаться разочарованными парижским отдыхом, если самым романтичным в их комнате окажутся ее размеры – настолько крохотные, что с трудом удается встать с постели.

Поэтому сейчас я расскажу о своих любимых романтичных отелях, которые обезопасят вас от перечисленных бед и предоставят удовольствия на любой вкус.

Ночь в cinquiėme[138] измерении

Отель «Де Гранд Эколь» (Hôtel des Grandes Écoles) – для тех, кто верит, что романтике необходимы средневековые декорации, аромат литературы и легкое прикосновение латыни. Отель находится в Пятом arrondissement, сразу за Пантеоном, в нескольких шагах от Сорбонны и Политехнической школы. Когда-то за соседней дверью жил Джеймс Джойс, а Эрнест Хемингуэй выпивал и творил (возможно, именно в такой последовательности) на близлежащей площади Контрескарп (Place de la Contrescarpe).

Отель укрылся в длинном и глубоком внутреннем дворике, больше похожем на частную подъездную дорогу, – так что никаких мусорщиков на рассвете. Вообще, местоположение отеля исключительное для густонаселенного старого центра. Заходя во внутренний двор с улицы Кардинала Лемуана (Rue du Cardinal Lemoine), вы увидите низкое розоватое здание, которое напоминает сельский домик на полотнах Ренуара. Мощеная дорожка ведет в огороженный сад, где среди деревьев вырисовывается еще один розовый домишко.

Отель (он состоит из трех зданий) когда-то был pension de famille[139] для студентов и преподавателей Сорбонны и Политеха. Все они были выселены, когда хозяева продали здания в 1964 году, и пансион был переоборудован в отель.

Сегодня это настоящее семейное заведение (хозяева живут in situ[140]), и здесь чувствуешь себя, как в сельской гостинице. Мебель теплая, деревянная, в обстановке удачно смешаны и новый стиль, и стиль Луи-Филиппа, обои на стенах богатые и со вкусом. В одном крыле комнаты оклеены в традиционном стиле Toile de Jouy[141], здесь он представлен иллюстрациями полета на воздушном шаре на фоне сельского пейзажа. История, правда, закончилась печально: шар кто-то проткнул, и деревенские мужланы с удовольствием рвут ткань, – но это не должно испортить ваше романтическое настроение, поскольку отель располагает всеми необходимыми атрибутами для мирного уик-энда влюбленных.

Все номера выходят в мощеный внутренний двор или сад, так что, открывая окна, вы рискуете услышать лишь пение птиц и шелест листьев. Вы можете попросить даже комнату в мансарде, если хотите почувствовать себя молодым и нищим Хемингуэем в Париже (хотя у него вряд ли была собственная оборудованная ванная).

В отеле есть и другие прелести, которые гарантируют незабываемые романтические впечатления от Парижа. Во-первых, здесь нет кондиционеров, что не только избавляет от лишнего шума, но и сокращает наплыв фанатов этого чуда техники, которые постоянно кричат, поскольку привыкли вести разговоры под аккомпанемент тарахтящего оборудования.

Во-вторых, и это особенно ценно, если вы приехали в Париж отвлечься ото всего, а не с целью увидеть как можно больше портретов Людовика XIV, завтрак подают либо в ресторанчике, либо в саду, либо в постель, до полудня. Поистине рай для тех, кто ранним утром может впихнуть в себя только круассан.

И наконец, для парочек, которые находятся в такой стадии отношений, когда лучше избегать всевозможных источников споров, в номерах нет телевизоров. Это замечательная новость, и не только потому, что французское телевидение в основном отвратительно. Просто в такой обстановке вы не рискуете испортить вечер совсем уж не романтической ссорой.

Возможно, этот диалог в постели перед отходом ко сну кому-то покажется знакомым:

– Дорогая, сегодня вечером большой европейский футбол, ты не возражаешь, если я посмотрю немного, прежде чем…

– Прежде чем что?

– Ээ? А где пульт?

– Я спросила: прежде чем что?

– Ах да. Ну, прежде чем… ты знаешь, дорогая…

– Прежде чем ты захрапишь и мне придется выключать за тебя телевизор?

– Нет, милая, мы же в Париже, у нас романтический уикэнд, так что, естественно…

– …ты намерен провести его за матчем «Реал Мадрид» с «Гарлем Глоубтроттерс»?

– Нет, дорогая, «Гарлем Глоубтроттерс» – это баскетбольная команда. А… до меня дошло, ты шутишь!

– Так же, как и ты, если рассчитываешь на что-то напоминающее секс после футбола.

– Пять минут, не больше, обещаю… ээ, дорогая, почему ты надеваешь эту толстую пижаму?

Да уж, некоторые пульты управления телевизором, может, и выглядят как секс-игрушки, но на самом деле они способны раз и навсегда убить вашу любовь. Романтика по-королевски

Пигаль, конечно, куда более беспокойное место в сравнении с Латинским кварталом, но и здесь можно в полной мере ощутить все прелести романтики, пройдясь с любимой по массажным салонам и эротическим барам и втайне радуясь тому, что нет необходимости давиться поддельным шампанским с девчонкой, которая мечтает вернуться домой на Украину и учиться на архитектора.

«Вилла Рояль» (Villa Royal Pigalle) находится в самой горячей точке Пигаль – отель выходит прямо на полукруглую площадь с ее Théâtre X и Ciné X[142]. А в нескольких шагах – эротические бары с соответствующими названиями: Les 3 Roses («Три розы»), Soho Bar («Сохо Бар») и Dirty Dick («Грязный Дик»)[143].

Отель нельзя назвать тихой заводью – он как раз для тех влюбленных, кто хочет быть в гуще событий, – но в комнатах на верхних этажах шум с улицы звучит лишь фоновой мелодией парижской романтической комедии, которую вы создаете сами.

Вполне предсказуемо, «Вилла Рояль» выдерживает будуарный стиль. Декор – сплошь золото и красный бархат, с претензией на марокканское барокко, что, в общем-то, очень даже соответствует французскому романтизму, а лобби в форме шатра неплохо смотрелось бы на ориенталистских картинах Делакруа.

У комнат нет номеров, они носят имена знаменитостей, большинство из которых – но ведь не все же! – французские. Гости могут выбрать классику: скажем, Дебюсси, Бизе, Виктора Гюго и Ренуара, – или чисто парижское: Эдит Пиаф, Мориса Шевалье и Сержа Генсбура. Вы даже сможете похвастаться, что были в спальне Катрин Денёв, а ведь не многие мужчины могут сказать такое. (Не проблема переночевать и у Мадонны… без комментариев.)

Совсем не обязательно, что комнаты будут отражать индивидуальность тех, в честь кого они названы. В chambre[144] Эдит Пиаф, к слову, вовсе нет крохотной кроватки, а у Генсбура не пахнет куревом. Но все они – в высшей степени уютные гнездышки, где можно спрятаться в зимние холода, – с плюшевыми обоями, готическими светильниками, блестящими шторами и китчевой мебелью из ореха и бархата. Да-да, здесь все выдержано в духе bordel parisien[145], разве что вас не выпроводят через час и нет опасности, что ворвется полиция и потребует предъявить carte d’identité[146].

Кровати достаточно просторные для самых смелых сексуальных пируэтов (разве что баскетболистам придется туго), как и ванны в некоторых номерах, – скажем, у Катрин Денёв джакузи «кинг-сайз». Из «ее» ванной комнаты даже открывается вид на Сакре-Кёр, если только вас не смущает, что с Монмартра вас могут разглядывать в туристские телескопы.

Отель настоящей любви

Несколько лет назад градус сексуальности Пигаль повысился, когда было объявлено, что теневые владельцы очень модных (или ultra-tendance, как говорят французы) заведений – отеля «Кост» (Hôtel Costes) и кафе «Бобур» (Café Beaubourg) – открыли на Пигаль отель любви в токийском стиле: изысканный «Амур» (Hôtel Amour), где можно снять номер на час.

Насколько мне известно, ни один отель Парижа не предлагал таких услуг с тех пор, как в 1946 году были закрыты бордели. Собственно, городским отелям это было и ни к чему, поскольку влюбленные, которые хотели провести полдня или вечер в интимной обстановке, просто шли в любой отель и снимали номер на одну ночь. То, что они не появлялись на завтраке, совершенно не волновало никого из обслуживающего персонала. Персоналу даже еще лучше – меньше столиков убирать.

Но открытием отеля «Амур» Париж словно выступил с заявлением. Противозаконная любовь официально прописывалась в своем головном офисе всего в паре сотен метров к юго-востоку от площади Пигаль.

Я не особо интересовался этим местом, пока не начал работу над этой книгой и не задался вопросом, в какую главу включить этот отель – в «Романтику» или «Секс»? Чтобы разрешить головоломку, я позвонил в отель договориться об ознакомительном визите.

Голосовое приветствие в телефонной трубке звучало предсказуемо эротично.

– Pour joinder le restaurant tapez un, – промурлыкал женский голос, – pour joinder l’hôtel, tapez deux, et pour joinder les serveuses, tapez… mais pas trop fort.

Рискну перевести этот смелый месседж: «Если вам нужен ресторан, нажмите “один”, если вам нужен отель, нажмите “два”, если вам нужны официантки, нажмите… но не слишком сильно».

В любом другом городе администрацию отеля уже одолевали бы феминистки. Но только не в Париже. Я договорился о встрече с пиар-менеджером (мужчиной) на 1.30 пополудни. В это время, как сообщил он, горничные проводят в номерах уборку. (Я задался вопросом, одеты ли они так, как маленькая французская горничная из одноименного фильма.)

В назначенный день, ближе к обеду, я вышел из métro на станции «Пигаль» и свернул по направлению к эротическому супермаркету «Сексодром», который сиял ярко-красным неоном. Прошел мимо поблекшего фасада Théâtre X, спустился по улице Фрошо (Rue Frochot) с закрытыми барами «Плей Лаунж» и «Грязный Дик» и проследовал дальше, к угловому café, где когда-то встречала клиентов немолодая проститутка в меховом манто. Не подумайте, что я был одним из них, просто когда-то я играл в рок-группе и часто заходил в местные магазины гитар купить новые струны или починить старые.

Свернув налево, я оказался на улице Наварен, откуда уже просматривалась, даже в столь ранний час, розовая вывеска отеля Amour, притаившегося в переулке. Своим неоновым сиянием он напоминал маяк для влюбленных.

Вход в отель вовсе не выглядел пошлым и убогим. Лобби находилось в углу брассери на первом этаже, где хиппующие парижане (небритые мужчины в джинсах и темных пуловерах поверх белых футболок, женщины с конскими хвостами и в таких же темных пуловерах) собрались на бизнес-ланч. Никаких тебе суетливых парочек в ожидании свободных номеров. Официантки тоже выглядели буднично – молодые девушки в повседневной уличной одежде.

Пиар-менеджер отеля, такой же хипповый и небритый молодой парижанин, тепло встретил меня и предложил осмотреть некоторые номера. Он уточнил, что в это время суток большинство из них свободно. Из чего я сделал вывод, что влюбленные пока нагуливают сексуальный аппетит за трапезой в ресторане.

Пока мы поднимались по узкой лестнице, он объяснил, что когда-то здесь находился hôtel de passe[147], куда уличные проститутки приводили своих клиентов. С тех пор многие ушли из профессии, а отель влачил жалкое существование, пока хозяева Amour не взялись за перестройку.

Перестроили, конечно, с размахом, и заведение приобрело атмосферу стильной эротики. В большинстве номеров ванны стоят прямо в спальне. Так что путь от постели до ванны и обратно (возможно, с короткими обтираниями полотенцем) больше похож на восточный танец. Огромные, стратегически верно расставленные зеркала усиливают эффект. В некоторых номерах развешаны эротические фотографии – никакого порно, зато много обнаженного тела. В одном номере есть застекленный книжный шкаф с винтажными французскими журналами фотографий и пикантными романами – на обложках сплошь женские тела и лица с надутыми губками.

Впрочем, crème de la crème[148] можно считать комнату с 200 диско-шарами под потолком. Задергивайте темные шторы, включайте свет, и, когда шары начнут вращаться, возникнет полная иллюзия секс-кабаре-шоу. Ванна, разумеется, в изножье кровати, которая стоит на подиуме, словно сцена, где гости могут разыгрывать собственный эротический спектакль.

Сколько же стоит час в таком номере, спросил я, с трудом поборов искушение добавить: «С услугами и без услуг садо-мазо».

Услышав ответ, я осознал, что нахожусь в современных реалиях Парижа.

– О, комнаты больше не сдаются на час или полдня, – было сказано мне. – У нас пару раз были рейды Brigade des Moeurs[149].

– Но почему? С каких это пор парижская полиция интересуется адюльтером и внебрачным сексом?

– Проституция. Они боятся, что отель опять превратится в hôtel de passe. Да и к тому же дела у нас сейчас идут так хорошо, что нет необходимости суетиться, сдавая комнаты на час.

На какое-то мгновение мне показалось, что мир моих фантазий рухнул. Но потом до меня дошло, что, в сущности, это не имеет никакого значения.

– Но ваши постояльцы по-прежнему влюбленные? – спрашиваю я.

– Да. Большинство парижан бронируют наш отель, чтобы отметить годовщину свадьбы или чтобы провести романтическую ночь без детей. Здесь нет ни телевизоров, ни телефонов, так что влюбленным ничто не мешает наслаждаться друг другом.

Что ж, выходит, это по-прежнему отель любви, в самом прямом смысле слова. Причем, это место больше для amoureux[150], а не для amants[151] – у французов в лексиконе два слова для любящих сердец. Amants ограничиваются лишь сексом, amoureux еще и влюблены. И в номерах отеля «Амур» amoureux могут насладиться сексуальным романтическим уединением, зная, что им не надо спешить в офис. Что может быть романтичнее?

Где пропустить стаканчик?

Не будет ошибкой сказать, что любой мало-мальски приличный бар или café Парижа – идеальное место для романтического свидания. Но если вы хотите придать этому событию особенный характер, вам прямая дорога в «Ритц» (Ritz Hôtel). Да, возможно, несколько отдает cliché, но, как это часто бывает, на то оно и клише, что с ним не поспоришь.

Даже если отвлечься от того, что именно в этом отеле бедная принцесса Диана выпивала в последний раз, прежде чем пала жертвой безрассудной автомобильной гонки, «Ритц» обладает той степенью непринужденного шика, который заставляет каждого почувствовать себя в какой-то степени королевской особой. И прийти сюда может любой. Все, что нужно, – это слегка приодеться (хотя галстук вовсе не de rigueur[152]) и зайти в лобби, дружески приветствуя швейцара и любого служащего, как будто вы имеете полное право здесь находиться. Что, разумеется, так и есть – все бары в аристократических отелях Парижа являются общественными местами, куда можно зайти выпить бокал вина или эспрессо, даже если цель вашего визита – просто осмотреть декорации и воспользоваться шикарными туалетными комнатами.

Как ни удивительно, но бокал шампанского в баре «Ритц» вполне по карману. Да, он вдвое дороже coupe[153] в обычном ресторане, но вместе с ним вы получите столько отменных закусок – например, самые вкусные в Париже жареные орешки, – что потом не скоро захотите ужинать (разумеется, любимой совсем не обязательно объяснять всю прелесть такой экономии).

Бар сам по себе очень уютный, но, если погода позволяет, лично я предпочитаю устраиваться за столиком в саду, среди китчевых скульптур, под навесом. Единственная проблема в том, что этот отель для богатых, а некоторые из них любят демонстрировать степень своего комфорта, пытаясь удушить окружающих сигарным дымом, попахивающим ослиным навозом. Но это я так, к слову, потому что давно научился делать вид, будто дышу нормально, чтобы не нарушать романтическую обстановку, которую создают роскошные декорации, общество любимой и бокал охлажденного шампанского.

О, и последнее. Если вы хотите сойти за «своего», лучше заранее знать, куда идти. Дело в том, что в «Ритц» несколько баров, но тот, о котором я говорил, находится ближе к входу, почти сразу налево, как войдете. Если сомневаетесь, просто спросите: «Où est le jardin?»[154] – предварительно, разумеется, произнеся дружеское bonsoir. Парижское свидание по всем правилам

Париж – просто кладезь романтических ресторанов, даже если не всегда осознает это. Практически любой приличный ресторан имеет классический набор необходимых ингредиентов, хотя и не рекламирует себя как любовное гнездышко. Позвольте предложить вашему вниманию два моих любимых заведения. Брассери брака[155]

Мое первое предложение опять-таки из разряда классики, но, как и в случае с отелем «Ритц», это беспроигрышный вариант, потому что он самый что ни на есть парижский.

Для меня «Ля Куполь» – лучшая из больших парижских брассери. И не только из-за еды (хотя ассорти из морепродуктов – это уже спектакль сам по себе), но просто потому, что без этого заведения Париж не был бы Парижем.

Когда было объявлено, что здание брассери, в самом сердце Монпарнаса, может быть снесено, мой старинный друг был в панике. «Где же я буду праздновать свой день рождения? – все повторял он. – И где я буду есть устриц в Рождество?» Возможно, он был не единственным парижанином, произносившим такие речи, потому что к этому месту точно так же были привязаны такие личности, как Пикассо, Брак и Эдит Пиаф.

Впрочем, здание брассери не было уничтожено – его просто надстроили несколькими этажами апартаментов, оставив сам ресторан в целости и сохранности, так что сегодня он выглядит точно так же, как в 1920-х годах. Разумеется, за исключением того, что теперь в нем отсутствуют клубы дыма.

Это огромный, размером с футбольное поле, обеденный зал, со старинными скамейками и полками за спиной, где вы можете оставить свои сумки и куртки, освободив место, чтобы могло набиться еще больше людей. По какой-то необъяснимой причине впечатляющие размеры этого salle de restaurant[156] и перспектива ужинать бок о бок с незнакомыми людьми ничуть не умаляют романтики заведения. Начать с того, что здесь не играет музыка, а высокие потолки обеспечивают потрясающую акустику, так что вам не составит труда услышать все, что произносит визави, не прибегая к крику или чтению по губам. И атмосфера скорее уютная, нежели суетливая, хотя посетители всегда заглядывают в тарелки к соседям, чтобы определиться с заказом. Фрески в стиле ар-деко на колоннах (а их штук тридцать, не меньше) тоже способствуют этому. Их создавали ученики Матисса и Фернана Леже, и некоторые из них изображают весьма недвусмысленные сцены эротических танцев.

Наблюдать за тем, что происходит вокруг, всегда увлекательно, официанты резковаты в движениях, но дружелюбны и профессиональны. Они делятся по ранжиру, как в оркестре. На низшей ступени – ребята в длинных белых фартуках и фраках – это скрипачи, которые несут основную тяжесть мелодии, и именно они снуют между столиками с гигантскими подносами с едой. Над ними стоят люди в черных костюмах и «бабочках» – солисты, которые принимают заказ и балагурят с посетителями[157]. А дирижируют всей этой симфонией (заведению такого масштаба требуются сразу несколько дирижеров) метрдотели в переливающихся костюмах, шикарные и строгие, задача которых состоит в том, чтобы каждый посетитель получил то, за чем сюда пришел.

Как место романтического ужина это, конечно, не самый интимный вариант, но парочки приходят сюда с завидной регулярностью, чтобы испытать волнующий любовный азарт. Это как короткий круиз на классическом океанском лайнере – народу кругом полно, но у вас есть собственная уютная каюта. И конечно, «Ля Куполь» славится своими морепродуктами, так что это идеальное место для классического романтического ужина – пары дюжин устриц и бутылки шампанского. И если от этого ваши парижские гормоны не взыграют, тогда их уже ничто не разбудит.

Любовь в Maquis[158]

Возможно, вы предпочитаете романтическое рандеву в укромном местечке или ищете что-то менее традиционное, поэтому предлагаю вам следующий адрес.

Однако прежде надо кое о чем предупредить…

Ресторан, о котором пойдет речь, находится рядом с еще одной совсем не романтической по названию площадью – Республики (Place de la République)[159]. И мало того что соседство столь неблагозвучное, так еще и ресторан называется Café Restaurant Le Temple[160]. Напротив – станция метро «Тампль», и такое же имя носит табачный магазин возле площади Республики.

Для полноты картины нужно вспомнить о том, что Тампль – это тюрьма, где провели свои последние дни Людовик XVI и Мария-Антуанетта, прежде чем их потащили на площадь Согласия рубить головы. Pas très romantique[161].

К счастью, ресторан не выбрал для себя тюремную тему. Это типично корсиканское заведение. Если вы встречаетесь с парижанином или парижанкой (а стало быть, в числе счастливчиков), корсиканская тематика может оказаться еще одним потенциальным риском для романтической атмосферы вашего свидания. Дело в том, что для парижан Корсика – это скорее не зеленая жемчужина Средиземноморья, а родина тех, кто зимой привык развлекаться, взрывая летние резиденции чужаков. Поэтому лучше заранее уточнить, не лишился ли ваш любимый человек, а также его родственники своего домика на взморье в результате взрыва.

Интерьер ресторана тоже поначалу отпугивает. Один из настенных коллажей изображает корсиканских охотников с ружьями, которые залегли в засаде, явно ожидая заезжего парижанина, а все остальное – это попросту китч. Практически все поверхности накрыты искусственными шкурами пантеры: сиденья, светильники, потолок, стены – всё. Мне довелось удостовериться в том, что даже и в туалетах раздатчики мыла, сушилка для рук и держатель для зубных щеток раскрашены под пантеру, как будто дизайнер был фетишистом со страстью к синтетическому меху.

Те поверхности, что не прикрыты нейлоновой пантерой, отданы под шкуру зебры или фотографии Мэрилин Монро. Она улыбается с постеров и настенных фотоснимков и присутствует на всех кофейных чашках.

Все это может показаться безвкусицей для тех, кто привык думать о Париже как о городе, где все носят темно-синие пиджаки от Шанель и отщипывают круассаны кончиками пальцев, но большинство парижан предпочитают шику – китч. Настоящий Париж – красочный и избыточный, как интерьер арнуво универмага «Галери Лафайет», как старинные станции métro с их зелеными павильонами или Центр Помпиду.

Столики в ресторане «Ле Тампль» стоят очень близко друг к другу, и, чтобы пропустить даму на banquette[162], требуется легкая перестановка. Надо отодвинуть стул и стол, при этом убедившись, что у соседей бокалы и специи не стоят в опасной близости к краю, иначе испортите вечер и себе, и им.

Впрочем, в этом заведении повышенная плотность столиков компенсируется тем, что они отделены друг от друга шкурой пантеры. Вы сидите очень близко к своим соседям, но все-таки отделены от них небольшой перегородкой. Такую степень интима гарантирует большинство парижских ресторанов.

Еда здесь простая, французская, но с легким ароматом островов (и не только Корсики) – скажем, лосось в кокосовом соусе или креветки в cassolette (что-то вроде рыбного жаркого в горшочке). А еще здесь изумительный salade de chèvre chaud (гренки с козьим сыром и зеленым салатом).

Так что, если вы уверены в том, что искусственные шкуры зебры, Мэрилин Монро, корсиканские ковбои и странная еда не будут отвлекать вашего партнера от мыслей о любви, в это заведение, безусловно, стоит заглянуть. И согласитесь, милые ролевые игры «Я – Мэрилин Монро, а ты – корсиканский ковбой» (ну и, наоборот, конечно) – не самое плохое окончание романтического вечера. Скажи это с цветами

Вот, пожалуй, мы и убедились в этом. Париж – город, который никогда не подведет. Вам остается лишь положиться на его магию. И чтобы усилить впечатление, закончу весьма красноречивой статистикой – в парижском справочнике «Желтые страницы» значится 641 флорист. В лондонских «Желтых страницах» их 707. Но Лондон примерно в семнадцать раз превосходит Париж по площади (1706 квадратных километров в сравнении со всего-то 105 квадратами). Более того, в любом ресторане Парижа ваш ужин будет непременно прерван цветочником, который попытается продать вам розу. И если вы сразу же не настроитесь на романтическую волну, то в Париже вам делать нечего, вы его попросту не заслуживаете.

Но если вы все-таки нащупали нужную струну и окружающая обстановка способствует влюбленному настроению, совершенно естественно, что ваши мысли плавно перетекут к сюжету, которому посвящена следующая глава… 7. Секс

После обеда он [Джеймс Бонд] обычно направлялся на площадь Пигаль посмотреть, что там еще может с ним произойти. Когда, как обычно, ничего особенного не случалось, он шел пешком по улицам Парижа до Северного вокзала, приходил домой и ложился спать.

Ян Флеминг, сборник рассказов «Только для ваших глаз»

Мне вспоминается старая парижская шутка, связанная с закрытием всех французских борделей в 1946 году.

Когда bordels закрывали, их мебель и оборудование продавали с аукциона, и говорят, что при распродаже имущества самого модного заведения, «Ле Шабанэ», вместе с зеркалами, кроватями и ваннами на аукцион притащили попугая.

Птицу купил хозяин зоомагазина, который выставил ее на витрину с предупреждением о том, что попугай великолепный рассказчик, но склонен к нецензурной брани, поскольку привык к сомнительному обществу обитателей своего прежнего дома.

Никто не хотел покупать сквернослова, пока однажды в магазин не зашла домохозяйка, мадам Дюпон, которая как раз искала для себя компаньона. Хозяин сказал, что у него есть говорящий попугай, который продается со скидкой, поскольку очень крепко выражается. Мадам Дюпон все-таки решилась на покупку и разместила попугая у себя в гостиной.

– Какая помойка, – завопил попугай, оглядевшись. – «Шабанэ» был куда симпатичнее.

Ситуация резко ухудшилась, когда из школы вернулись дочери-подростки мадам Дюпон.

– Дешевые шлюхи, – отрезал попугай. – В «Шабанэ» девки были классом повыше.

Но вот с работы пришел муж мадам Дюпон.

– Merde alors[163], – воскликнул попугай, – вы и здесь, мсье Дюпон?

Да, парижанам нравится думать о своем городе как о Ville chaude, городе порока, где даже респектабельный семьянин имеет тайную сексуальную жизнь. Предполагается, что секс должен быть повсюду – не только в массажных салонах и свинг-клубах, но даже в мимолетном взгляде прохожего на улице.

Когда я впервые приехал в Париж, то принимал эту эротическую вездесущность как должное. Я жил в квартирке, окна которой выходили в узкий внутренний двор, а апартаменты напротив делили три девушки, имевшие привычку курсировать между ванной и спальней нагишом. Более того, у них, похоже, была аллергия на шторы. Я решил, что в Париже так заведено, и уже вскоре перестал реагировать, когда в поле моего зрения попадала свежая после душа demoiselle[164]. Когда ко мне в гости приезжали друзья из Англии, они разевали рты и изумленно спрашивали, что это за нудистское шоу, на что я невозмутимо отвечал: «Расслабьтесь, это Париж».

Впрочем, когда девчонки съехали, я обнаружил, что глубоко заблуждался. Следующими жильцами квартиры была молодая пара, которая тотчас занавесила окна тяжелыми шторами и сурово поглядывала на меня всякий раз, когда я подходил к окну и осмеливался кивнуть или улыбнуться им, даже притом что обычно я бывал полностью одетым.

Мои парижские друзья постоянно рассказывают истории о сексуальных страстях в соседских квартирах – криках страсти, доносящихся из-за стен или с потолка, о женских ножках, торчащих с подоконника, или силуэтах в окне ванной комнаты, отражающих эротические сцены. Но все это, как мне теперь представляется, лишь издержки густонаселенного города. Действительно, глазеть в чужие окна и подслушивать сквозь тонкие стены приходится вынужденно – это неизбежная сторона городской жизни.

И все-таки Париж по-прежнему считает себя самым сексуальным местом на земле, способным ввергнуть в краску любого непарижанина своей открытостью в вопросах l’amour. В недавней статье для «Санди таймс» парижский философ и светский лев Бернар-Анри Леви написал: «Я всегда в работе, но все равно нахожу время для маленьких удовольствий. Для меня величайшее наслаждение в жизни – секс. Вы краснеете? Прошу прощения». Да, он искренне убежден, что его непарижские читатели настолько пуритане, что их шокируют его смелые признания.

Не поймите меня неправильно: Париж сексуален, но его главное очарование в том, что он преувеличивает степень собственной сексуальности.

Сегодня, Жозефина

Если Париж и воображает себя секс-машиной, то во многом потому, что – не будем лукавить! – он очень искушенный любовник.

При дворе французских королей секс был афродизиаком, постоянно витающим в воздухе. Людовик XIV настаивал на le droit de seigneur[165] в отношении всех дам, что привлекали его внимание в Версале. Людовик XV, его преемник, был знаменит своей извечной готовностью спускать шелковые панталоны. Двор этих развращенных монархов состоял из праздных и ленивых аристократов, которым и заняться-то было нечем, кроме как участвовать в ролевых играх королей и укладывать в постель чужих жен, служанок и родственниц.

Даже революция не смогла утихомирить эти страсти, поскольку выжившие в кровавой бойне были так счастливы, что смогли избежать Великого террора и остались при своих головах, что погрузились в сладострастную вакханалию. Молодой Наполеон Бонапарт познакомился со своей будущей женой Жозефиной на шикарной парижской вечеринке, где она, как и все светские дамы того времени, блистала в полупрозрачном платье с глубоким декольте и разрезом, выгодно обнажавшим в танце ее соблазнительные бедра. Она была профессиональной любовницей, но никто ее за это не осуждал, и спустя несколько лет она стала императрицей.

Сам Empereur[166] вовсе не походил на искусного обольстителя – скорее, он был человеком практическим. Он легализовал французские бордели, maisons de tolérance[167], с тем, чтобы проститутки находились под строгим медицинским контролем, дабы солдаты в бою не отвлекались на чесотку и прочие венерические прелести. По иронии судьбы, именно эта клиническая мера стала последним кирпичиком в создании репутации Парижа как столицы соития.

К середине XIX века парижские медикализированные секс-фабрики развились в целую субкультуру, которая привлекала зажиточных молодых людей со всей Европы и нового богатого континента – Америки. Стало très chic[168] смотаться в Париж на уик-энд или остановиться на денек-другой во время турне по европейским столицам, чтобы, наспех ознакомившись с шедеврами архитектуры и сокровищами Лувра, удовлетворить свои куда менее художественные запросы в высококлассном публичном доме. Кстати, это были вовсе не вертепы, куда мужчина пробирался тайком, задрав воротник пальто, и где он быстренько выбирал объект оплаченного внимания. Дорогие бордели чаще всего были ярко освещенными храмами удовольствий, шумными кабаре с музыкой и танцами или cafés, где женщины сидели за столиками полуобнаженные и доступные.

Следуя примеру еще одного великого короля-сластолюбца, Эдуарда VII Английского, который почти всю свою юность провел, раздевая парижских проституток[169], в зрелые годы удовлетворенные клиенты возвращались в город с собственными женами и мысленно переживали дни своей бурной молодости, попивая шампанское в более престижных заведениях. А в конце вечера, снова в гостинице с женушкой, мужчины представляли себя с маленькой Бриджит, или Мари-Роз, или с еще какой-нибудь прелестницей из maison de tolerance. Викторианская жена, возможно, была очень удивлена, увидев своего респектабельного и степенного мужа в столь расслабленном состоянии, и (если только не начинала догадываться, откуда этот печальный задумчивый взгляд), несомненно, приходила в восторг от его пылкости. По возвращении домой супруги нашептывали своим друзьям: «Брак трещит по швам? Огонь любви погас? Срочно в Париж, tout de suite!»

И разумеется, Париж рад не только супружеским парам, приезжающим освежить свои чувства. Парижские отели настолько привыкли к не обремененным узами брака гостям, что ни один администратор и глазом не моргнет, если при регистрации парочка будет сомневаться, под каким именем заселиться. Пигаль всегда славилась своими hotels de passe, куда проститутки приводили клиентов, но даже и в более приличных местах не проявляют особой щепетильности в отношении тех, кто арендует комнаты. Вот так Париж и стал раем для адюльтера и тайных любовников, которые, опасаясь за свою репутацию, не рисковали шляться на родине. Марш-бросок в Париж был сродни путешествию в оазис аморальности, а в качестве бонуса был сам город с его романтическим флером. Отвезти любимую в Париж всегда считалось высшим классом, и разве можно это сравнить с попыткой вломиться в какой-нибудь мотель, где еще придется убеждать хозяйку в том, что вы действительно мистер и миссис Смит.

Парижу до сих пор нравится сравнивать себя с Западным Бангкоком, куда невезучие граждане менее эротических стран приезжают, чтобы предаться удовольствиям в атмосфере полной анонимности. Экскурсоводы намеренно привозят свои группы на Пигаль, чтобы туристы могли испытать приятное возбуждение, прогуливаясь мимо откровенных фотографий в окнах стриптиз-клубов и баров. На улице Сен-Дени, в самом центре города, до сих пор в дверях стоят провокационно одетые проститутки. В городе есть и несколько известных свинг-клубов, которые открыто размещают свою рекламу в популярных журналах. В этих заведениях любители свободных отношений могут договориться о сексе с безупречно респектабельными незнакомцами. По слухам, в одном из них недавно задержали начало soirée[170], потому что, как объяснил менеджер, «мы ждем мсье министра»[171].

Парижанам впору продавать свою торговую марку Sexe или хотя бы ставить на ней знак Appellation contrôlée[172]. Я часто слышу рекламу из уст современной Бриджит Бардо: «Парижский секс – единственный настоящий секс».

Но времена меняются. Проституток постепенно вытесняют с улицы Сен-Дени, которая стала настолько чистой, что моя приятельница даже арендовала на ней квартиру для своего сына-студента. Улица, долгое время остававшаяся зоной табу для инвесторов в недвижимость, сегодня всерьез рассматривается как один из последних необлагороженных кварталов центрального Парижа. Даже Пигаль, нерв парижской секс-индустрии, меняется – ностальгирующие местные жители горько жаловались, когда недавно закрылся секс-шоп и на его месте появился супермаркет здорового питания.

Что ни говори, а парижский секс оказался в такой опасности, что пришлось обзавестись собственным музеем…

Прогулка по бульвару памяти

Участок бульвара Клиши, между станциями метро «Бланш» и «Пигаль», буквально усыпан секс-шопами (многие их них выглядят изрядно потрепанными) и стриптиз-клубами, и если одинокий мужчина прогуляется по северной стороне бульвара – неважно, днем или ночью, – через каждые 10 метров к нему будет подходить мужчина или женщина, вынырнувшие из-за бархатной портьеры двери, приглашая зайти и посмотреть девочек. Впрочем, лично мне еще не доводилось видеть, чтобы они все-таки затащили кого-нибудь внутрь. Во всяком случае, кого-нибудь трезвого.

Этот район приютил и куда более успешное заведение, торгующее секс-игрушками, порнографией и «интимными» украшениями и привлекающее многочисленных посетителей как мужского, так и женского пола, даже несмотря на отсутствие наружной рекламы. Я имею в виду Музей эротики (Musée de l’Érotisme), настолько респектабельный, что он даже значится в списке городских музеев, наряду с Лувром и могилой Наполеона в Доме Инвалидов.

В надежде самолично заглянуть под юбку Пигаль, я договорился о встрече с куратором музея Аленом Плюме. Им оказался миниатюрный, бритый, бледнолицый мужчина лет шестидесяти, одетый как торговец подержанными книгами на блошином рынке. Между тем он бывший порноактер, ныне на пенсии. В 1970-х и начале 1980-х годов Плюме снялся в 129 откровенных фильмах с типично французскими названиями вроде Suce-moi, Salope («Соси, шлюха»), Cuisse en Délire («Сумасшедшие ляжки»), Blondes Humides («Влажные блондинки») и Déculottez-vous, les Starlettes («Трусики прочь, старлетки»).

Должен признаться, что даже я испытываю легкую ностальгию, читая эти названия. И не то чтобы я видел хотя бы один из подобных фильмов. Нет, просто до того, как Интернет и DVD убили парижские порнокинотеатры, в журналах публиковали названия новых фильмов категории «Х», и зачастую они были сексуально откровенными, особенно в буквальном переводе с английского. Мой фаворит – «Вечеринка у меня в заднице» (Il y a la Fête dans Mon Cul). Образ, который рисует воображение, заставит рассмеяться любого.

Но Плюме вовсе не напоминает экс-порнозвезду. Никакой тебе рубашки, расстегнутой до пупа, золотого медальона и кожаных брюк. Однако стоит ему открыть рот, как безошибочно можно угадать, в какой индустрии он трудился.

– Я пошел в порно, потому что мне хотелось много секса, – признался он. – Меня всегда завораживал секс. Когда я был мальчишкой, мы бегали на бульвар, где постоянно шла увеселительная ярмарка, и я пробирался под навесы и подсматривал за девчонками-стриптизершами. От холода они частенько бывали синими.

Этот район Парижа, как сказал Плюме, ассоциировался с сексом еще со времен короля Франциска I, который правил с 1515 по 1547 год. Судя по всему, король любил наведываться за городские стены, посещая женский монастырь Абесс. Как выразился мсье Плюме, «матушка-настоятельница была самой известной сутенершей Парижа и сдавала своих монахинь напрокат. В те времена все ветряные мельницы на Монмартре были борделями. Мельники поставляли девочек, чтобы развлекать фермеров, пока те молотили зерно. Вот почему у нас в языке есть выражение “входить comme dans un Moulin”[173], – что значит, “заходите, не стесняйтесь, чувствуйте себя как дома”. Мельницы были открыты для любого, кому хотелось девчонку. Уже потом, в XVIII и XIX веках, богачи построили здесь, за городскими стенами, folies[174] для тайных свиданий с любовницами».

Folies представляли собой элегантные загородные домики, зачастую спрятанные за деревьями, и славились своими оргиями. Впоследствии, уже в середине XIX века, именно по их образу и подобию строились самые роскошные бордели Парижа. Даже после того, как быстро разрастающийся город лишил folies прелести обособленности, простолюдины поддержали эротическую репутацию местности дешевыми борделями, стриптиз-барами и уличными проститутками. Собственно, канкан-шоу в кабаре «Фоли-Бержер» – это напоминание о тех веселых домиках, точно так же как «Мулен Руж» (Moulin Rouge, «Красная мельница») отсылает нас к гостеприимным мельникам из прошлого.

Впрочем, в XIX и начале ХХ века, несмотря на обилие дешевого секса на продажу, атмосфера на Пигаль была не такая убогая, как в наши дни, потому что в ней было больше открытости. Во всяком случае, так сказал мне Плюме.

– Управляли борделями, как правило, криминальные элементы, но именно эти грубые мужланы восхищали дам. И fi lles[175] повсюду, они были частью жизни. В те времена ни одна работающая женщина не могла прокормить себя за счет скудного жалованья, поэтому искали gentil monsieur – доброго джентльмена, который помогал бы материально. Подрабатывать проституцией было в порядке вещей. И никто этого не стыдился – напротив, художники и писатели прославляли проституток. Они позировали Пикассо и Ренуару. На картине Пикассо «Девушки из Авиньона» – как раз проститутки с Монмартра. Он писал это полотно здесь же, неподалеку, в Бато-Лавуар[176]. И некоторые наиболее популярные песни того времени были о проститутках – певцы выходили на бульвар, выступали перед прохожими, а затем продавали записанные на бумаге слова. Парижане уносили их с собой и пели дома, собираясь у пианино.

Мои бабушка с дедом тоже покупали такие листки с песнями, и я попытался представить своего правильного, убеленного сединами деда, распевающего о ночных бабочках, в то время как моя бабушка замешивала фруктовый пирог. Нет, картинка не складывалась – мое воображение решительно отказывалось рисовать респектабельных парижан начала ХХ века, которые увлекались бы такими песнопениями, особенно если мсье хотел скрыть тот факт, что сам был клиентом героинь этих песенок. Здесь-то, как я полагал, парижскому романтизму и наступала хана. В конце концов, Франция всегда славилась не только шикарными борделями, но и maisons d’abattage (дешевыми публичными домами), где вплоть до 1946 года девушки обслуживали по восемьдесят – девяносто клиентов в день. Даже если девушка заступала на двенадцатичасовую смену, это означало семь-восемь мужчин в час. Совсем не идиллия, по каким стандартам ни меряй.

Плюме слишком молод, чтобы помнить золотой (и не совсем золотой) век легальной проституции, зато он хорошо помнит старые театры, где вместо танцев на коленях посетителей ожидало настоящее секс-ревю – подражание шоу-программам «Фоли-Бержер» и «Мулен Руж». К настоящему времени все эти кабаре вымерли, задавленные большим – да и маленьким тоже – экраном.

В 1970-е годы парижские порнокинотеатры процветали, и все благодаря отсутствию цензуры. Во Франции это вызвало всплеск творческой активности режиссеров и продюсеров, которые принялись снимать и финансировать типично французские фильмы, героями которых становились, скажем, châtelain (хозяин замка) и его горничная или извращенцы муж и жена. Вот тогда-то и настал звездный час Плюме. Поначалу сюжеты и декорации были сплошь провинциальные, поэтому он сам начал писать сценарии, героями которых выступали парижане – официанты, посыльные или жандармы. Эти фильмы снимали уже в Париже, и, как признался Плюме, они оказались весьма прибыльными:

– Потому что я знал, как снимать бюджетное кино, а моя жена была monteuse.

Тут в нашей беседе возникла заминка, и все из-за некоторых трудностей перевода. Я полагал, что monteuse (можно перевести как «наездница») была, некоторым образом, каскадершей в порнофильмах. Вполне логичное предположение, потому что один из фильмов с участием Плюме так и назывался – Les Monteuses. Это была история молодого музыканта, который божественно играл на флейте, так что девушки сходили с ума от его музыки и, стоило ему заиграть, взбирались на первого попавшегося самца. (А Моцарт-то думал, что это его флейта волшебная.)

Но тут выяснилось, что слово monteuse означает женщину-монтажера. Так что мадам Плюме помогала мужу, искусно монтируя фильмы, а вовсе не своим участием в качестве главной героини.

Как бы то ни было, парижский кинематограф категории «Х» помог поддержать репутацию Пигаль, поскольку порнофильмы крутили в местных кинотеатрах, и они привлекали массовую аудиторию, прежде чем открывшиеся секс-шопы начали торговать видеокассетами.

Однако сегодня и эти магазины, как все прочие заведения сексуальной направленности, переживают упадок. Плюме считает, это связано с тем, что и сам Париж становится все менее сексуальным.

– Когда-то Франция была une grande nation copulatrice — нацией совокупления, – изрек он, – но сейчас парижане подустали и вообще слишком материалисты. Все больше мужчин страдают проблемами семяизвержения, а то и полные импотенты. Между тем женщины становятся жаднее – в наши дни нужно быть богатым, чтобы выдержать конкуренцию. Да и в обществе побеждает консерватизм. Даже порнофильмы, которые крутят на французском телевидении, подвергаются цензуре, поскольку они предназначены для широкой публики. Есть вещи, которые теперь запрещены к показу.

Я спросил, не потому ли Плюме открыл свой музей в 1997 году – скорее, не как памятник истории, а место, где можно пощекотать нервы.

– Да, – ответил он, – и именно поэтому среди посетителей так много женщин. Женщины ценят прелюдию и эстетику. Мужчины предпочитают действие и натиск, они брутальны, в отличие от женщин. И кстати, к нам приходит много пожилых людей, супружеских пар.

– А одинокие мужчины? – поинтересовался я, вспоминая свой предыдущий визит, когда я искал декорации для одной из сцен своей книги и бродил по залам в полном одиночестве, смущаясь и чувствуя себя вуайеристом.

– Нет, одинокие мужчины редко к нам заглядывают, – ответил Плюме.

После чего объявил, что оставляет меня одного, дабы я спокойно осмотрел экспонаты…

Для очкариков секс дороже

На этот раз, поскольку я собирал материал для книги о Париже, коллекции этнической эротики пришлось уделить меньше времени. В экспозиции музея сотни предметов, имеющих отношение к сексу и собранных по всему миру, – скажем, мексиканские кувшины для воды с замысловатыми ручками и горлышками или японская гравюра, выполненная по заказу мужчин, остро нуждающихся в гиперболизации своего достоинства. Но я лишь мельком взглянул на эти предметы, зато завис перед карикатурой 1932 года, передающей бешеный ритм Пигаль в предвоенные годы. Это – уличная сцена, и все ее участники, казалось, охвачены внезапным желанием погрузиться в оргию. Пассажиры проезжающего автобуса устроили в салоне кучу малу. Мужчина-прохожий заигрывает с матросом, женщина забавляется со свиньей, сбежавшей из фургона мясника, и даже две лошади, впряженные в телегу, виляют задами. Совершенно очевидно, что в те времена в воздухе Пигаль витало что-то особенное.

Среди экспонатов музея есть и несколько листков с довольно смелыми песенками, о которых упоминал мсье Плюме. На них же кокетливые изображения улыбающихся дамочек, а названия у песен сплошь примечательные: Les Marcheuses («Уличные проститутки»), Le Pensionnat des Demoiselles («Школа юных леди» – о счастливчиках солдатах, оказавшихся в спальне школьниц), La Rue de la Joie («Улица радости»), в которой есть такие строчки:

Чтоб заставить себя полюбить,

Нужно уметь отдаваться,

Увы, я умею лишь продаваться.

Наверное, этот миф затаскали до дыр в maisons d’abattage.

Впрочем, самая интересная часть коллекции посвящена старым борделям. Можно увидеть рекламные снимки девушек на продажу; большинство из них полностью обнаженные, если не считать туфель и случайного шарфика или ожерелья, – покупатели должны знать, что они получат за свои деньги.

Здесь же и фотографии роскошных интерьеров лучших парижских борделей, таких как «Шабанэ», «Сфинкс», «Один-Два-Два» и «Четырнадцать» (часто бордели обозначали номерами домов, поскольку именные названия были запрещены). Декорации изысканные, как в кино, – тут и египетская комната, и каюта круизного лайнера, и средневековая камера пыток, и даже кухня с «помощницами» в фартуках на голое тело. Любую фантазию можно было исполнить за деньги, и все это легально. Причем, фотографии вовсе не из разряда тех, что снимают скрытой камерой, – это своего рода «промоушн», версия современных брошюрок SPA-салонов, только издания 1940-х годов.

И раз уж речь зашла о 1940-х, стоит отметить, что в музее представлены документы, свидетельствующие о том, какие парижские бордели были отданы нацистам во время Второй мировой войны. Брошюра на немецком языке информирует офицеров, что для них зарезервированы три высококлассных заведения – дом номер 12 по улице Шабанэ, дом номер 6 по улице Морийон и дом номер 50 по улице Сен-Жорж, – и даже указаны ближайшие станции métro. Однако в тексте содержится и предупреждение всем солдатам о том, что после каждого визита по указанным адресам они должны зайти в один из Sanierstellen (медпунктов) для осмотра, а также получить от проститутки расписку о состоянии ее здоровья.

Впрочем, самым интригующим моментом сексуального прошлого можно назвать помещенный в рамку блокнот проститутки, датированный 1942 годом. На каждой странице подробный отчет о проведенном рабочем дне, с именами клиентов и ценами. С учителя девушка брала 40 франков, с beau garçon[177] всего 30, в то время как chanteur (певец) проходил по особой ставке – 27,50. Однако это была не самая низкая цена. Petit Juif (маленький еврей) платил 25 франков, точно так же как aveugle (слепой) и писатель (наверное, как малооплачиваемый). Были даже студенческие скидки, так что с étudiant брали всего 20 франков. Самый высокий тариф – 45 франков – был предусмотрен для grand gros (высокого толстого мужчины) и type à lunettes (парня в очках)[178].

В любом случае, девушка предлагала услуги практически за бесценок. Заглянув в сводки официальной статистики, публикуемые Экономико-статистическим институтом Франции, я подсчитал, что ее высшая ставка, 45 франков, эквивалентна нынешним 15 евро – это цена салата с бокалом вина в дешевом парижском café. Даже если она получала чаевые или намеренно фиксировала заниженную стоимость, чтобы не делиться с мадам, все указывает на то, что массовый секс на продажу шел задешево. Что, кстати, и объясняет высокий наплыв клиентов – в день проститутка принимала по пятнадцать-шестнадцать мужчин, что, конечно, не соответствовало стандартам maison d’abattage, но все равно означало секс со ста мужчинами за неделю. После просмотра ее блокнота любые романтические представления о том, что творилось в парижских борделях, улетучиваются. Парижский секс сегодня

Улицы Парижа XIX века, возможно, и были вымощены проститутками, но появляться на публике в откровенных нарядах женщины не решались. Максимум, что можно было мельком увидеть, это затянутую в чулок щиколотку или намек на décolleté. Чтобы насладиться зрелищем обнаженного женского тела, мужчинам надо было идти в бордель или, с более пассивными намерениями, в один из театров или кабаре. Вот когда начался расцвет «Мулен Руж», «Фоли-Бержер» и «Ловкого кролика» (Lapin Agile), которые поддерживали голодающих художников едой и абсентом, заказывая у них рекламные афиши.

В этих кабаре танцовщицы канкана демонстрировали свое нижнее белье и даже немного голых ляжек, в их декольте можно было уткнуться носом и вдохнуть сладкий аромат тела, а смелые песенки усиливали атмосферу всеобщего возбуждения.

Богатые джентльмены ловили взгляды танцовщиц – или наоборот? – и в перерывах между танцами предлагали подарки и раздавали обещания, а девушки назначали свидания с целью пополнения своих кошельков.

Вы и сегодня можете посетить эти кабаре, хотя «Ловкий кролик» трансформировался в музыкальный клуб chanson française[179], а «Мулен Руж» и «Фоли-Бержер» предлагают шоу-программы для туристов с парижским канканом, перьями и о-ля-ля. «Лидо» (Lido), на Елисейских Полях, уже более современная версия кабаре, с длинноногими мужчинами и женщинами в стиле Лас-Вегаса и изредка мелькающими голыми частями тела.

В наши дни единственным клубом, сохранившим парижскую историю хореографической эротики, остается самый новый из всех – «Крейзи Хорс», открытый в 1951 году «ненасытным обожателем женщин» по имени Ален Бернаден, которому было совершенно плевать на традиции «Мулен-Лапен-Фоли», потому что свой клуб он назвал в честь вождя индейского племени, да к тому же открыл его далеко от Пигаль, по соседству с Елисейскими Полями.

Клуб привлекает по большей части парижан, многие из которых приходят сюда посмотреть выступления заезжих звезд. Не так давно все ломились на Памелу Андерсон, Диту фон Тиз и актрису Клотильду Куро (больше известную в качестве жены внука последнего короля Италии).

Если вы спросите у парижанина, что происходит в «Крейзи Хорс», он скорее ответит, что никогда там не был, но точно знает, что там все завязано на обнаженке. Девушки на сцене знамениты тем, что ступни у них прикрыты больше, чем остальные части тела.

Так случилось, что я убедил свою парижскую возлюбленную-феминистку пойти со мной поглазеть на эту самую «обнаженку». Vive Paris[180], подумал я. Наверное, в мире не так много городов, где феминистски согласятся на такое предложение, не прихватив с собой баллончик с краской, чтобы разрисовать граффити тела девушек.

«Крейзи Хорс» (или «Ле крэ-ззи оррс», как называют его французы) находится напротив здания Сельскохозяйственной палаты и штаб-квартир «Живанши» и «Ив-Сен Лоран». А что? Весьма символично: секс, мода и еда – составляющие парижского самосознания.

В интерьере кабаре бархатные ковры, приглушенный свет и темное дерево, что сразу настраивает на запретные чувства. Спускаясь по лестнице в подвал, попадаешь в удивительно маленький театр с плотными рядами столиков, развернутых лицом к крохотной сцене. Совершенно очевидно, что зритель находится в непосредственном контакте с девушками.

Я оглядываюсь по сторонам и не могу скрыть своего изумления. Рядом с нами пожилая супружеская пара, явно представители среднего класса – из тех, что продали мне банковский кредит и стиральную машину. Здесь же группки молодых женщин, бизнесмены парами, неподалеку дочка с родителями – возможно, присматриваются к карьерным перспективам. Большинство в слегка официальной вечерней одежде, и только одна пара пришла одетой по случаю – на женщине розовый шелковый корсет.

На стене возле сцены я замечаю большую памятную доску, похожую на ту, что висит в британском посольстве, с именами послов в Париже. Хотя, конечно, эта другая. Она увековечивает память самых знаменитых танцовщиц – леди Пус-Пус, Дива Новита, Вэнити Старлайт и Винус Осеан. Разумеется, это сценические псевдонимы. По традиции имя танцовщице дает менеджер шоу или художественный директор после ее первого выступления на сцене. Девушка может отклонить его, но лишь один раз, второе предложенное имя остается с ней. Судя по всему, большинство девушек делают выбор с первого раза.

Звучит музыка, и она типично парижская. Не аккордеон, конечно, вы ж понимаете, – сегодня его можно услышать лишь в métro, где с ним выступают бродячие музыканты из Восточной Европы. Нет, звучит французский рок-н-ролл шестидесятых, то, что парижане называют yé-yé.

Занавес поднимается, открывая совсем не парижскую сцену – полуголые гренадерши маршируют на месте, салютуя. Это обнаженная версия смены караула в Букингемском дворце. На голове у девушек шапки из черного меха, но на этом сходство с английскими солдатами и заканчивается. Их униформа – хлипкие курточки, вовсе не прикрывающие голые груди, а внизу лишь наклеенный на стратегически важном месте треугольник черного шелка. Не слишком практичный наряд для того, чтобы нести вахту у дверей дворца.

Через несколько минут занавес опускается, и декорации меняются. Теперь это танец силуэтов в разноцветных тенях, парижская версия «бондианы». Затем выходит танцовщица, открывая рот в такт песне; в противоречие своей почти абсолютной наготе и готовности выпячивать ягодицы перед совершенно незнакомыми мужчинами она пытается убедить аудиторию в том, что перед ними «пай-девочка».

По мере того как продолжается шоу, я ловлю себя на мысли, что девушки не исполняют никакого стриптиза. И хотя они на протяжении часа трясут передо мной своими гладкими безупречными задницами, их танцы вовсе не отдают порнографией. Пожалуй, девушки слишком идеальные, слишком кукольные, чтобы навевать мысли о сексе. Я бы сравнил шоу с тупой эксплуатацией женского тела, даже в слегка фетишистской сцене, когда видны только ноги и высокие каблуки.

К тому же танцовщицы все сплошь на одно лицо, так что зрителю трудно сосредоточиться на ком-то конкретно. В этом смысле богатым джентльменам в клубах XIX века было куда проще. И это намеренная политика. Танцовщиц отбирают по строгим физическим параметрам, и два размера должны быть одинаковыми – расстояние от соска до соска и от пупка до лобка. Только заезжим звездам разрешено не соответствовать шаблону.

В финале все десять – или сколько их там? – танцовщиц танцуют вокруг пламенеющих букв D-É-S-I-R[181], подпевая двуязычной песне, в которой довольно эротично рассказывается о шампанском, что течет между пальцами.

И вот шоу окончено, загорается свет, зрители тянутся в фойе покупать сувенирные футболки и расшитые блестками трусики. Мне интересно, что обо всем этом думает моя подруга – как феминистка, она может сказать, что это лишает женщин человеческой сущности, и обвинить меня в том, что я притащил ее смотреть публичное порабощение женского пола. Отношения между нами грозят заморозиться на ближайшие несколько дней.

Мы пересекаем улицу, и я нервно спрашиваю ее мнение. Она задумывается на мгновение, а потом говорит, что шоу оказалось куда более стильное, чем она ожидала. «И мне очень хочется знать, как той девушке удавалось снимать чулки, не разуваясь».

Этот вывод говорит о парижской сексуальной политике столь же красноречиво, как и об эротическом кабаре.

Où est le sexe?[182]

И что же после всего этого осталось у парижского секса?

Париж дорожит своей репутацией города раскрепощенного, столицы свободной любви. В глубине души он считает своим гимном песню Сержа Генсбура Je T’Aime, Moi Non Plus[183], где есть припев, который в переводе звучит так же забавно, как названия тех старых французских порнофильмов: «Я двигаюсь вперед и назад, между твоих почек, и я еле сдерживаюсь».

Сладострастные вздохи и стоны, сопровождающие песню, это не просто звуки, выражающие удивление новой английской подружки Сержа, Джейн Биркин, тому, как превращение в парижского сексуального котенка поспособствовало ее карьерному взлету, – в них обращение Парижа к миру: «Bonjour, слушайте все, как мы занимаемся сексом». И, вспоминая цитату Бернара-Анри Леви из интервью для «Санди таймс», можно сказать, что парижане по-прежнему пребывают в уверенности, что только они умеют это делать.

Впрочем, на самом деле, как мы уже видели в этой главе, с точки зрения сексуальных удовольствий Париж очень изменился за последние годы. Пигаль постепенно сбрасывает свою порочную шкурку, и даже при том, что «Крейзи Хорс» еще держит марку, он повернулся своей красивой задницей к порнографической истории города.

Конечно, парижские пип-шоу, секс-шопы и свинг-клубы никуда не делись, как жива и проституция. Вы можете найти женщин, мужчин и все, что посередине, на улицах Парижа, если только знать, где искать, но грубый сексуальный материал давно стал маргинальным.

Однако Париж все еще может предложить массу эротических наслаждений, хотя спешу предупредить, что ваши самые смелые фантазии все-таки останутся фантазиями. Как отель «Амур» отказался быть отелем любовных утех и стал отелем настоящей любви, точно так же парижский секс перестал быть развратом и превратился в мейнстрим. Он по-прежнему дерзкий, но сегодня и дерзость может быть романтической. Другими словами, на смену жесткому порно пришла мягкая эротика.

Хотя, наверное, не стоит разрушать мир, в котором живет Бернар-Анри Леви, рассказывая ему об этом. 8. Еда

Le diner tue la moitié de Paris et le souper tue l’autre.

(Обед убивает одну половину Парижа, а ужин – другую.)

Шарль де Секонда, барон де Монтескье, сатирик XVIII века

У парижан чувственные, почти сексуальные отношения с едой. Еду им надо видеть, трогать, ощущать, пробовать на вкус. Они должны быть абсолютно уверены в том, что она свежая – даже живая. Отсюда и прилавки с морепродуктами прямо на улице, у входа в рестораны. Устрицы, крабы и лобстеры, которых подают в брассери, красуются прямо на тротуаре, и бедолага (почти всегда мужчина), ответственный за вскрытие устричных раковин и вытягивание мяса из крабовых клешней, должен работать на открытом воздухе даже зимой, чтобы прохожие воочию могли убедиться в отменном качестве товара.

Это относится и к продуктовым рынкам, где за любым прилавком вам позволят мять и нюхать апельсины, авокадо, фенхель и бананы, прежде чем вы отважитесь их купить. Даже в супермаркетах только самые нежные ягоды, вроде клубники, спрятаны под пленкой – все остальное лежит на прилавке, доступное для ощупывания потенциальными покупателями.

Мое любимое описание парижской еды – в романе Эмиля Золя «Чрево Парижа». Действие происходит в декорациях продовольственных рынков Лез-Аль в конце XIX века и начинается с того, что герой, Флоран, беглый политзаключенный, прибывает в город перед рассветом. Его подобрала на дороге огородница, которая спешит на рынок торговать своими овощами, и Флоран просыпается с первыми лучами солнца, зверски голодный и измученный. «Солнце обожгло овощи языками пламени, – пишет Золя. – Он [Флоран] больше не узнавал водянистых акварельных красок сумерек. Перед ним полыхали набухшие кочаны салата, морковь начинала истекать красным соком, репа накалилась добела».

Никогда ни один, даже самый знаменитый шеф-повар не писал так о репе. И вот перед нами пример классика, который хочет иметь секс с овощем. И в Париже это, возможно, не возбраняется. Пища для мозгов или пища в мозгах

Это чудо, что парижане остаются довольно стройными, хотя постоянно думают о еде. По лингвистической случайности, французское слово mince («худой») у англоговорящей публики ассоциируется с едой[184]. Но парижане вовсе не из тех, кто любит перекусывать на ходу, – их интересует полноценная еда, церемония.

И за столом они зачастую говорят только о еде. На французском званом обеде считается невежливым обсуждать то, что у вас на тарелке, – разумеется, за исключением комплиментов шеф-повару. Совсем другое дело – вспоминать те блюда, что вы когда-то ели. Это может показаться странным, все равно как описывать в постели с любимым человеком жаркую ночь, проведенную с другим или другой, но французы видят в этом проявление особого уважения к пище. Мол, еда у вас на тарелке настолько хороша, что переполняет мозг образами блюд из прошлого, и вы непременно должны выразить эти чувства словами.

Логично предположить, что отсутствие еды рассматривается как двойное горе – нечего есть, значит, нет и источника вдохновения. Возможно, этим объясняется, почему прусская осада Парижа 1870–1871 годов так врезалась в память поколений городских жителей. Она запомнилась не артобстрелами, не боями и последующим революционным восстанием, а именно голодом. И в отличие от 1940 года, нельзя было рассчитывать на помощь родственников, которые могли привезти из деревни лакомый кусок бекона или пучок моркови. Город был полностью отрезан от внешнего мира. Ситуацию усугубило то, что в самом начале осады, в сентябре 1870-го, оптимистично настроенные парижане продолжали питаться как обычно, ни в чем себе не отказывая, никто даже не осмеливался предложить введение пайков. Еда еще была относительно доступна, поскольку в ближайших пригородах оставались фермы и мелкие крестьянские хозяйства, к тому же парижане были предупреждены о возможности осады, поэтому многие запаслись впрок.

Однако постепенно, с началом зимы, поставки продовольствия прекратились, и в животах заурчало. В ресторанах стали подавать бургеры из мяса волков и ножки носорогов, забитых в зоопарке. Беднякам пришлось пожертвовать своими кошками и собаками, и даже грызуны стали деликатесом. В Карнавале, музее истории Парижа, можно увидеть мрачную картину, на которой изображен уличный торговец мясом во время осады. Все, что он предлагает на продажу, – это крысы. Так что в те времена ratatouille[185] не был шуткой.

Среди экспонатов музея есть и стеклянный резервуар, в котором хранится настоящий кусок хлеба, выпеченного в год осады. Он из муки, смешанной с древесными опилками, которые, в общем-то, кажутся подходящим ингредиентом. В конце концов, baguette[186] – это палка.

Но Париж есть Париж, и даже во время осады ему удавалось глушить депрессию, превращая лишения в гастрономический эксперимент. Крысы, мыши, голуби и все, что можно было поймать в силки, стало называться «осадной дичью», и ее не просто отваривали и ели – ее готовили. Салями из крыс считалась деликатесом.

И хотя знаменитое рождественское меню 1870 года, которое предлагали в кафе «Вуазен» на аристократической улице Сент-Оноре, целиком и полностью состояло из мяса животных зоопарка и предназначалось только для богатых, в этом было что-то достойное восхищения. Поваров кафе можно сравнить с музыкантами «Титаника», которые уходили под воду, продолжая играть на своих инструментах. Меню из шести блюд включало такие изыски, как консоме из слона, жареные ребрышки медведя, паштет из антилопы, жаркое из кенгуру, верблюд, «жаренный по-английски» (стало быть, без соуса), и, вероятно, из чувства локтя, кошка с гарниром из крыс. Не стоит и сомневаться в том, что разговоры за такой трапезой были исключительно о еде из прошлого, более спокойного времени – жареном цыпленке, свежих яблоках, настоящем хлебе.

Эта способность не изменять своим привычкам в еде даже в кризис, сохранилась и по сей день. Парижские рабочие, как и все французские граждане, находятся в осаде. Глобализация отнимает у них работу, законы о занятости ужесточаются, так что становится легче уволить неэффективных работников и труднее бастовать (до 2004 года некоторые работодатели были обязаны оплачивать своим работникам и дни забастовок), пенсионный возраст повышается, и все согласны с тем, что это и есть la crise[187]. Мой приятель преподает в школе журналистики в Десятом arrondissement и регулярно отправляет своих студентов на проведение соцопросов. Чаще всего студенты расспрашивают прохожих на улице о том, чем они обычно занимаются в обеденное время (да, для парижских студентов журналистики социально значимая тема номер один – это обед). Я был удивлен, когда узнал, что с недавних пор многие люди жалуются, что в обеденный перерыв они просто покупают сэндвич и съедают его за рабочим столом. C’est la crise[188], говорят они.

Но я не думаю, что студенты делают репрезентативную выборку. Логично предположить, что одиночки, которые бродят по улицам в обеденное время, скорее купят еду на вынос, а не пойдут в ресторан. Но если вы заглянете в один из офисных районов Парижа – скажем, на задворках Елисейских Полей, на Больших бульварах, возле Биржи или на севере квартала Марэ, – там cafés всегда забиты офисными работниками, которые наслаждаются едой за столиками в компании друзей и коллег. Возможно, они уже не проводят за обедом по два часа, как раньше, но обязательно выберут plat du jour[189], а то и полноценный обед из трех блюд: entrée, plat, dessert[190]. Поскольку сейчас la crise, большинство из них будут пить воду из графина, а не вино, или же выберут всего два блюда – entrée/plat или plat/dessert. Многие рестораны и кафе предлагают такие варианты по сниженным ценам. Но парижане все равно будут приходить сюда день за днем, коротая за обедом время экономической осады.

Несомненно, разговор за столом не обойдет темы условий труда, но, в конце концов, они ведь французы, а это значит, что даже за вкусно приготовленным и быстро поданным обедом в парижском café они будут сетовать на то, как тяжело стало жить. Горожане, которые тогда, в 1870 году, вгрызались в верблюда, «жаренного по-английски», вероятно, тоже говорили нечто подобное, хотя их бомбили пруссаки, и поводов для недовольства у них было гораздо больше.

Все на рынок

Рынок, который описал Золя в своем романе «Чрево Парижа», был снесен в конце 1960-х годов, и на его месте появились туалет для бездомных и подземный торговый ад «Лез-Аль». Продовольственные прилавки были депортированы в Ранжис (Rungis), что в семи километрах к югу от столицы, неподалеку от аэропорта Орли, и этот оптовый рынок остается одним из самых крупных и разнообразных по ассортименту рынков мира.

Самые капризные гурманы пускают слюну, оказываясь в царстве Ранжиса, но все самое интересное происходит здесь до рассвета (рыбный рынок, к примеру, открыт только с двух ночи до семи утра). Все покупатели должны иметь членскую карточку, и покупки разрешены только оптом. Так что если перед вами не стоит задача купить целую корову или полтонны картофеля, визит на рынок может оказаться бесполезным.

Но это не страшно, поскольку уличные рынки Парижа такие же аппетитные, как в романе Золя.

Чтобы сполна насладиться прелестями рынка, лучше не ходить в аристократические кварталы города, где покупателям нельзя ничего трогать, а отправляться в arrondissements с номерами после 9 (за исключением Шестнадцатого).

Мои любимые – большой рынок в Двенадцатом округе на площади Алигр, между Бастилией и Лионским вокзалом, где мирно сосуществуют дешевые прилавки и крытые ряды с продуктами высшего класса, и местный рынок в Девятнадцатом округе, на улице Жуанвиль (Rue de Joinville), который имеет репутацию самого дешевого в Париже.

Рынок на Жуанвиль открыт по воскресеньям и четвергам, и его сотню или более прилавков можно рассматривать как узкоспециализированные магазинчики. Скажем, один продавец торгует только луком (белый, красный, шалот) и двумя видами чеснока. Продавцы свежей зелени выставляют петрушку, кервель, майоран, шалфей, кориандр, мяту. За другим прилавком торгуют финиками (морщинистыми или гладкими) и изю мом, который высится тремя золотистыми горами. Торговец грибами тоже не распыляется – он продает исключительно молодые шампиньончики, которые выращивает на своей ферме в долине реки Эна, километрах в ста к северо-востоку от Парижа. Товар у него расходится в считаные часы, и к полудню у его прилавка лишь гора пустых деревянных ящиков, оставшаяся горстка грибов, ну и улыбка до ушей на лице счастливого продавца.

Три или четыре сырных прилавка предлагают более сотни сортов, включая сыры с экзотическими примесями, специально для тех, кто считает французов фанатичными пуристами: например, козий сыр, обсыпанный золотистым изюмом или сушеной папайей. Пожалуй, сыр – единственный продукт, который на рынке стоит дороже, чем в ближайших супермаркетах, и, наверное, по этой причине очереди у fromager[191] редкость. Однажды я услышал, как продавщица, отчаявшись дождаться покупателей, начала выкрикивать: «Allez, mangez, régalez-vous, on est là!» («Подходите, ешьте, наслаждайтесь, мы здесь!»), что звучало почти как призыв к каннибализму.

Продуктовые рынки в кварталах победнее разделены на две зоны – в одной продают товар высшего качества и по высоким ценам, а во второй (на Жуанвиль это у задней стены церкви) люди могут купить нестандартные огурцы, обрезанные от гнили луковицы фенхеля, бананы с пятнистой кожурой (хотя вполне съедобные), клубнику по бросовой цене, которая для обеда сгодится, а к ужину уже мутирует в нечто среднее между смуси и сыром рокфор.

Толпы в дешевой секции рынка хуже, чем где-либо. Люди протискиваются со своими корзинами, топчут друг другу ноги, и разве что фонари служат направляющими в этом потоке пешеходов. Когда начинается дождь, земля вокруг стволов деревьев превращается в озера грязи.

Впрочем, как ни удивительно, но добиться, чтобы тебя обслужили, довольно легко даже в таком хаосе. Для этого нужно лишь проявить настойчивость истинного парижанина[192]. У фруктового или овощного прилавка вы наполняете целлофановый пакет черешней, бананами или помидорами, затем суете этот пакет прямо под нос продавцу. Ему ничего не остается, кроме как взвесить товар и взять с вас деньги. У прилавков с рыбой, сырами или курами очереди более организованные, а есть совсем маленькие стойки, где никогда не бывает народу.

На периферии рынка можно найти массу интересного. Здесь всегда толкутся полулегальные продавцы книг, носков, цветов и зелени, а вдоль улицы выстроены фургоны, расписанные граффити. Грамотные торговцы разрисовывают каждый квадратный сантиметр своих повозок, и они выглядят, по крайней мере, аккуратнее тех, что затянуты паутиной нечитаемых надписей и номеров arrondissement.

К двум часам пополудни рынок сворачивается, но активность не снижается. Теперь за дело берутся уборщики в зеленых комбинезонах, которые начинают подметать территорию, сбрасывают картонные коробки в гигантскую дробилку, складируют деревянные ящики. Беднота снует по рынку, подбирая рыбьи хвосты, куриные ножки, гнилые груши, общипанный потемневший сельдерей и ту же клубнику, уже точно превратившую ся в рокфор.

Так что на шесть-семь часов дважды в неделю рынок становится настоящим «чревом Парижа», как его описывал Золя. И в базарные дни улицы бедняцких кварталов испытывают нашествие армии парижан, которые тащат по домам продуктовые тележки, нагруженные свежей рыбой и сезонными овощами и фруктами.

Легко представить домашнюю сценку: заспанный подросток встает с постели, бредет на кухню и шарит в кухонных шкафах.

– Мам, – стонет он или она, – почему у нас нет чипсов?

На что мать отвечает:

– Заткнись и ешь апельсин.

Неудивительно, что французы такие стройные.

Бактерии не опасны

Наблюдая весь этот рыночной ажиотаж, впору задуматься о безопасности пищи, которую мы там покупаем. Еще большее беспокойство начинаешь испытывать, когда рано утром идешь мимо ресторана и видишь коробки с зеленью, мешки с картофелем и поддоны с помидорами, оставленные у порога разносчиком, которому просто некогда дожидаться прихода restaurateur[193]. Разумеется, невольно закрадывается мысль о том, что овощи нуждаются в дополнительной очистке от уличной грязи. Но стоит ли употреблять их в пищу даже после качественной обработки?

Чтобы услышать официальное мнение об опасности заражения продуктов уличными собаками, крысами и нерадивыми гражданами, я посетил профессора Жиля Брюкера, незадолго до того, как он ушел на пенсию с поста директора Института санитарного мониторинга Франции. В задачи его ведомства входило информировать правительство, насколько опасен тот или иной вирус гриппа, предлагать меры по предотвращению вспышки «болезни легионеров»[194] и следить за общим состоянием здоровья нации.

С виду пышущий здоровьем, доктор Брюкер, похоже, не испытывал никаких тревог в отношении парижской гигиены. Как только я начал задавать вопросы о взаимоотношениях парижан с едой, он тут же кинулся на защиту родного города.

– Вам надо избавиться от этой фобии, – сказал он. – Если послушать, то все, к чему мы прикасаемся, заражено, а все, что заражено, опасно для здоровья, но это не так.

Я-то всегда считал, что «заражение» не очень хорошо характеризует качество пищи, но, выходит, ошибался? Не считаете ли вы, спросил я, что бактерии вроде e-coli и сальмонеллы полезны для организма человека?

– Конечно нет, – ответил он, – но вы берете крайности. Есть множество бактерий другого типа, которые вовсе не опасны.

– Значит, это нормально – трогать еду, перенося на нее бактерии с кончиков пальцев?

– В каких-то случаях – да. Сосуществование с бактериями жизненно необходимо. Многообразие форм жизни есть фундаментальное условие нашего выживания.

Я попытался изложить свои соображения по поводу многообразия форм жизни, которая может оборваться после того, как я съем багет, проданный мне булочником, в чьих руках только что побывала монета, подобранная неизвестно кем в сточной канаве. Доктор согласился, что это негигиенично, но продолжал настаивать, что опасности нет.

– Во многих случаях, – продолжил он, – соприкосновение с багетом есть не что иное, как вполне допустимый обмен простейшими бактериями.

Итак, это официальная точка зрения. Организму для выживания необходимы бактерии, и Париж в этом смысле идеальное место для тех, кто засиделся в стерильном окружении.

Тогда я еще не знал, что мне самому предстоит опробовать эту теорию на практике. Даешь багет!

Багет – это не только ежедневный переносчик микробов. Стоит сказать, что это самая чувственная, самая почитаемая парижская еда. Совершенно очевидный фаллический символ, и вряд ли можно считать совпадением то, что от braguette (ширинки на брюках) он отличается лишь отсутствием одной буквы.

Багет служит верным индикатором качества еды в ресторане или café[195]. Если к блюдам подают корзинки со свежим багетом, это хороший знак – вероятно, ресторан пользуется услугами булочной по соседству, и выбегают туда за свежим хлебом по мере необходимости. Лично я с подозрением отношусь к ресторанам, где подают мини-роллы, которые наверняка закупают оптом, и они всегда какие-то не пропеченные. К тому же зачастую их подают строго ограниченно, и только если повезет, вам могут дать добавку. В лучших заведениях сразу приносят к столу корзину свежего нарезанного багета и пополняют ее по требованию или даже спонтанно – разумеется, бесплатно.

Если я показался вам багетным занудой, так это потому, что я такой и есть, причем официально назначенный. Дело в том, что в марте 2010 года, после полутора десятков лет проживания в Париже, мне была оказана честь быть судьей в конкурсе Grand Prix de la Baguette de Paris. (Нет, это не хлебные гонки – в буквальном переводе это означает «Большой приз за парижский багет».) Мне, как члену жюри, предстояло выбрать лучший в городе хлеб.

Когда я получил письмо из мэрии, то решил, что это чья-то злая шутка. Мне казалось, что только пекари и шеф-повара достойны такой чести. Ну, или коренные парижане. Разве за «Оскара» голосуют не киношники, и ведь не случайно менеджер французской сборной по футболу обязательно француз?

Короче, я был в полной уверенности, что кто-то из моих друзей завладел гербовой бумагой и теперь хохочет, тем более что я понимал, какое влияние окажет результат состязания на национальную политику. Помимо денежного приза и тонны рекламы, победитель получает годовой контракт на поставку хлеба в Елисейский дворец. Трудно было представить, что Париж доверит столь ответственную миссию выбора поставщика продукта для главы государства британскому писателю, веб-сайт которого только что радостно анонсировал выход его новой книги под названием «Мы любим ненавидеть друг друга» (о тысячелетней истории вражды между англичанами и французами).

Но тут мне поступило электронное письмо из офиса мадам Коэн-Солаль, вице-мэра по вопросам коммерции, ремесел, свободных профессий и художественного творчества, с подтверждением приглашения. Очевидно, кто-то из сотрудников ее департамента прочитал мои книги и решил, будто я кое-что смыслю в багетах.

Багеты действительно фигурируют по крайней мере в двух моих книгах, переведенных на французский язык. В романе «Год в дерьме» (A Year in the Merde) есть один пассаж, часто цитируемый французскими журналистами, – о визите в boulangerie, которую мой герой, Пол Уэст, описывает как единственное место в мире, где французы выстраиваются в организованную очередь (он не совсем прав, но Пол, в конце концов, был новичком в этом городе). В «Разговоре с улиткой» (Talk to the Snail[196]) я прослеживаю путь багета от булочной до столика ресторана, отмечая каждый этап этого паломничества – где его мнут, нюхают, осыпают бактериями, прежде чем он попадает в ничего не подозревающий желудок обедающего парижанина.

Как бы то ни было, я принял вызов avec plaisir[197], и очень рад, что сделал это, поскольку получил море незабываемых впечатлений.

Судейство должно было состояться в Палате профессиональных булочников-кондитеров на острове Сите, который был заселен еще до вторжения римлян, и, вероятно, именно здесь стали выпекать первый парижский хлеб. В здании Палаты разместились большие, но довольно обветшалые офисы, а на первом этаже располагался банкетный зал в форме ломтика tarte aux pommes[198] – длинный треугольник, обшитый деревянными панелями цвета хорошо пропеченной корочки багета. На стене висела хлебопекарная версия триколора, с оливковой ветвью (хлебу – да, войне – нет?), крендельком и пекарской лопатой, которой достают батоны из печи.

Пятнадцать судей, большинство из них пекари или чиновники городского совета, сидели за тремя длинными столами. Я оказался между двумя пекарями, обоим было на вид лет по тридцать с небольшим, и один из них был победителем прошлого года.

– И что, вы каждое утро в течение года доставляли хлеб в Елисейский дворец? – спросил я его.

– Да, по двадцать багетов в день.

Его булочная была в Пятнадцатом округе на юге Парижа – далековато до Восьмого, да еще в час пик… Я посочувствовал парню.

– О, меня просили привозить хлеб к восьми утра, но я им сказал, что раньше десяти не управлюсь, – сказал он.

Похоже, даже президент не авторитет для парижского пекаря.

– А вы когда-нибудь видели, как Сарко или Карла Бруни едят ваши багеты?

– Меня даже ни разу не пригласили зайти во дворец, – проворчал он.

– И все равно это здорово, победить в таком соревновании, – сказал я.

– Да, обороты у меня выросли на 15 процентов.

В самом деле, приз стоит того, чтобы за него бороться. Видимо, этим и объясняются невероятно строгие правила регистрации участников. Они должны быть владельцами или работниками парижской пекарни, зарегистрированной в городском реестре, а их багеты соответствовать критериям, установленным декретом за номером 93-1074 от 13 сентября 1993 года, который (если вы вдруг не знаете) устанавливает, что багет должен быть от 55 до 65 сантиметров в длину и весить 250–350 граммов.

Соответственно, двадцать два образца-участника были тотчас исключены, из них тринадцать – за превышение размеров. Я умолял оставить большие багеты – в конце концов, кто же станет жаловаться на то, что получит больше хлеба за те же деньги? Однако мои доводы сочли типичной англосаксонской манией ценить количество, а не качество. К тому же правила есть правила.

Но очень скоро в этот методичный процесс вклинилась анархия. Как на большинстве парижских совещаний, где мне доводилось присутствовать, изначальная повестка дня не выдержала испытания действительностью. Началось все с того, что пекаря, которого пригласили в жюри, не оказалось в списке, и он стал жаловаться, что, знай он об этом заранее, принял бы участие в конкурсе. Ему тотчас всучили какие-то судейские бланки и разрешили приступить к дегустации (правила есть правила, пока не начнет жаловаться кто-то из французов).

Однако главным источником типично парижского хаоса стала гигиена – или, вернее, ее полное отсутствие. Ожидающие приговора багеты – голенькие, словно курортники на пляжах Сан-Тропе (наготу скрадывало лишь бумажное кольцо с порядковым номером) – были навалены весьма аппетитной кучей на столе в конце зала. Когда началось судейство, багеты стали отбирать партиями по пять штук (ассистенты были без перчаток) и нести на дегустационные столы, где их нарезали ломтиками, мяли, нюхали и жевали судьи. Кстати, еще до начала состязания они обменялись рукопожатиями, чтобы микробы, собранные в métro и на дверных ручках, равномерно распределились между всеми. Да и во время дегустации никто не надевал перчаток и не пользовался салфетками. Применительно к пищевой гигиене, это была оргия без контрацептивов. В какой-то момент телеоператор случайно смахнул партию багетов на пол. Их просто подняли и вернули на стол.

Оправившись от первоначального шока, я понял, что только так можно оценить аутентичный вкус парижского багета. Если хлеб не проходит такой бактериологической обработки, у него не проявляется парижский аромат. Настоящий багет должен хранить на себе следы дезодоранта, перекочевавшего из подмышки или с груди официанта, который спешно тащил его из булочной в ресторан. На нем должны быть чьи-то отпечатки пальцев, поскольку, прежде чем хлеб съедят, его должны помять пекарь, продавец, хотя бы один официант или официантка, а если он остался не съеденным в корзине на столе, его надо подать следующим посетителям, предварительно проверив размеры и свежесть пальцами.

Короче, нам пришлось тестировать хлеб в полевых условиях, а не в стерильной лаборатории. Батон-победитель должен был стать заслуженным чемпионом, способным выдержать все испытания, которым его подвергнет город.

В итоге все мы выжили и выбрали победителя – под номером 86, хозяином которого оказался иммигрант из Сенегала, ныне работающий на Монмартре, в boulangerie под названием Grenier à Pain («Хлебный чердак») на улице Абесс (Rue des Abbesses). Профессионалы одобрили наш выбор – они знали парня и его работу. И даже новичок-иностранец в моем лице не испортил результатов голосования.

В течение следующих двух дней я все ждал, не случится ли у меня заворот кишок или еще чего похлеще от переизбытка клейковины (попытайтесь проглотить пятьдесят кусков хлеба за один вечер и потом посмотрите, что с вами будет), но ничего не происходило. И тут до меня дошло – организаторы выбрали именно меня, как долгожителя города, чья иммунная система уже акклиматизировалась. Не было бы этих пятнадцати лет – кто знает, чем бы все закончилось.

Впрочем, гостям города не о чем беспокоиться. Багет в малых дозах и в течение короткого времени, наверное, не опасен, тем более если его запивать вином.

Следуй за своим носом

Сегодня сотни путеводителей и веб-сайтов предлагают массу заведений, где можно вкусно поесть, но если вы хотите в полной мере прочувствовать парижскую еду, лучше все-таки довериться своим внутренним ощущениям, в том числе и зову желудка. Не помешает и некоторое знание местности.

Есть несколько критериев оценки парижских ресторанов, о чем мы и поговорим в этой главе.

Я все-таки сохраню преданность французским ресторанам, полагая, что гости города вряд ли приезжают сюда, чтобы поесть японскую или индийскую пищу[199]. Конечно, то, что мы, иностранцы, называем «французским рестораном», для парижан – обычный ресторан, хотя они всегда уточняют, если это ресторан региональной кухни. Наиболее популярными региональными кухнями в Париже считаются корсиканская (крестьянская еда с налетом средиземноморской свежести), овернская (убийственная для талии смесь мяса и соусов в неимоверных количествах) и эльзасская, которая не имеет ничего общего с поеданием собак[200]. Эльзасская еда – choucroute (квашеная капуста) и блюда из свинины – чаще встречается в брассери, поскольку брассери всегда варили свое пиво, а Эльзас все-таки пивной край.

Как и большинство парижан, я, выходя вечером поужинать в городе, обычно иду в нефранцузское заведение. С другой стороны, обедать я предпочитаю во французском café. Кто бывал в Париже, наверняка знает, что café встречаются через каждые десять метров на любой торговой улице, поэтому выбрать не так-то легко. Однако у меня, как жителя Парижа, было время, чтобы разобраться в этом методом проб и ошибок.

Я оцениваю café по своему персональному критерию – блюду, которое открыл для себя, как только приехал работать в Париж, и с тех пор считаю его эталоном обеда. Это la salade de chèvre chaud[201], или le chèvre chaud, как для краткости называют его местные. Иногда он скрывается за названием salade bergère (пастуший салат, или, точнее, «салат пастуха коз»), но мне достаточно пробежать глазами раздел Salades или Entrées[202] в меню, и я сразу же опознаю его по слову chèvre[203].

Если chèvre chaud нет, кафе тут же проигрывает в моих глазах, поскольку такой промах говорит о нерасторопности или лени шеф-повара. Видите ли, есть несколько слагаемых успеха chèvre chaud, которые требуют от повара большого мастерства. Задача непростая, но она стоит того.

Прежде всего, шеф должен выбрать козий сыр, разновидностей которого великое множество. Есть сыр в форме полена, с белой корочкой плесени, как у камамбера, или без нее, в диаметре от трех до пяти сантиметров. Есть рокамадур, маленький желтоватый диск, который в Париже редкость, но он очень вкусный. Есть еще chèvre в панировке из хлебных крошек, который для меня такая же мерзость, как бутылка вина с завинчивающейся крышкой или электронный синтезатор – короче, вещь неестественная. И наконец, «рено эспас» всех козьих сыров – «Кротен де Шавиньоль» (Crottin de Chavignol). В буквальном переводе crottin означает «дерьмо», но это не должно вас смущать, потому что сыр ни по виду, ни по вкусу не напоминает ничего подобного. Это круглый шарик высотой три-четыре сантиметра, в форме маршмэллоу; в идеале он имеет слегка желтоватую корочку и светлую мякоть. Твердость варьируется в зависимости от зрелости, но обычно при нагревании сыр становится довольно мягким.

Для правильного chèvre chaud один из названных сортов сыра должен быть нарезан ломтиками толщиной примерно в сантиметр и расплавлен (хотя и не полностью – ломтики не должны терять форму) на поджаренном хлебе. И здесь снова возникает пугающая масса кулинарных тонкостей. Сплошь и рядом в качестве хлеба выступают квадраты недопеченного белого батона промышленного производства – да, такое существует даже во Франции. Называется этот хлеб pain de mie, и обычно он не имеет даже корочки, так что можете представить, каким клеклым такой хлеб становится под тяжестью ломтика chèvre. Иногда вам предложат поджаренный багет, который годится, если поджарен правильно, но чаще он все-таки недожаренный – и это признак того, что на кухне царит спешка. В идеале, как я усвоил, сыр должен лежать на pain au levain, старомодном батоне из темной муки, или на pain Poîlane, хорошо известном сорте хлеба из темной муки с хрустящей корочкой.

Главное условие: сыр и хлеб должны поджариваться вместе. Иногда на предварительно поджаренный хлеб кладут ломтик холодного сыра и быстро подогревают – получается неуклюжая смесь текстур. Хуже всего, когда обжаренный хлеб и расплавленный сыр запихивают в микроволновую печь, откуда они выходят вялым… ну, все мы знаем, что не должно быть вялым.

Существуют разные мнения о том, стоит или нет добавлять сверху травы или мед. Лично я пурист. Мне подавайте продукт нагишом – пусть и сыр, и хлеб дышат.

Но даже если внимательный шеф правильно подобрал ингредиенты и выдержал процесс приготовления, важным остается вопрос количества. Сколько ломтиков козьего сыра должно лежать на куске хлеба? И сколько кусков хлеба положить на салат? По мне, так все, что меньше трех ломтиков сыра, не годится, если только речь не идет о tartine de chèvre, что, по сути, просто бутерброд с сыром.

Дальше встает вопрос салата. Разумеется, он актуален не только для chèvre chaud. Что выбрал шеф в качестве салата – просто гору зеленых листьев? Или ассорти из разных сортов зелени, возможно, даже с томатами-черри, грецкими или кедровыми орешками, кусочками свежего яблока? Все это тест на щедрость и фантазию повара.

И наконец, соус. Один взгляд на соус, которым сдобрен салат, может многое сказать о кухне заведения. Несколько капель сладковатой желтоватой жидкости означают, что соус из бутылки. Некоторые шефы, делая свои соусы, для удобства переливают их в пластиковый контейнер, но ни один из домашних соусов не спутаешь с гомогенизированным, крахмалистым, глутамато-натриевым винегретом из супермаркета, и если только на вас пахнуло промышленным изделием, наверное, безопаснее вырвать из своего путеводителя страничку с рекламой этого café (предварительно убедившись в том, что на обратной стороне нет никакой ценной информации).

С другой стороны, если предложен домашний соус, лично я предпочитаю пикантный вкус, с ароматом оливкового масла. Хотя я не убежден, что бальзамический соус хорошо сочетается с chèvre chaud. Наверное, он все-таки доминирует во вкусовых ощущениях.

Я так подробно описывал chèvre chaud, потому что хотел лишь подчеркнуть, что даже по одному блюду можно судить о шеф-поваре и его меню. Если café правильно готовит вашу любимую еду, наверняка оно не халтурит и в остальном. Так что при наличии свободного времени методом проб и ошибок вполне можно подобрать приятное во всех отношениях заведение общепита.

Неплохо, конечно, взглянуть на самого шефа. Во многих café кухня открыта и выходит в бар, так что его можно увидеть за работой. Это вам о многом расскажет. Взгляните на меню, написанное мелом на доске, а потом сравните с тем, что происходит на кухне. Режет ли шеф сыр для quiche au bleu?[204] Нарезает ли картофель для gratin dauphinois?[205] Таким нехитрым способом даже в самом простом с виду café вы получите доказательство того, что еда свежая и приготовлена профессионалом.

В одном café, где я иногда встречаюсь с друзьями по утрам, шеф-повар устраивает настоящие шоу, постоянно что-то нарезая, натирая или смешивая в своей крохотной кухне. И хотя это всего лишь скромное заведение, куда приходят обедать сотрудники ближайших супермаркетов и пенсионного офиса, шеф всегда одет в белоснежную куртку и бледно-голубые клетчатые брюки, а готовит он все блюда исключительно вручную. К тому же он сам закупает продукты и очень привередлив в выборе.

Как-то утром я пил кофе за стойкой бара, когда зашел человек от мясника с ежемесячным счетом. Мужчины поздоровались, а потом пустились в подробный разговор о разделке мяса. Шеф жаловался:

– Le rosbif, le rosbif[206], почему они никогда не могут нарезать его правильно? Смотри.

Они прошли на кухню, и шеф достал из холодильника поднос с сырым мясом и показал его собеседнику. Оба уставились на куски мяса и начали комментировать. Я подслушал конец разговора, когда шеф произнес:

– Вот как его нарезала моя grand-mère[207].

Мне стало абсолютно ясно, что в этом заведении и речи нет о замороженных продуктах и полуфабрикатах.

А в другой раз я видел, как тот же шеф зачерпнул из банки пригоршню красного желе, расплавил его на bain marie[208], а потом медленно разрисовал струйкой пару ломтиков свежеприготовленного клубничного торта. В любом другом месте он мог бы добавить этот последний штрих к готовому десерту. Но тут же его помощник разливал crème pâtissière[209] в формочки, а рядом поблескивала свежая клубника в ожидании своей очереди на украшение десерта.

И это, заметьте, обычное café на небогатой улочке в совсем не фешенебельном районе северного Парижа. Это я к тому, что совсем не обязательно идти по известным адресам или маршрутам, указанным в путеводителе, чтобы получить удовольствие от еды. Зачастую гораздо легче следовать за своим носом.

Меню для успеха

Опуская самые распространенные вопросы, которые вы можете задать себе при входе в ресторан или café («Нравится ли мне атмосфера этого заведения?», «Как выглядит еда на тарелках?»), вот еще несколько советов, которые помогут вам определиться с выбором.

• Стоит ли официант у входа в ожидании клиентов? Если да, это плохой признак. В любом приличном café или ресторане весь обслуживающий персонал занят своим прямым делом.

• Сколько человек нетерпеливо ожидает заказанных блюд? Конечно, полный ресторан может быть эквивалентом знака качества, но если среди посетителей больше тех, кто ждет, а не ест, заведение, вполне возможно, попросту раскрученное и модное, и дело вовсе не в качестве еды и обслуживания.

• Выглядит ли ресторан в обеденное время как место корпоративных посиделок? Если да, то это может быть большим плюсом. Общий стандарт дневных café и ресторанов куда выше в офисных кварталах, поскольку шефы должны осчастливить одних и тех же клиентов пять-шесть раз в неделю. (Впрочем, вечером, когда требовательный офисный персонал отправляется по домам, то же самое café может приглашать на смену куда менее опытного шеф-повара, так что будьте осторожны.)

• Внимательно изучите меню, которое по закону должно быть выставлено в витрине у входа в ресторан. Переведено ли оно на несколько языков? Да? Это определенно плохой признак. Парижане от природы снобы и не уважают вкусы – гастрономические и прочие – иностранцев, так что, вероятно, это заведение обслуживает только туристов, а для них и стараться нечего. Так же, как и в других странах, ресторан, который не оказывает лингвистической помощи иностранцам, может быть лучшим местом для тех же иностранцев.

• Есть ли в меню написанное от руки plat du jour (на отдельной карточке или меловой доске)? По идее, должно быть. Короткое меню с plat du jour гораздо лучше, чем длинное и разнообразное меню без оного, потому что ингредиенты для блюда дня закупаются индивидуально.

• Есть ли в разделе меню Poissons[210] иная рыба, помимо лосося? Если нет, значит, шеф механически заказывает лосось, чтобы не морочить себе голову тем разнообразием свежей рыбы, что ежедневно заплывает в Париж. Несмотря на удаленность от моря, в городе находится один из лучших в Европе рыбных рынков. Иногда шеф предлагает duo de poissons — две рыбины на одном блюде. И опять-таки, если одна из них – лосось, это не совсем удачный выбор.

Возможно, я кажусь вам чересчур разборчивым и привередливым, но, если вы приехали в Париж на уик-энд, вам, возможно, удастся раза три-четыре поесть в ресторане. А в городе, помешанном на еде, обидно поесть плохо.

Так что bon appétit[211], что, кстати, произносится без последней буквы «т» – «бон-ап-ТИ». Один высокомерный парижанин как-то сказал мне, что считается слегка вульгарным произносить это перед едой. Тем самым вы как будто высказываете нелепое предположение о том, что во Франции можно поесть плохо. Но большинство парижан радостно произносят это пожелание, и было бы глупо не следовать их примеру. Это все равно что не говорить bonjour, потому что вы попросту обречены провести замечательный день в Париже.

Хотя тот парижанин был отчасти прав: если вы избежите туристических ловушек и über-модных[212] мест, куда ходят себя показать, а не поесть, в Париже довольно трудно поесть плохо, зато легко поесть замечательно, не рискуя оказаться банкротом. 9. Мода

La mode domine les Provinciales, mais les Parisiennes dominent la mode.

(Мода правит провинциалками, а парижанки правят модой.)

Жан-Жак Руссо, писатель и философ XVIII века

Все едут в Париж в надежде собственными глазами увидеть и оценить тот особый элегантный стиль, которым славятся парижане (а особенно parisiennes[213]). Однако многие остаются разочарованными. Я часто вижу туристов, которые бродят по бульвару Сен-Жермен и наверняка удивляются, почему многие мужчины одеты в джинсы и спортивные майки, как будто они у себя дома. А женщины в рабочих брюках с огромными накладными карманами и простеньких кофточках, неужели это и есть элегантные parisiennes?

Да, это они и есть. Печально, но Париж стал участником глобального заговора брендов. Большинство парижан носят одежду, которую можно купить в любом торговом центре Запада. Даже таким, казалось бы, знатокам моды, как культурная элита, недостает творческой изюминки в одежде. Недавно, посетив открытие галереи в Марэ, я поймал себя на мысли, что, похоже, там просто выключили свет: буквально каждый в толпе был одет в черное. Сама мода как будто превратилась в жертву.

Безусловно, в Париже вы увидите стильных и элегантных людей, но их элегантность будет выражена далеко не в бренде, а в том, как они преподносят одежду. Ваше внимание привлекут и девушки модельной внешности: худосочные, высокие, с портфолио в руках и наушниками (это чтобы не отвлекаться на возгласы проходящих мимо мужчин). Амбициозные соискательницы, вечно спешащие с одного кастинга на другой, стекаются в Париж, как актеры в Лос-Анджелес или как зебры к кишащему крокодилами водопою.

Но даже несмотря на глобализацию, Париж до сих пор остается capital de la mode, в которой сосредоточены самые известные дома haute couture. И кусочка этого модного пирога желают отведать не только приезжие модели. Большинство туристов готовы потратить целое состояние, чтобы привезти домой вещицу с логотипом настоящего парижского бренда, который должен непременно бросаться в глаза. Конечно, они могут с легкостью купить все это через Интернет, но только здесь, в Париже, испытают особый трепет от похода в магазин, созданный, возможно, самим основателем торговой марки, где продавцы красивы настолько, что сексуальное возбуждение гарантировано даже от их хамоватого поведения.

Своей кульминации шопинг-мазохизм достигает в так называемом triangle d’or («золотом треугольнике»), расположенном в Восьмом arrondissement, к юго-западу от Елисейских Полей. Здесь, вдоль засаженной деревьями авеню Монтень, в особняках très chic представлены коллекции французских домов моды: «Диор» (дом № 30), «Нина Риччи» (дом № 39), «Шанель» (дом № 42 – вероятно, дома № 5 и № 19 оказались уже занятыми) и «Хлое» (дом № 44). Небрежно припаркованные в два-три ряда «феррари» и другие автомобили топ-класса, очевидно, призваны накалить и без того удушливую атмосферу роскоши (хотя на самом деле их здесь паркуют швейцары ресторанов или гостиниц).

Модные магазины расположены, как правило, в глубине тротуара, чтобы дать возможность покупателям остановиться и глотнуть воздуха, после того как они увидели бешеные цифры на дисплее машинок для кредитных карт, и, конечно, чтобы прийти в себя после нервного возбуждения от участия в непрерывном модном марафоне.

Похожая картина и на другой стороне Елисейских Полей, рядом с площадью Согласия. Те же бренды, машины, стоящие впритык друг к другу на более узкой улице Фобур-Сент-Оноре, где вы с легкостью можете быть снесены с тротуара безупречно одетой и причесанной parisienne с только что купленной парой идеальных туфель, спешащей в такси, которое доставит ее на ланч. Здесь показателем роскоши является не парковка автомобилей служащими ресторана или гостиницы, а лимузины, развозящие дипломатов и политиков в посольства и Елисейский дворец, который находится на этой же улице.

Да, парижская индустрия моды обосновалась в самом сердце истеблишмента, и так было всегда…

Короли и королевы мира моды

Говорят, что сегодня большинство из нас живет под давлением моды, одеваясь так, как диктуют глянцевые журналы или универмаги. Но и в прошлые тысячелетия ситуация была не лучше: те, кто мог себе это позволить, вынуждены были подражать своим правителям, дабы не быть изгнанными из высшего общества.

Это особенно бросалось в глаза во времена правления Людовика XIV (1643–1715), который свято верил в то, что солнце светит из его королевской задницы, и хотел, чтобы все, что ее укрывает, было божественно прекрасным. Для этого он призвал ко двору лучших портных из всех уголков Европы, и те, не покладая рук, строчили наряды в стиле барокко для короля и его приближенных. Украшенные кружевом и лентами короткие широкие брюки, декорированные розами туфли, пышные блузы, шляпы с перьями фазанов – и это только для мужчин. Дамы носили тугие корсеты, платья с глубоким декольте и шлейфом, длина которого зависела от того, насколько высоко поднималась его хозяйка по социальной лестнице (для чего ей зачастую приходилось раздеваться).

Вся роскошь этого бесконечного прихорашивания влияла не только на остальную Францию, но и на бо́льшую часть Европы, конечно, кроме пуританских стран, где самая обычная пряжка рассматривалась как искушение Сатаны.

Хотя Людовику и его преемникам удалось обанкротить Францию за время бессмысленных войн и неудачной колонизации, Париж сохранил свою великолепную швейную промышленность и становился все более популярным центром торговли для европейских аристократов. Любой, у кого были лишние деньги, мог найти портного, чтобы сшить такой костюм, о котором по возвращении домой говорил бы весь город.

Все это можно было бы назвать парижской haute couture, если бы не тот факт, что именно англичанин первым предложил идею и превратил портных из умельцев, потакавших капризам благородных клиентов, в настоящих «тиранов вкуса», которых сегодня называют styliste[214]. Оправдавший свою фамилию

Чарльз Уорт[215] родился в графстве Линкольншир в 1825 году и еще подростком уехал в Лондон подмастерьем к драпировщику. По большей части ему приходилось сидеть за конторскими книгами, но со временем у него развилась страсть к дизайну платья. Овладев мастерством, он тотчас уехал в Париж, где нанялся на работу к торговцу текстилем, который заодно продавал и готовую одежду. Здесь Уорт начал шить платья, которые потом получали призы на Всемирной выставке в Лондоне в 1851 году и Парижской выставке 1855 года. Вскоре у него было уже достаточно клиентов для открытия своей компании на улице де ля Пэ (Rue de la Paix) – новой шикарной улице, построенной на месте монастыря, разрушенного после революции.

Именно тогда, в 1858 году, Уорт разработал собственную модель бизнеса, которая и превратила Париж в столицу моды. В ее основе были три революционные концепции.

Обладая удивительной самоуверенностью, он стал пришивать к своим изделиям бирки «Уорт, улица де ля Пэ, 7», тем самым убедив всех, что его платья не просто одежда, а произведения искусства. Моделируя платья на реальных женщин, а не просто укутывая в них манекены, он показал своим потенциальным клиенткам, как потрясающе они могут выглядеть. И наконец, он проводил модные показы, диктуя дамам, что они будут носить в следующем сезоне.

О демократизации моды пока говорить не приходилось – платья шили вручную, по индивидуальному заказу для богатых clientes[216], и в отделке преобладали очень дорогие материалы. Уорту удалось добиться того, что королевские особы сами приходили к нему в мастерскую, а не наоборот. Первой патронессой его магазина стала принцесса Меттерних, жена австрийского посла, следом за ней подтянулась ее подруга, императрица Евгения, жена Наполеона III. Вскоре в магазин на улице де ля Пэ перестали пускать простых клиентов, и за ним окончательно закрепилась репутация салона для высшей знати.

В 1868 году Уорт сыграл важную роль в создании парижского Синдиката высокой моды, а, как известно, французский syndicat создается один раз и навсегда. Вот почему все дома моды Парижа, от «Шанель» и «Диор» до «Ив-Сен Лоран» и других, следовали одной модели – создавали образ, пропитывали его парижским шиком и делали так, что люди начинали ему поклоняться.

Одним словом, Чарльз Уорт придумал не только haute couture, но и всю концепцию создания люксового бренда, и это был такой же вклад Парижа в историю века, как ноги Эйфелевой башни и танцовщиц канкана.

У французов есть привычка принижать заслуги иностранцев в изобретении того, с чем они сами опоздали, – взять ту же гильотину или багет[217]. Тем не менее Чарльз Уорт стал исключением. Сегодня парижская индустрия haute couture полностью признает заслуги англичанина. В престижной Школе при Синдикате высокой моды, где учились будущие великие кутюрье Андре Курреж, Жан-Луи Шеррер и Ив-Сен Лоран, даже читают курс истории под названием La Mode depuis Worth («Мода со времен Уорта»). Не Людовика XIV или Шанель, а именно Уорта. Это ли не высшее признание?

Есть, правда, единственное пятнышко на этой сверкающей мантии, которое парижане поставили случайно. Им трудно произносить английский звук th, и они не могут поверить в то, что слово с or в середине должно рифмоваться с fl eur[218] (произноситься как «флёр»). Короче, у них есть отвратительная привычка коверкать имя своего английского благодетеля, называя его Wart[219].

Ich bin un parisien[220]

Парижская мода, кажется, свихнулась. С одной стороны, мы привыкли считать «Шанель», «Диор», «Хлое», «Луи Вюиттон» и «Живанши» эталонами парижского шика. С другой – все эти Дома моды приглашают или приглашали иностранцев – Карла Лагерфельда, Джона Гальяно, Стеллу Маккартни, Марка Джейкобса, покойного Александра Маккуина – для создания или совершенствования пресловутого парижского стиля.

Общеизвестно, что Британия привлекает иностранных тренеров для работы со своей футбольной командой, но только для того, чтобы заставить своих игроков выглядеть на поле как стильные иностранцы, а не как неуклюжие англичане. Но вот вручить парижский Дом моды зарубежному дизайнеру – это, скажу я вам, равносильно тому, чтобы поставить в дорогом суши-ресторане бельгийского шеф-повара.

Вопрос, конечно, спорный. Возьмем, к примеру, Карла Лагерфельда, directeur artistique[221] «Шанель», парижского бренда par excellence[222]. Он родился в Гамбурге в семье банковского клерка Отто Лагерфельдта и говорит по-французски с довольно комичным немецким акцентом, мелькая в СМИ как инкарнация прусского посланника при дворе Людовика XIV. Резонно спросить: как он мог представлять – даже олицетворять собой – «Шанель» на протяжении стольких лет, с 1983 года? Ну, во-первых, за его акцентом скрывается грамматически безупречный и весьма остроумный французский язык. Во-вторых, появляясь на публике в черно-белых официальных костюмах, с легкими вкраплениями серебра, он демонстрирует, как можно совмещать классическую элегантность с повседневностью. И наконец, при всей своей эксцентричности, Лагерфельд остается настоящим профессионалом. После появления на модной сцене Парижа в 1959 году он был художественным директором нескольких Домов моды и заработал хорошую репутацию после спасения двух из них – «Хлое» и «Шанель» – от неминуемого краха. Под его руководством «Хлое» в середине 1960-х стал шикарным брендом, а его поклонницами были Джекки Онассис, Бриджит Бардо и принцесса Монако Грейс Келли.

Карл не просто добавил немецкой изюминки во французскую couture[223], хотя это было именно то, чего не хватало французским брендам. Они нуждались в дизайнере, который сделал бы их одежду еще более парижской, а уж его национальность была второстепенным условием.

Применить зарубежный талант к парижской моде довольно сложно, о тонкостях этого процесса мне поведала Сьюзан Обари, парижанка калифорнийского происхождения, которая выступает посредником между американскими покупателями и парижскими Домами моды, в частности, во время Недель высокой моды, проходящих два раза в год.

– Неважно, какой они национальности, – говорит Сьюзан. – Если зарубежный или любой другой дизайнер хочет добиться успеха, он должен уметь работать в структуре компании. Находить общий язык с боссом, который прежде всего бизнесмен, ладить с творческими людьми, а также радовать своими успехами финансовый отдел. Иногда приходится идти на компромисс, чтобы создать малобюджетную коллекцию.

Англо-германских дизайнеров нанимают на работу не только потому, что, по мнению французов, они более реально оценивают деловую сторону процесса.

– Главное для дизайнера, – подчеркнула Сьюзан, – умение пользоваться архивными материалами, смешивать старое с новым. Они должны изучать прежние коллекции, чувствовать стиль бренда, видеть причины его былого успеха.

Это то же самое, что взять классическую модель автомобиля и переделать ее под запросы современных водителей. Новая модель не должна отворачиваться от прошлого, она должна воспользоваться его плодами. Поэтому «Шанель» от Лагерфельда – это не чистый Лагерфельд, это бережно вылепленная über-Шанель.

И нельзя сказать, что это дорога с односторонним движением. Дома моды и сам Париж тоже многое дали дизайнеру. Карл Лагерфельд, именитый кутюрье, дольше всех проработавший в Париже, уже неотъемлемый атрибут этой страны. Его пригласили для разработки дизайна монеты к столетию со дня рождения Коко Шанель, он стал лицом французской диетической кока-колы и даже удостоен ордена Почетного легиона за «выдающиеся заслуги перед нацией». Другими словами, модная индустрия добилась того, что немецкий дизайнер вплетен нитью в ткань парижской жизни. Создаем ажиотаж

Ведущий styliste парижского Дома моды должен не только придумывать одежду, которую потом можно продать, – он должен создавать шумиху вокруг этой одежды, и не важно, с каким акцентом – немецким, американским или британским. Главное, что нужно бренду, – это мелькать в журналах и на телах знаменитостей. Именно поэтому дизайнеры с сильным имиджем, как Лагерфельд и эксцентричный Гальяно, или известным именем, как Стелла Маккартни, идеально подходят для выполнения этой задачи. В любом случае, мир парижской моды, хотя и кажется очень изысканным и утонченным, живет по законам прагматичного бизнеса, чего мало кто ожидает от Франции – по всеобщему мнению, страны плохого сервиса и ленивых работников.

Самая тяжелая работа кипит за кулисами Недели моды. Сами показы не особо волнуют обычных парижан, да и на их повседневной жизни никак не отражаются. Разве что в модных ресторанах вдруг появляются толпы стройных людей в дизайнерских очках и с вечно активными айфонами; телеведущие с нескрываемой усмешкой комментируют дефиле моделей; иногда устраивают оцепление в общественных местах вроде площади перед Восточным вокзалом, чтобы пассажиры не путались под длиннющими ногами моделей.

Однако даже такой далекий от мира моды человек, как я, который не понимает, как сумка может стоить больше пятидесяти евро, знает о существовании Недели моды. И все это благодаря напряженной закулисной работе модной индустрии.

Сьюзан Обари объяснила мне этот механизм:

– Перед началом Недели моды парижский Дом моды привлекает опытных менеджеров по продажам, которые отвечают за тот или иной сегмент покупателей. Американцев нанимают для продажи коллекций американцам, итальянцев – итальянцам, и так далее. Продавцам показывают презентацию основной концепции коллекции, используемых технологий и материалов, рассказывают о том, как можно продать эту коллекцию на различных рынках. Затем продавцы готовят места для покупателей, которые, при успешном показе, придут в шоу-румы.

Опасность заключается в том, что продавцы могут не оправдать надежды людей, которые и так с недоверием относятся к французской манере обслуживания: зачастую французские продавцы не замечают желания клиента купить что-то и/или безразлично пожимают плечами в ответ на жалобу. Но Сьюзан заверила меня, что с потенциальными покупателями коллекций носятся как с дорогими гостями, и это совсем не тот опыт, который получила она, впервые оказавшись за столиком парижского café и пытаясь заказать себе кофе.

– Продавцы модных бутиков приветствуют покупателей на английском или любом другом родном для них языке. Они спросят у клиента про его гостиницу, порекомендуют рестораны и вечеринки, все это время наблюдая за его реакцией на одежду, представленную в бутике. Французы хотят быть уверены, что все иностранные покупатели получат в Париже необыкновенный опыт и обязательно вернутся снова. Это вовсе не то, что привыкли думать о Франции.

Показы мод, по примеру кинорежиссеров, часто организуют в Опере, Гран-Пале, Тюильри, Лувре, около всех известных памятников. Такое впечатление, будто весь Париж участвует в продвижении своей одежды. И в этом смысле парижские Дома моды развенчивают некоторые мифы о городе. Они доказывают, что парижский артистический истеблишмент не обязательно элитарный. При необходимости Париж может относиться к своей культуре одновременно как к искусству, от которого теряешь голову, и как к бизнесу, основная цель которого – продать товар.

И еще они доказывают, что французский сервис может быть безупречным[224]. Но только тогда, когда ему этого очень хочется.

Париж libéré[225]

Быть модным дизайнером в Париже – это примерно то же самое, что петь в Ла Скала или заниматься сёрфингом на Гавайях. Как сказали бы французы, вы прибыли по адресу. Чтобы узнать, каково это – заниматься модой в Париже, я пообщался с Мари-Кристин Фрисон, strasbourgeoise[226], которая начинала свою карьеру с дизайна сумок и аксессуаров для «Нины Риччи», а ныне совладелица модной компании AD&MCF.

Помимо создания моделей для Домов моды, Мари-Кристин и ее партнер по бизнесу имеют собственный бренд, Bandits Manchots («Однорукие бандиты»), для которого они сейчас разрабатывают линию открыток из кожи. Эта идея пришла в голову Мари-Кристин, когда она увидела рулоны неизрасходованной коровьей кожи, оставшейся после запуска коллекции шикарных сумок. Это был высококачественный материал красивых оттенков, однако предназначенный на выброс, так как модный дом не собирался снова использовать его в связи с окончанием сезона. «Однорукие бандиты» выкупили кожу и разрезали ее на квадраты размером с открытку, на которых напечатали послания и рисунки в виде татуировок. Мне показалось, что это очень по-парижски – взять, казалось бы, такую неперспективную идею, как продажа открыток, и раскрутить до совершенства. Точно так же в 1980-х годах ворвался во французскую моду Жан-Поль Готье, и примерно то же самое сделал Карл Лагерфельд, запустив ограниченную серию бутылок диетической колы.

Мы с Мари-Кристин сидим в café в Девятом округе, которое, наверное, как и ее почтовые открытки, пытается не выглядеть слишком стильным, и от этого выглядит еще более стильным. Я высказываю свои мысли на этот счет.

– Я никогда не думала о своем предприятии как о парижской идее, – говорит она. – И никогда не пыталась быть парижанкой.

– Но когда ты начинала у «Нины Риччи», разве тебе не говорили, что они хотят видеть в твоих моделях парижский стиль?

– Нет. Они хотели, чтобы дизайн отражал дух бренда, его нежность и романтичность. Моя работа состояла только в том, чтобы понять идеи художественного директора и воплотить их в жизнь. Никто не говорил о том, что я должна стать парижанкой. Извини, кажется, я говорю совсем не то?

– Нет-нет, это как раз то, что нужно. – Я отчаянно вру, стараясь быть по-парижски вежливым. – Когда ты приехала в Париж, ты не заметила чего-то особенного в облике парижан?

– О, конечно, заметила, но точно не потому, что их одежда выглядела парижской.

– Нет?

– Скорее, у меня сложилось впечатление, что они свободны. Все девушки выглядели расслабленными, и, глядя на них, можно было догадаться, что они вольны самостоятельно выбирать себе одежду. Они свободно сочетают несочетаемые вещи, чего не можем позволить себе мы, en province[227]. За пределами Парижа ты все время спрашиваешь себя: «Сочетается ли моя футболка с брюками?» В Париже такие вопросы даже в голову не придут. Ты просто берешь кучу разномастной одежды и все разом напяливаешь на себя, создавая свой образ.

– Парижский образ?

– Да, думаю, так.

Прервавшись, чтобы вознести молитву модным богам в их храмах Восьмого округа, я все-таки пытаюсь гнуть свою линию:

– Значит, парижская мода презирает условности?

– Нет, я бы так не сказала. Назвать парижан оригиналами я бы не рискнула, потому что они подчиняются стадному чувству.

Черт, опять все сначала.

– Не так давно, – продолжает она, – фотографы представили на выставке снимки парижских девочек-подростков, которых просто фотографировали на улицах. И все девочки выглядели как клоны. Они были одеты одинаково, даже сумки носили одинаково. – Мари-Кристин вытягивает согнутую в локте руку и слегка сгибается под тяжестью воображаемой огромной сумки, набитой учебниками, а я тут же представляю себе толпы учеников возле lycées[228] по окончании уроков.

– Разве девушки en province выглядят не так же? – интересуюсь я.

– Нет. Они бы с удовольствием так выглядели, но они очень coincées[229]. Провинциалы ходят в те же магазины известных международных брендов, что и парижане, но они никогда не осмелятся купить не сочетаемые вещи и носить их вместе. Парижане более спокойны в выборе одежды.

– Что ж, получается, все дело в большей уверенности в себе?

– Да, и во врожденном вкусе. Не в смысле элегантности, но парижане знают, как покупать вещи, которые выглядят так же, как у всех, но в то же время чем-то выделяются. Для парижан – это часть образования. Они наблюдают, подражают и адаптируют.

– Так, может, это и есть определение парижского образа? Ты выбираешь, что хочешь, из всего многообразия, что предлагает Париж, и делаешь это своим стилем?

– Да, но до известного предела. Парижане не могут быть такими же эксцентричными, как лондонцы. В Париже существует свой дресс-код, который надо соблюдать. И только подростки более или менее творчески подходят к выбору одежды, в отличие от bobos. Буржуазная богема поколения тех, кому за сорок, не хочет носить деловые костюмы. Bobos покупают абсолютно одинаковые вещи в одном и том же магазине. Они ходят в L’Éclaireur (сеть магазинов одежды богемного стиля, название которой переводится как «скаут» или «пионер») и там покупают одежду, подсвечники, мебель, да буквально всё. У bobos может быть даже одинаковый освежитель воздуха в туалете. Они выглядят немного отрешенными, будто им на все наплевать, но в то же время изысканно, поскольку все, что они покупают, очень дорого, модно и стильно.

– И все эти вещи французского производства?

– Нет, но в Париже это не имеет значения. Допустим, я плачу триста евро за стрижку и краску…

Тут я прерываю ее испуганным вздохом – и не потому, что она призналась в том, что не натуральная блондинка, просто парижане обычно не называют цену чего-то дорогостоящего. Судя по всему, мы переходим к серьезной теме.

– Я хожу к частному мастеру, – продолжает она, – не в какую-то обычную парикмахерскую, а в эксклюзивное место. Туда ходят абсолютно все. Это самое стильное место в Париже. А парикмахер там австралиец.

– Австралиец? Человек, которому самые модные parisiennes доверяют свою голову, приехал из страны баночного пива, кенгуру и отрыжки?

– Да, но это не важно. Париж ценит качество. Он берет самое лучшее отовсюду и делает это своим.

Как «Шанель» присвоила себе Карла Лагерфельда, а «Диор» – Гальяно. То, что я услышал от Сьюзан, помогло мне составить целостную картину. Все встало на свои места. Кажется, я нашел определение парижского стиля. Оно довольно простое – отовсюду брать лучшее. Возможно, выбор будет немного ограниченным и консервативным, но здесь главное – правильно смешать ингредиенты. Это как во французском салат-баре, где можно выбрать все что хочешь, но только если это сезонные овощи. И не страшно, если парижанки наденут пилотку стюардессы с балетной пачкой и футбольными кедами. Они всегда будут выглядеть и чувствовать себя раскованно. Кстати, великолепный рецепт успеха – и доступный каждому.

Остался только один вопрос, который не давал мне покоя. Будучи парижанином средних лет, который не хочет носить деловые костюмы, какой аромат освежителя воздуха мне следует выбрать для своего туалета?

– Просто сходи в L’Éclaireur, – посоветовала Мари-Кристин, – и понюхай. Не ошибешься.

Шопинг в стране, где мужчины носят нижние юбки

Во всех шикарных модных магазинах Восьмого округа есть продавцы, которые говорят на английском, а также на языке любой другой страны, поставляющей в Париж обеспеченных туристов. Более дешевые магазины в центре города также предлагают услуги англоговорящего персонала, чаще всего недавних выпускников школ. Но даже если вам приходится выступать в роли местного жителя, покупка одежды не должна стать для вас лингвистическим испытанием. Хотя у французов полно своих слов для обозначения предметов одежды (chemise[230], jupe[231], pantalon[232], haut[233], chaussures[234], sac à main[235] и не счесть далее), сплошь и рядом они заимствуют выражения из английского языка.

Однако тут следует учитывать некоторые особенности грамматики и произношения.

1. Некоторые французские слова выглядят вполне как английские, но на самом деле обозначают не то, что вы думаете. Вот эти «ложные друзья переводчика»:

robe – платье, а не халат;

veste – жакет;

slip – трусики-плавки (мужские или женские), а не дамская нижняя юбка;

culotte – вообще-то это дамские панталоны, а не брюки-юбка;

blouse – скорее рабочий халат, а не женская рубашка (для нее свое название – chemisier);

cravate – обычный галстук, а не то, что носил Ноэл Кауард;

costume – мужской костюм, а не нарядное платье;

tissue – ткань, а не то, во что вы сморкаетесь (в то время как matériel чаще означает «оборудование», а не материал);

habit – скорее предмет одежды, а не привычка;

baskets – спортивные туфли, но никак не корзина для сбора ягод или баскетбольных мячей;

и наконец, talon – каблук, который не имеет никакого отношения к орлиным когтям.

2. Другие слова были приспособлены для употребления во французском языке, но и их стоит переводить с осторожностью:

un jean – пара джинсов, точно так же, как un short – это пара шорт, un bermuda — пара удлиненных шорт.

Практически все предметы гардероба с двумя отверстиями для ног во французском языке представлены в единственном числе. Это, кстати, объясняет, почему une culotte – это все-таки пара штанишек, а un caleçon — трусы-боксеры. Точно так же un collant — пара колготок, в то время как пара чулок обозначена множественным числом – des bas.

3. Чтобы вас поняли, стоит произносить английские слова с подчеркнутым французским акцентом, ставить ударение на второй слог, словно вы недовольны той одеждой, о которой говорите. Итак, потренируемся…

Un T-shirt – «эн ти-ШАРРТ»[236].

Des baskets – «дэ бассс-КЕТТ».

Où est le sportswear? – «у-э лё спорр-т-сс-ВЭАР?»[237]

Поскольку в слове, обозначающем «маленький размер», всего один слог, то его произносим просто: «эн СМОЛЬ». Если вам нужен средний размер, вы должны попросить «эн мэ-дь-ЮМ», а большой – «эн ларр-джж».

Соответственно, само слово «шопинг» произносится со злым ударением на второй слог: «лё шо-ПИНГ». 10. Кино

Quand les Américains tournent un fi lm, ils visent le mode entire. Quand les Français le font, ils visent Paris.

(Американцы снимают фильмы для всей планеты. Французы снимают кино для Парижа.)

Жан-Жак Анно, кинорежиссер

Ciné qua non[238]

Парижане обожают кино. Город переполнен кинотеатрами. Почти на каждой крупной пересадочной станции métro – «Бастилия», «Лез-Аль», «Опера», «Одеон», «Сталинград», «Монпарнас», «Клиши» – можно найти кинотеатр. Согласно данным журнала «Парископ» (Pariscope), в городе семьдесят семь кинозалов, хотя фактически их даже больше, поскольку некоторые киноцентры, как, к примеру, на площади Оперы или Елисейских Полях, имеют не только несколько экранов, но даже несколько отдельных зданий. Это означает, что в среднем (честно говоря, я побаиваюсь этих усредненных показателей) в Париже на каждый квадратный километр приходится по одному кинотеатру. Хотя в Латинском квартале кажется, будто их по одному на каждом квадратном метре. И все они, похоже, процветают. В дни больших кинопремьер – французских или зарубежных – у касс выстраиваются длинные очереди, залы забиты до отказа. Большинство зарубежных фильмов показывают в VO (version originale[239]), и вовсе не из любви к экспатам – просто парижане не возражают против субтитров.

А в студенческом Латинском квартале до сих пор сохранилось несколько крохотных независимых кинотеатров, где за бесценок можно посмотреть пиратскую копию классического фильма. Правда, рискуя заработать хроническую боль в пояснице от сидения на древних стульях.

Париж настолько cinéphile[240], что мне даже доводилось видеть сексапильных девушек в футболках с логотипом Вуди Аллена. Конечно, они вполне могут быть подругами его жены, но даже если и так, Вуди такие почести не снились ни в одном другом городе мира.

Отношения между Парижем и кинематографом очень напоминают большую взаимную любовь. Город можно назвать самой рейтинговой кинозвездой – он сам актер (или актриса) вечной притягательности. Но не думайте, будто Париж об этом не знает. Город может выглядеть непринужденно-элегантным, появляясь на экране, но на самом деле, выставляя себя в качестве декораций, он упорно продвигает кинокарьеру своих улиц и памятников, не упуская возможности сняться крупным планом.

Миссия выполнима

Любой фильм, снятый в Париже, тотчас приобретает дополнительный бонус. Появление города на экране, как шампанское, поданное к обеду, сразу превращает рядовой эпизод в событие.

Париж всегда выглядит ослепительно (пусть и со своими реконструированными кварталами), и даже несколько кадров с видами Города света добавляют кинокартине класса и гламура. Взять хотя бы фильм «Дьявол носит Прада». На фоне Пти-Пале, Моста искусств и фонтанов площади Согласия его персонажи смотрятся шикарно. Если бы продюсеры хотели придать фильму реализма, они могли бы снять эпизоды парижской Недели моды в автомобильных пробках на безликих бульварах, где проводят бо́льшую часть своего времени журналисты, освещающие показы. Но не за этим продюсеры посылают своих актеров в Париж.

Таким же подарком для Парижа и продюсеров стал фильм «Код да Винчи». В фильме с удивительной точностью воссоз даны интерьеры Лувра (хотя и снимались в студийных павильонах), классно представлены кадры настоящего музея, Пале-Рояль и церкви Сен-Сюльпис. Как только началась эта лихорадка с Дэном Брауном, гостям города предложили организованные экскурсии по следам героев книги/ фильма.

Для настоящих парижан это создало определенные проблемы. Моя приятельница, которая жила рядом с церковью Сен-Сюльпис, вполне резонно захотела там венчаться. Однако ее жених имел несчастье быть англичанином, так что приходской священник устроил им долгий допрос с пристрастием, выясняя не только взгляды этой пары на святость брака и расспрашивая, будут ли их дети католиками, но и допытываясь, не потому ли они решили венчаться в Сен-Сюльпис, чтобы их гости получили возможность рыскать по церкви в поисках таинственных символов.

Парижане испытывают мелкие неудобства всякий раз, когда в городе снимают большое кино. Место действия обычно блокируется фургонами съемочной группы, гримерными трейлерами и грузовиками с жуткими мотками кабелей, длины которых, кажется, хватит, чтобы дотянуться до верхушки Эйфелевой башни. Даже съемка маленького эпизода грозит нашествием молодых людей с рациями, чья работа в кино (по крайней мере, каждый надеется, что это только начало его карьеры) заключается в том, чтобы стоять под дождем и просить водителей подождать, пока снимут сцену.

Поразительно, но большинство парижан почти покорно сносят это вторжение в свою жизнь. При обычных обстоятельствах любой (если только он не одет в полицейскую форму), кто попытается воспрепятствовать движению автомобилей, будет проигнорирован, обруган или освистан клаксоном, но киносъемка, похоже, вызывает у городских водителей приступ неслыханного терпения. Они готовы стоять в пробке в ожидании, пока режиссер отснимет свой кадр (еще лучше, если это будет сцена серьезной автокатастрофы или взрыв бомбы), и это куда более уважительная причина, чем, скажем, конвой из лимузинов, доставляющих мировых лидеров на конференцию.

Подобная толерантность нашла свое отражение в сердце городской власти, парижской мэрии, Отель де Виль. В мэрии есть целый департамент, Mission Cinéma[241], созданный в 2002 году мэром Бертраном Деланоэ исключительно с целью защиты роли Парижа в киноиндустрии. Департамент спонсирует кинофестивали, выдает субсидии двум десяткам маленьких независимых кинотеатров и вообще следит за тем, чтобы в Париже снимали кино. Судя по всему, его сотрудники не зря стараются – в Париже в любое время года одновременно снимается фильмов по десять, в 4400 согласованных с мэрией местах, и это только официальные съемки.

Я договорился о встрече с Софи Будон-Ваниль, информационным директором департамента, чтобы расспросить ее о том, как они управляют кинокарьерой города.

Ее офис оказался вовсе не таким, каким рисовало мое воображение апартаменты главы столь гламурного отдела. Никакого тебе панорамного окна с видом на Эйфелеву башню, ни приемной с грозной секретаршей, куда проникнуть сложнее, чем в крипту из «Кода да Винчи». Обыкновенное рабочее помещение – забитое DVD, оклеенное постерами из фильмов, заваленное бумагами – на нижнем этаже муниципального здания, окна которого выходят на автобусную остановку. Гламурный оттенок ему придавали лишь несколько фотопортретов кинозвезд с их автографами и благодарностями в адрес Софи и Mission Cinéma за помощь.

– Париж и кинематограф intimement liés[242], – поведала она мне, намекая на некую интимную связь между ними, как если бы они были любовниками.

– Но не получается ли так, что режиссеры попросту эксплуатируют внешность Парижа? – попробовал возразить я. – Все-таки городу приходится мириться с перекрытием улиц, и без того загруженных, к тому же есть опасность, что лик города примелькается?

– Наоборот, – ответила Софи. – Если режиссер хочет получить налоговые льготы, которые предоставляются французским фильмам, в его съемочной группе обязательно должна быть квота французского технического персонала, и это помогает отечественной киноиндустрии держаться на плаву. Кроме того, мы создаем дополнительные рабочие места для парижан, которых нанять проще, поскольку им не нужны отели.

Это верно. Целые городские кварталы, вроде Журден в Девятнадцатом округе и соседнего пригорода Монтрёй, буквально кишат intermittants du spectacle («временными работниками индустрии развлечений») – режиссерами, актерами, операторами, осветителями, звукорежиссерами, электриками и бог знает кем еще, и всем им выплачивают щедрые пособия в перерывах между съемками. Они – как летчики-истребители на приколе, в ожидании отправки на смертельно опасное задание с целью спасения французской культуры.

– К тому же мы помогаем поднять привлекательность города, – продолжила Софи.

(На самом деле она употребила выражение le rayonnement de la ville[243], будто речь шла о маяке.)

– Кино привлекает туристов, поэтому мы делаем все, чтобы продюсерам было легче здесь снимать.

Словно в подтверждение ее слов по другую сторону стеклянной перегородки началась какая-то суета. Как мне было сказано, это съемочная группа пришла просить срочное разрешение на съемки фильма.

– И они его получат? – спросил я, зная, какой тяжелой становится жизнь во Франции, если заранее не прислать заявку в уполномоченный орган.

– Конечно.

– Даже если они захотят снимать на Елисейских Полях или возле Лувра?

– Это не факт, все зависит от разных обстоятельств. Если в нужные им даты кто-то уже снимает фильм, значит, они опоздали. Фаворитизма у нас нет. Кто первым пришел, того первого и обслужили, даже если речь идет о съемках на Монмартре или на Мосту искусств.

Я спросил, не раздражает ли ее, что все хотят снимать традиционные места, уже порядком приевшиеся.

Она ответила с дипломатической уклончивостью:

– Чтобы снять нагрузку со сверхпопулярных площадок, мы отправляем сценаристов на организованные экскурсии по менее известным местам в надежде на то, что это вдохновит их на новые идеи. Скажем, у нас есть тур на продуктовый рынок Ранжис или прогулка по Сене на катере речной полиции.

У меня появился шанс предъявить ей кое-какие цифры. На веб-сайте parisfi lm.fr приводится длинный список тарифов на съемки в разных районах города. Подход к вопросу в высшей степени научный. Городские музеи разделены на ценовые категории. Первая категория (Musée 1) включает Музей современного искусства (Musée d’Art Moderne), Карнавале и Пти-Пале (Petit Palais) – 4000 евро в день[244] плюс тариф на съемочную группу – 400 евро, если в ее составе от одиннадцати до двадцати человек. Во вторую категорию попадают музеи поскромнее – скажем, дома-музеи Виктора Гюго и Бальзака или Музей романтической жизни (Musée de la Vie Romantique) – 2500 евро, и такая же такса за съемочную группу, как в предыдущей категории. Между тем куда менее гламурные места – например, парижские катакомбы и общественные библиотеки – обходятся в 480 евро плюс стандартный сбор за съемочную группу.

Я поинтересовался у Софи некоторыми странностями в ценовой политике. Скажем, съемка у канала стоит 400 евро, плюс 40 евро за кораблик и 62 евро за съемку на мосту. Почему 62?

Софи просмотрела список в своем компьютере, покачала головой и призналась, что понятия не имеет, кто придумывает такие расценки.

Я заметил также, что в некоторые тарифы включены роялти. Выходит, Париж претендует на авторские права? Может, он взимает плату и за то, что показывает свою Эйфелеву башню?

– Нет-нет, – поспешила успокоить меня Софи. – В расчет стоимости за съемки в Париже включены только административные расходы. Роялти взимают за те здания, чей архитектор еще жив. Например, пирамида Лувра, авторское право на которую принадлежит Йо Минг Пею. Если на ее фоне снимается фильм или фотография, архитектор должен по закону получить роялти.

– Но пока он не построил свою пирамиду, Лувр был бесплатным местом съемок?

– Да[245]. И мы не берем ни цента за короткую съемку. Если в съемочной группе меньше десяти человек, продюсеру не нужно никакого разрешения, за исключением полицейского сертификата, а он выдается бесплатно. К тому же мы даем субсидии молодым режиссерам на съемку courts métrages (коротко метражек). Мы хотим, чтобы молодые режиссеры из киношкол оставались в Париже.

– А режиссер может снимать любое кино? – спросил я. – Скажем, если кому-то захочется сделать издевательский фильм про Наполеона или Шарля де Голля, они получат разрешение?

Поскольку этот вопрос давно меня мучил, я, затаив дыхание, следил за ее реакцией.

– Да, конечно, – после короткой паузы с легкой улыбкой ответила она. – Мы же не бюро цензуры. Единственное, о чем мы просим, чтобы фильм не шокировал публику и не был опасным.

Что ж, впечатляет. Похоже, это идеальное сочетание парижской любви к кинематографу и прагматизма. Уверен, любой голливудский актер или актриса были бы счастливы получить такого активного и бесстрашного менеджера, как Mission Cinéma.

Париж на экране

В Париже снято так много фильмов, что наверняка, у каждого найдется свой любимый. Большинство киноманов скорее всего упомянут, «На последнем дыхании» (A Bout de Souffl e), который лично я люблю и одновременно ругаю. Да, он свежий, смелый и (действительно) смотрится на одном дыхании, но, должен признаться, меня раздражает Бельмондо, который постоянно курит в постели. Неудивительно, что с дыханием у него проблемы.

Восхищенных отзывов удостоится и «Северный отель» (Hôtel du Nord), классика 1938 года, драма, в которой двое влюб ленных останавливаются в недорогом отеле на канале Сен-Мартен, чтобы совершить двойное самоубийство, и там же знакомятся с проституткой, которую сыграла неподражаемая (или, скорее, подражательница) Арлетти. Эту актрису с удивительным парижским акцентом можно назвать киноверсией Эдит Пиаф. В фильме есть замечательные диалоги влюбленных: «Моя жизнь – это не существование» – «А ты считаешь, что мое существование можно назвать жизнью?» Остроумные реплики настолько парижские и философские, что кажутся почти бессмысленными. Единственный изъян «Северного отеля» в том, что он был снят не в Париже, а в студийных павильонах, где удалось создать точную копию берега канала.

Что ж, достаточно классики. Теперь расскажу про пару своих любимчиков. Они мало известны за пределами Франции, но каждый по-своему отражает дух Парижа.

Первый из них короткометражный, но наиболее зрелищный. И сегодня его уж точно нельзя было бы снять – даже тогда, в либеральные 1970-е, его режиссер Клод Лелуш был арестован сразу после премьеры. Речь идет о фильме «Свидание» (C’était un Rendez-vous) – девять минут адреналиновой лихорадки, снятой одной камерой в режиме реального времени.

Если коротко, фильм о том, как «мерседес» Лелуша, за рулем которого сам режиссер, мчится по парижским улицам в пять часов тридцать одну минуту августовским утром 1976 года. Он проносится на красный свет, взлетает на тротуары, гонит по встречной, и камера снимает этот маниакальный тур от Триумфальной арки, вниз по Елисейским Полям, мимо Оперы и Пигаль, с остановкой у Сакре-Кёр на Монмартре, где, собственно, и назначено то самое свидание с милой блондинкой, о котором заявлено в названии фильма.

Лелуш снял этот фильм без разрешения, камера была установлена на переднем бампере его автомобиля, а звуковым сопровождением служили лишь визг шин и движок «феррари», который рычал, как рассерженный лев, всякий раз, когда приходилось сбрасывать скорость.

И не только стиль вождения типично парижский. Фильм дает полное представление о том, как ведут себя водители на площади Этуаль, даже на разрешенной скорости, а именно едут туда, куда хотят, и им плевать на то, что думают по этому поводу другие водители. Благо фильм снят в такое время суток, когда трафик представлен лишь мусоровозами.

О чем, собственно, хотел сказать режиссер? Да о том, что парижский мужчина не может вот так просто, без причины, мчаться через весь город (во всяком случае, он никогда в этом не признается). На эту гонку его может подвигнуть только одно – встреча с femme[246].

Мне этот фильм дорог прежде всего видами Парижа 1970-х и его парижской атмосферой. Улицы почти пустынны, особенно в аристократических кварталах вокруг Триумфальной арки, поскольку Лелуш снимал свой фильм в августе. Его лента стала еще одним свидетельством массового исхода парижан из города в это время года. А еще он показал, как звереет парижанин, если вынужден остаться дома.

Другой фаворит – фильм «Высокий блондин в черном ботинке» (Le grand blond avec une chaussure noire). Это комедия 1972 года с Пьером Ришаром в главной роли, французским Чарли Чаплином наших дней. Ришар обладает редким даром смешить людей своим грубоватым юмором и всегда играет одного и того же персонажа – невезучего кучерявого соблазнителя, вечно попадающего в переплет.

«Высокий блондин» – веселая пародия на шпионский детектив с множеством уличных сцен и парижским сценарием. Два соперника в борьбе за контроль над французской секретной службой ведут грязную борьбу друг с другом. Чтобы отвлечь противника, действующий глава Sureté[247] приказывает своим людям ехать в аэропорт Орли и, выбрав кого-то из толпы, «установить с ним контакт», чтобы представить его конкурентам как главного шпиона. Жертвой оказывается несчастный скрипач (Пьер Ришар), странноватый парень в разноцветных ботинках, который не догадывается, что за ним следят агенты секретной службы, даже когда они начинают стрелять друг друга.

И что в этом парижского, спросите вы? Что ж, скрипач, может, и чудик, но у него роман с женой лучшего друга (bien sûr[248]), и, когда к нему подсылают femme fatale[249] с целью выведать его (несуществующие) секреты, он оказывается настолько хорош в постели, что она тотчас в него влюбляется. Каждый парижский мужчина – идеальный мужчина. Более того, платье femme fatale от Ги Лароша как нельзя лучше символизирует Париж 1970-х – спереди оно выглядит как длинное строгое вечернее платье, но, когда его хозяйка поворачивается спиной, от декольте до самой ложбинки между ягодиц дух захватывает. Это зрелище куда сексуальнее, чем откровенный стриптиз Шэрон Стоун в «Основном инстинкте».

Но, наверное, причина успеха фильма в замечательной игре всех актеров (включая французских звезд, таких как Жан Рошфор, Бернар Блие, Жан Карме) и сильной ауре Парижа того времени, где много сигаретного дыма, соблазна и остроумных диалогов. Очень жаль, что город больше не вдохновляет на съемки такого кино.

Liberté, égalité, ciné[250]

Париж не хочет забывать такие фильмы, как «Свидание» и «Высокий блондин». Он стремится прививать парижанам культуру кино, и поэтому, наряду с показом кинопремьер, многие кинотеатры часто проводят мини-фестивали. Скажем, устраивают неделю фильмов с Кэри Грантом, или ночь Альмодовара, или цикл «саспенс». Спустя всего несколько дней после смерти режиссера Клода Шаброля в сентябре 2010 года пять кинотеатров объединились для организации ретроспективы его двадцати фильмов.

Город создал и собственное учреждение, которое следит за тем, чтобы кинолюбители получали разнообразную и сбалансированную диету. В подземелье Лез-Аль, в нескольких шагах от одного из крупнейших в Париже мультиплексов, обосновался Forum des Images. Это фильмотека и пятизальный кинотеатр, финансируемый Mission Cinéma. Там показывают и классику, и новые фильмы независимых режиссеров, и неизвестные зарубежные киноленты из стран, где наличие киноиндустрии трудно предположить. «Форум» играет роль образовательного культурного центра, приглашая группы школьников. Недавняя «детская программа» включала фильм режиссера «Новой волны» Франсуа Трюффо. Да, в Париже начинают воспитывать с младых ногтей.

В фильмотеке «Форума» собрано более 7000 фильмов, и самый старый датируется 1895 годом. Так что киноманы могут отправиться либо на просмотр новейшего блокбастера, анонсируемого в журналах, либо просто спуститься под землю и заказать приватный просмотр любой киноленты из каталога. В Salle des Collections[251] установлены индивидуальные экраны и диваны, где влюбленные парочки могут посмотреть лав стори, прижавшись друг к другу (хотя даже в Париже существуют пределы дозволенных объятий). Есть и маленькие салоны, где могут собраться до семи человек и устроить коллективный просмотр. И по вечерам, после половины восьмого, все это бесплатно. Да, Париж предоставляет легальное видеопиратство – с комфортабельными диванами. 11. Искусство

Le fou copie l’artiste. L’artiste ressemble au fou.

(Сумасшедший копирует художника. Художник сам напоминает сумасшедшего.)

Андре Мальро, писатель, бывший министр культуры Франции

И при чем здесь лувр?

Париж – родина импрессионизма и кубизма, да и вообще всегда был приютом для многих художественных «измов». В этом городе Пикассо вырос из одаренного подростка в гения модернизма, Ван Гог превратился из хмурого голландца в яростного француза. До Первой мировой войны в любом парижском café посетителей осаждали художники, и было практически невозможно отказаться от портрета кисти будущего гения, который просил за него всего лишь стакан абсента. Если коротко, Париж настолько артистичен, что даже Мона Лиза решила обосноваться именно здесь.

Во всяком случае, город стремится поддерживать именно такой образ. Многочисленные художники и галереи изо всех сил стараются убедить нас в том, что в Париже все так же кипит художественная жизнь, как это было в период с 1870-х по 1920-е годы, когда Моне, Мане, Моризо, Матисс, Модильяни и Ко творили настолько продуктивно, что казалось, Париж может столкнуться с нехваткой чистых холстов. На самом деле это скорее миф, и те золотые времена были далеко не сытыми. В начале своего творческого пути практически все известные художники Парижа XIX и начала ХХ века оставались незамеченными и непризнанными.

Когда в начале 1850-х годов Гюстав Курбе впервые выставил в Париже свои картины, его попытки творить в стиле реализма шокировали и публику, и критиков. Они желали видеть картины, изображающие принцев и героев, сюжеты из легенд и исторические сцены, но Курбе мог предложить им только обычных людей – не аристократов и не полубогов, а самых что ни на есть земных. На его полотне «Купальщицы», написанном в 1853 году, две толстухи: одна выходит из реки или озера, а другая снимает чулки и готовится нырнуть. Зрители были поражены безвкусицей обнаженных натур, их полными ягодицами и грязными босыми ногами, которые стали символом безнравственности. Грязь сама по себе ничего не символизировала, для Курбе это был всего лишь ил на берегу реки, однако публика не привыкла к такому натурализму.

Другие художники, в их числе и Эдуард Мане, пошли по следам Курбе, за что и поплатились: артистический истеблишмент отвернулся от них. В 1863 году многим художникам отказали в выставке работ на Салоне, ежегодной парижской ярмарке искусств, и тогда они, с благословения Наполеона III, который считал, что общество имеет право выбирать, что ему нравится, организовали альтернативную выставку – Салон отверженных. Выставка оказалась крайне неудачной, зато у критиков был настоящий праздник. Один из них назвал картины «грустными и абсурдными», но добавил, что «за одним-двумя исключениями, в остальном все так нелепо, что впору хохотать, как на фарсе в Пале-Рояль» (где, напомню, находился театр «Комеди Франсез»).

Спустя пятнадцать лет критикам пришлось пережить новый шок. Молодой человек по имени Клод Моне, которого освободили от военной службы после брюшного тифа, на радостях, что остался жив, начал выражать свой восторг в зарисовках всего, что видел перед собой, в основном на улице, а не сидя в тесной студии. Сознавая скоротечность жизни, он чувствовал потребность писать картины быстро, фиксируя каждый миг, и предпочитал заканчивать свои полотна сразу же, не откладывая их на потом. Из-за этого его картины выглядели поспешными и размытыми. Взять хотя бы «Впечатление: Восход солнца». В гуще сине-зеленого тумана угадываются лишь мачты, краны и дымовые трубы порта Гавр. В середине полотна проступает черный силуэт. Кажется, это лодка с двумя гребцами, хотя возможно, что и морж, плывущий на спине. И надо всем этим зависает яркое оранжевое пятно – солнце. Нет тонких цветовых переходов, нет гобелена рассвета, переплетающегося с облаками, – это просто пятно.

Сегодня картину Моне считают шедевром, но в 1874 году, когда она была впервые выставлена, художественный критик (и неудавшийся художник) Луи Леруа буквально разнес ее в пух и прах в сатирическом журнале «Лё Шаривари» (Le Charivari), небрежно обронив фразу, что Моне и его друзья вообще не умеют рисовать, и заклеймив их хлестким прозвищем Impressionistes.

В 1876 году, на втором открытом показе работ художников новой волны, критик пошел еще дальше:

«Улица Пелетье – это улица несчастий. В галерее Дюран-Руэля только что открылась выставка, на которой якобы выставляют картины. Я зашел, и передо мной предстало жуткое зрелище – пять или шесть сумасшедших, среди которых одна женщина, собрались, чтобы продемонстрировать свои работы. Я смотрел на людей, которых трясло от смеха при виде их картин, но мое сердце разрывалось. Эти так называемые “художники” считают себя революционерами. Они берут холст, наносят на него беспорядочные мазки и затем подписывают его. Это полный обман, сравнимый с тем, как если бы обитатели сумасшедшего дома подняли с дороги камни и решили, что нашли алмаз».

Владелец галереи, Поль Дюран-Руэль, был настолько расстроен тем, что Париж не воспринимает творчество импрессионистов, что начал продавать их картины в других городах, открывая выставочные залы в Лондоне, Брюсселе, Вене и Нью-Йорке, ежемесячно выплачивая заработную плату Моне, Огюсту Ренуару, Камилю Писсарро, чтобы те не голодали.

И лишь в начале ХХ века парижских художников стали признавать на родине, но это признание было скорее заслугой частных коллекционеров, по большей части иностранцев, которые приезжали в Париж, чтобы купить полотна импрессионистов за бесценок.

Тем временем у нового поколения художников, включая Анри Матисса и недавнего иммигранта Пабло Пикассо, судьба складывалась не лучше: над ними насмехались за «детский» стиль полотен. Сами же художники безнадежно обивали пороги богатых эмигрантов, к примеру Гертруды Стайн, писательницы и наследницы. Они ходили к ней на ужины и коктейльные вечеринки, надеясь продать полотно, чтобы окупить аренду студии, но главное – оно будет висеть в доме Гертруды, привлекая внимание ее состоятельных друзей.

И снова бо́льшая часть парижского художественного истеблишмента отвернулась от местных талантов, заявляя, что такие люди, как Матисс, создают мусор для доверчивых американских туристов.

Все это звучит ужасно, но кто-то возразит, что, по крайней мере, импрессионисты, постимпрессионисты, кубисты, дадаисты, сюрреалисты и прочие новые «исты» крепчали в этой борьбе. Противостояние придавало им сил и целеустремленности, побуждало оттачивать мастерство, чтобы уже никто не мог усомниться в их гениальности.

Сегодня, по моему скромному мнению, парижское искусство как движение находится в застое. В центре внимания – художник, а не само искусство. Конечно, так было и с Пикассо, но он был настолько продуктивным и новаторским, что культ личности просто не успевал проникнуть в двери его студии. Хотя для некоторых современных парижских художников главное все-таки личность. Для них искусство – это moi[252]…

Посмотрите на мой пупок

Парижанка Софи Каль превратила свою жизнь в искусство. Софи интеллектуалка, а потому выступает с умными идеями. Так, в начале 1990-х годов она организовала выставку фотографий пустых мест на стенах музеев, оставшихся после кражи картин. Да, идея забавная, но больше похожая на шутку. Ну, увидели вы одну фотографию опустевшей стены, какой смысл смотреть другие?

Более свежим примером такого «умного» стиля в парижском искусстве стала инсталляция под названием Monumenta 2010 в Гран-Пале. Для ее воплощения художник Кристиан Болтански заполнил одеждой 13 500 квадратных метров площади огромного центрального зала дворца под стеклянным куполом. Посетители бродили вокруг мятых старых пиджаков, рубашек, джемперов и брюк, сваленных в одну кучу по центру и кучки поменьше, разбросанные по всему залу, словно надгробные плиты на кладбище. А в это время из громкоговорителей раздавался медленный глухой стук человеческого сердца, которое могло остановиться в любой момент. Хотя все это происходило в одну из самых холодных за последние годы зим, отопление было отключено, чтобы посетители могли ощутить полную безысходность при виде этой композиции, которая, как оказалось, была памятником жертвам геноцида. Без сомнения, идея достойная, но ее эффект был несколько смазан, а все потому, что газеты поместили обзоры о выставке вперемешку с репортажами о бездомных, замерзающих на улицах Парижа из-за нехватки теплой одежды. Это чем-то напоминало звуковую инсталляцию океанских волн на следующий день после цунами.

Но не могло же современное парижское искусство полностью исчезнуть в черной дыре собственной претенциозности?

К счастью, ответ – non[253]. В Париже еще остались художники, которые создают работы, приятно щекочущие не только глаз, но и ум, и, чтобы убедиться в этом, лучше всего посетить их студии. И вам вовсе не обязательно болтаться в кафешках Монмартра, завязывая знакомства с каждым, у кого за ухом заткнута кисть для рисования. В разное время года, обычно весной и осенью, художники того или иного квартала проводят дни открытых дверей.

Самая плотная концентрация художественных студий на севере Парижа, в районе Монмартра и Бельвиля. Дни открытых дверей проводят и на юге, в Четырнадцатом округе. Адреса студий можно найти в Интернете на сайте www.parisgratuit.com/ateliers.html, если только вы не ищете какого-то особенного художника. В этом случае лучше походить по округе, доверившись своему носу или даже ушам, – дело в том, что парижские художники редко творят без музыкального сопровождения, предпочитая старый французский шансон, Боба Марли или электронное «техно». День открытых дверей

Круто забирающая вверх улица Бельвиль долгое время была частью аккуратного, маленького китайского квартала с бесконечными ресторанами, однако этот район серьезно пострадал от программы городского обновления. Когда старые здания были снесены, вместо них встал вопрос: «Что делать дальше?» Где-то рассудили так: «Возведем дешевые, уродливые многоквартирные дома, которые через десять лет начнут сыпаться». Другие предложили еще более сомнительный вариант: «Давайте законсервируем эти дома и дождемся, пока они сами разрушатся, а там, бог даст, нам выдадут деньги на строительство дешевого, уродливого…» – ну, и далее по тексту.

Снос домов был предусмотрен в конце 1980-х городским планом по превращению территории в zone d’aménagement concerté, буквально – в зону согласованной застройки, однако после нескольких лет разрушений план был отложен в долгий ящик, квартал остался в шрамах, зато, по крайней мере, уцелел.

Позднее многие пустующие здания были самовольно заселены художниками, старые магазины облюбовали créateurs[254] – ювелиры, дизайнеры одежды, мастера абажуров и прочие умельцы. Искусство распространилось и на фасады сохранившихся магазинов – демонстрационные залы сантехников и бакалейщиков с разрешения собственников были расписаны граффити.

Улица Денойе (Rue Dénoyez), где половина зданий так и стоят замурованными, но с разрисованными фасадами, превратилась в своеобразную галерею под открытым небом. Я посетил ее в день открытых дверей, и первое, что мне бросилось в глаза, – огромная картина с изображением носорога, которого ублажали горилла и крокодил, а сам он эротически возбуждал своим рогом обезьянку (хотя смотреть на эти игры без содрогания было невозможно). Называлась картина Belleville Zoophilie, или «Бельвильская зоофилия». Это, конечно, не то, что многие хотели бы видеть в своей гостиной, но очень по-парижски – в мире найдется не много городов, где оценят такие публичные проявления животной любви, пусть даже в зоопарках.

Это было лишним напоминанием о том, что в наши дни самые креативные молодые художники Парижа работают в стиле книжных комиксов. Французы обожают bandes dessinées[255], или BD, и даже культурная среда стала признавать эту форму искусства, так что выпуск большого французского BD получает такой же серьезный и уважительный анонс в средствах массовой информации, как новая выставка Моне.

Рядом с оргией носорога молодой человек, взобравшись на лестницу, красил синей краской стены и окна невысокого здания. Я наблюдал за судорожными взмахами его кисти, и постепенно на фасаде проявился голубой слон. (Владелец соседнего café нервно поглядывал на него, словно боялся, что животное пройдется по его окнам.)

Прогулявшись дальше по улице, я заглянул к художнику по керамике Гаю Оноре. Он создавал скульптурные композиции городов мечты, один из которых был окрашен в белый и лимонно-зеленый цвета и казался идеальным французским nouvelle ville[256]. Для ценителей искусства, у которых на камине нет места для керамического города, художник предлагает расписные заварочные чайники.

А чуть дальше располагалась мастерская парижского Энди Уорхола, который выбрал тему «от фотографии – к картине», добавил ей французской изюминки и создал портреты поэта Артюра Рембо и певцов Жака Бреля и Жоржа Брассанса в стиле «поп-арт». Идея, может, и не оригинальная, но фотография Рембо определенно заслуживает того, чтобы стать иконой стиля.

Затем я зашел в темную студию, завешенную цветными полотнами ткани, причем некоторые из них были рассечены металлическими стрелами. Художница сидела в кресле, наблюдая за мной, пока я оглядывался по сторонам, и на мое приветствие ответила вопросом: «Bonjour?» Вскоре я понял, почему она выглядела такой растерянной, – это был галантерейный магазин, а то, что мне показалось металлическими стрелами, – обычными зип-застежками. Я извинился и вышел, хотя будь я концептуальным художником, то выкупил бы это место, галантерею и все остальное и продал бы Музею современного искусства как инсталляцию на тему застегнутого на молнию культурного истеблишмента Франции, отвергающего смелые идеи (кроме моей собственной, разумеется).

Поднимаясь вверх по улице Рампоно (Rue Ramponeau), я оказался на строительном пустыре, известном как Ля Форж. Здесь, на месте бывшей фабрики по изготовлению ключей, которая была скрыта за многоквартирным домом, находится сразу несколько студий. Когда-нибудь эту брешь в застройке улицы заполнят социальным жильем.

На стене соседнего здания художники, которые сейчас занимают Ля Форж, создали панно размером с шестиэтажный дом, изображающее ужасы городской деградации, – с кровью, черепами, смертной казнью и чем-то похожим на огромные волосатые человеческие ноги, топчущие этот апокалиптический пейзаж. Здесь же присутствовала и голова гориллы из Бельвильского зоопарка, поэтому я решил спросить у первого же художника, попавшегося мне на глаза, что все это значит. Очевидно, намек на городские джунгли? Нет, как объяснил художник, это дань уважения песне «Бруклинский зоопарк» в исполнении Ol’ Dirty Bastard[257]. Я залез в Google и узнал, что в этой милой песенке рэпер хвастается тем, что ему не страшен «ниггер», который толком не знает, как спустить курок пистолета. Да, конечно, это не источник вдохновения для города Моне, Мане и компании, но, наверное, кому-то из парижан надоело почивать на лаврах импрессионистов. И здесь не приходится говорить о чистом подражании – горожане-французы всегда боготворили американскую рэп-культуру, и, смешивая ее с собственным стилем bande dessinée, они создают нечто глубоко парижское.

В студиях, которые обосновались в зданиях старой кузницы, я увидел художников, работающих с аэрозолями, фотографов, коллажиста, модельера и даже традиционного художника, Пьера Шанделье, чья мастерская была увешана картинами на тему парижского быта – простоватый интерьер, странная мебель, кошки, цветы в горшках и вид на крыши, открывающийся из распахнутого окна. «Дети называют меня sous-Matisse, – сокрушался он, – “суррогат Матисса”». Шанделье определенно был старательным последователем великого Анри М, и его красочные пейзажи Парижа очень заинтересовали пару американских туристов. Похоже, больше всего их порадовало то, что художник предусмотрительно написал полотна небольшого формата, которые можно пронести как ручную кладь, тем более что по стоимости они были не дороже чемодана для их перевозки.

К сожалению, спор о том, кто же самый крутой художник квартала, оказался куда серьезнее разногласий в вопросе, как наносить краски – распылением или мазками. На момент написания книги группа художников, которые недавно получили разрешение городской администрации занять территорию, находилась в конфликте с теми, кто первым занял пустующие дома и оборудовал там свои студии. Новые постояльцы сменили замки, и некоторым пожилым художникам пришлось покинуть обжитые мастерские и переселиться в более скромные помещения. Утешает лишь то, что места хватит всем, поэтому есть шанс, что ситуация хуже не станет.

А между тем сами здания, кажется, получают удовольствие от того, что их так активно используют, и наслаждаются солнечным светом после долгих лет пребывания в тени многоквартирных домов. Переход между двумя крыльями старой кузницы сегодня являет собой виноградную аллею, и, как мне показалось, эта аллея готова дать свой первый урожай.

День открытых дверей в квартале художников оказался отличным времяпрепровождением, и я наконец получил представление о том, как жили парижские художники, прежде чем на них обрушились внимание массмедиа и большие деньги.

Художники – особо охраняемый вид

Далеко не все парижские художники вынуждены селиться в пустующих домах. Если прогуляться по некоторым районам Парижа, в особенностях городской архитектуры можно обнаружить физическое доказательство того, сколь престижное место занимает искусство в жизни парижан. Во многих домах вдоль Левого берега Сены на верхних этажах огромные окна – это и есть специально оборудованные мастерские художников. То же наблюдается и на бульварах вокруг Пигаль, где в проектах многоквартирных домов были заранее предусмотрены гигантские стены из стекла, чтобы художники получали не только мягкий северный свет, но и вдохновляющий вид на Монмартр. Эти шикарные ателье были предназначены для художников, уже сколотивших небольшой личный капитал или имеющих щедрых спонсоров, но в конце XIX – начале XX века город стал строить и более скромные студии.

Мой старый друг, скульптор Лельо, жил на Вилле Мальбэ, что стоит на крошечной мощеной аллее в Четырнадцатом округе. По одну ее сторону тянутся гаражи, а напротив – мастерские художников. Студия Лельо располагалась в одном из невысоких зданий со стеклянным фасадом и была сделана из панелей, которые сохранились от павильонов Парижской выставки 1889 года. Основой маленького домика, малопригодного для жизни, были три стены и крыша, которую поддерживало соседнее здание. Лельо сам построил туалет и подсоединил его к канализационной трубе, которая вела непонятно куда (в 1980-х, когда застройщики выкупили окрестные земли, они, к своему ужасу, обнаружили древний, не отмеченный на плане септик в самом конце аллеи).

Жилые помещения, где в 1960-х на какое-то время обосновались жена Лельо и двое их детей, состояли из двух опасных мезонинов, один из которых был с таким низким потолком, что выпрямиться в полный рост там было невозможно. Кухня вмещала лишь раковину и плиту, в ванной была только душевая кабина, а пол представлял собой бетонное покрытие, уложенное прямо на парижскую землю. Все это отапливалось печкой со звонкой металлической трубой, выходящей через крышу.

Когда мы познакомились, Лельо жил и работал в студии один, постепенно загромождая свободное пространство тотемами из дерева и глины, так что со временем в комнате осталось место только для кровати и стола.

Излишне говорить, что к нему в мастерскую регулярно наведывались журналисты-искусствоведы, фотографировали его работы – для них он был воплощением настоящего парижского художника.

С завидным постоянством застройщики пытались выкупить ряд студий, намекая муниципалитетам, что художники всего за несколько франков в месяц будут счастливы в новых домах (с достойным водопроводом) в отдаленных пригородах. К чести городских властей, они не сдавались на уговоры застройщиков, и Лельо проработал в студии до конца своих дней.

Виллу Мальбэ теперь окружают современные дома, но в других районах Парижа сохранилось несколько нетронутых деревенек художников.

Одна из лучших – Сите Флёри на бульваре Араго. Это поселение из тридцати студий, возведенных из строительных материалов бывшего Павильона еды на Парижской выставке 1878 года. В свое время здесь жили Гоген и Модильяни, а в 1970-х деревушку удалось спасти от застройщиков благодаря кампании, организованной местными художниками. Сегодня Сите Флёри имеет статус памятника истории, и это обеспечивает идеальные условия содержания. Все домики окрашены в два оттенка коричневого (красное дерево – для дверей и оконных рам, бежевый – для фасада), а грубо отесанные деревянные балки и уютные, засаженные деревьями дворики придают коттеджам особое очарование, заставляя даже самых ленивых и неумелых брать уроки рисования, чтобы претендовать на такое жилье. В Сите до сих пор проживают исключительно художники, хотя, подглядывая в окна с опрятными книжными шкафами и изысканно обставленными гостиными, невольно думаешь о том, что не все они столь активны, как мой друг Лельо.

В других похожих деревеньках, которые были проданы в частную собственность, как, например, Сите де Фюзен на Монмартре, где писали Ренуар и Тулуз-Лотрек, любую освободившуюся студию моментально расхватывают охотники за лофтами. Новые постояльцы, не имеющие никакого отношения к искусству, вскоре начинают жаловаться на беспокойных соседей – кто звонко пилит дерево, кто наносит на холсты краску с экспрессионистской страстью, – но в то же время хвастаются перед друзьями своим богемным окружением. Парижские агентства недвижимости даже придумали особую категорию для тех, кто желает купить студию художника, – это клиенты, которые ищут l’atypique (необычное). Мне ли не знать, ведь я тоже был в их числе. Однажды я пытался купить небольшое помещение в Сите де Фюзен, и купил бы, не окажись оно миниатюрой вместо большого полотна, которое вырисовывалось из рассказов риелтора.

Ажиотаж, развернувшийся вокруг покупки студий, вынудил Париж пойти навстречу настоящим художникам, которые никак не могут обзавестись достойным помещением для работы. Отныне они могут обратиться в городской совет за дешевым жильем HLM (habitation à loyer modéré) с примыкающей студией. В заявке художник может уточнить, на каком этаже должна находиться его мастерская, и указать ее минимальную площадь.

Предложение открыто для художников, граверов, скульпторов, фотографов, специалистов по компьютерной графике и разработчиков инсталляций. Все они должны представить резюме, портфолио, мотивационное письмо («Мне нужна студия – или я отрежу себе ухо») и подтвердить, что они заключили договор социального страхования художников (вероятно, их медицинская страховка включает тест на отравление краской, вдыхание мраморной пыли и чувство недооцененности). Каждые два месяца комиссия, состоящая из четырех членов городского совета и двух художников, собирается для рассмотрения заявок.

Ни одно другое профессиональное сообщество Парижа не получает жилье на льготных условиях (кроме министров, директоров школ, пожарных и директоров учреждений, которые по долгу службы вынуждены проживать на рабочем месте). Никаких льгот для водителей такси, пекарей или официантов не существует, хотя все они вносят не меньший вклад в то, чтобы Париж оставался Парижем. Хочу добавить, что льгот нет и для писателей, хотя мы, писаки, можем претендовать на комнаты в специальных резиденциях. Беда в том, что там пришлось бы жить бок о бок с другими писателями, а это значит, что вы обречены на бесконечные разговоры об авторских гонорарах, подсчете слов и употреблении точки с запятой. В общем, обо всем, чего терпеть не может человек со здоровой психикой.

Парижские художники в поисках временного помещения могут подать заявку на получение гранта и бесплатное полугодовое проживание в коммуне художников недалеко от Восточного вокзала. Если им надоест Париж, они могут потратить свой грант в партнерских резиденциях Будапешта, Нью-Йорка или Буэнос-Айреса.

Самые престижные лицеи Парижа могут изо всех сил стараться заставить детей учить математику с физикой и становиться инженерами, однако перед детьми, которые занимаются рисованием, маячат заманчивые перспективы щедрых компенсаций со стороны государства.

Музеи без очереди

В Париже десятки крупных художественных музеев, но попасть туда не всегда удается, и все из-за одной проблемы – желающих слишком много. В дождливый день весной или летом вы можете простоять в очереди в десять раз дольше, чем потом пробудете в самом музее. Даже внутри ожидает толпа, и придется хорошенько поработать локтями, чтобы протиснуться вперед и хотя бы одним глазком увидеть знаменитую картину, прежде чем вас снова отпихнут в сторону. Час ожидания, чтобы всего десять секунд постоять перед Картиной, Прославившейся Благодаря «Коду да Винчи»…

Хотя надо сказать спасибо Моне Лизе, поскольку из-за нее другие галереи Лувра относительно свободны. Залы французской живописи в крыле Сюлли всегда пустуют, и вы можете долго стоять, обмениваясь печальными взглядами с Pierrot (белым клоуном) Антуана Ватто или любоваться стройными ягодицами обнаженных натур Буше. Там же представлена недооцененная коллекция картин импрессионистов, подаренная Лувру Виктором Лионом, парижским финансистом, у которого было особое чутье на инвестиции в искусство, – взять хотя бы снежный пейзаж Моне, великолепную нагую купальщицу Дега, полотна Сислея, Ренуара и других известных художников. Тем не менее, чтобы попасть в эти залы, все равно придется отстоять длиннющую очередь в Лувр.

Но есть и небольшие музеи, посвященные творчеству одного художника или одному жанру, где толпы не такие устрашающие, – музей Гюстава Моро для любителей романтизма и Музей восточных искусств Гиме, например. Музей Родена не всегда переполнен, к тому же там есть большой сад, идеальный для пикника. Тем и хорош Париж, что даже музеи, где практически никого не бывает и где не придется томиться в очередях, способны подарить незабываемые впечатления.

Расскажу об одном из моих любимых музеев, музее художника-абстракциониста Жана Арпа (или Ганса Арпа, как его иногда называют). Он родился в 1886 году в Эльзасе (тогда еще Германии) и приехал в Париж, где уже творили восходящие звезды – Пикассо и Модильяни, незадолго до Первой мировой войны. Когда началась война, Арп избежал воинского призыва в немецкую армию, объявив себя сумасшедшим, и уехал в Швейцарию работать с художницей Софи Тойбер, которая позднее стала его женой, и русским художником Василием Кандинским. Со своей особой философией отрицания всех предыдущих художественных течений (разумеется, кроме собственного) они втроем основали новое движение, самое модернистское из всех: дадаизм. Арп, Тойбер и Кандинский начали создавать абстрактное искусство и абсурдную поэзию, взрывающие все стереотипы, и это было откликом на реальные взрывы по ту сторону Альп.

После войны Арп и Тойбер вернулись в Париж и приняли предложение другого художника-модерниста, Тео ван Дусбурга, построить дом на его участке в пригороде Кламара, недалеко от летнего домика Родена в Мёдоне.

Именно там, с перерывом на еще одну войну, Арп жил и работал до конца своих дней. Дом, дизайном которого занималась Софи Тойбер, сегодня один из лучших музеев со своими тщательно оберегаемыми художественными секретами.

Правда, эта таинственность не преднамеренная – музей и рад бы привлекать больше посетителей. Но, похоже, тот факт, что находится он в четырехстах метрах от ближайшей железнодорожной пригородной станции, хотя и сразу за Парижем, по направлению к чуть более известному Версальскому дворцу, отбивает желание посетить его даже у самых выносливых ценителей искусства.

Я и сам не сразу нашел его, и пожалел, что у меня нет телефона со спутниковой навигацией, поскольку дорожные указатели помочь были бессильны. Сойдя с поезда на станции Мёдон – Валь Флёри, я увидел указатель на «Фонд А Р П», словно в городке и не знали, что Арп – это человек. Кажется, они там решили, что это организация наподобие Anarchistes pour la Révolution Perpétuelle (Анархисты за вечную революцию) или Association des Restaurants de Poisson (Ассоциация рыбных ресторанов)[258].

Я поднялся на холм, прошел мимо модернистского домика ван Дусбурга – куб в виде 3D картины Мондриана – и затем повернул направо, где не было ни души и слышался только щебет птиц. Место было жутковатое. Здесь, на краю Мёдонского леса, у меня возникло ощущение, будто я прибыл сюда с целью изучения пород деревьев, а не в поисках художественного музея. Но спустя пару минут я увидел другой указатель, на этот раз надпись «Арп» читалась как имя, и уже через несколько метров показался дом с вывеской «Фонд Арпа».

Для тех, кому привычнее роскошный особняк Родена рядом с Домом Инвалидов или вилла Моне в Живерни, это место преподнесет сюрприз. Дом-музей – миниатюрная копия соседних домов, сложенная из местного парижского камня, а фасад напоминает глыбу коричневого коралла, залитую бетоном.

Я позвонил в калитку, чем несказанно удивил смотрительницу – она явно не ожидала гостей. Когда я объяснил, что не ошибся адресом и не пришел проверить показания счетчика, женщина позвала экскурсовода, который тоже не рассчитывал на то, что придется поработать. Впрочем, было видно, как он счастлив, что кто-то заинтересовался Арпом, и на радостях устроил мне персональную экскурсию по дому.

А там действительно есть что посмотреть. На трех этажах размещаются небольшие скульптуры, картины, гравюры, деревянные барельефы в стиле дадаизма, ковер и гобелены, выполненные в традиционных для Арпа абстрактных формах. Я не ожидал, что здесь окажется столько работ самого художника – в Живерни, к примеру, нет ни одной картины Моне.

В доме сохранена и кое-какая мебель Софи Тойбер – самодельная, натуральных цветов, судя по всему, популярная еще за полвека до того, как открыли ИКЕА. Небольшая выставка семейных фотографий включала и картинки пикника в саду с Джеймсом Джойсом и Максом Эрнстом, а также забавные снимки Софи с сестрой в странноватых «абстрактных» костюмах в стиле дадаизма.

Совсем не обязательно быть историком искусства, чтобы насладиться этим местом, однако желательно любить абстрактное искусство, а особенно каплевидные формы Арпа. Я как раз отношу себя к почитателям абстракционизма, и, кстати, ничуть не удивился, когда узнал, что округлые впадинки в его работах – это чаще всего пупки, по всей видимости, его фетиш[259]. Так же узнаваемы и скульптуры – сплошь с выпирающими ягодицами, гладкими бедрами, выгнутыми спинами и крепкими фаллосами. Они в высшей степени эротичны, хотя и невозможно объяснить почему.

Эротизм достиг апогея, когда экскурсовод достал из коробки белые перчатки и пригласил меня погладить статуи в саду. Он объяснил, что эта парижская забава – неотъемлемая часть посещения любой студии. Что ж, я приступил, чувствуя себя крайне неловко, проводя руками по всем изгибам статуй и залезая во все ямки. Нечто похожее в музее Родена рассматривалось бы как откровенная порнография, но здесь статуи абстрактны, и любое сходство с человеческими формами – всего лишь игра воображения. Тем не менее меня не покидало чувство, будто я ощупываю Венеру Милосскую.

Когда я вышел из музея, вокруг было все так же тихо и спокойно – толп паломников-художников, бредущих из Мёдона, не наблюдалось. По совету экскурсовода я спустился по холму и прошел до конца улицы, вдоль которой стояли довольно необычные современные дома. Больше всего меня поразил тот, что с зеркальным фасадом, ярко-желтыми окнами и дверными рамами, – вылитый домик Гензеля и Гретель. На мемориальной табличке на заборе сада я прочитал, что высокий кедр был подарен женой Наполеона Жозефиной своему учителю живописи. Что ж, выходит, это место вполне можно считать частью истории искусства Парижа.

Моне, Моне, Моне

Посетить Париж и не увидеть картины импрессионистов – это все равно что не попробовать круассаны. Проблема в том, что свежие круассаны пекут каждый день, в то время как импрессионисты закончили писать свои картины более века назад.

Вот почему на постоянные экспозиции импрессионистов практически всегда очереди, а если проводится временная выставка – например, «Художники, которые однажды встретили Мане по дороге в магазин», – то очереди могут растянуться на сотни метров. И только, чтобы сходить в туалет.

Музей Орсэ – место паломничества ценителей импрессионизма, где представлены настоящие шедевры, среди которых и «Бал в Мулен де ла Галетт» Ренуара, и картежники Сезанна, и (переход к постимпрессионизму) спальня Ван Гога в Арле. Удивительно, что в 2002 году тогдашний директор Орсэ, Серж Лемуан, в одном из интервью сказал: «Я один из тех, кто считает, что импрессионизм переоценивают». Это все равно что поп выразит сомнения в непорочном зачатии. Лемуана сменил на этом посту новый директор, для которого Моне, Ренуар et al[260] являются «послами нашей культуры», и он без всякого смущения называет музей «храмом импрессионизма»[261]. Единственная проблема, пожалуй, в том, что у этого храма слишком много прихожан.

Живерни, дом-музей Моне в пригороде Парижа, – еще одно место паломничества любителей импрессионизма. Лично я, посетив его, был немного разочарован. Да, в доме действительно чувствуется дух того времени, а коллекция японских гравюр Моне просто великолепна. Да, прогуливаясь вокруг пруда с лилиями, можно представить, как художник в этой тихой сырости намазывал краску на большие холсты, но мое общее impression[262] (никакого каламбура) можно выразить вопросом: «Хорошо, а где же картины Моне?» Я всегда считал, что все они были проданы и развешены в крупных художественных галереях мира. На самом деле все картины, которые Моне держал при себе в Живерни, были подарены небольшому музею на западе Парижа, где сейчас хранится самая большая в мире коллекция работ художника. Он носит название Мармоттан (или Мармоттан-Моне, как он сам себя величает в стремлении привлечь посетителей в дом великого мастера) и находится в Шестнадцатом округе. Музей не остановился на творчестве Моне – в его коллекции есть блестящие полотна Мане, Писсарро, Сислея, Дега, Ренуара и одной из моих любимых импрессионисток – Берты Моризо.

Картины представлены в небольшой усадьбе, которая в свое время была охотничьим домиком герцога де Вальми, одного из генералов Наполеона. В начале XIX века только что построенный дом был в лесу, но огромный Шестнадцатый arrondissement добрался и до него, и сейчас до станции метро «Мюэтт» (La Muette) всего несколько минут ходьбы. Когда-то дом принадлежал семье Мармоттан, семье политиков и коллекционеров. В 1934 году, в процессе сделки по налогу на наследство, он был преобразован в музей. С тех пор и другие коллекционеры последовали примеру семьи Мармоттан и даровали свое искусство музею, который получился весьма эклектичным, но не менее очаровательным.

Новые выставочные помещения, в которых можно посмотреть самые известные полотна, были построены специально для картин Моне. Оказавшись в музее в будний день, я был изумлен отсутствием посетителей, так что ничто не мешало мне надолго остановиться перед картиной, с которой, собственно, и начался импрессионизм: «Впечатление: восходящее солнце» (Impression: Soleil Levant). Она до сих пор завораживает своим желто-оранжевым пятнышком солнца, которое выглядит так, будто Мэрилин Монро накрасила губы помадой, потом решила, что та слишком яркая, и размазала ее на холсте. Неудивительно, что воспитанные на реализме критики смеялись. Это действительно было так же смело, как сексуальные отношения леди Чаттерлей с лесником. И так же непозволительно.

Но эта картина далеко не единственный шедевр в коллекции. Здесь и слегка оскорбительные виды туманного Лондона, и множество лилий, и японский мост, и фирменные стога сена. В главном здании сохранились маленькая, но чудесная комната Берты Моризо, похожая на семейную гостиную, украшенную бесценными полотнами, и комната Наполеона (Поль Мармоттан коллекционировал личные вещи императора), где представлены картины, написанные в период с начала правления Бонапарта и до конца XIX века, среди которых портрет легендарной Жозефины – страстной, с горящими глазами, в откровенном платье с глубоким декольте. Ни один здравомыслящий мужчина не посмел бы сказать такой женщине: «Не сегодня».

Короче, даже житель северных окраин Парижа, вроде меня, для которого экскурсия в глубины Шестнадцатого arrondissement сравнима с пересечением пустыни Гоби, не пожалеет о том, что посетил музей Мармоттан. Я бродил там почти в одиночестве, если не считать группы школьников, но они держались вместе, словно стайка перепуганных скумбрий, так что под ногами не путались. Скажу больше: на дорогу туда и обратно я потратил времени не больше, чем простоял бы в очереди в Орсэ, где мне грозило превратиться в паштет из скумбрии. Купи себе немного Парижа

Если у вас возникнет желание купить авторскую картину известного парижского художника, такого как Арп, это обойдется вам примерно в тысячу евро. Недешево, однако это невысокая цена в сравнении с баснословными суммами, которые люди тратят на рисунки Энди Уорхола или Дэмьена Хёрста. А если у вас нет лишних тысяч евро, то есть масса других возможностей привезти домой кусочек настоящего парижского искусства.

Улица Сены (Rue de Seine) в Шестом округе берет начало у реки с одноименным названием и тянется до самого бульвара Сен-Жермен. Вдоль всей улицы – небольшие художественные галереи. Правда, некоторые вещи, которые там продаются, просто безобразны (на мой взгляд). Недавно в одной витрине я увидел бронзового быка высотой пять футов, который выглядел так, будто у него произошло лобовое столкновение с поездом. Однако галереи в основном торгуют симпатичными и зачастую очень доступными по цене картинами. Правда, продавцы иногда ведут себя немного высокомерно, но, как отметила Эдина Монсун в одном из эпизодов Absolutely Fabulous[263], они всего лишь продавцы, не стоит их бояться. Обычно они очень вежливы – в конце концов, если бы это было не так, они бы не продавали ежедневно десятки картин и были бы не в состоянии оплачивать аренду помещений в центре Парижа.

Я отправился на улицу Сены в поисках доступного парижского искусства и начал с галереи, в которой проходила выставка одного из самых известных современных художников Франции – Бена. Сам он родом из Ниццы, но обладает настоящим парижским остроумием. Бен известен тем, что пишет на полотнах загадочные послания витиеватым, довольно старомодным почерком, обычно белыми красками на черном фоне.

Впрочем, судя по ценам на его творения, он относится к себе гораздо серьезнее, чем я думал. Холст, обозначенный как chef d’oeuvre inconnu (шедевр неизвестного художника), тянул на восемь с лишним тысяч евро. Такая же цена была и на другую картину, на этот раз с красными письменами на белом фоне и ироничной подписью «Beau et pas cher» («Красиво и недорого»). Хорошо бы еще было понять: c’est quoi l’idée? (а в чем, собственно, идея?). Как я уже говорил, это очень по-парижски – отрицать значимость искусства и одновременно пытаться продать его за бешеные деньги. Как бы то ни было, ради забавы можно купить подписанный рисунок за сотню евро. Если и это дороговато, тогда сгодится черный пенал для карандашей от Бена за пять евро или нечто подобное.

Потом я зашел в небольшую галерею рисунков и объяснил, что ищу что-нибудь парижское. Продавщица показала рисунок с видом Эйфелевой башни.

– Ну, не совсем такое парижское, – сказал я, добавив, что интересуюсь творчеством художников, живших в Париже.

Она рассмеялась:

– Все они когда-то жили здесь, в то или иное время.

Она показала мне открытку с изображением Нового моста, в 1985 году обернутого тканью Христо (псевдоним двух человек – Христо Явашева и Жанны-Клод Дена). Открытка была вставлена в рамку, подписана Христо (вероятно, мужчиной), а на обратной стороне стоял штамп о подлинности. Это как раз и было самое парижское, только вот мне показалось, что 350 евро – дороговато для открытки.

Продавщица предложила посмотреть папки с рисунками, и я быстро нашел открытки, которые мне очень приглянулись. Это была серия черно-белых гравюр Огюста Бруэ, художника с Монмартра конца XIX века, и его балерины мне показались даже более реалистичными, чем на картинах Дега. Все гравюры были с факсимильными подписями и стоили по двести евро – куда меньше, чем полотна Дега. В той же папке я нашел и абстрактные рисунки в стиле Арпа, но менее известных художников, и разнообразные виды Парижа, написанные или нарисованные в период с 1900-го по 1960-е годы, все по сто или двести евро. Плюс в том, что в таких местах вы всегда можете торговаться, – с умом, конечно, это ведь искусство, а не подержанная машина.

Я перешел на другую сторону улицы Сены и заглянул в одну из моих любимых парижских галерей, галерею Поля Пруте. Из-за неудачного имени, которое на жаргоне звучит «Поль испортил воздух», бедный владелец галереи испытывает настоящий шок, заказывая номер в отеле, однако, несмотря на проблемы с фамилией, его галерея – одно из лучших мест в Париже, где можно купить немного старины.

Галерея была открыта более века назад, и складывается впечатление, что продавцы застряли в том же времени. Молодые или пожилые, они одинаково спокойные и бледные, словно никогда и не выходили в мир.

Стены здесь заняты не картинами, а деревянными стеллажами с папками, набитыми сплошным искусством. Вы можете зайти (предварительно позвонив в дверь и дождавшись заветного щелчка, поэтому не стоит рядиться под панка или самурая) и расспросить обо всем, что вас интересует. У них есть все. Вы ищете религиозные гравюры XVI века? Пожалуйста. Итальянские акварели XIX века, современные абстракции, английские карикатуры? Все для вас.

Я снова поинтересовался видами Парижа. Вопрос, конечно, из разряда туристических, но ко мне отнеслись с таким вниманием, будто я спросил о рисунках с автографами Мане. Все три толстые папки, которые мне вручили, оказались настоящим сокровищем. В них хранились удивительные гравюры Парижа XVII века с изображением песчаных берегов и покачивающихся на Сене лодок. Это были времена, когда сразу за Тюильри открывалась сельская местность. В папках я нашел и виды Бастилии, когда тюрьма гордо стояла у ворот города. Это был маленький средневековый замок, который стал известен всему миру только после того, как был разрушен. Мне понравились и картинки запущенного тенистого сада Марэ XIX века, где в зарослях полыни притаились бордели, и деревенского Монмартра с ветряными мельницами. Но больше всего запомнились рисунки дворцов и садов XVIII века, в том числе и Елисейского дворца, где сегодня находится резиденция президента, а на картинке солдаты свирепо поглядывают на художника: революция витает в воздухе.

Все эти кусочки парижской истории искусства стоят около сотни евро, чуть больше, чем еда в ресторане Мишлена. Лично я лучше съем сэндвич в café на углу, но куплю произведение искусства.

Да, я все-таки встретил и Арпа – красивую маленькую гравюру, на которой изображена (это я теперь точно знаю) пара выпуклых пупков. И, насколько я понял, цены на Арпа растут. Видимо, коллекционеров предупредили…

Слава с молотка

Еще одно типично парижское место, где можно относительно недорого приобрести картину или скульптуру, – это Друо, аукционный дом неподалеку от Grands boulevards. Это некое подобие «секонд-хенда» универмага «Галери Лафайет», где вы сами предлагаете цену. Здесь «отовариваются» парижские ценители искусства и антиквариата, а рядовые парижане могут купить предметы старины по бросовым ценам.

Место довольно необычное. Нарочитая современность (стеклянное здание в стиле семидесятых, небольшие эскалаторы между этажами) вперемешку со старыми традициями (красные ковры, привратники и постоянное чувство, что находишься в доме Бальзака) создают ощущение эксклюзивности. До недавних пор все, что происходило в этом доме, было тайной за семью печатями, но вот в конце 2009 года завеса рухнула, и по самой что ни на есть парижской причине…

Одно время служащих Друо, ответственных за доставку всех товаров на предпродажную оценку и собственно аукцион, легко было распознать по черной форме с красными воротничками. Их называли Savoyards[264], это прозвище приклеилось к ним еще с 1860 года, когда, в знак признательности местным жителям, поддержавшим присоединение Савойи к Франции, император Наполеон III издал указ, согласно которому в Друо могли работать только уроженцы этой области. После 1980 года жителям других регионов тоже разрешили носить красные воротнички, но в организации работы аукционного дома по-прежнему присутствовали странности – должностные обязанности савояры распределяли, подбрасывая игральную кость. Выбросишь «шесть» – будешь отвечать за ювелирные украшения. Выбросишь «единицу» – будешь таскать шкафы.

Их работа ограничивалась не только перемещением и перекладыванием вещей, они также вели учет поступающих лотов, что их и погубило. В 2009 году группу савояров обвинили в том, что они не смогли устоять перед соблазном и припрятали особо ценные предметы, включая картину Курбе. Провернуть такую аферу было делом плевым, особенно если хозяева умирали, а их имущество выставляли на продажу, чтобы оплатить налог на наследство. Убитые горем родственники, как правило, забирали себе лучшие вещи, не замечая пропажи бабушкиных старинных часов, серебряных подсвечников или (возможно) картины эпохи преимпрессионизма.

Как писала тогда газета Le Figaro, нескольких савояров обвинили в куда более крупном мошенничестве – при поставках больших партий мебели они срывали дверцы со шкафов или подушки со стульев, а затем покупали испорченный предмет мебели на аукционе по более низкой цене. Затем шкаф или стул снова собирали и уже в идеальном состоянии продавали за немалые деньги.

Эти махинации долго сходили с рук: если поступала жалоба, то все «пропавшие» части и предметы сразу же «находили», и все подозрения снимались.

В конце 2009 года восемь из ста десяти служащих Друо были осуждены за кражи, на что французские СМИ отреагировали с нескрываемым ликованием. Надо же, элитарному учреждению пришлось выставить напоказ свое грязное белье! Как выяснилось, савоярам удавалось за месяц удваивать и без того немаленькую зарплату в четыре тысячи евро.

В августе 2010 года суд постановил, что савояры будут нести ответственность по целому ряду обвинений: серия преступлений, совершенных организованной группой лиц; заговор с целью совершения кражи организованной группой лиц; сокрытие краденого организованной группой лиц. Такие обвинения обычно предъявляют корсиканским бандитам. Правлению савояров пришел конец, впредь им было запрещено работать в Друо, и на замену им пришли ребята в рубашках поло.

Впервые за всю историю в аукционном доме был назначен генеральный директор, который фактически стал начальником службы безопасности.

Несмотря на скандал, Друо по-прежнему активен. Посмотрите календарь предстоящих продаж на сайте drouot.com: практически каждый день (включая воскресенья) на продажу выставляют все, начиная от рисунков XIX века и винтажной haute couture до часов, монет, книг, оружия, пуговиц, восточных ковров, вина, парфюмерных флаконов, картинных рам (старинных и современных) и армянской живописи.

В Друо более десятка торговых залов, куда можно зайти, осмотреть предметы, выставленные на предаукционный просмотр, а затем окунуться в лихорадку собственно торгов. Здесь не возбраняется просто наблюдать за процессом, и нет опасности купить случайную вещь, даже если у вас сильный нервный тик, потому что, если вы новичок на аукционе, вам действительно нужно энергично жестикулировать и стараться перехватить взгляд аукциониста.

Но даже обычные покупатели имеют равные с профессионалами возможности совершить выгодную покупку. Дилеры обычно останавливают торги, когда цена лота достигает половины той, на которую они рассчитывали, к тому же они никогда не купят вещь, если не уверены в том, что смогут от нее избавиться. Поэтому, если вы видите выцветшую картину в обшарпанной раме и вам не лень подождать, пока выпадет ее номер (лоты уходят со скоростью один в минуту), у вас есть реальный шанс выиграть аукцион.

И это сравнимо с победой в азартной игре. Вот служащий выносит лот, который вы втайне хотите приобрести, аукционист зачитывает его описание, после чего вы спешно выясняете, кому еще приглянулась ваша мечта. Если желающие есть и они предлагают небольшую цену, вы испытаете невероятное наслаждение, наблюдая за их реакцией, когда вы вдруг вклиниваетесь в торги со своим предложением. Ну, а дальше все, как в покере, – игра нервов. Вы должны установить для себя максимальную планку и повышать цену постепенно. Стойте до конца, и, возможно, ваш оппонент дрогнет. Если нет, вам придется превысить намеченный предел, что может закончиться постадреналиновой депрессией. Вы выиграли, но стоила ли игра свеч? Неужели вы заплатили сто евро за эту мазню в убогой рамке? Разве не вы планировали потратить не больше двадцатки? И не промелькнуло ли презрение во взгляде аукциониста, когда он опустил молоток?

Да нет, скорее всего, ничего такого не было, поскольку в Друо, как в любом парижском bordel, о вкусах не спорят. Кофейное пятно для кого-то просто грязь, а для кого-то – шедевр абстракционизма, и, забирая свой выигрыш, вы оказываетесь на одной волне с человеком, который только что купил комод Людовика XVI или чемодан от Луи Вюиттона. Более того, сегодня можно не опасаться хитрой улыбки на лице савояра, признающего, что кое-что все-таки пропало.

Живопись в цифрах

Если вы все же решили попытать удачу и потрепать нервы на аукционе, необходимо попрактиковаться в устном восприятии французских чисел, так как по звучанию они могут быть очень похожими. Допустив маленькую ошибку, вы рискуете закончить торги, заплатив куда больше, чем рассчитывали.

Например:

vingt-quatre = 24

quatre-vingts = 80

cent deux = 102

deux cents = 200

cent trois = 103

trois cents = 300 (и так далее, до 109/900)

mille cent = 1,100

cent mille = 100,000

mille deux cents = 1,200

deux cent mille = 200,000 (и так далее, до 1,900/900,000)

Если аукционисту покажется, что вы резко повысили ставку с mille deux cents (1,200 евро) до trois cent mille (300,000), он прервет торги и попросит подтвердить сумму.

Если вы выиграли лот, аукционист радостно воскликнет: «Adjugé!» («Продано!») Вам лишь остается надеяться, что вы правильно произнесли цифры… 12. Жилье

On croit souvent qu’un appartement est bas de plafond, alors qu’il est tout simplement haut de plancher.

(Зачастую вам кажется, что в квартире слишком низкие потолки, когда на самом деле это полы высокие.)

Пьер Дак, французский комик

Временное пристанище

Что делать, если Париж вам настолько полюбился, что вы хотите стать его частым гостем? Или даже постоянным жителем? Многие приходят к такому решению и по наивности покупают здесь жилье. Кстати, это касается не только иностранцев, но и самих французов. Среди них немало тех, кто живет в глубокой провинции, но имеет pied-à-terre[265], что в буквальном переводе звучит как «одной ногой на земле», вызывая весьма болезненный образ – кажется, что человек попросту застрял, пытаясь выбраться из весельной лодки. И кстати, для людей неподготовленных покупка жилья в Париже может оказаться именно таким испытанием.

Даже для коренных парижан покупка недвижимости в родном городе сопряжена со стрессами и недоразумениями, поскольку для них, как для социологической группы, это относительно новый опыт. Еще лет десять – пятнадцать назад аренда жилья была настолько легкой и дешевой, что парижане и не морочили себе голову приобретением его в собственность. Большинство семей среднего класса радостно платили ежемесячную арендную плату, а сбережения тратили на résidence secondaire – загородный домик где-нибудь на побережье, в пригородах Парижа или в провинции, на малой родине кого-то из супругов. Как только заканчивалась морока с образованием отпрысков, счастливые родители попросту переставали платить парижскую аренду (обычно перекладывая это бремя на другого члена семьи) и удалялись на покой в résidence secondaire, к тому моменту уже полностью оплаченный. Это была потрясающе уютная система, которая впервые после османовской градостроительной лихорадки середины XIX века поделила Париж надвое: богатых владельцев жилых домов и менее влиятельных, но зачастую вполне довольных жизнью арендаторов.

Даже четверть века назад типичное парижское агентство недвижимости ютилось в тесной каморке с вывеской, написанной от руки. Пыльное, заваленное бумагами помещение больше напоминало кабинет адвоката перед выходом на пенсию. Кстати, чаще всего недвижимость продавали именно notaires[266], действующие в интересах семьи, которая получала эту собственность в наследство и никак не могла решить, кому из брать ев и сестер жить в ней. Комиссионные по таким сделкам были огромные – до 10 процентов, – поэтому потребности в наращивании оборотов не было. Четыре-пять семейных квартир в год обеспечивали посреднику очень приличный побочный доход. Документы на квартиру могли неделями и даже месяцами пылиться на столе notaire в ожидании, пока кто-нибудь из его клиентов не обмолвится о том, что заинтересован инвестировать в недвижимость.

Покупка жилья с целью сдачи его в аренду тоже не казалась привлекательной идеей, поскольку права жильцов были намертво закреплены послевоенным законом, призванным компенсировать травмы оккупации. Он гласил, что с 1 сентября 1948 года арендная плата за жилье для французов фиксируется практически ad infi nitum[267]. Закон 1948 года (Loi de 1948) закреплял максимальную арендную ставку. Он также устанавливал, что договоры аренды подписываются только с открытой датой, а арендаторов можно выселить из квартиры только при условии, что хозяин или хозяйка намерены сами проживать в ней или передать ее кому-то из своих детей, при этом категорически запрещалось трогать жильцов старше 65 лет или малообеспеченных. И даже если речь шла о выселении, хозяин должен был за полгода уведомить жильцов о своем решении и предложить им «равноценное» жилье в другом месте. При этом понятие «равноценности» было настолько размытым, что арендатор мог годами тянуть с переездом, капризничая, что новое жилье неудачно расположено, в квартире нет биде… и так до бесконечности. Но хуже всего для собственников было то, что эти «жильцы-1948» могли передавать свои договоры аренды от родителей к детям, от родственника к родственнику. Другими словами, сдача жилья в аренду была сродни благотворительности.

Отчаявшись, многие собственники стали продавать свое жилье либо occupés[268] (что выходило в разы дешевле), либо непосредственно арендаторам, которые в любом случае имели право преимущественной покупки. Между тем на рынок съемного жилья практически не поступало новых квартир. Зачем строить жилье и сдавать его в аренду, если государство задушит тебя своим драконовским законом?

В попытке оживить спрос на рынке недвижимости в 1986 году французское правительство пересмотрело Loi de 1948, но так, чтобы не ущемить права уже существующих арендаторов. Теперь, если жилец съезжал с квартиры, хозяин мог сам назначать новую арендную плату. Но вместо того чтобы вырвать рынок из цепких лап закона, это лишь привело к очередной стагнации. Арендная плата тут же взлетела до небес, так что потенциальным новым арендаторам пришлось предоставлять немыслимые гарантии своей платежеспособности. Вот когда молодые люди потащили в риелторские конторы пухлые папки, набитые выписками со своих и родительских банковских счетов, копиями документов о праве наследования загородных домиков дедушек и бабушек, рекомендательными письмами от боссов, гарантирующих, что в ближайшие двадцать лет их компания не разорится, и обещаниями продать свои почки, если возникнут задержки с выплатой арендной платы.

А тем временем новая грабительская политика вызвала всплеск активности спекулянтов, которые стали стучаться в двери домов богатых arrondissements Парижа. Нет ли у кого из собственников желания избавиться от жилья? Если ответ был утвердительным, всего через пару месяцев по дому уже расхаживали серьезные мужчины в костюмах, уговаривая арендаторов съехать по собственной воле или под угрозой капитального ремонта. Дело в том, что в законе 1948 года все-таки была одна лазейка: жильцов можно было переселить во время travaux[269], а арендная плата увеличивалась, поскольку после ремонта квартира существенно выигрывала в комфорте.

Как и ожидалось, численность «арендаторов-1948» начала снижаться, но даже эта легальная политика по их выселению не всегда оказывалась эффективной из-за высокой доли пожилых (а стало быть, неприкасаемых) жильцов и упрямства парижан, которые выстроили свой образ жизни на арендной плате, практически не повышавшейся с тех пор, как в квартиру вселились их мама с папой сорок лет тому назад.

Отказавшись от планов сдавать в аренду целые дома по бешеным ставкам, многие спекулянты, чтобы не потерять в доходах, занялись продажей отдельных квартир. Наконец в парижанах проснулся инстинкт частного собственника, и, поскольку аренда становилась все менее комфортной, а банки предлагали ипотеку по фиксированным ставкам, стало вдруг очень модным покупать жилье. Короче, всего за несколько лет Париж скакнул от полного отсутствия рынка к буму на этом самом рынке. В отличие от «золотого дна» Интернета или мобильной телефонии, это был маленький, ограниченный рынок – Париж ведь не так велик, и не так уж много квартир здесь продается. Если только Франция не решится перенести столицу или иностранцы не утратят интереса к сексапильности города, на парижскую недвижимость будет продолжаться охота.

Однако есть и хорошая новость. Вернее, сразу две. Во-первых, товарооборот в сфере торговли квартирами довольно высокий. И второе: еще не весь Париж раскрыл свой потенциальный charme и подвергся облагораживанию.

Вопрос другой: как воспользоваться этими преимуществами?

Location, location, location[270]

Разумеется, прежде всего, нужно подумать, а в состоянии ли вы купить себе pied-à-terre. Если заглянуть в витрины агентств недвижимости, облюбовавших для себя самые посещаемые кварталы города с целью привлечения клиентов, скорее всего, ответ будет отрицательным. Но, честно говоря, это не проблема, поскольку «раскрученные» районы имеют существенный недостаток. Захочется ли вам перебираться в Париж только для того, чтобы по утрам сидеть в местном café, жевать свой круассан и слушать, как за соседними столиками восклицают: «Avez-vous du normal tea?»[271] или «Vous n’avez pas de cappuccinos?»[272] Даже если, при отсутствии лингвистических навыков, вам самим захочется высказать нечто подобное, все-таки будет лучше делать это не в толпе. В некоторых café центральных arrondissements — особенно в Шестом – вы встретите больше посетителей, читающих «Интернешнл геральд трибюн», а не «Монд», и официанты сразу обращаются к вам по-английски. Такое впечатление, будто вы оказались в так называемом французском кафе у себя на родине.

Как бы то ни было, если вы не располагаете ну очень крупной суммой, доступными для покупки в этих arrondissements могут быть только chambres de bonne на верхних этажах – бывшие комнаты для прислуги, большинство из которых переоборудованы в так называемые студии. Они могут показаться удивительно дешевыми, пока вы не обнаружите, что надо карабкаться по лестнице на шестой этаж, а ваши соседи – студенты, которые, на радостях от того, что сбежали от Maman et Papa[273], ведут разгульный образ жизни, максимально шумный и ночной. Прибавьте ко всем этим прелестям статистику квартирных краж, по числу которых лидируют именно верхние этажи (воры забираются в квартиры через крыши), а еще то, что многие chambres de bonne имеют общий туалет на лестничной площадке (даже если вам посчастливится иметь собственный, на вашей лестничной площадке все равно будет пахнуть, как в местах общего пользования), – и вы, возможно, решите, что аристократический arrondissement вовсе не для вас. К тому же есть немало околоцентральных районов (что уж там говорить, Париж настолько мал, что околоцентральными можно назвать большую часть округов), которые безопасны, привлекательны, доступны по цене и очень парижские… Двойные агенты

Приняв решение о покупке парижской квартиры, проще всего, наверное, зайти в одно из агентств недвижимости, представиться и рассказать историю своей жизни. Во всяком случае, это выглядит именно так, поскольку агент потратит на вас ровно десять минут, и этого времени хватит на то, чтобы записать ваше имя (если вы иностранец, вам придется несколько раз произнести его по буквам), номер вашего сотового телефона, домашний телефон, рабочий телефон, адрес электронной почты и размер ноги ослика вашего дяди.

Как только этот ритуал будет исполнен, агент может информировать вас о том, что квартира, которую вы присмотрели в рекламной витрине, только что продана (возможно, она была продана еще несколько месяцев назад, но в качестве наживки сойдет и такое объяснение), но у них есть несколько «похожих объектов», которые, как потом выяснится, ничего общего с ней не имеют.

После вступительной речи агент пообещает позвонить вам по всем оставленным телефонам, прислать письмо и, наверное, еще и «поющую телеграмму», как только подвернется хороший вариант.

Что, отмечу справедливости ради, они и сделают. Правда, через годик, когда вы уже въедете в свою новую парижскую квартиру. Однажды со мной произошло такое, и я сказал агенту, что он слишком опоздал. Но он упорно продолжал названивать еще пару лет, и в какой-то момент обмолвился: «Может быть, вы подумываете о переезде?»

Разумеется, в Париже есть агенты, которые специализируются на работе с покупателями-непарижанами, и их даже обучают особой манере поведения. Беда в том, что они обычно продают квартиры в самых туристических районах Парижа, полагая, что иностранным клиентам обязательно захочется посещать Лувр, Пантеон или Новый мост каждое утро по дороге в boulangerie.

Но, пожалуй, самая большая опасность в общении с парижскими агентами недвижимости подстерегает покупателя (несведущего в особенностях парижского рынка), когда квартира имеет серьезный изъян (что не редкость), а агент как раз и призван этот факт утаить. Конечно, все мы знаем, что в этом состоит главная задача любого риелтора в любом городе мира, но в Париже они делают это безнаказанно. Если британский агент говорит вам, что дом имеет наклон под углом 45 градусов, «чтобы пропускать больше света в окна нижних этажей», или что «да, сад позади дома стал на десять ярдов короче после оползня, но городской совет на следующей неделе должен провести восстановительные работы», ложь все равно вскроется, как только вы получите отчет эксперта. А вот во Франции никакой экспертизы не требуется. Если только оседание здания не вызвано термитами, асбестом или свинцовыми белилами, покупатель так и не узнает о врожденных дефектах здания. Однажды я осматривал жилой дом, где по фасаду расползлось зеленое пятно, от третьего этажа до фундамента, по обе стороны водосточной трубы. Когда я выразил беспокойство по этому поводу, агент сказал, что syndic (управляющая компания) все починит – это всего лишь протечка водостока. Внутри здания, по стенам лестничного прохода, виднелись глубокие трещины, но меня вновь заверили в том, что syndic в курсе.

Я зашел в квартиру, которая сама по себе была неплоха, и попросил показать мне последний compte rendu de réunion des copropriétaires (отчет управляющей компании по итогам ежегодного собрания собственников жилья, который должен быть доступен для потенциальных покупателей). Агент пообещал прислать, но, «если честно, там ничего интересного», и в любом случае я должен был немедленно дать свое предложение по цене, поскольку у него было «еще несколько заинтересованных клиентов, в том числе один специально приезжал из Марселя, чтобы повторно осмотреть квартиру, и, скорее всего, он ее купит».

Это, конечно, тактика, взятая прямо из первой главы пособия «Как облапошить покупателя-идиота», поэтому я доверился своей интуиции и сказал merci, но не non merci[274].

Из чистого интереса я все-таки походил по округе и разыскал syndic. Я позвонил им, представился потенциальным покупателем, и на том конце трубки от души расхохотались. Мне было сказано, что syndic как раз сейчас разрывает контракт на обслуживание этого дома. Собственники так и не смогли договориться между собой о ремонте, фасад вот-вот обрушится, мэрия угрожает судебным иском, и любой желающий купить квартиру может с таким же успехом выбросить деньги в Сену, где окажется половина здания, если не принять срочных мер.

Пожалуй, это слегка противоречило тому, что говорил мне агент.

Разумеется, и окрестности дома тоже могут удивить неприятными открытиями. Улица, вдоль которой тянутся cafés, выглядит живописно в дневное время, но по вечерам, а то и ночью превращается в поле битвы, где орут пьяные голоса, грохочет музыка, бьются бутылки. Уже не актуально утверждение, будто французы знают меру в алкоголе. Они научились кутить и напиваться и теперь страдают от последствий, а вместе с ними и жители соседних домов.

С другой стороны, офисное здание рядом с приглянувшейся вам квартирой может быть тихим, как свежевыпавший снег, но только вечером, и будет сотрясаться и реветь, словно турбина боевого корабля, в летний день, когда вам захочется посидеть у себя на балконе с романом Пруста. Агент знает все эти нюансы, поэтому обязательно потащит вас смотреть квартиру, когда обстановка будет très calme[275].

Я ни в коем случае не хочу сказать, что все парижские агенты нечистоплотны. Несомненно, среди них много настоящих помощников, отзывчивых и верных. Собственно, как в любом другом городе. Просто, как и все, кто работает за комиссию, они впадают в искушение чуточку приукрасить истинное положение вещей, чтобы заключить сделку. Тем более что все равно найдется желающий купить квартиру даже в доме с позеленевшим фасадом.

Сам себе агент

Избежать цепких лап агента по недвижимости можно, если покупать жилье непосредственно у собственника. Проще всего это сделать, воспользовавшись рекламными объявлениями в журнале недвижимости De Particulier à Particulier (от непрофессионала к непрофессионалу). Реклама также появляется и на вебсайте www.pap.fr. Если вы хотите купить жилье, вам надо смотреть annonces de vente[276], если же вас интересует аренда, смотрите раздел locations (как я уже объяснял, во французском языке это слово означает именно аренду, а не географическое положение).

Теоретически, покупка от собственника дешевле, поскольку отсутствует комиссия, но некоторые владельцы недвижимости жадничают и запрашивают цену, которую подсмотрели в рекламе агентств. Да и с какой стати владелец должен быть честнее риелтора – в конце концов, он заламывает все сто процентов комиссионных.

Я наслушался историй о том, на какие хитрости идут продавцы, лишь бы заполучить покупателя. Представьте, что человек проживает на одной лестничной площадке с очень шумным семейством. По выходным соседская дочь безвылазно сидит дома, врубая радио на полную громкость, или слушает дурную французскую попсу на уровне децибел, как при взлете «Боинга-747». Это может отпугнуть даже парижан. Продавец квартиры предложит девушке месячный запас конфет «M&M’s», если она согласится выключать музыку в те часы, когда к нему будут приходить потенциальные покупатели. Что и говорить, в следующую же тихую субботу квартира будет продана.

Короче, поскольку во Франции считается незаконным осматривать квартиры с детектором лжи или сывороткой правды, при покупке парижского pied-à-terre остается рассчитывать только на собственную интуицию. В каком-то смысле, это любовь с первого взгляда. Либо проскочит искра, либо ничего не произойдет, и, конечно, все зависит от вкуса. Если вы можете влюбиться в человека с позеленевшим лицом и с уклоном на 45 градусов, значит, c’est la vie[277]. C’est un toilette, çaa?[278]

Недавно я зашел на сайт www.pap.fr и обнаружил, что ничего не изменилось с тех пор, как несколько лет тому назад я впервые отправился на поиски маленькой квартирки[279].

На этот раз все началось гладко, с поисковой страницы. Я подтвердил, что хочу приобрести недвижимость, кликнул графу «Квартиры», вбил почтовые коды округов, которые меня интересовали (75003, 750011, 75019 – Третий, Одиннадцатый и Девятнадцатый, в центре и на северо-востоке Парижа, мои любимые), выбрал максимальную площадь в 30 квадратов и указал свою идею предельной цены, вспомнив о том, что не нужно ставить запятые между нулями, поскольку французские веб-сайты принимают их за десятичные знаки. Потом я задал поиск и получил одиннадцать рекламных объявлений – признаюсь, немного.

Мне сразу стала понятна причина столь скудного выбора – из перечисленных мною округов всплыл только один. Однако это не проблема, поскольку в конце списка сайт подсказывает, сколько подобных предложений есть в других округах, так что можно поискать и там.

Первое, что я сделал, – стал сортировать объявления, запрашивая сначала самые свежие. Они группируются как annonce nouvelle du… и далее указывается дата. По прошлому опыту я знал, что объекты из раздела annonce mise à jour (обновленные), скорее всего, уже проданы, тем более что я искал самый ходовой товар. Квартиры такого метража покупают инвесторы, предпочитающие вкладывать в камень, не дожидаясь, пока деньги разлетятся на бирже, и парижане, отчаянно пытающиеся сплавить своих отпрысков-студентов в отдельную квартиру, чтобы больше не рычать на них за курение в туалете.

Современный жаргон[280], на котором объясняются риелторы, я уже освоил и не перестаю удивляться, к какой путанице может привести буквальное толкование некоторых терминов.

Впрочем, первое рекламное объявление не требовало перевода. В нем речь шла о chamber de bonne с унитазом под единственным окном (если я правильно понял по фотографии) и рядом со встроенной кухонькой – идеальная композиция для страдающих проблемами пищеварения или для тех, кто недавно освободился из тюрьмы.

Следующая квартира была полной противоположностью – втрое больше по площади, но вдвое дешевле, около (хотя и не совсем) République (крупной пересадочной станции метро, откуда в считаные минуты можно добраться в любую точку Парижа), очень симпатичная, чистенькая и уютная. Когда я позвонил по указанному телефону, она оказалась благополучно проданной, всего через два дня после публикации рекламы.

Продолжив поиски, я наткнулся еще на пять-шесть приличного вида квартир разной площади и позвонил по указанным телефонам. Каждый раз это оказывался мобильный телефон, и каждый раз мне приходилось оставлять сообщение на голосовой почте, изъявляя желание осмотреть квартиру.

Хотя я очень четко произносил номер своего телефона и, кажется, не походил на агента недвижимости, пытающегося навязать собственнику свои услуги, мне перезвонили лишь двое. Остальные, как я догадался, должно быть, уже избавились от недвижимости. Скорость в этом деле, конечно, существенный момент.

Как бы то ни было, я все-таки клюнул на наживку и субботним утром, в десять часов, уже стоял у подъезда серого каменного особняка XIX века возле кладбища Пер-Лашез и набирал ключ кодового замка. Мне пришлось повторить попытку. Снова неудачно. Я глубоко вздохнул, попытал счастья еще раз и позвонил хозяину уточнить, правильный ли у меня код. Ответила, разумеется, голосовая почта, но это уже не имело значения, поскольку я собирался оставить гневное сообщение, но тут из подъезда вышел мужчина и открыл мне дверь. Еще один глубокий вдох – на этот раз, чтобы прочувствовать аромат лестницы. Нейтральный – и это хороший знак. Ни острых запахов кухни, ни средневековой сырости, ни сигаретного дыма.

В рекламе был указан sixième ascenseur, что означало шестой этаж на лифте, но мне что-то не понравился вид крохотной кабинки, зависшей над лестницей, и я предпочел отправиться пешком. (Когда-то я прочитал во французской газете, как часто ломаются лифты и как трудно вызвать мастера в уик-энд. Простоять два дня в спичечной коробке? Non merci.)

Шесть этажей – это ерунда, если только вы не собираетесь разговаривать в течение десяти минут после подъема. У меня время в запасе было, и я с комфортом отдышался на вполне уютной лестничной площадке с низким потолком. Пол был выложен плиткой, чем-то напоминающей крупные ириски, и вообще возникало ощущение, будто находишься в студии художника под самой крышей.

Хозяин сказал, что мне нужен sixième droite (шестой этаж и направо), и хотя справа я увидел три двери, нетрудно было догадаться, за какой из них находится квартира на продажу. Дверь была приоткрыта, и я расслышал громкий голос, диктующий по телефону адрес.

Я постучал, попутно отметив, что замок хлипкий и надо бы его заменить, и, не получив ответа, толкнул дверь.

Передо мной открылась типично парижская картина – в распахнутом окне маячила высунувшаяся на улицу фигура с сигаретой в одной руке и телефонной трубкой – в другой. Хозяин квартиры, мужчина лет за пятьдесят, с длинными седыми волосами и в кожаной куртке, жестом пригласил меня зайти, продолжая договариваться о следующем визите покупателя. Вытянув руку с сигаретой еще дальше вперед, словно желая дать затянуться голубям, он сделал мне знак начинать осмотр.

В объявлении квартира значилась как 18-метровая, так что смотреть особо было нечего. Комната с грязновато-белыми крашеными стенами, дешевым столом из ламината, складным стулом у стены (квартира продавалась с меблировкой – vendu meublé), напротив диван с шоколадно-коричневой накидкой. Комод из дерева под сосну с отметинами от кружек, наподобие олимпийских колец, и черными кратерами от затушенных сигарет.

Пока я любовался мебелью, хозяин, не отрываясь от трубки, великодушным жестом дал мне понять, что можно забирать все, что нравится, даже не покупая квартиру.

Не уверенный в том, что когда-нибудь дождусь персонального интервью, я прошел в соседнюю комнату. Половину ее занимала пара кухонных модулей, на одном из которых стояла видавшая виды электрическая плитка, а второй был мойкой из нержавейки. Рядом находилась душевая кабинка со шторкой, которая выглядела довольно новой, а за бежевой дверью-гармошкой скрывалось что-то вроде туалета. Я не сразу угадал в этом сооружении туалет, поскольку увидел приземистую чашу, которая, вероятно, предпочла бы быть раковиной, а к ней крепился бачок. Все это громоздилось на белом постаменте. Я даже подумал, не секс-игрушка ли это – скажем, стульчак-вибратор. Но штуковина казалась смутно знакомой, кажется, я видел нечто похожее в старом французском фильме.

– Bonjour!

Сзади подошел хозяин и извинился, что так долго висел на телефоне. Он спросил мое имя, вычеркнул его из списка и начал рассказывать мне, очень по-дружески, все, что я уже знал из рекламы.

Я перебил его:

– C’est un toilette, ça?

– С’est un sani-broyeur, – ответил он, и до меня дошло.

Когда я только приехал в Париж, мне довелось пару недель пользоваться таким устройством. Или, вернее, неделю пользоваться, а вторую неделю ждать прихода сантехника, который бы его починил. Sani-broyeur – это дьявольски хитроумное изобретение, позволившее французским домовладельцам избавиться от общего туалета на лестничной площадке, установив его в собственной квартире, пусть даже (и это ключевой момент) и в отсутствие подвода канализационной трубы. Устройства подсоединяли к обычному водопроводу, отсюда и broyeur (дробилка) как часть названия.

Инстинктивно я потянулся к бачку и нажал слив – это нелишне сделать при осмотре квартиры. Неисправный туалет всегда подскажет, что в доме масса других недоделок.

Sani-broyeur откачал содержимое чаши и начал его перемалывать.

– Сегодня можно купить и практически бесшумные, – сказал хозяин, взмахнув телефонной трубкой в опасной близости от чаши.

Честно говоря, мне не очень хотелось это знать.

– Почему вы продаете? – спросил я.

Еще один важный вопрос. Если хозяин начнет юлить, не исключено, что впереди вас ждут какие-то неприятности. Скажем, скандальный развод или спор из-за наследства между враждующими родственниками могут осложнить вашу сделку.

– Мы переезжаем в campagne[281], — сказал он. – Я все распродаю.

Мужчина выглядел слишком молодым для пенсионера, но я вспомнил, что мы во Франции, так что его поколение вполне может себе это позволить. Если он начал работать сразу после школы, он уже мог заработать полную пенсию. Продажа собственности в Париже и переезд в résidence secondaire обеспечивали ему спокойную старость.

И тут я кое-что вспомнил. Я вернулся и снова оглядел комнату. Квартира казалась просторнее восемнадцати метров, и теперь до меня дошло.

– А где кровать? – спросил я.

– C’est un clic-clac, – ответил он, имея в виду раскладушку.

Конечно. И гардероба нет, нет даже вешалки для одежды.

Чтобы в комнате можно было жить, она должна быть обставлена мебелью, чего нельзя было сказать про это помещение.

У хозяина снова зазвонил телефон, он наспех извинился, снял трубку и начал убеждать кого-то, что квартира еще не продана и ее можно посмотреть прямо сейчас.

Я жестом дал понять, что должен идти. Хозяин улыбнулся и кивнул на прощание – ему было ясно, что я не заинтересовался покупкой, но он знал, что кому-нибудь она приглянется.

– Non, non, un sani-broyeur, – донесся до меня его голос, – как и во всех студиях на этом этаже. Проблем никогда не было.

Но я уже был на середине лестницы.

Квартира «под крышей»

Мой следующий визит не шел ни в какое сравнение с описанным выше, главным образом потому, что квартира была уж очень соблазнительной и, будь у меня деньги (и, разумеется, острая необходимость в pied-à-terre), я бы ее точно купил.

Находилась она в Девятнадцатом округе, в Бельвиле. Не центр города, конечно, но район, который с каждым днем становится все более стильным, при этом сохраняя свой традиционный колорит. В рекламном объявлении речь шла о grand studio[282] с видом во внутренний двор, «под крышей» (по идее, все квартиры должны иметь крышу, но зачастую этим коварным термином обозначают жилье среди чердачных балок), с мезонином, что позволяет поделить студию на две комнаты.

Я поинтересовался, когда хозяин проводит показы, и мне было сказано: «По субботам, начиная с девяти».

Ровно в девять утра я уже был на месте, но оказался не первым. Во дворе – скорее, это была внутренняя аллея, а не двор – мужчина средних лет фотографировал дом на айфон. Я зашел в здание, одобрительно отметив записку на двери с извинениями перед соседями за то, что дверь открыта. Похоже, в доме благополучная атмосфера.

Лестница была деревянная, хотя и без коврового покрытия, но не выглядела неухоженной. Граффити на стенах не было (в приличных домах Парижа эти художества недопустимы). Совсем как в моих любимых ресторанах – без особого шика, но он и не требуется.

Толкнув дверь в квартиру (с крепким замком), я увидел женщину лет шестидесяти, которую интервьюировал невысокий мужчина лет тридцати с небольшим. Он что-то аккуратно записывал в свой «Партикюльер».

– Et les charges, c’est par mois ou par trimestre? – спрашивал он. (Расходы на содержание здания платить ежемесячно или раз в квартал?)

– Par trimester, – ответила она, и молодой человек постарался скрыть облегчение.

Я поздоровался, вытер ноги о коврик и прошел вперед, а дама взмахнула руками, словно приглашая меня пройти дальше. У нее было слегка озадаченное, но счастливое выражение лица, как у художника, чьи работы вдруг стали модными и теперь все валом валят в его студию. На столике я заметил бланк compromise de vente — предварительного договора на куплю продажу. Она явно была настроена подписать документ уже сегодня утром.

Квартира была именно такой, какую обещала реклама, – простые, чистые белые стены, потолок без признаков того, что кто-то спешно заделывал в нем трещины накануне вечером. Открытая зона кухни-столовой, гостиная с диваном, креслом, старинным комодом и уголком для телевизора, большая кровать в мезонине и – о, чудо из чудес! – настоящий туалет. В ванной комнате я застал молодую пару, но оказалось, они тоже пришли осматривать квартиру и просто присели на край ванны (да-да, там была ванна), обсуждая, стоит ли устанавливать биде. Они нервно покосились на меня, словно опасаясь, что я подслушал их максимальную цену.

По радио звучала классическая музыка, и я жестом спросил у хозяйки разрешение выключить его. Радио может заглушить любые раздражающие звуки, будь то гул кондиционеров или шум из соседней мастерской – в Париже еще полно таких пошивочных цехов, где трещат швейные машинки. Я прислушался, открыл окно и высунул голову. Было тихо, разве что где-то вдалеке шумел транспорт. Что ж, неплохо для субботнего утра.

Удовлетворенный, я вернулся к хозяйке, которую продолжал допрашивать мужчина.

– C’est la première semaine? (Это первая неделя публикации в газете?)

– Oui, – ответила хозяйка. Я был уверен в том, что вторая неделя ей не понадобится.

Интервьюер кивнул и уступил мне очередь задавать вопросы. Сам он пока раздумывал.

Я начал забрасывать хозяйку своими вопросами – расходы на содержание, примерная стоимость электричества и газа, дата последнего собрания собственников жилья, когда ожидается следующая капитальная чистка фасада, в хорошем ли состоянии крыша (очевидно, что ответ был бы утвердительным, но важно было посмотреть реакцию), планируются ли другие коммунальные платные работы, скажем обустройство внутреннего дворика, и наконец, извинившись за нескромность, я спросил, почему она продает квартиру. Конечно, никто никогда не скажет: «Продаю, потому что соседи по ночам куролесят, устраивают вечеринки с пиротехникой, разводят тараканов, которыми кормят своих бабуинов», – но спросить всегда интересно.

– Через три месяца я выхожу на пенсию, поэтому больше не буду приезжать в Париж, – сказала она.

– Так это у вас pied-à-terre?

– Да, я приезжаю сюда на одну-две недели каждый месяц. Разумеется, иногда мне составляет компанию мой муж. Мне грустно продавать эту квартиру после пятнадцати лет, но у детей свое жилье, а мы не можем себе позволить дополнительные расходы.

Другими словами, это был эквивалент машины с одним аккуратным автовладельцем.

– Ээ… мадам…

Парочка из ванной, казалось, занервничала еще больше. Им не терпелось начать торг. Я не мог их винить. Квартира продавалась по разумной цене, была отлично расположена, и в ней был свой, особый дух. Она была обжитая, причем человеком, который любил это место.

– Удачи, – пожелал я им, и они приступили к сделке.

На лестничной площадке парень, который допрашивал хозяйку, говорил по телефону, похоже, со своей девушкой, которую уговаривал прийти посмотреть квартиру вместе с ним, поскольку ее вот-вот продадут.

Спускаясь вниз, я встретил мужчину, которого видел во дворе. Инвестор, решил я, хочет купить жилье для сдачи в аренду. Конечно, из вежливости следовало бы остановиться на лестничной площадке и пропустить этого человека, но я сделал вид, будто не заметил его, и с грохотом понесся ему навстречу.

– О, désolé[283], – произнес я и остановился.

– Non, non, je vous en prie[284].

Он посторонился, чтобы пропустить меня, с трудом скрывая недовольство моей невоспитанностью.

– Non, j’insiste[285].

Я развернулся, поднялся на лестничную площадку и жестом пригласил его пройти. Когда он поравнялся со мной и поблагодарил, я бросил ему вслед:

– Квартира меня все равно не заинтересовала.

– Non? – Он был заинтригован.

– Non, – сказал я, не планируя развивать тему, но скривившись, как если бы вдруг представил себе sani-broyeur. – Bonne visite[286], – пожелал я ему и отправился восвояси.

Кажется, я удачно задержал его и, что важно, заронил зерно сомнений в его голову, так что, надеюсь, молодая пара успела подписать договор.

Главное – решиться

Эта глава не претендует на то, чтобы стать пособием для покупателей жилья, поэтому я даже не буду вдаваться в подробности заключения сделок с недвижимостью. Но при покупке собственности во Франции следует помнить, что сделка есть сделка. Покупатель и продавец подписывают compromise de vente — предварительный договор на куплю-продажу, без присутствия адвокатов, после чего у продавца есть семь дней на панику и сомнения, а то и отзыв договора, причем без всяких штрафных санкций. Но по истечении этих семи дней покупатель должен заплатить 10 процентов продажной цены адвокату продавца в качестве депозита, а затем в течение трех месяцев собрать все необходимые документы и средства и подыскать собственного адвоката для наблюдения за сделкой.

Покупатель может отозвать свой депозит, если банк откажет ему в кредите или если обязательные проверки (на выявление следов асбеста, термитов, свинцовых белил и пр.) покажут неудовлетворительные результаты, но вымогать у них дополнительную плату никто не станет.

Такие строгие меры по защите прав покупателей объясняют, почему квартиры продаются так быстро. Если вы идете осматривать квартиру, которую рекламируют в «Партикюльер», будьте готовы к тому, чтобы немедленно подписать договор предпродажи. И звонить надо сразу, как только увидели объявление. Даже час колебаний может стоить вам выгодной сделки. Собственники, которые продают напрямую, обычно хотят совершить быструю и чистую сделку по запрошенной цене, и им совсем не хочется, чтобы в их квартиру тянулись орды чужих людей, желающих знать, насколько хорошо работает туалет. И если только собственник не завысил цену, он найдет покупателя, причем быстро. Если вам скорость не важна, тогда лучше обратиться к агенту, который работает не спеша.

Для тех, кто хочет почувствовать рынок, полезно совершить несколько ознакомительных визитов по объектам недвижимости, к тому же они бывают познавательными. Однажды меня водил по квартире мужчина, который внешне был вылитый учитель физики, но разгуливал он под ручку с молодым азиатом трансвеститом. Такое впечатление, что он скорее рекламировал свой образ жизни, а не квартиру.

А из другой квартиры я попросту сбежал, потому что ее продавали супруги, которые были на грани развода, и они друг друга на дух не переносили. Что уж там говорить о том, чтобы спокойно обсуждать сделку. Я мог представить, как будут орать их адвокаты, споря о ценах и датах.

Я купил квартиру у старого владельца магазина, который жаловался на то, что квартал Марэ слишком быстро становится модерновым и что традиционные магазины, такие как его магазин пылесосов, скоро окажутся не у дел. Ему не терпелось переехать в другое место, и цена на его квартиру была очень скромной.

Мораль истории такова: даже если квартиры, которые вы посетите, окажутся ужасными, по крайней мере, вы получите представление о Париже и о том, как живут его граждане. Я ни в коем случае не рекомендую превращать экскурсии по квартирам в туристическое развлечение. Это было бы слишком жестоко по отношению к моим любимым парижанам… Приложение 1 Адреса

Привожу адреса, телефоны, веб-сайты и прочие les coordonnées[287], как говорят французы, ресторанов, cafés, музеев и иных достопримечательностей, рекомендованных в этой книге. Если заведение описывается в нескольких главах, вы найдете его в месте первого упоминания. Ну, а особо значимые объекты достойны, как я считаю, многократного упоминания. В крайнем случае, если не найдете ссылки здесь, всегда можно обратиться к Интернету.

Время работы и цены могли измениться, так что, пожалуйста, уточняйте непосредственно перед посещением, чтобы избежать разочарования и/или банкротства.

И помните, что, как я уже говорил, некоторые из этих мест я рекомендую не просто в силу их исключительности, а потому, что они интересны с социологической точки зрения. Если вдруг вас обокрали, оскорбили или разочаровали, не расстраивайтесь и считайте это ценным парижским опытом.

NB: Списки приведены в алфавитном порядке, и, чтобы упростить задачу, я убрал артикли le, la, l’, les. Зато указал почтовые коды, поскольку они подскажут вам, в каком округе находится интересующий вас объект. Например, 75009 – это Девятый arrondissement, 75020 – Двадцатый… 1. Парижане

L’Antenne, 27 rue François Premier, 75008. Tel: 01 47 20 77 39 Métro: Franklin D. Roosevelt

L’Avenue, 41 avenue Montaigne, 75008. Tel: 01 40 70 14 91 Métro: Franklin D. Roosevelt

Bar Ourcq, 68 quai de la Loire, 75019. Tel: 01 42 40 12 26 Métros: Stalingrad, Laumière

Le Bonaparte, 42 rue Bonaparte, 75006. Tel: 01 43 26 42 81 Métro: Saint-Germain des Près

Café Charlot, 38 rue de Bretagne, 75003. Tel: 01 44 54 03 30 Métros: République, Filles du Calvaire

Le Concorde, 239 boulevard Saint-Germain, 75007.

Tel: 01 45 51 43 71

Métro: Assemblée Nationale

La Coupole, 102 boulevard du Montparnasse, 75014.

Tel: 01 43 20 14 20

Métro: Vavin

Les Éditeurs, 4 carrefour de l’Odéon, 75006.

Tel: 01 43 26 67 76

Métro: Odéon

Рынок Enfants Rouges, rue de Bretagne, 75003,

вход напротив Café Charlot (см. выше, в этой же главе)

La Flèche d’Or, 102bis rue de Bagnolet, 75020.

Tel: 01 44 64 01 02

Métro: Gambetta

Les Gladines, 30 rue des Cinq Diamants, 75013.

Tel: 01 45 80 70 10

Métros: Corvisart, Place d’Italie

La Grande Épicerie, 24 rue de Sèvres, 75007.

Tel: 01 44 39 81 00

Métro: Sèvres – Babylone

Mama Shelter Hotel, 109 rue de Bagnolet, 75020.

Tel: 01 43 48 48

48. Métro: Gambetta

Musée Marmottan, 2 rue Louis Boilly, 75016.

Tel: 01 44 96 50 33

Métro: Muette

www.marmottan.com.

Открыт ежедневно, кроме понедельника, с 11 до 18 часов, по вторникам до 21 часа

Le Nemours, 2 place Colette, 75001. Tel: 01 42 61 42 16

Métro: Palais-Royal

Le Pause Café, 41 rue de Charonne, 75011. Tel: 01 48 06 80 33

Métro: Ledru-Rollin

2. Тротуары

Hôtel Meurice, 228 rue de Rivoli, 75001. Tel: 01 44 58 10 10

Métro: Concorde.

Lycée Janson de Sailly, 106 rue de la Pompe, 75016

Métro: Rue de la Pompe.

Vespasienne, возле Prison de la Santé, boulevard Arago, 75014 Paris.

Métros: Saint-Jacques, Denfert-Rochereau.

(Телефонов, насколько мне известно, в общественных туалетах нет.) 3. Вода

Канал Урк: кораблики от Бассэн де ля Вилетт и Парка Вилетт ходят вверх по каналу до северных пригородов – Пантен, Бонди и Олне-су-Буа – каждый уик-энд, с конца мая до конца августа. Стоимость проезда по субботам – 1 евро, по воскресеньям – 2 евро. У вас есть шанс увидеть бывшие промышленные зоны (реконструированные и не очень) и, как ни печально, ночлежки бездомных. Совет: не пытайтесь сойти на конечной остановке и отыскать уютный ресторанчик. Поесть там определенно негде, и увидите вы лишь бедные кварталы. Возвращайтесь обратно на кораблике.

Chez Clément, 9 place Saint-André des Arts, 75006.

Tel: 08 99 23 48.

Métro: Saint-Michel.

Pont de l’Alma.

Métro: Alma – Marceau.

(Зуав – на восточном берегу реки.)

Около Института арабского мира (Institut du Monde Arabe) на набережной Saint-Bernard устраивают танцы каждый вечер в июле – августе, если только нет дождя. Все полуимпровизированно, все бесплатно. Поскольку это чисто французское ме-

роприятие, категорически запрещены рок-н-ролл, танго, сальса, хип-хоп и пр.

Métro: Jussieu.

Музей канализации (Égouts de Paris) – напротив дома, расположенного по адресу: 93 quai d’Orsay, 75007. Tel: 01 53 68 27 81

Métro: Alma – Marceau.

Работает с субботы по среду; с октября по апрель с 11 до 16 часов, с мая по сентябрь – с 11 до 17 часов.

Тематические экскурсии «Вода Парижа» – см. веб-сайт: www.eaudeparis.fr/page/pavillon/parcours-conferences?page_ id=93 4. Métro

Базилика Сен-Дени – старинный королевский кафедральный собор на севере Парижа. Вообще, это место больше известно стадионом «Стад де Франс» и периодическими беспорядками, но тем не менее стоит посетить первое в истории готическое сооружение и место захоронения всех французских королей вплоть до революции.

Апрель – сентябрь: 10.00–18.15, по воскресеньям 12.00–18.15.

Октябрь – март: 10.00–17.00, по воскресеньям 12.00–17.15.

Métro: Basilique de Saint-Denis

La Flèche d’Or: адрес см. выше (к главе 1)

Парк Андре Ситроена, большой современный парк в Пятнадцатом округе, стоит посетить хотя бы ради прогулки на воздушном шаре, который поднимается на 150 метров (панорамный вид Парижа и соседней Эйфелевой башни). Стоимость билета для взрослых – 12 евро в выходные дни, 10 евро в будни, скидки для молодых людей.

Парк открыт ежедневно с 9 часов, закрывается с наступлением сумерек. Для уточнения раписания: tel: 01 44 26 20 00

Мétros: Javel, Balard 5. История

Arènes de Lutèce (спрятаны за высокими стенами), 51 rue Monge, 75005. Туда же можно попасть через сад на улице Арен (Rue des Arènes).

Métros: Place Monge, Cardinal Lemoine, Jussieu.

Café de Flore, 172 boulevard Saint-Germain, 75006.

Tel: 01 45 48 55 26.

Métro: Saint-Germain des Prés.

Chapelle Expiatoire, square Louis XVI, 29, rue Pasquier, 75008. Tel: 01 44 32 18 00.

Métros: Saint-Lazare, Saint-Augustin, Havre – Caumartin Посетить можно с 13 до 17 часов в четверг, пятницу и субботу, а также в День Бастилии (14 июля) и в дни большинства банковских праздников.

Musée Carnavalet, 23 rue de Sévigné, 75004.

Tel: 01 44 59 58 58.

Métro: Saint-Paul.

Музей открыт с 10 до 18 часов ежедневно, кроме понедельника, а если цитировать материалы музея: «По воскресеньям от Пасхи до Троицы».

Thermes de Cluny – как часть музея Средневековья (Musée du Moyen Āge), 6 place Paul Painlevé, 75005. Tel: 01 53 73 78 16

Métros: Cluny – La Sorbonne, Saint-Michel.

Посетить можно ежедневно, кроме вторника, с 9.15 до 17.45. На Рождество и Новый год – выходной. 6. Романтика

Amour (отель и ресторан), 8 rue de Navarin, 75009.

Tel: 01 48 78 31 80.

Métros: Pigalle, Saint-Georges.

Bassin de la Villette, искусственное озеро и парк к северо-востоку от станции метро «Сталинград». Большое, мокрое, зеленовато-коричневое – нельзя не заметить.

Café Restaurant Le Temple, 87 rue Turbigo, 75003.

Tel: 01 42 72 30.

Métros: Temple, République.

Сады Марсова поля (Champ-de-Mars) тянутся от École Militaire до Эйфелевой башни, открыты всегда.

Métros: École Militaire, Bir-Hakeim.

La Coupole, см. выше (к главе 1).

Hôtel des Grandes Écoles, 75 rue Cardinal Lemoine, 75005. Tel: 01 43 26 79 23.

Métro: Cardinal Lemoine.

MK2 Quai de Loire; MK2 Quai de Seine, кинотеатры по обе стороны Bassin de la Villette (см. выше).

Сады Palais-Royal, 75001 Paris; главный вход: 6 rue de Montpensier или за кафе Le Nemours (см. выше, адреса главы 1).

Métro: Palais-Roya.

Сады открыты с 7 часов утра, закрываются в 20.30 (с 1 октября по 31 марта), в 21.30 (в июне и сентябре) и в 22.30 (с 1 апреля по 31 мая).

Pont des Arts, мост через Сену к западу от острова Сите.

Métro: Louvre-Rivoli.

(Наверное, мосту скоро понадобится свой номер телефона, чтобы вы могли заказать место на закате.)

Le Ritz, 15 place Vendôme, 75001. Tel: 01 43 16 30 30 (и попросите зарезервировать вам столик в баре или в саду)

Métro: вы действительно хотите поехать в «Ритц» на метро? Хотя почему бы нет? Я всегда так езжу. Станции Opéra и Concorde всего в нескольких шагах.

La Villa Royale, 2 rue Duperré, 75009. Tel: 01 55 31 78 78. Métro: Pigalle. 7. Секс

Le Chabanais, бордель. Был закрыт еще в 1946 году, пора бы знать.

Le Crazy Horse, 12 avenue George V, 75008. Tel: 01 55 26 10 10 Métro: George V, Alma – Marceau.

Musée de l’Érotisme, 72 boulevard de Clichy, 75018

Métro: Blanche.

Открыт семь дней в неделю, с 10 утра до 2 часов ночи.

8. Еда

Aligre, place d’Aligre, 75012.

Métro: Ledru-Rollin.

Открыт ежедневно, кроме понедельника. Большой продуктовый рынок и блошиный рынок – по воскресеньям.

Café Voisin на rue Saint-Honoré закрылось в 1930 году, а подавать верблюдов и слонов там перестали задолго до этого.

Le Grenier à Pain, булочная, 38 rue des Abbesses, 75018. Tel: 01 42 23 85 36.

Métro: Abbesses.

Joinville, rue de Joinville, 75019.

Métro: Crimée.

Уличный продуктовый рынок, работает утром по четвергам и воскресеньям.

Musée Carnavalet (см. выше, глава 5). 9. Мода

Bandits Manchots, www.banditsmanchots.net

L’Éclaireur, магазин для bobo: www.leclaireur.com (сайт сам по себе любопытен) 10. Кино

Forum des Images, Porte Saint-Eustache, Les Halles, 75001. Tel: 01 44 76 62 00.

Métro: Les Halles.

Расписание и цены уточняйте на сайте www.forumdesimages.fr.

Веб-сайт paris.fr предлагает двуязычные анонсы Parcours Cinéma фильмов, которые сняты в Париже, а также краткие путеводители по местам съемок. На нем вы найдете не только интеллектуальное французское кино: фильм «Час пик-3» тоже активно рекламируется (видимо, потому что продюсеры потратили целое состояние на съемки Эйфелевой башни, Дома инвалидов и Оперы). Даже мультик «Рататуй» удостоился внимания, хотя вряд ли аниматоры делали свою графику, спускаясь в настоящие канализационные колодцы. Как говорят в департаменте Mission Cinéma, скоро выйдет следующий анонс Parcours. 11. Искусство

Pierre Chandelier, художник.

www.chandelier.free.fr

Cité Fleurie, 65 boulevard Arago, 75013.

Métro: Les Gobelins.

Cité des Fusains, 22 rue Tourlaque, 75018.

Métros: Place de Clichy, Blanche.

Аукционный дом Друо (Drouot), 9 rue Drouot, 75009. Tel: 01 48 00 20 20.

Métro: Richelieu – Drouot.

Даты аукционов узнавайте на сайте www.drouot.com. Поскольку это французская компания, в июле затишье, а в августе и вовсе все закрыто.

Fondation Arp, 21 rue des Châtaigniers, 92140 Clamart. Tel: 01 45 34 22 63.

Ж/д станция: Meudon – Val Fleury, Line C, RER.

Открыт с пятницы по понедельник, с 14 до 18 часов.

La Forge de Belleville, 23—5 rue Ramponeau, 75020.

Métro: Belleville.

События и расписание занятий по живописи узнавайте на сайте: www.tracesabelleville.org. Однако, с учетом вечных разногласий между группами художников, информация может оказаться некорректной.

Guy Honore, художник по керамике.

14, rue Dénoyez, 75020.

Métro: Belleville.

Расписание Дней открытых дверей в студиях художников см. на сайтах:

www.parisgratuit.com/ateliers.htmlwww.ateliers-artistes-belleville.orgwww.ateliersdemenilmontant.orgwww.montmartre-aux-artistes.org и других.

Musée Marmottan, 2 rue Louis Boilly, 75016.

Tel: 01 44 96 50 33 Métro: Muette.

www.marmottan.com

Открыт ежедневно, кроме понедельника, с 11 до 18 часов, по вторникам до 21 часа.

Paul Prouté, 74 rue de Seine, 75006. Tel: 01 43 26 89 80.

Métros: Mabillon, Odéon.

Villa Mallebay, 88 rue Didot, 75014.

Métros: Pernety, Alésia. 12. Жилье

De Particulier à Particulier (для краткости – Le Particulier) – журнал о продаже недвижимости, выходит по четвергам. Рекламные объявления размещены на сайте журнала: www.pap.fr. Приложениe 2 Что еще почитать о Париже

О Париже написано великое множество потрясающих книг, включая эту. Вот некоторые примеры классики французских авторов. В основном это художественные романы, но они не менее интересны и с исторической точки зрения.

Ги де Мопассан был жизнелюбивым гражданским служащим, но в итоге заработал сифилис. Короче, классический парижский джентльмен XIX века. Его «Мадемуазель Фифи», сборник коротких легких рассказов, был опубликован в 1882 году. Один из них – «Парижская авантюра» – история провинциальной женушки, которая приезжает в Париж «почерпнуть порока». Она пробует абсент, художников, театры и эпизодический секс. Еще один рассказ, «Ночь Рождества», – о молодом человеке, который решает выйти в город и снять проститутку, чтобы разделить с ней рождественский ужин. Ну, и десерт, разумеется. Он находит симпатичную помпуш-ку, приводит ее домой и получает сюрприз, когда они ложатся в постель.

Романы Эмиля Золя «Чрево Парижа» (1873) и «Дамское счастье» (1883) – два портрета Парижа, созданные человеком, которому впору было бы снимать социальную документалистику, если бы тогда существовало телевидение. «Чрево Парижа» – это все о продуктовых рынках Лез-Аль и о том, как откормленные парижане питают свои желудки и политические амбиции. «Дамское счастье» – что-то вроде антидота романам о шопоголиках. Золя описывает условия труда в первом парижском универмаге.

Жорис Карл Гюисманс (который явно вдохновил автора романов о Гарри Поттере, когда она искала nom de plume[288]) был парижским писателем, который, прежде чем взяться за перо, баловался сатанизмом и декадансом. Его «Парижские наброски» (1880), как следует из названия, это короткие скетчи о Париже, который он знал, включая «Фоли-Бержер».

Роман Раймона Кено «Зази в метро» из тех книг, которые лучше читать в оригинале и вслух. Кено постоянно играет с фонетическими транскрипциями, имитируя язык парижского рабочего класса в конце 1950-х годов. Это история провинциальной лихой девчонки, 12-летней Зази, которая приезжает в Париж увидеть метро, но ее увлекает в свои ночные авантюры ее дядя Габриэль, гетеросексуальный тип, который вынужден зарабатывать на жизнь артистом кабаре. Роман настолько забавный, что даже не верится, что сам Кено был математиком и соратником элитарного и мрачного Жан-Поля Сартра.

Примечания

1

«Ле Паризьен» (букв. перевод – «Парижанин») – французская ежедневная газета, которая охватывает международные и национальные новости, а также новости о жизни Парижа и его пригородов.

Вернуться

2

«Ожурдюи ан Франс» (букв. перевод – «Сегодня во Франции»).

Вернуться

3

Провинциал (фр.).

Вернуться

4

«Марианна» – еженедельный журнал новостей, издающийся в Париже с 1997 г.

Вернуться

5

Хорошее мнение (фр.).

Вернуться

6

Базилика Сакре-Кёр (фр. Basilique du Sacré Cœur), букв. «базилика Святого сердца» (Сердца Христова) – католический храм в Париже.

Вернуться

7

Да (фр.).

Вернуться

8

Сливки общества (фр.).

Вернуться

9

Жители пригородов (фр.).

Вернуться

10

Уважение (фр.).

Вернуться

11

Парижане (фр.).

Вернуться

12

Пале-Рояль (Королевский дворец) – площадь, дворец и парк, расположенные напротив северного крыла Лувра.

Вернуться

13

Площадь Шатле находится в центральной части Парижа возле Моста менял, соединяющего правый берег Сены с островом Сите.

Вернуться

14

Лез-Аль – квартал Первого округа Парижа в самом центре французской столицы на правом берегу Сены. Название происходит от Центрального продовольственного рынка.

Вернуться

15

Шваль (фр.).

Вернуться

16

Пригороды (фр.).

Вернуться

17

Государственный совет, апелляционная и кассационная инстанция по делам административной юстиции.

Вернуться

18

Вместе, в массе (фр.).

Вернуться

19

Модники (фр.).

Вернуться

20

Букв. «Рынок Красных детей» – старейший крытый рынок Парижа, основанный еще в 1628 году и названный в честь хосписа для детей-сирот.

Вернуться

21

Подробнее о работах по разрушению города см. главу 5. – Примеч. автора.

Вернуться

22

Блинная (фр.).

Вернуться

23

Комната для прислуги (фр.).

Вернуться

24

Разумеется (фр.).

Вернуться

25

Карпаччо из говядины (фр.).

Вернуться

26

Фр. Brasserie – пивоварня; тип французских кафе. В прошлом веке французские брассери были излюбленным местом поэтов, художников, музыкантов. Меню или блюдо дня часто пишутся на грифельных досках.

Вернуться

27

Крупный буржуа (фр.).

Вернуться

28

Мужчина (фр.).

Вернуться

29

Французская Африка (фр.).

Вернуться

30

Кварталы (фр.).

Вернуться

31

Петанк – провансальский национальный вид спорта, бросание шаров.

Вернуться

32

Булочные (фр.).

Вернуться

33

Колбасные изделия/сыры/мясо/вина (фр.).

Вернуться

34

Добрый день (фр.).

Вернуться

35

Добрый вечер (фр.).

Вернуться

36

Подробнее об этом ежегодном феномене см. главу 3. – Примеч. автора.

Вернуться

37

Нет, я так не думаю (фр.).

Вернуться

38

Арго, жаргон (фр.).

Вернуться

39

Ты – вы (мест.) (фр.).

Вернуться

40

Хорошего похода к дантисту (фр.).

Вернуться

41

Хорошей импровизации! (фр.)

Вернуться

42

Подробнее об этом музее в главе 5. – Примеч. автора.

Вернуться

43

На улице (фр.).

Вернуться

44

Имя (фр.).

Вернуться

45

Мадам де Севинье (1626–1696) – французская писательница, автор «Писем», самого знаменитого в истории французской литературы эпистолярия.

Вернуться

46

Писательница (фр.).

Вернуться

47

Изображение, создающее иллюзию реальности; тромплей.

Вернуться

48

Улица Проповедников (фр.).

Вернуться

49

Мэрия Парижа.

Вернуться

50

Прошу прощения, где находится… (фр.).

Вернуться

51

Подробнее о щиколотках в главе 3. – Примеч. автора.

Вернуться

52

Писсуары (фр.).

Вернуться

53

«Тюрьма здоровья» стала местом последней в истории Парижа публичной казни на гильотине, когда в 1977 году были обезглавлены двое мужчин. Названа она так не потому, что здешние охранники подают заключенным исключительно органическую пищу и обучают пилатесу. Rue de la Santé – название улицы, на которой стоит тюрьма; раньше, в XVII веке, на этой улице размещался госпиталь. – Примеч. автора.

Вернуться

54

Платный общественный туалет-автомат (фр.).

Вернуться

55

Мохито (фр.).

Вернуться

56

Кормление голубей – как и любой другой дикой живности (за исключением собственных детей) – в Париже запрещено законом и карается таким же штрафом, как за выгул собак на тротуарах: 183 евро. – Примеч. автора.

Вернуться

57

Ворота (фр.).

Вернуться

58

Парижские штучки (фр.).

Вернуться

59

«Грустная принцесса» (англ.).

Вернуться

60

Commentaire – комментарий, commissaire – комиссар (фр.).

Вернуться

61

Грамматика (фр.).

Вернуться

62

Подробнее о бароне Османе и его влиянии на развитие города см. главу 5. – Примеч. автора.

Вернуться

63

Глядя на четверку кариатид – например, на фонтане около ресторана Chez Clément на площади Сент-Андре дез-Ар (Place Saint-André des Arts), – лично я не вижу разницы между ними. Такое впечатление, что дизайнеры Уоллеса надеялись убедить парижан в том, что доброта и трезвость – одно и то же. Идеалисты, что тут скажешь. – Примеч. автора.

Вернуться

64

Минеральная вода (фр.).

Вернуться

65

Набережные (фр.).

Вернуться

66

Grève также означает и «забастовку» – и именно на этом песчаном берегу обычно собирались безработные парижские рабочие. Правда, собирались они в надежде на то, что подвернется работенка по погрузке или выгрузке, и лишь в XIX веке слово grève приобрело сегодняшнее значение любимого инструмента переговоров французских рабочих. – Примеч. автора.

Вернуться

67

Дорога вдоль берега реки (фр.).

Вернуться

68

Такое же имя – «Нептун» – было присвоено операции по высадке морского десанта союзных войск в Нормандии в 1944 году. Что это – совпадение или свидетельство того, насколько серьезно Париж воспринимает опасность наводнения? – Примеч. автора.

Вернуться

69

Дерьмо (фр.).

Вернуться

70

Произносится как «О», отсюда и каламбур.

Вернуться

71

Réseau Express Regional, Региональная экспресс-сеть – пассажирская транспортная система, покрывающая большую часть Парижа и окрестностей.

Вернуться

72

Влево (фр.).

Вернуться

73

Программа Парижской Олимпиады 1900 года, второй Олимпиады современности после Афинских игр 1896 года, включала такие виды спорта, как гольф, гонки на воздушных шарах, крокет, баскскую пелоту, поло, перетягивание каната и крикет. За «золото» в крикете сражались всего две команды – Англии и Франции, – но французская команда почти полностью состояла из британских экспатов. Матч играли в Винсенне 19–20 августа, Англия выиграла. – Примеч. автора.

Вернуться

74

Компания столичной железной дороги Парижа (фр.).

Вернуться

75

Не самому, конечно – Бьенвеню потерял руку во время инспекционной поездки по проверке системы безопасности на одной из железных дорог. – Примеч. автора.

Вернуться

76

Позже Бенар заказал Гимару столовую, которая ныне выставлена в музее Орсэ. – Примеч. автора.

Вернуться

77

Вегетализм (фр.), чистое вегетарианство.

Вернуться

78

Игра слов: cricket (англ.) означает и «сверчок», и «крикет».

Вернуться

79

Лига защиты сверчков в парижском метро (фр.).

Вернуться

80

Англосаксонский (фр.).

Вернуться

81

Венсенский замок – бывшая королевская резиденция, построенная в XIV веке на опушке леса. Район Дефанс – деловой центр Парижа, сосредоточение штаб-квартир крупнейших корпораций и банков, а также многоэтажных жилых домов.

Вернуться

82

Картофельная запеканка с мясом.

Вернуться

83

Полную историю тюрьмы читайте в моей книге 1000 years of Annoying the French. – Примеч. автора. (В русском переводе – «Мы любим ненавидеть друг друга».)

Вернуться

84

Который на самом деле установлен совсем по другому поводу. Золотой факел возле моста Альма (Pont de l’Alma) является копией в натуральную величину факела в руке Статуи Свободы, подаренного Парижу Нью-Йорком в 1989 году. Сама Статуя была подарена Америке Францией в 1886 году в честь столетия Американской революции. Да, французы ошиблись на десяток лет, но главное – внимание. – Примеч. автора.

Вернуться

85

Песни (фр.).

Вернуться

86

Провинциалка (фр.).

Вернуться

87

См. также главу 1, в которой вы найдете советы о том, как не раздражать парижан в других ситуациях. – Примеч. автора.

Вернуться

88

Прошу прощения, я выхожу (фр.).

Вернуться

89

Шокировать буржуев (фр.).

Вернуться

90

Счастливого пути (фр.).

Вернуться

91

Café de Flore расположено на углу бульвара Сен-Жермен и улицы Сен-Бенуа в Шестом округе Парижа. Знаменито тем, что всегда притягивало интеллектуальную публику. Работает с 1877 года.

Вернуться

92

Большие бульвары (фр.).

Вернуться

93

Bateau-mouche – прогулочный кораблик по Сене; досл. Bateau – кораблик, mouche – муха (фр.).

Вернуться

94

Лишь в IV веке н. э. город обрел свое нынешнее имя, ставшее аббревиатурой латинского civitas Parisiorum – город Паризи, по имени местного галльского племени. – Примеч. автора.

Вернуться

95

Что выглядит вполне логично, поскольку неудачно построенное на болотах здание университетского кампуса в Нантерре спровоцировало студенческие беспорядки в мае 1968 года. – Примеч. автора.

Вернуться

96

Президент Республики (фр.).

Вернуться

97

Интересно отметить, что Гюго написался в письме «Je vous serre la main» – «Жму вашу руку», – возможно, намекая на членство Греви в масонской ложе. Отец Гюго, генерал Жозеф Гюго, был масоном. В Париже всегда легче лоббировать интересы друзей семьи. – Примеч. автора.

Вернуться

98

По газонам не ходить (фр.). В дословном переводе звучит как «газоны запрещены». – Примеч. пер.

Вернуться

99

Англичане (фр.).

Вернуться

100

Подробнее о роли Парижа в мученической судьбе французской святой читайте в моей книге 1000 Years of Annoying the French. – Примеч. автора.

Вернуться

101

Тантамареска – стенд для фотографирования. Обычно это хардпостер или ростовая фигура со специальным вырезом-отверстием для лица (рук, ног), предусматривающие изображение персонажей в разнообразных позах и ситуациях на фоне экзотических пейзажей и интерьеров.

Вернуться

102

Свобода (фр.).

Вернуться

103

Аристократы (фр.).

Вернуться

104

Единство и неделимость Республики (фр.).

Вернуться

105

Да здравствует король! (фр.)

Вернуться

106

Свобода, равенство, братство (фр.).

Вернуться

107

Наполеон III загорелся идеей перестроить Париж, находясь в Саутпорте, на северо-западном побережье Англии, и некоторые предлагают переименовать Париж в Южный Саутпорт. – Примеч. автора.

Вернуться

108

Около 350 этих фотографий предосмановского Парижа, наряду с современными фотографиями этих же мест, представлены в книге «Париж до/после: XIX–XXI века», автор Патрис де Монкан. – Примеч. автора.

Вернуться

109

Благородный этаж (фр.).

Вернуться

110

Прекрасная эпоха (фр.).

Вернуться

111

Конец века (фр.).

Вернуться

112

Бокал шампанского (фр.).

Вернуться

113

План строительства автодорог для Парижа (фр.).

Вернуться

114

Самый большой в Корее. Южной, разумеется. – Примеч. автора.

Вернуться

115

Возможно, это совет для парочек, планирующих романтический ужин при свечах в Париже. – Примеч. автора.

Вернуться

116

Любовь (фр.).

Вернуться

117

Официально признано, что идеальная температура шампанского – около восьми градусов по Цельсию. Информация для тех, кто готов забыть о романтике и погрузить термометр в бутылку. – Примеч. автора.

Вернуться

118

Слова любви (фр.).

Вернуться

119

«Сумасшедшие двадцатые» – 1920-е годы.

Вернуться

120

Вечер (как мероприятие) (фр.).

Вернуться

121

Свидание (фр.).

Вернуться

122

Самое большое искусственное озеро в Париже на Уркском канале, пересекающем северо-восточную часть французской столицы; здесь же – парк де ля Вилетт.

Вернуться

123

Не скажу, что эта идея так уж хороша. Все-таки следует помнить, даже в любовном угаре, что это городской канал, а потому вода в нем грязная. Бедные влюбленные дурачки, которые отважатся нырнуть в воду жаркой летней ночью, рискуют в полной мере прочувствовать романтику turista (туристической диареи), кожных заболеваний или еще чего похлеще. – Примеч. автора.

Вернуться

124

Досл. «очень парижские» (фр.).

Вернуться

125

Я тебя люблю (фр.).

Вернуться

126

Почему бы нет? (фр.)

Вернуться

127

Здесь король продемонстрировал свою полную оторванность от повседневной жизни подданных: французские магазины традиционно были закрыты по воскресеньям после полудня и понедельникам. Неудивительно, что парижане отрубили ему глупую голову. – Примеч. автора.

Вернуться

128

Egalité (фр.) – равенство.

Вернуться

129

Массово (фр.).

Вернуться

130

Любовница (фр.).

Вернуться

131

Это было за десять лет до того, как он легализовал французские бордели. – Примеч. автора.

Вернуться

132

Мадемуазель (фр.).

Вернуться

133

Répondez s’il vous plaît (фр.) – Просим ответить (пометка на приглашениях).

Вернуться

134

Подробнее о вылазках Эдуарда в Париж и их далеко идущих геополитических последствиях см. мою книгу 1000 Years of Annoying the French. – Примеч. автора.

Вернуться

135

Подробнее о борделях в следующей главе. – Примеч. ав тора.

Вернуться

136

Здесь: на один вечер (фр.).

Вернуться

137

Булочник (фр.).

Вернуться

138

Пятое (в пятом) (фр.).

Вернуться

139

Семейный пансион (фр.).

Вернуться

140

В этом же месте (лат.).

Вернуться

141

Стиль «туаль де жуи» появился во Франции XVIII века. Именно тогда вошли в моду одноцветные принты, изображающие пасторальные сценки на белом или кремовом фоне.

Вернуться

142

Театр и кинотеатр категории «Х» – «только для взрослых».

Вернуться

143

Уверен, что с «Грязным Диком» возникла чисто языковая проблема – похоже, думали, что это будет звучать в духе американского салуна. Мне это напомнило историю с одной парижской знакомой, которая хотела открыть школу выпечки в Майами и планировала назвать свой веб-сайт French Tarts in Florida («Французские пироги во Флориде»). Должен признаться, сейчас я сожалею о том, что не отговорил ее от этой затеи. – Примеч. автора. (Здесь игра слов: Dick (англ.) – мужское имя Дик, но и половой член на сленге. То же со словом tart (англ.) – пирог и проститутка. – Примеч. пер.)

Вернуться

144

Комната (фр.).

Вернуться

145

Парижский бордель (фр.).

Вернуться

146

Удостоверение личности (фр.).

Вернуться

147

Дом свиданий (фр.).

Вернуться

148

Здесь: Верх эротизма (фр.).

Вернуться

149

Парижская полиция нравов.

Вернуться

150

Влюбленные (фр.).

Вернуться

151

Любовники (фр.).

Вернуться

152

Требуемый этикетом (фр.).

Вернуться

153

Бокал (фр.).

Вернуться

154

Где сад? (фр.)

Вернуться

155

Жорж Брак (фр. Georges Braque, 1882–1963) – французский художник, график, сценограф, скульптор и декоратор.

Вернуться

156

Помещение ресторана (фр.).

Вернуться

157

Этот треп обычно заключается в попытках объяснить, что за блюда указаны в меню, тем, кто не читает по-французски. Здесь бывает много туристов, но меню на английском отсутствует. Заведение плоть от плоти французское. – Примеч. автора.

Вернуться

158

Партизанский отряд (фр.).

Вернуться

159

Пальму первенства в этом смысле удерживает площадь Сталинграда (это для тех, кто не читал начало главы). – Примеч. автора.

Вернуться

160

Кафе-ресторан «Ле Тампль» (фр.).

Вернуться

161

Не слишком романтично (фр.).

Вернуться

162

Во Франции действует правило: les femmes sur la banquette – то есть дамы на скамейке, если речь идет о брассери со скамьями вдоль стен. Даже если скамеек нет, дама всегда садится лицом к обеденному залу. Женщина должна находиться в центре внимания мужчины. Проще говоря, мужчина должен смотреть только на объект своей страсти, а не глазеть по сторонам. – Примеч. автора.

Вернуться

163

Черт возьми! (фр.)

Вернуться

164

Барышня (фр.).

Вернуться

165

Право первой ночи (фр.).

Вернуться

166

Император (фр.).

Вернуться

167

Дома терпимости (фр.).

Вернуться

168

Высший шик (фр.).

Вернуться

169

Полную историю его любовных похождений в Париже можно прочитать в моей книге 1000 years of Annoying the French. Хотя Эдуард, конечно, предпочитал не ненавидеть, а соблазнять, как сексуально, так и дипломатически. – Примеч. автора.

Вернуться

170

Суаре, званый вечер (фр.).

Вернуться

171

Справедливости ради замечу, что на момент написания этой книги он уже не министр. – Примеч. автора.

Вернуться

172

Зарегистрированное наименование места происхождения (фр.). Обычно ставится на французских винах.

Вернуться

173

Как на мельницу (фр.).

Вернуться

174

Особнячок, загородный домик (фр.).

Вернуться

175

Во французском языке слово fille («девушка») может означать и проститутку. Поэтому, если в разговоре речь идет именно о девушке, лучше употребить jeune fille — «юная девушка», – чтобы никто не подумал, что она ко всему прочему промышляет проституцией. – Примеч. автора.

Вернуться

176

Bateau-Lavoir, «корабль-прачечная», – общежитие на Монмартре, в котором в начале XX века проживали многие художники.

Вернуться

177

Красавчик (фр.).

Вернуться

178

Будучи близоруким, я счел необходимым подойти к мсье Плюме и спросить, отчего такая дискриминация по отношению к очкарикам, на что тот ответил, что, возможно, у парня были «особые запросы». – Примеч. автора.

Вернуться

179

Французская песня (фр.).

Вернуться

180

Да здравствует Париж (фр.).

Вернуться

181

Желание (фр.).

Вернуться

182

Где же секс? (фр.)

Вернуться

183

На самом деле название песни звучит довольно жестоко: «Я тебя люблю – я тебя тоже нет». – Примеч. автора.

Вернуться

184

В переводе с английского mince – это мясной фарш. По-французски тот же «фарш» звучит как viande hachée. – Примеч. автора.

Вернуться

185

От англ. rat – крыса. Намек на мультфильм «Рататуй».

Вернуться

186

Багет, длинный белый батон (фр.).

Вернуться

187

Кризис (фр.).

Вернуться

188

Это кризис (фр.).

Вернуться

189

Блюдо дня (фр.).

Вернуться

190

Закуска, основное блюдо, десерт (фр.).

Вернуться

191

Торговец сырами (фр.).

Вернуться

192

Советы о том, как выжить в парижских очередях, см. в первой главе. – Примеч. автора.

Вернуться

193

Ресторатор (фр.).

Вернуться

194

Болезнь, по симптомам похожая на пневмонию, от которой в очень короткий срок погибли 29 делегатов съезда Американского легиона, проходившего в Филадельфии в июле 1976 года. В зале, где проходил съезд, работали кондиционеры, и считается, что именно они способствовали распространению инфекции.

Вернуться

195

Как еще узнать, хорош или плох ресторан, читайте дальше в этой главе. – Примеч. автора.

Вернуться

196

На русском языке этот роман вышел под названием «Наблюдая за французами. Скрытые правила поведения».

Вернуться

197

С удовольствием (фр.).

Вернуться

198

Яблочный пирог (фр.).

Вернуться

199

Могу добавить, что большинство японских ресторанов в Париже держат китайцы, а об индийской кухне у парижан вообще смутные представления. Если вы все-таки хотите отведать настоящей японской кухни, отправляйтесь на улицу Сент-Анн (Rue Saint-Anne), что рядом с Пале-Рояль, а лучшие рестораны индийской и шри-ланкийской кухни находятся между Северным вокзалом и Ля-Шапель. – Примеч. автора.

Вернуться

200

Alsatian (англ.) – эльзасский; немецкая овчарка.

Вернуться

201

Салат с теплым козьим сыром (фр.).

Вернуться

202

Закуски (фр.).

Вернуться

203

Коза (фр.).

Вернуться

204

Пирог с сыром (фр.).

Вернуться

205

Блюдо из картофеля с молоком, маслом и сыром (фр.).

Вернуться

206

Ростбиф (фр.).

Вернуться

207

Бабушка (фр.).

Вернуться

208

Водяная баня (фр.).

Вернуться

209

Кондитерский крем (фр.).

Вернуться

210

Рыба (фр.).

Вернуться

211

Приятного аппетита (фр.).

Вернуться

212

über – сверх (нем.).

Вернуться

213

Парижанки (фр.).

Вернуться

214

Стилист (фр.).

Вернуться

215

Worth (англ.) – достойный.

Вернуться

216

Клиент (фр.).

Вернуться

217

Подробности можно узнать в моей книге 1000 years of Annoying the French. – Примеч. автора.

Вернуться

218

Цветок (фр.).

Вернуться

219

Wart (англ.) – бородавка.

Вернуться

220

Ich bin (нем.) – Я есть… un parisien (фр.) – парижанин.

Вернуться

221

Художественный директор (фр.).

Вернуться

222

В полном смысле слова (фр.).

Вернуться

223

Мода (фр.).

Вернуться

224

Я давно это говорил. Прочитайте мою книгу «Разговор с улиткой» – и поймете, что зачастую в плохом обслуживании виноваты сами клиенты. – Примеч. автора.

Вернуться

225

Освобожденный (фр.).

Вернуться

226

Уроженка Страсбурга (фр.).

Вернуться

227

Провинция (фр.).

Вернуться

228

Лицеи (фр.).

Вернуться

229

Скованные (фр.).

Вернуться

230

Рубашка (фр.).

Вернуться

231

Юбка (фр.).

Вернуться

232

Брюки (фр.).

Вернуться

233

Высокий (фр.).

Вернуться

234

Ботинки (фр.).

Вернуться

235

Сумка (фр.).

Вернуться

236

Футболка (англ./фр.).

Вернуться

237

Где спортивная одежда? (фр.)

Вернуться

238

Игра слов: Ciné – кино (фр.); Sine qua non – То, без чего нельзя обойтись (лат.).

Вернуться

239

Оригинальная версия, недублированный фильм (фр.).

Вернуться

240

Любитель кино (фр.).

Вернуться

241

Миссия Кино (фр.).

Вернуться

242

Интимно связаны (фр.).

Вернуться

243

Букв. «сияние города» (фр.).

Вернуться

244

Это расценки за рабочий день. В истинно французском административном стиле парижская мэрия считает, что фильмы следует снимать с девяти утра до пяти вечера с понедельника до субботы. Сверхурочное время стоит 85 евро в час, а воскресные, праздничные и ночные съемки еще на 50 процентов дороже. Некоторые площадки требуют найма городского рабочего, un agent de la ville, которому за сверхурочную работу платят по 31 евро в час. – Примеч. автора.

Вернуться

245

На заметку: получите контракт на пристройку стеклянного

шара к верхушке Эйфелевой башни, чтобы она стала похожей на гигантский термометр, и сколотите состояние. – Примеч. автора.

Вернуться

246

Женщина (фр.).

Вернуться

247

Сыскная полиция «Сюрте женераль».

Вернуться

248

Конечно (фр.).

Вернуться

249

Роковая женщина (фр.).

Вернуться

250

Свобода, равенство, кино (фр.).

Вернуться

251

Зал коллекций (фр.).

Вернуться

252

Я (фр.).

Вернуться

253

Нет (фр.).

Вернуться

254

Творцы (фр.).

Вернуться

255

Комиксы (фр.).

Вернуться

256

Новый город (фр.).

Вернуться

257

Рассел Тайрон Джонс, более известный под псевдонимом Ol’Dirty Bastard (Старый грязный ублюдок) – американский рэпер.

Вернуться

258

Как мне потом объяснили, путаница с указателями возникла из-за того, что железнодорожная станция находится в Мëдоне, а сам музей Арпа – в соседнем Кламаре, и Мëдон никак не может взять в толк, с какой стати он должен рекламировать чьи-то музеи. Да здравствует французская бюрократия! – Примеч. автора.

Вернуться

259

Многие парижские художники озабочены созерцанием собственного пупка, но, по крайней мере, Арп нашел ему творческое применение. – Примеч. автора.

Вернуться

260

И другие (фр.).

Вернуться

261

Цитата про «храм» взята с веб-сайта музея. Забавно, что на странице сайта с поэтажным планом музея можно прочесть: «Расположение картин меняется каждое утро, еще до открытия музея, с учетом ситуации предыдущего вечера». Такое впечатление, что толпы посетителей проносятся по залам, словно снежные лавины, сметая все на своем пути. – Примеч. автора.

Вернуться

262

Впечатление (фр.).

Вернуться

263

Сериал «Еще по одной» (англ.).

Вернуться

264

Савояры (фр.).

Вернуться

265

Временное жилье, пристанище; квартира или дом, куда хозяин только наезжает, но не живет постоянно (фр.).

Вернуться

266

Нотариусы (фр.).

Вернуться

267

На неопределенно долгое время (лат.).

Вернуться

268

Здесь: с жильцами (фр.).

Вернуться

269

Строительные работы (фр.).

Вернуться

270

В этом названии бессовестный французский каламбур: la location означает «аренда» (а то, что по-английски называется location, для французов – la situation, то есть «местонахождение»). Шутка здесь, может, и не к месту, поскольку в этой главе речь пойдет о покупке жилья, а не об аренде, но я прибег к ней исключительно в качестве лишнего доказательства того, что французские каламбуры имеют свойство возникать в самое неподходящее время. – Примеч. автора.

Вернуться

271

У вас есть нормальный чай? (фр./англ.)

Вернуться

272

У вас нет капучино? (фр./ит.)

Вернуться

273

Мамы и папы (фр.).

Вернуться

274

Спасибо / Нет, спасибо (фр.).

Вернуться

275

Очень спокойная (фр.).

Вернуться

276

Объявления о продаже (фр.).

Вернуться

277

Такова жизнь (фр.).

Вернуться

278

Это что, туалет? (фр.)

Вернуться

279

В слегка утрированной форме я пересказал это в главе «Октябрь» своей книги A Year in the Merde. – Примеч. автора.

Вернуться

280

Французский словарь жаргонизмов, используемых в рекламных объявлениях, см. на моем веб-сайте www.stephenclarkewriter.com – Примеч. автора.

Вернуться

281

Деревня (фр.).

Вернуться

282

Большая студия (фр.).

Вернуться

283

О, сожалею (фр.).

Вернуться

284

Нет, нет, пожалуйста (фр.).

Вернуться

285

Нет, я настаиваю (фр.).

Вернуться

286

Удачного визита (фр.).

Вернуться

287

Координаты (фр.).

Вернуться

288

Литературный псевдоним (фр.).

Вернуться

Content

Кларк Стефан Париж с изнанки. Как приручить своенравный город