Роке Ларраки

Комемадре

При всяком изменении преобладающим моментом является устойчивость прежнего материала, неверность прошлому лишь относительна[1].

Фердинанд де Соссюр. Курс общей лингвистики

Средний класс — спасение Аргентины.

Он вознесет ее над миром.

Пророческая психография Бенджамина Солари

Парравичини, 1971 г.

1907

1

Темперли, провинция Буэнос-Айрес, 1907 год

Есть те, кого нет, ну или почти нет, такие как сеньорита Менендес. Старшая медсестра. Она вся сполна умещается в промежуток между этими двумя словами. Женщины под ее началом пахнут и одеваются одинаково и, обращаясь к нам, говорят «доктор». Когда по их недосмотру или из-за лишнего укола пациенту становится хуже, они материализуются: ошибка — ключ к их существованию. Но Менендес никогда не ошибается, поэтому она и главная.

При любой возможности я наблюдал за ней, пытаясь рассмотреть что-то человеческое, какую-то тайну, несовершенство.

И мои попытки увенчались успехом. Вот эти пять минут настоящей Менендес. Она облокачивается на перила и закуривает сигарету. Глаз, по обыкновению, не поднимает и потому не замечает, как я наблюдаю за ней. Лицо у нее бездумное, словно пустая бутылка. Она курит ровно пять минут. Их хватает только на половину сигареты. Затем она позволяет себе роскошь затушить ее, послюнявив палец, и выбросить в мусор. Каждый раз курит только новые сигареты. Так она ежедневно являет себя миру в один и тот же час, и этого времени бытия достаточно, чтобы влюбиться в нее.

Коллег у меня много, и я до сих пор знаю не всех. Есть один здоровяк с родинкой на подбородке. Он всегда приветствует меня, но я узнаю его только по родинке. Не представляю, как его зовут и какова его специализация. Одна половина лица у него ниже другой, и когда он говорит (я не очень понимаю о чем), то щурится, словно от яркого света.

Каждое слово, произносимое Сильвией, вылетая у нее изо рта, превращается в мошку. Поэтому ей лучше помалкивать, чтобы не умножать их число. Я окунаю ее в ледяную воду. Стоит мне убрать руку, как она поднимает голову, вдыхает и в очередной раз спрашивает: «Вы действительно не видите, как из меня вылетают мошки?» Этот факт беспокоит ее гораздо больше, чем холод. Я до сих пор не могу понять, почему ее закрепили за мной. Ведь я не психиатр. И ничего иного, кроме вероятного воспаления легких от ледяной воды, она не получит. Но в ее случае важно остановить бред, и здесь лед приходит на помощь. Обещаю ей теплую кровать. Я должен фиксировать любые изменения: не замкнулся ли пациент в себе, не зовет ли он семью (семьи у Сильвии нет, но такой бред был бы признаком улучшения), не исчезли ли воображаемые мошки. Сильвия видит, как мошки истаивают в воздухе под потолком.

Ты думаешь не о медсестринском. В свой пятиминутный перекур, когда стоишь с отрешенным лицом, словно ты не женщина, а только исполняешь ее обязанности, ты думаешь не о катетерах и физрастворе, а о чем-то бесформенном.

Вот она идет по коридору. Вокруг нее стайкой вьются медсестры, которым нужны помощь, совет, истории болезни, чистящие средства. Мои волосы напомажены. Я уже близко. Разогнать стайку несложно. Они расступаются сами, уважая мое личное пространство. Мы, врачи, смогли отстоять это телесное право, которого медсестры, работники клизмы и термометра, не признают практически ни за кем.

— Менендес!

— Да, доктор Кинтана.

Мне нравится слышать, как она произносит мою фамилию. Я отдаю ей кое-какие распоряжения.

Наша лечебница расположена на окраине Темперли, в нескольких километрах от Буэнос-Айреса. Основная работа приходится на дневную смену, которая принимает в среднем по тридцать человек за дежурство. А безлюдная ночная смена находится в моем ведении вот уже год. Мои пациенты — это мужчины, затеявшие очередную поножовщину в одном из близлежащих кабаков, благодарные нам за не очень ревностное соблюдение законов. Медсестры боятся их и уходят по тропинке через парк до наступления темноты. Но я никогда не видел, чтобы Менендес уходила вместе с ними. Она здесь всегда. Не живет ли в лечебнице? Делаю себе пометку: надо уточнить.

Наступает ночь, и мне нечем себя занять. Я брожу по коридорам, надеясь на разговор, партию в карты, лишь бы скоротать время. Вижу медсестру: она прислонилась к стене, ее руки в карманах. Ее напарница уставилась в пол.

Ко мне подбегает доктор Папини. Его указательный палец прижат ко рту, Папини просит молчать. У него веснушки и мания лапать за грудь потерявших сознание старушек. Иногда он рассказывает мне гадости из своей жизни. Его показное бесстыдство вызывает у меня легкое отвращение. Папини отводит меня в кабинет.

— Вы знаете, что у нас в морге, Кинтана?

— Красное вино, которое спрятали там во вторник.

— Нет, оно уже закончилось. Мы отдали несколько бутылок уборщице, чтобы она не болтала лишнего. Пойдемте со мной.

Папини открывает ящик и достает оттуда купленный им месяц назад на Пасео-де-Хулио антропометрический инструмент, которым он так и не смог воспользоваться в лечебнице из-за запрета Ледесмы. Папини вспотел, его глаза выпучены, от него пахнет лимоном. Это значит, что он счастлив или полагает, что счастлив. В этом весь Папини.

— Странные вещи творятся, Кинтана. Женщины запираются в туалете и долго пользуются биде. А когда выходят — не говорят ни слова. И уверяю вас — этот ритуал не связан ни с гигиеной, ни с мастурбацией. Я лично раздвинул ноги моей жене, понюхал — и ничего! Она сказала мне, что чистила зубы. Но я же все слышал! Шум воды в биде ни с чем не перепутаешь! Я на многое неспособен, дружище, и уж тем более на то, чтобы убить жену. Но есть и те, кто может это сделать, понимаете, заставить их сознаться, потому что в этом фаянсово-водном ритуале таится угроза для мужчин. Женщины красятся, стирая черты лица, утягивают себя корсетом и испытывают множественный оргазм, понимаете, столько оргазмов, сколько не снилось ни одному мужчине. Они — другие. Они происходят от какой-то особой обезьяны, которая раньше была нутрией, или синеватой жабой, или еще кем-нибудь с жабрами. И они запираются в уборной с биде, чтобы предаваться своим влажным мыслям, принимающим форму их черепа. Нам грозит опасность. Я — человек приличный, мне недостает духу, чтобы остановить опасность. Но есть и другие. Они схватят их за волосы и прямо спросят, почему те проводят столько времени у биде. И если женщина промолчит, они исполосуют ее ножом. Эти мужчины отличаются и от нас, и от женщин. Они происходят от другой обезьяны, не такой развитой, как наша, но зато здоровой и упорной. У нас в морге есть один из их числа. Давайте измерим его. Я докажу вам, что его череп отвечает описанию атавистического человека, прирожденного убийцы. Следует сделать это немедля, потому что завтра его увезут. Вы человек умный, но немного упрямый. Я завалю вас фактами.

— Этот человек убил свою жену, потому что она не сказала ему, что она делала с биде?

— Это была метафора, Кинтана.

Выходя в коридор, я припоминаю, что в уборных лечебницы биде нет. Значит, Менендес не может ничего от меня скрывать. Ни влажных мыслей, ни опасности. Папини говорит все быстрее, двигаясь по направлению к моргу и оставляя за собой шлейф лимонного аромата.

— Это так называемый качественный скачок, Кинтана. Ночами мы придумываем сокрушительные планы, воплощение которых кардинально изменит нашу судьбу. Но при свете дня планы рассеиваются, и мы снова становимся посредственностью, которая упорно разрушает свою жизнь. С вами такое случается? Но у этих мужчин все иначе. Почему, как вы думаете, они не исчезли, если настолько уступают нам? Просто потому, что приспособились: они — действуют. На следующий же день воплощают в жизнь все, что приходит им в голову ночью. И они порочны. У них слишком напомажены волосы, они провоняли табаком и кислым потом, много онанируют и безнравственны, но у них есть своя недоступная нам этика, суть которой в нашем истреблении, понимаете?

— Откуда вы знаете, что они слишком густо напомажены?

— Вы понимаете меня чересчур буквально, Кинтана.

Мы заходим в морг, самое освещенное место в лечебнице. Из-за своих веснушек Папини кажется подростком в период полового созревания. Если те, о ком он говорит, действительно существуют, покойник — явно один из них. Тело лежит на столе. Менендес лучше никогда не видеть меня под этим светом.

— Его удавили сокамерники. Видите, какое у него выражение глаз? А их цвет? И бурую линию на шее? Обратите внимание на его лоб, какой он низкий. Череп — асимметричный, небольшой, по сравнению со средним для европеоидной расы размером; на правой стороне височно-теменной области — впадина. Места для мыслей маловато. А какие требуются лицевые мышцы, чтобы двигать такую челюсть, а? Сравните его с собой, Кинтана. Вы не красавчик, но у вас все черты на своем месте. Не знаю, правда, что там у вас с яйцами, вам виднее, да? Ваши яйца — ваше дело. Посмотрите на него: левый глаз на три или четыре миллиметра ниже правого, огромные уши, нижние клыки развиты сильнее верхних. Он не жевал, а рвал мясо. Возьмите его за ступню, Кинтана, и согните ногу в колене. Видите? Пальцы цепкие, как у обезьяны. Человек с маленькой, чтобы не усложнять жизнь, головой, весь покрытый волосами, с зубами, способными одним махом перегрызть бедренную кость… Понимаете? Через несколько лет мы сможем выявлять этих животных при появлении из материнского чрева и кастрировать их, если это мальчики, или делать им гистерэктомию, если это девочки.

— А почему бы просто не убивать их?

— Вы не воспринимаете меня всерьез, Кинтана.

— Я не хотел быть невежливым, Папини. Этот человек — лишь частный случай.

— Тогда давайте снимем замеры с вас и с вашей твердолобой головы. Или найдем еще кого-нибудь для сравнения.

— Давайте измерим сеньориту Менендес.

Она входит в мой кабинет в сопровождении Папини. Понимает, что ее вызвали не по работе. Это видно по лицу, на котором застыло непривычное выражение, и по походке.

Следуют скудные и невнятные объяснения. Она осознает, что на кону ее голова, но не догадывается, что Папини надеется увидеть в ней преступницу (или честного человека, ему сойдет любой результат), а я — свою будущую жену. Она садится на стул и дает измерить себя. У нее белоснежная кожа, светлые глаза и почти прямой нос. Реакция на боль (Папини щиплет ее за палец) — умеренная.

Я не отваживаюсь заговорить с ней. Какой высший примат живет в сеньорите Менендес? По-моему, никакого. Я скорее поверю, что ее предки были земноводными, не иначе.

Я смотрю в окно. Из трещины на стене появляется вереница муравьев. Они движутся вперед, образуя большой круг. Передовая часть отряда остается на его границах, после чего пустоты в центре заполняет подкрепление, и вот на стене уже не видно ни трещины, ни отдельных муравьев, а только хрустящее лапками хитиновое пятно. Наверное, им представляется, что мир — это круг.

Сильвия ждет меня, сидя на койке. Она просит открыть окно и спрашивает, как там погода. На улице холодно. Для нее это хорошая новость: мошки боятся холода. Она продолжает говорить о мошках. Я слушаю ее и параллельно думаю о Менендес. Параллельные прямые искривляются и охватывают причудливо изогнутыми скобками мою голову. Внутри моей головы Менендес, а моя голова между скобками…

Должен ли я позволять себе эти посторонние мысли, эти фантазии? Нормально ли это? Я ведь даже не знаю ее имени. Почему я краснею? Неужели мне стыдно?

Надо сменить примата. Делать на следующий день то, что задумано ночью.

— Ты когда-нибудь любила, Сильвия?

Она говорит что-то о том, как мошки согревают на холоде, но легко соглашается сменить тему.

— Да, любила.

— Кого?

— Я не хочу вам этого говорить, доктор.

— Это была взаимная любовь?

— Да.

— А как этот человек дал тебе понять, что любит тебя?

— Он сказал: «Сильвия, я все время думаю о вас».

— Он солгал.

Где она? Я должен признаться ей прямо сейчас. Прежде, чем снова растеряюсь, не находя что ей сказать. Я и сейчас этого не знаю, но полон решимости. Врач с родинкой сообщил мне, что Менендес в лечебнице, но где именно, ему неизвестно, и что, когда она в своей комнате, ее лучше не беспокоить.

Как она может жить в лечебнице?

Я вижу, как она входит в кабинет Ледесмы, и меня словно магнитом тянет за ней, но кто-то изнутри, возможно она сама, беспардонно захлопывает дверь перед самым моим носом.

Мне напоминают, что сегодня будет важное собрание. Мы толпимся у двери в кабинет Ледесмы. Я жду вместе со всеми моими сбившимися в кучу коллегами. Доктор Хихена: энтузиаст, носит очки и, как говорят, особенно любим пациентами за то, что развлекает их шутками во время уколов. Доктора Гуриан и Сисман считают, что попытки Хихены держать себя с больными подобно доброму дядюшке обесценивают его труд как специалиста. Папини шутит по этому поводу.

Врачи все прибывают. Мы начинаем задевать друг друга животами, цепляться пуговицами, наши усы электризуются и встают. Мы готовы и дальше как бы невзначай тереться друг о друга, чтобы скрасить ожидание, но внезапное появление мистера Алломби, человека, от которого зависит наше жалованье, заставляет нас нервничать. Он редкий гость в лечебнице. Значит, собрание важнее, чем нам казалось. Мы начинаем перебирать свои грешки и смазывать маслом кол для самого провинившегося.

Кто-то здоровается с ним по-английски. Произношение — отвратительное. Опасаясь испортить ауру мистера Алломби, мы втягиваем животы и сбиваемся еще плотнее. Неслаженность наших действий приводит к тому, что один из отстающих спотыкается о чью-то ногу и падает на дверь кабинета. Та распахивается.

Мы видим Ледесму, стоящего на четвереньках под столом. Некоторые из нас, включая меня, благоразумно решают, что ползать на четвереньках на вокзале, конечно, достойно порицания, но делать это в своем кабинете в гордом одиночестве совсем не зазорно. Другие, напротив, задумываются, а не прилепить ли ему какую кличку, да и стоит ли вообще теперь выполнять его распоряжения и не потребовать ли его отставки за неподобающее поведение. Отсутствие единства вызывает в нас некий дискомфорт. Мы стоим, затаив дыхание, и ждем, когда Ледесма осознает, что произошло. Он поворачивает голову и смотрит на нас.

— Еще не тот час, — говорит мистер Алломби и закрывает дверь.

Ледесма и мистер Алломби сидят за письменным столом. Самые убогие жмутся поближе к этому центру власти, угодливо склоняясь к сидящим в надежде на их защиту и поддержку. Мы, самые уверенные в себе, сидим в отдалении в свободной позе, гордо выпятив живот.

— Вам удалось поймать ее, Менендес? — громко спрашивает Ледесма.

Менендес входит в кабинет с крякающей уткой в руках. Эффектное появление. Многие из моих коллег впервые удостаивают ее долгим взглядом. Приказ директора вынуждает ее овеществиться.

— Поставьте ее на этот столик, — говорит Ледесма.

Утка поскальзывается на стеклянной поверхности стола. Но стоит ей вернуть равновесие, как она приобретает характерный для этой птицы невозмутимый вид. Рядом с ней стоит деревянный ящичек среднего размера. Верхняя его крышка составлена из двух половинок. По центру крышки расположено большое круглое отверстие, вокруг которого на латыни написано «ergo». Под крышкой находится горизонтальный нож, который может смещаться вперед с силой и скоростью выпущенного из баллисты снаряда. По бокам под рельефными изображениями бюстов Людовика XVI и Марии-Антуанетты написано «cogito» и «sum» соответственно. Слова и изображения образуют некую аллегорию, нарушающую красоту ансамбля.

— Бедная наша декартова утка, — произносит Ледесма, улыбаясь.

Он помещает птицу в гильотину через специальную дверцу в задней части ящичка и просовывает голову утки в отверстие. Затем без лишних слов приводит устройство в действие. Нож выстреливает с такой скоростью, что не пролито ни капли крови. Голова декартовой утки остается на «ergo». Складывается впечатление, что птица ничего не почувствовала. Она смотрит на нас. Или думает о своем утином. Это продолжается несколько секунд, причем утка периодически покрякивает. Затем наконец глаза ее закрываются, и она завершает свой жизненный путь.

Мне не видно, следит ли Менендес за происходящим или предпочитает смотреть в другую сторону. Но, как бы то ни было, именно она убирает тушку, завернув ее в чистый платок, и выносит из кабинета.

— Запеките ее посочнее, пожалуйста, — роняет вслед Ледесма.

Мы ждем объяснений.

— Это пример, — поясняет он.

— В каком смысле? Так будет с каждым, кто станет пускать утку? Вы намереваетесь урезать штат? Головы полетят?

— Нет, Папини, — отвечает ему Ледесма. — Суть этой многообещающей и необычной, как вы, надеюсь, заметили, прелюдии отражена вот в этих бумагах, с которыми я вас сейчас ознакомлю.

«До изобретения гильотины смертная казнь представляла собой уличный спектакль со стандартным набором персонажей: палачом, приговоренным и чернью. Неизменность финала не умаляла зрелищности представления, его катарсичности и поучительности.

Изобретение гильотины превратило смертную казнь в бездушное механическое действо. Роль палача свелась к минимуму: он стал оператором машины. Строгая функциональность нового метода не оставила места для стиля.

При этом палачи не отказались от своего традиционного ритуального жеста и продолжили поднимать голову казненного после обезглавливания, чтобы показать ее черни.

А) Таким образом палач демонстрирует неоспоримое доказательство хорошо выполненной работы, не столько из личного тщеславия, сколько чтобы подтвердить результат и получить вознаграждение.

Б) Чернь обожает простые и категоричные утверждения. Голова служит в качестве обязательной для всеобщего удовлетворения финальной точки. Палач как афорист.

Казалось бы, пункты „А“ и „Б“ исчерпывают все возможные объяснения этого действа. Но палач знает алфавит смерти от начала и до конца. Начиная от „В“ и далее следуют причины более интимного характера, за которыми скрывается услуга или, если угодно, уступка по отношению к жертве. В них проявляет себя потаенное бунтарство палача.

Люди, далекие от этого ремесла, не ведают, что голова, отделенная от туловища, сохраняет сознание и свой функционал в течение девяти секунд. Поднимая голову, палач дарит жертве возможность бросить последний короткий взгляд на этот мир. Своим поступком он не только идет наперекор самой идее наказания, но и превращает толпу в зрелище.

Для того, чтобы обезглавленный оставался в сознании, необходимо выполнить ряд условий.

А) Ему нужно бодрствовать в момент обезглавливания. Выполнение условия „А“ напрямую зависит от храбрости казнимого.

Б) Он должен быть обращен лицом к лезвию ножа, иными словами к небу. Это чисто практическая рекомендация, никоим образом не связанная с верой: те, кто принимает нож затылком, теряют сознание при ударе.

В) Место отсечения. У мужчин оно должно располагаться прямо под адамовым яблоком, у женщин — чуть выше надключичной впадины. Следует избегать косого реза.

Г) Желательно наличие разгоряченной публики, чтобы раздражать органы чувств обезглавливаемого.

Эти и другие, более тонкие нюансы (так, если речь идет о женщине, ее следует отвернуть от толпы) передаются от одного поколения палачей к другому в процессе обучения мастерству. Секрет этот греет их душу и переходит от отцов к детям вместе с черным плащом».

Сцена с уткой и услышанное после повергают нас в молчание. Ледесма поясняет, что речь идет об исследовании, проведенном во Франции выдающимся судмедэкспертом. Его текст переведен на испанский с английского перевода, в свою очередь выполненного с французского лично мистером Алломби. Менендес раздает нам отпечатанные на машинке копии текста, на полях каждой копии стоит имя одного из нас. Мое указано неправильно: «Кентана» вместо «Кинтана».

— Признаюсь, когда этот текст попал в мои руки, — продолжает Ледесма, — он не вызвал у меня особого энтузиазма. Мистер Алломби показал мне его, чтобы узнать, можно ли подтвердить эту гипотезу научными средствами.

— Какую именно гипотезу? — уточняет Гурман. — О девяти секундах в сознании? О том, что воспринимает голова? Какую гипотезу?

— Первое подтвердить очень легко. Достаточно вспомнить нашу утку. Конечно, я говорю о второй гипотезе. Если быть более конкретным, мистер Алломби просил меня об услуге, и я не мог хотя бы не попробовать это сделать, даже если и относился скептически. Я работал над этим весь год. И представьте себе, как я обрадовался, когда понял, что гипотеза может быть доказана.

Кто-то угодливо спрашивает, каким именно образом.

— Прежде чем продолжить, я хотел бы услышать ваши вопросы. Слева направо по одному, пожалуйста.

— Мало данных и ссылок на доказательства. На чем основывался француз, когда писал все это? — спрашивает Хихена.

— Он светило европейской патологоанатомии.

— Рад за него, — отвечает Хихена.

— И он исследовал историю гильотинирования, — говорит мистер Алломби.

— Как истинный патриот, — добавляет Ледесма.

В воздухе повисает непродолжительное молчание, в кабинет возвращается Менендес.

— Хотел бы, дорогие коллеги, обратить ваше внимание, — начинает Гуриан, — на отдельные сложности в отношении данного документа, если его можно так назвать. Не сомневаюсь в благих намерениях нашего директора, беспристрастно ознакомившего нас с ним, чтобы узнать наше мнение. Но в этом документе устная традиция палачей преподносится как истина в последней инстанции. И я задаюсь вопросом: каким образом некий гипотетический первый палач установил факт жизни головы в течение девяти секунд?

— Легко, — парирует Ледесма. — Он был истинным наблюдателем. И заметил, что глаза исполнены смысла, они смотрят. Другой, не менее проницательный палач обратил внимание на то, что лицо казненного искажали гримасы радости или отвращения.

— Не забывайте, господин директор, что палачи в основной своей массе были неграмотны, а значит, невосприимчивы к абстрактным материям.

— То, что вы, Гуриан, будучи человеком образованным, воспринимаете как абстракцию, для них могло быть интуитивно понятным.

— Тогда я, пожалуй, уступлю слово какому-нибудь менее образованному коллеге, — произносит Гуриан.

Взявший вслед за ним слово Папини и не думает просить сатисфакции и снова источает лимонный аромат счастья: никто из собравшихся не обсуждает его промахи, а привычно напрягшаяся в ожидании кола прямая кишка может расслабиться.

— Вообще, я — за любой эксперимент, который предложит нам господин директор. Но, поскольку речь идет о головах, мне представляется нелишним упомянуть об уместности френологического исследования.

— Вы знаете, что я об этом думаю, — замечает Ледесма, — но мы можем рассмотреть такой вариант. Эксперимент, который я намерен предложить вам, требует широкого подхода. А вы что полагаете, Сисман?

— Я — против, — отвечает Сисман, откидываясь назад.

— Объяснитесь, — тихо произносит мистер Алломби.

— Мы не знаем, о каком именно эксперименте говорит господин директор, — поясняет Сисман.

— Предположим, — вступает Ледесма, — что все сказанное в этом документе — правда. Если мы сумеем подтвердить это научным способом, ответим на множество вопросов. Мы заглянем туда, где до сих пор безраздельно властвовала религия, узнаем, что такое смерть, что есть после смерти.

— То есть вы априори утверждаете, что после что-то есть, — громко произношу я, — а это, на мой взгляд, не слишком серьезно.

— Я ничего не утверждаю, — отвечает Ледесма.

— Это тоже не очень-то научно.

— Без дерзновенных порывов нет науки, Кинтана.

— Вы предлагаете авантюру, Ледесма.

— Вы еще не слышали, что я предлагаю.

Довольно, пожалуй. Я прекращаю свою словесную эквилибристику, призванную произвести впечатление на Менендес, и уступаю слово директору, который, впрочем, даже не рассердился на меня, поскольку во все время нашей перепалки я улыбался в тридцать два зуба.

— Вот что я предлагаю: отбираем неизлечимых больных и отрубаем им голову так, чтобы не повредить речевой аппарат. Я отработал эту технику на водоплавающих птицах и попозже объясню вам что и как. Просим голову рассказать нам, что она чувствует. И за это получаем отличную прибавку к жалованью от мистера Алломби.

Сложно всегда быть человеком высоких принципов. Гораздо проще быть принципиальным в мелочах. «Лучше быть украшением среднего класса, чем выжигой, купающимся в деньгах». «Лишний бокал может навсегда испортить биографию приличной барышне». Со временем начинаешь смотреть на вещи проще.

Очередной вечер. Очередной ужин. Мы уже поговорили о деньгах. Уже прояснили все нюансы оплаты. Как мы вообще жили без этих обещанных золотых гор? Просто сидели и ждали очередного пациента?

Мы поднимаем ножи, отрезаем по куску мяса и кладем его в рот. В начале асадо[2] мы много говорили, но сейчас за столом воцарилась тишина: все жуют. Я хочу запомнить нас такими, настроенными на праздник. Мистер Алломби ест мясо столь же церемонно, как британцы пьют свой вечерний чай. Он хочет показать, что он настоящий англичанин. За другим концом стола сидит Менендес. Ест салат. Она сама по себе и никому не нужна. Существуют другие, более насущные радости. Я хочу еще вина. Пусть думает, что она мне безразлична.

Доктор Гуриан засовывает пальцы в рот, достает свою вставную челюсть и беседует с ней. Челюсть очень болтлива, и разговор идет в основном за ее счет. Она рассказывает о коровьих жилах, запутавшихся в тайных безднах ее естества, и о покусанных ею дамских задницах.

Мистер Алломби подливает себе вина. Затем на своем ломаном испанском заявляет, что уничтожение индейцев в Аргентине способствовало здоровью зубов будущих поколений. Укрепило моляры и родину. Умерило подмышечную вонь. Позволило нарастить производство бритвенных лезвий (и в качестве курьеза объясняет, что у индейцев не растет борода, тоже мне новость). Умиротворило маточное бешенство наших дочерей и племянниц. Повысило качество борделей.

Ледесма насаживает кусок мяса на трезубый вертел. Он говорит, качая им из стороны в сторону и забрызгивая нас жиром. Рассказывает, как однажды в Берлине попал на пожар в кабаре.

Мы задумываемся о немках.

Пожар начался с сигаретного окурка. Огонь быстро охватил здание, и все, кто был внутри, оказались в ловушке. Когда пламя добралось до спиртного, крыша обвалилась. Не спасся никто. Нужно было ждать, пока огонь потухнет сам собой. Ледесма провел ночь, обсуждая происходящее с другими зеваками. И только под утро вспомнил, что он врач и его услуги могут понадобиться при извлечении тел из-под завалов.

Его перебивает Папини, который вспоминает, что в гробу его матери лежит только одна нога. Какое-то время мы пытаемся представить себе, каково это — носить цветы ноге в гробу. Никто не спрашивает, что произошло с телом его матери.

Ледесма пользуется паузой, чтобы откусить от своего куска мяса прямо с вертела. Затем рассказывает, как вместе с пожарными разгребал обгоревшие доски и завалы. Он обнаружил трех немецких хористок, у одной в кармане был перламутровый портсигар. Он все еще у Ледесмы.

Хихена опирается рукой на раскаленную решетку. Затем демонстрирует нам ладонь, которую пересекают три идеально ровных красных полосы. Он утверждает, что тело горит не произвольно, жар можно контролировать, удерживать в определенных границах.

Мистер Алломби указывает мне вилкой на тебя, Менендес. И бормочет вполголоса: «Эта женщина, я люблю».

Журнал «Лица и маски».

Буэнос-Айрес, 20 июля 1907 г.

«Лечебница „Темперли“ Специализированное учреждение для лечения рака и заболеваний крови.

Если вы хотите навсегда излечиться от рака, используйте противораковую сыворотку профессора Эдинбургского университета (Англия) доктора Берда. Эта противораковая сыворотка применяется в крупнейших клиниках Европы, США и в лечебнице „Темперли“ и дает поразительные результаты.

Лечебница „Темперли“ является единственным учреждением, получившим от доктора Берда право на использование его метода лечения на территории Аргентинской Республики.

Приходите на бесплатную консультацию с 10 до 12 утра по адресу: железнодорожная станция Темперли, лечебница „Темперли“. Вы также можете запросить дополнительную информацию по адресу: Буэнос-Айрес, ул. Боливара, 332, с 13 до 15 часов».

2

Мистер Алломби попытается вскружить тебе голову своей рыжей шевелюрой и тем, что он хозяин лечебницы. Надеюсь, ты окажешься такой, как я надеюсь. Когда он подойдет и начнет говорить с тобой сквозь зубы, я хочу, чтобы ты возмущенно вздернула подбородок и взглянула на него так, словно он предлагает тебе место бандерши в борделе. Верю, что именно такты и поступишь.

Спешка недостойна настоящего мужчины? Хочется думать, тебе нужен настоящий мужчина.

Мы публикуем наше лживое объявление во всех популярных журналах страны. Важные сеньоры читают его у себя дома. Затем кладут журнал на ночной столик. Через неделю он достается домработницам. Видение их мира всегда формируется с недельным опозданием. Они читают объявление и понимают, что в нем нет ни слова правды, но их надежды не столь абстрактны, как у их господ. Они рассказывают о сыворотке кому-то из больных раком родственников. Те отправляются в лечебницу «Темперли», чтобы разузнать об антираковой сыворотке доктора Берда из Эдинбургского университета в Англии. Вот только Эдинбург находится в Шотландии: мистер Алломби намеренно допустил ошибку, чтобы отсеять знающих и въедливых пациентов. Ледесма утверждает, что малообразованные люди не смогут исковеркать свои посмертные речи выспренним словоблудием. Вот так прямо и говорит.

Неизлечимые больные смотрят на нас, словно мы обращены к ним спиной. Некоторые очень тихо произносят: «Я сделаю все, что будет нужно».

В коридорах лечебницы впервые становится тесно. Мы ходим взад и вперед, углубившись в бумаги, и, не глядя на пациентов, громко обсуждаем истории болезни, придумывая на ходу неологизмы и термины на латыни. Люди расступаются в стороны и стараются стать как можно незаметнее. Все койки заняты. В каждой вене по катетеру. По капельницам струится безвредная освобождающая сыворотка.

На этом первом этапе наша задача заключается в том, чтобы больные прониклись доверием к персоналу лечебницы. На втором этапе лечение начнет «давать сбой», иллюзии пациентов постепенно развеются. Пациенты узнают, что оказались в очень небольшой группе (двенадцать процентов), в которой сыворотка не работает. Затем на сцену снова выходим мы и, исполненные значимости момента, предлагаем им принести пользу после смерти, отдать себя в дар науке. Но главное предложение последует позже. Пока что головы остаются на своих местах.

Сильвия ждет меня у ванной, помешивая лед рукой. Со временем она привыкла к холоду. Но это неправильно. Для ледяной ванны нужно обострение или подтвержденное бредовое состояние. Мы не должны позволять ей привыкать ни к сумасшествию, ни ко льду.

— Ты думаешь о нем?

— О ком, доктор?

— Об этом человеке. Который сказал, что любит тебя.

— Ни к чему это.

— Ты уже забыла его?

— Почему вы спрашиваете?

— Сегодня льда не будет. Надевай халат. Пойдем погуляем в парке.

Ощущение новизны от неожиданной прогулки заставляет Сильвию думать, что это очередная лечебная процедура. Ведь вот уже четыре месяца она не покидает палаты. Но идти со мной под руку отказывается.

В коридоре повсюду рак с именем и фамилией. Новые лица, которые требуют вашего внимания без остатка. Сильвия здоровается со всеми подряд: такая щепетильная вежливость характерна для многих душевнобольных. Выйдя за дверь, она останавливается, ослепленная солнцем. Здесь мне удается взять ее за руку. Я хочу, чтобы она шла побыстрее.

— Расскажи мне немного об этом человеке. Как он дал тебе понять, что ты ему интересна?

— Мне пришлось сделать первый шаг самой. Он так хотел.

— Ты поступила некрасиво, Сильвия.

— А вы, что бы вы сделали на моем месте, доктор?

— Ты слишком много болтаешь. Разве не видишь, ты вся в мошках?

Она соглашается. У нее зудит лицо. Она замолкает, широко раскрыв глаза. Откидывает голову назад. Чья-то рука возвращает ее в прежнее положение.

— Что вам угодно, Папини?

— Доброе утро.

В другой руке у него его измерительный инструмент. Он раскрывает его и обхватывает им голову Сильвии, та не сопротивляется. Европеоидная раса, симметричные черты лица, надбровная дуга не определяется. Сильвия не подпадает под определение атавистического человека.

— Ты пользуешься биде в туалете? — спрашивает Папини.

— Нет, — отвечает Сильвия.

Папини многозначительно смотрит на меня.

Я спускаюсь по забитой людьми лестнице. Невольно наступаю на ногу пациенту. Он просит у меня прощения. Почему они ждут здесь, а не у входа?

— Там слишком холодно, доктор, — поясняет медсестра.

Спустившись еще на ступеньку, все та же медсестра громко сообщает — что-то горит.

Мы пока не знаем, что именно. Скорее всего, это не в лечебнице, так как здесь нет ни криков, ни беготни. Выйдя в парк, видим, что горит домик садовника. Сам садовник стоит рядом, молча наблюдая за пожаром вместе со всеми.

Не знаю, так ли выглядит опустошающее пламя, но огонь окутывает дерево зыбким ореолом, и смотрится это очень красиво. От ближнего дерева приятно пахнет жженой листвой. Больше ничего не происходит. Я поворачиваюсь и возвращаюсь в пустое приемное отделение. Там, спиной ко мне, Менендес листает какие-то бумаги.

Я ставлю ступни в одну линию с ее ногами. Подойти сейчас или еще немного повременить? Подожду. Шнурок моего ботинка выстреливает через холл, оплетает ее туфлю, поднимается вверх по халату, огибает одну за другой пуговицы и тончайшим узлом завязывается у нее на шее. Одно резкое движение ногой — и у нее отлетят все пуговицы.

— Менендес, мне нужно поговорить с вами.

— Говорите.

— За чашечкой кофе, если не возражаете?

— Что, простите?

— Кофе.

— Вы хотите, чтобы я принесла вам кофе?

— Нет, я сказал, что…

— Вас плохо слышно, доктор. Вы можете подойти поближе? Не хочу, чтобы мой халат пропах дымом.

Я подхожу и оказываюсь перед ней.

— Менендес, я хотел поговорить с вами, если вы не против. За кофе.

— В смысле?

— Я хочу, чтобы вы выпили со мной кофе. И поговорили.

— О чем-то конкретном?

— Это хорошая возможность, знаете ли… Дело в том, что за повседневной суетой… Мы ведь почти не знаем друг друга, не так ли?

— На этой неделе я не могу, доктор. Возможно, на следующей.

Я без ума от нее. Я хочу навалиться на нее, чтобы она почувствовала злую эрекцию, рвущую мне штаны. Входит мистер Алломби. Он спрашивает, где все, из-за чего загорелся домик садовника и занимается ли этим кто-нибудь. Менендес начинает отвечать на все три вопроса.

Я смотрю в окно: муравьи все еще там, колышущийся идеальный круг с трещиной в центре. Это самые близкие ко мне представители животного мира (достаточно спуститься вниз, чтобы разрушить их круг ногой), не считая мошек на лице у Сильвии, приматов Папини, декартовой утки и земноводного, которое, возможно, живет внутри Менендес.

Слушая меня, Ледесма время от времени отталкивается ногой, кружится в кресле и играет с маленькой гильотиной, заставляя ее срабатывать раз за разом. Я только что произнес: «Мне кажется, нам следует удостовериться, если это можно так называть, в этичности нашего эксперимента, дабы…», и теперь мне хочется стереть с моего лица рот, вырезать себе скальпелем новый и начать все заново.

— Хотите кофе? — прерывает он меня.

— Нет, спасибо.

— Вы — человек благородный, Кинтана. Эксперимент тревожит вас, вам неспокойно, и вы решили высказать мне все в лицо. Прямо мне в лицо.

Я все понял. Год работы на свалку. Прощай Менендес, прощай «здравствуйте, доктор», прощай жалованье. Меня ждет какая-нибудь глухая деревня. «Драсьте, дохтур». Старый дом, одиночество, куры, навоз и угольная печь.

— Ваши коллеги, Кинтана, ваши коллеги… Никто из них не пришел ко мне высказать свои возражения. Они, должно быть, молятся без конца, гадая, ждет ли их теперь геенна огненная. Вы не такой, как они. Вам можно доверять.

— Спасибо.

— Вся эта игра на чувствах раковых больных, это ведь довольно отвратительно, не так ли? Я тоже так думаю. Да, иногда нужно быть жестким, но не терять главного — оставаться человеком и настоящим мужчиной. Когда мы отрежем первую голову, станет ясно, кто есть кто. Те, у кого не дрогнет рука, кому не будет жаль пациента, тех надо будет уволить, потому что одному лишь Богу ведомо, на что способны такие люди.

— Вы говорите о ком-то конкретном?

— Я говорю, что согласен с вами. Теперь скажите-ка мне…

— Что именно?

— Не будет ли неуместным просить пациентов тратить последние секунды жизни на рассказ о том, что они видят по ту сторону. Ужас как противно. Кофе! — кричит он через плечо и снова уточняет тем же тоном: — Вы точно не хотите кофе?

— Нет, спасибо.

— Вы, наверное, ждете, что я скажу вам: наука — прежде всего. Мол, за этим экспериментом стоит высокая цель, оправдывающая все, что мы делаем. Но, знаете, это не так. Нет у нас такой цели, которая гарантировала бы нам душевное спокойствие. Мы хотим знать, что ждет человека после смерти? Ну так давайте узнаем, потому что есть средства для этого и потому что мы — первые, кому пришло в голову, как это сделать. Если результат нашей работы поможет человеку стать человечнее — великолепно.

Входит медсестра с кофе. Ледесма улыбается ей. Он устраивается поудобнее в кресле, сплетает пальцы и в упор смотрит на меня.

— Если вам это интересно, Кинтана, добро пожаловать. Если хотите уйти — будьте любезны. Но вы отличный специалист. Хотите еще что-то обсудить?

— Пожалуй, что…

— Ну и замечательно, — он хлопает в ладоши. — Я рассказывал вам когда-нибудь о своих бабушке и дедушке? Очень милые люди. Пожившие свое, сейчас они, конечно, уже умерли. У них был огромный дом в сельской местности со всеми этими традиционными аргентинскими штучками. Я проводил там все лето. Вы скажете, какая тоска. Но ничего подобного. У них были морские свинки и коллекция фарфоровых фигурок, которые мне запрещалось трогать. Так вот, для чего я это рассказываю, я разбил одну из этих фигурок. И весь день прятался в лесу, страшась наказания, но потом замерз, у меня начался жар, и мне пришлось вернуться домой. Моя бабушка влепила мне затрещину, всего одну, но зато какую, и вызвала доктора. Служанки уложили меня на огромную семейную кровать и накрыли простыней, покрывалом, пледом и манильской шалью, придавшей всему этому нагромождению некоторую кокетливость. Лежа под этой грудой, я чувствовал концентрированный запах моих бабушки и дедушки. Запах старого тела. Жар прошел, но от запаха я не мог отделаться очень долго, лет до двенадцати-тринадцати, до своей первой эякуляции. Славные ощущения, не так ли? Вы помните свой первый раз? Я тогда, как завороженный, поднес свою руку к лицу. Увидел собственное семя, понюхал его и вдруг понял, Кинтана, что именно этим пропахла та кровать.

Тут Ледесму прерывают. В кабинет входит мистер Алломби в своей неподражаемой шляпе и приветствует нас. Рассказ остается неоконченным.

— Вы точно с неба свалились! — приветствует его Ледесма. — Как идут дела?

— Машина готова, — отвечает мистер Алломби и смотрит на меня. — Вы… хочете ли вы идти со мной?

— Он хочет, чтобы вы вместе с нами посмотрели машину, — говорит Ледесма. — Нам важно ваше мнение, Кинтана.

— Благодарю вас, — кивает мистер Алломби.

— А как же ваши бабушка с дедушкой? Чем все закончилось?

— Мораль здесь, пожалуй, следующая… Что-то про достоинство, я полагаю. Надо еще подумать. Потому что это были достойные люди, Кинтана, если не думать о запахе, конечно.

Машина представляет собой большой куб из полированного красного дерева. Верхняя крышка состоит из двух открывающихся половинок с большим круглым отверстием посередине. Человек входит в куб через дверцу сбоку, садится, и две половинки крышки бережно охватывают его шею. Мистер Алломби, который находится на месте пациента, говорит, что дышится ему совершенно нормально.

Он выходит, открывает крышку и показывает мне механизм внутри. Виднеется очень острое лезвие, выстреливающее в горизонтальном направлении с силой и скоростью выпущенного из баллисты снаряда. Есть и система вентиляции, которая приводит в действие голосовые связки, чтобы голова могла говорить. Внизу находится потайной люк, через который тело сбрасывается в подвал. Мистер Алломби указывает на точность работы механизма: между отрубанием головы и сбросом тела проходит всего полсекунды, вентиляция работает девять секунд, столько же, сколько живет голова. Зачем я здесь? Ему действительно важно мое мнение на этот счет?

Нет, он хочет поговорить со мной о Менендес. Более того, уже говорит со мной о ней, пока я пытаюсь понять, как он так быстро сменил тему.

— Вы знаете мою правду, сеньор Кинтана.

— Какую правду? — уточняю я.

— Что я люблю ее.

— Об этом никто не узнает. Не переживайте.

— Я хочу, вы помогли мне с ней.

— Рассчитывайте на меня. Не торопитесь, не ведите себя как аргентинец.

Он показывает мне ладони. Они влажные от пота.

— Видите? Я нервничаю, когда говоря о Менендес. Вы…

Я беру его за руки и достаю платок.

— Успокойтесь, — останавливаю я его. — Позвольте, вытру вам руки.

Я собираюсь рассказывать тебе о том, о чем ты и не предполагаешь услышать. Буду нежен. И суров, когда придется надевать штаны. А ты станешь стягивать их с меня, как делаешь это с пациентами. Во время работы и после нее. Раз в неделю я буду водить тебя в ресторан. И в оперу. Когда ты останешься одна, я примусь кусать тебя за задницу. И подарю тебе горжетку, чтобы ты прикрыла свою шею и показывала ее только мне.

На двери написано «Старшая медсестра». Я стучу, и дверь открывается. Внутри темно. Может, она спит?

Не входить? Войти со словами «можно?». Просунуть голову? Сделать шаг, зажечь свет и на всякий случай остановиться у двери?

Нет, не так. Вопрос в том, войти ли скромно или дерзко? Остаться снаружи означает провал. Поступить скромно — значит вызвать к себе больше доверия. Идти напролом куда рискованнее. Нужно ли мне завоевывать ее доверие?

Надо менять примата. На Кинтану-самца, Кинтану, не знающего сомнений.

Я открываю дверь, зажигаю свет и громко спрашиваю: «Менендес?» Мой голос эхом отражается от стен. Ее нет. Никого нет. Можно задержаться на минутку и осмотреться. Осмотреть ее вещи, не касаясь или почти не касаясь ничего.

На ее комоде — портрет Фигероа Алькорты[3], нераспечатанный граненый флакон с духами и пачка отечественных сигарет.

Я не должен здесь быть. Чувствую себя скотиной. А если заглянуть в платяной шкаф?

Не надо раздумывать, нужно быстро открыть и закрыть дверцу. Охватить как можно больше одним взглядом и не увлекаться: это опасно. К счастью, дверца не скрипит. Внутри висят два халата и немало удивившее меня вечернее платье, лежит много закрытых коробок и какая-то мохнатая штука на самом дне, которую я не успеваю рассмотреть, потому что уже закрываю шкаф.

Я обдумываю увиденное. Халаты отражают ее страсть к работе, закрытые коробки — ее секреты, вечернее платье символизирует хорошее расположение. Времени на более глубокий анализ у меня нет, и я удовлетворяюсь результатом. Не стоит думать о мохнатой штуке на дне. Подозреваю, в ней может крыться моя погибель.

Вдруг до меня сзади доносится сигаретный дым. Я унизительно подскакиваю на месте, ожидая увидеть на лице Менендес выражение, которого видеть не хочу: откровенное презрение. Но этого не происходит. Сигаретным дымом тянет из-за прикрытой боковой двери, ведущей в туалет.

Она услышала меня, видела, как я копался в ее вещах. Она курит свои пять минут, запершись в туалете, потому что знает, что я слежу за ней. И дым как бы намекает мне: «У тебя еще есть время уйти. Сделаем вид, что ничего не произошло».

Моя первая реакция — последовать этому совету, мои ноги уже несутся к двери, подобно крысам, но остальное тело все еще парализовано страхом, и я колеблюсь в нерешительности, которой не пожелал бы и врагу.

Она никогда меня не простит, если я сбегу и тем самым подкреплю ее мнение обо мне. Кинтана — самец, Кинтана не знает сомнений. Я распахиваю дверь туалета. Любовь раскрепощает меня.

И вижу Папини, сидящего верхом на унитазе и курящего. Он меланхолично смотрит на струйку воды в единственном биде в лечебнице, биде Менендес, его туфли забрызганы водой.

— Это вы? — говорит он мне.

— Что вы здесь делаете, Папини?

— Я люблю Менендес.

Мой взгляд падает на ладонь, я сжимаю ее и бью его в челюсть. Беру его за шею, швыряю к ванне и ударяю ногой по яйцам. Он сплевывает кровь, и вместе с ней вылетает зуб. Я никогда ни с кем не дрался с начальной школы. Оказывается, это довольно здорово, но эйфории хватает ненадолго, и я уже успокоился. Если драка продолжится, это не доставит мне удовольствия.

Зажмурив от боли глаза, Папини ищет на ощупь упавшую рядом с ним сигарету, находит, подносит ее ко рту и затягивается. На сигарете расплывается красное пятно. Он плачет.

Он рыдает навзрыд, захлебываясь и кашляя. Я ищу полотенце, чтобы утереть его и заткнуть рот, но не нахожу. Возвращаюсь в комнату. Полотенца должны быть в шкафу. Папини воет в голос, и по какому-то акустическому капризу в комнате его слышно лучше, чем в уборной. Я подозреваю, что в коридорах лечебницы его слышно еще лучше, кажется, что он кричит в огромный рупор. Я распахиваю шкаф.

С порога на меня смотрят Менендес и две медсестры.

— Помогите мне, пожалуйста, — громко говорю я. — Доктор Папини разбил себе рот.

Кем ты будешь? Старшей медсестрой или Менендес? Займешься разорванным ртом пациента? Или выйдешь из себя, как женщина, к которой залезли в шкаф?

— Займитесь доктором Папини, — говорит она медсестрам, чтобы оттянуть момент принятия решения.

Девушки бегут в ванную комнату.

Менендес садится на кровать и смотрит на оскверненный платяной шкаф.

— Как бы вы поступили на моем месте?

— Не делал бы поспешных выводов. Если позволите, я могу все объяснить за чашечкой кофе.

— Я не буду делать никаких выводов.

— Я благодарен вам за это, Менендес.

— Но и кофе я пить не стану.

Это моя сторона примата. Скольких еще тайных любовников нужно будет избить, искалечить? Я толкаю вперед каталку с Папини и его новой прорехой в челюсти, а он улыбается мне (улыбается мне!), потому что, сам того не желая, снял меня с доски, обскакал, объегорил, украл у меня курицу, несущую золотые яйца, лишил меня блеска.

«В период с 1 августа по 1 октября зарегистрировано 530 пациентов. 498 раковым больным дважды в день с интервалом в восемь часов вводился перорально раствор из воды с глюкозой и экстрактом ванили под выдуманным названием „Сыворотка Берда“. Дополнительно по необходимости без уведомления пациентов и их родственников инъекционно вводился морфин. 32 пациента не значатся в протоколе вследствие скоропостижной смерти. 133 пациента с раком поджелудочной железы, 109 с раком почек, 94 с раком печени, 60 с раком желудка, 35 с раком яичников, 32 с раком легких, 22 с раком простаты, 12 с раком мочевого пузыря, 1 с раком нёба. За рассматриваемый период зарегистрировано 43 летальных исхода, 18 отказов от лечения и 2 случая чудесного исцеления, преподнесенных пациентам как доказательство эффективности „Сыворотки Берда“».

Медсестра только что вручила нам отчет. Папини держится на расстоянии, но при этом обсуждает с Сисманом что-то очень смешное про мокасины, а я — единственный, кто так обут.

Пациенты то и дело поглядывают на нас. Да, у нас намечено собрание. Да, мы будем обсуждать, что с вами делать. Не так холодно и отстраненно, как вы полагаете, но и без душевного надрыва, конечно.

Дверь кабинета открывается. На столе стоит очередная утка. Еще одно обезглавливание? Ледесма вполголоса говорит мне, что сегодняшняя утка имеет символическое значение. Я усаживаюсь в пышное кресло рядом с Ледесмой и мистером Алломби. Некоторые из моих коллег ворчат, потому что им достался неудобный стул, и думают, подстрекаемые своими ягодицами, что я урвал себе теплое местечко, отодвинув остальных. Другие понимают, что я нашел общий язык с руководством, и колеблются, презирать меня теперь или нет.

Последними садятся Хихена и Гуриан, которые заговорщически смотрят на меня. Я не афиширую нашего единства и не отвечаю на их взгляды.

Менендес закрывает дверь и садится на стул за директором. И в этой строгой тишине, которая предшествует любому собранию, она смотрит на меня, и только на меня, и закуривает сигарету.

Она собирается разделить свои пять минут табачного дыма со всеми. Вынести свою выведанную мной тайну на всеобщее обозрение. Это все равно что… Все равно что самой раздвинуть ноги для группового изнасилования.

Дым окутывает нас по одному: сначала Ледесму и мистера Алломби, затем меня, Папини и потом уже всех остальных, эта цепочка прирастает с каждой новой затяжкой.

— Вы хорошо себя чувствуете, Кинтана? — спрашивает Ледесма.

— Все в порядке.

— Дорогие коллеги, настало время провала, — громко говорит Ледесма.

Начало положено. Некоторые понимают, что речь идет об ожидаемом «провале» лечения сывороткой, другие, менее сообразительные, открывают рот, закашливаются и чешут нос, пытаясь скрыть удивление. Ледесма удовлетворенно смотрит на них.

— У нас достаточно пациентов для опытов, и было бы жаль, если бы они начали умирать прежде, чем мы приступим к эксперименту. Несколько торопыг уже покинули нас. У меня здесь перечень фамилий тех, кому надо сделать предложение о донорстве. Поскольку вопрос этот острый, если можно так выразиться, я взял на себя труд упорядочить процедуру. Доктор Гуриан, не будете ли вы так любезны зачитать…

Гуриан берет бумаги. Прежде чем начать, он делает паузу, чтобы надеть очки и убрать кудри со лба. Он мне симпатичен, но я не понимаю, почему читает именно он, мой голос гораздо ниже и звучнее.

А) Провал.

Провал коренится одновременно в двух моментах времени: когда человек ставит перед собой цель и когда эта цель оказывает недостижимой или ложной. В метаниях между целью и ее несостоятельностью в поисках ошибки (провал проживается как состояние личности) человек нарушает линейность своего бытия.

Начав лечение по протоколу, пациенты ставят перед собой цель: победить рак. По прошествии двух месяцев, как и следовало ожидать, «Сыворотка Берда» не дает никакого эффекта. Мы сообщаем дурные вести. Отдельное, незначительное число пациентов отнесет провал на счет врача, посочувствует ему и умрет спокойно, но большинство воспримет этот провал как свой собственный: «Мой рак — это я». Чтобы не допустить превращения их дальнейшей жизни в кошмар, врач должен посредством предложения о донорстве восстановить линейность их бытия, запустив обратный отчет.

Б) Бесчестие.

Тело можно оценивать по степени его полезности. Хорошая матка — здоровое потомство. Сильные руки — мужская работа. Гибкие пальцы — фортепиано. Здоровье является обязательным условием для успешной интеграции тела в этот мир. Болезнь обесценивает человека. Как вернуть достоинство неизлечимому больному? Сделав его тело полезным после смерти.

В) Работа с пациентом.

В день беседы врач должен убрать волосы со лба, не напомаживать их. Пригласите пациента и предложите ему чай или кофе. Неожиданная любезность, нехарактерная для обычной консультации, подготовит больного к страшному известию: «Сыворотка Берда» не сработала и его ждет скорая смерть. Ошеломив его новостью, соблюдайте почтительную тишину, пусть пациент справляется со своей болью, как умеет.

Тишина не должна длиться более двух минут, затем врач должен встать со своего стула, обойти стол и положить на спину пациенту одну или обе руки. Если пациент будет противиться физическому контакту, врач должен дать понять, что так нужно.

Г) Работа над речью.

Вернувшись за стол, врач должен начать разговор о передаче тела в пользу лечебницы «Темперли». Говорить следует размеренно и прямо. Рекомендуется попрактиковаться на следующих примерах:

Правильно: «Ваше тело действительно послужит во благо грядущих поколений».

Неправильно: «Сделайте это для своих любимых».

Правильно: «Просим вас сохранять конфиденциальность».

Неправильно: «Это останется между нами». Правильно: «Принесите свое тело в дар науке». Неправильно: «Принесите себя в дар науке».

Д) Конфиденциальность.

После получения согласия пациента, который с этого момента становится донором, необходимо соблюдать максимальную тайну. С донором подписывается соглашение о конфиденциальности, в котором указывается процедура выдачи тела семье в закрытом гробу и перечисляются законы, регулирующие эксперимент. Проработка законов возлагается на хозяина лечебницы под контролем господина директора.

Если у пациента есть дети, о которых некому позаботиться, наш долг сделать так, чтобы будущие патриоты не оказались во власти недобросовестных лиц. Лечебница приложит все необходимые усилия, чтобы поместить их в соответствующее государственное учреждение.

Ни при каких обстоятельствах донор не должен узнать о процедуре обезглавливания и о том, что донорство произойдет при жизни.

Гуриан складывает бумаги и откашливается. Ледесма поясняет, что остальные инструкции будут готовы к воскресенью, а до этого нам следует очистить свою совесть. Верующим он предлагает исповедь и церковную службу, атеистам — дыхательную гимнастику.

— Мы так и не испытали машину на людях, — добавляет он.

— Но машина вроде бы работает, — произносит Хихена.

— Вот именно, что вроде бы… — отвечает Ледесма.

— Не знаю, — продолжает Хихена. — Не слишком ли мы торопимся?

— У нас достаточно яиц, чтобы сделать омлет, или как? — срывается на крик Ледесма. — У них рак! Они все равно умрут!

Хихена вздыхает с облегчением, радуясь, что кричат на всех. Папини улыбается, словно кто-то тянет за невидимые ниточки уголки его губ.

— Какие-нибудь мысли? — спрашивает мистер Алломби.

— Любые, кроме убийства своих коллег, — шутит Ледесма, придя в себя.

Менендес докуривает свою сигарету и ищет, обо что бы затушить ее. Мистер Алломби осторожно берет сигарету у нее из рук, смотрит ей в глаза и сжимает кулак, гася окурок своим потом.

— Кинтана, — Ледесма показывает на меня пальцем, — расскажите нам о своей пациентке Сильвии.

— О ком? — поворачиваюсь я к нему. — У меня нет на руках ее истории болезни, но если вам угодно…

— Если мне угодно что? — спрашивает Ледесма.

— У Сильвии нет семьи, — говорит Папини, — и она совершенно сумасшедшая. А в остальном она абсолютно здорова, не так ли? — И он смотрит на меня.

Я не стану ему отвечать.

— Не думаю, что… — начинает Сисман, — в том смысле, что никто не имеет права…

— Получается, что никто не будет жаловаться, — продолжает Папини.

— Но остается еще вопрос законности, — говорит Ледесма.

— Бедняжка, — бормочет Хихена.

— Кто-нибудь, поймайте утку, — приказывает Ледесма.

Сисман видит, как утка пробегает под столом. Вставать на четвереньки, чтобы поймать ее, будет несолидно. Он щелкает пальцами и зовет ее к себе, как собачку. Естественно, птица не обращает на него никакого внимания. Гуриан отклоняется в сторону, ясно показывая, что эта охота его не касается.

Кто же полезет за уткой? Ледесма не будет сам исполнять свое распоряжение. Мистер Алломби — хозяин лечебницы. Хихена, по всей видимости, пытается придумать что-то, что нейтрализует и утку, и коллегу, который ее схватит. Папини хлопает в ладоши.

— Менендес, будьте любезны, — говорю я, смотря прямо в глаза.

— Да, доктор?

Я показываю ей на утку.

Менендес берет окурок, оставленный мистером Алломби на столе после своей игры в мачо, и предлагает его утке. Та приближается и ест эту дрянь. Менендес хватает ее и уносит, не оборачиваясь.

— Действительно, никто не имеет права единолично принимать такое решение, — соглашается Ледесма. — Давайте проведем тайное голосование. Нам нужно несколько бумажек.

— У меня есть, — Папини достает из кармана лист бумаги. — Ножницы?

— Рвите руками, — распоряжается Ледесма.

— Мы можем проголосовать, поставив наши имя и фамилию, — говорит Сисман. — Если, конечно, здесь все — настоящие мужчины.

— Я предпочел бы оставить наши ширинки в покое, — отвечает Ледесма.

— Бумажки готовы, — произносит Папини.

Осталось положить бумажку перед собой и застыть с потерянным взглядом в задумчивой позе. Поднять ручку, покрутить ею в воздухе, изображая упорную внутреннюю борьбу. Я не знаю, что написать на бумажке. Полное имя Сильвии? Крестик? «Да» или «нет»? И если «да», то в ответ на какой вопрос? Все что-то пишут, только мистер Алломби сидит, как сидел. Папини держит в руках две бумажки и растерянно смотрит на них.

— Мистер Алломби не голосует? — Сисман сминает свою бумажку.

— Я плохо говорю по-испански, — отвечает мистер Алломби.

Я раскрываю карту возможностей, разворачиваю ее. Против своей воли воспринимаю все всерьез. Впрочем, почему «против своей воли»? Есть ведь менее затратные варианты, решения быстрые, бесповоротные, ложные, даже бегство. И вот я, всегда веривший в то, что именно мужчины способны на правильные и решительные поступки, должен сделать свой выбор. Наивная вера в тестостерон.

В результате вся карта сводится к одной строчке. Я кладу свою бумажку в кучку, к счастью, не последним. Ледесма бросает ворох бумажек в шляпу, трясет ее, словно мы собираемся тянуть жребий, и начинает доставать их. Затем говорит, что, за исключением двух воздержавшихся, все остальные — за. Собрание закончено. Менендес не возвращается.

На моем подносе овощной пирог, кровяная колбаса, ножка утки, омлет и салат. Это сводное меню за вчера и сегодня. Не думаю, что Сильвия сможет съесть все это. Изобразив дружелюбие (дескать, я выписываю ее), показываю ей поднос и говорю: «Все тебе». Но эта сумасшедшая лишает меня удовольствия удивить ее, она реагирует как ни в чем не бывало, для нее не происходит ничего особенного, она не чувствует себя привилегированной, нет никакой тайной вечери. Я смотрю, как она ест у себя на койке, и наливаю ей вина.

На следующее утро мы встречаемся у парадной лестницы, и медсестра отводит нас к служебной. Оттуда мы попадаем в небольшой холл, где нам подают кофе и тарелку печенья, к которому, впрочем, никто не притрагивается.

— Не думаю, что Сильвия — лучший выбор, — говорит Сисман.

— Самое главное, чтобы она что-нибудь сказала, — отвечает Хихена. — Иначе все усилия окажутся напрасными.

И они смотрят на меня. Они будут смотреть на меня каждый раз, когда речь зайдет о Сильвии.

— Вы знаете доктора Итурральде? — спрашивает Папини.

— Нет.

— В субботу я был у него дома на вечеринке. И представьте себе, ко мне подходит безусый мужчина и представляется как Маурисио.

Он замолкает, и возникшая пауза сбивает нас с толку. Некоторые даже начинают улыбаться, посчитав, что история закончена.

— Я беседую с этим Маурисио, — продолжает Папини, — и он рассказывает мне что-то о покупке сельхозугодий. Пшеница, ячмень, весь этот агроэкспорт. А затем этот Маурисио представляет мне своего брата, который связан с кинематографом. И, вообразите только, его тоже зовут Маурисио. Причем ладно бы первый звал себя Маурисио, а второй использовал какое-то другое имя — нет, у них одно имя на двоих, и все их так и называют. Представляю себе, как их девки мучаются, объясняя своим подругам, с кем же из этих двоих они встречаются.

Повисает еще одна пауза, более продолжительная, чем первая. Все смотрят на него, ожидая продолжения. Папини делает жест руками, словно думая, что бы еще добавить, и те, кто улыбнулся в первый раз, снова расплываются в улыбке, покачивая головой из стороны в сторону.

Затем все набрасываются на печенье, и тарелка быстро пустеет. Мало кто съедает свою добычу, большинство держит печенье в руках. Мы молчим, пока медсестра наконец не объявляет, что можно спуститься вниз.

Идем по коридору, заканчивающемуся дверью, за которой находится лестница в подвал. Лестница упирается в другую дверь, за которой — котельная, а уже за ней — комната с очень низким потолком, в которой стоит машина. Я рад, что захожу туда не первым и не последним.

Ледесма приветствует всех по имени, не добавляя слова «доктор». Сильвия, одетая в обычную одежду, сидит с чаем в руке и указывает нам на стулья, чтобы мы не стояли.

— С чего начнем? — спрашивает Ледесма. — Слушаю ваши предложения.

— Я бы сразу перешел к бифштексу, — говорит Сисман.

Мистер Алломби не понимает ответа, и мы какое-то время разъясняем ему аргентинские мета форы, связанные с мясом.

— Мясо, бойня, смерть, — перечисляет Ледесма. — Мы начнем со смерти. Можно сказать, что, при всем многообразии видов опыта, смерть, будучи вещью чисто умозрительной, не является опытом. А то, что не является опытом, бесполезно для человека. Я понятно излагаю? Но сегодня мы подсветим загробный мир магниевой вспышкой и посмотрим, что она высветит. Кто-нибудь ведет запись?

Я показываю перьевую ручку и тетрадь, в которой запишу все, что будет происходить далее. По крайней мере, так мы договорились с Ледесмой на прошлой неделе. При этом я тайно решил, что моей настоящей задачей (ненависть) будет расширить границы отчета, определить, с какого момента начать запись, не забыть ни о Сильвии, ни об утках, ни о Менендес, вести подробную хронику, не ограничиваясь одной лишь фактологией. У меня еще будет время, чтобы отделить мой личный дневник от дневника эксперимента.

Мистер Алломби усаживает Сильвию в машину. Она сидит в окружении мужчин и с любопытством смотрит на нас.

— Итак, дорогуша, — обращается к ней Ледесма, — через несколько минут я дерну вот этот рычаг, видите? Вы почувствуете немного странное ощущение на уровне шеи. Вам нужно будет сохранять спокойствие, как когда доктор Кинтана делает вам укол.

— Доктор Кинтана никогда не делал мне уколы.

— Нет? — Ледесма смотрит на меня. — Как же так?

— Сильвию лечат ледяной ванной, — поясняю я.

— Ну что-то же вы должны были ей колоть?

Папини улыбается, от него разит лимоном, он вновь переживает свой звездный час. Почему он до сих пор не вставил себе зуб?

— Нет, у меня ни разу не было необходимости делать ей уколы.

— Вопрос необходимости, Кинтана, мы обсудим позднее, — произносит Ледесма, — но то, что вы никогда не делали ей уколы, выглядит подозрительно.

— Вы меня в чем-то обвиняете?

— Вы чувствуете себя обвиняемым, Кинтана?

— Вы — директор, и я никогда подвергну сомнению разумность вашего подхода к выбору персонала.

— У нас завидный штат.

— Именно.

— Разумеется.

Ледесма кладет свою руку на голову Сильвии. Он просит ее, говоря медленно и простыми словами, чтобы она, когда почувствует необычные ощущения в районе шеи, не переставала бы описывать свои чувства, то, что видит и слышит.

Если эксперимент будет удачным и голова Сильвии действительно заговорит, она точно скажет что-нибудь про мошек. Даже не терпится увидеть, какое замешательство вызовут ее слова, как все бросятся толковать их.

Сильвия кивает головой и отвечает, что согласна помочь, половинки крышки сходятся у нее на шее, и воцаряется тишина. Ледесма дергает за рычаг. То, что следует далее, контрастирует с нашими ожиданиями и страхами: голова отделяется от тела на удивление чисто. Нож летит так быстро, что Сильвия не чувствует боли. На ее лице отражается легкое беспокойство, глаза моргают, нос сморщен в ироничной гримасе, хотя, скорее всего, это происходит из-за резкой остановки дыхания. Так проходят первые секунды. Затем мы наблюдаем расширение зрачков и тремор подбородка.

Сильвия раскрывает рот и издает обезличенный звук, как автомат или музыкальная шкатулка. Это результат постоянного тока воздуха через голосовые связки.

— Да… — произносит голова. Зрачки сжимаются, и в следующее мгновение ее лицо становится безжизненным.

— Она сказала «да», — шепчет Папини.

— Мы забыли позвать священника, — произносит Хихена, вытирая лоб платком.

— Что «да»? — раздражается Ледесма. — Кто-то из вас задавал ей какой-нибудь вопрос?

— Может, это было не утвердительное «да», — Гуриан делает жест рукой, — а, скажем, междометие. — Он смотрит на мистера Алломби. — Как во фразе «Да ну его!».

— Не забывайте, что она была сумасшедшей, — добавляет Папини.

— В любом случае это — успех, — заявляет Ледесма. — Главное, она смогла что-то произнести.

— Именно это я и говорил перед экспериментом, — подытоживает Хихена.

Ночные гулянья за счет лечебницы. Ледесма запланировал катание на коньках в Ледовом дворце, единственном катке Латинской Америки, изысканный коктейль и закуски. Я вижу в списке гостей имя Менендес, единственной незамужней женщины, приглашенной провести с нами вечер, и даже догадываюсь кем.

Настало время отвоевать утраченные позиции. Отказ выпить чашечку кофе — несерьезное препятствие для влюбленного мужчины. Соперничество с мистером Алломби и Папини может оказаться полезным: когда у тебя есть враг, проще выработать стратегию.

Мой враг берет меня под локоть и приглашает прогуляться по дворцу. Окна зашторены, вокруг много людей. Официант предлагает нам выпить (откуда-то доносится живая музыка) и говорит, что, очень может быть, через пару лет главным танцем заведения станет танго. Мистер Алломби кривит лицо и заявляет, что, когда это произойдет, он будет ходить в другие заведения.

Я наблюдаю за Папини, который на коньках, рассекая прозрачный морозный воздух, стремительно и бесстрашно нарезает круги по льду. Такого Папини почти можно и полюбить.

Спрашиваю себя, наденет ли Менендес сегодня вечернее платье, которое я видел у нее в шкафу. Менендес, Менендес. Ее имя гулко рикошетит по моему телу и выстреливает подобно мячу, попав точно в рот мистера Алломби, который произносит его с благоговением. Он предлагает мне пройтись с ним по цокольному этажу и поговорить о ней.

Просторный этаж повторяет круглую форму здания. Но здесь нет ни кружащихся в танце робких девушек, ни оперных певцов, здесь обитает ручной труд, гордый рабочий класс, — все это очень практично с точки зрения организации пространства и весьма однозначно как отражение мира.

Мужчины, напоминающие своей суровостью мажордомов, бросают уголь в топку четырех судовых котлов. Тепло рождает грохот: вращаются металлические колеса, шестерни, шкивы (мистер Алломби говорит, что в машине легко угадываются человеческие черты, но для меня это только машина), грохот поднимается к потолку и отзывается внизу величественным эхо. Но тепло, поистине чудо, рождает и лед, который покрывает каток наверху. Парадокс огня и льда — отличная тема для беседы, но мы выпили еще и готовы для откровенного разговора. Мистер Алломби рассказывает о какой-то девушке из Саутгемптона, которую он соблазнил при помощи анекдота о кальмарах и теннисистах. Он твердо настроен завоевать Менендес и просит моего совета. Я рекомендую ему признаться в любви на виду у всех на катке.

Появляется Хихена. Он приносит свои извинения за опоздание и говорит, что его жена — старая кляча. Встав рядом с мистером Алломби, он с восхищением смотрит на «настоящую технологическую симфонию». Это его точные слова.

Мы возвращаемся в центральный зал, покачиваясь, с сигарами в зубах. Отыскиваем остальных коллег за одним из столиков. Один из стульев пуст, и я спрашиваю про Менендес. Она в уборной. Я думаю о биде.

Папини в порыве воодушевления человека, завидевшего приближение друзей, врезается в стол, опрокидывая бокал. Мистер Алломби приглашает всех последовать примеру и прокатиться на коньках. Ледесма встает первым, за ним следуют остальные.

Мы выходим на каток. Я хочу запомнить нас такими: строгие черные костюмы, докторские усы, воплощенная мужественность, безмолвно нарезающая круги. Мы молчаливо сосредоточены и исполнены продуманного удовольствия. Мы движемся грациозно.

Менендес возвращается за стол и равнодушно наблюдает за нами со своего места. Мистер Алломби заламывает какой-то недостойный джентльмена пируэт, ускоряется, подъезжает к ней и приглашает прокатиться. Пока она надевает коньки, я пытаюсь придумать, как мне обойти соперников. Затем, подчинившись физическому импульсу, делаю стремительный вираж, изо всех сил удерживаясь на ногах, чтобы все не испортить, объезжаю мистера Алломби и протягиваю свою руку трепетной старшей медсестре, едва только встающей на лед. Одним рывком (Кинтана — самец, Кинтана не знает сомнений) отвожу ее от бортика, вливаюсь с ней в общий поток, и она полностью в моей власти.

Мистер Алломби смотрит на нас, вцепившись в бортик; Папини и Гуриан подхватывают его за руки и подвозят к нам. Он улыбается мне, улыбается Менендес и тормозит об нас, останавливаясь. Затем преклоняет колени на льду.

Остальные кружатся около нас. Они кажутся мне почти недвижимыми, потому что я тоже кружусь. Менендес открывает рот, собираясь что-то сказать (так ты не только отвечаешь на вопросы?), но мистер Алломби разражается длинной тирадой, из которой уже можно понять, к чему он ведет, стараясь звучать как можно солиднее, словно школьник перед своей первой шлюхой. Ему удается использовать такие слова, как «ангел» и «счастливый брак», и не выглядеть при этом жалко. Он говорит, что его любовь чиста и что он не ждет немедленного ответа, ему достаточно будет «я подумаю».

Вокруг звучат аплодисменты, разбегающиеся от катка вверх по лестницам. Стоящая в эпицентре происходящего Менендес конденсируется, становится материальной, обретает законченную форму. Если сейчас разбить об ее лоб бокал, пойдет кровь.

Она не произносит ни слова. Даже не смотрит на него. Аплодисменты стихают. Мистер Алломби осознает, что стоит на коленях на льду, пачкая свои брюки, и у него красное лицо, а задержка с ответом может быть forever, и об этом станут шептаться у него за спиной, пока он не покончит с собой или не сделает чего похуже. Он поднимается, схватив меня за талию, и утягивает из круга. Я бесконечно, почти что до колик, счастлив. Мы не снимаем коньки и царапаем ими паркет до самого мужского туалета. Его руки блестят от пота, который оставляет следы на моем пиджаке. С каждой минутой он становится тяжелее.

Заходим в уборную. В одной из кабинок слышен безутешный плач. Придерживая мистера Алломби (его тошнит), я рассматриваю в зеркале ботинки страдальца. Мне неинтересно, кто это, но хотелось бы знать, почему он позволяет себе вести себя таким образом. Мистер Алломби тоже плачет в перерывах между рвотными позывами.

Я громко спрашиваю, не нужна ли незнакомцу помощь. Дверь кабинки распахивается, и оттуда высовывается искаженное горем красное лицо Сисмана.

Единственный, кто еще не плачет, — это я. Мне приходит на ум страшная мысль: на такие страдания я не способен.

3

После вечеринки в Ледовом дворце ее никто не видел. Говорят, она заперлась в своей комнате. Медсестрам неуютно в ее отсутствие. Менендес любезно составила график работы, чтобы они не сидели без дела ближайшие два дня. Но они не доверяют написанному.

Я дочитываю письмо Сисмана. В нем он объясняет, почему так безутешно рыдал в Ледовом дворце, почему хочет умереть и почему выбрал одну из палат лечебницы «Темперли», чтобы «отпустить себя» к Сильвии. Так и написал.

Мне не сразу становится понятно, что жизнь коллеги теперь в моих руках. Что я еще могу его спасти.

Пока я перечитываю отдельные строки, одна из медсестер второго корпуса видит, как Сисман резко захлопывает и запирает дверь в палату. Ей в глаза бросаются его синие губы и общая бледность. Она стучится в дверь и спрашивает, все ли в порядке. Сисман разражается криком, который будит всю лечебницу. Этот крик отрывает меня от чтения письма, и я кладу его в карман.

Все время спасательной операции я сгораю от нетерпения поведать о нем остальным. Но рассказ о том, как Сисман влюбился в Сильвию, поддерживал с ней любовную связь, пообещал ей выписку и участвовал с нами в ее обезглавливании, слишком сочен для краткого изложения, и я решаю оставить его для чаепития.

Сисман хочет, чтобы его оставили одного. Мы упрашиваем его отказаться от своих намерений. Кто окажется сильнее? Дверь не поддается. Мы отскакиваем от нее, как кожаные мячики. В лидерах — Хихена, удивляющий нас своей силой. Ледесма таранит дверь грудью. Гуриан продолжает возиться с замком. Потирая плечо и уступая место следующему, Папини громко спрашивает в расчете на желающих отгадать ответ, с чего это Сисман решил оставить письмо о самоубийстве в моем кабинете. «Кинтана внушает доверие», — отвечает из палаты Сисман.

Наконец мы врываемся в палату, и Сисман пытается улизнуть через форточку. На койке лежат синие таблетки и опрокинутый стакан. Ледесма одним рывком стаскивает Сисмана вниз. Он падает в наши руки и внезапно успокаивается, что заставляет нас напрячься.

Мы укладываем его на носилки и несемся по коридорам. Раковые больные сочувственно разбегаются в стороны, рискуя потерять катетер. Наша суета бьет по имиджу учреждения. Одна из медсестер решает взять происходящее под контроль и показывает в сторону операционной, убежденная, что речь идет о необходимости срочного хирургического вмешательства. На какое-то время это сойдет.

Ледесма просит у меня письмо. Он зачитывает его Сисману как историю болезни. Когда доходит до части, посвященной Сильвии, воцаряется тишина. Ледесма предлагает нам выйти, чтобы дать пациенту больше воздуха. Сисман открывает свой синюшный рот и после секундной паузы просит меня остаться. Я закрываю дверь операционной за любопытствующими коллегами и прошу подготовить все для промывания желудка.

— Какой неприятный сюрприз, Сисман, — говорит Ледесма.

— Я не использовал ее положение. Я не сволочь, — отвечает Сисман.

— Хотите немного воды?

— Почему вы думаете, что я хочу пить?

— Вы открываете рот, как рыба.

— Оставьте меня в покое.

— Дайте ему стакан воды, Кинтана, — Ледесма вздыхает. — Я такой же мужчина, как вы, Сисман. Все мы мужчины. Мы понимаем друг друга. Случай с Сильвией должен остаться между нами.

— Не думаю, что все здесь — мужчины, — отвечает Сисман.

— Да, — Ледесма прикрывает глаза. — Очень может статься, что среди нас затесался какой-нибудь педик.

— Кто, например? — спрашиваю я.

— Точно не знаю, но он может обнаружиться в любой момент, особенно в столь непростое для лечебницы время.

— Убирайтесь к чертовой матери! — еще тише говорит Сисман.

— Пошлепайте его слегка по щекам, Кинтана.

Такие распоряжения уже не кажутся мне странными. Шнурок свивается у меня в руке и раскручивается на лице Сисмана.

— Вы понимаете, что после промывания желудка мы будем вынуждены уволить вас? — спрашивает Ледесма.

— Я только что выпил восемь таблеток парвенола. Думаю, вы догадываетесь, насколько меня волнует ваша чертова лечебница.

— Восемь таблеток — это сущий пустяк, Сисман. Уже завтра вы будете уплетать отбивную. Ведите себя прилично, и я выбью вам хорошую компенсацию.

— Мне это не нужно.

— Вам вовсе не обязательно сводить счеты с жизнью здесь.

— Я хочу уйти к ней, понимаете?

— Вы хотите умереть смертью эгоиста.

— Любой смертью.

— Тогда давайте договоримся.

— Я отдам вам свою голову, — произносит Сисман.

— Когда придете в себя, — отвечает Ледесма.

По прошествии нескольких дней вновь загорается домик садовника. Ночная смена смотрит на огонь и пророчит, что где два пожара, там и три. Ледесма, больше заинтересованный в практической, чем в детективной стороне дела, говорит, что надо найти поджигателя прежде, чем он испортит что-нибудь дорогостоящее и требующее замены. Языки огня облизывают стоящее рядом дерево. Меж зевак струится густой запах гари.

Сисман — человек воспитанный, он не бросается на меня с объятиями и не хлопает по спине. Идет спокойно, на несколько шагов впереди, гордо держа голову. Он зажигает сигарету, и ее дым стелется за ним по коридору. Я мог бы следовать за ним с закрытыми глазами по одному этому запаху.

Он бесшумно закрывает дверь в свой кабинет. На полу стоят несколько кожаных чемоданов и деревянный сундук. По словам Сисмана, это все, что у него есть. Немного. Возможно, он промотал все свои деньги. Мне это неизвестно. Ведь я ничего не знаю о нем. По всей видимости, он человек одинокий, а меня считает своим самым близким другом.

Я спрашиваю его (мне хочется быть участливым), для того ли он принес свои вещи, чтобы пожертвовать их на благотворительность. Он безучастно отвечает, что принес их, чтобы сжечь в печи лечебницы и не оставлять после себя никаких следов. И показывает на свой сундук:

— Я хочу, чтобы вы сохранили вот это, Кинтана.

Меня беспокоит мысль о том, что Сисман все-таки оставит некий неустранимый след в моей жизни. А потому чувствую себя тем, кому вверяют беречь реликвию, палец или тело какого-нибудь святого.

— Это коллекция лягушек, — произносит Сисман. — Пятьсот лягушек.

Он выкладывает их на письменный стол. Лягушки сделаны из металла, размером они не больше грецкого ореха. Все покрашены в блестящий зеленый цвет, вместо глаз у них две прорези. Если надавить пальцем на заднюю часть лягушки, она подскакивает и внутри нее звенит колокольчик. Его тонкий перезвон продолжается, когда лягушка падает на пол, и помогает найти ее. Сисман говорит, что это игрушки для слепых детей. Он приводит их в действие одну за другой, проводя по ним рукой. На что это похоже? Будто он едет на поезде, высунув руку из окна.

Мистер Алломби опирается обеими руками о машину. Он весь взмок. Что-то бормочет. Кто отважится поправить его испанский? Мы все устали не меньше, чем он. Это видно по мешкам под глазами тех, кто отсыпался на больничных койках в ожидании назначенного часа. Никто не помогает ему подняться. Мистер Алломби делает глубокий вдох, убирает со лба волосы и просит Сисмана сесть наконец в машину.

— Прежде я хочу сказать несколько слов, — заявляет Сисман.

— Давайте быстрее, — отвечает Ледесма.

Сисман смотрит на машину. Некоторые ждут, что в последний момент он передумает, другие — что скажет нечто простое и банальное, чтобы не казаться трусом.

— Самоубийство — вещь обыденная, — произносит Сисман.

— Кто бы спорил, — соглашается Ледесма.

— Но это не обычное самоубийство. Это сопричастное самоубийство. Вы и представить себе не можете, до чего же это здорово!

Кто-то аплодирует. Я не знаю, кто это, он стоит у меня за спиной. Его поддерживает еще один. Мы все аплодируем. Сисман благодарит нас и садится в машину. Ледесма помогает ему закрыть крышку на шее.

— Спасибо, доктор, — произносит тот растроганно.

Ледесма немного медлит, прежде чем спустить рычаг. Лезвие проходит через Сисмана, но не так чисто, как в случае Сильвии. Голова смещается на крышке на несколько сантиметров, и воздуховод отделяется, лишая ее возможности говорить. Ледесма тратит первые две секунды, чтобы вернуть ее на место. Глаза Сисмана широко распахиваются, крылья носа втягиваются, пока через них вновь не начинает течь воздух. Он даже не пытается открыть рта. Кажется, что с ним все случилось быстрее, что он умер сразу, поскольку так ничего и не произносит.

Ледесма бьет по машине кулаком.

— Идите отдыхать, — говорит он нам.

Я вижу, как Папини отрабатывает свою риторику на пациенте. Остановившись рядом с ними, прошу прощения за то, что помешал. Делаю вид, что читаю какие-то бумаги. Сколько вежливости потребуется, чтобы просить человека отдать свое тело? Мне интересно, как он справится с этим. У Папини это первый раз (его нервозность не имеет конкретного запаха), и мое присутствие лишает его красноречия.

— Я не понимаю вас, — говорит пациент.

— Сыворотка не дает результата, — повторяет Папини.

— Я могу подождать, пока она сработает.

— Нет. Она не работает. И не будет работать.

— Вы уверены в этом?

Вид у Папини отнюдь не ученый. Веснушки. Никакой диплом не сотрет их с его лица. Я воспринимаю его как коллегу, но чувствую те же сомнения, что и пациент. Вы уверены, Папини?

— Если хотите, можем провести консилиум.

— Что такое консилиум?

— Вот здесь с нами доктор Кинтана, — он показывает на меня своим вялым пальцем. — Спросите у него, если хотите.

— Я не могу ничего сказать без результатов анализов, — отвечаю я, поворачиваясь, чтобы уйти.

— Анализы на столе, Кинтана. — И мне в ноздри бьет острый запах лимона.

У меня вид ученый, и мои слова не подвергают сомнению. Я просматриваю бумаги с цифрами, имитирующими работу сыворотки.

— Сыворотка не работает, — говорю я Папини, не глядя на пациента.

— На кого-то она действует, на кого-то — нет, — произносит Папини.

— А почему на меня — нет? — спрашивает пациент.

— Все дело в химии человеческого тела, — говорю я решительно. — Возможно, у вас слишком высокий калий. Вы ведь итальянского происхождения, да? Из Южной Италии?

— Да, — отвечает пациент.

— Средиземноморский климат, много солнца, — мягко продолжаю я. — Мать-природа мудра и одарила жителей юга Италии большим запасом калия, чтобы они могли переносить такой климат. Но, к сожалению, мне и вправду очень жаль, калий отрицательно воздействует на структуру «Сыворотки Берда». Вот в чем причина, понимаете?

Пациент не понимает, но ему достаточно, чтобы это понимал я. Он задается вопросом, как же его угораздило родиться в Италии и как ему избежать преисподней после стольких дурных мыслей о Боге.

— У нас есть к вам предложение, — вступает Папини.

— У меня через пять минут консультация. — Знаю, что это не очень красиво, но что поделаешь… Оставляю их наедине.

— Спасибо, дохтур, — говорит мне пациент.

Его корявое «дохтур» подгоняет меня в спину. Такие вещи на какое-то время выбивают меня из колеи.

«Что вы будете делать с моим телом?» Это самый частый вопрос. Не то чтобы у людей не хватало благородства и готовности к служению, просто в них слишком много недоверия. Ответ на этот вопрос требует вдохновения. Эксперименты с теплом и холодом, извлечение легких и роговицы, сохранение кожи — все что угодно, но только не лишение головы.

Гуриан добивается выдающихся результатов, пользуясь абсолютным невежеством собеседников: он обещает пациентам посмертное исследование кровообращения. Если кто-то обвиняет его в том, что он несет чушь, Гуриан улыбается и описывает устройство, представляющее собой по сути вакуумный насос, который, по его словам, восстанавливает кровообращение после смерти.

Большинство позволяет себя убедить, потому что чувствует, что перед аргентинской наукой стоит вызов мирового масштаба; в приливе патриотизма люди жертвуют свое тело. Готовность к красивому жесту обеспечивает согласие.

Мы заносим доноров в табличку, которую Менендес подносит нам после каждой встречи. Эта табличка выводит нас на тропу войны: против имени каждого донора и ожидаемой даты операции есть место, где нужно указать имя доктора, добывшего тело. В этой клетке решается, сколько лет ты проработаешь в лечебнице и какими будут твой профессиональный рост и, возможно, дружба с мистером Алломби, который определяет наши профессиональные и человеческие качества по числу доноров. Это число не должно быть маленьким.

Хихена вырывается вперед на два донора. Люди выходят из его кабинета, улыбаясь. Раковые больные Папини, покидая кабинет, не перестают спрашивать себя, правильно ли они поступили. Мои пациенты уходят убежденными, в молчании, даже без особой грусти, доверяя нашему учреждению и прикидывая, как правильно составить завещание. Те, кто отказывается от предложения, встают со стула с достоинством богомола, жмут руку, сожалея о том, что сыворотка не сработала, и аккуратно закрывают за собой дверь.

Ледесма упускает из виду самое очевидное слабое место своего плана: массовый провал лечения рака приведет к нехватке новых пациентов, у нас будет меньше голов для машины. Как же обеспечить доноров, не подорвав доверия к наживке?

Будучи в хорошем настроении, Ледесма предлагает в качестве объяснения пристойные несчастные случаи (вместо банального «споткнулся, упал, свернул шею», «попал под трамвай»), сделать вид, что раковые больные умирают от сторонних причин, не ставящих под вопрос эффективность сыворотки, хотя лучше бы, по его словам, было открыть настоящее лекарство от рака, попросив у голов, чтобы они вырвали его формулу из-под носа у самого Господа Бога. Мистер Алломби полагает, что, когда мы начнем рубить головы, Бог может обратить к нам свое слово, используя головы вместо мегафона.

Гурман за его спиной говорит, что мистер Алломби не только жаждет мистического опыта, но и хочет застолбить себе за деньги участок на том свете.

Ледесма спрашивает, крещеные ли мы, закатывает глаза и заявляет, что если в этом деле замешан Бог, то он, Ледесма, сматывает дудочки, так и говорит.

На этот раз Менендес выбрасывает недокуренную сигарету, поднимает голову и пристально смотрит на меня. Мой первый порыв — отойти от окна, чтобы она не видела меня, но тело само поворачивается назад, словно бы оскорбленное моей трусостью. Я смотрю на нее в ответ, точно спрашивая «что?», и она опускает голову, будто ничего не произошло.

Нужно правильно понять и истолковать ее взгляд. Перехватить ее прежде, чем она вернется к работе. Не торопиться, но действовать стремительно. Привести ее к себе и последовательно раскрыть все мои намерения.

Я спускаюсь по лестнице. На мне хорошие туфли.

Почему? А почему бы не задействовать самые простые методы? Что, в общем-то, нужно, чтобы влюбить в себя женщину? Те, кто полагает, что это вопрос минут или дней, забывают, из чего сотканы женщины, их внутреннее устройство, то, что Папини считает опасностью.

Менендес маячит за стеной медсестер. Я успеваю заметить ее до того, как она растворится среди них. Стоя в противоположном конце коридора, показываю на нее пальцем и зову по имени. Она подходит ко мне с видом человека, желающего исправить ошибку или потребовать объяснений. Теперь все находящиеся в коридоре знают ее имя и могут воспользоваться этим, чтобы установить доверительные отношения или обращаться к ней вполголоса на правах лучшей подруги. Она внезапно и необратимо материализовалась. По моей вине. Ее имя подобно дротику, привязанному к шнурку, который я наматываю на пальцы.

— Пройдите в мой кабинет и дождитесь меня, Менендес.

— Прямо сейчас, доктор?

— Да, прямо сейчас.

Она знает, что мое распоряжение связано с ее дерзким взглядом. У нее полно дел, но она не возражает. Я смотрю, как она уходит. Пусть подождет меня в окружении моих вещей. В неписаном учебнике по стратегии любви ожидание является основой всего. А у меня будет время подумать, что сказать ей и как, каким голосом и какими жестами это выразить.

Я открываю карту возможностей, разворачиваю ее. Против своей воли я воспринимаю все всерьез. Впрочем, почему против своей воли?

Распахнуть дверь, жахнуть кулаком по столу и сказать ей: «Я тебя люблю»? Напомнить, что я доктор, и пригласить на чашечку кофе? Может ли это сработать со второй попытки? Войти, придумать на ходу какое-нибудь важное распоряжение, которое позволит ей на мгновение вернуться к любимой роли, сказать что-нибудь личное и посмотреть, готова ли она перейти к более откровенному разговору о чувствах? Или поступить как настоящий мужчина, обвинив ее в том, что она соблазняет меня? Сквозь сонм этих призрачных картин едва слышно прорывается голос Папини:

— Вы уже слышали новости, Кинтана?

— Нет.

— Вы невнимательны.

Он хочет лишиться еще одного зуба. И если не прекратит испытывать мое терпение, вполне добьется желаемого. Но сначала ему нужно чем-то поделиться со мной. Это чувствуется по его запаху. Почему людям так нравится делиться со мной секретами? Видимо, что-то с моим лицом не так.

Пока мы идем, я думаю, какие лица могли бы подтолкнуть меня к исповеди. Мужские или женские?

Менендес, должно быть, сидит, плотно сомкнув ноги, напротив моего письменного стола, или высунулась в окно, чтобы посмотреть, что же вижу я, следя за ней, или просто послушно ждет без каких-либо потаенных мыслей.

— Мне позволили снять замеры с Сисмана, — говорит Папини. — И он оказался атавистическим человеком. Правда, скрытым, но все же. Видели бы вы эту огромную голову! Ледесма остался под таким впечатлением, что приказал впредь измерять голову у всех доноров. Ну, что вы на это скажете?

— Поздравляю вас, Папини. А что будет с донорами, которые не пройдут по замерам?

— Не стоит лишать их возможности участвовать в проекте. Но мы будем знать, с кем имеем дело. Неразумно будет использовать слова примата в качестве подтверждения загробной жизни.

— С каких пор мы пытаемся это подтвердить?

— Я говорю образно, Кинтана.

— Вы хотели чего-то еще?

— Вы не знаете, где сейчас Менендес? — Внезапно он осознает свою ошибку и риски для своей челюсти. — У меня к ней чисто профессиональный интерес.

— Менендес ждет меня в моем кабинете.

Я улыбаюсь ему с видом человека, который всегда улыбается.

Я — повелитель ожидания Менендес, но, направляясь к кабинету, по-прежнему не знаю, как действовать. Затягивать ее ожидание означало бы превратить его в смертную скуку, но войти и начать мямлить — настоящий провал, почище коленопреклоненного мистера Алломби на катке. В его ситуации был хоть какой-то трагизм. В моем случае все сведется к косноязычию.

Я останавливаюсь напротив двери и вижу ее за стеклом, на котором значится мое имя. Это самая банальная преграда между влюбленным и его загадочной женщиной. Она стоит прямо, высоко подняв голову. Бьющий из коридора свет проецирует на ее лоб буквы моей фамилии. Я вхожу и закрываю за собой дверь. Меня окутывает дым сигареты. Второй за день. В обычном распорядке дня Менендес второй сигарете места нет.

— Это верх наглости, — говорит мне она. — Двадцать минут ожидания впустую, я могла бы передохнуть в своей комнате или сделать что-нибудь полезное. Вы злоупотребляете своим положением, Кинтана, как и все ваши коллеги.

Мои глаза наполняются слезами. Менендес садится в мое кресло за письменным столом и указывает на меня пальцем.

— Тряпки! Хоть кто-то спросил меня, хочу ли я в этом участвовать? Мне плевать, что вы рубите им головы. Но лгать раковым больным кажется мне…

Она пытается сказать слово «аморальным», но ошибается и произносит другое. Мне хочется поправить ее.

— Я не любительница слов, — продолжает Менендес. — Вам и вашим коллегам это хорошо известно. Впрочем, вряд ли вам известно хоть что-либо еще. Но я никогда ни на что не соглашалась, понятно вам? Если не способны этого понять, напишу заявление об уходе.

— Вы не можете уйти, Менендес. Не уходите. Прошу вас.

— С чего бы это?

— Я люблю вас, Менендес.

Я делаю несколько более короткую паузу, чем следовало бы.

— И пусть у меня не было времени узнать вас получше, хотя бы чуть-чуть, но, но если вы уйдете… Не уходите. Я хороший человек. И хочу для вас лучшего. Прошу, подумайте об этом.

— То, что вы влюблены в меня, я знаю. Ну и как это вас оправдывает? Почему вы плачете? Извольте объясниться!

Я смотрю в окно. Муравьиный круг по-прежнему безупречный. Менендес встает, потому что знает, я не стану объясняться и она слишком далеко зашла в своем воплощенном образе оскорбленной сеньориты.

— Где ваши яйца, Кинтана? — бросает она мне.

Она ищет пепельницу, чтобы затушить сигарету, не обнаруживает и выходит из кабинета, стараясь не уронить пепел. Уходит в чистоте.

Яйца. Где же их взять? Последние слова Менендес убеждают меня (она не сказала «нет»), что шанс еще есть, но пока я не пойму, что же она хотела этим сказать, какие именно яйца ей нужны, не будет ни Менендес, ни Кинтаны-самца: он просочился сквозь ее пальцы и осыпался пеплом на выходе из кабинета.

Ледесма заявляет, что эксперимент начнется в ближайшие дни. Мы поднимаем бокалы. Он говорит, что завидует донорам, ведь «их есть девятисекундная Истина». Затем он поправляет себя и заменяет «Истину» на «Полноту времен», затем «Полноту» на «Зрелище», но от заглавной буквы не отказывается. При этом он чувствует, что нужного слова не нашел. Он полагает, что, когда на них снизойдет «Благодать» (мистер Алломби повторяет это слово, подтверждая уместность его дальнейшего использования), головам потребуется некий внешний стимул, чтобы начать говорить. И добавляет, что наша задача в девять секунд Благодати — выступать раздражающим фактором. Но, чтобы не сбить настрой, мы должны задавать очень точные вопросы. Какие? Те, на которые нельзя ответить «да» или «нет». Те, ответ на которые не превышает десяти — двенадцати слов, именно столько, по расчетам, вмещается в столь короткий отрезок времени. Никаких метафорических вопросов и метафорических ответов. Никаких сложных слов, которые могут вызвать ступор у не самой сообразительной головы. Никаких вопросов со словами «Бог», «рай», «наука» и, разумеется, «голова».

Я смотрю на старшую медсестру. Она окружена мужчинами. Ее защищает то, чего о ней не знают. Но мне известно больше, чем другим. Как минимум что ее терпения хватает ровно на две сигареты. И именно поэтому она не поднимает на меня взгляда. Решив изменить тему на более занимательную и поучительную, Хихена затрагивает вопрос определений: остается ли отрубленная голова условным Хуаном или Луисом Пересом или же это только голова Хуана или Луиса Переса? Его вопрос, прямо касающийся моей сферы ответственности (я веду письменные записи по эксперименту), заставляет меня вспомнить, что ноге матери Папини достался собственный памятник с именем покойной.

Все смотрят на меня. Менендес, впервые с начала собрания, тоже. Вероятно, хочет услышать ответ, достойный моих притязаний на ее взаимность. Но мне все равно, хочет ли она этого. Она этого заслуживает. Я внезапно оказываюсь вынужден продемонстрировать остроту ума. Никто не заставляет меня доказывать наличие яиц, но всем должно быть понятно: у меня есть свое мнение и я всегда держу его под рукой, на всякий случай.

— Хуан или Луис Перес представляют собой сложный концепт, — я стараюсь сделать так, чтобы моя аргументация шла по нарастающей, — включающий в себя руки, легкие, сердце… Значительная часть Хуана или Луиса Переса заключена в этих органах. Разве мозг начинает учащенно биться, когда человек влюбляется? Или, может быть, мозг расслабляет сфинктеры, когда человеку страшно? Я призываю вас к скромности, господа. Когда мы пьем вино, мы делаем это по нашему хотению, или же это наше горло велит нам осушить бокал залпом? И, может статься, что, когда мы идем домой к матери, именно наши ноги принимают решения, посылая мозгу маршрут. Поэтому, если вас интересует мое мнение, после срабатывания гильотины Хуан или Луис Перес прекращают свое существование и остается голова, функции которой сводятся к функциям головы.

— Черт побери! — произносит Гуриан.

— Не знаю, Кинтана, не знаю, — задумчиво тянет Ледесма. — Мне бы не хотелось беседовать с чьей-нибудь печенью. Я предпочитаю думать, что Хуан или Луис Перес целиком или почти целиком остаются в своей голове.

— Иначе и быть не может, — поддакивает Папини.

Мы заводим спор, задавать ли вопросы до или после обезглавливания. Хотим ли мы повлиять на ответ? Некоторые благоразумно предпочитают этого не делать. Ледесма прикрывает глаза. Он сторонник посмертного опроса. По его словам, так ответы будут более прозрачными. Мистер Алломби не понимает сказанного, и кто-то из нас берет на себя труд перевести ему все.

— Если наши вопросы заставят донора подозревать, что ему перережут горло, — продолжает Ледесма, — он почувствует себя обманутым, и его охватит паника, а там недалеко и до расслабления сфинктеров, о которых говорил доктор Кинтана. В таких условиях Благодати не почувствуешь. Кроме того, сеньоры, будьте благоразумны: нам ни к чему, чтобы люди раскаялись в своем решении в последнюю минуту. Это ваша добыча.

— Не нужно никаких вопросов, — предлагает Гуриан. — Пусть головы говорят все, что им вздумается.

Его предложение звучит заманчиво, и мы защищаем его от нападок со стороны Ледесмы и мистера Алломби. Хотя тело и болезнь тела принадлежат пациентам, именно мы всегда должны копаться в их внутренностях. И если все заканчивается плохо, то виноваты мы, а если хорошо — то на то воля Господня.

Поэтому присутствовать, не участвуя напрямую, — мечта любого врача.

К концу спора Ледесма уступает нам, но оставляет за собой право задавать вопросы, если сочтет это уместным. Директор, который напоминает о своем праве, выглядит столь жалко, что мы начинаем терять к нему уважение.

— Вопрос закрыт, — подытоживает Ледесма. — Теперь можно перейти к объявлению трех наших коллег, получивших прибавку к жалованью за наибольшее число доноров. Менендес, передайте мне список.

Никто не предупреждал, что результаты нашей работы будут оглашены публично да еще и столь неловким образом. О прибавке к жалованью речи тоже не велось. Пот льется у нас по спине до самых ягодиц. Если бы не трусы на его пути, он стек бы дальше до ступней, и через какое-то время мы все плавали бы в луже. Некоторые из нас вскоре лишатся своего кабинета. Другие переберутся в кабинет побольше, подальше от гноя и малярии.

На первом месте оказывается врач с родинкой на подбородке, мы встречаем его недоуменными аплодисментами людей, которые ничего не знают о награждаемом, даже его фамилии, заглушаемой бурными аплодисментами.

Хихена скромно занимает второе место, продемонстрировав свою эффективность, но не замарав себя при этом приторным ароматом победы.

— По третьему месту у нас ничья, — произносит Ледесма. — Я говорю слово «ничья» не потому, что речь идет о конкуренции — надеюсь, это понятно, — просто у нас двое коллег с одним и тем же числом доноров, а в бюджете есть средства только на три прибавки к зарплате.

Я предпочел бы оказаться на четвертом месте, лучшем для проигравших. Ледесма говорит, что третье место разделили мы с Папини. Он поздравляет нас с тем, что мы «плечом к плечу ринулись в эту битву». Так и говорит.

У нас есть еще два дня, чтобы найти новых доноров. Папини уже прикидывает пятнадцать отвратительных способов, чтобы захомутать больше раковых больных, чем я. Я смотрю на Менендес и посвящаю ей полтора десятка яиц моего будущего успеха. Ее любовь нужно завоевывать мужскими поступками. Столь недооцененным тестостероном.

Пациенты снова становятся безликим числом: в этом нет ничего необычного, но здесь на горизонте появляется еще и премия. У меня уже есть пять доноров. Шестая, женщина, разражается смехом. На седьмой заход я пытаюсь утешить донора и кладу руку ему на голову, в результате чего моя ладонь оказывается в напомаженных волосах. Девятый донор оказывается непростым: не успев подписать согласие, он падает в обморок. Я привожу его в чувство нашатырем, не выпуская бумаги из рук, радуясь, что меня никто не видит.

Ледесма бросает таблицу на свой письменный стол и спрашивает Папини, что это за донор, имени которого нет в списке пациентов. Я заговорщически смотрю на мистера Алломби. Мы с ним ни о чем не сговаривались, но такой взгляд, если использовать его время от времени, позволяет создать из ничего крепкие дружеские отношения.

— Это Маурисио Альбано Руис, сеньор, — отвечает Папини. — Помните, я рассказывал вам о братьях Маурисио?

— Нет.

— Это тот, который занимается кинематографом. На прошлой неделе он приехал в лечебницу навестить меня. И знаете что? Он сказал мне, что на самом деле на экране нет никакого движения. Это все обман. Фотографии. Понимаете? Как в гироскопе! А сколько фотографий в секунду нужно, чтобы движение казалось плавным и естественным? Ваши ставки? Что скажете? А вы, Алломби?

— Меня это не интересует, — произносит мистер Алломби.

— Ну сколько?

— Не знаю, — озадаченно отвечает мистер Алломби. — Порядка ста, наверное.

— Никто не знает сколько! В этом-то и проблема. Маурисио попытался найти точное число, чтобы запатентовать его в Аргентине. Он экспериментирует уже несколько лет. Похоже, что в США или во Франции уже нашли это число, но скрывают его. И самое поразительное и волнующее в этом, на мой взгляд, то, что в поисках тайного числа Маурисио растратил все свое время.

— О чем это вы, Папини?

— У него действительно заканчивается время. Он так разочарован, что хочет умереть. И попросил у меня поучаствовать в эксперименте.

— Я ценю вашу преданность делу. Но прямо вижу, как этот ваш Маурисио, надеясь прослыть эксцентричным чудаком и соблазнить очередную девушку на какой-нибудь вечеринке, рассказывает всем о нашем эксперименте, потребовавшем от нас огромного труда. Нет, Папини. Пока что сеньор Маурисио останется при своей голове, а вы — при своей.

Папини находит шутку Ледесмы крайне смешной и уступает мне победу. Прибавка к зарплате за двенадцать доноров против одиннадцати, за вычетом Маурисио.

— Впрочем, господин Альбано Руис уже знает об эксперименте, — вставляю я, — и может рассказать о нем в любом случае. Особенно в случае отказа.

— Вот, именно такого подхода я жду от своих сотрудников! — восклицает Ледесма.

— Благодарю вас.

— Утвердите его голову, прошу вас! — произносит Папини. — Я не претендую на прибавку к жалованью доктора Кинтаны.

Дух Папини закален поражением. Еще несколько провалов — и он может превратиться в заслуживающего уважения человека. Он еще не джентльмен, но уже настоящий герой. Мистер Алломби закрывает собрание и говорит, что голову Маурисио примут только в обмен на существенное денежное вознаграждение. Не стоит облегчать жизнь высшему обществу.

Менендес вручает мне жалованье в конверте. Основным изменением в наших отношениях стало то, что она перешла от раздражения к абсолютному безразличию. Следующей ступенью должна стать любовь.

Сколько слов мы говорим за год? Это никому не интересно, а мне — и подавно, но странно, что этих сведений нет в Британской энциклопедии. Возможно, все дело в том, что мы слушаем друг друга невнимательно. А ведь со временем единственное, что остается от человека, — это его слова, исковерканные и неполные, мерило интереса окружающих. Но с этими бедолагами все иначе. Мы выслушаем наших доноров внимательнейшим образом.

Ледесма в бабочке цветов аргентинского флага эмоционально произносит торжественную речь, делая паузы и краткие экскурсы в историю вопроса. На стульях — удивительная забота — лежат бумажки с нашими именами. Мы не знаем, производилась ли рассадка в случайном порядке или по важности каждого из нас. Менендес стоит в нескольких шагах от машины.

Первым донором будет Эльза, пятидесятидвухлетняя домохозяйка, рак поджелудочной железы, бездетная вдова. Я записываю ее в основоположники: когда эксперимент войдет в анналы истории, мы сможем вспомнить о нашей Эльзе-первопроходчице. Ледесма предлагает ей руку, чтобы усадить ее в машину.

— Как вы себя чувствуете?

Он активирует механизм, не закончив вопроса. Она не ощущает удара.

— Более-менее, — монотонно отвечает голова. — Потолок очень низкий.

Так проходят первые две секунды. Ледесма отвечает: «Вы полагаете?», на что уходит следующее мгновение, больше от головы комментариев не следует. Переход из одного состояния в другое столь стремителен, что в ее голове еще остается что-то эльзовое. Вечность не волнуют низкие потолки. Это хорошая фраза, чтобы подумать над ней какое-то время, сыграть в адвоката дьявола, главного защитника приверженности любому великому делу.

Входит следующий пациент, новое имя.

— Не волнуйтесь, — говорит ему Ледесма и активирует нож.

— Что вы сделали с моей шеей? — спрашивает голова.

— Ничего.

— Не думаю, — заканчивает разговор голова.

Гуриан напоминает всем о том, что мы договорились не задавать вопросов. Ледесма запускает третьего донора, усаживает его и молча дергает за рычаг.

Лицо головы искажается гримасой боли. Рот раскрывается и, используя воздух, нагнетаемый машиной, кричит девять секунд подряд. Один из коллег падает в обморок. На счете от одного до девяти его лицо стремительно белеет, и он бесшумно валится на пол, даже не опрокинув стула. У нас уходит какое-то время на то, чтобы привести его в чувство. Ледесма предлагает ему выйти подышать, но он мужественно отказывается и садится на место.

Входит следующий донор. Это девушка лет двадцати. Я задаюсь вопросом, кто занимается телами, скапливающимися в подвале. Папини любит полапать за грудь старушек, потерявших сознание. Что помешает ему сделать то же самое впоследствии с телом этой девочки, когда его никто не будет видеть? Впрочем, если бы он был способен на поступок, Менендес уже была бы его женщиной. Он не способен.

— Можно задать вам один вопрос? — спрашивает девушка.

— Разумеется, — отвечает Ледесма.

— Донорство происходит после смерти, ведь так?

— Конечно, — кивает Ледесма, — присаживайтесь вот сюда.

Девушка хочет добавить что-то еще, но мистер Алломби дергает за рычаг.

— Дайте воды, — произносит голова.

Если считать каждый такой ответ откровением, выходит, что Вселенная во всей своей полноте не очень-то отличается от здесь и сейчас. Быть может, мы слишком долго смотрим на мир материальный и наш взгляд не может перестроиться и воспринимать предметы, не имеющие формы, веса и своего срока: привычка тесным обручем сдавливает наши головы, даже когда мы переходим в мир иной.

Как бы то ни было, это разочарование космических масштабов. Впрочем, разум и научная честность подсказывают, что провал кроется в самом ожидании откровения. В любом случае у нас еще есть время — мы можем, не отменяя эксперимент, поставить другие задачи. Перед следующим донором расступятся воды, и кто-то уверует, а кто-то — нет.

Ледесма чувствует в нас пораженческие настроения. Сам он весь мокрый от пота. Но машину рано выкидывать на свалку. Выводы можно будет делать при наличии большего числа голов. Мистер Алломби предлагает остановиться и перекусить. Не удержавшись, я встаю первым, и все смотрят на меня. Кто-то думает, что меня подгоняет желание съесть сэндвич, и тоже пускает слюну, но сидя на своем месте. Другие полагают, что мне тяжело морально и я хочу убежать подальше от эксперимента. Я замедляюсь, чтобы не вызывать дополнительных подозрений. И в этой своей неспешности вижу, как мистер Алломби берет Менендес под руку, словно и не было ничего в Ледовом дворце и она согласна обо всем забыть и начать с нуля. Он ведет ее к выходу. Они беседуют о чем-то, чего нельзя расслышать. Я спешу вперед.

— Я подумаю, сеньор Алломби, — говорит Менендес.

— Спасибо.

Они улыбаются.

Понятно! Мне хочется прищелкнуть пальцами от досады. Пока я бьюсь, чтобы доказать ей, непонятно зачем, наличие у меня стальных яиц, ее жизнь продолжается. Враг не дремлет и пристреливается, чтобы повторно предложить ей руку и сердце, но уже не на публике, среди танцующих и катающихся, а в коридоре, который Менендес знает как свои пять пальцев, где она чувствует себя комфортно и почти невидима.

Я бы взял вот этот шнурок, видишь его? И привязал бы твой язык к нёбному язычку, нёбный язычок — к желудку, а желудок — к матке, чтобы, когда ты надумаешь сказать «да», вырвать из тебя все внутренности.

Мой рот забит сыром и ветчиной. Если я открою его, не будет видно даже зубов. Я ем, как грязный бродяга в ночлежке для иммигрантов, вынашивающий преступление против тех, кто приютил его на земле обетованной. Перемалываю пищу, как человек со стальными челюстями, примат, в которого я намерен превратиться.

Ледесма играет монетой: прокатывает ее между пальцами, подбрасывает вверх и ловит на лету, даже не глядя. Мои коллеги в восхищении. Какой же ловкий у нас директор, и нос не задирает! Стоит исчезнуть субординации, и начинаются вольности. Они пробиваются через трещину малых страстей (разговоры об азартных играх и семейных перипетиях и какие-то комментарии о фехтовании, которые отпускает Гуриан), всем кажется, что нужно быть с шефом на короткой ноге, чтобы завоевать расположение начальства. Дружеские подмигивания. Все это выглядит столь наивно, что хочется ударить их по лицу. Кинтана, этот практичный и отстраненный типчик, этот неопределившийся чинуша, заканчивается здесь и сейчас. Чего я ждал? Что все уладится само собой? Удачного случая? Магии любви? Я подхожу к Ледесме, не вытерев рта, и точным движением руки, ведомой моим (так называемым) духом, перехватываю монетку в воздухе. Мне нужно поговорить с ним прямо сейчас, наедине.

Он хочет посмотреть, как я это сделаю. Я получил добро, но доверия еще не завоевал. Мы отправляемся на поиски следующего донора. Он один из тех, кто находится в здравом уме и памяти, что видно по чистой одежде. Я не увожу его в сторону, подальше от остальных и не предлагаю ему присесть. Сообщаю, что донорство будет прижизненным, а его смерть лечебница возьмет на себя. Что его голова будет отделена от тела безболезненно или со значительно меньшими болевыми ощущениями, чем при раке, а за последующие девять секунд он переживет нечто столь насыщенное, что они покажутся ему вечностью. И эта растяжимость внутреннего времени позволит ему, в обмен на наш подарок, рассказать нам, что он чувствует, чтобы использовать его откровения (на меньшее мы не рассчитываем) для улучшения жизни на этом свете. Я использую выспренние слова, он слушает, сложив на груди руки. Наступает секундная пауза, и, пока Ледесма спрашивает себя, зачем он разрешил мне это сделать, донор вытягивает шею, став немного выше, и произносит: «Почему бы и нет?»

Сидя в машине, донор чувствует себя абсолютно спокойно, потому что перед ним стоит высшая цель. Ледесма расхваливает мои ум и бесстрашие. Ты слышишь это, Менендес?

— Как вы, должно быть, помните, — говорит Ледесма, изначально я предлагал не раскрывать донору сути эксперимента. И, поскольку мне никто не возражал, — он поднимает указательный палец, — мы начали эксперимент именно в этом ключе, получив на выходе неопределенные результаты. Однако доктор Кинтана, вовлеченность которого в эксперимент нельзя не отметить, поразмыслив, предложил новый подход, который нам предстоит опробовать в ближайшие минуты. Расскажите им, коллега.

Это «коллега» стоит нескольких зарплат, но я чувствую себя как ребенок, которого заставляют сыграть на пианино или прочитать стишок дальним родственникам. И настраиваюсь на мой самый звучный голос.

— Если донор не знает, что его ожидает, все его внимание сосредотачивается на непонятных вещах, которые происходят с его шеей, он не может думать о высоком.

— Сложность заключается в том, чтобы преподнести информацию аккуратно и в то же время с достоинством, — уточняет Ледесма.

— Тоже мне сложность… — фыркает Папини. — Мы делаем это каждый день. Взять хотя бы «Сыворотку Берда».

— Это не одно и то же, — не соглашается Ледесма. — Попробуйте попросить у человека его голову, посмотрим, что из этого выйдет. Какие слова нужно сказать, чтобы не причинить донору боль, которая затмит светлое состояние его разума? Для этого нужны действительно холодный ум и истинное научное призвание, иначе вы будете блеять, как размазня. Видели бы вы, как ловко доктор Кинтана справился с этой задачей. Вот вы, что вы об этом думаете, благородный дон?

— Доктор Кинтана поступил как настоящий гаучо[4], сказав мне правду, — отвечает донор, — такое нельзя не оценить. И я ничего не боюсь.

— Поаплодируем сеньору донору, — выкрикивает Хихена.

Мы аплодируем. Я вижу смущенные лица. Они полагают, что у меня нет сердца? Я чувствительнее всех вас, но это не поможет мне завоевать Менендес, а вот взяв быка за рога, думаю, добьюсь своей цели: она аплодирует до конца и останавливается последней.

— Внимание! — говорит Ледесма и опускает рычаг.

— Есть те, кого нет, — произносит голова, полуприкрыв веки.

Это начало всего. Печать, которая ясно показывает, кто такой Кинтана. Подходящая фраза для фестиваля гипотез. И хотя некоторые пытаются доказать, что она ничего не значит (я бы поступил точно так же, если бы на кону не стояла моя новая предприимчивая ипостась), чудо происходит. Мистер Алломби едва сдерживается, чтобы не захлопать в ладоши подобно восторженной крестьянке. Ледесма бьет по машине и кричит: «Вот так-то!», вдыхая оптимизм в массы. Будь у нас шляпы, мы бросали бы их в воздух.

— Эту фразу можно истолковать двумя способами, — произносит Папини. — В первом случае, с его точки зрения, мы не существуем. Иными словами, мы, разыгрывающие перед ним представление, принадлежим времени, а он уже находится в вечности, поэтому мы для него невидимы. Во втором случае он видит то, чего не можем видеть мы, и это присутствовало здесь с нами в течение девяти секунд.

— Проверить существование «этого», если говорить вашими словами, не представляется возможным, — говорит Гуриан, — поэтому я предложил бы выбрать другое направление, прежде чем дискуссия зайдет в тупик.

— Давайте не будем городить огород, — предлагает Ледесма.

— Есть еще одна, третья, возможность, — продолжает Папини. — В его вневременном восприятии он видит то, чем мы были, чем мы являемся, чем будем и даже чем могли бы быть, все возможные варианты. Глядя на вас, — он показывает на мистера Алломби, — он видит хозяина лечебницы, священника или уличную девку на окраинах Лондона, и число возможных Алломби так велико, что вы, с точки зрения донора, перестаете существовать.

— Что вы такое говорите? — возмущается мистер Алломби.

— Доктор Папини выражается образно, — успокаивает его Ледесма.

— Я говорю, что на словах донора можно построить гипотезу, — отвечает Папини. — Кто-нибудь ведет записи?

Он хочет заставить меня записывать его словоблудие. Занять мои руки. Позлить меня.

— Суть гипотезы в том, что мы есть, потому что мы не являемся всем тем, чем могли бы быть. Иными словами, сеньор директор, бытие основывается на отсутствии вариативности; можно сказать, что мы существуем в плане ошибки и благодаря ей.

Это его точные слова.

— Поаккуратнее, сеньоры, — говорит Ледесма. — Давайте сначала соберем данные, а потом уже определим границы анализа.

— Сначала границы, — парирует Папини, — а потом уже данные.

— Не думаю, — отвечает Ледесма.

— Данные, — произносит мистер Алломби. — А доктор Кинтана будет говорить с донорами everyday, говоря им одному за другим правду.

Я один? Со всеми донорами? Хихена встает, чтобы пропустить меня, Менендес открывает мне дверь, а Гуриан показывает на меня пальцем.

— Посмотрим, как сработает ваша магия, Кинтана, — произносит он.

Я хочу запомнить нас такими: мы лежим на траве, наши брюки расстегнуты, рубашка прикрывает живот и срам. Наши руки и ноги не слушаются нас, перейдя на сторону алкоголя. Гуриан вытаскивает челюсть, чтобы почистить ее от остатков мяса, и внезапно бросается на четвереньках вперед, влекомый охотничьим азартом: его челюсть хватает жука и возвращается в рот. Еще вина, чтобы избавиться от привкуса насекомого. Горчит? Ледесма зачитывает в голос фразы, собранные за смену.

Донор номер восемь: «Добро пожаловать».

Донор номер девять: «Как во сне».

Донор номер десять: (нет данных).

Донор номер одиннадцать: (нет данных).

Донор номер двенадцать: «Пресвятая Дева Луханская».

Донор номер тринадцать: «Не любит меня».

Донор номер четырнадцать: «Дети могут жить долго».

Донор номер пятнадцать: «У нее нет ни носа, ни глаз, но есть рот».

Донор номер шестнадцать: (нет данных).

Донор номер семнадцать: «Дания».

Менендес пошла спать. Пусть отдыхает. По приказу директора она весь день провела в моем кабинете, слушая, как я сто раз говорю правду донорам. Она увидела, что я настоящий кабальеро, в высшей степени интеллектуальный человек с богатейшим словарным запасом и жалостливым сердцем: каждому донору я дарил игрушечную лягушку, чтобы перезвон ее колокольчика сопровождал его до самого конца.

Но из всех ощущений дня в память мне врезается лимонный аромат, которым сочится Папини, сидящий в нескольких метрах от меня: он вырывает бумаги у Ледесмы и продолжает читать.

Донор номер восемнадцать: «Прикоснитесь ко мне».

Донор номер девятнадцать: «Он — тот, кто видит и дышит».

Донор номер двадцать: «Победила Аргентина».

Донор номер двадцать один: (нет данных).

Донор номер двадцать два: «Дать жизнь монстру».

Донор номер двадцать три: «Спасибо».

Я громко говорю, что фразы слишком коротки для анализа. Затем встаю на колени и излагаю свое видение вопроса. Несколько машин поставлены в круг. Доноры видят друг друга. Гильотины активируются последовательно каждые девять секунд. Каждая голова продолжает фразу предыдущей головы, заканчивая предложения и абзацы. Строфы, по выражению Хихены. Текст, который оправдает все затраченные средства и силы нашей команды.

Врач с родинкой отвечает, что для реализации моей задумки нам потребуется гораздо больше доноров и что так мы быстро исчерпаем запасы раковых больных в стране. Я отвечаю, что рак не единственная болезнь, которую можно лечить несуществующей сывороткой.

Ледесма заявляет, что мысль о группе голов, произносящих осмысленную речь, делает его почти счастливым. Говорит, что работа в группе благотворна, поскольку не оставляет места эгоизму, и, если бы все аргентинцы договорились между собой, мы стали бы самой могущественной страной в мире. Не пустили бы к себе всякий сброд из Южной Европы. Крутили бы сигары из кожи наших индейцев. Создали бы новый тип христианства, основанный на ценностях Пампы и сельском быте. Вымели бы поганой метлой понаехавшую из Бразилии негритянскую заразу. Застолбили бы за собой Уругвай как задворки Аргентины. Утопили бы провинциальное Чили в Тихом океане.

Выпучив глаза, он замолкает. Затем благодарит нас за то, что мы смогли переступить через свои воспитание и ценности во имя науки. И предлагает поаплодировать мне, потому что с завтрашнего дня вся лечебница будет работать над тем, как превратить мою идею в реальность.

В минуту просветления, принесенного ветром, дующим в лицо мне и всем остальным, я думаю о Сильвии (хотя уже не так много), о том, что Менендес станет моей по праву и со всеобщего одобрения, о том, что доноры так или иначе все равно умрут, и о том, что нужно следить, чтобы взгляд мой оставался усталым и тяжелым, дабы никто не догадался, как легко мне это далось.

4

Обо мне заговорили. Мое имя то и дело всплывает в обыденных разговорах, проскальзывает в комментариях о необычном тембре моего голоса, двусмысленных инсинуациях медсестер и завистливых сравнениях коллег. Я преломляюсь в этих гранях в бесчисленном множестве Кинтан, чтобы ты, Менендес, могла сделать свой выбор.

За любовью и ее плодами чувствуется ловушка: отказаться от права делать, что тебе хочется, забыть про капризы, отдать ухо, плечо, грудь, всего себя со всеми потрохами, подписав любовный контракт, зная, что любить всегда немыслимо. Этот компромисс станет моей платой за возможность схватить тебя за горло и терзать твое тело бесконечными проникновениями.

Небольшое ботаническое отступление: островок Томпсона на Огненной Земле — единственное место в мире, где произрастает комемадре, необычное растение с игольчатыми листьями, чей растительный сок дает жизнь (механизм перехода из одного царства в другое изучен не до конца) микроскопическим личинкам-матрифагам. Эти личинки пожирают растение, полностью обезвоживая его. Иссохшие останки растения рассыпаются и удобряют собой почву, после чего процесс начинается сначала.

Если извлечь из растения личинки в лабораторных условиях, оно продолжит расти, пока не обрушится под собственной тяжестью и не погибнет, не в силах воспроизвестись.

Личинки же могут спокойно существовать в жидкой среде или впадать в спячку на неопределенно долгий период времени, превращаясь в черный порошок.

Некоторые фермеры Новой Земли начали высаживать комемадре, чтобы бороться с вредителями. Установлено, что крысы обожают это растение, но, съев его, умирают за несколько дней, обгладываемые личинками изнутри до костей.

На этом ботаническое отступление заканчивается. Я показываю Ледесме пробирку с личинками-матрифагами. Но не собираюсь рассказывать ему ни о том, как узнал об их существовании, ни о нелепой случайности, по которой они попали ко мне в руки. Не хочу сообщать что-либо о своей жизни за пределами лечебницы.

Я понижаю голос. И говорю ему, что кладовая в подвале по-прежнему полна. Нам необходимо придумать, как опустошить ее. Печь? Огонь дает много дыма и запаха, он выдаст нас. Прямо так и говорю. Гораздо гигиеничнее было бы ввести в тела личинки и заставить трупы исчезнуть без следа.

Впрочем, это значительно дороже. Знакомый, который поставляет мне их, несет немало расходов. Ледесма обнимает меня. Он шепчет, что мистер Алломби оплатит каждый цент. Я придерживаю его объятия: отпущу его, когда сам этого захочу.

Разъяренный Маурисио Альбано Руис врывается в кабинет Ледесмы и спрашивает, на каком основании дату его донорства перенесли на более поздний срок. Он разрывает наши объятия. И требует деньги, которые оплатил в срок, все до одной купюры.

Аргентинскую аристократию подводит короткое генеалогическое древо. Участие в войне против роялистов или дедушка, присутствовавший при подписании конституции страны, — ничто против многовековой истории европейских родовых замков. Поэтому многие аристократические семьи отрекаются, как это ни парадоксально, от отечественной истории и предпочитают связывать себя с далекими предками по ту сторону океана. У них неважная память: Эдинбург — это не Англия. Да, они унаследовали какой-нибудь комод ручной работы, сделанный в Нидерландах, с аллегорической резьбой по дереву, которой они не понимают, и гербами, в которых они разбираются и того меньше, но им не удалось перенять ни пристрастия к соколиной охоте, ни изысканности манер. Они довольствуются призовой коровой в Сельском обществе, зевают в Жокей-клубе и, подобно рядовому обывателю, приходят в ярость от чужой непунктуальности.

Ледесма объясняет, что планы изменились и что рядом с первой машиной в подвале будут установлены другие. Но Маурисио не хочет смотреть на них. Он оплатил смерть в одиночестве и не намерен строить фразы с кучкой полуграмотной черни, оскверняя священный для него миг.

Мы призываем его к спокойствию. Он угрожает нам полной оглаской эксперимента до мельчайших подробностей через друзей в известной столичной газете «Капиталь». Мы отвечаем, что нам нечего скрывать.

Он снова кричит. Шум доносится до ушей мистера Алломби, тот заходит в кабинет, здоровается с Маурисио за руку и предлагает ему покончить со всем немедленно. Его ведущий врач доктор Папини снимет мерки с его головы и приведет в действие машину. Я зафиксирую его слова.

Ледесма берет меня за пиджак. Он приказывает мне, чтобы я шел вместе с Папини, ни в коем случае не помогал ему и после обезглавливания предложил ему подать заявление об уходе.

Потянув за этот шнурок, я открою ему дверь к безработице, а за другой — перекрою дорогу к Менендес. Я должен дать понять Папини, что по его вине в кабинете Ледесмы произошел настоящий скандал, что он поставил эксперимент под удар, доверившись экстравагантному самоубийце. Я знаю, как сообщить ему неприятную новость: дистанция в метр, улыбка «все не так плохо, как кажется», скупые движения.

Этот напыщенный болван ждет меня снаружи. Идея выстроить машины кругом принадлежит мне, но устройство единого рычага для всех гильотин придумано Гурианом. Я вижу рычаг в полумраке в центре зала. Папини достает свое антропометрическое насекомое, раздвигает его лапы. Он еще не ведает, что это его последняя ночь в лечебнице.

— Правильная обезьяна ленива, Кинтана. Вы знаете, сколько атавистических людей я обнаружил среди доноров? Мне пришлось засесть за книги, дабы убедиться, что я не ошибаюсь. Большая их часть была несовершенным промежуточным звеном, как бы помесью между ними и нами. Нельзя изучать собаку, применяя к ней физические параметры волка.

Он устал. И уже не враг мне или, по крайней мере, не хочет им быть. Возможно, его любовь к Менендес не перенесла потери зуба, и он благодарен мне за эту проверку чувств. Поэтому старается не замечать, что я не слушаю его.

Он пытается делать все тщательно. Это его первый раз. Ищет идеальную машину для Маурисио, но мы не знаем, с какой из них начинается активация. На всякий случай протирает все машины рукавом пиджака.

— Мой брат Маурисио ждет в коридоре, — говорит Маурисио, когда мы открываем ему дверь. — Могу я пригласить его войти?

Я спрашиваю его, с какой целью.

— Хочу, чтобы он присутствовал, — отвечает Маурисио. — Это мое последнее желание.

Я объясняю ему, что традиция последнего желания имела своей целью снять груз с совести родственников и солдат расстрельной команды, сейчас же в ней нет необходимости, так как здесь царят абсолютные стерильность и чистота научного эксперимента. Я прошу его проститься прямо сейчас.

— Передайте ему от меня самые теплые пожелания, — произносит Маурисио.

Измерив его, Папини предлагает ему сесть и, прежде чем закрыть машину, крепко пожимает ему руку. Маурисио разглядывает грязь на рукаве его пиджака. Папини отходит и опускает рычаг. Первой срабатывает гильотина, стоящая напротив Маурисио, и он мгновенно считает, сколько времени остается до активации его собственной: шестьдесят три секунды. Лязгает второй нож, сработавший точно в свое время. Кажется, что третий и четвертый ножи выстреливают быстрее, поскольку по залу еще гуляет эхо от предыдущих срабатываний. Они дрожью отзываются в теле Маурисио, который крутит головой и видит, как приближается его очередь.

— Остановите их, пожалуйста, — произносит он.

В его просьбе нет ничего невозможного, если не терять головы. Но мы мешкаем до срабатывания следующего лезвия. У нас остается всего тринадцать-четырнадцать секунд, чтобы забыть о том, что мы профессионалы, и совершить мужской поступок, достойный настоящего гаучо. Меня передергивает от этого сравнения: мое милосердие сравнивается с милосердием перемазанного в навозе вшивого гаучо, который бросает соль за плечо, чтобы отвести беду. Я говорю Маурисио, что это невозможно.

Я предлагаю проводить Папини к выходу. Жаль, что он воспринял новость об увольнении так спокойно. По мне, лучше было бы, чтобы он подрался с Ледесмой или оттаскал Менендес по полу, извозив ее в грязи и заставив беспомощно махать руками и ногами, чтобы я проявил геройство. Он уже попрощался с Гурманом, пожелавшим ему удачи на новом месте, и Хихеной, посоветовавшим ему не опускать руки. О Менендес ничего не спросил и, возможно, не столкнется с ней до самого выхода. Явное невезение, как и в случае с его первой и последней головами, которые не сказали ни слова.

В дверях я жму его руку. Высвободив ее, он с удивлением смотрит на металлическую лягушку в своей ладони.

— А ведь все так хорошо начиналось, да, Кинтана? — говорит он, разглядывая ее.

Я соглашаюсь. Не вижу причин спорить.

Сегодня, выбираясь из своей трещины, муравьи не выстраиваются в какую-то определенную геометрическую фигуру, они просто расползаются по стене, как обычные насекомые, коими и являются.

Тела в подвале обратились в прах. Мистер Алломби придерживает меня за пиджак, чтобы я мог заглянуть в яму, не свалившись. Мне приходит в голову четыре или пять способов поменяться с ним местами и невзначай разжать руку. У меня чудесное настроение.

Осталось два дня до последовательного обезглавливания. Гурман и Хихена полагают, что на выходе мы получим скорее поэзию, чем прозу, что обусловлено предсказуемой фрагментарностью высказываний. Многозначность пифии, абстрактные существительные, глаголы в неопределенной форме, не позволяющие понять, кто или что предпринимает то или иное действие. Словарный запас большинства доноров не превышает ста слов, предлогов и артиклей, куда уж тут без поэзии. По крайней мере, говорит Ледесма, можно не бояться иронии, которая весьма затрудняет понимание. Хихена поджимает губы и, выдав «ну-у-у-у», призванное смягчить его несогласие, заявляет, что ирония не является исключительным достоянием грамотных людей и что ее нередко можно услышать, например, в сельских кабаках, где немало любителей раздавать уничижительные клички. Дескать, они легко могут сказать о худощавой женщине «Смотри, какая корова» и тому подобное.

Мы больше ничего не узнаем о словах, которые могли бы произнести головы, об обрывках фраз, которые приоткрыли бы нам завесу иного мира.

Домик садовника загорелся в третий раз. Подгоняемый ветром, огонь перекидывается на близлежащие деревья. Затем искра с одной из горящих веток выстреливает в сторону регистратуры на входе в лечебницу, подпалив стопку историй болезни. Всеобщие замешательство и паника дают огню время разгореться и переброситься на деревянные стены. Пламя стрелой пробегает по стене и окаймляет дверь мужского туалета, в котором находится мистер Алломби. Нам еще кажется, что огонь можно утихомирить. Единственным фактором страха становится ужас хозяина лечебницы, который растет в геометрической прогрессии. Мистер Алломби кричит как животное. Не знаю, какое именно. Просто животное. Он так сильно колотит в дверь, что раскалывает ее. Должно быть, его руки все в крови.

Ледесма потирает подбородок и думает, какие распоряжения отдать. Хихена подходит к горящей двери и дергает за ручку. Новый ожог ложится на его старые, идеально прямые шрамы.

Мы стоим не вмешиваясь (это дело младшего персонала, говорит Гуриан) и видим мистера Алломби. Он идет, обхватив обгорелую голову руками, его брови дымятся, ладони смочены водой, стекающей по рукавам пиджака.

В холл входит Менендес с ведром воды. Она колеблется: вылить ли его на мистера Алломби, чтобы умерить его боль, или на стену, чтобы не дать пожару охватить всю лечебницу.

Чрезмерная нерешительность для старшей медсестры. Я смотрю на раскаленную кладку, которая вот-вот рухнет на голову мистеру Алломби. Затем подскакиваю к нему, хватаю его за ноги и оттаскиваю к выходу, под восхищенные возгласы присутствующих, угадывающих мой героический поступок среди дыма и криков.

Вода Менендес запоздало проливается на пол. Она не умерила боль мистера Алломби и не помешала огню овладеть зданием, зато помогла Ледесме поскользнуться и упасть лицом вниз, пропав из виду.

Хорошие манеры испаряются без следа. Какой-то пациент срывает с руки катетер и отбрасывает подставку капельницы, чтобы перекрыть проход и первым добраться до выхода. Гуриан, срезая углы, с каменным лицом несется вперед.

Я прикуриваю сигарету от пламени на стене. Это самый красивый театральный жест в моей жизни. Я совершаю его не ради зрителей, только для себя. Мертвенно бледная Менендес сидит на корточках. Дым мешает ей заметить меня. Я зову ее по имени, двигая сигаретой из стороны в сторону: красный огонек — единственное, что она может видеть.

Она окликает меня «доктор» и идет на мой голос, пока я не подхватываю ее за руку и не обнимаю за шею. Наклоняю ее вперед и прошу согнуть ноги в коленях. Надо, чтобы она шла быстрее. Чтобы она дышала. Чтобы смотрела на меня искоса, думая, сколько времени потеряла, прежде чем встретиться со мной. Чтобы путалась, спотыкаясь о собственные ноги. Чтобы не могла скрыть, что принадлежит мне.

Я вытаскиваю ее на улицу, на поле, окружающее лечебницу. Ее туфли и передник перемазаны грязью. А что же лицо? Окунаю ее в грязь, чтобы освежить. Поднимаю. Веду дальше. Увожу, ради ее же блага, подальше от чужих глаз.

Мы уже далеко. Мои пальцы отпечатались на ее шее. Она может дышать ночным воздухом. Как и все медсестры, она верит, что ночной воздух отличается от дневного. Она благодарна мне.

Я показываю ей на развязавшийся шнурок на ботинке. Не могу больше идти: если наступлю на шнурки, упаду. Исполненная нерушимой любви, Менендес встает голыми коленями на землю и начинает завязывать мне шнурки.

2009

1

Буэнос-Айрес, 2009 год

Я читаю черновик диссертации, посвященной моей жизни и творчеству. Ее автор — некая сеньорита Линда Картер из Йельского университета. В сопроводительном письме Линда сообщает, что она родилась и училась в Балтиморе, в возрасте пятнадцати лет попала в летний лагерь для людей, страдающих ожирением, и что песни про яблочный пирог пробуждают в ней дух патриотизма. Она полная тезка актрисы из «Чудо-женщины»[5] и от этого чувствует себя одновременно популярной и замаранной. Хочет сменить имя, чтобы ее жизнь перестала быть похожей на трансляцию прямого эфира из семидесятых. «Я жертва омонимии», — утверждает она.

Вот коротко, что она пишет обо мне: у меня на одной из рук четыре пальца, пятый утрачен. От рождения данное тело и необычной формы голова, которая обошлась мне в кругленькую сумму. При этом один копенгагенский музей предлагает мне в два раза больше за право мумифицировать меня и выставлять напоказ для широкой публики после моей смерти. Две датские ассоциации по защите прав человека подали на музей в суд за то, что он поощряет «восприятие человеческого тела как товара». Объединение лесбиянок устроило сидячую забастовку у входа в музей в поддержку моего права назначить цену за свое тело, как за любой другой арт-объект.

По мнению сеньориты Картер, это то, из чего соткана моя внешняя оболочка, слава, обрисовывающая мой силуэт, своего рода корсет. Прямо так и пишет. Она утверждает, что я последовательно увеличиваю свой вклад в искусство, и не удивится, если в среднесрочной перспективе мое имя станет нарицательным. В подтверждение тому оперирует фактами и приводит статистические данные: число интернет-сайтов, количество билетов, проданных на ретроспективу в Милане, биржевые котировки.

Восемь глав ее исследования, больше двух третей от всего текста, посвящено моему совместному с Лусио Лаватом творчеству. Последним упоминанием о нем стала недавняя жестокая и бездарная статья из «Нью-Йорк тайме», в которой Лавата представили как постаревшую версию меня «без цели и без будущего на рынке искусства». Оскорбленная Линда написала целых пять страниц опровержения, подкрепив свою аргументацию в защиту Лавата доводами разума и любви.

У меня возникает желание посмотреть, как сейчас выглядит лицо Лусио. Я захожу в интернет, но на первых страницах вижу только старые фотографии двух-, трехлетней давности, из свежего есть только его рисунки и несколько картин (похоже, он опять вернулся к станковой живописи). Искомое обнаружилось на личной страничке Линды Картер на фотографиях с ее последнего дня рождения, где постаревший Лусио в праздничном колпаке обнимает ее за плечи. Мы по-прежнему очень похожи.

Присланный мне экземпляр диссертации переплетен в кожзам. Я внимательно рассматриваю обложку, прежде чем продолжить чтение. Общий тон текста сдержанный, исключение составляет лишь первое примечание, в котором Линда убежденно и с жаром утверждает, что я распланировал свою жизнь как произведение искусства с самого начала и до конца, не ошибившись ни в чем, и олицетворяю собой кульминацию (или конец, из текста это не ясно) истории авангардизма. Продвигаясь по тексту, я обнаруживаю, что все дальнейшие авторские примечания к научной работе Линды Картер столь же сумасбродны. В зависимости от перепадов ее ученого настроения я становлюсь «художником бинарности», «плодом культуры капитала», спасителем искусства и воплощенным отрицанием искусства.

От того, чтобы выкинуть диссертацию в мусорную корзину, меня удерживает прикрепленный на ее обратной стороне конверт с письмом, которое написано Лусио Лаватом, в нем он просит меня не только не делать этого, но и, напротив, подумать о том, чтобы по возможности помочь Линде.

Представляю себе, сколько бы времени у меня заняло написать такое длинное письмо от руки.

2

Дорогая Линда, во второй главе ты пишешь, что мое отрочество «было типичным для ребенка из семьи среднего класса из Буэнос-Айреса и включало непременные уроки фортепиано и ограничения на просмотр телевизора». Эта фраза удивительно точна и говорит о глубоком знании тобой социальной и культурной панорамы Аргентины тех лет, по-видимому приобретенном на этапе подготовки к написанию работы. Но отсылки к танго и футболу обесценивают остальную часть главы, их нужно убрать.

Высылаю тебе дополнительную информацию.

Мне только что исполнилось семнадцать, и я чувствую себя так, словно у меня на лбу гигантскими буквами из советских плакатов вытатуировано «ПРЕЗИРАЙТЕ МЕНЯ». У меня кудрявая шевелюра и сто двадцать килограммов веса, семьдесят из которых соответствуют моему внутреннему «я» (в этом возрасте люди склонны верить в такие вещи), а пятьдесят — чистый жир. У меня такой живот, что, когда я сажусь, мне нужно поддерживать его коленями, чтобы не упасть лицом вперед. Моя грудь сделала бы честь любой нормальной девушке, если бы не полоска молодых волос посередине. Ноя — мужчина, я — отвратительный жирдяй.

Мир унижает меня, и любому достаточно просто встать рядом со мной, чтобы казаться красавцем, но это еще не значит, что я с этим смирился. Другие жирдяи завоевывают людскую любовь при помощи различных ухищрений. Они учатся выслушивать чужие проблемы, помогают на экзаменах, ходят перекусить с девочками. Я презираю всех и позволяю презирать себя, не прилагая к этому никаких усилий: я ни с кем не разговариваю, нахожусь вне зачета в половом дебюте, не ношу футболок с надписями. Если кто-то сравнивает меня со свиньей, тюленем или китом, поднимаю бровь, как Бетт Дейвис[6], и делаю безразличное выражение лица, давая понять, что никто и ничто не могут меня обидеть.

Мои папа и мама платят за мои килограммы, не подозревая об этом. Каждый день я ворую у них немного денег, чтобы съесть два шоколадных бисквита на входе в школу, бутерброд с мясом на перемене и дюжину пирожков и три порции пиццы по дороге домой в разных пиццериях, чтобы не привлекать внимания соседей по району. Все это я съедаю до обеда. К ночи поглощаемой еды становится еще больше. Перед сном я запираюсь в туалете, притворяясь, что мастурбирую, чтобы папа и мама не беспокоили меня, и приканчиваю полкило сгущенки. С каждым днем я все больше боюсь, что мой собственный живот придушит меня во сне. Я сплю беспокойно, но держу свои страхи при себе.

В ящике моего письменного стола я храню своих питомцев. Вот хомяк, которого мне купили шесть лет назад и который прожил всего два дня. Он плавает в банке с формалином. Иногда я подталкиваю его кончиком карандаша и смотрю, как он крутится. Вот сушеная черепаха по имени Райт, которую забыли на балконе под палящим солнцем. Я храню ее в коробке и заглядываю туда время от времени. Может статься, что ее смерть — не более чем летаргический сон и когда-нибудь она проснется и потребует салата. (Она все еще у меня. Лусио в шутку предлагал выставить ее в «Гуггенхайме».) Кроме того, у меня есть два живых попугайчика, которые прыгают из ящика ко мне в руки каждый раз, когда я открываю его. Когда они умрут, я выкину их в мусорное ведро: хомяк в формалине и засушенная черепаха — трогательно, а четыре трупа — это уже целое кладбище, явный перебор.

В свои неполные восемнадцать я заболеваю и оказываюсь на постельном режиме. Надеюсь, что это изменит мою жизнь к лучшему, и представляю себе, как мои одноклассники приходят ко мне, исхудавшему от болезни, чтобы помочь бороться за мое выздоровление. Этого не происходит. У меня корь, заразная и оскорбительно детская болезнь. Никто меня не навещает. Папа и мама пользуются этой возможностью, чтобы окружить меня беспрестанными заботой и любовью.

К моменту выздоровления я становлюсь другим, таким же толстым, но уже не ищущим одиночества. Выбиваю у себя на лбу маленькими буквами татуировку «ПОСМОТРИТЕ НА МЕНЯ», надеясь, что кто-то подойдет поближе, чтобы прочитать эту надпись, и можно будет поцеловать его. Я рассказываю своим одноклассникам, что толстая грудь деформирует соски, и показываю им, как именно, соревнуюсь с девочками за звание «самые изогнутые ресницы школы» и громко поправляю тех, кто не выучил урок.

Результатом этого становится беспросветное одиночество и бесконечный внутренний монолог, не прерываемый никем, пока наконец другой голос, тоже мой, но более внятный, не говорит мне, что рано или поздно придется дать жизнь монстру.

В этом возрасте, дорогая Линда Картер, «я против остальных» было лишь кажущейся антитезой, которая стремительно несла меня по наклонной к антитезе «я против самого себя». Способность разрешить последнюю и стать другом или сообщником самого себя должна была (в это я тоже верил) существенно отличить меня от остальных представителей нашего вида. Я хотел стать человеком без противоречий, чтобы высветить через призму своего душевного равновесия внутреннюю борьбу всех остальных.

Но на пути к обретению внутреннего единства стояли мой вес, мое душевное одиночество и моя жажда любви.

С весом я борюсь, преодолевая скептицизм, при помощи диет, но хватает меня ровно на одну неделю: стоит появиться новой куриной «Мэриланд Суприм», и я иду на попятную. Одиночество, как мне представляется, — это прямое следствие моего избыточного веса. Что же до любви, то о ней я думаю отдельными кадрами или эпизодами: могу представить себе первый поцелуй, пять минут отпуска, победу в несложном споре, но не постоянство и скуку присутствия каждый день рядом одного и того же человека.

Кто подарит мне мой первый раз, кто сочтет меня привлекательным? Кто захочет исследовать со мной мир ожирения? Где найти такого человека? Школа отпадает, бары и дискотеки — тоже, на вечеринки меня никто не зовет. Я смотрю на подростковую социальную жизнь из кресла в последнем ряду. Что же мне делать? Примеров на телевидении — нет, только в комедиях. Ухищрения сверстников мне не подходят: они годятся только для рынка физически нормальных людей. И мне страшно отрабатывать свои подкаты на незнакомцах: если кто-то из них окажется слишком нервным, я вполне могу закончить свои дни где-нибудь в придорожной канаве. Интересно, есть ли какой-нибудь способ намекнуть на взаимность без лишних слов и признаний?

Все говорят: «Чтобы добиться секса, надо продемонстрировать свою доступность». Вот так легко и просто. Но какую доступность демонстрировать в моем случае? Новая татуировка у меня на лбу гласит «ПРИКОСНИТЕСЬ КО МНЕ», а потом, более мелким шрифтом — «ПОЖАЛУЙСТА». Я готов заняться сексом со всей страной и подозреваю, что всю страну от меня тошнит. Какие еще остаются варианты, кроме платной любви? Вооружившись сгущенкой и ручкой, я запираюсь в туалете и внимательно знакомлюсь с разделом на странице пятьдесят девять. Спустя два часа стою, дрожа, у дверей здания где-то в Реколете, зажав в руках пятьдесят песо. В объявлении сказано «от двадцати песо», но уверен, они бессовестно врут.

Я вхожу в комнату с кожаными креслами. Седой мужчина предлагает мне сесть, молча осматривает меня и протягивает первую сигарету в моей жизни, я отказываюсь. Он просит у меня деньги, отсчитывает сдачу в тридцать песо и хлопает по плечу. «Выбирай, что тебе нравится». Он открывает дверь. В ожидании возможных вариантов размышляю, по какому критерию выбирать, каких предпочтений от меня ждут, но когда они выходят, все мысли вылетают у меня из головы и я замираю, исполненный первобытной страсти: передо мной четверо красивых мужчин, сплошные грудные и икроножные мышцы… И перед ними я, один из тех людей, чей спутник все время словно задается вопросом, как же он мог так вляпаться… У троих из них на лице мгновенно появляется гримаса отвращения. В нерешительности я внимательно смотрю на четвертого, самого худого и немного сутулого: в противоположность моим ожиданиям он, похоже, жаждет нашей встречи, отделился от остальных и шагнул ко мне. Его зовут Себастьян. Глядя на него, я вспоминаю об одной старой семейной фотографии.

Кто-то говорит: «Фото на память». Со мной. Мне пять лет. Все встают и собираются вокруг стоящего в центре стола сладкого пирога, стараясь занять лучшее место в кадре, соответствующее положению в иерархии семьи. Есть большая разница — оказаться рядом с дедушкой или на краю, вместе с троюродными племянниками и каким-нибудь дурно пахнущим родственником. Люди на фотографии выстраиваются в клин: в самом центре — старики; чуть подальше — родители, отчаянно пытающиеся выглядеть богаче, чем на самом деле; за ними старшие отпрыски и малыши, с некоторым преобладанием последних; потом менее успешные дети, из тех, что получают плохие оценки в школе или готовы потерять девственность с таксистом; родные дяди и тети со своими спутниками жизни и, наконец, на самом краю чьи-то женихи и подруги. Все поднимают бокалы. Это историческое фото для семьи, потому что на нем она вся, целиком, без остатка. Нужно заказать и разослать по копии этой фотографии, чем и занимаются жены дядей. Дома открываются конверты из фотоателье. Каждый боится увидеть сбившуюся прическу или что-нибудь в этом роде, но вот чего никто не ожидает, так это лицезреть рядом с дедушкой, стоящим с высоко поднятым бокалом в руке, соседку в черных очках, которую знают только хозяева дома, да и те общаются с ней через общую знакомую.

Подобно соседке на этой фотографии, Себастьян невольно взрывает изнутри стоящую передо мной группу мужчин. Меня влекут к нему не бледный цвет его кожи, не узкая грудная клетка и не кривые ноги, меня влечет желание, которого я не ожидал увидеть в его взгляде.

Его комната расположена в глубине коридора. Пока мы идем туда, Себастьян вешается на меня, запустив руку мне в штаны, и лихорадочно трется, тыкаясь столь беспорядочно, что мне хочется остановить его и рассказать ему что и как. Это — секс, понимаешь? Это входит вот сюда, сейчас задержи дыхание, а это — вот сюда. Я принимаю решение с этого самого момента (и всю последующую жизнь) вести себя так, словно все знаю. Открыв дверь, я уже чувствую себя экспертом.

Мы закончили, и Себастьян, чья кожа кажется слишком зеленой для человека, отряхивает сбитые докрасна об пол коленки и говорит мне (он настоящий романтик), что давно ждал появления клиента своей мечты, искал его в других и нашел во мне.

Он хочет, чтобы мы всегда были вместе, и моя внешность не оставляет мне шанса изменить ему. Ну и конечно же, я влюблюсь в него за два-три дня. Он просит прощения за то, что взял с меня деньги, и предлагает мне вторую в моей жизни сигарету, которую я закуриваю. Сам он тем временем ищет что-то в кармане.

Затем протягивает мне два кулака и просит выбрать один. Я в своей новой всезнающей ипостаси выбираю оба. Он открывает ладони и показывает мне свой подарок: две чуть ржавые металлические лягушки размером с грецкий орех. Если надавить пальцем на их заднюю часть, они подпрыгивают и внутри них звенит колокольчик. Его тонкий звон не прекращается, даже когда они падают на пол, и помогает отыскать их. Себастьян говорит, что это игрушки для слепых детей.

Лягушек подарил ему его дедушка Сесар, сказав, что со временем они превратятся в настоящий антиквариат. Восьмилетнему ребенку сложно понять, что такое антиквариат. Себастьяну почудился в этом какой-то подвох. Возможно, его семья скрывает от него наследственное заболевание, от которого он должен вскорости ослепнуть, или хочет, чтобы он ослеп, и лягушки каким-то образом должны лишить его зрения.

Он ни с кем не поделился этим. И решил держать лягушек подальше, а также как можно меньше напрягать глаза, чтобы уберечься от беды. Избегал окон. На улице прикрывал глаза руками. Заметив эти перемены, дедушка Сесар решил сводить его к окулисту. На приеме Себастьян сидел плотно зажмурив глаза, чтобы доктор не светил в них фонариком. Никто не смог убедить Себастьяна открыть их, и ему поставили диагноз «светобоязнь».

И вот уже семья запрещает ему подходить к окнам. Он чувствует, что его любят и о нем заботятся больше, чем раньше. Из-за недостаточного использования глаза Себастьяна, как и металлические лягушки, превращаются в антиквариат.

Я возвращаюсь домой с новыми знаниями о сексе и с жаждой повторить полученный опыт. Подарок держу на письменном столе. Оказывается, неподвижные механические игрушки пугают моих попугайчиков.

Мы встречаемся в его квартире по ночам. Себастьян старается не выходить днем, а когда выходит, надевает очень темные очки. Он живет в офисном здании шестидесятых: отделанный деревом холл, распахнутые до поздней ночи двери, лампы дневного света, единственные лампы, которые не вредят его глазам, и уставший от этого мира старичок на стойке, который курит, откинув голову на обшитую бархатом табличку с составленными бакелитовыми буквами названиями компаний.

Высокой культурой Себастьян не интересуется. Она не кажется ему особенно высокой, скорее, стоящей на каблуках. На все, что бы я ему ни показал, у него находится нейтрально-равнодушный ответ. Стремление познакомить его с моим миром на время угасает, но каждый раз мне удается найти новый предмет для разговора, который в большей степени отвечает его чувствам и воображению, и он наконец улыбается.

Я привожу его домой к родителям, говорю, что это мой друг, и мы безрассудно уединяемся в туалете. Мои родители никак не комментируют этот эпизод, но неделю спустя мать во время завтрака показывает на меня пальцем и говорит: «Я знаю, что ты делаешь в туалете со сгущенкой».

Если ты, Линда, хочешь хорошо поужинать с друзьями, лучшим моим советом тебе будет ни в коем случае не рассказывать им, насколько изменили твое мировоззрение отношения с любовником из рабочего класса, с которым ты познакомилась неделю назад в месте, которое и назвать-то нельзя. Не нужно этого делать.

Как и предсказывал мне Себастьян, я влюбился в него за три дня; любовь настолько ударила мне в голову, что она стала пустой, как старушечьи шлепанцы, и я додумался потребовать, чтобы он сменил свою работу на более гигиеничную. Я сказал ему, что моногамия, как все искусственные концепты, — вещь строго необходимая, поскольку человек придумывает только то, что ему действительно нужно. Мой афоризм обескуражил его.

Он ответил, что любит меня, потому что считает, что я не могу изменить ему, и не любит меня (он повторяет еще раз: не любит), потому что я способен требовать от него такое. Ему очень грустно. Если я не смогу принять всех нюансов наших отношений и попытаюсь перестроить их, все кончится. Я уступаю перед лицом этой угрозы. Но, хотя решаю молчать и верить, что он переменится, он уже ждет, что я разлюблю его.

Днем мы курим в холле его здания, слушая старого администратора, который без фантазии и без интереса рассуждает о будущем. Я дарю Себастьяну рисунок уха этого человека. По прошествии лет он смог бы продать его за немалые деньги, но он очень несобран и теряет его вместе с портретами, которые я, снова став гением или полугением, рисую только для него.

В своей работе Линда Картер анализирует происхождение моего гения при помощи сравнительных таблиц и весовых характеристик черепной коробки.

Я даю маме дневник. «Пожалуйста, придите сегодня на собрание, чтобы обсудить поведение вашего сына». Мое поведение по меркам шестилетнего ребенка безупречно. Я — само очарование. Старушки треплют меня за щечки.

Мама отправляется на собрание, настроенная на скандал. Она берет меня с собой, чтобы я видел, как она меня любит. Учительница переходит прямо к делу: она обвиняет маму в том, что та делает за меня домашнее задание по рисованию. Это замечательное проявление любви, уточняет она, но это расхолаживает ребенка. Вот только мама никогда не делает за меня задания. Нужно разобраться, в чем дело.

Учительница открывает ящик письменного стола и достает мой альбом. Она говорит, что дети моего возраста рисуют в особой примитивной манере, в одной плоскости, произвольно проводя линии и злоупотребляя гипертрофированными формами. Затем она раскрывает альбом на последней странице, где карандашом нарисована рука, и в полной уверенности, что уличила меня в обмане, победоносно смотрит на нас.

Теперь мама уже на стороне учительницы, и они обе, словно сговорившиеся сестры, ожидают моих объяснений. Я не понимаю, чего от меня хотят. Спрашиваю их, почему им не нравится мой рисунок. Мама вздыхает в отчаянии. «Кто нарисовал это за тебя?» — спрашивает учительница. Я прошу карандаш и за три минуты повторяю рисунок на новом листе бумаги.

Одаренный ребенок — отвратительное явление. Его талант измеряется его ненормальностью, его отрешенностью от окружающего мира.

После каждого обследования мне дарят электроды, я коллекционирую их, складывая один на другой в уголке моей комнаты, пока их не набирается целая куча. К тому моменту, когда я осознаю, насколько бесполезна, скучна и до абсурдности трагична сложившаяся ситуация, группа специалистов приходит к выводу, что правое полушарие моего мозга активнее левого, что обусловливает особое развитие визуально пространственного восприятия и объясняет мой талант рисовальщика.

Один из специалистов, одетый в поло «Lacoste», говорит мне: «Для вас, юноша, главное — научиться отделять зерна от плевел. Настоящие гении не склонны к зазнайству. Не нужно задирать своих друзей по школе и унижать учителей. И не забывайте о том, что от гения у вас только правая половина мозга. Позаботьтесь, чтобы левое полушарие вело себя пристойно».

За исключением этого локального дара и некоей предрасположенности к устной и письменной речи, я совершенно обычный ребенок с проблемами в математике и сложностями с концентрацией. На протяжении трех месяцев меня просят рисовать руки, цилиндры (я делаю их прозрачными, чтобы они смогли разглядеть заключенного внутри муравья), всю мускулатуру человеческого тела, угадывающуюся под кожей. Все это происходит под покровом тайны при молчаливом согласии школьного руководства и моих родителей. Не думаю, что шестилетний ребенок может быть готов к такой таинственности. Я не готов.

Никто не говорит мне, что не так с моей головой, и я начинаю думать, что у меня рак. Ученые просят меня нарисовать рак. Я выполняю их пожелание и рисую свое лицо с приоткрытой дверцей во лбу, за которой виднеется мозг, составленный из сот, подобно улью, и в каждой соте сидит по пчеле, откармливающей своих личинок. «Почему ты нарисовал себя улыбающимся?» — спрашивают они меня. «Это не я улыбаюсь, — поясняю я. — Это рак». Я показываю им, что они видят не весь рисунок. Если посмотреть лист на просвет, его обратная и лицевая сторона образуют одну картину. На обороте нарисовано лицо в поперечном срезе с полностью обнаженным мозговым ульем. Две пчелы крутят своими лапками два крошечных барабана, связанных веревочками с уголками моих губ. Натягивая их, они заставляют меня улыбаться.

Мне нужно найти какое-то применение. Директор школы полагает, что лучше всего будет рассказать обо мне миру по телевидению. Ученые отвечают, что это полная чушь, если, конечно, мои родители не хотят превратить меня в цирковую обезьянку и свести с ума. Они предлагают устроить своего рода научное турне, чтобы подвергнуть меня еще более комплексным исследованиям «при поддержке мирового научного сообщества». Мама выступает за второй вариант, «если я не против»; папа считает, что она слишком демократична. По его мнению, следует объединить оба варианта и заявить в новостях о моем научном турне, чтобы открыть мне, как он говорит, все двери. Такое решение, по его словам, нельзя доверять шестилетнему ребенку.

Перед первой «международной» сессией я отправляюсь на интервью к Сильвио Сольдану[7]. Он называет меня «юным примером для Аргентины будущего». За камерами стоят папа, мама и ученые, они делают мне какие-то знаки, но я почти ничего не вижу за Сольданом. Их образ настолько размыт, что они кажутся еще одной аргентинской семьей, которая смотрит меня в прямом эфире на Девятом канале. Мне в голову приходит мысль, что никто не любит юных дарований в жилетке от «Dior».

В ходе четвертой сессии я соревнуюсь с малышом-аутистом из Канады, который делает то же, что и я, но при этом он весь в соплях и с абсолютно потерянным взглядом. Его идиотизм выгодно оттеняет его талант. Он все время вскидывается, словно стряхивая с себя канареечные перья, и может фотографически воспроизводить все, что увидит.

Нас усаживают на сцене друг за другом напротив репродукции знаменитого «Мертвого Христа» Мантеньи в необычном ракурсе. Мне объясняют, что я должен рисовать в точности то же самое, что и канадец, глядя в его работу через плечо. И поскольку он не совершает ошибок (мне говорят, что это неопровержимый факт), моя копия его копии должна выйти такой же совершенной, как оригинал, без искажений.

Ученый в поло «Lacoste» отводит меня в сторону и говорит: «В сложной ситуации, юноша, настроение разгоняется от нуля до ста, от белого к черному, от непроходимой глупости до кокаинового озарения… Так вот, в вашем случае я рекомендую вам сделать над собой усилие и постараться поймать золотую середину».

Из всех возможных вариантов победы над канадцем меня озаряет половой. Через десять минут наступает подходящий момент. Малыш хочет в туалет. Это видно по тому, как он теребит гениталии засунутой в штаны ладонью. Я предлагаю проводить его.

Ученый в «Lacoste» говорит мне: «Поаккуратнее с ним, юноша. Откройте ему дверь, дождитесь, пока он пописает, помойте ему руки, вытрите их и возвращайтесь с ним за ручку. Мы вам очень признательны».

Я вхожу с аутистом в туалет, запираюсь с ним там, заставляю его снять штаны, одной рукой прижимаю его голову к стене, а другой засовываю палец ему в зад. Когда мы возвращаемся на сцену, это совсем другой ребенок, чуть менее аутистичный и гораздо менее талантливый. От пояса книзу его Христос искривляется, штрих идет слабый, к ступням рисунок становится совсем неприглядным и напоминает обычные детские каракули. Ему дают закончить, после чего родители уводят его. Ученые выставляют мой рисунок, рисунок канадца и репродукцию Мантеньи на мольберте. Сольдан объявляет на камеру: «Победила Аргентина!»

Мы прощаемся с учеными и операторами и уходим. Папа хочет вставить мою копию Мантеньи в рамку. Мама против и аргументирует это тем, что она не будет сочетаться с другими работами и тем, что мы не верим в Бога. Спор прерывает известие о том, что мой рисунок исчез. Вновь он появится только после моего знакомства с Лусио Лаватом.

Поначалу мне приятно считать себя чудо-ребенком. Потом каким-то необъяснимо простым образом, соответствующим моему возрасту, я понимаю, что чудо не может быть долгим. Сколько длятся благодать или кара Господня, прежде чем превратиться в обыденность? На сколько хватает манны небесной? Дети могут жить долго, чудо — нет. Мои рисунки становятся все более путаными и предсказуемыми. Первым это замечает Сольдан, который видит, что медийный сюжет исчерпал себя. Стану ли я когда-нибудь рисовать лучше? Сойду ли с ума? Нет. Он прощается со мной по телефону, благодарит и желает успехов в будущем. С учеными обратного пути нет, я как тот ребенок, которого заставляют играть на пианино. Мы мучаемся вместе.

Снова возвращаются электроды: на голове, на груди, на руках. Мне зябко на сцене (это небольшой подиум, но мне он кажется гигантским), я полураздет, и мне стыдно. Ученый в «Lacoste» говорит мне: «Это наша последняя встреча, юноша. Считайте ее венцом наших усилий по вашей интеграции в общество, которое не терпит инакости».

Из Канады приходит предложение о приеме в школу для одаренных детей, но компенсируется только половина стоимости обучения. Какое-то рекламное агентство предлагает мне приличные деньги за то, чтобы я проиллюстрировал рекламные материалы по электробритвам, но отец отказывает им. «Пришло время снова стать обычным ребенком, понимаешь?» На следующий год меня переводят в другую школу. «Если не будешь болтать, заведешь себе много друзей», — говорит мама. Они не пытаются деликатничать.

Ко мне приходит ученый в поло «Lacoste». Он отводит меня на кухню и садится на стол. «На вашу долю, юноша, выпал удивительный опыт. Но вас ждет еще более удивительное приключение: полноценное счастливое детство. Вы увидите, как со временем превратитесь в обычного ребенка. Каждого из нас волнует исключительно своя задница, и если у вас она будет чище, чем у других, люди начнут злиться, понимаете?»

По всей видимости, между подавленностью и гипокальциемией существует прямая связь. Большинство детей об этом не знает, но стоит им поддаться унынию, как нехватка кальция оставляет их рот пустым. Зубы раскачиваются, десны размякают, и вот невинная попытка откусить кусок персика приводит к первой прорехе. Ребенок перестает улыбаться, грустнеет, уровень кальция в его организме снижается еще больше, и за первым зубом следуют остальные. Молочные зубы выпали у меня одновременно, а на появление коренных ушли годы. Меня заставляют есть измельченную пищу. Кашу. Мои кости становятся хрупкими, стоит кому-то дотронуться до меня, и они превращаются в порошок. Я забываю о том, что такое бутерброд. Быть человеком — значит иметь возможность жевать. Пока я жду своей очереди стать человеком, меня отправляют заниматься фортепиано, но результаты оказываются очень посредственные. Видимо, я использую не ту половину мозга.

Мне дают какие-то таблетки для повышения аппетита. У меня прорезаются коренные зубы, разрывая десны. Я начинаю толстеть, наращивая мясо на костях. В первые месяцы жир распределяется неравномерно: от колена книзу я выгляжу жалко, от колена кверху я похож на свинью. Но зато могу жевать.

Я продолжаю есть, и к восемнадцати годам во мне уже достаточно места для четверых и для монстра, которого я планирую взрастить, но не для любви. Старая основательная мебель любви не помещается в моей гостиной.

Себастьян не хочет воспринимать историю моего детства всерьез: я пытаюсь представить все как трагедию, а он делает из этого водевиль и хохочет в голос. Я рассказываю ее дважды, и оба раза он реагирует одинаково.

Мои родители дарят мне поездку в Мендосу, чтобы я спокойно поразмыслил в летнее время о своем университетском будущем. К выделенной мне небольшой сумме добавляются еще процентов сорок, вытащенных в три приема из родительских бумажников, после чего родители только чудом не увольняют нашу домработницу. Я предлагаю Себастьяну проветриться и попробовать, если он этого захочет, прелести проституции в сельской местности.

Когда человек с длинными пальцами трогает какую-нибудь вещь, кажется, что он обслюнявил ее. Это относится и к Себастьяну. Стоит ему увидеть на моем лице, что я все еще люблю его, и он нежно отстраняет меня своими пальцами. За время нашей поездки такое происходит дважды или трижды. Он останавливает свой выбор на первом попавшемся отеле, всего две звезды. Прежде чем уснуть, просит меня всегда хранить его металлических лягушек. На следующий день будит меня новостью о том, что мы участвуем в велогонке.

Себастьян уже на пятисотметровой отметке и заходит в поворот. Я заканчиваю первые сто метров. Меня успокаивает только то, что он не видит моего позора и как я отдираю велосипед от своей задницы.

Некоторое время я наблюдаю за зрителями. Какая на них одежда. Какие лица у тех, кто поставил на то, что я первым сойду с дистанции.

Затем к финишу приходят победители гонки, на шею которых сразу бросаются их девушки и матери. После наступает волнующий финиш моральных победителей, тех, кто участвует в гонке вопреки старости или увечью, вроде недостающей ноги. Себастьяна нет ни среди первых, ни среди последних. Он так и не доехал до финиша и не появился в отеле.

Я сажусь на автобус до Буэнос-Айреса и возвращаюсь раньше срока, не предупредив никого об этом. Иду к нему домой. Администратор, не отрываясь от старого разбитого приемника, по которому транслируют повтор футбольного матча, и не глядя на меня, дает мне ключи. Свет в квартире отключен. Из вещей Себастьяна осталось только несколько футболок.

Живу здесь десять дней, дожидаясь его, пока не кончается время моего отдыха. Потом отдаю ключи администратору и возвращаюсь домой к родителям, которых не настораживают ни отсутствие загара, ни завиральные истории о счастливом путешествии.

Я еще несколько раз навожу справки о нем, но безрезультатно. В последний мой заход администратор кивает мне на бархатную табличку с арендаторами: в квартире Себастьяна теперь центр похудания.

Давящие тоска и печаль наталкивают меня на мысль о диете. Я прошу у родителей денег и начинаю регулярно приносить им распечатку с электронных весов, подтверждая сброшенные килограммы. На первые двадцать у меня уходит три месяца. Тело подростка справляется с переменами: моя кожа еще эластична, печень и почки разрушены не полностью, и за счет долгосрочного и системного изменения структуры питания мне удается избавиться от прыщей и обвисшей груди и даже обозначить при помощи упражнений ка кое-то подобие торса.

Я записываюсь на курсы изящных искусств, чтобы овладеть нужным мне словарем, познакомиться с нюансами рынка и достичь гарантированно удовлетворительного результата. Когда я сбрасываю еще десять килограммов, мои товарищи узнают во мне чудо-ребенка, которого показывали по телевизору, и понимают, за счет чего мне так легко удается усваивать материал и впечатлять преподавателей. Они стараются сблизиться со мной, чтобы понять, какую выгоду из этого можно извлечь, и, после того как я теряю в общей сложности пятьдесят килограммов, начинают находить меня привлекательным.

В то время, Линда, я считал, что в каждом из моих пальцев есть пропорциональная частичка меня.

3

Нужно убрать слова «основу его будущего таланта» и восемь страниц, посвященных моему конфликту с Дэмиеном Хёрстом. Они ставят меня в неудобное положение и совершенно неуместны в твоей работе.

Хотя пекинский бигмак отличается по вкусу от торонтского или лиссабонского, путешественники все равно верят в существование некоего универсального рецепта, способного вернуть их домой за два укуса. «Макдоналдс» кормится с этой веры. И я хочу делать так же. К своим двадцати двум годам, будучи молодым художником, уже признанным государством, я осознаю, что те двери, о которых говорил мой отец, открывают не маленькие галереи, не сарафанное радио, не конкурсы и не стипендии, а имя. Мой план заключается в том, чтобы вытатуировать его на лбу у широкой публики, какую игнорирует мирок искусства, заставить его пустить корни в массовой культуре и так достучаться до своего реального покупателя. Нет человека, которого не волновала бы этическая сторона образа. Благообразные сеньоры, разглядывая очередную задницу на обложке журнала, жалуются на чрезмерную вульгарность; юристы в суде спорят о законности использования фотографий в качестве доказательства; дети, открыв анатомический атлас, с жаром обсуждают уродства, которые видят в книге. Мое первое произведение должно взывать к чужим чувствам пошлости и стыда. Нацистский или антинацистский перформанс, когда бьют настоящего еврея. Закольцованная трансляция того, как увечат гениталии какой-нибудь африканки, проецируемая на стены муниципальной клиники.

Давно затихший уверенный голос из детства вдруг напоминает мне, что пришло время дать жизнь монстру.

Мне рассказывают о нем за ужином. Это именно то, что мне нужно: прекрасный малыш с двумя головами. Первая из них растет на шее, как у всех людей. Вторая болтается позади первой, у нее нет ни носа, ни глаз, но есть рот, небольшой и четко очерченный, с зачатками зубов. Удалить ее невозможно, то ли потому, что мозг занимает оба черепа, то ли потому, что у ребенка два мозга, то ли потому, что это два ребенка. Точного ответа никто не знает.

Его малодушная мать предусмотрительно умерла во время родов. Это произошло пятнадцать дней назад, сам малыш при этом пышет здоровьем. Его отец таскает новорожденного по новостным каналам и утренним передачам как неоспоримое свидетельство милосердия Божьего. Мне рассказывают, что во всех школах страны школьники играют друге другом, привязывая вторую голову. Кто-то объясняет правила игры.

Это моя удача, мой монстр на самом пике своей медийной славы. Я звоню отцу и говорю, что мое первое произведение будет посвящено им троим. Денег не предлагаю. В одной фразе соединяю слова «искусство» и «социальная интеграция». Кроме того, этот славный человек помнит меня по телепередачам. Он и его ребенок в моем полном распоряжении.

Родители, Линда, склонны изводить своих детей самыми дикими требованиями. Этот ждал, что в его ребенке будет не один, а целых два человека. Как ты, наверное, знаешь, его мечта осуществилась несколько лет назад: одинокий рот заговорил, и на редкость разумно. Удивлен, что ты не включила этот эпизод в свою работу. Отправлю тебе запись.

Я нахожу нам помещение, стараясь успеть, пока славу нашего ребенка не затмят другие монстры. Хозяйка галереи освобождает пространство под телекамеры. Публика делится на простой люд, который хочет увидеть двухголового ребенка, и завсегдатаев таких мероприятий, стремящихся попасть на выставку в числе первых. Университетские преподаватели, известные актеры, жены предпринимателей и ремесленники с Площади Франции соединились в едином порыве, чтобы дать мне частичку мирской славы, сгрудились у стекла, отделяющего их от моего произведения.

По ту сторону стекла находится отец ребенка, лежащий на животе на кровати. Его малыш спит рядом с ним. Их головы соединяются в той точке, где берет свое начало вторая голова, кажется, что ее удалили и заменили отцовской. Кровать начинает распадаться на две половины, затем тело отца падает в яму, а его голова остается прикрепленной к телу сына.

Секрет прост: ребенка усыпили газом, а его вторую голову накрыли силиконовой копией лица и тела его отца. Линда Картер забыла написать об этом или же не знала, как все было сделано, но указала, ссылаясь на свежие новости, что исходные видеозаписи перформанса недавно ушли на аукционе «Сотбис» за кругленькую сумму. Она также пишет: «Это смещение смыслов, соединение мозга отца и ребенка может истолковываться как пуповинная связь».

Фотограф ставит меня между ребенком и отцом. Они смотрят вперед, а я — налево, где между журналистами и публикой разворачивается спор о недопустимости использования ребенка, границах дозволенного и жестокости. Чуть позже дискуссия переходит на личности, и кто-то порывается набить мне морду, в результате чего вместо боковой колонки в приложении «Культура» получаю полразворота в разделе «Происшествия».

Я перевожу взгляд с одного лица на другое, оценивая градус скандала, и вдруг наталкиваюсь на собственную физиономию. Воцаряется тишина. Некоторые думают, что появление Лусио Лавата — часть перформанса. Мы выглядим одинаково: рост, форма головы, нос и зубы, но при этом у нас нет ни капли общей крови.

Едва мы встретились взглядом, Лусио стал мне что-то говорить, но услышал я его лишь сейчас, после удачной шутки о провале. Я в замешательстве. Возможно, я сам предложил тему для разговора. Когда Лусио произносит своим звонким голосом слово «провал», какая-то женщина в зеленых перчатках из толпы поджимает челюсть и пристально смотрит мне в глаза.

Не так давно в одном из своих интервью Лусио сказал, что когда он увидел во мне свое отражение, то не почувствовал ничего нового, потому что в моем лице не было ничего такого, чего бы он не видел раньше. Но это просто игра слов, и я не верю ему. Скажи ему это, Линда.

Мысль переспать с Лусио сводит меня с ума. Не знаю, что чувствует он сам. Мне сложно толковать его жесты. Мне он кажется моей куклой с красивыми ногами и срывающимся голосом. Вероятно, он чувствует себя неловко. После перформанса Лусио приглашает меня к себе домой. Я отказываюсь от запланированного ужина с отцом ребенка и галеристкой и иду с ним.

Он живет в здании с полукруглыми балконами, построенном в пятидесятых годах XX века. Мы поднимаемся в лифте вместе с женщиной в зеленых перчатках, которую я видел среди зрителей. Женщина поздравляет меня с перформансом. Лусио едет молча, опустив голову.

Он распахивает дверь в большую, квадратной формы гостиную. Посередине нее навалена куча метровой высоты, сделанная из чего-то, на первый взгляд напоминающего коричневый жир или желатин. «Мы занимаемся одним делом», — говорит он мне. Я не сразу понимаю его. Он поясняет, что тоже художник или хочет стать им. Это кажется мне малоправдоподобным. Может, у нас еще и отпечатки пальцев одинаковые? И дышим мы поутру в унисон?

В комнате дурно пахнет, видны кости с остатками мяса и две кастрюли, забитые костями же. Он, по его словам, вываривает их, чтобы получить желатин и использовать его для мягкой скульптуры, но никак не может добиться нужной консистенции. При комнатной температуре творение тает. Я отпускаю ответный остроумный комментарий о провале. Затем предлагаю поговорить о нашем физическом сходстве. Странно, что мы не пересеклись раньше. Лусио говорит, что знает меня несколько лет.

Я требую доказательств. Он показывает мне выполненную угольным карандашом копию «Мертвого Христа» Мантеньи в рамке.

Его мать сравнивает сына со мной, прижав его лицо к экрану телевизора. Мы идентичны. Лусио восемь лет, он на два года старше меня. За то короткое время, что длится моя телевизионная слава, он становится звездой для соседей и товарищей по школе.

Воодушевившись мыслью сфотографировать нас вместе, его мать приходит с ним к киностудии, где я соревнуюсь с канадским аутистом. Лусио прячется в толпе. Его пугает личное знакомство со мной.

Его останавливает мужчина в поло «Lacoste» (Лусио не помнит его, но это точно был он), пеняет ему за забывчивость и отдает мою копию Мантеньи. Лусио не признается в том, что произошла ошибка. Он видит, как я выхожу из студии со своими родителями.

Он думает о себе и обо мне как о двух точках, связанных между собой невидимой, но прочной нитью. Насколько она длинна, он не знает, но полагает, что, если бежать достаточно долго, она растянется до предела и кто-то из нас упадет на землю.

Лусио вручает своей матери копию Мантеньи в качестве извинения за то, что не оправдал ее надежд на встречу, но она не разговаривает с ним целую неделю. Затем сдается и предлагает записать его в художественную школу.

За считаные месяцы он становится настоящим профессионалом. Ему удается очень точно скопировать мою копию Мантеньи. Но он никому не показывает ее. Ему выпала тяжелая доля соперничества с шестилетним ребенком. Его талант оборачивается для него бременем. В этом состоянии в возрасте двенадцати лет он получает стипендию для обучения в Италии.

Несмотря на музеи в шаговой доступности, их учат по слайдам и книжным репродукциям. В студенческие годы он обожествляет Веласкеса и любит Хогарта. В середине семестра, после смутно припоминаемой им недели, в которую с ним определенно что-то приключилось, Лусио сбегает, чтобы два месяца спустя объявиться в Лондоне, где он пытается украсть, что ему почти удается, оригинал Обри Бёрдслея.

Для всей Англии это становится сенсацией дня. Известнейший английский журналист посвящает криминальному событию целую колонку. В ней сетует на разбитые войной за Фолклендские острова детские жизни, задается вопросом, достаточно ли стране денег, заложенных на образование в бюджете, шутит по поводу королевы, рассказывает о счастливых днях своей молодости и заканчивает все словами в поддержку Лусио: «Двенадцатилетний мальчик, который перешел все границы из истинной любви к искусству».

Демагоги из музея (английского) публично прощают Лусио попытку кражи. Некий институт из Осло идет еще дальше и предлагает ему двухлетнюю стипендию для обучения изящным искусствам. Лусио и его мать перебираются в Осло, Норвегия оплачивает им дом и пособие. Уже на норвежских хлебах мать Лусио звонит в архитектурную мастерскую своего мужа в Буэнос-Айресе и говорит ему, что он может подавать на развод. После этого она перебирается с Лусио в дом какого-то типа по имени Даг.

Даг знакомит Лусио с ужасным языком своей родины. Пять месяцев в году Даг преподает историю в университете, а семь посвящает самоудовлетворению и марихуане. В момент их знакомства он как раз выходит на второй этап. Попытка кражи Бёрдслея кажется ему восхитительной и заставляет его сокрушаться по поводу «врожденной нерешительности» норвежцев.

Отец Лусио приезжает в Норвегию, чтобы присутствовать на свадьбе своей бывшей жены с Дагом в качестве свидетеля. Пока молодожены наслаждаются медовым месяцем, отец и сын наверстывают потерянное время за коллекцией видеокассет, часами смотря записи аргентинского телевидения. Лусио ищет новости обо мне. Мое отсутствие нервирует его.

Когда ему исполняется восемнадцать, он возвращается в Буэнос-Айрес, чтобы узаконить свое зарубежное образование. Он предлагает отцу сделку: тот покупает ему квартиру и дает деньги, чтобы раз в год ездить к маме, а Лусио до достижения двадцатитрехлетнего возраста не предпринимает никаких серьезных шагов. Отцу это представляется хорошей идеей.

Лусио много путешествует. Он вечно строен и красив. Обзаводится коллекцией атрибутов Пресвятой Девы Марии, воруя их в церквях.

Месяц назад он выиграл конкурс на участие в Международной биеннале в Норвегии, представив проект мягкой скульптуры. И вот, пока он бьется над получением нужной консистенции, ему приходит письмо от матери, в котором та рассказывает о моем перформансе с младенцем, и Лусио отправляется искать меня.

Я интересуюсь, чью копию он поставил в рамку, мою или его. В ответ Лусио спрашивает, чем занимался я все это время. Его вопрос выбивает меня из колеи. Приходится судорожно перебирать свою коллекцию отговорок, позволяющих сменить тему. Затем, глядя ему в глаза, чудом нахожу удачную шутку.

Он приносит вино. Мы опять вспоминаем Норвегию, и это наводит его на мысль подробно объяснить мне свою затею с желатином. Он хочет использовать его, чтобы запечатлевать в воздухе на пятнадцать — двадцать секунд любое движение своей руки. Прилипнув к пальцам, желатин следует за рукой и повторяет траекторию ее движения до высоты в метр. Выше этой точки масса желатина истончается и может оборваться, деформировав получившуюся фигуру.

Лусио кладет пальцы на кучу костей. Затем вытягивает руку и прочерчивает пять косых линий, заставляя их падать по дуге. Созданный им образ тает.

Слышен лязг ключей. Входит его мать, уже без зеленых перчаток, на ней футболка с надписью «Дания». Лусио говорит ей, что она ошиблась со страной. Мать отвечает, что пробует на практике придуманную Дагом систему подбирать футболку под настроение. «Дания», разумеется, означает, что настроение у нее неважное.

Мы вместе постоянно. Он делает все возможное, чтобы избежать моих прикосновений. Может вскочить с удобного места на диване или вспорхнуть как юнко (я никогда в жизни не видел юнко), чтобы сберечь свои тридцать сантиметров личного пространства. Я настаиваю на том, что хочу переспать с ним и увидеть отражение своего наслаждения на его лице, но, по его уверению, это не обсуждается. Он немногословен.

Мы ужинаем с его матерью и Дагом в соседней квартире. Она трясет статьей на пол страницы с фотографией, на которой запечатлены младенец, его отец, Лусио и я. Ей кажется чудом, что ход времени и мое кратковременное ожирение не сказались на нашем сходстве. Даг полагает, что у нас мог быть общий предок, живший совсем в другое время и в другой стране. Он вспоминает о Чингисхане, у которого было две тысячи детей и который передал свой генетический код более чем пятнадцати миллионам человек. Воцаряется тишина, вздымаются вилки. Даг благосклонно отзывается о моем творчестве и младенце. Мать Лусио поджимает челюсть, перетягивается через стол и щиплет меня за нос, произнося: «Молодое дарование». Лусио стекленеет и словно пустеет изнутри.

Мать Лусио спрашивает меня о названии болезни ребенка. Я не помню. Даг высказывает предположение, что две головы на одном теле являются следствием борьбы между ДНК двух равных по силе линий предков и что ребенок одним движением шеи может перекидываться из Джекила в Хайда. Насмешливый ответ матери приводит к тому, что оставшуюся часть дня Даг носит футболку с надписью «Чили».

В качестве предлога, чтобы проводить с Лусио больше времени, предлагаю ему вместе решить проблему с желатином. Я настаиваю на том, что его мягкая скульптура рискует превратиться в «милое украшение» биеннале, интерактивную экспозицию, легкое времяпрепровождение для женщин с детьми. К тому же получать желатин, вываривая коровьи кости, — неудобно. Призываю переключиться на нефтепродукты. У нас есть еще три недели до крайнего срока приема работ. Под занавес наших поисков знакомая женщина-химик говорит нам, что, если кто-то и придумает, как обмануть гравитацию при помощи нефтепродуктов, достоянием искусства эта технология станет в последнюю очередь.

Отказавшись от желатина, Лусио все равно нужно сделать так, чтобы скульптура была мягкой, поскольку требуется хотя бы частично соблюсти параметры проекта, представленного на биеннале. Я говорю, что уважаю его, но считаю, что в данном случае можно и поступиться своими личными интересами, предложив более эффектный совместный проект.

У нас есть реликвии, украденные у Девы Марии. История с кражей этих вещей должна придать им ореол непристойности. Среди прочего Лусио стащил четки восемнадцатого века с сапфировыми бусинами. Их длины достаточно на две или три шеи. Лусио вспоминает крошечные руки ограбленной Пресвятой Девы. Я вспоминаю перчатки его матери. Нам одновременно приходит в голову рука с четками. Лусио настаивает на движении. Я живописую ему адские сложности срочного проекта с использованием аниматроники. К тому же одна движущаяся рука с четками не стоит потраченных на нее денег. А вот пятьдесят рук — вполне. И они должны быть мягкими и подвижными. Самым дешевым видом движения является вибрация. Лусио предлагает отлить из силикона пятьдесят детских рук и соединить их медным кабелем, через который каждые десять секунд будет подаваться ток, заставляющий их вибрировать. Он планирует повесить руки в воздухе на высоте полутора метров, подобно четкам. Молитвенные четки из молящихся рук. Дат говорит, что норвежцы не примут произведения искусства, название которого основано на игре слов, и спорит с Лусио о норвежскости. В результате, сам того не желая, я задумываюсь об аргентинскости. Мне вспоминается кража рук Перона. Тело Эвиты превратилось в реликвию в момент ее смерти. Руки Перона стали реликвией после того, как их похитили. У нас есть новая игра смыслов: христианские реликвии, полученные путем кражи, и кража, которая породила реликвию. Лусио рисует пальцем круг в воздухе. Он говорит, что у нашей инсталляции нет глубинного смысла, но если мы назовем ее «Перон», никто не обратит на это внимания. Дагу это нравится: он одержим Эвитой после своего приезда в Аргентину. Я предлагаю учесть мнение Дага, как представителя норвежской публики. Для тех, кто не знает истории с кражей рук Перона и вообще кто такой Перон, можно спроецировать информационный текст на белом фоне. Он будет вращаться и соскальзывать на пол, чтобы мешать чтению. Моя идея немедленно получает одобрение: в погоне за текстом люди будут нагибаться и падать, становясь частью инсталляции.

Мы отказываемся от общего формата четок: Лусио он кажется чересчур назидательным, а мне — высосанным из пальца. Реликвии Девы Марии, числом не больше трех, должны стоять на полу. Руки будут висеть парами на разной высоте, каждая — на своем электрическом кабеле, и дергаться через равные периоды времени. Это будут настоящие конечности умерших или потерявших руку людей. Нужно, чтобы публика узнала об этом прежде, чем увидит экспозицию.

Единственным законным решением в таком деле будет обойти морги в поисках никому не нужных рук под предлогом какой-нибудь научной работы. Лусио подкупает человека с факультета медицины на деньги Дага и через пять минут возмещает эти расходы, украв деньги из кармана означенного сеньора в момент прощания. Мне всегда казалось, что настоящая кража должна отнимать больше сил.

Мы в морге, и служитель выкладывает на стол со стоками для крови человеческие останки. У него есть четыре отдельные головы, одна голова с приоткрытым ртом, к которой прилагается туловище, и несколько рук. Ног — нет. На руках видны жилы, на некоторых пальцы измазаны тушью, на других чернеют пятна, похожие на капли вина. Вне формалина руки держатся четыре часа, именно столько может длиться инсталляция. Нам достались руки матери, руки сельского учителя, неграмотные руки и ученые руки.

Даг — норвежец, это большая редкость для Южной Америки, и ему хорошо удается давать взятки. Благодаря этому за неделю он преодолевает все юридические препоны, установленные для того, чтобы не позволить руке из Аргентины пересечь океан и провести лето в Осло. А вот неудачная попытка включения моего имени в каталог биеннале в качестве соавтора Лусио со всеми соответствующими формальностями демонстрирует нам во всей красе неподкупность норвежского народа. В аэропорту Осло мать Лусио предлагает нам забыть об этом как о досадной неприятности.

Линда Картер описывает успех инсталляции через ряд инцидентов, не связанных напрямую с самим перформансом. Сюжет на местном телевидении с упором на «подлинность» рук, в результате которого посещаемость биеннале возросла на сорок пять процентов; театральные обмороки; драка между двумя высоченными дамами, директором выставки и нашей помощницей, вызванная попыткой продлить часы работы экспозиции, что могло навредить сохранности рук; медийные отголоски в Аргентине, связанные с «неуважительным» отношением к памяти генерала Перона; скандал после получения второго места вопреки общественному мнению. Я чувствую руку Лусио за точностью описания событий.

За два дня до закрытия дирекция биеннале решает присоединить к нашему залу часть соседнего, чтобы не допустить давки. Из-за этого нам приходится вести дипломатические переговоры со швейцарцем, который теряет из-за нас половину выделенного ему пространства. Его экспозиция представляет собой коллекцию из восьми копий ван Эйка, выполненных на холстах XV века. Эти полотна ушли бы влет на черном рынке, если бы их не легализовали и не обесценили включением современных деталей. На картине «Портрет четы Арнольфини», например, мужчина держит в руках шариковую ручку. В «Поклонении мистическому агнцу» у ягненка лицо Черчилля. Лусио отпускает остроумный комментарий об искусстве развитого мира и проходит по залу так, словно в руках у него зонтик от солнца, дающий ему собственный круглый кусочек тени, закрывающий его с головы до ног.

В ночь закрытия Лусио переводит мне своим низким голосом: «Второе место». Он касается своим ртом моей шеи, словно расстояние от шеи до уха слишком велико, чтобы говорить прямо туда. Справа от меня одновременно или с секундной задержкой вскрикивают «Второе место!» Даг и мать Лусио. В их голосе слышно неверие, которое распространяется на судей и на всю Норвегию. Скандал расходится от них кругами в такт неодобрительно качающимся головам.

В аэропорту Буэнос-Айреса нас встречают перонизм и Сильвио Сольдан, снова тиражирующий в СМИ историю моего вундеркиндства. Самое разумное — сбежать, не дав никаких комментариев, и хранить молчание, пока это классическое средство не подогреет общественный интерес до нужного градуса. За месяц, который уходит на монтаж инсталляции в Ледовом дворце, мы оформляем перевозку рук и получаем полицейскую охрану стараниями одного судьи, который, как и многие другие, кто полагал, что в Норвегии мы одержали моральную победу, пристально следил за нашими злоключениями. Все происходит легко, как во сне.

Лусио начинает аргентинскую версию «Перона» с того, что платит двум неизвестным, чтобы они разукрасили стены Ледового дворца агрессивными перонистскими граффити, направленными против перформанса. Он делает это без моего ведома. Я узнаю о случившемся из телевизора, как и сотрудники дворца и перонисты. Лусио без малейшего раскаяния ждет, пока я спрошу у него, почему он так поступил. У меня опускаются руки. Я говорю, что рад успеху его авантюры, но было бы более дерзко заявить граффити плановой частью инсталляции.

Перед моими глазами фотографии, сделанные в день открытия. На первой только мы с Лусио в окружении висящих рук. До открытия дворца остается совсем немного. Лусио с гордостью и, я бы сказал, тщеславием показывает на мою перевязанную левую руку. Его рот поджат, уголки губ опущены, подбородок выдвинут вперед, глаза прищурены и смотрят прямо. На моем лице застыло выражение преодоления себя и боли: я только что принес себя в жертву.

На второй фотографии на первом плане то ли я, то ли Лусио с двухголовым ребенком и его отцом. Сзади, чуть поодаль стоит хорошо различимый человек в твидовом костюме. Через двадцать минут он и Лусио устроят драку для телевидения, но прежде он испортит мне фотографию с родителями, поскользнувшись и влетев в кадр. Мой отец смотрит на его полет с полуулыбкой.

Мать глядит на мой безымянный палец, свисающий на проводе среди рук где-то за кадром. Она задается вопросом, распространяются ли ее материнские права на мой отрезанный палец; не стало ли у нее меньше сына, которого нужно любить и защищать; и сожалеет ли она, что я так поступил, с учетом того успеха, который мне это принесло. Все эти вопросы рождают в ее коллекции лиц новое выражение, которое как раз и запечатлено на фотографии.

Я не знаю, Линда, какая часть меня ушла с моим пальцем, но я стал сильнее.

4

Когда я говорю, что палец был утрачен, я имею в виду, что кто-то украл его в последний день выставки — забавный факт, о котором Лусио, похоже, просто забыл. Его можно указать сноской в твоей работе.

Мне уже двадцать четыре, мы только что провели выставку в Мексике, и меня интересуют новые вещи, которые мы можем себе позволить, новая студия, которую мы открываем в Буэнос-Айресе, и греющие душу пересуды завистников. Пределы чужих устремлений кажутся мне очень мелкими.

Лусио строит планы. Он говорит, что было бы хорошо поработать с мертвой плотью и в следующей инсталляции. Его тянет к последовательной мистической концепции аргентинской Пампы. Для меня главное — это больше никаких костей и желатина. Но Лусио не во всем согласен со мной.

Я даю ему увлечь себя за город на поиски коровы, «которую нужно заламинировать прямо на пастбище».

Невозможность объясниться с пастухами становится одной из причин провала нашей экспедиции. Тридцать коров. Смеркается. Лицо Лусио перемазано грязью. Он только что совершил самое неловкое и тяжелое падение в своей жизни, запутавшись ногой в колючей проволоке. Я смеюсь в голос, чтобы отвлечь внимание от его феерической неуклюжести. Это мое проявление любви.

Самым ученым человеком в этих местах оказывается ветеринар в расстегнутой на груди клетчатой рубахе. Он просит меня придержать Лусио за спину, пока попробует распутать проволоку. Лусио громко протестует. Он пытается избавиться от проволоки самостоятельно, но та слишком глубоко впилась в его плоть. Наверное, он думает, что, если увенчать унижение острой болью и стоически переносить ее, пока мы не доберемся до ближайшей больницы, расположенной в тридцати километрах, это будет не столь унизительно. Я смотрю, как он скачет на одной ноге полкилометра по открытому полю до нашей машины. Ветеринар советует ему улечься на заднем сиденье и вытащить поврежденную ногу в окно. Начинается дождь.

Между воротами лечебницы «Темперли» и ее тремя корпусами раскинулся старый парк, ставший последним испытанием для ноги Лусио. Следом за нами идет длиннорукий мужчина с расстегнутой ширинкой. Согнувшись на ходу, рассматривает сломавшуюся молнию. Появился он из-за дерева.

Территория лечебницы соединяет в себе все классические атрибуты больничной архитектуры начала двадцатого века и в темное время суток кажется отталкивающей и запутанной. Но, несмотря на темноту и на то, что он не смотрит вперед, мужчина ни разу не оступается. Я больше не оборачиваюсь. У меня нет желания увидеть его лицо, когда ему надоест возиться с замком ширинки. Он доходит с нами до дверей центрального корпуса и удаляется в сторону сада.

Лусио пачкает грязью ковер пустого приемного отделения. В глубине коридора мы видим дежурную сестру, стоящую к нам спиной и потерянно разглядывающую почти что совершенный круг из муравьев на стене. Я прошу Лусио не окликать ее. Интересно, сколько же времени она продержится в этом оцепенении, прежде чем придет в себя. Ее хватает меньше чем на тридцать секунд, столько же, сколько я могу не думать о раненой ноге Лусио.

Она подбегает к нам.

Слышно, что он визжит в операционной как резаный поросенок. Дежурная сестра предлагает мне кофе и спрашивает, выбрали ли мы это заведение по своему желанию, случайно или из-за неотложного случая. Любой ответ подразумевает дополнительные подробности, за которыми обычно следует интимная беседа, не говоря уже о кофе, располагающем к исповеди. Я отвечаю: «По своему желанию». По удачному стечению обстоятельств стена напротив стойки увешана разными историческими экспонатами, и я могу стоять к сестре спиной.

Вот официальный диплом с портретом Эвиты, английский или ирландский герб, антропометрический инструмент, ряд фарфоровых бутылочек, несколько фотографий первых врачей лечебницы, причем у всех у них на лице одинаковые остроконечные усы, и портрет маслом хозяина и основателя лечебницы мистера Р. Алломби, украшенного огромным ожогом, деформировавшим ему рот.

— Как же кричит ваш друг, — произносит сестра, протягивая мне кофе. — Если не хотите говорить со мной, побудьте с ним.

Я решаю, что смогу добраться до операционной, идя на крик, но высокие потолки размывают звук. Все двери в коридоре закрыты. Виднеется небольшая табличка со стрелкой, на которой написано «Дежурный врач». В глубине — приоткрытая дверь и перед ней тот самый мужчина с длинными руками. Он подглядывает за тем, что происходит внутри, согнувшись в три погибели, словно самое интересное в лечении Лусио разворачивается на высоте ниже полутора метров.

Мои шаги не пугают его. Подойдя поближе, я вижу, что он так и не застегнул ширинку. Это Себастьян. У него на висках следы от очков. Напрягая свои как никогда мутные глаза, он пытается понять, неужели Лусио — это я, похудевший на пятьдесят килограммов? И если он — это я, то кто тогда я?

Очки Себастьяна залиты потом, штаны натирают, он ничего не видит. Отдыхая на обочине дороги, он смотрит, как велосипедисты скрываются вдали. Это хорошая возможность исчезнуть из моей жизни. Мое присутствие еще не тяготит его, но в девятнадцать лет решения принимаются быстро.

Этой же ночью он знакомится с каким-то человеком, который увозит его в Чили. Еще три партнера помогают ему скопить денег на классическое путешествие по Латинской Америке. Его приглашают на занятия йогой в тени храма инков, построенного на линии солнцестояний, и там его кусает гадюка. Действие яда бьет по глазам, и они становятся еще более чувствительными к свету. В двадцать четыре года он возвращается в Буэнос-Айрес, живет ночной жизнью и нищенствует.

О своей матери он не говорит. От дедушки Сесара ему достались коллекция фотографий и документов лечебницы «Темперли», заполненный плотным почерком дневник с неприличными рисунками (члены, биде, крошечная вагина на последней странице), подписанный его прадедом доктором Кинтаной, и больше десяти фарфоровых бутылочек с надписью «Комемадре», темное столетнее содержимое которых оставалось для него загадкой, пока он не ознакомился с дневником.

Он предлагает пустые бутылочки и фотографии новому владельцу лечебницы «Темперли», чтобы тот мог хвастать перед всеми богатой историей лечебницы. В обмен получает жилье в заброшенном третьем корпусе и право ухаживать за садом.

Себастьян отводит меня в приемное отделение, чтобы показать фотографии своих предков. Это очень мило с его стороны. Он говорит: «Вот первый хозяин лягушек, которые ослепили меня. Он подарил их моему прадедушке, вот этому. А тот справа был его соперником. Они боролись за любовь женщины».

Я вижу ее напряженной, словно в ожидании приказа. Она смотрит на нас с фотографии 1907 года на фоне рекламы лекарства от рака. Становится ясно, что для владельца лечебницы смутное прошлое лучше, чем его отсутствие.

Линда, я прикрепляю к своему письму копию рукописи доктора Кинтаны. Можешь приложить ее к своей работе. Все, что будет дальше, рассказано мне Себастьяном. Тут не краткое изложение, а просто-напросто все, что он знает об этом.

Кинтана считает, что Менендес удовлетворится весьма скромным существованием. Он часто спрашивает ее о том, что она делает, оставшись одна, какие ритуалы удерживают ее в этом мире, когда он не видит ее. На всякий случай перед переездом избавляется от биде в ее уборной и запрещает ей работать и курить, хотя она, возможно, была первой уважаемой дамой в Аргентине, которая курила сигареты. Без этого характерного жеста и должности старшей медсестры от Менендес почти ничего не остается. О том, какие формы принимала его любовь к ней, ничего не известно.

Кинтана увольняется из лечебницы «Темперли» через месяц после пожара, коллеги устраивают в его честь прощальное асадо. Выпив, он замечает, что все, кроме него, украшены обширными ожогами. Он делает поверхностный вывод о плодах героизма.

В какой-то момент Менендес находит дневник Кинтаны и читает его, ничего ему не сказав. Немного позже она рожает веснушчатого малыша, которому дают имя Сесар.

В 1932 году Кинтана пытается застрелиться. Он закрывается в уборной и кричит, что убьет себя. Менендес просит соседку помочь ей взломать дверь. Это все, что известно об этом инциденте. В том же году Кинтана выходит на пенсию. У Себастьяна есть его фотография в день получения первой пенсии: он стоит, скрючившись и опершись на окошко кассы.

Сесар растет дерзким и избалованным ребенком, склонным к дурным поступкам, кожным заболеваниям, проституткам и Муссолини. Все это со временем превращает его в живописного дедушку, жуткие истории о котором становятся достоянием семейного предания.

Лусио показывает Себастьяну, где помыть руки, где сесть, что можно и чего нельзя трогать, и протягивает ему дезодорант. Это его вульгарная, вульгарнейшая манера держать дистанцию. Себастьян рассказывает о нас, о моем лишнем весе, о том, как он сразу же влюбился в меня. Иногда он подходит к Лусио, трогает его за плечо, вплотную приближается к нему лицом, касается его носом и называет его моим именем. Быть может, причиной тому его зрение, а может, он просто плохо помнит меня. Он, наверное, думает, что мы хотим от него секса. Лусио хочет гораздо худшего: вдохновения.

Черный неоднородный порошок. Его название на испанском, «комемадре», исчезло вместе с патагонским растением восемьдесят лет назад, но сохранилось в Англии в двух вариантах: «motherseeker» («ищимать») или «momsicker» («болемама»). Немногие дошедшие до нас экземпляры растения принадлежат английской мафии, которая использует личинок-матрифагов, чтобы уничтожать улики. Так говорит Себастьян. Остальные сведения почерпнуты из записок умершего врача. Просто водой? Век спустя? Семена некоторых растений живут в анабиозе и больше. И хотя поверить во все это сложно, лицо Лусио принимает смиренное и благостное выражение истинно верующего.

Он хочет построить инсталляцию из стоящих кругом гильотин по схеме из дневника Кинтаны и сделать так, чтобы личинки съели что-нибудь живое. Фонтанируя идеями, доходит до прямой видеотрансляции. Я отвечаю ему, что идея кажется мне совершенно абсурдной и неинтересной, но при этом предлагаю ему продолжить ковыряться в моем прошлом, чтобы посмотреть, что он оттуда выкопает. Я разрешаю ему использовать Себастьяна, предков Себастьяна, двухголового младенца и мой похищенный палец. Он отвечает, что я могу оставить себе ребенка: умышленное использование уродства срабатывает только один раз, в самой первой и нацеленной на конфликт инсталляции, вроде моей. Я парирую тем, что мой ампутированный палец служил для той же цели и перекликался с первой инсталляцией. Он отвечает: «Твоему пальцу мы обязаны почти всем: он был так же к месту, как когда тебе позарез нужно поковыряться в носу на уроке географии. Твоя жертва, впрочем, была бы куда возвышеннее в XIX веке, когда еще не придумали анестезии». Я спрашиваю у него, каким нужно быть романтиком, чтобы думать о боли как о форме художественной честности.

Я вижу, как под действием ежедневных процедур стираются наши физические различия. Моя голова становится не такой круглой, губы уменьшаются, я использую другие группы мышц для смены выражения на лице, он безбород, поэтому я бреюсь раз в неделю.

Годы спустя, после того как Либераче, разбив лицо о фортепиано, задумался о том, чтобы попросить своего возлюбленного, чтобы тот сделал себе при помощи пластической хирургии такое же лицо, но еще до того, как Орлан[8] сообразила, какие преимущества ей может дать операционная, в Буэнос-Айресе родился первый истинный монстр, в полной мере осознававший себя и мир искусства, наблюдавший за его взрослением. «Мы сделаем это потому, что у нас есть для этого средства, и потому, что мы — первые, кому пришло в голову, как это сделать». Это наш повод для гордости, услада нашего тщеславия. Некоторые исследователи (включая Линду) уверены, что наше творчество порождено диктатурой, увечьями Эвиты[9] и, конечно же, надоевшей всем до тошноты «Бойней» Эчеверрии.

Дневник не лгал: достаточно было полить водой черный порошок, и комемадре ожило. По форме это растение напоминает кактус. Появление личинок происходит через восемь недель, на десятой неделе их концентрация на кубический миллиметр достигает своего максимума.

Мы думаем заразить личинками комемадре настоящую человеческую ногу, сделать так, чтобы она растаяла, оставив после себя черный порошок, который под микроскопом окажется кашей из ртов и ножек. Лусио представляет себе много ног, танцующих увечный канкан за счет электрических импульсов, посылаемых зрителями. Мне нравятся канкан и интерактив, но претит механическое повторение предыдущей инсталляции. Кроме того, я не хочу больше бегать по моргам. Одной ноги достаточно. Предлагаю, чтобы это была конечность живого человека.

Нам нужно найти кого-то сговорчивого и нуждающегося в деньгах, чтобы усадить его на велосипед (непременно велосипед) и держать его там, пока личинки будут пожирать его ногу до колена. Здравый смысл подсказывает, что ногу следует предварительно отрезать, чтобы личинки не съели всего человека.

Тот же самый хирург сделает наши лица одинаковыми, убрав мельчайшие различия. Мы уже заставили греметь наши имена, осталось дополнить их одним общим лицом. Лусио Лават считает это перебором. Я готов поставить свою жизнь на кон: это будет иметь медийный успех.

Лусио спрашивает, кто из нас двоих будет образцом. Он склоняется к своей кандидатуре и говорит, что сбрить растительность проще, чем отрастить волосы там, где их нет от природы. В этом случае мне придется уменьшить губы и скулы, начать принимать гормоны, чтобы замедлить рост волос, и спилить некоторые части черепа. «Звучит по-мальчишески», — говорит мне Даг по телефону. За неделю ему удается найти первых инвесторов. То, что кто-то согласился вложиться в наш проект, выбивает нас из колеи, словно мы заранее нацелились на провал, рассчитывая не воплощать своей задумки.

В биографии Лусио есть почти украденный Бёрдслей, зато я могу похвастать добровольно отсеченным пальцем, а теперь мы говорим о необратимых изменениях. Я вызываюсь отдать хирургу мое тело. «Ты уберешь меня со сцены», — отвечает Лусио.

Даг предлагает нам выбрать в качестве модели кого-то третьего, настоящего или придуманного человека. Известные персонажи (Бетт Дейвис, Христос Мантеньи и Перон) отпадают, потому что с ними связано слишком много ассоциаций и потому что ни один хирург не сможет сделать нам эти лица, не испортив их. Мы склоняемся к выбору в пользу реального человека. Лусио усложняет задачу: им должен быть тот, кто пожертвует свою ногу искусству.

Готовность к красивому жесту облегчает согласие. Себастьян смотрит на сетку с цифрами, которую мы нарисовали на его лице. Сложнее всего будет сделать нос: он у него очень тонкий у основания и расширяется у ноздрей. Это значит, что нашему хирургу придется сточить кость в верхней части, расширить основание и добавить внутренний противовес. Квадратный лоб можно сделать с помощью титанового импланта, который будет держаться за счет естественного натяжения кожи головы. Губы нужно будет утончить. Челюсть, к счастью, не слишком отличается от нашей. Кроме того, нам придется похудеть, научиться правильно горбиться и подобрать соответствующий тон кожи при помощи профессионального гримера.

На все, включая заживление шрамов и восстановление, уходит три месяца. С каждой снятой повязкой на наших лицах появляется кусочек лица Себастьяна. Наблюдая за тем, как его лицо обретает новые отражения, Себастьян исполняется спокойствием, словно ему удалось в конце концов найти дорогу к чуду.

В фильме «Декартова шутка» видно, как мы сидим на койке в операционной. Смотрим на Себастьяна на велотренажере. А он глядит на мониторе электронного микроскопа, как личинки комемадре пожирают его ногу изнутри. Ступня отваливается от икры и остается на педали. Мы с отрепетированной секундной задержкой имитируем гримасы боли Себастьяна.

На видео в цифровом формате из-за какой-то особенности воспроизведения мы не слишком похожи.

Даг возвращается в Аргентину с матерью Лусио и организовывает для нас четверых ужин. В последний момент он приглашает отца Лусио, с которым никто не говорил с момента свадьбы в Норвегии.

Отец приходит в безукоризненном сером костюме. Даг, одетый в спортивное трико, заключает его в продолжительные объятия. Даг убежден, что аргентинцы любят долго и горячо обниматься.

Отец заводит разговор о цене на квадратный метр в Нью-Йорке. Мы говорим об этом. Потом он рассказывает, как какая-то горничная в гостинице зажала его в лифте, поздравила его с тремя близнецами и посочувствовала в связи с потерей одним из них ноги. Он считает, что это прямо указывает на успех нашей постановки. Он поздравляет нас.

Мать Лусио громко рассказывает о том дне, когда она обнаружила, что у ее первого мужа не хватает яичка. Самым любопытным, по ее словам, было не столько его отсутствие, сколько то, что это вскрылось через пятнадцать лет брака. Она узнала об этом от врача скорой помощи, реанимировавшего мужа после инфаркта.

Отец Лусио увлеченно пережевывает кусок мяса. Это дает нам время обсудить правдоподобность рассказа и представить себе половую жизнь, основанную на постыдных болезненных недугах. И хотя мать Лусио отказывается приводить подробности, она клянется, что все сказанное ею — правда. Даг спрашивает, не думали ли они имплантировать искусственное яйцо. Отец Лусио выдавливает из себя «нет» и закашливается. Даг бьет его по спине. Мать Лусио говорит, что из всех видов стеснения ее бывший муж всегда выбирает самый вульгарный.

«Тебе придется показать нам его, папа», — говорит Лусио.

Дорогая Линда, я не могу помочь тебе с идеями для заключительной части твоей работы. Какую теоретическую пользу принесет тебе информация о физических различиях, которые мы приобрели с годами? Та фотография, о которой ты просишь, просто невозможна. Вестей от Себастьяна у меня не было с тех пор, как он рассказал мне о своем намерении выращивать комемадре для аргентинской мафии.

Я был бы благодарен тебе, если бы ты сообщила Лусио, что копенгагенский музей прислал мне проект, который включает мою черепаху в коробочке, моего хомяка в банке и мое тело. Если я продам им себя (они называют это возмездным дарением), то получу пожизненную пенсию и смогу стать куратором зала, где меня выставят после смерти. Вдруг и Лусио получит похожее предложение от какого-нибудь музея из Осло.

Забившийся в шкаф отец вызывает полицию. Прибыв на место происшествия, полицейские обнаруживают двухголового ребенка во дворе, он лежит лицом вниз под проливным дождем. Одинокий рот второй головы издает нечленораздельные крики. Через несколько дней он присваивает себе голос своего брата и начинает произносить отдельные слова и целые предложения. В одном из интервью его спрашивают, каково это — быть принужденным жить в теле другого человека. Вот его слова:

«Я чувствую голод и холод, как он и вместе с ним, но это его тело. Он — тот, кто видит и дышит. Это он чешется, когда его кусают. Я слушаю его мысли, которые словно протез накладываются на мои мысли. Будто мне пришили ногу поверх моих ног, глаз поверх моего глаза.

У нас разные воспоминания.

Если бы мое лицо было обращено в его сторону, я перегрыз бы ему шею, разорвал бы ее своими зубами и добрался бы до спинного мозга. Оставил бы его парализованным. А если бы просчитался, переборщил и умер бы вместе с ним, у меня было бы несколько секунд, прежде чем исчезнуть, чтобы ощутить мир, будучи только собой».

Буэнос-Айрес, сентябрь 2009 года

Примечания

1

Перев. с фр. А. М. Сухотина.

2

Асадо — традиционный аргентинский способ приготовления мяса на огне. — Здесь и далее примеч. пер.

3

Хосе Фигероа Алькорта — аргентинский адвокат и политик, президент Аргентины с 1906 по 1910 г.

4

Гаучо — аргентинский ковбой, часто воспринимаемый в Южной Америке как символ мужественности и независимости.

5

«Чудо-женщина» — американский сериал 1975–1979 гг.

6

Бетт Дейвис — американская актриса XX века.

7

Сильвио Сольдан — известный аргентинский телеведущий.

8

Орлан — французская художница Мирей Сюзанн Франсетт, известная работами в области пластической хирургии.

9

В возрасте 12 лет Эвита получила страшнейшие ожоги от кипящего масла. Врачи полагали, что у нее останутся страшные шрамы, но ее кожа полностью восстановилась.

Content

Роке Ларраки
Комемадре

1907

1

2

3

4

2009

1

2

3

4

Примечания