Михаил Майзульс

Идол, защищайся!

Культ образов и иконоборческое насилие в Средние века

Благодарю коллег, которые помогли этой книге появиться на свет и стать лучше: Григория Бакуса, Олега Воскобойникова, Галину Зеленину, Сергея Зотова, Сергея Иванова, Анну Пожидаеву, Михаила Реутина, Александра Сидорова, Павла Уварова и Дильшат Харман.

В основе книги лежат мои статьи, ранее опубликованные в журнале «Государство, религия, церковь в России и за рубежом» и в альманахах «Казус. Индивидуальное и уникальное в истории» и «Одиссей. Человек в истории». Все они были дополнены, переработаны и помещены в новый контекст.

Рецензенты Дильшат Харман, канд. искусствоведения, научный сотрудник Геттингенского университета, Ольга Тогоева, д-р ист. наук, главный научный сотрудник ИВИ РАН

Научный редактор Дильшат Харман, канд. искусствоведения

Редактор Павел Руднев

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта А. Казакова

Ассистент редакции М. Короченская

Корректоры Е. Воеводина, Н. Вилько

Компьютерная верстка А. Фоминов

Художественное оформление и макет Ю. Буга

© Майзульс М., 2023

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2023

* * *

Так откуда же идолы обретают величие, как не от людской прихоти и тщеславия? Здесь будут очень кстати насмешливые слова одного языческого поэта, у которого идол говорит: «Некогда я был стволом смоковницы, бесполезным куском дерева. Столяр же, не зная, что из него изготовить, почел за лучшее сделать меня богом».

Жан Кальвин.

Наставление в христианской вере, 1536 г.

Портрет В. И. Ленина написан в подарок первому съезду горянок и казачек Северного Кавказа, проходившему в городе Пятигорске.

Торжественное открытие уникального памятника вождю революции состоялось в день заключительного заседания съезда 25 июля 1925 года, на котором присутствовали почетные гости А. И. Микоян, С. М. Буденный, Клара Цеткин, командующий СКВО И. П. Уборевич.

В черные дни временной оккупации Пятигорска немецкие фашисты пытались уничтожить портрет Ильича.

Но даже израненный врагами портрет жил…

Пятигорск. Надпись на доске, установленной под скалой с портретом В. И. Ленина

(художник Н. К. Щуклин, 1925 г.)

Введение

Когда 27 января 1945 г. советские войска освободили Аушвиц, среди выживших узников был Примо Леви — молодой итальянский химик, позже ставший известным писателем. Как участник Сопротивления он был арестован фашистской милицией, а как еврей затем передан немцам. Он провел одиннадцать месяцев в лагере смерти, спасся и отправился в долгий и трудный путь в родной Турин. Из Польши он вместе со множеством бывших заключенных был переправлен в СССР и оказался в транзитном лагере, организованном под городком Старые Дороги в Белоруссии.

Однажды там устроили кинопоказ. Крутили американский фильм «Ураган» (режиссер Джон Форд, 1937). В основе его сюжета лежало противостояние между смелым полинезийцем Теранги и суровым губернатором-французом. В зале собрались обитатели лагеря и советские солдаты. «В героях фильма они видели не бесплотных персонажей, а друзей и врагов из плоти и крови, и эти друзья и враги были от них в двух шагах. Каждый поступок моряка зрители приветствовали оглушительным „ура“, опасно размахивая вскинутыми над головой автоматами; полицейских и тюремщиков осыпали страшными проклятьями, кричали им „Катись отсюда!“, „Чтоб ты сдох!“, „Долой!“, „Не тронь его!“. Когда после первого побега раненого, обессиленного моряка снова заковали в цепи и над ним с язвительной ухмылкой начал глумиться Джон Кэррадайн (исполнявший роль надзирателя. — М. М.), зал взорвало. Возмущенная публика истошно кричала, защищая невиновного; грозная толпа мстителей ринулась к экрану, их, в свою очередь, поносили и пытались остановить менее горячие из зрителей, которые хотели узнать, чем кончится дело. В полотно экрана полетели камни, комья земли, обломки дверей, кто-то, негодуя, даже запустил в экран ботинком и угодил точно между глаз ненавистному врагу, оказавшемуся как раз на переднем плане» (рис. 1)[1].

Зрители явно понимали, что на экране игровой фильм, а не хроника и что жестокий надзиратель — это актер. Но они приняли условность, которую им предлагало кино, вжились в нее, «позабыли» о ней и действовали так, словно верили в реальность происходящего. Их агрессия была направлена не на фильм (он явно произвел на них сильное впечатление), а на одного из персонажей. Страдания Теранги взывали к отмщению, и эмоции заставляли сыпать проклятьями и бросать в экран камни. Возможно, в тюремщике, измывавшемся над полинезийцем, многие из них видели немцев — врагов, которых удалось победить такой кровью, и мучителей, истязавших их в лагерях. Хотя фигуры, проецируемые проектором на белый экран, совсем не похожи на средневековые статуи святых или иконы, бурная реакция, описанная Леви, может многое рассказать о средневековом отношении к образу.

Рис. 1. Тюремщик, которого играет Джон Кэррадайн, с удовольствием наблюдает за наказанием Теранги.

Кадр из фильма «Ураган», 1937 г.

Мы целуем фотографии любимых и рвем фото тех, кого презираем, боимся или ненавидим. Эти предметы для нас эмоционально заряжены и символизируют нечто значимое: со знаком плюс или со знаком минус. Через фото и другие изображения мы вступаем в воображаемый диалог с теми, кто на них запечатлен. Глядя на лицо близкого человека, когда его нет рядом, мы вспоминаем о нем и чувствуем, что не одни. Уничтожая изображение недруга, мы даем выход аффекту, снимаем внутреннее напряжение или пытаемся справиться с чувством бессилия. Эти эмоции опираются на символическую связь между образом и человеком, которую устанавливает наша психика.

Но важно помнить о том, что в прошлом аналогичные действия часто приобретали иной — не символический, а буквальный — смысл (порой так происходит и сегодня). Его можно условно назвать магическим. Считалось, что через изображение можно действительно вступить в контакт с изображенным, воздействовать на него, влюбить его в себя или причинить ему вред. На аналитическом уровне символическое ясно отделено от магического. Однако на практике их границы не так очевидны: логика магического укоренена в символическом, а в символическом часто есть отголоски магического. Эти два слова не застывшие категории, а полезные условности, которые нам помогают описывать разнообразие верований и практик, существовавших в разных обществах в разные времена.

Последние десять лет я изучал приемы и знаки, с помощью которых французские, нидерландские, немецкие или английские мастера в Средние века представляли Другого (иноверца или еретика), превращали его во Врага и демонстрировали его связь с Врагом рода людского — дьяволом. Страх, презрение, ненависть и другие эмоции транслировались через визуальные коды, по которым создавали изображение. Они подсказывали зрителю, что он должен чувствовать и как действовать: по отношению к врагам веры, а порой и по отношению к самим образам[2].

В этой книге я хотел бы пойти дальше и поговорить о насилии над каменными, деревянными, металлическими телами, а также телами, написанными краской на стенах, досках, пергаменных или бумажных листах. Что провоцировало такую агрессию? Почему она была (и остается) так распространена? Какую роль она играла в религиозной жизни Средневековья и раннего Нового времени — эпохи Реформации и Контрреформации? Как насилие над телами изображений связано с религиозным насилием над телами живых (или уже мертвых) врагов? Конечно, католики и позже протестанты атаковали статуи или плоские образы, созданные художниками, со множеством разных целей. Однако большинство из них было связано с тем, как человек через изображение выстраивал отношения с миром невидимого, будь то Бог или дьявол, пытался активизировать силу, скрытую в образе, или, наоборот, доказывал, что тот мертв и бессилен.

Перед тем как погрузиться в историю культа образов, нам в первой части предстоит разобраться с терминами, которые мы сегодня чаще всего используем, говоря о физических атаках против изображений. Что такое иконоборчество, чем оно отличается от вандализма и что мы обычно зовем цензурой? И нужны ли вообще эти слова, или лучше от них отказаться?

Вторая часть посвящена тому, как средневековые читатели откликались на изображения демонов, грешников и других сил зла, которые смотрели на них со страниц рукописей. Подобно кинозрителям из Старых Дорог, они часто атаковали фигуры врагов, повреждая миниатюры. Тысячи книг до сих пор хранят такие «раны»: крошечные проколы, грязные пятна, выскобленные добела участки пергамена или бумаги, дыры, оставшиеся от аккуратно вырезанных или вырванных из листа фигур (рис. 2, 3). Что заставляло владельцев или случайных читателей манускриптов, которые в ту эпоху были настолько дороги, увечить изображения? Кому они хотели отомстить и чего боялись? Почему демонов и грешников так часто «ослепляли»? Какую силу приписывали образам духов тьмы и давно умерших мучителей Христа, языческих императоров или еретиков? Чтобы ответить на эти вопросы, я предлагаю изучить следы, оставшиеся на стольких страницах, и заняться историей зрительских практик. К этой главе примыкают два экскурса, которые вынесены в конец книги. Один посвящен выскобленным лицам или персонажам, специально нарисованным без лица, каких немало в средневековых еврейских рукописях, а другой — затертым гениталиям, борьбе с наготой и католической цензуре благопристойности на рубеже Средних веков и Нового времени.

Рис. 2. В этой рукописи, вероятно принадлежавшей Роберту Молемскому, основателю цистерцианского ордена, кто-то выскоблил до дыр или вырезал головы двух воинов, которые бичуют Христа.

Псалтирь из Сито (Псалтирь Роберта Молемского), конец XI или начало XII в.

Dijon Bibliothèque municipale. Ms. 30. Fol. 8v

Рис. 3. Ангел показывает душе умершего преисподнюю. В пламени на огромном звере сидит Сатана. Он одновременно повелитель ада и его узник — его ноги и руки за спиной связаны. Кто-то из читателей оставил у него лице дырку, через которую виден следующий лист.

Синодик. Россия, XVIII в.

Санкт-Петербург. Библиотека Российской академии наук. Арханг. Д. 399. Л. 13

Немалая доля изображений, созданных на средневековом Западе, представляет святых: мучеников, аскетов-пустынников, деятельных епископов, ученых-богословов, праведных королей или нищенствующих братьев-проповедников. Святые — особая категория умерших. Считалось, что после смерти они пребывают на небесах и ходатайствуют перед Богом за тех, кто чтит их память и взывает к их помощи. Они посредники между людьми и далеким, непостижимым Творцом. В них видели модели для подражания, идеал праведности и, что нередко оказывалось важнее, — могущественных патронов, чудотворцев и целителей. Они спасали от засухи, пожаров, саранчи и нечистой силы, освобождали из плена и застенка, лечили от всех мыслимых хворей и телесных невзгод (рис. 4). Св. Аполлония помогала страдающим от зубной боли, св. Маргарита — беременным и роженицам, а св. Себастьян и св. Рох защищали от чумы. Святым посвящали церкви, а по церквям называли кварталы и улицы. Годовщины их мученической гибели или тихого успения заполняли церковный календарь. Их именами нарекали новорожденных. Святые становились покровителями профессий, патронами религиозных братств, городов и королевств. Они воплощали коллективную идентичность множества групп. Их культ был одним из инструментов спасения, на который могли уповать христиане, и одной из ключевых опор власти Церкви. Святые могли быть милостивы и грозны: лечили и спасали, но могли и покарать за ослушание, богохульство, узурпацию их имущества и земель. От их имени клирики принимали дары и управляли огромными владениями, их местью грозили врагам и обидчикам[3].

Рис. 4. Семилетний мальчик Тома, который ослеп и был вынужден нищенствовать, отправился за исцелением к мощам короля Людовика IX Святого в аббатство Сен-Дени. Он приложил кольцо к реликварию со святыми останками, а потом к глазам. Из глаз и рта пошла кровь, и он прозрел. На этой миниатюре слева другой паломник приводит его в монастырь. Оба одеты в дорожные шляпы. К ним пришиты паломнические значки — знаки тех святынь, где они побывали, и одновременно защитные амулеты. Справа мы видим, как мальчик забирается к реликварию со статуей святого монарха, а перед ней на алтаре лежат другие реликвии. Среди них — корона, в которую, как считалось, была вставлена колючка из тернового венца Иисуса, а также гвоздь, которым он был прибит ко кресту.

Житие и чудеса св. Людовика. Париж, ок. 1480–1488 гг.

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Français 2829. Fol. 102

Рис. 5. Религиозная процессия посреди разгульного деревенского праздника: крестьяне несут на носилках раскрашенные статуи св. Губерта Льежского и св. Антония Великого.

Питер Брейгель Младший. Деревенская ярмарка (фрагмент), 1616–1635 гг.

Auckland. Art Gallery Toi o Tāmaki. № M1961/1

Сила небесных заступников присутствовала в этом мире в двух главных формах: реликвиях (прежде всего телесных останках — мощах) и изображениях (рис. 5). Их водружали на алтари, к ним обращались с молитвой, от них ждали откровений и чудес. Реликвии и образы были теснейшим образом связаны: мощи помещали в драгоценные реликварии, покрытые изображениями или сделанные в форме фигур, бюстов, голов, рук или реже ног святых; некоторые алтарные образы заключали частицы мощей; изображения, считавшиеся нерукотворными, почитали как реликвии; раки с мощами святых часто устанавливали за алтарями, на которых стояли образы, представлявшие их и их жития взору верующих[4].

В изображениях Христа, Девы Марии и святых видели земные тела небесных заступников, «живой» образ, с которым можно вступить в коммуникацию. Считалось, что он способен творить чудеса и наделен огромной силой, к которой можно приобщиться, увидев его и особенно к нему прикоснувшись[5]. Рассказывали, что в ответ на искреннюю молитву или, наоборот, непочтительность или агрессию со стороны богохульников, еретиков и иноверцев фигуры Бога и святых — в видениях или наяву — «оживают»: начинают двигаться, говорить, поворачивают голову, проливают слезы или кровоточат. Так деревянный, каменный, металлический или бумажный образ являл силу невидимого прообраза (рис. 6). Даже если все изображения, которые человек видел и к которым обращался на протяжении своей жизни, оставались немы и недвижимы, он мог верить, что порой они «пробуждаются» и в них невидимо пребывает святой.

Рис. 6. Священник причащает христианских детей, а статуя Девы Марии, «ожив», — еврейского мальчика, который вместе с ними вошел в церковь.

Готье де Куэнси. Чудеса Девы Марии. Франция, третья четверть XIII в.

Besançon. Bibliothèque municipale. Ms. 551. Fol. 31v

Такой образ — это не только объект, но и субъект. Он — вернее, действующий через него Бог или один из святых — видит и слышит, требует почтения, благосклонно принимает дары и карает за насмешки[6]. Изображению приписывают способность действовать, или агентность (agency)[7]. Рядом с ним люди во многих ситуациях ведут себя словно в присутствии самого небесного патрона. Агентность образа — это не абстрактная идея или литературная фикция, а мощная социальная сила, которая направляет чувства и поступки людей, позволяет им влиять на других и служит катализатором многих социальных связей.

Человек верен святому, но и святой должен быть верен тому, кто ему служит и приносит дары: материальные (золото и серебро, церковную утварь и облачения, запасы зерна и винные бочки) и имматериальные (молитвы, дни, месяцы или годы аскезы, добрые дела). В Средние века «отношения между святыми и паствой мыслились в привычных для людей того времени категориях взаимной верности и помощи»[8]. Однако, конечно, случалось, что святой не оправдывал ожиданий: не слышал просьб или не желал на них отвечать, не выполнял своих обязательств. И тогда некоторые верующие пытались через насилие над его реликвиями или изображениями принудить его к действию или наказать за то, что он остался глух к их беде. Потому третья часть книги посвящена практикам «силовой» молитвы: унижению или избиению статуй и икон. Нам предстоит разобраться в том, какую роль они играли в религиозной жизни средневековой Европы; как клирики проводили границу между почтительным принуждением и святотатством; как эта граница сдвигалась со временем.

Кто-то бьет или кидает на землю статую святого, чтобы заключенная в ней сила (сам святой) его услышала или чтобы наказать ее за «глухоту». В четвертой части я предлагаю поговорить о тех, кто атаковал те же изображения, стремясь доказать, что они пусты и мертвы. Протестанты в XVI в. утверждали, что в фигурах, которыми заставлены католические храмы, нет и не может быть никакой силы. Это идолы, созданные руками ремесленника, истуканы из дерева, камня или металла, которые не могут служить посредниками между Богом и человеком (как не могут служить посредниками и священники) (рис. 7). Они подменили собой Писание и узурпировали честь и любовь, которые человек должен адресовать лишь Господу. И не только не помогают спастись, а, наоборот, сеют среди простецов суеверия и губят души. Католики, стремясь накопить побольше добрых дел, тратят колоссальные суммы на создание и украшение мертвых истуканов, а бедняки — живые святые и истинный образ Божий — страдают от холода и голода. Идолов нужно извергнуть из Церкви и всех церквей (рис. 8, 9, 10).

Рис. 7. На этой миниатюре, украшающей «Золотую легенду» — сборник житий святых, который был необычайно популярен в позднее Средневековье, христинский «пантеон» противопоставлен языческому, истинная вера — ложной. На небесном престоле восседает Троица, а вокруг выстроились сонмы святых. На земле стоит стол-алтарь, на котором собрались девять идолов. Христианский Господь, единый в трех ипостасях, и святые изображены как живые, в красках, языческие боги больше похожи на статуи. Их тела монохромны. Это лишь истуканы, созданные руками человека.

Иаков Ворагинский. Золотая легенда (во французском переводе Жана де Винье). Брюгге, середина XV в.

Mâcon. Bibliothèque municipale. Ms. 3. Fol. 18

Рис. 8. Вскоре после иконоборческого восстания, вспыхнувшего в Испанских Нидерландах в 1566 г., Маркус Герардс Старший, который был убежденным кальвинистом, создал сатирическое изображение католической церкви, ее иерархии и семи таинств. Он показал «разлагающуюся» голову монаха, на которой, словно на огромной горе, копошатся десятки клириков. На макушке под балдахином восседает папа римский, окруженный грамотами индульгенций, кардинальскими шапками и епископскими митрами. Это источник его богатства — вокруг монахи несут ему мешки со звонкой монетой. Во рту чудовища священник служит мессу, а в ухе слушает исповедь. В одной глазнице епископ рукополагает священника, а в другой священник сочетает мужчину и женщину браком.

Вокруг таинств Герардс изобразил множество практик, которые кальвинисты отвергали как идолопоклонство: крестный ход — клирики торжественно несут монстранцу с освященной гостией, реликварии с мощами и статуи святых; паломники в широкополых шляпах с прикрепленными к ним значками приносят свечи к почитаемым образам; женщина и ребенок, встав на колени, молятся перед распятием, к которому привешены дары, принесенные верующими (восковые руки, деревянный костыль и т. д.), а мужчина кладет монетку в специальный сундук для пожертвований. Вместо волос у монаха-горы — клубки змей. Везде знаки суетности и обмана (лиса, обезьяна), упадка, нечистоты и смерти (сухие ветви, окутанные паутиной).

На первом плане группа кальвинистов закапывает в землю и на тачках свозит в огонь ненавистные им инструменты и приметы «папистского» культа: статуэтки святых, индульгенции, четки, чаши для евхаристии и другую литургическую утварь. Монах-гора с глазницами, ушами и устами, в которых копошатся клирики, — это огромный идол: глухой, немой и слепой (Пс. 113:13–15).

Маркус Герардс Старший. Аллегория иконоборчества, ок. 1566–1570 гг.

London. British Museum. № 1933,1111.3

Рис. 9. Кальвинистский храм в Северной Голландии. Никаких изображений: ни фресок, ни створчатых алтарей, ни цветных витражей с фигурами. Беленые стены, прозрачное стекло в окнах. В правом верхнем углу видны только два герба. В глубине прихожане слушают проповедь. Такие картины, каких сохранилось немало, не всегда отражали реальный облик церквей, очищенных от следов католического «идолопоклонства». Некоторые из них лишались только части убранства, а вопрос о том, что убирать, а что оставлять (статуи святых демонтируем, а как быть со скульптурой надгробий?), становился предметом конфликтов и торга. В любом случае перед нами кальвинистский идеал: торжество слова над образом, дематериализация сакрального.

Питер Янс Санредам. Интерьер церкви св. Одульфа в Ассендельфте, 1649 г.

Amsterdam. Rijksmuseum. № SK-C-217

Рис. 10. В 1761 г. Уильям Хогарт создал острую сатиру на проповедь методистов, которая доводит прихожан до исступления, и на характерный для католиков материализм культа, опирающегося на изображения. Проповедник держит в руках две куклы: Бога-Творца и Сатану. Ниже висят еще шесть кукол: Адам и Ева, апостолы Петр и Павел, пророк Моисей и первосвященник Аарон. Прихожане рыдают и заламывают руки. Многие прижимают фигурки Иисуса к груди, а некоторые вгрызаются в них, чтобы вместить в себя Бога. Хогарт высмеивает католический культ образов, представляя святых как театральных кукол. Этот лист, названный «Изображенный энтузиазм», при жизни художника не публиковался. В какой-то момент он убрал из него самые опасные детали, которые могли быть восприняты как атака на религию в целом, и выпустил под названием «Легковерие, суеверие и фанатизм». Однако исходные отпечатки сохранились, и «Изображенный энтузиазм» добрался до публики в коллекции работ Хогарта, выпущенной в конце XVIII в.

Уильям Хогарт. Изображенный энтузиазм, 1761 г.

Boston. Public Library

Идеологи Реформации (Лютер, Цвингли, Буцер, Буллингер, Кальвин, Нокс и др.) критиковали ритуализм, характерный для позднесредневекового благочестия. По их убеждению, Рим давно подменил внутреннее внешним, духовное — плотским, а путь к невидимому забаррикадировал бессчетными изображениями и символами. Все практики спасения, которые предлагала католическая церковь (почитание образов святых, паломничества, покупка индульгенций, чтение молитв по розарию и т. д.), на самом деле не приводят к Богу, а уводят от него или даже прямо ведут к его противнику — Сатане. А значит, предметы, которые склоняют христиан к идолопоклонству, необходимо убрать из храмов, выкорчевать из сердец и во многих случаях — уничтожить[9].

В этой истории есть очень важный момент: иконоборческое разрушение не всегда было стихийным и беспорядочным — часто оно строилось по определенным правилам и даже превращалось в ритуал. Стремясь десакрализовать «папистские» изображения, очистить пространство от этой «скверны» и деморализовать католиков, протестанты нередко совмещали физическое насилие с осмеянием, пародией и игрой. Потому в четвертой части я предлагаю разобраться в логике разрушения и символической механике религиозного бунта, в том, как в культуре Средневековья и раннего Нового времени смех был связан с насилием.

Большая часть практик и эмоций, о которых пойдет речь в этой книге, вовсе не осталась в далеком прошлом, а продолжает жить до сих пор — порой в новых, а порой и в тех же самых формах. В XX и XXI вв. уничтожение портретов и статуй остается одним из привычных методов протеста, катализатором революций и мощным символом свершившихся политических перемен. «В основе иконоборчества, — как емко формулирует историк Олег Воскобойников, — борьба с существующим визуальным порядком, за которым стоят отношения власти — как власти людей над людьми, так и власти идей над умами. Визуальный порядок и отражает отношения, и формирует их»[10].

Одни образы олицетворяют господствующий порядок, другие — волю тех, кто хочет его низвергнуть и заменить другим. Вокруг них кристаллизуются идентичности. За них и с их помощью воюют, убивают и умирают. Как и в прошлые столетия, агрессия против изображений, которые связывают с ненавистным режимом, враждебной страной, чуждой идеологией или конкурирующей группой, часто замешана на осмеянии. А в отношении к образам властителей — со стороны тех, кто их устанавливает или защищает, и тех, кто их критикует и низвергает, — слышны отзвуки религиозного и магического.

Если кто-то рвет портрет правителя или выкалывает ему глаза на фотографии, это покушение обычно воспринимается как большее «святотатство» (или более сильный поступок), чем повреждение надписи с именем первого лица. Изображения в нашем восприятии стоят ближе к изображенному, чем любой текст. Чтобы лучше понять логику тех, кто сегодня в разных концах мира атакует образы, и разобраться в эмоциях, которые мы испытываем, глядя на них или порой оказываясь в их числе, я предлагаю в этой книге обратиться к прошлому — Средневековью и эпохе Реформации, когда уничтожение изображений стало одним из главных методов религиозной борьбы.

Часть I. Образ, культ и насилие

История изображений не сводится к тому, что их вырезают из камня, отливают из металла, пишут красками на доске, собирают из цветных стекол, устанавливают в храме, дворце или посреди площади, а потом разглядывают. Мы обычно сталкиваемся с образами, созданными в прошлые столетия и тысячелетия, в музеях или в пространствах храмов, которые тоже напоминают музеи. В их стенах изображения, как правило, защищены от прикосновений металлическими ограждениями, стойками с канатами, стеклами витрин или силой запрета: «Не прикасаться». Еще чаще мы разглядываем их на альбомных репродукциях или на экране компьютера. А потому легко забываем о том, что любой образ (кроме того, что существует только в цифровой форме) — это не только визуальное послание, которое сканирует наш глаз, а потом интерпретирует мозг, но и нечто вещественное. «Образ-объект» (image-objet), как его называет французский медиевист Жером Баше[11]. Или, если выразиться на средневековый манер: не только образ (imago), но и вещь (res)[12]. Даже картина, написанная на холсте, или гравюра с фигурой святого, напечатанная на листке бумаги, трехмерны, и с ними порой взаимодействовали не только глазами, но и пальцами или губами. Что уж говорить о створчатых алтарях и тем более о рельефах и круглой скульптуре: от крошечных амулетов до огромных культовых статуй.

Рис. 11. Эта изуродованная статуя была найдена под кафедральным собором Берна в 1986 г. Кто-то (видимо, протестант-иконоборец) отбил голову Деве Марии и превратил тело ее мертвого Сына в обрубок без ног, рук и головы. Культ образов был упразднен в Берне в 1528 г. Сначала их вычистили из храмов. В 1533 г. меры были ужесточены: горожанам запретили держать статуи из дерева или камня даже дома. Исключение было сделано только для картин. Но им тоже нельзя было поклоняться. Год спустя власти распорядились их конфисковать, чтобы пресечь саму возможность идолопоклонства.

Пьета. Чехия, ок. 1400 г.

Bern. Historisches Museum

Рис. 12. Перед нами протестантская гравюра, созданная во время антииспанского восстания, вспыхнувшего в Нидерландах в 1566 г. Вдали кальвинисты сбрасывают с фасада церкви статуи и разбивают их на куски. На переднем плане они выметают идолопоклоннический сор: статуи святых, распятия, чаши для евхаристии и другие атрибуты католического культа. Слева клирики-«паписты» поклоняются папе, который, словно вавилонская блудница, восседает на семиглавом звере, символизирующем дьявола. Над ним парит демон. Он пытается спасти те же статуэтки, кресты, реликварии для мощей, монстранцы для гостий и т. д. В его левой руке — распятие, которое, вероятно, уже подверглось атаке иконоборцев. У Христа нет головы, левой руки и части торса. В подписи, сопровождающей гравюру, князь тьмы признает, что его власти пришел конец.

Протестантская сатирическая гравюра. Нидерланды, 1566 г.

Amsterdam. Rijksmuseum. № RP-P-OB-76.780

С тех пор как существует цивилизация, люди вступали с изображениями — духов, богов или святых — во множество разных отношений. C ними разговаривали, перед ними падали на колени, возжигали лампады и свечи, их окуривали благовониями, освещали, освящали и «оживляли», кормили и поили, приносили в дар и завешивали дарами, заворачивали в драгоценные ткани, облачали в роскошные одеяния, открывали и закрывали занавесями, носили в процессиях, ложились рядом с ними спать, брали их с собой на поле боя, обнимали и целовали, омывали водой, вином и маслами, сажали на троны, укладывали в кровати, пришивали их к одежде, чтобы никогда с ними не расставаться, соскабливали с них краску или откалывали фрагменты, которые потом уносили с собой. Образы воровали, избивали, бичевали и вешали, в них вбивали гвозди, их покрывали надписями, вымазывали нечистотами, сбрасывали с алтарей и пьедесталов, закапывали в землю, бросали в воду или кидали в огонь. И мотивы, которые побуждали людей почитать, отвергать или ниспровергать изображения, были чрезвычайно разнообразны и менялись от культуры к культуре и от эпохи к эпохе[13]. Изображения — один из многих предметов, которые повсюду окружают человека. Через вещи люди взаимодействуют с другими людьми, живыми или уже умершими, богами и всеми невидимыми существами, которыми они населяют мир, а также с идеями, которые утверждают или, наоборот, отвергают.

Повреждение и даже «убийство» изображений, видимо, столь же древняя практика, как и поклонение им. В зависимости от размера и материала образы увечили или разбивали на части (рис. 11, 12, 13). Нередко после такой атаки изображение продолжало «жить», а нанесенные ему раны напоминали о его бессилии и торжестве тех, кто его изувечил. Представим себе языческого идола. Христианский миссионер отбил ему голову, а потом оставил обломки под стенами опустевшего капища. В других случаях образ изменялся до неузнаваемости и приобретал новую идентичность[14].

Рис. 13. Карл II (1665–1700), последний испанский король из династии Габсбургов, завещал корону Филиппу, герцогу Анжуйскому — внуку французского короля Людовика XIV. Он взошел на престол под именем Филиппа V. Однако Габсбурги, правившие в Священной Римской империи, отказались признать утрату былых владений. Так началась Война за испанское наследство (1701–1714). В 1707 г. имперские войска овладели Неаполем, который тогда принадлежал Испании. После этого в городе свергли конную статую Филиппа V. Она была установлена всего за пять лет до того в честь визита монарха. На этой нидерландской гравюре памятник изображен предельно условно — без коня. Мы видим, как неаполитанцы молотами и крюками отбивают королю руки, кто-то стреляет в истукана из мушкета, а толпа ликует.

Гравюра Карла Алларда. Амстердам, 1707 г.

Amsterdam. Rijksmuseum. № RP-P-OB-83.133–52

Самый известный пример — статуя св. Веры, восседающей на престоле, которая хранится в сокровищнице монастыря в Конке на юго-западе Франции. Эта деревянная фигура, покрытая листами золота и усеянная драгоценными камнями, античными геммами и оттоновскими эмалями, была создана в несколько этапов в IX–X вв. Внутри нее хранился фрагмент черепа святой — тринадцатилетней христианки, по легенде принявшей мученичество в конце III в. при императоре Максимиане. Реликварий св. Веры считается самой древней культовой статуей, дошедшей до нас на средневековом Западе. Исследования показали, что головой юной мученицы служит позднеантичный бюст, который точно представляет мужчину. Возможно, это был кто-то из императоров[15]. Такие детали — по аналогии с колоннами или капителями, которые выламывали из языческих храмов или общественных зданий, а потом использовали при строительстве многих церквей, — можно назвать скульптурными сполиями.

Наконец, часто от изображения не оставалось и следа. Его уничтожали безвозвратно (сжигали или разбивали на мелкие куски) либо возвращали в состояние материи, которую можно использовать заново: например, переплавляли драгоценный металл в новую статую или отливали из него множество украшений. Сотворение и разрушение часто перетекают друг в друга[16].

Иконоборчество

Говоря о покушениях на образы, мы чаще всего обозначаем их одним из трех терминов: иконоборчество, вандализм и цензура. Хотя практики, которые за ними стоят, часто пересекаются, у каждого из этих слов своя история и свой веер смыслов и ассоциаций. Попробуем в них разобраться.

Слово «иконоборец» (греч. εἰκονοκλάστης — «эйконокластес») родом из Византии. Оно сложено из двух корней: εἰκών («образ», «подобие», «икона») и κλάω («ломать», «разрушать»)[17]. Из греческого оно позже пришло в латынь — врагов церковных образов стали называть iconoclastae. Однако существительное iconoclasmus появилось только в XVI в. В наши дни слово «иконоборчество» чаще всего используют для описания двух масштабных религиозных конфликтов: между сторонниками и противниками культа икон в Византийской империи VIII–IX вв. (рис. 14) и между католиками и протестантами в Европе XVI–XVII вв.

Рис. 14. Рядом со строками 25-го псалма «Искуси меня, Господи, и испытай меня… и я ходил в истине Твоей, не сидел я с людьми лживыми и с коварными не пойду» греческий мастер, живший спустя 200 лет после окончательной победы иконопочитателей, изобразил трех иконоборцев. Первый из них пытается затереть круглую икону Христа (imago clipeata). А кто-то из владельцев или читателей этой рукописи в ответ выскоблил лицо ему самому.

Псалтирь Феодора. Константинополь, 1066 г.

London. British Library. Ms. Add. 19352. Fol. 27v

Византийские критики иконопочитания, а позже лютеране, кальвинисты и пуритане, обличавшие католический культ образов как идолопоклонство, атаковали иконы и статуи, стоявшие в церквях, как нарушение второй заповеди: «Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, что на земле внизу и что в воде ниже земли. Не поклоняйся им и не служи им» (Исх. 20:4–5; Втор. 5:8). И те и другие считали грехом почитание изображений Христа, Девы Марии и святых. Они отказывались видеть в образах, написанных красками на доске или вырезанных из камня, инструмент, позволяющий вступить в контакт с их невидимыми прообразами. Протестанты отвергали сам культ святых и все практики спасения, которые были с ним связаны: молитвы перед изображениями, паломничества, вотивные (принесенные по обету — ex voto) дары. Их византийские предшественники восставали лишь против икон как объектов культа, против упования на силу изображений. Роль Богородицы и святых как небесных заступников и их почитание в других формах у них таких сомнений не вызывали[18].

В Новое и Новейшее время в Европе в ходе множества революций главным объектом агрессии стали не церковные образы, а портреты и статуи правителей, а также любые изображения, олицетворявшие «старый режим» (рис. 15, 16, 17). Вместе с секуляризацией политики слово «иконоборчество» тоже утратило строго религиозные ассоциации. Людей, которые сбрасывают с пьедесталов статуи королей или президентов, сбивают со зданий геральдические лилии, орлов, звезды и другие символы, сегодня тоже нередко именуют «иконоборцами». Кроме того, это слово приобрело более широкое значение, прямо не связанное ни с материальными образами, ни с физическим насилием над ними. Иконоборец — это ниспровергатель догм и традиций, человек, который демонстративно отвергает общепринятые или обязательные истины (и призывает других последовать его примеру).

Рис. 15, 16. В июле 1918 г. в Москве был снесен памятник императору Александру III, открытый в 1912 г. рядом с храмом Христа Спасителя. С государя «сняли» мантию. Затем ему отбили голову с короной и руки со скипетром и державой. На пустом постаменте установили картуш работы Веры Мухиной с надписью: «Здесь будет сооружен памятник „Освобожденный труд“». Однако это намерение так и не осуществилось, а постамент, оставшийся от монумента, уничтожили в 1931 г. вместе с храмом

Рис. 17. В начале Венгерского восстания 1956 г. толпа в Будапеште сбросила с пьедестала восьмиметровую статую Сталина, установленную в 1951 г. в честь семидесятилетия советского вождя. На его шею набросили металлические тросы, а ноги отпилили с помощью паяльных ламп. На этой фотографии мы видим поверженного истукана, которого отволокли на одну из улиц. На щеке кто-то начертал W. C. — «туалет», а на плече — «Убийца 25 миллионов». На других фотографиях, сделанных в этот день, видно, как люди бьют статую палками. Позже голову оторвали от плеч и водрузили на нее дорожный знак. Похожие фотографии, где толпа обступает сброшенную статую диктатора, кто-то садится ему на голову или ставит ногу на его бюст, в XX в. стали символами многих революций и радикальных политических перемен. Все они подчеркивают триумф восставших над некогда всесильным правителем или режимом.

Фотография Арпада Хазафи, 1956 г.

Сегодня и в работах историков, и в журналистике слово «иконоборчество» приобрело максимально широкий (порой слишком широкий) смысл. Его используют для описания атак против изображений в любых культурах и в любые времена: от древнейших цивилизаций (Междуречья, Египта, Индии, Китая) до наших дней. Главное, чтобы эти действия были идейно — религиозно или политически — мотивированы. Гибель изображений в ходе боевых действий, реконструкции памятников и перестройки городов либо их использование в утилитарных целях (взяли древнюю статую, которую нашли в поле, отрубили ей голову и превратили в подпорку для стены) иконоборчеством обычно не называют.

Слово «иконоборчество» вездесуще в исследованиях, посвященных тому, как христиане в IV–VI вв. уничтожали языческие статуи и храмы в Римской империи или в Новом Свете в ходе его завоевания испанцами и португальцами в XVI в. То же слово применяют, говоря о политике некоторых мусульманских властителей и народов по отношению к христианским, буддистским, индуистским и другим неисламским изображениям[19]. Его же мы без труда найдем в работах, посвященных Французской революции и Террору 1789–1794 гг., Парижской коммуне 1871 г., Русской революции 1917 г. и антирелигиозным кампаниям в СССР 1920–1930-х гг., Мексиканской революции 1910–1917 гг. и событиям 1920–1930-х гг. после нее (восстание кристерос и др.), Венгерскому восстанию 1956 г., Культурной революции в Китае (1966–1976), десоветизации Восточной Европы и бывшего СССР в конце 1980-х — начале 1990-х гг., «арабской весне» 2010-х гг. и т. д. Во всех этих случаях религиозные и политические революции, радикальные проекты по переустройству общества и смены режимов сопровождались массовым уничтожением изображений и символов, ассоциировавшихся со старым режимом или (отвергнутым) внешним господством.

Американский религиовед Брюс Линкольн в статье об антицерковном насилии во время Гражданской войны (1936–1939) в Испании дал удачное определение иконоборчества: «Намеренное и публичное уничтожение сакральных символов, призванное подорвать лояльность институции, которая использует эти символы, и полностью дискредитировать идеологию, которую эта институция проповедует». Даже если в иконоборчестве нет конкретного политического послания, оно обычно направлено против существующих отношений власти и иерархий. «Довольно часто оно применяется как инструмент завоевания или колониального угнетения (например, когда св. Бонифаций срубил священный дуб германцев в Гайсмаре, а миссионеры разрушили главное святилище бога Оро на Таити, что спровоцировало восстание против колониальной власти). С другой стороны, революционные движения также часто обращаются к иконоборчеству в борьбе с режимами, которые они стремятся низвергнуть»[20].

Удар по почитаемому образу почти всегда становится ударом по идентичности тех, кого он сплачивает и для кого дорог[21]. Приведу лишь один современный пример. 12 октября 1995 г. в праздник, посвященный Nossa Senhora Aparecida — статуе Девы Марии, давно ставшей национальной святыней Бразилии, протестантский телепроповедник Сержо Фон Хельдер совершил публичный иконоборческий выпад. Это произошло в эфире передачи, выходившей на телеканале евангелистов. Он принес в студию копию Nossa Senhora Aparecida и принялся ее обличать в духе ветхозаветной критики идолопоклонства: «Это просто кусок гипса, изготовленный человеческими руками… Есть ли что-то общее у Бога с подобной куклой — столь уродливой, столь отвратительной, столь убогой?.. Католическая церковь стоит на лжи… Этот образ ничего не способен сделать для вас». Придерживая статую за шею, проповедник нанес ей серию ударов руками и ногами (рис. 18). Позже он оправдывался, что хотел спасти верующих от опасности идолопоклонства, которое ведет в ад.

Рис. 18. Сержо Фон Хельдер атакует статую Девы Марии, 12 октября 1995 г.

У этого «перформанса», конечно, был и политический подтекст. В евангелической церкви Igreja Universal, к которой принадлежал Фон Хельдер, были крайне недовольны усилением католического присутствия в публичном пространстве. В частности, хотя по Конституции Бразилии религия отделена от государства, праздник, посвященный Nossa Senhora Aparecida, был объявлен нерабочим днем.

После того как кадры из передачи Фон Хельдера были показаны на крупнейшем бразильском телеканале TV Globo, многие католики восприняли случившееся не только как святотатство, но и как выпад против самой страны. Евангелистов стали обличать как чужаков, враждебных бразильским ценностям, воплощенным в католицизме и афробразильских культах кандомбле и умбанду.

Как писал историк Пол Джонсон, эта история «наводит на мысль, что религиозные, а заодно националистические чувства, как правило, выражены неявно». Они словно дремлют. Однако стоит кому-то покуситься на образ, который их олицетворяет, как они прорываются в публичное пространство и оскорбленные начинают говорить от имени образа. В такие моменты структуры идентичности, связанной с исповеданием, расой, этничностью или политической лояльностью, обнажаются и выходят на первый план[22]. В ситуации противостояния между различными группами значимые для них символы, в том числе священные изображения, приобретают намного большее значение, чем в мирное время, и превращаются в инструмент мобилизации.

Насилие против изображений редко существует само по себе. В ходе этнических или религиозных конфликтов, а также некоторых войн оно вписывается в масштабные волны уничтожения людей и символов, которые для них значимы, — прежде всего сакральных объектов и исторических памятников. Ровняя их с землей, стороны стремятся нанести удар противнику, выкорчевать его историческую память или стереть следы его пребывания на конкретной земле. Таких примеров не счесть. Тут и уничтожение армянских церквей на территории Турции после геноцида 1915–1916 гг., а потом на протяжении большей части XX в., и разрушение сербами и хорватами мусульманских памятников во время войны в Боснии в 1990-е гг. Архитектурные чистки тоже иногда называют «иконоборчеством».

Вандализм

У термина «вандализм» не такая давняя история. Он появился на свет в эпоху Французской революции и происходит от имени германского племени вандалов, которые в 455 г. взяли и разорили Рим. Его автором считается аббат Батист-Анри Грегуар (1750–1831), который поддержал революцию, выступал за отмену сословных привилегий дворянства и за реформу Церкви на новых началах. Несмотря на верность Республике, он критиковал эксцессы революционных толп, которые, атакуя символы монархии и феодального порядка (что, в его глазах, было верно), не щадили и шедевров искусства. Скорее, они не проводили между ними никакого различия и видели в статуях, рельефах и картинах опору монархии, сословного неравенства и церковного угнетения. Уничтожая памятники, оставшиеся от старого режима, они выражали свою ненависть к деспотизму, ликвидировали символы феодальных и церковных привилегий, прокладывали дорогу к обществу равенства.

Стихийное насилие сочеталось с централизованным террором против «бывших» и методичным уничтожением изображений королей, монархических символов, гербов и тех предметов, на которые они были нанесены. Аббат Грегуар писал в мемуарах, что придумал слово «вандализм», дабы покончить с тем, что оно означало (J’ai créé le mot pour tuer la chose). По его утверждению, вина за вандализм лежала не только на невежественных мужланах, но и на заговорщиках-контрреволюционерах и врагах-англичанах. «Только рабы и варвары ненавидят науку и разрушают памятники культуры. Свободные люди любят и берегут их»[23]. Конечно, и до Грегуара разрушителей памятников величали «готами и вандалами». Однако именно он превратил этот образ в полемическое понятие, которое используют до сих пор[24].

Стремясь спасти архитектурные монументы и изображения (например, королевские надгробия в аббатстве Сен-Дени) от демонтажа, сожжения или переплавки, защитники наследия пытались его деполитизировать (рис. 19). Они подчеркивали, что многие памятники прошлого — это не пережитки монархического порядка, а ценнейшие произведения искусства. Это «наследие» (patrimoine) принадлежит не дворянству и духовенству, а всем французам и должно быть сохранено для потомков. В ту же эпоху родилось и вошло в обиход еще одно понятие, призванное защитить творения прошлых веков, — «исторический памятник» (monument historique)[25]. 10 августа 1793 г. в период якобинского террора в Лувре заработал общедоступный музей. Коллекции, собранные французскими королями, были открыты для граждан Республики. А в 1795 г., после Термидорианского переворота, казни Робеспьера и завершения террора, историк-медиевист Александр Ленуар основал Музей французских памятников. В стенах первых музеев произведения, созданные в эпоху монархии, политически обезвреживались и осмыслялись как достояние нации.

Рис. 19. Пьер Лафонтен. Александр Ленуар не дает разрушить надгробие Людовика XII в аббатстве Сен-Дени, октябрь 1793 г.

Paris. Musée Carnavalet, Histoire de Paris. № D.3837

Этот процесс емко описала немецкая исследовательница исторической памяти Алейда Ассман: «Эпоха Просвещения принесла западному миру в середине XVIII в. почитание Античности и исторического наследия, что явилось важным элементом секуляризма и модернизации, а с начала XIX в. создало свою институциональную основу в виде исторической науки, архивов и музеев. Культ старины, увлечение ушедшими культурами, высокая оценка культурного наследия служили энергетическими компонентами современной западной цивилизации, которые превратили совокупность эстетики, искусства и исторического сознания в новую секулярную религию. Библиотеки, театры и музеи сделались современными храмами этой религии; археологи и филологи стали ее жрецами, а цели познавательного туризма, исторические реликты и древние руины превратились в святые места новых паломничеств»[26].

Называя кого-то вандалом, мы чаще всего подразумеваем, что им движет лишь слепой гнев или варварская страсть к разрушению, что он не понимает красоты и величия тех вещей, которые уничтожает. В этом слове сквозит презрение, но часто и страх перед вандалом. Нередко его действия оцениваются как иррациональные или лишенные смысла. Такое тоже бывает (когда человек что-то крушит в припадке безумия или в тяжелом опьянении), но обычно выбор, что сломать, разбить или изуродовать, все же чем-то мотивирован. Если мы считаем статую очередного вождя, которую разбили протестующие, символом угнетения и уродливым истуканом, не имеющим никакой эстетической ценности, то вряд ли назовем тех, кто его сокрушил, вандалами. У этого слова исключительно негативные ассоциации, а нам не захочется их осуждать[27]. Вандалами именуют не только людей, которые атакуют статуи и картины, но и тех, кто, к примеру, вырезает свои имена на колоннах античного храма или ломает двери вагонов в метро. В этом смысле поле значений «вандализма» шире, чем у «иконоборчества», и не ограничено атакой на изображения.

Швейцарский историк Дарио Гамбони соединил эти термины в названии своей книги «Уничтожение искусства. Иконоборчество и вандализм со времен Французской революции до наших дней»[28]. Само слово «уничтожение» (destruction) говорит о факте утраты и о том, что она была сопряжена с насилием. Оно точно описывает одни практики, но обходит другие. Важно помнить о том, что опасные или ненавистные образы часто не исчезают бесследно. Их различным образом «обезвреживают», калечат или переделывают во что-то новое.

Столь же осторожно нужно отнестись и к слову «искусство». На протяжении многих веков образы чаще всего увечили не потому, что в них видели «плохое искусство» или искусство вообще. Это понятие, которое нам так привычно, чаще всего не отражает целей, для которых их создавали. Магическая фигурка, икона и конная статуя государя сегодня легко найдут место в истории пластических форм или в художественном музее. Однако ни один из этих образов не задумывался именно как эстетическое высказывание. Современники часто восхищались их совершенством и мастерством их создателей. Однако у этих предметов были другие функции. Они помогали навести порчу на врага, установить связь с небесным патроном или утверждали власть монарха[29].

Причины, которые побуждали людей атаковать такие образы, обычно лежали в плоскости магических практик, религиозного культа или политических конфликтов. Большинство «вандалов» вряд ли задумывались о том, что ненавистные им изображения эстетически несовершенны, или мечтали, низвергнув старое искусство, проторить дорогу новому.

В XX в. художники-авангардисты порой покушались на признанные шедевры, чтобы их десакрализовать, освободить искусство и общество от их давящей власти[30]. Однако чаще мотивы были иные: политические активисты, например английские суфражистки, требовавшие предоставить женщинам права голоса, повреждали статуи и картины, чтобы привлечь внимание к социальным несправедливостям или политическому произволу. В 1914 г. Мэри Ричардсон (1882/1883–1961) порезала ножом картину Веласкеса «Венера с зеркалом» (1647–1651), висевшую в Национальной галерее в Лондоне. Она заявила, что пыталась уничтожить образ самой прекрасной женщины из мифологии в знак протеста против британского правительства, которое уничтожает «прекраснейшую героиню в современной истории». Речь шла об Эммелин Панкхёрст — основательнице движения суфражисток, которая тогда держала голодовку в тюрьме. Ричардсон критиковала тех, кто будет оплакивать участь картины, представляющей женщину, но равнодушен к тому, что делают с реальными женщинами. Не ставя под сомнение художественную ценность «Венеры», она противопоставляла искусство (которое прославляют) и справедливость (которую попирают)[31].

Когда мы говорим о Средневековье и раннем Новом времени, то надо помнить, что красота порой спасала образы от уничтожения по религиозным или политическим мотивам[32]. Однако причины, которые побуждали их атаковать, как правило, не были связаны с их эстетическими недостатками или спорами о природе искусства.

Цензура

Наконец, остается слово «цензура» (от лат. censura — «суждение», «мнение», «оценка»), которое, увы, всем прекрасно знакомо. Его обычно используют, когда речь идет об ограничениях, спущенных сверху: со стороны государства или религиозных властей. Запрет на издание или продажу книги, закрытие газеты или изъятие из нее крамольной статьи, перлюстрация писем, перечни табуированных тем и имен, которые нельзя публично упоминать (рис. 20). Понятие цензуры применяют не только к словам, распространяемым в письменной форме, но и к устным выступлениям (песням, спектаклям), изображениям (картинам, фильмам) и другим символическим формам (например, компьютерным играм). Их можно запретить к исполнению, положить на полку, «порезать» или заблокировать. Цензура бывает предварительной и последующей (карательной). Она редко ограничивается запретами: о чем не высказываться, что не писать, чего не показывать. Очерчивая круг недозволенного, власти часто диктуют и то, о чем следует говорить и как именно это делать. Надзор над газетными статьями, поэмами, театральными постановками или кинокартинами обычно сопряжен с давлением на их авторов. Объектом цензуры служат не только высказывания, но и высказывающиеся. В ее фокусе — вся цепочка, ведущая к читателям, слушателям и зрителям.

Рис. 20. Цензоры набрасываются на книжный текст, вымарывая, вырывая и выпиливая из него слова и фразы.

Шарль-Жозеф Травьес (1804–1859). Аллегория цензуры.

Amsterdam. Rijksmuseum. № RP-P-2015–26–396

Формы и цели цензуры чрезвычайно разнообразны. Настолько, что этому слову едва ли можно дать определение, применимое ко всем странам и временам. По формулировке Роберта Дарнтона, «может показаться, что цензура неизбежно существует повсюду, но повсюду значит нигде. Всеохватывающее понятие стерло бы все различия и, таким образом, потеряло бы смысл. Включать в цензуру запреты любого рода — значит превратить понятие цензуры в пустое клише»[33]. Но даже без всяких определений мы понимаем, что речь идет о контроле над распространением информации, что цензура — это институциональная практика, что она исходит от власти, но часто не сводится к формальным правилам. Она неразрывно связана с другими формами дисциплинирования и опирается на самоцензуру, которую порождает.

Как выглядит цензура изображений? Их модифицируют, чтобы убрать нечто запретное, вредное или опасное: на гравюре с фигурой обнаженной женщины ей замазывают промежность и груди; фотографию ретушируют или кадрируют так, чтобы с нее исчез неугодный политик; из документального или игрового фильма вырезают кадры, где насмешливо показана церковная процессия или вождь предстает недостаточно храбрым и мудрым. Кроме того, неугодные образы могут изымать или уничтожать, а также наказывать тех, кто их распространяет или даже владеет ими[34]. Один из примеров церковной цензуры (и одновременно визуальной политики) — попытки пап и других церковных властей XVII–XVIII вв. запретить создание и распространение образов Троицы в облике человека с тремя головами или тремя «сросшимися» лицами на одной голове[35].

Цензура сверху нередко рождает ответный отклик. Подданные или граждане из идейной солидарности продолжают ту же работу или из страха уничтожают образы, которыми опасно владеть. Классическим примером может служить история сталинского СССР, где фигуры опальных вождей и других «врагов народа» централизованно вырезали или вымарывали с плакатов и фотографий. Боясь репрессий, люди сами убирали изображения опальных руководителей с хранившихся у них плакатов или из книг и избавлялись от арестованных родственников в семейных альбомах (рис. 21)[36].

Рис. 21. Номер журнала «Огонек» (№ 11, 1344), вышедший 15 марта 1953 г., был полностью посвящен прощанию с Иосифом Сталиным. Позже кто-то старательно вычеркнул в тексте все упоминания о Лаврентии Берии и замазал на фотографиях его лицо. Видимо, это произошло после его ареста в июне или расстрела в декабре того же года.

Южно-Сахалинск. Сахалинский областной краеведческий музей

Словом «цензура» чаще всего называют действия современного бюрократического государства или церковных властей Нового времени. Тем не менее его можно встретить и в работах, посвященных более ранним эпохам. Но что называть цензурой, а что нет, часто весьма условно. Например, уничтожение статуй святых или алтарных образов протестантами, которые движимы ненавистью к идолам, скорее всего, охарактеризуют как иконоборчество. А вот вычеркивание каких-то слов и имен из рукописей или печатных изданий, вспомнив о папском Индексе запрещенных книг (1559–1948) или практиках тоталитарных режимов XX в., могут назвать цензурой. Порой это обозначение уместно, а порой скорее нет.

Тут показательна посмертная судьба Томаса Бекета, архиепископа Кентерберийского. В 1170 г. во время мессы в соборе он был зарублен четырьмя рыцарями короля Генриха II. Вскоре его стали почитать как мученика, а к его могиле потянулись толпы паломников — не только со всего королевства, но и из континентальной Европы. До Реформации никому из английских святых не посвящали больше церквей, чем ему. В 1538 г. король Генрих VIII, который за несколько лет до этого порвал с Римом, объявил культ Бекета вне закона. В глазах монарха святой архиепископ, боровшийся за независимость Церкви от короны, превратился в символ мятежа и потенциальное знамя католического сопротивления. Его саркофаг был уничтожен, останки выкопали и, возможно, сожгли; его имя и тексты посвященных ему служб, а также его изображения стали вымарывать и вырезать из богослужебных рукописей, часословов и других книг (рис. 22, 23)[37]. Эта политика похожа на книжную цензуру, которую по религиозным и политическим критериям проводили и проводят многие режимы. При этом она прямо связана с официальным иконоборчеством, которое было обращено против церковных образов (идолов), а оно вписано в более широкий контекст: историю строительства новой Церкви во главе с королем, а не папой, реформы культа и упразднение монастырей[38].

Рис. 22. Слева — сцена убийства св. Томаса Бекета. Справа — текст службы, где имя Thomas несколько раз было выскоблено.

Часослов. Южные Нидерланды, третья четверть XV в.

London. British Library. Ms. Stowe 22. Fol. 24v, 25

Рис. 23. Слева — сцена убийства св. Томаса Бекета. Справа — часть листа с молитвой, обращенной к нему, просто вырезана.

Часослов. Южные Нидерланды, третья четверть XV в.

London. British Library. Ms. Harley 2985. Fol. 29v, 30

Мы не всегда можем сказать, кто повредил тот или иной образ: официальный цензор или просто возмущенный зритель или читатель. В 1550 г. в Базеле вышло первое латинское издание «Космографии» немецкого гуманиста Себастьяна Мюнстера. В 1559 г. этот энциклопедический труд был включен в первое издание папского Индекса запрещенных книг — перечня еретических или аморальных сочинений, которые не дозволялось читать католикам. В экземпляре, который хранился в библиотеке королей Испании, видны следы правки, сделанной неизвестным католиком. Цензор (в кавычках или без), в частности, осудил похвалы в адрес Эразма Роттердамского (1469–1536). Все труды нидерландского гуманиста тоже были занесены в Индекс с грозной пометкой damnatus primae classis — «осужденный по первому разряду»[39]. В тексте, посвященном Эразму, в «Космографии» кто-то, в частности, вычеркнул слово «ученейший» — doctissimus. Заодно он прошелся пером по его гравированным портретам. И стоит взглянуть на то, как именно это сделано. На одной из страниц неизвестный заштриховал («зашил») Эразму рот и зарисовал его глаза черными кружками, так что на них появилось нечто вроде очков без дужек (рис. 24). В другой главе, где приводится еще один портрет Эразма (здесь уже в профиль), его почеркали еще более эмоционально. Вся фигура покрыта чернильными полосами, а на месте глаза осталось черное пятно — вольнодумца целенаправленно «ослепили» (рис. 25)[40].

Рис. 24, 25. Эразм Роттердамский.

Себастьян Мюнстер. Всеобщая космография (Базель, 1550. P. 130, 407).

Madrid. Biblioteca Nacional de España. № R/33638

Цензура чаще всего подразумевает запрет, изъятие или уничтожение. Параллельно ей существует немало неофициальных, стихийных практик, которые скорее построены на модификации образа. Чтобы выразить свое отношение к изображению, на него часто наносят — обличающий, оскорбительный, насмешливый или ироничный — текст. Например, в XVI в. кто-то из гугенотов выскоблил на фигуре ангела, нарисованного двумя столетиями ранее в соборе Сен-Назер в Безье, слова «варвары» и идолы[41]. Надпись нередко служит знаком победы над образом или его прообразом. Когда в 1527 г. войска императора Карла V Габсбурга взяли Рим, его солдаты-лютеране в нескольких местах написали на стенах Ватиканского дворца, в том числе поверх фресок, имя их духовного отца — Мартина Лютера[42].

Такие граффити, уже не имеющие отношения к цензуре, — один из множества приемов, которые позволяют «присвоить» или обезвредить чужой, ненавистный или опасный образ. Для этого его лишают привычного ореола сакральности и серьезности, высмеивают, унижают или помещают в новую рамку. Одна из распространенных практик — иронический комментарий. Часто его преподносят как прямую речь, вкладывают в уста изображенного. Например, на цоколе памятника Карлу Марксу, который в 1961 г. установили на Театральной площади в Москве, вырезан лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». В августе 1991 г. к этим словам приписали краской: «В борьбе против коммунизма». А потом эту надпись и вовсе перекодировали. Вместо призыва к объединению Маркс «покаялся» за советский эксперимент: «Пролетарии всех стран, простите меня»[43].

Кроме того, во время революций и при смене режимов монументы, которые олицетворяют прежний порядок, часто перекрашивают (в цвета победившей стороны и нового режима; в какие-то комичные и позорные цвета) или обряжают на новый лад. Посыл этого действа бывает различен. В 1989 г. в Варшаве руки статуи Феликса Дзержинского выкрасили в красный — как напоминание о крови, пролитой им и советскими репрессивными органами[44]. После Майдана 2014 г. на Украине массово стали сносить памятники Ленину, другим советским вождям и прочие монументы, оставшиеся от советской эпохи. В Запорожье активисты одели статую Ленина (установлена в 1964 г.) в громадную вышиванку, а постамент обклеили полосами с народным орнаментом. Как объяснил один из инициаторов этого действа, «украинизация» должна была защитить монумент от сноса. В 2015 г. Ленина переодели в форму футбольной сборной Украины. Но это его не спасло — год спустя его все равно демонтировали[45].

Разрушить и сохранить

В 1973 г. западногерманский историк Мартин Варнке в сборнике, посвященном истории иконоборчества, писал, что в наши дни уничтожение статуй возможно только в странах третьего мира[46]. Однако реальность вскоре продемонстрировала его неправоту. В конце 1980-х — начале 1990-х гг. после краха социалистических режимов по Центральной и Восточной Европе, а также странам бывшего СССР прокатилась волна, которая смела многие (а где-то почти все) памятники, оставшиеся от советской поры: фигуры Ленина, Маркса и Энгельса, монументы революции и изображения местных вождей. На этом история постсоветского иконоборчества вовсе не завершилась. Она продолжилась, в частности, в странах Балтии и на Украине после Евромайдана 2013–2014 гг. Там новые власти начали снос статуй Ленина и других монументов, которые не только напоминали о советском прошлом, но и олицетворяли российское влияние. Где-то их уничтожали по инициативе снизу, где-то демонтировали по решению местных администраций. Атаки на монументы выполняли несколько связанных функций. Они утверждали победу нового исторического нарратива, помогали мобилизовать сторонников, а порой направляли энергию активистов в безопасное русло[47].

В те же 2000-е гг. несколько волн «иконоборчества», которые подробно освещались в европейской, американской и российской прессе, поднялись за пределами Европы. Падение режимов Саддама Хусейна в Ираке и Муаммара Каддафи в Ливии, а также гражданская война в Сирии сопровождались низвержением статуй вождей и уничтожением других символов режима. Многие участники и внешние наблюдатели этих событий восприняли демонтаж однотипных «истуканов» как символ освобождения от тирании (рис. 26). Параллельно существовало «иконоборчество», которое вызывало на Западе всеобщее возмущение и осуждение. Талибы в Афганистане в 2001 г. взорвали две гигантские (высотой 55 и 37 метров) статуи Будды, вырезанные в скалах Бамиана еще в V или VI–VII вв. (рис. 27). А в 2010-х гг. боевики «Исламского государства» в Ираке и Сирии стали демонстративно разрушать памятники, оставшиеся от древних доисламских культур, например ассирийских быков в музее Мосула или монументы Пальмиры.

Рис. 26. 9 апреля 2003 г. после того, как американские войска взяли Багдад, на площади Фирдос была низвергнута двенадцатиметровая статуя Саддама Хусейна, установленная всего годом ранее в честь его шестидесятилетия. Кадры, сделанные в ходе ее разрушения, превратились в один из важнейших символов падения диктатуры. Демонтаж монумента с помощью троса начали сами иракцы, однако их было не так много, как могло показаться из некоторых репортажей, а вокруг стояли американские военные. Один из них накинул на голову статуи звездно-полосатый флаг, но это вызвало возмущение собравшихся иракцев, и его быстро заменили на иракский.

Фотография Джерома Делэя, 9 апреля 2003 г.

Рис. 27. Аннемари Шварценбах. Тридцатисемиметровая статуя Будды в Бамиане. Снимок 1939–1940 гг.

Helvetica Archives. № SLA-Schwarzenbach-A-5–20/174

Уничтожение древних монументов, которое практиковали исламисты, было мотивировано не только религиозной борьбой с идолами. Важно, что для них древние памятники олицетворяли светский, западный по своим корням культ исторического наследия; стремление национальных государств, с которыми они боролись, легитимировать себя через обращение к доисламскому прошлому и его престижным монументам. Разбивая, расстреливая из гаубиц или взрывая древности, они атаковали ценности, которыми так дорожили люди на Западе и вестернизированные элиты Востока, а также рассчитывали на вирусное распространение видео, на которых запечатлено разрушение[48].

Совсем недавно статуи, разбитые молотками или сброшенные толпой в воду, вновь появились на телевидении и в роликах на YouTube. Только теперь новости пришли не c Востока и Юга, а c самого Запада. 25 мая 2020 г. в Миннеаполисе во время ареста погиб чернокожий мужчина Джордж Флойд. Белый полицейский прижал его шею коленом к асфальту и продержал так восемь минут, несмотря на неоднократные просьбы «Я не могу дышать». Все это было снято на телефоны несколькими прохожими. Убийство Флойда спровоцировало волну протестов против расизма и полицейского произвола, которые проходили под лозунгом Black Lives Matter — «Жизни чернокожих важны». Митинги (порой приводившие к беспорядкам) охватили города США, а потом перекинулись в Европу.

Участники многих акций атаковали памятники, которые, на их взгляд, прославляли колонизаторов и расистов, олицетворяли политическое или символическое господство белых, легитимировали любое неравенство. Нападениям подверглись статуи Христофора Колумба (как зачинателя колонизации Нового Света), генералов-конфедератов, исторических деятелей, как-то связанных с рабовладением, и политиков, выступавших против эмансипации чернокожих или известных расистскими (по сегодняшним меркам) высказываниями.

Судьба памятников регулярно становится камнем преткновения в противостоянии между консервативной Америкой, сторонниками республиканцев, и либеральной Америкой, голосующей за демократов. На фоне поляризации общества вокруг личности Трампа и расового вопроса старые раны Гражданской войны и различные взгляды на историю Юга вновь провоцируют «войны памяти». Для сторонников сноса памятников Конфедерации коммеморация их военных легитимирует расовое неравенство и оскорбительна для потомков рабов. Защитники монументов Юга, напротив, убеждены, что «либералы и левые покушаются на их историческую идентичность», называют героев, сражавшихся за свое государство и свои семьи, преступниками и «пытаются довоевать Гражданскую»[49].

Как сформулировал в недавней книге «Битва за прошлое. Как политика меняет историю» американист Иван Курилла, поворот общественного внимания в сторону памятников, как правило, служит орудием мобилизации: против либерального истеблишмента для республиканцев и против Трампа и консервативного реванша — для демократов. «Мы видим, что американские „войны памяти“ обострялись в моменты, когда одна из ведущих партий оказывалась в глубоком кризисе. Атака на инициативу и символы доминирующего подхода к прошлому (на попытку многосторонней оценки атомной бомбардировки Хиросимы в период президентства Билла Клинтона и на памятники Конфедерации во времена Дональда Трампа) является способом мобилизации активистов и создания объединяющей идейной платформы, не связанной с конкретной повесткой дня, которая в такие моменты еще не сформирована»[50].

Протесты BLM начались и в Англии. Например, в Бристоле активисты сбросили в воду статую Эдварда Кольстона (1636–1721) — купца и одного из администраторов Королевской африканской компании, которая имела монополию на торговлю африканскими рабами (памятник был установлен, чтобы отметить его роль филантропа и щедрые траты на благотворительность). А в Лондоне демонтировали памятник Роберту Миллигану (1746–1809) — шотландскому купцу, совладельцу сахарных плантаций на Ямайке, где трудились африканские рабы, и одному из инициаторов строительства Вест-Индских доков. В одних случаях протестующие стихийно атаковали, покрывали граффити, обезглавливали и сбрасывали статуи с пьедесталов. Так, в Бристоле несколько манифестантов придавили шею металлического Кольстона так же, как в Миннеаполисе полицейский душил (фиксировал на земле) Флойда. В других случаях местные власти, откликаясь на требования BLM или стремясь избежать эскалации, сами демонтировали спорные монументы[51].

Атакам подвергались статуи, установленные в публичном пространстве. В них видели прославление изображенных, а значит, легитимацию наследия колониализма и рабовладения, которое нуждается в пересмотре. В ходе дискуссий, развернувшихся вокруг BLM и новой волны «иконоборчества», периодически звучали призывы убрать спорные изображения с площадей, улиц или фасадов общественных зданий в музеи — нейтральное пространство, которое их «обезвредит» и снабдит историческим комментарием.

В отличие от всех всплесков и волн политического иконоборчества, которые поднимались на постсоветском пространстве, в Европе и Америке в последние десятилетия, исламисты в Сирии и Ираке политизировали, а потому уничтожали не только современные монументы, установленные на улицах городов, но и музейные древности.

Очень часто визуальные образы атакуют, поскольку они воплощают нечто тебе враждебное и ненавистное, оскорбляют то, что для тебя самого значимо. Американский теоретик искусства и визуальной коммуникации Уильям Митчелл в книге «Чего хотят изображения?» напомнил о том, сколь по-разному они уязвляют и возмущают. «Одни оскорбляют зрителя, другие — объект, который на них показан. Одни оскорбляют тем, что принижают что-то ценное или оскверняют нечто священное; другие — тем, что прославляют нечто гнусное и презренное. Некоторые из них нарушают моральные табу и нормы приличия; другие оказываются политически неприемлемы, покушаются на национальную честь или без спроса напоминают о постыдном прошлом»[52]. Чтобы уязвить, оскорбить, высмеять или обесчестить недруга, можно атаковать его портреты или образы, которые ему дороги, а можно создать новый образ, на котором он предстанет в смешном, нелепом или позорном обличье[53].

Сегодня никого не удивляет, когда полемика кристаллизуется вокруг военных мемориалов, памятников вождям и других монументов, воздвигнутых режимами, которые еще правят или рухнули совсем недавно. Однако порой случается, что источником напряжения становятся образы, созданные сотни лет назад в совершенно ином религиозном и политическом контексте.

Первый пример — фреска Страшного суда, которую можно увидеть в болонском соборе Сан-Петронио. Она была написана около 1410 г. художником Джованни да Модена. Вслед за «Божественной комедией» Данте (Ад, XXVIII, 49–62) он поместил в преисподнюю и основателя ислама Мухаммеда[54]. Сверху от гигантского Сатаны, восседающего посреди своего инфернального царства, звероподобный демон тащит мусульманского пророка куда-то вниз. Он полностью обнажен, а вокруг его шеи обвивается змея (рис. 28). По другую сторону от Сатаны бес истязает фигуру, подписанную: «Вероотступник Николай»[55].

Рис. 28. Джованни да Модена. Страшный суд. Собор Сан-Петронио в Болонье, ок. 1410 г.

Преисподняя Джованни да Модена с Мухаммедом и Николаем вторит изображению узников ада на знаменитой фреске с пизанского кладбища Кампо-Санто, созданной почти за век до того. Там среди виновных в грехе гордыни мы видим человека в тюрбане, который идентифицируется подписью как Мухаммед ([M]acometto). Бес волочит его в звериную пасть, которая олицетворяет преисподнюю. За ним лежит Антихрист в высоком головном уборе, напоминающем папскую тиару или корону императора Священной Римской империи. Бесы сдирают с него кожу. Выше демоны отрубают и пожирают руки человека с выбритой на голове тонзурой. Она указывает на то, что он клирик. Рядом сохранилась надпись, которую исследователи читают как Questi ama cetro Machometto («Этот любит Магомета») или Questi ammaestró Machometto («Этот обучил Магомета»). И стоит то же имя: Niccolò или Niccolao.

По одной версии, это персонаж католических легенд об истоках ислама — христианский клирик-отступник по имени Николай, который, не сумев получить сан патриарха Александрии, Иерусалима или папский престол, стал наставником Мухаммеда и способствовал расколу христианства. Как некогда он помог отторгнуть часть верующих от Церкви, так теперь в преисподней бесы раздирают его на куски. Важно помнить о том, что на средневековом Западе ислам часто описывали как одну из христианских ересей[56].

По другой версии, это антипапа Николай V (1328–1330). Он был поставлен императором Людовиком Баварским (1328–1347), который враждовал с папой Иоанном XXII (1316–1334). Антипапская идеология императора в значительной степени опиралась на учение аверроистов Марсилия Падуанского и Иоанна Яндунского. Поскольку андалузский философ Аверроэс (Ибн Рушд), живший в XII в., был мусульманином, обличители антипапы Николая V выставили и того вероотступником. И вместе с Мухаммедом поместили среди раскольников и еретиков, покусившихся на единство истинной веры[57]. Как предполагает историк-медиевист Светлана Лучицкая, создатели пизанской фрески могли намеренно сблизить двух Николаев. Изобразив в аду отступника, ставшего учителем Мухаммеда, они одновременно изобличали его тезку-антипапу[58].

В любом случае важно помнить, что средневековые изображения преисподней, на которых среди прочих грешников демоны истязали Мухаммеда, были адресованы не мусульманам, а христианам. В современной Италии, где живет довольно крупная мусульманская община, многие церкви привлекают больше туристов, чем верующих, а любые изображения легко разлетаются по миру благодаря печатному станку и интернету, предсказуемо встал вопрос о том, что они оскорбляют ислам. В 2001 г. о болонской фреске заговорил Адель Смит (1960–2014) — радикальный мусульманский лидер, известный требованием убрать из школ распятия и запретить преподавание Данте в школах с большим процентом учащихся-иммигрантов. Он обратился к папе Иоанну Павлу II и архиепископу Болоньи Джакомо Биффи с призывом уничтожить или убрать фреску. В 2002 г. итальянская полиция арестовала пять исламистов, которые, как было объявлено, собирались атаковать базилику[59].

И для несостоявшихся террористов, и, вероятно, для некоторых мусульман, никак не связанных с радикалами, появление их пророка в когтях у демонов выглядело как богохульство и выпад в их адрес[60]. Образ, созданный в XV в., оказался на новой линии напряжения внутри самих европейских обществ. Его причины — в болезненном притирании между «старой Европой», с ее христианским наследием и светскими принципами, и все более многочисленными мусульманскими общинами. Несколько лет спустя вопрос об изображениях Мухаммеда (уже не средневековых, а новых) приобрел на Западе беспрецедентную остроту. В 2005 г. датская газета Jyllands-Posten выпустила материал о самоцензуре. Поводом для него стала ситуация, когда ни один иллюстратор из опасений за свою безопасность не согласился под своим именем иллюстрировать детскую книгу о Мухаммеде. Статья сопровождалась серией карикатур на пророка. Эта публикация спровоцировала возмущение многих мусульман Дании, массовые протесты в мусульманских странах, давление со стороны их правительств, волну угроз в адрес журналистов, акции солидарности со стороны других изданий, перепечатку этих рисунков и новых карикатур в ряде европейских газет, серию терактов и ожесточенную полемику о границах свободы слова и месте ислама и религии в целом в светском государстве.

Второй пример переносит нас из Италии в Германию. Там не так давно встал вопрос о том, что делать с изображениями Judensau («еврейской свиноматки»). Речь идет о небольших статуях, рельефах или росписях, которые известны в германских землях с XIII в. Они представляют иудеев, сосущих молоко у огромной свиньи — животного, которое для них воплощало нечистоту. На некоторых из подобных сцен они поднимали ей хвост, пожирали ее экскременты или прикладывали к ее заду свои печати. В позднее Средневековье и раннее Новое время такие фигуры устанавливали или писали красками на внешних стенах церквей и светских сооружений (частных домов, таверн, мостов), а также тиражировали с помощью гравюры на дереве. Изображения Judensau высмеивали и демонизировали иудеев, говорили: «Им здесь не место»[61]. Часть таких образов до сих пор сохраняется в городах Германии. Как на них смотреть и что с ними делать после холокоста?

В 2018 г. Михаэль Дюльманн, член берлинской еврейской общины, подал иск с требованием убрать Judensau со стены церкви Девы Марии в Виттенберге (рис. 29), поскольку такое изображение все еще является оскорбительным. Этот рельеф был выполнен на рубеже XIII–XIV вв. А сама церковь, на которую он помещен, сыграла важную роль в немецкой истории. В ней неоднократно проповедовал Мартин Лютер, именно там он венчался и крестил шестерых детей. В 1570 г. над фигурами была добавлена издевательская надпись: Rabini Shem hamphoras. Так назывался антииудейский памфлет — «Шем Хамфорас и происхождение Христа», — опубликованный Лютером в 1543 г. Эти слова — искаженный вариант древнееврейского выражения Shem ha-Mephorash («Шемхамфораш») — «явное имя». Поскольку в иудейской традиции произнесение имени Бога запрещено, его принято называть с помощью разных эпитетов или аббревиатур, созданных на основе текста Торы. В 1988 г., в пятидесятую годовщину Хрустальной ночи, под этим юдофобским рельефом была установлена мемориальная табличка c напоминанием о шести миллионах жертв холокоста[62].

Рис. 29. Judensau на стене церкви Девы Марии в Виттенберге, рубеж XIII–XIV вв.

Все судебные инстанции, которые рассматривали иск Дюльманна, отклонили его ходатайство. Их позиция состояла в том, что антисемитский посыл этого изображения нейтрализован контекстом, в который оно сейчас помещено. Табличка, напоминающая о шести миллионах убитых, ясно говорит, что этот средневековый образ — свидетельство юдофобии, которая в XX в. привела к геноциду. Однако, на взгляд Дюльманна, этот контекст слишком метафоричен, а потому недостаточен. Необходимо разъяснить, как изображение Judensau, остающееся на стене церкви, где проповедовал Лютер, связано с историей немецкого антисемитизма. А для этого его нужно демонтировать и перенести в музей. Иск, поданный Дюльманном, стал катализатором общественной дискуссии и публичных акций с требованиями убрать образы ненависти. Одни ратуют за музеефикацию таких изображений, другие — за то, чтобы их не трогать, потому что они давно утратили оскорбительный заряд, превратились в исторические монументы, а их присутствие в публичном пространстве не сеет ненависть, а напоминает о трагичных страницах прошлого[63].

Так следует ли демонтировать Judensau? На этот вопрос не может быть однозначного ответа. Но я полагаю, что нет. Вероятно, сегодня мало кто из немцев считывает изначальный смысл таких изображений и понимает, кого и как они расчеловечивают. Большинство образов ненависти, созданных столько столетий назад, обезврежено исторической дистанцией. Этим Judensau все же отличаются от антисемитских карикатур XIX в. или нацистских плакатов. И тем не менее мифы, которые транслировали такие изображения, в Средние века вели к кровавым погромам, а в XX в., уже в новой форме, стали в Германии катализаторами дискриминационных законов и индустриального геноцида. Нацистский антисемитизм опирался на идею расы, а не на религию. Однако его корни восходили к христианским представлениям о евреях как о врагах Бога и участниках дьявольского сговора. Как пишет Моника Блэк в недавней книге «Земля, одержимая демонами. Ведьмы, целители и призраки прошлого в послевоенной Германии», подобные идеи циркулировали очень долгое время и для множества людей стали частью их представлений о том, как все устроено в мире. «Несмотря на табуирование этих ассоциаций после 1945 г., они в той или иной форме пережили Третий рейх»[64]. Это прошлое вовсе не так далеко от нас, как Средневековье. Еще не так давно имена христианских детей, якобы замученных иудеями, значились в церковных календарях, а в церкви, где (некогда) хранились гостии со следами крови, якобы выступившей после атак со стороны иудеев, шли паломники. И сегодня найдется немало людей, для которых эти мифы вовсе не мифы[65].

Если такие предметы или изображения остаются в публичном пространстве, хорошо видны и о них говорят (и тем более спорят), значит, они все еще принадлежат прошлому, которое полностью не ушло в прошлое[66]. А потому исторический комментарий (в данном случае о том, как христианские мифы о евреях вели к кровавым преступлениям против них) на мемориальной табличке или в буклете, который можно взять в церкви, — явно здравый подход. Следы прошлого сохраняются, но получают новую рамку.

Однако стоит ли ждать, что все памятники и объекты, связанные с враждой, угнетением и другими формами зла, пройдут очищение комментарием? Трудный вопрос. Чтобы такая переоценка не превратилась в обязательную формальность, она скорее должна быть выборочной. Требование перенести в музеи или просто убрать с глаз долой все следы далекого прошлого, которые олицетворяют несправедливость и кому-то причиняют боль, рискует подменить действительные изменения в обществе очистительным ритуалом.

Iconoclash

Как охватить весь спектр практик, которые связаны с повреждением и уничтожением изображений? Привычного словаря для этого явно не хватает. За последние десятилетия историки, антропологи и социологи предложили немало типологий насилия над образами, которые призваны уйти от привычной триады иконоборчество — вандализм — цензура. Они учитывают две главные оси: мотивы / цели «иконоборцев» и глубина / обратимость повреждений.

В 2002 г. в Центре искусства и медиатехнологий в Карлсруэ (Германия) прошла выставка «Iconoclash. По ту сторону войн образов в науке, религии и искусстве». Неологизм Iconoclash, предложенный французским философом и социологом науки Бруно Латуром, отсылает к слову iconoclasm (англ.) или iconoclasme (фр.) — «иконоборчество», но трансформирует его изнутри. Clash по-английски означает «столкновение», «конфликт», «противоречие». Iconoclash — противостояние вокруг образов, по поводу образов и с помощью образов. Это понятие шире, чем «иконоборчество», которое обычно подразумевает физическое уничтожение или повреждение изображений. Iconoclash — далеко не всегда.

В статье, открывающей том, который был издан к выставке, Латур предложил рабочую классификацию иконоборцев. Он стремился учесть пять ключевых факторов: цели, которые они преследуют; роль, которую приписывают уничтоженным образам; эффект, который уничтожение производит на тех, кто ценит или почитает эти образы; как иконоборцы интерпретируют их реакцию; какой эмоциональный эффект разрушение производит на самого разрушителя. В итоге получилось пять типов, которые Латур для простоты назвал латинскими буквами от А до E[67].

А-иконоборцы стремятся освободить верующих от любых изображений, видят в них помеху на пути к истине, красоте и святости. По их убеждению, образы не только не помогают на этом пути, а преграждают его. Нужно вызволить верующих из плена заблуждений, в котором они оказались, уповая на силу изображений. К этому типу, по мысли Латура, относятся классические иконоборцы: византийцы, отвергавшие культ икон, протестанты, а также активисты политических трансформаций, например Культурной революции в Китае[68].

В отличие от них, B-иконоборцы не пытаются построить мир без образов, не отрицают их роль посредников между человеком и ценностями (истиной, красотой или святостью). Их не устраивает, что эту роль приписывают образам, которые они считают неверными, опасными или устаревшими. Вместо этого они проповедуют переход к новым образам-посредникам или к верному пониманию образов. Таков Малевич с его черным квадратом и другие художники-новаторы, мечтавшие о новом искусстве, которое займет место старого. Таков буддистский мудрец, который тушит сигаретный бычок о голову статуи Будды, чтобы показать, что и она принадлежит к миру иллюзий[69].

К типу C Латур относил тех, кто (физически или вербально) атакует образы, принадлежащие их врагам и оппонентам. Разрушая изображения, которым те поклоняются или которыми дорожат, такие иконоборцы стремятся их деморализовать и подорвать их идентичность.

Есть еще «невинные вандалы» — это тип D. В отличие от обычных вандалов, которые уничтожают изображения по неведению, из алчности, страсти к разрушению или в безумии, «невинные вандалы» заняты не разрушением, а созиданием. Но по ходу дела что-то уничтожают, и другие называют их разрушителями. Тут можно вспомнить об архитекторах, которые, возводя новые здания и благоустраивая города, сносят старые памятники (часто с множеством изображений внутри и снаружи) и целые кварталы. К этой группе Латур относит и реставраторов, которые, восстанавливая изначальный облик какого-то предмета, здания или археологического комплекса, нередко чем-то жертвуют. Например, чтобы возвратить готической церкви, перестроенной в стиле барокко или классицизма, средневековые черты, декор XVII–XVIII вв. часто приходилось демонтировать[70].

Наконец, к типу E, который для нас здесь не так важен, принадлежат люди, одинаково чуждые иконопочитанию и иконоборчеству. Они не разрушают образы, а поднимают их на смех, иронизируют над ними и теми, кто их почитает. Для них важнее всего бескомпромиссный, раблезианский смех и право на религиозное и политическое богохульство, которое они считают необходимым для сохранения гражданской свободы.

Еще более сложная типология была разработана Фабио Рамбелли и Эриком Рейндерсом в книге «Буддизм и иконоборчество в Восточной Азии»[71]. Они попытались описать весь спектр причин, которые приводят к повреждению или гибели изображений. Как и Латур, они не ограничивают свое внимание физической агрессией и учитывают действия, которые, не меняя форму изображений, понижают, повышают или просто изменяют их статус.

Самый простой пример — демонтаж и радикальная смена контекста. Например, статую, установленную посреди площади или на фасаде общественного здания, переносят в музей. Либо ее перемещают в парк поверженных памятников, какие стали создавать в Восточной Европе после падения коммунистических режимов в конце 1980-х — начале 1990-х гг. В 1991 г. в Москве демонтированные статуи советских вождей (Ленина, Сталина, Дзержинского, Брежнева) начали свозить на Крымскую набережную, к новому зданию Третьяковской галереи. Год спустя там официально был создан Музей скульптуры под открытым небом (ныне это место хорошо известно как парк «Музеон»). Аналогичный, но более политизированный Парк статуй (Scóbórpark) в 1993 г. был открыт в Будапеште. Туда отправили 61 монумент, а над входом поместили табличку со строками стихотворения Дьюлы Ийеша (1902–1983) «Одной фразой о тирании», которое было впервые опубликовано во время Венгерского восстания 1956 г.[72]

В музее или парке фигура властителя, которая ранее прославляла изображенного, воплощала мощь режима и демонстрировала его власть над пространством, теряет свой прежний политический статус и «превращается» в исторический артефакт. В таких местах памятники часто остаются без пьедесталов или лежат поваленные. Это напоминает об их бессилии, идеологическом крахе тех, кто их устанавливал, и торжестве новой власти, которая отправила их на свалку истории. Музеефикация поверженных монументов позволяет их физически сохранить, не стирать травматичное или ненавистное прошлое, а переосмыслить его. Это новая мемориальная практика. Однако такой парк не просто музей, а знак победы нового над старым, своих над чужими. И в этом он близок таким древним практикам, как демонстрация трофеев, отнятых у врага, или вывоз святынь, которые он почитал.

Первая ось, которую в своей типологии иконоборческих практик учитывают Рамбелли и Рейндерс, — это намеренность/ненамеренность. На одном краю спектра находится воздействие природных стихий или животных (например, насекомых-древоточцев) — разрушение, за которым не стоит человеческая воля[73]. На другом — целенаправленные действия человека.

Вторая ось — это суть намеренных действий. Очень часто изображения атакуют, чтобы их унизить, изуродовать или уничтожить (malevolent iconoclasm). Однако во многих случаях они страдают, меняются до неузнаваемости или даже гибнут из-за действий, призванных их улучшить (benevolent iconoclasm), как переделка старого образа в новом вкусе или (неудачная) реставрация.

Третья ось — тип атаки и последствия, к которым она ведет. Крайний случай тут — бесследное исчезновение изображения. Например, когда гравюра, напечатанная на бумаге, или статуя, вырезанная из дерева, превращается в огне в кучку пепла. Однако чаще образ не исчезает полностью: каменную статую разбивают — она теряет форму, но ее фрагменты, к примеру, используют при кладке стены. Или статуя сохраняет облик человеческой фигуры, но ее частично «увечат»: обезглавливают, стесывают ей лицо, откалывают нос или отбивают руки. В итоге у Рамбелли и Рейндерса получилась таблица, которая соотносит разные типы действий (см. ниже)[74].

Религиозные практики, которым посвящены следующие главы, лежат внутри спектра, описанного Рамбелли и Рейндерсом как «враждебное» или «благонамеренное» иконоборчество. Исследователи применяют термин «иконоборчество» в максимально широком нейтральном значении. У них он означает любую (словесную или физическую) агрессию против изображений. Поскольку в этой книге я буду много говорить о классическом иконоборчестве как об идейной войне с идолами, здесь такое словоупотребление не подойдет и только запутает. Однако их таблица ценна другим: она сразу показывает, сколь множественны мотивы, которые побуждают людей повреждать или уничтожать визуальные образы, и сколь сложно их разложить по полочкам и разделить на типы. Ведь действия могут быть идентичны по форме и принципиально различны по замыслу и эмоциям, которые лежат в их основе.

Рис. 30. Аутодафе в Вальядолиде в 1559 г. На костер ведут протестантов во главе с доктором Августином де Касалья. Их обвинили в отрицании чистилища, заступничества святых, пяти из семи таинств, индульгенций и т. д. Над процессией на шестах несли кукол, представлявших еретиков, которые уже умерли и не могли быть казнены. Одна из таких фигур замещала донну Леонору де Буйеро, в доме которой они собирались.

Клас Янсон Висхер II (?). Аутодафе в Вальядолиде (21 мая 1559 г.). Первая половина XVII в.

Amsterdam. Rijksmuseum. № RP-P-OB-2497

Например, один предмет (еретическую книгу или недозволенный образ) бросают в огонь из ненависти — чтобы его уничтожить; другой — с почтением, дабы принести его в жертву и умилостивить Бога или богов[75]. В разных культурах и в разных контекстах пламя воспринимается в первую очередь как стихия карающая, очистительная или возносящая дары от человека к высшим силам[76].

На одном краю спектра находятся, например, куклы, представлявшие беглых или умерших преступников, которые отправляли в костер или вешали вместо них. В Европе раннего Нового времени эта практика, известная как executio in effigie («казнь через изображение»), широко применялась светским и церковным правосудием (рис. 30)[77]. Сегодня этот юридический ритуал больше не существует. Однако он сохранился как неформальная практика, способ выразить ненависть и символически поквитаться с врагом. Куклы, представляющие политических оппонентов или ненавистных правителей, их портреты и фотографии часто сжигают, вешают или как-то еще унижают/уничтожают во время митингов, массовых волнений и революций.

На другом краю — вотивные фигурки из воска в форме частей тела, органов и различных предметов. Во многих святилищах их складывали на алтари, вешали рядом с ними или прикрепляли к почитаемым образам — эти практики много где до сих пор живы. В Фатиме (Португалия), одном из важнейших центров паломничества для современных католиков, такие дары и сегодня приносят Деве Марии. Их принято кидать в огонь: здесь пламя не наказывает или очищает, а усиливает молитву, призывает Богоматерь смилостивиться над человеком и даровать ему исцеление или другую помощь. Сожжение дара — это жертвоприношение, обращение к Небесам[78].

В разных традициях огонь используют для уничтожения «святого мусора» — предметов, которые, как считается, наделены благодатью или соприкасались со святынями, а значит, впитали часть их силы, тоже приобрели особый статус. Например, в современных православных церквях, как показывают наблюдения историка Дмитрия Антонова и антрополога Дмитрия Доронина, тряпки, которыми протирали иконы или мыли пол, обертку от церковных товаров, поминальные записки, календари, журналы или открытки с изображениями креста или икон обычно не выкидывают, а сжигают. Пепел хоронят в специальных ямах или закапывают в земле, по которой никто не ходит. Тем самым, как считается, их утилизируют, не оскверняя, и не дают никому случайно или специально их осквернить. Предметы из несгораемых материалов (стекла и металла) нередко тоже обжигают в печи. Пламя как будто снимает с них благодать, накопленную благодаря соприкосновению с сакральными объектами: иконами или святой водой. После этого их уже закапывают в землю[79]. Различные практики обращения со «святым мусором» и старыми ненужными иконами — явный пример benevolent iconoclasm, о котором писали Рамбелли и Рейндерс.

Повреждения, нанесенные изображению из стремления навредить и из веры в его силу, часто оказываются очень похожи, а порой и вовсе неотличимы. В следующей главе я предлагаю поговорить о «ранах», оставленных в тысячах средневековых рукописей; о том, как читатели, портя миниатюры, стремились поквитаться с врагами веры или, наоборот, заручиться силой, скрытой в книжных листах, и о том, почему столько демонов, грешников, а порой и святых, изображенных на страницах манускриптов, были «ослеплены».

Часть II. Зачем «ослепляют» изображения?

«Дома [приемная мать] иногда по вечерам брала меня на руки, и мы вместе рассматривали иллюстрированную Библию, напечатанную крупным шрифтом. Я уверена, что сегодня картинки произвели бы на меня ужасное впечатление, но в то время они были источником величайшего счастья. Помню младенца Иисуса в розовом халате и с желтыми кудрями и его мать, одетую во все голубое. Когда дело доходило до жутких изображений Страстей, мое маленькое сердце наполнялось жалостью и горем. Однажды приемная мать нашла меня в углу — наклонившись над Библией, я выкалывала вязальным крючком глаза негодяям, мучившим нашего Господа»[80].

Так Мария фон Трапп (1905–1987), «матриарх» австрийского (а затем американского) семейного хора, вспоминала о своем детстве, которое прошло в довоенной Австро-Венгерской империи. В Средние века столь эмоциональный отклик на насилие над Христом или христианскими мучениками был самым обычным делом.

Дырки в листах

На одной из миниатюр в роскошной Сент-Олбанской псалтири, вероятно изготовленной для отшельницы и визионерки Кристины из Маркиэйта во второй четверти XII в., видны следы похожей атаки. Четверо мучителей измываются над Иисусом — «царем иудейским». Одев его в пурпурный плащ, вручив ему вместо скипетра тростинку, возложив на голову терновый венец и завязав глаза, они на него плюют, бьют его по голове палкой и глумливо встают перед ним на колени (Мф. 27:28–29; Лк. 22:64; Mк. 14:65, 15:17–20). Изучая эту рукопись под микроскопом, историки обратили внимание на крошечные отверстия, которые кто-то острым ножом или шилом проделал в глазах истязателей[81].

А в инициале Q из Псалтири, созданной во Фландрии в 1310–1320 гг., похожая судьба ждала звероподобного демона, стоящего перед царем Давидом. Кто-то прицельным ударом выбил ему единственный видимый зрителю глаз (рис. 31). Такие попытки «ослепить» демонов или грешников — от анонимных палачей и еретиков до архизлодеев христианской традиции, как Каин или Иуда Искариот, — встречаются в тысячах средневековых (западных, византийских, армянских, русских) рукописей (см. экскурс 1) (рис. 32)[82].

Рис. 31. Псалтирь. Фландрия, ок. 1310–1320 гг.

Baltimore. Walters Art Museum. Ms. W 110. Fol. 72v

Рис. 32. «Ослепленные» палачи апостола Марка.

Сборник житий из монастыря Вайсенау, XII в.

Cologny. Fondation Martin Bodmer. Cod. Bodmer 127. Fol. 50

Если отправиться из библиотек и архивов, где обычно хранятся манускрипты, в музеи и храмы, мы обнаружим, что ослепленные или обезличенные демоны и грешники встречаются и там — на алтарных образах (рис. 33) и на стенных росписях. Около 1305 г. Джотто создал в падуанской капелле Скровеньи колоссальную фреску с изображением Страшного суда. Сатану, восседающего посреди преисподней, кто-то лишил глаз[83]. А на алтарной панели «Избиение младенцев», написанной Маттео ди Джованни (1482), ослеплен один из воинов, исполнявших преступный приказ царя Ирода[84].

Рис. 33. По преданию, св. Репарата, юная христианка из Кесарии в Палестине, была казнена при римском императоре Деции (249–251). Ее подвергли череде пыток, в том числе истязали раскаленным железом. На этой алтарной панели лица палачей грубо перечеркнуты. Голова воина, прикладывающего к груди святой раскаленную металлическую пластину, и вовсе выскоблена, так же как и лицо повелителя, руководящего экзекуцией с высокого балкона.

Бернардо Дадди. Мученичество св. Репараты (фрагмент алтарного образа из кафедрального собора Флоренции), 1337–1344 гг.

New York. The Metropolitan Museum of Art. № 41.190.15

Однако стенные росписи и церковные образы, написанные на досках, отличаются от миниатюр рукописей тем, что они почти всю «жизнь» были доступны зрителям. И нам труднее сказать, действительно ли их атаковали в эпоху, когда они были созданы, или уже в Новое время[85]. Кроме того, они стояли на алтарях, перед ними молились, они украшали церковные стены, а потом их стали воспринимать как произведения искусства. А это значит, что еще в храмах или позже в светском пространстве музея их подновляли и реставрировали. Книжные миниатюры всегда были доступны более узкому кругу зрителей, любые правки на них лучше видны. К XVI–XVII вв. большинство средневековых манускриптов перестали использовать и читать — их вытеснила печатная книга: новые богослужебные тексты, новая наука и новая литература. Одни манускрипты превратились в сокровища, которые собирали (но редко читали) коллекционеры, другие столетиями пылились в церковных ризницах или на полках родовых библиотек.

Конечно, какие-то фигуры на миниатюрах могли быть ослеплены или изуродованы уже в Новое время: хозяином рукописи, который листал ее в своем замке, его сынишкой, решившим побаловаться со старинным фолиантом, коллекционером, который приобрел его в книжной лавке, или ученым, листавшим его страницы в частной или публичной библиотеке. Датировать затертости или дырки в листах почти невозможно[86]. Однако изуродованные злодеи встречаются в средневековых рукописях так часто, что к религиозным причудам коллекционеров, хулиганству посетителей библиотек или детским шалостям все не сведешь. Мы можем предположить, что большинство «ран», оставленных на страницах средневековых рукописей, было нанесено, пока их читали, по ним служили или молились — в эпоху, когда они были созданы, или еще несколько столетий спустя[87].

Судя по изуродованным фигурам, которые сохранились в стольких манускриптах, атаки были совершенно различны по технологии. Помимо прицельных проколов глаз, лица или фигуры негативных персонажей выскабливали ногтем или каким-то острым предметом, оставляя лишь белую поверхность листа; их размазывали с помощью жидкости (наслюнявленным пальцем, смоченным кусочком ткани или иным способом) (рис. 34); выбивали на них множество точек, напоминающих пятна на теле леопарда, или оставляли по одной крупной выбоине посреди лица; процарапывали крест-накрест или покрывали сетью хаотичных линий. Наконец, головы (а порой и тела целиком) вырезали из листа пергамена или бумаги (рис. 35). Скажем, на миниатюре из французской Библии 1230–1250-х гг. кто-то аккуратно изъял головы двух филистимских воинов, которые похищают у израильтян ковчег Завета и убивают двух сыновей Илиевых (1 Цар. 4:1011). При этом их царя в короне почему-то пощадили (рис. 36)[88].

Рис. 34. Вверху: Тайная вечеря. Лицо Иуды Искариота, который сидит посередине длинного стола и тянется рукой к блюду (Мф. 26:23), кем-то выскоблено.

Евангелие. Константинополь, XII в.

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Grec 74. Fol. 157

Внизу: На миниатюре в этом армянском Евангелии лица Иуды Искариота и еврейских стражников, пришедших арестовать Христа в Гефсиманском саду, размазаны, видимо, с помощью какой-то жидкости.

Евангелие. Хизан (на территории современной Турции), 1455 г.

Baltimore. The Walters Art Museum. Ms. 543. Fol. 9

Рис. 35. Головы палачей, которые по приказу императора Нерона распинают апостола Петра, кем-то вырезаны из листа.

Пассионал. Арнштайн, 1170–1180-е гг.

London. British Library. Ms. Harley 2801. Fol. 21

Рис. 36. Библия. Париж, 1230–1250-е гг.

Paris. Bibliothèque Mazarine. Ms. 38. Fol. 183v

Показательно, что демонов и грешников редко уничтожали без следа. На листе оставались часть фигуры либо контур, по которому ее легко опознать (рис. 37, 38)[89]. Само собой, полностью выскоблить изображение не так легко, а вырезать или вырвать большой кусок листа значило повредить текст или другую фигуру на обороте. Однако, скорее всего, полное исчезновение и не требовалось. Чтобы «нейтрализовать» персонажа, было достаточно его ослепить, обезличить или изуродовать.

Рис. 37. Второе искушение Христа: «Потом берет Его диавол в святой город, и поставляет Его на крыле храма, и говорит Ему: если Ты Сын Божий, бросься вниз, ибо написано: Ангелам Своим заповедает о Тебе, и на руках понесут Тебя, да не преткнешься о камень ногою Твоею. Иисус сказал ему: написано также: не искушай Господа Бога твоего» (Мф. 4:5–7). Тело дьявола по центру выскоблено.

Псалтирь Феодора. Константинополь, 1066 г.

London. British Library. Ms. Additional 19352. Fol. 123v

Рис. 38. На входе в четвертый круг ада, где истязали скупцов и расточителей, Вергилия и Данте встретил Плутос — древнегреческий бог богатства, который в «Божественной комедии» превратился в демона. На миниатюре он изображен в классическом образе беса — как звероподобный рогатый гибрид с крыльями летучей мыши. Почти все его тело выскоблено, но по «окраинам» (крыльям и острым когтям) все равно видно, кто перед нами.

Данте Алигьери. Божественная комедия (с комментарием Гинифорте Барциццы). Милан, ок. 1440 г.

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Italien 2017. Fol. 82

Таких примеров не счесть. И чем больше библиотек и архивов оцифровывают свои средневековые манускрипты, тем проще их находить. Но уже сейчас понятно, что атаки против изображений, которые вызывали у читателя/зрителя страх, возмущение, ненависть или другие сильные эмоции, были чрезвычайно распространены.

«Желая отомстить за оскорбления»

Сложность в том, что прямых свидетельств самих «агрессоров» (скажем, в форме пометки на полях рукописи или нескольких строк в дневнике) у нас, насколько сегодня известно, нет. А значит, нам трудно выяснить, что именно ими двигало и почему они атаковали одну миниатюру, а вторую, почти такую же, не трогали. Поэтому приходится судить только по самим «ранам», оставшимся на страницах.

Какие персонажи, сюжеты и предметы чаще всего подвергались атакам на миниатюрах в средневековых рукописях? Это а) дьявол и демоны во всех обличьях (от змея-искусителя и черных «теней» до звероподобных гибридов) и во всех ролях (от серьезных сюжетов, где они искушают и преследуют своих жертв, до гротескных сценок, где они скорее забавляют); б) изображения языческих идолов (рис. 39); в) негативные персонажи из ветхозаветной, новозаветной истории или житий святых (реже из средневековых хроник или рыцарских романов); г) «непристойности»: нагие тела, гениталии, сцены соития и поцелуев (см. экскурс 2).

Рис. 39. Сон вавилонского царя Навуходоносора, который ему истолковал еврейский пророк Даниил: «Видел ты, царь, во сне большое изваяние… Голова у этого идола была из чистого золота, грудь и руки — серебряные, живот и бедра — медные. Голени его были железные, а стопы — частью из железа, частью из глины. На твоих глазах камень, без содействия рук, от горы откололся, ударил в изваяние, в ноги его, что из железа и глины, — и раздробил их. И тогда распались разом железо, глина, медь, серебро и золото и стали как мякина на току летом, и подхватил их ветер и развеял, так что и следа от них не осталось, а камень, что разбил изваяние, стал великой горой и занял всю землю» (Дан. 2:31–35). Даниил объяснил царю, что голова из золота — это сам Навуходоносор, а остальные части идола из разных материалов — это еще три царства, которые будут установлены, пока Господь не сокрушит их и не установит свое царство — вечное. На миниатюре из этого Апокалипсиса, созданного в северо-западной Испании, кто-то выскоблил истукану лицо.

Апокалипсис с толкованиями Беата из Лиебаны. Монастырь Санто-Доминго-де-Силос, 1091–1109 гг.

London. British Library. Ms. Add. 11695. Fol. 224v

Эти четыре множества легко пересекаются. Ведь идолов — так в средневековой традиции было принято именовать любые изображения нехристианских божеств — часто описывали как обиталища демонов. Вспомним о том, как в средневековой иконографии представляли изваяния греко-римских, кельтских, германских и прочих богов, с которыми в реальности сталкивались западные христиане, или богов, которых они выдумали, — как пророка Мухаммеда, который якобы был обожествлен мусульманами[90]. Всех их часто изображали рогатыми и хвостатыми — как бесы (рис. 40). Либо они представали в антропоморфном обличье, но из них вылетали звероподобные демоны (см. ниже) (рис. 41). Потому, как предполагал американский медиевист Майкл Камилл, затирая лица идолов, средневековые зрители действовали не столько из ненависти к идолопоклонству, сколько из страха перед нечистыми духами, которые обитали в истуканах[91]. Кроме того, в Средние века никогда не забывали о том, что в Античности богов и героев часто изображали полунагими. Потому, представляя языческие (не только греческие или римские) изваяния, христианские мастера тоже часто рисовали их без одежды. А зрители выскабливали или размазывали ту часть фигуры, где были или могли быть гениталии[92].

Рис. 40. Египетские идолы, похожие на демонов, падают с колонн при приближении Святого семейства.

Холкхэмская Библия. Англия, ок. 1327–1335 гг.

London. British Library. Ms. Add. 47682. Fol. 15

Рис. 41. Августин. О граде Божьем. Южные Нидерланды, последняя четверть XV в.

London. British Library. Ms. Royal 14 D I. Fol. 178

Начнем с демонов. В средневековых рукописях их атаковали и в сюжетах, где они предстают с позиции силы (преследуют, искушают, истязают и убивают людей) (рис. 42, 43), и там, где изображение, наоборот, демонстрирует их бессилие, поражение или разоблачение (рис. 44). Мы встречаем ослепленных бесов на изображениях Сошествия во ад, где Христос попирает Cатану и выводит из его царства ветхозаветных праведников[93]; в сценах, где архангел Михаил повергает или пронзает копьем звероподобного дьявола или дракона[94]; на миниатюрах, где св. Юлиания Никомидийская стоит над скованным цепью демоном[95], а св. Дунстан хватает беса клещами за нос[96].

Рис. 42. Три волхва вслед за звездой пришли в Иерусалим, чтобы поклониться новорожденному Мессии, и пытались выяснить у царя Ирода, как его отыскать. А тот, решив погубить нового «царя иудейского», попытался их обмануть: «Пойдите, тщательно разведайте о Младенце и, когда найдете, известите меня, чтобы и мне пойти поклониться Ему» (Мф. 2:7). За спиной Ирода вьется демон, который подталкивает его к злодеянию. Верхняя часть его фигуры целенаправленно выскоблена.

Библия. Франция, вторая половина XIII в.

Bern. Burgerbibliothek. Cod. 28. Fol. 210v

Рис. 43. Страшный суд. Архангел Михаил держит весы, на которых взвешиваются добрые и дурные дела умерших. Звероподобный Сатана пытается сжульничать, перетянув чашу на свою сторону. Его лицо выскоблено, но кто-то (чтобы «отреставрировать» миниатюру?) схематично дорисовал его вновь — поставил две точки глаз и провел линии рта и носа.

Псалтирь (Oscott Psalter). Англия, ок. 1265–1270 гг.

London. British Library. Ms. Add. 50000. Fol. 12v

Рис. 44. Страшный суд. В нижнем регистре ангел указывает праведникам, которым уготовано Царствие Небесное, Христа-Судию с ранами от гвоздей на ладонях и ступнях. А с другой стороны Сатана, стоя на коленях, тянет грешников в ад. Тут он предстает не как повелитель преисподней, а как один из ее узников. Его фигура тоже подверглась атаке.

Цикл миниатюр, вероятно вырезанных из Псалтири. Швейцария, первая половина XII в.

Sarnen. Benediktinerkollegium. Cod. membr. 83. Fol. 8

В сценах, где дьявол предстает торжествующим, зритель словно идет наперекор логике изображения и пытается защитить человека от бесовской агрессии, нейтрализовать опасность или указать нечистому его место. Атакуя бессильных и поверженных демонов, зритель, напротив, следует за логикой сюжета и довершает начатое на миниатюре.

Скорее всего, демон-агрессор в каком-то библейском или житийном сюжете имел больше шансов лишиться лица, чем нелепый бесенок, изображенный на полях среди маргиналий. Однако сюжет и конкретное «амплуа», в котором в нем выступали нечистые духи, явно не имели решающего значения. Самого присутствия дьявола было достаточно, чтобы испуганный или негодующий читатель решил с ним поквитаться.

Также в рукописях систематически атаковали фигуры грешников: от главных антигероев ветхозаветной и новозаветной истории (Каин, Ирод Великий, Иуда Искариот, Понтий Пилат, Симон Маг и др.) до римских императоров — преследователей христианства, от еретиков до иноверцев. В этот список входят и конкретные злодеи, которых изобличали и проклинали сотни церковных текстов, и анонимные палачи, истязающие Христа и святых — в первую очередь раннехристианских мучеников.

В том, что читательская агрессия чаще всего была обращена против библейских злодеев и язычников-гонителей, нет ничего удивительного. Священная история воспринималась как матрица всех судеб мира, а библейские антигерои — как архетипы всех мыслимых форм греха. Период гонений в Римской империи был героическим временем становления Церкви — именно тогда претерпела мученичество львиная доля ее святых. Если занести в базу данных все сцены насилия, дошедшие до нас на средневековых изображениях, большая часть пыток и казней придется на мучеников первых веков нашей эры[97].

Нетрудно догадаться, что сюжет, который чаще всего провоцировал гнев читателей, — это Страсти Христовы. Зрители выскабливали целиком, обезличивали или ослепляли апостола-предателя Иуду[98], Понтия Пилата[99], а также римских воинов, которые измываются над Христом, бичуют его, возлагают ему на голову терновый венец, ведут его на Голгофу, пригвождают к кресту и протягивают умирающему губку, пропитанную уксусом и желчью (рис. 45, 46)[100].

Рис. 45. Затертые лица палачей, бичующих Христа.

Книга образов мадам Марии. Брабант или Геннегау, ок. 1285 г.

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. NAF 16251. Fol. 36

Рис. 46. Поругание Христа: слева истязатели возлагают ему на голову терновый венец, а справа, завязав ему глаза, бьют и спрашивают: «Кто ударил?»

Житие Христа. Англия, XIV в.

Cambridge. Trinity College. Ms. B.10.15. Fol. 21v-22

Американский историк Джозеф Кёрнер точно подметил, что насилие по отношению к изображению часто бывает откликом на насилие, которое творится на изображении. В конце XV в. в мастерской нюрнбергского мастера Михаэля Вольгемута была создана тетрадь с эскизами для гравюр. Тридцать пять из ста пяти страниц занимают эпизоды Cтрастей Христовых. На них палачи из сцены в сцену истязают Спасителя. Он весь изранен и залит кровью. Кто-то из художников или более поздних владельцев рукописи, видимо решив отомстить мучителям Богочеловека, на восемнадцати листах полностью их обезличил[101].

Одна из самых частых целей зрительской агрессии — руки палачей и инструменты, которыми они истязают мучеников. Например, на алтарной панели с изображением истязания св. Люции (Каталония, ок. 1300) прицельно заскоблены ладони двух воинов, которые веревками вырывают ей груди[102]. А во французской рукописи «Золотой легенды» по той же логике повреждена плетка, которой палач хлещет св. Дионисия — первого епископа Парижа (рис. 47).

Рис. 47. Иаков Ворагинский. Золотая легенда. Париж, вторая четверть XIV в.

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Français 185. Fol. 206v

Иногда случаются странные казусы. Например, на некоторых миниатюрах, где еврейская героиня Юдифь отрезает голову ассирийскому полководцу Олоферну (Иуд. 13), кто-то атаковал не злодея, а ее саму: ей выкалывали глаза или выскабливали лицо[103]. На других изображениях кто-то затирал ее меч, орудие отмщения завоевателю[104]. Этот сюжет явно был хорошо известен, многие миниатюры снабжены подписями. Но нам остается только предположить, что читатели неверно интерпретировали суть изображенного и принимали праведное насилие за неправедное.

Агрессия против негативных персонажей почти всегда выборочна. Одни фигуры подвергаются атаке, а другие нет. Избирательность видна как в рамках одной миниатюры (двое из троих палачей «ослеплены» или обезличены, а третий остался нетронутым), так и в масштабе всей рукописи. Например, еще в одном списке «Золотой легенды» убийцы апостола Матфия «ослеплены», а палачи апостолов Петра, Павла или Иакова Старшего невредимы[105]. Почему — сказать невозможно: неизвестный обрушился на первых злодеев, которые ему попались на глаза? На истязателей святых, которых он особо почитал? В сцене мученичества св. Варфоломея затерты лица всех злодеев: языческого царя, распорядившегося содрать с апостола кожу, и обоих палачей, приводящих приказ в исполнение. Но на миниатюре с колесованием св. Георгия обезличен лишь проконсул Дациан, а воин, который приводит в движение пыточное колесо, не тронут[106].

Важную роль играла иерархия. Вспомним многочисленные сцены, где Христос, окруженный римскими воинами и иудеями, стоит перед Понтием Пилатом, император-язычник отдает мучеников на растерзание, а войско неверных во главе с полководцем осаждает христианский город. Часто повелителя (как виновника зла) атаковали, а его подчиненных нет[107]. Однако это тенденция, а не правило. Нередко все обстояло ровно наоборот: атака обрушивалась на истязателей и палачей, а повелителю, который лично не участвовал в пытке или казни, удавалось избежать «наказания»[108]. Например, в одной немецкой Псалтири XIII в. кто-то практически затер лицо иудея, который привел Христа к Пилату. При этом сам римский прокуратор и второй человек, стоящий у него за спиной, не пострадали. На их лицах в нескольких точках выпал красочный слой, но трудно сказать, были ли эти повреждения намеренными[109].

Можно было бы ожидать, что средневековые читатели в первую очередь станут атаковать самых устрашающих, уродливых или агрессивных палачей или тех, кто, по их ощущению, причиняет Христу или мученикам больше всего страдания. Однако на практике этого незаметно. Например, в рукописи «Золотой легенды», которая уже упоминалась выше, двое палачей казнят евангелиста Марка[110]. У одного из них приплюснутый нос, напоминающий свиной пятачок, а на голове торчит птичье крыло. Эта странная деталь служила одной из иконографических примет злодеев и иноверцев[111]. Однако лицо палача никого не заинтересовало. Неизвестный читатель атаковал только его напарника, у которого столь демонических атрибутов не было.

До наших дней дошли тысячи поврежденных изображений. Однако сами по себе они немы. Что именно двигало теми, кто их атаковал? Чтобы в этом разобраться, нужна помощь текстов — свидетельства самих «агрессоров» или хотя бы описания их мотивов, сделанные другими людьми. А такие источники наперечет. Один из них — «Салернская хроника», составленная неизвестным клириком в последней четверти X в. Она посвящена истории лангобардских княжеств в Южной Италии. В 787 г. франкский король Карл Великий, тринадцатью годами ранее присоединивший к своим владениям Лангобардское королевство на севере Апеннинского полуострова, двинулся на юг, чтобы подчинить беневентского князя Арихиса II (758–787). Салернская хроника повествует о том, как местные епископы спасли его от «разбушевавшегося гнева» Карла. Тот поклялся, что жизнь ему не будет мила, если он не проткнет грудь Арихиса своим скипетром.

Иерархи отправились на север, отыскали франкского короля и обещали ему, что Арихис подчинится его воле. Недалеко от Капуи они привели его в церковь св. Стефана, где он думал встретиться с князем. Однако вместо него Карлу показали «огромное изображение Арихиса в углу храма». Скорее всего, это был его ктиторский портрет — образ, где он представал в молении перед Христом или Богородицей. Франкский государь рассвирепел: «Так вы решили меня за нос водить и шутки шутить? <…> Вы мне живого человека хотели показать или глину? Лицо человеческое или цветную картинку? — „Не гневайся, государь, — продолжили иерархи… — Разве Арихис не глина? Разве не сказано в Книге Бытия, что сотворил Бог человека из праха земного?“ <…> Видя, что его перехитрили, Карл набросился на изображение, силясь проткнуть скипетром грудь изображенного, соскреб корону у него на голове и заявил: „Так будет со всяким, кто надевает на голову то, что ему не положено“». После этого он, поддавшись на смиренные уговоры епископов, «пошел на мировую и письменно заверил мир между беневентцами и франками»[112].

Даже если эта история вымышлена, она приписывает Карлу слова и действия, которые читателям хроники казались правдоподобными. Разгневавшись на обман со стороны епископов, франкский государь вместо самого Арихиса атаковал его образ и соскоблил с него корону — знак княжеского достоинства. В 774 г., сокрушив Павию, Карл принял титул лангобардского короля. Арихис, правивший на юге, не признал господства франков и вместо «герцога» (dux) стал именовать себя «князем» (princeps) Беневенто. С помощью этого титула он стремился утвердить свою независимость. Соскоблив с фрески корону, Карл совершил символический жест, который множество раз встречался в истории. Оставляя образ без знаков статуса, ты провозглашаешь, что его прообраз (в данном случае Арихис) не имеет на него права, грозишь его отнять или напоминаешь о том, что он уже отнят.

В этой истории Карл Великий атаковал образ недруга, который на тот момент был жив, а не давно умершего грешника, еретика или врага веры. Редкое свидетельство о таких практиках оставил итальянский живописец, архитектор и историк Джорджо Вазари (1511–1574). В «Жизнеописаниях наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих» (1550) он рассказал о судьбе фрески на сюжет бичевания Христа, написанной Андреа дель Кастаньо (ум. 1457) во флорентийском монастыре Санта-Кроче. «В этой же истории прекрасны и очень выразительны напряженные позы бичующих Христа, на лицах которых отражается ненависть и ярость, так же как терпение и кротость на лице Христа… В общем же живопись эта такова, что если бы она из-за малой заботы, которую к ней проявляли, не была поцарапана и попорчена детишками и другими неразумными людьми, сцарапавшими все лица, руки и почти все остальное на фигурах евреев, как бы желая отомстить этим за оскорбления, нанесенные ими нашему Господу, то она несомненно была бы прекраснейшей из всех работ Андреа…»[113]

Интересно, что упомянутая Вазари география повреждений (в первую очередь лица и руки) точно отражает увечья, которые мы встречаем во множестве средневековых рукописей. Хотя Вазари приписывает порчу фрески детям и простецам (тем самым делая скидку на их невежество и неразумие), он ясно пишет, что ими двигало не озорство, а желание отомстить иудеям.

Но что значит «отомстить» демонам и дьяволу? Испанский историк Хоакин Ярза Луасес предположил, что, атакуя фигуры бесов, читатели рукописей не просто выражали свою ненависть к ним, а стремились защититься от опасной силы, которую таили в себе их взоры. Ведь в Средние века были чрезвычайно распространены представления о «дурном глазе» (fascinatio fascinum). При этом к самозащите мог примешиваться и другой мотив — стремление отомстить Сатане и бесам, через их образы поквитаться с невидимыми, но опасными прообразами[114].

Следуя в том же направлении, историки-медиевисты Жиль Бартолейнс, Оливье Диттмар и Венсан Жоливе перенесли акцент с опасного взгляда на опасное присутствие. В Средневековье образы часто воспринимали не только как репрезентацию, но и как воплощение изображенного. Потому, ослепляя или уничтожая фигуры демонов или других негативных персонажей, зрители, вероятно, стремились изгнать их из книги или им отомстить[115].

Американский историк Карл Фуджельсо подсчитал, что из 2300 миниатюр, украшающих рукописи «Божественной комедии» Данте, созданные с момента завершения поэмы около 1320 г. до выхода первого печатного издания в 1480-х гг., не меньше 260 были кем-то целенаправленно изувечены. По его версии, систематически ослепляя фигуры дьявола, неизвестные «вандалы» стремились разорвать связку между образом и его опасным прообразом либо через изображение «ослепляли» самого дьявола — мешали ему как-то им навредить, наказывали его за злодейства[116]. Но как это подтвердить? Прямых доказательств нет, но есть косвенные.

Может ли дьявол жить в изображении?

В основе христианского культа образов лежало представление о том, что Христос, Дева Мария и святые очень часто действуют на земле через иконы, фрески или статуи, на которых запечатлены их лики. Видимо, с похожей меркой порой подходили и к изображениям дьявола и демонов. Как святые отвечают на просьбы, исцеляют или совершают другие чудеса через свои «портреты», так и бесы через свои могут вредить и губить.

Одним из главных инструментов христианской критики многобожия был тезис о том, что языческие боги — это на самом деле демоны, а идолы — это их «обиталища». Как сказано в Первом послании к коринфянам (10:20), «язычники, принося жертвы, приносят бесам, а не Богу»[117]. Эта мысль емко сформулирована Иаковом Ворагинским в «Золотой легенде» (ок. 1260). Там бесы говорят св. Лонгину, что живут в идолах: «Наше жилище там, где не поминают Христа и не творят крестного знамения»[118]. Соответственно, греко-римские, кельтские, германские, славянские, индуистские, буддистские и прочие культовые изображения, с которыми в Европе, а позже и за ее пределами сталкивались христианские клирики или миряне, часто воспринимались как места пребывания бесов. А значит, их следовало очистить, а нечистых духов — изгнать (рис. 48).

Рис. 48. Многочисленные средневековые предания, восходящие к апокрифическому Евангелию Псевдо-Матфея, рассказывали о том, как во время бегства Святого семейства в Египет при появлении Девы Марии с младенцем Иисусом идолы местных божеств пали оземь и развалились на части. Тем самым они явили собственное ничтожество и исполнили предсказание пророка Исайи: «Вот, Господь восседит на облаке легком и грядет в Египет. И потрясутся от лица Его идолы Египетские, и сердце Египта растает в нем» (Ис. 19:1). На этой миниатюре идолы, которые валятся с колонн, скорее похожи не на статуи, а на живые тела: левый больше напоминает человека, а правый с рогами — демона.

Псалтирь святого Людовика и Бланки Кастильской. Париж, ок. 1225–1235 гг.

Paris. Bibliothèque de l’Arsenal, Ms-1186 réserve. Fol. 19v

Демоны живут в идолах. Но что значит «жить» и каково отношение между мертвой материей и скрытой в ней демонической силой? Как пишет искусствовед Борис Бернштейн, с точки зрения христианского богословия «статуи представляют собой скорее пустую форму, которую демоны могут посещать и покидать. Но эта относительная автономия — не для обыденного ума, который в течение столетий будет воспринимать античные изваяния как „белых дьяволов“ в прямом смысле, так, будто бесовская персона полностью совпадает с материальной субстанцией изображения»[119].

Иначе говоря, на изображения языческих божеств смотрели либо как на временное обиталище, которое дьявол может посещать и покидать (ввергая людей в искушение и творя мнимые чудеса), либо как на материальные «тела» демонов, в которых зримая форма (статуя) и скрытое содержание (демон) фактически совпадают. Бернштейн подметил важный момент, в котором критика идолопоклонства пересекается со спорами о святых образах. В эпоху иконоборчества VIII–IX вв. византийские защитники икон разработали богословскую доктрину, которая объясняла, чем почитание святых, написанных на досках или на стенах, принципиально отличается от поклонения идолам. В соответствии с ней христиане ничего не ждут от дерева или краски. Материальные образы Христа, Богоматери и святых служат «каналом», по которому молитва возносится к их невидимым прообразам[120]. Эта идея со временем была воспринята и на Западе. К ней регулярно возвращались в полемике с иудеями и еретиками, обвинявшими католиков в идолопоклонстве. Богословы и проповедники повторяли, что язычники молятся самой материи — для них истукан и есть бог, а христиане, преклоняя колени или ставя свечи перед образами, обращаются к тем, кто на них изображен.

Однако грань между образом и прообразом была очень тонка, а для многих верующих вовсе неуловима или скорее несущественна. На практике моленный образ часто воспринимали как сосуд, в котором заключена сила святого (virtus, numen). Она может явиться и прийти на помощь человеку, а может затаиться и никак себя не проявить[121]. Однако она всегда там. В изображениях видели своего рода видимые тела невидимых святых. К ним обращались с молитвами, от них ждали чудес. Чтобы заручиться их помощью, следовало отправиться в паломничество к образу, увидеть его, подойти к нему как можно ближе, а желательно к нему прикоснуться и приложиться губами.

Паломник шел к образу, который пребывает в определенном месте, осененном особой благодатью. В многочисленных практиках, окружавших изображения и призванных активизировать заключенную в них силу, огромную роль играла их материальность. Отсюда вера в целительную силу воды, которая соприкоснулась с иконой или статуей, попытки отколоть от них кусочек или соскоблить красочный слой, чтобы использовать их для амулетов. Некоторые образы почитали как чудотворные объекты, чье присутствие само по себе способно изгнать демонов, исцелить или защитить от врагов.

Одни изображения Христа, Богоматери или одного и того же святого считались более могущественными, чем другие. У многих из них были свои имена — обычно по месту, где они хранились или, как считалось, были обретены. Например, бургундский герцог Карл Смелый (1467–1477) заказывал мессы перед «образом св. Адриана Граммонского». Он обращался не к св. Адриану вообще, а к его конкретному воплощению — св. Адриану из аббатства в Граммоне (Герардсбергене) во Фландрии. Этот тонкий момент можно описать иначе. Верующие того времени полагали, что св. Адриан находится на небесах и потому может ходатайствовать за людей перед Господом. Молитвы к нему стекаются из разных городов и земель, и он слышит всех. Однако при этом они исходили из того, что в этом мире его сила сосредоточена там, где находятся его мощи, — в данном случае в Граммоне. Там больше вероятность того, что он услышит и поможет. В теории культ святого универсален, однако на практике часто локален — связан с конкретным местом и с конкретными предметами: реликвиями и изображениями[122].

«Фрагментация» сакрального и конкуренция святынь вызывали сомнения даже у некоторых католических иерархов. В середине XIV в. Ричард Фицральф, архиепископ Армы (Ирландия), критиковал тех, кто обращается к разным образам Девы Марии (в Уолсингеме, Линкольне, Лестере) и забывает о том, что Богоматерь одна и пребывает не в этих городах, а на небесах[123]. Нечто подобное говорил и Томас Мор (1478–1535) — автор «Утопии», лорд-канцлер английского королевства, который отказался признать короля Генриха VIII главой Церкви и в конце концов поплатился за это головой. Он высмеивал тех, кто больше почитает Деву Марию из Уолсингема или Деву Марию из Ипсвича, словно их любовь обращена не к самой Богоматери, а к разным кускам дерева (stocke), находящимся в этих городах. При этом Мор отвергал не саму локальность сакрального, а ее превратные толкования. По его словам, есть места, в которых Господь неисповедимым образом являет свои чудеса чаще, чем в других[124].

Для многих верующих персона святого фактически «растворялась» в знакомой им статуе или иконе. Разница между чудесами, которые Господь творит через святых, и чудесами, которые творят святые; между чудесами, которые святые творят через образы, и чудесами, которые творят образы, часто отступала на второй план. Богословы могли обсуждать, как образ связан с прообразом, и предостерегать паству от неверных толкований. Однако для самой паствы этот вопрос явно не имел особого практического значения[125].

Святые не всегда «присутствуют» в своих изображениях или, скорее, не всегда отвечают на молитвы почитателей. Так и дьявол обживает идолы ложных божеств, но не всегда являет через них свою силу. В конце II в. апологет христианства Минуций Феликс писал: «Итак, эти нечистые духи, демоны, о которых знали маги, философы и сам Платон, скрываются в статуях и идолах, которые по их внушению приобретают такое уважение, как будто в них присутствовало божество: они вдохновляют прорицателей, обитают в капищах и действуют на внутренности животных, руководят полетом птиц, управляют жребиями, произносят смешанные с ложью прорицания. Они обманываются и обманывают, то не зная истины, то, когда знают, не открывая ее, чтобы не погубить себя»[126].

Идол — это дом, который бес может спешно оставить и даже уничтожить, признав торжество Христа и его святых. Например, в житии Порфирия, епископа Газы (ум. 420), рассказывается о том, как христиане с крестами заставили демона бежать из «истукана» Афродиты: «…обитавший в статуе демон, не перенося вида несомого знамения, выйдя из мрамора с большим нестроением, низверг самую статую и разбил ее на многие куски»[127].

Если святые во множестве средневековых историй карают за кощунство в свой адрес и защищают свои иконы или статуи от атак иноверцев и богохульников, то дьявол порой тоже вступается за свои «портреты»[128]. Откроем, например, житие константинопольского патриарха Евтихия, созданное между 582 и 602 гг. Там рассказывается о том, как один молодой художник попытался сбить со стены дома мозаику с изображением Афродиты. Демон, живший в изображении, не стерпел оскорбления и сделал так, что кисть руки «святотатца» начала гнить и ее пришлось ампутировать. В конце концов Евтихий вернул ему руку, а благодарный исцеленный заменил мозаику с изображением античной богини на образ святого[129].

Но это все истории про чужие для христиан и враждебные им образы, созданные иноверцами. Важно, что на средневековом Западе мы время от времени встречаем упоминания о том, что бесы могут селиться не только в языческих истуканах, но и в христианских изображениях. Так, английские еретики-лолларды, критиковавшие культ образов, порой утверждали, что чудеса, творимые «портретами» святых, на самом деле совершаются бесами[130]. Напротив, защитники католического культа предполагали, что в обиталища бесов могут превратиться церковные образы, которыми завладели еретики[131].

А как быть с бесчисленными изображениями, на которых присутствует дьявол? Способен ли он действовать через образы, которые были созданы не для того, чтобы его прославить, а дабы его посрамить? Может ли он «поселиться» в статуе, на которой архангел Михаил поражает его копьем, или в иллюминированной рукописи, где столько его «портретов»? Важно ли ему, как его малюют? Эти вопросы в средневековых текстах звучат нечасто. Однако даже из редких упоминаний ясно, что от образов дьявола могла исходить опасность.

Ведь дьявол обидчив и не готов терпеть, что его представляют таким уродливым и тем покушаются на его честь. Этот мотив кажется комичным, и его не без оснований можно было бы записать в разряд свидетельств амбивалентности средневекового образа демонов. С одной стороны, все знали, насколько они сильны и опасны. Они строят людям ловушки, разжигают в них дурные помыслы, посылают искушения, осаждают видениями и пытаются погубить, а после смерти завладевают душами грешников, волокут их в ад, а там истязают. С другой — читатели житий или слушатели проповедей не могли не знать, что нечистые духи бессильны противостоять святым, а их власть призрачна. Святые постоянно берут над ними верх и даже порой заставляют себе служить, а экзорцисты изгоняют их из тел одержимых. На многих изображениях и на сцене мистерий бесов нередко представляли в самом нелепом обличье. Страх перед силами тьмы часто снимался смехом[132]. Истории, в которых демоны обижаются на «карикатуры», важны для понимания функций средневековых изображений и тех страхов, которые они вызывали. По формулировке Седьмого Вселенского собора в Никее (787) «честь, воздаваемая иконе, относится к ее первообразу, и поклоняющийся иконе поклоняется ипостаси изображенного на ней»[133]. Аналогично и бесчестье, оказанное образам дьявола, было не просто обращено к первообразу, но, как считалось, могло спровоцировать его реакцию.

По крайней мере c X–XI вв. на Западе бытовали разные варианты легенды о том, как дьявол попытался отомстить монаху-художнику или скульптору за то, что тот изобразил его слишком уродливым и тем самым нанес ему оскорбление[134]. Около 1180 г. англо-валлийский клирик Вальтер Мап, приближенный короля Генриха II, создал подборку исторических казусов, пародий, рассказов о необычных происшествиях, дьявольских наваждениях и явлениях призраков под названием «Забавы придворных». В его «анекдотах» образ дьявола порой оказывается морально неоднозначен. В одной из глав Мап поведал о ризничем-живописце, которого бес по имени Морфей изводил ночными кошмарами. Решив отомстить, страдалец стал расписывать мордами демона стены, занавеси и оконные стекла, точно подмечая уродливые черты (defiguratissime pingebat) своего ночного мучителя (рис. 49). Морфей был возмущен, что монашек осмелился его так обезобразить (ne personam suam devenustaret) и предать людям на посмешище (ad tantum populi derisum).

Рис. 49. Дьявол. Фрагмент витража из собора Сент-Этьен в Бурже, ок. 1200–1215 гг.

New York. The Metropolitan Museum of Art. № 30.73.261

После серии увещеваний во сне он решил отомстить, вверг монаха в пучину пьянства и разврата, нашептал ему ограбить церковную казну и привел к разоблачению — братья-монахи заключили его в темницу. Лишь тогда демон явился отчаявшемуся художнику и взял с того обещание больше его не рисовать и не позорить (ut nulla me de cetero picture deformes)[135]. Ссора, кажется, закончилась ко взаимному удовлетворению.

Характерно, что дьявол обиделся не на то, что кто-то покусился на его образ, решив его изуродовать или вовсе сбить со стены (что в Средневековье, вероятно, случалось вполне регулярно), а из соображений, в которых переплетаются честь и «эстетика». Зримо представив его уродство, художник нанес ему оскорбление, которое тот не желал терпеть.

Такая обидчивость гораздо чаще встречается не у дьявола, которого, несмотря на его могущество, в средневековых текстах обычно приводят к посрамлению, а у сакральных персон. В 1219–1223 гг. Цезарий, отвечавший за воспитание послушников в монастыре Гейстербах недалеко от Кельна, составил для них «Диалог о чудесах» — колоссальный сборник «примеров» (exempla). Так называли короткие поучительные истории, которые клирики вставляли в проповеди, чтобы проиллюстрировать положения христианской доктрины и сильнее воздействовать на эмоции паствы[136].

В частности, он рассказывает историю о хозяйке замка в Фельденце, которая как-то неуважительно отозвалась о старой и не слишком красивой (vetus imago… non quidem per opus bene formata) статуе Девы Марии с младенцем, стоявшей в часовне. Уязвленная Богоматерь тотчас же наказала обидчицу. В скором времени сын выкинул ее из дома и лишил всего имущества[137]. Важно, что Дева карает за выпад против конкретного образа, а не против ее самой (женщина не поносила Царицу Небесную и не отказывала ей в почитании) и не за попытку уничтожить или повредить статую (как в историях о злокозненных иноверцах и иконоборцах) или ее украсть (церковные воры — постоянные антигерои подобных «примеров»), а за кощунственное неуважение — глупая женщина назвала ее «старьем» или «хламом» (rumbula). Правда, уродство старого и неискусного образа Богоматери — в чем пафос всего «примера» — ничуть не мешает его почитанию и даже, возможно, подчеркивает его силу. Напротив, уродство дьявола делает зримым его отпадение от божественного порядка и тем самым его разоблачает[138].

В рассказе Вальтера Мапа важны два момента: мотив мимезиса (портреты демона воспроизводят если не его реальные черты, то как минимум тот облик, который он принимает в видениях) и использование этих образов как орудия мести (весьма эффективного, так как бес не стерпел оскорбления и потребовал его больше карикатурами не позорить).

Однако что еще интереснее — это сюжетный контекст всей истории. Она оказывается новеллой в новелле. Вальтер Мап рассказывает ее не от своего имени, а от имени демона Ольги (Olga). Тот, стремясь завладеть душой разорившегося рыцаря Эвдона, пытается его убедить, что падшие духи не так уж плохи и опасны, как многим кажется[139]. Ольга обещает рыцарю, что трижды предупредит его, когда ему придет пора умереть, чтобы он точно успел покаяться[140]. И рассказывает о том, что существует два сорта демонов. Одни действительно губят души; другие же — люди некогда считали их полубогами и называли горными обитателями, сильванами, дриадами, ореадами, сатирами, фавнами, наядами, коим начальники Церера, Вакх, Пан, Приап и Палес, — лишь любят попроказничать и посмеяться: «Мы способны на все, что производит смех, и на все производящее слезы»[141]. В начале времен, когда Люцифер из-за гордыни восстал против Бога и был низвергнут с небес, они не были среди инициаторов и зачинщиков бунта, а лишь примкнули к главным злодеям. Такие демоны — мастера иллюзий и превращений, но творят свои наваждения не для погибели, а для забавы. К их числу, естественно, принадлежат и сам Ольга, и его брат Морфей[142]. Идея моральной дифференциации внутри мира бесов, которая предполагала, что некоторые из них вовсе не так плохи, была далека от канонической церковной демонологии, но ее отзвуки периодически звучат в средневековых источниках, например в том же «Диалоге о чудесах» Цезария Гейстербахского[143].

Эвдон принимает сделку, делается разбойником и этим злым ремеслом возвращает потерянные богатства. Однако спустя много лет Ольга, оборотившись ангелом света (in angelum se transformans lucis), ему признается, что никто, кроме Бога, не знает, когда каждому суждено умереть, и — что удивительно — сам советует злодею покаяться: «Дорогой мой, куда бы ни вели эти забавы, не откладывай заботы о своей душе; мне не по нраву, что ты беззаконствуешь больше, чем подобает моей чудесной природе, и, хотя я смеюсь, я не хочу, чтоб над тобой посмеялись те, кто устраивает ловушки на твою погибель. Это ведь дела Сатаны, Берита и Левиафана»[144]. Эвдон исповедуется в грехах, но все равно возвращается к преступлениям, и так повторяется трижды. Когда же он умирает, его душа то ли отправляется в ад, то ли, по неисповедимой милости Господа, получает спасение. Морфей, защитив свою честь, не расправляется с наглым монахом, а помогает ему освободиться из темницы и реабилитироваться перед братьями, поскольку принадлежит к числу «добрых» бесов. По крайней мере, так убеждает Эвдона его собрат Ольга, стремящийся завладеть душой рыцаря. Впрочем, и Ольга оказывается в высшей степени амбивалентен и останавливает свою жертву на пороге вечной погибели.

История-ловушка, поведанная Вальтером Мапом, не единственный сюжет о бесовской обиде на «карикатуру», который бытовал в Средневековье. Гораздо известней была другая, родственная история, кочевавшая по сборникам чудес Богоматери и коллекциям «примеров» для проповедей. Она явно воспринималась не просто как занимательный или даже назидательный анекдот, а как свидетельство о подлинном чуде. Откроем, к примеру, «Чудеса Девы Марии» (1218–1236) Готье де Куэнси или «Кантиги Девы Марии» кастильского короля Альфонса X (1221–1284). Там можно прочесть о том, как дьявол в обиде сбросил с лесов художника, который осмелился изобразить Богоматерь прекрасной, а его уродливым. Мадонна, само собой, пришла мастеру на помощь и спасла его от погибели[145]. В отличие от беса Морфея, здесь дьявол требует проявить к нему уважение, а когда получает отказ, пытается убить обидчика. Что важно, здесь конфликт заканчивается не компромиссом, а чудесным вмешательством Богоматери и посрамлением нечистого.

В одних версиях этой истории ее главный герой — монах, в других — мирянин; в одних — художник, в других — скульптор. Детали меняются, но главное остается: дьявол следит за тем, как его изображают, и не желает терпеть бесчестья. В «Баснях и притчах» (1219–1221 или после 1225) английского проповедника Эда Черитонского мы узнаем, как именно мастер показал Сатану: с рогами и острыми зубами, таким безобразным и ужасным, как только смог. А на возмущение своего персонажа художник отвечал, что тот и правда безобразен, чему «портрет» — подлинное свидетельство[146]. Вряд ли в представлении рассказчиков и читателей подобных историй самая точная и едкая карикатура могла нанести дьяволу какой-либо урон, но она уязвляла его самолюбие. Ее роль можно сравнить с итальянскими pitture infamanti XIII–XVI вв. — изображениями предателей коммуны, банкротов или недобросовестных купцов, которые скрылись, умерли или по каким-то причинам оказались недостижимы для правосудия. Чтобы запечатлеть в памяти сограждан их преступления и лишить их доброго имени (fama), их фигуры — с разными позорными атрибутами (перевернутыми гербами, демонами) или в позорных позах (повешенными за ноги) — писали на стенах общественных зданий[147]. Только здесь «визуальное оскорбление» обращено не против беглого врага, а против врага незримого.

Что так уязвляло Сатану в его портретах? И насколько он был на них узнаваем? Об этом можно судить по многочисленным средневековым иллюстрациям (рис. 50, 51). Например, в Эскориальском списке «Кантиг Девы Марии» мастер пишет на стене два образа: в одной нише — Богоматерь с младенцем, в другой — убегающего от нее дьявола. Он предстает в типичном для того времени облике — как серый рогатый зверь с крыльями летучей мыши и второй личиной на груди. Настоящий демон, который явился художнику с упреками, выглядит почти так же. Образ верно изобличает прообраз[148]. А в роскошной рукописи «Чудес Богоматери» (1456), которая была создана для бургундского герцога Филиппа Доброго, образ и прообраз уже совсем не похожи (рис. 52). На миниатюре изображена готическая церковь. На ее трансепте — фреска или раскрашенный рельеф: Дева Мария с младенцем как Царица Небесная, восседающая на престоле в окружении ангелов. Выше художник-монах работает над другим изображением: Христос-Судия на радуге, а на земле — Дева Мария и ее противник — звероподобный Сатана. Мастер сидит на лесах, а по лестнице к нему подымается сам оскорбленный дьявол. Только тут он предстает в обманном, человеческом облике — как модно одетый юноша. Но его истинную природу выдают рога, торчащие из-под шапки. Зверь не может скрыть, что он зверь, и очень обижен тем, что художник сделал его уродство (а значит, порочность, злобу и хищность) зримым.

Рис. 50. Дьявол обращается с упреками к художнику, который раскрашивает статую Девы Марии с младенцем, установленную на высокой колонне. На следующей миниатюре нечистый обрушивает лестницу, и мастер спасается благодаря тому, что статуя «ожила». Христос схватил его за руку и удержал от падения.

Смитфилдские декреталии. Южная Франция, ок. 1340 г.

London. British Library. Ms. Royal 10 E IV. Fol. 209v

Рис. 51. По этой версии, мастер раскрашивал статую Девы Марии с младенцем. Под ее ногами он изобразил попранного дьявола. На земле вокруг обломков лесов раскиданы плошки с красками. Раскрашенная статуя неотличима от «живого» Сатаны, который на заднем плане является обидчику, чтобы его образумить.

Винсент из Бове. Историческое зерцало. Париж, 1463 г.

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Français 50. Fol. 253v

Рис. 52. Жан Миело. Чудеса Богоматери, 1456 г.

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Français 9199. Fol. 96v

Дьявол не терпит, когда над ним издеваются. Доминиканец Винсент из Бове (ок. 1184/1194–1264) включил историю о художнике в свой колоссальный труд «Историческое зерцало». Когда Богоматерь спасла мастера от неминуемой гибели от рук Сатаны, люди принялись с хохотом проклинать нечистого (cum risu et cachinno blasphemabant). Сразу же после этой истории Винсент поведал другую — об одном игроке из Лозанны. Как-то, проиграв в кости, он принялся хулить Христа и Деву Марию и был тотчас наказан смертью[149]. Потешаться над дьяволом — добродетель, над Богом и его матерью — страшный грех. В средневековых монашеских текстах слово cachinnatio, означавшее хохот, безудержный смех, имело негативные, а порой и дьявольские ассоциации. Клирики из века в век порицали смех, искажающий лицо и сотрясающий тело, а на бесчисленных романских капителях бесы, широко разинув рты, хохочут, радуясь погибели грешников[150]. Однако в таком смехе над дьяволом нет ничего плохого — так христианин мстит своему искусителю.

В некоторых вариантах истории о художнике высшие силы не приходят ему на помощь и все завершается (временным) торжеством дьявола. В старофранцузской поэме (1215–1230) на сюжет «Житий отцов» главный герой уже не художник, а ризничий-скульптор. Вырезая сцену Страшного суда, он изобразил и повелителя ада — дьявола. Нечистый разгневался на то, что его показали столь отвратительным, и принялся угрожать обидчику[151]. Когда монах остался глух к его призывам, дьявол искусил его на блуд и подвиг ограбить монастырскую казну и сбежать вместе с любовницей. Его бросили в застенок, и в конце концов он был вынужден принять требования Сатаны и изобразил его в новом, устроившем «заказчика» облике (fist une forme qui miex li sist). Текст заканчивается хвалой в адрес Господа, который спас монаха от погибели. Однако трудно не заметить, что в этой версии сюжета для простого монаха дьявол оказывается слишком сильным противником. С ним проще не сражаться, а договориться и уступить.

Изображения святых позволяли к ним обратиться и давали надежду на чудо. Аналогично изображения бесов могли использоваться как магический инструмент. Взглянем на миниатюру в одной из рукописей «Декрета» Грациана (рис. 53). На ней перед епископом стоит клирик. В его руках маленький круглый предмет: какое-то изображение или магическое зеркало? А в нем — черный рогатый бес[152]. Судя по тексту, это священник-колдун, который предстал перед церковным судом. Перечисляя техники прорицания, которым предаются грешники, Грациан упомянул об arioli — «гадателях». Они предсказывают будущее, принося жертвы идолам, и узнают, чему суждено случиться, от демонов[153]. В основе этих и родственных практик лежало убеждение, что существуют предметы, которые позволяют наладить связь с бесом и поставить его себе на службу. Однако как они в реальности выглядели, сказать трудно.

Рис. 53. Декрет Грациана. Болонья, конец XIII — начало XIV в.

Cologny. Fondation Martin Bodmer. Cod. Bodmer 75. Fol. 198v

У нас есть редкие свидетельства того, что и церковные образы дьявола порой могли использовать для различных магических операций или для поклонения князю тьмы. Как пишет историк Тамар Херциг, в середине XV в. в Болонье главной заботой инквизиторов была демоническая магия (necromantia). Она подразумевала различные техники вызывания душ умерших и злых духов, а также принесение им жертв. Некромантию активно практиковали монахи и клирики скромного социального происхождения, стремившиеся повысить свой престиж (а значит, доход), совмещая церковные ритуалы и таинства с магией. К этому времени вызывание демонов с любыми целями толковалось Церковью не только как ересь (теологи приравнивали подобные практики к latria — поклонению, которое подобает лишь Богу, или dulia — почитанию, обращенному к его святым), но и как свидетельство заключения пакта с дьяволом[154].

В 1498 г. в Болонье за некромантию была сожжена жена нотариуса Джентиле Чимитри. На суде она призналась (оговорила себя?), что братья из монастыря Сан-Франческо обучили ее ремеслу поклонения дьяволу. Однажды ночью она нагой вместе с четырьмя францисканцами пробралась на монастырское кладбище. Там они извлекли из земли несколько тел, которые хотели использовать для приготовления магических снадобий. Кроме того, она сообщила, что у нее был алтарь, посвященный Cатане: медная табличка с изображением коронованного Люцифера, восседающего на престоле. Она ставила перед ней свечи и три раза в неделю молилась, стоя на коленях. Что для нас более важно, она использовала для поклонения нечистому не только домашний алтарь, но и один из церковных образов, безусловно для этого не предназначенный. В той же церкви Сан-Франческо было изображение архангела Михаила, попирающего пятой дьявола. Джентиле, по ее словам, ставила перед ним свечи (как обычная верующая), но в действительности обращала свои молитвы не к архангелу-победителю, а к побежденному Cатане, который лежал у его ног[155].

В средневековой иконографии можно найти бесчисленные сцены поклонения идолам. Изображения нелегитимных практик, связанных с христианскими образами дьявола, отыскать гораздо сложнее. Отдаленной аналогией могут служить иллюстрации к пословице «ставить черту свечку», то есть служить ложным целям, льстить направо-налево. На «Фламандских пословицах» (1559) Питера Брейгеля Старшего человек в красном колпаке приносит свечу в настенный киот. В нем стоит демон, похожий на серую жабу (рис. 54)[156]. Это бес, который играет роль статуи, или статуя, неотличимая от самого беса. Образ сливается с прообразом.

Рис. 54. Слева человек «ставит черту свечку», а его сосед справа «исповедуется дьяволу», то есть разбалтывает секреты врагу.

Питер Брейгель Старший. Фламандские пословицы (фрагмент), 1559 г.

Berlin. Gemäldegalerie, Staatliche Museen zu Berlin. № 1720

Такая же двойственность видна и в описаниях шабаша — дьявольского сборища, на которое якобы ночами слетались колдуны и ведьмы. Эта мифологема служила одним из главных обоснований массовых ведовских процессов, которые развернулись на Западе в XV–XVII вв. Бургундский судья и демонолог-теоретик Анри Боге (1550–1619) писал о том, что колдуны и ведьмы подносят горящие свечи самому Сатане (в облике огромного черного человека или козла), но иногда он протягивает им для поцелуя какой-то черный образ[157]. Другой демонолог и тоже судья Пьер де Ланкр (1553–1631) подробно описывал, как дьявол подражает Христу, а шабаш ведьм разворачивается в пространстве, имитирующем церковное: с алтарями, свечами, колоколами и фигурами демонов вместо фигур святых[158]. Представляя, как может выглядеть культ Сатаны, повелителя преисподней, демонологи предсказуемо «копировали» привычные монархические церемонии (государь, восседающий на престоле в окружении придворных и советников и т. д.) и формы католического культа[159].

Магические фигурки и теория знака

Дьявол может действовать через изображения, с их помощью его можно вызвать и навести на кого-то порчу. Но каков его modus operandi? Этот вопрос приобрел практическое значение, когда папа Иоанн XXII (1316–1334) ужесточил церковную политику по отношению к колдовству. В 1320 г. он собрал комиссию из десяти теологов и знатоков канонического права. Они должны были вынести суждение о том, является ли занятие черной магией и вызывание демонов суеверием или ересью. Ведь если колдуны — такие же еретики, как вальденсы или францисканцы-спиритуалы, их деяния подлежат преследованию со стороны инквизиторов, которым папы поручили очистить католические земли от еретической заразы[160].

Перед членами комиссии было поставлено пять взаимосвязанных вопросов. Остановимся на первом и на последнем. 1. Являются ли те, кто крестит изображения, чтобы нанести кому-то вред (maleficium), еретиками или просто колдунами (sortilegi)? 5. Являются ли еретиками или колдунами те, кто вызывает демонов и приносит им жертвы, чтобы принудить других людей действовать по их воле?[161]

Все эти практики были хорошо известны Иоанну XXII и вызывали у него немалое беспокойство. Еще в Античности, чтобы приворожить понравившуюся женщину, завладеть чьей-то волей, наслать на врага порчу или его убить, применяли магические фигурки (рис. 55). Человек делает или покупает такое изображение, нарекает его именем жертвы, а затем втыкает в него гвозди, кидает его в кипящую воду, обжигает, сжигает или как-то еще на него воздействует.

Рис. 55. Эта фигурка девушки, пронзенная множеством игл, — одно из многих свидетельств античной практики defixio (буквально — «связывание», «фиксация»). Для чего ее применили, мы знаем из заклинания, написанного на табличке, закопанной вместе с куклой. Некий Сарапаммон взывал к духу мертвеца по имени Антиной, множеству подземных божеств и духов, чтобы девушка Птолемея, которую он вожделеет, не досталась больше ни одному мужчине, чтобы никто не мог ею овладеть и чтобы она перестала есть, пить, спать и радоваться чему-либо, пока не возжелает прийти к нему и не отдастся ему навеки.

Магическая фигурка. Египет, III–IV вв.

Paris. Musée du Louvre

Удар, нанесенный по образу, переходит на прообраз. Изображенный без памяти влюбляется в того, кто провел ритуал, заболевает или умирает. В основе этих практик, истоки которых уходят в глубокую древность, лежало представление о том, что внешнее подобие или наречение имени устанавливает магическую связь между куклой и человеком, которого она представляет[162]. И это дает возможность невидимо повлиять на жертву без какого-либо физического контакта. В средневековой Европе такой тип магии именовали околдованием с помощью фигурок: на латыни invultuatio (от vultus — «лицо», «изображение») или на французском envoûtement (от слов voult или veu с тем же значением)[163].

Чтобы установить связь между фигуркой и тем, кого она означала, на ней часто писали его имя. Например, монах Адемар Шабаннский (989–1034) в своем «Хрониконе» утверждал, что некая «ведьма» в 1028 г. с помощью магии образов попыталась извести графа Ангулемского. Для этого она, «изготовив куклы из глины и воска и назвав их именем графа», «бросила их в родники, закопала в землю и у корней деревьев, а некоторые из них она поместила в глотки мертвецов». После этого граф стал слабеть и оказался прикован к постели[164].

Кроме того, из средневековых источников мы знаем, что такие куклы порой крестили, словно младенцев. Тем самым колдун или клирик, который ему помогал, ставил себе на службу церковное таинство, придавал фигурке особые свойства и устанавливал связь между изображением и изображенным. В средневековой Европе подобные образы изготавливали из разных материалов (глины, дерева), но преобладал воск. Многие магические куклы явно были похожи на вотивные фигурки, которые даровали святым в надежде на помощь или в благодарность за нее (рис. 56, 57). А порой, вероятно, их было не отличить друг от друга. Фигурки, предназначенные для храмов, можно было по ошибке принять за колдовские куклы или действительно использовать для колдовства[165].

Рис. 56. Вотивные фигурки, принесенные св. Аниану и Марину.

Алтарная панель из монастыря Нойштифт во Фрайзинге, 1483 г.

Nürnberg. Germanisches Nationalmuseum. № GM 898

Рис. 57. Как такие куклы могли выглядеть и как их представляли в Средние века, подскажет эта иллюстрация к «Буколикам» (VIII эклога) Вергилия. На ней старуха-колдунья держит в руке магическую фигурку, изображающую Венеру. Она должна помочь другой женщине вернуть утраченного возлюбленного. Это изображение, иллюстрирующее античную поэму, связывает магию образов с язычеством и идолопоклонством.

Вергилий. Сочинения. Франция, конец XV в.

Dijon. Bibliothèque municipale. Ms. 493. Fol. 15v

Приведу лишь один пример. В 1588 г. в соборе городка Фельтре, расположенного в предгорьях Альп, на окраинах венецианских владений, нашли странную восковую фигурку. Это был обнаженный мужчина. Его тело кто-то утыкал иглами, которые вошли в глаза, висок, сердце и фаллос. В трех местах (на уровне глаз, живота и паха) кукла была обвязана тканью. Эти детали явно указывали на то, что она использовалась в некоем колдовском обряде. Розыск, начатый инквизицией, вывел на Елену Кумано, 18-летнюю дочь местного юриста. Девушка забеременела от Джана Батисты Фачено — юноши из знатной семьи, явно стоявшей выше Кумано. Он дал ей брачную клятву (до Тридентского собора даже тайный обмен клятвами мог считаться вступлением в брак). Она уже считала себя его женой, и он стал, не сообщая ее семейству, навещать ее по ночам. Однако, когда она забеременела и отказалась делать аборт, он сбежал и заявил, что вовсе не собирался на ней жениться, а просто хотел пошутить. Семья опозоренной девушки пыталась принудить его к браку, но безуспешно. Епископ Джакомо Ревелли постановил, что брак на самом деле не был заключен — тайной клятвы для этого недостаточно. Сама Елена дала показания, что вначале пыталась вернуть Джана Батисту, усердно молясь и посещая мессы. Однако, когда эти методы не сработали, она решила прибегнуть к любовной магии, о которой ей якобы упоминал сам беглец. Она отправила служанку к Пьетро Грево — ремесленнику, который делал свечи для похорон и восковые вотивы, и приобрела нужную фигурку. За дополнительную плату мастер добавил гениталии, которых не было у обычных вотивных человечков. После этого девушка, мечтая вернуть беглого мужа, воткнула в фигурку восемь или десять игл, а потом сказала служанке отнести ее в собор и положить за алтарные облачения. Эта история ясно показывает, как обычная вотивная фигурка, какие, скорее всего, во множестве висели в соборе, была модифицирована и превратилась в инструмент любовной магии[166].

Но вернемся к Иоанну XXII. За несколько месяцев до того, как он собрал свою комиссию, кардинал Гийом Пьер Годен от имени понтифика отправил послания инквизиторам Каркассона и Тулузы. Он призвал их усердно бороться с теми, кто заключает пакт с демонами, поклоняется им и изготавливает изображения или другие предметы, чтобы получить помощь беса или навести на кого-то порчу. Кроме того, им предстояло преследовать тех, кто крестит или просит окрестить изображения из воска или другого материала, а также злоупотребляет таинствами крещения и евхаристии в магических целях. В конце этого документа было объявлено, что папа дает инквизиторам право преследовать таких колдунов как еретиков[167].

К магическим фигуркам и услугам демонов регулярно прибегали клирики и даже церковные иерархи. В 1308 г. Гишар, епископ Труа, был обвинен в том, что с помощью колдовства пытался убить Жанну Наваррскую — жену короля Филиппа IV Красивого. Вместе с неким клириком, владевшим наукой вызывания демонов, он якобы отправился к колдунье. Явившийся бес посоветовал ему изготовить восковую фигурку, окрестить ее именем королевы и пронзить ее голову и другие части тела. Так и было сделано, и в итоге королева умерла[168]. А в 1317 г. похожее обвинение было выдвинуто против Юга Жеро, епископа Кагора. Утверждалось, что он хотел извести папу и кардиналов с помощью ядов и восковых фигурок — их нарекли именами будущих жертв и утыкали иглами[169]. Еще одна похожая история случилась в 1347 г. в Менде. Там расстриженный францисканец Этьен Пепен был приговорен к пятнадцатилетнему заточению за то, что пытался с помощью восковой фигурки околдовать местного епископа Альбера Лорде. Он действовал по заказу Герена де Шатонёфа — сеньора, который в 1330-х гг. неоднократно судился с епископом. По словам обвиняемого, он вовсе не собирался вредить прелату, а хотел примирить его с Этьеном. Для нужд ритуала была отлита восковая фигурка — человек с вытянутыми вдоль тела руками. На ее лицевой стороне написали имена отца и матери епископа, а также имена ангелов планет, которые господствовали в момент, когда была изготовлена кукла[170]. Такие обвинения в колдовстве, конечно, использовали для сведения личных счетов и дискредитации политических соперников. Однако из этого не следует, что перед нами всегда наветы. Магия образа действительно была широко распространена.

На протяжении столетий Церковь рассматривала ересь (от греч. слова αἵρεσις — «выбор», «секта») как искажение веры, ошибочное суждение о вещах невидимых. Еретиками именовали людей, которые верят неверно и упорствуют в своих заблуждениях. Ересь — это не действие, а скорее мыслепреступление. Занятия черной магией и отправление языческих ритуалов обычно квалифицировались как суеверия. Еще в 1258 г. папа Александр IV в булле Accusatus запрещал инквизиторам расследовать случаи колдовства, если в них нет явного еретического душка (nisi manifeste haeresim saperent)[171].

Стремление Иоанна XXII расширить полномочия инквизиторов и приравнять вредоносное колдовство к ереси, как показал французский историк Алан Буро, проложило дорогу для демонизации всех магических практик и начала массовой охоты на ведьм, которая развернулась в Европе в XV–XVII вв. Церковь всегда обличала колдовство, но теперь в нем стали видеть не пережиток язычества, суеверие или заблуждение, а «искусство», которое действительно несет смерть и требует пакта с дьяволом.

Но вернемся на шаг назад — к комиссии, которую собрал Иоанн XXII. Одним из ее членов был францисканец Энрико дель Карретто. В 1300 г. Бонифаций VIII в. поставил его на епископскую кафедру Лукки, однако позже из-за конфликта с канониками он покинул этот город и обосновался при папском дворе в Авиньоне. Дель Карретто составил небольшой трактат, посвященный магии образов[172]. Он не сомневался в том, что она действительно работает (realiter fit) и наносит вред жертве. Но требовалось объяснить, как именно изображения, которые окрестили, словно младенца, действуют на расстоянии. Что за сила (virtus) делает это возможным? Его аргументация достаточно сложна, и мы остановимся только на тех моментах, которые были связаны с отношениями между изображением и дьяволом.

Источником этой силы может быть сам образ, Бог или Сатана. Господь тут точно ни при чем, так как он благ и не бывает виновником зла. Приписывать ему вину за вред, сотворенный с помощью таких образов, — ересь. Образ по своему материалу или форме не способен воздействовать на человека на расстоянии. Это лежит за пределами его естественных возможностей. Главная задача образов — представлять и означать (representare et significare). Дель Карретто описывает изображения как частный случай знаков и ставит их в один ряд с жертвоприношениями и обрезанием — знаком завета между избранным народом и Богом. Порой образы, по Божьему мановению, приобретают особую силу и исцеляют тела и души. Таков медный змей, которого изготовил Моисей, чтобы спасти израильтян от укусов змей, а в христианские времена — изображения святых и распятия. Но магические фигурки, с помощью которых наводят порчу, — это совсем другое. Тут явно не обошлось без участия Сатаны.

Существует два типа дьявольских образов (dyabolica ymago). Одни создают для того, чтобы им поклоняться (ut adoretur secundum actum cultus). Потому их называют «идолами» или образами для жертвоприношений дьяволу (ymago dyabolici sacrificii). Образы второго типа изготавливают не для поклонения, а, наоборот, для того, чтобы их побить или как-то еще повредить, а через это нанести ущерб изображенному. Такие магические фигурки, по словам дель Карретто, обычно отливают из воска. Ведь этот материал более податлив, чем серебро, руки и ноги легче изгибаются, в них проще втыкать иглы и другие предметы, а потому такие куклы лучше подходят для порчи (maleficium).

Люди создают идолов, и порой через них действуют демоны. Однако, в отличие от Бога, ангелы — как светлые, так и темные — не способны прямо трансформировать материю (nichil potest immediate). Они нуждаются в посредничестве предметов и сил природы (mediantibus virtutibus naturalibus). Так добрые или злые ангелы обрушили дом, где пировали сыновья праведного Иова, с помощью камня и уничтожили его скот силой огненного столба (рис. 58). Пагубная сила дьявольских образов всегда зависит от других предметов (per multa media). И непонятно, как магические фигурки передают порчу тем, кто на них изображен. Ведь это происходит без физического контакта — на расстоянии[173].

Рис. 58. Гибель детей Иова под развалинами дома. Хотя в подписи к миниатюре вслед за библейским текстом написано, что его обрушил ветер (Иов 1:19), мы сразу же видим, что виновник всего — Сатана, решивший искусить Иова и заставить его возроптать на Бога.

Григорий Великий. Моралии на Книгу Иова. Аффлигем, вторая четверть XII в.

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Latin 15675. Fol. 5

Как объясняет дель Карретто, демон может пребывать в изображении в двух смыслах: как движущая сила (motor) в движимом предмете или как означаемое в знаке. В случае магических фигурок он не исключает ни одну из этих возможностей. Но для него важнее другое — объяснить, как именно такой образ оказывается эффективен, как ущерб, нанесенный изображению, переносится на изображенного. По версии францисканца, колдовская фигурка — это знак. Когда священник ее крестит во имя Троицы, она обретает новый, сакральный статус. Это уже не обычный предмет, изготовленный руками человека, а предмет, осененный силой таинства. Не простой знак, а знак действующий. Обычный знак просто указывает на какие-то вещи или понятия, но не превращается в них и на них не воздействует. Поскольку таинство крещения ставится на службу колдовству, дьявол, к которому обращаются участники этого действа, «перехватывает» этот знак. И, воспользовавшись силой, приобретенной фигуркой благодаря таинству, устанавливает отношение знака: на одной стороне — образ, на другой — изображенный (instituit efficaciter in ymagine rationem signi ipsius maleficii). В итоге, когда образ (ymago) пронзают, тот, кто на нем изображен (ymaginatum), тоже «пронзается» — заболевает или умирает.

Дель Карретто перенес на магический образ модель евхаристии. Гостия — это знак тела Христова, который становится истинным телом. Еретик атакует освященную гостию — она в ответ кровоточит, демонстрируя истинность пресуществления. Хлеб действительно становится телом Господним. Бог являет свое присутствие. Во время колдовского ритуала поклонение, подобающее лишь Богу, адресуется дьяволу. А потому те, кто практикует такую магию, виновны в ереси[174].

Епископ Лукки стремился объяснить, как именно демоны действуют через изображения. Для него было очевидно, что опасная сила бесов может проявиться не только через древних языческих идолов, но и через различные образы, которые создаются здесь и сейчас в христианском мире. У нас нет свидетельств о том, что уничтожение фигур темных духов в средневековых рукописях сопровождалось какими-то обрядами и что оно было связано с колдовством. Магические «куклы» представляли не демонов, а людей, на которых человек стремился воздействовать с помощью магии. Рукописи, в которых находились поврежденные миниатюры, никто не освящал. И тем не менее изображения нечистых духов явно нередко воспринимались как форма их присутствия, знаки, иногда способные действовать, а значит, источник угрозы.

Сила и бессилие взгляда

В бесчисленных средневековых рукописях читатели не просто уничтожали фигуры демонов и грешников, а их ослепляли: размазывали или выскребали верхнюю часть лица, прицельно вымарывали глаза или с помощью игл оставляли в них крошечные отверстия. Почему это происходило?

Многие практики взаимодействия с сакральными образами, а через них — с их прообразами строились и продолжают строиться на пересечении взглядов. Молясь перед иконой, статуей или фреской, верующий смотрел непосредственно на Христа, Богоматерь или святого, а их написанные краской, вырезанные из дерева или сделанные из стекла глаза были устремлены на него. Взгляд сакральных персон воспринимался как средоточие их силы, а молитва — обращение человека к невидимой личности, воплощенной здесь и сейчас в материальном объекте, — активизировалась визуальным контактом[175].

Так, в списке исцеленных фреской Madonna delle Carceri в итальянском городке Прато фигурирует Доменико ди Франческо ди Гуччо — капеллан флорентийской церкви Сан-Пьеро-а-Понте. После травмы он почти потерял возможность пользоваться одной рукой. Отправившись в Прато, он взглянул в глаза Девы Марии и тотчас же обрел здравие[176]. Историк Дэвид Фридберг в известном исследовании «силы образа» и «теории отклика» подчеркивал, что во многих культурах глаза воплощают «жизнь», а значит, эффективность изображения[177].

Образы, предназначенные для молитвы, были чаще всего устроены так, чтобы помочь двум взглядам: Христа, Богоматери или святого, с одной стороны, и верующего — с другой, пересечься[178]. Для этого небесных патронов обычно изображали фронтально. Если же их головы были слегка развернуты или склонены вниз, то взгляд часто был скошен — и все равно направлен прямо на зрителя. Во многих случаях глаза представляли очень большими, выделяли контрастным контуром или как-то еще подчеркивали. Ученый клирик Бернар Анжерский в «Книге чудес св. Веры» (первая четверть XI в.) упоминает о статуе-реликварии св. Жеральда, которую он видел в городке Орийаке. По его словам, лицо святого «было одухотворено таким живым выражением, что казалось, будто его глаза следят за нами, а народ по блеску его глаз определял, услышана ли просьба»[179].

В позднее Средневековье даже существовали статуи-автоматы, которые с помощью особых приспособлений могли кивать, открывать рот и двигать глазами. Один из самых известных примеров — считавшееся чудотворным распятие (Rood of Grace) из цистерцианского монастыря Боксли в Кенте. В 1538 г. оно было уничтожено в рамках реформационной борьбы с «идолами»[180]. Подвижные глаза также часто устраивались у фигур Христа, которые применяли в паралитургических действах пасхальной недели («Снятие с креста», «Положение во гроб», «Поклонение кресту»). Благодаря шарнирам их члены двигались, словно у куклы-марионетки, так что фигуру распятого можно было, сложив руки вдоль тела, уложить в «гроб». А у некоторых таких статуй из глаз текли «слезы» — вода из специального сосуда[181].

Многие культы, связанные с почитанием икон, статуй и фресок, начинались с того, что образ, как утверждали, временно «оживал». Он начинал двигаться или кровоточил, его черты лица изменялись — в нем активизировалась сила прообраза. Часто это проявлялось в положении глаз. В различных историях о чудесах образы Девы Марии открывали и закрывали глаза либо источали слезы, реагируя на непотребства, которые Царица Небесная оплакивала или не желала лицезреть. Так, в 1506 г. во Флоренции изображение Мадонны, написанное на фасаде церкви Сан-Микеле Бертельди, якобы прикрыло глаза, дабы не видеть расположенную напротив баню, куда приходили местные проститутки[182].

Взгляд сакральных персон мог восприниматься как инструмент божественного общения и контроля над индивидом. Жерар де Фраше (1205–1271), историограф ордена доминиканцев, писал, что у братьев-проповедников в кельях были образы Девы Марии и ее распятого сына. Во время молитвы или чтения они могли на них смотреть, а те милостиво смотрели на братьев[183]. Францисканский миссионер Бернардин Сиенский (1380–1444) наставлял женщин, что Мадонна со своих изображений следит за их поведением в спальнях. Монах-доминиканец и суровый моралист Джироламо Савонарола (1452–1498), осуждая экстравагантные наряды, в которых флорентийки приходили в церковь, утверждал, что образ Девы Марии не хочет видеть их столь пышно разодетыми[184].

Соответственно, чтобы избавиться от всевидящего присмотра высших сил или освободиться от чувства вины, которое пробуждал их (укоризненный) взор, верующие — в зависимости от ситуации и типа изображения — порой поворачивали образы лицом к стене или вовсе их «ослепляли». Взгляд — один из важнейших триггеров, позволяющих человеку воспринимать изображение как «живое», ощущать присутствие того, кто с него смотрит. Вот почему, чтобы образ «убить», обезвредить или лишить силы, его следовало «ослепить», обезличить, сделать неузнаваемым. Такого рода практики встречаются во множестве разных культур[185].

В Древнем Риме со времен Республики существовала традиция, которую позже назвали damnatio memoriae — «проклятием памяти». Для того чтобы уничтожить память о низложенном императоре, узурпаторе престола или изменнике, все следы его существования: упоминания в надписях и любые изображения — буквально стирали с лица земли. На скульптурных или рельефных портретах человека, который подлежал забвению, стесывали глаза, нос, уши, рот, чтобы сделать образ бесформенным и неузнаваемым. Точно так же порой увечили и тела казненных преступников или умерших повелителей, которым посмертно отрезали носы и уши, вырывали язык и выкалывали глаза[186]. Один из самых известных примеров такой обезличенной памяти — тондо с изображением императора Септимия Севера (193–211), его жены Домны и двух сыновей: Геты (211) и Каракаллы (211–217). После того как Каракалла убил Гету и единолично занял престол, почти все изображения его младшего брата были уничтожены. Здесь вместо лица Геты осталось большое пятно (рис. 59)[187].

Рис. 59. Тондо с изображением Септимия Севера, его жены и сыновей, ок. 200 г.

Berlin. Altes Museum. № 31329

Позже христиане применяли аналогичные методы в борьбе с языческими культами. Они видели в них поклонение мертвой материи или злым духам[188]. Повреждая или уничтожая статуи или рельефы, они атаковали сам принцип почитания образов, будь то изображения императоров или богов-олимпийцев. Как показывают археологические находки и письменные свидетельства, христианизация городских пространств Римской империи в IV–VI вв. сопровождалась массовым ослеплением и обезличиванием идолов. Кроме того, им посреди лба, поверх глаз или где-то на теле порой вырезали кресты (рис. 60). Так их христианизировали (словно крестили), обезвреживали или изгоняли изнутри демонов[189]. Ослепленные и изуродованные образы часто оставляли на месте. Помимо того что христиане не ставили перед собой цели полностью очистить города от языческих образов и нередко ценили их красоту, поврежденные статуи свидетельствовали о поражении старых культов и о торжестве новой веры[190].

Рис. 60. Бюст римского полководца Германика, созданный ок. 14–20 гг. н. э. Позже на его лбу вырезали христианский крест.

London. British Museum. № 1872,0605.1

Ослепление идолов прекрасно знакомо и специалистам по истории мусульманского иконоборчества. Отношение исламских правителей, духовных лидеров и простых верующих к изображениям было неоднозначно и менялось от эпохи к эпохе и от народа к народу. В целом для мусульманской традиции характерно категорическое осуждение культа образов, невозможны изображения Аллаха, а фигуры одушевленных существ: человека и животных — находились под большим подозрением. Тем не менее ислам не тождествен отказу от визуальности. Декор мечетей обычно ограничивался текстами и орнаментами, но порой там появлялись изображения растений или виды городов (как на знаменитых мозаиках Дамасской мечети, построенной в начале VIII в.). При этом в светских контекстах (во дворцах и на монетах первых халифов, а позже на иллюстрациях к роскошным персидским или могольским рукописям) мы часто встретим и человеческие фигуры: самих государей, героев исторических сочинений или персонажей «Шахнаме». В одних мусульманских культурах возникло изысканное фигуративное искусство, в других — изображения человека воспринимались как нечто недозволенное.

Сталкиваясь с христианскими, буддистскими или индуистскими изображениями, исламские ригористы регулярно выкалывали им глаза или уничтожали лица. Многим памятны православные фрески в Каппадокии и на Балканах, где у всех или почти у всех святых верхняя часть лица сбита или вместо глаз зияют дыры. Как пишет историк Финбарр Барри Флуд, согласно исламской традиции, чтобы обезвредить идола или любой недозволенный образ, его не обязательно было уничтожать целиком. Можно было его обезглавить, обезличить или лишить органов чувств, воплощающих его «жизнь». Без головы или лица тело человека или животного утрачивало «способность» дышать, а значит, уже ничем не отличалось от растений, изображать которые дозволялось. После этого бессильная и безопасная оболочка могла остаться на месте: на странице рукописи, стене дворца, резных дверях, металлическом сосуде или какой-то диковине (например, механических часах), привезенной с Запада. Существуют свидетельства о том, что в Иране при династии Сефевидов (1501–1722) для нейтрализации запретных фигур порой считалось достаточным выколоть им один глаз[191]. Следы таких или похожих методов хранит множество персидских миниатюр[192].

Пример того, как следует поступать с идолами, подал еще пророк Мухаммед. Согласно преданию, которое зафиксировал арабский ученый Хишам ибн Мухаммад ал-Калби (737–819) в своей «Книге об идолах», основатель ислама в 630 г. овладел Меккой и поспешил уничтожить идолов Каабы: «А когда посланник Аллаха вошел в святилище — а вокруг Каабы стоят идолы. Он стал тыкать их концом лука в глаза и лица, говоря: „Пришла истина, и исчезла ложь; поистине ложь — преходяща“. Потом он распорядился о них, и их повалили наземь, вытащили из святилища и сожгли»[193].

Подобные свидетельства о мусульманском иконоборчестве во времена Крестовых походов звучали и в христианских источниках. Скажем, в «Хронике» Гийома Тирского, созданной в 1170–1184 гг., описывается, как турки-сельджуки поступали с изображениями в церквях Антиохии: «Образы славных святых — символы, заменявшие смиренным верующим книги и чтение и разжигавшие благочестие простого народа, — были буквально стерты со стен. Турки обрушили на них свою ярость, словно это были живые люди; они выкалывали им глаза, уродовали носы и закидывали грязью и отбросами»[194].

В заметках османского путешественника Эвлии Челеби (1611–1682) сохранилось описание иконоборческого порыва одного ревнителя веры из Тира. В 1655 г. паша города Битлиса в Восточной Анатолии устроил распродажу сокровищ, оставшихся после бегства мятежного правителя города — Абдал Хана. Одним из покупателей был последователь проповедника Кадизаде Мехмеда, который призывал вернуться к первичной чистоте ислама и обличал греховные новшества. Этому человеку приглянулась персидская рукопись «Шахнаме», но, прежде чем за нее заплатить, он взял ее к себе полистать.

«Когда он принес ее в свой шатер и стал пролистывать, то увидел, что она украшена миниатюрами. Поскольку, по его убеждению, изображения были запрещены, он вынул свой турецкий нож и выскреб глаза изображенных так, словно вырывал их, и так проделал отверстия на всех страницах. А еще он нарисовал у них на шеях штрихи, утверждая, что их придушил. Кроме того, он выскоблил лица и одежды прекрасных юношей и девушек с помощью слизи и слюны изо рта. Так он в момент испортил плевком миниатюру, на которую опытному мастеру не хватило бы целого месяца… Когда продавец открыл книгу и увидел, что все миниатюры погублены, он вскричал: „О, народ Мухаммеда! Посмотрите, что этот невежда сделал с `Шахнаме`. Он выколол глаза и перерезал глотки всем фигурам на миниатюрах своим ножом или затер их лица обувной губкой“»[195]. Ревнитель веры отвечал, что «изображать фигуры запрещено» и что он пресек зло, как ему заповедал в Тире его шейх. Лишь одну миниатюру он оставил нетронутой, так как она напоминала ему о сыне, который остался на родине.

Этот короткий текст свидетельствует о мотивах ревностного мусульманина, а не христианина. Однако он точно описывает номенклатуру повреждений, которые мы встречаем и в средневековых западных рукописях: выколотые глаза, выскобленные лица, размазанные с помощью слюны фигуры. Разве что перерезанных шей (это был символический аналог обезглавливания) там, насколько я знаю, не встретишь. Ревнитель веры из Тира расправляется с персонажами «Шахнаме» не оттого, что хочет им отомстить или защититься от их опасного взгляда, а потому, что считает греховной саму практику изображения. Он стремится нейтрализовать не отдельных героев или злодеев, а греховные миниатюры в целом, но для этого не уничтожает их целиком, а методично «лишает жизни» их персонажей (рис. 61).

Рис. 61. В середине XVI в. Акбар I, падишах империи Великих Моголов, заказал роскошно иллюстрированную рукопись «Хазманаме» — эпического сочинения, посвященного деяниям Хамзы ибн Абд аль-Мутталиба аль-Хашими, дяди Мухаммеда. На этой миниатюре изображены идолы, которые попадали с места, когда пророк появился на свет, и горестные идолопоклонники, скорбно размахивающие руками. В какой-то момент лица всех персонажей, включая идолов и морских животных, были кем-то замазаны.

Хамзанаме. Империя Великих Моголов, ок. 1562–1577 гг.

London. Victoria and Albert Museum. № IS.1509–1883

При этом на миниатюрах персидских или османских рукописей нетрудно найти примеры повреждений, где читатели явно атаковали не сам принцип репрезентации, а конкретных врагов. Как и в западных манускриптах, они выскабливали или размазывали изображения идолов, противников веры и других негативных персонажей. Например, на иллюстрациях к «Шахнаме» так могли расправляться с Заххаком — злодеем, который завладел персидским престолом[196]. А в одной из рукописей «Сборника летописей» — исторического труда, составленного в начале XIV в. Рашид-ад-Дином — визирем государства Хулагуидов, кто-то решил «отомстить» врагам — арабам-язычникам, которые истязали первых последователей Мохаммеда. На миниатюре, где воины ведут пятерых мусульман на костер, лица злодеев были размазаны, а лицо их повелителя, восседающего на престоле, вырвано из листа (или из-за долгих выскабливаний там образовалась дырка) (рис. 62)[197]. Множество таких примеров в своих исследованиях исламских визуальных практик приводит Кристиана Грубер. Повреждения, оставленные на фигурах иноверцев (язычников, христиан), а также «неправильных» мусульман (для одних — шиитов, для других — суннитов), османскими и персидскими читателями, очень напоминают те, что мы в таком количестве находим в христианских рукописях[198].

Рис. 62. Рашид-ад-Дин. Сборник летописей. Тебриз, 1314 г.

Edinburgh. University Library. Ms. Arab 20. Fol. 48v

На Западе, чтобы обезвредить враждебный образ, его тоже обезличивали или ослепляли. Средневековые источники упоминают о том, что глаза Христа, Девы Марии и святых порой выкалывали иноверцы, жившие в христианских землях. Главным религиозным меньшинством в латинской Европе были иудеи. На улицах и площадях городов они регулярно сталкивались со статуями, фресками и другими изображениями католических святых. Для них (как и для мусульман либо их крещеных потомков — «морисков» в католической Испании) эти образы были не только идолами, но и символами господствующего, часто репрессивного, порядка. Так, в 1493 г. во Флоренции некий еврейский юноша, как утверждали, атаковал ножом лицо мраморной статуи Богоматери (Madonna della Rosa) и порезал один глаз младенцу, которого она держала в руках. Святотатец был схвачен толпой, и его самого ослепили. Правда, как пишет историк Меган Холмс, на этой статуе, которая сохранилась до наших дней, нет никаких следов повреждений. Так что, возможно, эта история вымышлена[199].

Откроем, например, хронику Лаврентия из Бржезовой (ум. 1437) — один из главных источников по истории гуситского движения и религиозных войн, охвативших Чешское королевство после 1419 г. Вот как он описывал иконоборческие атаки, которые совершали табориты — самые радикальные последователи Яна Гуса: они «с величайшим ожесточением обрушивались ежедневно в своих проповедях как на всякие изображения распятого Христа, так и на статуи святых, так что все эти изображения, как глухих и немых идолов, они выбрасывали из церквей и тут же ломали или предавали пучине огненной. <…> По этой причине не только табориты, но вместе с ними и многие пражане ломали, разбивали и сжигали все церковные иконы и статуи, где бы они их ни находили, или, выколов им глаза и отрубив носы, оставляли их, как позорные чудовища, на великий стыд и позорили»[200]. О том же в 1420 г. свидетельствовал и папский легат Фердинанд, епископ Лукки. По его словам, он видел в Богемии образы святых с отколотыми носами, отбитыми головами, выколотыми глазами или поврежденными лицами[201].

Образы Христа, Девы Мари и святых, в которых табориты видели мертвых и бессильных идолов, оставались без глаз и носов. Глаза — это воплощение жизни изображения, но почему они обрушивались на носы? Возможно, в этом не следует искать особой символики. Нос расположен ровно посередине лица — стесав или отбив его, агрессор оставляет персонажа (как и живого человека) изуродованным. На трехмерных изображениях (рельефах и круглой скульптуре) нос вдобавок выдается вперед, и его легко отбить ударом молотка, топора, меча или другого орудия. Однако есть один момент, над которым стоит задуматься. В германских городах позднего Средневековья и раннего Нового времени судам регулярно приходилось рассматривать дела об отрезанных носах. Как официальное наказание усечение носа (denasatio) применялось довольно редко. Но зато как инструмент кровной мести и сведения личных счетов — вполне регулярно.

Например, в 1520 г. городской совет Нюрнберга рассматривал дело ремесленника Ганса Ригеля, у которого был роман с женой Ганса фон Эйба. Фон Эйб решил отомстить и отрезал нос… жене обидчика, которая не имела отношения к интрижке мужа. При этом фон Эйба не наказали, а Ригель за прелюбодеяние был на четыре недели отправлен в застенок. Как подчеркивает немецкий историк Валентин Грёбнер, нос часто атаковали, чтобы отомстить за измену, поруганную семейную честь и любые нарушения сексуальной морали. Очень частыми жертвами таких атак были женщины. Потерять нос значило — буквально и метафорически — потерять лицо, то есть утратить честь. В 1485 г. у властей эльзасского города Кайзерсберга случился конфликт с соседом графом Гансом фон Люпфеном. Речь шла о юрисдикции над дорогой. Одна жительница Кайзерсберга вместе с родней напала на другую женщину, бросила ее на землю и отрезала ей нос. По мнению графа, это было особо тяжкое преступление, потому что человек, которому отрезают нос, остается полностью обезображен (ungestalt).

Вероятно, что многие иконоборцы, стесывая или отбивая носы образам Христа и святых, апеллировали к этим представлениям и стремились не просто изуродовать, но и опозорить идолов[202]. При этом чаще они, конечно, атаковали глаза. Пришло время подробнее поговорить о силе взгляда и том, как изображения смотрят на человека.

«Слепые» идолы

В XVI в. в разных концах Европы, от германских княжеств и швейцарских кантонов в 1520–1530-х гг. до Франции и Нидерландов в 1560-х гг., поднялись волны протестантского иконоборчества. Публично высмеивая, унижая, уродуя или уничтожая распятия, статуи святых или алтарные доски, последователи Лютера, Цвингли и Кальвина приравнивали их почитание к идолопоклонству и стремились продемонстрировать их бессилие. Когда Христов, Мадонн и святых ставили лицом к стене, вешали вниз головой, кидали в огонь, крушили мечами, стаскивали с колонн веревками, расстреливали из аркебуз, забрасывали нечистотами или кидали в выгребные ямы, они молчали, не являли чудес и не карали своих обидчиков, а значит, по убеждению протестантов, были пусты и мертвы (см. далее)[203].

По «раненым» статуям, алтарным панелям или фрескам, которые сохранились до наших дней, описаниям современников и изображениям иконоборческих атак видно, что протестанты во многих случаях не могли и не стремились уничтожить идолов целиком. Как правило, насилие оказывалось избирательным. Причем сразу в двух смыслах: агрессии подвергалась лишь часть фигур, а на них — ключевые точки[204]. Конкретные повреждения, конечно, зависели от типа изображения, его материала, размера, расположения и обстоятельств атаки. Одно дело — индивидуальная вылазка под покровом ночи, другое — коллективное очищение храма во взятом городе. Уничтожить небольшую деревянную статуэтку, бросив ее в костер, гораздо проще, чем до конца избавиться от огромной каменной статуи, которую еще нужно сбить с фасада собора. Однако и на плоскостных (как фрески или алтарные образы), и на трехмерных изображениях идолам чаще всего выбивали глаза, оставляли вместо лица пустоту или отрубали головы (рис. 63)[205].

Рис. 63. Фигуры на резном алтаре св. Анны (ок. 1500) в одной из часовен Утрехтского собора. Они были обезличены кальвинистами в 1566 г.

Монахиня-кларисса Жанна де Жюсси (1503–1561) в своей «Малой хронике» рассказывала о том, как в 1530 г. бернские солдаты-протестанты, пришедшие на помощь католической Женеве, стали крушить изображения на территории союзника. В городке Морже бернцы встали на постой во францисканском монастыре. Ворвавшись в церковь, они побили витражи, спалили деревянные статуи святых и богослужебные книги, разорили ризницу, а фигурам на фресках и алтарных образах кончиками пик и мечей выбили глаза[206]. Если верить де Жюсси, ослепление было вынужденной мерой — бернцы выкалывали глаза фигурам на тех образах, которые не могли сжечь, то есть уничтожить целиком. Весной 1534 г. волна иконоборчества поднялась уже в самой Женеве. 1 мая после протестантской проповеди некий Луи Шеневар вошел в храм францисканцев и на глазах монахов несколько раз ударил мечом по глазам статую св. Антония Падуанского. Затем он как ни в чем не бывало отправился на рынок и сел обедать. Однако, по словам де Жюсси, в тот же день его настигла Божья кара: встав из-за стола, он внезапно испустил дух[207].

Фасад церкви Сан-Мартино-де-Бондо в швейцарском кантоне Граубюнден был украшен фреской с изображением Девы Марии и свв. Иоанна, Иакова, Христофора, Мартина, Антония и других небесных заступников. После того как деревня в 1552 г. перешла в протестантизм, роспись забелили. Однако, вероятно, еще до этого лица святых были выскоблены[208]. Точно так же в Англии, когда она порвала с Римом и католицизмом, некоторые изображения, как предполагает историк Памела Грейвс, могли уничтожать в несколько этапов. Во время первых волн государственного иконоборчества при Генрихе VIII (1509–1547) и Эдуарде VI (1547–1553) их изуродовали и многим стесали лица, чтобы «обезвредить», а в середине XVII в., когда во время гражданской войны пуритане повели новую войну с идолами, уже низвергли или уничтожили окончательно[209].

В 1562 г. французские гугеноты, взяв Бурж, атаковали скульптурное убранство готического собора Сент-Этьен[210]. Иконоборцы обрушились прежде всего на лица Бога-Отца, Христа и Богоматери[211]; их ладони, особенно сложенные в жесты молитвы и благословения; знаки мирской и духовной власти (ключи апостола Петра, королевские короны), а также любые символы Церкви, ее могущества и ритуалов (епископы в митрах, сцены литургии, рукоположения в сан). У некоторых фигур (например, Христа), сохранивших лица, отбиты носы и, вероятно, повреждены глаза. На северном портале кто-то отколол ногу, руки и голову младенцу Христу, которого держала на руках Богоматерь (ее лицо тоже стесано). Показательно, что на южном портале, где был изображен Христос во славе, кто-то отломал его правую руку в жесте благословения, но не тронул левую, держащую Евангелие. Вероятно, свою роль здесь сыграло особое почтение протестантов к Писанию[212].

До наших дней в разных концах Европы сохранилось немало образов, некогда ослепленных протестантами-иконоборцами[213]. Один из них — алтарная панель с изображением Мессы св. Григория, созданная в 1491 г. (рис. 64)[214]. Этот сюжет восходит к преданию о том, как папа Григорий Великий (590–604) однажды служил в Риме литургию. И некая женщина (в более поздней версии — один из диаконов) стала насмехаться над самой мыслью, что кусок хлеба может превратиться в тело Господне. Тогда, по молитве понтифика, частица гостии оборотилась в кровоточащую плоть, похожую на человеческий палец. В более поздних вариантах папе над алтарем явилось видение — скорбный Христос с кровоточащими ранами. Случившееся чудо было призвано доказать истинность таинства евхаристии.

Рис. 64. Месса св. Григория, 1491 г.

Münster. Stadtmuseum. № GE-0181-2

Около 1400 г. древняя легенда получила визуальное воплощение, и появились изображения Мессы св. Григория. В Северной Европе они приобрели огромную популярность. Считалось, что папа Григорий некогда повелел запечатлеть свое видение на иконе, которая с тех пор и хранится в римской церкви Санта-Кроче-ин-Джерузалемме. Тем, кто придет перед ней помолиться, он даровал индульгенции. Если после смерти их души отправятся в чистилище, то благодаря паломничеству к этому образу срок их пребывания в очистительном пламени сократится на десятки, сотни или тысячи лет. В дальнейшем привилегии, зарезервированные за римской иконой, были перенесены и на ее бесчисленные копии, а также на изображения Мессы св. Григория. На них предстает уже не только видение, явившееся папе над алтарем, но и сам папа, дьяконы, а порой и множество церковных иерархов и мирян, которые присутствовали при чуде.

Такие изображения демонстрировали истинность католической мессы и реальность пресуществления Святых Даров в плоть и кровь Христовы. Они были связаны с практикой индульгенций и напоминали о том, что римские понтифики обладают властью над душами в мире ином и способны сократить их срок пребывания в чистилище. Вот почему эти образы вызывали особую ненависть протестантов. Ведь они отвергали католическую мессу как обман, видели в поклонении гостии идолопоклонство и насмехались над «Богом из хлеба». Они отвергали доктрину чистилища и все практики, позволявшие «купить» спасение с помощью пожертвований, паломничеств и добрых дел[215].

На алтарной панели 1491 г. и неизвестный иконоборец прицельными ударами выбил глаза у двух дьяконов, изображенных слева и справа от папы, у двух кардиналов, стоящих чуть дальше, у всех епископов, монахов и знатных мирян, собравшихся вокруг алтаря, и даже у крошечной фигурки донатора, опустившегося на колени за спиной римского понтифика. Не ослепленными остались только три лика Христа (явившегося в видении над алтарем, изображенного на плате Вероники и вышитого на литургическом облачении папы), а также лица двух мирян, которые стоят слева и справа — за спинами иерархов. Св. Григорий, который служит мессу и созерцает видение, изображен лицом к алтарю, а потому спиной к зрителю. Мы не видим не только лица папы, но и его профиля — голова едва заметно повернута вправо, так что можно разглядеть только его щеку. Не имея возможности ослепить папу, иконоборец выбил дыру у него на скуле.

Протестанты выбивали глаза не только святым, но и фигурам мирян. Один из лучших примеров — полиптих «Семь дел милосердия», созданный в 1504 г. для церкви св. Лаврентия в Алкмаре[216]. Его сюжет восходит к словам Христа (Мф. 25:34–36), обращенным к праведникам, которые на Страшном суде встанут по его правую руку: «Тогда скажет Царь тем, которые по правую сторону Его: приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира: ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне». На семи панелях полиптиха мы видим сцены, иллюстрирующие семь обязанностей христианина: накормить голодного, напоить страждущего, одеть нагого, похоронить мертвого, дать приют страннику, навестить больного и посетить заключенного в темнице.

Видимо, во второй половине XVI в. эта работа Мастера из Алкмара подверглась чьей-то атаке. Ее следы, частично убранные во время реставрации, все еще прекрасно видны. Кто-то выбил глаза у многих фигур мирян, например у богато одетого горожанина, который одевает нищего (рис. 65), и у еще одного буржуа, пришедшего с милостыней к узникам. Вероятно, для кальвинистов-иконоборцев деяния милосердия олицетворяли католическую доктрину оправдания делами и всю ненавистную им индустрию покупки спасения.

Рис. 65. Мастер из Алкмара. Семь деяний милосердия (одна из панелей полиптиха и ее фрагмент), 1504 г.

Amsterdam. Rijksmuseum. № SK-A-2815–3

Атакуя глаза, уста и носы католических идолов, протестанты могли вдохновляться программой, заданной в тексте 113-го псалма: «А их идолы — серебро и золото, дело рук человеческих. Есть у них уста, но не говорят; есть у них глаза, но не видят; есть у них уши, но не слышат; есть у них ноздри, но не обоняют; есть у них руки, но не осязают; есть у них ноги, но не ходят; и они не издают голоса гортанью своею». В Византии VIII–IX вв. толкование этих строк было одним из сюжетов полемики между иконоборцами и иконопочитателями. С точки зрения иконоборцев, псалом был обращен не только против языческих истуканов, но и против икон, которые так же немы и бессильны. Защитники культа образов напоминали о том, что Господь, запретив создавать кумиров, повелел украсить ковчег изображениями двух херувимов (Исх. 25:18–20). А это значит, что запрет касается лишь идолов, созданных по научению дьявола, а не икон, которые возводят молящегося от материального образа к невидимому первообразу и угодны Богу[217].

В Англии XIV в. лолларды, последователи «ересиарха» Джона Уиклифа (ок. 1320–1384), обращали текст 113-го псалма против злоупотреблений католического культа образов[218]. В том же духе Бернар Гомбер из Акс-ле-Терма — катар, ставший одним из персонажей книги французского историка Эмманюэля Ле Руа Ладюри «Монтайю, окситанская деревня (1294–1324)», — потешался над теми, кто уповает на силу церковных статуй: «Дева Мария — просто деревянный обрубок, без настоящих глаз, ног, ушей и рта!»[219] А в XVI в. испанцы-конкистадоры теми же словами обличали индейских идолов, которые требовалось уничтожить, чтобы утвердить в Новом Свете христианство[220].

Само собой, 113-й псалом и родственные ему библейские образы оказались востребованы и в иконоборческом дискурсе протестантов. Виттенбергский проповедник Андреас Карлштадт в трактате «Об устранении изображений» (1522) обличает слепоту идолопоклонников, не замечающих слепоту идолов[221], а Жан Кальвин в «Наставлениях в христианской вере» (первое издание вышло в 1536 г.) перефразирует строки псалма, критикуя опасность антропоморфизма: «Человекоподобный вид идолов вызывает у людей мысль, будто это тело, так напоминающее их собственное, обладает жизнью. Кроме того, телесные образы скорее гнут несведущие души, чем распрямляют их, так как имеют рот, глаза, уши и ноги, но при этом не говорят, не видят, не слышат и не ходят»[222].

Поэтому, выкалывая глаза «истуканам» Христа, Богоматери или святых, иконоборцы, видимо, не столько их ослепляли, сколько хотели продемонстрировать, что они и так слепы («есть у них глаза, но не видят»). Отламывая статуям руки или ладони (особенно сложенные в молитвенных жестах или в жестах, символизирующих духовную и мирскую власть), они не столько лишали их силы, сколько демонстрировали их бессилие («есть у них руки, но не осязают»).

Мексиканский художник Диего Ривера (1886–1957) — коммунист и яростный критик религии — в мемуарах рассказывал о том, что его отец-антиклерикал сам не ходил в церковь и сына не позволял водить. Однако, когда Диего было шесть лет, его набожная тетя все-таки отвела его на мессу в храм Сан-Диего в Гуанахуато. Увидев на стенах мужчин и женщин, стоящих на облаках, в окружении крылатых мальчиков, он испытал острое отвращение и принялся кричать: «Дураки! Вы так безумны, что верите, что, если я попрошу у портрета отца один песо, он и правда даст мне один песо». Еще дома он обследовал изображения Девы Марии и Иисуса Христа, которые были у его тетки. Он их поскоблил и выяснил, что они сделаны из дерева. «Я вставлял в их стеклянные глаза и в уши палочки, чтобы проверить, могут ли они что-то видеть, слышать и чувствовать — и, само собой, вывод был всегда отрицательный»[223]. Мальчик проверял, есть ли жизнь и сила в католических образах, следуя той же логике, что за столетия до него иконоборцы — лютеране и кальвинисты.

В XVI в. протестанты систематически ослепляли католических святых, Деву Марию и Христа. Католики порой выкалывали и перечеркивали глаза на портретах Лютера. Сам жест ослепления образа был шире конфессиональных границ. На фоне протестантской войны против идолов в католическом мире стали множиться вести о кровоточащих изображениях и святых, которые, не давая себя в обиду, наказывали святотатцев внезапной болезнью или смертью. Подобные чудеса наказания, или «негативные чудеса», были широко распространены еще в Средневековье[224]. Однако в эпоху религиозных войн они приобрели особое значение. Например, можно было прочесть, как в 1582 г. нидерландские кальвинисты пытались захватить город Халле — один из центров почитания Богоматери. Некий солдат, попытавшийся отбить нос чудотворной статуе Девы Марии, после попадания пули сам остался без носа[225]. Аналогичные истории начали циркулировать и с протестантской стороны баррикад.

Уже к 1519 г., то есть еще до того, как сторонники Реформации подняли первые волны иконоборчества, в Германии стали ходить гравюры с ликом Мартина Лютера. На известной работе Ганса Бальдунга Грина (1521) он изображен с нимбом святого и голубем — символом Святого Духа — над головой (рис. 66). Католики обвиняли покупателей этого изображения в том, что те святотатственно его почитают, носят с собой и прикладываются к нему, словно к лику святого. На Вормсском рейхстаге 1521 г., осудившем учение Лютера, его новоявленные «иконы» были приговорены к сожжению. На одном из уцелевших экземпляров гравюры Бальдунга Грина, который хранится в библиотеке Марбургского университета, кто-то пририсовал Лютеру усы и оставил на его правом глазу черное пятно[226].

Рис. 66. Ганс Бальдунг Грин. Портрет Мартина Лютера, 1521 г.

London. British Museum. № 1871,0812.1423

Не только в XVI, но и в XVII–XVIII вв. изображения виттенбергского реформатора периодически подвергались агрессии со стороны католиков. Описывая эти покушения, протестантские авторы, как подчеркивает историк Роберт Скрибнер, нередко использовали ту же риторику, что их католические оппоненты, описывавшие покушения на образы Христа, Девы Марии и святых. Например, библеист, историк и лексикограф Иоганн-Христиан Шеттген в истории города Вурцена (1717) упомянул о том, как во время Тридцатилетней войны солдат-католик попытался выколоть глаза портрету Лютера, висевшему в соборе. Для этого он взобрался на табурет, однако, по Божьему мановению, свалился с него и сломал себе шею. По другому свидетельству, в Страсбурге в 1657 г. подмастерье мясника в гневе бросил нож в портрет Лютера, стремясь выколоть ему глаз, но нож отскочил и выбил глаз ему самому[227]. Ослепление — один из важнейших приемов, который в разных культурах использовался для того, чтобы поквитаться с персонажем изображения. Прокалывая, стесывая, зачеркивая глаза изображенного, люди прерывали зрительный контакт с образом, в каком-то смысле «убивали» его или демонстрировали, что он и так мертв.

Как изобразить, не изображая

Реакцией на неприемлемый образ может стать не уничтожение, а исправление. Его часто описывают как цензуру. Это слово вполне уместно, давно вошло в наш лексикон, и без него никуда. Однако оно переносит акцент лишь на запрет: на то, что было вырезано, выскоблено, зачеркнуто или как-то еще скрыто. Но у таких модификаций бывает и вторая сторона — переосмысление старого образа и его дальнейшая жизнь в новом облике.

Интереснейший пример — изображение Троицы в инициале D (Dixit Diminus — «Сказал Господь») из английской Псалтири, созданной в 1220–1230 гг. (рис. 67). Там триединый христианский Бог предстает в иконографическом типе, известном как «Престол благодати» (Throne of Mercy, Trône de grâce): Бог Отец держит на коленях распятие с фигурой Сына, а между ними парит Святой Дух в форме голубя[228]. Однако вместо лица Бога Отца мы видим желто-золотой готический четырехлистник.

Рис. 67. Инициал D — начало 109-го псалма: Dixit dominus domino meo («Сказал Господь Господу моему»).

Псалтирь. Англия, ок. 1220–1230 гг.

Cambridge. Trinity College. Ms. B.11.4. Fol. 119

Некоторые историки полагают, что он исходно так был написан, а потому видят в нем один из аниконических — то есть абстрактных, напоминающих о своей условности — образов божества, которые порой встречались в Средние века. Однако вероятно, что это все же результат более поздней правки. Как предполагает Жан Вирт, она была связана с сомнениями по поводу того, можно ли вообще придавать Богу Отцу антропоморфный облик[229].

Теологи-схоласты XIII в. цитировали сирийского монаха Иоанна Дамаскина (ум. 749) о неизобразимости Бога Отца. Он никогда не воплощался в человеческом теле, а потому может быть представлен только в виде воплощенного Сына — Христа: «А сверх этого, кто может сделать себе подобие невидимого, и бестелесного, и неописуемого, и не имеющего формы Бога? Поэтому изображать Божество — дело крайнего безумия и нечестия. Поэтому в Ветхом Завете не было практикуемо употребление икон. А так как Бог по милосердию Своему поистине сделался человеком ради нашего спасения… и жил на земле, и вступил в единение с людьми, творил чудеса, пострадал, был распят, воскрес, вознесся, и все это было видимо людьми… то отцы усмотрели, чтобы это было рисуемо на иконах, для краткого напоминания»[230].

Следуя этой логике, французский доминиканец и философ-схоласт Дюран де Сен-Пурсен (ок. 1272–1334), прозванный за остроту рассуждения doctor resolutissimus («учитель всеразрешающий»), осудил почитание любых образов Бога Отца. Он выступал даже против того, чтобы изображать его в облике Сына, и как раз говорил о «Престолах благодати».

В том же духе выступил и Джон Уиклиф — английский теолог, профессор Оксфордского университета, ставший вдохновителем ереси лоллардов. В отличие от ортодоксальных критиков отдельных иконографических решений, он сформулировал серию возражений против культа образов как такового. Уиклиф утверждал, что изображения, которые заполонили церкви, не помогают через видимое вознестись духом к невидимому, а, напротив, слишком притягивают к материальному и отвлекают своей красотой или роскошью. Они грозят увлечь верующих, которые легко забывают о разнице между образом и его небесным прообразом, к идолопоклонству. А вера в то, что одна статуя Богоматери сильнее и благодатнее, чем другая, уже идолопоклонство чистой воды. При этом Уиклиф не требовал полностью очистить храмы от алтарных досок, фресок или статуй. Они могут приносить пользу. Ведь они служат «книгами для неграмотных», напоминают истины веры и усиливают благочестивые чувства.

Его последователи, лолларды, пошли более радикальным путем. Они допускали почитание креста и скромные изображения святых, которые могут напомнить верующим об их деяниях, но категорически осуждали роскошное убранство храмов, поклонение «истуканам» и упование на их силу в деле спасения. По их убеждению, любой человек — это образ Божий, намного более совершенный, чем мертвая статуя или икона.

Уиклиф критиковал изображения Троицы в форме «Престола благодати». Видя Святого Духа в облике голубя, а Бога Отца — как престарелого главу семейства, миряне и даже некоторые клирики слишком легко соблазняются мыслью, что бестелесные духи и неописуемый, непостижимый Бог действительно материальны, телесны и похожи на свои «портреты» (рис. 68, 69)[231]. Потому вероятно, что голова Бога Отца в английской Псалтири была кем-то заменена на четырехлистник как раз для того, чтобы избавиться от таких богословских сомнений[232].

Рис. 68. Инициал D, открывающий текст 109-го псалма. Внутри изображена Троица: Бог Отец, по его правую руку — Бог Сын, а сверху на них спускается Святой Дух. Фигура Отца выскоблена строго по контуру. Возможно, она пала жертвой кого-то из английских лоллардов или позже протестантов. И те и другие осуждали изображение Бога Отца в антропоморфном обличье, ведь, в отличие от Сына, он не воплощался в человеческой плоти. Господь неисповедим, непредставим и неизобразим.

Псалтирь. Лондон (?), вторая четверть XV в.

London. British Library. Ms. Royal 2 B X. Fol. 113

Рис. 69. Господь творит Адама по своему образу и подобию. Верхняя часть фигуры Творца была кем-то закрашена плотной чернильной решеткой.

Готье де Метц. Образ мира. Франция и Англия, вторая четверть XV в.

London. British Library. Ms. Harley 334. Fol. 6

То, что недостойно изображения, невозможно или неизвестно, как изобразить, порой оставляли пустым. Американский медиевист Элина Герцман недавно выпустила большое исследование под названием «Отсутствующий образ. Лакуны в средневековых книгах»[233]. Она собрала немало примеров недорисованных или пустых изображений, в которых, по ее гипотезе, следует видеть не ошибки или недоделки, а художественное или богословское высказывание: попытку показать ничто или невидимого и неизобразимого Бога. Не все приводимые ею объяснения кажутся одинаково убедительными. Однако она явно показала, что средневековое искусство не было чуждо абстракции и мастера порой использовали пустоту и рамки без наполнения, чтобы донести до зрителя смысл богословских или философских идей[234]. Откроем Апокалипсис с толкованиями монаха Беата из Лиебаны (VIII в.), который был создан в Испании ближе к концу X в. Рядом со словами Откровения (8:1) «И когда Он снял седьмую печать, сделалось безмолвие (silentium) на небе, как бы на полчаса» изображена тонкая прямоугольная рамка. В отличие от других миниатюр в этой рукописи, внутри нее ничего нет — просто голый пергамен. Так перед нами предстает «безмолвие». Вдоль левой рамки миниатюры идет странная надпись: silentium zzzzzzzzz[235]. Можно было бы подумать, что мастер просто не успел нарисовать в рамке сцену[236]. Однако еще одна рукопись с тем же текстом, созданная на рубеже XI–XII вв., подсказывает, что это не так. И что пустая или заполненная цветом рамка могла символизировать тишину. Отсутствие изображения демонстрирует отсутствие звука (рис. 70)[237].

Рис. 70. В этой рукописи знаком тишины стал желтый прямоугольник.

Силосский Апокалипсис. Монастырь Санто-Доминго-де-Силос под Бургосом (Испания), ок. 1091–1109 гг.

London. British Library. Ms. Add. 11695. Fol. 125v

Этот пример подводит нас к более сложному случаю, где непонятно, как толковать пустоту. Речь идет о роскошной Морализованной Библии, созданной в Париже около 1235 г. для королевской семьи. В этом труде, который сейчас переплетен в четыре тома, разделенные между Лондоном, Оксфордом и Парижем, есть множество изображений языческих истуканов. Американский медиевист Майкл Камилл в книге «Готический идол» обратил внимание на странную вещь. На нескольких миниатюрах в лондонском томе языческие истуканы были кем-то забелены или не дорисованы[238].

В Деяниях апостолов рассказывалось о том, как Павел, придя в Афины, «возмутился духом при виде этого города, полного идолов» (17:19). Он стал проповедовать и обратился к афинянам: «…проходя и осматривая ваши святыни, я нашел и жертвенник, на котором написано „неведомому Богу“. Сего-то, Которого вы, не зная, чтите, я проповедую вам» (17:23). В отличие от греко-римских богов, воплощенных в тысячах статуй, Неведомый Бог — невидим и непознаваем. На иллюстрации в Морализованной Библии жертвенник, который ему посвящен, предстает как христианский алтарь. И он вовсе не пуст — на нем стоит распятие. Рядом изображены три языческих алтаря с идолами. Однако вместо их тел мы видим белые пятна, через которые просвечивают контуры статуй. Кто-то их забелил (рис. 71)[239].

На еще одной миниатюре изображена сцена из Послания апостола Павла к Ефесянам (2:11). Он проповедует перед христианами, вышедшими не из евреев, а из язычников — раньше они не знали единого Бога (которому поклонялись евреи), а теперь обратились и могут спастись. За ними нарисована колонна. Наверху установлен створчатый складень, а в нем стоит идол, которому они раньше поклонялись. В отличие от всех остальных фигур на листе, он не раскрашен — мастер только нарисовал его контур (рис. 72). Больше ни на этом, ни на соседних листах таких оплошностей нет. Камилл предположил, что объяснение следует искать в словах апостола Павла. Ведь в Первом послании к Коринфянам (8:4) сказано, что «идол в мире ничто и что нет иного Бога, кроме Единого».

Рис. 71. Как и на других листах Морализованной Библии, тут соотнесены две сцены. Наверху апостол Павел проповедует перед афинянами. Это «означает», что проповедники должны призывать людей к помышлению не о благах земных, а о спасении. Потому внизу изображен монах-доминиканец, обращающийся к группе мирян. У их ног, видимо, лежали предметы, олицетворявшие стяжание (тоже забелены), а над их головами мы видим Небеса, где души праведников созерцают своего Спасителя.

Морализованная Библия. Париж, ок. 1235 г.

London. British Library. Ms. Harley 1527. Fol. 77

Рис. 72. Здесь проповедь апостола Павла перед христианами из язычников тоже истолкована как указание на проповедников. Они должны говорить с людьми о спасении и отвращать их от чувственных вожделений. На миниатюре внизу стоит францисканец с открытой книгой, а за группой мужчин во фригийских колпаках, которые ему внимают, удаляется или убегает женщина. Она олицетворяет искушения плоти и изображена ровно под идолом, означавшим искушение многобожием.

Морализованная Библия. Париж, ок. 1235 г.

London. British Library. Ms. Harley 1527. Fol. 105

По смелой версии историка, французский мастер, оставивший эту миниатюру незавершенной, стремился показать, что идолы — это пустота, кажимость. Мы никогда не сможем это проверить и выяснить, почему другие истуканы в данной рукописи были раскрашены, а этот нет. Возможно, мастер просто забыл его доделать — не знал, какой пигмент взять, нужной краски не оказалось под рукой, а потом он отвлекся и не завершил работу[240]. В средневековых рукописях сохранилось немало незавершенных миниатюр, где часть деталей осталась не раскрашена. В этом нет ничего удивительного[241]. Однако нам точно известно, что во многих средневековых манускриптах читатели атаковали изображения идолов: выскабливали им лица или уничтожали их фигуры почти целиком. Здесь же идол просто остался контуром, не обрел плоть. Потому существует вероятность того, что перед нами не погрешность в работе иллюминатора, а намеренный ход — необычное осуждение идолопоклонства. Но даже если это не так и Майкл Камилл ошибся, случайно недоделанный образ явно мог быть прочитан в этом ключе — как метафора пустоты истуканов.

Тактильное благочестие

Во многих средневековых рукописях обезличены не только демоны и грешники, но и фигуры Бога и святых. Как это объяснить? Некоторые из них явно пострадали от рук протестантов, которые видели в культе образов новое идолопоклонство. Однако часто «раны» на их лицах выглядят иначе. Одни изображения намеренно повреждали из страха, ненависти или осуждения, другие становились жертвами любви, почтения, благоговения и надежды (рис. 73). Например, во время мессы священник целовал распятие, изображенное на одной из страниц Миссала, а член городского совета, принося присягу, клал ладонь на раскрытую страницу Клятвенной книги с такой же сценой. Со временем верхняя часть тела Спасителя засаливалась и темнела, краска стиралась или отслаивалась от листа[242].

Рис. 73. Снятие с креста. Из-за долгих прикосновений и поцелуев лицо и большая часть фигуры Иисуса превратились в светлое пятно.

Часослов. Южные Нидерланды, третья четверть XV в.

London. British Library. Ms. Harley 2985. Fol. 71v

В Средние века (впрочем, как и сегодня) встреча с источниками сакрального подразумевала активность всех органов чувств. Отправляясь к какой-то святыне, человек стремился ее увидеть, подойти к ней как можно ближе и желательно к ней притронуться. Он слышал, как клирики поют псалмы и молитвы, вдыхал запах ладана и пил воду, которой реликвии были омыты. Чтобы верующие смогли припасть к саркофагам с мощами небесных патронов, в их монументальных гробницах устраивали специальные ниши или оконца, в которые можно было засунуть голову или залезть (рис. 74, 75)[243]. Прикосновение к реликвариям (а в редких случаях — к самим останкам) и изображениям святых позволяло выразить им почтение и любовь, вступить с ними в личные, эмоциональные отношения, которые порой открывали путь к видениям[244].

Рис. 74. Паломники залезают в ниши под саркофагом английского короля Эдуарда Исповедника (1042–1066). Он был причислен к лику святых в 1161 г., а два года спустя его останки торжественно перезахоронили в Вестминстерском аббатстве.

Житие св. Эдуарда Исповедника. Англия, ок. 1250–1260 гг.

Cambridge. University Library. MS Ee.3.59. Fol. 33

Рис. 75. Страждущие и больные паломники тянутся к позолоченной раке с мощами св. Себастьяна, установленной на высоких колоннах. Слева и справа на металлических прутьях висят костыли, свечи и другие предметы — вотивные дары, принесенные с просьбой о помощи или с благодарностью за нее.

Йос Лиферинкс. Алтарь св. Себастьяна (для часовни Нотр-Дам-дез-Аккуль в Марселе), ок. 1497 г.

Roma. Galleria Nazionale d’Arte Antica

Чтобы заручиться силой, заключенной в фигурах небесных заступников, перед ними молились, но для многих этого было мало. К образам прикасались, их носили с собой: на одежде, а порой под одеждой — на теле. Страницы многих средневековых псалтирей и часословов хранят следы пальцев и губ читателей[245]. Чаще всего они прикладывались к ликам Христа и Богоматери, но не обходили стороной и святых. В сборнике чудес св. Кутберта, составленном во второй половине XII в., упоминается один монах, который был полон любви к этому подвижнику. Он попросил написать его лик на первом листе рукописи, с которой никогда не расставался, и постоянно целовал изображение[246]. Иногда читатели вырывали из книги лист с полюбившимся им святым или вырезали его лик из листа, чтобы превратить в амулет и всегда держать при себе (рис. 76)[247].

Рис. 76. Этот Часослов был создан в Нидерландах для английского рынка. Владельцы манускрипта по нему молились, прикладываясь губами и пальцами к миниатюрам (потому фигуры на многих из них стали почти неразличимы), дописывали на пустых листах свои молитвы и пришивали к ним новые изображения. Так на одном из листов появилась раскрашенная гравюра со сценой мученичества св. Себастьяна — главного заступника от чумы. А на листе с изображением Девы Марии и Иоанна Богослова у гроба Христа кто-то вырезал фигуру Спасителя. Возможно, она понадобилась для того, чтобы носить ее с собой, использовать как амулет или пришить в другую книгу.

Часослов. Брюгге, ок. 1410 г.

London. British Library. Ms. Harley 2966. Fol. 39v — 40

«Рубрики», краткие пояснения к текстам молитв, нередко гласили, что их силой сможет заручиться не только тот, кто их читает, но и тот, кто их носит с собой. В одном датском молитвеннике перед текстом «крестовой молитвы», которую приписывали папе Льву III (705–816), был обещано: «Всякий, кто носит ее на себе или слышит, как ее читают, читает ее сам или видит ее перед собой, в тот день не утонет, не сгорит, не будет убит, и ни человек, ни дьявол не сможет навредить его телу или душе»[248]. Спасительная сила молитвы могла войти в человека не только через текст (который он произносит или слышит из уст других), но и через физическое соприкосновение с книгой или листком пергамена, на котором она записана. В еще одном датском молитвеннике было сказано, что человек, который носит с собой молитву волхвам, может не бояться печалей этого мира и не умрет без исповеди или елеопомазания. Однако текст «сработает» без прочтения, только если владелец записи неграмотен и не может ее прочесть[249].

Иконы, статуи или фрески, считавшиеся чудотворными, привлекали толпы паломников, которые стремились к ним прикоснуться. Время от времени похожую силу приписывали и рукописям. Прекрасным примером может служить Книга чудес из Пюртена, приходской церквушки в Верхней Баварии. Речь идет о Евангелии, созданном во Франции в конце IX в.[250] До конца XV в. его использовали для богослужения, а в конце XVI в. церковные власти (церковь находилась в ведении каноников-августинцев из монастыря в Ау) начали применять ее для лечения людей, страдавших эпилепсией (падучей) и психическими заболеваниями. Четыре ночи подряд рукопись открывали и клали на головы больных. В результате миниатюры с изображениями евангелистов были практически стерты. Особенно сильно пострадал портрет Иоанна Богослова[251]. С поздней Античности и вплоть до Нового времени текст Евангелия от Иоанна (особенно его первые строки «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог») активно использовали в целительных ритуалах и писали на амулетах[252].

Немецкая монахиня-визионерка Маргарет Эбнер (1291–1351) рассказывала в своих «Откровениях» о том, сколь сильно было ее стремление прикоснуться к кресту: «Если мне на глаза попадал какой-нибудь крест, я целовала его настолько часто и искренне, как только могла, и прижимала к сердцу, сколько у меня было сил. Я делала сие усердно, мне даже казалось, что при жизни не смогу от него оторваться — из-за обильной благодати и сверх всякой меры сладостной силы… Куда бы ни шла, при себе имела я крест. Кроме того, у меня была одна книжка, а в ней — Господь на кресте. Эту книжку, открытую на том самом месте, я потихоньку положила за пазуху и, когда куда-нибудь шла, прижимала ее к своему сердцу с немалой радостью и неизъяснимою благодатью. Если собиралась соснуть, то брала Господа в книжке и совала себе под лицо. Также носила я Господа у себя на шее. Он спускался мне до самого сердца. А еще воровала, когда получалось, большой крест и клала его себе на сердце. Прижатая им, я лежала, пока не засыпала в великой благодати»[253]. Если бы книжка, которую Маргарет прижимала к лицу и телу, сохранилась до наших дней, мы наверняка увидели бы миниатюры, пострадавшие от ее горячего благочестия.

В Средние века верующие нередко соскабливали с лиц и/или нимбов святых красочный слой. Полученный порошок можно было собрать в мешочек либо, растворив в воде или вине, выпить, надеясь на то, что он принесет желанное исцеление и защитит иным образом. Эта практика была известна еще в Византии. Так, в сборнике чудес св. Космы и Дамиана (VI–VII вв.) рассказывается о женщине, которая, чтобы избавиться от колик, соскребла ногтями штукатурку с фигур святых целителей, нарисованных на стене ее спальни, и, растворив порошок в воде, его выпила. После этого ей сразу полегчало. Это чудо без всякого осуждения упоминается в деяниях Седьмого Вселенского собора 787 г., где исцеление недужной приписывается не эффекту от порошка, а вмешательству святых целителей (как и в типичных чудесах от икон). Соскабливание краски с изображения предстает как эквивалент молитвы, а не как святотатство[254].

Точно так же пили воду или вино, в которые окунули какую-то реликвию или в которых растворили соскобленную с могил святых пыль или землю[255]. Так, земля с могилы св. Адельгунды должна была исцелять от головной боли, каменная крошка от гробницы св. Виборады — от болезней глаз, а пыль с каменной плиты, на которой поспал св. Сераник, — от лихорадки и детских колик[256].

В 1150–1172 гг. английский монах Томас Монмутский составил «Житие и страсти св. Уильяма Норвичского». Этот текст, посвященный гибели и чудесам юного подмастерья, (якобы) замученного иудями незадолго до Пасхи 1144 г., считается старейшим свидетельством «ритуального навета». Стремясь доказать, что Уильям — мученик, достойный церковного почитания, Томас собрал множество исцелений и других чудес, свершившихся у его могилы. Один ребенок излечился от дизентерии, как только выпил воды с частичками гробницы. Леди Мэйбл де Бек после двух недель страданий родила здорового ребенка, выпив настойку из папортника, которым дотронулись до гробницы Уильяма. «Всякий раз, как ее или ее детей беспокоили болезни, они немедленно бросались за помощью к лекарству, каковым была ее вера и на действенность которого они полагались. Призывая на помощь св. мученика Уильяма, они скребли камень [гробницы] и растворяли его в воде, а потом пили ее и вскоре получали облегчение»[257].

Надеясь на помощь и исцеление, съедали и выпивали не только частицы изображений, но и священные буквы — чернила, смытые со страниц Библий или свитков-амулетов[258]. В одной французской рукописи роженицам советовали съесть яблоко с написанным на нем заговором: «От отрасли девы, где рождается корень Иесеев. Анна родила Марию, Мария — Спасителя. Во имя Господа Иисуса Христа, дитя, будь ты мужеского или женского пола, выйди наружу»[259].

В позднее Средневековье и раннее Новое время верующие прикладывались не только к ликам Христа, но и к символам его ран, изображениям его сердца и другим образам, связанным с культом Страстей (рис. 77). Молитва перед ними, нередко включавшая прикосновение, позволяла накопить индульгенции — сократить будущий срок пребывания в чистилище на сколько-то десятков, сотен или тысяч лет. На одной немецкой гравюре XV в. с изображением пяти ран Христовых (овал, символизирующий рану на боку, расположен по центру, небольшие изображения пронзенных кистей и ног — по краям) было обещано: «Это мера ширины и высоты Христовой раны, которая была пробита на его боку, когда он висел на кресте. Всякий, кто поцелует [ее]… получит… семь лет индульгенции…» Внутри овала был помещен крест. Подпись к нему гласила: «Этот маленький крест, стоящий в Христовой ране, если увеличить его в сорок раз, составит рост Христа в его человеческой природе. Всякий, кто благочестиво его поцелует, будет защищен от внезапной смерти или несчастья»[260]. Такие «меры Христа» (mensura Christi, longitudo Christi) и схематичные изображения его ран часто рисовали или печатали на амулетах. Их носили с собой и прижимали к телу, чтобы через соприкосновение с телом Спасителя усилить их эффективность[261].

Рис. 77. В среднем регистре изображена рана, которую оставило в правом боку Христа копье сотника Лонгина. Как и на многих образах того времени, она предстает как миндалевидная фигура красного цвета с более темной сердцевиной. Из раны течет кровь Спасителя. Несмотря на отдельные повреждения, эта миниатюра хорошо сохранилась, а вот рана сильно повреждена. Выпадения красочного пигмента говорят о том, что к ней прикладывались губами и, вероятно, специально соскабливали с нее краску. Кто-то из владельцев рукописи: Гийом Флотт, советник короля Филиппа Красивого, герцог Жан Беррийский, его дочь Мария Беррийская или кто-то еще — через это изображение стремился приобщиться к благодати, дарованной людям Спасителем.

Готье де Мец. Образ мира. Париж, ок. 1320–1325 гг.

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Français 574. Fol. 140v

Стремление вобрать в себя фрагмент почитаемого образа, чтобы приобщиться к его силе, вело к порче статуй, фресок и алтарных панелей. Чтобы удовлетворить запрос верующих на контакт с сакральным, в раннее Новое время в некоторых частях Европы стали выпускать съедобные листки (по-немецки их называли Schluckbildchen: от schlucken — «глотать» и Bildchen — «картинка») с изображениями святых и христианских символов. На одном листе печатали множество одинаковых Мадонн или распятий либо несколько разных образов. По форме они напоминали блоки с почтовыми марками (рис. 78)[262]. Оторвав крошечный прямоугольник с распятием или Мадонной, его можно было проглотить — например, вместе с яблоком или ломтем хлеба. Так, в Баварии в XVIII в. был напечатан лист с 40 картинками — с изображением Пьеты, символов Страстей, фигур Девы Марии с младенцем, крестов и т. д.[263]

Рис. 78. Такие съедобные образы продолжали выпускать и в XX в. На этом листке изображена чудотворная статуя Девы Марии с младенцем из Мариацелля (Австрия), ок. 1930 г.

Wien. Schatzgeschichten aus dem Volkskundemuseum. № AÖMV/8.409

Съедобные картинки были дальними родственниками бумажных амулетов — с сакральными фигурами и молитвами или библейскими цитатами, — которые в Новое время нередко печатали в католических странах. На латыни эти небольшие листочки именовали brevia (от brevis — «короткий»), по-французски — brevets, по-итальянски — brevi, а по-немецки Breverl. Такие бумажки складывали в конвертик, прикрепляли к ним крошечные реликвии и носили с собой (например, повесив на шею) в металлическом или кожаном футляре (рис. 79).

Рис. 79. Амулет против демонов, околдований и других магических искусств (Breve super se portandum ad gloriam dei, suorumque sanctorum contra daemones). Внутри свернут лист с печатным текстом, собранием реликвий и магических предметов (алюминиевый «чумной крест», восковая печать, кусочки коралла, обрезки ткани, семена, почка вербы) и серией гравюр с изображениями святых: Девы Марии, Антония Падуанского, Яна Непомуцкого, Франциска Ассизского, Игнатия Лойолы и др. Тексты на таких амулетах не были предназначены для того, чтобы их читали. Их вместе с изображениями сворачивали, завязывали, клали в конверт или футляр. Эффективность амулета обеспечивалась его физическим присутствием, а не произнесением молитв или магических формул.

Печатный амулет (Breverl) из Австрии или Баварии, после 1726 г.

Dallas. Southern Methodist University. Bridwell Library

Кроме того, в демонологических трактатах и трактатах о суевериях, судебных делах или отчетах миссионеров регулярно упоминалось о том, что церковные образы похищали и использовали для колдовства. Например, Якоб Шпренгер и Генрих Инститорис в «Молоте ведьм» (1486) обличали людей, которые, стремясь излечиться и защититься от ран, ломали распятия: «Так, если кто-нибудь хочет быть предохраненным от ранений или ударов в голову, тот снимает с изображения Христа голову. Кто хочет защитить от ранения шею, тот устраняет с распятия эту же часть тела. Кто желает иметь защищенной руку, тот отрывает изображение руки Распятого и т. д. <…> Таким образом, из десяти изображений Христа, стоящих на перекрестках, не найдется ни одного целого»[264]. Втыкая иглы в восковые фигурки, люди часто стремились навредить врагу или сопернику. Здесь близкую логику применяли, чтобы защитить себя самого. Вероятно, что некоторые повреждения на фигурах святых, изображенных на страницах рукописей, были нанесены с той же целью: болит голова — соскреби краску с головы могущественного заступника, ослабли глаза — выколи ему глаз.

Граница между дозволенным и недозволенным, благочестием и магией часто была довольно тонка. В 1376 г. бургундский герцог Филипп II Смелый заказал Часослов, который позже унаследовал его внук Филипп III Добрый. При нем рукопись разделили на две части и добавили к ней новые тексты и миниатюры[265]. К нескольким листам пришили небольшие пергаменные листочки разных размеров. На одних изображен лик Христа, по преданию чудесным образом отпечатавшийся на плате, который ему протянула благочестивая еврейка Вероника, когда его вели на Голгофу. На других мы видим саму Веронику, держащую плат. Этот нерукотворный (то есть не написанный художником) лик был известен на Западе как Vera icon («Истинный образ») или просто Veronica. История изображений, которые в разные времена отождествляли с платом Вероники, чрезвычайно запутанна. По крайней мере, с XII в. в Риме утверждали, что он хранится в соборе св. Петра. К позднему Средневековью римский образ, известный как sudarium (от латинского слова sudor — «пот»), превратился в одну из главных христианских святынь. Молитва перед ним гарантировала верующим отпущение грехов и сокращение срока пребывания в чистилище, а его черты воспроизводились на тысячах копий и паломнических значков, которые растекались по всей Европе — как вторичные реликвии и амулеты[266]. Вероятно, что листочки, пришитые к листам этого Часослова, были собраны самим Филиппом III и использовались им во время молитвы[267].

Английский историк Кэтрин Руди обратила внимание на то, что страницы с ликами Христа очень сильно засалены — видимо, потому, что Филипп III все время притрагивался к ним пальцами, целовал их или прикладывал рукопись к лицу. На двух листах лик Спасителя был аккуратно выскоблен каким-то острым предметом. На щеках, лбу, носу и устах краска почти исчезла, так что мы видим лишь белый пергамен (рис. 80, 81)[268]. Однако глаза неизвестный (сам герцог?) не тронул. Возможно, пигмент, который соскребли со страниц этого Часослова, был съеден или выпит человеком, который стремился так приобщиться к силе сакральных образов.

Рис. 80, 81. Молитвенник Филиппа Смелого, 1376–1378 гг.

Bruxelles. Bibliothèque royale de Belgique. Ms. 11035–11037. Fol. 96, 98

Если изображения демонов и грешников ослепляли, чтобы им отомстить или защититься от их опасного взгляда, здесь, напротив, образ, на помощь которого так уповали, пострадал, но остался зряч. Как в Средние века, так и в Новое время фигуры Христа и святых часто атаковали не из недостатка, а из «избытка» веры в их силу.

Часть III. Наказание святых: благочестивое богохульство

Испанский режиссер Луис Бунюэль (1900–1983) в своих мемуарах вспоминал о том, как в 1936 г., вскоре после начала Гражданской войны, по Мадриду поползли слухи о том, что в одном монастыре мать-настоятельница c помощью молотка и зубила отколола от статуи Девы Марии фигурку Иисуса. И сообщила Царице Небесной, что вернет его только тогда, когда «мы (сторона националистов. — М. М.) победим в войне»[269]. В те же месяцы по стране прокатилась волна нападений на церкви и монастыри, убийств священников и иконоборческих атак. Левые антиклерикалы, в основном анархисты, оскверняли храмы, грабили ризницы, расхаживали по улицам в литургических облачениях, сбрасывали с алтарей, выволакивали на улицу и разбивали распятия и статуи святых (рис. 82, 83, 84). Они видели в Церкви оплот реакции, союзницу мятежников Франко и непримиримого врага Республики[270]. Мы не знаем, действительно ли какая-то настоятельница изувечила статую Богоматери с Младенцем. Однако ясно, что этот поступок (реальный или выдуманный молвой) имел совершенно иной смысл, чем действия иконоборцев, тоже калечивших статуи.

Рис. 82, 83, 84. Церковные образы, изуродованные в Толедо в 1936 г. Фотографии из альбома «Мученичество искусства и разрушение церквей в Красной Испании», выпущенного фотографом Пелайо Мас Кастанедой (1891–1954) в 1938 г.

По известному выражению прусского военачальника и стратега Карла фон Клаузевица (1780–1831), война — это продолжение политики иными средствами. Точно так же насилие над святынями порой служит радикальной формой молитвы — общение с высшими силами переходит на повышенные тона. В 1660 г. перед наступлением на польский замок в Ляховичах русский воевода Иван Хованский водрузил на себя икону св. Николая Угодника. Однако, когда штурм провалился, он приказал рассечь ее кнутом «в щепки»[271]. Спустя тридцать лет, в 1690 г., на другом краю света, в мексиканском городке Кокула у одной женщины пропала чашка из китайского фарфора. Страшно осерчав, она кинула оземь статуэтку Девы Марии Консепсьон и, обозвав ее «индейской потаскухой», пригрозила, что так ее и оставит, если та не вернет потерянное[272].

Ни православный воевода, ни католичка из колониального городка не были иконоборцами и вряд ли считали, что совершают какое-то богохульство или святотатство. Они так уповали на заступничество св. Николая и Девы Марии, а те оставили их в беде, подвели, предали. Приказывая разбить икону или бросая на пол статуэтку, они, в отличие от современников-протестантов или (не)религиозных вольнодумцев, не отрицали силу изображений, а через насилие обращались к ней; наказывали высшие силы за то, что те оставили их в беде, или пытались все-таки принудить к помощи[273].

В Средневековье и раннее Новое время наказание/шантаж святых через их изображения был в католическом мире не редкой девиацией, а распространенной практикой. Например, инквизиционные архивы колониальной Мексики за XVI–XVII вв. хранят множество дел о повседневном насилии против изображений святых. Как писал французский историк Серж Грузински, образы «осыпали ругательствами, угрожали им, словно их можно было силой заставить откликнуться на запросы владельца… Их оскорбляли, бичевали, царапали, избивали, опаливали свечами, ломали, разрывали на части, клеймили, кололи кинжалами, проделывали в них дырки, разрезали с помощью ножниц на полоски, привязывали к конским хвостам, покрывали красной краской или даже человеческими экскрементами»[274]. Вплоть до недавнего времени в той же Мексике в случае засухи образы святых, которые не даровали дождя, порой оставляли на солнце, чтобы они и сами поджарились, а если терялась скотина, святого, пока она не найдется, отправляли под арест в тесный ящик[275].

Не стоит думать, что к «силовой» молитве прибегали только невежественные «простецы». Ее не спишешь лишь на эксцессы народной религиозности. На протяжении столетий такие же методы применялись и духовенством. Многие «книги чудес» (libri miraculorum), которые составляли в монастырях, хранивших почитаемые мощи или образы, включали исцеления, сотворенные местным святым в ответ на принуждение со стороны верующих. Однако в какой-то момент отношение образованных клириков и церковных иерархов к «панибратству» с высшими силами стало меняться. Сама практика никуда не исчезла (рис. 85, 86), но физическое воздействие на церковные образы было приравнено к святотатству. Попробуем разобраться, как и когда это произошло.

Рис. 85. В итальянском фильме «Малена» (режиссер Джузеппе Торнаторе, 2000) действие происходит на Сицилии во время Второй мировой войны. Мальчик Ренато, влюбленный в двадцатисемилетнюю красавицу Малену, хочет защитить ее от кривотолков и клеветы со стороны жителей города. Она настолько красива, что все мужчины ее вожделеют, а женщины ненавидят и судачат о ее (мнимой) безнравственности. Ренато выбирает в церкви одного из святых и обещает, что будет каждый день ставить перед статуей свечку и даже ходить на воскресную мессу, если тот поможет Малене. Однако, когда девушке пришлось отдаться старому некрасивому адвокату, разгневанный Ренато пришел в церковь и со словами «Ты не выполнил обещание!» отбил статуе руку

Рис. 86. Кадры из фильма «Старое ружье» (режиссер Робер Энрико, 1975). Оккупированная Франция, 1944 г. Успешный хирург Жюльен Дандье (в исполнении Филиппа Нуаре) возвращается в семейный замок и обнаруживает, что его жена и дочь убиты немцами, а жители деревни расстреляны в церкви, где он когда-то венчался. От горя и гнева он хватает стул и разбивает статую Христа, а потом сбрасывает на пол фигуру Девы Марии. В отличие от истории, рассказанной в фильме «Малена», здесь перед нами не разрыв договора, а взрыв отчаяния, восстание против Бога, который попустил такое злодейство и разрушил жизнь Жюльена. Он находит на колокольне давно спрятанное ружье и начинает мстить — отстреливать немецких солдат, расположившихся в его замке

Принуждение к чуду

В свое время американский историк Патрик Гири обратил внимание на ритуал унижения (humiliatio) святынь. В XI–XIII вв. он был официально встроен в литургический обиход многих французских монастырей или общин каноников[276]. Чаще всего к этой мере прибегали в ходе конфликтов со светскими сеньорами, которые покушались на церковные земли, захватывали и грабили обители или как-то еще притесняли духовенство. Когда королевская власть была слаба, у клириков, страдавших от феодальных усобиц, часто не оставалось других инструментов, кроме отчаянного обращения к небесам.

Если противостояние заходило в тупик и «земных» мер воздействия не оставалось, братия во время мессы обличала своего обидчика и взывала к Богу о заступничестве. Этот ритуал назывался clamor — «вопль», «крик». Порой в дополнение к мольбам клирики тушили свечи, снимали с алтарей раки с мощами, распятия, статуи святых и Евангелия. Их клали на грубые ткани, расстеленные на полу, и покрывали терниями, напоминавшими об унижениях и мучениях, которые претерпел Христос. Также терниями опутывали алтари или гробницы святых. В одних случаях святыни после завершения clamor возвращали на место; в других — оставляли в таком состоянии до тех пор, пока братия не добивалась своего (рис. 87).

Рис. 87. Вряд ли кто-то в Средние века брал на себя труд запечатлеть эти практики. По крайней мере, такие изображения неизвестны. Однако о том, как выглядели «униженные» реликварии и распятия, можно судить по родственной традиции. Во время Великого поста или Страстной седмицы распятия, алтарные образы и статуи святых в знак скорби и покаяния, не снимая их с алтарей, накрывали специальными завесами.

Часослов. Южные Нидерланды, ок. 1485–1500 гг.

London. British Library. Ms. Add. 25698. Fol. 9

Например, в середине XI в. монахи аббатства св. Медарда в Суассоне вступили в конфликт с герцогом Готелоном Лотарингским (1033–1044). Дело было в том, что французский король Генрих I (1031–1060) передал ему деревню Доншери, которую монахи считали своей. Чтобы урезонить герцога, они целый год — пока тот не одумался — продержали реликвии своего святого патрона на полу храма[277]. В таких случаях монахи или каноники обычно прекращали богослужение, перекрывали мирянам доступ к реликвиям или вообще баррикадировали вход в храм. Верующие теряли доступ к источнику сакрального, а спасение их душ оказывалось под угрозой.

Такие меры регламентировалось богослужебными уставами и сборниками «обычаев» (consuetudines), по которым жили монастыри. Унижение было призвано оказать давление и на самого обидчика, и на святого патрона. На обидчика — потому что, прекратив службы и явив всем свое унижение, братия принуждала его одуматься, покаяться и уступить, чтобы не спровоцировать гнев небес и не погубить свою душу. На святого — поскольку он оставил своих чад без помощи, а потому должен был вместе с ними испить унижение, на которое их обрекли.

Например, в 1074 г. монахи бенедиктинского монастыря Святой Троицы в Вандоме, вступив в конфликт с одним светским сеньором, объясняли, что положили распятие на тернии не для того, чтобы унизить «знак Господень», а дабы злодеи, увидев случившееся, перестали разграблять церковь[278]. Это была мольба, обращенная к высшим силам, попытка подтолкнуть их к вмешательству и мера воздействия на обидчиков.

По свидетельству английского хрониста Роджера из Ховедена (ум. ок. 1201), Джон Комин, первый англо-нормандский архиепископ Дублина (1192–1212), в 1197 г. вступил в конфликт с могущественным юстициаром Амо де Валонем (ум. ок. 1203) и другими людьми короля. Защищая церковные права, архиепископ отлучил их от Церкви, наложил на свою епархию интердикт и уехал в Нормандию. Дабы устрашить обидчиков Церкви, он приказал, чтобы в соборе кресты и образы были положены на пол и окружены терниями. В отличие от многих подобных историй, в этой Господь в ответ явил чудо. В пятницу у одной из статуй распятого Христа лицо покраснело, из него выступил пот, из глаз стали литься слезы, а в шестой час из правого бока и правой груди потекла кровь с водой. Духовенство сразу же отправило гонца к архиепископу, чтобы он узнал о свершившемся чуде и сообщил о нем папе римскому. Однако, несмотря на случившееся, ни король Ричард I, ни его брат Иоанн, управлявший Ирландией, не помогли Комину вернуть то, что было отнято у его епархии[279]. Важно обратить внимание на описание чуда. Оно свершилось в пятницу — день, когда Христос был распят. Из бока статуи потекла кровь с водой — как из бока Христа, пронзенного копьем Лонгина (Ин. 19:34). Эти детали явно соотносят обиду, нанесенную архиепископу, со Страстями и показывают, что, притесняя Церковь, магнаты гневят самого Христа.

Приведу еще один пример. В 1212 г. Гуго де Пьерпон, князь-епископ Льежский (1200–1229), применил тот же метод воздействия против Генриха I, герцога Брабантского (1183–1235), когда тот взял и разграбил Льеж. В ответ Гуго отлучил обидчика и его союзников от церкви и распорядился во всех храмах епархии спустить распятия и мощи святых на пол и окружить их терниями. В соборе самого Льежа по правую сторону от креста с фигурой Спасителя положили раку с мощами св. Теодарда Маастрихтского и девы Мальдаберты, а по левую — мощи св. Петра, Андолета и Флориберта. В самом соборе почти полтора года не было служб, но каждый день после мессы в церкви св. Эгидия (Жиля) священник перед всем духовенством выходил в центр храма и взывал к Господу об отмщении[280]. Как рассказывал местный архидиакон Гервард, эти меры разгневали герцога. Войдя в одну из церквей, он схватил распятие, вытащил его на улицу, отломал Христу руки и ноги, а потом бросил в навозную кучу. При этом он якобы произнес: «Неужели епископ собирается со мной расквитаться с помощью таких магометов (то есть идолов. — М. М.)?»[281] В 1213 г. Генрих I был разбит в битве на Степе. Через некоторое время ему пришлось лично явиться в собор и поднять с пола распятия и реликвии, которые оказались там из-за его атаки на Льеж[282].

Спустя двадцать лет к подобным мерам прибег Морис, архиепископ Руанский (1231–1235). Он давно требовал от короля вернуть владения, которые принадлежали епархии, но в ходе конфликта между ней и короной оказались конфискованы. Ничего не добившись другим путем, Морис в 1233 г. применил инструмент, который духовенство часто использовало в борьбе со светской властью, — интердикт, запрет на богослужение, таинства и требы. Он был наложен на все часовни, принадлежавшие королю в Руанской епархии, на королевских чиновников и их семьи, а также на кладбища, находившиеся в королевских владениях, — там было запрещено погребать мертвецов (кроме монахов и белого духовенства). Помимо этого, Морис потребовал от клириков, управлявших разными частями епархии, чтобы до Рождества в храмах черного и белого духовенства все образы Девы Марии были собраны в нефе и сложены не на земле, а на каком-то троне или стуле. Их следовало окружить терниями и поставить вокруг преграды, чтобы никто не мог до них дотронуться. Вскоре после Рождества то же предстояло сделать и с образами Христа. Как было сказано в послании архиепископа, все эти меры требовались потому, что король покусился на владения Девы Марии. Насилие, которое сотворено против Богоматери, пребывающей на небесах, должно стать зримым и на земле. Окружая святые образы терниями, обиженные клирики демонстрировали унижение, выпавшее на долю их святых патронов[283].

У подобных методов воздействия на святых были древние корни. Изображения греческих и римских богов порой наказывали и разбивали за то, что те отказывались помочь и не отвечали на жертвоприношения[284]. Изначально христиане вслед за иудеями отвергали почитание статуй богов как идолопоклонство и в целом склонялись к аниконизму. Однако постепенно, во II–III вв., они начали писать фигуры Христа и мучеников на стенах катакомб, а позже, к IV–VI вв., на стенах церквей и на деревянных досках — иконах. Важнейший поворот наступил тогда, когда этим изображениям стали молиться и ждать от них помощи — так возник новый культ образов. Христиане высмеивали язычников за то, что те обожествляют идолов и молятся мертвым «болванам», которых сами же вырезали из камня или отлили из металла. По их убеждению, почитание образов Христа, Богоматери и святых не имело никакого отношения к идолопоклонству. Их образ истинный, а языческий — ложный, дьявольский. Христиане через образ обращаются к небесному прообразу, язычники поклоняются самой материи. Тем не менее многие формы христианского культа образов были заимствованы из греко-римской религии. Наказание святых явно принадлежит к их числу.

Например, в VI в. епископ Григорий Турский в книге «О славе исповедников» упоминал о том, как некий Хильдерик, который был важным человеком при дворе короля Сигиберта, отнял у церкви виллу в Аахене. Тогда местный епископ Франко пришел ко гробу св. Митрия и после молитвы ему пригрозил: «Пока ты, преславный святой, не отомстишь врагам своих слуг и не вернешь святой церкви то, что было отнято у тебя силой, здесь не будет возжигаться свет и не будет стройного пения псалмов». После этого епископ повесил на гробницу тернии и запер двери храма. Обидчик тотчас же заболел, год промучился, осознав свою вину, повелел вернуть Церкви виллу, а заодно 600 золотых монет, но все равно испустил дух[285].

Но можно ли унижать святых? Вопрос о легитимности таких практик был поднят на Тринадцатом Толедском соборе, созванном в вестготской Испании в 683 г. Он осудил клириков, которые от обиды и злобы на кого-то осмеливаются срывать с алтарей покровы, накрывают их траурными тканями, гасят светильники и прекращают службы. Те, кто не получит за это прощения у своего иерарха, должны быть лишены сана. Однако этот запрет был тут же смягчен. В уважительных случаях, когда клирики прибегают к подобным методам, противостоя врагам или чтобы отвратить угрозу для веры, их действия диктуются не дерзостью, а смирением и потому допустимы[286].

В раннем Средневековье почтительная угроза, как правило, была обращена не к изображениям святых, а к их мощам. Именно они обеспечивали присутствие небесных патронов в этом мире и служили вместилищами их силы. Лишь в IX–XI вв. на Западе, как и на Востоке, стал утверждаться культ образов. В отличие от православного мира, где главным проводником сакрального служила икона — изображение, написанное красками на доске, в католическом мире к северу от Альп эту роль приобрели трехмерные образы — распятия и статуи святых. Вслед за мощами они стали восприниматься как средоточие virtus — через них можно было вступить в контакт с небесами, от них ждали чудес[287]. Потому, стремясь наказать святых-заступников за равнодушие или принудить их к помощи, к ним тоже начали применять меры принуждения. Те церковные практики, которые описывает Гири, официально подразумевали не физическое, а символическое воздействие. Раки с мощами или распятия лишали полагающихся им почестей, покрывали терниями, но не били. Или, что вероятно, били, но такие приемы не вписывались в легитимные рамки ритуала, а потому — как неподобающие для клириков — не фиксировались источниками.

К силовому давлению на святыни прибегали не только монахи или каноники, но и миряне. Например, в восьмой книге «Чудес св. Бенедикта», составленной бенедиктинцем Раулем из Туртье (ум. 1122), рассказывается об Аделарде — управляющем одного далекого владения аббатства Сен-Бенуа-сюр-Луар (Флёри). Вместо того чтобы защищать местных крестьян, Аделард их всячески притеснял. Однажды одна из женщин, стремясь найти на него управу, прибегла к крайнему средству. Отправившись в церковь, она сорвала с алтаря покров и принялась хлестать камень, словно это был сам святой (increpans quasi praesentem patrem Benedictum): «Дряхлый Бенедикт, сонный лентяй, что же ты делаешь? Неужели спишь? Почему ты подвергаешь своих слуг таким несправедливостям?»[288]

«Силовая» молитва подействовала, и Господь покарал Аделарда. Однажды, спасаясь от врагов, он несся на лошади и случайно вонзил себе в горло копье. Как монахи или каноники, взывавшие к своему небесному патрону, в этой и аналогичных историях миряне прибегают к помощи небесного покровителя. Ведь женщина жила в землях св. Бенедикта, а значит, принадлежала к его «семье» (familia sancti Benedicti). Церкви, монастыри и их владения считались собственностью того святого, которому были посвящены. И клирики регулярно напоминали об этом, обличая своих обидчиков — от церковных воров до хищных баронов, которые покушались на церковные земли[289]. При этом женщина не ограничивается мольбой, а применяет прямое физическое воздействие и требует, чтобы святой пробудился и пришел им на помощь. Показательно, что Рауль из Туртье, монах Флёри, не осуждает поступок отчаявшейся крестьянки и не называет его святотатством. Небесная кара падает не на нее, а на злодея Аделарда, который вынудил ее прибегнуть к столь радикальному средству[290].

Похожая история рассказывается в «Чудесах св. Кале Аниольского» — отшельника, поселившегося в VI в. в окрестностях Ле-Мана. Сервы, жившие во владениях его монастыря, оказались обижены местным бароном. Проникнув в церковь своего покровителя, они принялись со слезами ему молиться, а потом, сорвав покров, стали хлестать алтарь, упрекая патрона в том, что он их не защищает, а спит, о них позабыв (Cur hic obdormiscens nostri oblivisceris). Прибежавший на шум сторож выгнал их из церкви. Однако святой помог, и вскоре злодей, который их притеснял, упал с лошади и сломал себе шею[291].

Св. Николай, иудей и грабители

Если войти в собор Нотр-Дам в Шартре через западный портал, а потом, пройдя вглубь нефа, у одного из витражных окон поднять голову, то в самом верху можно увидеть сцену, где человек в красной тунике и зеленом колпаке замахивается плетью на золотую статую святого, стоящую на невысокой колонне. Если пройти еще дальше, в одну из капелл на восточной оконечности храма, то этот сюжет появится вновь, только теперь сечь будут не трехмерный, а плоскостной образ — икону (рис. 88)[292].

Рис. 88. Иудей избивает образ св. Николая.

Витражи в нефе (сверху) и в деамбулатории (снизу) Шартрского собора, 1210–1235 гг.

Эти сцены избиения святого, созданные в 1210–1235 гг., похожи на бесчисленные средневековые изображения, где апостолы, монахи или епископы сокрушают иноверных богов — идолов (рис. 89). В том же Шартрском соборе на одном из витражей маг Гермоген, обращенный в христианство апостолом Иаковом Старшим, разбивает золотого истукана, стоящего на колонне. Правда, тут роли распределены принципиально иначе. Человек с плетью — это иноверец, иудей, а статуя или икона, которую он избивает, — образ Николая Мирликийского, одного из популярнейших христианских святых. Избиение оказывается не преступлением, за которое разгневанный Николай по законам житийного жанра должен был бы немедленно покарать нечестивца, а прологом к чуду совершенно иного рода.

Рис. 89. Справа вверху св. Лонгин побивает идолов. Как сказано в «Золотой легенде», в Кесарии Каппадокийской он разбил всех истуканов, «восклицая: „Посмотрим, боги ли они!“ Демоны же, выйдя из идолов, тотчас вселились в правителя и его прислужников: обезумевшие и лающие, как собаки, слуги бросились к ногам Лонгина. Тот спросил демонов: „Почему вы живете в идолах?“ Демоны ответили: „Наше жилище там, где не поминают Христа и не творят крестного знамения“»[293].

Жития святых. Франция, вторая половина XIII в.

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. NAF 23686. Fol. 41v

Оба шартрских витража иллюстрируют известное предание об иконе/статуе св. Николая (Iconia sancti Nicolai). Оно родилось в Южной Италии, среди населявших ее тогда православных греков. Оттуда — в переводе на латынь — оно попало на католический Запад, где в XII–XIII вв. получило широкое распространение. В частности, эта история вошла в такой «бестселлер» средневековой агиографии, как «Золотая легенда» Иакова Ворагинского.

В древнейшей латинской версии — житии св. Николая, написанном в конце IX в. Иоанном, диаконом Неаполитанским, — главным персонажем был не иудей, а язычник: варвар, или вандал. Он нашел икону (tabula) св. Николая и, узнав от христиан про силу святителя, оставил ее сторожить свои сокровища. Когда он был в отлучке, его дом ограбили. Разгневавшись на то, что икона его подвела, он ее отхлестал и пригрозил, что если святой все-таки не поможет, то он бросит доску в костер. После этого св. Николай, жалея икону, словно сам пострадал от бичевания, явился ворам с упреками. Ведь из-за них он без всякой вины был так тяжко избит. Святой пригрозил, что если они не вернут украденное, то будут наказаны смертью. Преступники той же ночью тайно все возвратили, а язычник, убедившись в силе христианского заступника, вскоре принял крещение[294].

Позже католические авторы адаптировали этот сюжет под привычные им реалии: икона была заменена на статую, а главный герой превратился из варвара или вандала в иудея (порой — сарацина)[295]. Однако это всегда был чужак: язычник, иудей или мусульманин.

В этой легенде не было бы ничего необычного (чудо как инструмент, проводящий иноверцев к крещению, а христиан-грешников — к покаянию), если бы не момент с избиением. Cв. Николай предъявляет претензии не своему обидчику, а ворам, которые подвели его под наказание. В древнейшей латинской версии варвар, применив первую меру воздействия (бичевание), шантажирует икону/святого костром, и тот сразу же отправляется к виновникам своих бед. В «Золотой легенде» мотив шантажа прямо не проговорен. Поступок иудея назван «местью» (ultio). Однако смысл и последствия его действий остаются теми же.

Шантаж/наказание св. Николая через его материальный образ предстает не как святотатство, а как катализатор чуда, приведшего иноверца к спасению. Одно из обвинений, которые в Средние века регулярно выдвигали против иудеев, состояло в том, что они, «повторяя» Страсти Христовы, истязают украденные у христиан распятия или специально изготовленные восковые фигурки, изображающие Иисуса. Эти истории тоже часто заканчивались чудом — обычно изображение начинало кровоточить, а некоторые истязатели, увидев это, принимали крещение[296].

В соответствии с преданием, которое впервые было зафиксировано в VIII в. на греческом языке, один христианин в Бейруте переезжал в новый дом и забыл взять с собой икону, изображавшую распятие Христа. Иудеи, которые туда заселились, принялись измываться над этим образом, повторяя муки, которым Христос подвергся на Голгофе. Они вбили в его ноги и руки гвозди, протянули ему губку с уксусом и желчью, пробили его правый бок ударом копья. После этого произошло чудо: из раны потекла кровь, смешанная с водой, — так же как из бока самого Иисуса, когда его пронзило копье сотника Лонгина (Ин. 19:33) (рис. 90).

Рис. 90. На этой миниатюре иудеи в высоких шапках «истязают» образ Христа. В западной версии сюжета место иконы заняло скульптурное распятие.

Винсент из Бове. Зерцало истории. Париж, начало XV в.

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Français 310. Fol. 353

Увидев чудо, бейрутские иудеи собрали эту жидкость и попробовали дать ее своим больным единоверцам. Слепые тотчас прозрели, паралитики встали, а мертвые начали восставать из могил. Тогда глаза иудеев открылись, и многие из них обратились в христианство.

Эта история приобрела особое значение в эпоху противостояния между византийскими иконопочитателями и иконоборцами. Известие о чуде, призванное продемонстрировать силу христианского образа, было публично прочитано во время Седьмого Вселенского собора (787), который противостоял критикам икон. С христианского Востока история о бейрутском распятии пришла на Запад. Там в память об этом чуде даже появился особый праздник — Страсти образа Господня (9 ноября). Многие храмы (Пизанский собор, собор Сан-Марко в Венеции, Сент-Шапель в Париже) в разные времена претендовали на то, что у них хранится ампула с чудесной кровью, пролитой бейрутским распятием, и вокруг нее возник пламенный культ. В католическом мире бейрутская история стала матрицей для многих аналогичных обвинений в адрес иудеев и новых рассказов о чудесах, сотворенных другими образами, которые (якобы) подверглись атаке с их стороны. Если в греческой версии иудеи атаковали икону, на Западе ее стали заменять на привычный там образ распятого — скульптуру.

В отличие от избиения св. Николая, любая агрессия против образов Христа в таких историях однозначно интерпретировалась как преступление, совершенное из ненависти к Спасителю и христианской вере. Здесь же иноверец хлещет плетью образ святого за то, что тот не оправдал возложенных на него ожиданий, и его ждет не наказание, а двойная награда: св. Николай возвращает ему похищенное сокровище, а крестившись, он получает шанс спасти свою душу.

Первоначальная цель иноверца (язычника или иудея) как персонажа истории — сохранить свое добро. Цель самой истории — как чуда в составе жития св. Николая или как изображения на витраже, алтарной панели или миниатюре в рукописи — в том, чтобы прославить силу христианского образа; показать, что святой, действующий через него, готов снизойти даже к тем, кто в него (еще) не верит, пусть и доверяет ему охрану своего имущества, и, приведя иноверца к крещению, продемонстрировать торжество христианства над любым иноверием. Финал a posteriori оправдывает радикальные средства, которые главный герой применил к иконе или статуе. Потому насилие над образом св. Николая так часто — и без всякого осуждения — изображали в циклах его чудес (рис. 91)[297]. Избиение небесного заступника приводит к обращению того, кто на него покусился.

Рис. 91. Фрагменты миниатюры с историей св. Николая: иудей поручает св. Николаю охранять свой дом; воры грабят его; иудей наказывает статую святого, стоящую на пустом сундуке.

Часослов. Фландрия, 1500–1510 гг.

Oxford. Bodleian Library. Ms. Douce 112. Fol. 160

Образ как заложник

В XIII в. в церковной проповеди множатся сюжеты, где к похожим методам прибегают не иноверцы, а христиане — и никто их за это не осуждает. Цезарий Гейстербахский в «Диалоге о чудесах» поведал историю, которую я уже кратко упоминал в первой части. В часовне замка Фельденц стояла древняя, грубо исполненная, но наделенная большой силой статуя Девы Марии с младенцем (рис. 92). Жившая в крепости дама по имени Ютта горячо ее почитала. Однажды, когда ее трехлетняя дочь, жившая у кормилицы в соседней деревне, вышла поиграть, ее в лес утащил волк. Узнав об этом, Ютта бросилась в часовню, отняла у Мадонны младенца Христа и в слезах прокричала: «Госпожа, вы не получите собственного ребенка, покуда не возвратите мне моего». Вскоре девочку нашли живой, и Ютта с благодарностью вернула Деве Марии ее младенца[298]. Эту историю, по словам Цезария, ему рассказал Герман — аббат монастыря Мариенштатт, узнавший о происшедшем из уст самой Ютты.

Рис. 92. Мы, конечно, не знаем, как выглядела статуя из Фельденца. Поскольку в начале XIII в. ее воспринимали как древнюю и грубую, возможно, она была похожа на эту деревянную фигуру, созданную в Бургундии почти за век до того. Дева Мария восседает на престоле, а у нее на коленях сидит Христос, который благословляет человечество. Такой иконографический тип известен как Sedes sapientiae — «престол мудрости». Голова Иисуса не сохранилась — кто-то ее отломал.

Дева Мария с младенцем. Бургундия, ок. 1130–1140 гг.

New York. The Metropolitan Museum of Art. № 47.101.15

Отчаявшаяся мать отнимает (отламывает?) у статуи Богоматери фигурку Иисуса не потому, что хочет наказать образ или отрицает его силу, а чтобы ее активизировать и заставить Мадонну откликнуться на ее мольбу. Показательно, что прямо перед этой историей Цезарий рассказывает о другой даме из того же замка, которая потешалась над уродством статуи и была за это наказана Девой Марией. Сын лишил насмешницу всех владений, выгнал из дому, и, чтобы не умереть с голода, ей пришлось нищенствовать. Благочестивый шантаж дозволен, неблагочестивый смех — нет.

В сборниках exempla XIII–XV вв. история о шантаже Девы Марии с помощью фигурки ее ребенка встречается в нескольких вариантах. В них Иисуса конфискует благочестивая, но отчаявшаяся мать, чей сын попал в плен к врагам или даже был повешен за какое-то преступление. По милости Богоматери пленник тотчас же возвращается, а казненный воскресает[299].

Этот сюжет периодически иллюстрировали. Например, его можно увидеть в роскошной рукописи «Чудес Девы Марии» Жана Миело, которая в 1456 г. была создана для бургундского герцога Филиппа III Доброго. Мастер Жан Ле Тавернье изобразил, как дама на виду у других молящихся почтительно забирает младенца Иисуса у статуи Девы Марии, стоящей на алтаре (рис. 93)[300].

Рис. 93. Женщина отнимает у статуи Девы Марии ее сына.

Жан Миело. Чудеса Богоматери. Ауденарде, 1456 г.

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Français 9198. Fol. 137v

В XVII в. exemplum об отчаявшейся матери через переводы католических текстов попал и в русскую книжность. Однако там непривычная для православного культа статуя Девы Марии была заменена на икону. В отличие от фигуры, вырезанной из дерева или камня, младенца, написанного красками на доске, просто у матери не отнимешь. Тем не менее русские адаптации сюжета этот момент никак не комментируют и не пытаются объяснить. На миниатюрах мы видим, как отчаявшаяся мать, чей сын по ложному доносу был посажен в темницу, держит в руках младенца Иисуса, который только что сидел на коленях у Богородицы, а потом несет его к себе в дом, чтобы спрятать в сундуке (рис. 94, 95)[301].

Рис. 94. Звезда пресветлая. Новодевичий монастырь, 1686 г.

Санкт-Петербург. Библиотека Академии наук. П. I. A. № 58. Л. 151об.

Рис. 95. Безутешная мать отнимает младенца у (иконы) Богородицы, первая половина XVIII в.

Санкт-Петербург. Библиотека Академии наук. 32.3.15. Л. 113

Объектом такого шантажа могла быть не только Дева Мария. Например, английский монах Мэтью Пэрис (ок. 1200–1259) в «Большой хронике» без всякого осуждения повествует о том, как одна аббатиса решила принудить к помощи апостола Павла. В 1224 г. нормандский рыцарь Фульк де Броте, стремясь укрепить свой замок в Бедфорде, разрушил церковь, посвященную этому святому. Узнав о том, что преступление рыцаря остается без наказания, аббатиса соседнего монастыря приказала забрать у статуи св. Павла меч (его главный иконографический атрибут) и не возвращать до тех пор, пока деяние Фулька не будет отомщено. В итоге Бедфордский замок пал[302].

В таких историях шантаж преподносится как эффективный и вполне легитимный метод взаимодействия с высшими силами. Если, по убеждению повествователя, цель просителя блага, а его отношение к образу полно почтения, то почти все дозволено. Однако, если бы иудей, который избил св. Николая, после этого не крестился, а младенца Христа c проклятиями забрал еретик, то же самое покушение интерпретировалось бы как святотатство — и таких примеров не счесть.

Успешный шантаж создает впечатление, что святые зависят от человека, что, создав из дерева или камня их образы, люди взяли небесных патронов в заложники и могут ими манипулировать, как хотят. Видимо, чтобы предостеречь читателя от столь опасных выводов, Цезарий Гейстербахский пишет, что Дева Мария приказала волку вернуть ребенка, словно (quasi) боялась, что Ютта не отдаст ей Иисуса. Иначе говоря, шантаж оказывается эффективным лишь потому, что Мадонна явила милость к благочестивой женщине, а не из-за того, что Царицу Небесную действительно можно к чему-то принудить, похитив младенца у одной из ее бесчисленных статуй.

В XV в. ту же историю пересказал нюрнбергский проповедник Иоганн Херольт. По его словам, отчаявшаяся мать забрала младенца, проливая слезы, а Дева Мария снизошла к ее горю, словно боялась потерять сына, если она не вернет женщине ее дочь[303]. Описания чудес, случившихся в ответ на давление, часто повторяли, что проситель начал с молитвы, долго проливал слезы и только потом приступил к шантажу. Эта деталь служила риторическим алиби и напоминала о том, чем отчаявшееся благочестие отличается от намеренного святотатства.

Аналогично и в истории об иудее и св. Николае, как она изложена в «Золотой легенде», святой «словно бы сам (tamquam in se) принял удары, явился ворам» и обрушился на них с упреками: «Смотрите, мое тело покрыто ранами… которые мне нанес иудей за то, что вы украли его добро»[304]. Хотя св. Николай и жалуется на раны, которые он понес в результате наказания, и живописует их в самом физиологическом ключе, текст с помощью оговорки tamquam in se напоминает о том, что святой, пребывающий на небесах, не может испытать физической боли. Тем самым автор снимает догматическую опасность отождествления образа и прообраза, на котором во многом строится шантаж святых.

Cлово quasi и его аналоги на латыни и других языках встречаются в церковных текстах, описывающих чудесно «ожившие» образы. Взгляд Мадонны на фреске вдруг сменил направление, словно образ ожил и словно Мария с любовью смотрела на стоящих вокруг. Такие оговорки не ставили под сомнение чудо, но напоминали о том, что фигуры, вырезанные из дерева или написанные красками на стене, на самом деле лишены жизни. Образ не тождествен прообразу, но порой небесные патроны вступают с людьми в контакт через свои изображения[305]. В XVI в. похожие формулировки нетрудно встретить в католических описаниях «пыток» и «казней», которым протестанты-иконоборцы подвергали распятия или фигуры святых. Иконоборцы атаковали образы с такой ненавистью, словно в их руки попали те, кто на них изображен. Провозглашая, что католические идолы пусты и мертвы, протестанты действовали так, словно истязали живые тела[306].

В Средние века наречие quasi было вездесуще в текстах видений — хождениях на тот свет и откровениях мистиков. Например, в английском видении крестьянина Туркилля (1206) рассказывается о том, как его душа покинула тело и отправилась на тот свет. Там он увидел базилику высотой quasi шесть футов. Внутри храма перед ним предстал quasi баптистерий. Вскоре появился апостол Иаков, quasi увенчанный митрой[307]. Слово quasi так же навязчиво повторяется в «Трактате о чистилище св. Патрика» (ок. 1180–1184). Его герой, рыцарь Овейн, как утверждалось, совершил свою загробную одиссею, спустившись в подземное чистилище на ирландском острове Стейшн, не «в духе», а во плоти. В одном из списков этого сочинения, который в современном издании занимает двадцать страниц, слово quasi встречается тридцать один раз. Странствуя по чистилищу, Овейн видит, как черное сернистое пламя quasi поднимается вверх, унося за собой, как искры, quasi тела голых людей, а в земном раю он встречает quasi архиепископов, епископов, аббатов и священников[308].

Эти оговорки напоминали читателю о том, что пространство мира иного принципиально отличается от земного. Серные реки, узкие мосты, ледяные глыбы или пыточные колеса, из которых складывается инфернальный пейзаж, лишь внешне похожи на материальные объекты. Сама реальность мира иного непостижима и недоступна восприятию человека, который еще пребывает в этом мире. Как пишет историк Андрей Пильгун, «визионер способен воспринимать бестелесные субстанции в загробном мире в форме „как бы“ (quasi) физических объектов», как бы в телесном виде — «quasi in specie et forma corporali», «in effigie corporali». «В Трактате о чистилище св. Патрика телесность духовного представлена как совокупность неких знаков, [по виду] напоминающих телесные предметы. Души, исходящие из тел и снова по воле Божьей возвращающиеся в тела, только в этих знаках могут воспринимать потусторонние события и по возвращении в тело поведать о них смертным, поскольку души этих смертных, пребывая во плоти, также способны воспринимать предметы духовные в одних лишь телесных образах»[309].

Многие церковные тексты разъясняли, что «силовая» молитва оказывается эффективна лишь по милости высших сил. Однако это вовсе не значит, что реальные шантажисты тоже представляли себе «механику» принуждения в строго ортодоксальном духе. Культурные — если не сказать психологические — корни наказания/шантажа святых лежат глубже, чем христианский культ небесных патронов и христианская теория образа. Они покоятся на древней интуиции, что изображенный как-то (в разных культурах по-разному объясняют, как именно) присутствует в изображении и что воздействие на изображение так или иначе передается изображенному.

С того момента, как христиане стали молиться перед фигурами Бога и святых, бесчестные богословы объясняли, что в иконах и статуях святых нет собственной силы; что чудеса через них творит Бог и что, обращаясь к двухмерным или трехмерным изображениям, христианин через них возносит молитвы к их невидимым прообразам. В середине XVI в. итальянский епископ Амброджо Катарино Полити в «Диспуте о почитании и поклонении образам» описывал этот механизм следующим образом. Молясь перед образом (imago) Христа, мы обращаемся к тому, кого он представляет (imaginatum), — самому Христу. Слова, которые мы внутренне адресуем изображенному, произносятся перед изображением, словно образ и был прообразом, будто перед нами находится сам Господь. Эта мера условности принципиально важна[310].

Однако для большинства верующих эти тонкие дистинкции не имели большого значения. Статуя или икона — это и есть святой, доступный здесь и сейчас. Если бы их спросили, где находится их небесный патрон, они, вероятно, ответили бы, что на небесах. Однако для них его невидимая сила воплощалась в конкретном изображении, с которым они были «знакомы» и к которому могли обратиться[311]. Образ принимает молитвы и честь; значит, примет наказание и бесчестье.

В тех случаях шантажа святых, которые церковные авторы преподносят как легитимную практику, ущерб, нанесенный образам, неизменно оказывается временным и поправимым. Варвар, иудей или сарацин подвергает икону или статую св. Николая бичеванию и угрожает ее сжечь, если тот все же не придет ему на помощь, но, конечно же, не сжигает. Благочестивые шантажисты, конфисковавшие у статуи Девы Марии ее младенца, а у апостола Павла — меч, возвращают их, как только получают желаемое. Отчаявшаяся мать после долгих молитв почтительно забирает у Девы Марии ее деревянного или каменного ребенка и, отнеся его домой, заботливо заворачивает в чистейшие пелены и запирает в сундуке, радуясь, что теперь у нее есть «заложник», который вернет ей собственного сына[312].

Кроме того, важно, что эти истории неизменно завершаются установлением или восстановлением отношений между верующим и небесным патроном, чью помощь он вытребовал столь нестандартным образом — от «избытка» веры и упования, а не от их недостатка.

Тут показателен случай, произошедший в 1510 г. в монастыре августинцев в Эберхардсклаузене недалеко от Трира. В середине XV в. местный крестьянин по имени Эберхард установил в придорожном киоте небольшую Пьету — фигурку Девы Марии, держащей на коленях мертвое тело Христа, а сам перебрался жить как отшельник в построенную рядом хижину. Вскоре пошли слухи, что эта статуя творит чудеса; к ней потянулись паломники; для нее воздвигли часовню, а потом и церковь; забота о новой святыне была поручена общине регулярных каноников св. Августина, принадлежавших к строгой Виндесхаймской конгрегации.

Один из них, Вильгельм фон Бернкастель (ум. 1536), в конце XV в. начал вести «Книгу чудес». Сначала он записал исцеления и прочие благодеяния, которые случились с 1444 по 1490 г., а потом до конца жизни продолжал фиксировать чудеса, происходившие на его глазах или рассказанные ему другими братьями. Он утверждал, что молитва или обет Деве Марии из Эберхардсклаузена помогали вылечиться от тяжких болезней и травм, даровали речь немым, возвращали разум безумцам и одержимым, воскрешали умерших. В сотнях чудес, которые описал Вильгельм, физический или визуальный контакт с самой чудотворной статуей не играл особой роли. Очень многие исцеления происходили на расстоянии, когда страждущий обращался с молитвой к Деве Марии или обещал в случае выздоровления принести в Эберхардсклаузен дар. Во многих средневековых текстах о чудесах, сотворенных через иконы или статуи, рассказ выстроен так, что небесный прообраз почти «растворяется» в образе. В «Книге чудес» из Эберхардсклаузена это не так. Там ясно, что людям помогает не статуя, а сама Дева, пребывающая на небесах.

Однако в какой-то момент Вильгельм без всякого осуждения поведал о том, как его собратья-каноники отхлестали чудотворный образ, чтобы добиться от него помощи. В праздник св. Андрея в монастырь заглянул некий человек. Когда все братья были в трапезной, он пробрался в церковь и украл серебряный сосуд для лампады, горевшей перед образом Богоматери. Каноники были очень опечалены и возмущены. Некоторые из них, взяв бич, отхлестали милостивую Деву Марию, «словно упрекая ее за то, что она плохо охраняла свой дом». Как сказано в тексте, они поступили так же, как некогда иудей, отхлеставший образ св. Николая, когда тот не уберег добро, оставленное на его попечение. После этого святой, словно сам почувствовал удары, нанесенные его образу, смилостивился над иудеем и вернул ему пропавшее. Так и в этот раз Дева Мария принудила вора явиться с повинной и возвратить украденное. История об иудее превратилась в модель для подражания. Само бичевание статуи Девы Марии Вильгельм описывает как понятную реакцию отчаявшихся каноников. Не в силах сами вернуть украденное, они пытаются так умилостивить свою небесную покровительницу (beattissima virgo a suis implorata)[313].

Откуда каноники знали историю об иудее и св. Николае? Скорее всего, они читали ее в «Золотой легенде», а может, вдобавок видели, как иноверец хлещет провинившуюся статую, на каком-то алтарном образе. До наших дней изображения этой сцены сохранились, к примеру, в нескольких словацких храмах: в церкви св. Николая в Прешове (1495–1505), церкви св. Эгидия в Бардеёве (1505) и церкви св. Николая в Липтовски-Микулаше (1520–1530)[314]. Николая Мирликийского почитали по всему католическому миру, а обращение иудея было одним из его популярных чудес.

Практики наказания и шантажа святых прекрасно дожили до Нового времени, а где-то и до XX в. Однако в какой-то момент отношение к ним со стороны церковных иерархов и богословов явно стало ужесточаться. Их начали критиковать, ограничивать, а порой и вовсе запрещать как суеверие, богохульство или святотатство. Попробуем разобраться в том, как и когда это произошло. А для этого нам придется вернуться назад — в XIII в.

Неприкасаемые святыни

В 1274 г. папа Григорий X открыл Второй Лионский собор, призванный заключить унию с православной церковью, организовать новый крестовый поход в Святую землю и урегулировать процедуру выбора папы коллегией кардиналов. Одно из решений, принятых на соборе, касалось унижения святынь. Иерархи потребовали, чтобы в дальнейшем каноники, прежде чем приостанавливать общественные богослужения (cessatio a divinis), письменно извещали того, против кого эта мера направлена, о своем решении и его канонических основаниях. При этом унижение распятий и статуй святых (когда их снимали с алтарей, клали на землю и опутывали терниями) вовсе было запрещено — как «гнусное злоупотребление и ужасное неблагочестие»[315].

Патрик Гири связывает это решение прежде всего с административной централизацией католической церкви. В ту эпоху папы, превратившись в могущественных монархов, стремились подчинить себе все стороны церковной жизни, например канонизацию новых святых. Столь мощный инструмент, как шантаж небесных патронов, тоже следовало поставить под контроль иерархии или вовсе отобрать у духовенства[316].

Кроме того, как отличить почтительное унижение от оскорбительного святотатства? Как гарантировать, что причины, побудившие клириков к такому давлению, действительно уважительны, а их дело правое? И, главное, как пресечь злоупотребления сакральными предметами и ритуалами, которые нередко используют для наведения порчи? Ведь история борьбы с непочтительностью к мощам, распятиям и статуям святых смыкается с историей борьбы против колдовства. В XII в. болонский юрист Грациан составил монументальный свод канонического права под названием «Согласование противоречивых канонов» или просто «Декрет». В одной из глав он осудил священников, которые снимают покровы с алтарей, тушат свечи и служат по своим недругам заупокойные мессы, чтобы им навредить. Он говорил не о почтительном принуждении святых, а о вредоносном колдовстве (maleficia)[317]. Однако этот фрагмент «Декрета» частично воспроизводит решение 17-го Толедского поместного собора (694), который как раз регламентировал приостановку служб и унижение реликвий в ходе личных конфликтов и коллективных бедствий[318].

Решение Второго Лионского собора формально касалось только каноников, а единственный метод унижения, который в нем упоминался, состоял в том, что святыни, сняв с алтарей, кладут на землю и покрывают терниями. Однако позже на местах, в епархиях, запреты стали конкретизировать. Например, в 1289 г. Раймон Кальмон д’Ольт, епископ Родеза, осудил клириков, которые во время жары или гроз злоупотребляют святыми образами. Кресты или статуи не только унижают, но и подвергают бичеванию, ломают, пронзают или кидают в воду[319].

По свидетельствам, оставшимся от позднего Средневековья и раннего Нового времени, в разных концах Европы в случае засухи или, наоборот, слишком сильных дождей мощи или образы святых окунали в реки, ручьи, фонтаны или колодцы. Этот метод, основанный на принципах симпатической магии (подобные вещи связаны и могут влиять друг на друга), должен был либо вызвать осадки, либо, наоборот, их остановить — вода притягивает или отталкивает другую воду. Истоки подобных практик, безусловно, лежат в дохристианских культах, однако вопрос об их происхождении и христианизации мы оставим за скобками[320]. Сейчас важно, что погружение святынь в воду практиковали не только миряне, но и клирики. Порой оно превращалось в коллективный ритуал — торжественную процессию. Где-то это действо явно напоминало молебен, и фигуры святых окунали в воду в надежде на то, что они смилостивятся и пошлют дождь; где-то в нем был сильнее элемент принуждения и наказания за дурную погоду[321].

В конце XV в. памплонский каноник Мартин де Андосилья-и-Арлес подробно описал (и осудил) такие ритуалы в трактате «О суевериях»[322]. На протяжении многих веков клирики использовали слово «суеверие» (superstitio) для критики пережитков язычества, искажений церковных обрядов и ложных верований, противостоящих истинной вере — religio. Многие практики, которые в поздней Античности и раннем Средневековье богословы осуждали как реликты многобожия, позже были усвоены Церковью и превратились в глазах клириков и мирян в одну из древних христианских традиций.

Так, к примеру, сложилась судьба вотивных (то есть приносимых по обету) даров в форме рук, ног, глаз и других частей тела или органов. В Античности греки и римляне в надежде на выздоровление или дабы поблагодарить за него приносили их в святилища Асклепия и других богов-целителей (рис. 96). Первые поколения христиан осуждали эту практику как проявление идолопоклонства. Однако со временем такие же дары католики стали нести своим святым. Многие позднесредневековые храмы были заставлены или завешаны восковыми, деревянными или металлическими органами, младенцами или фигурками скота (рис. 97). Клирики собирали эти дары, а их изобилие демонстрировало силу святого и притягивало к его мощам или почитаемому изображению все новых паломников[323].

Рис. 96. Римский терракотовый вотив в форме пениса, 200 г. до н. э. — 200 г. н. э.

London. Science Museum. № A636861

Рис. 97. Женщина-калека приходит в храм. Над алтарем висят восковые вотивы в виде человеческих фигурок и частей тела.

Жития святых. Санкт-Галлен, ок. 1451–1460 гг.

St. Gallen. Stiftsbibliothek. Cod. Sang. 602. P. 137

Круг того, что авторы покаянных книг или трактатов по каноническому праву могли отнести к суевериям, был предельно широк. Пытаешься прорицать будущее по звездам? Вместо креста или рядом с ним носишь амулеты со странными письменами? Стремясь излечиться, вместо молитв или после них читаешь заговоры с именами неведомых духов? Веришь в то, что женщины могут ночами верхом на животных летать в свите языческой богини Дианы? Все эти представления и практики относили к числу суеверий. Их обличения повторялись во многих церковных текстах из века в век. Однако в позднее Средневековье и раннее Новое время борьба с суевериями и колдовством приобрела на Западе невиданную ранее интенсивность (рис. 98, 99)[324].

Рис. 98. Растрепанная старуха, олицетворяющая суеверие. В ее правой руке магическое зеркало со знаками звезд и созвездий, а на голове сидит летучая мышь, указывающая на ее родство с силами тьмы и самим дьяволом.

Ян Кристоффер Йегер. Аллегория суеверия, 1644 г.

Amsterdam. Rijksmuseum. № RP-P-BI-4473

Рис. 99. На этой протестантской иллюстрации к евангельской притче о блудном сыне (Лк. 15:11–32) Бедность, Ересь и Суеверие подталкивают его в сторону «Синагоги Сатаны». В ней восседает Болезнь в облике государя в чалме с короной и папской тройной тиарой. В духе протестантской критики католических практик спасения Суеверие предстает как паломница. На ее правой руке висят четки, а на голове широкополая шляпа с пришитыми к ней значками, какие носили пилигримы. Суеверие ведет блудного сына, которого сзади подталкивают старуха Бедность и Ересь с раком (по замыслу это должен быть скорпион?) на голове.

Корнелис Антонис. Изгнание блудного сына, 1540-е гг.

Amsterdam. Rijksmuseum. № RP-P-OB-2301

Во многом это было связано с тем, что церковная проповедь стала все активнее проникать в бескрайний крестьянский мир. А он был христианизирован гораздо слабее городов. Там, вдали от крупных монастырей, соборных школ и университетов, в христианский культ нередко вплетались элементы древних: римских, кельтских, германских — верований и практики, которые ученое духовенство осуждало как ложные, вредоносные и несовместимые с истинным благочестием. Стремясь установить контакт с невидимыми силами и заручиться их помощью, люди — в том числе и сельские клирики — часто шли не теми путями, которые предписывала Церковь. Ставили свечи перед статуями святых в храме, а потом отправлялись с дарами к почитаемому источнику; во время болезни читали положенные молитвы, но заодно обращались к местному знахарю; как положено, причащались на Пасху, но пытались не проглотить гостию, а вынести ее во рту из церкви и сохранить — как могущественный амулет.

Как сформулировал историк Стюарт Кларк, «суеверие — это ключевой концепт в истории культуры раннего Нового времени. <…> Вслед за св. Августином и св. Фомой Аквинским клирики, которые возглавляли великие реформаторские движения, видели в суеверии одну из самых опасных религиозных трансгрессий (а может, и самую пагубную из них). Суеверие считалось противоположностью истинного религиозного культа… Многие протестанты полагали, что именно этот грех в эпоху Ветхого Завета разрушил особые отношения между Богом и его народом. <…> Одновременно с этим концепт суеверия служил культурным оружием, которое люди Церкви обращали против народных масс (и, конечно, против своих конкурентов из среды духовенства). С помощью этой категории многие внешне рутинные действия и высказывания простых людей, а также категории и верования, которые определяли их опыт, изобличались как бессмыслица. <…> Используя понятия, кодифицированные Фомой Аквинским в „Сумме теологии“, католические казуисты выделяли два широких типа суеверия. Первый подразумевал служение истинному Богу, но в неподобающих или неверных формах, второй — служение ложному Богу в формах, подобающих только истинному. Первый из этих типов было принято делить на cultus falsus и cultus superfluis».

К «ложному культу» относили случаи, «когда Господа славят с помощью неправильных церемоний (унаследованных от Закона Моисеева или обычаев неверных и еретиков) либо церемоний, опирающихся на ложные реликвии и чудеса». «Избыточный культ» подразумевал, что верующие «идут дальше того, что принято и официально утверждено в литургии Церкви, например умножая число ритуалов или самовольно приписывая особое значение конкретным деталям ритуала… Фома Аквинский предостерегал против непропорционального внимания к „внешним формам“, которые не имеют отношения к внутренней духовной сущности». Протестантские теологи, само собой, распространили эту критику на всю католическую религию[325].

Авторы трактатов о суевериях, университетские теологи или пастыри-практики, ставили перед собой цель выправить или искоренить формы народной религиозности, которые не вписывались в рамки официального благочестия. Их ужасало то, что клирики и миряне так непочтительно относятся к святыням и активно занимаются колдовством, а церковные таинства, ритуалы, изображения и другие священные предметы часто используют в магических целях. Проповедники и реформаторы стремились поставить доступ к сакральному под жесткий контроль духовенства. И многие практики, на которые Церковь веками закрывала глаза или сама когда-то внедряла, были объявлены вне закона[326].

Кроме того, очень важно, что на исходе Средневековья в католической церкви утвердилось представление о том, что любое колдовство — это тяжкое духовное преступление и служение дьяволу; что шабаш, на котором ведьмы и колдуны поклоняются нечистому, не галлюцинация, которой бесы дурят легковерных, а реальность; что при помощи демонов ведьмы и колдуны действительно способны насылать порчу на других людей, целые города и королевства; что служители Сатаны объединены в секту — темную анти-Церковь, которая стремится низвергнуть Церковь Христову. Эти представления стали идейной основой для массовой охоты на ведьм, которая продолжалась в Европе с XV до XVII в., а где-то — до XVIII в.[327] В эпоху, когда колдовство начали воспринимать как сговор с дьяволом и угрозу для всего христианского общества, отношение к любым злоупотреблениям священными предметами резко ожесточилось.

Если в Родезских статутах, составленных в конце XIII в., избиение или утопление святых образов было названо «ужасным злоупотреблением», то Андосилья два века спустя объявил подобные практики суеверием и святотатством. Более того, его трактат, посвященный критике суеверий (от дивинации и любовной магии до веры в благоприятные и неблагоприятные дни), как раз начинается с о(б)суждения шантажа святых.

По словам памплонского каноника, он вообще взялся за перо, чтобы развеять сомнения своего коллеги — архидиакона из деревни Усун в Наварре. Тот как-то ему поведал, что у них существует старинный обычай. Когда случается засуха, духовенство вместе с жителями деревни организует процессию в церковь св. Петра. Отслужив мессу, они с молитвами снимают с алтаря образ небесного патрона и несут его к реке. Там кто-то из присутствующих обращается к нему: «Святой Петр, помоги нам в этой нужде, вымоли у Бога дождь». И так повторяется во второй, а затем и в третий раз. И когда он ничего не отвечает, люди начинают кричать, чтобы образ Петра погрузили в воду, раз он не хочет перед Богом ходатайствовать об избавлении их от беды. Тогда кто-то из местных нотаблей (primatibus) отвечает, что этого не стоит делать, но поскольку Петр — добрый пастырь, то он вымолит желаемое. И, по уверению местных жителей, еще не было случая, чтобы они оказывались обмануты в своих ожиданиях и в течение суток не пошел дождь[328]. Несколько раз обращаясь к образу св. Петра, верующие через угрозу стремились активизировать силу, которая в нем заключена, но не желает себя являть.

Андосилья осуждает шантаж св. Петра одновременно как 1) суеверие, 2) святотатство, 3) попытку искусить Бога, проверяя или испытывая его силу, и 4) греховный соблазн — «скандал». Суеверие — потому, что вместо того, чтобы молить Господа о дожде, жители Усуна требуют исполнения своей просьбы не у Творца, а у творения — статуи. Погружая ее в воду — даже в сопровождении церковных гимнов и песнопений, — они в действительности отступают от допустимого в почитании святых (образов) и наносят им оскорбление (iniuriam). Тот же жест оказывается святотатством. Ведь в соответствии с определением, данным Фомой Аквинским в «Сумме теологии», физическая атака против изображений небесных патронов, как и прочие святыни, переносит бесчестье с образа на прообраз[329]. Почему же тогда шантаж оказывается эффективным и небеса даруют желанный дождь? Потому, объясняет Мартин де Андосилья-и-Арлес, что, по Божьему попущению, осадки организует дьявол — на соблазн людям. Ведь демоны способны воздействовать на тела и на природные элементы и часто творят псевдочудеса[330].

В XVI–XVII вв. католические богословы и демонологи порой осуждали такие практики уже не только как суеверие и святотатство, но и как одну из форм колдовства. Тем самым они их приравнивали к поклонению Сатане. Например, французский правовед и философ Жан Боден в трактате «О демономании колдунов» (1580) приводит несколько примеров таких злоупотреблений. Первый из них он заимствовал из «Истории неаполитанской войны» (1499) Джованни Понтано[331]. Тот рассказывал о том, как в ходе противостояния (1459–1465) между неаполитанским королем Фердинандом I и мятежными баронами, желавшими возвести на престол Жана II Анжуйского, королевские войска осадили городок Сесса, расположенный на юге Италии. Его обороняли французы. Поскольку установилась страшная жара, осажденные страдали от нехватки воды. Тогда священники (Боден, переиначивая слова Понтано, называет их «священниками-колдунами») ночью сумели вынести распятие к берегу моря и, богохульствуя, бросили его в воду. Кроме того, они совершили еще одно святотатственное и магическое действо: «предложили принести Святые Дары ослу, которого закопали заживо под порогом церкви»[332]. «После чтения заговоров и отвратительных проклятий… начался страшнейший ливень, казавшийся настоящим потопом». Испанцы были вынуждены снять осаду. По словам Бодена, подобные вещи практикуются и во Франции. В 1557 г. он сам видел в Тулузе, как дети, чтобы вызвать дождь, посреди дня оттащили распятия и статуи к реке, а потом кто-то сбросил святыни в колодец. По его убеждению, простой народ выучился подобному кощунству от колдунов, которые целенаправленно распространяют свою пагубную науку[333].

В эту же эпоху культ образов стал одной из главных линий противостояния между протестантами и католиками. Протестанты — лютеране и еще более резко кальвинисты — обличали «папистов» за то, что те давно впали в идолопоклонство, запрещенное второй заповедью. Молясь перед образами святых, принося им свечи и вотивные дары, ожидая от них исцелений и других чудес, приписывая одним образам бóльшую силу, чем другим, они ведут себя как язычники и поклоняются мертвой материи — дереву, камню или металлу, из которых сделаны их истуканы.

В глазах протестантов шантаж святых через их образы казался пережитком язычества и смехотворным безумием. В 1667 г. в Женеве вышла книжка кальвинистского пастора Пьера Мюсара под длинным названием «Соответствие церемоний современных и древних, где… доказывается, что церемонии Римской церкви заимствованы у язычников». Пересказав Бодена, автор привел несколько похожих историй, заимствованных из других источников. По его словам, в разных концах Германии, если в праздник св. Павла и св. Урбана Лангрского (патрона виноградарей, защитника от заморозков и бурь) случается плохая погода, их изображения бросают в реку; во Франконии виноградари в праздник св. Урбана ставят на площади стол, а на него статую святого — если погода хорошая, они коронуют ее цветочным венком, а если плохая — закидывают грязью[334].

Тридцать лет спустя в Амстердаме вышел иллюстрированный памфлет, разоблачавший пороки католического духовенства. В сатирической галерее монахов-обжор, пьяниц, прелюбодеев, обманщиков и скопидомов фигурирует и некий «отец-португалец». На гравюре уродливый францисканский монах хлещет плеткой статуэтку Антония Падуанского — проповедника-францисканца и самого популярного португальского святого, требуя явить чудо (рис. 100).

Рис. 100. Гравюра из книги «Падение христианской морали из-за злоупотреблений монашества» (Амстердам, 1695).

Amsterdam. Rijksmuseum. № RP-P-1906–3227

Католический ответ на протестантскую критику культа изображений и волны иконоборчества был двояким. С одной стороны, Рим встал на защиту своих традиций и — вслед за Седьмым Вселенским собором 787 г. — провозгласил древнюю доктрину о том, что честь, воздаваемая образам, восходит к их небесным прообразам. С другой — многие богословы и иерархи понимали, что культ святых и их «портретов» нуждается в реформе — только не извне, а изнутри. Его подобает очистить от суеверий, догматически или морально сомнительных сюжетов и практик. Основные идеологические ориентиры были сформулированы в 1563 г. на последней, 25-й сессии Тридентского собора. Процитируем его решение почти целиком:

«Изображения Христа, Пресвятой Девы и других святых следует иметь и держать в храмах, воздавая им должную честь и поклонение, не потому, что в них присутствует некая божественность и сила, ради которой они почитаемы, и не потому, что к ним следует обращаться с мольбами или полагать в них веру, как возлагали некогда язычники надежду свою на идолов; но поклонение, которое воздают этим образам, относится к первообразу, в них изображенному. Так через иконы, которые мы целуем, перед которыми обнажаем голову и преклоняем колени, мы поклоняемся Христу и почитаем святых, подобие которых они представляют. <…>

Пусть епископы также усердно наставляют в следующем: с помощью картин или иных изображений, передающих историю таинства нашего Искупления, народ назидается и укрепляется в ежедневном воспоминании догматов веры. <…>

Если в эти святые и спасительные обряды прокрадется некое злоупотребление, Святому Собору угодно совершенно уничтожить таковое, дабы не было никаких изображений, вводящих ложное учение и дающих невеждам повод к заблуждению.

Если же для пользы неученого народа истории и рассказы из Священного Писания получают видимое изображение, то пусть народ научают, что в этих изображениях не предстает Божество так, будто оно может быть увидено телесными очами или представлено в телесных образах и красках.

В молитвенном призывании святых, почитании мощей и употреблении образов да будет впредь устранено всякое суеверие, уничтожена всякая корысть, удалена всякая фривольность; пусть не создаются и не украшаются изображения с похотливым изяществом, пусть празднование памяти святых и посещение мощей не побуждают людей к кутежам и попойкам, как будто дни почитания святых следует праздновать с похотью и разнузданностью.

Наконец, в этом отношении епископам следует проявлять такую осмотрительность и заботу, чтобы не допустить никакого бесчинства, превратности или смущения, ничего кощунственного и недостойного, ибо „Дому Господню подобает святость“ (Пс. 92:5).

Сие Святой Собор устанавливает для соблюдения верными: никому не позволительно ни в каком месте, ни в какой церкви, даже обладающей правом экземпции, помещать или заботиться о помещении необычного изображения, если оно не будет одобрено епископом»[335].

Католические иерархи стремились намного четче, чем в прошлом, отделить низкое от высокого, сакральное от профанного — это касалось как церковного пространства, так и сюжетов изображений; призывали поставить церковное искусство и все связанные с ним практики под контроль со стороны иерархии[336]; стремясь пресечь суеверные злоупотребления, напоминали верующим о том, что в образах нет собственной силы, а поклонение, которое им воздают, на самом деле (должно быть) адресовано Господу[337].

Установки, сформулированные на Тридентском соборе, были емки и кратки. Их требовалось конкретизировать и приблизить к задачам, стоявшим перед церковными администраторами. Как отделить истинные и спасительные образы от вредных и еретических, а легитимные практики — от нелегитимных? Среди многих авторов, которые взяли на себя решение этой задачи, следует в первую очередь назвать два имени: лувенского профессора Яна ван дер Мёлена (Иоанна Молануса) и болонского архиепископа Габриэле Палеотти, который принимал участие в Тридентском соборе[338].

Трактат Молануса (1533–1585) «О священных картинах и образах» (De picturis et imaginibus sacris) был впервые опубликован в 1570 г. — всего через четыре года после иконоборческого восстания (Beeldenstorm), прокатившегося по Нидерландам[339]. Он отнес наказание/шантаж святых к разряду суеверий и перечислил в одном ряду «утопление» образов (свв. Петра, Павла, Урбана) или мощей (св. Фелиции), чтобы вызвать или остановить дожди, унижение распятий и статуй во время приостановки служб и узурпацию церковных образов колдунами и ведьмами[340]. Палеотти (1522–1597) в незаконченной «Речи о священных и мирских образах» (Discorso intorno alle imagini sacre et profane, 1582) также осудил наказание/шантаж святых как суеверие. И вписал его в подробную классификацию недозволенных изображений или связанных с ними практик. В его системе суеверия оказываются на полпути между спорными образами, которые лишь потенциально способны ввести зрителя в заблуждение, и еретическими изображениями, явно проповедующими ложные доктрины[341].

Католические проповедники раннего Нового времени видели в принуждении святых пример вопиющего суеверия. Например, Мишель Ле Ноблец (1577–1652), один из самых активных миссионеров французской Контрреформации, столкнулся с наказанием статуй святых, когда проповедовал в Западной Бретани. Как сказано в его житии, написанном иезуитом Антуаном Вержюсом (1632–1706), некоторые крестьянки, придя в деревенскую часовню, угрожали изображениям небесных заступников разными карами, если те не помогут их близким благополучно вернуться домой. И слов на ветер они не бросали. Если святые подводили и случались несчастья, их образы бичевали или бросали в воду[342].

Конечно, клирики веками обличали мирян, которые болтают и зубоскалят во время мессы, заводят в церкви шашни, пьют, играют в кости или торгуют. Однако эти запреты, видимо, оставались не слишком эффективны. В Средние века храмы — от скромной приходской церкви до огромного собора, возвышающегося над городом, — были не только местами молитвы, но и главным, а порой единственным общественным пространством. Там можно было укрыться в случае опасности. У алтарей, реликвий и почитаемых образов — в ожидании чуда и исцеления — спали паломники. В соборе проводили цеховые собрания ремесленников и собиралась городская коммуна. Сами клирики нередко ставили в церковном дворе — клуатре — лотки, с которых продавали вино, а это привлекало в храм пьяниц и любителей азартных игр[343]. В эпоху Контрреформации попытки регламентировать поведение паствы стали более настойчивы, чем в прошлом. Священники вновь и вновь повторяли, что верующим запрещено облокачиваться на алтари, есть, пить или танцевать в церкви — в священном пространстве нет места для мирского и суетного[344].

Одни католические миссионеры описывали невежественных крестьян, которые наказывают святых, как полуязычников. Другие рассказывали европейцам о том, что так же обходятся со своими идолами настоящие язычники, живущие в экзотических землях. В 1580-х гг. миссионер Алессандро Валиньяно (1539–1606), опираясь на известия, принесенные из Китая его товарищем по ордену иезуитов Маттео Риччи (1552–1610), утверждал, что мандарины выказывают не слишком много почтения к своим идолам. Простой же народ молится им у себя дома и в храмах, но тем не менее оскорбляет их и даже бьет, когда те не отвечают на просьбы (рис. 101)[345].

Рис. 101. Китайские идолы глазами европейцев. Гравюра Бернара Пикара из девятитомника «Религиозные церемонии и обряды народов мира», выпущенного Жаном Фредериком Бернаром в Амстердаме, 1728 г.

Amsterdam. Rijksmuseum. № RP-P-1911–3280

Столь же практичный подход приписывали и американским индейцам. Французский юрист Пьер де Ланкр (1553–1631), которого отправили искоренять колдовство в Лабурдан (на юго-западе современной Франции), в 1612 г. опубликовал трактат «Примеры непостоянства злых духов и демонов». Он открывается главой, посвященной хитростям бесов и тем личинам, за которыми они скрываются, чтобы губить людей. «Мир — театр, в котором дьявол играет бессчетное число разных и непохожих ролей»: языческих богов, духов, зверей и гадов. Демоны изменчивы и постоянно преображаются. Индейцы почитают как небесных богов, так и бесов. Изображения злых духов они делают из разноцветных перьев — разнообразие цветов, по словам де Ланкра, подчеркивает их «непостоянство и изменчивость». Cо ссылкой на испанского миссионера, историка и географа Хосе де Акосту (1539–1600) де Ланкр писал, что японцы в некоторых храмах, посвященных их «ложным богам, то есть дьяволам», устанавливают большие и малые колеса с изображениями человеческих лиц и голов. «Так дьявол пожелал, чтобы ему поклонялись в образе колеса, который лучше всего олицетворяет непостоянство». Аналогично индейцы Америки в своем поклонении демонам очень непостоянны. Они восхваляют и почитают своих истуканов, но, если те не слышат молитв, начинают их бить, а потом падают на колени, прося прощения[346]. Этот цикл — от неуслышанной просьбы к избиению, а от избиения к примирению — вполне типичен и для многих описаний наказания/шантажа святых со стороны католиков.

Историки, писавшие о наказании/шантаже образов (Ричард Трекслер — на материале Флоренции XV–XVI вв., Серж Грузински — колониальной Мексики XVI–XVII вв., Борис Успенский и Андрей Булычев — Московского царства того же времени, Елена Смилянская — Российской империи XVIII в.), единодушны в том, что подобное насилие по отношению к святыням было оборотной стороной их горячего почитания.

Как писал Трекслер, в основе этих практик обычно лежала преданная «дружба». Человек столько всего — молитв, времени, денег, надежды, самоограничения — вложил в почитаемый им образ, а тот в трудный момент его не услышал. Верующий был разочарован и разгневан тем, что «его» Христос, «его» Дева Мария или «его» святой не откликнулись на молитву, не пришли на помощь, не вызволили из беды и тем самым не выполнили своих обязательств. Человек мстит не всем Христам или св. Антониям, а лишь своему: тому, с которым он был «знаком» и который его предал. Свой Христос или св. Антоний — это неразрывное единство конкретного образа и его прообраза, который через изображение принимает молитвы людей и являет им свою силу. Обиженный верующий отказывает образу в почитании, лишает его положенных почестей — уносит окружающие его свечи и дары либо в крайнем случае физически его атакует или уничтожает[347].

Этот же момент, только на русском материале XVII–XVIII вв., отмечает Елена Смилянская. Из церковных поучений и свидетельств иноземцев, бывавших в Московии, известно, что иконы нередко называли «богами». Так, Большой Московский собор 1666–1667 гг. обличал «неискусных людей», которые именуют образы «богами», а значит, не ведают «единства Божия»[348]. Эти простецы вряд ли верили, что икона, висящая в храме или у них дома в красном углу, — это и есть Господь. Если бы их прямо об этом спросили, они, видимо, ответили бы, что Бог на небе или что-то похожее. Однако, к негодованию образованных клириков, они ждали от образа автоматической эффективности, словно от амулета. И переносили на икону имя того, кто на ней изображен (если речь шла об образах Спасителя), либо называли «богами» все иконы, включая изображения святых. Тот, кому молишься, и есть Бог. Господь далеко, а Никола Угодник — вот. От него и спасение.

Несмотря на церковные поучения против обожествления икон и запреты называть их «богами», «в народном сознании, — как пишет историк Елена Смилянская, — понятие „Божество“ осмыслялось вполне материально, прежде всего воплощенным в иконе». Так, в 1736 г. солдат Филипп Мандыхин, сетуя на погоду, сказал: «Вчера было у Бога сухо, а ныне мокро, я бы взял Бога (то есть икону. — М. М.) да кнутом и рассек». Подобное отсутствие пиетета проистекало не из сомнений во всесилии Бога, а «от свойственного обыденному религиозному сознанию сближения сакрального с земным и переноса земных отношений на отношения со Всевышним»[349].

Иконам горячо молятся, иконы унижают или разносят в щепки (вспомним пословицу «Взять боженьку за ноженьку, да об пол»). Немецкий ученый Адам Олеарий и английский врач Сэмюэл Коллинс, побывавшие в Московии в XVII в., рассказывали о том, как некий русский во время пожара выставил против огня «своего Миколу» и стал молиться. Однако, когда это не помогло, бросил икону в пламя со словами «Если ты нам не желаешь помочь, то помоги себе сам и туши» (Олеарий) или «Ну черт» (Коллинс)[350]. Столь гремучую смесь упования и насилия порой представляют как уникальную черту православия с его «обожествлением» иконы. Историки видят его истоки в византийском богословии образа, пережитках древнего славянского язычества или, скорее, в их взаимопроникновении[351].

Однако специфику восточного христианства тут не стоит преувеличивать. Аналогичные практики веками существовали и в католическом мире[352]. В Московии и в Российской империи иконы величали «богами». Нечто подобное мы встретим, к примеру, в колониальной Мексике. Там крестьяне из обращенных индейцев (но явно не только они) служили святым покровителям своих деревень, приносили им дары и строили вокруг их фигур свою коллективную идентичность. По формулировке Сержа Грузински, индейцы-католики, как их предки в доколумбовы времена, «не проводили различия между святым и его изображением»[353]. Если образы отказывали в помощи, их бичевали — и такие свидетельства зафиксированы еще в XX в. Норвежский путешественник и этнограф Карл Софус Лумхольц (1851–1922) писал о том, что в городе Туспане в 1890-х гг. местные жители избивали святых, если те их не слышали. А в 1925 г. экспедиция из Университета Тьюлейна (Новый Орлеан) добралась до штата Чьяпас в Южной Мексике. В одной из деревень исследователи узнали, что, когда случается дурной год, индейцы избивают своего небесного патрона — св. Мартина. Из-за этого статуя уже потеряла нос и оба уха[354].

В XIX в. консерваторы, либеральные и революционные режимы, а также сама католическая церковь тщетно стремились искоренить «языческие» и «идолопоклоннические» формы народного католицизма. В этом усердные священники-реформаторы сходились с их оппонентами-антиклерикалами. Однако мексиканская фольклорная культура успешно сопротивлялась усилиям просветителей, которые угрожали ее идентичности[355]. Как и в Европе, в Новом Свете практики, которые некогда допускались и даже легитимировались духовенством, чтобы искоренить дохристианские культы и доказать верующим, сколь могущественны и милостивы святые, со временем оказались вытеснены на социальную и географическую периферию, но не исчезли.

Часть IV. Протестантское иконоборчество: смех и насилие

Городок Сен-Валери-сюр-Сом в Пикардии. Вступив в конфликт с местным аббатством, мэр и советники организовали вокруг церкви, где укрылись монахи, пародийную процессию, подожгли врата храма и поднесли к огню образ Девы Марии и Иоанна Евангелиста. Прежде чем его сжечь, кто-то из осаждавших насмешливо бросил Богоматери: «Согрейся, несчастная»[356]. Если не знать, что дело происходит в 1232 г., можно решить, что мы в XVI в., на дворе Религиозные войны, а мэр с подручными — гугеноты-иконоборцы. Однако это совсем не так. Многие формы десакрализации католических образов, которые мы так хорошо знаем по истории Реформации, не были протестантским изобретением. Их корни глубже — в Средневековье.

Историки Реформации часто противопоставляют два типа атак против католических изображений: традиционное святотатство (рис. 102, 103) и новое, идеологически мотивированное иконоборчество (рис. 104, 105)[357]. В этой системе координат святотатство обычно описывают как эмоциональный выпад, за которым не стоит искать (и до появления иконоборческих движений обычно никто не искал) какого-либо подрывного послания, а иконоборчество — как фронтальную атаку против католического культа образов и всех связанных с ним практик спасения. Святотатцы обычно действовали в одиночку, и у них не могло быть последователей. Иконоборцы же, начав с одиночных выпадов, постепенно перешли к коллективному — и все более демонстративному — действию. Святотатство (если вынести за скобки безумцев) — это жест отчаяния, месть конкретному святому или выпад в адрес духовенства. Иконоборчество — вызов, демонстративно брошенный всему господствующему религиозному, а значит, и политическому порядку. Формы физической и словесной агрессии против фигур Христа, Богоматери и святых очень похожи, а порой идентичны. Цели и установки — разные.

Рис. 102. Св. Екатерина Сиенская (1347–1380) молится о спасении души Андреа Наддини — богача, игрока и богохульника. В 1370 г. он тяжело заболел и в гневе бросил в огонь образ с изображением Богоматери и святых. В трактовке этой немецкой миниатюры он кидает в огонь распятие, а в костре уже лежит какая-то другая статуя.

Житие св. Екатерины Сиенской. Германия, вторая четверть XV в.

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Allemand 34. Fol. 69v

Рис. 103. В нише, устроенной в монастырской стене, установлена статуя Девы Марии с младенцем. Камень, брошенный бродягой-богохульником, отколол ему часть правой руки, сложенной в жесте благословения. Отбитая ладонь лежит у ног Марии, а преступник, наказанный Богом, слева падает замертво.

Жан Миело. Чудеса Богоматери. Ауденарде, 1456 г.

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Français 9198. Fol. 131

Рис. 104. Иконоборческая атака в Антверпене, 20 августа 1566 г. Кальвинисты очищают католический храм от идолов. Мужчины топорами и дубинами крушат статуи святых и алтарные образы, сбрасывают веревками статуи, установленные высоко на колоннах, разбивают витражи и взламывают сундуки с литургической утварью. В это время другие мужчины и женщины выносят из церкви приглянувшееся добро. На этой гравюре, явно направленной против кальвинистов, борьба с «истуканами» и грабеж оказываются неразделимы.

Гравюра Франца Хогенберга, опубликованная в 1588 г.

Amsterdam. Rijksmuseum. № RP-P-OB-78.784–90

Рис. 105. Крещение Господне. Фрагмент деревянных дверей церкви Сен-Маклу в Руане. Вероятно, они подверглись атаке гугенотов в 1559 или в 1562 г. Лица Христа и Иоанна Крестителя, а также правая рука Предтечи были стесаны или отбиты

Само собой, мотивы некоторых атак, особенно совершенных в период, когда протестантские движения в конкретном регионе лишь набирали силу, с точностью установить нельзя. Например, во Франции первые иконоборческие акции начались в 1525–1530 гг. На первых порах, как подчеркивают историки Дени Крузе и Оливье Кристен, они обычно происходили по ночам (что отличало их от выпадов «традиционных» святотатцев, которые часто покушались на образы днем, ничуть не таясь). Чтобы не быть пойманными, иконоборцы, действовавшие в одиночку или маленькими группами, как правило, атаковали самые доступные изображения — те, что были установлены на внешних стенах храмов или домов, располагались на окраинах или за пределами города. Там нападающим было проще остаться неузнанными или вовсе незамеченными. Лишь позже некоторые из них стали проводить демонстративные акции. Они врывались в храмы во время службы и на глазах у католиков увечили фигуры святых, чтобы засвидетельствовать свою веру. Однако параллельно с первыми выступлениями французских кальвинистов — гугенотов случались атаки, которые, вероятно, не были связаны с иконоборчеством, а следовали традиционной логике святотатства или пьяного богохульства[358].

В 1534 г. в Бордо некий пьяница, выходя из церкви после службы, ударил мечом по образу Иисуса Христа. Поскольку он совершил «покушение», будучи под парами, его не казнили как еретика, а ограничились поркой[359]. Однако за пять лет до того, в 1528 г., когда кто-то в Париже, на углу улиц Розье и Жюиф, ночью отбил головы у каменной Девы Марии и младенца Христа, молва сразу же приписала преступление «лютеранам», в городе была устроена покаянная процессия, а статую торжественно заменили на серебряную[360].

В позднее Средневековье и раннее Новое время в католической Европе не существовало единой шкалы наказаний за физическую агрессию против сакральных образов. В зависимости от местных правовых норм, политического контекста, социального статуса и репутации преступника, а также возможных смягчающих обстоятельств (как опьянение) его ждала церковная епитимья, денежный штраф, ношение позорной митры, публичное бичевание, виселица или костер[361].

Да и суть подобного преступления классифицировали по-разному: порой как святотатство (sacrilegium), порой — как богохульство (blasphemium). Граница между этими категориями была зыбкой. Слово «богохульство» не всегда означало только словесные выпады, «хулу» на святых и Бога (рис. 106). Им нередко именовали и оскорбления действием[362]. Откроем, например, законодательный кодекс «Семь партид» (Siete Partidas), составленный в 1256–1263 гг. при кастильском короле Альфонсе X Мудром. Он еще в Новое время действовал в испанских колониях в Новом Свете. Там физические атаки против священных образов — будь то плевки в их адрес, бросание в них камней или удары ножом — расценивались как богохульство.

Рис. 106. В 1494 г. немецкий теолог и гуманист Себастьян Брант опубликовал в Базеле сатирическую поэму «Корабль дураков», которая быстро стала бестселлером. Некоторые главы были снабжены гравюрами, выполненными Альбрехтом Дюрером. Глава, посвященная богохульникам, открывается сценой, на которой шут — олицетворение грешника-безумца — атакует трезубцем распятие.

Себастьян Брант. Корабль дураков. Базель, 1494 г.

При этом богохульство делом следовало карать более строго, чем словесные выпады в адрес священных персон и предметов. В случае словесного богохульства тот, у кого есть какая-то собственность, в первый раз лишается ее четвертой части, а на третий — изгоняется из города; тот, у кого нечего взять, в первый раз получает пятьдесят ударов плетью, а в третий — ему отрубают язык. При богохульстве делом с первого раза имущего предписано изгонять, а неимущему отрубать руку[363].

Аналогично спустя двести с лишним лет французский юрист Николя Бойе (Боэрий) (1469–1539) в трактате «Золотые решения» именовал тех, кто de facto оскорбляет Бога, бросая камни или плюясь в образы Христа, Девы Марии или святых, богохульниками, а не святотатцами[364].

Очевидно, что между «традиционным» богохульством/святотатством и «новым» иконоборчеством — и в глазах современников, и в представлении историков — пролегает серая зона. Однако еще важнее, что даже в своих классических формах они не так далеки друг от друга, как это обычно кажется. Первый, средневековый, тип атак против сакральных изображений возник задолго до Средних веков и благополучно их пережил[365]. Многие ритуальные формы, в которые облекалась публичная десакрализация католических идолов, не просто восходят к Средневековью, а уже задолго до Реформации использовались католиками в войнах против чужих и враждебных святынь. Иконоборческое насилие XVI в., без сомнения, стало настоящей религиозной революцией. Оно задумывалось протестантами и воспринималось католиками как радикальный разрыв с прежним религиозным, а значит, и властным порядком. Не отрицая его новизны, я предлагаю сосредоточиться не на разрыве, а на преемственности — средневековых корнях протестантских ритуалов[366].

Используя слово «иконоборчество» в единственном числе, я, конечно, сильно упрощаю. Демонтаж идолов по решению муниципальных властей отличается по динамике от религиозного восстания, которое бросает вызов не только идолам, но и властям, которые не желают перейти на сторону Реформации или оказываются недостаточно радикальны на этом пути[367]. Выпады идейных одиночек устроены не так, как коллективные атаки, оборачивающиеся массовым (часто театрализованным) насилием, направленным против духовенства и идолов. Иконоборческие атаки, совершенные чужаками (скажем, солдатами-протестантами, вступившими в католический город), могли оказаться более последовательны, чем чистки, устроенные местными протестантами. Людей со стороны ничто не связывало ни с одним из изображений — они не были пожертвованы их предками и не олицетворяли статус их семей. Одновременно для чужаков все образы были на одно лицо, а у местных могла быть своя история счетов с конкретным аббатством, соборным капитулом или знатным семейством. И тогда изображения, которые олицетворяли их власть, престиж и память, становились главным объектом атаки[368].

Религиозные цели иконоборчества были неразрывно связаны с социальным протестом и политической борьбой. Уничтожая идолов, протестанты символически разрушали старый религиозный порядок, бросали вызов консервативным элитам, не желавшим идти на уступки в вере, и утверждали свой контроль над городским или сельским пространством. Иконоборческие действа нередко сопровождались не только насилием, но и грабежом. Ворвавшись в соборы, приходские храмы и монастыри, атакующие вскрывали церковные кружки и растаскивали по домам литургическую утварь (на кухню), покровы с алтарей (на скатерти и занавески), а порой и статуи святых (на дрова или на игрушки детям)[369]. Для бесполезных истуканов находили полезную функцию.

Не менее, если не более важно было то, что, низводя к повседневной утилитарности, их лишали сакрального ореола. Например, на Пасху 1532 г. в Эсслингене проповедник женился на монахине. Блюда для свадебного застолья были приготовлены на дровах, сделанных из деревянных статуй из его церкви[370]. Шутки по поводу того, что фигуры святых годятся только на дрова, не были изобретением протестантов. Например, около 1480 г. в Аугсбурге вышел комический стихотворный сборник под названием «Поп из Каленберга». В одной из рассказанных там историй священник падает на колени перед деревянной фигурой апостола и молит ниспослать тепло в его нищий дом. Однако ничего не происходит, и тогда поп, прославляя апостольское человеколюбие, кидает святого на пол, ломает и бросает в очаг. Так апостол действительно помог: в доме стало тепло и сухо[371].

Иконоборцы раскупоривали бочки с вином и устраивали у алтарей или на алтарях пиршества. Пьянство, обжорство и насилие соединяли карнавал с бунтом. Стремление поживиться и выпить соединялось с ненавистью к жирному духовенству, а порой и всем господам. Пьяная вольница превращалась в один из инструментов десакрализации разоренных церквей, символический реванш над клиром и его привилегиями[372]. Иконоборчество — это знаменатель множества различных устремлений или революционный жест, призванный максимально поднять ставки в конфликте и отрезать дорогу назад, к прежнему религиозному и политическому порядку[373].

Кроме того, нельзя забывать, что в своей борьбе с Римской церковью и ее практиками спасения протестанты атаковали и уничтожали не только изображения, но и множество предметов, связанных с богослужением и другими католическими практиками: литургическую утварь, реликварии и дарохранительницы, крещальные купели, священнические облачения, богослужебные рукописи и печатные книги, надписи с текстами молитв, надгробия (клириков или знатных господ, которых они считали врагами) и сами церковные стены — от часовен до соборов. Как подчеркивает американский медиевист Кэролайн Уокер Байнум, еще бóльшую ненависть, чем иконы и статуи, у многих протестантов вызывали мощи святых и особенно гостии, в которых, на взгляд католиков, незримо пребывал сам Господь[374]. Потому термин «иконоборчество» (по-английски iconoclasm), который нам так привычен, тут следует понимать в максимально широком смысле — как агрессию против всего католического культа и его материальных символов. Некоторые историки предлагают заменить его на какой-то неологизм с более широким значением: например, semioclasm (борьба с системой знаков, уничтожение смыслов) или cosmoclasm (борьба с определенной картиной мира или мироустройством — «космосом»)[375].

Покушение на св. Антония

В 1576 г. в Париже в типографии Гийома Мерлена, расположенной рядом с церковью св. Варфоломея, вышла тоненькая книжица с длинным названием: «История о том, как трое солдат были чудесным образом наказаны Богом за злодеяния, насилия, дерзости и оскорбления, а заодно гнусное богохульство в адрес образа господина святого Антония» (рис. 107)[376]. На шести страницах анонимный автор поведал читателям об очередном чуде, только что случившемся в их королевстве, недалеко от города Шатийон-сюр-Сен, что в Бургундии (рис. 108)[377].

Рис. 107. «История о чуде, свершившемся над тремя солдатами, которых Господь покарал за их злодеяния, насилия, дерзости и непотребства… против образа св. Антония» (Париж, 1576).

Рис. 108. Шатийон-сюр-Сен. Открытка начала XX в.

Незадолго до этого герцог Франсуа Алансонский, поддержав гугенотов, выступил в очередной религиозной войне (1574–1576) против своего брата короля Генриха III (1574–1589). Чтобы добиться мира, государь был вынужден подписать Эдикт в Болье (6 мая 1576 г.), который даровал гугенотам невиданную ранее свободу культа (кроме Парижа и королевских резиденций) и контроль над некоторыми городами. Семьи жертв Варфоломеевской ночи (24 августа 1572 г.) получили назад свое имущество и право не платить налоги в течение шести лет. Генрих де Бурбон, принц Конде — один из лидеров протестантов, — был назначен губернатором Пикардии. Герцог Алансонский получил в потомственное владение богатые провинции Анжу, Турень и Берри. В ответ ультракатолическая партия, возмущенная такими уступками еретикам, создала в Пикардии первую Лигу, призванную дать отпор ереси и восстановить привилегии Церкви. Франсуа, теперь герцог Анжуйский, отправился в земли, которые ему еще не были официально переданы. В его небольшом войске было множество гугенотов. 5 июня его отряды вступили в Шатийон[378].

Версия 1576 г.

Здесь и начинается вся история. Как рассказывает неизвестный автор новостного листка, 21 июня в деревне Суси, неподалеку от города, трое солдат от нечего делать принялись куражиться над каменной статуей св. Антония Великого, украшавшей фасад местной церкви (рис. 109). Насмехаясь над ней, они потребовали, чтобы святой, если в нем заключена какая-то сила, тотчас ее явил и защитил себя. После этого они атаковали статую алебардами и принялись стрелять в нее из аркебуз. Один из выстрелов попал Антонию в лицо, между нижней губой и подбородком. Как только это случилось, тот солдат, который выпустил пулю, воскликнул «Я горю!» и упал на землю, а у него во рту, ровно там, куда он поразил статую, вспыхнуло пламя. Второй, чтобы спастись от такого же огненного наказания, бросился в реку и утонул. Третьего, сгоравшего в лихорадке, отнесли в один из соседних домов. Его родные и друзья-католики позвали священника, который, в присутствии толпы горожан и солдат, отслужил перед оскверненным образом св. Антония мессу, прося Господа помиловать провинившегося. Вскоре тот очнулся и покаялся в своем преступлении[379].

Рис. 109. Как выглядела эта статуя, неизвестно, но ее можно представить, глядя на другие, даже более поздние, изображения св. Антония. Здесь в его правой руке книга, в левой — тяжелый посох, на поясе висят четки, у ног стоит поросенок — его иконографический атрибут, а вокруг пылает пламя, напоминающее о его роли защитника от эрготизма — «огня св. Антония» (см. ниже).

Статуя св. Антония. Нидерланды, XIX в.

London. Museum of Science. № A71663

То, что св. Антоний покарал своих обидчиков огнем, совсем не случайно. В позднесредневековой Европе он считался защитником от «священного огня» (ignis sacer), или «огня святого Антония», как тогда называли эрготизм — отравление алкалоидами спорыньи — и гангренозные язвы другой этиологии[380]. Антоний, как считалось, мог излечить от своего «фирменного» недуга, а мог и наслать его (рис. 110). В одной из итальянских хроник рассказывается о том, как некий игрок из Гаэты после проигрыша набросился на статую св. Антония, был тотчас поражен его огнем и три дня спустя умер[381].

Рис. 110. У ног св. Антония стоит жертва «священного огня» — калека на деревяшке и с «горящей» кистью левой руки.

Гравюра из книги Ганса фон Герсдорфа «Полевое руководство по хирургии» (Feldbuch der Wundarzney), опубликованной в Страсбурге в 1517 г.

München. Bayerische Staatsbibliothek. № VD16 G 1618. Fol. 65v

Рассказ о событиях, случившихся в Шатийоне, заканчивается назидательным воззванием, которое напоминает читателю азы церковной доктрины. Образы святых не есть сами святые, и в них нет никакой «божественности», то есть сверхъестественной силы (de soy n’ayent divinité). Однако почитать их — долг христианина, так как они напоминают ему о подвигах изображенных, а молитва, обращенная к образам, благодаря посредничеству небесных заступников поднимается к Богу[382].

Риторический нерв всей истории — неразрывная связка святотатства и посланной свыше кары, а контекст, в котором она обретает смысл, — противостояние католиков и кальвинистов вокруг культа образов[383]. На пропагандистских фронтах Религиозных войн во Франции второй половины XVI в. «чудеса наказания» были одним из излюбленных инструментов, которые католические авторы использовали в полемике против протестантов-иконоборцев[384]. Как и в средневековых житиях или сборниках назидательных «примеров», в увесистых трактатах, изобличавших святотатцев, или в подобных кратких листках описание небесной кары, постигшей грешника/еретика, было призвано защитить норму, которую тот попрал, в данном случае — почитание образов, которое кальвинисты приравнивали к идолопоклонству.

Само название парижской книжицы («История о том, как трое солдат были чудесным образом наказаны Богом…») звучит вполне типично для такого рода известий. Например, в 1562 г. в Париже вышли «Чудеса о божественных карах, посланных злонамеренным и презренным лютеранам (коих сейчас зовут гугенотами), врагам Матери нашей Святой Церкви, за чудовищные деяния, сотворенные ими против Господа».

Однако хотя посыл «Истории» вполне прозрачен, а контекст противостояния с гугенотами не вызывает сомнений, трое солдат-святотатцев ни в тексте, ни в заголовке прямо не названы протестантами. Не использовать этот момент в полемических целях было странно[385]. Рассказывая об их покушении на св. Антония, католический автор не приписывает им никаких идейных мотивов, да и вообще не дает никаких объяснений поступку. Единственное, что мы узнаем: они атаковали статую, слоняясь без дела.

Версия 1586 г.

В 1586 г. в Труа вышла еще одна книжица, в которой эта история была изложена с массой новых подробностей, снабжена нравоучительными стихами и кратким экскурсом в католическую теорию образа[386]. Все происходит не в деревне Суси, а в самом Шатийоне. Статуя св. Антония стоит не на фасаде храма, а на городских вратах на улице де Шомон. Время действия смещается с 21 на 11 июня — понедельник, следующий день после праздника Пятидесятницы[387]. Вместо трех солдат появляется четыре, а само святотатство из минутного выпада превращается в сложный ритуал осмеяния и поругания, растянувшийся на несколько дней. Его точка отсчета — все та же праздность, которая охватывает солдат, оказавшихся в мирном городе, а заодно ожесточение, свойственное военному люду: ведь война, как сказано в тексте, заставляет людей позабыть о Боге и склоняет их к всяческим злодеяниям.

Четверо вояк несли караул у ворот, на которых стояла фигура св. Антония. Все началось с того, что один из них пикой сбросил статую вниз, однако она осталась неповрежденной. Тогда они напялили на нее темно-синюю куртку и соломенную шляпу. Антонию вручили аркебузу и, словно караульного, поставили охранять вход в город. Так статуя простояла с понедельника по четверг. Время от времени солдаты вновь переодевали святого. В какой-то момент на него напялили рубаху, какую в Бургундии носят извозчики. Возможно, суть маскарада состояла в том, что они облачили египетского пустынника, грозного аббата в одежду простолюдина и тем насмехались над его духовным саном или глумливо показывали, что он ничуть не лучше их[388]. Они величали его gallant («любезным» или «кавалером»), а всех проходящих мимо заставляли преклонять перед ним колени и делать вид, что они ему молятся. Gallant — одно из насмешливых прозваний, которое протестанты-иконоборцы давали католическим идолам, чаще всего изображениям Христа[389].

Через несколько дней мучители перешли на следующий уровень. Они обвинили Антония в том, что он нерадиво исполнял свою должность привратника и этим предал короля. Продолжая свои насмешки, они устроили над ним суд и приговорили его к забрасыванию камнями. Однако камни не причинили статуе никакого вреда. Один из солдат вместо соломенной шляпы напялил святому красную шапку[390]. Но, как только это произошло, святотатец тотчас обезумел, бросился в протекавшую поблизости реку и утонул[391].

Остальные трое принялись стрелять в статую из аркебузы. Однако физическая атака в третий раз оказалась неэффективной. Тогда они приговорили Антония к казни шпагой и — с теми же «насмешками» и «ухмылками» — ринулись в бой. Удары вновь оказались бессильны нанести статуе вред. Разгневанные прохожие стали корить святотатцев, что Господь их накажет. Тогда солдаты пригрозили, что «любезного» ждет смерть, и потребовали от него: «Защищайся, солдат! Хорошенько смотри, чтобы никто не входил в город»[392]. После этого они принялись стрелять в него из аркебузы. Под градом пуль статуя упала, и они, богохульствуя, закричали: «Клянемся смертью Господнею, приятель-то мертв!» Тогда они приготовились сжечь его в костре (то есть статуя, по всей видимости, была деревянная): «Смертью Господней, полезай-ка, добрый паренек, в добрый костерок» (Par la mort Dieu c’estoit cy un bon garçon, il faict bon feu).

Как только Антоний сгорел, оставшихся трех святотатцев поразила Божья кара. Двое — включая того, который первым попал святому пулей в лоб, — стали носиться по улицам с воплями, что их жжет огонь. Третий сразу же взмолился к Богу о пощаде, признал свою вину и оставил протестантизм (religion pretendue réformee). Только в этот момент мы узнаем, что он был гугенотом (как явно и трое других).

На следующий день, в праздник Святой Троицы, он попросил отслужить мессу в местном аббатстве, на алтаре, посвященном св. Антонию. Точно так же поступил и другой солдат, который загнал статуе пулю ниже пояса. Первый же из святотатцев, который попал ей в лоб, продолжал богохульствовать и умер в страшных мучениях. Вероятно, он испил чашу Божьего гнева до конца как главный «убийца» статуи. В итоге двое солдат были наказаны смертью, а двое опомнились, покаялись и спаслись: от физической смерти (взмолившись о прощении) и от смерти духовной (приняв католицизм).

Среди множества описаний осмеяния и уничтожения святых образов, которые до нас дошли от XVI в., вторая версия шатийонской истории выделяется сложностью своего сценария. Он включает череду физических атак (пики, камни, аркебуза, мечи), которые каждый раз оставляют статую невредимой (этот момент в тексте все время подчеркивается); переодевание и пародийные ритуалы (св. Антоний «изображает» караульного, а прохожие должны оказывать ему демонстративные знаки почтения); финальное сожжение, которое становится действительным убийством статуи, бессильной себя защитить. В изложении католического автора солдаты пародируют судебный процесс — они не просто расстреливают и сжигают Антония, а приговаривают его и казнят. Важно, что в обеих версиях этой истории их атака не получает никаких религиозных обоснований, вроде борьбы с идолопоклонством или ненависти к культу святых. В первой версии, которая изложена по горячим следам, она скорее предстает как «традиционное» святотатство, совершенное разгулявшейся солдатней.

События 1576 г. остались в памяти жителей Шатийона. На стенах домов в самом городе и окрестных деревнях появились изображения, призванные запечатлеть кары, которым Господь подверг еретиков. Новая статуя св. Антония, установленная на городских вратах вместо прежней, превратилась в объект почитания, а в праздник Пятидесятницы магистраты и горожане участвовали в торжественной процессии[393].

Само собой, мы не знаем, что на самом деле случилось в городе. Перед нами два католических нарратива, причем второй, вышедший на десять лет позже, не может не вызывать подозрений массой всплывших подробностей и гораздо большим уклоном в дидактику. Однако, смирившись с этим, попробуем выяснить, каков — в глазах неизвестных авторов и, возможно, в глазах самих солдат-святотатцев — был смысл устроенного ими действа.

Iconomachi и sacrilegi

В 1603 г. иезуит Иоанн Майор опубликовал в Дуэ увесистый том, озаглавленный «Великое зерцало примеров» (Magnum speculum exemplorum). Это был колоссальный сборник благочестивых историй, предназначенных для проповедников. В более поздних изданиях огромный массив средневековых и современных «примеров» был организован по тремстам ключевым понятиям: от Abstinencia («Воздержания») до Zodomia («Содомии»)[394]. После этого в разделе Imago, посвященном христианским образам и чудесам, которые они творят, появилась и наша шатийонская история — в исходной версии 1576 г.[395]

Из оставшихся двадцати семи «примеров», которые входят в раздел, восемнадцать тоже рассказывают об атаках против изображений Христа, Богоматери или святых и о небесных карах, которые неминуемо ждут виновников[396]. В этой галерее святотатцев не следует искать ни хронологического, ни географического единства. Древние византийские чудеса чередуются со средневековыми западными, а между ними вклиниваются истории, случившиеся несколько десятилетий назад, на «холодных» и «горячих» фронтах религиозных войн между католиками и протестантами. Французские рыцари-мародеры, пытавшиеся сорвать драгоценные украшения со статуи Богоматери, соседствуют с константинопольскими или римскими иудеями, которые из ненависти к Христу и христианству измывались над распятиями или бросали иконы в нужник (рис. 111), а нидерландские кальвинисты, поднявшие в 1566 г. иконоборческое восстание, упоминаются в одном ряду с игроками в кости, которые мстили святым за свой проигрыш. Компилятора, собравшего эти истории, конечно, интересовали не мотивы агрессоров, а чудеса (прежде всего чудеса наказания), явленные Христом, Богоматерью и святыми в ответ на их покушения. В длинном перечне кровоточащих икон и статуй протестантское иконоборчество предстает лишь как одна из многочисленных форм святотатства, которое Господь вынужден карать из столетия в столетие[397].

Рис. 111. Константинопольский иудей, увидев в доме у христианина образ, изображавший Деву Марию с младенцем Христом, схватил его, убежал в нужник и бросил икону в нечистоты. За это он был наказан смертью, и бесы утащили его душу в ад.

Жан Миело. Чудеса Богоматери. Ауденарде, 1456 г.

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Français 9198. Fol. 69

Этот момент принципиально важен. В трудах современных историков атаки, совершенные идейными иконоборцами (английскими лоллардами, чешскими гуситами, а потом протестантами), иноверцами (прежде всего иудеями) и самими католиками, обычно разнесены по разным полям исследований и редко встречаются на одних страницах[398]. Однако в антииконоборческом дискурсе католической церкви XVI–XVII вв. — и, вероятно, в восприятии очень многих католиков — они регулярно соотносились, а то и вовсе отождествлялись друг с другом.

Католические полемисты регулярно уподобляли протестантов-иконоборцев иудеям и, стремясь посрамить «еретиков», напоминали известнейшие средневековые чудеса, совершенные образами или гостиями в ответ на покушения со стороны сынов Израиля[399]. Важную роль тут играло представление о том, что евреи, из ненависти к Христу, якобы вновь и вновь повторяют над его образами крестные муки: бичуют распятия или специально изготовленные фигурки, наносят им раны на руках и ногах и, как некогда римский сотник Лонгин (Ин. 19:33–35), пронзают им бок[400]. Иконоборческие атаки протестантов тоже порой уподобляются повторному распятию. Например, на символическом изображении гугенотской ереси и разорения гугенотами Лиона в 1562 г., которое открывает цикл иллюстраций в «Песни о злоключениях Галлии» (De tristibus Galliae carmen, 1577), один из еретиков (все они с обезьяньими лицами) стреляет из аркебузы в распятие и, судя по направлению дула, метит как раз в бок Христа (рис. 112)[401].

Рис. 112. Песнь о злоключениях Галлии, 1577 г.

Lyon. Bibliothèque municipale. Ms. 156. Fol. 1

Реакция церковных властей и рядовых прихожан на осквернение святынь, сотворенное еретиками, иудеями и «своими» святотатцами (либо приписываемое им), зачастую оказывалась идентичной. Кроме того, конкретный образ — от почитаемых святынь до дешевых гравюр с ликами Христа, Девы Марии и святых — теоретически мог подвергнуться атаке с разных сторон и по разным, порой противоположным, мотивам. Показательный пример дает судьба «Черной Мадонны» из окрестностей Фуа, о которой кальвинистский идеолог Теодор де Без (1519–1605) упоминает в своей «Церковной истории». К этой статуе, которая находилась в ведении одного викария из Памье, приходили с молитвами о даровании хорошей погоды, а женщины осыпали ее подношениями, что, как замечает де Без, не могло не радовать и викария. Однажды, когда, вопреки чаяниям, Дева Мария с погодой не помогла, он, то ли досадуя на ее промах и решив наказать, то ли просто будучи пьян, уронил или кинул статую на пол. Ее шея треснула, и он закрепил голову с помощью металлического штифта. Однако в 1562 г. за Девой Марией явились гугеноты-иконоборцы из Фуа. Викарий попытался спрятать чудотворную статую и выдать им вместо нее другую, но обман не прошел, так как все знали, как она выглядит. В итоге ее увезли во Фуа, где сожгли, а голову отправили в Памье, где ее ждал свой костер[402].

Если вновь открыть «Великое зерцало примеров», то недалеко от рассказа о шатийонском происшествии 1576 г. мы прочитаем о том, как некий житель Трапани (Сицилия), проигравшись в кости, решил поквитаться за это с высшими силами. Он явился к двум образам — Девы Марии и местного уроженца св. Альберта Трапанийского из ордена кармелитов — и принялся осыпать их упреками: мол, он их так почитал, а они ему не помогли. После этого он достал меч и рассек обе фигуры. Из обеих тотчас же пошла кровь, а святотатца поразил удар молнии[403].

Средневековые следственные дела, городские хроники и сборники «примеров», а вслед за ними и полемические трактаты против иконоборцев пестрят упоминаниями о пьяных богохульниках или проигравшихся игроках, которые в злобе на то, что фортуна от них отвернулась, атаковали на улицах или в храмах святые образы. Азартные игры с их бурными эмоциями, активными возлияниями, всплесками насилия, алчностью и (тщетной) надеждой на случай — настоящий театр богохульных речей и жестов. Поскольку, кидая кости, игрок возлагал свой успех на Бога/фортуну или на своего святого патрона, то, проигравшись, легко обрушивался с проклятиями на высшие силы, которые его подвели (рис. 113, 114)[404].

Рис. 113. Как сказано в Новом Завете, римские воины на Голгофе бросили жребий, чтобы разделить одежды Христа (Мф. 27:35, Мк. 15:24, Лк. 23:34), либо одежды разделили на четыре части, а хитон, который был цельным, достался одному из них по жребию (Ин. 19:23–24). В позднее Средневековье во многих сценах распятия у подножия креста стали изображать игроков в кости. Порой они, взъярившись, бросаются друг на друга. Эти образы предостерегали против греховной алчности и пагубных страстей, которые пробуждают азартные игры. В мистериях — театральных постановках, которые представляли основные евангельские события с массой нравоучительных, повседневных и часто комичных подробностей, — можно было услышать, что игра в кости — изобретение самого Сатаны.

Мастер Дрё Бюде. Распятие, до 1450 г.

Los Angeles. The J. Paul Getty Museum. № 79.PB.177

Рис. 114. На иллюстрации Ганса Вейдица к немецкому переводу философского диалога Петрарки о превратностях судьбы солдатня в таверне предается азартным играм. Подзуживаемые дьяволом, мужланы-ландскнехты пытаются заколоть друг друга, а один из них то ли плюет, то ли блюет на распятие.

Франческо Петрарка. О средствах против превратностей судьбы (Von der Artzney bayder Glück). Аугсбург, 1532 г.

Paris. Bibliothèque nationale de France. Département Réserve des livres rares. № RES M-R-94. Fol. 32

Каталонский доминиканец Николас Эймерик, автор известного «Наставления для инквизиторов» (Directorium inquisitiorum, ок. 1376), отделял «простых» богохульников, которыми инквизиция не должна заниматься, от богохульников-еретиков. В частности, он призывал обратить внимание на то, в каких обстоятельствах те изрекают хулу на высшие силы: по всякому случаю или лишь время от времени, например за игровым столом. Затем следует длинное рассуждение о том, что потеря денег не может служить оправданием для богохульства — как угроза смерти не оправдывает вероотступничества[405].

Не ограничиваясь словесными выпадами в адрес Христа, Девы Марии и святых, проигравшиеся игроки порой физически атаковали их изображения. Например, валлийский клирик и историк Гиральд Камбрийский в трактате «Драгоценность церкви» (Gemma ecclesiastica, 1190-е гг.) рассказывает о том, как во время осады Иссудена французским королем Филиппом Августом несколько его рыцарей играли в кости у врат церкви. Один из них, принявшись богохульствовать, отбил камнем кусок руки у младенца Иисуса, сидевшего на руках у Девы Марии. Из каменной раны тотчас же пошла кровь, а богохульник свалился замертво[406]. В 1413 г. близ Пизы другой игрок дважды атаковал с ножом изображения Девы Марии со словами: «Мог бы тебя достать, я бы тебя убил». За свое преступление пизанец был приговорен к сожжению в деревянной клетке[407]. А в 1486 г. в Лониго убийца изрезал ножом лик Мадонны на фреске, крича, что, если потребовалось бы, он бы всадил нож и в саму Деву Марию[408].

Атаки, совершавшиеся пьяницами или игроками, напоминают эмоциональные всплески, за которыми — по крайней мере, насколько мы можем судить — обычно не стояло осознанной фронды по отношению к культу образов и учению церкви. Тем не менее некоторых из них ждала смерть (кого-то казнили по приговору суда, кого-то линчевала толпа), а реакция церковных властей и прихожан на «повседневное» святотатство часто следовала тому же сценарию, что активизировался в случае реальных или вымышленных атак со стороны иудеев, а позже — протестантов-иконоборцев. Образы, ставшие жертвами намеренного поругания, а порой и поврежденные случайно, превращались в объект почитания, и вокруг них — не без помощи местного духовенства — выстраивался новый культ.

Главным катализатором этого процесса, который историки Альфонс Дюпрон и Оливье Кристен называли recharge sacrale — «перезарядкой сакрального», служили известия о чудесах[409]. Например, в 1418 г. в Париже пьяный швейцарский гвардеец набросился с ножом на статую Богоматери (Notre-Dame de la Carole), которая стояла на углу улицы Урс и улицы Саль-о-Комт. Дева Мария, по преданию, тотчас же закровоточила, а преступник был схвачен и сожжен (рис. 115). В качестве искупления святотатства местное братство с тех пор каждый год проводило процессию к месту преступления. Ее участники несли огромную куклу швейцарца, и, как свидетельствовал в 1780-х гг. писатель Луи-Себастьян Мерсье, та должна была кланяться всем изображениям Девы Марии, которые встречались по пути. В конце концов чучело, как некогда самого преступника, предавали огню на радость собравшимся[410]. Благодаря своему статусу жертвы изувеченные образы превращались в символ, способный сплотить католическое сообщество в противостоянии иноверцам, еретикам или грешникам, бросившим вызов социальной/религиозной норме изнутри сообщества.

Рис. 115. Жан Лепотр. Чудо, случившееся в 1418 г. на улице Урс в Париже. Гравюра 1662 г.

Paris. Bibliothèque nationale de France. № RESERVE QB-201 (рис. 45)-FO

Пародия и насилие

Иконоборческое насилие, призванное десакрализовать католических идолов, а через них — всю «папистскую» церковь, с первых же лет Реформации было активно замешано на пародии. Атакуя католические таинства, святыни или ритуалы, протестанты устраивали потешные крестные ходы, выставляли для поклонения псевдореликвии, служили псевдомессы, напяливали на статуи святых шутовские колпаки, а сами наряжались в одеяния духовенства (рис. 116)[411]. Такие действа строились на инверсии: чистое оборачивалось нечистым, высокое — низким, серьезное — смешным, а священное — мирским и суетным[412].

Рис. 116. В ночь с 29 на 30 апреля 1562 г. гугеноты под командованием Франсуа де Бомона, барона Адре, взяли Лион. Через несколько дней они начали сбрасывать с фасадов собора статуи. В ходе иконоборческих атак пострадали также церкви Сен-Жюст и Сен-Низье, а аббатство Эне было разрушено. На этом изображении первый план занимает пародийная процессия, устроенная гугенотами. В телегу, которую тащат быки, свалены статуи святых, реликварии, кресты и хоругви. Один солдат несет чашу для евхаристии, другой — статую какого-то епископа, третий — вотивную фигурку в облике запеленатого младенца. Несколько протестантов напялили священнические облачения. Справа в открытом портике четверо человек ведут опись захваченной церковной утвари и реликвариев из золота и серебра. На заднем плане перед собором пылает костер, куда сносят деревянные статуи, распятия и богослужебные книги.

Школа Антуана Карона (?). Разорение Лиона гугенотами, ок. 1565 г.

Lyon. Musée des Beaux-Arts. № 561

В конце июня 1524 г. в саксонском городке Бухгольце последователи Лютера устроили пародийное действо. За год до того герцог Георг Бородатый (1500–1539) добился от папы Адриана VI (1522–1523) канонизации епископа Бенно Мейсенского (XI в.), которого давно почитали в Саксонии. В середине июня его останки, покоившиеся в Мейсенском соборе, были с почестями эксгумированы и выставлены для всеобщего поклонения. В ответ на это в Бухгольце организовали непочтительную процессию. Ее участники, изображавшие каноников, вместо книг с текстами песнопений несли игорные доски, вместо свечей — вилы для навоза, а вместо кропильницы со святой водой — старый котел. С ними шел потешный епископ, одетый в плащ из соломы. В качестве митры он водрузил на голову корзину для рыбы. Дойдя до старой шахты, ряженые взяли телегу для навоза и положили на нее «реликвии»: лошадиную голову, две лошадиные ноги и челюсть коровы. А сверху насыпали навоза и побросали куски старых шкур. Когда процессия возвратилась на рыночную площадь, «епископ» прочел дурацкую проповедь и призвал собравшихся почтить святые кости доброго Бенно. После этого «мощи» принялись поливать водой, а верующих призвали делать пожертвования и покупать индульгенции. На навозную телегу подняли фигуру, изображавшую папу римского, которую затем бросили в колодец. По словам одного из присутствовавших, зрители так хохотали, что едва стояли на ногах.

Этот пародийный ритуал был построен на инверсии высокого и низкого: вместо мощей — кости скотины и нечистоты. Тем самым сторонники Реформации, отвергавшие культ святых и почитание нового идола, не только высмеивали католический культ, но и стремились показать его истинную природу[413]. Историк Дени Крузе писал о том, что французские гугеноты в XVI в. видели в «папистской» мессе, других таинствах и ритуалах не служение Богу, а служение дьяволу, святотатственную пародию на истинное благочестие. Поэтому, пародируя эту пародию, они вскрывали обман, демонстрируя нечистоту идолов и мощей, очищали церкви и стремились восстановить подлинную связь человека с Богом[414].

Идея использовать пародию как инструмент борьбы вовсе не была изобретением протестантов. Вспомним о городских восстаниях, которые регулярно вспыхивали в Средние века. Например, в 1264 г. в городке Сен-Рикье на северо-востоке Франции горожане устроили акцию против местного аббатства. Власти коммуны давно конфликтовали с братией по поводу юрисдикции и права суда. Всю дальнейшую историю мы знаем из двух документов. Скорее всего, оба восходят к жалобе, посланной монахами папе Урбану IV. По их утверждению, горожане соорудили реликварий, напоминающий тот, в котором хранились мощи св. Рикария (Рикье) — патрона аббатства. Но внутрь положили дохлую кошку или, по другой версии, руку, вырезанную из дерева. Был сделан и второй реликварий — туда поместили лошадиную кость. Ее объявили фрагментом руки св. Вигора, которого тоже почитали в монастыре. Одевшись в звериные шкуры, участники этого действа понесли свои «святыни» по городу. В какой-то момент двое из них сделали вид, что сцепились в драке. Тогда их сообщники воззвали к св. Рикарию: «Старый святой Рикарий, ты не двинешься дальше (то есть они не понесут его мощи. — М. М.), если не восстановишь согласие между двумя ссорящимися». Те тотчас остановились, обнялись и обменялись поцелуями — «чудо» свершилось.

Затем участники этого действа соорудили часовенку (трудно сказать, что это могло быть) с занавесями и свечами, а в ней — алтарь, на который поставили реликварий. Монахи Сен-Рикье утверждали, что паломники и прохожие, не ведавшие обмана, стали туда заглядывать, чтобы поклониться мощам. А горожане вместе с мэром и членами городского совета в течение двух дней и ночей устраивали рядом с «часовней» непотребные пляски[415]. В ходе этого действа ни одна из подлинных реликвий не была физически атакована. Произошло другое: горожане, конфликтовавшие с аббатством, устроили пародию на торжественный крестный ход с мощами св. Рикария и св. Вигора, который каждый год проводили монахи. Тем самым они подвергли осмеянию аббата и его братию, а возможно, и сами святыни — сакральный источник их власти.

Увы, до нас не дошло средневековых изображений таких пародийных действ, или, скорее всего, их вовсе не создавали. Отдаленной аналогией могут стать маргиналии c изображением месс, которые служат звери в облике священников и монахов, а также других похожих ритуалов. Так, на полях одной фламандской Псалтири XIV в. обезьяна в митре епископа вместе с обезьяной-дьяконом освящают церковь (рис. 117). В таких сюжетах легко увидеть проявления средневекового антиклерикализма, насмешку над церковными обрядами и даже таинствами. В другой Псалтири, созданной в Англии, обезьяна-священник вместо освященной гостии поднимает над алтарем череп другой обезьяны[416]. Однако важно помнить, что подобные сценки часто встречались в манускриптах, которые заказывали состоятельные клирики и даже князья церкви, а их трудно заподозрить во враждебности к духовенству. Вероятнее всего, такие изображения воспринимались как забавная потеха, юмор для своих, а не как вызов вере[417].

Рис. 117. Псалтирь. Гент, ок. 1320–1330 гг.

Oxford. Bodleian Library. Ms. Douce 6. Fol. 37v—38

В отличие от пародийных сценок, которыми разукрашивали поля роскошных манускриптов, пародии, которые порой устраивали горожане, враждовавшие с аббатами и епископами, явно служили инструментом обличения и борьбы. При этом у маргиналий и протестных действ был общий фундамент в средневековой смеховой культуре: костюмированных шествиях и увеселениях, приуроченных к карнавалу, или пародийных ритуалах вроде «праздника иподиаконов» или «праздника дураков» (festum fatuorum, festum stultorum).

С XI–XII по XVI в. в разных епархиях Франции к праздникам, которые следовали за Рождеством (25 декабря), — от дней св. Стефана (26 декабря), св. Иоанна Богослова (27 декабря) и Невинноубиенных младенцев (28 декабря) до Обрезания Господня (1 января) и Богоявления (Эпифании) (6 января) — были приурочены пародийные действа. В период, посвященный чествованию новорожденного Богочеловека, они прославляли малых мира сего. И строились на том, что социальная и возрастная иерархия временно переворачивалась и последние — по годам и по статусу — становились первыми[418].

На время торжества иподиаконы, младшие из священнослужителей, избирали из своей среды епископа, архиепископа, а в храмах, прямо подчиненных римскому понтифику, — папу дураков. Ему вручали одежды и инсигнии настоящего прелата: митру, посох и кольцо. В самом разнузданном варианте, который периодически подвергался критике со стороны церковных иерархов, а в 1445 г. был осужден богословским факультетом Парижского университета, клирики устраивали пародийную мессу. Они напяливали маски, переодевались в женcкую одежду или надевали одежду наизнанку, устраивали в храме танцы, распевали непристойные или вызывающие песни, городили всякую чепуху, паясничали и гримасничали, резались в карты и кости, вместо ладана кидали в кадило ошметки старых подметок или какие-то нечистоты и поедали в церкви колбасы, сосиски и мясные пудинги. Плоть и кровь животных, видимо, служили пародийной альтернативой евхаристии — плоти и крови Христа. Дурацкий епископ разъезжал по городу и благословлял паству. Эти потешные действа не ставили под угрозу ни политический порядок, ни церковную иерархию, но давали выход накопившемуся напряжению, позволяли младшим посмеяться над старшими, ненадолго снимали покров священной серьезности с богослужения и церковного пространства, дарили радость игры (рис. 118)[419].

Рис. 118. Некоторые маргиналии, изображавшие странные богослужения и клириков в каком-то комичном обличье, могли быть отголоском или переосмыслением таких пародийных ритуалов. Здесь в инициале D изображено мученичество апостола Варфоломея — язычники живьем сдирают с него кожу. На полях справа на высоченных ходулях разгуливает псевдоепископ, одетый только в нижнее белье.

Часослов. Французская Фландрия, начало XIV в.

Baltimore. The Walters Art Museum. Ms. W 90. Fol. 153

Многие протестные и обличительные действа, которые устраивали первые последователи Лютера и других реформаторов, были приурочены к карнавалу или говорили на карнавальном «языке». На исходе Средневековья карнавал (в немецкой традиции Fastnacht или Fasching) — это время веселья, приуроченного к «жирным дням» перед началом Великого поста, празднества, воспевавшие победу весны над зимой и жизни над смертью, плодородие, сексуальную силу и энергию обновления[420]. Помимо пиров и возлияний, которые должны были поразить всех своим изобилием, в эти дни устраивали праздничные пляски, пародийные шествия и театрализованные действа (от фарсов до пьес на библейские сюжеты). Их участники, выступавшие поодиночке или представлявшие ключевые городские корпорации (как ремесленные гильдии или религиозные братства), переодевались в причудливые костюмы или в одежду другого пола. Кроме того, они носили по улицам, а потом казнили кукол, олицетворявших силы тьмы: Зиму, Смерть, Чуму или Турка.

Радостный разгул карнавала предшествовал суровости и покаянию Великого поста, а пост вел к Страстной неделе, которая заканчивалась Пасхой — радостным торжеством Воскресения и обновления мира.

Карнавал поднимал на смех привычную иерархию и отношения власти. В позднее Средневековье насмешка нередко обращалась на духовенство и даже различные церковные установления, как крестные ходы или почитание реликвий. Задолго до Реформации городские власти периодически пытались запретить такого рода выпады. Так, во Франкфурте в 1467 г. семнадцать человек наказали за то, что они устроили потешную церковную процессию, а 1503 г. в Аугсбурге санкции были применены к молодым людям, которые везли карнавальный «корабль», где «священник» крестил козла[421].

С началом Реформации карнавальные действа превратились в одно из орудий борьбы с Римской церковью и прежним религиозным порядком. В Мюнстере в 1532 г. подмастерья, одетые как священники, монахи и монахини, были запряжены в плуг и прошли по городу, окропляя улицы святой водой. А в Хильдесхайме в 1543 г. по городу двинулась процессия с почитаемыми реликвиями Богоматери и крайней плотью Христа. Однако они были выставлены не для поклонения, а для осмеяния. В шествии участвовал человек, одетый как епископ. В конце его под всеобщий смех изгнали из города. На следующий день, в Пепельную среду, по городу прошествовал семнадцатилетний юноша, наряженный как папа. Его окружали такие же ряженые епископы, монахи и монахини, над которыми все потешались. Наконец, в четверг по городу провели человека, одетого в обноски. Его лицо было закрыто капюшоном, а руки расставлены, словно он был распят. За ним шла толпа ряженых. Некоторые были облачены в одежды монахов, но вместо молитвенников держали доски для игры в кости. Процессия направилась в собор, но их туда не пустили. Тогда участники действа устроили пляски в церковном дворе — клуатре[422].

Как и во время карнавала, в акциях, призванных обличить и высмеять Римскую церковь, порой несли, а потом сжигали или как-то еще казнили кукол и чучел, представлявших врагов Реформации. Утром 10 декабря 1520 г. в Виттенберге сам Лютер в присутствии университетского руководства сжег папскую буллу с его осуждением и книги по каноническому праву. В тот же день сотня студентов организовала пародийную процессию. Они везли «корабль» с гигантской буллой, которая висела на мачте, как парус. Одни студенты набились на борт, другие по пути кидали внутрь хворост и сочинения оппонентов Лютера. Процессия возвратилась к утреннему кострищу, и студенты сбросили туда книги. Они принялись распевать реквием, церковный гимн Te Deum и известную песню «О, бедный Иуда, что ты наделал, предав Господа?» (Judaslied). Во многих германских городах существовал обычай на Страстную неделю изгонять из храмов «Иуду Искариота». Для этого в затемненной церкви устраивали страшный шум и грохот, а в другой день сжигали соломенное чучело предателя. Наконец, в Великую субботу проводили процессию, в ходе которой его высмеивали и распевали «Иудину песню»[423]. Здесь же она была обращена против папы, а некий человек, одетый как понтифик, кинул в тот же костер свою тиару[424].

Перенесемся из Виттенберга в Базель, а из 1520-го в 1529 г. 8 февраля сторонники церковной реформы, давно требовавшие от городского совета запретить мессу и очистить храмы от идолов, ворвались в собор и принялись крушить алтари и статуи. Захватив большое распятие, они организовали процессию, в ходе которой мальчишки восьми — двенадцати лет тоже принялись распевать «Иудину песню». Слова, обращенные к апостолу-отступнику, перенаправили к изображению Христа на кресте. В глазах иконоборцев распятие было всего лишь очередным идолом. Насмехаясь над фигурой Спасителя, кто-то из участников процессии потребовал: «Если ты Бог, защищайся, если ты человек, кровоточи!» Однако Христос не покарал святотатцев, а из дерева не показалось ни капли крови. Так что распятие отнесли в арсенал и там предали огню.

Атака на собор была совершена 9 февраля. На следующий день, в Пепельную среду, первый день Великого поста, иконоборцы устроили рядом с собором и другими церквями большие костры, в которых стали жечь статуи и алтарные образы. Фридолин Рифф (ок. 1488–1554), ткач и член малого совета города, который симпатизировал реформе, в своей хронике назвал их «карнавальными». В соответствии с календарем, которому следовали в Базеле, карнавал должен был начаться неделю спустя. Однако в других городах он уже был в разгаре. Пепельная среда ассоциировалась с огненной стихией. В этот день в церкви на лбу верующих рисовали пепельный крест — знак скорби и покаяния, которого от них ждали (рис. 119). Однако в 1529 г. в Базеле костры приобрели иной, но отчасти родственный смысл и стали инструментом очищения от католических идолов[425]. Шотландский реформатор Джон Нокс (ок. 1514–1572) писал, что даже тридцать лет спустя жители Базеля каждый год радостно праздновали то, как в Пепельную среду обратили стольких идолов в пепел[426].

Рис. 119. Эти пепельные кресты хорошо видны у изможденной старухи, которая олицетворяет пост, а также у всех персонажей, которые ее окружают.

Питер Брейгель Старший. Битва Карнавала и Поста, 1559 г.

Wien. Kunsthistorisches Museum. № GG 1016

Непроходимые обряды перехода

В Базеле иконоборцы обращались к распятию: «Если ты Бог, защищайся, если ты человек, кровоточи!» Похожие реплики мы встречаем в десятках других источников, описывающих атаки, совершенные протестантами в разных концах Европы. Перед тем как казнить идола, разбив его на куски, расстреляв из аркебузы или бросив в костер, иконоборец демонстративно заговаривает с ним: требует от него дать отпор, сдвинуться с места, спасти себя или совершить какое-нибудь еще чудо. Когда его обращение остается без ответа, он, словно разочарованный молчанием «истукана», обрушивает на него всю свою ненависть и «убивает» его[427].

Требуя, чтобы статуя Христа именно кровоточила, базельские иконоборцы апеллировали к теофаническим чудесам, которые играли огромную роль в позднесредневековом католицизме (рис. 120). Кровь, проступающая из неживого объекта (статуи — куска дерева или пресного хлебца — гостии), являет, что на самом деле он «жив», то есть исполнен силой прообраза. От распятий и фигур святых, подвергшихся атакам иудеев или еретиков, ждали, что они станут кровоточить, изобличая святотатство и демонстрируя легитимность культа образов. В соответствии с той же логикой в многочисленных евхаристических чудесах гостии, подвергшиеся поруганию, тоже кровоточат, зримо подтверждая догмат о реальном присутствии тела и крови Христовых в Святых Дарах[428]. В религиозной культуре позднего Средневековья чудеса от образов — это своего рода норма; исключительная, но ожидаемая реакция на словесную или физическую агрессию. Универсальность нормы объясняет универсальность вызова. Вот почему, с точки зрения иконоборцев, «отказ» распятия кровоточить означал лишь одно — что оно мертво[429].

Рис. 120. Французские войска разоряют монастырь в Комо. Образ Девы Марии в ответ начинает кровоточить.

Дибольд Шиллинг. Люцернская хроника. Люцерн, 1513 г.

Luzern. Korporation Luzern. Ms. S 23 fol. P. 486

Подобные чудеса строятся на том, что сакральная сила, олицетворяемая этим образом или воплощенная в нем, временно делает свое присутствие зримым, активизирует силу изображения. Граница между невидимым прообразом и материальным образом размывается или исчезает вовсе. В конце X — начале XI в. в Византии было зафиксировано предание о том, как греческий иконоборец, оказавшись с миссией в Риме, полоснул ножом по правой щеке икону Богородицы (Maria Romaia). Из раны тотчас же пошла кровь, словно материя иконы оборотилась плотью. Так Матерь Божья явила, что она пострадала в собственном изображении[430]. Аналогично доминиканец Винсент из Бове (ок. 1190 — ок. 1264) в своем «Зерцале истории» повествует о том, как некий брабантец кинул камень в cтатую Девы Марии с Младенцем. Из отколовшейся руки Иисуса тоже пошла кровь, «словно это была рука живого человека» (ac si esset hominis viventis)[431]. По формулировке Дэвида Фридберга, «Винсент отчетливо понимал, что статуя не ожила, а действовала так, как будто была живой. В этом и состояло чудо. <…> Если бы образы в силу своей природы считались живыми в сколько-нибудь нормальном и повседневном контексте, тогда в истечении крови или любой другой субстанции не было бы ничего чудесного, а значит, способного обратить сомневающихся. Однако подобные чудеса происходят и описываются столь часто, что во многих случаях разница между безжизненным объектом и живым существом, похоже, временно исчезает»[432]. Сама возможность такого смешения была не сбоем системы, а залогом эффективности христианского образа[433].

Аналогичные призывы ожить мы «услышим» во многих источниках, описывающих иконоборческие атаки, совершенные французскими гугенотами во время Религиозных войн второй половины XVI в. В Ангулеме, кидая в костер статую Христа, один из иконоборцев крикнул: «Ох, как он красив! Если ты Бог, вставай и соверши чудо». В Оранже гугеноты, избивая распятие, требовали от него: «Сотвори чудо и заговори». В Турне некий мясник, пройдясь по фигуре Христа хлыстом, приговаривал: «Если ты Бог, говори!»[434] Такие же реплики адресовали Богоматери и святым. В Пуатье гугеноты, прежде чем разбить статую св. Власия (Блеза), тоже призвали его защищаться[435]. В Сомюре один гугенот, разбив дароносицу, бросил гостию оземь со словами: «Вот твой Бог, если в нем есть сила, пусть себя спасет»[436].

Подобные выпады, вероятно, были настолько обычным делом, что католический проповедник Жак Ле Онгр в 1563 г. счел своим долгом на них ответить. По его словам, еретики, которые разбивают святые образы со словами «Идол, защищайся», стремятся поколебать веру простецов, но не понимают или делают вид, будто не понимают, что Христос, который сам принял муку и попускал поругание своих святых, попускает его и через образы. Посему их молчание — знак его бесконечного терпения, а не бессилия[437].

В 1542 г. немецкий город Хильдесхайм провел у себя реформу культа и перешел в лагерь лютеран. Год спустя во время карнавала (4 февраля) из церкви выволокли статую, изображавшую Христа после бичевания — в терновом венце, с потоками крови и с крестом на плече. Фигуру стали таскать по тавернам разных гильдий. В питейном зале портных у Спасителя потребовали, чтобы он с ними выпил. Когда он ожидаемо никак не отреагировал, над ним принялись насмехаться. «Ну как же он будет пить? <…> Его так отхлестали, что он весь окровавился, он свят и бессилен…» После этого, сделав паузу, чтобы все услышали тишину, мучители все же заставили его выпить, бросив ему в лицо кружку[438].

Безответные требования заговорить, закровоточить и защищаться, которые иконоборцы адресовали католическим статуям, конечно, дышат Ветхим Заветом. Они не могли не знать, как пророки изобличали немоту и бессилие языческих истуканов: «Горе тому, кто говорит дереву: „встань!“ и бессловесному камню: „пробудись!“ Научит ли он чему-нибудь? Вот, он обложен золотом и серебром, но дыхания в нем нет» (Авв. 2:19).

Однако здесь трудно не увидеть и новозаветный прообраз — насмешки над распятым Христом[439]. Как сказано в синоптических евангелиях, первосвященники, книжники и другие иудеи, пришедшие посмотреть казнь, а также римские воины поносили его: «Разрушающий храм и в три дня созидающий! спаси Себя самого; если ты Сын Божий, сойди с креста». Подобно и первосвященники с книжниками и старейшинами и фарисеями, насмехаясь, говорили: «Других спасал, а себя самого не может спасти! Если он царь Израилев, пусть теперь сойдет с креста, и уверуем в него» (Мф. 27:40–42; ср.: Мк. 15:29–32; Лк. 23: 35–39)[440] (рис. 121). Ненавистники Христа на Голгофе злословили, насмехались и богохульствовали: в латинском тексте Вульгаты — deridebant, illudebant, blasphemabant.

Рис. 121. Римляне и иудеи, собравшиеся на Голгофе, богохульствуют в адрес Христа. На двух свитках, симметрично вытянувшихся по обе стороны от креста, сказано: «Если ты Сын Божий, сойди с креста» и «Если он царь Израилев, пусть теперь сойдет с креста».

Зерцало человеческого спасения. Северо-Западная Германия, ок. 1360 г.

Darmstadt. Hessische Landes- und Hochschulbibliothek. Hs 2505. Fol. 46v

Теми же словами католические авторы в Средние века нередко описывали словесные выпады иудеев в адрес сакральных образов. Евреям, жившим в христианских землях, изображения распятого Христа (их часто именовали тиув или тоэва — «мерзость»), а также образы святых, естественно, казались идолами. Самого Иисуса во многих иудейских текстах презрительно именовали «повешенным». Его обличали как сына блудницы, лжепророка, который провозгласил себя богом и был достоин самой позорной казни. Большинство обвинений в том, что евреи оскверняют христианские образы, которые постоянно звучали на средневековом Западе, скорее всего, было наветами. Иудеи жили под властью христиан. Покушаясь на святыни властвующего большинства, они подвергали свою жизнь, жизнь родных и существование своих общин смертельной опасности.

Однако, судя по еврейским источникам, такие атаки все же случались. Израильский историк Элиот Горовиц в книге «Дерзкие ритуалы: Пурим и наследие иудейского насилия» даже предполагает, что они не были такой уж редкостью. Сопротивляясь насильственному крещению или бросая вызов господствующей вере, евреи порой плевали на христианские образы, кидали в них камни или бросали их в нечистоты. Когда подобное происходило публично, их обычно ждала смерть, в которой они видели мученичество за веру. Например, в еврейской хронике, описывавшей погромы, случившиеся в эпоху Первого крестового похода, можно прочесть о том, как два еврея из Трира отказались поклониться распятию и один из них бросил в него палку[441]. Как пишет Галина Зеленина, автор недавней книги «Изгои Средневековья», такие истории близки к феномену, который американский антрополог Джеймс Скотт назвал «символическим сопротивлением»[442]. Подчиненные группы нередко отвечают на угнетение с помощью осмеяния, проклятий, а иногда и покушений на предметы, значимые для угнетателей.

С XII в. в католической Европе появилось новое, более зловещее и уже явно ложное обвинение, которое принято называть ритуальным. Иудеев начали судить и казнить за то, что они якобы похищают и убивают христианских детей — дабы на их невинных телах «повторить» (или пародировать) мучения, которые Христос претерпел от их предков[443]. Старейшим примером такого навета обычно считается история, произошедшая в 1144 г. в английском городе Норидже. Местных евреев ложно обвинили в том, что накануне Страстной пятницы они замучили двенадцатилетнего мальчика по имени Уильям. Вслед за нориджской историей аналогичные дела появились и на континенте[444].

В середине или второй половине XIII в. в Англии был записан текст, посвященный преступлению, (якобы) совершенному в Бристоле. Там рассказывается о том, как местный иудей по имени Сэмюэл (Самуил) вместе с маленьким сыном заманил к себе в дом христианского мальчика Адама. Опоив ребенка пивом, хозяева его связали, а затем распяли. В ходе ритуального истязания Сэмюэл величал Адама «богом христиан» (Hic est deus christianorum) или «телом христианского бога» (corpus dei christianorum). «Вновь и вновь плевал иудей в лицо мальчика и говорил: „Вот какая честь полагается твоему Христу и матери его“. И дал ему пощечину со словами: „Ты Христос — Сын Божий, сойди с креста, и уверуем в тебя как Бога нашего“». Позже Сэмюэл ударил ножом в голову Адама. Тот воскликнул: «О, я умер!» На это иудей отвечал: «Нет еще, но, если ты Бог христиан, сойди с креста и иди домой»[445]. Все эти реплики — тоже калька с насмехательств, которым, как сказано в синоптических Евангелиях, собравшиеся на Голгофе подвергли Христа. Вкладывая евангельский текст в уста убийцы и богохульника, автор «Страстей Адама Бристольского» уподоблял убийц мальчика богоубийцам, а его самого — Спасителю, «новому Адаму».

Церковь учила, что Христос не сошел с креста не из-за того, что не мог, а потому, что добровольно принес себя в жертву[446]. Как сказано в «Стандартной глоссе» — своде толкований к Библии, составленном в XII в., если бы он сошел с креста, то не явил бы смирения, а обещание иудеев уверовать в него, если бы он сотворил это чудо, было ложным, поскольку они не уверовали в него, даже когда он воскрес[447]. Велика вероятность того, что, описывая, как иконоборцы требовали от изображений Христа, Богоматери и святых сотворить чудо, католические авторы изобличали их как новых иудеев, святотатственно требовавших от святынь чуда («Если ты Сын Божий, сойди с креста» / «Если ты Бог, защищайся») и неспособных увидеть истину, даже если бы это чудо свершилось. В этом случае молчание распятий и других образов предстает как зеркальное отражение всетерпения поругаемого Христа.

Существует еще одна возможная параллель с евангельскими описаниями издевательств, которым Иисус подвергся в претории[448]. Возложив на него терновый венец и надев багряницу, римские воины в насмешку (inludebant, illuserunt) встают перед ним на колени, словно перед царем иудейским, а от глумливого смеха тотчас же переходят к насилию (Мф. 27:29–31; Мк. 15:17–20) (рис. 122). Подобная пародия на поклонение следует той же логике, что и действия иконоборцев. Ведь они, прежде чем изувечить или уничтожить идола, порой обращались к нему с притворной «молитвой».

Рис. 122. Иудеи измываются над Христом. Один из них вместо скипетра вручает ему ветку рогоза, а второй высовывает язык и тычет ему в лицо фигой. Как и во множестве других похожих изображений, созданных в XV–XVI вв., здесь физическое насилие неотделимо от осмеяния.

Молитвенник кардинала Альбрехта Бранденбургского. Брюгге, ок. 1525–1530 гг.

Los Angeles. The J. Paul Getty Museum. Ms. Ludwig IX 19. Fol. 160v

Католические авторы могли описывать иконоборческие действа и реплики протестантов так, чтобы уподобить их мучителям Христа. Однако сами протестанты вряд ли идентифицировали себя с иудейскими первосвященниками и римскими воинами-язычниками. Возможно, они противопоставляли смиренного Спасителя, который не сошел с креста потому, что сам принес себя в жертву, деревянным и каменным истуканам, не способным себя защитить потому, что мертвы и бессильны. Или даже вовсе не думали о сходстве собственных слов с репликами врагов Христа, а просто разыгрывали похожий — и вечный — сценарий глумления.

Анализируя логику иконоборчества, Скрибнер предложил применить теорию «обрядов перехода», разработанную французским этнографом Арнольдом ван Геннепом (1873–1957). Во множестве культур переход человека в новый статус (достижение социальной зрелости, вступление в брак, приобретение особых знаний) состоит из трех стадий: отделения, промежуточного положения и включения[449]. Десакрализация начинается с того, что изображение (либо другие культовые предметы) изымают из сакрального пространства храма и выбрасывают в мир: на городскую площадь или тем более в какое-то нечистое место вроде таверны (рис. 123). Это создает «иронический контраст» между тем, чем этот объект считался раньше, и тем положением, в котором он очутился теперь. На третьей фазе образ, продемонстрировавший свое бессилие, демонстративно «казнят» либо, как и подобает просто куску материи, понижают в статусе: кидают в огонь как простое полено, чтобы приготовить ужин, или используют для практических целей. Так, некий житель Кельна в 1536 г. отломал у распятия руки и отдал их своим ребятишкам в качестве игрушек[450].

Рис. 123. Иконоборчество в аббатстве св. Иоанна в Тоггенбурге (кантон Санкт-Галлен), 14 октября 1528 г.

Генрих Буллингер. История Церкви и Реформации в Цюрихе. (Цюрих, 1605–1606 гг.)

Zürich. Zentralbibliothek. Ms B 316. Fol. 337

Одной из излюбленных насмешек, которую протестанты бросали католическим идолам, прежде чем кинуть их в костер, было предложение согреться. Так, один из гугенотов, отправляя на переплавку серебряное распятие из церкви Сент-Этьен в Лионе, шутя сообщил Христу, что раньше ему было холодно, ведь он был наг, но теперь-то они его разогреют[451]. В городе Фуа один гугенот был казнен за то, что, когда сжигали большое распятие, насмешливо бросил ему: «Вот сейчас ты согреешься получше, чем я» (Tut te chauffes a plus de points que moy)[452].

Огонь — идеальный способ без следа уничтожить деревянный образ. Бросая его в костер или в печь, иконоборец показывал, что идол ничем не отличается от любого полена (рис. 124). В Ветхом Завете немало призывов сжигать идолов, например известные строки Второзакония (7:5): «Но поступите с ними так: жертвенники их разрушьте, столбы их сокрушите, и рощи их вырубите, и истуканов их сожгите огнем»[453]. Возможно, кто-то, шутя по поводу огонька, вспоминал ветхозаветные обличения богов из хвороста. «Плотник, выбрав дерево, протягивает по нему линию, остроконечным орудием делает на нем очертание… И это служит человеку топливом, и часть из этого употребляет он на то, чтобы ему было тепло, и разводит огонь, и печет хлеб. И из того же делает бога… Часть дерева сожигает в огне, другою частию варит мясо в пищу, жарит жаркое и ест досыта, а также греется…» (Ис. 44:13, 15–17). И лолларды в конце XIV–XV в., и протестанты в XVI в. любили повторять, что идолы ни на что не годны: те, что сделаны из драгоценных металлов, нужно переплавить и раздать эти деньги бедным, а те, что вырезаны из дерева, лучше использовать как дрова — чтобы бедняки смогли согреться и приготовить пищу[454]. В 1640 г. солдаты-пуритане ворвались в церковь Девы Марии в Редвинтере (Эссекс, Англия), разломали алтарную преграду, схватили фигуры святых, привязали их к дереву, отхлестали, потом отнесли в Сафрон-Уолден, а там растопили ими печь. При этом кто-то из иконоборцев приговаривал: «Если вы боги, то спасите себя»[455]. Огонь воспринимался как очищающая и карающая стихия. Не случайно еретиков, в которых видели скверну, угрожающую всему христианскому социуму, отправляли на костер. И его пламя соотносили с вечным пламенем преисподней.

Рис. 124. Берн, 1528 г. Слева иконоборцы очищают церковь от алтарных образов и статуй, а справа сносят истуканов в костер.

Генрих Буллингер. История Церкви и Реформации в Цюрихе. Цюрих, 1605–1606 гг.

Zürich. Zentralbibliothek. Ms B 316. Fol. 134

Посмотрим внимательнее на вторую стадию в схеме Скрибнера. Именно на ней происходила деперсонализация образа и его «превращение» из Христа или св. Антония в кусок дерева или камня. Удачно используя евхаристическую метафору, Скрибнер называет этот процесс «обратным пресуществлением»[456]. Во время мессы пресный хлебец пресуществляется в тело Христово — обычный предмет невидимо приобретает чудесные свойства. Тут же происходит нечто противоположное. Образ испытывают или, скорее, играют в испытание: обращаются к нему и (якобы) ждут ответа; требуют от него чуда и (якобы) убеждаются в том, что чуда он сотворить не способен. Тело святого само «признается»: я просто обломок камня или обрубок дерева.

Тот же процесс можно описать с помощью непривычного, но удачного термина «профанофания», который в своих исследованиях революционного иконоборчества в ходе Гражданской войны (1936–1939) в Испании предложил религиовед Брюс Линкольн. Существует теофания — явление божества, проявление божественного в материальных объектах. Ее противоположность — это профанофания: демонстрация их земного, профанного статуса. Атакуя католические святыни и символы, иконоборцы раскрывают их приземленную рукотворность и неприкрытую материальность, скрытые от глаз идолопоклонников[457].

Профанофания — потенциально многозначный жест. Он в первую очередь обращен к зрителям — бывшим или нынешним идолопоклонникам, но порой и к самому иконоборцу. Осмеивая и разрушая истуканов, он стремится показать окружающим (а то и себе самому?) их бессилие; доказать (и проверить?), что они не в силах себя защитить, а значит, пусты и мертвы; что в объекте нет никакого субъекта[458].

Чтобы решиться на физическую атаку против образа (который ты еще вчера почитал; который так почитают другие; который олицетворяет религиозный и политический порядок и т. д.), часто требуется выдавить из себя страх перед ним и/или перед грядущим насилием, которое отрежет пути назад. Различные сценарии профанофании не только предваряют и обрамляют насилие против изображений, но и служат его катализатором. В этом смысле они аналогичны дегуманизации, которая часто предшествует (и ведет к) насилию над телом врага или жертвы[459].

Вспомним об Андреасе Карлштадте (рис. 125) — сначала оппоненте, потом соратнике, а затем снова оппоненте Мартина Лютера. Пока Лютер скрывался в замке Вартбург, Карлштадт, профессор Виттенбергского университета и архидиакон замковой церкви, стал служить не на латыни, а по-немецки, отверг культ святых и ввел для всех причастие под обоими видами — в католической церкви мирян причащали только хлебом, а хлеб и вино были зарезервированы за священнослужителями. Он требовал положить конец культу образов. 10 января 1522 г. бывший монах-августинец Габриэль Цвиллинг, соратник Карлштадта, повел народ жечь статуи и ретабли в свой родной монастырь. 25 января городской совет Виттенберга без согласия епископа постановил убрать из церквей все изображения. Еще через несколько дней толпа ворвалась в главный храм города, вычистила его от идолов, а их остатки предала огню[460].

Рис. 125. Гравированный портрет Карлштадта, созданный в начале XVIII в. Справа мы видим иконоборцев, которые сдергивают со стен и разбивают топорами изображения. Тут они скорее похожи не на католические алтарные образы, а на портреты в рамах.

Dresden. Staatliche Kunstsammlungen Dresden. Kupferstich-Kabinett. № Sax. 6; Singer 3014/8220

Лютер срочно вернулся и запретил разбивать статуи и алтари. Вину за случившееся он возложил на Карлштадта и Цвиллинга. По его убеждению, они подменили борьбу с главным злом — идолами, укоренившимися в сердцах людей, — демонтажом истуканов из дерева или камня, а о сердцах забыли. И подтолкнули горожан к беспорядкам и самоуправству. Реформа культа должна проходить легально и упорядоченно, по решению законной власти. Если Лютер видел в народном иконоборчестве угрозу порядку и подмену действительно важного второстепенным, Карлштадт был апостолом иконоборческой революции. Он утверждал, что долг верующих — покончить с идолами, даже если власти пока не спешат идти на уступки[461].

Еще 27 января 1522 г. Карлштадт опубликовал небольшой трактат «Об устранении изображений», который явно многих подтолкнул к действию. Обличая культ образов, он цитировал Книгу пророка Аввакума (2:19): «Горе тому, кто говорит дереву: „встань!“ и бессловесному камню: „пробудись!“ Научит ли он чему-нибудь? Вот, он обложен золотом и серебром, но дыхания в нем нет». Католики утверждают, что, молясь перед образами, снимая перед ними шляпы или принося им дары, они обращаются к невидимым прообразам. По мысли Карлштадта, это всего лишь уловка. Человек, почтительно склоняющийся перед вестником, которого послал князь, тем самым воздает честь князю. Но какая-то ее доля неизбежно переходит и на самого посланца. Так и католики, почитая фигуры Бога или святых, тем самым одновременно воздают честь доскам и статуям. Путь к Богу идет через Слово. Истуканы тут не помогут[462].

Эта аргументация не оставляла оппонентам выхода: сколько бы они ни объясняли, что не поклоняются дереву или камню, что статуя, стоящая в церкви, — это вовсе не святой, пребывающий на небесах, что никто не может быть настолько глуп, чтобы принять фигуру из дерева за самого Бога, Карлштадт мог ответить, что это все равно идолопоклонство[463].

При этом он признавался, что ненавистные идолы и у него самого вызывают страх. Ведь с юности он был воспитан в их почитании и боялся, что не сможет их жечь, что какой-то дьявольский кусок дерева причинит ему вред. Писание говорит, что в образах нет ни силы, ни жизни, ни крови, ни духа, но страх все равно его гложет — трудно выкорчевать из себя чувство, которое так глубоко укоренено[464].

Ту же смесь уверенности и страха историк Мона Озуф отмечала у дехристианизаторов и иконоборцев времен Французской революции: «Очень вероятно, что в эти месяцы [1793 г.] войны с „суевериями“ народные общества приобрели своего рода привычку к попиранию норм. Сжигать грамоты о рукоположении в священнический сан, пить во здравие Революции из епископской евхаристической чаши, надевать красные колпаки на изваяния евангелистов, уродовать при помощи молотков или пил, растаптывать в прах „так называемые мощи“ — даже у отчаянных деревенских буянов при совершении этих действий всегда возникает смутное чувство оскорбления небес, что подтверждается множеством фактов. Народные общества в таких случаях захлебываются в преувеличенном восторге: ничего не случилось! Гром не пал на головы осквернителей! Бог и не подумал явить чудо и спасти свергаемых с пьедестала идолов! Богохульство, само по себе двойственное (оно всегда оборачивается призывом; за бравадой в нем таится страх и живое ощущение непотребства содеянного), неразрывно связано с этим подчеркнутым удовлетворением»[465].

Требование сотворить чудо, которое бросают христианскому образу, чтобы его посрамить, вовсе не было изобретением XVI в. Еще до Реформации мы встречаем такую же риторику в устах английских лоллардов, чешских гуситов, а также порой и «простых» святотатцев, которые вовсе не подвергали сомнению легитимность католического культа образов как такового.

С 1419 по 1434 г. в Богемском (Чешском) королевстве, входившем в состав Священной Римской империи, бушевали Гуситские войны. С одной стороны баррикад были последователи Яна Гуса — мятежного реформатора, сожженного на Констанцском соборе 1415 г., с другой — силы, верные католической церкви. У этого конфликта было и религиозное, и национальное (чехи против немцев), и социальное измерение. Чтобы покончить с новой ересью, немецкая знать, римские понтифики и Сигизмунд Люксембургский — король Чехии, Венгрии и Германии, который в 1433 г. получил императорскую корону, организовали пять крестовых походов. Как это часто бывает с революционными движениями, среди гуситов быстро произошел раскол. От умеренных последователей Гуса, которых принято именовать чашниками, откололось радикальное крыло — табориты[466]. Их идеологи ратовали не только за религиозную реформу, но и за преобразование всего христианского общества и возвращение во времена апостольского равенства.

Сам Гус, как и многие критики Римской церкви до него, был критически настроен к культу образов. Их роскошь не направляет верующих к молитве, а отвлекает от нее; почитая один образ сильнее другого, человек рискует впасть в идолопоклонство; глядя на прекрасных мучениц, изображенных в церкви, мужчина может впасть в искушение. При этом Гус не осуждал изображения как таковые и не призывал очищать от них храмы. Однако со временем среди многих сторонников религиозной реформы восторжествовала радикальная иконофобия. Она опиралась на учения других чешских реформаторов, в частности Матея из Янова и Николая из Дрездена[467]. Они отвергали поклонение образам как идолопоклонство и узурпацию чести, которая подобает только гостии — телу Христову. В 1417 г. Якоубек из Стршибра (1370–1429), ставший одним из гуситских лидеров, произнес в Праге проповедь, в которой обрушился на церковную роскошь и изобилие статуй, которое вовсе не ведет к Богу[468]. В ходе Гуситских войн по королевству прокатилась волна нападений на церкви и церковные владения. Во многих случаях гуситы целенаправленно атаковали ненавистные им изображения. В Праге в 1419–1421 гг. церкви были целенаправленно вычищены от идолов[469].

Дадим слово Лаврентию из Бржезовой (ум. ок. 1437) — автору «Гуситской хроники», одного из важнейших свидетельств о религиозной революции, случившейся в Чешском королевстве. Он был священником, который поддержал церковную реформу, но выступал против радикалов-таборитов. Вот как он описывал их иконоборческую теорию и практику: «…они с величайшим ожесточением обрушивались ежедневно в своих проповедях как на всякие изображения распятого Христа, так и на статуи святых, так что все эти изображения, как глухих и немых идолов, они выбрасывали из церквей и тут же ломали или предавали пучине огненной. Ибо сказано в писании: „Я Господь Бог твой, который вывел тебя из земли египетской и из дома рабства; да не будет у тебя других богов и не сотвори себе кумира ни всякого подобия ни на небесах — вверху, ни на земле — внизу“ и т. д. По этой причине не только табориты, но вместе с ними и многие пражане ломали, разбивали и сжигали все церковные иконы и статуи, где бы они их ни находили, или, выколов им глаза и отрубив носы, оставляли их, как позорные чудовища, на великий стыд и позорили, богохульственно говоря при этом: „Если ты бог или его святой, защити себя сам, и мы уверуем в тебя“. Иконы же, написанные на стенах, они, осыпая оскорблениями, поражали копьями или ножами или забрасывали грязью. И были в те времена драгоценнейшие надалтарные картины разбиты таборитами перед ратушей и сожжены у монастыря св. Амвросия»[470]. Реплика «Если ты бог или его святой, защити себя сам, и мы уверуем в тебя» явно построена по модели насмешек, которые бросали Христу первосвященники с фарисеями (Мф. 27:42; Мк. 15:32).

Похожая формулировка повторяется и в другой главе хроники, где повествуется о том, как радикальные гуситы под предводительством Яна Желивского в июне 1421 г. осаждали Пражский град: «На третий же день после этого по приказанию пресвитера Иоанна [Яна] они с богохульством сожгли искусные картины и множество тонко выполненных и драгоценных икон над многими алтарями, и среди прочих — чтобы более явно было их безумие — они также выставили в притворе храма образ (ymaginem)[471], изображающий Христа, сидящего на ослице, и, повернув лицо к Мишне (Мейсену — епископ Мейсена был союзником императора Сигизмунда I, возглавлявшего Крестовый поход против гуситов. — М. М.), богохульственно говорили: „Если ты истинный Христос, благослови Мишну!“[472], — а потом, сейчас же, столкнув его с притвора, разбили в мелкие куски[473]. Это богохульство и их безумие были причиной большого поражения пражан, нанесенного им мишненцами у города Моста, как это станет ясно из последующего»[474].

Реплика, брошенная пражанами статуе Христа, вероятно, построена на двойном вызове: они не только требуют от него чуда (чтобы Христос явил себя в идоле), зная, что этого чуда не произойдет, но и призывают его благословить вражеский стан: Христос не благословит через идола, а мейсенцы только идольского благословения и достойны.

Еще одну похожую реплику в своем «Муравейнике» (1437) приводит швабский доминиканец Иоханнес Нидер, который в 1420-х гг. проповедовал крестовый поход против гуситов. В третьей книге трактата он кратко излагает их учение, а затем приводит несколько «примеров». Они были призваны доказать, что Господь, несмотря на успехи еретиков, вовсе не оставил католическую церковь своим попечением и продолжил творить чудеса, которые ясно показывают, на чьей он стороне. Одна из историй, которую, по словам Нидера, ему рассказал бранденбургский маркграф Фридрих, произошла во время осады гуситами замка Плассембург в городе Кульмбахе (1429–1430).

Монахи, клирики, местные евреи и все жители города укрылись в крепости. Время от времени осажденные делали вылазки за ее пределы и обстреливали осаждающих. Однажды, когда вместе с ними пошел иудей, прекрасно стрелявший из ручной бомбарды, гуситы вытащили каменную статую Христа, молящегося в Гефсиманском саду. Один из них подошел к ней и, насмехаясь, прокричал: «Вот ваш Бог! Если хочет, пусть себя освободит!» И тотчас обезглавил статую одним ударом. После этого иудей, защищая чужую для него католическую веру, выстрелил из своей бомбарды и с первого же раза, ко всеобщему изумлению, поразил еретика. Нидер, рассказывая эту историю, фактически приравнял его меткость к чуду[475]. В устах гусита (если предположить, что эта история действительно выглядела так, как описано в «Муравейнике») издевательское воззвание к идолу отсылает к идее его бессилия. В устах католического полемиста, вероятно, позволяет отождествить еретиков, казнящих статую Христа, с теми, кто распял его самого.

Вражеские святые

Однако не стоит думать, что провокационные выпады в адрес высших сил были монополией еретиков, которые критиковали злоупотребления католического культа образов или полностью его отвергали. В средневековых источниках их можно «услышать» и от самих католиков.

Например, францисканец Салимбене де Адам в своей «Хронике» (1283–1288) повествует о том, как в 1285 г. во время гражданской войны в Модене войско одной из враждующих группировок осадило замок Магрета. Когда он был взят, некий Нери ди Леккатерра, «войдя в храм блаженной Девы Марии, находившийся в замке, развел там костер, желая спалить его, и молвил: „Ну, защищайся, Святая Мария, если сможешь!“ Но не успел он произнести эти дерзкие и поносные слова, как откуда ни возьмись прилетело пущенное кем-то копье, пробило ему доспех, попало в сердце, и он тотчас же пал мертвым. А поскольку никто из своих уж точно не брался за копье и тем более не обращал его против него, полагают, что поразил его не иначе, как сам Меркурий, которому и раньше случалось карать за нанесенные преславной Деве Марии обиды»[476].

Копье, убившее Нери, отсылает к известному преданию о гибели императора Юлиана Отступника (361–363) — одного из самых ненавистных для христиан персонажей римской истории. Во многих житиях и хрониках можно было прочесть о том, что во время похода против персов он был убит ударом копья, невидимо посланного св. Меркурием Кесарийским. Дева Мария поручила этому мученику отомстить за гонения против Церкви (рис. 126)[477]. В Средневековье возникла похожая легенда о том, что датский и норвежский король Свен Вилобородый (ум. 1014), который вторгся в Англию, был заколот св. Эдмундом. Этот король Восточной Англии был убит во время нашествия викингов в 870 г., и его тоже стали почитать как святого мученика. По преданию, он пронзил Свена копьем, как некогда св. Меркурий — императора Юлиана (рис. 127)[478]. Через отсылку к преданию об Отступнике францисканский хронист подчеркивает, что Нери постигла Божья кара. Кроме того, в первый раз упомянув ди Леккатерру, Салимбене охарактеризовал его как отличного бойца, умело орудовавшего копьем[479]. Так что смерть от того же орудия, возможно, должна была восприниматься читателем как своего рода «зеркальное» наказание, воздаяние за его гордыню.

Рис. 126. Св. Меркурий (в золотых доспехах и со щитом с изображением красного Георгиевского креста) вонзает копье в живот Юлиану Отступнику.

Винсент из Бове. Зерцало истории. Париж, 1463 г.

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Français 51. Fol. 211

Рис. 127. Св. Эдмунд вонзает копье в живот Свену, за спиной которого сидит маленький черный демон.

Джон Литгейт. Стихотворное житие св. Эдмунда и св. Фремунда. Южная Англия, ок. 1434–1439 гг.

London. British Library. Ms. Harley 2278. Fol. 103v

Мы не знаем, действительно ли Нери бросил Деве Марии такие слова. Но, если судить по тексту Салимбене, перед нами не идейный иконоборческий жест, а атака против вражеской святыни. Швейцарский историк Ги П. Маршал напомнил о том, что во время средневековых гражданских смут, феодальных распрей или войн между государями разорение чужих церквей и монастырей было нередким делом (рис. 128, 129)[480]. Само собой, в Средние века, как и в наши дни, война была часто сопряжена с моральной дискредитацией и даже демонизацией врага. Ему приписывали все мыслимые злодеяния и обличали как варвара и безбожника. Во время набегов и осад отряды баронов или королевские армии нередко брали штурмом церкви, расположенные в замках или городах противника. Это неудивительно, ведь храмы с их массивными каменными стенами служили убежищем для обороняющихся или входили в состав укреплений[481]. И даже если их разорение было рутинным актом войны, а вовсе не намеренным святотатством, пострадавшие, обличая обидчика, могли выставить его врагом Христа, Богоматери и святых. Мы обычно «слышим» голос одной стороны, и трудно выяснить, следует ли ему верить. Что перед нами: более или менее точное описание поступков, действительно совершенных кем-то; враждебный или панический слух, запечатленный хронистом; сцена, которую он сам домыслил, чтобы обличить врага и уподобить его другим грешникам и злодеям? Это сложный вопрос, и часто ответить на него невозможно. Однако свидетельства подсказывают, что в Средние века насилие по отношению к святыням, принадлежащим противнику, порой было намеренным. И рассказы о том, как одни католики оскверняют мощи или образы, принадлежавшие другим католикам, не казались чем-то сомнительным или невероятным[482].

Рис. 128. Разграбление города Граммона в 1380 г.

Жан Фруассар. Хроника. Брюгге, ок. 1450–1475 гг.

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Français 2644. Fol. 135

Рис. 129. Нидерландский город Ренен был центром почитания св. Кунеры — одной из 11 тысяч христианских дев, по преданию, убитых гуннами вместе со св. Урсулой. В 1499 г. Ренен был взят войсками Иоанна II Клевского, а церковь, где покоились ее мощи, разграбили. На этой алтарной панели изображено чудо, совершенное святой. Когда двое наемников вскрыли пол в поисках сокровищ, Кунера погребла их под могильным камнем. Тогда разграбление храма остановилось.

Взятие города Ренена Иоанном II Клевским в 1499 г., 1499–1525 гг.

Amsterdam. Rijksmuseum. № SK-A-1727

Разбивая в захваченных храмах распятия, сбрасывая с алтарей раки святых, напяливая литургические облачения из разоренных ризниц, рассыпая освященные гостии, превращая статуи святых в скамьи, а храмы — в отхожие места, разорители, явно считавшие себя добрыми католиками, вряд ли намеревались бросить вызов «лично» Христу, Богоматери или святым, чьи изображения они осмеивали, увечили или уничтожали. Например, в картулярии приората Сен-Пьер в Соксиланже, зависевшего от могущественного аббатства Клюни, упоминается о том, как около 1100 г. рыцари, грабившие и облагавшие незаконными податями монастырские владения, дошли до того, что закидали камнями статую св. Петра[483].

В 1296 г. шотландцы, по свидетельству английских хронистов, разорили церковь cв. Андрея в Хексеме в Северной Англии. Они сожгли множество реликвий, с хохотом (cachinnose) обезглавили статую св. Андрея (заметим, патрона Шотландии), а потом приказали его голове встать на место, чего, естественно, не случилось[484]. Еще более яркий пример: в 1443–1444 гг. в ходе войны между Цюрихом и семью кантонами, входившими на тот момент в Швейцарскую конфедерацию, конфедераты взяли монастырскую церковь в Каппеле и устроили «карнавал» с переодеванием. Нахлобучив на себя ризы, стихари и столы, солдаты организовали вокруг храма шествие. Они всячески паясничали и величали друг друга «господин аббат», «господин приор», «господин прокурор» и «господин эконом». В Хоргене образы святых истыкали алебардами, а статую Девы Марии, сняв с алтаря, поставили за дверь и «насмешливо приветствовали: „Ну что, шлюха! Что ты здесь потеряла?“»[485]

Как предполагает Ги Маршал, десакрализация чужих святынь была призвана продемонстрировать их пустоту и бессилие. Если вражеские распятия или статуи «проиграли» и не могут себя защитить, значит, Господь, Дева Мария или св. Андрей на нашей стороне и «пребывают» в наших, а не в их образах. Однако нельзя упускать из вида еще один аспект. Многие церковные изображения, помимо своей культовой (или шире — религиозной) функции, служили коллективными символами различных сообществ: от ремесленных цехов и братств до монашеских орденов, городов-государств и целых королевств[486].

Вероятно, во время конфликтов их первичный (Маршал называет его «экзегетическим») смысл отступал на второй план. Они воспринимались в первую очередь как эмблемы конкретного государя, коммуны или партии. Потому, уродуя или уничтожая их, атакующий адресовал свою ненависть не той сакральной персоне, которая изображена на подобном образе-«гербе», а земному властителю или сообществу, которое он олицетворял.

Так, в 1486 г. в одном из городов в материковых владениях Венеции кто-то повредил только что написанное на главном мосту изображение ее патрона — св. Марка, выколов ему глаза и исполосовав щеки[487]. Этот жест наверняка был направлен не против евангелиста, а против Светлейшей республики, которую он символизировал. Точно так же во время войны десакрализация и/или уничтожение чужих храмов и святынь могли быть связаны не только со стремлением продемонстрировать «пустоту» чужих Мадонн и распятий, но и с тем, что в сознании атакующих они были накрепко связаны с врагом, олицетворяли его власть[488].

То же переплетение религиозных и политических мотивов мы, вероятно, найдем в иконоборческих выпадах, которые в католической Испании время от времени совершали «новые христиане»: марраны — крещеные потомки иудеев и мориски — крещеные потомки мусульман[489]. Многие из них хранили тайную верность религии предков или как минимум поддерживали враждебно-скептическую дистанцию по отношению к католицизму. Судебные источники XV–XVII вв. регулярно упоминают о поругании или избиении кем-то из них католических культовых образов. Например, в 1520-х гг. женщина из новых христиан, жившая в Сан-Хуане (на территории современного Пуэрто-Рико), дала показания, что вместе с братом Гонсало Моралесом бичевала распятие, а он даже на него помочился (за это Гонсало отправили на костер)[490]. Конечно, обвинения в таких преступлениях явно бывали наветами со стороны завистливых соседей или самооговорами под давлением ревностных инквизиторов, которые везде выискивали крамолу и добивались нужных им показаний. Однако подобных свидетельств и признаний слишком много, чтобы все их отвергнуть.

Легко представить, что для немалого числа марранов и морисков почести, которыми окружали алтарные доски и статуи, казались проявлениями идолопоклонства. Распятия, стоящие на перекрестках дорог, фигуры святых в нишах домов, ретабли в храмах или статуэтки святых, которые они должны были держать дома как доказательство своей религиозной благонадежности, воплощали навязанную им веру и религиозное принуждение. Это были чужие, а то и прямо враждебные образы. Поэтому в случае их профанации или уничтожения эта чуждость, вероятно, играла не меньшую, а то и большую роль, чем борьба с идолами и строго догматические соображения. Как подчеркивает историк Натан Ваштель, в отличие от тех земель, где иудеи могли свободно исповедовать свою веру, в Испании и ее заокеанских колониях, где это было невозможно, криптоиудеи часто вымещали свою ненависть к религиозному угнетению через поругание изображений — символов господствующего порядка[491].

Протестанты-иконоборцы, требуя, чтобы статуи заговорили или явили чудо, стремились продемонстрировать не только бессилие конкретного идола, но и безумие культа образов как такового. Вояки, подобные Нери ди Леккатерра, видимо, атаковали не культ Девы Марии и не почитание изображений, а конкретную статую или алтарный образ, находившиеся в руках врага, служившие для него святынями и олицетворявшие его «партию». Протестантская прагматика десакрализации строится на средневековом фундаменте, но расширяет свое послание: от пустоты конкретного образа к пустоте образов как таковых.

Рукотворная пустота

В 1550 г. неизвестный кальвинист, бежавший из Нидерландов в Англию, опубликовал трактат под названием «Падение Римской церкви» (Den Val der Roomsche Kercken). Он иронизировал над тем, как католики поклоняются рукотворным объектам. В мастерской скульптора статуи не творят чудеса — но стоит им оказаться в церкви, как исцелениям и видениям уже нет конца. Пока распятие еще в работе у мастера, никто не будет снимать перед ним шапку или вставать на одно колено. Для протестанта, видевшего в культе образов идолопоклонство, такое «превращение» предмета, сотворенного ремесленником, в святыню казалось чем-то абсурдным. Если в руках у мастера деревянная статуя была всего лишь обтесанным бревном, она останется им навечно[492].

Как и в какой момент кусок мертвой материи превращается в священный объект, в котором пребывает невидимая сила, к которому можно обратиться с молитвой и следует проявлять почтение? Такие вопросы вставали во многих культурах, далеко за пределами христианского мира. Потому в разные времена изображениям богов, духов или святых «открывали» уста и глаза или проводили ритуалы освящения. Тем самым им придавали «жизнь» и новый, сакральный статус[493].

В католической церкви алтарные образы или распятия не освящали, но вопрос о границе священного и мирского тоже не мог не встать. В 1552 г. итальянский епископ Амброджо Катарино Полити в небольшом трактате, призванном защитить культ образов, объяснял, что изображения обретают особый статус в тот момент, когда их устанавливают в освященном пространстве храма. Пока они лежат в мастерской художника, им, конечно, не поклоняются[494]. Для протестантского полемиста это изобличающий парадокс, обман, изначально заложенный в культ образов. Материя всегда остается материей. На взгляд католика, тут все естественно и логично — и никаких следов идолопоклонства.

Лион, 1562 год. Кальвинистский пастор Жак Дюфи вошел в собор Сен-Жан и, сбросив на пол большое распятие, обезглавил его мечом, с криком «Вот голова идола!» поднял ее вверх и после этого разрубил тело статуи на четыре части[495]. Это четвертование не случайно напоминает четвертование преступника. Логика, лежавшая в основе подобных «казней», требовала обходиться с изображениями так, словно они были живыми, и католики, описывавшие атаки иконоборцев, подмечали этот важный момент.

Так, доктор богословия Клод де Сант, активно участвовавший в полемике с кальвинистами, писал о том, что в 1562 г. в церкви Нотр-Дам в Клери-Сент-Андре они набросились на надгробную статую короля Людовика XI так, словно он живым попал в руки палачей. Иконоборцы отсекли каменному монарху руки, ноги, а потом голову[496]. По его же словам, в Сен-Медаре иконоборцы не оставили ни одной статуи святых, которой бы не отбили голову, словно они казнили самих небесных заступников[497].

Ритуалы унижения идолов и идолопоклонников тоже часто оказывались почти идентичны. Например, в Оранже, по словам католического мемуариста Луи де Перюсси (ум. 1584), иконоборцы привязали распятие к ослу, а затем провели его через город, раздавая идолу удары плети[498]. Такие же ослиные поездки гугеноты устраивали и для католического духовенства. Теодор де Без в своей «Церковной истории» — надо заметить, без всякого одобрения — повествует о том, как в одной деревне под Монтобаном несколько его единоверцев схватили священника, который служил там мессу. Его усадили задом наперед на осла. В одну руку дали чашу, в другую — ослиный хвост, а на лоб приклеили гостию. Его миссал насадили на алебарду. Потом его заставили растоптать гостию с чашей, сжечь свои одеяния и отпустили на все четыре стороны[499].

Езда на осле задом наперед — известный ритуал осмеяния и наказания (рис. 130). Его истоки восходят к Древней Греции, где так карали прелюбодеев. Позже в Византии он использовался для узурпаторов светской или духовной власти (например, свергнутого императора Андроника I в 1185 г.), а с Востока пришел и на Запад. Унижение часто сопровождалось физическими увечьями: ослеплением, отсечением носа и ушей, отрубанием рук. Еще в Новое время этому ритуалу подвергали осужденных предателей, мятежников или еретиков. Со временем катание на осле было усвоено и народным правосудием. Во Франции со Средневековья и кое-где до XIX в. незадачливых мужей, которым жены наставили рога, порой самих любовников и других нарушителей сексуальных норм возили по улицам на осле. Все жертвы такого катания были так или иначе виновны в измене: супругу, царству или вере, а сам ритуал строился на инверсии: норма (езда лицом вперед) выворачивалась наизнанку (всадника сажали лицом к заду осла, а порой одевали в вывернутую одежду)[500].

Рис. 130. Немецкий «позорный образ» (Schandbild). Около 1540 г. Генрих Релинг, викарий церкви св. Иоанна в Миндене, отправил аббату и монахам монастыря св. Симеона и Маврикия эту картинку, обличая их за то, что они не оплатили ему положенную ренту. Справа один из монахов висит на виселице. Слева аббат сидит задом наперед на осле и держит рукой его грязный хвост. Вместо капюшона у него шутовской колпак.

Buckeburg. Niedersachsisches Staatsarchiv

Историки иконоборчества неоднократно обращали внимание на то, что расчленение идолов напоминает реальные методы казни, применявшиеся правосудием позднего Средневековья и раннего Нового времени. Над образами разыгрывали суды. Их пригвождали к позорному столбу, вешали, обезглавливали или четвертовали[501]. Тем самым иконоборцы воспроизводили привычные формы наказания (не стоит забывать, что в ту эпоху казни были публичным зрелищем). Кто-то из них, вероятно, стремился повторить на телах идолов жестокие истязания, которым в руках католиков подвергались их единоверцы[502]. Некоторые описания ритуалов десакрализации действительно указывают на то, что иконоборцы сознательно пародировали судебную процедуру: статуи перед казнью заковывали в колодки или разыгрывали с ними допрос под пыткой[503]. Вспомним о том, что в Шатийоне 1576 г. солдаты, как рассказывалось в памфлетах, устроили над св. Антонием что-то вроде военно-полевого суда и приговорили его к смерти[504].

Как в шатийонской истории, так и во множестве других описаний иконоборческих действ глумливое испытание идола становится прологом к его «убийству». Превращаясь в груду камней, деревянный обрубок или кучку пепла, он раскрывает свою подлинную суть, возвращается в царство материи, к которому исходно принадлежал, делает зримой свою пустоту. В одних случаях иконоборец просто отбивает статуе голову молотком или кидает ее в костер, в других разворачивает вокруг нее сложное действо — цель все равно одна. К идолу обращаются — он хранит молчание; от него требуют защищаться — он остается недвижим; его атакуют или расчленяют, словно он был живым телом, — он «оказывается» куском дерева или камня. В некоторых протестантских памфлетах, например в «Жалобе бедных и несправедливо преследуемых идолов и храмовых образов» (ок. 1530), истуканы сами свидетельствуют о том, что они лишь жалкие обломки (рис. 131)[505].

Конечно, сводя католические образы святых к их материальности, протестанты-иконоборцы словом и делом актуализировали обличения идолов, звучавшие в Ветхом Завете, а также антиязыческий дискурс апологетов христианства и отцов церкви (рис. 132). В первые века нашей эры те обличали безбожную пустоту римских статуй и смеялись над глупцами, которые ожидают помощи от каменных или металлических истуканов, созданных руками человека[506].

Рис. 131. Иконоборцы очищают церковь от идолов. Они кирками атакуют статуи святых и распятия, сбрасывают их на пол и кидают в костер. В тексте, который сопровождает гравюру, церковные образы жалуются, что люди сами превратили их в идолов, а теперь уничтожают. При этом они продолжают поклоняться более могущественным идолам: деньгам, яствам и сладострастию. Эта гравюра следует учению Лютера. В отличие от более радикальных иконофобов, он проповедовал, что образы сами по себе не хороши и не плохи. Важно, как их используют: поклоняются им или нет; идолы, которые заключены в душе человека (например, страсть к деньгам), опасней, чем внешние идолы — истуканы. Потому на этой гравюре справа от церкви Шён изобразил богача с набитым кошелем. К нему льнут две женщины, а перед ним стоит слуга с кувшином вина. Странный предмет, который выходит из глаза богача, — это бревно. Оно напоминает о призыве Христа: «Не судите, да не судимы будете, ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить. И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь? Или как скажешь брату твоему: „дай, я выну сучок из глаза твоего“, а вот, в твоем глазе бревно? Лицемер! вынь прежде бревно из твоего глаза, и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего» (Мф. 7:1–5).

Эрхард Шён. Жалоба бедных и несправедливо преследуемых идолов и храмовых образов, ок. 1530 г.

Nürnberg. Germanisches Nationalmuseum. № H7404

Рис. 132. Эта сцена высмеивает греховную материальность католического культа. Первое, что бросается в глаза, — отталкивающее уродство клириков и мирян. Но не менее важно то, что церковь буквально ломится от изображений, богослужебной утвари, вотивных фигурок и прочих инструментов спасения. Храм заполонили торговцы индульгенциями, паломническими значками, освященными свечами и т. д. Справа на алтарном образе, перед которым священник причащает паству, изображены орудия Страстей — Arma Christi. Однако в центре вместо Христа или его символа — агнца изображен осел, волк или какой-то еще зверь — явный намек на хищность, алчность и лицемерие духовенства.

Робер де Боду. Сатира на католическую церковь, 1605 г.

Amsterdam. Rijksmuseum. № RP-P-OB-78.828

В различных книгах Ветхого Завета множество раз повторяется, что статуи ложных божеств бессильны потому, что мертвы; они слепы, немы, глухи и бездвижны; это всего лишь творение рук человеческих; «совершенная пустота», претендующая на поклонение, а поклонение им — безумство: «И будете там служить богам, сделанным руками человеческими из дерева и камня, которые не видят и не слышат, и не едят и не обоняют» (Втор. 4:28)[507].

Христианские апологеты и первые учителя Церкви перенесли ветхозаветные обличения рукотворной пустоты на греко-римское многобожие и изображения божеств, которые населяли империю. Они «не уставали твердить, что мертвая, инертная и неодушевленная материя, которая обретает форму подобия усилиями и соблазнительным умением мастера, остается неживой и, следовательно, неподлинной»[508].

Во времена поздней Римской империи христиане, критикуя языческий культ, следовали двум взаимодополняющим стратегиям. Они утверждали, либо что статуи богов мертвы и пусты (поскольку эти боги не существуют), либо что вместо богов в языческих истуканах обитают демоны, которые творят ложные чудеса, приводят идолов в движение и пророчествуют их устами. Служение идолам — это либо безумие и культ рукотворной пустоты, либо служение Сатане, а чаще и то и другое одновременно[509].

Почитая богов, созданных рукой скульптора, человек оказывается в плену пагубной иллюзии. Климент Александрийский (ум. ок. 215 г.) ясно об этом сказал в «Увещевании к язычникам»: «Ведь если некоторые живые существа не имеют всех чувств, как, например, черви и гусеницы, или те, что с рождения кажутся увечными, как кроты и землеройка, которую Никандр называет слепой и страшной, они все равно лучше, чем эти совершенно глухие ксоаны и статуи. <…> Есть много живых существ, которые не имеют ни зрения, ни голоса, как, например, устрицы, которые тем не менее живут, размножаются и вдобавок испытывают воздействие луны. Статуи же бездеятельны, бесполезны, бесчувственны; они привязываются, прибиваются гвоздями, приколачиваются, выплавляются, шлифуются, пилятся, обтесываются, выдалбливаются. Ваятели бесчестят немую землю, изменяя подлинную ее природу, побуждая других при помощи своего искусства поклоняться ей. Сами же создатели богов поклоняются не богам и демонам, как мне кажется, но земле и искусству — тому, чем является статуя»[510].

Христианская критика идолопоклонства была основана на убеждении, что язычники не только молятся ложным богам, но и обожествляют саму материю идолов, отождествляя образ с прообразом. На это сетовали и некоторые языческие философы, например Цельс (II в. н. э.). Когда христианство, несмотря на изначальный отказ от почитания любых изображений, к IV–VI вв. создало собственный культ образов, главный аргумент, объяснявший его отличие от идолопоклонства, состоял в том, что христианин, молясь перед иконой, обращается не к самому образу в его материальности, а к его невидимому прообразу — Богу или святому.

В Средние века борьба с идолопоклонством, которой занимались ветхозаветные ревнители единобожия или раннехристианские святые, обличавшие римлян-язычников, не была позабыта. Любые изваяния чужих божеств, с которыми католические клирики сталкивались в ходе религиозных миссий или завоеваний, уподобляли идолам из Ветхого Завета или житий. Уничтожение местных божеств и храмов было одним из главных инструментов распространения христианства, колонизации новых земель и аккультурации покоренных народов — сначала внутри Европы, а потом, в эпоху географических открытий, и вне ее: в Новом Свете и в Азии[511].

Само собой, в героических нарративах о торжестве христианского света над языческой тьмой велика доля риторики и литературных топосов — «общих мест». Нам зачастую трудно понять, на каком уровне следует интерпретировать конкретный текст и описанные в нем методы борьбы с идолами. По древним лекалам может строиться как рассказ о расправе над ложными божествами, так и реальная расправа, стоявшая за этим рассказом. Как бы то ни было, читатели житий и хроник явно извлекали из них не только диатрибы в адрес идолопоклонства, но и практические уроки по борьбе с ним. Средневековые тексты полны описаний того, как именно очередной святой idolum contrivit («идола сокрушил») или simulacrum destruxit («истукана разрушил»)[512].

Например, доминиканец Мартин Поляк (ум. 1278) в популярнейшей «Хронике пап и императоров» пересказывал предание о том, как папа Григорий Великий (590–604) некогда очищал Рим от языческих изваяний, в которых обитали демоны. «Дабы семена древних ересей не умножились, он приказал отсечь статуям демонов головы и конечности». Тем самым «корень ереси был сокрушен, а христианская истина воссияла во всей полноте»[513].

Еще более подробно казни и сожжение идолов, на этот раз принадлежавших поморским славянам, описаны в «Житии Оттона Бамбергского» (ок. 1060–1139) — католического миссионера, «апостола Померании». Как рассказывает его автор Эбон Михельсбергский, в 1128 г. в городе Гюцкове (Chozegow) Оттон приказал расчленить огромных истуканов (simulacra, sculptoria), которым поклонялись язычники. Идолам отсекли руки и ноги, вырвали ноздри и выкололи глаза, а потом сожгли[514]. Глядя на это зрелище, одни язычники призывали проклятие на головы тех, кто поднял руку на их богов. Другие отвечали, что если бы те действительно были богами, то смогли бы себя защитить, а если они немы и недвижны, то, значит, в них жизни нет[515]. Симпатии средневекового агиографа тут, конечно, на стороне сомневающихся, а бессилие и немота идолов свидетельствуют об их пустоте. В XVI в. те же аргументы протестанты-иконоборцы выдвигали против распятий и статуй святых, а полемисты, защищавшие католическую церковь, были вынуждены парировать, что священные образы терпят поругание так же смиренно, как и святые, которых они изображают.

Для протестантов библейские призывы сокрушить идолопоклонство стали не только религиозным императивом, но и конкретной инструкцией. В Ветхом Завете звучат многочисленные указания разрушать идолов и даются примеры того, как Господь — собственным мановением или руками сынов Израилевых — это делал. Сохранились свидетельства того, что французские гугеноты отправлялись на борьбу с католическими «истуканами» после проповедей, посвященных их ветхозаветным предшественникам (Исх. 34:13, Втор. 12:2–3). Английские протестанты, ратовавшие за радикальное избавление от любых следов идолопоклонства, напоминали своим монархам, Эдуарду VI и Елизавете I, о том, как иудейский царь Езекия «истребил медного змея, которого сделал Моисей, потому что до самых тех дней сыны Израилевы кадили ему и называли его Нехуштан» (4 Цар. 18:4). Или о том, как царь Иосия «начал очищать Иудею и Иерусалим от высот и посвященных дерев и от резных и литых кумиров. И разрушили пред лицем его жертвенники Ваалов и статуи, возвышавшиеся над ними; и посвященные дерева он срубил, и резные и литые кумиры изломал и разбил в прах, и рассыпал на гробах тех, которые приносили им жертвы» (2 Пар. 34:3–4)[516].

Одной из важнейших ветхозаветных моделей борьбы с кумирами в Средние века, а потом в эпоху Реформации служил рассказ о посрамлении филистимского бога Дагона. Захватив у израильтян ковчег Завета, филистимляне принесли его в храм своего божества. «И встали они поутру на следующий день, и вот, Дагон лежит ниц на земле пред ковчегом Господним; голова Дагонова и обе руки его лежали отсеченные, каждая особо, на пороге, осталось только туловище Дагона» (1 Цар. 5:4). На средневековых иллюстрациях к этому сюжету мастера обычно показывали, как языческий истукан разваливается на части. Например, в 1220–1235 гг. поверженный идол был изображен на одном из рельефов, украшавших северный портал собора Нотр-Дам в Шартре. Дагон падает со своего алтаря, установленного высоко над головами язычников[517]. В зависимости от фантазии мастера филистимский бог представал то как обнаженный золотой истукан, похожий на античную статую, то скорее как «живой» демон с рогами[518].

Вслед за апокрифами, посвященными детству Иисуса, средневековые мастера бессчетное число раз изображали, как во время бегства Святого семейства в Египет идолы при появлении Сына Божьего летели на землю со своих алтарей. На нидерландской гравюре, созданной в конце XV в., статуя, стоявшая на колонне, переламывается пополам: торс с головой и копьем, тоже сломанным посередине, летит вниз, а ступни с голенями остаются на постаменте[519] (рис. 133).

Рис. 133. Бегство Святого семейства в Египет — низвержение идола, ок. 1480–1500 гг.

Amsterdam. Rijksmuseum. № RP-P-1961–744

Это всё чудеса, а на многих изображениях можно было увидеть, как идолов крушат люди. В одной из рукописей «Библейской истории» Германа Валансьенского, которая была создана в Париже в конце XIV в., царь Соломон на коленях молится идолу, стоящему на вершине колонны. Как было сказано в Третьей книге Царств (11:1–8), он начал служить ложным богам в угоду своим чужеземным женам. В позднесредневековой, а затем ренессансной иконографии этот сюжет превратился в одно из главных олицетворений идолопоклонства[520]. Тут же справа мы видим, как покаявшийся монарх приказывает сокрушить истукана. Сзади к колонне приставлена лестница, на которой его слуга с молотом уже разбил идола: тот летит оземь, а на постаменте осталась лишь каменная ступня[521]. Конечно, существует не так много способов, как сбросить статую с постамента. Однако, когда видишь такие средневековые изображения, гравюры XVI в., запечатлевшие швейцарских последователей Цвингли или французских кальвинистов, которые взбираются по лестницам к католическим идолам, чтобы разбить их ударом кирки, уже не кажутся столь радикальным нововведением.

Помимо различных вариаций ветхо- и новозаветных сюжетов, в средневековой иконографии сохранилось множество изображений языческих идолов, повергнутых христианскими святыми. Причем опять же в одних случаях фигуры ложных божеств рассыпаются сами, стоит только праведнику приблизиться к ним, совершить крестное знамение или помолиться об их посрамлении[522] (рис. 134). В других — святые сокрушают истуканов собственными руками: сбрасывают их с пьедесталов, разбивают посохами, молотами или другими орудиями (рис. 135)[523].

Рис. 134. Апостол Иоанн молится о разрушении языческого храма Дианы в Эфесе.

Франческуччо Гисси. Фрагмент алтарного образа (возможно, для церкви в его родном городе Фабриано), ок. 1370 г.

New York. The Metropolitan Museum of Art. № 69.280.3

Рис. 135. Христианин Себастьян уничтожает идолов в доме римского префекта Хромация, который тяжело заболел и пригласил его в надежде, что тот сможет его исцелить.

Йос Лиферинкс. Алтарь св. Себастьяна (для часовни Нотр-Дам-дез-Аккуль в Марселе), ок. 1497 г.

Philadelphia Museum of Art. № 765

Многие мастера стремились показать сам момент раздробления, тщательно прописывая десятки осколков, оставшихся от истуканов (рис. 136). Разрушение идолов демонстрировало их рукотворный характер, пустоту, слепоту и глухоту, бессилие перед лицом истинного — еврейского и христианского — Бога[524].

Рис. 136. Св. Дионисий Парижский силой молитвы сокрушает идолов. Они на античный манер предстают в облике белых мраморных статуй. Однако, чтобы подчеркнуть их дьявольскую природу, мастер снабдил их рогами. Падая с колонн, истуканы рассыпаются на мелкие куски.

Житие св. Дионисия. Париж, середина XIII в.

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. NAF 1098. Fol. 35v

Разбивая распятия и статуи святых, многие сторонники Реформации в XVI в., вероятно, вспоминали об изображениях, на которых древние израильтяне или святые раннехристианской поры крушат языческих идолов. На исходе Средневековья их можно было увидеть на алтарных панелях, фресках и витражах в приходских церквях и соборах, на гравированных листах и на миниатюрах рукописей (рис. 137). С точки зрения протестантов, особенно строгих последователей Кальвина, некоторые из этих образов тоже следовало бы назвать идолами — ведь к ним обращали молитвы. И в то же время они давали практические уроки того, как следует уничтожать истуканов.

Рис. 137. Сила Христа: когда Святое семейство, спасаясь от преследований со стороны царя Ирода, прибыло в Египет, местные идолы попадали со своих алтарей и колонн (в центре). Слева и справа — ветхозаветные «типы», то есть прообразы этого события: золотой телец и идол Дагона.

Фрагменты миниатюры из «Библии бедняков». Нидерланды, ок. 1405 г.

London. British Library. Ms. King’s 5. Fol. 5

Иконоборчество справедливо рассматривают не только как ураган, который в Европе к северу от Альп уничтожил многие средневековые образы, но и как важный рубеж в истории христианского культа и истории искусства. Ханс Бельтинг завершает свою масштабную работу «Образ и культ. История образа до эпохи искусства» (1990) главой «Религия и искусство. Кризис образа на заре Нового времени»[525]. Аналогично Жан Вирт в замечательной книге «Образ в позднее Средневековье» (2011) в трех финальных главах под заголовками «Кризис пожертвований», «Иконоборчество» и «От образа к картине» описывает демонтаж системы отношений между человеком и высшими силами через изображения, который произошел в XVI в.[526]

В странах, где в итоге победил один из изводов Реформации, Церковь перестала быть главным заказчиком картин и статуй, а Библия и жития святых — главным источником сюжетов для художников и скульпторов. Кальвинисты отказались от визуального в своих храмах. По их убеждению, Господь обращается к людям только через Писание. Место изображений в домах молитвы заняли тексты, например скрижали с десятью заповедями[527].

Позиция Мартина Лютера была не столь радикальна. Вначале он тоже обличал идолов, но с годами смягчил свою позицию. Он категорически отверг почитание изображений, но признал их пользу как инструмента проповеди. Картины на досках или на стенах не способны стать «Библией для неграмотных» и заменить простецам текст Священного Писания. Единственный путь к познанию Божьей воли — Слово: Библия на народном языке, ставшая доступной благодаря распространению книгопечатания, и проповедь, которую в храме читает пастор. Однако изображения могут помочь на этом пути — как напоминание евангельской истории и визуальное резюме новой доктрины.

В 1529 г. Лукас Кранах Старший создал первую дидактическую картину, призванную проиллюстрировать учение Лютера об оправдании верой (sola fide). Этот образ, известный как «Закон и Благодать» (или «Закон и Евангелие»), существует во множестве вариантов. Все они противопоставляют путь погибели и путь спасения, тщетные попытки человека самому открыть себе дорогу в рай исполнением заповедей и милость Христа, который спасает тех, кто в него верит. Изначально такие изображения предназначались для стен церквей, где они должны были служить визуальной опорой для проповеди. Позже в лютеранских кирхах появились и собственные алтарные образы. Внешне многие из них были похожи на старые католические (большая центральная панель, закрывающиеся боковые створки, небольшая нижняя часть, пределла, которая стоит на алтаре), но отличались от них выбором тем. В них не найти ни фигур святых-заступников, ни средневековых евхаристических чудес — в их центре Христос, единственный источник спасения. Один из таких образов, Виттенбергский алтарь, был написан Кранахом в 1547 г. На центральной панели — Тайная вечеря, на которой Христос установил таинство евхаристии. Под этой сценой, на пределле, изображен Христос, пригвожденный ко кресту. Справа от него за кафедрой стоит Лютер, а слева собралась паства. Он указывает рукой на Спасителя. Мы видим проповедника и сюжет его проповеди: добрыми делами не купишь спасения; лишь вера в Христа распятого способна оправдать христианина[528].

Рис. 138. Эта дидактическая композиция разделена деревом на две половины. Слева, где его ветви мертвы, — пространство Закона, греха и смерти. В глубине мы видим грехопадение Адама и Евы — источник всех бед человечества, а на небесах восседает Господь-Судия, который будет судить всех людей, когда-либо живших на Земле. На первом плане Смерть и Дьявол гонят человека (Адама как олицетворение всего рода людского) в пламя преисподней. Он в ужасе оглядывается на ветхозаветных пророков во главе с Моисеем, который показывает ему скрижали с заповедями. Однако в них нет избавления — никие добрые дела, никакое соблюдение Закона не поможет человеку спастись, надежды тщетны.

С правой стороны ветви дерева зеленеют — это пространство Евангелия. Иоанн Богослов, последний из пророков, посредник между Ветхим и Новым Заветами, указывает человеку на его Спасителя — Христа, пригвожденного ко кресту. Из его груди бьет струя крови, которая достигает человека. Это символ благодати, которая одна способна открыть врата рая. Под крестом стоит жертвенный агнец — символ Христа. Он попирает силы тьмы — Смерть и Дьявола (теперь в облике дракона). Над распятием Христос в небесном сиянии восстает из мертвых. Крестная смерть Христа развеяла проклятие, на которое человек был обречен в эпоху Закона.

Сама структура этого изображения противопоставляет Ветхий Завет и Новый Завет, Закон и Благодать, Бога карающего и Бога прощающего, Смерть и Жизнь — и то же время соотносит их. В конце концов, Господь, восседающий на небесах как суровый судия, — это тот же Христос Спаситель, а Ветхий Завет полон указаний на Христа и Искупление. Следуя за идеями Лютера, Кранах показал разные лики Бога и напомнил о том, что сам по себе человек — сколь бы он ни был праведен — не способен заслужить спасение. Это всегда дар Христа — как поток крови, который изливается из его пронзенной груди на Адама.

Лукас Кранах Старший. Закон и Евангелие, 1529 г.

Gotha. Herzogliches Museum. № SG 676

Там, где победила Реформация, изображения — алтарные образы и статуи святых, небольшие складни, предназначенные для уединенной молитвы, миниатюры часословов или гравированные листы с фигурами небесных патронов — утратили былую роль вместилища сакральной силы и посредника между человеком и небесами. В лютеранских землях на смену культовому образу пришла религиозная картина. Она представляла евангельские эпизоды, визуализировала истины веры, учила, как следует жить и молиться, напоминала о благочестии умерших членов общины, но не должна была восприниматься как чудотворный объект, вместилище сакральной силы. Параллельно исчезли, были вытеснены на обочину религиозной жизни или ушли в подполье многие практики спасения, которые на исходе Средневековья опирались на силу изображений: паломничества к чудотворным статуям или иконам, чтение перед ними молитв или приношение им даров по обету[529].

Иконоборчество было направлено против средневековой системы образов и связанных с ними практик. Однако, как это часто бывает, инструменты критики системы и даже «инструкции», как именно с ней бороться, были заложены в самой системе: в виде ветхозаветного понятия идолопоклонства, бессчетных историй о сокрушении идолов и средневековых ритуалов «профанофании», в которых насилие было замешано на глумливой игре и пародии.

Вера и неверие

Обсуждение средневековых корней протестантского иконоборчества чаще всего строится на противопоставлении нескольких идеальных типов. Протестант-иконоборец раскалывает статую святого топором или выкалывает ей глаза, чтобы продемонстрировать ее бессилие, а католик, озлобленный тем, что вышние силы ему не помогли, — чтобы отомстить той силе, которая заключена в образе, но не пожелала прийти ему на помощь. Один атакует систему в ее основаниях: для него культ образов — это идолопоклонство, почитание пустоты. Другой ее признает и гневается лишь на то, что она не сработала в конкретном случае: почитание образов легитимно, но они должны исполнять «контракт»[530]. Наконец, третий — назовем его скептиком — увечит или уничтожает религиозные символы, подвергая сомнению, а то и вовсе отвергая веру как таковую: не только почитание распятий или «присутствие» святых в их изображениях, но и божественность Христа или само существование Бога[531]. Эта схема логична, но беда в том, что мы слишком часто не знаем, что действительно двигало человеком.

Дело в том, что мотивы «святотатцев» Средневековья, да и раннего Нового времени нам обычно известны лишь косвенно. Свидетельства, которые их доносят, как правило, отражают взгляд одной стороны. Чаще всего это духовенство той церкви, которой принадлежал поруганный образ, или суд, перед которым предстал обвиняемый. Кроме того, мы знаем только о тех нападениях на фигуры святых, которые вызвали достаточный резонанс, чтобы попасть в городские хроники, сборники чудес или коллекции проповедей. В этих текстах они, как правило, вписаны в четкую дидактическую схему: преступление > (чудо) > наказание или обращение. В этих свидетельствах мотивы нападавших, коль скоро они вообще описывались, отступали на второй или на третий план. За идентичным жестом — (публичным) унижением, порчей или уничтожением фигуры святого — могли скрываться конкурирующие, а порой несовместимые чувства и устремления. Посмотрим на три истории.

История первая. В 1501 г. во Флоренции был повешен некто Антонио Ринальдески. Его преступление состояло в том, что, проигравшись в кости, он в отчаянии кинул ком навоза во фреску с изображением Благовещения. Она была написана на стене маленькой часовенки неподалеку от той таверны, где его подвела фортуна (рис. 139). Совершив преступление, он сбежал, а когда его все же вычислили и пришли арестовывать, безуспешно попытался заколоться ножом. В итоге его по совокупности преступлений (азартные игры, святотатство и покушение на самоубийство) и для острастки другим нечестивцам приговорили к смерти. Репутация у Ринальдески была скверная, в особом почтении к Деве Марии он замечен не был, а святотатство совершил в гневе за проигрыш[532].

Рис. 139. Филиппо Дольчати. Одна из панелей картины с изображением истории Антонио Ринальдески, 1501 г.

Firenze. Museo Stibbert. № 16719

История вторая. В 1520 г. в деревне Уцнах, что в кантоне Цюрих, некто Ули Андерс в таверне разломал и выбросил в окно небольшой образ с изображением распятия, Девы Марии и Иоанна Богослова[533]. Он заявил, что в истуканах нет никакого толка и что они ни в чем не могут помочь. Об Андерсе известно лишь, что до этого он как-то посмеялся над слугой кардинала, а на процессе говорил свидетелям, что они должны почитать Бога на небесах, а не тело Господне, то есть, видимо, критиковал католическую доктрину мессы. Городской совет Цюриха приговорил его к смерти за богохульство. Мы не знаем, слышал ли Андерс когда-либо Ульриха Цвингли — одного из отцов Реформации. Тот с 1519 г. проповедовал в Цюрихе против оправдания делами и культа святых, но изначально не требовал полностью избавиться от церковных «истуканов». Со временем его позиция ужесточилась. В 1523 г. в городе начались первые иконоборческие атаки[534]. Поступок Андерса тоже, вероятнее всего, был продиктован его враждой к католическому «идолопоклонству».

История третья. В 1569 г. в Болонье жена портного Андреа Мантанари, поддавшись на уговоры исповедника, донесла в инквизицию на своего мужа. Всякий раз, когда во время работы у него рвалась нитка, он, по ее словам, тотчас разражался богохульной бранью. Однажды, когда нитка в очередной раз его подвела, он сорвал со стены бумажный образ Мадонны и кинул его в огонь, а потом разодрал в клочья и тоже сжег еще одну бумажную иконку, на которой был изображен Христос на кресте, а рядом Дева Мария и Мария Магдалина. Он пригрозил, что если нитка порвется вновь, то он подотрет зад последней оставшейся картинкой с Девой Марией. А еще он говаривал, что хочет купить [образ] Христа и испечь его на жаровне, как крендель. По свидетельству жены, за шестнадцать лет их брака Андреа ни разу не исповедовался и не причащался[535].

Идейный протестант-иконоборец разбивает католическое распятие или статую кого-либо из святых, чтобы продемонстрировать пустоту и бессилие идола; католик, озлобленный тем, что вышние силы ему не помогли, — чтобы отомстить той силе, которая в этом образе заключена. Первый стремится низвергнуть систему в ее основаниях: для него католический культ образов — это идолопоклонство; второй ее признает и гневается лишь на то, что она не сработала в его случае. Однако не склонны ли к таким наказаниям те, кто и так не уверен в силе святых или эффективности образов?

Граница между минутной досадой на то, что небесный патрон не помог, и сомнением в его силе как таковой, между ситуативным неверием в силу конкретной статуи и отрицанием культа образов, безусловно, существует, но порой оказывается зыбкой. Ведь верить в святых, как и верить в Бога, одновременно значит верить в то, что они существуют, и верить им, то есть на них уповать. Можно верить в реальность небесных патронов, но при этом: разувериться в том, что они пекутся о людях; допускать, что они благосклонны к другим, но утратить личное упование; перестав им молиться, решить, что их вовсе нет; утверждать, что их нет, в надежде на то, что они все же явят свое присутствие; поклоняться, чувствуя (зная или боясь), что просьбы уйдут в пустоту, и т. д. Кто-то — как вольнодумцы и религиозные нонконформисты — покушается на алтари и статуи не из враждебности к конкретным небесным заступникам, а дабы через них свести счеты с духовенством и Церковью. Ведь ее власть над душами и влияние, которое она оказывала на все общество, во многом опирались на святыни и практики спасения, которые без них были невозможны.

Мы много знаем о средневековых ересях и об истории Реформации и Контрреформации, но мало — о религиозном скептицизме и даже неверии. А они, судя по многим свидетельствам, все же существовали — не только в раннее Новое время, но и в Средневековье. Еретические движения, которые ставили под сомнение многие католические догматы и главное — роль Церкви как единственного источника истины, подтачивали религиозное единомыслие. Задолго до научной революции и эпохи Просвещения в Европе встречались люди, которые шли по пути религиозного нонконформизма дальше, чем известные ересиархи и их последователи. Они теряли веру в основные истины христианства или прямо их отрицали[536].

У немецкого медиевиста Петера Динцельбахера есть статья с характерным названием «Неверие в эпоху веры». По его словам, многие историки атеизма, упомянув Лукреция, Эпикура и еще кого-то из древних, проскакивают Средние века и сразу устремляются в XVII век с его либертинажем либо прямиком в XVIII век к легендарному «Завещанию» священника-атеиста Жана Мелье. Он в течение сорока лет служил литургии и слушал исповеди, а потом написал потомкам: «Итак, знайте, друзья мои, что всякий культ и поклонение богам есть заблуждение, злоупотребление, иллюзия, обман и шарлатанство, что все законы и декреты, издаваемые именем и властью бога и богов, лишь измышление человека»[537].

Отправляясь на поиск средневековых скептиков или даже неверующих, историки порой ограничиваются строгим — то есть, по сути, современным — определением. Они разыскивают только тех, кто, будучи рожден в христианской среде (мы сейчас не говорим об иудеях и мусульманах, живших в католических землях), прямо утверждал, что не верит в Бога или что Бога не существует, либо признавался в радикальном сомнении на сей счет. Для того чтобы отойти от церковной ортодоксии, не обязательно было объявлять, что никакого Бога нет. Было достаточно вывести его из игры, отвергнув такие важнейшие элементы христианской картины мира, как провидение (попечение Бога о человечестве и его вмешательство в ход истории) или бессмертие души с загробным воздаянием.

Около 1200 г. Питер Корнуолльский, приор церкви Святой Троицы в Олдгейте, неподалеку от Лондона, в предисловии к «Книге откровений» жаловался на то, что вокруг многие не верят в Бога и говорят, что мир скорее управляется случаем, чем провидением, что душа умирает вместе с телом и что раз они никогда не видели ангелов с демонами, то тех попросту не существует[538]. Возможно, это было всего лишь привычное сетование на невежество паствы, просто усиленное гиперболой, превратившей не слишком усердных и почтительных прихожан почти в безбожников.

Однако такие сомнения явно существовали. Откроем инквизиционный регистр Жака Фурнье, епископа Памье, который в 1318–1325 гг., стремясь искоренить последние следы катарской ереси, допросил множество жителей деревни Монтайю и других деревень из пиренейских предгорий. Этот документ стал бесценным источником для французского историка Эммануэля Ле Руа Ладюри, который попытался описать все стороны жизни отдельно взятой средневековой деревни и картину мира ее обитателей. Одна из «подопечных» Фурнье — крестьянка Од Форе — как-то призналась своей знакомой (а потом была вынуждена признаться инквизитору), что утратила веру в реальное присутствие тела и крови Христовых в евхаристических дарах (этот догмат, провозглашенный всего за столетие до того, вызывал сомнения и у многих клириков) и вообще веру в Бога (non credere in Deum). Правда, ее слова, как следует из контекста, означают скорее не то, что она перестала верить в реальность Бога, а то, что она утратила на него упование[539].

В 1320 г. крестьянка Гийеметта Бене из Орнолака была вынуждена признаться, что раньше — пока ее не вызвали к инквизитору — считала, что душа смертна, что нет ни рая, ни ада, ни загробного воздаяния. Душа, рассуждала она, — это кровь. Ведь она по опыту знает, что животное, когда из него вытечет кровь, умирает, но ни разу не видела, чтобы из уст умирающего вылетело хоть что-то, кроме легкого дуновения[540].

Перенесемся на два века вперед — из деревни в город, от крестьян и пастухов к ученым клирикам. В 1512 г., за пять лет до того, как Лютер прибил на церковные врата в Виттенберге свои девяносто пять тезисов, в Нидерландах был сожжен доминиканец Херман ван Рейсвейк. Под влиянием аверроистских идей он пришел к выводу о том, что христианство — сплошной обман; что никакого ада не существует; что душа умирает с телом, как учили ученейший Аристотель и его комментатор Аверроэс; что Христос был глупцом и соблазнителем простодушных; что «…столько людей было убито из-за него и его пустого Евангелия»; что Христос не был Сыном всемогущего Бога; что «…вера наша — вымысел, как доказывает пустое Писание, и вымышленная Библия, и бредовое Евангелие»; «я родился христианином, но я уже не христианин, как эти глупцы»[541].

Из Нидерландов отправимся в Италию XIV–XV вв. Именно ренессансная культура, как сформулировал Леонид Баткин, положила «начало всесторонней секуляризации европейского сознания, проторившей дорогу к математико-экспериментальной науке и скептическому вольномыслию XVII–XVIII вв.». При этом образованные городские клирики вплоть до пап, как правило, легко находили общий язык с гуманистами, увлеченными греко-римской Античностью. Многие из них были выходцами из одной среды и разделяли схожие ученые интересы. И для тех и для других была характерна индивидуалистическая религиозность, далекая от мистицизма, эсхатологизма и пророческого духа Савонаролы. «Гуманисты равнодушны не к Богу, а, как правило, к богословию, религиозной метафизике; конфессиональность подверглась своеобразному „снятию“, хотя оставалась не только привычным элементом житейского обихода, но и предметом напряженных этических раздумий и споров». «Начиная с Николая Кузанского и Гемиста Плифона, умножаются поиски просвещенной и универсальной религии, в которой христианство более органично, не только на моральном, но и на метафизическом уровне, было бы способно — в качестве высшей, но не единственной формы такой религии — допустить существование рядом с собой и в себе язычества древних и эллинистической оккультной мудрости, отчасти даже иудаизма и ислама». «Хотя гуманисты и художники Возрождения были христианами, их стиль мышления… включал в себя христианство, а не совпадал с ним. Религия становилась одним из компонентов, а не универсальной системой духовной жизни (в Средние века могло быть сколько угодно нерелигиозных интересов, но по отношению к миру христианских представлений они носили маргинальный характер или адаптировались к нему, собственной независимой системы не образуя)». При этом «безбожие», как оно было мыслимо в XV в., обычно «не выходило за пределы, так сказать, „фальстафовской“ телесности и разгульности, отдавало традиционным средневековым гротеском, карнавальными выходками и шуточками или едким здравомыслием». За редчайшими исключениями, оно состояло «в отрицании загробной жизни, бессмертия души, или попросту в срамном богохульстве», а не в отказе от идеи Бога[542].

Баткин в основном писал о профессиональных интеллектуалах, в меньшей степени о купцах, как Джованни Морелли (1371–1444), который в «Записках» рассказал о своих религиозных сомнениях. Однажды ночью им, по наущению дьявола, овладели тяжелые думы. Не зря ли все, не впустую ли молитвы? Он думал, что, очевидно, со смертью «душа исчезает или становится облачком пара и не в силах ощутить добро или зло… А стало быть, добро и зло обретаются только в этом мире… И эти мысли, приходя мне в голову, заставляли меня тысячу раз ворочаться в постели»[543].

А вот мы в 1555 г. От религиозного единства западнохристианского мира уже не осталось и следа. Католическая церковь противостоит протестантам. В венецианскую инквизицию — в надежде на обещанное папой Юлием III прощение тем еретикам, которые разоблачат себя сами, — пришел с повинной живший в городе неаполитанский юрист по имени Джулио Басалу. Он рассказал, как от сомнений в бессмертии души дошел до полного безбожия и без всякого научения со стороны отверг любую форму религии, будь то христианская, иудейская или какая-либо еще: «Я смеялся над всем… и отрицал мессу, крещение, миропомазание, церковные установления, все таинства и сотворение мира. Я потешался над Моисеем и пророками, над Давидом и всей библейской историей и говорил, что во всякой религии, не только в христианстве, есть чудеса и что Христос был просто добрым человеком, который учил, как правильно жить. И я говорил, что сожительствовать с женщиной вовсе не грех, и над всем насмехался»[544].

Похожие высказывания в раннее Новое время мы услышим по всей Европе. Вот что в 1635 г. утверждал Брайан Уокер из Дарема, что в Северной Англии: «Я не верю в то, что есть Бог или дьявол; и не поверю я ничему, кроме того, что увижу собственными глазами»[545]. А в 1697 г. восемнадцатилетний ювелир из Венеции Дарио Дория будто бы заявил: «Когда я умру, все умрет, и ничего больше нет, как у скотины… Что такое Бог? Я не верю в Бога и не боюсь его. Нет никакого Бога»[546].

В материалах инквизиционных трибуналов позднего Средневековья и раннего Нового времени часто звучат голоса самодеятельных богословов и философствующих вольнодумцев, которые на свой страх и риск, и каждый из них — на свой лад, отбрасывали многие догмы католицизма как неправдоподобные и выстраивали из того, во что готовы были поверить, собственные версии христианства, не сводимые — или не сводящиеся целиком — ни к одной структурированной ереси того времени. Некоторые из них шли еще дальше и от сомнения в отдельных фундаментальных догматах (божественности Христа, непорочном зачатии или загробном воздаянии) приходили к отрицанию провидения или вовсе отвергали существование всемогущего, всеведущего и всеблагого Бога, сотворившего небо и землю. Среди них встречаются не только интеллектуалы, увлеченные античной премудростью, но и «простецы» из низов, которые особенно интриговали историков[547]. Наверное, самый известный из них — Доменико Сканделла по прозвищу Меноккио, ставший героем книги итальянского историка Карло Гинзбурга «Сыр и черви. Картина мира одного мельника, жившего в XVI веке» (1976)[548].

Меноккио — мельник-книгочей с пытливым умом и самодеятельный философ — родился в 1532 г. в селении Монтереале, расположенном во Фриули, на северо-востоке современной Италии. Он дважды попадал под суд венецианской инквизиции и в 1599 г. был отправлен на костер. Его взгляд на мир и на религию, который и привлек внимание Гинзбурга, был далек не только от католической ортодоксии, но и от христианства вообще. В его воззрениях, которыми он не таясь делился со множеством собеседников, антиклерикализм сочетался с материализмом и проповедью веротерпимости («…кто родился христианином, тот хочет оставаться христианином, но кто родился турком, тот турком и хотел бы остаться»).

Из доносов, которые на Меноккио писали в инквизицию, и его собственных показаний следует, что он отвергал догмат о Троице, отрицал, что Иисус был Сыном Божьим и что он мог появиться на свет непорочно. Отцом Христа, на взгляд Меноккио, был Иосиф, а родился он самым обычным способом — ведь никто никогда не видел, чтобы девственницы рожали. Меноккио утверждал, что, когда умирает тело, умирает душа и что ад — это поповская выдумка, а настоящая преисподняя — это жизнь бедняков. При этом он, парадоксальным образом, признавал действенность индульгенций и заупокойных молитв. Меноккио критиковал таинства (по его мнению, все это «барышничество» церковников) и культ реликвий.

Во время первого процесса в 1584 г. он заявил, что не следует почитать изображения святых — славить нужно лишь Бога, создавшего небо и землю. И привел в пример праотца Авраама, который поклонялся одному Господу и уничтожил множество идолов. Эта история, которой не найти в Ветхом Завете, восходит к более поздним еврейским толкованиям (мидрашам). Из них она попала в Коран (сура 21) и в мусульманскую традицию, а позже стала известна на Западе. В соответствии с ее базовой версией Тера, отец Авраама, был идолопоклонником, изготавливал идолов и продавал их. Однажды он оставил сына сторожить лавку. Авраам разрушил всех идолов, кроме одного — самого большого. Уходя, он вложил ему в руку палку. На вопрос, кто это сделал, Авраам отвечал, что это главный идол. Отец возразил, что это невозможно, и тем самым изобличил собственное заблуждение — ведь если идолы мертвы, зачем им поклоняться (рис. 140, 141)?[549]

Рис. 140. Авраам разбивает идола в форме тельца. Его облик напоминает о золотом тельце, которому израильтяне стали поклоняться, пока пророк Моисей беседовал с Богом на горе Синай. Узнав о том, что его народ сотворил себе кумира, разгневанный Моисей «сжег его в огне, и стер в прах, и рассыпал по воде, и дал ее пить сынам Израилевым» (Исх. 32:19). В христианской традиции и иконографии золотой телец превратился в один из главных символов идолопоклонства.

Псалтирь королевы Марии. Восточная Англия, 1310–1320 гг.

London. British Library. Ms. Royal 2 B VII. Fol. 8

Рис. 141. Авраам разрушает идолов. Иллюстрация к историческому трактату персидского ученого Аль-Бируни (973–1048).

Аль-Бируни. Памятники минувших поколений, ок. 1560 г.

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Arabe 1489. Fol. 156v

Откуда Меноккио черпал свои еретические идеи и, главное, как он пришел к столь радикальному разрыву с господствующей религией и христианской картиной мироустройства? Мы знаем, что он был жадным читателем, покупал книги и выменивал их. В его руках побывало множество разных текстов: «Библия на народном языке», «Золотая легенда» Иакова Ворагинского, «Путешествия Джона Мандевилля», «Декамерон» Боккаччо и, вероятно, Коран, переведенный на итальянский язык в середине XVI в. При этом он подчеркивал, что никто его ничему не учил и он до всего дошел своим умом. Действительно, Меноккио не просто впитывал прочитанное, а пропускал его через фильтр собственных представлений и пересказывал на свой лад. До фриульского мельника явно доносились отзвуки протестантских идей — в частности, проповедь анабаптистов, которые в середине XVI в. приобрели немалое влияние в северной Италии. Они тоже настаивали на простоте слова Божьего, обличали церковные роскошества, отвергали таинства и культ образов, а некоторые из них отрицали догмат о Троице.

Еще один возможный источник построений Меноккио — натурфилософия падуанских аверроистов. Благодаря книгопечатанию, переводам с ученой латыни на итальянский или пересказу кого-то из знакомых их идеи могли стать известны пытливому самоучке из Фриули. Аверроизм — интерпретация Аристотеля в свете комментариев, сделанных в XII в. арабским философом Аверроэсом (Ибн Рушдом), — в Средние века был одним из главных источников скептицизма по отношению к христианскому Откровению. Аверроисты — в Париже XIII в. или в Падуе XIV–XVI вв. — утверждали, что индивидуальная душа смертна и что мир не сотворен в начале времен, а вечен. Их учение, которое церковные власти периодически осуждали, было не в самых простых отношениях с католической ортодоксией.

Защитной грамотой для аверроистов служил концепт «двойной истины». Выводы философии (то есть разума, воплощенного в Аристотеле) порой вступают в противоречие с истиной, явленной в Откровении. По их утверждению, в этих случаях подобает признать противоречие и выбрать сторону Откровения, поскольку оно даровано Богом. Хотя идея «двойной истины» на первый взгляд защищает церковное учение от критики со стороны философии, на деле она создает для разума нишу, в которой тот мог исследовать природу, не боясь выйти за рамки, заданные ортодоксией. Натурфилософия аверроистов, не отрицая Бога-Творца, вытесняла его на обочину и концентрировалась на исследовании вторичных причин — того, как устроен сотворенный мир.

Каковы бы ни были источники, из которых Меноккио черпал идеи, он не был ни анабаптистом, ни аверроистом. И в своем отрицании христианского Откровения и учения Церкви часто шел дальше, чем они. По гипотезе Гинзбурга, фильтр, через который он пропускал идеи, вычитанные в книгах или услышанные от более начитанных собеседников, следует искать не в ученой, а в народной культуре — в «крестьянском радикализме», который был намного старше Реформации. «На языке, не отделимом от христианских, неоплатонических, схоластических систем мысли, Меноккио пытался выразить идеологию примитивного, инстинктивного материализма, выработанную поколениями его крестьянских предков»[550]. Многие критики возражали Гинзбургу, что «крестьянский материализм» — это черный ящик, ведь нам о нем почти ничего не известно. Воззрения мельника-еретика действительно радикальны и целиком не сводятся ни к одному из известных тогда учений. Однако это скорее говорит о том, что Меноккио сам собрал их из элементов, почерпнутых в проповедях протестантов (анабаптистов и антитринитариев), отголосках катарских верований, натурфилософских теориях, которые преподавали в городах, или в Коране, где ветхо- и новозаветная история была описана совсем не так, как в Библии, а Иисус представал как пророк, а не как Бог во плоти[551].

Кто бы ни был прав в этом споре, случай Меноккио показывает, что скептицизм в делах веры в раннее Новое время существовал не только «наверху» общества — в кругу гуманистов или университетских профессоров, но и среди «простецов». И некоторые из них не просто уходили из Церкви, в которой родились, в какую-то из новых церквей или еретических групп, а ставили под сомнение системообразующие истины христианства.

Гораздо чаще, чем с открытым неверием или сомнением в фундаментальных догматах христианства, мы сталкиваемся со свидетельствами средневекового антиклерикализма: от карнавального смеха над духовенством, который знал свое время и место и не воспринимался клириками как покушение на основы, до яростной ненависти к Римской церкви и фронтальной атаки против ее институтов, которые приравнивались к ереси и преследовались церковными судами, а позже инквизицией. Причем граница между легитимной пародией и богохульной профанацией, конечно, была подвижна. Как пишет Динцельбахер, антиклерикализм мог быть связан с неверием, однако чаще, напротив, был проявлением религиозности — страха верующих, что дурное духовенство ведет свою паству не в рай, а в ад[552].

От антиклерикализма до неверия не один, а множество шагов. Не всякие выпады в адрес клириков скрывали последовательный антиклерикализм. Не всякий антиклерикализм приводил к разрыву с католической церковью. И уж точно в исключительных случаях разочарование в Церкви вело не в одну из ересей, а в никуда. Яростные выпады против церковного учения и духовенства, которые звучали из уст многих средневековых еретиков — от вальденсов и катаров до лоллардов и гуситов, — а в XVI в. были активизированы протестантами, обычно свидетельствовали о мощной тяге к сакральному и мечте о его очищении, а не о стремлении выгнать Бога из собственной жизни.

Однако если антиклерикализм вовсе не тождествен неверию, в обществе, где вера есть не только культурная норма, но и важнейшая социальная «сцепка», неверие, видимо, почти всегда замешано на антиклерикализме. Критика идей неразрывно связана с критикой институтов, которые их олицетворяют, проповедуют и используют для легитимации своего господства и монополии на истину.

К позднему Средневековью культ образов превратился в один из ключевых институтов католицизма. Бессчетные изображения обеспечивали присутствие сакрального в храме, в доме и в городском пространстве. Через них Церковь обращалась к пастве: учила, во что следует верить, предостерегала от грехов, обещала чудеса и указывала путь к Богу. Одновременно изображения помогали мирянам вступить в личные (молитвенные, мистические, магические) отношения с высшими силами, вне рамок богослужения и нередко в обход духовенства. Потому критика Рима и всех практик спасения, на которые опиралась легитимность Церкви, так часто обрушивалась и на культ образов.

Профанируя и уничтожая фигуры Христа, Девы Марии и святых, лютеране, кальвинисты и другие сторонники Реформации в XVI–XVII вв. атаковали власть духовенства в ее зримой конкретности. Но дело было не только в этом. Сам культ образов стал одной из главных линий противостояния между католиками и протестантами. В спорах об идолопоклонстве столкнулись конкурирующие представления о том, как духовное связано с материальным, где проходит граница между священным и мирским, как Бог действует в этом мире и как человек способен прийти к спасению.

Многие революции и гражданские войны, случившиеся в Европе и (бывших) европейских колониях за океаном в XVIII–XX вв., тоже сопровождались массовым уничтожением изображений: статуй правителей, символов, олицетворявших «старый порядок», или образов, на которые опиралась власть духовенства. Однако в эпоху политического иконоборчества изображения как таковые редко становились предметом полемики. Их атаковали (и сегодня продолжают атаковать) не потому, что кто-то считал власть неизобразимой или осуждал сам принцип репрезентации. Атака была направлена сквозь изображения — на тех властителей, те режимы или социальные группы, которые с их помощью утверждали свое господство.

Заключение

Снести нельзя оставить

Удар, который человек наносит по изображению — будь то каменная статуя, стоящая посреди площади, или миниатюра на пергаменном листе рукописи, — может быть направлен на разную «глубину». Существует немало классификаций иконоборческих действ и мотивов иконоборцев — некоторые из них кратко описаны во введении. Фабио Рамбелли и Эрик Рейндерс, разработавшие свою типологию на материале буддистских культур Азии, напомнили о том, что наряду с иконоборчеством «злым» и вредительским (malevolent iconoclasm) существует и «доброе», от большой любви (benevolent iconoclasm). Многие статуи, фрески или книжные иллюстрации страдают и гибнут, поскольку их (слишком) горячо почитают или пытаются улучшить.

В Средние века и раннее Новое время на Западе образы тоже атаковали, увечили и уничтожали со множеством разных — часто противоположных — целей. Кто-то выкалывал глаза святому на фреске, чтобы «убить» ненавистного идола, а кто-то — чтобы заручиться помощью небесного заступника и излечиться от болезни глаз. Какие-то фигуры на страницах рукописей остались без лиц, потому что кто-то специально выскоблил их ногтем или размазал намоченным пальцем. Так он пытался отомстить римлянам и иудеям, которые истязали Христа, или защититься от демонов, смотревших на него из миниатюры. Другие персонажи тоже теперь обезличены, поскольку кто-то в течение многих лет — из благочестия и любви — к ним прикасался пальцами и прикладывался губами. Результат очень похож или даже тождествен — цели и психологические механизмы различны.

Реальные практики не всегда укладываются в четкие схемы. Избивая статую святого, чтобы принудить его к помощи или наказать за то, что он остался глух к стольким мольбам, человек стремится повредить и навредить. Это явно malevolent iconoclasm. Однако им движет упование на силу святого, надежда на его поддержку или стремление его испытать. Образ повреждают, чтобы вступить в контакт с прообразом.

Большую часть практик, которые мы привыкли называть «иконоборчеством» в самом широком смысле, можно разделить на две большие группы. Чтобы не создавать новых терминов, назовем их условно A и Б.

А. Агрессия направлена на сам образ. Это требуется, если он догматически, идеологически либо морально неприемлем, должен быть исправлен или вовсе не имеет права на существование.

Вспомним о мусульманских ригористах, которые выскабливали лица на христианских или буддистских фресках, потому что изображать живое существо и тем более поклоняться изображению — грех[553]; кальвинистах, которые обезличивали фигуры Бога Отца, поскольку считали, что его вообще не подобает представлять в человеческом облике[554]; пуританах (в прямом или переносном смысле), которые зарисовывали нагие чресла персонажей на старинных фресках, миниатюрах или гравюрах, потому что рисовать половые органы — непристойно.

А1. Образ может попасть под удар, поскольку представляет взору то, что вообще не должно быть изображено, — невидимого и непостижимого Бога или «срамные места»: мужские или женские гениталии.

А2. Образы атакуют, когда что-то дозволено изображать, но только совсем иначе: представлять Троицу в облике человека с тремя лицами — грех, но можно ее показать как трех ангелов или трех мужей[555] (рис. 142). «Иначе» касается не только иконографии, но и материалов. В 1996 г. британский художник Крис Офили создал образ чернокожей Девы Марии. Ее правая грудь была сделана из куска высушенного слоновьего навоза. В 1999 г. работа была выставлена в Бруклинском художественном музее и спровоцировала скандал. Офили объяснял, что в Африке навоз олицетворяет плодородие и силу матери-земли. Тем не менее это не помогло (тем более что вместо ангелочков вокруг Богоматери летали фигурки из задниц, вырезанных со страниц порнографических журналов). Мэр Нью-Йорка Рудольф Джулиани пригрозил лишить музей финансирования, поскольку он оскорбляет верующих, а один из посетителей закрасил работу белой краской[556].

Рис. 142. Изображения Троицы как человека с тремя сросшимися лицами на одной голове (vultus trifrons) были распространены на исходе Средневековья и в раннее Новое время. Однако уже в XV в. стали звучать голоса, которые утверждали, что они представляют Бога как монстра и что так он слишком похож на дьявола. Эта иконография была осуждена папой Урбаном VIII в 1628 г. и папой Бенедиктом XIV в 1745 г. Однако до наших дней дошло немало подобных фигур.

Троица. Фреска в церкви Святой Троицы в Ракоше (Словакия), XIV в.

А3. Во многих случаях изображения атакуют потому, что они нарушают принятые границы, помещены в неверный контекст или вызывают неподобающую реакцию. Так, в XVI в. некоторые протестантские лидеры утверждали, что в церквях сценам из жизни Христа не место, поскольку там они легко становятся объектами поклонения и потворствуют идолопоклонству. Но их можно повесить или поставить дома — чтобы они напоминали о проповеди, страданиях и крестной муке Спасителя. Другой пример: изображение обнаженной в спальне или в музее никто не тронул бы. Однако, если его повесят у церкви, ему несдобровать, а скандал неизбежен. В обоих случаях главным триггером возмущения или агрессии становится не само содержание образа, а неподобающий, оскорбительный или кощунственный контекст, в котором он оказался.

Б. Зритель бьет не столько в изображение, сколько в того, кого оно представляет. Человека не волнуют споры об изобразимости невидимого или о том, насколько точно образ передает какую-то идею или доктрину. Важнейший катализатор таких атак — стремление через образ поквитаться с прообразом, выразить к нему свою ненависть. Это может быть конкретная персона: человек (живой или уже умерший) или сверхъестественное существо (бог, святой, демон). А может быть коллективная сущность: ненавистный режим, враждебный народ или чужая религия. Очень часто, атакуя изображение персоны, человек метит не столько в нее, сколько в некую силу, которую она в его глазах олицетворяет. Конечно, физической агрессии подвергаются не только фигуры людей, богов и демонов, но и знаки: герб, принадлежащий семейству изменников, крест, олицетворяющий власть духовенства, нацистская свастика или коммунистическая звезда. Однако чаще всего в истории все-таки атакуют антропоморфные образы: они сильнее воздействуют на воображение, с ними проще вступить в эмоциональный контакт, и в них чаще видят врага.

В разных культурах и в разные времена отношения между образом и прообразом осмыслялись множеством способов. На одном краю спектра находится идея присутствия изображенного (например, демона или святого) в его портрете или магическая связь, позволяющая через образ воздействовать на прообраз. Скажем, когда кто-то втыкает иголки в изображение политического противника или конкурента в борьбе за возлюбленную, тот, как считали, должен заболеть или умереть. На другом краю — чистая репрезентация, где присутствие если и подразумевается, то лишь символически. Портрет главы государства в присутственном месте или в кабинете чиновника олицетворяет лояльность верховной власти и указывает, чьим именем тут вершатся судьбы. Покушение на такой портрет может расцениваться как государственное преступление, но едва ли кто-то подразумевает, что удар по изображению как-то отразится на изображенном[557].

Политический культ все же отличается от религиозного, даже если их формы очень близки, а правителя (почти) обожествляют. В Древнем Риме перед изображениями императоров (сначала язычников, а потом и христиан) преклоняли колени, ставили лампады и свечи. Христианский культ образов потом унаследовал многие из этих жестов. Отказ от почитания императорского подобия означал оскорбление величества. На образ властителя, который физически не мог присутствовать в любом уголке своей империи, переносили почтение, полагавшееся прообразу. Такие изображения стояли или висели в административных зданиях, в театрах, на рынках. Образ императора воплощал его власть, делал ее зримой. Однако от статуй или переносных портретов на досках, которые рассылали по империи, вряд ли ждали, что через них далекий правитель (даже если его именовали «божественным» — divus) услышит обращенные к нему ходатайства, заговорит или явит какое-то еще чудо. Его присутствие в изображении все же было иного рода, чем присутствие одного из богов в культовой статуе или позже христианского святого — в иконе[558].

При этом магические и символические прочтения, само собой, могут сосуществовать или даже переплетаться друг с другом. Например, в обществе, где от статуй святых ожидают чудес, а втыкая иглы в фигурки, наводят болезни, практики правосудия и наказания тоже могли пропитаться магизмом[559]. Один из примеров — executio in effigie, то есть казнь куклы, изображающей беглого или уже умершего преступника либо политического противника (рис. 143). Она была призвана продемонстрировать неумолимость и торжество правосудия, от которого не уйти[560]. Однако вероятно, что, глядя на манекены, которых вздергивают на виселице или сжигают на костре, многие видели в этом действе атаку на тело преступника и на его душу (если он уже умер). Или, по крайней мере, чувствовали, что казнь изображения может как-то повредить изображенному.

Рис. 143. С 1678 по 1681 г. Англия была охвачена страхом перед католическим заговором. Англиканский священник Титус Оутс сфабриковал документ, подтверждавший, что «папистские» эмиссары и иезуиты планируют убить короля Карла II. Против католиков развернулись преследования, несколько участников мифического заговора были казнены. В парламент был внесен «Билль об отводе», призванный лишить права на престол брата короля Джеймса, герцога Йоркского, поскольку он был католиком. В Лондоне было организовано несколько пародийных процессий с участием актеров, которые изображали католических клириков: кардиналов, архиепископов, епископов, священников, иезуитов, доминиканцев и францисканцев, а также их пособников, якобы собиравшихся не только убить монарха, но и устроить в городе новый пожар. В конце процессии куклу, представлявшую ненавистного папу римского, кидали в огромный костер.

«Торжественная пародийная процессия папы, кардиналов, иезуитов, нищенствующих братьев и монахинь, запечатленная так, как она прошествовала через лондонский Сити 17 ноября 1680 года». Гравюра, опубликованная Джоном Оливером, Лэнгли Кертисом и Джоном Фоксом в 1680 г.

London. British Museum. № 1849, 0315.67

Например, в Англии времен Елизаветы I (1558–1603) известен ряд дел о покушениях на портреты королевы. В отличие от секуляризированного политического иконоборчества XX в., в раннее Новое время надругательство над ликом монарха часто оказывалось одновременно политическим выпадом и магическим актом. Восточный немец, который в 1949 г. под покровом ночи выколол глаза на портрете Сталина[561], вряд ли верил, что его атака нанесет вред усатому диктатору в далекой Москве. Английский же злоумышленник, который изготовил восковую фигурку, написал на ней слово «Елизавета» и пронзил ее спицами, видимо, рассчитывал навредить самой королеве. В 1591 г. был арестован и казнен за измену самозваный мессия Уильям Хакет, призывавший к низложению государыни. В частности, он был обвинен в том, что однажды изрезал острием портрет Ее Величества (метя прежде всего в сердце). Если верить памфлету, опубликованному после его казни, Хакет признался, что, покушаясь на портрет Елизаветы, стремился забрать ее силу и власть (to take away her whole power of her authoritie) и что вдобавок он — видимо, с той же целью — собирался выколоть глаза львам и драконам на королевском гербе[562].

Смутное ощущение или, напротив, уверенность, что образ причастен к прообразу, остается психологической основой многих атак даже в Новое и Новейшее время. Современные политические иконоборцы, тайно атакующие изображения вождей или публично свергающие их статуи после падения репрессивных режимов, вряд ли рассчитывают на то, что повреждение образа физически отразится на прообразе. Тем более что во многих случаях он уже давно умер, а главным объектом ненависти часто оказывается не столько конкретный человек, сколько вся политическая система или идеология[563].

И все равно участники протестов и революций методично обезличивают портреты или выкалывают им глаза — и этот жест дарует чувство освобождения. Тут можно вспомнить и то, как обезобразили каменные лица ветхозаветных царей, сбитых в 1793 г. с фасада парижского собора Нотр-Дам (потому что их еще со Средневековья часто принимали за французских королей и они воплощали силу монархии) (рис. 144)[564], и то, как в Венгрии во время восстания 1956 г. отбили голову колоссальной статуе Сталина (потому что она олицетворяла коммунистический режим и советский диктат).

Рис. 144. На фасаде собора Парижской Богоматери в первой половине XIII в. были установлены двадцать восемь статуй древнееврейских царей. Во время Французской революции их демонтировали и разбили на части. В 1977 г. двадцать одна голова и множество фрагментов тел были откопаны в одном из дворов в IX округе Парижа — теперь они выставлены в музее Клюни. Статуи, которые мы сегодня видим над западным порталом собора, были (вос)созданы в середине XIX в. во время реставрации, которую возглавлял Эжен Виолле-ле-Дюк.

Paris. Musée de Cluny

Любое — трехмерное и плоскостное, реалистичное или предельно условное — изображение человеческой фигуры воспринимается прежде всего как тело. Именно поэтому при всем разнообразии возможных мотивов для повреждения образов (лишить их скрытой силы; искоренить культ изображенного божества; стереть память о той или иной персоне; каким-то образом изменить статус изображения; подчинить побежденный народ через уничтожение его культурной памяти и т. д.) методы насилия над изображениями и человеческими телами так часто оказываются схожи или идентичны. Вот почему над антропоморфными образами устраивают (пародийные) судебные процессы, а потом их казнят, применяя к ним те же пытки и казни, что и к людям[565].

Отношения между насилием над изображениями и насилием над людьми, само собой, не сведешь к какой-то универсальной схеме. В одних случаях они подпитывают друг друга (уничтожая иконы/идолы, уничтожают иконопочитателей/идолопоклонников); в других — насилие над образами (частично) заменяет насилие над телами, в частности потому, что позволяет иконоборцам дать выход ненависти, которая могла бы обрушиться не на каменных, деревянных или бумажных, а на живых врагов.

Как писал Дэвид Фридберг, «тело на изображении теряет свой статус репрезентации; образ — это и есть само тело. Оно пробуждает реакцию: позитивную или негативную… Часто — или, скорее, почти всегда — мы продолжаем осознавать, что образ — это репрезентация. Однако для иконоборца эта ситуация выглядит особенно драматично. Он видит перед собой образ. Он представляет тело, к которому по какой-то причине настроен враждебно. Он либо воспринимает его как нечто живое, либо обращается с ним как с живым… В любом случае именно по этой причине он ощущает, что может каким-то образом уменьшить силу изображенного, уничтожив или изуродовав изображение»[566].

Стремясь через изображение расквитаться с изображенным или лишить образ (опасной) силы, его обезглавливают, обезличивают или ослепляют. Тем самым его лишают индивидуальности и демонстрируют, что это просто обломок камня, обрубок дерева или форма, написанная красками на доске.

На протяжении всей известной нам истории ненавистные или опасные образы уничтожали или скрывали от взора зрителя: каменные статуи разбивали; фигуры из дерева, сцены, написанные на досках, или книги с миниатюрами сжигали; настенные росписи соскабливали или замазывали. Однако не менее важна другая, родственная практика: изображение повреждают (статуе отсекают голову, персонажу на рельефе стесывают лицо, а фигуре на фреске выкалывают глаза) и оставляют на месте изуродованным. Как свидетельство его унижения и бессилия тех, кто его установил, кто ему поклонялся и для кого оно было дорого[567].

На средневековых миниатюрах, изображавших идолов, сокрушенных Богом или кем-то из христианских святых, мы нередко видим колонну, на которой торчат обломки ног. Осколки каменного тела еще летят вниз или уже лежат на земле. Надменный истукан развалился на части, а его ступни и голени, оставшиеся на месте, говорят зрителю: еще мгновение назад он был тут, а теперь его нет — и слава его прейдет вместе с ним (рис. 145). Тот же образ нам прекрасно знаком по истории политического иконоборчества XX в. Постамент, на котором стоят сапоги сброшенного вождя, — один из мощнейших символов многих протестных движений и революций (рис. 146).

Рис. 145. Бегство Святого семейства в Египет. На заднем плане идол, стоявший на колонне, при приближении младенца Христа разламывается надвое.

Молитвенник кардинала Альбрехта Бранденбургского. Брюгге, ок. 1525–1530 гг.

Los Angeles. The J. Paul Getty Museum. Ms. Ludwig IX 19. Fol. 47v

Рис. 146. Сапоги, оставшиеся от двадцатипятиметровой статуи Сталина, демонтированной в первый день Венгерского восстания 1956 г., превратились в самостоятельный мощный символ. Аналогично на некоторых средневековых изображениях можно увидеть колонну или алтарь, из которых торчат ноги низвергнутого идола.

Budapest. Open Society Archives

Руины, разрушенные или разрушившиеся статуи свидетельствуют о своем поражении или по меньшей мере о том, что народы, культуры или государства, которые их некогда возвели, утратили силу и ушли в прошлое[568]. На исходе Средних веков художники часто использовали образ разбитой или изуродованной статуи, чтобы показать превосходство веры над неверием, противопоставить христианство и язычество, христианство и иудаизм, «ветхий» еврейский закон[569].

Швабский мастер Лукас Мозер на алтаре Марии Магдалины (1431) из церкви в Тифенбронне изобразил храм, в котором причащается святая. На его портале установлена небольшая статуя Девы Марии с младенцем, а под ней — наклонившаяся вперед, словно падающая фигура какого-то античного божества. У него нет лица — оно стесано. Богоматерь держится прямо и царственно — полунагой идол готов упасть; она сверху — он под ней; она цела — он сломан и обезличен[570]. В конце того же столетия похожие визуальные метафоры часто использовал Иероним Босх. На центральной панели триптиха, посвященного святым отшельникам, он написал св. Иеронима в пустыне. Взор этого аскета и богослова обращен к распятию. За его спиной на земле лежит идол с отбитой рукой, которая сжимает саблю. Скорее всего, это символ поверженного язычества (рис. 147)[571].

Рис. 147. Иероним Босх. Святые отшельники (фрагмент), ок. 1495–1505 гг.

Venezia. Gallerie dell’Accademia

Даже образы, которые исчезли, все равно продолжают существовать — в памяти тех, кто их видел, в воображении тех, кому о них рассказывали. Пустой постамент или ниша, оставшаяся без статуи, забеленная стена, где некогда была фреска, книжная страница с грязными контурами от выскобленной или размазанной миниатюры, фотография, из которой вырезали чью-то фигуру, заставляют вглядываться в контуры исчезнувшего и гадать, что там когда-то было. В тех многочисленных случаях, когда образ был изуродован, уничтожен или демонтирован врагом, религиозным оппонентом либо политическим противником, его отсутствующее присутствие часто питает ресентимент и взывает к отмщению.

В этом плане судьба изуродованных или уничтоженных изображений похожа на историю архитектурных руин и разрушенных городов[572]. Как правило, их стремятся быстрее отстроить, чтобы залечить историческую рану, как можно скорее вернуться к нормальной жизни и восстановить преемственность с прошлым. Однако в наши дни фрагменты разрушенных зданий или даже руины кварталов порой оставляют как напоминания (лат. monumentum, от moneo — «напоминаю») о случившемся.

Во время Первой мировой войны город Реймс, где некогда короновали французских монархов, подвергся систематическим обстрелам немецких войск и к 1918 г. был на 80 % разрушен. Знаменитый собор, жемчужина готики XIII в., сильно пострадал, многие статуи были разбиты или изуродованы. Одним из главных символов реймсского мученичества и варварства «тевтонов» стал «улыбающийся ангел» (ок. 1240) с западного фасада[573]. 19 сентября 1914 г. во время немецкого обстрела он был обезглавлен горящей балкой, упавшей с лесов. Слепок его головы отправили на выставки, посвященные судьбе французского культурного наследия, которые проходили в Нью-Йорке, Буэнос-Айресе, Сантьяго и других городах. Фотографии готического ангела с легкой улыбкой печатали на открытках и почтовых марках. Обстрелы великого собора вызвали возмущенные отклики не только во Франции, но и за ее пределами. В России Осип Мандельштам написал короткое стихотворение «Реймс и Кельн», где есть такие строки: «Немецкие поют колокола: Что сотворили вы над реймсским братом?»

В XX в. во многих городах встал вопрос, что делать с огромными руинами и изуродованными памятниками. Восстанавливать все «как было», перестраивать на новый лад или что-то сохранить как напоминание о войне и ее жестокостях? Герберт Лэнгфорд Уоррен (1857–1917), декан архитектурного факультета Гарварда, предлагал рядом с разрушенным Реймсом построить новый город с копией собора, а сам собор сохранить как свидетельство немецкого варварства. Близкие идеи стали звучать и во Франции: собор, «павший в битве», должен превратиться в монумент самого себя, памятник солдатам, погибшим за отчизну. Эти проекты не были воплощены в жизнь. Реймс и его собор постепенно восстановили.

Однако музеефикацию руин реализовали в других городах, например в Ковентри (Англия), разрушенном немецкими бомбами 14 ноября 1940 г. Развалины собора Девы Марии (XIV–XV вв.) после войны законсервировали, а рядом воздвигли новый собор (1956–1962) в модернистском стиле. Во Франции после Второй мировой войны не стали восстанавливать городок Орадур-сюр-Глан. В 1944 г. немецкие войска в ходе карательной операции убили почти всех его жителей (642 человека). Опустевшие улицы с разрушенными домами превратили в монумент коллективного мученичества. Никакие статуи или абстрактные скульптурные формы не сравнятся по силе с таким городом мертвых, в котором каждый может легко представить свой город, свою улицу и свой дом. Руины, фрагменты, контуры, дыры и другие пустоты в ткани пространств и предметов, созданных человеком, — мощнейшие катализаторы эмоций и инструменты рефлексии. Вглядываясь в них, человек смотрит на себя, на других и на (свое) прошлое как никогда пристально.

Экскурс 1

Человек без лица. Еврейское искусство в тени второй заповеди?

Во второй части этой книги я говорил о том, как в Средние века владельцы псалтирей, часословов, житий святых и других рукописей атаковали демонов и грешников, изображенных на их страницах. Их фигуры пытались уничтожить целиком (превратив в грязное пятно, выскоблив или даже вырезав из листа), прицельно лишали лиц и выкалывали им глаза — ослепляли. Однако персонажи без глаз и лиц на Западе встречаются не только в христианских, но и в еврейских книгах. Повреждения были похожи, а цели, с которыми их нанесли, нет.

Иудейские общины существовали во многих королевствах и городах средневековой Европы. Евреи жили бок о бок с христианами и в то же время в стороне от них. Их разделяла стена взаимного недоверия и религиозных запретов. Еврейское меньшинство регулярно подвергалось притеснениям и кровавым преследованиям со стороны господствующего большинства. При этом история иудео-христианских отношений не сводится к полемике, демонизации, дискриминации и насилию. Между христианами и иудеями существовало множество — торговых, соседских и интеллектуальных — связей. Еврейские общины стремились сохранить свою идентичность и религиозную чистоту, но не могли не испытать влияния тех культур, которые их окружали.

В 1232–1233 гг. Иосиф бен Моше — богатый еврей, который перебрался из Ульма в Вюрцбург, — заказал рукопись с библейскими комментариями. В нее вошли толкования Раши (так принято называть Соломона бен Исаака из Труа, ум. 1105), а также других раввинов[574]. Перед главами и фрагментами из Торы, предназначенными для еженедельного чтения, мастер поместил рамки-инициалы, а в них — сцены из Библии: Ноев ковчег, жертвоприношение Авраама, сон Иосифа в Египте и т. д. Ни в одной из еврейских рукописей, созданных в предшествующие столетия на Западе и дошедших до наших дней, таких миниатюр нет.

До этого в еврейских книгах можно было увидеть геометрические узоры, нарисованные из крошечных, едва различимых букв. Этот визуальный прием известен как микрография. Так нередко записывали масору — указания, как читать и переписывать священный текст (рис. 148)[575]. Однако, насколько мы знаем, никто из иудеев, живших в Европе, не заказывал сюжетных миниатюр или «населенных» инициалов, какими в то время было принято украшать христианские манускрипты. В томе, который получил Иосиф бен Моше, до сих пор видны краткие инструкции, которые объясняли художнику, что и где следует рисовать. Они написаны на латыни, например: Somnium pharaonis — «Сон фараона». А значит, над инициалами работал христианский, а не еврейский мастер[576].

Рис. 148. Со временем крошечный текст масоры стали превращать не только в узоры, но и в фигуры (деревья, животных, людей), а порой и в маленькие сценки. Тут на полях главы 26 Книги Левит изображен охотник с соколом.

Пятикнижие. Германия, вторая половина XIII в.

London. British Library. Ms. Add. 21160. Fol. 181v

На листе 209v изображена история пророка Даниила и царя Навуходоносора (Дан., гл. 2 и 3). У всех персонажей: трех еврейских юношей, которых жестокий вавилонский владыка приказал бросить в огненную печь за отказ поклониться идолу; ангела, который их спас в пламени; самого крошечного тирана и его огромных воинов; золотого истукана из сна, который Навуходоносору истолковал Даниил; идолопоклонников, стоящих перед ним на коленях, — нет лиц (рис. 149)[577]. Изначально мастер нарисовал их как следует, но потом кто-то (сам заказчик, художник, которого он попросил о правках, либо кто-то из более поздних владельцев) тщательно выскоблил им глаза, носы и рты. На другом листе пророк Моисей стоит перед Господом. В иудейской традиции изображать Бога было категорически запрещено. Мы не знаем, как он там был показан, но сейчас на листе виден лишь контур, заполненный пустотой, — идеальный символ неизобразимости[578].

Рис. 149. Сборник библейских комментариев, созданный для Иосифа бен Моше, 1232–1233 гг.

München. Bayerische Staatsbibliothek. Cod. Hebr. 5/2. Fol. 209

Недорисованные, выскобленные или забеленные лица встречаются во многих еврейских манускриптах, созданных в XIII–XIV вв. в германских землях (у евреев-сефардов, живших в Испании, почему-то такого не было). Где-то обезличены все или почти все персонажи, где-то — лишь некоторые. Историкам редко удается объяснить, почему именно они, а не их соседи с той же страницы или с соседнего разворота. Однако мы почти наверняка знаем, что в еврейских рукописях изображенные оставались без лиц не потому, что кто-то хотел с ними поквитаться или, наоборот, из года в год любовно касался их лиц пальцами или губами. Дело прежде всего в сомнениях по поводу права вырезать в камне или писать красками человеческое лицо.

На протяжении столетий большинство иудейских авторитетов интерпретировало вторую заповедь «Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в водах ниже земли, не поклоняйся им и не служи им…» (Исх. 20:4–5; Втор. 5:8–9) как запрет не только на поклонение идолам и визуализацию невидимого Бога, но и на создание любых изображений людей и зверей. Однако столь жесткое толкование, которое делало невозможным иллюстрирование библейских текстов, не было единственно возможным. О границах дозволенного продолжали спорить.

В эпоху поздней Античности иудеи отвергали любой культ образов и противились попыткам установить в их городах (и тем более в Иерусалимском храме) статуи иноверных богов и правителей. Но к мозаикам или фрескам — двумерным изображениям, предназначенным для украшения, а не для поклонения, — относились гораздо терпимее. Религиозный аниконизм, отказ от создания изображений Бога, не означал отказа от изображений как таковых[579].

В 1932 г. археологи, работавшие в древнем городе Дура-Европос, расположенном в Сирийской пустыне, раскопали синагогу, построенную в III в. н. э. Это открытие перевернуло представление об истории еврейского искусства, поскольку ее стены были расписаны масштабными фресками на библейские сюжеты: жертвоприношение Авраама, Эсфирь и персидский царь Артаксеркс, падение филистимского идола Дагона и т. д. Важно, что и Авраам, и его сын Исаак изображены со спины — их лиц мы не видим. Не так хорошо известно, что многие персонажи в других сценах были кем-то ослеплены. Например, там, где Моисей во время странствий по пустыне пробивает в скале источник, чтобы напоить израильтян (Исх. 17:1–7; Числ. 20:1–13), кто-то выколол глаза ему самому и части фигур, символизирующих колена Израилевы[580]. Здание синагоги было разрушено персами, когда они взяли город в 256 г. н. э., и до того момента, когда его обнаружили археологи, оставалось погребено под обломками и землей. Поэтому мы можем быть уверены, что фрески кто-то атаковал еще в древности[581].

Существуют две базовые версии того, кто это мог сделать: ревностные иудеи (возможно, из других общин) или римские солдаты, оборонявшие город от персов и засыпавшие синагогу землей, чтобы укрепить стены. Как отмечает историк Кристофер Пирс Келли, большинство ослепленных фигур одето не в греческий, а в восточный костюм и на их телах процарапаны персидские надписи (возможно, их оставили иудеи из Персии). Потому он предположил, что эти граффити и одеяния, ассоциировавшиеся с врагом, спровоцировали римлян на ослепление многих персонажей росписи[582].

В эпоху поздней Античности иудеи — под влиянием римлян-язычников, а потом и христиан, среди которых они жили, — регулярно украшали свои молельные дома различными изображениями. Например, на территории древней Палестины были раскопаны синагоги в Бейт-Альфе (ок. 518–527 гг.) и в Нааране (ок. 550 г.), где на полу выложены мозаики с библейскими сюжетами и фигурами животных. В Бейт-Альфе сохранились сцена жертвоприношения Исаака и зодиакальный круг с греческим богом Гелиосом на колеснице-квадриге и персонификациями времен года. Не так давно мозаичный пол был раскопан в еще одной синагоге — в поселении Хукок, расположенном к северу от Тивериадского озера. Мы видим на нем Ноев ковчег, строительство Вавилонской башни, переход израильтян через Красное море, Самсона, несущего на плечах ворота Газы, а также персонажей, заимствованных из языческой иконографии, например купидонов. Сюжеты из Библии соседствуют с образами, пришедшими из господствующей греко-римской культуры.

Однако во второй половине VI–VII вв. иудеи постепенно перестали создавать, заказывать и использовать фигуративные изображения. Вероятно, это было связано и с отторжением христианского культа образов, и с экспансией ислама (еще одной «иконофобской» религии), которая началась в VII в. Некоторые мозаики в синагогах явно подверглись правке (со стороны самих иудеев или позже со стороны мусульман?). В Хирбет Сусии зодиакальный круг был заменен на геометрический орнамент, а от изображения Даниила во рву со львами остался только львиный хвост и буквы имени пророка. В течение многих веков ни на Востоке, ни на Западе не найти ни украшенных фресками или мозаиками синагог, ни еврейских рукописей с библейскими иллюстрациями[583].

Судя по тому, что нам известно сегодня, еврейское фигуративное искусство вновь возникло из небытия в XII–XIII вв.[584] С 1230-х гг. в германских землях среди евреев-ашкеназов, а несколько позже в испанских королевствах у евреев-сефардов появились рукописи, украшенные миниатюрами. На них изображались сюжеты из Ветхого Завета, различные ритуалы и подготовка к праздникам, например приготовление мацы для Песаха. А на полях, как в христианских манускриптах той поры, возникли маргиналии: реальные и фантастические животные, сцены охоты и т. д. Историки продолжают спорить о том, почему спустя столько столетий иудеи обратились к фигуративному искусству и кто — еврейские мастера или работавшие по их заказу мастера-христиане — создавал такие изображения.

Каковы бы ни были ответы на эти вопросы, очевидно, что новая еврейская иконография испытала огромное влияние христианской. Представляя ветхозаветные сюжеты, художники, работавшие над манускриптами, адаптировали к своим задачам многие приемы и знаки, которые были им знакомы по церковным росписям, алтарным панелям или книжным миниатюрам. На страницах еврейских рукописей появились ангелы с нимбами. Чтобы обозначить присутствие невидимого и неизобразимого Бога, в облаках стали рисовать длань. Манну небесную вслед за христианской иконографией нередко изображали в виде белых кружков, похожих на гостии. А сцены, где Моисей после убийства египтянина (Исх. 4:20) вместе с женой и двумя сыновьями бежит из Египта, нередко напоминают бегство Святого семейства в Египет от преследований царя Ирода (рис. 150)[585]. При этом многие образы из христианской иконографии не просто заимствовали, а переосмысляли — в духе еврейской мечты о грядущем освобождении от угнетения со стороны «гоев» и мессианском триумфе над всеми врагами. Новая еврейская иконография возникла в диалоге с христианской — и одновременно в противостоянии с ней[586].

150. Слева: Моисей уводит свою жену с двумя сыновьями из Египта.

Золотая Агада. Каталония, вторая четверть XIV в.

London. British Library. Ms. Add. 21160. Fol. 10v

Справа: Бегство Святого семейства в Египет.

Псалтирь. Париж или Реймс (?), ок. 1250–1260 гг.

London. British Library. Ms. Add. 17868. Fol. 19

В XIII столетии в европейских городах начали множиться книжные мастерские, где работали профессиональные переписчики и художники-иллюминаторы. Если до того большая часть рукописей создавалась в монастырских скрипториях, теперь появился светский рынок книг. А он уже был доступен и для иудеев. По гипотезе историка Эвы Фроймович, еврейская элита стала заказывать роскошные рукописи, украшенные миниатюрами, подражая христианской знати.

Однако насколько это благочестиво? Можно ли держать в доме изображения людей, даже если это ветхозаветные праотцы? На этот счет было слишком много сомнений и опасений. Потому, видимо, сами заказчики или позже кто-то из их единоверцев, к которым переходила рукопись, решали обезличить персонажей миниатюр. Нет лиц — нет идолопоклонства. Фроймович напоминает о древней процедуре под названием «битуль аводат кохавим» — «упразднение идолопоклонства». Она упоминалась в талмудическом трактате «Авода Зара» («Об иноземном поклонении»), а потом у Маймонида (ум. 1204) в своде еврейского закона «Мишне Тора» («Повторение Торы»). Чтобы иудей мог вступить во владение каким-то изображением, созданным иноверцами, сами идолопоклонники должны были его предварительно нейтрализовать. Поскольку в Талмуде речь шла о скульптурных изображениях, идолу требовалось отколоть кончик носа, мочку уха или кончик пальца либо стукнуть по лицу так, чтобы оно утратило изначальный облик. При этом, если идолопоклонник плевал перед изображением, рядом с ним мочился, кидал в него испражнения или волочил его по земле, то есть унижал, но не изменял его формы, это нейтрализацией не считалось[587]. Возможно, именно этот ритуал Иосиф бен Моше или кто-то другой провел с рукописью библейских комментариев, которую я упоминал выше[588].

Со временем евреи-ашкеназы выработали множество других приемов, которые позволяли им заказывать и создавать рукописи с иллюстрациями, не вступая в прямое столкновение с заветами своей веры[589]. В 1236–1238 гг. тот же Иосиф бен Моше приобрел еще один манускрипт. Это была роскошная трехтомная Библия с таргумами (арамейским пересказом) и масорой (грамматическим и лексикографическим комментарием). Сейчас ее принято называть Амброзианской — поскольку она хранится в миланской Biblioteca Ambrosiana[590]. Новый том, вероятно, был иллюминирован уже не христианскими, а еврейскими мастерами. И в нем, чтобы уйти от изображения лиц или нейтрализовать исходившую от них угрозу идолопоклонства, использованы другие приемы. Все они потом множество раз будут применены и в других иудейских рукописях[591].

Рис. 151. Моисей, который держит скрижали Завета, изображен без глаз.

Махзор. Хаммельбург, 1347–1348 гг.

Darmstadt. Universitäts- und Landesbibliothek. Cod. Or 13. Fol. 126

Рис. 152. Авраам, его сын Исаак и ангел, который не дал принести мальчика в жертву, изначально были изображены без глаз. Позже их дорисовали другими чернилами, а потом попытались выскоблить[592].

Махзор. Хаммельбург, 1347–1348 гг.

Darmstadt. Universitäts- und Landesbibliothek. Cod. Or 13. Fol. 202v

Рис. 153. Дрезденский махзор. Южная Германия, ок. 1290 г.

Dresden. Staats- und Universitätsbibliothek. Ms. Dresd.A.46.a. Fol. 202v

Где-то лица с самого начала оставляли пустыми (рис. 151, 152) или, нарисовав, забеливали; где-то всех или почти всех персонажей изображали со спины или в таком развороте, при котором лица не было видно[593]; где-то им надвигали на лица шлемы или шапки; а где-то их лица были закрыты длинными волосами[594]. Хорошим примером может служить одна из миниатюр в Дрезденском махзоре (ок. 1290) — молитвеннике, который содержал литургические тексты на Пурим, Песах и Шавуот (рис. 153). В сцене, где Моисей получает от Бога (мы видим лишь его длань) скрижали, а потом вручает их израильтянам, все персонажи изображены так, что их лиц или глаз не видно. У самого Моисея на глаза надвинут венок, а у трубящих ангелов — короны. Израильтяне показаны в таком развороте от зрителя, что их лица неразличимы. Одни стоят, повернувшись спиной, у других на глаза опущены шапки, а третьи закрывают лица руками[595].

Похожие приемы нередко встречаются и в христианской иконографии, только там у них был совершенно другой, часто антиеврейский, смысл. Синагогу, персонификацию иудейского закона, или иудейских первосвященников с фарисеями часто изображали «незрячими». Их глаза закрыты повязками, вуалями, капюшонами, обвивающимися вокруг головы змеями или лапами бесов, которые застилают им взор, чтобы они не узрели истину (рис. 154). То, что их очи скрыты, олицетворяет их духовное помрачение, неспособность или нежелание узреть свет христианской истины и признать в Христе Мессию[596].

Рис. 154. Торжествующая Церковь и понурая Синагога. Ее глаза застилает змей или дракон — привычная «маска» дьявола.

Петр Коместор. Схоластическая история. Лондон (?), 1283–1300 гг.

London. British Library. Ms. Royal 3 D VI. Fol. 93

Аналогично в католической иконографии время от времени встречались и персонажи, которые были развернуты к зрителю спиной. Например, в немецких рукописях «Всемирной хроники» Рудольфа фон Эмса так представляли самого Бога Отца, который беседовал с Моисеем, но не явил ему своего лица: «Человек не может меня увидеть и остаться в живых… Когда же будет проходить слава моя, я поставлю тебя в расселине скалы и покрою тебя рукою моей, доколе не пройду; и когда сниму руку мою, ты увидишь меня сзади, а лице мое не будет видимо» (Исх. 33:20, 22–23). Потому на иллюстрациях к этой сцене и к другому эпизоду, где Господь обратился к Моисею из пламени неопалимой купины, но тот «закрыл лице свое, потому что боялся воззреть на Бога» (Исх. 3:2–6), мастера порой представляли не лицо, а затылок Господа, окруженный золотым нимбом или огненным сиянием (рис. 155). Этот редкий прием напоминал о том, что, в отличие от Бога Сына, который принял человеческую плоть, Бог Отец никогда не являл своего облика. Он представал перед людьми под покровом горящего куста, огненного и облачного столпа, за которым израильтяне шли из Египта (Исх. 13:21), или пламени, пылающего на вершине Синая (Исх. 19:18). Однако сам Господь оставался незрим. Его невозможно представить и тем более изобразить[597].

Рис. 155. Рудольф фон Эмс. Всемирная хроника. Цюрих (?), 1340-е гг.

Zürich. Zentralbibliothek. Ms. Rh. 15. Fol. 87

На некоторых образах Тайной вечери часть апостолов была развернута спиной к зрителю. За этим решением не стоит искать символического подтекста — перед нами композиционные поиски. Мастера пытались разместить двенадцать учеников за круглым столом и показать сам стол так, чтобы мы увидели глубину пространства. Апостолы, чьих лиц мы не видим, ничуть не хуже тех, кто смотрит прямо на нас[598].

Однако чаще всего изображение со спины или в таком развороте, что зритель мог разглядеть лишь край щеки персонажа, явно указывало на то, что перед нами грешник или человек, как-то еще связанный с силами зла. Скажем, так нередко представляли воинов, которые истязают Христа или христианских мучеников. Они изо всех сил бьют, рубят и хлещут. Их удары ожесточенны, а тела вывернуты — так средневековые мастера демонстрировали звериную жестокость палачей[599].

Откроем французскую Морализованную Библию. На одном из ее листов нечестивая израильская царица Иезавель, угрожавшая пророку Илии за то, что он заколол пророков Вааловых (3 Цар. 19:1–3), выступает как олицетворение Синагоги, которая обрушилась с бранью на Христа[600]. В медальоне, где визуализируется этот комментарий, художник изобразил Синагогу как полунагую женщину с распущенными волосами. Вокруг ее головы, застилая ей взор, вьется змея. Нечестивица замахивается на Христа и развернута так, что мы видим лишь ее спину и правую щеку. Ее движения беспорядочны и агрессивны. И то, что мастер нарисовал ее со спины, явно усиливает негативное послание, заложенное им в этот образ (рис. 156).

Рис. 156. Царица Иезавель (вверху) и демоническая Синагога (внизу).

Морализованная Библия. Париж, вторая четверть XIII в.

Wien. Österreichische Nationalbibliothek. Cod. 2554. Fol. 53v

В еврейских рукописях, созданных в XIII–XIV вв. в германских землях, нежелание изображать и видеть человеческие лица было продиктовано религиозными запретами. И с пустым, затертым или закрытым лицом представляли не только злодеев, как царедворца Амана, решившего истребить всех евреев Персии (Есф., гл. 1–10), но и праведников или ангелов, посланных Богом с небес. Разные методы обезличивания персонажей легко сочетались на страницах одной рукописи, а порой и на одной миниатюре. В той же Амброзианской Библии одни лица стерты или записаны белым. Часть фигур изначально была изображена к нам спиной, а в нескольких случаях их потом скорректировали — вместо лиц нарисовали затылки. Теперь получается, что их тела развернуты к зрителю, а головы — от него[601].

Наконец, во многих ашкеназских рукописях той поры — в Вормсском махзоре (Вюрцбург, 1272), Лейпцигском махзоре (Южная Германия, ок. 1320) или Птицеголовой агаде (Майнц, ок. 1300) — был применен еще один прием, который не перестает интриговать историков. Персонажи там изображены не с человеческими, а со звериными (львиными, бычьими, оленьими, медвежьими и др.) или птичьими головами, «надетыми» на человеческие тела[602]. Их руки и ноги полностью антропоморфны. В этом они не похожи на гибриды или народы-монстры, которые были так распространены в средневековом искусстве.

В христианских рукописях, о которых мы говорили выше, часто трудно понять, почему кто-то из читателей решил обезличить одного демона или грешника, но притом пощадил другого. С деформацией лиц в еврейских манускриптах все обстоит еще сложнее. В одних рукописях со звериными или птичьими лицами изображаются все персонажи, в других — только некоторые, и логику этого выбора понять часто не удается. Историки находят какие-то закономерности (мужчины/женщины; евреи/неевреи; позитивные/негативные персонажи), но они обычно работают в пределах какой-то одной рукописи и почти всегда допускают важные исключения, которые уже объяснить не выходит.

К примеру, в Трехчастном махзоре (ок. 1325) у мужчин чаще всего человеческие лица, а у женщин — зооморфные. Это прекрасно видно в сцене, где Моисей получает от Бога скрижали Завета. И сам Моисей, и его брат Аарон, и другие мужчины-израильтяне предстают с человеческими лицами, а стоящие за ними женщины — со звериными и птичьими (фигура незримого Бога, само собой, не видна) (рис. 157)[603]. Тот же принцип применен еще в нескольких сценах. Однако это правило работает не везде: в других местах мужские фигуры получают звериные головы, а женщины — обычные, человеческие. Так, в инициале, который открывает поэму в честь первого дня Суккота, мужчина, держащий растения, связанные с этим праздником (этрог и лулав), похож на птицу[604].

Рис. 157. Трехчастный махзор. Южная Германия, ок. 1325 г.

London. British Library. Ms. Add. 22413. Fol. 3

В Птицеголовой агаде у евреев во всех сюжетах головы птичьи, а у остальных персонажей (египтян, ангелов или персонификаций светил) — человеческие. На развороте 24v–25 изображено войско фараона (восемь рыцарей и их слуги), которое преследует израильтян. Агада — это сборник молитв, благословений и фрагментов из Торы, который читали (и до сих пор читают) во время седера — пасхальной трапезы. Важно, что праздник Песах посвящен воспоминанию об исходе из Египта. И каждый еврей должен был ощутить, что Господь освободил из рабства не только его предков, но и его самого. На иллюстрации в Птицеголовой агаде над египетским войском реет знамя Священной Римской империи: черный орел на золотом фоне. Эта деталь соотносила древних угнетателей с современными — христианами. Лицо фараона выскоблено, а у его воинов глаза, носы и другие черты тоже частично или полностью стерты (рис. 158)[605].

Рис. 158. Птицеголовая агада. Южная Германия, ок. 1300 г.

Jerusalem. Israel Museum. Ms. 180/57. Fol. 25

Пытаясь объяснить, откуда пришла идея заменять лица персонажей на звериные и птичьи, историки выдвинули множество теорий. В Амброзианской Библии 1236–1238 гг. на одной из миниатюр запечатлено пиршество пяти праведников в райском саду (рис. 159). Все они одеты в роскошные одеяния и золотые короны, только лица у них не человеческие, а зооморфные: как у осла, медведя, орла, льва и оленя или тельца. В 1930–1940-х гг. польский историк София Амейсенова выдвинула предположение, что эти фигуры были вдохновлены древними представлениями о звероголовых божествах и астрологической символикой — изображениями деканов в облике человеческих фигур со звериными головами[606]. По ее версии, иконографические «родственники» еврейских праведников — христианские образы евангелистов с головами орла (Иоанн), тельца (Лука) и льва (Марк) (рис. 160, 161, 162), а также святые-зоокефалы, как св. Христофор. Ведь его на Востоке христианского мира часто представляли как псоглавца[607]. Потому и в еврейских рукописях головы зверей и птиц якобы указывали на особую праведность тех, кто с ними изображен.

Рис. 159. Амброзианская Библия. Вюрцбург, 1236–1238 гг.

Milano. Biblioteca Ambrosiana. Ms. B 32. Fol. 136

Рис. 160. Евангелист Иоанн.

Книга перикоп из монастыря Санкт-Эрентруд (Зальцбург), ок. 1140–1160 гг.

München. Bayerische Staatsbibliothek. Ms. Clm 15903. Fol. 10v

Рис. 161. Изображения евангелистов с человеческими телами и звериными головами были очень распространены на Западе в раннее Средневековье. Однако потом они стали редкостью. Один из сюжетов, где они сохранились, известен как Мистическая мельница. В его базовом варианте Матфей, Лука, Марк и Иоанн сыпят в жернова зерно — Слово Божье. Ниже из мельницы выходят гостии, которые в таинстве евхаристии пресуществляются в тело Христово. Здесь же евангелисты сразу приносят на мельницу белые гостии с изображенным на них распятием.

Нюрнберг. Витраж в церкви св. Лаврентия (Лоренцкирхе), 1481 г.

Рис. 162. В этом инициале, открывающем текст Евангелия от Иоанна, он изображен не в привычном виде орла или орла с человеческой головой, а как более сложный гибрид — орел с человеческой головой и второй, орлиной, головой на крыле.

Библия. Цюрих (?), ок. 1260–1280 гг.

Aarau. Aargauer Kantonsbibliothek. MsWettF 2. Fol. 70

Американский медиевист Мейер Шапиро высказал другую, но идейно близкую гипотезу. Поскольку клювы, с которыми там изображены фигуры, очень напоминают орлиные, он предложил искать ключ в библейских строках, где Господь, спасающий свой народ, уподобляется орлу, который «носится над птенцами своими, распростирает крылья свои, берет их и носит их на перьях своих» (Втор. 32:11; ср.: Исх. 19:4)[608]. Однако даже если создатели этих миниатюр действительно имели в виду орлов, а не других птиц, непонятно, почему в некоторых рукописях с такими головами предстают не только праведные израильтяне, но и грешники. Например, в Птицеголовой агаде вместе с египтянами, у которых лица человеческие, евреев преследуют два персонажа с птичьими клювами (см. рис. 158). Это, видимо, Дафан и Авирон, которые возроптали против Моисея и Аарона, обвиняя их в том, что те зря увлекли народ из Египта: «Разве мало того, что ты вывел нас из земли, в которой течет молоко и мед, чтобы погубить нас в пустыне? и ты еще хочешь властвовать над нами!» (Числ. 16:12–14). По преданию, они остались под властью фараона и вместе с ним отправились на преследование соплеменников.

Другие историки стали искать истоки звериных и птичьих голов в христианской полемике с иудаизмом и в еврейских попытках дать на нее ответ. Генрих Штраус предположил, что хищные клювы — это вариация на тему крючковатых носов, которые с XIII в. в католической иконографии превратились в устойчивый маркер иудеев (а также других иноверцев, еретиков и демонов) (рис. 163). Чтобы дать отпор негативным стереотипам, евреи якобы сами взяли их на вооружение, но трансформировали: носы превратились в клювы[609]. Правда, эта гипотеза не объясняет, почему в некоторых рукописях — как Махзор Лауда (ок. 1260) — птичьи или звериные головы все равно соседствуют с пустыми лицами. В этом манускрипте мастер старательно избегал фронтальных изображений, показывал своих персонажей в профиль и балансировал на грани между антропоморфным и зооморфным. Он рисовал людей с вытянутыми губами, которые делали их похожими на птичьи клювы, или со странными подбородками, из-за которых человеческие лица больше напоминали львиные или собачьи морды[610].

Рис. 163. Распятие. У части еврейских старейшин и фарисеев, а также у воина Стефатона, который протянул Христу губку, пропитанную уксусом с желчью, изображены хищные крючковатые носы, а также темные лица. Эти детали подчеркивают их злобу, коварство и духовное помрачение.

Псалтирь Хута. Северная Англия, последняя четверть XIII в.

London. British Library. Ms. Add. 38116. Fol. 11v

Наконец, Рут Меллинкофф, известный исследователь средневековых дискурсов инаковости, выдвинула еще более радикальное объяснение. По ее версии, изображения иудеев с птичьими или звериными головами действительно связаны с христианской полемикой против иудаизма. Но это вовсе не ответ самих евреев на изображения, которые их изобличали и высмеивали, а еще одно издевательство со стороны католиков. Многие еврейские рукописи украшали христианcкие мастера. Пользуясь тем, что заказчики не были знакомы с визуальными кодами церковной иконографии, они стали представлять персонажей-иудеев с головами разных нечистых животных: свиней, ослов, псов и т. д. Например, в Трехчастном махзоре, который, по этой версии, тоже был иллюминирован в христианской мастерской, мужчин изобразили в профиль и в высоких еврейских шапках — юденхутах. В католическом искусстве обе детали могли вызывать негативные ассоциации. Для обличения женщин-евреек каких-то специальных знаков не было. Поэтому их решили сделать звероголовыми[611]. Теория Меллинкофф подразумевает, что заказчики-иудеи были настолько наивны, что просто не обратили внимания на то, что их праотцев и их самих отчего-то решили представить в странном животном обличье. А это звучит совсем неправдоподобно.

В истории с птичьими и звериными головами в еврейских рукописях остается много загадок. Непонятно, по какому принципу одним персонажам решили придать облик гибридов, а другим — нет, почему одних обезличивали, а других оставляли в целости. Однако большинство странностей с лицами, скорее всего, объясняется спорами вокруг второй заповеди и того, что следует считать идолопоклонством. Вопрос о легитимности изображений был важен не только для организации еврейской жизни (можно ли украшать синагоги и рукописи фигурами животных, растений и тем более людей, дозволено ли владеть такими образами), но и для отношений с христианским большинством. Со времен поздней Античности и раннего Средневековья контакты между иудеями и язычниками регулировались трактатом «Авода Зара», который входил в Талмуд. Его цель состояла в том, чтобы сохранить идентичность и ритуальную чистоту иудеев, живущих в окружении иноверцев, воздающих культ образам.

После появления двух других монотеистических религий (христианства и ислама) перед иудеями встал вопрос о том, как к ним относиться и как строить с ними отношения. Следует ли воспринимать их приверженцев как идолопоклонников или как «сынов Ноя» («ноахидов»), которые соблюдают семь заповедей, данных в Торе всему человечеству. В их число входил и запрет на идолопоклонство. В случае ислама ответ был довольно прост, поскольку мусульмане явно были монотеистами и не почитали никаких изображений. С христианством все оказалось сложнее. Там существовал догмат о Троице, вызывавший у иудеев сомнения: действительно ли христиане почитают одного Бога? Хотя исходно они обличали язычников за почитание изображений, позже у них возник свой культ образов: написанных красками на стенах и досках, а потом на Западе и трехмерных — скульптурных распятий и статуй святых. Потому вероятно, что отказ иудеев от любых форм фигуративного искусства, случившийся в VI в., был реакцией на культ икон, который тогда утвердился в Церкви.

Вопрос о том, являются ли христиане идолопоклонниками, был не просто умозрительным упражнением. Ответ на него определял, как далеко евреи могут зайти в своих отношениях с ними. Так, если язычники совершают возлияния вина перед идолами, иудеям было запрещено пить и продавать вино, которое те производят. Сравнительно небольшие еврейские общины Запада были не в состоянии выжить без взаимодействия с христианским окружением, прежде всего без торговли с ним. Потому они нуждались в ослаблении традиционных ограничений. Раши, один из самых авторитетных комментаторов Талмуда и Танаха, жил в XI в. в Труа — столице Шампани. По его словам, местные язычники (то есть католики) не используют вина для возлияний перед статуями. А значит, евреи могут от них принимать вино в оплату долгов. В XII–XIII вв. среди иудейских авторитетов стала все чаще звучать мысль о том, что современные христиане — не совсем идолопоклонники или идолопоклонники, отошедшие от своего пагубного культа[612].

Но как быть самим евреям? Можно ли им украшать синагоги и рукописи какими-либо изображениями? Тут существовали разные мнения. Были сторонники жесткой линии. Например, рабби Элиаким бен Иосиф из Майнца приказал уничтожить витражи со львами и змеями, которые в 1152 г. установили в новой синагоге в Кёльне, а рабби Иегуда бен Шмуэль (ок. 1150–1217), лидер мистического движения «Хасидей Ашкеназ», не только осуждал украшение рукописей фигурами людей и животных, но и выступал против давней практики записывать примечания-масору крошечными буквами так, что фразы изгибаются в форме птиц, зверей и деревьев[613].

Существовал и альтернативный взгляд. Многие знатоки еврейского права полагали, что библейский запрет относился только к трехмерным объектам — статуям, а плоские изображения, которые созданы не для поклонения им, а для украшения, вполне допустимы. В конце XIII в. Меир бен Барух из Ротенбурга (ум. 1293), самый авторитетный ашкеназский раввин того времени, утверждал, что махзоры не подобает украшать фигурами зверей и птиц, поскольку они отвлекают сердца от Отца Небесного, то есть от молитвы. Однако такой декор не нарушает вторую заповедь. Идолопоклонство начинается там, где люди изготавливают трехмерные образы и создают скульптурные изображения лица, а плоские фигуры, написанные красками, не являются идолами. «Даже еврею позволено создавать образы с помощью красок… но запрещено делать скульптурное изображение целого лица». В начале XIV в. рабби Яков бен Ашер (ок. 1270–1343), который бежал от антиеврейских преследований из Германии в Испанию, в галахическом своде «Арбаа турим» («Четыре ряда») утверждал, что запрет представлять человека или дракона применим там, где его показывают со всеми частями тела. Но голова без тела или тело без головы дозволены[614].

Видимо, на фоне таких дискуссий еврейские мастера, заказчики рукописей, их последующие владельцы и читатели стали экспериментировать с приемами, которые позволяли примирить древние запреты с новым интересом к визуальному. Чтобы нейтрализовать образы, которые им казались религиозно сомнительными, и обезопасить себя от любых обвинений в идолопоклонстве, они пытались уйти от изображения лиц. В одних случаях они выскабливали уже написанный образ и оставляли вместо лица пустой овал без глаз, носа и рта; в других — сразу же представляли персонажей со спины или с лицами, скрытыми за головным убором или прической; порой человеческие головы заменяли на звериные или птичьи.

При этом во многих случаях такие методы совмещались на страницах одного манускрипта. Их создателям приходилось решать, как показать израильтян, а как — их врагов-язычников; следует ли как-то противопоставлять праведников и грешников; не слишком ли опасно мужчинам (а рукописи почти всегда предназначались для них) смотреть на изображения женских лиц. Все эти вопросы явно пересекались, и мы, увы, лишь можем догадываться, как на них отвечал тот или иной мастер. Однако время шло — еврейские художники, жившие в германских землях, из поколения в поколение украшали рукописи библейскими иллюстрациями, изображали праздничные ритуалы и порой повсевдневные сценки, а на полях рисовали охотников, преследующих добычу (некоторые историки видят в них аллегорическое обозначение иноверцев, угнетающих евреев), или странных гибридов. Присутствие на листе человеческих фигур, которое поначалу было в новинку и вызывало столько сомнений, стало привычным делом.

На исходе Средневековья рукописи, а вслед за ними печатные издания, брачные контракты, витражи, надгробия, футляры для свитков торы, магические амулеты, блюда и другие предметы регулярно украшали изображениями зверей и людей. Эти фигуры не соотносили с христианскими или древними идолами, а потому обычно считали допустимыми. Объемные изображения вызывали больше подозрений, чем плоские. Некоторые раввины разрешали использовать образы животных и растений, но настаивали на том, что фигуры людей следует представлять «неполными»: в профиль, а не анфас, только бюсты и торсы[615]. Однако лица на еврейских изображениях перестали деформировать и скрывать. Люди-птицы и люди-звери тоже исчезли.

Экскурс 2

Невидимые непристойности

Вернемся к средневековым христианским рукописям. Перелистывая их страницы, многие читатели атаковали фигуры демонов и грешников, которых они боялись и ненавидели. Однако у их частной войны со злом и грехом был еще один объект — «непристойности». Они выскабливали, размазывали, закрашивали или вырезали из книг изображения обнаженных тел, фигуры любовников (даже если они были скрыты одеялом) и даже губы, сомкнутые в поцелуе (рис. 164). Где-то под удар попадали образы, явно связанные с чувственностью, где-то — обнаженные тела, которые по замыслу не должны были вызывать эротический отклик (как фигуры Адама и Евы в Эдеме), но в какой-то момент стали казаться слишком откровенными и опасно соблазнительными. Попробуем разобраться.

Рис. 164. Исчезнувший поцелуй. На первом листе рукописи с житием английского короля Эдуарда Исповедника (1042–1066) кто-то внизу изобразил целующуюся пару. У мужчины и женщины вьющиеся волосы и грубоватые лица. Неизвестный читатель выскоблил изображение ровно там, где их губы сходятся.

Житие Эдуарда Исповедника. Лондон, ок. 1250–1260 гг.

Cambridge. Trinity College. Ms. Ee.3.59. Fol. 3

У христианства всегда были непростые отношения с телом и особенно с сексуальностью[616]. С одной стороны, в нем была очень сильна аскетическая традиция: обличение и умерщвление плоти, критика чувственных удовольствий, идеал девственности, противопоставление бессмертной души и смертного тела, источника искушений. В эпоху, когда христианство стало официальной, а потом и единственной дозволенной религией Римской империи, последователи Иисуса из Назарета принялись атаковать и уничтожать языческих идолов — статуи греко-римских богов и героев. Известно, что их разбивали, обезличивали или вырезали на их лицах кресты. Вдобавок персонажам, которые были изображены обнаженными, нередко отбивали или стесывали гениталии[617]. Клирики из века в век обличали образы, которые могут разжечь в зрителе (почти всегда имелся в виду мужчина) греховные страсти. Плоть требовалось обуздать и, насколько возможно, скрыть от чужого взгляда. Все, что (потенциально) связано с сексом, подлежало регламентации и контролю со стороны духовенства.

С другой стороны, ни церковный дискурс о теле, ни тем более весь спектр практик, теорий и образов, которые существовали в культуре Средневековья, не сводятся к осуждению чувственности. Наряду со взглядом на плоть как на источник соблазнов и чуть ли не врага души, который был характерен для монахов-аскетов, c XII в. стали утверждаться представления об их «единении» (unibilitas) или «дружбе» (amicitia), о том, что плоть не темница души, а ее обиталище. Следуя античным теориям о гармонии микрокосма и макрокосма, тело человека нередко описывали как образ всего сотворенного мира, вселенную в миниатюре.

В отличие от богословов, склонных к дуалистическому взгляду на природу человека, Фома Аквинский в XIII в. охарактеризовал душу как «субстанциальную форму» тела. Это означало, что душа вовсе не автономная сущность (суть человеческого), которая временно пребывает в оболочке плоти. Человек — это не (временный) союз двух отдельных субстанций, а неразделимое единство формы-души и материи-тела. Без тела душа не способна достичь максимального совершенства. Душа, соединенная с телом, — это более полный образ Бога, чем душа, отделенная от него. Богословы-схоласты рассуждали о безгрешных телах Адама и Евы до грехопадения и о совершенных, сияюще-одухотворенных, но при этом вполне материальных телах, которые в конце времен обретут воскресшие праведники[618].

Проповедники с кафедры грозили прелюбодеям адскими муками и напоминали о том, что за искушениями плоти маячит тень дьявола. Однако с XII–XIII вв. рыцарство было увлечено куртуазной поэзией. Она предлагала альтернативу аскетическому идеалу, который продвигало монашество, воспевала чувственное томление почти как религиозное чувство и описывала гениталии и соитие на языке метафор — как в «Романе о Розе». Кроме того, нельзя забывать о смеховой культуре — от французских фаблио до итальянских новелл. В этих текстах, бытовавших не только среди простолюдинов, но и в кругу их господ, постоянно звучали шутки, связанные с телесным низом и сексом, а порой вульвы и фаллосы превращались в самостоятельных персонажей.

Откроем, к примеру, немецкую новеллу «Турнир монашек» (Das Nonnenturnier), которая была написана в XV в. Рыцарь, который пользовался огромным успехом у дам, но со всеми спал всего один раз, оскорбил одну из них, отказавшись снова с ней встретиться. Чтобы поквитаться, она убедила его, что, если он себя оскопит, любовь к нему женщин лишь станет сильнее. Потом его пенис, превратившись в самостоятельного персонажа, упрекнул рыцаря в неблагодарности. Мол, всеми своими успехами он обязан ему, мужскому достоинству, но не ценит его как следует. В итоге рыцарь себя кастрировал, а пенис, обретя свободу, отправился в монастырь. Там он в течение года прятался под лестницей, а потом решил погибнуть, выйдя к монахиням. Однако они его не казнили, а «наказали» — унесли к себе в кельи, где ему отдались. После этого между ними разгорелось соперничество. Одна послушница напомнила, что имущество, принесенное в обитель, принадлежит всем сестрам. Аббатиса решила организовать турнир, где призом был пенис. Монахини собрались на лугу и вынесли на подушечке вожделенный трофей. Однако в ходе побоища кто-то его украл, и он никому из них не достался[619].

В отношении к телу и с телом, к наготе и сексу средневековая культура далеко не была монолитна. Монахи-аскеты и проповедники-моралисты неустанно напоминали о том, что сладострастие ведет в ад и следует помышлять не о смертной плоти (она все равно превратится в гниющий труп и истлеет в могиле), а о спасении души. Однако параллельно звучали и другие голоса, которые поэтизировали чувственное томление, обсуждали плотскую любовь и деторождение на языке греческой и арабской медицины или превращали секс, окруженный столькими запретами, в главную тему (скабрезных) шуток, повод для смеха, а не для страха и стыда. Эта разнонаправленность видна и в средневековом искусстве.

Нагота: грех и праведность

Вопреки расхожему представлению, средневековая иконография вовсе не сторонилась наготы. Нагота не обязательно соотносилась с чувственностью или вожделением и далеко не всегда ассоциировалась с пороком[620]. Этой эпохе, конечно, был чужд античный культ совершенного тела[621]. Однако от Средних веков дошло немало изображений частично или полностью обнаженных фигур — прежде всего мужских. У одних гениталии были скрыты, у других хорошо видны или даже специально подчеркнуты. Многие из них были далекими «потомками» древних атлантов, купидонов, тритонов и других персонажей греко-римской мифологии, которые сохранились как элементы декора. В книжной миниатюре Каролингского возрождения можно найти персонификации природных стихий или небесных светил, выдержанные в позднеантичном духе — как (полу)обнаженные мужчины и женщины[622]. Со временем в западнохристианской иконографии стало появляться все больше фигур и сцен, где нагота явно демонизировалась и применялась для обличения сладострастия и других пороков плоти. Однако даже в эпоху Григорианской реформы (XI в.) с ее морализмом и «презрением к плоти» все не сводилось к дидактике.

Круг персонажей, которых в Средние века представляли c обнаженными гениталиями, необычайно широк. Тут и «эксгибиционисты», вырезанные на стенах многих романских и готических храмов, а порой и частных домов (женщины, раздвигающие ноги, чтобы показать вульву, и мужчины с эрегированными фаллосами), и антропоморфные фаллосы или вульвы, превратившиеся в самостоятельных персонажей (wandering genitalia). Их в XIV–XV вв. нередко изображали на небольших значках из металла, которые принято называть эротическими, сексуальными, пародийными или карнавальными (рис. 165)[623]. В инициалах, украшавших манускрипты XII в., нетрудно найти голых юношей и мужчин, которые сражаются с дикими зверями или вплетаются в орнамент как части буквы. Среди маргиналий, которые заполнили книжные поля в XIII–XV вв., тоже было немало обнаженных мужских фигур. Они кувыркались вместе с обезьянами, сражались с монстрами, демонстрировали читателю свой зад или выставляли напоказ огромные фаллосы. Этих загадочных персонажей можно было увидеть в псалтирях, часословах, литургических и правовых манускриптах, которые заказывали монархи, знатные сеньоры, князья церкви и просто состоятельные клирики (рис. 166)[624]. Историки спорят о значении «срамных» образов. В них видят обличение пороков плоти, апотропеи, от которых ждали защиты от сил тьмы, и фигуры, скорее призванные смешить. В большинстве случаев точно сказать невозможно.

Рис. 165. Три фаллоса несут носилки, на которых, словно реликварий с мощами или статуя святого, установлена вульва в короне. Этот образ, видимо, олицетворял власть женщины над мужчиной, задумывался как пародия на религиозные процессии и паломничества или высмеивал людей, которые превращают паломничество в охоту за радостями плоти и новыми сексуальными партнерами. Кроме того, некоторые историки предполагают, что значки с изображением фаллосов и вульв могли служить амулетами — защищать своих владельцев от демонов, сглаза и прочих опасностей.

Значок, найденный в Брюгге (Бельгия), 1375–1450 гг.

Langbroek. Сollectie Familie Van Beuningen. № 652

Рис. 166. Мужская нагота. Инициалы и маргиналии из богослужебных и юридических рукописей XII–XIV вв.

Vendôme. Bibliothèque municipale. Ms. 20. Fol. 201v; Dijon. Bibliothèque municipale. Ms. 497. Fol. 111; Verdun. Bibliothèque municipale. Ms. 107. Fol. 107v; Angers. Bibliothèque municipale. Ms. 339. Fol. 301; Paris. Bibliothèque Sainte-Geneviève. Ms. 10. Fol. 277

Сегодня телесность и сексуальность — одни из главных тем, о которых пишут историки, в том числе и медиевисты. Однако в XIX, да часто и в XX в. эти сюжеты были фактически табуированы. Сталкиваясь со средневековыми изображениями «непристойностей», которые были несовместимыми с их представлением о христианской культуре и церковной иконографии, исследователи нередко отказывались их замечать[625]. Кто-то из смущения переходил на медицинскую латынь или описывал эти предметы столь уклончиво или неточно, что невозможно было понять, о чем идет речь. Средневековые фаллические амулеты или значки с изображением мужских и женских гениталий нередко именовали античными или «языческими»[626]. На деревянных креслах каноников в церкви св. Петра в Ойрсоте (Нидерланды) в начале XVI в. был вырезан шут, держащий в руках здоровенный пенис. Как это часто случалось со столь неудобными изображениями, в описании убранства храма, вышедшем в 1941 г., эта фигура не проиллюстрирована, а в тексте фаллос — по невнимательности или из стыдливости? — описан как горшок или свиной мочевой пузырь[627].

Рис. 167. Luxuria. Капитель в аббатстве Сакра-ди-Сан-Микеле (Пьемонт, Италия), XII в.

Рис. 168. В европейской культуре последних столетий женская грудь — один из главных эротических символов. Она обычно обнажена на изображениях, которые говорят о чувственности или прямо призваны вызвать у зрителя-мужчины возбуждение. Очень многое указывает на то, что в культуре Средневековья, и в частности в церковной иконографии, грудь не была так сексуализирована и скорее ассоциировалась не с усладами плоти, а с кормлением.

С XII–XIII вв. на Западе стали появляться изображения, на которых младенец Христос сосет грудь Девы Марии (Virgo lactans). В сочинениях богословов и откровениях мистиков ее молоко превращалось в символ — духовную пищу христиан, истинное учение и спасительную проповедь, которыми Мать-Церковь питает верующих[628].

В этом инициале мы видим персонификацию Церкви, которая кормит грудью пророка Моисея и апостола Павла. Первый олицетворял Ветхий Завет, а второй — Новый. Поскольку Церковь именовали телом Христовым, то и самого Христа порой описывали как мать: Дева Мария питала его молоком из груди, а он питает всех людей кровью из своих ран.

Иероним Стридонский. Толкование на Евангелия Матфея и Марка. Энгельберг, 1143–1178 гг.

Engelberg. Stiftsbibliothek. Cod. 48. Fol. 103v

В средневековой церковной проповеди и иконографии нагота (в первую очередь обнажение женской груди и гениталий) очень часто олицетворяла пороки плоти и ассоциировалась с «отцом» греха — дьяволом. Можно вспомнить и персонификацию сладострастия (Luxuria) в образе голой женщины, которую за лобок и груди кусают жабы со змеями (рис. 167, ср.: рис. 168, 169)[629], и самих бесов: с дополнительными пастями в паху, высунутым языком на месте фаллоса или женскими сосками, и некоторые изображения Синагоги с обнаженной грудью и распущенными волосами, уподоблявшие ее Сладострастию[630].

Рис. 169. Страшный суд. На небесах восседает Христос-Судия. Он показывает свои пять ран — напоминает о своей добровольной жертве и крови, пролитой им во искупление грехов человечества. Снизу на коленях в позе молитвы стоит его любимый ученик Иоанн Богослов, а рядом Дева Мария. Оба просят Христа о милости к людям. Мать показывает ему грудь, которой его вскормила.

Часослов. Фландрия, середина XV в.

St. Gallen. Kantonsbibliothek. Vadianische Sammlung. Ms. 327. Fol. 53v

Помимо распутства, нагота часто олицетворяла дикость, свирепость, безумие и торжество звериного начала в человеке (рис. 170). Потому «незнаемые» народы с окраин ойкумены на средневековых картах, иллюстрациях к географическим трактатам или преданиям о походах Александра Македонского на Восток так часто представали полуодетыми или полностью обнаженными.

Рис. 170. Нагой безумец (insipiens) в инициале, открывающем текст 52-го псалма «Сказал безумец в сердце своем: „нет Бога“».

Библия. Болонья, последняя четверть XIII в.

London. British Library. Ms. Add. 18720. Fol. 238v

При этом нельзя забывать о том, что в Средние века существовали изображения нагих тел, которые явно не оценивались по шкале добродетель — порок. В светских, да и в религиозных сюжетах их было немало. Самый простой пример — пациенты на иллюстрациях к медицинским трактатам (рис. 171) или люди, которые плывут в воде или купаются в теплых источниках (рис. 172, 173). Их нагота была обусловлена сюжетом и не требовала ни оправдания, ни осуждения. Кроме того, стоит вспомнить о персонификациях планет и созвездий, которые часто копировали с античных образцов; фигурах «зодиакального человека», демонстрировавших астрологические влияния на каждую из частей тела или систем органов; олицетворениях металлов и различных алхимических принципов[631].

Рис. 171. Медицинская иллюстрация с изображением точек для прижигания и кровопускания на нагих телах пациентов, страдающих от третичной лихорадки, водянки, болезней почек и других недугов.

Сборник медицинских сочинений. Англия или Франция, конец XII в.

London. British Library. Ms. Sloane 1975. Fol. 92v

Рис. 172. Петр Эболийский (ум. 1220), который стал придворным поэтом германского императора и сицилийского короля Генриха VI, посвятил поэму целебным источникам в окрестностях Поццуоли и Байи на юге Италии. На этой миниатюре мы видим мужчин, купающихся в одном из них.

Петр Эболийский. Достоинства целебных источников Поццуоли. Неаполь (?), ок. 1350–1370 гг.

Cologny. Fondation Martin Bodmer. Cod. Bodmer 135. Fol. 22

Рис. 173. Дочь фараона и ее служанки вылавливают из вод Нила корзинку, в которой лежал новорожденный Моисей (Исх. 2:5–6).

Памплонская Библия (Библия короля Санчо VII). Наварра, ок. 1200 г.

Augsburg. Oettingen-Wallersteinsche Bibliothek. Cod.I.2.4.15. Fol. 49

Наконец, существовала нагота праведников. В конце XI в. на одной из капителей в соборе Хаки (Арагон) были вырезаны фигуры праотца Авраама и его сына Исаака. Оба полностью обнажены. Представляя их без одежды, резчик, вероятнее всего, подражал античной скульптуре. Однако, как предполагает историк Кирк Амброуз, нагота праотца, который был готов принести своего ребенка в жертву Богу, могла иметь символическое значение — напоминала о его смиренной праведности и покорности Создателю[632].

(Почти) нагим в Средние века нередко изображали многострадального Иова (рис. 174), который сидит на «гноище», покрытый язвами, а также пророка Иону, выбравшегося из чрева кита[633]. В духе библейской типологии, представлявшей Ветхий Завет как прообразование Нового, спасение Ионы из пасти морского чудовища часто представляли как живое пророчество о воскресении Христа. Кроме того, в нем видели символ крещения. Обнаженный Иона выбрался из тьмы, родился к новой жизни — так и всякий, принимающий крещение, нагим погружается в купель и рождается во Христе, получает шанс на жизнь вечную[634].

Рис. 174. Праведный Иов, пораженный проказой. Слева стоит его жена, справа — дьявол, который его истязает.

Зерцало человеческого спасения. Юго-западная Франция, ок. 1470–1480 гг.

Marseille. Bibliothèque municipale. Ms. 89. Fol. 21

На одной из миниатюр в исторической компиляции «Цвет историй», которая принадлежала бургундскому герцогу Филиппу III Доброму, архиепископ Ремигий Реймсский крестит франкского короля Хлодвига. Тот стоит в каменной купели и полностью обнажен. Мастер изобразил даже волосы в его паху, но гениталий не видно. В таинстве крещения германский вождь отверг свое языческое прошлое и облекся в одежды христианина. Нагота здесь — знак рождения к новой жизни, чистоты, а не порока[635].

Особый случай — нагота Адама и Евы. Ведь до того, как первые люди, нарушив Божий запрет, отведали плод с древа познания добра и зла, они были бессмертны и невинны. «Были оба наги… и не стыдились» (Быт. 2:25). Лишь после нарушения запрета, который им дал Господь, «открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги, и сшили смоковные листья, и сделали себе опоясания» (Быт. 3:7).

На некоторых изображениях, созданных в раннее Средневековье, например в Библии (830–840) из аббатства св. Мартина в Туре, до грехопадения Адам и Ева были неразличимо схожи. У Евы плоская грудь, а у Адама нет пениса. Их волосы одинаково длинны. В сцене грехопадения Ева берет яблоко из уст змея-дьявола, а затем передает его Адаму. Они стоят очень близко, глядя друг на друга, а их пальцы ног соприкасаются. Это визуальное решение подчеркивает их совместную ответственность за нарушение Божьего запрета. Лишь после того, как первых людей изгоняют из рая, у них возникают явные признаки пола. Ева кормит своего первенца — ее грудь налита молоком (рис. 175)[636].

Рис. 175. Библия (Moutier-Grandval Bible). Аббатство св. Мартина в Туре, ок. 830–840 гг.

London. British Library. Ms. Add. 10546. Fol. 5v

Андрогинный облик прародителей человечества не был выдумкой неизвестного монаха-иллюминатора. Первый мужчина и первая женщина так похожи друг на друга на многих раннесредневековых изображениях. Этот вопрос подробно обсуждался Иоанном Скотом Эриугеной (ок. 800 — после 870) — влиятельным богословом, трудившимся при дворе франкского короля Карла II Лысого. В трактате «О разделении природы» он объяснял, что, если бы человек, сотворенный по образу и подобию Божию, не совершил грехопадения, у него не было бы разделения полов. Чуть позже в том же труде Эриугена писал, что Бог, предвидя грядущее грехопадение, все же сотворил первых людей как мужчину и женщину, однако в будущем праведники вновь обретут идеальные тела, без половых органов, и станут словно ангелы[637].

В следующие столетия Адама и Еву до того, как их изгнали из рая, часто представляли без гениталий или так, что их присутствие подразумевалось, но они были скрыты: рукой, цветком или ветвью, изогнутой так, чтобы заслонить пах. Это вовсе не значит, что художники или скульпторы ориентировались на идеи Эриугены. Вероятно, большинство из них (и большинство их заказчиков) было движимо заботой о благопристойности и/или исходило из представления о том, что до грехопадения мужчина и женщина не имели половых различий, не нуждались в репродуктивных органах. Однако чем ближе мы к XV в., тем проще найти изображения, на которых первые люди не только обнажены, но и снабжены гениталиями, полагающимися их полу (рис. 176, 177, 178)[638].

Рис. 176. Господь обвиняет Адама и Еву в том, что они нарушили его запрет. Вокруг древа познания добра и зла обвивается змей-дьявол с женской головой в чепце. Ева уже держит яблоко. Грехопадение еще не свершилось — первые люди обнажены. Однако Ева прикрывает рукой свой срам, а Адам развернут боком, так что его гениталии не видны (не изображены).

Джон Ле Палмер. Все благо. Лондон, ок. 1360–1375 гг.

London. British Library. Ms. Royal 6 E VI. Fol. 46v

Рис. 177. Господь вдыхает душу в Адама и Еву.

Варфоломей Английский. Книга о свойствах вещей (во французском переводе Жана Корбишона). Брюгге, ок. 1470 г.

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Français 134. Fol. 22v

Рис. 178. Адам дает имена животным. Фигуры первых людей кем-то выскоблены на уровне гениталий.

Рудольф фон Эмс. Всемирная хроника. Регенсбург, ок. 1400–1410 гг.

Los Angeles. The J. Paul Getty Museum. Ms. 33. Fol. 5

В Бамберге прихожан, входивших в собор через Адамовы врата (Adamspforte), встречали шесть монументальных статуй, выполненных в человеческий рост. Слева от врат — первомученик Стефан, германский император Генрих II Святой и его жена Кунигунда — основатели собора, а справа — апостол Петр, Адам и Ева. В отличие от святых, которые облачены в длинные одеяния, прародители человечества полностью обнажены — лишь их срамные места стыдливо прикрыты листочками, как на многих изображениях искушения и изгнания из Эдема[639]. Скорее всего, эта деталь указывает на то, что грехопадение уже свершилось, и напоминает о его последствиях — первородном грехе, который был позже искуплен крестной смертью Христа. Потому прихожане видели Адама и Еву снаружи собора, перед входом во врата, которые вели их к алтарю, к таинству евхаристии — ко Христу и спасению[640]. Однако не стоит исключать и другую возможность: перед нами все еще невинные и бессмертные прародители рода людского, а их листочки — скорее дань благопристойности. Одно дело — изобразить нагие фигурки с еле заметными гениталиями на миниатюре рукописи, доступной церковной или светской элите, другое — поместить столь вызывающие образы на фасаде собора, где они открыты взору всех прихожан: litterati (образованных) и idiotae (неграмотных, простецов), мужчин и женщин (рис. 179).

Рис. 179. Сотворение Евы из ребра спящего Адама. Хотя эта сцена происходит до грехопадения и первый человек еще безгрешен, художник поспешил прикрыть его чресла веточкой, которая в нужном месте выросла из земли. Она скрывает гениталии и в то же время привлекает к невидимому внимание.

Библия в иллюстрациях. Констанц (?), ок. 1445 г.

New York. New York Public Library. Manuscripts and Archives Division. Ms. MA 104. Fol. 6

Кеннет Кларк в книге «Нагота в искусстве. Исследование идеальной формы» описал эти статуи с иронией: «Их тела не более чувственны, чем контрфорс готической церкви. Фигура Евы отличается от фигуры Адама только двумя маленькими отстоящими друг от друга твердыми выпуклостями на ее грудной клетке. Но в то же время эти статуи обладают суровым благородством и архитектурной законченностью, которые делают их не голыми людьми, а обнаженной натурой»[641]. Именно такой типаж Евы, столь не похожий на чувственные образы античной Венеры, соответствовал представлениям о женской красоте, принятым в высоком Средневековье[642].

Фигуры Адама и Евы были установлены на южном портале часовни Девы Марии (Marienkapelle) — готической церкви, построенной в XIV в. на Рыночной площади Вюрцбурга. В начале 1490-х гг. статуи заменили на новые — их заказали известному скульптору Тильману Рименшнайдеру. Оба прародителя прикрывают свой срам листвой. Однако четыреста лет спустя, в 1894 г., местный настоятель, все равно смущенный их наготой, принял решение демонтировать фигуры и перенести их в музей. Почти столетие ниши были пусты. Лишь в 1975 г. на том же месте установили копии этих статуй[643].

Похожая судьба ждала Адама и Еву, изображенных Губертом и Яном ван Эйками на боковых створках знаменитого «Гентского алтаря» (или «Поклонения Агнцу», 1432). Оба прародителя человечества обнажены, но их гениталии так же скрыты фиговыми листками. Над головой Адама предстает жертвоприношение, совершенное их детьми: пастухом Авелем и земледельцем Каином. Над Евой — первое на земле (брато)убийство. Фигуры первых людей и их сыновей вводят тему грехопадения, которое предстояло искупить Христу-Агнцу. Эти Адам и Ева — самый ранний пример обнаженных в рост человека, который известен в северной живописи. Их живоподобие и сила иллюзии, которую создали ван Эйки, поражали зрителей того времени. Прародители полны жизни, они стоят в каменных нишах, но их фигуры (например, кончики пальцев на левой ноге Адама) чуть из них выступают. Мы видим тщательнейше, гиперреалистически прописанные детали: волоски, ямки на коже, жилки на ладонях[644]. Как писал Эрнст Гомбрих, «такому подходу нет аналогов в итальянском искусстве Раннего Возрождения, тесно связанном с античной традицией… Человеческое тело в Венере Милосской и Аполлоне Бельведерском „идеализировалось“. Ничего подобного нет у Яна ван Эйка. Должно быть, он писал прародителей с обнаженных натурщиков и передал их тела с такой точностью, что пристальность его взгляда не раз шокировала людей и в более поздние времена»[645].

Судьба «Гентского алтаря» в Новое время была непроста. Во время иконоборческого восстания 1566 г. его спрятали в башне собора, и он был спасен. В 1781 г. во время визита в Гент императора Священной Римской империи Иосифа II створки с Адамом и Евой убрали в архивную комнату, чтобы не смущать государя их наготой. Остальные панели после Французской революции были увезены во Францию, в 1815 г. возвращены в собор св. Бавона, но в следующем году проданы. В итоге они оказались у прусского короля Фридриха Вильгельма III. Вместо них установили копии, созданные в XVI в. фламандским мастером Михелем Кокси. В 1861 г. церковная институция (kerkfabriek), управлявшая собором, решила продать створки с Адамом и Евой Королевскому музею изящных искусств, чтобы поправить свои финансы и отремонтировать собор, пострадавший от пожара в 1822 г. Местному художнику Виктору Лагье заказали копию этих панелей. Однако, поскольку нагота первых людей, не смущавшая современников ван Эйков, теперь стала казаться непристойной и неуместной в церковном пространстве, он одел их в звериные шкуры (рис. 180)[646].

Кроме того, в Средние века нагими или полунагими очень часто представляли мучеников и мучениц, которых истязали и казнили язычники. Их тела воплощали стойкость в страдании, готовность принять смерть за веру и, за редчайшими исключениями, были юны и прекрасны. Внешняя красота, которая олицетворяла чистоту их душ и предвещала славу, уготованную им на том свете, не должна была пробуждать чувственность. Страдающих христиан и особенно христианок почти всегда представляли так, чтобы скрыть половые органы, или просто их не изображали (рис. 181).

Рис. 180. Адам, одетый в звериную шкуру.

Виктор Лагье. Копия одной из створок «Гентского алтаря», 1861 г.

Собор св. Бавона (Гент)

Рис. 181. Мученичество Луции Сиракузской. Святая полностью обнажена, копье входит ей в низ живота, пах скрыт языком пламени, а руки, сложенные в жесте молитвы, закрывают грудь. Единственное, что указывает на пол святой, — длинные распущенные волосы.

Вошье де Денен. Жития святых. Париж, вторая четверть XIII в.

London. British Library. Ms. Royal 20 D VI. Fol. 66v

Однако позы, в которых их нередко представляли художники, взоры палачей, устремленные на обнаженную плоть мучениц, и некоторые пытки, которым их подвергали (например, отсечение груди), заставляют задуматься о том, как зрители могли реагировать на такие сцены.

Можем ли мы быть уверены, что изображения почти обнаженных дев, которых истязали мужчины-язычники, пробуждали только благочестивые чувства? Что красота мучениц всегда толковалась аллегорически, напоминала об их роли невест Христовых? Это сложный вопрос. Важно не поддаваться греху анахронизма и не приписывать средневековым образам подтекст, навеянный современной эротикой, фрейдизмом или стремлением в каждом сюжете найти проявления мужской власти и объективации женского тела[647].

Однако один и тот же образ в Средние века, как и сегодня, мог быть открыт разным взглядам. У сцены, на которой язычники истязают св. Луцию, Варвару или Екатерину, был главный, предписанный смысл, который оправдывал их появление на страницах молитвенника, на стене храма или на алтарной панели: прославление мученичества, обличение иноверия и порока. При этом кто-то вполне мог взглянуть на израненное, но все равно прекрасное тело святой глазами мужчин, которые срывали с нее одежды, пожирали ее плоть взглядами и вонзали в нее металл, или вовсе забыть о них и увидеть в ней просто прекрасное тело, а не святую. Для монахов, которые жили в затворе или поддерживали контакты с миром, но хранили данный ими обет целомудрия, такие изображения были единственной возможностью увидеть обнаженную женщину. Да и мужчины-миряне, забыв об отталкивающих палачах или о том, что сами еще вчера молились этим святым или носили амулеты с их именами, могли испытать волнение, глядя на их девственные тела (см. ниже). Как формулирует историк Ассаф Пинкус, многие описания или изображения мученичества, вероятно, давали волю подавленным сексуальным фантазиям, представляли уму и взору недозволенное: соблазнение и изнасилование[648].

Нагим нередко изображали и самого Христа: новорожденного или ребенка (рис. 182), а порой и взрослого[649]. Его тело в христианской традиции — идеал красоты, величайшая святыня, источник спасения и главный объект любви. В последние столетия Средневековья в католическом благочестии огромную роль играл культ его израненной плоти, которая была запечатлена на тысячах алтарных панелей, фресок, статуй и книжных миниатюр. Верующие созерцали изображения его ран: от бичей, гвоздей и копья Лонгина — и обращались к ним с молитвами. Кровь, текущая по телу Спасителя, напоминала о силе искупления и о таинстве евхаристии, в котором вино пресуществляется в его кровь.

Рис. 182. Младенец Христос с ангелами, которые несут орудия Страстей и указывают на его ладони, ступни и правый бок — места, где орудия истязателей оставят кровоточащие раны.

Молитвенник. Гент, ок. 1500 г.

Baltimore. The Walters Art Museum. Ms. W 436. Fol. 24v

Один из главных сюжетов иконографии, где взрослый Христос порой представал нагим, — его Крещение в реке Иордан. В христианской традиции крещение, таинство, благодаря которому человек становится членом Церкви, осмыслялось как рождение к новой жизни. «Новорожденного» ребенка или взрослого нагим погружали в воду. Однако можно ли так изображать Богочеловека? В раннехристианском искусстве его в античном духе порой представляли полностью обнаженным и с видимыми гениталиями. Такие образы, вероятно, у многих вызывали смущение, а со временем точно стали казаться неподобающими. И на многих сценах Крещения Господня, созданных в Средние века, промежность Иисуса скрыта (волной, рукой, набедренной повязкой) или он полностью обнажен, но гениталий нет (рис. 183 слева). А на некоторых изображениях они все же видны сквозь полупрозрачные воды Иордана (рис. 183 справа).

Рис. 183. Крещение Христа.

Слева: Евангелиарий. Прюм, первая треть XII в.

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Latin 17325. Fol. 22

Справа: Зерцало человеческого спасения. Болонья, вторая половина XIV в.

Paris. Bibliothèque de l’Arsenal. Ms. Arsenal 593. Fol. 14

Существовали разные взгляды на то, был ли Христос распят нагим (ведь воины под крестом делили его одежды), или его тело прикрыли какой-то тканью. Некоторые средневековые тексты — от трактатов, посвященных Страстям Христовым, до откровений мистиков, которые представляли себя «свидетелями» голгофской казни, — говорили о том, что он был обнажен[650]. Или что римляне сорвали с него одежду, но скорбная мать прикрыла его своим покрывалом. Как сказано в «Размышлениях о жизни Христа» (ок. 1300) Псевдо-Бонавентуры, «вот одни вбивают крест в землю, другие достают гвозди и молотки, третьи подтаскивают лестницу и готовят инструменты, четвертые отдают распоряжения, чтó и как делать, пятые снимают с Него одежду. Опять Его раздевают, в третий раз сегодня Он стоит голый перед целой толпой, рваная одежда присохла к израненной плоти и теперь отдирается с кожей и с кровью, вновь открывая раны. В этот миг мать впервые видит, чтó сделали с ее Сыном, как подготовили Его к удару последней, смертной боли. Она печалится без меры, она краснеет, видя Его совершенно голым: они не оставили Ему даже набедренной повязки. Она спешит к Сыну, подбегает, обнимает Его, снимает свое покрывало с головы и укутывает Его»[651].

На западных изображениях Распятия, созданных с XIII в., Богочеловек чаще всего одет в набедренную повязку (perizonium): плотную или полупрозрачную. В тех редких случаях, когда ее нет, он обычно перекрещивает ноги так, чтобы скрыть свои гениталии[652]. В «Стихотворном житии святой Девы Марии и Спасителя» (XIII в.) и других текстах было сказано, что Христа распяли полностью раздетым. Но после того, как его руки были прибиты ко кресту, он скромно положил одну ногу на другую, так что его ступни были пронзены не двумя, а одним гвоздем[653]. Однако существуют живописные изображения, где повязка приспущена или полупрозрачна, так что мы видим пенис Спасителя (рис. 184). Кроме того, известны резные Распятия, где он полностью обнажен[654]. Скорее всего, таких образов раньше было больше, но впоследствии их уничтожили или «выправили», чтобы не вводить верующих в смущение наготой их Спасителя.

Рис. 184. Ян ван Эйк. Распятие, ок. 1430–1435 гг.

Berlin. Gemäldegalerie. № 525F

Порой новорожденный или даже взрослый Спаситель специально развернут так, чтобы зритель увидел его гениталии; кто-то из персонажей — чаще всего один из волхвов, пришедших к нему с дарами, — склоняется, чтобы их рассмотреть; Дева Мария указывает на них либо закрывает их рукой, но тем самым приглашает зрителя задуматься о том, что за ней скрыто. В одном из видений, которое св. Бригитта Шведская включила в свои «Откровения» (1340-е гг.), пастухи пришли к новорожденному Мессии и спросили Марию, кого она родила: мальчика или девочку. В ответ она приподняла пеленку и показала им пенис Иисуса. Потому на многих позднесредневековых изображениях, которые были вдохновлены «Откровениями», Богоматерь демонстрирует пастухам гениталии Сына[655]. В 1983 г. американский историк Лео Стейнберг опубликовал книгу с провокативным названием «Сексуальность Христа в искусстве Возрождения и в современном забвении». По его гипотезе, интерес к гениталиям Богочеловека был мотивирован богословски. Показывая его пенис, художники напоминали о том, что он способен к продолжению рода, а это доказывало его полное вочеловечивание и истинность боговоплощения[656]. Даже если он прав, гениталии Иисуса явно могли вызывать смущение, а порой и сексуальный отклик у зрителей таких образов.

А еще нужно вспомнить о душах умерших — до всеобщего воскресения перед Страшным судом. Их в Средние века чаще всего изображали в облике нагих человечков (homunculi) — обычно размером с младенцев или детей (в сценах, где они покидают свою телесную оболочку) либо ростом с других персонажей (рис. 185, 186). Человеческие фигурки — это условное обозначение бестелесной души, но не только. Многие раннехристианские и средневековые богословы — от Иринея Лионского и Августина Гиппонского до Фомы Аквинского — учили, что после смерти человека его душа приобретает некое «подобие тела» (similitudo corporis). А некоторые из них утверждали, что она сохраняет сходство не с человеком вообще, а с конкретным «хозяином». Нагота душ, вылетающих из уст умерших, соотносила смерть, освобождение от оков плоти, с рождением к новой жизни. Кроме того, вероятно, она помогала отличить души, разлученные с телом, от изображений воскресших, которые вновь воссоединились с телами и облачились в одежды белые (Откр. 6:11). Иногда, чтобы подчеркнуть особую природу душ, их представляли бесполыми, а иногда — с гениталиями, которые указывали на пол конкретного праведника или грешника[657].

Рис. 185. Господь-Творец и душа.

Джон Ле Палмер. Энциклопедия «Все благо» (Omne bonum). Лондон, ок. 1360–1375 гг.

London. British Library. Ms. Royal 6 E VI. Fol. 94v

Рис. 186. Ангелы возносят души праведников в Царствие Небесное.

Часослов Изабеллы I Кастильской. Брюгге и Гент, ок. 1500 г.

Cleveland Museum of Art. Leonard C. Hanna, Jr. Fund. № 1963.256.24.b. Fol. 24v

В отличие от душ, покидающих свои тела, души, уже оказавшиеся в мире ином (одни — в преисподней, другие — в Царствии Небесном), как правило, представляли в облике взрослых — такого же роста, как ангелы или демоны[658]. В последние столетия Средневековья святых, которые пребывают в небесных чертогах, славят Творца и ходатайствуют перед ним за людей, изображали одетыми: монахов — в рясах их орденов, епископов — в литургических облачениях и митрах, королей — в мантиях и коронах, мучениц — в платьях по женской моде эпохи, когда было создано конкретное изображение. Их одеяния олицетворяли небесную славу, в которую облачены небесные заступники, указывали на тип святости, к которому они принадлежат, и позволяли уйти от сомнений, дозволено ли изображать праведников нагими.

Напротив, грешников, которых бесы тащат в ад или истязают в глубине преисподней, чаще всего представляли нагими (не считая головных уборов, которые указывали на их статус: короны королей, тиары пап, митры епископов и т. д.) и с половыми органами. Обнажение гениталий напоминало о грехах плоти и о том, что порок укоренен в чувственности. Например, чтобы изобличить сладострастие, прелюбодеяние или содомию, средневековые мастера обычно изображали пары любовников или грешников, которым бесы и инфернальные твари (змеи, жабы, драконы) вцепляются в пах или груди.

Святые на небесах почти всегда одеты, но души обычных праведников тоже нередко представляли обнаженными. Значение наготы сильно зависело от контекста. В одних случаях она говорила о бедности, смирении, прекрасной непадшей плоти и утраченной чистоте, которую человек вновь обретет, подражая нагому, то есть милостивому и страдающему Христу. В других — нагота, напротив, изобличала пороки плоти и пагубную материальность.

Оскорбленные взоры

Помимо мастера, который создает изображение, у него есть зритель — знатный господин, заказавший алтарный образ для своей часовни, купец, который приобрел в лавке рукопись, украшенную миниатюрами, или монах, открывший ее в библиотеке обители, прихожанин, который всю жизнь молится перед одной фреской в деревенской церкви, или паломник, который добрался до собора, где хранятся мощи какого-то почитаемого чудотворца, и теперь рассматривает росписи, покрывающие стены его «дома». И реакция, которую изображение могло вызвать у зрителя, не всегда была прогнозируема.

Нагота и любые проявления чувственности (даже если изображение было создано для того, чтобы ее осудить) вызывали у многих смущение и отторжение. Потому в стольких средневековых манускриптах они подвергались частной цензуре. Чаще всего ее жертвами становились изображения половых органов (у человека, гибридов, демонов, идолов), а также фигуры любовников — даже если они благопристойно скрыты одеялом (рис. 187, 188, 189)[659].

Рис. 187. В третьем поясе седьмого круга преисподней в раскаленных песках под летящим с неба огнем мучаются содомиты, согрешившие «против природы». Нагие нечестивцы носятся среди языков пламени. Кто-то из читателей, видимо, чтобы скрыть их греховные чресла, вырезал из листа длинную полосу.

Данте Алигьери. Божественная комедия (с комментарием Гинифорте Барциццы). Милан, ок. 1440 г.

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Italien 2017. Fol. 185v

Рис. 188. Как рассказывается в главе 19 Книги Бытия, после того как Господь уничтожил Содом и Гоморру, дочери праведника Лота решили, что на земле больше не осталось мужчин. Потому они опоили отца и с ним переспали, чтобы родить потомство. «И вошла старшая и спала с отцом своим [в ту ночь]… На другой день старшая сказала младшей: вот, я спала вчера с отцом моим; напоим его вином и в эту ночь; и ты войди, спи с ним, и восставим от отца нашего племя. И напоили отца своего вином и в эту ночь; и вошла младшая и спала с ним… И сделались обе дочери Лотовы беременными от отца своего» (Быт. 19:33–36). На этой миниатюре кто-то, стремясь скрыть или наказать инцест, замазал фигуры Лота и обеих его дочерей.

Николай де Лира. Буквальное толкование на Книги Бытие и Исход. Фрайбург-им-Брайсгау, 1396 г.

Basel. Universitätsbibliothek. Ms. A II 1. Fol. 49

Рис. 189. Амнон, перворожденный сын царя Давида, насилует свою единокровную сестру Фамарь — дочь Давида от другой жены: «…он схватил ее, и сказал ей: иди, ложись со мною, сестра моя. Но она сказала: нет, брат мой, не бесчести меня, ибо не делается так в Израиле; не делай этого безумия. <…> Но он не хотел слушать слов ее, и преодолел ее, и изнасиловал ее, и лежал с нею» (2 Цар. 13:11–14). Хотя греховная нагота скрыта разноцветным одеялом, кто-то все равно выскоблил лица Амнона и Фамари. В самом начале рукописи тот же или другой читатель на уровне паха размазал фигуры Адама и Евы, стоящих перед Творцом. Там цензуре подверглась не порочная, а праведная нагота — ведь дело происходило еще до грехопадения.

Рудольф фон Эмс. Всемирная хроника. Регенсбург, ок. 1400–1410 гг.

Los Angeles. The J. Paul Getty Museum. Ms. 33. Fol. 194v

Например, в одной рукописи «Романа об Александре» (ок. 1300–1325) кто-то старательно выскоблил двух сплетенных в объятиях возлюбленных[660]. А в манускрипте «Романа о Розе» на полях изображено несколько фривольных маргиналий. Мы видим, как две монахини-клариссы собирают с дерева фаллосы и как монах преподносит сестре свой пенис в дар. Эти сцены, видимо, символизировали женскую сексуальность и власть над мужчиной. Причем сексуальность запретную и греховную — ведь монахини дали обет хранить свое девство. На одном из листов, где кларисса ведет мужчину за веревку, привязанную к его фаллосу, этот орган был кем-то затерт (при этом другие маргиналии с фаллическими сюжетами остались неповрежденными)[661].

Неуместную и греховную наготу можно было выскоблить, размазать или зарисовать. В небольшом Часослове из Северной Франции (1300–1310) на полях одного из листов нарисован епископ. Сидя на престоле, он протягивает руку в жесте благословения (?) в сторону голого мужчины, который показывает ему свой зад. Кто-то из читателей грубо прикрыл наготу епископа, дорисовав что-то вроде коричневой юбки. Заодно он попытался перерисовать/скрыть и митру прелата — возможно, чтобы заретушировать непочтительность по отношению к духовенству. На другом листе в той же рукописи мы видим гибридное создание в митре, тоже напоминающей епископскую, и с огромным фаллосом. Он заканчивается ладонью, сложенной в жесте благословения. И тело уродца, и его мужское достоинство также были кем-то зарисованы коричневыми чернилами, но первоначальное изображение все равно прекрасно считывается (рис. 190)[662].

Рис. 190. Часослов. Северная Франция, ок. 1300–1310 гг.

Baltimore. Walters Art Museum. Ms. W. 88. Fol. 86v

Интересно, что такой правке подвергались не только проклятые, но и избранные тела. К примеру, в рукописном «Житии Иисуса Христа» (1470–1480-е гг.) кто-то на нескольких миниатюрах методично прошелся по нагим праведникам (то есть душам, изображенным в форме тел), стоящим на коленях перед Христом. На уровне пупка их фигуры были размазаны, чтобы скрыть причинные места (рис. 191)[663]. Вероятно, что даже святая нагота могла вызывать эротический отклик, а потому кем-то считалась недопустимой.

Рис. 191. Житие Иисуса Христа. Центральная Франция, ок. 1470–1480 гг.

Paris. Bibliothèque Mazarine. Ms. 976. Fol. 107

Жан Жерсон (1363–1429), канцлер Парижского университета и один из самых влиятельных богословов своего времени, сетовал на то, что обнаженное тело Христа, едва прикрытое набедренной повязкой, способно навести женщин на греховные мысли, а для мужчин не всегда безопасно засматриваться на святых дев. Ведь их в сценах мученичества нередко представляли полуобнаженными. Кроме того, по словам Жерсона, на праздники юноши и девушки покупают в церквях распутные образы. Вероятнее всего, он имел в виду эротические значки с фигурками вульв и фаллосов[664]. Об опасности нечистых мыслей и сексуального возбуждения при виде тела Спасителя позже говорил францисканский миссионер и проповедник Бернардин Сиенский. По его словам, он знал одного человека, который, созерцая фигуру Распятого, однажды «постыдным и чувственным образом себя осквернил и замарал»[665].

Не стоит забывать о том, что на исходе Средневековья мужская и особенно женская мистика была полна чувственности. Многие визионеры и визионерки идентифицировали себя с Невестой из Песни песней и мечтали о слиянии с Женихом — Христом. Они обнимали и лобызали распятия, а в их откровениях Спаситель их обнимал и даровал им свои поцелуи. Любовь к Христу нередко описывалась как любовное и даже сексуальное томление[666].

Например, немецкая монахиня-визионерка Маргарет Эбнер рассказывала, что в церкви ее монастыря было большое распятие. «Меня одолевало горячее желание лобызать его и прижимать к своему сердцу, как и другие кресты. Оно, однако, было слишком высоко и велико для меня. <…> Что не удавалось, когда я бодрствовала, то [Господь] милосердно даровал мне как-то раз ночью во сне. Со мной было, будто стою я перед этим образом в желании, снедавшем меня [наяву]. И вот, когда я так стояла пред ним, Господь мой Иисус Христос склонился ко мне с креста, дал мне облобызать Свое отворенное сердце и напоил меня кровью, изливавшейся из Него. <…> У меня было великое хотение и стремление — получить поцелуй вместе с господином моим святым Бернардом и быть объятой дланями Его любви, а еще чтобы сей [поцелуй] проник мне в самое сердце»[667]. Перед нами мистический опыт слияния со Спасителем, описанный на языке чувственности, или сексуальное томление, сублимированное в чувственную любовь к телу Распятого. Границу между ними провести трудно. Однако эротические образы, которые встречались в стольких видениях мистиков, показывают, что (обнаженное и израненное) тело Христа могло быть объектом желания. В одних случаях оно принимало приемлемые для церковной традиции формы и вело к мистическим откровениям, в других — не получало столь возвышенной интерпретации и воспринималось как святотатство.

«Князь гуманистов» Эразм Роттердамский, который немало критиковал злоупотребления культа образов, возмущался, что для многих изображений Девы Марии или св. Агаты позировали «распущенные потаскушки». Созерцание таких фигур вместо благочестивых мыслей наводит на нечестивые. В «Наставлении о христианском браке» он призывал убрать из домов мифологические сюжеты, которые потворствуют сладострастию (как сцена, где Юпитер в облике золотого дождя проник к Данае), а также критиковал библейские сцены, где перед взором верующих предстают (полу)нагие женщины. Зачем изображать в церкви Вирсавию, которая очаровала царя Давида (рис. 192), или Саломею, дочь Иродиады, танцующую на пиру царя Ирода Антипы?[668] Визуальные образы быстро западают в душу человека и воздействуют на его воображение сильнее, чем слово. Libido spectandi — вожделение взора, наслаждение, которое дарует (фривольное) искусство, ведет к плотскому вожделению[669].

Рис. 192. Давид из своего дворца смотрит на купающуюся Вирсавию (2 Цар., гл. 11). Ее фигура с маленькой высокой грудью и слегка округлым животом соответствовала эталону женской красоты, принятому в позднее Средневековье. Упругие круглые груди, похожие на яблоки, считались признаком юной прелести. Более того, и среди медиков, и среди неученых мирян существовало представление о том, что такая грудь — одно из важных доказательств девственности. Когда женщина начинет жить сексуальной жизнью, ее грудь увеличивается, растягивается и теряет идеальную форму[670].

Часослов. Бурж, ок. 1500 г.

Genève. Bibliothèque de Genève. Ms. lat. 147. Fol. 107

В XV–XVI вв. и в итальянском, и в северном — нидерландском и немецком — искусстве обнаженная плоть стала вездесуща. Персонажи ветхозаветной истории (от Адама и Евы до Давида и Юдифи), христианские мученики и мученицы, античные боги, богини и герои, различные персонификации (например, Фортуна), герои и героини эротических сценок — перечислять можно долго (рис. 193). Благодаря мастерству и интересу к анатомии, какого не было у художников предшествующих столетий, нарисованные или вырезанные из камня тела приобрели невиданное «живоподобие». Их чувственность не могла не манить заказчиков и зрителей. И в то же время многих смущала. Как раз в это время начинают все чаще звучать голоса, обеспокоенные и даже возмущенные слишком тесным соседством низкого и высокого, профанного и сакрального. Они вопрошали: что нагота мучеников и мучениц делает в церковном пространстве, разве можно ее терпеть на священных изображениях?[671]

Рис. 193. Древнегреческий художник Зевксис создает идеальный образ женской красоты, глядя на пять прекрасных натурщиц. Их руки прикрывают гениталии.

Гийом де Лоррис, Жан де Мен. Роман о Розе. Брюгге, ок. 1490–1500 гг.

London. British Library. Ms. Harley 4425. Fol. 142

По свидетельству Джорджо Вазари, флорентийский монах-художник Фра Бартоломео (1472–1517) «выслушивал неоднократно колкости за то, что не умел писать обнаженные тела». Чтобы дать отпор критикам, он изобразил св. Себастьяна «в колорите, весьма напоминающем цвет тела, с нежным выражением лица и с соответственной красотой и законченностью всей фигуры. <…> Говорят, что после того, как эта фигура была выставлена в церкви [Сан-Марко во Флоренции], монахам стали попадаться на исповедях женщины, согрешившие от одного взгляда на красоту и сладострастное правдоподобие живого тела, переданные в нем мастерством фра Бартоломео. Почему, убрав ее из церкви, и поместили в капитуле, где она оставалась недолго, так как была куплена Джован Батистой дель Палла и переслана в дар французскому королю»[672]. Перенеся этот образ из храма, где он висел как моленный, в зал капитула, братия сделала его недоступным для женских взоров. Возможно, доминиканцы сочли, что изображение, способное вызвать столь неблагочестивый отклик, не годится для молитвы и не должно стоять на алтаре или висеть недалеко от него. А потом и сами решили от него избавиться.

Мы точно не знаем, когда рукописи, о которых я говорил выше, подверглись моральной цензуре. Это могло произойти и в эпоху, когда они были созданы, и несколько столетий спустя. Поскольку затертые или выскобленные «непристойности» встречаются в огромном числе манускриптов, скорее всего, это должно было произойти до того, как их перестали использовать (уже не читали, по ним не молились и не служили) и они «уснули» на полках частных или монастырских библиотек либо превратились в сокровища, которые интересовали только коллекционеров.

Вероятно, что многие нагие праведники и грешники были кем-то атакованы на исходе Средневековья или в эпоху Реформации и Контрреформации. В это время отношение церковной иерархии и в целом образованной элиты ко всему, что связано с сексуальностью и телесным низом, постепенно стало более жестким, чем в предшествующие столетия. У этого процесса было множество граней: растущий разрыв между народной культурой и культурой образованных сословий; стремление протестантских лидеров и католических реформаторов очистить Церковь от суеверий и всего суетного, четко отделить сакральное от мирского; попытки поставить под более жесткий контроль нравы и сексуальные практики мирян; распространение книгопечатания и гравюры, демократизация чтения на народных языках, которая сделала потенциально опасные образы доступными намного более широкой и менее образованной аудитории; усилия католической церкви и разных протестантских деноминаций, направленные на ужесточение контроля над печатью и искусствами.

Историки Жиль Бартолейнс, Пьер-Оливье Диттмар и Венсан Жоливе попытались емко описать эти изменения в книге «Образ и трансгрессия в Средние века» (2008). В XV и особенно в XVI в. в церковном дискурсе все, что было связано с телесным низом, сексом и экскрементами, постепенно приобрело исключительно негативный смысл. Не только в языческой Античности, но и в христианском Средневековье изображения половых органов нередко использовали как амулеты, защищающие от дурного глаза, демонов и различных несчастий. Они напоминали о силе жизни, чадородии и плодородии. К раннему Новому времени ассоциации, связанные с ними, свелись к одному полюсу — чувственному наслаждению. Именно тогда возникла порнография в современном смысле этого слова. Откровенная нагота, присутствующая на изображениях, теперь вызывала (или скажем осторожнее — должна была вызывать) только смущение и возбуждение. «Сексуальность, „низведенная“ к чувственности, привела к тому, что всякое изображение, связанное с сексом, перешло в разряд профанного»[673].

Аналогичные наблюдения делает и Маргарет Майлс. По формулировке этой исследовательницы, в церковной иконографии обнаженная женская грудь в первую очередь ассоциировалась не с чувственным наслаждением, а с кормлением младенцев, пищей: материальной и по аналогии — духовной: Словом Божьим и благодатью. Главной грудью в средневековом искусстве была грудь Девы Марии, которой она питала своего божественного младенца. Позже с XV в. ускорилась «секуляризация груди» — ее превращение в сексуальный символ (на эротических и порнографических изображениях) и объект медицинского знания (на изображениях в анатомических трактатах). Конечно, границы между этими функциями были подвижны, проницаемы и зависели от конкретного сюжета и ожиданий аудитории. Долгое время грудь могла совмещать роли религиозного символа и объекта вожделения. Эротический подтекст усиливал богословское или мистическое послание.

Однако в Новое время эти сферы постепенно стали несовместимы. К середине XVIII в. образы, на которых Дева Мария представала с открытой грудью, перестали писать. Обнаженная грудь уже не воспринималась как достойный символ для религиозной субъективности. «До конца XV в. Церковь, через клириков, заказывавших религиозные образы, контролировала изображения груди. В XVI в. формирующаяся профессиональная медицина и новая индустрия порнографии оспорили церковную монополию, и к концу XVII в. грудь перешла в другие руки: от духовенства к врачам и порнографам»[674].

В глазах протестантов изображения святых — это идолы. Вызывающая роскошь одежд и неуместная нагота делали их еще более отвратительными и опасными для простых христиан, однако и самые скромные образы, по их убеждению, не спасали, а губили души. Католики смотрели на этот вопрос иначе. В эпоху Контрреформации многие иерархи, богословы и проповедники, защищая культ образов от атак еретиков, тоже обрушились с критикой на «непристойности», которые расплодились не только в светском искусстве, но и в церковной иконографии. Ренессансные папы, кардиналы или епископы видели в обнаженных формах дань боготворимой ими Античности. Теперь же ситуация изменилась: чтобы дать отпор протестантам, требовалось очистить культ от злоупотреблений и провести как никогда ясную границу между священным и мирским. Одним из главных объектов критики ожидаемо стала нагота (рис. 194)[675].

Рис. 194. Эта рукопись с букварем, текстами основных молитв и серией иллюстраций, посвященных истории от Сотворения мира, была заказана французской королевой Анной Бретонской (1477–1514) для ее пятилетней дочери Клод. В одной из сцен, которая иллюстрировала Символ веры, Адам и Ева до грехопадения были изображены нагими. Однако позже кто-то прикрыл чресла Адама шкурой, а Еве пририсовал полупрозрачную повязку из тонкой ткани.

Букварь Клод Французской. Роморантен, ок. 1505 г.

Cambridge. The Fitzwilliam Museum. Ms. 159. Fol. 3v

Ее значение в живописи Возрождения сильно зависело от пола персонажа. Итальянские художники увлеченно исследовали анатомические пропорции и пытались изобразить совершенного человека. Но идеал достоинства в то время искали прежде всего в обнаженном мужском теле. Женская нагота, как правило, ассоциировалась с греховной чувственностью и соблазнением. В XVI в. в домах состоятельных европейцев стало появляться все больше эротических картин. Изображения кающейся блудницы Марии Магдалины, дочерей, соблазняющих своего отца Лота, Сусанны, за которой подглядывали похотливые старцы, Юдифи c отрубленной ею головой Олоферна или римлянки Лукреции, которая заколола себя после того, как ее изнасиловал царский сын Секст Тарквиний, напоминали об опасности искушений, обличали нескромный взгляд или славили доблесть. Однако при этом художники нередко использовали такие сюжеты как предлог, чтобы изобразить прекрасное нагое тело и усладить взор зрителя-мужчины. Эротика входила в искусство в сцепке с античной мифологией, а порой и священной историей[676].

Итальянский епископ Амброджо Катарино Полити в «Диспуте о культе и почитании образов» (1552) обличал современников, которые под предлогом почтения к древним и мастерству художников или скульпторов восстанавливают идолов, некогда низвергнутых христианами. Изображения нагой Венеры и Дианы, сатиров и вакханок разжигают в зрителях вожделение. Изображения, потворствующие распущенности, встречаются даже в церквях и часовнях — и многие прелаты тому потворствуют[677]. А в 1564 г., через год после того, как Тридентский собор принял декрет о культе образов, Джованни Андреа Джилио, клирик из Фабриано, опубликовал «Диалог об ошибках и злоупотреблениях художников». По его словам, в церковной иконографии очень важно соответствие тому, что сказано в Библии. Однако там, где верность священной истории требует изобразить персонажей обнаженными, этого лучше избегать. Нагота вызывает у зрителей смех и фривольные разговоры. Представляя святых и Христа (как взрослого, так и младенца) без одежды, художники бесчестят Церковь и совращают юношество. По свидетельству Плиния, при виде статуи Венеры работы Фидия у некоторых мужчин случалось семяизвержение. Чтобы избежать подобного святотатства, Деву Марию, которая была так прекрасна, никогда не изображают обнаженной[678].

Иоанн Моланус в «Трактате о священных образах и картинах» (1570) посвятил отдельную главу персонажам и сценам, которые побуждают к похоти. Ее текст почти целиком сложен из цитат предшественников: от Климента Александрийского (II–III вв.) и Гильома Дуранда, епископа Мендского (XIII в.), до Эразма Роттердамского и Амброджо Катарино Полити. Позиция Молануса была умеренно осторожной. Он тоже критиковал наготу, способную ввести в искушение или несовместимую с достоинством святых. Так, его возмущали образы младенца Христа с неприкрытыми гениталиями. Он ошибочно утверждал, что это недавний вымысел и художники прошлого так не писали Спасителя. В то же время Моланус стремился сохранить многие образы и сюжеты, которые кому-то могли показаться вызывающими, но на самом деле не порочили Бога и святых, а прославляли их. Например, он защищал изображения Девы Марии, которая, обнажив грудь, вскормившую Христа, ходатайствует перед ним за грешное человечество[679].

Что делать с визуальными непристойностями или слишком фривольными трактовками библейских сюжетов? Убрать с глаз юношей, женщин и вообще простецов; исправить, как-то скрыв опасную наготу; попросту уничтожить[680]. Возьмем изображения нагого младенца Христа. На фресках или алтарных панелях его пенис стали записывать, а на скульптурных образах — отбивать[681]. Самый известный пример борьбы с наготой — судьба обнаженных фигур на фреске Страшного суда, которую Микеланджело в 1536–1541 гг. написал в Сикстинской капелле[682]. Его титанические тела, как сформулировал Олег Воскобойников, были призваны выразить «величие и несгибаемость человеческой души», явить «истинное благородство человека в каждом мускуле тела»[683]. Еще во время работы папский церемониймейстер Бьяджо да Чезена обвинил художника в безнравственности. По его убеждению, тот украсил часовню папского дворца фигурами, которые скорее подошли бы для общественной бани или харчевни[684]. Не меньшее отторжение фреска вызвала у консервативного кардинала Джанпьетро Карафы — будущего папы Павла IV (1555–1559), при котором будет учрежден Индекс запрещенных книг. Карафа предложил фреску закрасить.

Среди обличителей-моралистов оказался и поэт Пьетро Аретино, известный порнографическими стихами и едкой сатирой на сильных мира сего. Взъярившись на Микеланджело, он писал, что тот поставил искусство выше, чем религию, и изобразил мучеников и дев в непотребном обличье. Вера, которая подрывает веру других людей, по его словам, хуже, чем безбожие. После смерти Микеланджело звучали предложения вовсе избавить храм от непристойной фрески и ее уничтожить. При папе Павле IV художнику и скульптору Даниэле да Вольтерре было поручено прикрыть непристойную наготу набедренными повязками или фиговыми листками. За это он получил прозвище Il Bragettone — «штанописец». А фигуры св. Екатерины и св. Власия, которые вызывали самое горячее недовольство, он переписал почти целиком (рис. 195)[685].

Рис. 195. Сегодня св. Екатерина Александрийская одета в платье, а св. Власий, который стоит у нее за спиной, глядит вверх — на Христа-Судию. По этой гравюре, выполненной до правок, сделанных да Вольтеррой, видно, что изначально эта мученица была обнажена, а св. Власий сзади смотрел вниз — на нее. Исходная версия у многих вызвала возмущение, поскольку казалось, будто он пялится на ее зад.

Джулио Бонасоне. Копия «Страшного суда» Микеланджело, ок. 1546–1550 гг.

New York. The Metropolitan Museum of Art. № 17.50.19–151

Сама фреска, написанная в Ватиканском дворце, была доступна лишь взору избранных: пап, кардиналов, высшего духовенства и их свит. Однако ее копировали, и отпечатки расходились по Италии и Европе. В XV–XVI вв. благодаря гравюре и распространению печатной книги изображения нагих тел (персонажей библейской истории, античных богов и богинь, различных персонификаций, героев и героинь откровенно эротических сцен) стали доступны новой, намного более широкой аудитории — не только властной, имущей и образованной элите. Нагота манила, смущала и возмущала. Многие образы подверглись правке — одни еще до Тридентского собора, потребовавшего изгнать из церковной иконографии все морально или догматически сомнительное, другие — после него[686].

Рис. 196. Энеа Вико. Венера, Марс и Вулкан, 1543 г.

Вверху: New York. The Metropolitan Museum of Art. № 49.97.351

Внизу: London. British Museum. Prints and Drawings. № W,2.22

Так, на одной гравюре с изображением пары влюбленных, которую Дэвид Фридберг воспроизводит в главе, посвященной «чувственности и цензуре», рука юноши, залезающего девушке под корсет, перерисована так, чтобы пальцы все же остались снаружи[687]. В 1543 г. Энеа Вико выпустил гравюру по рисунку Франческо Пармиджанино. На ней Венера занимается любовью с Марсом, а ее хромой муж Вулкан (Гефест) в это время работает в кузнице — видимо, кует тонкую сеть, чтобы поймать любовников. На отпечатке, хранящемся в Британском музее, видно, что Венера и Марс, которые сплелись в греховных объятиях, были тщательно выскоблены (рис. 196)[688].

Изображения обнаженных тел и тем более сцены секса явно вызывали моральное негодование не только у клириков, ответственных за нравственность паствы, но и у частных лиц — зрителей и читателей. Как и в средневековых рукописях, в печатных книгах XV–XVI вв. иллюстрации с «непристойностями» нередко подвергались атаке: их выскабливали, закрашивали или как-то еще скрывали от взора[689]. Повреждения, которые человек оставляет на страницах книги, очень трудно или даже невозможно датировать. Однако благодаря их массовости мы понимаем, что перед нами не просто детские шалости или бессмысленный вандализм, а свидетельства важных сдвигов в восприятии тела и наготы, в нормах благопристойности и границах дозволенного в искусстве.

Библиография

Адемар Шабаннский 2015 — Адемар Шабаннский. Хроникон / Пер. с лат. под ред. А. В. Банникова; вступ. ст. Д. Н. Старостина. — СПб.: Евразия, 2015.

Альберти 1937 — Альберти Л.-Б. Десять книг о зодчестве. В 2 т. Т. 2. — М.: Изд-во Всесоюзной академии архитектуры, 1937.

Антонов 2019 — Антонов Д. И. У святых очи вертел? Фигуры без глаз на русских миниатюрах // Сила взгляда: глаза в мифологии и иконографии / Отв. ред. и сост. Д. И. Антонов. 2-е изд., испр. и доп. — М.: РГГУ, 2019. С. 15–43.

Антонов 2022 — Антонов Д. И. Колодцы и печи: ритуализированная утилизация освященных предметов в постсоветской православной традиции // Вестник РГГУ. Серия «Литературоведение. Языкознание. Культурология». 2022. № 2. С. 30–43.

Антонов, Майзульс 2011 — Антонов Д. И., Майзульс М. Р. Демоны и грешники в средневековой иконографии: Семиотика образа. — М.: Индрик, 2011.

Антонов, Тюнина 2022 — Антонов Д. И., Тюнина С. М. Ритуализированная утилизация: тексты и комментарии // Живая старина. 2022. № 1. С. 24–29.

Арнаутова 1995 — Арнаутова Ю. Е. Чудесные исцеления святыми и «народная религиозность» в Средние века // Одиссей: Человек в истории. 1995. — М., 1995. C. 151–169.

Аррас 2012 — Аррас Д. Плоть, благодать, возвышенное // Корбен А., Куртин Ж.-Ж., Вигарелло Ж. (ред.). История тела. Т. 1: От Ренессанса до эпохи Просвещения. — М.: НЛО, 2012. С. 317–372.

Ассман 2019 — Ассман А. Забвение истории — одержимость историей. — М.: НЛО, 2019.

Баткин 1995 — Баткин Л. М. Итальянское Возрождение. Проблемы и люди. — М.: РГГУ, 1995.

Бахтин 1990 — Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса. 2-е изд. — М.: Художественная литература, 1990.

Безансон 1999 — Безансон А. Запретный образ. Интеллектуальная история иконоборчества. — М.: МИК, 1999.

Бельтинг 2002 — Бельтинг Х. Образ и культ. История образа до эпохи искусства. — М.: Прогресс-Традиция, 2002.

Бернштейн 2006 — Бернштейн Б. Визуальный образ и мир искусства. Исторические очерки. — СПб.: Петрополис, 2006.

Блэк 2022 — Блэк М. Земля, одержимая демонами. Ведьмы, целители и призраки прошлого в послевоенной Германии. — М.: Альпина нон-фикшн, 2022.

Боден 2021 — Боден Ж. О демономании колдунов. — М.: CHAOSSS/PRESS, 2021.

Браун 2004 — Браун П. Культ святых. Его становление и роль в латинском христианстве. — М.: РОССПЭН, 2004.

Булычев 2005 — Булычев А. А. Между святыми и демонами. Заметки о посмертной судьбе опальных царя Ивана Грозного. — М., 2005.

Вазари 1956 — Вазари Дж. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих. Т. 1. — М.: Искусство, 1956.

Вальтер Мап 2020 — Вальтер Мап. Забавы придворных / Подгот. Р. Л. Шмараков (перевод, составление, примечания, статья); отв. ред. О. С. Воскобойников. — СПб.: Наука, 2020.

Воскобойников 2009 — Воскобойников О. С. Свобода средневекового искусства: несколько методологических замечаний // НЛО. 2009. № 99. С. 23–58.

Воскобойников 2017 — Воскобойников О. С. Литературные истоки готической физиогномики // Polystoria. Зодчие, конунги, понтифики в средневековой Европе / Отв. ред. М. А. Бойцов, О. С. Воскобойников. — М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2017. C. 174–210.

Воскобойников 2022 — Воскобойников О. С. 16 эссе об истории искусства. — М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2022.

Гаркуша 2019 — Гаркуша Л. М. Отношение к изображениям святых в Чехии периода гуситского движения // Одиссей. Человек в истории. 2017–2018: Конструирование святости в агиографии и культурной памяти. — М.: Наука, 2019. С. 195–212.

Геннеп 1999 — Геннеп А., ван. Обряды перехода. Систематическое изучение обрядов. — М: Восточная литература, 1999.

Гинзбург 2000 — Гинзбург К. Сыр и черви. Картина мира одного мельника, жившего в XVI в. — М.: РОССПЭН, 2000.

Гинзбург 2004 — Гинзбург К. Тициан, Овидий и коды эротической образности в XVI веке // Гинзбург К. Мифы — эмблемы — приметы. Морфология и история. — М.: НЛО, 2004. С. 159–188.

Гинзбург 2021 — Гинзбург К. Деревянные глаза. Десять статей о дистанции. — М.: Новое издательство, 2021.

Гомбрих 2013 — Гомбрих Э. История искусства. — М.: Искусство — XXI век, 2013.

ГТГ 2016 — Государственная Третьяковская галерея. Каталог собрания. Лицевые рукописи XI–XIX веков. Книга вторая: Лицевые рукописи XVIII–XIX веков. — М.: Государственная Третьяковская галерея, 2016.

Гуревич 1989 — Гуревич А. Я. Культура и общество средневековой Европы глазами современников (Exempla XIII века). — М.: Искусство, 1989.

Гуревич 2006 — Гуревич А. Я. Избранные труды. Культура средневековой Европы. — СПб.: Изд-во Санкт-Петербургского университета, 2006.

Даркевич 1988 — Даркевич В. П. Народная культура Средневековья. Светская праздничная жизнь в искусстве IX–XVI вв. — М.: Наука, 1988.

Дарнтон 2022 — Дарнтон Р. Цензоры за работой. Как государство формирует литературу. — М.: НЛО, 2022.

Делюмо 2006 — Делюмо Ж. Цивилизация Возрождения. — Екатеринбург: У-Фактория, 2006.

Державина 1965 — Державина О. А. «Великое зерцало» и его судьба на русской почве. — М.: Наука, 1965.

Динцельбахер 2011 — Динцельбахер П. Неверие в «эпоху веры» // Образы прошлого. Сборник памяти А. Я. Гуревича. — СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2011. C. 627–670.

Джонсон 2017 — Джонсон П. С. Пинки, раздевание и переодевание святой в черное: видение публичного пространства в недавней бразильской «священной войне» // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2017. № 2. С. 123–149.

Дюби 2002 — Дюби Д. Время соборов. Искусство и общество (980–1420). — М.: Ладомир, 2002.

Житие Порфирия Газского 1895 — Житие и подвизание иже во святых отца нашего Порфирия Газского (Палестинский патерик. Вып. 5). — СПб., 1895.

Зебальд 2015 — Зебальд В. Г. Естественная история разрушения. — М.: Новое издательство, 2015.

Зеленин 1936 — Зеленин Д. К. Культ онгонов в Сибири. Пережитки тотемизма в идеологии сибирских народов. — М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1936.

Зеленина 2021 — Зеленина Г. С. Изгои Средневековья: «черные мифы» и реальность. — М.: АСТ, 2021.

Зотов, Харман 2022 — Зотов С. О., Харман Д. Д. Средневековая магия. Визуальная история ведьм и колдунов. — М.: АСТ, 2022.

Иаков Ворагинский 2017, 2018 — Иаков Ворагинский. Золотая легенда / Вступ. статья и коммент. И. В. Кувшинская, пер. с лат. И. И. Аникьев, И. В. Кувшинская. Т. 1–2. — М.: Издательство францисканцев, 2017, 2018.

Иоанн Дамаскин 2003 — Иоанн Дамаскин. Точное изложение православной веры. — М.: Изд-во Сретенского монастыря, 2003.

Иоанн де Каулибус 2011 — Иоанн де Каулибус. Размышления о жизни Христа. — М.: Ин-т философии, теологии и истории Св. Фомы, 2011.

Кальвин 1997 — Кальвин Ж. Наставления в христианской вере. Т. 1–2. — М., 1997.

Кинг 2005 — Кинг Д. Пропавшие комиссары. Фальсификация фотографий и произведений искусства в сталинскую эпоху. — М.: Контакт-Культура, 2005.

Коннелл, Констебл 2010 — Коннелл У. Дж., Констебл Дж. Святотатство и воздаяние в ренессансной Флоренции. Дело Антонио Ринальдески. — М.: Канон +, 2010.

Коран 1990 — Коран / Пер. и коммент. И. Ю. Крачковского. Изд. 2-е. — М.: Наука, 1990.

Курилла 2022 — Курилла И. И. Битва за прошлое. Как политика меняет историю. — М.: Альпина Паблишер, 2022.

Лаврентий из Бржезовой 1962 — Лаврентий из Бржезовой. Гуситская хроника. — М.: Издательство АН СССР, 1962.

Ле Гофф, Трюон 2008 — Ле Гофф Ж., Трюон Н. История тела в Средние века. — М.: Текст, 2008.

Ле Гофф 2009 — Ле Гофф Ж. Рождение Чистилища. М.: АСТ; Екатеринбург: У-Фактория, 2009.

Ле Руа Ладюри 2001 — Ле Руа Ладюри Э. Монтайю, окситанская деревня (1294–1324). — Екатеринбург: Изд-во Уральского университета, 2001.

Леви 2011 — Леви П. Передышка. — М.: Текст, 2011.

Лучицкая 2001 — Лучицкая С. И. Образ другого: мусульмане в хрониках крестовых походов. — СПб.: Алетейя, 2001.

Лучицкая 2021 — Лучицкая С. И. Магомет в аду: еще раз к интерпретации фрески Кампо-Санто ди Пиза // In Umbra. Демонология как семиотическая система. Альманах. № 10 / Отв. ред. Д. И. Антонов, О. Б. Христофорова. — М.: РГГУ, 2021. С. 114–139.

Майзульс 2010 — Майзульс М. Р. Реальность символа и символ реальности в визионерском опыте Средневековья // Одиссей. Человек в истории. 2009. — М., 2010. C. 316–360.

Майзульс 2019 — Майзульс М. Р. Мышеловка святого Иосифа: Как средневековый образ говорит со зрителем. — М.: Слово, 2019.

Майзульс 2020 — Майзульс М. Р. Стигма на лице: средневековые истоки «еврейского носа» // Вестник РГГУ. Серия «Литературоведение. Языкознание. Культурология». 2020. № 5. С. 10–38.

Майзульс 2021а — Майзульс М. Р. Между Христом и Антихристом. «Поклонение волхвов» Иеронима Босха. 2-е изд. — М.: Альпина нон-фикшн, 2021.

Майзульс 2021б — Майзульс М. Р. Прикосновение взглядом: паломнические зеркала и апроприация сакральной «силы» // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2021. Вып. 39. № 3. С. 26–60.

Майзульс 2022 — Майзульс М. Р. Воображаемый враг. Иноверцы в средневековой иконографии. — М.: Альпина нон-фикшн, 2022.

Маркова, Валагусса 2014 — Маркова В., Валагусса Дж. Великие живописцы Ренессанса из собрания Академии Каррара. Альбом-каталог. — М.: Арт-Волхонка, 2014.

Минин 2009 — Минин С. А. «Казус Гвидо»: нарушил ли Бог договор с крестоносцами? // Вестник РГГУ. 2009. № 15. С. 131–141.

Минуций Феликс 1866 — Памятники древней христианской письменности в русском переводе. Т. 7: Сочинения древних христианских апологетов: Ермий, Мелитон, Минуций Феликс. — М., 1866.

Озуф 2003 — Озуф М. Революционный праздник: 1789–1799. — М.: Языки славянской культуры, 2003.

Песнь о Роланде 1976 — Песнь о Роланде. Коронование Людовика. Нимская телега. Песнь о Сиде. Романсеро. — М.: Художественная литература, 1976.

Пильгун 2019 — Пильгун А. В. Потусторонний мир Средневековья. Рай, чистилище, ад и их персонажи в визионерских текстах и миниатюрах. — СПб.: Гамма, 2019.

Пожидаева 2021 — Пожидаева А. В. Сотворение мира в иконографии средневекового Запада. Опыт иконографической генеалогии. — М.: НЛО, 2021.

Реутин 1996 — Реутин М. Ю. Народная культура Германии. Позднее Средневековье и Возрождение. — М.: РГГУ, 1996.

Реутин 2019 — Элизабет Штагель. Житие сестер обители Тёсс / Изд. подготовил М. Ю. Реутин. — М.: Наука; Ладомир, 2019.

Рехт 2014 — Рехт Р. Верить и видеть. Искусство соборов XII–XV веков. — М.: ВШЭ, 2014.

Роуз 2021 — Роуз Э. М. Убийство Уильяма Норвичского. Происхождение кровавого навета в средневековой Европе. — М.: НЛО, 2021.

Салернская хроника 2020 — Салернская хроника / Введение, перевод и комментарий О. С. Воскобойникова. — М.: Издательский дом ЯСК, 2020.

Салимбене де Адам 2004 — Салимбене де Адам. Хроника. — М.: РОССПЭН, 2004.

Смилянская 2003 — Смилянская Е. Б. Богохульство, кощунство и народная религиозность //Смилянская Е. Б. Волшебники. Богохульники. Еретики. Народная религиозность и «духовные преступления» в России XVIII в. — М.: Индрик, 2003.

Смирнова 2007 — Смирнова Э. С. «Смотря на образ древних живописцев…» Тема почитания икон в искусстве Средневековой Руси. — М.: Северный паломник, 2007.

Сукина 2021 — Сукина Л. Б. Поздняя осень русского Средневековья. Очерки культурной истории Московского государства (XVI–XVII вв.). — М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2021.

Тарасов 1995 — Тарасов О. Ю. Икона и благочестие: Очерки иконного дела в императорской России. — М.: Прогресс-Культура; Традиция, 1995.

Тогоева 2007 — Тогоева О. И. Униженные и оскорбленные: мужская честь и мужское достоинство в средневековом суде // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории. 2006. — М.: Наука, 2007. C. 71–101.

Тогоева 2014 — Тогоева О. И. «Оставившие Создателя и обратившиеся к Сатане»: Ведовские секты позднего Средневековья // Одиссей. Человек в истории. 2013. — М.: Наука, 2014. С. 115–132.

Тогоева 2018 — Тогоева О. И. Дела плоти. Интимная жизнь людей Средневековья в пространстве cудебной полемики. — М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2018.

Томан 2000 — Готика. Архитектура. Скульптура. Живопись / Под ред. Р. Томана. — Кёльн: Кёнеманн, 2000.

Трахтенберг 1998 — Трахтенберг Дж. Дьявол и евреи. Средневековые представления о евреях и их связь с современным антисемитизмом. — М.; Иерусалим, 1998.

Тридентский собор 2019 — Тридентский собор: каноны и декреты / Пер. Е. М. Розенблюма и И. И. Аникьева. — СПб.: Католическая высшая духовная семинария «Мария — Царица Апостолов», 2019.

Успенский 1982 — Успенский Б. А. Филологические разыскания в области славянских древностей. — М., 1982.

Фома Аквинский 2013 — Фома Аквинский. Сумма теологии. Часть II–II. Вопросы 47–122. — Киев: Ника-Центр, 2013.

Фюрекс 2022 — Фюрекс Э. Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции. — М.: НЛО, 2022.

Хишам ибн Мухаммад ал-Калби 1984 — Хишам ибн Мухаммад ал-Калби. Книга об идолах (Китаб ал-Аснам). — М.: Наука, 1984.

Чаковская 2011 — Чаковская Л. С. Воплощенная память о храме. Художественный мир синагог Святой Земли III–VI вв. н. э. — М.: Индрик, 2011.

Чоффари 2012 — Чоффари Д. Иоанн архидиакон: «Historia translationis Sancti Nicolai» в средневековой Европе // Евразия. Духовные традиции народов. 2012. № 4. C. 204–216.

Шмитт 2002 — Шмитт Ж.-К. Культура imago // Анналы на рубеже веков: антология / Под ред. С. И. Лучицкой, А. Я. Гуревича. — М.: XXI век: Согласие, 2002. С. 79–104.

Шпренгер, Инститорис 2008 — Шпренгер Я., Инститорис Г. Молот ведьм / Пер. с лат. Н. Цветкова, вступ. ст. С. Лозинского, сост. примеч. С. Ершова. — М.: Амфора, 2008.

Ювалова 1983 — Ювалова Е. П. Немецкая скульптура. 1200–1270. М.: Искусство, 1983.

Яцык 2018 — Европа святых. Социальные, политические и культурные аспекты святости в Средние века / Отв. ред. С. А. Яцык. — СПб.: Алетейя, 2018.

AASS Ianuarii 2 — Société des Bollandistes. Acta Sanctorum Ianuarii. T. 2. Antwerp, 1643.

Aavitsland 2016 — Aavitsland K. B. The Church and the Synagogue in Ecclesiastical Art. A Case from Medieval Norway // Teologisk tidsskrift, 2016, № 5. P. 324–341.

Addande 2009 — Addande L. Hérésie radicale et libertinage. Le valdésien Giulio Basalù et Domenico Scandella dit Menocchio // Les Dossiers du Grihl, 2009–2002: Dissidence et dissimulation (http://dossiersgrihl.revues.org/3779).

Albert 2003 — Albert J.-P. Croire et ne pas croire // Heresis, 2003 (https://halshs.archives-ouvertes.fr/halshs-00333018).

Albert-Llorca 2002 — Albert-Llorca M. Les Vierges miraculeuses: légendes et rituels. Paris: Gallimard, 2002.

Alexander 1992 — Alexander J. J. G. Medieval Illuminators and Their Methods of Work. New Haven; London: Yale University Press, 1992.

Ankarloo, Clark, Monter 2002 — Ankarloo B., Clark S., Monter W. Witchcraft and Magic in Europe: The Period of the Witch Trials. London: Bloomsbury Academic, 2002.

App 2012 — App U. The Cult of Emptiness: The Western Discovery of Buddhist Thought and the Invention of Oriental Philosophy. Kyoto: UniversityMedia, 2012.

Arasse 2009 — Arasse D. Le portrait du Diable. Paris: Arkhê, 2009.

Arnade 2008 — Arnade P. Beggars, Iconoclasts, and Civic Patriots. The Political Culture of the Dutch Revolt. Ithaca; London: Cornell University Press, 2008.

Aron-Beller 2012 — Aron-Beller K. The Inquisition, Professing Jews, and Christian Images in Seventeenth-Century Modena // Church History. 2012, Vol. 81. № 3. P. 575–600.

Aron-Beller 2017 — Aron-Beller K. Fictional Tales and Their Narrative Transformations: Accusations of Image Desecration Against Jews in 12th and 13th Century Europe // Antisemitism Studies. 2017. Vol. 1. № 1. P. 38–81.

Aston 1984 — Aston M. Lollards and Reformers. Images and Literacy in Late Medieval Religion. London: The Hambledon Press, 1984.

Aston 1996 — Aston M. Puritans and Iconoclasm, 1560–1660 // Durston C., Eales J. (eds.). The Culture of English Puritanism, 1560–1700. London: Palgrave, 1996. P. 92–121.

Aston 2015 — Aston M. Broken Idols of the English Reformation. Cambridge: Cambridge University Press, 2015.

Auvray 1896 — Auvray L. (éd.). Les registres de Grégoire IX. T. 1. Paris: A. Fontemoing, 1896.

Aviles 2019 — Aviles A. G. The Visual Culture of Magic in the Middle Ages // Page S., Rider C. (eds.). The Routledge History of Medieval Magic. London; New York: Routledge, 2019. P. 402–432.

Bacci 2019 — Bacci M. Cult-Images and Religious Ethnology: The European Exploration of Medieval Asia and the Discovery of New Iconic Religions // Viator. 2019. Vol. 50. № 3. P. 337–372.

Bagnoli 2017 — Bagnoli М. The Materiality of Sensation in the Art of the Late Middle Ages // Harvey S. A., Mullett M. (eds.). Knowing Bodies, Passionate Souls. Sense Perceptions in Byzantium. Washington: Dumbarton Oaks Research Library and Collection, 2017. P. 31–63.

Bailey 2009 — Bailey M. D. A Late-Medieval Crisis of Superstition? // Speculum. 2009. Vol. 84. № 3. P. 633–661.

Balan 2019 — Balan J. Réflexion sur l’«iconoclasme tridentin» dans le diocèse de Bordeaux aux XVIIe et XVIIIe siècles // Revue d’histoire de l’Église de France. 2019. T. 105. P. 41–58.

Balzamo 2010 — Balzamo N. L’impossible désenchantement du monde: Les protestants face au miracle (XVIe — XVIIe siècles) // Bulletin de la Société de l’histoire du protestantisme français. 2010. Vol. 156. P. 393–413.

Balzamo 2016 — Balzamo N. Objets incertains et croyances ambiguës. La Vierge et ses images miraculeuses dans le catholicisme moderne (XVIe — XVIIe siècles) // Histoire, monde et cultures religieuses. 2016. Vol. 38. № 2. P. 87–103.

Bantjes 1997 — Bantjes A. A. The War against the Idols: The Meanings of Iconoclasm in Revolutionary Mexico, 1910–1940 // Mexican Studies/Estudios Mexicanos. 1997. Vol. 13. № 1. P. 87–120.

Barasch 2006 — Barasch M. Ruins: A Visual Expression of Historical Meaning // Rüsen J. (ed.). Meaning and Representation in History. New York: Berghahn Books, 2006. P. 209–222.

Barber, Boldrick 2013 — Barber T., Boldrick S. (eds.). Art Under Attack: Histories of British Iconoclasm. London: Tate Publishing, 2013.

Barbierato 2009 — Barbierato F. Dissensi espliciti e dissimulazioni mancate. Miscredenza e forme del discorso eterodosso in età moderna // Les Dossiers du Grihl: Dissidence et dissimulation, 2009–2002 (http://dossiersgrihl.revues.org/3691).

Barbierato 2012 — Barbierato F. The Inquisitor in the Hat Shop. Inquisition, Forbidden Books and Unbelief in Early Modern Venice. Farnham, 2012.

Barbu 1996 — Barbu D. L’image byzantine: production et usages // Annales. Histoire. Sciences sociales. 1996. № 1. P. 71–92.

Barillari 1994 — Barillari S. M. Le Nugae di Map. Uno specchio (deformante) della corte plantageneta // Belletti G. C. (ed.). Incroci di lingue e culture nell’Inghil-terra medievale. Alessandria: Edizioni dell’Orso, 1994. P. 57–88.

Barnum 2004 — Barnum P. H. (ed.). Dives and Pauper: Introduction. Vol. 2. Oxford: Oxford University Press, 2004.

Baron 2017 — Baron S. Un procès de magie en Gévaudan et ses enjeux politiques (1347) // Cahiers de recherches médiévales et humanistes. 2017. Vol. 33. P. 385–417.

Bartholeyns, Dittmar, Jolivet 2006 — Bartholeyns G., Dittmar P.-O., Jolivet V. Des raisons de détruire une image // Images Revues. Histoire, anthropologie et théorie de l’art. 2006. № 2 (URL: http://journals.openedition.org/imagesrevues/248).

Bartholeyns, Dittmar, Jolivet 2008 — Bartholeyns G., Dittmar P.-O., Jolivet V. Image et transgression au Moyen Âge. Paris: PUF, 2008.

Bartlová 2009 — Bartlová M. Understanding Hussite Iconoclasm // Filosofický časopis AV ČR, 2009, Suppl. 1. P. 115–126.

Baschet 2007 — Baschet J. La distinction des sexes dans l’au-delà médiéval // Clio. Femmes, Genre, Histoire. 2007. № 26. P. 17–36.

Baschet 2008 — Baschet J. L’iconographie médiévale. Paris: Gallimard, 2008.

Baschet 2014 — Baschet J. Les justices de l’au-delà. Les représentations de l’enfer en France et en Italie (XIIe — XVe siècle). Rome: École française de Rome, 2014.

Baschet, Dittmar 2015 — Baschet J., Dittmar P.-O. (éds.). Les images dans l’Occident médiéval (L’atelier du médiéviste, 14). Turnhout: Brepols, 2015.

Barber 2002 — Barber Ch. Figure and Likeness. On the Limits of Representation in Byzantine Iconoclasm. Princeton: Princeton University Press, 2002.

Bayless 1996 — Bayless M. Parody in the Middle Ages. The Latin Tradition. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1996.

Belting 2005 — Belting H. Image, Medium, Body: A New Approach to Iconology // Critical Inquiry. 2005. Vol. 31. № 2. P. 302–319.

Belting 2014 — Belting H. Miroir du monde. L’invention du tableau dans les Pays-Bas. Paris: Hazan, 2014.

Ben-Ari 2007 — Ben-Ari Sh. The Stories about Abraham in Islam. A Geographical Approach // Arabica. 2007. T. 54. P. 526–553.

Berliner 2003 — Berliner R. «The Freedom of Medieval Art» und andere Studien zum christlichen Bild. Berlin: Lukas Verlag, 2003.

Bertamini 1996 — Bertamini T. Re e il Santuario della Madonna del Sangue. Stresa, 1996.

Bertani 1605 — Bertani G. D. Historia della gloriosa imagine della Madonna di Lonico, posta nella chiesa altre volte nominata San Pietro in Lamentese. Verona, 1605.

Bevan 2006 — Bevan R. The Destruction of Memory. Architecture at War. London: Reaktion Books, 2006.

Bianco 2014 — Bianco L. Iconoclasme et instrumentalisation. La Révolution culturelle chinoise // Fureix E. (dir.). Iconoclasme et révolutions de 1789 à nos jours. Paris: Champ Vallon, 2014. P. 241–252.

Bland 2000 — Bland K. P. The Artless Jew. Medieval and Modern Affirmations and Denials of the Visual. Princeton: Princeton University Press, 2000.

Blanks, Frassetto 1999 — Blanks D. R., Frassetto M. (eds.). Western Views of Islam in Medieval and Early Modern Europe. Perception of Other. New York: Palgrave Macmillan, 1999.

Blick 2011 — Blick S. Votives, Images, Interaction and Pilgrimage to the Tomb and Shrine of St. Thomas Becket, Canterbury Cathedral // Blick S., Gelfand L. (eds.). Push Me, Pull You: Imaginative and Emotional Interaction in Late Medieval and Renaissance Art. Vol. 1. Leiden; Boston: Brill, 2011. P. 21–58.

Bodin 1586 — Bodin J. De la Demonomanie des sorciers. Anvers, 1586.

Boer 2011 — Boer D. E. H., de. Protego-proterreo. Making an Amulet by Mutilating a Manuscript // Querendo, 2011. Vol. 41. P. 112–125.

Boer 2016 — Boer W., de. The Early Jesuits and the Catholic Debate about Sacred Images // Boer W., de, Enenkel K. A. E., Melion W. (eds.). Jesuit Image Theory. Turnhout: Brill, 2016. P. 51–73.

Boespflug 1998a — Boespflug F. Apophatisme théologique et abstinence figurative. Sur l’«irreprésentabilité» de Dieu (le Père) // Revue des Sciences Religieuses. 1998. Vol. 72. № 4. P. 446–468.

Boespflug 1998b — Boespflug F. Le diable et la trinité tricéphales. A propos d’une pseudo-«vision de la Trinité» advenue à un novice de saint Norbert de Xanten // Revue des Sciences Religieuses. 1998. Vol. 72. № 2. P. 156–175.

Boespflug 2017 — Boespflug F. Dieu et ses images. Une histoire de l’Éternel dans l’art. Paris: Bayard, 2017.

Boguet 1606 — Boguet H. Discours exécrable des sorciers: ensemble leur procez, faits depuis deux ans en ça, en divers endroicts de la France. Rouen, 1606.

Bohier 1576 — Bohier N. Decisiones aureae in sacro Burdegalensium senatu olim discussarum. Venezia, 1576.

Borchert 2011 — Borchert T.-H. (éd.). De Van Eyck à Dürer. Les primitifs flamands et l’Europe centrale, 1430–1530. Paris: Hazan, 2011.

Borland 2011 — Borland J. Violence on Vellum: St. Margaret Transgressive Body and Its Audience // L’Estrange E., More E. (eds.). Representing Medieval Genders and Sexualities in Europe: Construction, Transformation and Subversion, 600–1530. Farnham: Ashgate, 2011. P. 67–88.

Boscani Leoni 2005 — Boscani Leoni S. Les images abimées: entre iconoclasme, pratiques religieuses et rituels «magiques» // Images Re-vues. Histoire, anthropologie et théorie de l’art. 2005. № 2 (URL: http://journals.openedition.org/imagesrevues/231).

Bouillet 1897 — Bouillet A. (éd.). Liber miraculorum sancte Fidis. Paris: A. Picard, 1897.

Boureau 2004 — Boureau A. Le pape et les sorciers. Une consultation de Jean XXII sur la magie en 1320 (Manuscrit B. A. V. Borghese 348). Roma: École française de Rome, 2004.

Boureau 2013 — Boureau A. Satan the Heretic: The Birth of Demonology in the Medieval West. Chicago, University of Chicago Press, 2013.

Bourquin 2005 — Bourquin L. (éd.). Mémoires de Claude Haton. T. 3: 1573–1577. Paris: Editions du Comité des travaux historiques et scientifiques, 2005.

Bovey 2002 — Bovey A. Monsters and Grotesques in Medieval Manuscripts. London; Toronto: British Library; University of Toronto Press, 2002.

Bremmer 2008 — Bremmer J. N. Iconoclast, Iconoclastic and Iconoclasm: Notes Towards a Genealogy // Church History and Religious Culture. 2008. Vol. 88. № 1. P. 1–17.

Brewer 1862 — Brewer J. S. (ed.). Giraldi Gambrensis Opera. Vol. 2: Gemma Ecclesiastica. London, 1862.

Brown 1973 — Brown P. A Dark-Age Crisis: Aspects of the Iconoclastic Controversy // The English Historical Review. 1973. № 346. P. 1–34.

Brown 2005 — Brown P. S. As Excrement to Sacrament: The Dissimulated Pagan Idol of Ste-Marie d’Oloron // The Art Bulletin. 2005. Vol. 87. № 4. P. 571–588.

Brubaker 2012 — Brubaker L. Inventing Byzantine Iconoclasm. Bristol: Bristol Classical Press, 2012.

Brubaker, Cunningham 2011 — Brubaker L., Cunningham M. B. (eds.). The Cult of the Mother of God in Byzantium. Texts and Images. Farnham, 2011.

Brubaker, Haldon 2001 — Brubaker L., Haldon J. Byzantium in the Iconoclast Era (ca 680–850): The Sources. An Annotated Survey. Aldershot, 2001.

Brunet, Quentin 1910 — Brunet D. A., Quentin D. H. (éds.) Boninus Mombritius. Sanctuarium, seu vitae sanctorum: Novam hanc editionem curaverunt duo monachi Solesmenses. Paris: Fontemoing et Cie, 1910.

Bulté 2020 — Bulté C. Corps exposé, corps nié. L’obscénité dans le decor urbain à l’aube de la Renaissance // Histoire de l’art, 2020, № 66. P. 61–70.

Buñuel 1985 — Buñuel L. My Last Breath. London: Flamingo, 1985.

Burke 2016 — Burke J. The European Nude, 1400–1650 // Loughman T. J., Morris K. M., Yeager-Crasselt L. (eds.). Splendor, Myth and Vision: Nudes from the Prado. New Haven: Sterling and Francine Clark Art Institute, 2016. P. 16–49.

Burns 2001 — Burns S. P. (ed.). Las Siete Partidas. Vol. 5. Philadelphia: De Gruyter, 2001.

Büttner 2014 — Büttner N. No Flesh in the Garden of Earthly Delights. On the Paintings of Hieronymus Bosch // Ensslin F., Klink Ch. (Hrsgg.). Aesthetics of the Flesh. Berlin: Sternberg Press, 2014. P. 272–299.

Bynum 1986 — Bynum C. W. The Body of Christ in the Later Middle Ages: A Reply to Leo Steinberg // Renaissance Quarterly. 1986. Vol. 39. № 3. P. 399–439.

Bynum 2002 — Bynum C. W. Violent Imagery in Late Medieval Piety // Bulletin of the GHI. Washington, 2002. № 30. P. 3–36.

Bynum 2012 — Bynum C. W. The Sacrality of Things: An Inquiry into Divine Materiality in the Christian Middle Ages // Irish Theological Quarterly, 2012, Vol. 78 (1). P. 3–18.

Bynum 2020 — Bynum C. W. Dissimilar Similitudes. Devotional Objects in Late Medieval Europe. New York: Zone Books, 2020.

Camille 1989 — Camille M. The Gothic Idol. Ideology and Image-Making in Medieval Art. New York: Cambridge University Press, 1989.

Camille 1996 — Camille M. Gothic Art. Glorious Visions. New York: Harry N. Abrams, 1996.

Camille 1997 — Camille M. Images dans les marges. Aux limites de l’art médiéval. Paris: Gallimard, 1997.

Camille 1998 — Camille M. Obscenity under Erasure. Censorship in Medieval Illuminated Manuscripts // Ziolkowski J. M. (ed.). Obscenity. Social Control and Artistic Creation in the European Middle Ages. Leiden; Boston; Köln: Brill, 1998. P. 139–154.

Canones et decreta 1856 — Canones et decreta sacrosancti oecumenici Concilii Tridentini sub Paulo III, Iulio III et Pio IV pontificibus maximis cum patrum subscriptionibus. Leipzig, 1856.

Carrasco 1985 — Carrasco M. E. An Early Illustrated Manuscript of the Passion of St. Agatha (Paris, Bibl. Nat., MS lat. 5594) // Gesta. 1985. Vol. 24. № 1. P. 19–32.

Caseau 2007 — Caseau B. Rire des dieux // Crouzet-Pavan E., Verger J. (dir.). La dérision au Moyen Âge: de la pratique sociale au rituel politique. Paris: J. Verger, 2007. P. 117–141.

Caseau 2014 — Caseau B. Le sort de la statuaire à la fin de l’Antiquité // Technè. 2014. № 40. P. 106–113.

Cavaillé 2007 — Cavaillé J.-P. Libertinage, irréligion, incroyance, athéisme dans l’Europe de la première modernité (XVIe — XVIIe siècles). Une approche critique des tendances actuelles de la recherche (1998–2002) // Les Dossiers du Grihl [En ligne]. 2007. № 2 (http://dossiersgrihl.revues.org/279).

Caviness 2002 — Caviness M. Iconoclasm and Iconophobia: Four Historical Case Studies // Diogenes. 2002. Vol. 199, № 3. P. 119–134.

Centlivres 2009 — Centlivres P. Vie, mort et survie des Bouddhas de Bamiyan (Afghanistan) // Livraisons de l’histoire de l’architecture. 2009. Vol. 17. P. 13–26.

Christian 1981 — Christian W. A. Local Religion in Sixteenth-Century Spain. Princeton: Princeton University Press, 1981.

Christin 1988 — Christin O. Iconographie de l’iconoclasme à propos de la mutilation du portail de la cathédrale de Bourges (1562) // Actes de la recherche en sciences sociales. 1988. Vol. 75. P. 50–53.

Сhristin 1991 — Сhristin O. Une révolition symbolique. L’iconoclasme huguenot et la reconstruction catholique. Paris: Les Éditions de Minuit, 1991.

Christin 1994 — Christin O. Sur la condamnation du blasphème (XVIe — XVIIe siècles) // Revue d’histoire de l’Église de France. 1994. Vol. 80. № 204. P. 43–64.

Christin 2005 — Christin O. Le temple disputé: les Réformes et l’espace liturgique au XVIe siècle // Revue de l’histoire des religions, 2005, № 4. P. 491–508.

Christin 2008 — Christin O. Quand les idoles avouent leurs crimes: l’iconoclasme en Europe (1520–1620) // Castagnet V., Christin O., Ghermani N. (éds.). Les affrontements religieux en Europe: du début du XVIe au milieu du XVIIe siècle. Lille, 2008.

Clark 1999 — Clark S. Thinking with Demons: The Idea of Witchcraft in Early Modern Europe. New York: Oxford University Press, 1999.

Classen 2008 — Classen A. (ed.). Sexuality in the Middle Ages and Early Modern Times. New Approaches to a Fundamental Cultural-Historical and Literary-Anthropological Theme. Berlin; New York: Walter de Gruyter, 2008.

Clay 2003 — Clay R. Violating the Sacred: Theft and ’Iconoclasm’ in Late Eighteenth-century Paris // Oxford Art Journal. 2003. Vol. 26. № 2. P. 1–22.

Clay 2012 — Clay R. Re-making French revolutionary iconoclasm // Perspective. 2012. № 1. P. 181–186.

Clegg 2001 — Clegg C. S. Press Censorship in Jacobean England. Cambridge; New York: Cambridge University Press, 2001.

Cluse 1995 — Cluse R. «Fabula ineptissima»: Die Ritualmordlegende um Adam von Bristol nach der Handschrift London, British Library, Harley 957 // Aschkenas: Zeitschrift für Geschichte und Kulture der Juden. 1995. № 5. P. 293–330.

Cohen, Derbes 2001 — Cohen A. S., Derbes A. Bernward and Eve at Hildesheim // Gesta. 2001. Vol. XL. № 1. P. 19–38.

Collins, Kidd, Turner 2013 — Collins K., Kidd P., Turner N. K. The St. Albans Psalter. Painting and Prayer in Medieval England. Los Angeles: The J. Paul Getty Museum, 2013.

Conan, Rousso 1994 — Conan É., Rousso H. Vichy, un passé qui ne passe pas. Paris: Fayard, 1994.

Connor 2009 — Connor J. A. The Last Judgment. Michelangelo and the Death of the Renaissance. New York: Palgrave Macmillan, 2009.

Connor 2018 — Connor S. Mutiler, tuer, désactiver les images en Égypte pharaonique // Perspective. 2018. № 2. P. 147–166.

Corry, Howard, Laven 2017 — Corry M., Howard D., Laven M. Madonnas and Miracles. The Holy Home in Renaissance Italy. Cambridge: The Fitzwilliam Museum, 2017.

Cowan, Henderson 2011 — Cowan E. J., Henderson H. (eds.). A History of Everyday Life in Medieval Scotland, 1000–1600. Edinburgh, 2011.

Crouzet 1983 — Crouzet D. La Représentation du temps à l’époque de la Ligue // Revue historique. 1983. № 2. P. 297–388.

Crouzet 1990 — Crouzet D. Les guerriers de Dieu. La violence au temps des Troubles de religion (vers 1525 — vers 1610). Paris: Edition Champ Vallon, 1990.

Crouzet-Pavan 1984 — Crouzet-Pavan E. Violence, société et pouvoir à Venise (XIVe — XVe siècles): forme et évolution de rituels urbains // Mélanges de l’Ecole française de Rome. Moyen-Age, Temps modernes. 1984. Vol. 96. № 2. P. 903–936.

Cueva 1998 — Cueva J., de la. Religious Persecution, Anticlerical Tradition and Revolution: On Atrocities against Clergy during the Spanish Civil War // Journal of Contemporary History. 1998. Vol. 33. № 3. P. 355–369.

Dale 2008 — Dale Th. Romanesque Sculpted Portraits: Convention, Vision, and Real Presence // Gesta. 2008. Vol. 46. № 2. P. 101–119.

Dauge-Roth 2018 — Dauge-Roth K. Prêt-à-porter: Textual Amulets, Popular Belief and Defining Superstition in Sixteenth and Seventeenth-Century France // Espacio, Tiempo y Forma: Historia del Arte. 2018. № 6. P. 137–168.

Davril 2001 — Davril A. Un monastère et son patron // Cahiers de recherches médiévales. 2001. № 8. P. 43–55.

De Bèze 1883, 1884, 1889 — Théodore de Bèze. Histoire ecclésiastique des églises réformées au Royaume de France / Ed. nouv. par G. Baum et Ed. Cunitz. Vol. 1. P., 1883; Vol. 2. P., 1884; Vol. 3. Paris, 1889.

De Certain 1858 — De Certain E. (éd.). Les miracles de saint Benoît. Paris, 1858.

De Lancre 1613 — Lancre P., de. Tableau de l’inconstance des mauvais anges et démons. Paris, 1613.

De Smet 2006 — De Smet M. Heavenly Quiet and the Din of War: Use and Abuse of Religious Buildings for Purposes of Safety, Defence and Strategy // Trio P., De Smet M. (eds.). The Use and Abuse of Sacred Places in Late Medieval Towns. Leuven: Leuven University Press, 2006. P. 1–26.

Dekoninck 2011 — Dekoninck R. Vidit et doluit, et trucidavit, et occidit. Violence de l’idole et image de la violence // Littératures classiques. 2010. Vol. 73. P. 41–54.

Dekoninck 2011 — Dekoninck R. L’art mis à nu par ses théologiens, même. Image de la nudité, nudité de l’image dans la littérature ecclésiastique post-tridentine // Halleux E., Lora M. (éd.). Nudité sacrée. Le nu dans l’art religieux de la Renaissance entre érotisme, dévotion et censure. Paris: Sorbonne, 2011. P. 199–211.

Dekoninck 2018 — Dekoninck R. Cosmoclasme. Les images de la destruction du système des objets du culte aux XVIe et XVIIe siècles // Perspective. 2018. № 2. P. 189–208.

Del Col 1996 — Del Col A. (ed.). Domenico Scandella Known as Menocchio. His Trials Before the Inquisition (1583–1599) / translated by John and Anne C. Tedeschi. New York: Medieval & Renaissance Texts & Studies, 1996.

Diemling 2010 — Diemling M. Navigating Christian Space: Jews and Christian Images in Early Modern German Lands // Jewish Culture and History. 2010. Vol. 12. № 3. P. 397–410.

Dierkens, Bartholeyns, Golsenne 2009 — Dierkens A., Bartholeyns G., Golsenne Th. (éds.). La performance des images. Bruxelles: Éditions de l’université de Bruxelles, 2009.

Delfin 1989 — Delfin R. R. The Devil and His Disciples in the Lives of Six Saints // The French Review. 1989. Vol. 62. № 4. P. 591–603.

Doniol 1864 — Doniol H. (éd.). Cartulaire de Sauxillanges. Clermont-Ferrand, 1864.

Duffy 1992 — Duffy E. The Stripping of the Altars. Traditional Religion in England, 1400–1580. New Haven; London: Yale University Press, 1992.

Dumonet 1760 — Dumonet Cl. Histoire des revolutions de Macon, sur le fait de la religion. Avignon, 1760.

Dupeux, Jezler, Wirth 2001 — Dupeux C., Jezler P., Wirth J. (eds.). Iconoclasme: vie et mort de l’image médiévale: catalogue de l’exposition, Musée d’histoire de Berne, Musée de l’Œuvre Notre-Dame, Musées de Strasbourg. Paris: Somogy, 2001.

Durand 1614 — Durand G. Rationale divinorum officiorum. T. 1. Antwerp, 1614.

Easton 1994 — Easton M. Saint Agatha and the Sanctification of Sexual Violence // Studies in Iconography. 1994. Vol. 16. P. 83–118.

Eck 1985 — Eck D. L. Darśan: Seeing the Divine Image in India. Delhi: Motilal Banarsidass Publishers, 1985.

Edgerton 1985 — Edgerton S. Pictures and Punishment. Art and Criminal Prosecution during the Florentine Renaissance. New York: Cornell University Press, 1985.

Edwards 1988 — Edwards J. Religious Faith and Doubt in Late Medieval Spain: Soria circa 1450–1500 // Past and Present. 1988. № 120. P. 3–25.

Edwards 2007 — Edwards R. R. Walter Map: Authorship and the Space of Writing // New Literary History. 2007. Vol. 38. № 2. P. 287–288.

Eire 1989 — Eire C. N. War Against the Idols: The Reformation of Worship from Erasmus to Calvin. New York; Cambridge: Cambridge University Press, 1989.

Elsner 2016 — Elsner J. Breaking and Talking. Some Thoughts on Iconoclasm from Antiquity to the Current Moment // Religion and Society. 2016. № 7. P. 128–138.

Emler, Gebauer, Goll 1893 — Emler J., Gebauer J., Goll J. Fontes rerum bohemicarum: Prameny dějin českých. Т. 5. Praha, 1893.

Eymeric, Peña 2001 — Eymeric N., Peña F. Le manuel des inquisiteurs / Introduction et traduction de Louis Sala-Molins. Paris; La Haye: Mouton Éditeur, 2001.

Febvre 2003 — Febvre L. Le problème de l’incroyance au XVIe siècle. La religion de Rabelais / postf. de Denis Crouzet. Paris: Albin Michel, 2003.

Fine 2019 — Fine S. The Image in Jewish Art // Gruber Chr. (ed.). The Image Debate. Figural Representation in Islam and Across the World. London: Gingko, 2019. P. 105–123.

Fjalldal 2005 — Fjalldal М. Anglo-Saxon England in Icelandic Medieval Texts. Toronto: University of Toronto Press, 2005.

Flood 2002 — Flood B. F. Between Cult and Culture: Bamiyan, Islamic Iconoclasm, and the Museum // The Art Bulletin. 2002. Vol. 84. № 4. P. 641–659.

Flood 2007 — Flood B. F. Iconoclasm // Encyclopedia of Islam. 3rd ed. Leiden: Brill, 2007. P. 34–40.

Flood 2013 — Flood F. B. Lost Histories of a Licit Figural Art // International Journal of Middle East Studies. 2013. Vol. 45. № 3. P. 566–569.

Flood 2016 — Flood F. B. Debate: Religion and Iconoclasm. Idol-Breaking as Image-Making in the «Islamic State» // Religion and Society: Advances in Research. 2016. № 7. P. 116–138.

Florio 2014 — Florio G. Du fascicule processuel à la création d’un culte Le cas de la Madone des Miracles de Lonigo // Faggion L., Regina Chr. Récit et justice. France, Italie, Espagne, XIVe — XIXe siècles. Aix-en-Provence, 2014. P. 177–188.

Foscati 2010 — Foscati A. Il ’Mal degli ardenti’. Per una storia culturale delle malatie nel medioevo // Piras A., Delaini P. (eds.). Conoscenze mediche sul corpo come tramite di cultura tra oriente e occidente. Atti della giornata di studi Palazzo dell’Archiginnasio, Societas Medica Chirurgica Bononiensis (Bologna, 20 aprile 2009). Milano, 2010. P. 49–81.

Franco Llopis 2011 — Franco Llopis B. En defensa de una identidad perdida. Los processos de destrucción de imágenes en Valencia durante la Edad Moderna // Goya. 2011. № 335. P. 116–125.

Franco Llopis 2011–2013 — Franco Llopis B. Consideraciones sobre el uso y abuso de la imagen en la península Ibérica en el siglo XVI a través de los procesos inquisitoriales. Una visíon multicultural del arte: moriscos, protestantes y christianos viejos // Sharq al-Andalus. 2011–2013. Vol. 20. P. 129–152.

FRB 1893 — Emler J., Gebauer J., Goll J. (eds.). Fontes rerum bohemicarum: Prameny dějin českých. T. 5. Praha, 1893.

Freedberg 1971 — Freedberg D. Johannes Molanus on Provocative Paintings. De Historia Sanctarum imaginum et Picturarum. Book II. Chapter 42 // Journal of the Warburg and Courtauld Institutes. 1971. Vol. 34. P. 229–245.

Freedberg 1977 — Freedberg D. The Structure of Byzantine and European Iconoclasm // Bryer A., Herrin J. (eds.). Iconoclasm. Papers given at the Ninth Symposium of Byzantine Studies. Birmingham, 1977.

Freedberg 1982 — Freedberg D. The Hidden God: Image and Interdiction in the Netherlands in the Sixteenth Century // Art History. 1982. № 5. P. 133–153.

Freedberg 1986 — Freedberg D. Art and Iconoclasm, 1525–1580. The case of the Northern Netherlands // Filedt Kok J. P., Halsema-Kubes W., Kloek W. Th. (eds.). Kunst voor de Beeldenstorm. Noordnederlandse Kunst 1525–1580. Amsterdam, 1986.

Freedberg 1989 — Freedberg D. The Power of Images. Studies in the History and Theory of Response. London; Chicago: University of Chicago Press, 1989.

Freedberg 2016 — Freedberg D. The Fear of Art: How Censorship Becomes Iconoclasm // Social Research. 2016. Vol. 83. № 1. P. 67–99.

Freitag 2005 — Freitag B. Sheela-na-gigs. Unravelling an Enigma. London; New York: Routledge, 2005.

Fricke 2006 — Fricke B. Fallen Idols and Risen Saints: Western Attitudes towards the Worship of Images and the ’Cultura Veterum Deorum’ // McClanan A. L., Johnson J. (eds.). Negating the Image: Case Studies in Iconoclasm. London; New York: Ashgate, 2006. P. 67–95.

Fricke 2014 — Fricke B. Fallen Idols, Risen Saints. Sainte Foy of Conques and the Revival of Monumental Sculpture in Medieval Art. Turnhout: Brepols, 2014.

Friedberg 1879 — Friedberg E. (ed.). Decretum Magistri Gratiani (Corpus Iuris Canonici, 1). Leipzig, 1879.

Friedberg 1959 — Friedberg A. (ed.). Corpus iuris canonici: Editio Lipsiensis Secunda. Pars prior Decretum magistri Gratiani. Graz: Akademische Druck- und Verlagsanstalt, 1959.

Friedman 1988 — Friedman J. B. Bald Jonah and the Exegesis of 4 Kings 2.23 // Traditio. 1988. Vol. 44. P. 125–144.

Fugelso 2003 — Fugelso K. Early Modern Responses to Dante’s Authority: Iconoclasm in Illuminated Manuscripts of the Divine Comedy // Manuscripta. 2003. Vol. 45–46. P. 25–48.

Gallop 1961 — Gallop R. Portugal. A Book of Folk-Ways. Cambridge: Cambridge University Press, 1961.

Gamboni 1997 — Gamboni D. The Destruction of Art: Iconoclasm and Vandalism Since the French Revolution. London: Reaktion Books, 1997.

Gamboni 2002a — Gamboni D. Image to Destroy, Indestructible Image // Latour B., Weibel P. (eds.). Iconoclash: Beyond the Image Wars in Science, Religion, and Art. Cambridge; London: MIT Press, 2002. P. 88–135.

Gamboni 2002b — Gamboni D. Portrait of the Artist as a Landscape: An Inquiry into Self-Reflexion. Inaugural Lecture. Amsterdam: Vossiuspers UvA, 2002.

Ganz 2017 — Ganz D. Touching Books, Touching Art: Tactile Dimensions of Sacred Books in the Medieval West // Postscripts: The Journal of Sacred Texts, Cultural Histories, and Contemporary Contexts. 2017. Vol. 8. № 1–2. P. 81–113.

Gaztambide 1971 — Gaztambide J. G. El tratado «de superstitionibus» de Martín de Andosilla // Cuadernos de etnología y etnografía de Navarra. 1971. Vol. 9. P. 249–322.

Geary 1979 — Geary P. L’humiliation des saints // Annales. Économies. Sciences Sociales. 1979. № 1. P. 27–42.

Gell 1998 — Gell A. Art and Agency. An Anthropological Theory. Oxford: Clarendon Press, 1998.

Gerát 2014 — Gerát I. Legendary Scenes: An Essay on Medieval Pictorial Hagiography. Bratislava: Veda, 2014.

Gerát 2015 — Gerát I. The Power of Deceased in Panel Paintings from Central Europe (c. 1474–1507) // Hortus Artium Medievalium. 2015. Vol. 21. P. 284–295.

Gerbron 2011 — Gerbron C. «Ma douleur est toujours en ta présence». Le Christ nu comme image efficace dans l’oeuvre de fra Angelico // Halleux E., Lora M. (éd.). Nudité sacrée. Le nu dans l’art religieux de la Renaissance entre érotisme, dévotion et censure. Paris: Sorbonne, 2011. P. 149–161.

Gertsman 2021a — Gertsman E. Iconography and the Loss of Representation // Patton P., Schilb H. D. (eds.). The Lives and Afterlives of Medieval Art. University Park: Penn State University Press, 2021. P. 127–159.

Gertsman 2021b — Gertsman E. The Absent Image: Lacunae in Medieval Books. University Park: Penn State University Press, 2021.

Gertsman 2021c — Gertsman E. (ed.). Abstraction in Medieval Art: Beyond the Ornament. Amsterdam: Amsterdam University Press, 2021.

Ghirardacci 1915 — Ghirardacci Ch. Della historia di Bologna. Parte terza / A cura di A. Sorbelli (Rerum Italicarum Scriptores, t. 33). Bologna, 1915.

Gilhus 1990 — Gilhus I. S. Carnival in Religion. The Feast of Fools in France // Numen. 1990. Vol. 37/ № 1. P. 24–52.

Gitlitz 2002 — Gitlitz D. M. Secrecy and Deceit. The Religion of the Crypto-Jews. Albuquerque, 2002.

Goldstein, Nedd 2015 — Goldstein R. J., Nedd A. M. (eds.). Political Censorship of the Visual Arts in Nineteenth-Century Europe. Arresting Images. New York: Palgrave Macmillan, 2015.

Gombrich 1999 — Gombrich E. H. The Uses of Images. Studies in the Social Function of Art and Visual Communication. London: Phaidon, 1999.

Grabar 1984 — Grabar A. L’iconoclasme byzantin. Le dossier archéologique. Paris: Flammarion, 1984.

Graesse 1850 — Graesse Th. Jacobi a Voragine Legenda aurea, vulgo Historia lombardica dicta. Leipzig, 1850.

Grasman 2009 — Grasman E. On Closer Inspection. The Interrogation of Paolo Veronese // Artibus et Historiae. 2009. Vol. 30. № 59. P. 125–134.

Grasso 2020 — Grasso M. R. The Green Tinted Souls of Dives and Lazarus in the Codex Aureus of Echternach // Cleaver L., Bovey A., Donkin L. (eds.). Illuminating the Middle Ages. Tributes to Prof. John Lowden from his Students, Friends and Colleagues. Leiden; Boston: Brill, 2020. P. 52–63.

Graves 2008 — Graves C. P. From Archeology of Iconoclasm to an Anthropology of the Body. Images, Punishment, and Personhood in England, 1500–1660 // Current Anthropology. 2008. Vol. 49. № 1. P. 35–60.

Graziano 2016 — Graziano F. Miraculous Images and Votive Offerings in Mexico. Oxford; New York: Oxford University Press, 2016.

Groebner 2004 — Groebner V. Defaced. The Visual Culture of Violence in the Late Middle Ages. New York: Zone Books, 2004.

Groebner 2007 — Groebner V. Who Are You? Identification, Deception, and Surveillance in Early Modern Europe. New York: Zone Books, 2007.

Groeneveld 2007 — Groeneveld L. A Theatrical Miracle: The Boxley Rood of Grace as Puppet // Early Theatre. 2007. Vol. 10. № 2. P. 11–50.

Gruber 2017 — Gruber Chr. In Defense and Devotion. Affective Practices in Early-Modern Turco-Persian Manuscript Paintings // Rizvi K. (ed.). Affect, Emotion, and Subjectivity in Early Modern Muslim Empires. New Studies in Ottoman, Safavid, and Mughal Art and Culture. Leiden: Brill, 2017. P. 95–123.

Gruber 2018 — Gruber Chr. The Praiseworthy One: The Prophet Muhammad in Islamic Texts and Images. Bloomington: Indiana University Press, 2018.

Gruber 2019 — Gruber Chr. Idols and Figural Images in Islam. A Brief Dive into a Perennial Debate // Gruber Chr. (ed.). The Image Debate. Figural Representation in Islam and Across the World. London: Gingko, 2019. P. 8–29.

Gruening 1930 — Gruening E. Mexico and its Heritage. New York; London: Century Co., 1930.

Gruzinski 1993 — Gruzinski S. The Conquest of Mexico: The Incorporation of Indian Societies into the Western World, 16th — 18th Centuries. Cambridge: Polity Press, 1993.

Gruzinski 1994 — Gruzinski S. La Guerra de las imágines. De Cristóbal Colón a «Blade Runner» (1492–2019). Mexico: Fondo de Cultura Económica, 1994.

Gruzinski 1995 — Gruzinski S. Images and Cultural Mestizaje in Colonial Mexico // Poetics Today. 1995. Vol. 16. № 1. P. 53–77.

Grzęda 2014 — Grzęda M. From Ymago to Imago Contrefacta. The Depiction of Reality in Central Europe in the Late Middle Ages // Umění art. 2014. Vol. 62. P. 318–333.

Guichard 2014 — Guichard Ch. Graffitis: Inscrire son nom à Rome, XVIe — XIXe siècle. Paris: Seuil, 2014.

Guiraud 1901 — Guiraud J. (éd.). Les registres d’Urbain IV (1261–1264): Recueil des bulles de ce papa. Т. 2. Paris: A. Fontemoing, 1901.

Hahn 2017 — Hahn C. The Reliquary Effect. Enshrining the Sacred Object. London: Reaktion Books, 2017.

Hallebeek 2007 — Hallebeek J. Papal Prohibitions Midway Between Rigor and Laxity. On the Issue of Depicting the Holy Trinity // Iconoclasm and Iconoclash. Struggle for Religious Identity. Second Conference of Church Historians Utrecht. Leiden, Boston: Brill, 2007. P. 353–383.

Hamburger 1989 — Hamburger J. The Visual and the Visionary: The Image in Late Medieval Monastic Devotions // Viator. 1989. Vol. 20. P. 161–182.

Hamburger 1997 — Hamburger J. F. To Make Women Weep: Ugly Art as «Feminine» and the Origins of Modern Aesthetics // Anthropology and Aesthetics. 1997. № 31. P. 9–33.

Hamburger 1998 — Hamburger J. F. The Visual and the Visionary. Art and Female Spirituality in Late Medieval Germany. New York: Zone Books, 1998.

Harlaut 2008 — Harlaut Y. L’Ange au sourire de Reims: naissance d’un mythe. Langres: D. Guéniot, 2008.

Harris 2008 — Harris A. F. The Performative Terms of Jewish Iconoclasm and Conversion in Two Saint Nicolas Windows at Chartres Cathedral // Merback M. (ed.). Beyond the Yellow Badge: Anti-Judaism and Antisemitism in Medieval and Early Modern Visual Culture. Leiden, 2008. P. 119–142.

Harris 2011 — Harris M. Sacred Folly. A New History of the Feast of Fools. Ithaca; London: Cornell University Press, 2011.

Hayes 1999 — Hayes D. M. Mundane Uses of Sacred Places in the Central and Later Middle Ages, with a Focus on Chartres Cathedral // Comitatus: A Journal of Medieval and Renaissance Studies. 1999. Vol. 30. №. 1. P. 11–37.

Hayum 1989 — Hayum A. The Isenheim Altarpiece. God’s Medicine and the Painter’s Vision. Princeton: Princeton University Press, 1989.

Henriet 2020 — Henriet P. Lucas de Tuy et les images. Traditions et modernité, monde hispanique et monde extérieur // Codex Aquilarensis. 2020. Vol. 36. P. 65–90.

Hermant 1978 — Hermant D. Destructions et vandalisme pendant la Révolution française // Annales. Économies, Sociétés, Civilisations. 1978. Vol. 33. № 4. P. 703–719.

Herolt 1606 — Herolt J. Sermones discipuli de Sanctis, cum exemplorum promptuario ac miraculis Beatae Virginis. Venezia, 1606.

Hervieux 1896 — Hervieux L. Les fabulistes latins depuis le siècle d’Auguste jusqu’à la fin du Moyen Âge. T. 4. Paris, 1896.

Herzig 2011 — Herzig T. The Demons and the Friars: Illicit Magic and Mendicant Rivalry in Renaissance Bologna // Renaissance Quarterly. 2011. Vol. 64. P. 1025–1058.

Hindley 2010 — Hindley A. Playing Games in the Early French Theatre (1350–1550) // Hardwick P. (ed.). The Playful Middle Ages. Meanings of Play and Plays of Meaning. Essays in Memory of Elaine C. Block. Turnhout: Brepols, 2010. P. 23–44.

Histoire miraculeuse 1576 — Histoire miraculeuse de trois soldats punis divinement pour les forfaits, violences, irreverences et indignitez par eux commis, avec blasphemes execrables, contre l’image de monsieur sainct Anthoine. Paris, 1576.

Hoffmann, Dohms 1988 — Hoffmann P., Dohms P. (hrsg.). Die Mirakelbücher des Klosters Eberhardsklausen. Düsseldorf: Droste, 1988.

Holmes 1997 — Holmes M. Disrobing the Virgin: The Madonna Lactans in Fifteenth Century Florentine Art // Grieco S. F. M., Johnson G. (eds.). Picturing Women in Renaissance and Baroque Italy. Cambridge; New York: Cambridge University Press, 1997. P. 167–195.

Holmes 2013 — Holmes M. The Miraculous Image in Renaissance Florence. New Haven: Yale University Press, 2013.

Horowitz 2006 — Horowitz E. Reckless Rites. Purim and Legacy of Jewish Violence. Princeton: Oxford University Press, 2006.

Humphreys 2021 — Humphreys M. (ed.). A Companion to Byzantine Iconoclasm. Leiden; Boston: Brill, 2021.

Hunter 1985 — Hunter M. The Problem of ’Atheism’ in Early Modern England // Transactions of the Royal Historical Society. Fifth Series. 1985. Vol. 35. P. 135–157.

Hurowitz 2012 — Hurowitz V. A. What Can Go Wrong with an Idol? // May N. N. (ed.). Iconoclasm and Text Destruction in the Ancient Near East and Beyond. Chicago: The Oriental Institute of the University of Chicago, 2012. P. 259–310.

Ilsink 2016 — Ilsink M. et al. Hieronymus Bosch. Painter and Draughtsman. Catalogue Raisonné. New Haven: Yale University Press, 2016.

Images 2018 — Des images faites pour être détruites. Un dialogue entre Giordana Chiaruty et Jérémie Koering, introduit et modéré par Pierre-Olivet Dittmar et Jean-Claude Schmitt // Perspective. 2018. № 2. P. 19–36.

Iribarren 2007 — Iribarren I. From Black Magic to Heresy: A Doctrinal Leap in the Pontificate of John XXII // Church History. 2007. Vol. 76. № 1. P. 32–60.

Jacobs 2010 — Jacobs I. Production to Destruction? Pagan and Mythological Statuary in Asia Minor // American Journal of Archaeology. 2010. Vol. 114. № 2. P. 267–303.

Jacobs 2011 — Jacobs F. H. Images, Efficacy & Ritual in the Renaissance: Burning the Devil and Dusting the Madonna // Blick S., Gelfand D. R. (eds.). Push Me, Pull You. Imaginative, Emotional, Physical, and Spatial Interaction in Late Medieval and Renaissance Art. Vol. 2. Leiden; Boston: Brill, 2011. P. 147–178.

Jacobs 2013 — Jacobs F. H. Votive Panels and Popular Piety in Early Modern Italy. New York: Cambridge University Press, 2013.

James 1996 — James L. «Pray Not to Fall into Temptation and Be on Your Guard»: Pagan Statues in Christian Constantinople // Gesta. 1996. Vol. XXXV. № 1. P. 12–20.

Jeanne de Jussie 1865 — Jeanne de Jussie. Le Levain du Calvinisme, ou commencement de l’hérésie de Genève. Genève, 1865.

Jennings, Kilcoyne 2003 — Jennings M., Kilcoyne F. P. Defacement: Practical Theology, Politics, or Prejudice: The Case of the North Portal of Bourges // Church History. 2003. Vol. 72, № 2. P. 276–303.

Jensen 2005 — Jensen R. M. Face to Face: Portraits of the Divine in Early Christianity. Minneapolis: Fortress, 2005.

Jevtić 2016 — Jevtić I. «Pierres vivantes»: Sur la représentation des idoles dans la peinture paléologue // Mélanges Catherine Jolivet-Lévy. Paris: Association des amis du Centre d’histoire et civilisation de Byzance, 2016. P. 255–276.

Joblin 1999 — Joblin A. L’attitude des protestants face aux reliques // Les reliques. Objets, cultes, symboles: Actes du colloque international de l’Université du Littoral-Côte d’Opale (Boulogne-sur-Mer), 4–6 septembre 1997. Turnhout: Brepols, 1999. P. 123–141.

Johns 1982 — Johns C. Sex or Symbol. Erotic Images of Greece and Rome. London: A Colannade Books, 1982.

Jonckheere 2012 — Jonckheere K. Antwerp Art after Iconoclasm. Experiments in Decorum, 1566–1585. Brussels; New Haven; London: Mercatorfonds; Yale University Press, 2012.

Jonckheere 2013 — Jonckheere K. Images of Stone. The Physicality of Art and the Image Debates in the Sixteenth Century // Netherlands Yearbook for History of Art / Nederlands Kunsthistorisch Jaarboek. Vol. 62. № 1. P. 116–147.

Jones 1973 — Jones W. R. Lollards and Images: The Defense of Religious Art in Later Medieval England // Journal of the History of Ideas. 1973. Vol. 34. № 1. P. 27–50.

Jones 1990 — Jones M. Folklore Motifs in Late Medieval Art II: Sexist Satire and Popular Punishments // Folklore. 1990. Vol. 101. № 1. P. 69–87.

Journal d’un bourgeois de Paris 1963 — Journal d’un bourgeois de Paris sous François Ier. Paris: Union générale d’éditions, 1963.

Justice 2008 — Justice S. Did the Middle Ages Believe in Their Miracles? // Representations. 2008. Vol. 103, № 1. P. 1–29.

Kalden-Rosenfeld 2004 — Kalden-Rosenfeld I. Tilman Riemenschneider. The Sculptor and his Workshop. With a Catalogue of Works Generally Accepted as by Riemenschneider and his Workshop. Königstein im Taunus: Hans-Kurt Köster, 2004.

Katz 2000 — Katz D. E. Painting and the Politics of Persecution: Representing the Jew in Fifteenth-Century Mantua // Art History. 2000. Vol. 23. № 4. P. 475–495.

Kenaan-Kedar 1986 — Kenaan-Kedar N. Les modillons de Saintonge et du Poitou comme manifestation de la culture laïque // Cahiers de civilisation médiévale. 1986. Vol. 29. № 116. P. 311–330.

Kieckhefer 1990 — Kieckhefer R. Magic in the Middle Ages. Cambridge: Cambridge University Press, 1990.

Kieckhefer 1998 — Kieckhefer R. Forbidden Rites. A Necromancer’s Manual of the Fifteenth Century. University Park: Pennsylvania State University Press, 1998.

Kitzinger 1954 — Kitzinger E. The Cult of Images in the Age before Iconoclasm // Dumbarton Oaks Papers. 1954. Vol. 8. P. 83–150.

Koerner 2002 — Koerner J. L. The Icon as Iconoclash // Latour B., Weibel P. (eds.). Iconoclash: Beyond the Image. Wars in Science, Religion and Art. Cambridge (Mass.): MIT Press, 2002. P. 164–213.

Koerner 2008 — Koerner J. L. The Reformation of the Image. Chicago: The University of Chicago Press, 2008.

Kogman-Appel 2000 — Kogman-Appel K. Coping with Christian Pictorial Sources: What Did Jewish Miniaturists Not Paint? // Speculum. 2000. Vol. 75. № 4. P. 816–858.

Kogman-Appel 2001 — Kogman-Appel K. Jewish Art and Non-Jewish Culture: The Dynamics of Artistic Borrowing in Medieval Hebrew Manuscript Illumination // Jewish History. 2001. Vol. 15. P. 187–234.

Kogman-Appel 2009 — Kogman-Appel K. Christianity, Idolatry and the Question of Jewish Figural Painting in the Middle Ages // Speculum. 2009. Vol. 84. № 1. P. 73–107.

Koldeweij 2005 — Koldeweij A. M. «Shameless and Naked Images»: Obscene Badges as Parodies of Popular Devotion // Blick S., Tekippe R. (eds.). Art and Architecture of Late Medieval Pilgrimage in Northern Europe and the British Isles. Leiden; Boston: Brill, 2005. P. 493–510.

Koldeweij, Vandenbroeck, Vermet 2001 — Koldeweij A. M., Vandenbroeck P., Vermet B. Hieronymus Bosch: The Complete Paintings and Drawings. Amsterdam: Ludion Ghent, 2001.

Kopania 2010 — Kopania K. Animated Sculptures of the Crucified Christ in the Religious Culture of the Latin Middle Ages. Warsaw: Wydawnictwo Neriton, 2010.

Kousser 2010 — Kousser R. A Sacred Landscape: The Creation, Maintenance and Destruction of Religious Monuments in Roman Germany // Anthropology and Aesthetics. 2010. № 57/58. P. 120–139.

Kreiser 1990 — Kreiser K. (ed.). Evliya Celebi’s Book of Travels. Land and People of the Ottoman Empire in the Seventeenth Century. Vol. 2: Evliya Celebi in Bitlis. Leiden: Brill, 1990.

Kristensen 2009a — Kristensen T. M. Religious Conflict in Late Antique Alexandria: Christian Responses to ’Pagan’ Statues in the Fourth and Fifth Centuries CE // Alexandria: A Cultural and Religious Melting Pot. Aarhus, 2009. P. 158–175.

Kristensen 2009b — Kristensen T. M. Embodied Images: Christian Response and Destruction in Late Antique Egypt // Journal of Late Antiquity. 2009. Vol. 2. № 2. P. 224–250.

Kristensen 2012 — Kristensen T. M. Miraculous Bodies: Christian Viewers and the Transformation of ’Pagan’ Sculpture in Late Antiquity // Birk S., Poulsen B. (eds.). Patrons and Viewers in Late Antiquity. Aarhus: Aarhus University Press, 2012. P. 31–66.

Kristensen 2013 — Kristensen T. M. Making and Breaking the Gods: Christian Responses to Pagan Sculpture in Late Antiquity. Aarhus: Aarhus University Press, 2013.

Kristensen 2015 — Kristensen T. M. Iconoclasm // Friedland E. M., Sobocinski M. G., Gazda E. K. (eds.). The Oxford Handbook of Roman Sculpture. Oxford; New York: Oxford University Press, 2015. Р. 667–680.

Laliberté 2000 — Laliberté M. Religion populaire et superstition au Moyen Âge // Théologiques. 2000. Vol. 8. № 1. P. 19–36.

Lancre 1613 — Lancre P., de. Tableau de l’inconstance des mauvais anges et démons. Paris, 1613.

Laneyrie-Dagen 2006 — Laneyrie-Dagen N. L’Invention du corps. La représentation de l’homme du Moyen Âge à la fin du XIXe siècle. Paris: Flammarion, 2006.

Laperouse 1837 — Laperouse G. L’Histoire de Chatillon. Chatillon-sur-Seine: C. Cornillac, 1837.

Latour 2002 — Latour B. What is Iconoclash? Or is There a World Beyond the Image Wars? // Weibel P., Latour B. (eds.). Iconoclash. Beyond the Image-Wars in Science, Religion and Art. Cambridge (Mass.): MIT Press, 2002. P. 14–37.

Le Hongre 1564 — Le Hongre J. Quatre homelies touchant les sainctes images en la religion des chrestiens. Paris, 1564.

Le vray Recit et discours 1586 — Le vray Recit et discours, non tel par cy devant avere, du faict enorme et plein de blasphemes d’aucuns soldats, advenu en la ville de Chastillon sur Seine, 1576, contre une image de sainct Antoine… Troyes, 1586.

Lefebvre, Pérez-Agote 2018 — Lefebvre S., Pérez-Agote A. (eds.). The Changing Faces of Catholicism. Leiden; Boston: Brill, 2018.

Lescroart 2000 — Lescroart Y. Rouen. La cathédrale Notre-Dame. Rouen: CNMH, 2000.

Leutrat 2007 — Leutrat E. Les débuts de la gravure sur cuivre en France: Lyon 1520–1565. Genève: Droz, 2007.

Levine, Vahed 2001 — Levine D., Vahed Z. Ginzburg’s Menocchio: Refutations and Conjectures // Histoire sociale / Social History. 2001. Vol. 34. № 68. P. 437–464.

Levtow 2012 — Levtow N. B. Text Destruction and Iconoclasm in the Hebrew Bible and the Ancient Near East // May N. N. (ed.). Iconoclasm and Text Destruction in the Ancient Near East and Beyond. Chicago: The Oriental Institute of the University of Chicago, 2012. P. 311–362.

Lincoln 1985 — Lincoln B. Revolutionary Exhumations in Spain, July 1936 // Comparative Studies in Society and History. 1985. Vol. 27. № 2. P. 241–260.

Lincoln 1989 — Lincoln B. Discourse and the Construction of Society: Comparative Studies of Myth, Ritual and Classification. New York; Oxford: Oxford University Press, 1989.

Lindt 1580 — Lindt W., van der. De fugiendis nostri seculi idolis: novisque ad unum omnibus istorum Evangelicorum dogmatibus. Cologne, 1580.

Lipton 2014 — Lipton S. Dark Mirror: The Medieval Origins of Anti-Jewish Iconography. New York: Metropolitan, 2014.

Little 1908 — Little A. G. Liber exemplorum ad usum praedicantium saeculo XIII compositus a quodam fratre minore anglico de provincia Huberniae. Aberdeen, 1908.

Little 1979 — Little L. K. La morphologie des malédictions monastiques // Annales. Économies, Sociétés, Civilisations. 1979. Vol. 34. № 1. P. 43–60.

Locker 2019 — Locker J. M. (ed.). Art and Reform in the Late Renaissance After Trent. New York: Routledge, 2019.

Lopez 1843 — Lopez G. (ed.). Las siete partidas del rey don Alfonso el Sabio. T. 4. Paris: Lecointe y Laserre, 1843.

Luard 1874, 1876 — Luard H. R. (ed.). Matthaei Parisiensis, monachi Sancti Albani, Chronica majora (Rerum britannicarum medii aevi scriptores, 57). Vol. 2, 3. London: Her Majesty’s Stationary Office, 1874, 1876.

Mackay 2009 — Mackay Chr. S. The Hammer of Witches. A Complete Translation of the Malleus Maleficarum. New York; Cambridge: Cambridge University Press, 2009.

Maguire 1995 — Maguire H. Magic and Christian Image // H. Maguire (ed.). Byzantine Magic. Washington: Dumbarton Oaks, 1995. P. 51–71.

Maizuls 2019 — Maizuls M. Les portraits dangereux. Agentivité des images du diable au Moyen Âge dans l’Occident médiéval et dans la Russie des XVIIe — XVIIIe siècle // Revue des études slaves. 2019. T. 90. № 3. P. 363–377.

Major 1633 — Major J. Magnum speculum exemplorum ex plusquam octoginta auctoribus. Douai, 1633.

Mango 1972 — Mango C. The Art of the Byzantine Empire, 312–1453. Sources and Documents. Englewood Cliffs: Prentice-Hall, 1972.

Mangrum, Scavizzi 1998 — Mangrum B. D., Scavizzi G. A Reformation Debate: Karlstadt, Emser, and Eck on Sacred Images. Three Treaties in Translation. Toronto: Victoria University, 1998.

Maniura 2003 — Maniura R. Pilgrimage into Words and Images: The Miracles of Santa Maria delle Carceri in Renaissance Prato // Coleman S., Elsner J. (eds.). Pilgrim Voices: Narrative and Authorship in Christian Pilgrimage. New York: Berghahn Books, 2003. P. 40–60.

Maniura 2004 — Maniura R. (ed.). Pilgrimage to Images in the Fifteenth Century: The Origins of the Cult of Our Lady of Częstochowa. New York: Woodbridge, 2004.

Mansi 1765, 1766, 1780 — Mansi G. D. Sacrorum conciliorum nova et amplissima collectio. Vol. 11. Firenze, 1765; Vol. 12. Firenze, 1766; Vol. 24. Venezia, 1780.

Marchal 1995 — Marchal G. P. Jalons pour une histoire de l’iconoclasme au Moyen Âge // Annales. Histoire. Sciences sociales. 1995. № 5. P. 1135–1156.

Marin 2007 — Marin O. Miracle et apologétique: sur quelques exempla anti-hussites dans le Formicarius de Jean Nider // Médiévales. 2007. Vol. 53. P. 143–164.

Marrow 1977 — Marrow J. Circumdederunt me canes multi: Christ’s Tormentors in Northern European Art of the Late Middle Ages and Early Renaissance // The Art Bulletin. 1977. Vol. 59. № 2. P. 167–181.

Martène 1717 — Martène E. Thesaurus novus anecdotorum. T. 4. Paris, 1717.

May 2012 — May N. N. Iconoclasm and Text Destruction in the Ancient Near East // May N. N. (ed.). Iconoclasm and Text Destruction in the Ancient Near East and Beyond. Chicago, 2012. P. 1–32.

McAlindon 1965 — McAlindon T. Magic, Fate and Providence in Medieval Narrative and Sir Gawain and the Green Knight // The Review of English Studies. New Series. 1965. Vol. 16. P. 121–139.

McCormack 2006 — McCormack S. Gods, Demons, and Idols in the Andes // Journal of the History of Ideas. 2006. Vol. 67. № 4. P. 623–647.

Mellinkoff 1973 — Mellinkoff R. Riding Backwards: Theme of Humiliation and Symbol of Evil // Viator. 1973. № 4. P. 153–176.

Mellinkoff 1985 — Mellinkoff R. Demonic Winged Headgear // Viator. 1985. Vol. 16. P. 367–405.

MGH SS 1.2 — Monumenta Germaniae Historica. Scriptores rerum Merovingicarum. T. 1.2: Gregorii Turonensis Opera. Teil 2: Miracula et opera minora. Editio nova lucisope expressa. Hannover, 1885.

MGH SS 25 — Vitae Odiliae liber III. de triumpho S. Lamberti in Steppes // Monumenta Germaniae Historica. Scriptorum. T. 25. Hannover, 1853.

MGH SS 32 — Cronica fratris Salimbene de Adam ordinis Minorum // Monumenta Germaniae Historica. Scriptorum. T. 32. Hannover, 1905–1913.

Michalski 1998 — Michalski S. Public Monuments: Art in Political Bondage, 1870–1997. London: Reaktion Books, 1998.

Michalski 2003 — Michalski S. Reformation and the Visual Arts: The Protestant Image Question in Western and Eastern Europe. London, New York: Routledge, 2003.

Mikuž 2013 — Mikuž J. Le sang et le lait dans l’imaginaire médiéval. Ljubjana: Založba ZRC, 2013.

Miles 2008 — Miles M. R. A Complex Delight: The Secularization of the Breast, 1350–1750. Berkeley: University of California Press, 2008.

Mills 2005 — Mills R. Suspended Animation. Pain, Pleasure and Punishment in Medieval Culture. London: Reaktion Books, 2005.

Mitchell 2005 — Mitchell W. J. T. What Do Pictures Want? The Lives and Loves of Images. Chicago; London: The University of Chicago Press, 2005.

Molanus 1570 — Molanus J. De picturis et imaginibus sacris liber unus, tractans de vitandis circa eas abusibus ac de earundem signijicationibus. Louvain, 1570.

Montesano 2000 — Montesano M. «Fantasima, fantasima che di notte vai»: la cultura magica nelle novelle toscane del Trecento. Roma: Città Nuova, 2000.

Montrose 1999 — Montrose L. A. Idols of the Queen: Policy, Gender, and the Picturing of Elizabeth I // Representations. 1999. № 68. P. 108–161.

Monumenta Xaveriana 1899, 1900 — Monumenta Xaveriana ex autographis vel ex antiquioribus collecta. T. 1. Madrid, 1899–1900.

Morel 1896 — Morel C. Une illustration de l’enfer de Dante. LXXI miniatures du XVe siècle. Reproduction en phototypie et description. Paris, 1896.

Mormando 2008 — Mormando F. ’Nudus nudum Chris tum sequi’: The Franciscans and Differing Interpretations of Male Nakedness in Fifteenth-Century Italy // Fifteenth Century Studies. 2008. Vol. 33. P. 171–197.

Moulinier 1997 — Moulinier L. Quand le malin fait de l’esprit. Le rire au Moyen Âge vu depuis l’hagiographie // Annales. Histoire. Sciences sociales. 1997. № 3. P. 457–475.

Moxey 1977 — Moxey K. P. F. Image Criticism in the Netherlands before the Iconoclasm of 1566 // Nederlands archief voor kerkgeschiedenis / Dutch Review of Church History. Nieuwe serie. 1977. Vol. 57, № 2. P. 148–162.

Muir 2003 — Muir L. R. The Biblical Drama of Medieval Europe. Cambridge: Cambridge University Press, 2003.

Münster 1550 — Münster S. Cosmographiae uniuersalis lib. VI: in quibus, iuxta certioris fidei scriptorum traditionem describuntur… Basel: Apud Henrichum Petri, 1550.

Musial 2017 — Musial A. Artful Foam: Social Functions and the Making of Erotic Art in Lucas Cranach the Elder’s Venus and Cupid // Record of Princeton University Art Museum, 2017. Vol. 77. № 8. P. 100–119.

Mussard 1667 — Mussard P. Les conformitez des ceremonies modernes avec les anciennes. Genève, 1667.

Natif 2011 — Natif M. The Painter’s Breath and Concepts of Idol Anxiety in Islamic Art // Ellenbogen J., Tugendhaft A. (eds.). Idol Anxiety. Stanford: Stanford University Press, 2011. P. 41–55.

Nersessian 1987 — Nersessian S., der. Two Miracles of the Virgin in the Poems of Gautier de Coincy // Dumbarton Oaks Papers. 1987. Vol. 41. P. 157–163.

Nider 1480 — Nider J. Formicarius. Köln, 1480.

Nilson 1998 — Nilson B. J. Cathedral Shrines of Medieval England. Woodbridge: Boydell Press, 1998.

Noble 2003 — Noble B. «A Work in Which the Angels Are Wont to Rejoice»: Lucas Cranach’s «Schneeberg Altarpiece» // The Sixteenth Century Journal. 2003. Vol. 34. № 4. P. 1011–1037.

Noble 2009 — Noble B. Lucas Cranach the Elder: Art and Devotion of the German Reformation. Lanham: University Press of America, 2009.

Ó Floinn 1997 — Ó Floinn R. Insignia Columbae I // Bourke C. (ed.). Studies in the Cult of Saint Columba. Dublin: Four Courts Press, 1997.

Paleotti 1594 — Paleotti G. De imaginibus sacris et profanis illusstriss. et reverendiss. libri quinque. Ingolstadt, 1594.

Papon 1559 — Papon J. Recueil d’arrestz notables des courts souveraines de France, ordonnez par tiltres, en vingt-quatre livres. Lyon, 1559.

Perkinson 2009 — Perkinson S. The Likeness of the King: A Prehistory of Portraiture in Late Medieval France. Chicago: The University of Chicago Press, 2009.

Perussis 1565 — Perussis L., de. Discours des guerres avenues en Provence et conté d’Avignon, entre les catholiques et ceux qui se disent huguenaux, l’an 1562. Anvers, 1565.

Petrella 2014 — Petrella S. Les Guerres de religion en images: le ’De tristibus Galliae’ et Jean Perrissin // Elsig F. (éd.) Peindre à Lyon au XVIe siècle. Milano: Silvana, 2014. P. 119–145.

Pettazzoni 1946 — Pettazzoni R. The Pagan Origins ofthe Three-Headed Representation of the Christian Trinity // Journal of the Warburg and Courtauld Institutes. 1946. № 9. P. 135–151.

Pettegree, Walsby, Wilkinson 2007 — Pettegree A., Walsby M., Wilkinson A. French Vernacular Books. Books Published in the French Language before 1601. Leiden; Boston: Brill, 2007.

Phillips 2018 — Phillips K. M. The Breasts of Virgins: Sexual Reputation and Young Women’s Bodies in Medieval Culture and Society // Cultural and Social History, 2018. Vol. 15. № 1. P. 1–19.

Pinkus 2012 — Pinkus A. Gothic Symulachra: the «Naumburger Stifterfiguren» // Siebert G., Krohm H., Kunde H. Holger (eds.). Der Naumburger Meister. Bildhauer und Architekt im Europa der Kathedralen. Tl. 3. Petersberg, 2012. P. 204–217.

Pinkus 2021 — Pinkus A. Visual Agression. Images of Martyrdom in Late Medieval Germany. University Park: The Pennsylvania State University Press, 2021.

PL 114 — Migne J.-P. (éd.). Patrologiae cursus completus. Series latina. T. 114. Paris, 1852.

Politi 1552 — Ennarationes R. P. F. Ambrosii Cararini Politi, senensis archiepiscopi campani in quinque priora capita libri geneseos. Roma, 1552.

Polzer 1964 — Polzer J. Aristotle, Mohammed and Nicholas V in Hell // The Art Bulletin. 1964. Vol. 46. № 4. P. 457–469.

Pontano 1509 — Pontano G. De bello neapolitano et de sermone. Napoli, 1509.

Poulot 1993 — Poulot D. Le patrimoine des musées: pour l’histoire d’une rhétorique révolutionnaire // Genèses. Sciences sociales et histoire. 1993. № 11. P. 25–49.

Praet, Martens 2019 — Praet D., Martens M. P. J. (eds.). The Ghent Altarpiece. Van Eyck. Art, History, Science and Religion. Ghent: Hannibal, 2019.

Prodi 2012 — Prodi P. (ed.). Gabriele Paleotti. Discourse on Sacred and Profane Images. Los Angeles: Getty Research Institute, 2012.

Pulichene 2012 — Pulichene N. To Touch the Divine: Picturing Christocentric Touch in Late Medieval Passion Devotion // Hortulus Journal. The Online Graduate Journal of Medieval Studies. 2012. Vol. 8. № 1 (http://hortulus-journal.com/journal/volume-8-number-1–2012/pulichene/).

Purdie 2000 — Purdie R. Dice-games and the Blasphemy of Prediction // Barrow S. A. (ed.). Medieval Futures: Attitude to the Future in the Middle Ages. Woodbridge: Boydell & Brewer, 2000.

Rabel 2014 — Rabel C. La véronique. De la Sainte Face à la botanique, naissance médiévale d’une fleur // Rabel C. (dir.). Le manuscrit enluminé. Études en hommage à Patricia Stirnemann. Paris: Léopard d’Or, 2014. P. 301–342.

Rambelli, Reinders 2007 — Rambelli F., Reinders E. What Does Iconoclasm Create? What Does Preservation Destroy? Reflections on Iconoclasm in East Asia // Boldrick S., Clay R. (eds.) Iconoclasm: Contested Objects, Contested Terms. London: Ashgate, 2007. P. 15–33.

Rambelli, Reinders 2012 — Rambelli F., Reinders E. Buddhism and Iconoclasm in East Asia: A History. London, New York: Bloomsbury, 2012.

Rasmussen 2014 — Rasmussen T. Iconoclasm and Religious Images in the Early Lutheran Tradition // Kolrud K., Prusac M. (eds.). Iconoclasm from Antiquity to Modernity. Farnham; Burlington: Ashgate Publishing, 2014. P. 107–118.

Rasmussen 2021 — Rasmussen A. M. Medieval Badges. Their Wearers and their Worlds. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2021.

Reinders 2004 — Reinders E. Monkey Kings Make Havoc: Iconoclasm and Murder in the Chinese Cultural Revolution // Religion. 2004. Vol. 34. № 3. P. 191–209.

Reynolds 1991 — Reynolds S. Social Mentalities and the Cases of Medieval Skepticism // Transactions of the Royal Historical Society. Sixth Series. 1991. Vol. 1. P. 21–41.

Rigaux 1996 — Rigaux D. Une image pour la route. L’iconographie de saint Christophe dans les régions alpines (XIIe — XVe siècles) // Actes des congrès de la Société des historiens médiévistes de l’enseignement supérieur public. 1996. Vol. 26. P. 235–266.

Rivera 1991 — Rivera D. My Art, My Love: An Autobiography. New York: Dover Publications Inc., 1991.

Roberts-Jones, Roberts-Jones 2011 — Roberts-Jones Ph., Roberts-Jones F. Pierre Bruegel l’Ancien. Paris: Flammarion, 2011.

Rowe 2012 — Rowe N. The Jew, the Cathedral and the Medieval City. Synagoga and Ecclesia in the Thirteenth Century. Cambridge: Cambridge University Press, 2012.

Rudy 2007 — Rudy K. M. Bruegel’s Netherlandish Proverbs and the Borders of a Flemish Book of Hours // Biemans J. et al. (eds.). Studies aangeboden aan Anne S. Korteweg bij haar afscheid van de Koninklijke Bibliotheek. Zutphen: Walburg, 2007. P. 311–336.

Rudy 2011 — Rudy K. M. Kissing Images, Unfurling Rolls, Measuring Wounds, Sewing Badges and Carrying Talismans: Considering Some Harley Manuscripts through the Physical Rituals They Reveal // Electronic British Library Journal. 2011. P. 1–56.

Rudy 2012 — Rudy K. M. Images, Rubrics, and Indulgences on the Eve of the Reformation // Brusati Enenkel K., Melion W. (eds.). The Authority of the Word. Reflecting on Image and Text in Northern Europe, 1400–1700. Leiden; Boston: Brill, 2012. P. 443–479.

Rudy 2017 — Rudy K. Eating the Face of Christ: Philip the Good and his Physical Relationship with Veronicas // Convivium. 2017. Vol. 4 (iss. Supplementum). P. 168–179.

Ruggiero 1993 — Ruggiero G. Binding Passions. Tales of Magic, Marriage, and Power at the End of the Renaissance. Oxford; New York: Oxford University Press, 1993.

Sainctes 1562 — Sainctes, Cl., de. Discours sur le saccagement des églises catholiques par les hérétiques anciens et nouveaux calvinistes en 1562. Verdun, 1562.

Sansterre 1999 — Sansterre J.-M. L’image blessée, l’image souffrante: quelques récits de miracles entre Orient et Occident (VIe — XIIe siècle) // Sansterre J.-M., Schmitt J.-C. Les images dans les sociétés médiévales: Pour une histoire comparée. Actes du colloque international (Rome, Academia Belgica, 19–20 juin 1998). Rome; Bruxelles, 1999. P. 113–130.

Sansterre 2006 — Sansterre J.-M. Omnes qui coram hac imagine genua flexerint… La vénération d’images de saints et de la Vierge d’après les textes écrits en Angleterre du milieu du XIe siècle aux premières décennies du XIIIe siècle // Cahiers de civilisation médiévale. 2006. № 49 (195). P. 257–294.

Sansterre 2009 — Sansterre J.-M. Miracles et images. Les relations entre l’image et le protorype céleste d’après quelques récits des Xe — XIIIe siècles // Dierkens A., Bartholeyns G., Golsenne Th. La performance des images. Bruxelles, 2009. P. 47–57.

Sansterre 2010 — Sansterre J.-M. La Vierge Marie et ses images chez Gautier de Coinci et Césaire de Heisterbach // Viator. 2010. Vol. 41. P. 147–178.

Sansterre 2011 — Sansterre J.-M. Unicité du prototype et individualité de l’image: la Vierge et ses effigies miraculeuses, approche diachronique d’une croyance entre évidence, rejet et ambiguïté // Lenain Th., Sansterre J.-M., Dekoninck R. (éds.). Image et prototype. Bruxelles: Degrés, 2011. P. 1–16.

Sansterre 2013 — Sansterre J.-M. Après les Miracles de sainte Foy: présence des saints, images et reliques dans divers textes des espaces français et germanique du milieu du XIe au XIIIe siècle // Cahiers de civilisation médiévale. 2013. Vol. 56. P. 39–76.

Sansterre 2015 — Sansterre J.-M. Vivantes ou comme vivantes: l’animation miraculeuse d’images de la Vierge entre Moyen Âge et époque moderne // Revue de l’histoire des religions. 2015. № 2. P. 155–182.

Sansterre 2016 — Sansterre J.-M. Images sacrées, reliques, sanctuaires en Occident. Notes de recherche, 3–7 // Revue belge de philologie et d’histoire. 2016. T. 94. № 2. P. 443–469.

Sansterre 2017 — Sansterre J.-M. Images sacrées, reliques, sanctuaires en Occident. Notes de recherche, 17–22 // Revue belge de philologie et d’histoire. 2016. T. 95. № 4. P. 989–1014.

Sansterre 2021 — Sansterre J.-M. Le recours aux images comme véhicules de la présence du divin ou pour montrer son absence: des pratiques entre croyance, «instrumentalisation» ou désacralisation // Cariboni G., D’Acunto N., Filippini E. (eds.). Presenza — assenza. Meccanismi dell’istituzionalità nella societas Christiana (secc. IX–XIII). Milano: Vita e Pensiero, 2021. P. 17–27.

Santyves 1933 — Santyves P. De l’immersion des idoles antiques aux baignades des statues saintes dans le christianisme // Revue de l’histoire des religions. 1933. Vol. 108. P. 144–192.

Sauer 2014 — Sauer E. Disabling Demonic Images: Regional Diversity in Ancient Iconoclasts’ Motives and Targets // Kolrud K., Prusac M. (eds.). Iconoclasm from Antiquity to Modernity. Farnham; Burlington: Ashgate Publishing, 2014. P. 15–40.

Saunders 2018 — Saunders A. Memorializing the GDR: Monuments and Memory after 1989. New York; Oxford: Berghahn, 2018.

Scaramella 2007 — Scaramella P. «Madonne violate e Christi abbruciati»: note sull’iconoclastia in Italia tra Rinascimento e Controriforma // Brizzi G. P., Olmi G. (eds.). Dai cantieri alla storia. Liber amicorum per Paolo Prodi. Bologna: CLUEB, 2007. P. 55–70.

Schmitt 1999 — Schmitt J.-Cl. Les reliques et les images // Les reliques. Objets, cultes, symboles: Actes du colloque international de l’Université du Littoral-Côte d’Opale (Boulogne-sur-Mer), 4–6 septembre 1997. Turnhout: Brepols, 1999. P. 145–167.

Schmitt 2003 — Schmitt J.-Cl. La conversion d’Hermann le Juif. Autobiographie, histoire et fiction. Paris: Éditions du Seuil, 2003.

Schmitt 2005 — Schmitt J.-Cl. Medioevo «superstizioso» (Economica Laterza, 333). Bari: Editori Laterza, 2005.

Schmitt 2015 — Schmitt J.-Cl. Les images typologiques au Moyen Âge: A propos du Speculum humanae salvationis // Kretschmer M. T. (éd.). La typologie biblique comme forme de pensée dans l’historiographie médiévale. Turnhout: Brepols, 2015. P. 219–244.

Schnitzler 2003 — Schnitzler N. Ikonoklasmus — Bildersturm: theologischer Bilderstreit und ikonoklastisches Handeln während des 15. und 16. München: Wilhelm Fink, 1996.

Scribner 1987 — Scribner R. Popular Culture and Popular Movements in Reformation Germany. London: The Hambledon Press, 1987.

Scully 2000 — Scully R. E. The Unmaking of a Saint: Thomas Becket and the English Reformation // The Catholic Historical Review. 2000. Vol. 86. № 4. P. 579–602.

Selbach 2010 — Selbach V. «La Vierge aux yeux crevés», une image miraculeuse ou superstitieuse? Du bon usage de l’estampe dans la lutte contre l’iconoclasme protestant au XVIIe siècle // Fuhring P. (éd.). L’Estampe au Grand Siècle: études offertes à Maxime Préaud. Paris: École nationale des chartes, 2010. P. 157–172.

Shapiro 2001 — Shapiro J. Oberammergau: Th e Troubling Story of the World’s Most Famous Passion Play. New York: Vintage Books, 2001.

Sigal 1985 — Sigal P.-A. L’Homme et le miracle dans la France médiévale (XIe — XIIe siècle). Paris: Cerf, 1985.

Siple 1933 — Siple E. S. A «Flemish Proverb» Tapestry in Boston // The Burlington Magazine for Connoisseurs. 1933. Vol. 63. № 364. P. 29–35.

Skemer 2006 — Skemer D. C. Binding Words: Textual Amulets in the Middle Ages. University Park: The Pennsylvania State University Press, 2006.

Skinnebach 2019 — Skinnebach L. K. Haptic Prayer, Devitional Books and Practices of Perception // Carrillo-Rangel D. et al. (eds.). Touching, Devotional Practices, and Visionary Experiences in the Late Middle Ages. London: Palgrave Macmillan, 2019. P. 95–122.

Skoda 2013 — Skoda H. Medieval Violence. Physical Brutality in Northern France, 1270–1330. Oxford: Oxford University Press, 2013.

Skopin 2022 — Skopin D. Photography and Political Repressions in Stalin’s Russia: Defacing the Enemy. New York: Routledge, 2022.

Smirnova, Polo de Beaulieu, Berlioz 2015 — Smirnova V., Polo de Beaulieu M. A., Berlioz J. The Art of Cistercian Persuasion in the Middle Ages and Beyond. Leiden, Boston, 2015.

Smith 2010 — Smith J. Ch. Salvaging Saints: The Rescue and Display of Relics in Munich during the Early Catholic Reformation // Raguin V. Ch. (ed.). Art, Piety, and Destruction in the Christian West, 1500–1700. London; New York: Ashgate, 2010. P. 23–44.

Snoek 1995 — Snoek G. J. C. Medieval Piety from Relics to the Eucharist. A Process of Mutual Interaction. Leiden; New York: E. J. Brill, 1995.

Snow 1983 — Snow E. «Meaning» in Children’s Games: On the Limitations of the Iconographic Approach to Bruegel // Representations, 1983, № 2. P. 26–60.

Soergel 1993 — Soergel Ph. M. Wondrous in His Saints: Counter-Reformation Propaganda in Bavaria. Berkeley, 1993.

Sommer 2007 — Sommer D. Images for Iconoclasts: Images of Confucius in the Cultural Revolution // East-West Connections: Review of Asian Studies. 2007. Vol. 7.1. P. 1–23.

Sprigath 1980 — Sprigath G. Sur le vandalisme révolutionnaire (1792–1794) // Annales historiques de la Révolution française. 1980. № 242. P. 510–535.

Stanbury 2008 — Stanbury S. The Visual Object of Desire in Late Medieval England. Philadelphia, 2008.

Stang 2021 — Stang M. C. Enemies of Christ in the Far North: Tales of Saracens, Jews and the Saami in Norwegian Medieval Painting // Aavitsland K. B., Bonde L. M. (eds.). Tracing the Jerusalem Code. Vol. 1: The Holy City in Medieval Scandinavia (ca. 1100–1536). Berlin; Boston: De Gruyter, 2021. P. 477–499.

Stevenson 1839 — Stevenson J. (ed.). Сhronicon de Lanercost, 1201–1346: e codice Cottoniano nunc primum typis mandatum. Edinburgh, 1839.

Stopford 1999 — Stopford J. Pilgrimage Explored. York: York Medieval Press, 1999.

Strange 1851 I, II — Strange J. Caesarii Heisterbacensis monachi Ordinis Cisterciensis Dialogus miraculorum. T. 1, 2. Köln; Bonn; Bruxelles, 1851.

Strickland 1996 — Strickland M. War and Chivalry: The Conduct and Perception of War in England and Normandy. New York: Cambridge University Press, 1996.

Strickland 2000 — Strickland M. A Law of Arms or a Law of Treason? Conduct of War in Edward I’s Campaigns in Scotland, 1296–1307 // Kaeuper R. W. (ed.). Violence in Medieval Society. Woodbridge, 2000. P. 39–77.

Strickland 2014 — Strickland D. H. Meanings of Muhammad in Later Medieval Art // Gruber Chr., Shalev A. (eds.). The Image of the Prophet between Ideal and Ideology: A Scholarly Investigation. Berlin; Boston: De Gruyter, 2014. P. 147–163.

Stubbs 1871 — Stubbs W. (ed.). Chronica magistri Rogeri de Houedene. Vol. 4. London: Longman & Co, 1871.

Suykerbuyk 2020 — Suykerbuyk R. The Matter of Piety. Zoutleeuw’s Church of Saint Leonard and Religious Material Culture in the Low Countries (c. 1450–1620). Leiden; Boston: Brill, 2020.

Taralon, Taralon-Carlini 1997 — Taralon J., Taralon-Carlini D. La Majesté d’or de Sainte Foy de Conques // Bulletin Monumental. 1997. T. 155. № 1. P. 11–73.

Taylor 1920 — Taylor A. O du armer Judas // The Journal of English and Germanic Philology. 1920. Vol. 19. № 3. P. 318–339.

Teter 2011 — Teter M. Sinners on Trial: Jews and Sacrilege after the Reformation. Cambridge; London: Harvard University Press, 2011.

Thibodeau 2007 — Thibodeau Th. M. (ed.). The Rationale Divinorum Officiorum of William Durand of Mende (a New Translation of the Prologue and Book One). New York: Columbia University Press, 2007.

Thomas 1973 — Thomas K. Religion and the Decline of Magic. Studies in Popular Beliefs in Sixteenth and Seventeenth-Century England. London: Penguin Books, 1973.

Thomas 2017 — Thomas M. Sacred Destruction? Anticlericalism, Iconoclasm and the Sacralization of Politics in Twentieth Century Spain // European History Quarterly. 2017. Vol. 47. № 3. P. 490–508.

Tikhomirov 2013 — Tikhomirov A. Symbols of Power in Rituals of Violence. The Personality Cult and Iconoclasm on the Soviet Empire’s Periphery (East Germany, 1945–1961) // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2012. Vol. 13. № 1. P. 47–88.

Tolan 2019 — Tolan J. V. Faces of Muhammad. Western Perceptions of the Prophet of Islam from the Middle Ages to Today. Oxford; New York: Oxford University Press, 2019.

Tommasino 2018 — Tommasino P. M. The Venetian Qur’an: A Renaissance Companion to Islam. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2018.

Trapp 1972 — Trapp M., von. My Own Story. Stream (IL.): Creation House, 1972.

Trexler 1972 — Trexler R. Florentine Religious Experience: The Sacred Image // Studies in the Renaissance. 1972. Vol. 19. P. 7–41.

Trexler 1980 — Trexler R. Public Life in Renaissance Florence. New York; London: Academic Press, 1980.

Trexler 1993 — Trexler R. C. Gendering Jesus Crucified // Cassidy B. (ed.). Iconography at the Crossroads. Princeton: Princeton University Department of Art and Archeology, 1993. P. 107–120.

Tubach 1969 — Tubach F. C. Index Exemplorum: A Handbook of Medieval Religious Tales. Helsinki: Suomalainen tiedeakatemia, 1969.

Uličný 2011 — Uličný P. Christ in Motion: Portable Objects and Scenographic Environments in the Liturgy of Medieval Bohemia // Theatralia. 2011. Vol. 14. № 1. P. 24–64.

Yarza Luaces 1988 — Yarza Luaces J. Fascinum: Reflets de la croyance au mauvais œil dans l’art médiéval hispanique // Razo: Cahiers du Centre d’Études Médiévales de Nice. 1988. № 8. P. 113–127.

Van Dam 2004 — Van Dam R. (ed.). Gregory of Tours. Glory of Confessors. Liverpool: Liverpool University Press, 2004.

Van der Zanden 1928 — Van der Zanden C. M. Étude sur le Purgatoire de saint Patrice, accompagnée du texte latin d’Utrecht et du texte anglo-normand de Cambrai. Paris: Engels, Latijn, Frans, 1928.

Vanhaelen 2012 — Vanhaelen A. The Wake of Iconoclasm: Painting the Church in the Dutch Republic. University Park: The Pennsylvania State University Press, 2012.

Varner 2004 — Varner E. P. Mutilation and Transformation: Damnatio Memoriae and Roman Imperial. Portraiture. Leiden: Brill, 2004.

Vauchez 1988 — Vauchez A. La sainteté en Occident aux derniers siècles du Moyen Âge d’après les procès de canonisation et les documents hagiographiques. Rome: École française de Rome, 1988.

Vauchez 1999 — Vauchez A. Les images saintes: représentations iconographiques et manifestations du sacré // Vauchez A. Saints, prophètes et visionnaires. Le pouvoir surnaturel au Moyen Âge. Paris: Albin Michel, 1999. P. 79–91.

Vega 1991 — Vega C. A. From Symbol to Myth: The Devil in Canticle 74 // Actas do Segundo Congreso de Estudios Galegos. Vigo, 1991. P. 163–174.

Velden 2000 — Velden H., van der. The Donor’s Image: Gerard Loyet and the Votive Portraits of Charles the Bold. Turnhout: Brepols, 2000.

Verjus 1666 — Verjus А. La vie de M. Le Nobletz: missionnaire de Bretagne. Paris, 1666.

Versnel 1981 — Versnel H. S. (ed.). Faith, Hope and Worship. Aspects of Religious Mentality in the Ancient World. Leiden: Brill, 1981.

Vidal 1913 — Vidal J.-M. (éd.). Bullaire de l’Inquisition française au XIVe siècle et jusqu’à la fin du Grand schisme. Paris: Letouzey et Ané, 1913.

Vie des Pères 1993 — Lecoy F. (éd.). La vie des Pères (Société des anciens textes français). T. 2. Paris: A. et J. Picard, 1993.

Villa-Flores 2006 — Villa-Flores J. Dangerous Speech: A Social History of Blasphemy in Colonial Mexico. Tucson: University of Arizona Press, 2006.

Vincent de Beauvais 1624 — Bibliotheca mundi Vincentii Burgundi, ex ordine Praedicatorum venerabilis episcopi Bellovacensis, Speculum quadruplex, naturale, doctrinale, morale, historiale. T. 4: Speculum historiale. Douai, 1624.

Vincent 2005 — Vincent M. ’The Keys of the Kingdom’: Religious Violence in the Spanish Civil War, July — August 1936 // Ealham Chr., Richards M. The Splintering of Spain. Cultural History and the Spanish Civil War, 1936–1939. Cambridge; New York: Cambridge University Press, 2005. P. 68–89.

Voskoboynikov 2021 — Voskoboynikov O. L’Éloquence du corps // Les sciences au Moyen Âge (XIIIe-XVe siècle). Autour de Micrologus. Florence: Edizioni del Galluzzo, 2021. P. 157–183.

Wachtel 2001 — Wachtel N. Marrano Religiosity in Hispanic America in the Seventeenth Century // Bernardini P., Fiering N. (eds.). The Jews and the Expansion of Europe to the West, 1450–1800. New York: Berghahn Books, 2001. P. 149–171.

Walter Map 1914 — Walter Map. De nugis curialium / Ed. by M. R. James. Oxford: Clarendon Press, 1914.

Wandel 1995 — Wandel L. P. Voracious Idols and Violent Hands. Iconoclasm in Reformation Zurich, Strasbourg, and Basel. New York: Cambridge University Press, 1995.

Wandel 2012 — Wandel L. P. Idolatry and Iconoclasm: Alien Religions and Reformation // May N. N. (ed.). Iconoclasm and Text Destruction in the Ancient Near East and Beyond. Chicago, 2012. P. 211–227.

Wanegffelen 2007 — Wanegffelen Th. Acculturation ecclésiastique et «religion populaire»: Hommage à l’auteur du concept de «profanisation» // Michel H., Fouilleron J. (éds.). Mélanges à la mémoire de Michel Péronnet. Vol. 1. Montpellier: Presses Universitaires de la Méditerranée, 2007. P. 259–276.

Watkins 2007 — Watkins C. S. History and the Supernatural in Medieval England. Cambridge; New York: Cambridge University Press, 2007.

Weinryb 2016a — Weinryb I. Procreative Giving: Votive Wombs and the Study of Ex-Votos // Weinryb I. (ed.). Ex Voto. Votive Giving Across Cultures (Bard Graduate Center — Cultural Histories of the Material World). New York: Bard Graduate Center, 2016. P. 276–298.

Weinryb 2016b — Weinryb I. The Bronze Object in the Middle Ages. Cambridge: Cambridge University Press, 2016.

Weir, Jerman 1999 — Weir A., Jerman J. Images of Lust. Sexual Carvings on Medieval Churches. London; New York: Routledge, 1999.

Weising 2008 — Weising Chr. Vision of «Sexuality», «Obscenity» or «Nudity»? // Classen A. (ed.). Sexuality in the Middle Ages and Early Modern Times: New Approaches to a Fundamental Cultural-Historical and Literary-Anthropological Theme. Berlin; New York: Walter de Gruyter, 2008. P. 325–383.

Weitbrecht 2016 — Weitbrecht J. The Vera Icon (Veronica) in the Verse Legend Veronica II: Medializing Salvation in the Late Middle Ages // A Journal of Germanic Studies. 2016. Vol. 52. № 2. P. 173–192.

Weltecke 2008 — Weltecke D. Beyond Religion: On the Lack of Belief During the Central and Late Middle Ages // Bock H., Feuchter J., Knecht M. (eds.). Religion and its Other: Secular and Sacral Concepts and Practices in Interaction. Frankfurt am Main: Campus, 2008. P. 101–114.

West 1997 — West L. E. The Alsfeld Passion Play. Lewiston: Edwin Mellen Press, 1997.

Wiedl 2010 — Wiedl B. Laughing at the Beast: The Judensau: Anti-Jewish Propaganda and Humor from the Middle Ages to the Early Modern Period // Classen A. (ed.). Laughter in the Middle Ages and Early Modern Times Epistemology of a Fundamental Human Behavior, its Meaning, and Consequences. Berlin; New York: Walter de Gruyter, 2010. P. 325–357.

William of Tyre 1943 — William, Archbishop of Tyre. A History of Deeds Done beyond the Sea / trans. E. A. Babcock and A. C. Krey. Vol. 2. New York: Columbia University Press, 1943.

Wilson — Wilson S. The Magical Universe. Everyday Ritual and Magic in Pre-Modern Europe. London; New York: Hambledon and London, 2000.

Wirth 2008a — Wirth J. L’image à l’époque romane. Paris: Cerf, 2008.

Wirth 2008b — Wirth J. L’image à l’époque gothique. Paris: Cerf, 2008.

Wirth 2009 — Wirth J. Performativité de l’image? // Dierkens A., Bartholeyns G., Golsenne Th. (éds.). La performance des images. Bruxelles: Éditions de l’université de Bruxelles, 2009. P. 125–135.

Wirth 2011 — Wirth J. L’image à la fin du Moyen Âge. Paris: Cerf, 2011.

Wirth 2013a — Wirth J. L’image du corps au Moyen Âge. Florence: Sismel, 2013.

Wirth 2013b — Wirth J. L’interdit sur l’image de Dieu // Elsig F. et al. (éds). L’image en questions. Pour Jean Wirth. Genève: Droz, 2013. P. 21–30.

Wirth 2014 — Wirth J. Le sein feminin au Moyen Âge // Le corps féminin au Moyen Age / Le corps féminin au Moyen Age / Il corpo femminile nel Medioevo. Firenze: Edizioni del Galluzzo, 2014. P. 37–57.

Wirth 2019 — Wirth J. Sur la destruction d’oeuvres d’art au Moyen Âge // Perspective. 2019. № 2 (http://journals.openedition.org/perspective/11653).

Wogan-Browne 1994 — Wogan-Browne J. The Apple’s Message: Some Post-Conquest Hagiographic Accounts of Textual Transmission // Minnis A. J. (ed.). Late Medieval Religious Texts and Their Transmission: Essays in Honour of A. I. Doyle. Cambridge: D. S. Brewer, 1994. P. 39–53.

Wong 2016 — Wong J. Y. Raze of Glory: Interpreting Iconoclasm at Edfu and Dendera // Journal of Late Antiquity. 2016. Vol. 9. № 1. P. 89–131.

Wootton 1985 — Wootton D. Unbelief in Early Modern Europe // History Workshop Journal. 1985. Vol. 20. P. 89–100.

Wootton 1988 — Wootton D. Lucien Febvre and the Problem of Unbelief in the Early Modern Period // The Journal of Modern History. 1988. Vol. 60. № 4. P. 695–730.

Zemon Davis 1973 — Zemon Davis N. The Rites of Violence: Religious Riot in Sixteenth-Century France // Past & Present. 1973. Vol. 59. P. 51–91.

Рекомендуем книги по теме

Воображаемый враг: Иноверцы в средневековой иконографии

Михаил Майзульс

Средневековая Европа: От падения Рима до Реформации

Крис Уикхем

Византия: История исчезнувшей империи

Джонатан Харрис

Между Христом и Антихристом: «Поклонение волхвов» Иеронима Босха

Михаил Майзульс

Примечания

1

Леви 2011. С. 249–250.

2

Антонов, Майзульс 2011; Майзульс 2020; Майзульс 2021a; Майзульс 2022.

3

Christian 1981; Vauchez 1988; Яцык 2018.

4

О соотношении реликвий и образов в средневековом культе святых см.: Браун 2004. С. 101–103; Schmitt 1999; Velden 2000. P. 198–203; Wirth 2008b. P. 54–71; Hahn 2017. См. также: Воскобойников 2022. С. 200.

5

Майзульс 2021б.

6

Grabar 1984. P. 193–194; Sansterre 2015; Graziano 2016. P. 72–75; Pinkus 2021. P. 97–98.

7

См.: Gell 1998; Dierkens, Bartholeyns, Golsenne 2009.

8

Гуревич 2006. С. 69 (см. также с. 73).

9

Eire 1989. Как писал Андреас Карлштадт, соратник, а потом оппонент Лютера, изображения распятого Христа заставляют верующих размышлять о том, как его истязали, а не о том, что единственно важно, — почему это произошло (Mikuž 2013. P. 192).

10

Воскобойников 2022. С. 355. Ср.: Фюрекс 2022. С. 25–26.

11

Baschet 2008. P. 25–64. См. также: Bynum 2012; Bynum 2020.

12

Pinkus 2021. P. 97.

13

Безансон 1999.

14

Taralon, Taralon-Carlini 1997. В Древнем Египте статуи одних фараонов нередко модифицировали (стесывали старые и добавляли новые подписи или атрибуты), чтобы превратить их в статуи других фараонов. Кроме того, изваяния можно было возвратить к состоянию каменного блока и использовать в утилитарных целях. Например, сфинксу отбивали голову и лапы, а оставшийся прямоугольник вмуровывали в стену (Сonnor 2018. P. 149–150, 156–157, Fig. 3 a, b, 7).

15

Taralon, Taralon-Carlini 1997; Fricke 2014. P. 25–37; Гинзбург 2021. С. 163–169.

16

Gamboni 2002a. P. 88. См. также: Rambelli, Reinders 2007; Kristensen 2013.

17

Bremmer 2008; Brubaker 2012. P. 3–4; Dupeux, Jezler, Wirth 2001. P. 52; Фюрекс 2022. С. 36. Сами византийцы называли противостояние вокруг образов Христа, Богородицы и святых «икономахией» («борьбой с иконами»).

18

Grabar 1984; Brubaker, Haldon 2001; Barber 2002.

19

Flood 2002; Flood 2007; Flood 2016; Gruber 2019.

20

Lincoln 1985. P. 255. Атакуя изображения, олицетворяющие ненавистную им власть и репрессивный порядок, люди ощущают свою причастность к историческим переменам и получают — часто недолгий — опыт освобождения от страха, который внушали изображенные.

21

Lincoln 1989. P. 117–118.

22

Джонсон 2017. С. 120–121, 131–143; Gamboni 2002a. P. 94–95.

23

Цит. по: Ассман 2019. С. 106.

24

Hermant 1978; Sprigath 1980; Poulot 1993; Воскобойников 2022. С. 368–369; Фюрекс 2022. С. 33–34.

25

Его «отцом» был Обен-Луи Миллен де Гранмезон (1759–1818) — археолог, историк, натуралист и хранитель кабинета редкостей и медалей в Национальной библиотеке. В 1790 г. он использовал выражение «исторический памятник» в докладе, представленном Учредительному собранию.

26

Ассман 2019. С. 109–110.

27

Gamboni 1997; Gamboni 2002a. P. 93. Слово «вандализм» активно использовалось историками, писавшими о Французской революции и утратах, к которым она привела. В 1914 г. Гюстав Готеро выпустил книгу под названием «Якобинский вандализм», а в 1959 г. Луи Рео опубликовал двухтомную «Историю вандализма: уничтоженные памятники французского искусства». Хотя большая часть его исследования посвящена Французской революции, он описывает последствия Религиозных войн XVI в. и разрушения от Первой империи (1804–1815) до Пятой республики (с 1958 г.). По формулировке Рео, вандализм — это «месть Калибана», восстание «низших существ, которые, осознавая собственную неполноценность, инстинктивно ненавидят все, что их выше». См.: Gamboni 2002a. P. 93–94; Clay 2012.

28

Gamboni 1997.

29

См.: Бельтинг 2002.

30

Gamboni 2002a. P. 106–128.

31

Freedberg 1989. P. 409–410, 412, Fig. 183; Gamboni 1997. P. 114–116, Fig. 42; Фюрекс 2022. С. 29–30.

32

Dupeux, Jezler, Wirth 2001. P. 100–102. Так, в Нюрнберге после того, как город принял лютеранство, многие католические образы были сохранены, поскольку их почитали как гордость города и свидетельство высочайшего мастерства его ремесленников.

33

Дарнтон 2022. С. 11.

34

См.: Freedberg 2016. Ср.: Clegg 2001; Goldstein, Nedd 2015.

35

Pettazzoni 1946; Boespflug 1998b; Hallebeek 2007. См. также: Berliner 2003; Воскобойников 2009.

36

См.: Кинг 2005; Skopin 2022.

37

См.: Scully 2000.

38

Несмотря на королевский запрет, почитание св. Томаса в Англии сразу не прекратилось. Где-то его имя не вычеркивали из богослужебных книг, а наклеивали поверх него полоски бумаги или проводили тонкие аккуратные линии. Кроме того, порой его изображения не уничтожали, а переделывали в образы других святых. В приходской церкви в Эшфорде ему вместо архиепископского жезла вручили гребень для шерсти — и тем самым превратили в св. Власия. А в другом месте прихожане, не желая уничтожать фреску со сценой мученичества св. Томаса, заплатили художнику, чтобы он переделал ее в мученичество св. Екатерины. См.: Duffy 1992. P. 419–420; Scully 2000. P. 597.

39

Делюмо 2006. С. 145.

40

Münster 1550. P. 98, 129–130, 407. См.: Freedberg 2016. P. 76–78, Fig. 1. На 61-й странице «Космографии» во фразе о том, что вера испанцев изрядно приправлена суевериями, слово superstitiosi было зачеркнуто, а вместо него на полях появилась замена: мол, они studiosi — «ревностны», «учены».

41

Bartholeyns, Dittmar, Jolivet 2008. P. 103.

42

Guichard 2014. P. 42.

43

Gamboni 1997. P. 90; Saunders 2018. P. 46–47. В 1991 г. на постаменте памятника Карлу Марксу и Фридриху Энгельсу (Людвиг Энгельхардт, 1986), который восточные берлинцы иронично именовали «Пенсионерами», появилась надпись: «Wir sind unschuldig» — «Мы не виноваты» (Michalski 1998. P. 145–148, Fig. 99).

44

Gamboni 1997. P. 90. См. также: Gamboni 2002a. P. 100–102; Michalski 1998. P. 148–149. В июне 2020 г. после начала протестов Black Lives Matter в Брюсселе подверглась атаке конная статуя бельгийского короля Леопольда II (1865–1909). Еще до восшествия на престол он был инициатором колонизации Конго, которая проводилась самыми безжалостными методами и, по существующим оценкам, привела к нескольким миллионам смертей. Постамент расписали граффити, в том числе надписью: «Fuck you assassin» — «Пошел ты, убийца». Кисти рук выкрасили в кроваво-красный, на лице нарисовали кровавые слезы, а на груди нанесли крупную надпись: «Pardon» — «Простите».

45

См.: https://interfax.com.ua/news/general/226962.html. В 1970 г. в Восточном Берлине была установлена статуя Ленина работы советского скульптора Николая Томского. После объединения Германии группа восточногерманских активистов, чтобы защитить памятник от сноса, написала у Ленина на груди слоган антикоммунистической оппозиции 1989 г.: «Keine Gewalt» — «Никакого насилия». Это, правда, не помогло, и в 1991 г. статую демонтировали. Окруженная безликими домами площадь потеряла смысловую доминанту, и в 1992 г. кто-то начертал там белой краской цитату из Книги Бытия: «Земля же была безвидна и пуста» (Michalski 1998. P. 150, Fig. 98; Воскобойников 2022. С. 359).

46

Цит. по: Gamboni 2002a. P. 96, 98.

47

Ассман 2019. С. 75; Курилла 2022. С. 81–85.

48

Gamboni 2002a. P. 95; Flood 2016. P. 121–122; Ассман 2019. С. 110–111; Фюрекс 2022. С. 24–25.

49

Курилла 2022. С. 73–76.

50

Курилла 2022. С. 76–77.

51

Например, в сентябре 2021 г. в Ричмонде (штат Виргиния) была демонтирована шестиметровая статуя генерала Роберта Эдварда Ли, который во время Гражданской войны (1861–1865) командовал войсками Конфедерации. До недавнего времени этот монумент, установленный в 1890 г. на двенадцатиметровом постаменте, оставался крупнейшим в США памятником деятелям Конфедерации. Статую разрезали и отправили в хранилище, чтобы определить ее дальнейшую судьбу.

52

Mitchell 2005. P. 131.

53

Об истории «визуальных оскорблений» и карикатуры см.: Gombrich 1999. P. 184–211.

54

У Данте Мухаммед помещен в девятый круг ада, среди схизматиков, покусившихся на единство веры.

55

Polzer 1964. P. 465, Fig. 14, 15; Baschet 2014. P. 641.

56

О восприятии ислама на средневековом Западе см.: Лучицкая 2001; Blanks, Frassetto 1999; Strickland 2014; Tolan 2019.

57

Polzer 1964. P. 463–465, Fig. 13–15; Baschet 2014. P. 294, 299. Фигура Магомета на пизанской фреске долго толковалась в литературе именно как изображение Аверроэса. Сам арабский философ точно фигурирует под ногами у огромного Cатаны на фреске Таддео ди Бартоло в коллегиальной церкви Сан-Джиминьяно (конец XIV — начало XV в.) вместе с Симоном Магом, Нероном, Максенцием, «Набуккодиной» (Навуходоносором?), Фараоном и Иродом (и, возможно, Каином) (Baschet 2014. P. 637).

58

См.: Лучицкая 2021.

59

BBC News, 20 августа 2002 г.; The New York Times, 21 августа 2002 г.; The Guardian, 24 июня 2002 г.; The Telegraph, 24 июня 2002 г.

60

Изображения пророка Мухаммеда в аду оскорбляли не только тем, что его поместили в преисподнюю, но и тем, что его вообще решили изобразить. Многие мусульмане-сунниты убеждены, что создание его образов само по себе греховно. У этого запрета есть давние корни в исламской традиции. Тем не менее в Средневековье и в Новое время в арабских землях и особенно в шиитской Персии было создано немало изображений пророка. Его лицо, как правило, скрыто белой тканью или языками пламени. См.: Gruber 2018; Воскобойников 2022. С. 350–353.

61

См.: Wiedl 2010; Зеленина 2021. С. 182–187.

62

Judensau не единственный пример средневековых предметов и изображений, которые сегодня вызывают смущение и отторжение, поскольку были связаны с юдофобскими культами и напоминали о мнимых преступлениях иудеев. Например, в церкви Девы Марии, расположенной в городе Штернберге на севере Германии, стоит столешница со следами порезов. Старинная надпись гласит, что в 1492 г. одна иудейка осквернила на ней освященные гостии. Пошел слух, что гостии начали кровоточить, а потом творить чудеса. После этого местные власти казнили двадцать семь иудеев, а остальные их единоверцы были изгнаны из Мекленбурга. Сами гостии, а также шила или гвозди, которыми их якобы атаковали, превратились в почитаемые святыни. Сегодня ни гостий, на которых, как утверждали, выступила кровь Господня, ни других реликвий больше не существует. Однако осталась часовня, куда еще не так давно приходили паломники, доска с надписью, а на внешней стене церкви вмурован камень, который якобы поглотил еврейку, пытавшуюся утопить оскверненные гостии. Как и материальные следы других юдофобских культов, эти объекты не могут не вызывать вопросы. Что с ними делать? Следует ли их выставлять или лучше спрятать? Оставить и снабдить комментарием? Теперь в этой часовне установлена менора и повешена табличка, призывающая почтить память евреев, убитых в 1492 г., и одновременно память жертв холокоста. Она «обезвреживает» средневековую реликвию, которая веками напоминала о святотатстве и легитимировала насилие по отношению к иудеям. См. статью Кэролайн Уокер Байнум «Присутствие предметов. Средневековый антииудаизм в современной Германии»: Bynum 2020.

63

В 2020 г. церковь в городе Кальбе (Саксония-Анхальт) попросила у властей разрешения не возвращать на место после реставрации изображение иудея, целующего свинью. Однако в этом ходатайстве было отказано. См.: https://www.bbc.com/news/world-europe-5138017.

64

Блэк 2022. С. 250.

65

В баварской деревне Обераммергау после Второй мировой войны и холокоста продолжили раз в десять лет играть страстную мистерию, впервые поставленную в 1634 г., чтобы возблагодарить Бога за избавление от чумы. Как и мистерии XIV–XV вв., она возлагала ответственность за богоубийство на евреев и изобиловала юдофобскими выпадами. Постановка 1934 г. была поддержана нацистскими властями. В 1960-х гг. некоторые западногерманские интеллектуалы и еврейские организации требовали скорректировать текст или призывали к бойкоту постановки. Однако какие-то изменения начались только с 1970-х гг. В современной версии, скорректированной в 2000–2010-х гг., одни евреи требуют казни Иисуса, а другие выступают против нее, а сам Иисус с апостолами произносят молитвы на иврите (Shapiro 2001).

66

Эта удачная формула (un passé qui ne passe pas) была использована Эриком Конаном и Анри Руссо в заголовке их книги, посвященной болезненной памяти о режиме Виши во Франции (Conan, Rousso 1994).

67

Latour 2002. P. 26–29.

68

Официально Культурная революция (1966–1976), развернутая Мао Цзэдуном руками «красногвардейцев» (хунвейбинов) и «бунтарей» (цзаофаней), была направлена против «старого мышления, старой культуры, старых обычаев и старых привычек». За несколько лет были разрушены тысячи храмов и уничтожено бессчетное множество статуй (Конфуция, Будды и т. д.), рельефов, фресок, свитков и других изображений, созданных в старом Китае. См.: Reinders 2004; Sommer 2007; Bianco 2014.

69

Latour 2002. P. 28 (n. 24).

70

См. также: Rambelli, Reinders 2012. P. 183.

71

Rambelli, Reinders 2012. P. 171–203.

72

Michalski 1998. P. 152. См. также: Воскобойников 2022. С. 355.

73

Разве что кроме воли богов, духов или колдунов, которая, как считают во многих культурах, повелевает стихиями и действиями животных.

74

Rambelli, Reinders 2012. P. 184, Table 5.3. Ср.: Mitchell 2005. P. 131–136.

75

Rambelli, Reinders 2012. P. 181; Images 2018.

76

Ле Гофф 2009. С. 15–22.

77

Freedberg 1989. P. 246–263. В средневековой Европе иудеи на Пурим сжигали чучела Амана — министра персидского царя Артаксеркса, который, как сказано в Книге Эсфирь, хотел уничтожить всех евреев империи. В иудейской традиции Аман превратился в олицетворение всех врагов избранного народа, в том числе и угнетателей-христиан (Зеленина 2021. С. 191–197).

78

О паломничестве в Фатиму см.: Lefebvre, Pérez-Agote 2018. P. 69–80.

79

См.: Антонов 2022; Антонов, Тюнина 2022. Не стоит забывать о том, что многие изображения уничтожались и регулярно уничтожаются не из враждебности к ним, тем идеям или людям, которых они представляют, а поскольку они устарели: утратили свою функцию, больше не соответствуют вкусам или подлежат замене. Например, в Европе времен Контрреформации во многих церквях массово вычищали и ликвидировали вотивные портреты и другие дары из воска, которые за десятилетия и столетия загромоздили нефы, часовни и подходы к главному алтарю. Клирики стремились придать своим храмам достойный, упорядоченный облик и освободиться от нагромождений ex-voto. Часть духовенства была движима не эстетическими, а религиозными соображениями. Она была скептически настроена по отношению к народному благочестию и хотела избавиться от даров, которые, как считалось, потворствовали суевериям и не славили, а позорили святых. Многим верующим такая чистка могла казаться покушением на память о чудесах или даже ограблением небесных заступников. Иногда святых приходилось действительно грабить. Ведь сакральные образы, сделанные из драгоценных металлов, обладали не только религиозной и символической, но и материальной ценностью. В случае особой необходимости их переплавляли в монету. В 1406 г. флорентийцы отблагодарили св. Иоанна Крестителя за победу над Пизой, изготовив его золотую статую. Позже в том же столетии, чтобы расплатиться с наемным войском, правительство города было вынуждено отправить эту фигуру в переплавку (Trexler 1980. P. 124).

80

См.: Trapp 1972.

81

Hildesheim. Dombibliothek. Ms. St. Godehard 1. P. 43. См.: Collins, Kidd, Turner 2013. P. 56, 63 (n. 89), Fig. 46, 47. Аналогично на грубых рисунках, иллюстрирующих историю мученичества св. Агаты в бургундской рукописи конца X — начала XI в., кто-то обезличил все изображения римского префекта Квинтиана (Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Latin 5594. Fol. 67–69v; см.: Carrasco 1985. Fig. 1–6). В соответствии с известным житийным топосом он не только требовал от юной христианки отречься от веры, но и стремился верой овладеть. Особо стоит присмотреться к сцене, где Квинтиан отдает Агату в публичный дом (Fol. 67v). Как заметила историк Магдалена Карраско, на этом листе кто-то проделал крошечные дырки в глазах «бандерши» Афродизии и всех ее девяти дочерей (Carrasco 1985. Р. 21, Fig. 2). См. также: Easton 1994. P. 100–101, Fig. 12.

82

См.: Yarza Luaces 1988; Camille 1998; Bartholeyns, Dittmar, Jolivet 2006; Bartholeyns, Dittmar, Jolivet 2008. P. 98–117; Антонов 2019; Gertsman 2021a; Gertsman 2021b. P. 86–88.

83

Baschet 2014. P. 622–624, Fig. 49.

84

Freedberg 1989. P. 415; Trexler 1980. P. 121. См. также глубокие порезы, оставленные кем-то на лицах палачей, на панели Джованни д’Алеманьи «Мученичество св. Аполлонии (вырывание зубов)» (ок. 1440–1445) из Академии Каррара в Бергамо (Маркова, Валагусса 2014. № 1, 2. Илл. С. 42–43), а также выскобленные лица и выбитые глаза мучителей Иоанна Евангелиста на посвященном ему алтаре (ок. 1450), который в начале XX в. находился в церкви Санта-Мария в Пучсерде (Каталония): Barcelona. Museu nacional d’art de Catalunya. № 024077–000.

85

Особый случай — персонажи фресок, написанные на большой высоте. Их можно было «ослепить», только пока шла работа над росписью и еще стояли леса либо во время какой-то реставрации или строительных работ. В другое время до них было просто не дотянуться.

86

Лица демонов и грешников порой превращали в грязные пятна, размазав их послюнявленным пальцем, или замазывали чернилами. Возможно, анализ биологических следов или химического состава пигментов может подсказать, когда примерно это произошло. Однако такие исследования, насколько я знаю, не проводились. Похожие вопросы в своих работах подняла английская исследовательница Кэтрин Руди. Она с помощью денситометра пыталась узнать, как на страницах часословов распределяются жирные пятна, оставленные пальцами читателей/ молящихся. Чем популярнее святой и чем более востребована конкретная молитва, тем чаще владелец манускрипта возвращается к развороту с нужными образами и текстами. А значит, пергамен там впитывает больше жира и становится темнее (Rudy 2011). О том, как сложно (или невозможно) датировать повреждения, намеренно оставленные на статуях, писали и историки древних цивилизаций, например Египта (Connor 2018. P. 154–156).

87

В России, где рукописная книга еще долго жила в общинах старообрядцев, мы встретим сотни ослепленных чертей и грешников в житиях и других рукописях XVIII — начала XX в. См.: Антонов, Майзульс 2011. C. 21–34; Антонов 2019.

88

Paris. Bibliothèque Mazarine. Ms. 38. Fol. 183v. Cм.: Bartholeyns, Dittmar, Jolivet 2006. Fig. 6.

89

См. две фигуры демонов в византийской Псалтири Феодора (1066) (London. British Library. Ms. Add. 19352). На листе 78 черный крылатый бес явно был размазан с помощью жидкости (мы видим большое пятно), а на листе 123v торс другого демона старательно выскоблен, так что от него остались лишь ноги и крылья.

90

В эпоху Крестовых походов на Западе было широко распространено убеждение, что мусульмане на самом деле идолопоклонники, а Мухаммед — их бог. В частности, многие тексты утверждали, что в моменты бедствий они обрушивались с упреками на своих истуканов или вовсе их разбивали за то, что те оказались не в состоянии им помочь. Эта практика напоминала наказание святых, которое было хорошо знакомо на средневековом Западе. В «Песне о Роланде» рассказывалось, как после поражения Марсилия, мусульманского правителя Сарагосы, от Карла Великого мавры принялись крушить своих идолов: «Стоял там Аполлен, их идол, в гроте. // Они к нему бегут, его поносят: „За что ты, злобный бог, нас опозорил // И короля на поруганье бросил? // Ты верных слуг вознаграждаешь плохо“. // Они сорвали с идола корону, // Потом его подвесили к колонне, // Потом свалили и топтали долго, // Пока он не распался на кусочки. // Карбункул с Тервагана ими сорван, // А Магомет повален в ров глубокий. // Его там псы грызут и свиньи гложут» (Песнь о Роланде 1976. С. 103. См.: Tolan 2019. P. 33–34).

91

Camille 1989. P. 58.

92

Camille 1989. P. 18–19, Fig. 1, 14, 34; Camille 1998. P. 144–146, Fig. 8; Fricke 2014. P. 77; Jevtić 2016. P. 261–263. См. рукопись «Божественной комедии» Данте, созданную в Милане около 1440 г. для герцога Филиппо Мария Висконти: Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Italien 2017. В ней «пострадали» не только демоны (Fol. 82, 253, 255v и др.), но и грешники — узники преисподней. На многих листах их фигуры на уровне гениталий выскоблены (Fol. 33v, 59, 63v, 67, 147, 191, 196, 199 и др.), а где-то из листа просто вырезана полоса (Fol. 185v, 206v, 332). Эта рукопись была в 1835 г. выставлена на продажу библиофилом Гастоном де Флоттом. Он утверждал, что обнаружил ее в одном замке в Дордони, где она хранилась на мансарде, и что порой «бесстыдные руки давали с ней поиграть детям, которые ради забавы вырезали из нее миниатюры». Не ясно, знал ли он это наверняка или предположил, глядя на повреждения в манускрипте. При этом затирания нагих фигур детям он не приписывал (Morel 1896. P. 4–5). Благодарю Александру Мамлину, которая подсказала мне эти материалы.

93

См. миниатюры в английских Псалтирях XIV в.: Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Latin 765. Fol. 15; Oxford. Bodleian Library. Ms. Gough Liturg. 8. Fol. 62v.

94

Как в Псалтири Тиберия (XI в.): London. British Library. Ms. Cotton Tiberius C VI. Fol. 16. Cм.: Bovey 2002. P. 32.

95

Как в рукописи «Золотой легенды» (XIV в.): Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Français 185. Fol. 217.

96

См. Маклсфилдскую Псалтирь (ок. 1330): Cambridge. The Fitzwilliam Museum. Ms. 1–2005. Fol. 140.

97

Например, во множестве рукописей читатели атаковали изображения жестокого императора Нерона, к которому привели апостолов Петра и Павла. Cм. английский и французский житийные сборники XIII и XIV вв.: London. British Library. Ms. Royal 20 D VI. Fol. 1; Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Français 185. Fol. 27v.

98

Например, на изображении Тайной вечери в сборнике миниатюр первой половины XII в. (возможно, из Мури, Швейцария) Иуда — единственный персонаж, изображенный в профиль. Кто-то ослепил его, выскоблив ему единственный видимый глаз (Sarnen. Benediktinerkollegium. Cod. membr. 83. Fol. 6). Нечто подобное можно увидеть и во множестве византийских рукописей. Например, в Бристольской Псалтири (XI в.) у первосвященника Каиафы, который передает предателю кошель с тридцатью сребрениками, и у самого Иуды глаз теперь тоже нет (London. British Library. Ms. Add. 40731. Fol. 68).

99

London. British Library. Ms. Royal 19 C I (Матфре Эрмингау. Бревиарий любви. Франция, первая четверть XIV в.). Fol. 174.

100

London. British Library. Ms. Harley 2982 (Часослов. Нидерланды, вторая четверть XV в.). Fol. 31v.

101

Koerner 2002. P. 197–198, Ill. P. 195; Koerner 2008. P. 109–110, Ill. 46–48.

102

Barcelona. Museu nacional d’art de Catalunya. № 035703-CJT.

103

Во французской Библии, созданной в первой четверти XIII в., кто-то аккуратно выскоблил Юдифи глаза (Paris. Bibliothèque Mazarine. Ms. 40. Fol. 143). В еще одной Библии, уже конца XIII в., ее лицо кем-то размазано (London. British Library. Ms. Royal 1 C II. Fol. 169; ср.: Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Français 8. Fol. 201).

104

См. миниатюру в «Исторической Библии» Петра Коместора (Париж, ок. 1330): Paris. Bibliothèque Sainte-Geneviève. Ms. 22. Fol. 223.

105

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Français 183. Fol. 67. Ср.: Fol. 17v, 20v, 34v.

106

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Français 183. Fol. 31v, 201. Все палачи обезличены также в сценах мученичества св. Цецилии (Fol. 96v), св. Виктора (Fol. 130), св. Лаврентия (Fol. 211).

107

Paris. Bibliothèque Mazarine. Ms. 976. Fol. 89. Порой затирается не лицо повелителя, а его указующий перст — жест, который визуализирует злодейский приказ. См. сцену мученичества св. Панталеона: Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Français 185. Fol. 92v.

108

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Français 185. Fol. 236v (мученичество свв. Симплиция и Фаустина), 246 (мученичество св. Доната из Ареццо).

109

Oxford. Bodleian Library. Ms. Liturg. 402. Fol. 41.

110

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Français 185. Fol. 66.

111

См.: Mellinkoff 1985.

112

Салернская хроника 2020. С. 21–22, 50–52.

113

Вазари 1956. С. 344.

114

Yarza Luaces 1988. P. 113–116. Ср.: Camille 1998. P. 141–145; Borland 2011. P. 75–78; Collins, Kidd, Turner 2013. P. 56, 59.

115

Bartholeyns, Dittmar, Jolivet 2006. См. также: Arasse 2009. P. 66.

116

Fugelso 2003. P. 32, 34–37, 48.

117

Camille 1989; Бернштейн 2006. С. 164–174. Параллельно многие христианские богословы, например Исидор Севильский (ок. 560–636), объясняли, что культ языческих богов и их изваяний возник в силу обожествления умерших правителей (эту модель объяснения именуют эвгемеризмом). См.: Fricke 2014. P. 54–55.

118

Иаков Ворагинский 2017. С. 277.

119

Бернштейн 2006. С. 173.

120

Бельтинг 2002. С. 176–181; Barbu 1996. P. 73–74.

121

Baschet 2008. P. 41–44. См. также: Trexler 1972. P. 18–19; Sansterre 2009; Sansterre 2011; Balzamo 2016. В конце XIV в. английский каноник Уолтер Хилтон написал трактат, в котором защищал католический культ образов от критики со стороны еретиков-лоллардов. По их убеждению, поклонение фигурам святых — это идолопоклонство. Хилтон объяснял, что образованные миряне видят в образах символы божественного, а простецы почитают сами эти предметы. Однако это не отменяет пользы изображений и не делает их идолами, поскольку помыслы людей устремлены ко благу (Jones 1973. P. 38, 44–45).

122

Velden 2000. P. 199–203.

123

Jones 1973. P. 28–29; Eire 1989. P. 22–23. В XVI в. идеологи протестантизма упрекали католиков в том, что те почитают одни изображения Бога больше, чем другие, и считают, что какие-то места осенены особой благодатью. Все это безумие, поскольку Господь одинаково пребывает повсюду (Duffy 1992. P. 382–383; Suykerbuyk 2020. P. 133–135). См. также: Balzamo 2016. P. 92.

124

Velden 2000. P. 206–207.

125

Как многочисленные образы Девы Марии связаны друг с другом и с Девой Марией, пребывающей на небесах? Ответы, что давали на этот вопрос католики, далеко не всегда соответствовали тому, что хотели услышать их пастыри. Протестант Жан Менар в «Христианском послании братьям-миноритам из ордена св. Франциска» (Женева, 1540) упоминал о том, что некая женщина из Монришара объясняла ему, что Богоматерь из Нантёя (там находилась почитаемая статуя, к которой тянулись паломники) и Богоматерь из Франкёя — сестры. Протестантскому полемисту не обязательно верить на слово, а слова про сестер можно понять по-разному. Однако в точно таких же терминах описывали отношения между почитаемыми статуями Девы Марии информанты, с которыми говорила антрополог Марлен Альбер-Ллорка. В книге, посвященной образам Богоматери, почитавшимся в Каталонии, она цитирует объяснения, что разные Девы Марии — это сестры или кузины. Одна пожилая дама из Альсиры (недалеко от Валенсии) ей говорила, что существует семь Дев Марий: из Льюка, Альзиры, Альхемеси, Каркахенте, Кульеры, Валенсии и Майорки. Когда ей заметили, что Дева Мария, как и Господь, всего одна, она ответила, что Бог один, а Марий было семь. Они сестры, и все они были девами (Albert-Llorca 2002. P. 70; Balzamo 2016. P. 96–97).

126

Минуций Феликс 1866. С. 91–92. См.: Camille 1989. P. 58; Бернштейн 2006. С. 173.

127

Житие Порфирия Газского 1895. С. 47–48. См.: James 1996. P. 15.

128

О небесных карах за непочтительность в адрес святых см.: Sigal 1985. P. 276–282.

129

Mango 1972. P. 133–134; Бернштейн 2006. С. 174 (прим. 390).

130

Jones 1973. P. 33. Аналогично в XVI в. многие протестанты утверждали, что время чудес давно закончилось, а исцеления, которые якобы совершают мощи и образы святых, в реальности дело рук дьявола (Suykerbuyk 2020. P. 137).

131

В латинском сборнике чудес (XIII в.) приводится история о цистерцианском аббате, который обнаружил у еретика каменную статую Девы Марии, ставшую обиталищем дьявола (Бернштейн 2006. С. 174, прим. 390).

132

Гуревич 2006. С. 227–237; Baschet 2008. P. 49–50.

133

Смирнова 2007. С. 7.

134

Tubach 1969. № 3573. См.: Maizuls 2019.

135

Walter Map 1914. P. 163–165. Вальтер Мап 2020. С. 129–131. См.: Camille 1989. P. 65; Barillari 1994. P. 69.

136

Cм.: Гуревич 1989.

137

Strange 1851 II. P. 62–63. О статуях и прочих изображениях Девы Марии в «Диалоге о чудесах» Цезария Гейстербахского см.: Sansterre 2010. Средневековые богословы и проповедники регулярно повторяли, что Богоматерь была красивейшей из женщин. Филипп (ум. 1183), аббат премонстрантского монастыря Бон-Эсперанс, в комментарии на Песнь песней писал, что Христос не мог избрать себе в матери уродину: одноглазую или горбунью (Mikuž 2013. P. 152–153).

138

Freedberg 1989. P. 312–313; Hamburger 1997. № 31. P. 18–19.

139

McAlindon 1965. P. 128–129, 131; Barillari 1994. P. 66–75; Edwards 2007. P. 287–288.

140

Этот мотив «гуляет» по латинским «примерам» о договоре человека с дьяволом и известен также в русской книжности XVII в., в которой в то время появилось множество сюжетов из средневековых католических текстов. См., например, главу под заголовком «Юноша некий доброродный просивый да возъимеет извещение при смерти покаятися» в «Великом Зерцале» (Державина 1965. C. 317–318).

141

Walter Map 1914. P. 162; Вальтер Мап 2020. С. 128.

142

Иерархические отношения внутри мира демонов чаще всего описываются либо в категориях службы и вассалитета, либо в терминах родства. Если дьявол не только «отец» греха, но и «отец» мириадов бесов, его «сыновья» — друг другу «братья». Например, в старофранцузской версии «Жития св. Маргариты» демон Вельзевул, явившийся святой в человеческом обличье, говорит, что дьявольский дракон, который не сумел ее пожрать, — это его брат Руфин (Delfin 1989. P. 596).

143

Strange 1851 I. P. 319 (V, 35). О «добрых» или «нейтральных» демонах см.: Гуревич 2006. С. 233–234; Barillari 1994. P. 69–73.

144

Вальтер Мап 2020. С. 132.

145

Freedberg 1989. P. 294, 307–308; Vega 1991; Бернштейн 2006. С. 276. О хождении этой истории в средневековых сборниках см. Оксфордскую базу данных по текстам и источникам «Кантигас»: http://csm.mml.ox.ac.uk.

146

Hervieux 1896. P. 293, № 73.

147

Edgerton 1985; Trexler 1980. P. 122–123; Freedberg 1989. P. 246–257; Groebner 2007. P. 46–48.

148

Madrid. Biblioteca de El Escorial. Ms. T. I. 1. Fol. 109. См.: Vega 1991. P. 163–164; Бернштейн 2006. Илл. С. 275.

149

Vincent de Beauvais 1624. P. 259.

150

Moulinier 1997. P. 469.

151

Vie des Pères 1993. P. 257–270 (стихи 1781, 1789–1799). На миниатюре в рукописи «Житий отцов», заказанной в 1327 г. французским королем Карлом IV, монах вырезает статую демона, которая выглядит не как рукотворный объект, а как фигура «живого» беса (Den Haag. Koninklijke Bibliotheek. Ms. 71 A 24. Fol. 183; см.: Пильгун 2019. Илл. 340).

152

О магических «зеркалах» см.: Kieckhefer 1998. В других рукописях «Декрета» в руках у клирика-колдуна бывает такое же зеркало с фигурой совы — ночной темной птицы (Reims. Bibliothèque de Reims. Ms. 679. Fol. 230) или змея — тоже один из символов дьявола (Amiens. Bibliothèques d’Amiens Métropole. Ms. 354. Fol. 203).

153

Friedberg 1879. P. 1019–1046. О заклинании демонов и магических практиках среди низшего духовенства см.: Kieckhefer 1990. P. 151–175.

154

Herzig 2011. P. 1027–1028, 1032–1035.

155

Ghirardacci 1915. P. 294–295. Cм.: Herzig 2011. P. 1047–1048.

156

Roberts-Jones, Roberts-Jones 2011. P. 202–214, Ill. 223. Брейгель был не первым, кто решил проиллюстрировать эту пословицу. На гравюре Франца Хогенберга (ок. 1558) культ воздают самому Сатане, восседающему на престоле (Roberts-Jones, Roberts-Jones 2011. P. 209–210, Ill. 232). А на фламандском гобелене конца XV в. была изображена колонна, на которой стоял красный демон со свечкой в руке (Boston. Isabella Stewart Gardner Museum. № T24WI. См.: Siple 1933. P. 30, 35. Pl. A; Rudy 2007. P. 336. Fig. 12; Roberts-Jones, Roberts-Jones 2011. Ill. 230).

157

Boguet 1606. P. 105–106.

158

Lancre 1613. P. 458–461.

159

Clark 1999. P. 80–91.

160

См.: Boureau 2013; Iribarren 2007.

161

Iribarren 2007. P. 38.

162

Этот принцип был некогда описан Джеймсом Фрезером (1854–1941) в «Золотой ветви». Анализируя магические практики, применяемые у разных народов, он выделил два ключевых механизма. В рамках первого колдовское воздействие передается на расстояние благодаря тому, что два тела до этого физически соприкасались или были частью одного тела. Так на человека наводят порчу с помощью вещи, которую он когда-то носил, или волоса, который у него выпал или был вырван. В рамках второго механизма магическая связь между двумя телами устанавливается за счет того, что они в каком-то смысле подобны друг другу — как фигурка подобна тому, кого представляет (Velden 2000. P. 225). Родственный принцип лежал в основе многих апотропеических (то есть прогоняющих зло) практик. Так, на внешних стенах церквей и других зданий в Средние века часто изображали агрессивные звериные морды, драконов и других устрашающих созданий, которые ассоциировались с миром тьмы. Как предполагают многие исследователи, одна из функций этих образов состояла в том, чтобы защищать пространство от демонов, часто представляемых в том же обличье. Конрад Кверфуртский (ок. 1160–1202), епископ Хильдесхайма и наставник императора Генриха VI, в 1194 г. писал о том, что некогда Вергилий установил над вратами Неаполя бронзовую муху. По его словам, она до сих пор отгоняет от города живых мух. Подобное изгоняется подобным (Weinryb 2016b. P. 121–131).

163

Freedberg 1989. P. 263–270; Gell 1998. P. 102–104; Wilson 2000. P. 428–430; Boureau 2004. P. XIX; Blick 2011. P. 38–41; Aviles 2019. P. 414–418. Иоанн Солсберийский, один из отцов схоластики, не сомневался в эффективности магии образа. В трактате «Поликратик, или О забавах придворных и заветах философов» (ок. 1159) он упоминал колдунов (vultivoli), которые, чтобы воздействовать на людей, создают их изображения из глины или воска (Perkinson 2009. P. 117–118; Weinryb 2016b. P. 123). Гиральд Камбрийский (ок. 1146 — ок. 1220), валлийский клирик и хронист, критиковал священников, которые, чтобы навредить кому-то, служат мессы над его восковым подобием (Brewer 1862. P. 137; Blick 2011. P. 40).

164

Адемар Шабаннский 2015. С. 233–234.

165

Velden 2000. P. 249–250.

166

Ruggiero 1993. P. 57–72; Jacobs 2013. P. 187.

167

Vidal 1913. P. 61. См.: Boureau 2004. P. XVI–XVII; Iribarren 2007. P. 39.

168

Boureau 2004. P. XXII; Boureau 2013. P. 44.

169

Boureau 2013. P. 23.

170

Baron 2017. См. также: Velden 2000. P. 249–250; Perkinson 2009. P. 116–119.

171

Iribarren 2007. P. 40.

172

См. текст трактата: Boureau 2004. P. 12–34.

173

Boureau 2004. P. XXX; Boureau 2013. P. 57–58.

174

Boureau 2013. P. 60–64; Iribarren 2007. P. 41–44.

175

В индуизме огромную роль играет понятие «даршан» («взгляд», «лицезрение»). Человек приходит в храм, чтобы увидеть изображения богов (Шивы, Вишну, Кришны и др.) и встретиться с ними глазами. Он видит богов, а они видят его. Благодаря этому он получает «даршан» — благословение, энергию, которую передает ему божество (а также взгляд гуру, вид священных объектов или священных мест). Изготавливая изображения божеств, мастера-индуисты в конце «оживляют» их, «открывают» им глаза — воткнув золотую иглу или нанеся последний мазок краски. В джайнских храмах в глаза богов порой вставляют зеркальца, чтобы верующий, глядя на бога, увидел и самого себя, глядящего на него (Eck 1985 P. 3–8; Gell 1998. P. 116–121; Bynum 2012. P. 4).

176

Holmes 2013. P. 186–187, Fig. 157.

177

Freedberg 1977. P. 169; Freedberg 1986. P. 76; Freedberg 1989. P. 86, 415; Freedberg 2016. P. 70–76. Cр.: Gamboni 1997. P. 196; Rambelli, Reinders 2007. P. 173–175; Koerner 2008. P. 108; Kristensen 2009b. P. 228, 235; May 2012. P. 6; Sauer 2014. P. 16–18.

178

Marchal 1995. P. 1140; Rigaux 1996. P. 244–245; Рехт 2014. C. 106.

179

Bouillet 1897. P. 47; Бельтинг 2002. С. 595; Fricke 2014. P. 61. См. также: Marchal 1995. P. 1140; Dale 2008. P. 111; Воскобойников 2022. С. 202–203. Противоположность взгляду святого — взгляд идола, дьявольского изображения ложного божества. В XI в. Фульк, епископ Бове, писал о том, что в его диоцезе была найдена частично сохранившаяся статуя Марса — ее взор, по словам прелата, внушал страх (Brown 2005. P. 581).

180

Duffy 1992. P. 403; Groeneveld 2007.

181

Рехт 2014. С. 205; Kopania 2010. Р. 9, 29, 31, 50, 106, 113.

182

Holmes 2013. P. 168–172, 188–190. Cм. также: Holmes 1997. P. 172; Maniura 2003.

183

Gerbron 2011. P. 160.

184

Lipton 2014. P. 259.

185

Florio 2014. Р. 177. Конечно, глаза были ключевым объектом атаки далеко не во всех культурах. Например, Симон Коннор отмечает, что в Древнем Египте, чтобы обезвредить или «убить» статую фараона, с его лба обычно сбивали или стесывали урей — изображение богини-кобры Уаджит, его оставляли без носа (чтобы образ утратил дыхание жизни), лишали знаков власти (скипетра или накладной бороды) и порой атаковали запястья и щиколотки, чтобы помешать фигуре ходить и действовать. Глаза тоже порой повреждали, но они вовсе не были главным объектом атаки (Connor 2018. P. 160–162).

186

Varner 2004. P. 1–4. См. также: Kristensen 2015; Бельтинг 2002. С. 126–127; Elsner 2016. P. 127–131. Практики, которые можно сравнить с damnatio memoriae, существовали и в Древнем Египте. Например, в конце правления фараона Тутмоса III (XV в. до н. э.) статуи его предшественницы Хатшепсут стали уничтожать, а ее имя стирали с надписей на храмах и других зданиях (Connor 2018. P. 151–153).

187

Бельтинг 2002. С. 126, илл. 54. Также при Каракалле был изуродован один из рельефов на римской Арке аргентариев, возведенной в 204 г. На нем осталось изображение самого Каракаллы, а фигуры его бывшей жены Фульвии Плавциллы (убита по приказу императора в 211 г.) и ее отца Плавтиана (казнен еще в 205 г.) были стесаны. См. Elsner 2016. P. 130, Fig. 3.

188

О том, как христиане «обезвреживали» языческие статуи, см.: Caseau 2007; Kristensen 2009b. P. 245–248; Kousser 2010. P. 133; Jacobs 2010. P. 268, 278–279.

189

Kristensen 2009b. P. 231–238, 245–246; Kristensen 2012; Kousser 2010. P. 131–133; Elsner 2016. P. 131–132; Wong 2016. P. 92–93; Caseau 2014. P. 111–112.

190

Kousser 2010. P. 132; Kristensen 2015. P. 670. Cр.: Gamboni 1997. P. 51, 67.

191

Flood 2002. P. 644; Flood 2007. P. 35–36; Flood 2013. P. 568. См. также: Flood 2016; Humphreys 2021. P. 516, 527, 535.

192

Flood 2002. P. 645–648, Fig. 4–6. В одной рукописи XIII в. с плутовскими новеллами аль-Харири (1054–1122) кто-то одновременно выскреб лица и перерезал горло трем персонажам (Flood 2002. Fig. 6).

193

Хишам ибн Мухаммад ал-Калби 1984. C. 25. См.: Flood 2002. P. 644–645; Flood 2007. P. 37. Одновременно существуют свидетельства о том, что Мухаммед более благосклонно относился к христианским образам. Как сказано в «Истории Мекки» Аль-Азраки (ум. 859), пророк спас от уничтожения фреску с изображением Богородицы с Младенцем, находившуюся на колонне у входа в Каабу (Bacci 2019. P. 342). В целом, как подчеркивает историк Микеле Баччи, мусульмане сильнее всего осуждали поклонение трехмерным изображениям (например, буддистским и индуистским статуям), а к византийским иконам и фрескам, написанным красками на досках или стенах, нередко проявляли интерес и даже ценили их красоту (Bacci 2019. P. 344).

194

William of Tyre 1943. P. 296. Cм.: Flood 2002. P. 648.

195

Kreiser 1990. P. 295–299. Cм.: Flood 2002. P. 645; Gruber 2017. P. 95–96.

196

Flood 2007. P. 37–38.

197

Gruber 2017. P. 97–98, Fig. 4.1.

198

Gruber 2017. P. 98–109.

199

Holmes 2013. P. 188. Fig. 164–165. См. также: Коннелл, Констебл 2010. С. 9. О том, как евреи жили в городах, переполненных христианскими образами, как обходились с ними, снимая жилье у христиан, и как пытались защититься от обвинений в святотатстве, см.: Sansterre 1999. P. 113–130; Katz 2000. P. 475–495; Diemling 2010; Teter 2011. P. 78–81; Aron-Beller 2012. P. 575–600; Rowe 2012. P. 72–73.

200

Лаврентий из Бржезовой 1962. C. 120–121. См. также: Emler, Gebauer, Goll 1893. Р. 411.

201

Maniura 2004. P. 75.

202

Groebner 2004. P. 68–86. Кальвинисты отбивают носы статуям святых: Arnade 2008. P. 112–113.

203

Вспомним о том, как Мулла Омар, основатель и лидер движения «Талибан», объяснял необходимость взорвать колоссальные изваяния Будды в Бамиане. По его словам, «либо эти статуи связаны с верованиями идолопоклонников, либо это всего лишь камни. В первом случае ислам предписывает их уничтожить, во втором — то, что их разобьют, абсолютно не важно» (Latour 2002. P. 10; Centlivres 2009).

204

Кроме того, когда очищение храмов от идолов проходило не единовременно, а в несколько этапов, иконоборцы часто сперва разбивали или сжигали самые главные образы, которым приписывали чудотворную силу, и лишь затем атаковали остальные.

205

Бельтинг 2002. С. 513–514; Scribner 1987. P. 114–115; Eire 1989. P. 126, 135–136; Crouzet 1990. P. 572; Christin 1991. P. 131–138, 160–161, 167–169; Christin 1994. P. 222; Dupeux, Jezler, Wirth 2001. P. 340; Jennings, Kilcoyne 2003. P. 285–297; Michalski 2003. P. 76–77; Graves 2008. P. 35–42; Koerner 2008. P. 106–110; Wandel 2012. P. 490.

206

Jeanne de Jussie 1865. P. 10.

207

Jeanne de Jussie 1865. P. 93. См.: Eire 1989. P. 135–136, 152; Arnade 2008. P. 159. О мотиве небесной кары в католических описаниях протестантского иконоборчества см.: Сhristin 1991. P. 239–250.

208

Boscani Leoni 2005.

209

Graves 2008. P. 37–38.

210

Christin 1988. P. 52–53; Jennings, Kilcoyne 2003. P. 285–297.

211

Например, были повреждены лица Бога Отца в сценах сотворения ангелов, сотворения Евы из ребра Адама и обращения Творца к Адаму и Еве (Christin 1988. Ill. 1, 2; Jennings, Kilcoyne 2003. P. 296).

212

Как ни странно, атаке гугенотов подверглись также фигуры грешников на тимпане Страшного суда (западный фасад): король, два епископа и распутница, которые варятся в адском котле (Christin 1988. P. 52–53; Jennings, Kilcoyne 2003. P. 286, 295).

213

Многие образы, пострадавшие от английских иконоборцев, были собраны на выставке в лондонской галерее Тейт (2013–2014). См.: Barber, Boldrick 2013.

214

Dupeux, Jezler, Wirth 2001. P. 166; Koerner 2008. P. 101–102, Fig. 40; Mikuž 2013. P. 193, 195.

215

Wirth 2011. P. 375–383; Rudy 2012. P. 467–469.

216

Amsterdam. Rijksmuseum. № SK-A-2815–1. См.: Freedberg 1986. P. 76; Freedberg 1989. P. 415–416; Christin 1991. P. 133.

217

На одном из листов византийской Псалтири, созданной в IX в. в монастыре Пантократор на Афоне (Cod. 61. Fol. 165), рядом со строками 113-го псалма изображен патриарх-иконоборец Иоанн VII Грамматик со вздыбленной, как у беса, прической. Рядом с ним стоит царь Давид, указывающий на изображение скинии, с ее ковчегом, жертвенником и светильниками, которые, как сказано в Книге Исход (31:1–11), Господь повелел изготовить мастеру Веселеилу. Эта полемическая сцена отстаивает позицию иконопочитателей и напоминает критикам икон о разнице между идолом и святым образом (Brubaker, Haldon 2001. P. 46–47, Fig. 35). См. также: Fricke 2006. P. 71.

218

Stanbury 2008. P. 25–26.

219

Ле Руа Ладюри 2001. C. 415.

220

McCormack 2006. P. 624–625.

221

Mangrum, Scavizzi 1998. P. 33; Бельтинг 2002. С. 606.

222

Кальвин 1997. С. 105–106. Как говорилось в одном памфлете, опубликованном в Нидерландах в 1520-х гг., «паписты» ставят перед идолами свечи и возжигают лампады, но те ничего не видят и ничем не отличаются от кирпичей или дверных косяков (Moxey 1977. P. 149; ср.: P. 154).

223

Rivera 1991. P. 5–7; Bantjes 1997. P. 41–42.

224

Sigal 1985. P. 276–282; Sansterre 1999.

225

Suykerbuyk 2020. P. 283.

226

Koerner 2008. P. 114–115, Ill. 51.

227

Scribner 1987. P. 335–336, 350. В 1706 г. зафиксирован рассказ о том, как вскоре после Шмалькальденской войны 1546–1547 гг. между императором Карлом V и протестантскими князьями и городами один испанский солдат из имперских войск, оккупировавших Виттенберг, атаковал фигуру Лютера на алтарном образе работы Лукаса Кранаха (1547). Он перерезал реформатору горло и пронзил ему живот.

228

Этот тип изображения Троицы известен с XII в., см.: Boespflug 2017. P. 172–175, 203–212.

229

Wirth 2011. P. 342–343, Fig. 156. См. также: Camille 1996. P. 125–126, Fig. 89; Rabel 2014. P. 319–320, Fig. 5; Boespflug 2017. P. 219, 505 (n. 347); Gertsman 2021b. P. 97, Fig. 68. О спорах по поводу (не)изобразимости Бога Отца см.: Wirth 2013b. P. 23–24; Boespflug 1998a; Boespflug 2017. P. 187–189. Аналогично в некоторых из индийских рукописей кто-то из мусульман позже зарисовал головы людей и животных цветами. А в одном османском манускрипте, созданном в 1747 г. для будущего султана Мустафы III, многим персонажам вместо голов исходно нарисовали большие розы. Например, на нескольких разворотах там изображены «портреты» двадцати четырех султанов от Османа I до Махмуда I. У всех на плечах бутоны (Dublin. Chester Beatty Library. Ms. T 444. Fol. 346b–47a). См.: Flood 2007. P. 37; Flood 2013.

230

Иоанн Дамаскин 2003. C. 143. В 1230-х гг. Лука, леонский клирик, который в 1239 г. стал епископом города Туй в Галисии, писал, что Троицу вообще изображать не дозволено. И критиковал как происки еретиков образы, на которых Бог Отец предстает в облике старца, Сын — как более молодой мужчина, а Святой Дух — как совсем юноша. По его словам, такие фигуры опасны — глядя на них, простецы могут решить, что существует не один, а три бога (Henriet 2020. P. 74–80).

231

Jones 1973. P. 29–37; Aston 1984. P. 138–144; Wirth 2011. P. 317–318, 322–324.

232

Еще в одной английской Псалтири, созданной в начале XIV в., кто-то атаковал фигуру Бога Отца на изображении Троицы как «Престола благодати». Неизвестный «цензор» старательно выскоблил его лицо с нимбом, ладони, которыми он держит крест с Сыном, и его ступни, которые выбивались из-под плаща. См.: Princeton University Library. Ms. Garrett 35. Fol. 12v (Index of Medieval Art at Princeton University. № 121286).

233

Gertsman 2021b.

234

Gertsman 2021c.

235

La Seu d’Urgell. Museo Diocesano. Ms. 501. Fol. 123v. См.: Gertsman 2021b. P. 39, Fig. 19; Gertsman 2021c. P. 35, Fig. 1–2.

236

Другие рукописи «Беатусов» таких концептуальных решений не использовали. Например, в одном манускрипте конца XII в. на фоне неба из чередующихся синих и красных полос со звездами изображены четыре ангела. Они в знак молчания прикладывают к своим устам пальцы (Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. NAL 1366. Fol. 85v).

237

Gertsman 2021b. P. 62, Fig. 41; Gertsman 2021c. P. 34–35, Fig 1–1.

238

Camille 1989. P. 19–23, Fig. 15, 16, 18.

239

Еще один забеленный идол сохранился на иллюстрации (Ms. Harley 1527. Fol. 80) к сцене из Деяний апостолов (19:24–26), где некий «серебряник, именем Димитрий, делавший серебряные храмы Артемиды и доставлявший художникам немалую прибыль, собрав их и других подобных ремесленников, сказал: „Друзья! вы знаете, что от этого ремесла зависит благосостояние наше; между тем вы видите и слышите, что не только в Ефесе, но почти во всей Асии этот Павел своими убеждениями совратил немалое число людей, говоря, что делаемые руками человеческими не суть боги“». Над головой у Димитрия в створчатом складне стоит фигура, которая, видимо, олицетворяет богиню Артемиду (Диану).

240

Не каждая странность или иконографическая аномалия — это богословское высказывание. Средневековые мастера регулярно допускали ошибки. В том же лондонском томе Морализованной Библии (Ms. Harley 1527. Fol. 9) на руках у Марии, которая вместе с Иосифом едет в Вифлеем, где ей суждено родить сына, уже изображен младенец Иисус. Миниатюрист, не вчитываясь в текст или не разобравшись с эскизом, который был оставлен старшим мастером, просто показал эту редкую сцену как хорошо известный сюжет — Бегство в Египет. На полях рядом с ошибкой кто-то (видимо, старший мастер) оставил указание: «Ребенка, которого дама несет, сотрите. Она отнюдь не должна нести [его] здесь». Правда, это не было сделано, и «лишний» младенец остался на месте (Alexander 1992. P. 62, Fig. 92; Пожидаева 2021. С. 145).

241

Alexander 1992. P. 40, 47, Fig. 60, 64, 68.

242

Mills 2005. P. 194, Fig. 97; Ganz 2010. P. 93–98, Fig. 8–12. См. также: Gertsman 2021b. P. 90–93, Fig. 61–62.

243

Stopford 1999. P. 104–107; Blick 2011. P. 22; Jacobs 2013. P. 28–29, Fig. 10; Hahn 2017. P. 67–68. См. также: Nilson 1998.

244

Hamburger 1989. P. 161–182.

245

Hamburger 1998. Fig. 7.8–7.10, 7.13. См. также: Ganz 2010; Gertsman 2021a. P. 132–137.

246

Sansterre 2006. P. 272.

247

Boer 2011; Pulichene 2012. См. амулет с ликом св. Панталеона (Пантелеймона), сделанный из куска пергамена, вырезанного из рукописной Библии XIV–XV вв. (Boer 2011. P. 118–122, Ill. 1, 2). См. также: Dauge-Roth 2018. P. 143.

248

Skinnebach 2019. P. 99–101.

249

Skinnebach 2019. P. 105. В 1619 г. в Париже был напечатан сборник молитв от чумы, обращенных к Деве Марии, св. Роху и св. Христофору. Там было сказано, что люди, которые не могут прочитать текст, должны носить эту книжицу с собой (Dauge-Roth 2018. P. 144–145).

250

München. Bayerische Staatsbibliothek. Ms. Clm 5250.

251

Ganz 2010. P. 90–91, Fig. 6.

252

Skemer 2006. P. 87–89; Dauge-Roth 2018. P. 143–144.

253

Реутин 2019. С. 218. С. См.: Skinnebach 2019. P. 95.

254

Kitzinger 1954. P. 147–148; Maguire 1995. P. 66.

255

Sigal 1985. P. 49–60; Sansterre 2006. P. 266. В книге чудес, совершенных образом Madonna dell’Arco (1608), упоминалось, что верующие тряпицей собирали пыль с ее лика, затем тряпицу сжигали, пепел смешивали со святой водой, а эту жидкость выпивали. Чудесный настой должен был защищать от злых духов, болезней, колдовства и прочих напастей (Jacobs 2011. P. 170, 172).

256

Арнаутова 1995. С. 159. Все эти практики: сбор пыли с гробниц святых, земли с места, где случилось видение, и т. д. — все еще живы (Блэк 2022. С. 171). Вера в то, что спасительная или целительная «энергия» может передаваться через физический контакт, заставляет людей прикасаться к святыням, которые им предлагают традиционные культы, или предметам, которые используют различные духовные целители, экстрасенсы и гуру. Немецкий «чудо-доктор» Бруно Грёнинг (1906–1959) в 1950-х гг. раздавал пришедшим к нему шарики из фольги.

257

Роуз 2021. С. 188, 193–194.

258

Skemer 2006. P. 137 (n. 30). Считалось, что Книги из Дарроу (VII в.) — один из древнейших английских или ирландских иллюминированных манускриптов (Dublin. Trinity College, Ms. A.4.5), создал сам св. Колумба. Потому в XVII в. эту рукопись-реликвию омыли водой, чтобы использовать ее для излечения больного скота (Ó Floinn 1997. P. 150–151).

259

Wogan-Browne 1994. P. 49 («De virga virgine ubi oritur radix Jesse. Anna peperit Mariam, Maria salvatorem. In nomine domini Jesu Cristi, infans, exi foras, sive sis masculus sive femina…»).

260

Bynum 2002. P. 20, Pl. 11. См. также: Bagnoli 2017. P. 48–50, Fig. 2.11.

261

Dauge-Roth 2018. P. 147–148.

262

Schmidt 2018. P. 52–54, Fig. 1.15.

263

Basel. Museum der Kulturen. Inv. VI-14527. См.: Dupeux, Jezler, Wirth 2001. P. 256–257, № 109. Аналогичные съедобные бумажки с текстом молитв, заклинаниями, библейскими цитатами, магическими сигиллами и аббревиатурами, но без изображений в германских землях именовали Esszettel.

264

Шпренгер, Инститорис 2008. С. 297; Mackay 2009. P. 395. Кроме того, существовало поверье, что лучник или стрелок может приобрести необычайную меткость, если попадет в какой-то священный объект, в частности в распятие. Эта практика зафисирована, к примеру, в 1565 г. в протестантском Виттенберге (Scribner 1987. P. 112).

265

Bruxelles. Bibliothèque royale de Belgique. Ms. 11035–11037; Cambridge. Fitzwilliam Museum. Ms. 3–1954.

266

Бельтинг 2002. С. 237–238, 248–256; Hamburger 1998. P. 317–358; Koerner 2008. P. 124–126, Fig. 59–60; Weitbrecht 2016. P. 173–192.

267

См.: Rudy 2017.

268

Bruxelles. Bibliothèque royale de Belgique. Ms. 11035–11037. Fol. 96, 98.

269

Buñuel 1985. P. 154. Cм.: Бельтинг 2002. С. 6.

270

См.: Thomas 2017; Vincent 2005.

271

Булычев 2005. C. 169. В 1656 г. московские послы по дороге в Венецию остановились в Ливорно. По свидетельству одного итальянца, посольство состояло из «четырех знатных человек и попа или священника. Этот последний всегда носит на шее ковчег с зажженными свечами, где находится Мадонна и св. Николай, их покровители; к нему они прибегают за милостью в своих нуждах, а не добившись [просимого], бешено хлещут святого» (Цит. по: Успенский 1982. С. 114).

272

Gruzinski 1994. P. 164.

273

Подобные практики принуждения высших сил известны во многих культурах. Например, этнограф Дмитрий Зеленин (1878–1954) в книге о культе онгонов (духов предков) у народов Сибири описывал их отношение к священным изображениям как договорное. Пока духи исполняли свои «обязанности» (помогали, защищали, лечили), их почитали. Если же они отказывали в помощи (человек заболевал, скотину сжирал волк и т. д.), то их наказывали: лишали «кормления», избивали, выбрасывали, сжигали и т. д. «Например, кеты на Енисее „делают божков чуть ли не затем, чтобы в случае неуспеха в чем-либо высечь их и бросить в огонь“. Ненцы „столь мало почтительны к своим богам, что по окончании обрядов обращают кумиры в обыкновенные вещи и, нередко употребляя вместо простой палки, бросают их куда ни попало“. <…> Ненцы же, если нет удачи в охоте, бросали своих идолов и при этом часто стегали их поясом. Мезенские ненцы, в случае неудачного улова, били своих онгонов и свергали их с горы. Остяки на Оби, в случае неудачи на охоте, разрубали свои леканы на мелкие кусочки, раздавали по рукам своих старейшин и делали новые леканы. Гольды камлали при боли в пояснице перед онгоном, а затем зарывали его по поясницу в землю — до тех пор, пока больной не поправится. У вогулов онгоны „иногда выкидываются или заменяются новыми, если они плохо работали и мало помогали хозяину“» (Зеленин 1936. С. 29, 94, 114–117, 130).

274

Gruzinski 1995. P. 67–68. См. аналогичные примеры в Португалии: Gallop 1961. P. 134–135.

275

Graziano 2016. P. 76, 273–274 (n. 28).

276

Geary 1979. См. также: Little 1979. P. 54–55; Snoek 1995. P. 159–173; Schmitt 2005. P. 108–109; Sansterre 2021.

277

Geary 1979. P. 39; Snoek 1995. P. 162–163.

278

Sansterre 2017. P. 996–997.

279

Stubbs 1871. P. 29–30.

280

MGH 25. P. 178.

281

«An credit de me pontifex vindictam habere plenariam, utpote qui talibus innititur machobertis?» (Sansterre 2016. P. 1046). На средневековом Западе часто утверждали, что мусульмане на самом деле язычники и идолопоклонники, а в мечетях стоят статуи Мухаммеда и других богов. Потому идолов (включая древние изображения греко-римских богов и другие образы, не имевшие никакого отношения к исламу) нередко именовли «магометами» (mahommets, mahuns, mawmets и т. д.).

282

Sansterre 2016. P. 1045–1046.

283

Sansterre 2017. P. 995–999. См: «ut offensa quae eidem in hac parte irrogatur in coelis, circa ymaginem ipsius repraesentetur in terries» (P. 996).

284

Versnel 1981. P. 37–42.

285

MGH SS 1. P. 339; Van Dam 2004. P. 51–52. См.: Snoek 1995. P. 161. Русский перевод цитаты выполнен С. А. Мининым (Минин 2009. С. 131–141).

286

Mansi 1765. P. 1069–1070 (cap. 7).

287

Шмитт 2002. С. 79–104; Vauchez 1999. P. 81, 84–85. См. также: Fricke 2014.

288

De Certain 1858. P. 282–284. Cм.: Geary 1979. P. 38; Гуревич 2006. С. 74; Snoek 1995. P. 366.

289

Гуревич 2006. С. 75–77.

290

В «Чудесах св. Бенедикта» есть немало похожих историй. Ризничий базилики (как сказано в тексте, человек простой и неученый) угрожает небесному патрону, что больше не зажжет в честь него ни одной свечи, и даже бьет палкой по камню перед его саркофагом, требуя, чтобы Бенедикт вернул бронзовые кольца, украденные из церкви ворами. Клирик, на которого в базилике св. Бенедикта погадила птица, говорит, что больше не переступит ее порога, если небесный патрон не отомстит за это оскорбление, и т. д. См.: Davril 2001.

291

AASS 1688. P. 651. См.: Гуревич 2006. С. 74; Snoek 1995. P. 366.

292

Harris 2008. P. 119–142, Fig. 1–2 (P. 463–464), Fig. 3 (P. 465).

293

Иаков Ворагинский 2017. С. 277.

294

Brunet, Quentin 1910. P. 306–307. См.: Чоффари 2012. C. 212.

295

Graesse 1850. P. 27–28; Иаков Ворагинский 2017. C. 56–57. См.: Camille 1989. P. 127–135; Vauchez 1999. P. 82–83; Sansterre 1999. P. 128–129.

296

См.: Aron-Beller 2017.

297

Помимо Шартра, избиение св. Николая изображено на витраже в церкви Сен-Жюльен-дю-Со в Бургундии (Camille 1989. Fig. 74), а также в соборе Нотр-Дам в Руане (Lescroart 2000. P. 72). На алтаре, созданном в 1470-х гг. для церкви св. Николая в Кремнице (Словакия), трое воров грабят дом иудея; он хлещет розгами лежащую на полу статую святого, который не защитил его имущество; а потом сам святой в точно таком же обличье предстает перед ним, а воры печально сидят в колодках (Budapest. Magyar Nemzeti Galéria. № 53.903). См.: Gerát 2014. P. 139–142, Fig. III.37–III.39; Gerát 2015. P. 290–292, Fig. 11–13.

298

Strange 1851 II. P. 62–64 (Dialogus miraculorum, VII, 45). См.: Baschet, Dittmar 2015. P. 167–176; Sansterre 2010. P. 171–173.

299

Tubach 1969. № 1024. Cм.: Vauchez 1999. P. 86–87. В XIII в. этот сюжет появляется в еще одном сборнике, составленном Цезарием Гейстербахским («Восемь книг чудес»), в «Книге чудес Девы Марии» доминиканца Варфоломея Трентского, в «Золотой легенде» Иакова Ворагинского, в «Кантигах Девы Марии» кастильского короля Альфонса X и т. д. См. электронную базу данных Thesaurus Exemplorum Medii Aevi: http://thema.huma-num.fr/exempla/TE016155.

300

См. тот же сюжет (в двух вариантах) на миниатюрах в парижской рукописи (1327) «Чудес Девы Марии» Готье де Куэнси: The Hague. Koninklijke bibliotheek. Ms. 71 A 24. Fol. 123v, 174.

301

Механизм похищения, а потом возвращения младенца на икону в тексте описывается предельно кратко: «Образъ Превечнаго Младенца с руки пречистыя Богородицы снемши»; «положи на руку образа Богородицы» (Санкт-Петербург. Библиотека Академии наук. 32.3.15. Л. 113, 116).

302

Luard 1876. P. 87. Cм.: Sansterre 2013. P. 72.

303

См. его «Кладовую чудес Девы Марии» (Promptuarium de miraculis Beatae Virginis): Herolt 1606. P. 8–9.

304

Graesse 1850. P. 27–28; Иаков Ворагинский 2017. C. 57 (в русском переводе И. И. Аникьева и И. В. Кувшинской — «Приняв на себя удары плетей, святой Николай явился разбойникам» — важное уточнение, что удары по статуе как будто передались святому, упущено). Cм.: Sansterre 2009. P. 54 (n. 32).

305

Sansterre 2015. P. 160, 168.

306

Сhristin 1991. P. 133, 137.

307

Luard 1874. P. 498.

308

Van der Zanden 1928. P. 164–166, 168–172 и т. д.

309

Пильгун 2019. С. 387–388. См. также: Майзульс 2010. Цезарий Гейстербахский в «Диалоге о чудесах» объяснял, что бестелесные субстанции являются друг другу в своем истинном облике. Однако, чтобы стать видимыми для тех, кто еще пребывает во плоти, они принимают телесную форму (in liniamentis corporeis se ostendit). См.: Strange 1851 I. P. 208; Пильгун 2019. С. 388.

310

Politi 1552. Col. 121–144. См.: Boer 2016. P. 60–61.

311

Baschet 2008. P. 39–44.

312

См., например, «Восемь книг чудес» Цезария Гейстербахского (Meister 1901. P. 205–206). В одном францисканском сборнике exempla (1270-е гг.) отчаявшаяся мать даже не успела забрать у Девы Марии ее божественного младенца. Как только она пригрозила Богоматери это сделать и протянула руку к статуе, ее сын тотчас же появился и пристыдил ее: «Что ты делаешь, мать? <…> Вот Богоматерь вернула меня тебе» (Little 1908. P. 30).

313

Hoffmann, Dohms 1988. № 266, P. 160–161. См.: Sansterre 2016. P. 467–469.

314

См. иконографическую базу данных Realonline (https://realonline.imareal.sbg.ac.at/), № 012347, 012390, 012674.

315

Mansi 1780. P. 92. В конце XIII в. Гийом Дюран, епископ Мендский, создал огромный трактат о литургии и церковной символике под названием «Распорядок богослужений» (Rationale divinorum officiorum). По его словам, некогда 13-й Толедский собор (683) разрешил клирикам, защищая права своей церкви, снимать с алтарей и образов покровы и накрывать их траурными тканями или терниями. Однако так было в древности. Теперь же Второй Лионский собор эту практику осудил (Durand 1614. P. 12; Thibodeau 2007. P. 31).

316

Geary 1979. P. 40. Cм. также: Snoek 1995. P. 165–166; Schmitt 2005. P. 110–111.

317

Friedberg 1959. P. 1031–1032 (Декрет, II.XXVI.V.12–13). В XIII в. этот текст Грациана копировали или перефразировали многие юристы и богословы, например Раймунд де Пеньяфорт («Сумма канонического права») и Винсент из Бове («Зерцало доктрины»). См.: Barnum 2004. P. 67; Montesano 2000. P. 42 (n. 2).

318

Mansi 1766. P. 99.

319

Martène 1717. P. 633 (статут XX).

320

Santyves 1933. P. 144–192.

321

Во Франции такой метод борьбы с природными катаклизмами был жив еще в XIX в. Около 1830 г. в Вильнёв-Сен-Жорж, недалеко от Парижа, жители бросили в Сену или в один из ее мелких притоков статую своего святого патрона за то, что виноградники были поражены заморозками (Santyves 1933. P. 162–179).

322

Этот текст был впервые напечатан в Лионе в 1510 г., а потом еще несколько раз переиздавался: в Париже в 1517 г., в Риме в 1559 г., во Франкфурте в 1581 г. и в Вене в 1584 г. См.: Gaztambide 1971. P. 249–266; Bailey 2009. P. 636 (n. 21), 637, 644, 649–650.

323

Weinryb 2016a; Fricke 2005. P. 19, 82 (n. 19). См. также: Майзульс 2019. С. 324–361.

324

Schmitt 2005; Laliberté 2000; Dauge-Roth 2018.

325

Clark 1999. P. 474–475.

326

Bailey 2009. P. 633–634, 657. Cм. также: Ankarloo, Clark, Monter 2002. P. 105–121.

327

См.: Гинзбург 2000; Schmitt 2005. P. 131–149. Мартин де Андосилья тоже посвятил несколько страниц полетам ведьм на ночные сборища, но он по старинке считал, что колдуньи переносятся туда не в реальности, а лишь «мысленно и иллюзорно» (mentaliter et fantastice) (Gaztambide 1971. P. 276–277). Вплоть до позднего Средневековья католические клирики исходили из того, что власть дьявола над вещами и силами природы крайне ограничена, а его главный инструмент воздействия на человека — иллюзии, наваждения. Как было сказано в каноне Episcopi (начало X в.), старейшем из известных сегодня церковных документов, который касался проблемы колдовства, «некоторые женщины, превратившиеся в слуг Сатаны», убеждены, «что по ночам они разъезжают верхом на различных животных в компании с языческой богиней Дианой и множеством других женщин; что они преодолевают огромные расстояния под покровом ночи; что они подчиняются приказам этой богини, как если бы она была их повелительницей». На самом деле это всего лишь «дьявольские иллюзии и фантазмы». Лишь в XV–XVI вв. среди католических клириков постепенно возобладало представление о том, что полеты на шабаш ведьм и поклонение там Сатане — это не наваждение, а реальность — преступление, за которое требуется жестоко карать (Тогоева 2014. С. 120).

328

Gaztambide 1971. P. 271–272.

329

«Сумма теологии» (II.II.99.1): «…о вещи говорят как о „священной“ постольку, поскольку она посвящена божественному поклонению. Затем, подобно тому как вещь приобретает аспект блага в силу того, что она посвящена благой цели, точно так же вещь приобретает признак божественности в силу того, что она посвящена божественному поклонению, и потому ей приличествует некоторое почитание, каковое почитание связано с Богом. Поэтому все, что связано с непочтительностью к священным вещам, является оскорблением Бога и называется кощунством» (Фома Аквинский 2013. С. 595).

330

Gaztambide 1971. P. 274–275, 304–314. Мысль о том, что любые магические (то есть нелегитимные, даже если в них используются церковные тексты и предметы) ритуалы сами по себе не могут быть эффективны, а если «срабатывают», то лишь благодаря вмешательству демонов и пакту с ними, звучит во многих демонологических трактатах позднего Средневековья и раннего Нового времени (Ankarloo, Clark, Monter 2002. P. 117).

331

Pontano 1509 (без пагинации; см. книгу V).

332

Смысл этой операции не ясен. Интересно, что во Франции осел с гостией во рту часто изображался на модильонах романских церквей. Историк Нурит Кенаан-Кедар связывает этот сюжет с «праздником осла» (festa asinaria). В этот день низшее духовенство служило «гротескную мессу» в честь бегства Святого семейства в Египет и на период праздника избирало из своей среды «епископа дураков» (Kenaan-Kedar 1986. P. 314, 317–318, 330, Fig. 1). По другой версии, осел (или порой какой-то монстр) с гостией символизировал тех, кто принимает причастие, не веря в то, что это тело Христово, и тем самым совершает святотатство (Weir, Jerman 1999. P. 92, Fig. 37a).

333

Боден 2021. С. 229; Bodin 1586. P. 193–194.

334

Musar 1667. P. 275–276. См. также: Scribner 1987. P. 113.

335

Canones et decreta 1856. P. 173–176. Русский перевод: Тридентский собор 2019. См.: Boespflug 2017. P. 288–295; Suykerbuyk 2020. P. 142–144. См. также: Locker 2019.

336

В 1573 г. венецианского художника Паоло Веронезе (1528–1588) вызвали в инквизицию и потребовали исправить «Тайную вечерю», которую он написал для трапезной доминиканского монастыря Санти-Джованни-э-Паоло. Инквизитора фра Аурелио Скеллино интересовало, что в этой сцене делают персонажи, не упомянутые в евангельском тексте: человек, у которого из носа течет кровь; воины с алебардами, одетые на немецкий манер; человек в шутовском наряде, держащий в руках попугая. Веронезе объяснял, что художники, как поэты и безумцы, имеют право на вольности (на это инквизитор ничего не возразил); что Тайная вечеря состоялась в богатом доме, а там часто нанимают стражу; а кровотечение могло начаться из-за какого-то происшествия. Инквизитор спросил, знает ли художник, что Германия и другие земли заражены ересью и там мастера заполняют картины святотатственными образами, обличающими католическую церковь и соблазняющими простецов. Веронезе было указано в трехмесячный срок исправить картину за собственный счет. Однако он не стал ее переписывать и просто назвал иначе: «Пир в доме Левия». Тем самым он отослал к другому, менее значимому евангельскому эпизоду, где мытарь Левий пригласил Христа на трапезу с другими мытарями (Лк. 5:29–39). См.: Grasman 2009. «Эта простая уловка показывает, насколько значение образа было гибко и с каким трудом Церковь в то время контролировала работу художников» (Boespflug 2017. P. 291).

337

Bartholeyns, Dittmar, Jolivet 2008. P. 93–96.

338

Кроме того, не стоит забывать о миланском архиепископе Карло Борромео, который в 1577 г. затронул тему изображений в трактате «Инструкции по возведению и благоустройству церквей».

339

В 1594 г., уже после смерти Молануса, его трактат вышел в Лувене в новой редакции — под названием «История святых образов и картин», а потом многократно переиздавался: в Кельне и Антверпене в 1617 г., в Лионе в 1619 г., в Антверпене в 1626 г. и т. д.

340

Molanus 1570. P. 57–59. О позиции Молануса по поводу сомнительных образов см.: Freedberg 1971; Freedberg 1982; Jonckheere 2013. P. 122–123.

341

Палеотти различает несколько типов сомнительных изображений. Они бывают (1) вызывающими (temerariis) — когда что-то возможное выдается за достоверно известное, хотя Церковь не вынесла на сей счет решения (например, на изображении Страшного суда среди праведников оказывается больше священников, чем монахов); (2) возмутительными (scandalosae) — когда еретики, будучи не в силах опровергнуть догматы Церкви, обрушиваются на нравы духовенства и подчеркивают в них лишь самое темное и низкое (скажем, изображают священников с конкубинами); (3) ошибочными (erroneae) — они, в зависимости от сути ошибки, бывают монструозными, апокрифическими, суеверными и т. д.; (4) подозрительными (suspectis) — когда, например, демон в священническом облачении крестит младенца, — зритель может подумать, что крещение, совершенное недостойным священником, недействительно; (5) еретическими (haereticis) — когда на них без явного осуждения изображены вещи и практики, прямо запрещенные католической церковью (женщина служит мессу, кто-то крушит святые образы и т. д.). См.: Paleotti 1594. P. 146–165 (о наказании/шантаже — 161); Prodi 2012. P. 160–172.

342

Verjus 1666. P. 184. О католических дискурсах внутреннего и внешнего миссионерства в XVI–XVII вв. см.: Wanegffelen 2007. P. 259–276.

343

Дюби 2002. C. 137–138; Camille 1997. P. 127; Hayes 1999.

344

Balan 2019. P. 56.

345

Monumenta Xaveriana 1899, 1900. P. 185–186. См.: Reinders 2004. P. 195–196; Rambelli, Reindrs 2012. P. 183; App 2012. P. 91.

346

De Lancre 1613. P. 12, 15–16.

347

Trexler 1972. P. 26–29; Trexler 1980. P. 119–120. Cр.: Gruzinski 1995. P. 67–68.

348

Успенский 1982. С. 119. См. также: Сукина 2021. С. 112, 115.

349

Смилянская 2003. C. 218–219.

350

Успенский 1982. C. 114–115.

351

Успенский 1982. C. 182 (см. также: с. 114–115); Булычев 2005. C. 167, 170, 172. Ср.: Тарасов 1995. C. 76.

352

Принципиальная разница состояла в том, что в русском Средневековье, насколько мне известно, практика «шантажа» икон никогда клиром не легитимировалась, и не существовало ничего подобного ритуалу humiliatio.

353

Gruzinski 1993. P. 249.

354

Gruening 1930. P. 239.

355

Gruzinski 1993. P. 246–247; Bantjes 1997. P. 45–46.

356

По крайней мере, так эти события описаны в булле папы Григория IX (Auvray 1896. № 1466, Col. 816–817; ср.: № 1467–1469, Col. 818). См.: Sansterre 2013. P. 72–73; Skoda 2013. P. 179.

357

Crouzet 1990. P. 495; Christin 1991. P. 18–26, 170–171; Dupeux, Jezler, Wirth 2001. P. 48; Koerner 2008. P. 87; Wirth 2011. P. 391. Ср.: Lincoln 1989. P. 120.

358

Crouzet 1990. P. 495–496; Christin 1991. P. 18, 23.

359

Papon 1559. P. 23–24. См.: Christin 1991. P. 20.

360

Journal d’un bourgeois de Paris 1963. P. 119–120. См.: Crouzet 1990. P. 495; Christin 1991. P. 19–20, 23, 155.

361

Коннелл, Констебл 2010. C. 65–69, 77–93.

362

Коннелл, Констебл 2010. С. 77–78 (прим. 3), 90; Christin 1994. P. 43–64.

363

Las Siete Partidas, VII, 28, 4–5. См.: Lopez 1843. P. 670; Burns 2001. P. 1448–1450. О богохульстве и его преследовании в колониальной Мексике см.: Villa-Flores 2006. Социальной дифференциации наказания придерживались и Флорентийские синоды 1516–1517 гг.: если кто-то, «движимый дьявольской злобой», физически покусится на изображения Христа или Девы Марии, то, будь он знатным лицом, он должен выплатить штраф, а если он простолюдин, его следует заковать в цепи и на три года заставить носить позорную митру. Клирика в этом случае ждал запрет в служении и конфискация бенефициев — должностей или владений, с которых он получал доход (Коннелл, Констебл 2010. C. 90).

364

Bohier 1576. P. 615–618 (О святотатстве), 749–755 (О богохульстве).

365

Например, Пьерроберто Скарамелла пишет, что в Италии XVI–XVII в. северный протестантизм и местные иконоборческие группы не получили массовой поддержки. Однако покушения на католические образы были самым обычным делом. Мы не всегда знаем мотивы атаковавших: часть из них, вероятно, действовала из иконоборческих соображений, часть — «по старинке». Местные архивы инквизиции полны упоминаний о том, как кто-то рвал на куски гравюры на священные сюжеты, обрушивался с побоями на статуи Христа и святых либо измазывал их нечистотами (Scaramella 2007).

366

Scribner 1987; Marchal 1995.

367

Так, Цвингли и Кальвин страстно обличали культ образов как идолопоклонство, но осуждали стихийные иконоборческие порывы со стороны верующих. Право упразднить ложный культ и очистить храмы от истуканов принадлежит только законным властям (Eire 1989. P. 73–74).

368

В 1566 г. кальвинисты разгромили монастырь августинцев в Байёле (сейчас этот город находится во Франции, а тогда входил в Испанские Нидерланды), где хранилась почитаемая статуя св. Антония. Ненависть иконоборцев к этому месту была явно усилена тем, что местный настоятель был инквизитором и работал с Питером Тительмансом — главным инквизитором Фландрии (Arnade 2008. P. 103–104).

369

Многие протестанты — например, швейцарский реформатор Генрих Буллингер (1504–1575) — уподобляли фигуры, которыми были уставлены католические храмы, куклам (Snow 1983. P. 43, 58, n. 39). Питер Брейгель Старший в «Детских играх» (1560) изобразил лавку, в которой продаются монстранцы, гравюры с церковными сюжетами, колыбель (с фигуркой младенца Иисуса?) и статуэтка, представляющая то ли просто женщину в длинном платье, то ли святую. Под прилавком, который напоминает алтарь, две девочки играют в куклы (Roberts-Jones, Roberts-Jones 2011. Fig. 246). Трудно сказать, есть ли в этом соседстве критика или насмешка в адрес культа образов, но контекст подсказывает, что они возможны.

370

Scribner 1987. P. 114.

371

Реутин 1996. С. 66, 72.

372

Arnade 2008. P. 109–112, 131.

373

Интересно, что участники иконоборческого восстания, вспыхнувшего в Нидерландах в 1566 г., атаковали церкви с монастырями и уничтожили тысячи образов Христа, Девы Марии и святых, но, за отдельными исключениями, не трогали символы светской власти: изображения императора Карла V и короля Филиппа II, их гербы и знамена, символику ордена Золотого руна и т. д. Несмотря на это, их борьба с идолами была воспринята как покушение не только на веру, но и на власть государя и весь политический порядок (Arnade 2008. P. 116–124, 163). Как далеко должно зайти очищение церквей? В Ульме в 1531 г. протестантские проповедники требовали убрать из храмов не только идолов, но и надгробные памятники патрициата. Но городской совет одобрил лишь избавление от религиозных образов (Christin 2005. P. 498).

374

Bynum 2012. P. 8.

375

Eire 1989. P. 151–165; Lincoln 1989. P. 117–118; Christin 1991. P. 90–91; Christin 2008; Bantjes 1997. P. 59; Michalski 2003. P. 79–80; Arnade 2008. P. 101, 106, 117–118; Rambelli, Reinders 2012. P. 172–203; Dekoninck 2018. Аналогично в конце XVIII в. французские революционеры стали последовательно уничтожать все символы, которые, на их взгляд, олицетворяли власть короля, привилегии дворянства и католический культ: от статуй королей до королевских лилий на предметах и зданиях, от портретов знати до сеньоральных архивов, от образов святых до богослужебных книг.

376

Histoire miraculeuse 1576. Тот же текст в 1576 г. был опубликован минимум еще в трех городах: Труа, Лионе и Ле-Мане (Pettegree, Walsby, Wilkinson 2007. № 48402–48407).

377

О волне подобных листков (canards) с известиями о провиденциальных наказаниях еретиков и посланных свыше знамениях (кометах, метеорах, ураганах, кровавых дождях и пр.), которые часто интерпретировали противостояние с гугенотами как кару Господню и/или знак близящегося конца времен, см.: Crouzet 1983. P. 328–356.

378

Laperouse 1837. P. 316–317.

379

Эта версия истории под 1576 г. была пересказана в «Мемуарах» священника Клода Атона (1534–1605). Он ссылался на некую книжицу, напечатанную в Труа. По его словам, свидетелями этого чуда стало больше 3000 человек, и многие еретики тогда обратились в истинную, католическую, веру (Bourquin 2005. P. 322–323). В той же версии история трех солдат-иконоборцев, уже на латыни, попала в трактат епископа Рурмонда Виллема ван дер Линдта De fugiendis nostris seculi idolis (Lindt 1580. P. 127–130), а оттуда перекочевала в «Великое зерцало примеров» (Major 1633. P. 496). Тот же рассказ в качестве одного из чудес св. Антония в 1643 г. был включен отцами-болландистами в их издание «Деяний святых» (под 17 января) (AASS Ianuarii 2. P. 159).

380

Hayum 1989. P. 20–52; Foscati 2010.

381

Коннелл, Констебл 2010. P. 91.

382

Автор «Истории» в нескольких строках воспроизводит азы католической теории образа, как она была подтверждена на Тридентском соборе 1563 г. См.: Freedberg 1982. P. 131, 139–140.

383

О католическо-протестантской полемике вокруг культа изображений во Франции XVI в. см.: Сhristin 1988; Christin 1991. P. 220–238.

384

Sigal 1985. P. 176–182; Christin 1991. P. 239–248; Michalski 2003. P. 89.

385

То, что солдаты были гугенотами, можно только предполагать. Во-первых, известно, что вместе с Франсуа Алансонским в город вступили отряды протестантов. Во-вторых, текст специально уточняет, что священника к третьему святотатцу позвали родные и сослуживцы, которые были католиками, то есть сам он католиком не являлся. Когда он очнулся и возопил о пощаде, просто напрашивается триумфальный рассказ о том, как гугенот отверг свои заблуждения и принял католицизм или вернулся в его лоно. Однако ничего подобного в «Истории» 1576 г. не происходит. В версии, опубликованной в «Великом зерцале примеров», то, что солдаты-святотатцы были гугенотами, сказано прямо, но лишь в заголовке (De tribus militibus Hugonottis…), а не в самом повествовании (Major 1633. P. 496). В «Деяниях святых» об их конфессиональной принадлежности не упоминается вовсе (хотя в следующей же истории, где тоже фигурировало покушение на образ св. Антония, случившееся в Нидерландах в 1566 г., виновные названы «иконоборцами») (AASS Ianuarii 2. P. 159). Иначе говоря, текст 1576 г., вероятно, подразумевает, что святотатцы были еретиками, но не акцентирует этот момент.

386

Le vray Recit et discours 1586. См.: Pettegree, Walsby, Wilkinson 2007. № 12939.

387

Интересно, что нашумевший случай 1528 г., когда неизвестные злоумышленники ночью в Париже отбили головы Богоматери и младенцу Христу на углу улиц Розье и Жюиф, тоже произошел на следующий день после Пятидесятницы. Историк Оливье Кристен предполагает, что иконоборцы, дабы усилить эффект от своих атак, порой специально совершали их в большие церковные праздники (Christin 1991. P. 150).

388

Похожее переодевание практиковали левые иконоборцы во время Гражданской войны в Испании (1936–1939). Например, в Каталонии статую маленького Иисуса облачили в форму народной милиции, и ему вручили республиканский флаг (Linсoln 1989. P. 122, Fig. 7.15). А в Мадриде такую статую тоже одели в форму и выставили у церкви с табличкой: «Я был фашистом, теперь я стал коммунистом» (Thomas 2017. P. 501–502). Тем самым антиклерикалы десакрализовали католические образы и «присваивали» их себе, глумливо показывая, что высшие силы (даже если их не существует) на их стороне.

389

Christin 1991. P. 142. Насмешливое обращение «любезный» могло быть адресовано не только изображениям, но и мощам святых (Joblin 1999. P. 133).

390

В середине XVII в. отец Этьен Легран, пересказывая эту историю в своей «Истории города Шатийон-сюр-Сен в Бургундии» (Legrand 1651), уточнял, что в красные шапки обычно одевают каторжников, которых отправляют на галеры (цит. по: Laperouse 1837. P. 319). Правда, и самого св. Антония к северу от Альп периодически изображали в головном уборе красного цвета. См., например, знаменитый «Изенхеймский алтарь» (1512–1515) Маттиаса Грюневальда (Hayum 1989. Pl. 2, 7, Fig. 7).

391

В версии 1576 г. один из солдат бросился в реку, чтобы спастись от пламени Божьей кары. Здесь же его поступок (почему именно в реку?) никакого объяснения не получает.

392

Эта реплика — вариация ультиматума, который трое солдат в версии 1576 г. предъявляют Антонию: «Если есть в тебе сила, яви ее и защищайся».

393

Laperouse 1837. P. 322–323.

394

Smirnova, Polo de Beaulieu, Berlioz 2015. P. 247.

395

Major 1633. P. 496.

396

Major 1633. P. 492–505.

397

В «Великом зерцале примеров» сами преступники чаще всего характеризуются как «святотатцы» (sacrilegi). Нидерландские гёзы вдобавок именуются «иконоборцами» (iconoclastae, iconomachi). Однако термин iconomachus не был зарезервирован за еретиками. В заголовке одного из примеров так назван рыцарь, который в 1302 г. попытался ограбить образ Девы Марии и, судя по тексту, был движим корыстью, а не ненавистью к католическому культу (Major 1633. P. 496, 504).

398

Одним из значимых исключений служит монография Норберта Шницлера (Schnitzler 2003).

399

Christin 1991. P. 135–136.

400

Трахтенберг 1998. C. 107–116; Sansterre 1999; Aron-Beller 2012. P. 579–580.

401

Lyon. Bibliothèque municipale. Ms. 156. Fol. 1. См.: Christin 1991. P. 136, Ill. 5; Leutrat 2007. P. 186; Petrella 2014. P. 124–125, Fig. 83. См. также: Deconinck 2018. P. 199, Fig. 7.

402

De Bèze 1883. P. 957. См.: Zemon Davis 1973. P. 77; Crouzet 1990. P. 522, 698; Marchal 1995. P. 1144. Ср. с одним из описаний многоэтапного разрушения христианами статуи Сераписа и всего александрийского Серапиума в 392 г.: сначала идолу отбили голову, потом остальные члены, обломки развезли по разным частям города и там по отдельности предали огню (Kristensen 2009b. P. 228–229).

403

Major 1633. P. 502.

404

Коннелл, Констебл 2010. C. 64–69; Crouzet-Pavan 1984. P. 931–932; Purdie 2000. P. 169, 171, 176; Hindley 2010. P. 27; Cowan, Henderson 2011. P. 160–162.

405

Eymeric, Peña 2001. P. 93–94.

406

Brewer 1862. P. 104–105.

407

Коннелл, Констебл 2010. C. 65. Бартоломео да Тренто в «Книге чудес Пресятой Девы Марии» (вторая четверть XIII в.) рассказывает об игроке, который набросился с ножом на распятие, нанеся ему «больше ран, чем Христовы палачи», а восемь дней спустя зарезался тем же ножом в Больцано (Коннелл, Констебл 2010. С. 65). Историк Элизабет Крузе-Паван приводит краткий перечень нападений на образы святых, случившихся в Венеции XIV–XV вв. В одном из них тоже фигурирует игрок. В 1395 г. бродяга из Любляны, проигравшись, принялся угрожать фигуре Девы Марии и, не в силах достать ее ножом, отбил ей голову костью (Crouzet-Pavan 1984. P. 931–932).

408

Bertani 1605. P. 20–21; Florio 2014. P. 177.

409

29 апреля 1494 г. в городке Ре в Пьемонте во время игры молодой человек запустил камнем в лик Богоматери, изображенной на фасаде приходской церкви. На следующий день из ее лба, как утверждали, потекла кровь, которая не останавливалась до 18 мая. Вокруг этого чуда возник культ Madonna del Sangue — «Мадонны кровавой» (Bertamini 1996). См. также историю культа, возникшего вокруг фрески Девы Марии в церкви Сан-Пьетро в Лониго. В 1486 г. ее изрезал ножом сапожник, убивший своего товарища. После покушения образ изменил свой облик: Мадонна поднесла руку к изрезанному лицу, а из ран пошла кровь (Florio 2014). В 1450 г. недалеко от Неаполя фигура Девы Марии, написанная на стене в арке, закровоточила, когда в нее попал мяч. Его кинул мальчик, проигравший в «игру с молоточком» (она была одной из предшественниц гольфа и крокета). Так родился культ Madonna dell’Arco (Corry, Howard, Laven 2017. P. 137).

410

Clay 2003. P. 6–7, Fig. 2; Selbach 2010. P. 162, 165, Ill. 3, 4. См. также: Balzamo 2016. P. 93.

411

Scribner 1987. P. 71–122; Crouzet 1990. P. 498, 673–700; Christin 1991. P. 142–145; Dupeux, Jezler, Wirth 2001. P. 49–50; Michalski 2003. P. 93–96; Koerner 2008. P. 135–136. Похожие формы иконоборческих действ мы встретим во время Гражданской войны (1936–1939) в Испании. По многим свидетельствам, насилие против духовенства и атаки против церквей и католических изображений часто были завязаны на пародии. В отличие от протестантов в XVI в., анархисты и другие левые антиклерикалы стремились не очистить Церковь и переустроить ее на новых, апостольских, началах, а вовсе изгнать религию из общественного пространства. Однако их методы часто были похожи. Ворвавшись в ризницы, они переодевались в литургические облачения и устраивали процессии со статуями, реликвиями и свечами. Тем самым они пародировали крестные ходы и другие формы католического благочестия. Порой в них заставляли участвовать и самих клириков (Lincoln 1989. P. 109, 117, Fig. 7.6, 7.15–7.17; Cueva 1998. P. 362, 365–366; Vincent 2005. P. 79–80; Thomas 2017. P. 491–493, 501–502).

412

Во время иконоборческого восстания в Нидерландах в 1566 г. кальвинисты, по многим свидетельствам, вымазывали распятия и статуи святых нечистотами, кидали их в выгребные ямы и мочились в чаши для евхаристии. А граф Кулемборга скормил гостию своему попугаю (Arnade 2008. P. 113). Такая же участь часто ждала и мощи святых, которые выкидывали в навозные кучи, нужники или просто бросали на землю. См.: Scribner 1987. P. 111; Joblin 1999. P. 134.

413

Scribner 1987. P. 74–75. Мартин Лютер категорически отверг новый культ и даже опубликовал памфлет «Против нового идола и старого дьявола, которого вскоре прославят в Мейсене». Он утверждал, что чудеса, которые католики приписывают мощам Бенно, вполне реальны, но сотворены не святым, а демонами. В 1539 г., после смерти Георга Бородатого и перехода власти к его брату Генриху Благочестивому (1539–1541), который был лютеранином, толпа протестантов ворвалась в собор Мейсена, разрушила гробницу Бенно и сбросила ее обломки в Эльбу. Однако сами мощи были спрятаны в другом месте и не были осквернены или уничтожены (Smith 2010. P. 34–35).

414

Crouzet 1990. P. 673, 676. См. также: Joblin 1999. P. 134.

415

Guiraud 1901. P. 314 (№ 654). См.: Skoda 2013. P. 164–165, 167.

416

См. английскую Псалтирь, созданную ок. 1320 г.: Cambridge. Trinity College. Ms. B.11.22. Fol. 4.

417

Camille 1997.

418

Бахтин 1990; Bayless 1996.

419

Gilhus 1990; Harris 2011. См. также: Даркевич 1988. С. 165–167.

420

Реутин 1996. C. 16–62; Rasmussen 2021. P. 217–222.

421

Scribner 1987. P. 87.

422

Scribner 1987. P. 72–73, 76–78.

423

В Альсфельдской страстной мистерии (конец XV — начало XVI в.) бесы затягивают: «Auch, du armer Judas!» («Бедный Иуда!»), прежде чем отправить предателя в преисподнюю (West 1997. P. 292; Muir 2003. P. 132, 249, n. 30). В Германии XVI в. эта песня, которая восходит к заключительной строфе («O tu miser Juda, quid fecisti…») паралитургического гимна Laus tibi, Christe, qui pateris, стала одним из орудий протестантского обличения католической церкви (Taylor 1920; Scribner 1987. P. 26–27, 72, 118; Leaver 2007. P. 25, 353–354, note 36).

424

Кроме того, в середине Великого поста (в его четвертое воскресение или в предшествовавшую ему среду) во многих германских городах устраивали процессию с соломенной куклой, олицетворявшей зиму и смерть. В конце ее погребали в землю, кидали в воду или сжигали. В борьбе с Римской церковью сторонники Реформации тоже порой устраивали сожжение кукол, изображавших папу. В 1523 г. в Баутцене (Саксония) в тот же период в середине поста два человека, одетые как монахи, отнесли на рыночную площадь гроб со сделанной из бумаги фигурой понтифика, которую потом сожгли. В этом и аналогичных ритуалах папу и всю католическую церковь соотносили со смертью и избавлялись от них с помощью очистительной стихии огня (Scribner 1987. P. 118–119).

425

Scribner 1987. P. 76, 112, 114; Eire 1989. P. 114–119; Wandel 1995. P. 170–189. Ср.: Duffy 1992. P. 381.

426

Aston 2015. P. 33.

427

Scribner 1987. P. 104–107, 110–114; Crouzet 1990. P. 695–699; Christin 1991. P. 131–138; Koerner 2008. P. 105–106; Wandel 2012. P. 492.

428

Rubin 1999. Тот же метод «проверки» идолов задолго до протестантов практиковали английские лолларды. По свидетельству монаха-августинца и хрониста Генриха Найтона (ум. ок. 1396), Уильям Смит, кузнец из Лестера, и капеллан Ричард Уэйтестейт как-то остались без дров для приготовления еды. Они нашли в углу часовни старую раскрашенную статую св. Екатерины. И со словами, что, если она достойна поклонения, то тотчас закровоточит, один из них отбил ей топором голову (Aston 1984. P. 168, 170).

429

Scribner 1987. P. 76, 112, 114; Eire 1989. P. 116–119; Crouzet 1990. P. 544; Michalski 2003. P. 78, 93–94; Koerner 2008. P. 132 Аналогичные иконоборческие выпады зафиксированы не только в землях, которые находились под влиянием Цвингли, но и на территориях, где торжествовала проповедь Лютера (о различиях иконоборческой теории реформаторов см.: Бельтинг 2002. C. 511–516; Christin 1991. P. 35–42; Wandel 1999. P. 149–189; Wirth 2011. P. 385–398; Deyon, Lottin 2013. P. 152–155). В 1530 г. неподалеку от Ульма две женщины принесли из церковного двора фигуру Христа, которая входила в композицию, изображавшую его моление в Гефсиманском саду (Ölberg). Трое мужчин заговорили со статуей, и, когда она не ответила, один из них отрубил ей руку мечом, а другой потребовал: «Если ты Павел [sic!], спаси себя» (Scribner 1987. P. 110). Во время иконоборческого восстания в Штральзунде в 1525 г. чудотворная статуя Девы Марии Семи Горестей была вытащена из Йоханнескирхе, лишена своих украшений и затем разрублена на куски. Ее куски отнесли в таверну (нечистое место), где у Девы Марии потребовали совершить чудо, а потом сожгли (Michalski 2003. P. 93).

430

Sansterre 2009. P. 48, 50–57; Brubaker, Cunningham 2011. P. 276–277.

431

Vincent de Beauvais 1624. P. 262.

432

Freedberg 1989. P. 311.

433

Freedberg 1989. P. 402.

434

Christin 1991. P. 145–146; Christin 2008. P. 29. Гугеноты требовали, чтобы мертвые идолы подали голос. Следуя той же логике, католики, по другим свидетельствам, обращались к трупам убитых ими гугенотов и призывали их воскреснуть. 7 июня 1562 г. в Валоне толпа отволокла тело сира де Коквиля в его комнату, где раньше читались кальвинистские проповеди, и там стала требовать, чтобы тот помолился своему Богу. По словам Теодора де Беза, мертвецам предлагали «проповедовать истину своего Господа и призвать его себе на помощь» (De Bèze 1884. P. 839; см.: Crouzet 1990. P. 340).

435

Crouzet 1990. P. 766, note 246.

436

Christin 1991. P. 294.

437

Le Hongre 1564. P. 23. Cм.: Christin 1991. P. 146.

438

Scribner 1987. P. 77–78; Koerner 2008. P. 132–134. Ср.: Michalski 2003. P. 92. Перенесемся на полтора-два века вперед — в католическую Венецию. Итальянский историк Федерико Барбиерато в книге, посвященной религиозному диссидентству и неверию в Венеции раннего Нового времени, приводит немало примеров атак против церковных образов. По его гипотезе, они были задуманы не как месть конкретным святым, а как вызов Церкви, ее догматам и культу. Это были проявления антиклерикальных чувств и религиозного скептицизма. Например, в 1740 г. Герардо Мерканделли из Брешии, уже известный как богохульник, был обвинен в том, что притащил в остерию деревянное распятие, предложил ему выпить, а, когда Христос ничего не ответил, отломал ему ноги. Конечно, мы никогда не выясним, что Мерканделли этим хотел сказать. Однако известно, что до этого он неоднократно отрицал существование Бога. Поэтому Барбиерато предполагает, что расправа с распятием была не просто пьяной выходкой и не свидетельством протестантских симпатий, а знаком неверия (Barbierato 2012. P. 80–83).

439

Koerner 2008. P. 132–134.

440

См. изображения этой сцены во многих рукописях «Зерцала человеческого спасения». Например, в одном французском или фламандском манускрипте (ок. 1430–1450) по обе стороны от распятого Христа стоят «воины» и «разбойники» с развернутыми свитками, запечатлевшими их реплики: «Si tu est Christus…», «Si tu est rex Iudeorum…» (Einsiedeln, Stiftsbibliothek. Codex 206(рис. 49). Fol. 50). В некоторых версиях «Зерцала» эта сцена озаглавлена «Синагога насмехается над Христом, висящим на кресте» («Synagoga derisit Christum in cruce pendentem») (Copenhagen. Det Kongelige Bibliotek. GKS 79 2º. Fol. 58v; Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Latin 512. Fol. 26v). См. также: Schmitt 2015. P. 232, Ill. 6. Во многих средневековых рукописях сохранилось двустишие «Cham ridet dum nuda videt pubibunda parentis. Iudei risere dei penam morientis» — «Хам смеется, видя срам родителя. Иудеи смеются над тем, как в муках умирает Господь». Эти слова уподобляли евреев Хаму, который посмеялся над наготой своего отца Ноя, когда тот напился вина (Быт. 9:20–25) (Rowe 2012. P. 72).

441

Horowitz 2006. P. 149–181. См. также: Bland 2000. P. 141–142; Rowe 2012. P. 71–73.

442

Зеленина 2021. С. 191 (см. также всю подглаву «Кровожадные или душегубные упования?»: c. 191–209).

443

Позже, в XIII в., к ритуальному навету добавилось новое обвинение: что иудеи добывают из христианских детей кровь, которую затем добавляют на Песах в вино и мацу либо применяют в магических целях (Зеленина 2021. С. 235).

444

См.: Роуз 2021; Зеленина 2021. С. 210–216.

445

Cluse 1995. P. 308, 309–310.

446

Правда, не для всех это было очевидно. Так, живший во второй половине XVI в. фриульский мельник Меноккио, которому Карло Гинзбург посвятил свою книгу «Сыр и черви» (1976), не желал считать Христа Сыном Божьим, рожденным от девы, и не верил Евангелию, выдуманному, как он говорил, попами и монахами, «у которых нет другого дела». Как-то на вопрос собеседника, почему, «когда Христа распяли и иудеи говорили ему: „Если ты Христос, сойди с креста“, он не сошел», мельник отвечал: «Потому, что не мог» (Гинзбург 2000. C. 195). В ходе другого разговора Меноккио, как донес инквизиции его собеседник-трактирщик, заявил, что «если Христос был в самом деле Бог, он настоящий… что позволил себя распять» (Гинзбург 2000. C. 199–200). Представ перед инквизитором, мельник пытался смягчить смысл своих высказываний («ну… я говорил всякие нелепицы»). Он, мол, не думал, что Христос не сошел с креста, потому что не мог, — «это ему было под силу» (Гинзбург 2002. C. 202).

447

PL 114. Col. 175, 347–348.

448

Marrow 1977; Wirth 2011. P. 217–220.

449

См.: Геннеп 1999.

450

Jones 1973. P. 33; Koerner 2008. P. 105, 129. Похожие ритуалы мы встретим во время Гражданской войны в Испании. В 1936 г. в Альмерии после сожжения церкви св. Себастьяна левые иконоборцы вынесли оттуда статую св. Иосифа. Ему водрузили на голову плевательницу, поносили вокруг, а потом разбили (Vincent 2005. P. 79, 84–85). Аналогично в Куэвас-дель-Альмансора местные жители вытащили статую, представлявшую бичевание Христа, завязали ему вокруг шеи веревку и стали таскать по улицам. Прохожие кидали в него камнями и били. Когда процессия добралась до бюро недавно созданного местного комитета, статую уничтожили (Thomas 2017. P. 493). В своей борьбе с католической церковью и ее присутствием в городском пространстве антиклерикалы во многом воспроизводили формы народной религии и карнавала, с которыми большинство из них было прекрасно знакомо.

451

Crouzet 1990. P. 695, 697. См.: Christin 1991. P. 143.

452

De Bèze 1889. P. 238. См.: Crouzet 1990. P. 697.

453

Aston 2015. P. 37–39.

454

Aston 1984. P. 161, 170–171; Koerner 2008. P. 88.

455

Aston 2015. P. 42.

456

Scribner 1987. P. 112–114, 116.

457

Linсoln 1989. P. 124–125. См.: Rambelli, Reinders 2012. P. 180.

458

Crouzet 1990. P. 570; Christin 1991. P. 131; Soergel 1993. P. 65; Rambelli, Reinders 2012. P. 186; Thomas 2017. P. 495.

459

Cueva 1998. P. 356. В IV–V вв., когда христианство стало в Римской империи официальной религией, а различные языческие культы оказались под запретом, уничтожение статуй богов тоже порой предварялось различными ритуалами осмеяния/унижения, например, их «проводили» по городу, словно пленных во время триумфа (Caseau 2007; Kristensen 2009a. P. 164–166; Kristensen 2009b. P. 237–238). Эта последовательность (от унижения/осмеяния образа к его финальной казни) характерна не только для христианского иконоборчества, но и для аналогичных практик в других культурах (Rambelli, Reinders 2012. P. 180). Мы встретим ее, скажем, в ходе борьбы с буддистскими изображениями в годы китайской Культурной революции (1966–1976) (Reinders 2004. P. 192).

460

Еще до этого в декабре 1521 г. студенты из Эрфурта уничтожили деревянный алтарный образ в виттенбергском монастыре францисканцев, а в канун Рождества толпа атаковала городскую церковь и церковь в замке, побила там окна и уничтожила немало утвари (Koerner 2008. P. 87).

461

Eire 1989. P. 55–65; Koerner 2008. P. 83–103; Wirth 2011. P. 392; Rasmussen 2014. P. 108–110.

462

Mangrum, Scavizzi 1998. P. 23, 35. См.: Eire 1989. P. 59; Koerner 2008. P. 96. Жан Кальвин писал: «Не стоит думать, будто язычники были настолько глупы, что не отличали Бога от куска дерева или камня: изображения богов менялись у них по усмотрению, тогда как сами боги оставались прежними. Кроме того, каждый их бог имел множество изображений, но при этом отнюдь не утверждалось, что богов столько, сколько образов. Наконец, язычники ежедневно воздвигали новых идолов, вовсе не намереваясь тем самым творить новых богов». Эти аргументы явно применялись не только к древним язычникам, но и к католикам — с их множеством культовых образов. «Неважно, поклоняются ли просто идолу или Богу в идоле. Если идолу совершается служение как божеству, то, в каком бы виде оно ни совершалось, оно всегда остается идолопоклонством». Даже если верующий, молясь перед статуей Христа или святого, адресует свои слова им самим, а не «истукану», это все равно грех — нарушение второй заповеди (Кальвин 1997. С. 102–103).

463

Koerner 2008. P. 99–100; Balzamo 2016. P. 98.

464

Mangrum, Scavizzi 1998. P. 26, 36. См.: Michalski 2003. P. 96; Reinders 2004. P. 196.

465

Озуф 2003. С. 129–130. Ср. с описанием иконоборческих практик во время Мексиканской революции 1910–1920-х гг. В ходе вооруженной фазы конфликта многие революционные лидеры, воспринимавшие Католическую церковь как опасного соперника нового государства и помеху на пути модернизации, начали массово закрывать и разорять церкви, арестовывать и изгонять духовенство, запрещать службы, осквернять, сжигать и «казнить» изображения. Считалось, что культ образов — это одна из опор народной религиозности. А смерть идола ведет к смерти культа. Так называемые «сжигатели святых» (quemasantos) — молодые революционные учителя, местные политики, полицейские, офицеры — разыскивали по церквям и домам фигуры святых и сжигали их. Статуи привозили в школы, ставили в центр двора, и дети, вооружившись ножами, дубинами или мачете, били и кромсали их, демонстрируя, что святые не способны совершить чудо (Bantjes 1997. P. 49–51, 56).

466

Их так называют по имени горы Табор (Фавор) в Южной Чехии, где был создан их лагерь.

467

Матей из Янова (ок. 1350/1355–1393) в трактате «Правила Ветхого и Нового Заветов», который оказал большое влияние на чешских реформаторов, обличал церковные роскошества и культ образов. По его словам, изображения могут служить только для назидания, а молиться перед ними и ждать от них чудес — грех. Статуи из камня или дерева не способны стать истинными подобиями Христа и святых. Ведь художники и скульпторы не знают, как те выглядели, и придают им тот облик, какой сами вообразили и какой им указали заказчики. Образы, созданные их воображением (proprias fantasias), на самом деле лишь «неподобия» (dissimilitudines) (Grzęda 2014. P. 322–324).

468

Гаркуша 2019; Wirth 2011. P. 324–27; Wirth 2019. P. 183–185.

469

О гуситском иконоборчестве см.: Schnitzler 2003. P. 88–95; Maniura 2004. P. 74–79; Bartlová 2009.

470

Лаврентий из Бржезовой 1962. P. 120–121; FRB 1893. P. 411. Cм.: Maniura 2004. P. 74–75.

471

В русском переводе В. С. Соколова слово ymaginem (FRB 1893. P. 484) переведено как «картина» (Лаврентий из Бржезовой 1962. C. 208). Однако это, вероятнее всего, ошибка: хронист говорит не о плоскостном образе, а о скульптуре. Чуть выше Лаврентий упоминает об уничтожении ymagines magistrales et tabule altarium plurimum, то есть слово ymago, в его употреблении, отличается от алтарных «досок». Известно, что термин ymago (образ) в средневековых текстах имел самое широкое значение и мог описывать как трехмерные изображения, так и иконы (Camille 1989. P. 127; Schmitt 2003. P. 145; Pinkus 2012. P. 211; Fricke 2014. P. 13; ср.: Pinkus 2021. P. 99). Тем не менее, судя по описанию Лаврентия из Бржезовой, табориты в 1421 г. атаковали статую Христа на осле (Palmesel), какие использовались в ходе процессий на Пальмовое воскресенье (Вход Господень в Иерусалим) (Uličný 2011. Ill. 1). Как отмечает Сергиуш Михальский, эти статуи, наряду с распятиями и процессиональными фигурами, вызывали особую ненависть протестантов-иконоборцев, поскольку были вовлечены в ритуалы поклонения, которые для них воплощали саму суть идолопоклонства (Michalski 2003. P. 91–92).

472

В переводе В. С. Соколова Христа просят проклясть Мишну, но в латинском тексте речь буквально идет о «благословении».

473

Ср.: Si tu es rex Judaeorum, salvum te fac — «Если ты царь иудейский, спаси себя самого» (Лк. 23:37); Si tu es Christus, salvum fac temetipsum et nosk — «Если ты Христос, спаси себя и нас» (Лк. 23:39).

474

Лаврентий из Бржезовой 1962. P. 208; FRB 1893. P. 484; см.: Marin 2007. P. 157; Bartlová 2009. P. 117, 121–122.

475

Nider 1480. P. 70v. Cм.: Schnitzler 1996. P. 88–89; Marin 2007. P. 145146, 149–151, 153–157.

476

Салимбене де Адам 2004. C. 643–644; MGH SS 32. P. 592.

477

Иаков Ворагинский 2017. С. 205–206. См.: Nersessian 1987.

478

Fjalldal 2005. P. 40.

479

Салимбене де Адам 2004. C. 632.

480

Marchal 1995. P. 1137–1138, 1144–1152. См. также: Wirth 2019. P. 177–179.

481

См.: De Smet 2006.

482

Strickland 1996. P. 81–91; Sansterre 2015.

483

Doniol 1864. P. 371–372, № 485. См.: Sansterre 2013. P. 46.

484

Stevenson 1839. P. 175. См.: Marchal 1995. P. 1146; Strickland 2000. P. 48–49.

485

Marchal 1995. P. 1137.

486

Marchal 1995. P. 1152–1156; Baschet 2008. P. 52–53.

487

Crouzet-Pavan 1984. P. 932; Marchal 1995. P. 1145; Groebner 2007. P. 53.

488

Strickland 2000. P. 90.

489

Gitlitz 2002. P. 146–147, 160–167; Franco Llopis 2011. P. 118–123; Franco Llopis 2011–2013. P. 160–161.

490

Horowitz 2006. P. 178.

491

Wachtel 2001. P. 157–159.

492

Suykerbuyk 2020. P. 136–137. Ср.: Caseau 2014. P. 108.

493

Belting 2005. P. 308–309.

494

Boer 2016. P. 65.

495

Christin 1994. P. 221.

496

Sainctes 1562. P. 60. См.: Christin 1991. P. 133.

497

Sainctes 1562. P. 48. См.: Christin 1991. P. 137.

498

Perussis 1565. P. 35. См.: Сhristin 1991. P. 141.

499

De Bèze 1883. P. 935. См.: Crouzet 1990. P. 691.

500

Mellinkoff 1973; Jones 1990. P. 76–77; Crouzet 1990. P. 685; Тогоева 2007. С. 84–93;Тогоева 2018. С. 76–97.

501

Michalski 2003. P. 76–77, 90–92; Koerner 2008. P. 108; Rambelli, Reinders 2012. P. 173–174; Deyon, Lottin 2013. P. 236; Suykerbuyk 2020. P. 245.

502

Arnade 2008. P. 113–114.

503

Scribner 1987. P. 115.

504

В Маконе после того, как город оказался в руках гугенотов, иконоборцы схватили колоссальную статую св. Христофора, отволокли ее во двор прево, где устроили над ней процесс. В итоге святого приговорили к сожжению (Dumonet 1760. P. 46; см.: Crouzet 1990. P. 697). (Пародийный) суд над образом, который воплощал отсутствующего святого, по своей логике отчасти аналогичен ритуалу executio in effigie — казни изображения беглого или умершего преступника (Freedberg 1989. P. 259–260; Dupeux, Jezler, Wirth 2001. P. 64; Michalski 2003. P. 90–92).

505

Бельтинг 2002. Илл. 281; Gamboni 2002a. P. 91; Gamboni 2002b. P. 5–6, Ill. 1; Christin 2005. P. 499–500; Christin 2008. P. 29–31; Koerner 2008. P. 105–106, Ill. 43. См. также: Dekoninck 2018. P. 191–198.

506

Caseau 2007. Само собой, в Европе XVI в. протестанты были не единственными, кто отказывался почитать католические образы, изобличая их мирскую рукотворность. Скажем, в Испании, если верить инквизиционным досье, марраны (Wachtel 2001. P. 157–159; Gitlitz 2002. P. 146–147, 160‒167), мориски (Franco Llopis 2011. P. 119; Franco Llopis 2011–2013. P. 148–150), а порой и вольнодумцы из «старых христиан» (Edwards 1988. P. 9–10) тоже регулярно насмехались над фигурами святых, величая их безжизненными деревяшками.

507

Ср.: Лев. 19:4, 26:1; Втор. 5:8, 27:15; Ис. 44:9, 13, 15–17; Иер. 10:8, 14–15; Иер. 51:17–18 и т. д. См.: Hurowitz 2012; Levtow 2012; Humphreys 2021. P. 43–45.

508

Бернштейн 2006. C. 165.

509

Camille 1989. P. 57–58; Jensen 2005. P. 9–15; Caseau 2007. P. 129–130; Humphreys 2021. P. 114–120; Jevtić 2016. P. 269–270.

510

Климент Александрийский 2006. C. 88. См.: Бернштейн 2006. C. 166–169.

511

Gruzinski 1995; McCormack 2006; Hen 2014.

512

Fricke 2006; Fricke 2014. P. 51–62.

513

MGH SS 22. P. 422. См.: Buddenseig 1965. P. 47; Camille 1989. P. 18; Kim 2013. P. 74.

514

Любопытно, что во множестве католических описаний точно так же действуют сарацины, которые атакуют христианские образы. См. краткий «пример», который в своем «Зерцале истории» приводит Винсент из Бове: ворвавшись в базилику Девы Марии, магометане атакуют пиками изображения святых: кому-то выбивают глаз, кого-то бьют в нос, кого-то — в ногу («Huic oculum eruerunt, illi nasum, vel pedem truncaverunt…») (Vincent de Beauvais 1624. P. 262).

515

«…si dii essent, semet ipsos defendere possent, sed cum ipsi taceant, nec de loco nisi tracti moveantur, omni sensu ac vitali spiritu penitus carere probentur» (MGH SS 12. P. 866). Cм.: Camille 1989. P. 18.

516

Aston 2015. P. 24–30, 37–47.

517

Camille 1989. P. 7–9, Fig. 8.

518

Например, в Библии Мациевского, созданной во Франции в 1240-х гг., филистимляне в облике средневековых воинов ставят на алтарь Дагона ковчег Завета, который они захватили у израильтян. Посреди алтаря на тонкой колонне стоит кусок золотого идола — его ноги с торсом. Верхняя часть туловища с широко разведенными руками лежит на полу, под алтарем (New York. Morgan Library and Museum. Ms. M 638. Fol. 21). О византийской иконографии идолов см.: Jevtić 2016.

519

Amsterdam. Rijksmuseum. № RP-P-1961–744.

520

Camille 1989. P. 300–302.

521

New York. The Morgan Library & Museum. Ms. M. 526. Fol. 22v. На алтарной панели немецкого мастера Джованни д’Алеманья, который работал в Италии, св. Аполлония лезет по лестнице с молотком, чтобы разбить мраморную статую языческого божества (Washington. National Gallery of Art. № 1939.1.7).

522

Jevtić 2016. P. 259–261. На одной из миниатюр «Анжуйского легендария» (1325–1335) (New York. The Morgan Library & Museum. М. 360. Fol. 20) апостол Варфоломей крестным знаменьем разрушает идола Астарота, стоявшего в индийском храме. Золотой рогатый истукан разлетается на куски, и из него наутек бежит темный бес, который обитал в статуе.

523

См. также изображение св. Бенедикта Нурсийского, «отца» западного монашества, разбивающего киркой зооморфного идола, на миниатюре, созданной в монастыре св. Флориана (Австрия) ок. 1300 г.: New York. Morgan Library and Museum. M. 55. Fol. 9. См.: Сamille 1989. P. 115, 124, Fig. 65.

524

Camille 1989. P. 9.

525

Бельтинг 2002. С. 509–544.

526

Wirth 2011. P. 386–406.

527

Кальвин допускал, что изображения «историй» из Священного Писания (например, иллюстрации в книгах) могут быть полезны, но осуждал их присутствие в храмах. Ведь там они легко превращаются в объект культа и потворствуют идолопоклонству (Бельтинг 2002. С. 517–518, 613). Некоторые реформаторы отвергали трехмерную скульптуру, но более терпимо относились к плоскостным образам, считали опасными образы-иконы, но были готовы мириться с нарративными сценами из ветхо- и новозаветной истории. Многие нидерландские кальвинисты вовсе не отказались от образов (библейских сцен или разных светских изображений) в своих домах. Католики обвиняли их в том, что они уничтожают в храмах образы Христа, Девы Марии и святых, а у себя хранят профанные картины с языческими богами или обнаженными женщинами (Jonckheere 2012. P. 114–115).

528

Бельтинг 2002. С. 515–523, илл. 283, 284; Noble 2003; Noble 2009; Koerner 2008. P. 201–211, Fig. 93; Rasmussen 2014. P. 114–116; Boespflug 2017. P. 276–281, Fig. 15.

529

Конечно, почитание святых и различные практики, которые должны были даровать исцеление и помочь в разных бедах, не могли исчезнуть в момент. Еще долго в XVI–XVII вв. многие лютеране и кальвинисты, столкнувшись с какой-то бедой, отправлялись к святому источнику, куда ходили их предки, или шли в соседнюю католическую деревню — к почитаемой статуе. Реформация, особенно в кальвинистском изводе, упразднив культ святых, оставила верующих наедине с далеким и грозным Богом. Но потребность в сверхъестественной помощи никуда не делась. Пасторы сражались с пережитками католических практик, но многие из их паствы в случае бешенства у скота обращались к св. Николаю, а при болезнях детей взывали к св. Вилиброду. Они порой участвовали в процессиях в честь католических святых, ходили в паломничества к святым источникам, использовали старинные благословения или прикладывали литургические рукописи к телам больных в надежде на то, что этот чудесный предмет вернет им здоровье. Лишившись официальной помощи священников, которые могли совершить необходимые таинства и ритуалы, верующие стали чаще ходить к целителям и практиковать колдовство. Как подчеркивает французский историк Николя Бальзамо, «расколдование» веры и упразднение чудес, которые раньше творили святые, привели к резкому усилению страха перед дьяволом (Balzamo 2010. P. 395–401, 406–412). См. также: Joblin 1999. P. 139–140.

530

Lincoln 1985. P. 255–256.

531

Правда, наказание/шантаж святых и повседневное святотатство, видимо, редко принимали сложные карнавальные формы. Судя по сохранившимся описаниям, «провинившиеся» образы чаще всего измазывали нечистотами, увечили или ломали, а не устраивали с ними многоэтапные действа осмеяния — казни, какие мы встречаем в описаниях протестантского иконоборчества. Впрочем, возможно, эта разница связана в первую очередь с внешним контекстом, а не с различием в целях. Публичные, зрелищные и многоактные ритуалы поругания требовали, чтобы их участники могли действовать коллективно и не таясь. Такого рода действа были манифестацией силы группы или ее попыткой заявить о себе: например, когда протестанты врывались в католический храм посреди службы или тем более когда, взяв под контроль целый город, принимались вычищать его от идолов. В этом смысле коллективные иконоборческие ритуалы имеет смысл сравнивать не с одиночными выпадами святотатцев, а именно с агрессией против вражеских святынь во время войн или гражданских конфликтов.

532

См.: Коннелл, Констебл 2010; Holmes 2013.

533

Eire 1989. P. 79; Koerner 2008. P. 87; Wirth 2011. P. 391; Wandel 2012. P. 485–486, 488, 495–497.

534

Eire 1989. P. 78–79; Wirth 2011. P. 391–393.

535

Scaramella 2007.

536

Febvre 2003. Ср.: Hunter 1985; Wootton 1985; Wootton 1988; Reynolds 1991; Albert 2003; Cavaillé 2007; Justice 2008; Weltecke 2008; Barbierato 2009.

537

См.: Динцельбахер 2011.

538

Watkins 2007. P. 219.

539

Ле Руа Ладюри 2001. С. 392–393, 423–425. См.: Weltecke 2008. P. 108–110.

540

Ле Руа Ладюри 2001. С. 421–422. Ср.: с. 314, 339, 420, 452.

541

Динцельбахер 2011. С. 638.

542

Баткин 1995. С. 211, 221–223, 236, 238.

543

Баткин 1995. С. 220.

544

См.: Addande 2009.

545

Thomas 1973. P. 202; Hunter 1985. P. 151.

546

Barbierato 2012. P. 61, 92, 97.

547

См.: Albert 2003.

548

Гинзбург 2000. См. также: Edwards 1988.

549

Ben-Ari 2007. P. 534–535; Tommasino 2018. P. 178–182. См. эту историю в Коране (Коран 1990. С. 270–271).

550

Гинзбург 2000. С. 142.

551

Del Col 1996; Levine, Vahed 2001.

552

Баткин 1995. С. 220.

553

См.: Gruber 2019.

554

Жан Кальвин писал: «Я считаю непозволительным изображать Бога в какой-либо зримой форме потому, что Он запретил это делать, а также потому, что тем самым оскверняется божественная слава и извращается божественная истина. <…> Пусть люди изображают кистью и высекают из камня лишь те вещи, что видимы оком. Но недоступное человеческому зрению величие Бога недопустимо искажать выдуманными образами, не имеющими с ним ничего общего» (Кальвин 1997. С. 104). См.: Aston 1996. P. 96, 107–108.

555

См.: Boespflug 1998b; Boespflug 2017. P. 214–218, 292–293; Hallebeek 2007.

556

Mitchell 2005. P. 135–137, 141, Pl. 1, Fig. 36.

557

См.: Фюрекс 2022. В 2014 г. в одной из школ в Московской области старшеклассник из политического протеста замазал фломастером глаза на портрете Владимира Путина, который висел в кабинете английского языка. Когда «святотатство» обнаружили, начались поиски виновного. Учительница была очень испугана, кричала, что об этом может узнать начальство, что на такое способен только тот, кто ненавидит свою страну, и что закрасить глаза Путину на портрете — все равно что нарисовать рожки на изображении матери или выколоть на фотографии глаза отцу. Свой поступок школьник объяснял так: «Где бы я ни находился, глаза Путина следили за мной. А мой сосед по парте сильно нервничал из-за пристального взгляда Путина. И мы пришли к выводу, что такие портреты в школе — нехилый признак тоталитаризма… После гибели российских десантников во время дежурства по классу я закрасил Путину глаза черным. Сначала хотел только зрачки, а потом замазал глаза полностью и нарисовал блики» (https://urokiistorii.ru/article/53081). Это был символический жест — школьник, конечно, не подразумевал, что совершенное им «покушение» как-то отразится на самом президенте России.

558

Бельтинг 2002. С. 124–127; Jensen 2005. P. 51–59; Wirth 2009. P. 130, 133–134; Humphreys 2021. P. 48–49.

559

О магии образа в Средние века см.: Kieckhefer 1990. P. 82–83, 97, 162–163.

560

Freedberg 1989. P. 259–260. В 1575 г. французский юрист Пьер Эйро, комментируя executio in effigie, писал, что, если с помощью образов человеку воздают честь, с их же помощью он может быть наказан и опозорен. Эта формулировка представляет собой секуляризированную версию одного из главных принципов иконопочитания, который некогда был сформулирован епископом Василием Кесарийским (330–379): «Честь, воздаваемая образу, переходит на первообраз» (Бельтинг 2002. C. 179; Jones 1973. P. 43; Maguire 1995. P. 138; Suykerbuyk 2020. P. 143).

561

Tikhomirov 2013. P. 73.

562

Montrose 1999. P. 111–116.

563

Gamboni 1997. P. 63, 111–113.

564

Caviness 2002. P. 104–111, Fig. 11–13; Wirth 2008b. P. 304–306.

565

В христианском мире, как напоминает Кэролайн Уокер Байнум, присутствие высших сил искали не только в антропоморфных изображениях. Конечно, верующие обращались за помощью к статуям, иконам и мощам, заключенным в реликварии в форме фигур или частей тела. Однако в позднее Средневековье главной формой присутствия Бога служили Святые Дары: гостия — хлебец, который незримо пресуществляется в тело Христово, и вино — его кровь (Bynum 2012. P. 12). Это, конечно, так. И протестанты-иконоборцы в XVI в. обрушивали свою ненависть не только на статуи или алтарные доски, но и на «Бога из хлеба». Тем не менее у антропоморфных образов была важная специфика. Освященной гостии можно поклоняться, но с ней (вернее, со скрытым в ней Богом) труднее установить отношения, чем с его образом — вырезанным из дерева распятием или фигурой, написанной на алтарной панели. По той же причине иконоборцы, сокрушая католические святыни, насколько позволяют судить источники, чаще устраивали глумливые действа вокруг антропоморфных фигур, чем вокруг гостий, лежавших в дарохранительницах.

566

Freedberg 1989. P. 406. См. также: Gombrich 1999. P. 156–157; Mitchell 2005. P. 127–128.

567

Бельтинг 2002. C. 513–514; Rambelli, Reinders 2007. P. 20; Rambelli, Reinders 2012. P. 179–180; Koerner 2008. P. 106–108; Gamboni 1997. P. 51, 67; Aston 2015. P. 43; Elsner 2016. P. 134.

568

Barasch 2006. В Средние века античные руины, как отмечает Моше Бараш, могли напоминать не только о падении языческого мира и торжестве христианства, но и о былом величии Рима. Однако в иконографии рухнувшее или рушащееся здание, обломки арок и перевернутые колонны почти всегда олицетворяли превосходство нового над древним, а не славу прошлого.

569

Майзульс 2021а. С. 123–134.

570

Ilsink 2016. № 2, P. 122–131; Майзульс 2021а. С. 128, Рис. 75.

571

Borchert 2011. P. 55–57, Ill. 51.

572

Bevan 2006. См. также размышления Винфрида Георга Зебальда о «естественной истории разрушения» и опыте немцев перед лицом их городов, разбомбленных во время Второй мировой войны: Зебальд 2015.

573

См.: Harlaut 2008.

574

München. Bayerische Staatsbibliothek. Cod. Hebr. 5/1, 5/2.

575

Kogman-Appel 2001. P. 189, Fig. 1.

576

Frojmovic 2008; Frojmovic 2017. P. 243–245, 250, Fig. 10.1–10.4; Kogman-Appel 2009. P. 73, Fig. 1; Shatzmiller 2013. P. 77–78; Epstein 2015. P. 93–95.

577

München. Bayerische Staatsbibliothek. Cod. Hebr. 5/2. Fol. 209v. См.: Frojmovic 2008. P. 298–299, Fig. 5; Frojmovic 2017. Fig. 10.4.

578

München. Bayerische Staatsbibliothek. Cod. Hebr. 5/1. Fol. 47v. См.: Narkiss, Cohen-Mushlin 1985. P. 88, Fig. 15; Frojmovic 2008. P. 292–296, Fig. 3; Frojmovic 2017. P. 250, Fig.10.3; Kogman-Appel 2009. P. 73, Fig. 1. О запрете на изображение Бога в еврейской традиции см.: Wirth 2013b; Boespflug 2017. P. 37–46.

579

Ветхий Завет полон обличений в адрес идолопоклонства и почитания истуканов, представляющих чужих, иноземных божеств. Однако в нем есть упоминания о трехмерных образах, созданных по велению Господа. Важнейший пример — золотые херувимы, которых он повелел поместить на крышку ковчега Завета (Исх. 22:18–22). Полемизируя с христианами, средневековые иудеи утверждали, что эти фигуры не нарушали запрет изображать «что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в водах ниже земли». Форма херувимов, которых представляли только с лицами и крыльями, но без тел, не копировала ни одно из реальных созданий, не подражала природе. В отличие от херувимов, христианские образы Иисуса и святых показывают всего человека, а потому запретны. Кроме того, херувимы были скрыты от взоров людей. Их видел только первосвященник, раз в год заходивший в Святая святых Иерусалимского храма, и никто им не поклонялся. Христиане же молятся перед своими статуями, а потому виновны в идолопоклонстве. См.: Bland 2000. P. 142–143; Воскобойников 2022. С. 346–349.

580

Чаковская 2011. С. 20–35; Kelley 1994; Fine 2019. P. 105–109.

581

Этот момент важен, поскольку еще в 1920 г. солдаты британской армии откопали в Дура-Европос храм Баала, тоже украшенный фресками. Еще до того, как туда добрались археологи, местные бедуины-мусульмане выбили глаза персонажам росписи (Kelley 1994. P. 61). См.: Чаковская 2011.

582

Kelley 1994. P. 61–68.

583

Чаковская 2011. С. 124–232; Jensen 2005. P. 15–19; Kogman-Appel 2009. P. 77, 81, 83, Fig. 4, 5; Shatzmiller 2013. P. 74–75; Fine 2019. P. 112–118.

584

В текстах XII в. сохранились упоминания о том, что в немецких синагогах бывали росписи и витражи с фигурами реальных и фантастических животных. Однако ни одно из этих изображений не сохранилось, и о них почти ничего не известно.

585

Epstein 2011. P. 246–251; Shalev-Eyni 2016. P. 249 (n. 41).

586

См.: Kogman-Appel 2000; Kogman-Appel 2001.

587

The Jerusalem Talmud 2011. P. 418. См.: Frojmovic 2008. P. 294–295; Fricke 2014. P. 59.

588

Frojmovic 2017. P. 251.

589

Frojmovic 2008. P. 292; Frojmovic 2017. P. 242–243.

590

Milan. Biblioteca Ambrosiana. Ms. B 30–32 Inf.

591

Kogman-Appel 2009. P. 73; Frojmovic 2017. P. 243, 253.

592

Я почерпнул это наблюдение из доклада Элины Герцман «Пределы инаковости в ашкеназских рукописях» (Институт искусства Курто, 26 января 2022 г.).

593

Как у Авраама и Моисея: Milan. Biblioteca Ambrosiana. Ms. B 30 Inf. Fol. 102, 182v. См.: Frojmovic 2017. P. 251, Fig. 10.6, 10.7.

594

Как у Адама и Евы или Моисея, только что получившего скрижали Завета: Milan. Biblioteca Ambrosiana. Ms. B 30 Inf. Fol. 1v. См.: Kogman-Appel 2009. P. 73, Fig. 2; Shatzmiller 2013. P. 79, Fig. 10; Frojmovic 2017. P. 251, Fig. 10.5.

595

Dresden. Staats- und Universitätsbibliothek. Ms. Dresd. A.46.a. Fol. 202v. Например, в Библии Мешулама и Иосифа бар Калонимоса, созданной в Вюрцбурге в 1238 г., Моисей изображен в три четверти, со всеми чертами лица. Однако другие персонажи (как Навуходоносор, сидящий на льве во время осады Иерусалима) обезличены или, как царь Давид, изначально оставлены без лиц. А злодея Амана и десять его сыновей, которые вместе с ним повешены на дереве, кто-то оставил без глаз (Wrocław. Biblioteka Uniwersytecka. Ms. M 1106; см.: Shatzmiller 2013. P. 80–81). Похожие практики мы встретим и в мусульманском мире. В Османской империи и в Сефевидской Персии пророка Мухаммеда с XVI в. часто изображали так, чтобы зритель не видел его лица. Оно было закрыто белой накидкой (никабом). Однако на более древних (ильханидских и тимуридских) миниатюрах его порой представляли с открытым ликом. Многие из таких образов в какой-то момент подверглись правке. Например, лицо пророка скрывали, наложив на него слой золота (Gruber 2017. P. 112–118, Fig. 4.10–4.14).

596

Schreckenberg 1996. P. 31–74. Об иконографии Синагоги см.: Rowe 2012. В XVI в. те же образы, связанные с духовной слепотой, были обращены протестантами против католического духовенства. Лютер, Кальвин и другие идеологи Реформации уподобляли священников и монахов фарисеям. Например, на фронтисписе памфлета «Зерцало слепцов» (Ain Spiegel der Plinden), который в 1524 г. вышел в Аугсбурге, монах, епископ и каноник изображены с повязками на глазах (Morrall 2002. P. 164, Fig. 3.8).

597

Wirth 2013b. P. 22–23; Зотов, Майзульс, Харман 2019. С. 288–289, илл. 340а, 340b. В иудейской традиции этот эпизод толковали как указание на непостижимость Бога. Маймонид (1138–1204), один из самых влиятельных комментаторов Торы и Талмуда, видел в нем указание на то, что Творец явлен человеку только через его творения и деяния (Koerner 2008. P. 209).

598

Кроме того, на изображениях мессы священник, который произносит евхаристическую молитву, тоже нередко развернут лицом к алтарю и спиной к зрителю — как реальный священник в этот момент литургии поворачивался спиной к пастве. См., например, инициал во французском миссале XV в. (Paris. Bibliothèque Mazarine. Ms 419. Fol. 98v).

599

В той же рукописи, которая упоминалась в предыдущей сноске, один из двух иудеев, забрасывающих камнями св. Стефана, стоит спиной к зрителю (Paris. Bibliothèque Mazarine. Ms 419. Fol. 147).

600

Wien. Österreichische Nationalbibliothek. Cod. 2554. Fol. 53v. См.: Lipton 2002. Fig. 14.

601

Shatzmiller 2013. P. 79‒80.

602

См.: Buda 2005. Вероятно, самый ранний пример персонажей со звериными или птичьими головами встречается в двухтомном Махзоре Майкла 1258 г. (Oxford. Bodleian Library. Ms. Michael 617, 627). При этом некоторые звериные головы позже были кем-то выскоблены.

603

London. British Library. Ms. Add. 22413. Fol. 3. См.: Shatzmiller 2013. Fig. 22.

604

London. British Library. Ms. Add. 22413. Fol. 85. В Вормсском махзоре (Jerusalem. The National Library of Israel. Ms. Hebrew 4⁰ 781/I–II) у большинства фигур птичьи головы. Однако первосвященник Елеазар, готовый принести в жертву Богу рыжую телицу, изображен с человеческим лицом, а у злодея Амана и его сыновей лица закрыты волосами.

605

Epstein 2015. P. 97–102, Fig. 127; Kogman-Appel 2019. P. 154, Fig. 6.

606

Ameisenova 1949. P. 28–45. В астрологии каждый из двенадцати знаков зодиака (секторов в 30º, на которые разделен небесный круг) дополнительно делится на три равные части — деканы. Всего их тридцать шесть. См. также: Frojmovic 2013; Frojmovic 2017. P. 250, Fig. 10.8.

607

Зотов, Майзульс, Харман 2019. С. 103–123.

608

Spitzer 1967.

609

Strauss 1972. P. 58–61, Fig. 16–23.

610

Narkiss, Cohen-Mushlin 1985. P. 88, Fig. 10.

611

Mellinkoff 1999.

612

Kogman-Appel 2009. P. 86–105.

613

Narkiss, Cohen-Mushlin 1985. P. 89; Shatzmiller 2013. P. 76.

614

Narkiss, Cohen-Mushlin 1985. P. 88–89; Kogman-Appel 2009. P. 81.

615

Bland 2000. P. 141, 151–153.

616

См.: Ле Гофф, Трюон 2008; Classen 2008.

617

Kousser 2010. P. 131 (n. 40), 133. Правда, «кастрация» идолов не всегда была связана с моральным осуждением. Скажем, в римском Египте за ней могли стоять христиане-иконоборцы, а могли — люди, которые стремились использовать каменные фаллосы как амулеты-афродизиаки (Wong 2016. P. 116). Кроме того, в Средние века как на Востоке, так и на Западе античные статуи, представлявшие обнаженных богов, богинь и героев, вызывали не только религиозное отвращение и моральное осуждение, но и восхищение — их живоподобием и естественностью. Кроме того, их ценили как знаки преемственности с римской традицией и имперской идеей (Jevtić 2016. P. 256; Воскобойников 2022. С. 156–157, 361).

618

Wirth 2008b. P. 135–139; Baschet 2016. P. 28–33, 42–45, 51–56; Pinkus 2021. P. 108. См. также: Воскобойников 2017.

619

См.: Rasmussen 2009.

620

Garnier 1996. P. 260–275; Lindquist 2012; Wirth 2013a. Cм. также: Wirth 1988. P. 556–557, 559–560; Wirth 2008a. P. 154–172, 259–303; Воскобойников 2022. С. 167–174.

621

Воскобойников 2022. С. 160.

622

Wirth 2008a. P. 273.

623

См.: Weising 2008. См.: Groebner 2007. P. 51, 53; Bulté 2020; Rasmussen 2021. P. 213–232.

624

Зотов, Майзульс, Харман 2019. С. 52–53. О маргиналиях и их сюжетах см.: Camille 1997; Wirth 2008c.

625

В 1840 г. английский исследователь Томас О’Коннор, обнаружив на церкви в Типперэри (Ирландия) изображение нагой женщины с раздвинутой вульвой (sheela-na-gig), недоуменно вопрошал, что этот «грубо изготовленный образчик скульптуры» вообще делает на стене храма. Ведь он «вопиюще попирает сами основы морали и приличий… и прямо противоречит чувствам… народа, исповедующего христианскую веру» (Freitag 2005. P. 15–16). Викторианская гиперчувствительность ко всему, связанному с сексом, и стремление защитить читателя от любой «вульгарности» порой вели к искажению смысла средневековых текстов. Характерным примером служит выпущенная в 1860 г. публикация стихов Уильяма Данбара, поэта XV в. Комментарий к среднеанглийскому слову swyfe гласил, что оно означает «петь и играть». На самом деле оно переводится как «совокупляться» (Johns 1982. P. 18).

626

Впрочем, и античные «непристойности»: фаллические амулеты, вотивы, представлявшие половые органы, изображения божеств (Пана, Приапа) с эрегированным (часто огромным) фаллосом — исследователи XIX в. часто не замечали, описывали только на латыни или интерпретировали очень уклончиво. На гравюрах, представлявших ученой публике древние статуи или другие предметы, наготу греко-римских божеств нередко прикрывали фиговыми листками, фаллосы ретушировали, а в Британском музее непристойные изображения были убраны в специальный отдел — Museum Secretum (Johns 1982. P. 18–39).

627

Koldeweij 2005. P. 499–500, Fig. 237.

628

См.: Miles 2008. P. 8.

629

При этом нельзя забывать об одном важном моменте. Как отмечал Жан Вирт, в средневековом искусстве соблазнение обычно ассоциировалось не с обнажением (прежде всего знаком бедности), а с роскошными нарядами (Wirth 2008b. P. 153; ср.: Pinkus 2021. P. 83).

630

См. росписной потолок (ок. 1250) из приходской церкви в Оле (Норвегия). По левую руку от распятого Христа понуро стоит Синагога со съехавшей набок короной. Ее глаза закрыты, в руке — отрезанная голова козла (символ кровавых жертвоприношений в Иерусалимском храме, которые противопоставляли христианской бескровной жертве — евхаристии). Плечи и торс Синагоги лишь частично прикрыты плащом, и ее правая грудь обнажена (Aavitsland 2016; Stang 2021. P. 489–491, Fig. 22.7).

631

Престиж античных моделей был столь велик, что в Италии с XIII в. полностью обнаженными стали представлять и персонификации добродетелей. См. юношу, представляющего Храбрость или Силу на кафедре пизанского баптистерия. Эта мраморная фигура, напоминающая Геракла, была вырезана около 1260 г. Никколо Пизано. В 1302–1311 гг. его сын Джованни Пизано создал для кафедры пизанского собора обнаженную фигуру девушки, которая олицетворяла Умеренность. Подобно Венере Стыдливой (Venus Pudica), она прикрывает грудь и лоно руками (Laneyrie-Dagen 2006. P. 134; Burke 2016. P. 23–24; Воскобойников 2022. С. 157).

632

Ambrose 2012. P. 69–70, Fig. 2.5; Lindquist 2012. P. 9, 23.

633

Garnier 1996. P. 357, Ill. 102; P. 408, Ill. 201.

634

Friedman 1988. P. 126, 127, 129–134, 141. См. обнаженного и лысого Иону в чешской рукописи «Зерцала человеческого спасения» (ок. 1420): Praha. Knihovna Národního muzea. Ms. III.B.10. Fol. 36v.

635

Bruxelles. Bibliothèque royale de Belgique. Ms. 9232. Fol. 307v.

636

Библия, ныне хранящаяся в Британской библиотеке, — одна из нескольких родственных рукописей, созданных в Туре в эпоху Каролингов. Их иконография явно повлияла на изображение Адама и Евы на знаменитых бронзовых вратах (ок. 1007–1015) Хильдесхаймского собора. Только там у Евы заметна грудь, а сюжет построен так, чтобы подчеркнуть ее ответственность за ослушание. В сцене грехопадения она, обернувшись, протягивает Адаму запретный плод. Ее правая рука изогнута так же, как тело Змея, обвившегося вокруг древа познания добра и зла. Ее левая рука, в которой она держит второе яблоко, согнута в локте — так, что круглый плод заслоняет (заменяет) ее правую грудь. Вероятно, это визуальное решение было призвано подчеркнуть, что корень падения лежал в ее женской натуре и чувственности. Исидор Севильский в «Этимологиях», самой влиятельной энциклопедии раннего Средневековья, объяснял, что слово «грудь» (mamilla) — это уменьшительная форма слова «яблоко» (mala). Ведь они одинаково круглы (Cohen, Derbes 2001. P. 20–26, Fig. 6, 7).

637

Laneyrie-Dagen 2006. P. 101–105; Wirth 2014. P. 42–43, Fig. 3; Пильгун 2019. Илл. 254. На сводах церкви в аббатстве Сен-Савен (Франция) Еву в конце XI в. изобразили не только без женской груди, но и с бородой, как у Адама. Эту странную деталь заштукатурили, но «заплатка» со временем отвалилась, и растительность на лице первой женщины снова стала видна (Laneyrie-Dagen 2006. P. 104; Voskoboynikov 2021. P. 7; Воскобойников 2022. С. 170–171).

638

Пильгун 2019. Илл. 31, 255, 256, 260. В Великолепном часослове герцога Беррийского (ок. 1416), иллюминированном братьями Лимбургами, первые люди в сцене искушения полностью обнажены, и мы видим тестикулы Адама. Рядом Господь упрекает их за ослушание, и они прикрывают свой срам ладонями, а дальше, уже изгнанные из Эдема, закрываются фиговыми листками (Chantilly. Musée Condé. Ms. 65. Fol. 25v).

639

Похожие Адам с Евой (ок. 1260) были установлены в соборе Парижской Богоматери — только не снаружи, а на внутренней стороне южного фасада. Фигура прародительницы человечества до наших дней не дошла, а Адам (высотой около двух метров) теперь хранится в Музее Клюни (Томан 2000. С. 315–316; Wirth 2008b. P. 142–144, Fig. 27).

640

По той же логике на нидерландских алтарных триптихах XV–XVI вв. фигуры Адама и Евы, сцены грехопадения или изгнания из рая часто изображали на внешней стороне створок. Это значит, что они были видны, только когда алтарь стоял закрытый (то есть большую часть времени). Когда его открывали, верующие «входили» внутрь и устремляли взор к сценам, напоминавшим об искуплении (Распятие) или таинстве евхаристии (Тайная вечеря).

641

Ювалова 1983. С. 95–101; Кларк 2004. С. 358, илл. 2478; Wirth 2008b. P. 295, Fig. 99; Rowe 2012. P. 146.

642

Wirth 2008b. P. 143; Mikuž 2013. P. 151.

643

Kalden-Rosenfeld 2004. P. 46–50, Fig. 52–56.

644

Laneyrie-Dagen 2006. P. 143–144; Belting 2014. P. 181, 198–201, Fig. 80; Borchert 2011. P. 28–29, Fig. 18, 19.

645

Гомбрих 2013. С. 236.

646

Praet, Martens 2019. P. 303–304, Fig. 159.

647

Easton 1994; Pinkus 2021. P. 82–95.

648

Pinkus 2021. P. 87.

649

Steinberg 1996. P. 134–138, Fig. 151–155.

650

Mikuž 2013. P. 157–158, 164.

651

Иоанн де Каулибус 2011. С. 233. Например, в Часослове (Париж, ок. 1405), принадлежавшем наваррскому королю Карлу Благородному (1387–1425), Христос, которого палачи прибивают ко кресту, лежащему на земле, полностью обнажен (Cleveland Museum of Art. Mr. and Mrs. William H. Marlatt Fund. № 1964.40.179.a. Fol. 179). Римские воины одеты в высокие монгольские шапки с загнутыми вверх полями.

652

Как в Холкхэмской Библии (Англия, ок. 1327–1335): London. British Library. Ms. Add. 47682. Fol. 32. См.: Mikuž 2013. P. 159–161. См.: Воскобойников 2022. С. 168–169.

653

Schleif 2012. P. 261.

654

На некоторых скульптурных распятиях чресла Христа, вероятно, были прикрыты набедренными повязками из ткани, опущенной в гипс, или другого материала, но они не сохранились (Trexler 1993. P. 110–112; Steinberg 1996. P. 131–132, Fig. 146; Schleif 2012. P. 258).

655

Hull 1993; Schleif 2012. P. 266.

656

Steinberg 1996. См.: Bunym 1986; Mills 2005. P. 178–180; Lindquist 2012. P. 10–12, 22, Fig. I.4; Schleif 2012. P. 258–262, 271. По еще одной версии, демонстрируя пенис младенца Иисуса, средневековые и ренессансные мастера выстраивали другую цепочку ассоциаций. Они напоминали о том, что божественный младенец будет обрезан. Кровь, пролитая им во время обрезания, во многих богословских текстах соотносилась с кровью, которую он прольет во время Страстей во искупление грехов человечества (Bynum 1986. P. 412–413).

657

Baschet 2007; Baschet 2016. P. 135–147; Wirth 2008a. P. 273–274; Wirth 2008b. P. 344; Пильгун 2019. С. 73–77, 294–295; Grasso 2020. P. 54, 57–59.

658

Garnier 1996. P. 261; P. 320, Ill. 20; P. 409, Ill. 203.

659

Сталкиваясь с изображениями демонов и грешников, читатели чаще всего их обезличивали или ослепляли. Однако порой их фигуры выскабливали или размазывали на уровне чресел. И это происходило в не столь отдаленные времена. Хорошим примером может служить русская рукопись Апокалипсиса, созданная в середине XIX в. (Москва. Государственная Третьяковская галерея. № МК-28 (К-5275)). На многих миниатюрах фигуры демонических персонажей: Зверя-Антихриста, бесов и даже коня, на котором сидит Смерть, — кем-то размашисто выскоблены ниже пояса. См.: ГТГ 2016. № 16. C. 226–249. Илл. XVI.18, 39, 40, 44, 48, 52, 64, 69.

660

London. British Library. Ms. Royal 20 A V. Fol. 68v. Ср.: Lindquist 2012. P. 22–23.

661

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Français 22526. Fol. 106. См.: reCamille 1998. P. 146; Lindquist 2012. P. 21.

662

Baltimore. The Walters Art Museum. Ms. W. 88. Fol. 47, 86v. См.: Wirth 2011. P. 288.

663

Paris. Bibliothèque Mazarine. Ms. 976. Fol. 105, 115v, 120v. При этом на некоторых листах той же рукописи нагие праведники не подверглись цензуре. Там видно, что они были одеты в прозрачную набедренную повязку, через которую просвечивают гениталии (Fol. 106). Во французской Библии XIII в. кто-то на уровне чресел размазал фигуры обнаженных Адама и Евы, стоящих перед Богом-Творцом (Boulogne-sur-Merr. Bibliothèque municipale des Annonciades. Ms. 5. Fol. 5), а в «Зерцале человеческого спасения» (ок. 1470–1480) — пенис Ноя, который, выпив, заснул неприкрытый (Marseille. Bibliothèque municipale. Ms. 89. Fol. 20).

664

Gerson 1706 III. Col. 610. См.: Freedberg 1989. P. 320–332; Wirth 2011. P. 328; Lindquist 2012. P. 21; Mikuž 2013. P. 141–143. Леон Баттиста Альберти, гуманист, ученый-универсал и теоретик перспективы, в известном трактате «О живописи» (1436) призывал художников ради «стыдливости и целомудрия» прикрывать «некрасивые на вид части тела и им подобные» «одеждой, какой-нибудь веткой или рукой» (Альберти С. 49; см.: Mikuž 2013. P. 139–140). В ту эпоху способность святой наготы ввести зрителя в искушение смущала многих: проповедника Николая из Дрездена, который стал одним из идеологов гуситской ереси, и католического прелата Антонина Пьероцци, архиепископа Флоренции.

665

Mills 2005. P. 193; Marmondo 2008. P. 185, 196 (n. 52).

666

Bynum 1986. P. 405–410; Mills 2005. P. 181–200.

667

Реутин 2019. С. 218–219 (см. также: с. 356–358).

668

Dekoninck 2011. P. 203–205; Dupeux, Jezler, Wirth 2001. P. 288–289.

669

Нескромность, которая возмущала некоторых католических клириков, а потом протестантов, состояла не только в наготе, но и в роскошных нарядах, в каких привыкли представлять Деву Марию и древних мучениц. Святых, разодетых словно знатные дамы или шлюхи, обличали люди, которые по другим вопросам вряд ли нашли бы общий язык друг с другом: фанатичный доминиканец Джироламо Савонарола, враг светского искусства и любых суетностей, и Жан Кальвин — радикальный «иконофоб», обличавший католический культ образов как идолопоклонство. Дорогие ткани, откровенные платья с вырезом, золотая вышивка — эти детали подчеркивали сакральный статус Царицы небес и святых дев, превратившихся в могущественных заступниц и целительниц, придворных дам Господа. Однако в глазах критиков-моралистов и сторонников более сурового благочестия такая иконография вопиющим образом противоречила идеалу смирения, потворствовала гордыне заказчиков этих образов (ведь они демонстрировали собственное богатство и конкурировали друг с другом в щедрости) и ввергала зрителей в искушение (Mills 2005. P. 136–137; Wirth 2011. P. 329–332; Dekoninck 2011. P. 205; Mikuž 2013. P. 140–141). И Савонарола, мечтавший об очищении католической церкви, и Кальвин, который ее отверг и выстроил собственную, обличали не только роскошь святых, но и роскошь своих современников. Они требовали от флорентийцев и женевцев скромных одежд и бичевали любое распутство. О том же писал и Ульрих Цвингли. По его словам, идолы губят христиан. Марию, девственную и чистую, изображают с обнаженной грудью, а святых Себастьяна, Маврикия и Иоанна Евангелиста представляют как соблазнительных юношей, при виде которых женщинам будет за что краснеть (Mikuž 2013. P. 188–189).

670

Miles 2008. P. 20–21; Phillips 2018.

671

Wirth 2011. P. 327–332.

672

Вазари 2008. С. 491–492. См.: Freedberg 1989. P. 346–349, Fig. 158; Гинзбург 2004. С. 163; Аррас 2012. С. 330; Mikuž 2013. P. 140. Сам образ св. Себастьяна, который смущал флорентиек, не сохранился. Интересно, что за много лет до того фра Бартоломео, который еще не принял постриг в Сан-Марко и звался Баччо делла Порта, был впечатлен проповедью Савонаролы. Тот призывал флорентийцев избавляться от суетностей (украшений, зеркал, музыкальных инструментов, светских книг и изображений), которые служат помехой спасению. В 1496 г. Баччо бросил в костер свои рисунки с изображением нагих фигур (Freedberg 1989. P. 348).

673

Bartholeyns, Dittmar, Jolivet 2008. P. 115–117. Ср.: Бахтин 1990. С. 30.

674

Miles 2008. P. 14–15, 24.

675

Нечто подобное происходило и в православных землях, которые граничили с католическим миром. Канадский историк Джон-Пол Химка в книге об иконах Страшного суда в Прикарпатье отмечал, что в XVII в. грешников в аду стали писать в одежде, хотя до того их обычно представляли голыми. В прежней наготе не было ничего чувственного и сексуального. Она требовалась для того, чтобы обличить плоть, а не воспеть ее. При этом теперь она стала восприниматься как неуместная даже в аду — мало ли на какие мысли она наведет зрителя? См.: Himka 2009. P. 190.

676

Miles 2008. P. 10–12; Jonckheere 2012. P. 116–127; Burke 2016; Musial 2017. В искусстве конца XV и XVI в. нагота не всегда напоминала об античном каноне и героизировалась. Например, Альбрехт Дюрер и Бальдунг Грин изображали голыми ведьм: как в облике юных женщин, чья нагота напоминала об их порочной сексуальности и явно эротизировалась, так и в облике старух с обвислой кожей (Miles 2008. P. 9; Зотов, Харман 2022. С. 142–152). Образы ведьм и манили, и отталкивали.

677

Politi 1552. Col. 142–143.

678

Trexler 1993. P. 113–115; Mikuž 2013. P. 197; Burke 2016. P. 40.

679

Freedberg 1971. P. 239–245. См.: Гинзбург 2004. С. 159; Dekoninck 2011. P. 200–201; Mikuž 2013. P. 198–201.

680

В 1615 г. во время церковной инспекции собора Хертогенбоса, родного города Иеронима Босха, два висевших там образа его работы, «Сотворение мира» и «Страшный суд», были сочтены «непристойными» (impudicas) и «скандальными» (scandalosas) из-за обилия обнаженных фигур. Створки со сценами творения в итоге перенесли в ратушу (оба образа не сохранились и известны только по упоминаниям) (Koldeweij, Vandenbroeck, Vermet 2001. P. 68–69; Büttner 2014. P. 278–279).

681

Wirth 2011. P. 169–170; Dekoninck 2011. P. 209; Jonckheere 2012. P. 114; Mikuž 2013. P. 201; Heck 2014. P. 345. Изображения нагого Христа продолжают смущать и наших современников. В 2001 г. рабочий, трудившийся в нью-йорском аэропорту им. Джона Кеннеди, обратился в Католическую лигу религиозных прав и свобод. Его возмутило то, что на огромном раскрашенном рельефе, созданном художницей Деборой Мастерс, есть распятие — и Христос на нем полностью обнажен. Руководство аэропорта обратилось к Мастерс. Она заверила, что просто забыла доделать набедренную повязку. В итоге гениталии Христа были скрыты (Schleif 2012. P. 257).

682

Freedberg 1989. P. 365, 369; Miles 2008. P. 31; Connor 2009. P. 187–199; Boespflug 2017. P. 291.

683

Воскобойников 2022. С. 165.

684

Речь шла о «непристойных картинках» (immagini dishoneste), которые нередко вешали в таких заведениях. В эпоху Возрождения аристократы и даже князья церкви заказывали для своих частных бань эротические образы. Так, Альбрехт Альтдорфер написал в архиепископском дворце в Регенсбурге (Бавария) сцены, в которых обнаженные мужчины и женщины занимались любовью и с вожделением разглядывали друг друга (Mikuž 2013. P. 134–135, 137).

685

В 1573 г. художника Паоло Веронезе вызвали в венецианскую инквизицию, чтобы допросить об иконографических вольностях, которые он допустил при изображении Тайной вечери: в доме, где Христос разделил последнюю трапезу с учениками, откуда-то появились человек в шутовском костюме и воины, одетые на немецкий манер. Веронезе отвечал, что лишь идет по стопам других художников, и сослался на Микеланджело, который в папской часовне изобразил Иисуса Христа, Богоматерь, св. Иоанна и св. Петра обнаженными. Инквизитор парировал, что в сцене Страшного суда нагота была совершенно уместна и указывала на духовную природу происходящего. И там не было ничего низкого: никаких шутов и вооруженных людей (Grasman 2009. P. 127).

686

В XVII в. многие епископы Французского королевства пытались очистить храмы своих епархий от «гротескных» (grotesques), «уродливых» (difformes) или «непристойных» (indécents) образов. К их числу относили изображения, которые были изувечены гугенотами-иконоборцами, а также образы, в которых сакральное слишком смыкалось с профанным: когда святых представляли нагими, в недостаточно благородных позах или за слишком низкими занятиями. Кроме того, смущение церковных администраторов вызывали образы, где животные, например кони, на которых сидели святые воины Георгий или Маврикий, занимали непропорционально много места по сравнению с фигурами самих небесных заступников (Balan 2019. P. 43, 46–56). См. также: Boespflug 2017. P. 292–294.

687

Freedberg 1989. P. 361–368, Fig. 165, 166.

688

Freedberg 1989. P. 362, 365, Fig. 172, 173.

689

Гинзбург 2004. С. 181–182.

Content

Михаил Майзульс
Идол, защищайся!
Культ образов и иконоборческое насилие в Средние века

Введение

Часть I. Образ, культ и насилие

Иконоборчество

Вандализм

Цензура

Разрушить и сохранить

Iconoclash

Часть II. Зачем «ослепляют» изображения?

Дырки в листах

«Желая отомстить за оскорбления»

Может ли дьявол жить в изображении?

Магические фигурки и теория знака

Сила и бессилие взгляда

«Слепые» идолы

Как изобразить, не изображая

Тактильное благочестие

Часть III. Наказание святых: благочестивое богохульство

Принуждение к чуду

Св. Николай, иудей и грабители

Образ как заложник

Неприкасаемые святыни

Часть IV. Протестантское иконоборчество: смех и насилие

Покушение на св. Антония

Версия 1576 г.

Версия 1586 г.

Iconomachi и sacrilegi

Пародия и насилие

Непроходимые обряды перехода

Вражеские святые

Рукотворная пустота

Вера и неверие

Заключение

Снести нельзя оставить

Экскурс 1

Человек без лица. Еврейское искусство в тени второй заповеди?

Экскурс 2

Невидимые непристойности

Нагота: грех и праведность

Оскорбленные взоры

Библиография

Рекомендуем книги по теме

Примечания