Десса Дарья

Её звали Лёля

Дарья Десса

Её звали Лёля

Часть I. Жаркое лето 1941-го

80-й годовщине разгрома немецко-фашистских войск в Сталинградской битве и павшим Героя Великой Отечественной войны ПОСВЯЩАЕТСЯ

Глава 1

Яркие солнечные лучи пробиваются через ветви ивы, которые та старательно промывает в чистой проточной и очень тёплой воде. Они медленно колышутся, то опускаясь в прозрачные струи, то слегка приподнимаясь над ними, словно лишь затем, чтобы вдохнуть побольше воздуха и снова окунуться обратно. Дышать трудно – воздух раскалён на астраханском солнце. Прогрет так, что деревья, кажется, льнут поближе к воде – труда, где прохладнее. Иначе им просто не выжить.

Но здесь, в тени деревьев, на песке, не успевшем остыть за ночь, не слишком жарко. Приятный прохладный ветерок дует с речного простора. Где-то рядом поют птицы, стрекочут кузнечики. С тихим плеском, устало и лениво, накатывают на берег маленькие волны. Они шуршат, наводя на окрестности сонный морок. Под эти тихие размеренные звуки так хочется спать: закрыть глаза и раствориться с природой.

В этом райском уголке, забравшись на самую дальнюю оконечность острова, разделившего Волгу на два широких рукава, двое. Он и она. Девушка 18 лет и парень, которому недавно исполнилось 20. Забрались в самую глушь, подальше от людских глаз, чтобы никто не смог услышать их сокровенного разговора. Ну, и всего остального не увидеть, что происходит между ними. Влюбленным не нравится, когда за ними наблюдают. Или даже когда лишь бросают на них случайные взгляды. А уж тем более, если любопытные.

Здесь никто не увидит их и не услышит. Южная оконечность острова Городской, что расположился посредине Волги между двумя, восточной и западной, сторонами Астрахани, – издавна пристанище только рыбаков. Но теперь их нет, поскольку они любят приплывать сюда ранним утром, когда ещё не наступила сильная жара, и можно наблюдать, как маковки церквей, расположенных в кремле, начинают расцветать золотыми огнями. Это делает главный астраханский художник – солнце.

В это время, пока прохладно, и над рекой стелется низкий туман, рыбаки сидят на берегу или, отплыв поближе к фарватеру, караулят рыбу в деревянных бударках, – так здесь издавна называют небольшие лодки с высоким носом. Здесь неподалеку есть лодочная станция. Но многие приходят издалека, установив бударку на сооружение с двумя велосипедными колесами. Впрягутся в него и тащат посудину за собой по ночным улицам.

Но теперь никого нет. Рыбаки давно разъехались. Всё тихо вокруг. Только волны и птицы, да ветерок шуршит листьями.

– Тёма… Тёмочка… ну, хороший мой… пусти, – голос Лёли мягкий, ласковый, уговаривающий. Артём не может сладить со своим желанием целовать девушку снова и снова. Он нежно обнял её и, когда не прикасается к её губам своими, глубоко вдыхает аромат, – пахнет луговыми травами и какими-то цветами. А может быть, это духи? Значит, Лёля их взяла специально у старшей сестры, чтобы его порадовать! Значит…

– Тёма… Ну, что ты в самом деле… – голос Лёли становится всё настойчивее и серьёзнее. Она уже устала целоваться, даже голова закружилась и всякие глупости, непозволительные для девушки и комсомолки, в голову полезли. Теперь ей кажется, что пора прекращать, пока не «заигрались». Она уже наслышана от подружек, каково это бывает. Сначала смешки да поцелуйчики, хиханьки да хаханьки, а потом то, что называют «незапланированная беременность».

«Этого мне только не хватало!» – подумала Лёля и ощутила, как по телу пробежал холодок. В их семье подобного не случалось. Такое считается позором – чтобы незамужняя девушка понесла от парня!

Артём и не думает её отпускать: в каждом слове девушки ему слышится не серьезное нет, а лёгкая соблазнительная игра, ведущая в заманчивые дали, которые скрываются под её тонким ситцевым белым платьем в мелкий синий горошек. Если совсем уж честно, то Артём мечтал сегодня увидеть, что скрывается под одеждой Лёли. Но даже себе боялся признаться в этой мечте. Она казалась ему слишком откровенной. И одно дело мечтать, а совсем другое – воплощать в реальность.

– Артём! Да опусти же ты меня, в конце концов! – Лёля, упершись ладошками в грудь парня, с силой отталкивает его от себя, и тот невольно отодвигается почти на метр. Они в это время как раз лежали на покрывале, заботливо принесенном Артёмом из дома. Когда Лёля увидела, что он прихватил с собой, усмехнулась иронично: «Ишь, о чем размечтался!» Но потом, уже целуясь, повиновалась его объятиям и опустилась на плотную ткань.

Парень удивленно и немного обиженно уставился на девушку. Он искренне не понимал причины. Руки не распускал, обнимал только. А целоваться… ну ведь она сначала была не против. Что случилось?

– Я же просила! Что ты, слов не понимаешь?

– Да я… так получилось… прости, Лёлечка, увлёкся, – пристыженно говорит парень. – Я подумал, что ты так со мной… заигрываешь.

– Вот ещё глупости какие! – фыркает Лёля. – Когда это я с тобой заигрывала вообще? А?

«Зря я такое ляпнул, теперь будет дуться долго», – с досадой подумал Артём. В самом деле, из всех девушек своего медицинского училища он, как оказалось, выбрал самую принципиальную. Может, если бы заранее знал, что у неё окажется такой характер, и не стал бы оказывать знаки внимания? Но это вряд ли. Ольга Дандукова, как только Артём увидел её в первый учебный день – девушка поступила на первый курс – произвела на него неизгладимое впечатление.

Это случилось 10 октября, когда студенты вернулись из колхозов, где помогали труженикам села собирать обильные урожаи. Бахчи были заполнены помидорами, арбузами и прочими овощами и фруктами, и всё это обильными реками потекло в северные города огромной страны. Поручение руководства училища было перевыполнено.

Всех собрали в актовом зале, чтобы произнести традиционную речь перед началом учебного года. От имени первокурсников слово предоставили Ольге, и тогда-то Артём и обратил на неё внимание. Она вышла на сцену с высоко поднятой русой головой. Стоило глянуть на её ладную, стройную фигуру в ситцевом платье и кофточке, обутой в простенькие туфли на невысоком каблучке, как сердце парня дрогнуло.

«Какая она красивая», – подумал он, завороженно глядя на незнакомку. Удивительно: он учился здесь уже год, и девушек было вокруг очень много, на любой вкус. Но незнакомка оказалась первой, на кого Артём взглянул по-особенному. Она легко взбежала на сцену, подошла к трибуне. Отодвинула от себя графин с водой. Во всех её действиях сквозила уверенность в своих силах и правоте. Дальше девушка произнесла короткую речь о том, как они, первокурсники, обещают хорошо учиться, чтобы стать достойными продолжателями своих матерей и отцов. Потом прочитала стихотворение. Артём запомнил несколько слов:

«Нас Ленин под красное знамя собрал,

И наша судьба величава.

Тому, кто в борьбе молодежь воспитал, –

Великому Сталину слава!»

В суть слов Артём не вдумывался. Их в этот день звучало слишком много. А вот голос Лёли, звонкий, радостный, искренний, запомнился навсегда. Это уже потом он узнал, какая Лёля: она и за словом в карман не полезет, если видит несправедливость, и женское кокетство ей не свойственно. Ну, разве что самую чуточку, но говорить об этом нельзя – девушка считает кокетство признаком мелкопоместной буржуазности. Кажется, она сама не знает, что значит это выражение, но у неё оно имеет только отрицательный смысл.

– Никогда ты со мной не заигрывала. Мне показалось, прошу прощения, – спешно отнекивается Артём. Он, как будущий хирург, знает: лучшее средство от большинства заболеваний – профилактика. «Если хочешь быть здоров – закаляйся», в общем. Потому надо прекратить спор в самом начале, пока искорка не превратилась в пламя. Тут же, чтобы сменить тему и избежать дальнейшей неловкости, предлагает. – Пойдем купаться?

– Пошли, – вздыхает Лёля.

Она бы Тёме ни за что не призналась, что ей безумно понравилось с ним целоваться. Хотя от него и пахнет немного табаком, а ещё чуточку потом. Но всё это привычные мужские запахи, девушка к ним привыкла уже. Они ведь окружают её с самого детства. И это даже приятно: напоминает то, как пахнет от её отца, Алексея Степановича. Он человек трудовой, а местность, в которой они живут, летом очень жаркая. Тут даже если сходишь на Волгу или на Кутум искупаться, то пока вернёшься домой, высохнешь, вспотеешь и снова станешь сухим, как зимний камыш. Да ещё пятнами соли покроешься.

Глава 2

Я сижу на балконе и смотрю на улицу. Надо бы зайти в квартиру. Здесь немилосердно печёт сумасшедшее июльское солнце. В Астрахани оно такое начиная с середины мая и заканчивая серединой сентября. Исключения редки, это я понял уже за 24 года жизни здесь. Тут родился, вырос, закончил школу и университет, а теперь вот у меня отпуск. Самый грустный, пожалуй, за всю жизнь. Не просто ведь на балконе сижу. Смотрю, когда из-за угла дома покажется она.

Аня, которая ещё сегодня утром была моей Аней. Но теперь всё. Мы только что расстались. Не знаю, кто из нас больше виноват. Она сказала, что не хочет продолжать наши отношения, поскольку мечтает эмигрировать в Германию. Там у неё живет отец, который бросил их с матерью пять лет назад, женился на молодой девушке, она ему родила сына. Мне не понять стремления Ани соединиться с родителем. Хотя, наверное, причина в иностранных языках. Она ведь перешла на пятый курс иняза. Потому мечтает просто оказаться за границей.

Жутко хочется курить. Прямо скулы сводит. Но у меня нет сигарет, я бросил почти год назад. Теперь вот, на нервной почве, опять тянет. Вот она, Аня. Вывернула из-за угла моего дома. Идет, такая милая и красивая. Но уже больше не моя. Встаю с сильным желанием крикнуть ей, чтобы возвращалась. Но молчу. Это неправильно. Мужчины так не поступают. Она меня бросила, а не я. Нужно иметь гордость. Потому стискиваю челюсти и просто наблюдаю за тем, как растворяется вдали ещё один этап моей жизни.

Мы встречались почти два года, и мне казалось, что я нашел ту единственную, которую захочу назвать своей женой. Даже обсуждали несколько раз, какая у нас будет свадьба, куда потом поедем в путешествие. Теперь об этом можно забыть. Да, отпуск удался. Второй день пошёл, впереди целый месяц невыносимой скуки! Чем заниматься? Поехать на море одному? Или просадить все деньги по ночным клубам, пытаясь с кем-нибудь познакомиться?

В комнате звучит мелодия. Кто-то мне звонит. Иду внутрь, здесь прохладно, сплит-система работает на полную мощность. Беру трубку. Ах, ну да. Это Ольга Ерохина, моя коллега по работе. Если будет просить выйти на пару часиков, чтобы помочь, не соглашусь ни за что! Знаю: она ко мне неровно дышит. Три года уже, как устроился в фирму. Мы познакомились, и буквально сразу я начал ощущать её ко мне интерес.

– Костя, здравствуй! – говорит Оля. – Как дела? Как отдыхается?

– Спасибо, фигово, – отвечаю честно. Ерохина не конкурент мне, человек она добрый и искренний, потому перед ней юлить и врать, что у меня всё прекрасно, не хочу. У нас ведь за годы совместной работы установились дружеские отношения. С моей стороны, по крайней мере.

– Что случилось? – голос коллеги становится встревоженным.

– С девушкой расстался.

– С Аней?!

– Можно подумать, у меня их было несколько, – ворчу в ответ.

– Прости. Не подумала. Но… что случилось?

– Долгая история. Не хочу говорить. Потом, может.

– Хм… – задумалась Оля на несколько секунд. – У меня к тебе интересное предложение.

– Руки и сердца? – неловко шучу, зная, что Ерохина не замужем и ни с кем не встречается.

– Нет, – отвечает коллега. – Давай встретимся в обед? Я тебе всё расскажу. Или у тебя дела?

– Давай встретимся, – соглашаюсь.

В самом деле, чем мне заниматься? Ходить по квартире из угла в угол? Или пойти на Волгу купаться? Но раньше мы туда ходили с Аней, а один я не хочу. Друзья все кто уехал на моря, кто работает. Некоторые женились, их теперь трудно из дома вытащить. Ладно, приведу себя в порядок. Через пару часов уже сижу в кафе. Приходит Ольга. Выглядит она сегодня замечательно, впрочем, как и всегда. «Уж не для меня ли так старается?» – подумал украдкой.

На ней черная юбка-карандаш чуть выше колен, белая блузка с коротким рукавом. На ногах босоножки. Фигурка у Оли стройная, хотя сама девушка невысокого росточка – 158 сантиметров всего. «У меня уютное телосложение», – шутит про себя и добавляет, что маленькие женщины созданы для любви. Может, и скорее всего так и есть, это намек для меня. Улыбаюсь девушке. Смотрю в её лицо. Серые глаза искрятся радостью от встречи со мной. Средние губы растянуты в улыбке, и её скуластенькое личико выглядит счастливым. Блестят на солнце и развеваются светло-русые, не знающие краски волосы. Как же такая причёска называется? Да, точно. Каре. Оле она очень идёт. Идеально!

Мы здороваемся. Коллега заказывает бизнес-ланч, а я просто кофе. Она, не дожидаясь супа с морепродуктами, сразу переходит к делу:

– Что ты знаешь о поисковом движении?

– Толком ничего. Слышал, что ездят по полям сражений, копаются в земле. Ищут военные артефакты. Потом в музеи сдают, кажется.

– Это ты перепутал немного, – улыбнулась Оля. – С черными копателями. Вот им как раз интересны, как ты их назвал, артефакты. Я же говорю о поисковиках. Их задача – обнаружение и перезахоронение останков советских воинов. Помнишь высказывание? «Война не закончена до тех пор, пока не предан земле последний солдат».

– Ты-то откуда всё это знаешь? Не припоминаю, чтобы тебя эта тема так интересовала.

Оле приносят суп, и она ест его аккуратно и быстро. Торопится со мной поговорить. Но успевает и рассказывать. Оказывается, поисковым движением она заинтересовалась полгода назад, когда бабушка попросила её отыскать прадеда – её отца. Тот пропал без вести в Великую Отечественную, был участником Сталинградской битвы. Старушка услышала про сайт «Подвиг народа», вот и позвонила Оле, чтобы та открыла и посмотрела: старший лейтенант РККА Дмитрий Крохин.

Да, коллега нашла своего прадеда. Только информации о нем было действительно очень мало. Во время начала Сталинградской битвы командовал батальоном ополченцев, потом без вести пропал. Могила не найдена, известно только предположительное место, где они сражались – возле поселка Городище. Это к северо-западу от современного Волгограда.

– Я стала искать дальше, и знаешь, что? Оказывается, там работают поисковики! Да-да, в тех самых местах. Очень хочу поехать и посмотреть. Вдруг останки прадеда найдутся? Бабушка будет очень счастлива. Ведь столько лет о нём ничего не известно.

– Это, конечно, всё хорошо. Но я-то здесь при чем? – спросил Олю.

– Ты же сам говорил, что у тебя кто-то там погиб из родственников.

– Из дальней родни. Я даже имени не знаю. Слышал только от бабушки, ну и всё.

– Неужели тебе не интересно? Это ведь история твоей семьи.

– Нет, – ответил я. – Как там? «Дела давно минувших дней…»

– «… преданья старины глубокой», – продолжила Оля. Её лицо потемнело. Улыбка сошла, серые глаза больше не искрятся радостью. – А я хотела тебе предложить поехать со мной.

– В такую жару? В степи пыль глотать? Покорнейше благодарю, но я пас. Это слишком скучно – смотреть, как другие в земле ковыряются. По мне, так они занимаются ерундой. Лежат себе останки, зачем их тревожить?

– Так нельзя, – очень серьёзно сказала Оля. – Это наша история. Святая история. Мы должны чтить память предков.

– Я и чту. Люблю 9 мая, уважаю ветеранов и всё, что связано с Великой Отечественной. Но поисковиков не понимаю. Вот честно.

Ольга вздохнула. Быстро доела суп, от второго отказалась. Выпила чай и сказала, что ей нужно возвращаться на работу. Мы попрощались и разошлись. Я вернулся домой, в привычную скуку. Забрался в интернет, обнаружил, что Аня удалилась из друзей. Хотел её спросить, почему, вроде бы договорились остаться в хороших отношениях. Так ещё и заблокировала. «Ну и чёрт с тобой», – недовольно подумал я.

На сердце было тяжко. От нечего делать стал вспоминать, как звали ту далёкую родственницу, о которой рассказывала бабушка. Кем она мне приходится? Ничего не получилось. Пришлось звонить родителям. Мама ответила, что расскажет, если приеду к ним в гости. Она как чувствовала, испекла мой любимый пирог с мясом и капустой. От такого не отказываются! Я сел в машину и поехал.

Глава 3

– Отвернись, – голос Лёли прозвучал в тот момент, когда они подошли к берегу Волги. Здесь оказался маленький пляж, с трёх сторон окруженный густыми зарослями. К нему вела едва приметная тропинка, которая оканчивалась небольшим, метров десять длиной и пару шагов шириной, песчаным берегом.

Тёма немедленно повиновался. Покорно стоял и ждал, пока Лёля разденется. Искренне не понимал: отворачиваться-то зачем? У неё под платьем ведь купальник, который он всё равно увидит. Но даже не посмел посмотреть в сторону девушки. Он её характер выучил за то время, пока они дружат. Если попробовать хотя бы сделать неподобающий намёк, Лёля может сильно обидеться.

Услышав всплеск воды, Тёма спросил:

– Теперь можно?

Не услышав ответа, всё-таки повернулся. Лёля уже по пояс вошла в воду и медленно ступала дальше. Её светло-русые волосы развевались на спине, крест-накрест перетянутой какими-то верёвочками. Тёме они почему-то напомнили пулемётные ленты, которыми любили себя обворачивать революционные матросы. Он даже улыбнулся, но тут же стал вновь серьезен. То не просто верёвочки, – догадался он, – а деталь купальника.

Опомнившись, поспешил тоже раздеться. Ну, парням это всегда проще. Летние туфли у него и так были в руках, поскольку сюда в них если и дойти, то обувь можно испортить – сплошной песок и ветки. Оставалось лишь снять рубашку и брюки. Он сложил их аккуратно рядом с платьем Лёли и поспешил за девушкой. Ступил в воду и ощутил, как теплый поток воды стал ласкать его горячую кожу. Но стоило сделать несколько шагов вперед, и река вдруг перестала быть такой уж нежной. Похолодела, и чем дальше Тёма шёл, тем неприятнее становилось.

Но он мужественно терпел. Ведь если Лёля выдерживает, то ему и подавно нужно! И он упрямо двигался вперед. Вода поднялась до колен, до пояса, до живота, а потом Тёма не выдержал и, взмахнув руками, словно птица на подъёме, оттолкнулся ногами от песчаного дна и прыгнул в воду. Погрузился в неё, тут же раскрыл глаза и поплыл, напрягая каждую мышцу.

Вода была чистой, полупрозрачной, но вокруг всё выглядело, словно через толстое матовое стекло. Тёма барахтал стопами ног, руками разводя перед собой, и плыл до тех пор, пока хватило дыхания. Затем поднялся наверх и вынырнул. Оглянулся и стал искать Лёлю. Она была неподалеку, – плыла, медленно двигая перед собой руками. Тёма придвинулся к ней и стал двигаться рядом.

– Куда держим путь, красавица? – спросил игриво.

Девушка бросила на него строгий взгляд.

– Не называй меня так.

– Это почему? Ведь ты же красивая, это правда! Всё училище знает, что Ольга Дандукова – самая красивая девушка на белом свете!

Лёля улыбнулась.

– Ох, Тёмка! Любишь ты придумывать всякие небылицы! А ещё будущий хирург. Не стыдно тебе?

– Нисколько! – мотнул парень мокрой головой, и несколько капель воды попали девушке на лицо. Она зажмурилась, продолжая улыбаться. – Я говорю всегда только правду. А почему тебя красавицей не называть?

– Звучит как-то… по-буржуйски, – ответила Лёля.

– Придумала тоже, по-буржуйски, – протянул Тёма. – Ничего подобного! Красота – понятие правильное, советское. Вспомни фильм «Светлый путь». Какая там Любовь Орлова? Красивая! В конце её наградили орденом Ленина. Вчерашняя золушка оказывается в прекрасном дворце. Танцует вальс среди хрустальных люстр и позолоченных зеркал. Скажешь, буржуйство?

Лёля ничего не ответила. Она посмотрела вокруг. Нахмурилась.

– Нам нужно поворачивать обратно. Течение сильное. Смотри, – показала, что их пляж сдвинулся в сторону на полсотни метров.

– Да, ты права, – ответил Тёма.

Они развернулись и поплыли назад. Пришлось потратить немало сил, чтобы оказаться на берегу. Волга относила их всё дальше по течению, в сторону Каспийского моря. До него отсюда, конечно, ещё очень далеко, около 70 километров. Но дальше, за южной оконечностью острова Городской, Волга разливается очень широко, на пару километров, и там плыть опасно. Так что молодые люди постарались пристать к берегу. Выбрались, почти лишившись сил, вернулись к своему пляжу, идя вдоль линии воды, и там уже, окончательно уставшие, повалились на покрывало, тяжело дыша. Их тела ненароком соприкоснулись, но никто не стал отодвигаться. Так и лежали некоторое время рядышком, приходя в себя.

Каждый сделал вид, что ничего особенного не происходит. В конце концов, Тёма руки не распускает, а для Лёли это было самое главное. Она терпеть не могла, когда мальчики ведут себя подобным образом. Не то чтобы имелся печальный опыт, вовсе нет. Пока она училась в школе, никто даже пальцем не смел к ней прикоснуться: её отец, Алексей Степанович, в их районе был человек уважаемый, его все знали.

Потом, поступив в училище, Лёля вдруг открыла для себя одну закономерность: мальчики не ведут себя плохо по отношению к девочкам, если вторые их не подталкивают к этому своим поведением. Не заигрывают то есть. А те, кто позволяет себе подобное, к тем и клеится то один, то другой. Лёля же была комсомолкой и твёрдо убеждена: строить глазки – это недостойно советской девушки.

Теперь и лежала спокойно, ощущая, как её бедро касается бедра Тёмы. Ощущала запах его мокрых волос и кожи, слышала размеренное дыхание. Она немного повернула голову в его сторону и наблюдала, как по щеке парня медленно стекают капельки. Они соскальзывают на плотную ткань покрывала и растворяются в ней, оставляя маленькие тёмные пятнышки. В этот момент девушка испытывала сложные чувства. Она бы ни за что не призналась себе в том, что очень хочет поцеловать Тёму. А ещё ей было легко рядом с ним. Но ещё… как же это слово, которое любит повторять одна её однокурсница, Лена Левченко? Да, вон оно – душевно. «Мне душевно рядом с тобой, Тёмочка», – мысленно сказала Лёля.

Птицы, привыкнув к неподвижным людям на маленьком пляже, снова развели шумный гомон над их головами, перелетая с ветки на ветку. Волны продолжали с тихим шелестом накатываться на песок, пытаясь дотянуться как можно дальше, может быть даже до вон тех босых ступней, что виднеются впереди. Жара медленно плыла над Островом, пытаясь окутать его сонным одеялом.

Молодые люди лежали и ни о чем не думали больше. Они рядом, им хорошо вместе, что ещё нужно для счастья?

Жаль, что слишком долго пробыть в этом укромном уголке не получится. Нужно возвращаться. К вечеру лодочников, перевозящих людей с левого берега Волги на Городской остров, становится всё меньше. Нужно успеть, иначе придётся здесь остаться на ночь. Потому, отдохнув и ещё раз искупавшись, – только без заплыва слишком далеко, – Лёля с Тёмой стали одеваться. На этот раз девушка не просила парня отвернуться. Только встала к нему спиной и надела платье на мокрый купальник. Полотенце они как-то взять с собой не догадались.

Затем, взявшись за руки, они пошли к середине острова, – туда, где напротив пристани, издавна называемой Семнадцатой (теперь мало кто помнил, откуда это взялось), расположился главный городской пляж. Сегодня, как впрочем и в любой жаркий летний день, народу здесь было много. Молодые люди дошли до лодочника, собирающего тех, кто желает перебраться на ту сторону.

Вскоре они уже были на противоположном берегу. К этому времени одежда на них давно высохла. Смыв песок со ступней, побултыхав их в волжской воде, и надев обувь, Лёля с Тёмой пошли рядом. Миновали пристань и вышли на Народный бульвар. Потом, пройдя чуть дальше, оказались на улице Розы Люксембург.

Этот район Астрахани издавна носит название Косы, поскольку когда-то и находился на довольно узкой, в километр всего, полосе земли, которая тянулась между Волгой и глубоким заливом, который тянулся параллельно Волги от реки Царев почти до другой, Кутума. Обе они не впадают в Волгу, а истекают из неё, чтобы затем влиться в другие рукава устья, тянущегося до самого Каспийского моря. В прошлом столетии часть залива засыпали, превратив в улицу, а название так и осталось – Коса.

Глава 4

Разговор с Ольгой меня почему-то задел за живое. Стал думать над её словами. Как она там сказала? «Это наша история. Святая история. Мы должны чтить память предков». Но я правда не понимаю, зачем раскапывать старые места сражений. Решил для интереса посмотреть какое-нибудь видео о работе поисковиков. Уселся за комп, включил. Рассказывали о боях подо Ржевом, где погибло больше миллиона советских солдат.

Ищут в архивах, смотрят по картам, потом едут на места боёв, а дальше в мокрой земле или даже по колено в воде возятся, находят кости и черепа, в кучку складывают. Радуются, как дети, когда удаётся найти смертный медальон или медаль. Или какую-то ещё личную вещь с именем или инициалами. Дальше делают запросы, пытаются установить, какая тут часть сражалась. Может, списки сохранились.

Ну, и зачем это всё? Кому теперь какая разница? Лежит боец в земле. Уже лет восемьдесят прошло. От него, наверное, уже ни детей, ни внуков не осталось. Живы только правнуки, может. Им-то какая разница, куда предок подевался? То есть погиб за Родину, вечная ему слава и память. А разыскивать зачем? Он в земле, похоронен. Так ведь нет, рыскают, тревожат старые кости. «Они бы ещё останками тех, кто в Гражданскую войну погиб, стали интересоваться», – думаю недовольно.

Выключаю комп, – эта тема точно не для меня. А что мне теперь интересно? На глаза попадается коврик от «мышки» – подарок Ани. На нем изображена какая-то весёлая анимешная картинка. У неё на этом пунктик. Любит японские мультики. Я не ценитель. Но раз подарила, то и хорошо. Раньше так было. Теперь нет. Потому беру коврик и бросаю в корзину для мусора. «Да пошла она, эта Аня!» – думаю и расстраиваюсь.

Становится одиноко. Ненавижу, блин, это состояние! Вроде бы всё хорошо: здоров, есть деньги, своя квартира. Всё в порядке, но почему тогда так тоскливо? Сам же отвечаю – я ненавижу одиночество. Оно меня угнетает слишком сильно, надо бы чем-то заняться. На компе играть? Вышел я из этого возраста. Лучший способ забыть о старой любви – завести новую. «Ага, завести, звучит прикольно, – думаю. – Как собаку или кошку. Но это так не работает».

Снова приходит на ум Ольга. Как же мы с ней познакомились? Ах, ну да. Забавно получилось. Она же маленького росточка, на голову меня ниже. И вот еду я на свой этаж в лифте. Заходит кто-то, – я как раз в телефоне залипал. Встает передо мной, нажимает на кнопку. Смотрю сверху вниз, а там большой такой мохнатый помпон на розовой шапке. «Что тут эта мелочь делает? – думаю. – Как её охрана-то пропустила? Наверное, чья-нибудь дочь. Начальника, может».

Едем вдвоем, и тут вдруг лифт дёргается и замирает. От неожиданности мелкая вздрагивает всем телом, испуганно пятится назад от двери и прижимается ко мне всей задней поверхностью, начиная от затылка и до самой попы. Замирает, и помпон мне залетает прямо в рот. Я же охнул от неожиданности, когда случилось такое прикосновение. Беру его двумя пальцами, отодвигаю от лица, сплевываю ворсинки.

– Ой! – вскрикнула мелкая, тут же подалась вперёд. Замерла и стоит, а помпон подрагивает. Это потому что девчонку трясет.

– У тебя клаустрофобия, что ли? – спрашиваю насмешливо.

– Да, – говорит она.

– Не бойся, скоро поедем. Тут так бывает.

– Часто?

– Раза два в месяц.

Стою и думаю: «Ну зачем я с ней болтаю? Девчонке лет 12, мелкая совсем. Сейчас выйдет из лифта и скажет кому-нибудь, что я к ней приставал. Сколько таких случаев вокруг! На фига мне этот геморрой? Вот же ерунда какая!» Начинаю не на шутку нервничать. Хочется, чтобы поскорее уже починили лифт. Мелкая после моих слов вроде перестала дёргаться. Достала телефон, звонит кому-то. Слышу в трубке женский голос. Девчонка говорит, что застряла и скоро приедет. «Только бы про меня не сболтнула чего», – подумал, и тут лифт дёрнулся и поехал.

Мелкая вышла этажом раньше, я на следующем. Но в кабинете мне сказали, чтобы спустился – шеф вызывает по поводу отчёта. Я пошёл по лестнице, чтобы не застрять снова. Захожу в приёмную и вижу опять эту мелкую в розовой вязаной шапочке! С тем самым помпоном, который во рту у меня побывал! «Всё, трындец. Она узнала, где я работаю, и пришла к шефу жаловаться, что в лифте типа приставал», – решил я и замер.

Но тут секретарь увидела меня, улыбнулась и говорит:

– А, Костя! Проходи, шеф тебя уже ждёт. Кстати, вы не знакомы ещё? Вот, прошу любить и жаловать – Ольга Ерохина, наша новая сотрудница.

Тут девчонка поворачивается ко мне, смотрит и я понимаю, что никакая она уже не ребёнок, хотя роста маленького и телосложение у неё хрупкое. Улыбается серыми глазами, я обращаю внимание на то, что у неё чуть широковаты скулы. Понимаю: девушка очень симпатичная, хотя и не красавица-фотомодель, конечно. Она протягивает мне лапку и говорит:

– Оля! Очень приятно!

Так и познакомились. А теперь она у меня из головы не выходит. С чего бы вдруг? Надумал сразу после расставания с Анной найти себе новую подружку? Ничего не получится. Кажется, у Оли кто-то есть. Как же его зовут, она ведь упоминала. Хотя нет, ерунда. Она не замужем и ни с кем не встречается. «Но это не повод начать к ней клинья подбивать», – говорю себе и стараюсь отвлечься. Непросто это сделать, когда у тебя на сердце дыра размером с Марианскую впадину. Её нужно чем-то заполнить, а как?

Знаю я один метод, универсальный для всех мужчин – напиться. Но посреди рабочей недели не получится. Это у меня отпуск, а у знакомых и друзей – будни. Потому валюсь на диван и включаю телевизор. Может, какой фильм посмотрю. Первый же попавшийся оказывается про Великую Отечественную. Прямо магия какая-то! Эта тема меня никак отпускать не хочет! Смотрю минут пять, потом переключаю. Не охота. Стрельба, смерти, ранения – не моё. Я человек мирный. В армии не служил, ограниченно годен. С детства астма.

«Кстати, ещё один повод не ездить в волгоградскую степь», – приходит мысль. Но дальше думаю о том, что Оля там будет. Может, всё-таки согласиться? Развеяться от скуки, хотя бы так. Да что теряю? От Астрахани до Волгограда ехать на машине четыре часа. Ну пять, если пробки. На поезде чуть больше, зато можно поспать ночь, а рано утром уже там. Если не понравится, махну обратно. Потрачусь немного, так это ерунда. Зато пообщаюсь с Олей.

Опять эта Оля! Заноза в мягком месте какая-то! Пытаюсь на неё разозлиться, чтобы не думать. Но повода-то ни единого! Девушка хорошая, добрая. В прошлый раз помогла мне избежать большой проблемы. Это когда я должен был сделать отчет, да закрутился с Анной, забыл о нём начисто. Прихожу в офис, а там заместитель шефа – редкой вредности тип. Вызвал и давай тиранить: «Почему отчёта нет до сих пор?» Он ещё картавит так противно, я слушать его не могу.

В этот момент зашла Оля и сказала: «Простите, но это моя вина. Я попросила Костю мне помочь с одним делом, и он слишком много времени потратил». Спасла меня коллега! Зам к ней неровно дышит, старый пендель, потому тут же осклабился. На меня порычал ещё немного, мол, давай быстрее делай. Я потом Оле коробку шоколадных конфет притащил – в знак благодарности. А то ведь мог и без квартальной премии остаться.

Всё-таки она милая, эта Ольга. Блин горелый! Да сколько я буду о ней думать?! Не выдержал, вскочил и стал одеваться. На улице жара, но наплевать. Пойду в торговый центр. Устрою себе шопинг. Куплю какую-нибудь ненужную ерунду, только бы развеяться. Вышел, а там пекло такое, что дышать трудно стало. Вызвал такси. В машине кондиционер. Отъехали, и вдруг по радио заиграло:

«Дымилась роща под горою,

И вместе с ней горел закат.

Нас оставалось только трое

Из восемнадцати ребят».

– Выключите, пожалуйста, – попросил я.

Пожилой водитель нахмурился.

– Что, не нравится?

– Старьё? Нет.

Он вдруг сбавил скорость. Подрулил к обочине. Остановил машину и сказал:

– Выходи.

– Не понял? – спросил я.

– У меня дед на Курской дуге в танке сгорел. Живьем. Вместе с экипажем. А ты «не нравится», – передразнил меня. – Пошёл вон из моей машины!

Я вышел. Остановился на солнцепёке. Стало почему-то вдруг очень стыдно. Но, с другой стороны, если я ретро не люблю, чего же так орать-то? Выгнал ещё. Хотел было жалобу кинуть через приложение, но не стал. Что-то мне подсказывает, таксист был прав. Но в чём?!

Глава 5

Ребята прошли по улице Розы Люксембург (здесь её по-простому называют Розочкой) и повернули налево, чтобы пройти ещё немного вдоль Волги. Об этом попросил Тёма. Он вдруг понял, что время ещё есть, и не хочется с девушкой расставаться. Так они снова оказались на набережной, которая на несколько километров тянется вдоль главной водной артерии. Это любимое место прогулок горожан. А также влюбленных, конечно же, поскольку вокруг очень живописно.

Здесь из Волги выбегает речка Кутум. Место это издавна называют почему-то Стрелкой. Раньше тут всё было заполнено деревянными судёнышками всех размеров и типов, поскольку на возвышении стоит красивый старинный особняк, выстроенный в стиле модерн. В царские времена тут располагалась рыбная биржа. Улов привозили отовсюду, начиная от Каспия и заканчивая городком под названием Харабали – это к северу от Астрахани, на середине пути до Сталинграда.

Особняк после революции хотели было взорвать – уж очень буржуйский. Но решили – пусть послужит советской власти. И чего там только не было за двадцать с лишним лет! Столовая, типография, теперь вот политотдел Каспийской флотилии. Место проходное, оживлённое. Возле этого особняка есть такие милые лавочки, а рядом растут огромные развесистые тополя, – ну разве можно найти ещё лучше место для романтических свиданий?

Вот и Артём так думал, но у Лёли на сей счет сложилось другое мнение. Она боялась, что её, комсомолку и отличницу, кто-нибудь увидит милующейся с молодым человеком. Ну да, у них с Тёмой отношения, точнее – дружба, так она их называет. Но девушка знала: стоит им оказаться на лавочке в тени развесистого тополя, шуршащего над головой серебристыми жёсткими листьями, как непременно потянет друг к другу.

«Этого только мне не хватало!» – подумала Лёля и вздохнула. Конечно, она бы очень хотела вновь ощутить прикосновение мягких губ Тёмы на своих губах. Но это же отвратительно, когда молодые люди целуются на набережной на виду у всех! Потому они прошли мимо лавочек. Добрались до моста. До революции он был Коммерческим – из-за рыбной биржи, конечно. Но потом переименовали в честь Андрея Ивановича Желябова. О нём молодые люди знали, что он был революционер-народник, члена Исполкома «Народной воли», один из организаторов убийства царя Александра II.

Они прошли мимо моста, теперь уже по другой набережной, что тянется вдоль Кутума. И только там, оказавшись в густой тени растящих у самой воды деревьев, Лёля снова разрешила Тёме поцеловать себя. Но только убедившись, что вокруг никого не было. Их ласка продолжалась меньше минуты – девушка первой остановила юношу, чтобы слишком не расходился. Взяла его за руку и повела дальше.

Вышли на берег Кутума. Здесь, на речном просторе, было чуть прохладнее из-за лёгкого ветерка. Вокруг царило торговое раздолье. Продавали свежевыловленную рыбку в садках, арбузы и дыни, которые вот уже вторую неделю как поспели. Все-таки конец июня – начало большого сезона, когда всё поспевает. И начинается пора свадеб, поскольку можно здорово сэкономить на фруктах и овощах – всего вдоволь. А уж рыбы так и вовсе – сколько пожелаешь. Любой, хоть речной, хоть морской.

Парочка шла вдоль речки, взявшись за руки. Это максимум, что Лёля позволяла себе и своему «суженому-ряженому», как она в шутку называла Тёму. Но их знакомство было не таким безоблачным, как всем казалось теперь, кто знал обоих. Хотя, по правде сказать, молодые люди старались скрывать ото всех свою дружбу. Но шила-то в мешке не утаишь! Особенно когда вокруг тебя такой активный молодёжный коллектив. Небольшой к тому же. Всего пара сотен студентов.

Они познакомились, когда Лёля поступила после окончания школы на первый курс. Тёма уже учился на втором и собирался стать великим ученым-медиком. Его кумирами были Иван Сеченов, Сергей Боткин и Николай Склифосовский. Стоит произнести при нём слово «медицина», и Тёма непременно станет цитировать их труды или рассказывать что-нибудь из биографии.

Поначалу Тёма, – это он позже сам рассказал, – очень стеснялся подойти к девушке с вьющимися светло-русыми волосами, стянутыми простеньким ободком. С чудесными голубыми глазами, аккуратным носиком и губами, на знавшими помады. Одетой небогато, но очень опрятно – в блузку к кружевным воротником и воланами, тянущимися сверху вниз до талии. Ещё на ней была простая тёмно-синяя юбка, туфельки и белые носочки, закрывающие тонкие щиколотки.

Всё решила случайность. Лёля однажды случайно столкнулась с Тёмой в коридоре первого этажа, возле библиотеки, выронив целую стопку учебников – несла их, старательно прижимая к груди. Вид у неё при этом был торжественный. Ну, а молодой человек торопился на занятия, вот и быстро шел. Его окликнули, он неловко развернулся, задел девушку плечом, и книжки горохом посыпались у неё из рук.

Она шумно вздохнула, и Тёма понял: подумала что-то нехорошее о нем, неловком. Села и начала собирать учебники. Он тоже опустился, и снова попал впросак. Не рассчитал траекторию. Они стукнулись лбами, и оба плюхнулись на пятые точки. Сидели и потирали ударенные лбы несколько секунд. При этом юноша уставился на коленки девушки, которые выглянули и-под чуточку задравшейся юбки.

Заметив, куда он так пристально смотрит, Лёля вспыхнула:

– Прекратите немедленно пялиться! – потребовала она. Поднялась и скомандовала. – Соберите мои книги!

Тёма, не ожидав такого напора, повиновался. Собрал стопку и протянул незнакомке. Она взяла книги и пошла дальше, ни слова больше не сказав. Юноша хотел было ретироваться, но что-то потянуло вслед за девушкой. Он догнал её и попросил прощения за своё поведение.

– Ладно, прощаю, – смилостивилась она, тряхнув светлой головой.

«Как одуванчик», – подумал в тот миг Тёма, увидев, как в свете солнца, падающего из больших окон, светится причёска незнакомки.

– Меня Артём Мятников зовут, я на втором курсе, – представился он. – А вас?

– Ольга Алексеевна Дандукова.

Да, вот так солидно она ему и представилась, поскольку думала, будто этот высокий симпатичный и худой парень – один из тех, кому «лишь бы с кем, только бы». Но будущее показало: это совсем неправильное о нём впечатление. В тот день они поговорили совсем немного, поскольку начинались занятия, надо было спешить. Но на следующий же день встретились снова в библиотеке: Тёма, набравшись смелости, сел напротив. Это было в читальном зале.

Там, во время беседы, Лёля поняла: Артём Мятников – вовсе не бабник. Он круглый отличник, комсомолец, парень добрый и уважительный. Так началась их дружба.

Глава 6

Чего он взъелся на меня, этот таксист? Подумаешь, я старую песню слушать не захотел. Не поклонник ретро, если на то пошло! А там какая-то древность почти вековой давности. Ну да, про войну. Но мне музыка такая не по душе, при чем тут память предков и всё такое? Блин, достали уже. Одна зовёт старые окопы рыть, другой из тачки выпихнул. Одурели все, что ли? Недавно, слышал, закон приняли: будешь публично осуждать советское прошлое, – штраф влепят.

Настроение было окончательно испорчено. «Прогулялся, зараза!» – недовольно думал я, шагая по улице. Не доехал немного до торгового центра. А тут жара такая, что асфальт плавится и, кажется, мозги вместе с ними. Пришлось топать пешком. Зато внутри огромного здания, когда добрался, смог прийти в себя. Здесь прохладно, дышать сразу стало легко. Принялся шататься из одного отдела в другой.

Забрёл в магазин «Всё для рыбалки и охоты». Вообще ни одно из этих занятий меня не привлекает. Даже рыбалка, которой здесь, в Астрахани, болеют, кажется, через одного. Нет, я тоже в детстве ходил на Волгу с отцом. Воблу ловили в начале мая, когда она тут идёт косяками, и её пытаются добыть все, кому не лень. Но потом мне надоело. Не люблю жестокость, а бедных червяков жалко. Они живые, а их на стальной крючок. Ужас. Потом рыбу поймаешь, у неё во рту кровь. Ужас. Неприятно, и я перестал рыбачить.

Теперь сам не знаю, что мне тут надо. Удочки, крючки, блесны, лески, грузила, – чего только нет! Но меня заинтересовала одна вещь: камуфляжный костюм. Штаны, футболка. Ткань хорошая, прочная. Внизу ботинки крепкие, походные. И написано, что на весь набор скидка 30% в честь дня рождения магазина. У меня отпускные ещё не потрачены толком, и я решил купить. Зачем? Да сам не знаю. Вроде как лето, иногда друзья зовут на природу. Рыбачить или охотиться не буду, а компанию составить, шашлыков на природе пожарить – это классно.

Купил, сложил в пакет, иду дальше. И кто бы мне навстречу? Ну да, начальница собственной персоной! Рияна Рахимовна, легка на помине. Пухлая, розовая, низенького росточка, с живой мимикой лица и очень улыбчивая. Это если не знать её получше. Увидела, обрадовалась, как родному. Всего три дня не виделись, а она чуть не обниматься кинулась:

– Костя! Как я рада тебя видеть! Как отдыхаешь?

Я лопотал про покупки, а сам подумал: «Ну всё. Попал, теперь не отвяжется. Знаю я её. Мягко стелет, да жёстко спать. Хорошо, что не с ней. Образное выражение, но сути не меняет». И точно. Поболтав минуты три, начальница вдруг стала клонить на рабочую тематику. Мол, людей не хватает, а пришёл новый крупный заказ. Стала намекать: надо бы выйти на работу «всего на пару деньков». Ага, я прекрасно знаю эти «пару деньков»! Уже сколько человек прошли через такое. Стоит вернуться в офис, как всё. Прости-прощай, отпуск!

Приходится наврать начальнице, что у меня уже билеты куплены. Мол, и рад бы вернуться, да никак не могу – не имею права подставлять товарищей.

– Куда собрался? – улыбается.

Я начинаю лихорадочно соображать, и тут, сам от себя не ожидая, ляпаю:

– В Волгоградскую область, участвовать в поисковой экспедиции!

Рияна Рахимовна поднимает свои тонкие брови, смотрит непонимающе:

– Не знала, что ты интересуешься такими вещами.

– Очень! – ответил я. – С недавнего времени особенно.

– Надо же, – растерянно говорит начальница. – Надолго?

– На две недели. Как раз весь отпуск займёт.

– Когда уезжаешь?

– Завтра вечером поезд.

– Да… Ну ладно, – она перестаёт улыбаться. Потом думает несколько секунд и отпускает меня со словами «удачи в поисках».

Мы расстаёмся, и я спешу подальше от руководства. Сажусь на фудкорте с гамбургером и колой, думая о том, как ловко мне удалось отделаться от перспективы лишиться отпуска. Проверять, есть ли у меня билет на поезд, Рияна Рахимовна, ясное дело, не станет. Мстить за отказ тоже. Она тётка строгая, но не подлая. Только теперь нельзя больше ей на глаза попадаться.

Я спокойно доедаю свой обед, потом собираюсь ехать домой, но тут звонок. Мама. Просит приехать вечером. Говорит, у них с отцом ко мне есть одно дело. Ох, не нравится мне эта новость! И как в воду смотрел: когда приезжаю к ним, и сидим на кухне ужинаем, они меня просят помочь на даче. Отец сам не может, поскольку работает. Но нанял бригаду, чтобы та заменила забор. Старый покосился, новый будет на бетонной подушке.

– А мне что там делать? – спрашиваю.

– Контролировать, чтобы всё делали правильно, – отвечает отец.

Я тут же соображаю: целую неделю мне придётся каждый день мотаться на дачу, что за десяток километров от города, и там в жаре торчать целый день?! Дачный домик наш даже без кондиционера! Там и холодильника-то нет, чем мне заниматься?! Адресую все эти неудобные вопросы родителям. Отец хмурится, машет рукой и уходит. Понимает: сейчас если останется, поругаемся. Терпеть не могу их дачу! По детству сколько сил и времени я там потратил!

Мама сидит со мной и убеждает, что надо помочь. Я упрямлюсь, а потом выкладываю главный аргумент: у меня завтра вечером билет на поезд! Уезжаю в Волгоград – участвовать в поисковой экспедиции.

– Не врёшь? – это отец, услышав меня, вернулся на кухню. – Покажи билет.

– Пап, хорош! – недовольно отвечаю ему. – Билет электронный. Как я тебе его покажу?

– Ты серьёзно уезжаешь или просто так сказал, чтобы на дачу не ехать? – это мама.

– Серьёзно.

– Знаешь, а ты молодец. Хорошее дело, – говорит отец, усаживаясь за стол. Гнев из-за моего отказа прошёл у него. – Я тебе рассказывал о Лёле?

– Давно, я не помню уже, – мне совсем не хочется, чтобы сейчас глава семейства пустился в воспоминания. Слишком долго, а мне домой хочется.

– Это родная сестра твоей прабабушки, моей бабушки Валентины, – сказал отец. – Они жили тут, в Астрахани.

– Да-да, вспомнил, – говорю я, прерывая отца. – Послушайте, мне пора ехать. Надо ещё вещи собрать. Вот, я тут купил уже кое-что в поездку.

Показал родителям пакет с камуфляжной одеждой. Отец говорит, чтобы я подождал, уходит. Когда возвращается, в руке у него фляжка. Пузатая с трех сторон и плоская с четвертой. Крышка с цепочкой. Протягивает мне. Выглядит металлической, но очень легкая. Алюминиевая.

– Настоящая, солдатская, – говорит отец. – С флота с собой привёз. Старшина подарил. На память. Вот, смотри.

Он перевернул фляжку, и я увидел на ней надпись, вырезанную фрезой: «ККФ, ДМБ-95» Слова эти означают, насколько помню, «Краснознамённая Каспийская флотилия, демобилизация 1995 года». Это год, когда у отца кончился там срок срочной службы. Три года, между прочим. Не представляю, как ему удалось там столько продержаться! Это не год, как теперь. Но зато служба, как сам говорит, превратила его из сопливого мальчишки в настоящего мужчину.

Беру фляжку с обязательством вернуть после экспедиции и еду домой. По дороге думаю, как мне теперь быть? Если останусь дома и никуда не поеду, то родителям это совсем не понравится. Отец точно сильно обидится. Не хочется их сильно огорчать. Да ещё Рияна Рахимовна, хитрая лиса! Если увидит, что я её обманул… Короче, обложили со всех сторон. До позднего вечера я места себе не нахожу. Потом, не выдержав, звоню Ольге.

– Да, я слушаю, – голос у неё сухой. «Обижулька!» – думаю о ней с улыбкой.

– Оля, твоё предложение насчет экспедиции ещё в силе? – спрашиваю её.

– Да, а что?

– Я еду с вами.

Глава 7

Лёля с Тёмой дошли вдоль берега Кутума до Крестовоздвиженского моста. Вернее, он раньше так назывался, – по церкви, которая стояла неподалёку на одноименной улице. Но в середине 1930-х храм взорвали. Хотели было снести и Благовещенский женский монастырь, что прямо через дорогу. Монашек оттуда давно уже выгнали. Большую часть строений сломали. Большущую колокольню, например, которую было видно далеко-далеко. То, что осталось, решили отдать местным жителям под квартиры.

Теперь на месте, где была Крестовоздвиженская церковь, располагался пустырь. Влюблённые прошли мимо него, дальше до канала имени 1 мая, а потом углубились в район, который Лёля знает с детства. Здесь она родилась и выросла, и места тут всегда были не слишком благополучные. Ещё с царских времён здесь селились люди бедные, – в основном, трудовой люд. Ремесленники, рабочие с рыбных и корабельных заводов, бывшие крестьяне, перебравшиеся в Астрахань из окрестных деревень.

Жили бедно, всякое случалось между соседями. Но своих не трогали, а чужие сюда забредали редко. Хотя и здесь отношения выстраивать приходилось порой с кулаками. Среди местных немало было и таких, кто вернулся из мест не столь отдалённых. Кто с царской каторги, кто из лагерей. Сидели в основном по статьям уголовным, политических не было почти. То дела людей образованных, а тут были до сих пор и те, кто в документах вместо росписи ставил крест.

Лёля никого здесь не боялась и чувствовала себя, как дома. Стоило канал перейти, и возникало ощущение, будто она уже пришла к себе. Хотя до улицы Морозова оставалось пройти ещё с километр. И едва ступили на другой берег, как девушка аккуратно вытащила свою ладонь. Тёма ничего говорить не стал. Девушка всегда так делает, стоит им здесь оказаться. Поначалу обижался немного. Но потом догадался: Лёля не хочет, чтобы о ней соседи разное говорили. Мол, ходит с парнем под ручку, видать у них всё было уже.

Расстались они в тот день не возле дома девушки, а в паре сотен метров от него. На этом Лёля настояла. Тёма спросил только, когда она уже перестанет скрывать их отношения и познакомит с родителями. «Всему своё время», – прозвучало в ответ, и тон был такой, что лучше не спорить. Да парень и не собирался. За время общения понял уже: если Ольга Дандукова решила, то переубедить её будет крайне сложно. Чаще всего – невозможно. Такая вот принципиальная.

Он потянулся было, чтобы её поцеловать, но девушка вместо губ подставила щёку. Звонко чмокнув её, Тёма пошёл обратно. Пока возвращался домой, стал думать о том, что давно придумал. Захотел сделать Лёле перед началом нового учебного года подарок – отвезти её в дельту Волги на лотосовые поля. Правда, для этого нужно было договориться сначала с дядей Валерой, заядлым рыбаком и охотником, у которого есть свой маленький катер. По-другому до заповедных мест не добраться. Можно, конечно, на машине, а потом долго пешком. Но откуда её взять?

Водный транспорт – дело другое. Но о том, чтобы преодолеть такое расстояние, до волжских раскатов (место впадения Волги в Каспийское море) – а это почти 70 километров – на веслах не могло и речи идти. Слишком далеко. Да и как грести обратно против течения? У Икряного, например, что к югу от Астрахани, Волга разливается очень широко. Лет тридцать назад сюда вообще море доходило. Потому село так и назвали: все жители – сплошь рыбаки.

Значит, нужен катер. Вот с ним дядя Валера и поможет. Ну, а пока времени много, ещё два месяца почти, и Тёма думал, что успеет приготовиться. Там, на раскатах, среди красоты, которую он видел только на картине в галерее, парень собирался сделать девушке предложение. Он уже не мыслил своей жизни без Лёли и справедливо полагал, что поскольку никакая другая ему не нужна будет уже никогда, то настала пора жениться.

Лёля пока ничего об этом не знала, о намерениях Тёмы не догадывалась даже. Да и с какой стати? Она рассуждала о жизни совсем иначе. Сначала надо профессией овладеть, диплом получить, поработать на благо советской Родины, а уже потом подумать о личном благе. «Ведь наша великая страна и лично товарищ Сталин заботятся о нас, помогают получать бесплатное образование, даже в столовой бесплатно кормят, значит, надо оправдать доверие», – вот как думала иногда девушка, если мысли уносили её в романтические дали.

Правда, себе Лёля не могла признаться в другом: она тоже полюбила Тёму. С той самой первой встречи, когда впервые заглянула близко-близко в его серые глаза. Посмотрела, да и… нырнула в них, словно в теплые воды Волги. И так оставалась там, но только… никому ни-ни! Чувства – это прекрасно, но учеба – главное. В их семье прежде никогда не было ни одного медицинского работника, и Лёле казалось, что надо восполнить этот пробел.

К тому же она с детства обожала всех лечить. Правда, из подручных средств чаще всего были только подорожник летом и горчичники зимой. Но зато все, кому она оказывала помощь, говорили, что у девочки очень лёгкая рука. Даже зелёнка не слишком щиплет, когда берётся ранку смазывать. А уж этих царапин она пересмотрела видимо-невидимо. Сама ведь тоже много носилась по окрестностям. Чаще всего бегали купаться на канал. На Большие Исады носились в выходные дни, чтобы стырить что-нибудь вкусненькое. Там ведь овощей и фруктов так много, что порой у продавцов глаз не хватало за всем присмотреть. Поставят тележку, а сами уйдут в тень и дремлют. Грех пяток яблок или крупную гроздь винограда не увести!

Пока Лёля возвращалась домой, вспоминала, как они проказничали, как пускали кораблики на огромной луже, которая тут неподалеку разливается. Она детям казалась озером: даже в самую сильную жару только скукожится, но остаётся. Как один знакомый объяснил, тут высокий уровень подпочвенных вод. Да и вообще, двести лет назад были одни ильмени и болота. Потом люди начали отвоёвывать землю, дома строить. Вот и получилась рабочая слобода.

Правда, сады здесь особенно не растут: та вода, что внизу, солёная. Стоит деревьям стать большими, как непременно погибнут. Потому во дворах либо кустарники, либо камыш высотой под три метра. Вот уж кому соль нипочём! И торчат острые кончики, словно пики, да шуршат жесткими листьями. Ух, какие они противные! Лёля много раз резалась об них, прежде чем не научилась держаться подальше. С виду большие и мягкие, а края грубые, с крошечными колючками. Если резко провести рукой – ранка будет.

Но как бы ни выглядела слобода, а Лёле милее места на свете не было. Она любила эти улочки с деревянными домишками, покосившимися столбами, опутанными проводами. Ей нравилось слушать, как гремят трамваи, покачиваясь с боку на бок: их путь лежал от Больших Исад до Татар-базара, и это была прямая линия, почти без поворотов. Очень оживленная всегда: кто не купил желаемое в одном месте, едет в другое.

Вот и теперь мимо Лёли прогромыхал трамвай с неизменными мальчишками на заднем прицепе или, как его по-простому называют, «колбаса». Девушка улыбнулась: порой сорванцов было так много, что вагоновожатой приходилось выходить из кабины и прогонять их, угрожая вызвать милицию. Иногда даже с палкой отгоняли. А что толку? Слетят, как встревоженные воробьи, отбегут. Стоит трамваю дальше поехать, – тут же подбегут и снова прыг на «колбасу».

Зимой электротранспорту и вовсе тяжко приходилось. Лёля сама видела, как трамвай, облепленный мальчишками на «колбасе», натужно пытался забраться на холм возле кремля. Рельсы обледенели, силёнок у техники не хватало, – внутри-то всё битком! – и колёса прокручивали. Но сейчас жаркое лето, мальчишек нет. Все на речках – купаются, загорают. К первому сентября будут похожи на закопченные колбаски – кожа темная-темная, и только белые зубы сверкают, когда улыбаются.

– Здрасти, тёть Лёль! До свиданья, тёть Лёль! – прошмыгнул мимо девушки соседский мальчишка. Бежал босиком, в одних шортах, в больше на теле ничего. Зато в руках – дыня. То ли дома взял, то ли стырил у кого в огороде.

Лёля улыбнулась, глядя сорванцу в след. «Когда-нибудь и у меня будет сын, – подумала с радостью в душе. – А лучше, мальчик и девочка». С этими мыслями она вошла во двор своего дома.

Глава 8

Ольга некоторое время молчит в трубку. Понимаю: пытается переварить мной сказанное. Да, сумел девушку удивить. То наговорил с три короба, что меня раскопки не интересуют, а то вдруг загорелся стать участником поискового движения. Не по-мужски как-то, нелогично. Веду себя, будто взбалмошная фифа: то одно, то другое. Наверняка моя собеседница думает теперь точно так же. Что ж, придётся с этим смириться. Мне, а не ей. Ну, а лучше постараться изменить мнение обо мне. Если получится.

– Не думаю, что это хорошая идея, – сухо сказала Ольга.

– Это почему ещё?

– Потому что такие, как ты, в поисковом движении – балласт! – жестко ответила девушка.

Я даже поперхнулся. Вот это да! У ласковой кошечки, оказывается, очень острые зубки! Но ничего, будем приучать помаленьку.

– А тебе не приходило в голову, что люди меняются? – спросил её.

– Приходило. Но не в отношении тебя, – Ольга была по-прежнему бескомпромиссной.

– Послушай, Оля. Давай не будем ссориться. Я поеду с вами, посмотрю, что да как…

– Нет, Костя. Это ты меня послушай. Ты – балласт, и там туристы никому не нужны. Понятно? Мы занимаемся не просто копанием в земле. Мы восстанавливаем историческую справедливость. Ищем заброшенных и потерянных бойцов. Ты видел когда-нибудь, как внук или даже сын или дочь плачут над могилой обретённого отца или деда? Чаще даже прадеда, конечно, но не суть. Видел?

– Нет, но…

– Вот именно! Ты не понимаешь, насколько людям это важно – найти пропавших родственников. Знать, что они не валяются костями где-нибудь в заброшенном окопе, а что у них есть могила, а на ней – имя, фамилия и отчество, – всё это Ольга говорила очень убежденно, и я впервые слышал от неё подобные речи.

– Короче, мне можно с вами или нет? – я начал нервничать. Какая-то девчонка будет мне ещё отказывать! Разве движение у них не добровольное? Почему я должен её слушаться во всём? Слишком много чести! – Может, мне обратиться к вашему начальнику? Или кто он там, командир?

– Обращайся, – сказала Ольга и положила трубку.

Не ожидал от неё такого. Что произошло? Чем я так сильно её задел? Подумаешь, поисковое движение! Я раньше о нем только слышал, но значения никакого не предавал. Теперь вот столкнулся, но даже подумать не мог, что для кого-то всё это имеет такую большую ценность! Особенно для хрупкой девушки Ольги. Как мне теперь быть? Если не поеду, вляпаюсь по-крупному. Родители обидятся, начальница мозг съест. Куда ни кинь – всюду клин!

Мне остался последний шанс. Я полез в интернет и стал искать того, кто в нашем регионе командует поисковыми отрядами. Должен ведь быть такой человек! Он нашёлся довольно скоро. Интересный человек оказался. Полковник ВДВ в отставке, награждён орденом Мужества и прочими. Прошёл Афганскую войну, был ранен. Словом, настоящий герой, не выдуманный и не та фитюлька, которых теперь развелось видимо-невидимо. Носят какие-то игрушечные медальки, ветеранами прикидываются. Начитался я про них в интернете.

Какая-то бабка дальше всех пошла: в генерал-полковницы себя произвела и дважды Герои Советского Союза. Эту клоуншу даже на Красную площадь пустили во время 9 мая! Не понимаю, куда смотрели? Видать, ослепил их блеск её поддельных побрякушек. Ну, а этот, Герман Крапов, видать, в самом деле человек геройский. Вот ему я и позвонил. На рабочий, конечно. Сотовый найти не смог. Но оказалось, у него переадресация стоит.

Пообщались. Я сказал, что хочу поехать с ними в экспедицию в Волгоградскую область. Причина простая: у меня в Сталинградской битве предки участвовали. Родная сестра прабабушки и её отец. Получается, мой прапрадед. Вот и хочу побывать в тех местах. Посмотреть, что видели они. Представить, а ещё помочь в поисках бойцов Красной Армии. Наплёл, конечно. Не буду же я рассказывать, что мне надо на пару недель свалить из Астрахани, чтобы не засветиться тут. Жаль, пропал отпуск. Ну, зато на работу не припашут.

Герман Сергеевич сказал, чтобы я завтра с утра приходил к ним в штаб. Назвал адрес, и я понял, где это – областное управление ДОСААФ. Так, кажется, называется. Видать, они тесно сотрудничают. Что ж, придётся ехать на поклон к этому полковнику. В десять часов уже был у него, и Крапов оказался человеком радушным, внешности своеобразной: невысокий ростом, под метр семьдесят всего. Но зато очень широкий в плечах, буквально квадратный. Грудные мышцы очень развиты, да и весь он мне напомнил одного культуриста, который в кино снимался раньше. Как же его звали? Прозвище помню – Динамит.

Когда Крапов мне пожал руку, я сморщился: сдавил пальцы, как тисками. Пригласил сесть напротив. Я разместился, и он сразу перешёл к делу. Стал спрашивать про тех, кто у меня был на Великой Отечественной. Кто мои родители, чем занимаются. Потом о моей работе поинтересовался. Короче, пришлось автобиографию рассказать. Полковник слушал, кивал, задавал вопросы. Я только не понимал, зачем ему это всё. Он прочитал вопрос в глазах и сказал:

– В поисковом движении не нужны лишние люди. Те, кому хочется поехать ради прикола или хайпануть в соцсетях, понимаешь? – он сразу перешёл на «ты», а я к нему уважительно на «вы», он же старше.

– Да, понимаю.

– Так вот мне кажется, ты – лишний, – и уставился на меня своими темно-карими глазами. Замолчал, ждёт, что скажу.

– Это не так. Мне в самом деле интересно, где воевали мои предки, – сказал я. Подумал и добавил. – И ещё у меня девушка туда едет. Ольга Ерохина. Мы вообще коллеги, но так вышло.

Полковник продолжал буровить меня взглядом. Я глаза не отвёл, выдержал.

– Что-то ни разу не слышал от Оли о наличии у неё жениха, – усмехнулся Крапов в густые пшеничные усы.

– Мы недавно стали встречаться, – соврал я.

Снова пауза. Полковник провёл несколько раз пальцами по верхней губе, разглаживая усы. Затем достал сигарету, закурил. Только теперь я заметил у него на краю стола большую хрустальную пепельницу, полную окурков. «Не щадит здоровье офицер», – подумал. Хотелось закашляться – дым уж очень неприятный. Пришлось терпеть. Тут его царство-государство, я лишь временный гость.

– Хорошо, – вдруг сказал Крапов. – Берём тебя с собой. Но учти: три нарушения дисциплины – и ты выметаешься из отряда. Договор? – он встал и протянул мне руку. Я сделал то же и снова чуть сморщился: как же крепко пожимает! Аж кости затрещали.

Потом полковник сказал, когда отъезжаем. Оказалось, сегодня в восемь часов вечера. Значит, у меня есть время на сборы. Что брать с собой, Крапов не сказал. Придётся самому в интернете поискать. Я быстро вернулся домой, нашел на форуме поисковиков, какое снаряжение лучше подходит для полевых условий. Что-то нашлось (учитывая вчерашнюю покупку) сразу, за некоторыми вещами пришлось ехать в магазин. Попутно купил билет на поезд, и четверть восьмого уже стоял возле статуи Ленина.

Странная штука, но в Астрахани памятников вождю мирового пролетариата с советских времён очень много. Некоторым уже лет по сто, кажется. Вот и в торце железнодорожного вокзала, лицом к путям, с вытянутой вверх правой рукой – словно встречает и провожает – стоит Ильич. Небольшой памятник, у него даже надписи никакой нет. Так, будто всем знакомо, кто это. А мне в детстве казалось – это какого-то дядю в металле отлили. Вроде как чей-то родственник. Типа ждал, ждал, да и помер на вокзале. Вот, увековечили.

Я остановился возле Ленина и стал ждать. Вскоре появились первые поисковики. Их было просто узнать по полувоенной одежде. Среди них рассмотрел Ольгу. Увидела меня и… сделала вид, что не знает. Обидно стало. Но потом заметил Крапова. Подошёл, поздоровался. Он представил меня участникам экспедиции. Стали знакомиться, а потом вместе ждать поезд.

Глава 9

Прошло ещё два дня жаркого астраханского лета. В эту пору время в городе и окрестностях течёт медленно. Днём, когда солнце раскаляет каждую вещь, каждый предмет и стремится сделать то же с каждым живым существом, угодившим под его лучи, всё движется, словно в замедленном кино. Вот проехала полуторка, гремя всеми частями так, словно собирается вот-вот развалиться за сотню частей. В кузове, крепко держась за деревянную кабину, сидит толстая женщина в платочке. У неё красное лицо, и она сонными глазами смотрит вокруг, мечтая лишь о том, чтобы оказаться в тени и прохладе.

Вот медленно, громыхая и переваливаясь с боку на бок, проехал трамвай – знаменитая «Ашка». Это потому, что вместо номера, как это у других маршрутов, а всего их в Астрахани три, у него красуется над лобовым стеклом буква «А». В Москве тоже есть такой, и там его любовно называют «Аннушкой». Но здесь, в южном городе, об этом мало кто знает. Ашка же тем хорош, что он круговой. Охватывает всю историческую часть, соединяя три крупнейших торговых места: Селенские Исады, Татар-базар и Большие Исады.

В этот жаркий день Лёля и Тёма снова увиделись. Они прогуливались, наслаждаясь солнцем и прохладным ветерком с Волги, запахами воды и арбузов, держась за руки и думая о том, как же прекрасно жить на белом свете, когда у тебя впереди такое счастливое будущее. Потому что иначе и быть не может. Они живут в самой прекрасной стране в мире, где всё для счастья человека.

– Пойдем купаться? – вдруг предложил Артём. Лёля с легким подозрением посмотрела на него. Уловив этот взгляд, парень смутился. – Что я такого сказал?

– Ах ты, хитрюга какой! – засмеялась девушка.

– Ничего хитрого, жарко просто, – пожал плечами её спутник.

– Жарко ему. Ага. Нет, Тёма. Твоя военная хитрость не удалась.

– Какая ещё хитрость? – пожал парень широкими плечами.

– А такая. Ты меня предупреждал, что мы купаться пойдем? Нет. Я купальник взяла с собой? Тоже нет. А тебе, как мальчику, всё просто: снял штаны, и в трусах прыгнул в воду. Или ты думаешь, что я в белье стану купаться?

– Нет, я просто… Ну… – Тёма вдруг понял, какую ерунду предложил. В самом деле, они с мальчишками, когда купаться ходили раньше, могли из дома в одних трусах выбежать, благо до Волги недалеко. Были и такие, кто, домчавшись до реки, потом вообще нагишом плавал и загорал. И ничего, никто внимания даже не обращал. Потом они могли играть весь день, вернуться поздно вечером, и всё в порядке, никто из взрослых даже не скажет, что их сын весь день на берегу пропадает в чем мать родила. Да никто друг на друга и не смотрит. Привыкли.

Вот вечером, за семейным столом, понятное дело, всё как положено: над трусами шорты, сверху майка. Иначе батя может ложкой в лоб засветить – за стол в исподнем нельзя, неприлично. Сам он себе никогда подобного тоже не позволяет. Никто ни разу не видел, чтобы отец Артёма, инженер-судостроитель Денис Иванович, предстал перед семейством в непотребном виде. Равно как и мама, Елизавета Сергеевна.

Да, не подумал Тёма о том, что девушкам просто так в речке плавать заказано. Надо обязательно переодеваться, иначе… очень неприлично. А он решил, по недомыслию, что в трусиках и лифчике тоже запросто можно купаться, почему нет? Но теперь, когда представил, как Лёля снимет платье и окажется в неглиже, да потом в воду в нем пойдет… А обратно? Мокрая, с просвечивающими деталями интимного гардероба? Ему же самому первому стыдно станет, что его девушка так выглядит.

– Прости, я не подумал, – извиняющимся тоном сказал Тёма.

– Ладно, глупенький ты мой, – покровительственно сказала Лёля, проведя ладошкой по его гладко выбритой щеке. – Мы с тобой сходим обязательно искупаться, только завтра, ладно? У нас завтра какой день?

– Двадцать второе июня, воскресенье, – сказал парень.

– Значит, ты за мной зайдешь в десять утра, и пойдем, договорились? – спросила Лёля, и Тёма воспрял духом.

– Конечно! – просияв, ответил парень. Отпустил её ладошку и, разбежавшись по улице, подскочил и дотянулся кончиками пальцев до высокой ветки раскидистого тополя. Тот зашуршал серебристыми листьями.

Лёля только смотрела на него и улыбалась. Какой же он мальчишка ещё! Она всего лишь согласилась с ним купаться пойти, а он уже бурно радуется, словно ему светит нечто большее.

– Тёмка!

– Да?

– Но учти, если снова полезешь на людях целоваться, дам по шее, – строго предупредила Лёля.

– Конечно, моя королева, – церемонно ответил Тёма и поклонился, сделав вид, что перьями шляпы, как верный паж, проводит по земле перед своей госпожой.

– Фу, какая буржуазная пошлость! – воскликнула девушка, недовольно покачав белокурой головой.

– Ничего не пошлость, а классика мировой литературы, – ответил Тёма.

– Что за классика такая? Что за ерунду ты там читаешь?

– «Три мушкетёра» Александра Дюма-отца, – ответил парень и вернулся к Лёле. Снова взял её за руку. Они остановились под тенью дерева. – А вот ты знала, как он связан с Астраханью, в которой мы живем?

– И как же?

– Он тут побывал однажды, – ответил Тёма. Девушка недоверчиво посмотрела на него. – Правда же! Честное комсомольское! Он совершил в 1858-1859 годах поездку в Россию, проследовав из Ленинграда вниз по Волге до Астрахани и дальше на Кавказ.

Лёля рассмеялась, прикрыв ротик ладошкой. Так долго и заливисто, словно колокольчик. Тёма обожал слушать её голос в такие мгновенья, только теперь ему стало немного обидно. Что такого он сказал? Ведь это же всё чистая правда. Он сам читал в одной книжке, посвященной истории Астраханского края.

– Какого ещё Ленинграда, Тёмочка?! – прекратив хихикать, спросила Лёля.

– Как это какого?! – изумился парень. – Города Ленина, колыбели нашей Великой Октябрьской социалистической революции.

– Ой, умора! Как тебе аттестат зрелости только выдали с такими знаниями по истории? – задорно прощебетала Лёля.

– Да что не так-то? Не пойму…

– Ленинградом город назвали в 1924 году, после кончины нашего великого Ленина. А Дюма-отец когда умер?

– В конце девятнадцатого века… Фух ты! – улыбнулся Тёма. – Да, что-то я действительно загнул. Тогда город назывался… Да, верно! Петроградом!

Лёля фыркнула.

– Ну что опять?

Колокольчик продолжил весело тренькать.

– Ой… Ну да. Санкт-Петербургом. Теперь верно?

– Ещё как!

– Короче, ладно. Дюма тут был, даже роман написал «От Ленин…» тьфу ты! «От Петербурга до Астрахани», вот!

– И как, понравилось ему здесь?

– Не-а, – весело ответил Тёма. – Он сказал, что летом тут всё превращается в Сахару, а осенью – в озёра грязи.

– Ну, я ничего другого и не ожидала, – ответила Лёля. – Типичный буржуй. Подавай им слуг, золоченую карету, запряженную четверкой гнедых лошадей, ворох слуг, дворцы и мощеную мостовую. Сидел бы лучше в своем Париже, дальше угнетал французский пролетариат!

– Да какой пролетариат, Лёля! Он же писателем был. Никого не эксплуатировал, – удивился Тёма. – Вот как писатель Максим Горький, например. Тоже…

– Ну-ну! – погрозила Лёля пальчиком перед самым носом парня. – Ты нашего великого советского писателя с каким-то там буржуем не сравнивай! Я этого не люблю и терпеть не стану, понял? Горький с низов начинал, тяжёлый трудовой прошел, а этот твой Дюма родился аристократом и таким же помер.

– Ладно-ладно, – примирительно сказал Тёма. – Что ты, в самом деле, взъелась на него?

– Вот скажи, ты советский человек?

– Что за вопрос? Конечно!

– Тогда и не говори мне больше про всяких там буржуев и их книжки, ладно?

– Хорошо, не буду. А поч…

Лёля посмотрела на парня так выразительно, что у того слово во рту застряло. Но такая уж она у него, – принципиальная. Что говорят партия большевиков, советское правительство и лично товарищ Сталин, в то и верит. Безо всяких там «а что, если?» Сказали: «белое», значит, «белое». Среди друзей и знакомых Темы много таких, рожденных в советскую эпоху. А вот среди тех, кто постарше, ещё встречаются некоторые, кому непременно надо поставить под сомнение, порассуждать.

Глава 10

От Астрахани до Волгограда на поезде ехать всего ничего – девять часов. В принципе, не так много, можно даже постельное белье не покупать. Многие так и сделали, поскольку решили всё это время провести за разговорами и чаепитием. Полковник сразу предупредил: на время экспедиции никакого алкоголя. Категорически запрещено, а если кто против – может сразу возвращаться домой. Или, если будет замечен, отправится обратно. Без исключений.

Я решил, что это правильно. Терпеть не могу находиться среди людей, злоупотребляющих крепкими напитками. Нет, одно дело сидеть в кафе или ночном клубе, когда трезвых по определению вокруг не должно быть. Совсем другое – ехать с ними в поезде. Мне всегда вспоминается эпизод, который я пережил, когда ездил к родственникам в Саратов.

На обратной дороге подсели возле Ахтубинска два мужика. Сразу начали пить. К Харабалям они были в дымину пьяные, а потом забрались на верхние полки. Один страшно храпел всю дорогу, другого стошнило сверху вниз. Хорошо, на меня не попал. Но пришлось из купе уходить – дышать там стало нечем. С тех пор я пьяных в поездах вообще опасаюсь. Так что правило Крапова мне пришлось по душе.

Разместившись, я немного пообщался с ребятами, которые ехали в экспедицию. Двое, русские, Сергей и Дима, оказались сотрудниками Астраханьгазпрома. Мне стало интересно: «Вас что, начальство заставило?» Они чуть не обиделись: «Мы сами захотели!» Третий в нашем купе был Тимур, казах. Водитель из Астрводоканала. Они принялись рассказывать о своих прошлых поездках на раскопки, и мне через некоторое время слушать надоело.

Одно и то же: медальоны, каски, штыки, патроны и мины. Прочая военная амуниция – всё, что им удается находить. Я украдкой тяжело вздохнул. Чёрт меня дёрнул в тот день пойти в торговый центр! Не столкнулся бы с начальницей, не пришлось теперь слушать всю эту белиберду. «Что я тут делаю?» – подумал с печалью и вышел в коридор. Прогулялся туда-сюда по вагону. За одной из открытых дверей увидел Ольгу. Она сидела одна и смотрела в окно.

– Добрый вечер, – сказал я, – можно?

– Зачем? – спросила девушка, нахмурившись.

Я опешил. С чего такой резкий отворот?

– Ну… шел мимо. Вижу, ты сидишь, решил компанию составить.

– Правильно делал.

– Что?

– Мимо шёл, – сказала Ольга и отвернулась.

Я пожал плечами. Ощущение, будто на меня плюнули. Развернулся и ушёл. Ничего. Тоже умею быть гордым. Но стало обидно, конечно. Чего такого я ей сделал? Вообще радоваться за меня должна, согласиться ведь поехать пыль глотать! В моём купе парни продолжали обсуждать достоинства советского оружия, мне это было неинтересно. Трёхлинейки какие-то. Инструменты, что ли? А ППШ – что такое? Ох уж эти мне военные аббревиатуры! Никогда не мог их понять. Я встал у окошка и принялся смотреть.

Над бескрайней степью висела огромная луна. Очень яркая. Настолько, что можно ехать по дороге, отключив фары. Всё равно видно будет. Мне стало интересно: читать при таком освещении можно или нет? Хотя зачем. Предпочитаю с телефона. Книги давно уже в руки не брал. На экране смарта приятнее. Можно шрифт увеличивать, цвет его менять. Я делаю буквы оранжевые, фон чёрный, и мне нормально.

Достал телефон, открыл книжку. Стою, читаю, а буквы мимо головы пролетают. Всё она, Ольга, из головы не идёт. Обиделась, значит. До чего колкая оказалась! Вот не думал, что она такая. Когда звонила, спрашивала про поисковое движение, была такая лапочка. Да и на работе, мне казалось, у нас полное взаимопонимание. Теперь что? Нажил я себе врага? Эх, вляпался.

Вернулся в купе. Парни как раз трещали о каком-то Стечкине. Мол, и вместительность у него большая, и очередями может, и одиночными. Вообще штука мощная, убойная. Зря с производства сняли. Хотя говорят, спецназ предпочитает использовать до сих пор. Значит, ограниченными партиями делают ещё.

– Что такое этот Стечкин? – спросил я, когда возникла пауза.

Три пары глаз уставились на меня. В них читались удивление и легкое презрение.

– Так кратко называют автоматический пистолет Стечкина, – ответил Тимур. – Ты что, правда не знал?

– Правда. Я вообще оружие не люблю.

Повисла тягомотная пауза.

– Почему? – спросил Дима. Почему-то лицо у него было хмурым.

– Просто не люблю, и всё, – сказал я с вызовом. – Инструменты уничтожения, что в нём хорошего?

– А как же Родину защищать? – поинтересовался Сергей, прищурив глаза.

– Ракеты же есть, – пожал я плечами.

– А, ну понятно. Среди нас пацифист, – усмехнулся Дима и отвернулся, стал в окошко смотреть. Они сегодня все сговорились, что ли?

– Разве плохо быть пацифистом? – спросил я. Внутри тоже стало припекать.

– Ну, откуда мне знать, – заметил Сергей. – Слушай, а ты в армии служил?

– Нет.

– Ну понятно, – разочарованно заметил газовик. – Что, парни, пошли, покурим?

Они все втроём встали и вышли, оставив меня одного. С собой демонстративно не позвали. Да я бы всё равно отказался – не курю. Подумаешь, знатоки оружия и советской истории! Но снова стало очень неприятно. Я тут совершенно чужой. Даже поговорить не с кем. Значит, мне предстоят две недели ада. «Ничего, – подумал, стараясь успокоиться. – Недельку выдержу как-нибудь, а потом свалю. Или даже меньше. Нет, три дня. Максимум. Что я, заболеть не могу, что ли? В конце концов, тут всё добровольно».

С этими мыслями я пошёл к проводнице. Взял белье, расстелил постель на одной из верхних полок. Когда парни вернулись, сделал вид, что сплю. На самом деле, конечно, долго не мог закрыть глаза. Они же не стали молчать из уважения ко мне. Так и бубнили ещё долго, а я все-таки под их разговор уснул.

Посреди ночи, не знаю в каком часу, я резко слетел с верхней полки. Спал так глубоко, что не успел среагировать и уцепиться за что-нибудь. Все вокруг меня куда-то полетело кубарем, раздался жуткий скрип, чей-то вскрик, а потом всё погрузилось в полную тишину и мрак. Когда я очнулся, то первое, что увидел, – это морду лошади. Она спокойно отщипывала траву большими губами, затем хрумкала, прядала ушами и шумно дышала, раздувая ноздри.

– Фу! – сказал я, когда животное подошло слишком близко, и сильно запахло звериным потом. – Уйди от меня! – махнул рукой, и лошадь, мотнув головой, сделала несколько шагов в сторону. Я заметил, что у неё передние ноги перевязаны верёвкой. «Издеваются над бедолагой, – подумал. – Кому в голову взбрело такое?»

Осмотрелся вокруг. Светает. Значит, скоро рассвет. Небо из темного стало серым. Луна и звезды – менее яркими. Далеко в степи полоска земли на горизонте стала краснеть, будто накаляться. Это поднимается солнце. Но пока ещё хорошо, прохладно. Я почему-то лежал на земле, в траве. Поднялся, стал отряхиваться и… удивился. Почему на мне такая странная одежда? Не моя, в которой в поезде ехал, а… военная?

Рубашка, брезентовый ремень, штаны какие-то нелепые, с широченными бёдрами. На ногах грубые ботинки, а сверху, к коленям, тянутся бинты, что ли? Я не ранен, случаем? Ощупал ноги, нет. Всё в порядке. Прикоснулся к голове – там головной убор. Стянул его – о, узнаю. Пилотка. Звездочка есть. Так я что же, в форме солдата Красной Армии, получается? Видел в кино. Но кто меня переодел? И почему вытащили из поезда?

Кстати, вот поезд тоже странный. Впереди не локомотив, а паровоз. Стоит, дымит потихоньку. Я стал смотреть по сторонам. Лошади, лошади вокруг. Пасутся, и у всех передние ноги связаны. Ничего не понимаю. Я что, попал на выступление реконструкторов? Меня приглашал один знакомый к ним. Одеваются в исторические одежды. То рыцарями, то солдатами петровской эпохи, то красноармейцами. Потом битвы разыгрывают. Отказался, конечно. Не понимаю, зачем взрослым мужчинам этот маскарад.

Никого вокруг нет. Я один среди лошадей. Очень странно. Если реконструкция, то кто-то ведь должен быть, а?

– Коля! – вдруг из вагона высунулась чья-то голова в пилотке. – Колян, слышь?

Я обернулся. Тут только я, никого нет больше. Кого он зовёт?

– Кадыльбек, твою мать! Ты оглох?

– Это вы мне? – спросил.

– А ты что, уже не Коля? – усмехнулся парень. На вид ему лет двадцать, весельчак, блин!

– Вообще-то нет.

– Кто ж ты тогда? Неужели сам товарищ Климент Ефремович? – и рассмеялся.

– Меня Константин зовут вообще-то, – ответил я с вызовом.

– Ну, если ты Константин, то меня можешь называть Михаил Иванович Калинин! – снова хохочет. – Ладно, Колян. Давай. Загоняй своих. Ехать пора.

– Своих?

– Лошадей! Ну? Ты чего, башкой об степь ударился или перегрелся? – иронично спросил парень и быстро стал вытягивать из вагона доски. Вскоре у него получился пандус.

– Чего стоишь, как столб? Быстрее!

Я в полной абстракции. Ничего не понимаю. Почему Коля? Какой я ему, на фиг, Кадыльбек? Он пьяный, что ли, или под веществами? Странно это всё, как в дурном сне! Парень, не дождавшись меня, спрыгнул вниз. Стал заводить лошадей по одной в вагон. Сначала крупного черного жеребца. Затем остальные потянулись. Это продолжалось, пока последнее животное не зашло внутрь.

Солдат потянул засов, перегораживающий вход. Я догадался – это чтобы лошади не выпрыгнули на ходу.

– А ты чего? Остаться решил? Под трибунал захотел? Бегом в вагон!

Я поспешил внутрь, и вскоре поезд тронулся. Мы с солдатом оказались вдвоем, не считая пары десятков лошадей. Пахло здесь так, что у меня глаза заслезились с непривычки. Встал у двери и начал жадно глотать прохладный степной воздух. В голове был полный хаос. Как я тут оказался? Что происходит вообще?!

Глава 11

Из-за того, что Лёля такая принципиальная, Тёме с ней бывает очень трудно. Встречаются уже почти год. Некоторые за такой срок умудряются жениться, даже детей завести. Они едва-едва целоваться начали. Да и то робко, неуверенно. Со стороны девушки, конечно. То прохожие ей мешают, то она стесняется. То ей кажется, за ними наблюдают. Тёме порой казалось, Лёля только отговорки придумывает. Было немного обидно, но терпел. Влюбился очень сильно.

До того, чтобы стать ещё ближе, пока даже речи не могло быть. Какое там! С четкими взглядами девушки на жизнь и брак вольности совершенно недопустимы. «С другой стороны, – думал Тёма, – это хорошо. Такие, как Лёля, выходят замуж один раз в жизни, по большой любви, и больше никогда ни на кого не смотрят. Вот и я так же хочу, как мои родители. Они с Гражданской вместе, уже двадцать три года. Душа в душу, как говорится. Всякое у них было в жизни, конечно. Особенно в первые годы тяжело пришлось. Но если чувство сильное, настоящее, оно через всю жизнь пройдет».

Тёма очень хотел рассказать о своих мыслях Лёле. Но побоялся. У них отношения, можно сказать, только недавно от старта отошли, а он уже о следующем этапе думает – о совместной жизни. Но иначе парень и не представлял себе, зачем тогда за девушкой ухаживать. Были у него приятели, кому хотелось только своё, мужское получить, а потом искать следующую. Тёма был не такой. Хотя знал, что некоторые девушки с его курса на него посматривают с интересом.

То есть, при желании, мог бы пригласить их на свидание. Не всех сразу, а выбрать какую-нибудь, ну и потом, как все. Танцы-шманцы-обжиманцы. Кино, кафе-мороженое, и дальше… Но к этому Тёма никогда не стремился. Ему всегда хотелось найти одну-единственную, чтобы не совершать ошибок. Вон сколько их вокруг! Советская власть дала людям свободу, так они порой не слишком умно ей пользуются. Сначала женятся, а потом разводятся через пару лет. Неправильно, некрасиво. Таких людей Тёма не понимал. Уж если идти с кем-то в ЗАГС, то так, чтобы потом туда не возвращаться. Ну, разве по другому поводу.

Свои взгляды на семейную жизнь парень однажды Лёле рассказал. Как бы между делом. Шли они по улице Советской, остановились возле памятника Сергею Мироновичу Кирову, что в Комсомольском сквере. Здесь скучал в тени мороженщик, и ребята решили угоститься холодненьким.

– «Пока в Астраханском крае есть хоть один коммунист, устье реки Волги есть и будет советским», – прочитала Лёля вслух.

Эта надпись была выбита большими буквами на стене здания, стоящем торцом к памятнику. Доставили его в Астрахань и установили на постаменте совсем недавно, в конце ноября 1939 года. 1 декабря состоялось его открытие. Лёля с Тёмой были здесь в этот праздничный день. Потому и место для них казалось теперь символичным. Правда, тогда они не знали друг друга. Но теперь это было неважно.

– Знаешь, а я думаю, это правильно, – сказал Тёма, думая о своём.

– Конечно, правильно! – поддержала девушка. – Советская власть здесь навсегда.

– Что? А, я не об этом.

– А о чём?

– Вот видишь, парочка сидит?

– Вижу. Фу! Целуются на людях.

– Я хотел сказать… – и дальше поведал своё видение того, какой должна быть семейная жизнь.

Лёля выслушала. Облизывая кружочек мороженого, сжатый вафельными плитками, прищурилась:

– Ты зачем это сейчас сказал?

– Просто увидел их, вот и подумал.

– Ну-ну, – иронично улыбнулась Лёля.

Они гуляли до самой ночи. Кушали мороженое, пили лимонад, хрустели яблоками. А вот курить «Беломор» Тёме приходилось в одиночестве, поскольку Лёля такой привычки не имела. Но и не противилась этому, поскольку её отец тоже дымил. Правда, не дома, конечно, во дворе – мама его туда всегда отправляла, и он никогда не противился этому. Брал папиросы, спички и уходил. Это был у него такой ритуал, заведенный ещё в годы молодости.

Тёма проводил девушку до улицы Морозова, 28. Ему их маленький домик с тремя окошками, выходящими на проезжую часть, понравился с первого взгляда. Парень даже выяснил, как называются все элементы фасада, поскольку все практически были резными: наличники, подзор (лобовая доска, что тянется над окнами под крышей), причелина (резные доски вдоль крыши на спуске) и слуховое окно.

Лёля подошла к калитке.

– Ну, давай прощаться?

– До завтра, Лёлечка, – сказал Тёма и потянулся, чтобы поцеловать девушку в губы. Она ловко подставила ему щечку и, засмеявшись, скрылась во дворе.

Счастливый, в ожидании завтрашнего купания, парень помчался в обратную сторону – жил он на территории, издавна именуемой Белым городом, неподалеку от кремля. От дома Тёмы до сердца города было всего двадцать минут пешком. А если пройти сотню метров в сторону Волги, по улице 1-й Ново-Лесной, и выйти на улицу, названную в честь революционера-народника Андрея Ивановича Желябова, то видно купола Успенского собора и даже немного Варвациевскую колокольню. Правда, там давно уже не церковь, а склад боеприпасов и казармы для военнослужащих.

Но сейчас Тёма спешил домой, на перекресток улиц 1-й Ново-лесной и Куйбышева. Её, – Тёма это в школе проходил, даже доклад готовил, – назвали в честь пламенного революционера Валериана Владимировича Куйбышева. Но жил парень в доме, построенном не в советские, а в царские времена. Причем тогда его семью даже внутрь бы не пустили. Сказали бы нечто вроде «не суйтесь с суконными рылами в калашный ряд!» Да, вот удивительно: жила семья Тёмы теперь в особняке, построенном в конце XIX века одним из крупнейших купцов Астрахани – рыбопромышленником Андреевым.

Во время Гражданской войны купчина, бросив своё большое хозяйство, в том числе и дом с изразцовыми печами и дубовым паркетом, лепниной на потолках и дубовыми дверями, удрал за границу. Но здание недолго пустовало. Комнаты раздали нуждающимся, и те своими силами сделали из них отдельные квартиры. Так семья Тёмы здесь и оказалась. Было странно немного проживать в таком месте. «Мы прямо буржуи», – шутил отец. Но недолго. Мама попросила так не говорить – стены тонкие, соседи услышат.

Тёме всё это было безразлично. Он сиял от радости и предвкушения. Почти половина лета ещё впереди! С Лёлей!

Глава 12

Мы едем куда-то. Лошади хрумкают сено, и тот парень улёгся на его охапку, закинул руки под голову, закрыл глаза и балдеет. Даже рубашку форменную расстегнул. Блин, хотя нет. Это, кажется, гимнастёркой называется. Ещё он ремень на животе расслабил, покачивается в такт вагону. Я сел рядом, в голове полный бардак. Что происходит? Как тут оказался? Ничего понять не могу.

– Слышь, чувак…

– Как ты меня назвал? – удивился парень.

– Чувак, а что?

– Слово какое-то странное, – улыбнулся мой спутник. – Что значит? Это по-казахски?

– Ну… типа дружище, братан. Почему по-казахски?

– Здрасте, прибыли на пятую версту, – усмехнулся парень. – А ты кто? Казах и есть. Вот я, – он ткнул себя пальцем в грудь, – украинец. Петро Ерёменко, був призваний до Червоної Армії з-під Одеси. А ты – Кадыльбек Агбаев из села Камызяк Сталинградской области.

– Как ты меня назвал? – спросил я, пораженный по самоё некуда.

– Колян, ты чего? На солнце перегрелся? На вот, попей, – Петро протянул мне фляжку, в ней булькнуло.

Я на автомате открыл крышку, набрал полный рот и глотнул, да тут же закашлялся. Во фляжке оказалась тёплая водка. Парень тут же отнял фляжку и заржал, оскалив белые зубы:

– Хорошо всю не выдул! Ха-ха!

Но после водки, пусть и противной, мне стало чуть полегче. Я увидел рядом два рюкзака, которые при ближайшем рассмотрении оказались вещмешками. Один из них, с вышитой буквой «К» – моим. Раскрыл его, пошарил внутри, пытаясь хоть что-то понять. Нашёл солдатскую книжку, раскрыл. Увидел своё фото в военной форме. «Ни фига себе ребята подготовились!» – подумал. Да, Петро оказался прав. Судя по документу, зовут меня Кадыльбек Чунаевич Агбаев, 1914 года рождения, призван Камызякским РВК. Сержант к тому же. Так вот почему у меня на воротнике с обеих сторон по два алых треугольничка.

– Слышь, Петь, куда мы едем, а? – спросил парня. У того, кстати, по одному треугольнику. Значит, он младше по званию. Но вот кто – не знаю.

– Как это куда? Ну ты, Коля, сегодня весь день странный какой-то, – помотал Петро вихрастой головой. Только уже не смеялся. – В Сталинград, конечно. На север тут одна дорога по железке. Ты чем слушал на утреннем построении? Плохо спал, что ли?

– Да, что-то не выспался, – ответил я и подумал: «Почему он сказал про Сталинград? Ходили слухи, что Волгоград обратно переименуют, но вроде не было такого». – Скажи, а что мы там делать будем?

– Коль, задолбал ты уже со своими вопросами глупыми. Родину от фашистов защищать! – недовольно буркнул Петро, напялил пилотку на глаза и сделал вид, что спать собирается.

Я от нечего делать улёгся рядом. В желудке было горячо от водки, в голове слегка шумело. Решил, будь что будет. Посмотрим. По мерное перестукивание колёс и покачивание вагона задремал. Даже сильный запах от лошадей перестал на меня так сильно действовать. Принюхался. Теперь хотелось только поскорее добраться до места назначения, а уж там я всё узнаю.

Но выспаться не удалось. Меня разбудил резкий крик Петра:

– Коля! Быстро! Воздух!

– Какой ещё воздух? – спросонья спросил я, но тут же пришёл в себя: Петро был бледен. Спешно сбегал в угол вагона, выбежал оттуда с винтовкой, подхватил вещмешок и спрыгнул из вагона.

– Бежим! – крикнул мне.

Я рванул за ним. Мы отбежали несколько метров от состава и повалились в жёсткую пыльную траву.

– Вон он! – вдруг вскрикнул Петро, вскидывая винтовку. Мне показалось, он с ума сошёл. Выпил, что ли, слишком много? Парень высматривал что-то в небе, я тоже стал глазами искать. Но что мы ищем? Какая-то маленькая точка вдруг вынырнула из-за облака и стала спускаться, приближаясь к нам.

Петро начал прицеливаться, затем вдруг дёрнул полукруглую железку под пальцем, раздался оглушительный грохот, и мою щёку что-то обожгло. «Ай!» – вскрикнул я, хватаясь за больное место. Глянул на землю и понял: это гильза меня шмякнула. Отодвинулся подальше и стал смотреть, куда Петро выстрелил. Оказалось, он пытался попасть в… самолёт?

– Это правда самолёт? – удивился я.

Солдат не ответил. Передёрнул затвор, опять прицелился и снова: «бах!» Звук был такой, словно кто-то рядом чем-то сухим и очень жёстким щёлкает. Тут послышался другой звук. Сначала тихий, потом всё громче, и вот уже он заполнял пространство каким-то жутким рёвом, а потом раздалось мерное «та-та-та!», и крыши вагонов стали вздуваться, брызгая деревянными осколками.

– Ах ты!.. – заорал Петро и грязно выругался. Он уже не целился. Стрелял, посылая пули в самолёт.

Я был в шоке. На крыльях заметил кресты, а ещё понял вдруг: самолёт стреляет по-настоящему! Мне стало до того жутко, что я улёгся лицом в траву, закрыл глаза и сжался в нервный тугой комок. «Это всё мне только кажется. Мне снится кошмар, он скоро закончится», – старался убедить себя и не обращать внимания на какофонию звуков. Петро стрелял из винтовки, самолёт носился над нами, воя мотором и гремя пулемётами, внутри вагонов истошно ржали лошади, потом дробно загремело ещё что-то.

Всё это продолжалось минут десять, может меньше. Я потерял счёт времени и только вздрагивал всякий раз, когда Петро в очередной раз стрелял из своей винтовки. Потом вдруг шум стих, и самолёт улетел. Солдат напоследок покрыл его десятиэтажным матом и неожиданно спросил меня:

– А ты чего не стрелял? Оружие твоё где?

– Я… растерялся.

– Или струсил, товарищ младший сержант Агбаев?! – вдруг разозлился Петро, глядя на меня бешеными глазами. – Ты что, твою мать, струсил?!

– Петя, ты чего? – поразился я резкой перемене в лице нового знакомого. – Просто… всё произошло так быстро…

– Мудак ты, Коля! – злобно бросил мне Петро. Он встал, отряхнулся, поправил ремень, застегнул гимнастёрку. Ударил пилоткой по ноге несколько раз, сбивая травинки. Надел её и побежал к вагону. Я поспешил за ним, чувствуя себя отвратительно. Но больше всего поражало другое: у кого нашлось столько бабла, чтобы устроить это представление? Тут и самолёт, и стрельба! Ощущение, будто попал на съемочную площадку военного блокбастера. Только не предупредили, что окажусь среди актёров.

Когда забрались в вагон, я ощутил вдруг очень сильный запах. Новый, незнакомый. Петро опять принялся поливать улетевший самолёт последними словами. Прошёл дальше, и я услышал жалобный стон. Будто человека ранили. Прошел за солдатом, и тошнота подкатила к горлу: на дощатом полу лежала лошадь. У неё в теле виднелись две крупные круглые раны. Из них вытекала кровь, и она собралась в большую тёмную лужу, так что даже сено впитать её не смогло.

– Твари, твари, – шептал Петро, оглаживая лошадиную голову. Глаза у животного были полны страха и боли. Лошадка тихо стонала, – так мне показалось.

– Чего стоишь? Винтовку неси, – сказал мой спутник. Я сбегал в угол вагона и принёс оружие. – Давай, сделай.

– Сделать что? – спросил я.

– А ты не понял ещё? Избавить её от мучений надо! – зло бросил мне Петро. Резко встал и ушёл.

Я остался один на один с раненным животным. Вокруг стояли другие лошади. Они пугливо раздались в стороны, словно освободив мне место. Только я не понимал, как мне быть. Вот винтовка в руках. Но как ей пользоваться? Не умею же! И что, мне надо эту бедолагу застрелить?! Да ни за что на свете! Эта игра, или это представление зашло слишком далеко!

Глава 13

Утром, пока ещё не овладела всем вокруг густая астраханская жара, из-за которой даже не хочется порой выходить никуда, а оставаться под крышей и ещё лучше – в каком-нибудь темном месте, где прохладно, Тёма уже нетерпеливо ждал свою девушку на улице. Переминался с ноги на ногу, прохаживался туда-сюда. Только не мимо окон, чтобы не увидели и не заметили её домашние, как сильно он по ней успел соскучиться всего-то за те несколько часов, что они не виделись. Наоборот, отошел на пару десятков метров, там и занял выжидательную позицию.

В руке у парня был букетик крошечных красных цветов с жёлтой сердцевиной – это портулак, большие заросли которого Тёма обнаружил в одном из переулков по пути сюда. Не бог весть какой цветок, многими даже за сорняк почитается, но ведь красивые же у него цветочки! Потому и сорвал небольшую охапку, соорудив из неё букет. Только бы Лёля поскорее вышла, потому что иначе портулак завянет – хотя ещё и девяти часов нет, но уже довольно сильно припекает астраханское солнце.

Наконец, калитка скрипнула, и из двора на улицу Морозова выпорхнула Лёля. Цветущая, солнечная, легкая и такая… прекрасная! Тёма любовался ею, пока она смотрела в другую сторону, ожидая его оттуда. Он тихонько, ступая на носки, подкрался к девушке и закрыл ей глаза руками.

– Угадай, кто?

– Тёмка! – сказала Лёля и рассмеялась. Развернулась, увидела цветы в его руке.

– Ой, а это мне? – показала на портулак.

– Да, – протянул ей парень букетик. Девушка приняла его и вдруг загадочно сказала:

– Жди тут! Я скоро!

Потом маленькой птицей снова упорхнула обратно во двор, вернулась через несколько минут.

– Поставила в банку. А то пока ходим туда-сюда, такая красота завянет.

– Умница, – сказал на это Тёма. Ему было очень приятно, что девушка позаботилась о не Бог весть каком подарке, но сделанном им и от чистого сердца.

Он взял Лёлю за руку, и они пошли по направлению к центру города. Можно было, конечно, и на трамвай сесть. Только едет он медленно, громыхает ужасно и скрипит всеми железными и деревянными частями. Да ещё воскресное утро, а тут неподалеку Большие Исады – главный городской рынок, которому уже лет триста. Значит, будет много желающих затариться свежими фруктами, овощами, мясом, молоком и всем, что привозят сельчане из окрестных сёл и выращивают на своих небольших участках горожане.

Астрахань – она ведь только называется городом. Между собой местные жители её всегда именуют «наша большая деревня». И не только из-за многолюдных базаров. Здесь, если поискать, обязательно протянешь ниточку между двумя совершенно незнакомыми людьми. И окажется, что они все-таки знают друг друга через кого-то, а порой даже родственниками. Особенно часто Тёма такое замечал среди местных татар и казахов.

Бывало, встретятся двое на базаре, станут торговаться. Спорят, чуть не ругаются, перемешивая русские, казахские и татарские слова. А потом глядишь, уже курят едва ли не в обнимку. Обсуждают, кто кому и кем приходится. То ли троюродным дядей с отцовской стороны, то ли племянчатым внуком – с материнской. В том, что это действительно так и бывает, Тёма убедился сам.

У них за стеной в маленькой квартире живёт семья – татары, тётя Фаина и дядя Рашид. Оба – работники табачной фабрики. Так вот однажды пришёл электрик, тянуть провода внутри двора, чтобы в тёмное время суток не во мраке бродить или с керосинкой – опасно, деревянное всё вокруг. Пока делал провода, Рашид, любитель выпить, наблюдал за ним с веранды, сидя возле двери своей квартиры на любимом сундуке. Когда он сильно набирается, то обычно и ночует там же, если теплое время года.

В какой-то момент электрик попросил подержать что-то. Рашид согласился. Когда Тёма пару часов спустя выходил из дома, эти двое уже сидели на сундучке с бутылкой водки и сушёной воблой. Парню тоже предложили, он отказался, сославшись на занятость. «Во, Тёмка! – крикнул дядя Рашид. – Представляешь, свояка встретил! Моя дальняя родня, тоже из Кучергановки!» Парень улыбнулся и пошёл по своим делам, пытаясь вспомнить, что за название такое. В училище подсказали: так называется село на правом берегу Волги, неподалеку от городской переправы. Там сначала судостроительный завод имени Ленина, а дальше – она, Кучергановка.

Сегодня молодым людям идти-то недалеко – всего километра четыре. Тёма с Лёлей уже привыкли к таким прогулкам. Правда, летом старались выбирать теневые стороны улиц, чтобы на солнце не изжариться. Хорошо, что сухой воздух, а не как в Средней полосе. Там, когда сильная жара, испарения такие, будто в бане. Об этом Тёме рассказал дальний родственник, который приезжал к ним в гости. Живет он в Дзержинске, что неподалеку от Горького. Правда, тот мужчина по привычке называет свой город Растяпино, хотя переименовали ещё в 1930-м в честь первого руководителя ВЧК по борьбе с контрреволюцией и саботажем при Совнаркоме РСФСР Феликса Дзержинского.

Дойдя до улицы Камышинской, молодые люди повернули направо, пересекли несколько крупных улиц – сначала Бакинскую, названную в 1920 году в честь столицы Азербайджанской ССР, затем – Абхазскую, соответственно в честь солнечной Абхазии, потом ещё несколько, пока не вышли, наконец, к каналу имени 1 мая.

– Его построил с 1810 по 1817 годы астраханский купец греческого происхождения Варваций, – рассказывал Тёма, пока они шли по пологому берегу. – Хотя ещё за сто лет до этого идею предложил сам царь-реформатор Петр Первый. Но, правда, в его времена денег не нашли. В 1920 году канал назвали в честь Дня международной солидарности трудящихся.

– Откуда ты всё это знаешь? – спросила Лёля. – Прямо настоящий полиглот.

– Не полиглот, а краевед, – поправил Тёма с умным видом и улыбнулся. – Просто люблю родной край, – ответил Тёма. – Интересно же знать то место, в котором родился и живешь. А тебе нет?

– Да, но… я в такие дебри не лезу, – отшутилась девушка.

– Ну, какие же это дебри! – улыбнулся Тёма. – Так… занимательное краеведение.

– Ну-ка, тогда скажи мне, что это за мост, по которому мы шагаем? – спросила Лёля.

– Это просто. Построен в XIX веке, после строительства канала, и сначала назывался Полицейским, как и вся улица.

– Фу, гадость какая, – сказала Лёля. Парень кивнул, выражая согласие. Их обоих воспитывали в духе глубочайшего презрения к царским сатрапам, а особенно к жандармам – душителям свобод.

– С 1920 по 1938 год мост, как и вся улица, называлась Братской, затем была переименована в честь Сергея Мироновича Кирова, чьё имя и носит до сих пор, – сказал Тёма.

– Забыл добавить, – сказала Лёля.

– Что? – удивился парень.

– «Доклад окончен, выполнил студент второго курса медицинского училища Артём Мятников!» – девушка весело рассмеялась, Тёма тоже. Ему очень нравилось, как она смеётся. Словно колокольчик звенит. Заливисто, солнечно. «Так бы и слушал всю жизнь», – подумал парень.

Они прошли через мост, по улице Ленина прошли мимо кремля и мимо Лебединого озера, затем по улице лейтенанта Шмидта дошли до набережной Волги и свернули направо, где вдоль берега тянулись дебаркадеры и сновали с одной стороны реки на другую лодки, перевозящие желающих искупаться на главном городском пляже. Народу там, несмотря на ранний час, было довольно много – люди спешили окунуться в волжскую прохладу, пока солнце не засверкало в зените, посылая на землю испепеляющие лучи.

Молодые люди дошли до дебаркадера. Внизу парнишка в одних черных сатиновых трусах и загорелый настолько, что напоминал цветом кожи негритёнка, приветливо помахал им рукой:

– Эй, вы! Садитесь, недорого!

Тёма шагнул на лодку первым, подал руку Лёле. Они забрались внутрь и уселись рядышком на крошечную лавочку. Мальчишка, которому было на вид лет двенадцать, деловито снял вёсла, играя крепкими сухими мускулами, обмакнул в воду и снова установил в уключины. Затем начал уверенно грести.

– Силёнок-то хватит тебе? – поинтересовался Тёма. Было странно наблюдать, как один тощий жилистый паренек сможет вывезти через полноводную реку с сильным течением двух взрослых. По крайней мере, себе они по сравнению с лодочником казались сейчас именно такими.

– Не боись! – весело подмигнул мальчишка – И не таких вывозили! Где наша не пропадала!

– Бойкий какой, – улыбнулась Лёля.

Парень между тем старательно грёб, пытаясь преодолеть потоки воды. И ему это удалось, что говорило о большом опыте и сильных руках. А по виду и не скажешь: паренек-то был очень худой, но, правда, крепкий. Через примерно двадцать минут напряженной борьбы с водной стихией он выполнил свою задачу: лодка уперлась носом в песчаный берег острова Городской. Тёма выбрался, сразу оказавшись по колено в воде. Протянул руки Лёле, и та благосклонно приняла его предложение.

Парень на руках отнес девушку на берег и там бережно поставил.

– Спасибо! – сказала Лёля мальчику.

– Бывайте здоровы! – весело ответил тот и стал ждать других пассажиров – не возвращаться же обратно порожняком. Так много не заработаешь. А в день несколько рублей – хороший приработок.

Взявшись за руки, Лёля и Тёма продолжили свой путь. Идти было трудновато, все-таки бродить по горячему песку босиком совсем не то, что по асфальту в обуви. Но вскоре они оказались в тени деревьев, и здесь парень не выдержал. Мягко привлек к себе девушку и начал целовать. Она, несмотря на его опасения, не противилась. Приникла к нему своим хрупким телом. Им обоим стало ещё жарче, но это была температура, которую подняли их часто бьющиеся сердца.

Они целовались, не в силах оторваться друг от друга. И теперь Лёля не беспокоилась, что их кто-нибудь увидит. Она полностью отдалась воле чувства, как и Тёма, который бережно и ласково проводил ладонями по спине девушки, по её обнаженной шее, по волосам, но по-прежнему не решаясь спуститься ниже талии. За такое, он это знал точно, даже в такой трепетный момент от Лёли можно было крепко получить.

– Лёлечка, я так люблю тебя, – сказал Тёма, глядя в её чудесные, родные, милые глаза.

– И я тебя, мой хороший, – ответила девушка.

Они помолчали. Потому что дальше можно было снова говорить только про чувство, но зачем? И без слов было понятно: эти двое хотят быть вместе, только нужно сначала получить образование, а уже потом…

– Пойдем купаться? – робко спросила Лёля, чтобы ненароком не расплескать ту трепетную атмосферу, которая возникла между ними здесь, на пустынном берегу острова посередине Волги.

– Да, пойдем, – улыбнулся Тёма, счастливый тем, что сегодня у его девушки неожиданно другое настроение. Не колкое, а доброе, мягкое, и вся она такая податливая. Даже удивительно! Такая сильная перемена в ней произошла!

Они побрели дальше, на юго-запад, где была, они это видели с городского берега, длинная песчаная коса, на добрую сотню метров уходящая в Волгу. Там был ещё один пляж, но из-за своей удаленности почти никем не посещаемый. Разве что рыбаками и такими вот влюбленными парочками, желающими уединиться.

Глава 14

Следующая остановка была только поздно вечером. Состав, гремя железками, сначала долго тормозил, а после застопорился возле небольшой деревни. Здесь даже полустанка не было. Так, небольшой деревянный постамент, на который надо было взбираться по узкой лестнице. Я спрыгнул на землю и стал осматриваться. Какие-то хибары, а не дома. Но больше всего поразило другое: не увидел ни одного столба с проводами.

– Как здесь люди-то живут вообще? – подумал, почесывая голову. При этом выяснил, что у меня прически нет. Вместо неё – коротенький ёжик жёстких волос. «Вот козлы, – подумал недовольно. – Пока спал, обстригли под дурачка. Ладно, отрастут. Так даже прикольно. Не слишком жарко».

Осматриваясь, пришёл к выводу, что мы на территорию Казахстана забрались, и перед нами – какой-то ну очень далекий населённый пункт, куда даже электричество не провели. «Скорее всего, у них тут в каждом дворе по генератору», – решил я. Рядом спрыгнул Петро. Бросил на меня презрительный взгляд. Промолчал и пошёл к полустанку, гремя пустыми вёдрами. В вагоне-то вода тоже есть, в большом баке. Но я сунул нос через крышку – болотом пахнет, решил не рисковать.

Потопал за Петром, по дороге заговорил:

– Слышь, братан…

– Боягуз мені не брат, – ответил украинец, не повернув головы в мою сторону.

– Боягуз? Это чего такое?

– Трус значит.

– Петь, ладно тебе! Ну прости. Это я от неожиданности. В меня раньше никогда из самолёта не стреляли. Я же недавно в армии. Хорош дуться. В следующий раз, клянусь, буду вести себя достойно советского бойца! – постарался сказать серьёзно, а получилось немного иронично. Какая ещё, на фиг, советская армия! Тут сплошной сюрреализм какой-то! Чья-то затянувшаяся игра.

– Ладно, – вздохнул Петро. Остановился, сунул мне вёдра. – Дуй до водокачки, а я пока пошукаю, где наша полевая кухня. Позову потом. Давай, дуй! Стоять неизвестно сколько.

Я побежал вперёд, радуясь замирению. Примчался к крошечной станции, на которой была табличка – Верхний Баскунчак. «Ого! Так вот как далеко на север нас занесло, однако! Интересно кони пляшут. Выходит, мы в России, а не в Казахстане. Странно. Тогда почему темно так? Авария, что ли?» – подумал и прошёл внутрь станции. Там оказалось несколько человек. Одетые странно, в какую-то допотопную одежду. «Может, тут все-таки кино снимают?» – решил про себя.

На стене увидел плакат «Родина-Мать зовёт!» и ещё несколько. Большая черная тарелка на стене с проводом. Кажется, это радиоточка. Она молчала, а местные тихо говорили о своих делах. Увидев человека в чёрной форме с петлицами железнодорожника, подошёл к нему. Это был старый казах с небольшими седыми усиками.

– Добрый вечер, – обратился я к нему. – Не подскажете, где тут питьевой воды можно набрать?

– Қайырлы кеш. Сіз пойыздансыз ба?[1] – сказал старик, улыбнувшись. Зубы у него были жёлтые, прокуренные.

– Чего? Простите, я не понимаю по-вашему. Мне вот, водички бы, – тряхнул вёдрами.

– Біртүрлі екенсің. Сен қазақсың, бірақ біздің тілде сөйлемейсің[2].

– Ладно, извините, – я понял, что со стариком ловить нечего. «Видать, правда в Казахстан забрались», – подумал и хотел уйти, но железнодорожник меня ухватил за рукав.

– Погоди, боец. Вода нужна? Пошли, покажу.

Говорил он по-русски довольно грамотно, только с акцентом. Вывел меня из здания, снаружи завёл за угол, там нашлась колонка. Вокруг неё столпились ещё несколько таких же, как я.

– Спасибо! – сказал я старику. Тот покачал головой и ушёл.

Бойцы обсуждали сегодняшний день. Я стоял в сторонке и ждал своей очереди. Из их разговора понял, что едем мы под Сталинград, там нас вольют в списки вновь сформированного полка. Большинство ребят оказались астраханцами, некоторые из Калмыкии и Кубани. Было ещё несколько с Украины. В основном молодёжь, лет 19-20, может чуть побольше. Я стоял чуть поодаль, меня не замечали. Потом один увидел и вдруг говорит:

– Ой, простите, товарищ сержант. Да вы проходите, набирайте водичку. Мы подождём.

«Чего это он, как будто мне лет сорок», – подумал я. Но потом вспомнил вдруг, что в солдатской книжке написано – 1914 года рождения. Так сейчас какой год? Мне сколько лет вообще? Я что, мало того, что остриженный, так ещё и выгляжу как-то иначе?

– Пацаны, у кого-нибудь есть зеркало?

Ребята удивлённо переглянулись. Один полез в вещмешок, протянул осколок:

– Держите, товарищ сержант.

Я глянул в зеркало и обомлел. Оттуда на меня смотрел довольно взрослый, лет под 30, мужчина. Но это был не я! Казах какой-то! Смуглое лицо, узкие глаза, широкий нос с небольшой горбинкой. Мама дорогая! Что это такое?! Мне стало плохо. Я покачнулся, и несколько рук схватили, чтобы поддержать.

– От жары у него, наверное, – сказал кто-то.

Другой поспешил открыть фляжку и полил мне на голову. В мозгах прояснилось.

– Как вы, товарищ сержант? – спросил один боец.

– Всё… нормально, – ответил я. – Жара.

Парни стали улыбаться. Загомонили, что пекло сегодня и правда было очень сильное. Помогли мне набрать воды, и я, кряхтя под тяжестью двух вёдер, поспешил к своему вагону. Хорошо, запомнил его номер, а то плутал бы – все одинаковые. Старые, деревянные.

– По вагонам! – вскоре прозвучал чей-то зычный голос. Я был уже рядом со своим, когда состав дёрнулся и тронулся с места. Петро помог забраться внутрь, перелить воду в алюминиевый бак.

Мы поехали, но я по-прежнему не мог в себя прийти. Так вот почему тот железнодорожник по мной по-казахски говорил! А Петро почему ничего не сказал? Ну, а что ему говорить? «Ты, Кадыльбек, казах?» – прозвучало бы по-идиотски. Пока мой напарник разносил сено лошадям, я отдыхал, пытаясь сообразить, куда попал и что со мной случилось. То, что внешность моя не грим, убедился быстро: дернул себя за нос. Больно! Был бы силиконовый, отвалился бы. Но руки, ноги – всё ведь ощущаю, как родное. А они тёмные. И без волос совсем. Хотя мои собственные с порослью. Особенно на груди. Тут же – ничего, гладко, как побрили. Окончательно убедился, что тело не моё, когда пошёл до ветра. Обнаружил явственный след от обрезания.

Это меня добило. Уселся в углу. Но одному побыть не получилось. Пришёл Петро, сунул лопату. Сказал, моя очередь навоз убирать. Пришлось подчиниться, хоть я и старше по званию. Но он – единственный, с кем я тут могу общаться. Вздохнул и, превозмогая слабость, пошёл наводить порядок.

Глава 15

Влюбленные полдня провели на пляже. Они загорали, купались, просто лежали в тени раскидистой ивы, взявшись за руки и, конечно же, много целовались. Но, как сразу предупредила Лёля, «без пошлых глупостей чтобы». Тёма беспрекословно подчинился этой маленькой хрупкой девушке, внутри которой, как он убедился за почти год общения, дружбы, а потом и отношений, был скрыт сильный волевой характер. Хотя даже рассказать не смог бы никому и никогда, как сильно в эти часы его одолевало желание пойти намного дальше, чем просто поцелуи.

Парень буквально полыхал изнутри от желания, но у него была железная сила воли, которая не давала возможности преодолеть внутренний барьер. Давалось это, конечно же, с огромным трудом. Купальник у Лёли был обычный, слитный, но так чудесно подчеркивал её женственные формы!

Пусть девушка и была худенькой, потому ни спереди, ни сзади у неё особо ничто не выделялось, но глядя, как капельки воды, похожие под лучами солнца на бриллианты, медленно стекают по её загорелой коже, Тёма стискивал зубы, чтобы не попытаться слизнуть их. О том, как выглядят драгоценные камни, парень знал на собственном опыте: видел однажды в ювелирном магазине, где мама покупала себе серёжки. Теперь эти капельки воды сверкали, привлекая к себе внимание.

Но нельзя, значит нельзя.

Лёля вообще иногда поражала его своими, как парню казалось, мужскими устремлениями. Например, зимой, аккурат после нового года, ей захотелось научиться стрелять из винтовки, чтобы получить значок «Ворошиловский стрелок». На вопрос, зачем ей это нужно, девушка ответила названием фильма, который все они смотрели по многу раз, пока его вдруг в 1939 году не перестали показывать – «Если завтра война».

Когда это случилось, многие подумали, что среди создателей кинокартины затесались враги народа, и когда заговор раскрыли, решили, будто в фильме есть что-то вредное. Другие утверждали: товарищ Сталин не хочет ссориться с Гитлером, потому картину, в которой символический враг выписан с намеком на германцев, и убрали из кинотеатров. Но в памяти многих фильм остался, его помнили и поминали добрым словом. Все-таки он демонстрировал мощь Красной армии.

Лёля научилась! Записалась на курсы Осоавиахима, посещала их параллельно с занятиями, а после сдала экзамен на «отлично» и однажды пришла в медучилище с ярким новеньким значком. На нём был изображен стреляющий боец РККА на фоне красной звезды и такого же цвета знамени, под его ногами – черно-белая мишень. И всё это заключено в два полукруга: слева в виде шестерни, справа – колосьев пшеницы.

Как оказалось, Лёля получила значок второй степени. А его, как она пояснила однокурсникам, с 1 августа 1936 года можно было получить, только стреляя из боевой винтовки. «Мне дали настоящую «трехлинейку», – радостно рассказывала девушка. – Тяжелая такая, длинная, а отдача! Ух! У меня до сих пор синяк на плече».

Потом, уже весной, когда стало солнце припекать, и стали возможны полёты авиации (как раз высох грунт на аэродромах), Лёля решила прыгнуть с парашютом. Узнав об этом, Тёма пошутил:

– Ты значки, что ли, коллекционировать решила? Сначала «Ворошиловский стрелок», теперь нагрудный «Парашютист». Ты сказала бы, я бы их тебе так подарил, знаю, кто может продать, – сказал и тут же язык себе прикусил: с такой неприкрытой яростью Лёля на него посмотрела. Даже прищурила глаза, которые теперь сверкали, словно два горящих уголька.

– Ещё раз скажешь такое, и между нами всё будет кончено, – прошипела она.

– Хорошо, я всё понял, – опустил Тёма голову. Он даже представить не мог, насколько для его девушки получение таких наград серьезно и значимо. Оказалось – очень даже. Она искренне верила в то, что каждая советская девушка должна уметь стрелять из винтовки и с парашютом прыгать. То есть готовиться к предстоящей войне с мировым империализмом. Тёма тоже так думал, что война случится совсем скоро. Ну, а про прыжки и стрельбу… был несколько иного мнения, которое при Лёле решил не высказывать, чтобы не обижать её.

Своего девушка, естественно, добилась. Совершила десять прыжков (последний буквально неделю назад) и получила нагрудный знак. Теперь у неё были две собственноручно и честно заработанные награды, которыми она очень гордилась. Тёма тоже вместе с ней, а ещё тем гордился, что его любимая – вот такая, маленький крепкий орешек, который никому не по зубам. Даже ему, просто раскрыл он его не силой, а нежностью.

То есть не до конца раскрыл, конечно. Впереди у них было то, что происходит между мужем и женой, но для этого требовалось немного времени. Два года, если точнее. Лёле уже почти исполнилось 19, и в общем-то замуж она могла выйти прямо сейчас, но… Если бы не её принципиальный характер, с которым бороться было бесполезно. Тёма и не собирался этого делать. Он слишком любил свою ласточку, как называл Лёлю, думая о ней. Самой такое говорить побаивался. Ответит ещё, что это мелкобуржуазное прозвище, она такая.

Во второй половине дня, когда солнце стало медленно склоняться на правый берег Волги, молодые люди, переодевшись, вышли к пляжу и… были удивлены тем, как мало здесь осталось людей. Вместо сотен астраханцев, которые обычно в это время – воскресенье же! – отдыхали на берегу, оказалось лишь человек десять в разных местах. Остальных не было. Как и лодок: последняя стояла сиротливо, уткнувшись в песок носом, густо покрытым чёрной смолой.

Влюбленные посмотрели удивленно по сторонам. Подошли к лодке, заглянули в неё. Странно. Никого. Но через минуту из кустов выскочил тот самый худенький мальчишка. Увидев их, приветственно махнул рукой:

– А я знал, что вы обратно поедете! Вас ждал! Спросил пацанов – сказали, что не возвращались. Ну что, поплыли?

– Что случилось, где весь народ? – спросил Тёма. На сердце как-то стало тревожно. И вроде солнце ярко светит, а ощущение, будто всё небо затянуло тяжелыми тучами.

– Так вы что, не знаете? Война же началась!

– Ах… – вырвалось у Лёли из груди.

– Как… война… – ошалело спросил Тёма. – С кем?

– С германцем, ясное дело, – деловито ответил мальчишка. – Ну вы едете, нет? А то смотрите, придется вплавь самим.

– А те, другие люди? – Тёма показал на остающихся на острове.

– Сами пусть добираются. Я предлагал – не захотели, – махнул рукой мальчишка.

Влюбленные сели в лодку. Лица у обоих были бледны. Они крепко взялись за руки, словно страшная новость могла их разлучить в ту же секунду. В полном молчании добрались до города. От денег маленький лодочник отказался, и Лёля с Тёмой поспешили по домам, наскоро простившись. Тёма, конечно, хотел девушку проводить, она отказалась. Потому дошли они вместе лишь до трамвайной остановки. Лёля села на «круговой», с большой буквой «А» над лобовым стеклом и уехала.

Глава 16

Ночью состав остановился. Я выглянул: вокруг степь, куда ни посмотри. Всё залито мертвенным лунным светом. «Хорошо, хоть самолёты летать не будут», – подумал и потянулся. Все косточки болят. Не привык спать на жёстком. Вроде охапка сена, поверх неё шинель положил. А всё-таки не постель. Где же я оказался? Уселся на край вагона, свесив ноги вниз. Ботинки стянул, чтобы проветрить кожу.

Рядом уселся Петро. Достал мешочек, сунул туда пальцы, вынул щепотку травы какой-то и кусочек газеты. Свернул себе папироску, закурил. Потянулся густой тяжелый дым, я закашлялся.

– Ты чего, не куришь? – удивился спутник.

– Нет, не пробовал даже. Гадость, – ответил я.

– Га-а-адость, – протянул Петро с улыбкой. – Ничего, погоди. Трошки оботрёшься на фронте, курить захочешь.

– На каком ещё фронте?

– Как это на каком? На Юго-Западном, ясное дело. Мы же туда едем. Под самый, стало быть, Сталинград. Не бывал там, случаем?

– Да какой астраханец туда не ездил! – улыбнулся я. – Нас в школе возили. На экскурсию. Мамаев курган, Родина-Мать, панорама, музей на набережной, дом Павлова. Всё видел.

Петро посмотрел на меня с прищуром:

– А что такое Родина-Мать? И дом Павлова. Не слыхал о таких.

– Да ладно! Живешь в России, и не слыхал? У тебя в школе что по истории? Или ты прогуливал? Ещё скажи, о Волгограде не слышал никогда, – сказал я с улыбкой.

Лицо Петра осталось серьезным.

– Я не в России живу, а в СССР. По истории у меня твёрдый трояк, это да. Но что такое Волгоград, правда не знаю.

Я помолчал немного. Потом прошептал:

– Петя, ты из меня идиота не делай, пожалуйста. Какой ещё СССР? Его тридцать лет назад развалили. А Сталинград с 1961 года Волгоградом стал. Тоже, скажешь, не слышал о таком?

Петро помолчал, делая одну глубокую затяжку за другой. Докурил, пока пальцы не стало обжигать. Затушил окурок об дощатый пол, выбросил его наружу.

– Ты, Коля, чокнутый, – сказал мне, поднимаясь. – Скажи спасибо, офицеров тут нет. Иначе бы тебя, как врага народа, шлёпнули без суда и следствия. Несёшь какую-то… хрень! Ладно, я спать.

Он ушёл, а я остался в полном недоумении. Это шутка такая у него, что ли? Кто не знает, что Сталинград переименовали в Волгоград после смерти Сталина? И про битву, про памятник на Мамаевом кургане. Про панораму битвы, в конце концов. Мне стало неприятно. Те, кто организовал эту «забаву», явно заигрались.

Я вернулся на своё место. Долго лежал, глядя в потолок. Не выдержал и спросил, чувствуя, что спутник не спит.

– Петя, какое сегодня число?

– 1 июля.

– А год?

– Пошёл ты…

– Ну я серьёзно, Петь.

– На тебя жара так действует, что ли?

– Тепловой удар, ага.

– 1942-й, – буркнул напарник и отвернулся, зашуршав сеном.

Мне так и хотелось сказать: «Очень смешно!» Промолчал. Всё увиденное за сегодняшний день говорило о том, что Петро не шутит и не обманывает. Иначе я бы не оказался 28-летним казахом с сержантскими треугольниками на петлицах, едущим с лошадьми в старинном вагоне, управляемым не локомотивом, а паровозом. Иначе бы сегодня на нас не напал какой-то допотопный самолёт с пропеллером на носу, да ещё стреляющий. Притом пули настоящие – вон сколько лошадок пострадали!

У меня от всего голова кругом и складывается ощущение, что я на самом деле попал в прошлое. Да не в какое-нибудь, а в самое начало Великой Отечественной угодил. Аж холод по спине от такой мысли! Я же помню, что большинство тех, кто воевал в 1941-1942-м, до Дня Победы не дожили. Потери-то были огромными! Стало страшно. Я сжался в комок, натянул шинель до самого подбородка.

«Ерунда это всё. Так не бывает, – попробовал себя успокоить. – Смотрел я фильмы про тех, кто в прошлом оказывался. Как они там называются? Даже термин придумали – попаданцы. Так вот, Костя, рассуждаем логически. Такое возможно? Нет. Значит, всё вокруг – или чья-то злая шутка, или я теперь лежу в дурке обколотый, и мне всякая фигня мерещится. Значит, просто надо подождать, пока отпустит».

Я стал засыпать, состав дёрнулся, и мы покатили дальше. Через несколько часов я проснулся от того, что Петро меня ткнул в бок носком ботинка:

– Вставай, приехали.

– Куда? – протирая спросонок глаза, спросил я.

– На Кудыкину гору, – недовольно ответил напарник. Из чего я сделал вывод, что он всё ещё дуется на меня.

Я поднялся, наскоро умылся теплой водой, съел пару сухарей. А дальше события закрутились намного быстрее, чем прежде. Раздалась команда «Выводи лошадей!», и мы с Петром начали сооружать мостки. Затем помогали животным выбраться из вагона, а дальше пришлось стреножить их, чтобы не разбрелись по степи. Оказалось, что стреножить – это связать передние ноги верёвкой. Я-то думал, это издевательство, а вышло – мера предосторожности.

Попутно пытался понять, где мы оказались. Увидел неподалеку маленькие домишки, окруженные деревьями. «Вроде посёлок какой-то», – подумал, но Петра спрашивать не стал. Он был увлечён работой. Да и обиженным выглядел. Поглядывал на меня искоса. Следил, как справляюсь.

Сначала было страшно. Никогда с лошадьми дела не имел! Такие огромные, как оказалось! Я же видел их только издалека, вблизи не приходилось. А тут – ноги им связывай. Всё боялся, что лягнут. Но те хотя и фыркали, парочка даже укусить попыталась. Но кое-как справился. Провонял весь, ужас как. Потом, правда, принюхался. Привык, перестал внимание обращать. Хотя очень трудно. Жарища стоит страшная, пот градом. Сначала я вытирал его руками, потом бросил. Да и лишняя жидкость в теле вроде как кончилась. Даже гимнастёрка промокла пару раз и высохла, покрывшись белыми следами – соль.

Когда вывели всех лошадей, стали ждать. Меня так и подмывало поназадавать кучу вопросов. Но кому? Петро дуется, а офицеров не видать. Наконец, увидел одного. С парой кубиков на петлицах. Он шёл мимо, и я к нему:

– Товарищ офицер! Можно спросить?

Он остановился так, будто на невидимую стенку наткнулся. Развернулся ко мне, вытаращив глаза. И вдруг как рявкнет:

– Смирр-р-р-на!

Я замер на месте, вытянувшись. Не знаю, откуда у меня это умение? В кино видел, кажется. Задрал голову и смотрю в синее небо. Аж страшно стало.

– Как звать, боец?

– Константин Гранин! – ответил я.

– Ты как обращаешься к старшему по званию? Устав не учил?! – очень строго поинтересовался офицер. Я мельком глянул на него: совсем зелёный! Лет двадцать от силы. Мой ровесник же, чего разошелся!

– Слышь, братан. Хорош комедию ломать, а? – сказал ему. – Я уже понял, что тут театр, а вы типа актёры. Я-то что здесь забыл?

– Молча-а-ать! – вдруг заорал офицер и стал рвать клапан кобуры. Выхватил оттуда пистолет и прямо мне в нос направил. – Руки! Руки вверх! – а сам аж трясётся от нервного возбуждения.

Мне стало жутко. Он что, заигрался совсем? Тут слышу чей-то быстрый топот. Вижу краем глаза: Петро. Примчался, вытянулся по струнке рядом со мной:

– Товарищ младший лейтенант, разрешите обратиться!

– Разрешаю.

– Не обращайте на него внимания, товарищ младший лейтенант. У него тепловой удар случился. Он вчера весь день был сам не свой.

– Почему к доктору не обращался? – сбавив накал, спросил офицер. Но пистолет продолжил держать перед моим лицом.

– Так он это… по-русски плохо говорит, – сказал Петро.

– Что-то я не заметил, – сурово проговорил младший лейтенант. – Как, говоришь, его зовут?

– Кадыльбек Агбаев, – ответил за меня напарник.

– Да ну? – прищурился офицер. – А мне он сказал, что Константин Гранин. Ну-ка, боец, покажи солдатскую книжку! – потребовал он.

Я медленно расстегнул нагрудный карман, протянул лейтенанту. Тот взял документ, полистал, сравнил фото с оригиналом. Вернул мне.

– Ещё одна такая выходка, рядовой Агбаев, и ты у меня дисциплинарным взысканием не отделаешься. Как понял?

– Понял, товарищ младший лейтенант! – резво сказал я, подражая интонации Петра.

– Свободны! – сказал офицер и поспешил по своим делам.

Петро шумно выдохнул.

– Ты, Колян, плохо кончишь, – сказал мне.

– Да, ты прав, – ответил я. – Мне солнышком по темечку долбануло.

– А кто такой Константин этот? – спросил Петро.

– Да сам не знаю, – пожал я плечами. Ну не говорить же ему, что это я, только непонятно как оказавшийся в теле казахского парня.

– Ладно, пошли, пора в путь, – сказал мой напарник. – Надо вещи забрать.

Он пошёл к нашему вагону, я за ним. Вытащили свои вещмешки, нацепили на спины. Подошли к лошадям. Вскоре мимо проскакал ещё один офицер. Скомандовал, чтобы начали выдвигаться. Те бойцы, что были впереди нас, стали снимать с лошадей верёвки, и потом погнали их по дороге, что тянулась вдоль посёлка. Потом следующая партия, и ещё одна, а там и до нас очередь дошла. Петро забрался без седла на вожака – чёрного жеребца, и остальные животные покорно потянулись за ним. Я шел рядом, возле стремени, и через час перестал соображать из-за жары и постоянного желания пить.

Глава 17

Лица у всех, кто встречался молодым людям на пути, были серьезны и сосредоточены. Все словно куда-то торопились, несмотря на два обстоятельства: летнюю жару и воскресенье. Обычно в это время Астрахань становится похожа на сонного человека. Он вроде бы и хочет куда-то пойти, что-то сделать, но ему так невыносимо лень. Митя где-то читал, что в Испании такое время называют сиестой. Когда никто никуда из-за жары не торопится. Теперь же всё выглядело совершенно иначе. В воздухе была растворена тревожность.

Никто не знал, что именно произошло там, на восточной границе СССР с Европой. Где идут бои, далеко ли продвинулся враг, сколько у него сил и, главное, чего он хочет? Отнять часть советской земли, а может, всю страну захватить? Но это же очевидная дурость! Сколько миллионов войск нужно иметь, чтобы дойти от Бреста до Магадана! Ни у одно страны мира нет такой армии, что уж говорить по Германию – крошечный клочок на карте мира.

Эти мысли кружились в голове Лёли, пока она ехала домой. Тёма, когда они дошли до трамвая, посадил её на «Круговой» и отправил домой, сам же поспешил к себе. расстались быстро: пожали друг другу руки. Говорить было не о чем. Слишком тревожно. Усевшись в вагон, Лёля стала прислушиваться к тому, что говорили вокруг.

– Слыхали? В час дня по радио будет важное сообщение. Говорят, Сталин скажет, что война началась, – нервно произнесла женщина с сумочкой на коленях, одетая, как и Лёля, в простое ситцевое платье.

– Да-да, я тоже слышала на базаре. Господи, страшно-то как, – вторила ей соседка по трамвайному сиденью. – У меня старший сынок только полгода как в армию ушёл. Призвали. На севере служит. На флоте.

Женщины замолчали. Слишком неопределенно было всё, чтобы обсуждать. Лёля закусила губу. Держаться, не психовать. Не поддаваться эмоциям. Вот выступит товарищ Сталин, всё скажет, и станет понятно, как нам дальше быть. Так всегда бывает. Это неизменно, как… астраханское лето! Он вождь, великий учитель. Он всё знает, и нам не надо слишком много рассуждать и думать. Зачем? Есть Иосиф Виссарионович. Есть советское правительство, партия. Они придумают, как нам быть. Как вести себя всему Советскому Союзу. Как противостоять фашистской нечисти.

Пока Лёля ехала по залитому зноем городу, думала о том, как теперь изменится их жизнь. Наверное, мужчины пойдут в армию. А Тёма? Конечно, и он тоже! Станет военным медиком, будет спасать раненых. «А я буду у него хирургической медсестрой, стану ассистировать во время операций», – решила девушка. О том, что у неё пока неоконченное среднее профобразование, да у Тёмы тоже, не думала. Вернее, рассудила просто: «Если надо будет, выучимся в кратчайший срок. Выполняют же некоторые пятилетку в три года! И мы постараемся».

Трамвай остановился, заскрипев тормозами. Дверь распахнулась, и Лёля стремительно покинула раскалившийся на солнце вагон. Она буквально побежала к своему дому, распахнула калитку, промчалась через двор и юркнула через сетку, которая закрывала дверной проем – её вешали, чтобы внутри создавалась хотя бы минимальная прохлада, и ночью не залетали насекомые.

– Скорее! Скорее включите радио! Сейчас будет важное правительственное сообщение! – Лёля, перепрыгнув через обувь в прихожей, едва не рухнула, но чудом удержалась на ногах, влетела в комнату, где собралась пить чай вся семья Дандуковых.

За столом, в центре которого возвышался большой медный самовар, сидели родители Лёли – отец Алексей, мать Мария и старшая сестра Валентина. Её маленький сынишка Вовка, который родился в конце октября 1940 года, в традиционном мероприятии не участвовал, поскольку блаженно спал, как всегда, у себя в кроватке в крошечной спаленке, где обитал вместе с мамой.

Все разом повернули встревоженные лица в сторону Лёли.

– Тише ты, оглашенная! Володю разбудишь! – шикнула на неё сестра. Её можно было понять: из-за густой жары днем, которая лишь немного спадала ночью, малыш часто просыпался и плакал. Укачивать его Валя выходила во двор, под раскидистую старую яблоню, в тени ветвей которой всегда было чуть прохладнее. Там держала его на руках, практически пребывая в полудрёме, а потом возвращалась домой. Если было очень жарко, то дворовые бдения продолжались даже ночью.

Молодая мамочка вымоталась, осунулась и похудела, но заменить её надолго было некому: все работали, им надо было как следует высыпаться. Потому укачивать Володю приходили то мама, то Лёля, а отца берегли – он главный кормилец в семье. Единственный день, когда Валя могла как следует выспаться, было воскресенье. Тогда заботы о племяннике брала на себя младшая сестра.

С пунцовыми от волнения щеками, запыхавшаяся, Лёля стремглав подскочила к большой чёрной тарелке радиоприемника и повернула рубильник. Раздались щелчки, хрипы, шум. Затем вдруг всё стихло. Все замерли, поставив чашки и блюдца на стол. Проглотили, что было во рту, перестали жевать. Послышался немного встревоженный, но в общем уверенный и такой знакомый миллионам советских людей голос народного комиссара иностранных дел, заместителя председателя Совнаркома, члена Политбюро ЦК ВКП(б) Вячеслава Михайловича Молотова.

Дандуковы удивлённо переглянулись. Ожидали ведь выступления товарища Сталина! Но стали внимательно вслушиваться.

«Граждане и гражданки Советского Союза!

Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление. Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбёжке со своих самолётов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причём убито и ранено более двухсот человек. Налёты вражеских самолётов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территории…»

Молотова слушали, стараясь не дышать, чтобы ненароком не пропустить хотя бы слово. Сердца бились с каждой минутой всё чаще, и волнение разливалось в душах, превращаясь в тревогу. Она разливалась ядом в крови, заполняя каждую клеточку напряженных тел.

«Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!» – этими словами завершилось выступление. Длилось оно всего минут десять, но произвело неизгладимое, поразительное впечатление на всю семью. Лица стали какими-то серыми даже. Тревога затаилась в глазах женщин, у отца её заменила глухая ярость.

Глава 18

Не знаю, сколько мы шли и куда. В какой-то момент я понял, что падаю. Но не быстро, шлёп и готово. А очень медленно, как в кино. Вот всё ближе становится степная дорога, покрытая густым слоем пыли, и я уже могу рассмотреть каждую соринку и песчинку. В следующую секунду что-то сильно бьёт меня по голове, а глаза я открываю уже в другом месте.

Надо мной склонилось чье-то лицо.

– Вы кто?

– О, пришёл в себя! Наконец-то! – прозвучал неподалеку чей-то знакомый голос. Где-то я его слышал уже.

Вместе с пробуждением пришла жуткая головная боль. Я поднял руку и нащупал у себя на затылке здоровенную шишку. Под ней – мокрое тёплое полотенце. Зажмурился, когда потрогал ушибленное место. Посмотрел на пальцы. Крови нет, слава Богу. Значит, всего лишь крепко приложился головой. Но как это случилось?

– Я врач, – ответил мужчина, поднимаясь.

Я осмотрелся. Вокруг купе, в котором мы ехали в Волгоград. Напротив меня сидит на нижней полке Ольга и смотрит. Лицо напряжённое, но на губах появилась робкая улыбка. Так глядят на человека, который едва не умер, но вернулся почти с того света. Вижу и ещё три лица – торчат из двери. А, те самые. Спутнички мои закадычные, с которыми у меня неприятный разговор вышел.

– Что случилось? – спрашиваю.

– Какой-то дебил нажал на стоп-кран, – отвечает… Как же его зовут? Ах, да. Тимур. – Мы тут многие ударились, а ты прямо затылком об стол.

– Да, молодой человек, – говорит врач, которая без белого халата и шапочки почему-то. – Вам очень повезло. Могли сильно покалечиться. У вас лёгкое сотрясение мозга. Через пару дней пройдёт. Только алкоголь на это время запрещён.

– И на том спасибо, – ответил я.

Врач ушла. Мы с Ольгой остались вдвоём. «Что она делает в нашем купе, интересно?» - подумал я и собрался было её спросить, но тут, раздвинув парней, вошёл Герман Сергеевич.

– Как чувствуешь себя, боец? – спросил бодрым голосом. – Слышал я, ты головой крепко приложился?

– Да. Спасибо, хреново, – ответил я и смутился. Не надо бы так в присутствии девушки выражаться.

– Главное, черепная коробка цела. Остальное заживёт, – с видом знатока ответил полковник. – Ладно, поправляйся. До Волгограда ещё шесть часов, успеешь в себя прийти.

Герман Сергеевич ушёл. Парни тоже и дверь закрыли. Мы с Ольгой остались вдвоем.

– Тебе правда стало лучше, или ты наврал, как всегда? – спросила она.

– Правда.

– Вот и хорошо, – она поднялась и хотела было уйти. Я ухватился за её ладонь. – Оля…

– Что? – она стоит надо мной, и я ощущаю, какие у неё холодные пальцы. Странно, все-таки лето на дворе. Правда, работает сплит-система, но не настолько же сильно.

– Ты прости меня за… всё, – сказал я.

– Посмотрим, как работать будешь, – ответила девушка и ушла.

Я остался один. Закрыл глаза, но мысли не давали покоя. Вспомнил, как был сержантом Красной Армии по имени Кадыльбек и решил, что всё это мне приснилось. Ну, или последствия сильного удара головой. Был без сознания, а в таком состоянии, говорят, мозг работает как-то по-другому. Ну, или есть другое объяснение: Константин, как говорят в таких случаях, с полки рухнул, и его контузило на всю голову. Но стоит мне закрыть глаза, как я отчетливо вижу перед собой Петро, вагон-теплушку, лошадей, ощущаю все тамошние запахи. Вспоминаю, как мне было жутко, когда из синего неба, превращаясь из маленькой точки, на нас повалился вражеский самолёт. А потом была стрельба, кровь, стон раненых животных… Разве такое может присниться?!

Потом вернулись парни. Уселись, уступив место на нижней полке. Но теперь вели себя очень тихо, чтобы не потревожить меня, видимо. Приятно все-таки, когда тебя окружают понимающие люди. Мне сейчас каждый громкий звук будет, как молотом по темечку. Но сидеть в полной тишине так себе удовольствие. Потому я сказал:

– Ребят, а как назывались в Красной Армии те, кто ухаживал за лошадьми?

Они стали обсуждать, пока Тимур не сказал:

– Вспомнил! Ездовые. С ударением не «о», потому что ездовые, когда на «ы» – это собаки на Севере. А почему ты спросил?

– Да так, – уклонился я от прямого ответа. – Просто подумалось. В фильмах и книгах обычно о них ничего не говорят.

– Ну да, а ещё ни в одной не узнаешь, как служили прачки, швеи, медсёстры, механики и многие из тех, кого называют обслуживающим персоналом, – подал голос молчаливый Дима. – Вот у меня прадед, например, был шофёром. Служил с 1939 по 1946 годы. Сначала в особом отделе, потом их стали называть СМЕРШ, от «Смерть фашистским шпионам». Прошёл всю Великую Отечественную, затем их переправили на Дальний Восток. Участвовал в войне с императорской Японией. Так вот я спрашивал его, как ему служилось. Как выжить смог. Он ничего не рассказывал. Однажды только выпил на 9 мая и признался, что никаких подвигов не совершил, о чём очень жалеет.

– Не все же были отчаянными героями, – заметил Сергей.

– Верно. Много лет спустя, уже после смерти прадеда, я в интернете нашёл о нем всего одну запись. Оказалось, что Алексей Оленин был старшим сержантом, служил шофёром, а награда у него всего одна – «За боевые заслуги». Но не потому, что в бой ходил, нет. Он возил начальство. Последние три года – генерала из СМЕРШ.

– Может, там что и было опасное, но у них же всё засекречено наглухо, – сказал Тимур.

– Наверное, – ответил Дима. – Но в наградном листе я прочитал, что прадед достойно выполнял свои обязанности, содержал машину всегда в исправном техническом состоянии, четко исполняя приказы командования. Я думаю, это тоже подвиг. В тех непростых условиях стараться, чтобы твой автомобиль всегда был на ходу, в жару и мороз, – это… Надо очень стараться. Тем более дороги там были аховые.

– Это верно, – поддакнул Тимур. – У меня знакомый работает в сельской местности водителем. Так если дожди идут, он даже на «Камазе» своём в некоторые места старается не соваться, чтобы не застрять.

– А как же «танки грязи не боятся»? – улыбнулся Сергей, и парни засмеялись. Я тоже, только потихоньку – голова ещё болит.

– Грязь бывает разная, – философски ответил Тимур.

Парни потом переключились на другую тему, а я стал вспоминать прикосновение к ладони Ольги. У неё оказалась нежная, бархатистая кожа. Украдкой приблизил свою ладонь к носу и вдохнул, ощутив едва различимый аромат луговых ромашек. Эта девушка мне нравится. Определённо. И с каждым разом всё больше. Почему я раньше её не замечал?

Глава 19

Лёля подбежала к радио, повернула выключатель. Черная тарелка с тянущимся к ней с улицы витым проводом замолчала. В маленьком доме повисла гнетущая тишина. Только было слышно, как тикают часы-ходики, отмеряя секунды жизней. Тех, что теперь оказались в смертельной опасности. Каждый глубоко задумался о своем.

Глава семьи, Алексей Дандуков, который уже много лет трудился на обувной фабрике, сразу понял, что прежней мирной жизни для него уже не будет. Могут даже призвать, но это если обстановка станет совсем тяжелой. Ему ведь 44 года – слишком большой возраст для рядового состава. Офицеры – те совсем другое дело, они всегда нужны. Особенно если специальность подходящая – танкисты, пехотинцы, артиллеристы.

Таких же, как он, даже добровольцами не берут, наверное. Слишком уж стары, а война – это для молодых, там сила и выносливость нужны, а ещё крепкое здоровье. Об этом он знал ещё с юности. Родился Алексей в 1897 году и помнил рассказы бывалых людей, каково им было в Первую мировую. Очень тяжко. Кровь, раны, страшная непролазная грязь в холодное время года и жуткая, изматывающая жара и пыль летом. А ещё постоянные обстрелы со стороны германцев, газовые атаки, голод и отступления, и самое жуткое – частая гибель товарищей.

Всё это мог испытать и сам Алексей. Они тогда хотя и жили далеко от театра военных действий – в Саратовской губернии, но постепенно отзвуки войны стали доходить и до их маленького, затерянного в бескрайних степях села. В 1915 году Алексею исполнилось 18 лет, и его должны были вот-вот призвать на фронт, да что-то там не заладилось у волостных писарей: упустили парня.

Он даже как-то раз сам поехал узнать, почему его не призывают. Но едва сел в телегу и взялся за поводья, как из дома вышел отец Степан. Посмотрел на сына и сказал, насупив лохматые густые брови: «Не дури, Лёшка. Без тебя разберутся. Ты здесь нужен». И ушёл в дом. Сын против бати не пошёл. Вернулся. Обычная сельская жизнь продолжилась, но ещё долго над Алексеем словно угроза витала: вот-вот могут приехать и вызвать. Но не случилось, к счастью.

Постепенно, сначала по одному, а потом по двое-трое стали в село возвращаться израненные телом и душой земляки. Глядя на них, видя эти полные застывшей боли и пережитых ужасов глаза, Алексей понимал: видели эти мужчины с морщинистыми, серыми лицами что-то очень-очень плохое и жестокое. А ведь не старики то были: ни одному даже сорока не исполнилось. Но выглядели, словно деды, что сидят на завалинках. Даже ходили медленно, задумчиво глядя перед собой.

Потом Мировая война, как её называли тогда, закончилась. Власть захватили большевики, и после голод постепенно железной лапой начал давить. После стало еще тяжелее: началась Гражданская война, времена пришли смутные и суровые. Тогда отец Алексея Степан твердо решил: надо перебираться туда, где можно прокормиться. Он выбрал почему-то Астрахань. Алексей не знал, отчего вдруг. Про этот город он слышал впервые. Поспрашивал у знакомых, те сказали, что там, мол, рыбный край. Так много её, что по весне, если любую речку перекрыть сетью, за час можно столько наловить – девать будет некуда.

Когда их семья – отец Степан, мать Дарья, старший Алексей и три младшие сестры – перебралась на новое место, а было это аккурат в 1918 году, парень понял, отчего они поехали сюда, бросив и лишь частично распродав или обменяв на продукты своё немудрящее, но все-таки такое родное хозяйство.

В Астрахани в самом деле было много рыбы. Столько, что запах ее разносился по всем окрестностям и почти никогда не выветривался, разве что зимой в сильный мороз, но такое тут случалось редко. На пристанях, тянувшихся на многие километры вдоль левого, городского берега Волги, круглый год толпились люди. Сюда привозили улов, здесь его сортировали, а чуть поодаль разделывали, сушили, солили, коптили, закатывали в огромные бочки, укладывали в короба, бочки и мешки.

Степан устроился плотником в артель, которая работала неподалёку от главного рыбного рынка Астрахани – Селенских Исад. Главной достопримечательностью здесь был храм – Покрова Пресвятой Богородицы. Кафедральный собор, между прочим. В двухэтажном доме через забор проживал сам епископ Анатолий. Алексей однажды видел его – невысокого роста, крепкий, лет под 60, с благообразной белой бородой.

Но в храм Дандуков старший все-таки не пошёл. Пережив голод Гражданской войны и все те ужасы, что творились в его родной Саратовской губернии, он веру потерял. Решил так: трудиться надо, а не лбом об пол стучать. Потому и работал не покладая рук в артели. Собирали они бочки для засола каспийской сельди. Называли ее тут чудным словом – залом. Потому что рыбины целиком не помещались в круглую тару, их приходилось заламывать. Алексей, которому в то время был 21 год, сразу пошел помогать отцу. Но постепенно заманила его другая профессия – решил он делать обувь.

Правда, с этой мечтой пришлось обождать. Астрахань в ту пору находилась в самой гуще событий, и как ни старался Степан уберечь сына от войны, а не сумел: забрали того в Красную армию. Случилось это за два месяца до восстания, которое произошло 10 марта 1919 года, когда рабочие нескольких заводов прекратили работу и начали митинговать, обсуждая свою тяжелую жизнь. А она была просто жуткой: в сытном рыбном крае царил голод, началась эпидемия тифа, в город постоянно прибывали войска Красной Армии, и потому власти ужесточали порядки.

Давление на простой люд было так высоко, что он не выдержал. Началось с забастовок металлистов и грузчиков. 10 марта рабочие демонстрации и митинг в порту были расстреляны матросами. Тогда восставшие рабочие и солдаты 45 стрелкового полка изгнали красных из ряда районов города, вооружаясь отнятым у них оружием.

Опомнившись большевики при помощи артиллерии с эсминцев, начавшей обстрел Астрахани, оттеснили восставших на окраины, а затем разбили в степи. По подсчётам профсоюзов, в боях погибла примерно тысяча рабочих. Последовавшие затем массовые расстрелы унесли жизни ещё нескольких сотен граждан, объявленных буржуями.

Дандуковы в этом кошмаре не пострадали. Степан сам не ходил на митинги и домашним строго-настрого запретил. Алексею особо сказал: «Увижу – выпорю, как сидорову козу». Сын послушался. Потому и выжил. А вокруг них творилось страшное. Вой и плач стояли повсеместные – это женщины горевали над своими погибшими. Кладбище, что на востоке города, пополнилось множеством свежих могил.

Потом вроде наступило затишье. Но тревога вскоре вновь поселилась в сердцах астраханцев. Случилось это аккурат в самую жару, в июле 1919 года, когда в городе стали ходить упорные слухи, что вот-вот с Дона придёт со своей Добровольческой армией её командующий генерал Деникин и освободит Юг России от большевиков по самый Царицын.

Потом пришла неожиданная новость: белые взяли посёлок Яшкуль, что в Калмыкии. А от него до Астрахани всего 188 вёрст, причем даже особо и кружить не надо – степь ровная, как стол, расстилается! Узнав об этом, большевики постарались превратить город в крепость, окружив полевыми укреплениями и проволочными заграждениями. На земляные работы под руководством военкома Петра Чугунова согнали тысячи мужчин и женщин. Степану Дандукову вместе с сыном тоже пришлось окопы рыть.

Дальше опять нехорошо. К середине июня белые заняли станцию Джанкой в 125 верстах от Астрахани. К концу июня атаковали подступы к Михайловке, от которого до центра города оставалось всего-то 80 вёрст. Все ждали, что вот-вот деникинцы нападут. Но бои шли далеко, и Алексей, к счастью, в этом ужасе не участвовал. Буквально накануне он стоял в карауле около входа в кремль, и к ночи ему стало плохо. Парня отправили в госпиталь. Думали, на солнце перегрелся. Оказалось – тиф, сыпняк. Едва вытащили с того света.

На этом его первая служба и закончилась. Посмотрели командиры с медиками на то, что от парня осталось, да и отпустили домой. Так вернулся домой обтянутый кожей скелет, и много потом пришлось матери постараться, чтобы привести его в порядок. К тому времени, как Алексей стал из дома выходить, угроза от Астрахани отошла. К концу июля Астраханский поход деникинцев закончился их разгромом.

Когда Алексей окончательно выздоровел, вспомнил о своей мечте – обувь тачать. Намучился в детстве босиком по горячей степи гонять с мальчишками. То на колючку налетит, то на острый камень. Потому, ещё когда стукнуло ему 16 годов, стал Алексей у одного мастера, что жил в их селе, на обувщика учиться. Профессию освоил хорошо, да потом силы приложить было некуда. Обнищал народ после войны да в Гражданскую. Почти все или донашивали то, что с царских времен осталось, или вовсе на лапти перешли. Вот и пришлось про обувную мечту забыть и сначала хлеб сеять, а потом с рыбой возиться.

Глава 20

В Волгоград мы прибыли рано утром, в половине седьмого. Голова моя после вчерашнего ещё болела, но уже не так сильно. Опять же спасибо Ольге, которая дала мне лекарство – таблетку обезболивающего. Буквально через полчаса неприятные ощущения понемногу стали стихать, я почувствовал себя гораздо лучше. Даже не тошнило больше.

Мы высадились на вокзале, затем прошли немного и оказались в симпатичном кафе. Настала пора завтрака. Я неотступно следовал теперь за своей спутницей. Мне почему-то хотелось быть с ней рядом. К счастью, моё соседство Ольгу нисколько не смущало. Да и с чего бы? Всё-таки работаем в одной организации, видимся каждый день. Она давно ко мне привыкла, но мне хотелось произвести на неё благоприятное впечатление. Только я не мог представить, как это лучше сделать.

В кафе старался за ней ухаживать, как мог. Подвинул стул, передал соль, пару раз чай подливал из чайника, принесённого нам официантом. Только на Ольгу это не производило впечатления. Она оставалась со мной не доброй и весёлой, как раньше, а несколько отстранённой, сухой, что ли. Мой отказ поехать в экспедицию её обидел, наверное. Так мне казалось. Но спросить девушку напрямую об этом не получалось. Постоянно рядом находились люди – поисковики. Или, как они себя называют, бойцы поискового отряда.

Чтобы отвлечься от размышлений об Ольге, я спросил:

– Ребят, а что самого ценного кто из вас находил во время раскопок?

Они задумались. Каждый стал о своём вспоминать. Я же обратился к девушке:

– Вот ты, например, что находила?

– Ложку.

Я рассмеялся.

– Ложку? Тоже мне, ценность великая!

Но никто за столом меня почему-то не поддержал. Наоборот. Тимур даже нахмурился и принялся увлеченно жевать свой гамбургер. Сергей и Дима недовольно покачали головами. Ольга так вообще тяжело вздохнула и сказав, что будет ждать нас на улице, расплатилась и ушла. Я ничего не мог понять. Да что такое опять?!

– В чём проблема, парни? – спросил поисковиков. – Что вы на меня смотрите, как на врага народа? Я же ничего такого не сказал.

– Понимаешь, – ответил Тимур, который справился с котлетой. – Ты Ольгу сильно обидел. Да, она ложку нашла. Но ты зря думаешь, что это была какая-то там ерунда. На той ложке боец, её владелец, нацарапал свою фамилию и инициалы. Как сейчас помню – Чугунов Сн.Сн. Даже год рождения – 1918. Вот по этим данным и удалось установить, откуда и когда он был призван, в какой части служил. Но самое главное – Ольга потом начала искать родных Чугунова. И ведь нашла! Она подавала запросы в военкомат, потом на форумах города общалась, где родился тот боец. Его, кстати, Александром Александровичем звали. Сан Санычем, короче. Забавно, как он подписал свою ложку. Так вот, Ольге удалось найти правнука рядового Чугунова. Тот как узнал, приехал за останками, перевёз их и похоронил рядом с родителями бойца. Вот такая история. А ты говоришь – ложка.

– Да, Тимур прав, – сказал Сергей. – У нас не бывает простеньких вещей. Каждая обладает исторической ценностью и может многое рассказать. А главное – раскрыть имя бойца, это и есть наша главная задача.

Парни расплатились и ушли, а я некоторое время сидел неподвижно. Так стыдно стало перед Ольгой! И перед ними всеми. Но я же не знал, правда! Только теперь кому от этого легче. Пришлось быстро отдать деньги за завтрак и примкнуть к остальным. Когда вышел на улицу, Ольга на меня даже не стала смотреть. Вот так. Хотел, как лучше, а сделал только хуже. Но, пересилив гордость, подошел к ней и сказал:

– Оля, прости. Я не знал. Ребята мне рассказали. Я всё понял.

Она подняла на меня свои красивые глаза и недоверчиво сказала:

– Надеюсь.

Дальше нам предстояло добраться непосредственно до места раскопок. Как выяснилось, поездка будет проходить на огромном «КРАЗе» с пассажирским салоном наверху. Нам только оставалось дождаться остальных участников экспедиции. Они прибывали по одному и по двое-трое. Через пару часов собралась команда из 25 человек. Ребята были в основном местные, волгоградские. Ещё несколько приехали из Калмыкии и других областей.

Мы перезнакомились и забрались в то, что называли кунгом. Это и есть та самая пассажирская надстройка. Лезть в неё оказалось очень высоко, почти по вертикальной лестнице на второй этаж. Зато когда я оказался внутри, то удивлённо смотрел в окно: на такой здоровенной тачке ездить прежде не приходилось. Ощущение было, что не автомашина едет по улицам Волгограда, а корабль плывёт.

Одно не порадовало: рядом с Ольгой сесть не смог. Около неё место заняла какая-то девушка из Саратовской области. Они оказались знакомы, принялись живо общаться. Я же забрался на самый последний ряд. Насмотревшись на городские пейзажи, включил музыку и постарался задремать. Действие таблетки начало проходить, и боль понемногу возвращалась.

Разговаривать больше ни с кем не хотелось. Было неприятно. Но не по отношению к окружающим, а к самому себе. Ощущение такое, словно оказался среди абсолютно чуждых мне людей. Да в принципе, так оно и есть. Я привык жить по своим правилам, а тут все помешанные на Великой Отечественной. Нет, я уважаю историю и всё такое. Но фильмами и книжками о войне никогда не увлекался.

Неинтересно. Пробовал глянуть и почитать. Не моё. Что там интересного? Помнится, в одном романе было описание, как солдаты рассуждают о мирной жизни. Один сказал, что у него «окопная болезнь», а другие над ним ржали. Мол, у тебя кукуха поехала. А он им на полном серьёзе: нет, мол, я просто уже устал воевать, не могу больше, мне отдых нужен. Я почитал, да и бросил. Тоска смертная!

Или фильм тоже потом захотел глянуть. «Ржев» называется. Увидел, как один офицер заставил солдат вражеские листовки собирать с поля, где немцы всё простреливают. И на фига мне было это? Бросил, не досмотрел. Нет, всё-таки мне трудно понять, когда пацаны и девчонки прутся от этого всего, военного то есть. Типа фетиш у них, что ли, такой? Я не знаю. Придётся потерпеть несколько дней.

Жаль только, что с Ольгой найти теперь общий язык никак не могу. Если пойму, что она такая же, подвинутая на одной теме, то придётся о ней забыть. Я человек XXI века, мне нравится современная музыка, фантастические боевики и тусить после работы. А ей что? Получается, у неё одна война на уме? Ну не знаю. Мне такое не по душе. Странно. Раньше находили общий язык, а теперь нашли общий камень преткновения. Заморочка, если проще сказать. Блин. А она мне всё равно нравится!

Глава 21

К 22 годам, восстановив здоровье после перенесенного сыпного тифа или, как его тогда называли, сыпняка, Алексей вспомнил о своей мечте и любимой профессии. Устроился на обувную фабрику. Вернее, то не была даже фабрика в полном смысле этого слова. Обыкновенная артель, только чуть больше обычной.

Поначалу парня взяли учеником, хотя он кое-что уже умел и сам. Но оказалось, что между чинить обувь и делать новую есть большая разница. Пришлось многому научиться. Алексею нравилось то, чем он занимается. Хотя больших денег и не зарабатывал поначалу, уже не чувствовал себя сидящим на родительской шее. Понемногу, постепенно становился специалистом своего дела. А чтобы не соответствовать поговорке «сапожник без сапог», смастерил всей семье новую обувку. Материал, правда, покупал на свои.

На фабрике через некоторое время Алексей повстречал девушку Марию, которая работала в управлении. Они познакомились, парень вскоре стал провожать её домой, а после предложил сочетаться законным браком. Все-таки ему пора было уже: почти к тридцати-то годам надоело ходить в бобылях. Маняша, как ласково он ее называл, согласилась. Поженились они и первое время ютились в комнате при общежитии, которое выделили молодому мужу на производстве.

Когда же отец Степан умер (не выдержало сердце, на долю которого выпало столько испытаний), они перебрались в маленький частный деревянный дом на окраине города, на улице Морозова, где осталась жить мать Алексея – Дарья. Ненадолго она пережила своего мужа – ушла вслед за ним через пару лет. Все-таки вместе они были не разлей вода, жили душа в душу, а одной как же, без любимого-то?.. Грусть её была так сильна, что и погубила в итоге.

К тому времени три сестры Алексея вышли замуж и разъехались кто куда. Так они с Маняшей остались вдвоем. Но ненадолго. Спустя полгода родилась Валентина, а через три года – Ольга. Или, как с первых месяцев ее стали все ласково называть – Лёля. И вот теперь эта Лёля сидела и взирала на молчащее радио с лихорадочно и зло сверкавшими глазами. Так, словно не где-то далеко, за тысячи километров от Астрахани, а прямо там, за гранью этой черной «тарелки», сидел супостат, напавший на ее Родину.

Очнувшись от шока, члены семьи Дандуковых принялись переглядываться. Каждому хотелось сказать что-нибудь, как-то выразить ту бурю чувств, что поднялась в душе. Тут было всё сразу: и страх за будущее, и тревога за близких, и вера в то, что, как в песне поётся, «ведь от тайги до британских морей Красная Армия всех сильней!», а это значит – никакой катастрофы не случилось. Да, навалился вражина своей черной мощью. Но мы обязательно отобьемся. Ведь вспомнить только фильм «Если завтра война». Там прямо об этом было сказано: кто к нам сунется – крепко получит!

– Вот так, девушки, – прервал затянувшуюся тишину глава семьи. – Война, значит. Что ж, не впервой нам германца бить. В тот раз сумели выстоять, и в этот раз получится. Вышвырнем его обратно и под зад крепко коленом надаём, уверен. Помните фильм «Если завтра война»? Вот так и будет.

– Сволочи. Гады. Твари. Ненавижу, – злобно прошептала Лёля, глядя в столешницу.

– Ты чего себя накручиваешь? – спросила Валентина. Она была старше и потому относилась к младшей сестре несколько свысока и немного иронично. – Успокойся. Или ты прямо сейчас в бой идти, что ли, собралась?

– А вот и собралась! – с вызовом сказала Лёля. – Сегодня каждый должен туда собраться! – И она неопределённо махнула рукой в сторону окна.

– Во-первых, показала ты на север, у нас туда эти окошки выходят. Во-вторых, таких, как ты, на войну не берут, – с усмешкой сказала Валя. Она всегда подшучивала и над всеми – такой характер. Когда же волновалась, вот как теперь, и это было заметно в глубине её красивых глаз, то начинала ёрничать по поводу и без.

– Это еще почему? – взвилась Лёля. – Чем это я недостойна защищать свою советскую Родину от врагов?

– Да ты сначала посмотри на себя в зеркало, – сказала с улыбкой старшая сестра. – Рост метр с кепкой, вес смешной. Ручки-ножки тоненькие. Дадут тебе винтовку, ты ее в руках-то не удержишь. И кем ты в армии быть собралась? Ах, простите-извините, мы же великие медики. Да с твоим кошачьим весом, Лёлечка, ты бойца толще себя с поля боя-то не вынесешь.

Лёля и в самом деле была больше похожа на мальчишку-подростка, чем на 18-летнюю девушку. Как говорится, ничего у нее пока особо не выдавалось. Ни спереди, ни сзади. И хотя лицом она удалась, и многие (даже однокурсницы) считали её красивой, но такой невысокой – всего 160 сантиметров и худенькой – всего 45 килограммов она была, что не производила солидного впечатления.

То ли дело Валентина. Она уродилась вся в отца. Высокая, статная, с красивой упругой грудью третьего размера, которая после родов ещё дороднее, с волнистыми русыми волосами и небесно-голубого цвета глазами. Настоящая русская красавица. Редкий мужчина, видя ее на улице, не поворачивал голову и не смотрел вслед. Неважно, был ли то мальчишка-подросток или умудренный опытом гражданин преклонных лет.

Валя прекрасно знала, какое впечатление производит на сильный пол, потому иногда этим пользовалась. В рамках приличий, естественно. Потому редко домой приходила пешком. То какой-нибудь военный или чиновник её на персональном автомобиле с водителем прокатит, то она прикатит, весело смеясь, на заднем сиденье мотоцикла. Или даже как-то раз вся семья изрядно удивилась, заметив Валю, восседающую на лошади позади милиционера. Сначала подумали было, что её арестовали, но тогда зачем домой привезли?

Девушка потом со смехом рассказывала, как построила глазки сотруднику органов, и тот предложил её подвезти. В магазинах, где руководителями были мужчины, ей отпускали товары без очереди, а уж поклонников на работе у Валентины и вовсе никто не смог бы сосчитать. Все на неё заглядывались, некоторые даже предлагали встречаться, но она всех умело водила за нос, не отвечая ни «да», ни «нет». Динамила, проще говоря.

Ей это нравилось, так себя вести. Хотя многие знакомые женщины считали Валю из-за этого вертихвосткой и ветреной натурой. Некоторые придумывали даже слова куда грубее, предполагая её обширные интимные связи с мужчинами. Но на самом деле всё было совсем не так. Валя была человеком нравственным, и потому её постель уже много времени никем, кроме неё и маленького Вовки, не занимал.

– Удержу винтовку! И даже пулемет! Ещё как! И штыком смогу, и прикладом! – Вскочила из-за стола разъяренная Лёля. Такие перепалки у неё с Валей происходили регулярно, родители на них даже внимания не обращали. Сестры, что тут скажешь. Сначала колют друг друга злыми словами, а потом вместе лежат на кровати – одну книжку читают и шепчутся за полночь.

– Девчонки, не время сейчас, – хмуро сказал Алексей.

Глава 22

Всю дорогу я чувствовал себя изгоем. Не с кем было даже словом перекинуться. Ольга общалась с той знакомой девушкой, парни между собой или с другими поисковиками. Мне пришлось слушать музыку. Хорошо, что во время пути, чем громче она звучит, тем лучше под неё спится. Жаль, зарядки телефона хватило ненадолго, и потом пришлось смотреть в окно.

Волгоградский пейзаж, что тянулся вдоль дороги, немногим отличается от астраханского. Хотя формально здесь уже и не Прикаспийская низменность, ровная, как стол, но разница небольшая. Разве что овраги встречаются гораздо чаще и небольшие холмы. Ну, а так даже не отличишь. Хотя есть разница в климате. Помню, однажды мы ездили всем классом на экскурсию в Волгоград. Это было в начале марта, накануне Женского дня.

Когда уезжали из Астрахани, там ярко светило солнце, дороги высохли, было тепло, и народ стал переодеваться в весеннюю одежду. Пока мы ехали, природа радовала теплом. Но когда добрались до севера области, внезапно небо нахмурилось. Его затянули низкие тяжелые тучи, а потом и вовсе пошёл снег. Сначала редкие снежинки, но чем ближе мы были к Волгограду, тем сильнее чувствовалось дыхание зимы.

Приехали, поселились в гостинице, а утром глянули в окно и ахнули: город буквально замело. Снега было так много, что люди с трудом шли по нему, проваливаясь в сугробы по колено. Мы выскочили на улицу и играли в снежки, было классно. Когда вернулись в Астрахань, снова поразились перемене: в нашем городе уже вовсю буйствовала весна, даже почки на деревьях набухли и готовы были вот-вот распуститься.

Вот и сейчас мне казалось, что я попал в другое измерение. Прямо как в тот момент, когда оказался сержантом Красной Армии. Забавно: мне всё это теперь, через несколько часов, казалось странным воспоминанием. Вроде то было видение или сон. Да и погода за окнами машины со мной будто согласилась: небо нахмурилось, стал накрапывать мелкий дождик. Это летом-то! В самую жару, когда в Астрахани даже капельки с неба не упадёт. А тут… Надо же.

Я с удивлением смотрел, как небеса проливают воду на сухую землю. Поисковики оживились, стали обсуждать погоду. Сначала мне показалось, что они ерундой занимаются. Какая разница, дождь будет идти полчаса или сутки? Но из разговора понял: это очень важно. Если будут ливни, то поисковые работы придётся приостановить. Невозможно ведь копаться в земле, когда её щедро поливает. Не видно ничего толком и опасно.

– А что опасного? – не выдержал я и вмешался в разговор двух незнакомых парней, сидящих впереди.

– Ну, как же! Ты что! – живо откликнулся один из них, рыжий, тощий, с яркими зелёными глазами. – Кстати, меня Анатолий зовут. Можно Толя. Я из Самары. Школьный учитель. Историю веду.

– Костя, приятно познакомиться. Астрахань. Я… ну так, офисный работник.

– Денис, я тоже из Самары. Слесарь-сантехник, – представился второй впереди сидящий.

– Так что опасного? – напомнил я. – Столько лет прошло. Там все железки давно уже рассыпались и в ржавчину превратились.

– Все, да не все, – ответил Толя. – Я в поисковом движении три года. Однажды откопали целый склад боеприпасов. В основном, мины. Немецкие. В цинковых ящиках, внутри всё тщательно закрыто промасленной бумагой. Как новенькие!

– И что? – мне стало интересно.

– МЧС сначала вызвали. Те – военных. Сапёры прибыли, место оцепили. Осторожно извлекли, отвезли на полигон и там взорвали. Вот, смотри! – Толя достал телефон, включил плеер.

На экране – большой котлован. Его кто-то снимает издалека. Внезапно посередине земля вздыбилась, взлетела вверх мощным фонтаном. Спустя секунду раздался сильный гул, снимающий едва устоял. Его заметно шатнуло назад.

– Видал? – восхищенно спросил Толя. – Взрывная волна. Там в общей сложности было почти полтонны в тротиловом эквиваленте. Мощь! А представляешь, если бы из нас кто-то задел? Взлетели бы всем отрядом на воздух. Или вот ещё случай. Один парень нашел запал от гранаты. Ну и думал, что мелочь, ерунда. Что он может? Самой-то гранаты нет. Взял, да и начал разбирать. Дурило! Тот у него в руке и взорвался.

– Ужас какой, – проговорил я. – И что?

– Двух пальцев как не бывало, – ответил Толя. – Потом кое-как пришили, конечно. Но сам понимаешь. Так что поисковая работа – она такая. Сопряжена с опасностями. Смертельными причем.

– Так, может, пускай военные этим и занимаются? – предположил я.

– У них своей работы много, – заметил Денис. Он оказался, в отличие от своего соседа, молчаливым.

Я вернулся на своё место. Стало тревожно. Не собираюсь я погибать или калекой становиться от оружия, которому больше 80 лет, что за ерунда! И ведь не предупредил никто, что там будет настолько опасно. Мне расхотелось ехать. Но вспомнил, чем чревато скорое возвращение домой. К тому же Ольга окончательно перестанет меня уважать. Если у неё вообще это чувство ко мне ещё осталось. Ладно, придётся терпеть. Ничего не поделаешь. «Даю себе три дня, потом еду обратно», – твердо решил я.

Вскоре наша машина остановилась.

– Прибыли! – прозвучал чей-то радостный голос.

Я выглянул в окно. Вокруг – какой-то посёлок.

– И что, мы прямо здесь копать будем? – спросил я Толю, когда взял свой рюкзак и стал продвигаться со всеми к выходу.

– Нет, тут у нас инструктаж. Потом дальше поедем, – ответил он.

Вышли и сразу оказались под дождём. Вот неприятность! Ни у кого даже зонтов нет. Лето ведь, жара! Была, по крайней мере. Пришлось спешить. Полковник повёл нас в какое-то одноэтажное здание. Оказалось, это местный клуб, внутри которого размещается местный поисковый отряд. Всего-то одна комната, завешанная патриотическими плакатами советских времён.

Крапова встретил местный начальник – пожилой мужчина лет под 70. Он напомнил мне старую воблу. Её долго держали на солнце, вот и высохла вся. Да ещё глаза на выкате, большая лысина с остатками волос по краям черепа. Неприятный тип, но с полковником они оказались старыми приятелями. Пожали руки, обнялись. Командир представил нас, а потом сказал:

– Прошу любить и жаловать. Семён Иванович Травченко, ветеран Вьетнамской войны.

Я с удивлением уставился на старика. Какой войны? Вьетнамской? Мне показалось, что Крапов неудачно пошутил. В той войне, насколько мне известно, воевали вьетнамцы с американцами. Ну, и ещё север и юг между собой. Север поддерживали СССР и Китай, юг – США и их союзники. Но чтобы наши там воевали… «Да ну, ерунда какая-то», – подумал я. Но спрашивать из вежливости не стал.

Травченко пожал нам руки, пригласил рассаживаться. Стульев всем не хватило, некоторым (и мне в том числе) пришлось стоять. Местный же поисковик начал рассказывать о том, где нам предстоит работать. Оказалось, мы сейчас в посёлке Степной Городищенского района, и отсюда до центра Волгограда чуть меньше 30 км.

– Летом 1942 года в период Сталинградской битвы немецкое командование свой главный удар на Сталинград направило через Россошинские высоты, – рассказал Семён Иванович. – Это цепь холмов, протянувшаяся на десятки километров от хутора Вертячий до Котлубани. Большей частью по западному берегу Россошки – небольшой речки. В засушливые годы она местами полностью пересыхает. Но если восточный берег пологий, то западный высокий и крутой. С главной точки Россошинских холмов – высоты 137,2 – на многие километры хорошо просматривается приволжская степь. В районе той высоты развернулись самые кровопролитные сражения.

Глава 23

Хоть и говорил глава семьи Дандуковых, что им надо сперва крепко подумать, как жить дальше, и что Лёле, прежде чем на войну рваться, желательно сначала образование получить, сам поступил, как всегда. То есть по-своему. В понедельник после работы, никого не спросив, даже Маняше не сказав ни слова, отправился в Сталинский райвоенкомат, будучи уверен: раз началась война, теперь там нет понятий «часы приёма» или «часы работы». Так и вышло.

Он шел туда решительными широкими шагами, утирая струящийся по лицу пот: в Астрахани в этом году жара началась очень рано, буквально на Первомай. Тогда пышно цвели фруктовые деревья по всему городу, и в воздухе разносился сладкий аромат охваченных белыми, розовыми, голубыми, фиолетовыми облаками деревьев. Эта весна запомнилась людям. О том, какой богатый будет в конце лета урожай, говорили несколько недель подряд.

А уж клубника уродилась! На главном городском рынке Большие Исады, да и на тех, что поменьше, – Татар-базаре, Селенских Исадах, торговцы, не сумевшие продать сладкую ягоду к середине дня, порой просто дарили её случайным прохожим. «Берите, ребятишек порадуете, – говорили они, – а у нас ещё будет, вон так всё растет».

Алексей, хотя ему и не по пути, несколько раз после работы заворачивал в сторону какого-нибудь рынка, чтобы набрать для своих девчонок, как он называл и жену, и обеих дочерей, клубники в бумажный кулёк, который торговцы сворачивали в мгновение ока. Правда, перед этим смотрели, нет ли случайно на фотографиях руководителей страны. Мало ли что? Бережёного Бог бережёт, как говорится.

Тут глаз да глаз нужен. Бывали случаи, когда некоторых граждан тащили в НКВД – серьёзно поинтересоваться, для чего они в газету, где крупно портреты товарища Сталина и других членов Политбюро ЦК ВКП(б) пропечатаны, рыбу заворачивали. В конце 1930-х за такое можно было и присесть лет на пять. Такое случалось. Но потом просто стали штрафы выписывать. Что поделать, если народ необразованный? И сотворяет такое постоянно. Не потому вовсе, что враги народа. Глупость и лень – вот причины. Ну возьми, переверни страницу, посмотри. Так нет, бах туда селёдку, и готово дело!

Так рассуждал Алексей Степанович по дороге в военкомат. Там же оказалась внушительная толпа. Были и молодые парни-призывники 1941 года, а ещё больше – добровольцев, желающих отправиться на фронт. Воодушевление было огромным, редкие типы хотели дома отсидеться. Пришлось выстоять большую очередь, прежде чем оказаться у стола военкома – измученного лейтенанта с темными кругами под глазами. По его изможденному лицу можно было понять: парень уже давно не высыпается.

Но если в райвоенкомат Алексей Степанович шел бравым шагом, то обратно едва плелся, даже кружечку пивка по дороге употребил, поскольку настроение у него было – возьми да выброси. Он подошел к дому, достал платок, насквозь мокрый от пота, провел им по лицу и шее. Извлёк папиросу, дунул в неё, смял бумажный мундштук, прикурил и глубоко затянулся. Посидел, подымил, затем бросил окурок на землю и втоптал в пыль.

Дома его ожидала Маняша. Она волновалась за мужа: обычно после работы он сразу домой, а тут вдруг сильно задержался. Догадалась, куда ходил. Ведь сразу поняла, в воскресенье ещё: если его не призовут, – пойдет сам, добровольно. Не удержишь.

– Ну, как ты, Лёша? – спросила жена, когда глава семьи снял ботинки и расстегнул рубашку, устало повалившись на стул – деревянный, с высокой спинкой. Он в доме был один такой, и все знали: садиться на него может только отец.

– Представляешь, не взяли! – разочарованно сказал Алексей жене.

– Куда не взяли? – удивилась та. Уселась напротив, положив на колени натруженные руки.

– На фронт.

– На фр… так ты… – Маняша раскрыла глаза очень широко. Стала нервно теребить ткань фартуке, покрывающем простенькое платьице, в котором привыкла ходить дома.

– Да, хотел пойти. Написал заявление, хочу, мол, добровольцем на фронт. А они отказали. Вы, мол, Алексей Степанович, здесь пока нужнее. Вы на обувной фабрике трудитесь? Вот. Армии нужны сапоги, ботинки. Всё для фронта, всё для победы, в общем. Да на кой мне сдались ботинки эти, если там… Эх! – он махнул рукой.

Маняша некоторое время сидела молча. Предчувствие её не обмануло. Зная мужа, она догадывалась, что тот попросится на войну. Только не думала, что это случится так быстро. Может, через полгода или год, когда станет понятно, как там дела идут. Оказалось – Алексею это неважно. Он решил пойти уже теперь, по сути, в неизвестность.

– Но зачем же ты… – начала было Маняша.

Глава семьи глянул на неё строго. Женщина отвела глаза.

– Как это зачем? Я в Гражданскую что делал? Ничего. Заболел, и меня списали подчистую. Подумаешь, сыпняком переболел! Да им сотни тысяч болели, и кто выжил, что, всё теперь, никому не надобны? Так не пойдет. Да я… Самому товарищу Ворошилову, наркому обороны, напишу!

Алексей вскочил и стал прохаживаться по комнате. Мысль о том, что с ним поступили несправедливо, не давала покоя.

– Ну, ты уж не огорчайся так сильно, – сказала Маняша. Когда муж уселся, подошла к нему, положила руку на плечо. – У нас же и так вон какая большая армия. Я думаю, скоро погонят немцев обратно.

– Наивная ты у меня, Маняша, – грустно сказал Алексей. – Я тоже такой был. Пока не пообщался с мужиками в военкомате. Говорят, на фронте, – он перешел на шепот, – очень неважные дела. Наши отступают от Северного моря до Черного. Потери, говорят, очень большие, фашисты рвутся к Смоленску, представляешь?

Мария, услышав эти слова, закрыла рот обеими руками, чтобы не сказать «мамочки мои!». Так страшно ей стало. Сердце заколотилось, глаза испуганно смотрели на мужа. Но она сдержалась.

В этот момент в комнату из спальни вышла Валентина.

– Чего вы тут шепчетесь? – спросила она, глядя на тревожные лица родителей.

– Ничего, дочка. Так, за жизнь говорим, – ответил отец. Сообщать старшей дочери о том, что его не взяли на войну, он пока не хотел. Сам же вчера призывал горячку не пороть. А тут, получается, против собственных слов пошёл. Да и не нужно ей лишний раз волноваться, а то еще молоко пропадет – она ведь грудью маленького Вовку кормит. «Да, не успел он на свет появиться, а уже такая выпала судьба», – подумал о внуке Алексей.

Глава 24

– Простите, – прервал я Семёна Ивановича. – Прежде чем вы станете рассказывать о событиях Великой Отечественной, у меня есть вопрос.

Поисковики одновременно повернули ко мне головы. Все, кроме Ольги. Она продолжала что-то с интересом рассматривать на большой карте «Сталинградская битва». Я отметил её упрямство. Надо же, обидчивая какая! Ничего, придёшь в себя. В общем, я и вопрос свой решил задать, чтобы обратить на себя внимание девушки. Мне кажется, удастся с ней помириться. Она все-таки поймет, что я не такой уж и бесполезный в их компании. То есть отряде.

– Слушаю, – сказал Семён Иванович.

– Про вас говорят, вы ветеран Вьетнамской войны. Как это возможно? У вас что, в документах так и написано? Простите, но мне почему-то не верится.

Среди поисковиков послышался глухой ропот. Народу моё поведение очень не понравилось. Крапов нахмурился. А вот Травченко, наоборот, широко улыбнулся.

– Как тебя зовут?

– Константин Гранин.

– Так вот, Константин. Отвечу тебе кратко, поскольку, сам понимаешь, это не основная тема нашей беседы. Во Вьетнамской войне участвовали подразделения Советской Армии. Всё это было, конечно, засекречено, поскольку СССР формально не был стороной конфликта. Я, в частности, был одним из сотрудников того, что называлось Группа советских военных специалистов в Демократической Республике Вьетнам. Чтобы тебе было известно, в период с июля 1965 года по декабрь 1974 года во Вьетнам в качестве советских военспецов было направлено более 6300 генералов и офицеров и свыше 4500 солдат и сержантов срочной службы. Я, в частности, служил в зенитно-ракетных войсках ПВО СССР, помогал вьетнамским товарищам узнавать нашу военную технику. Также участвовал в отражении атак американских самолётов. Более точно, прости, сказать не могу. На большей части этой информации до сих пор гриф «Секретно». И хотя той страны, которой я давал присягу, формально нет, я считаю своим долгом соблюдать её. Все? Или ещё вопросы?

– Спасибо, нет, – ответил я. Стыдно стало. Да что со мной такое! В который раз уже с того момента, как Ольга рассказала мне о поисковом движении, я испытываю это чувство!

Сел и стал слушать, что Травченко дальше начнёт рассказывать.

– Итак, ребята, я расскажу вам основные вехи событий, произошедших на Сталинградской земле восемьдесят лет назад. К 20 августа на участок у села Ново-Алексеевка и хутора Бабуркина вышли подразделения 196-й стрелковой дивизии. Они вышли из тяжелых боёв, которые велись у Дона. Если кто помнит фильм «Они сражались за Родину», – там рассказаны эти события. Отойти нашим бойцам здесь удалось потому, что основной удар немецких войск тогда был нанесён севернее – по участку 87-й и 35-й гвардейской стрелковых дивизий. Сильнее всего тогда досталось хуторам Власовка, Большая и Малая Россошка. У Бабуркина и Ново-Алексеевки бои были менее тяжёлыми, эти хутора меньше пострадали.

23 августа 1942 года 6 армия Паулюса из двух танковых колонн и сплошных колонн мотопехоты прорвала линию фронта на стыке 4-й танковой и 62-й армий и двинулась к Сталинграду. Расчищая путь танкам и пехоте, вражеская авиация наносила удар за ударом по советским войскам, продвигавшимся к Дону или находившимся на оборонительных рубежах. Первыми их встретили 87-я стрелковая и 35-я гвардейская дивизии 62-й армии.

На Россошинском рубеже обе стороны несли большие потери. Особенно тяжело приходилось советской 62-й армии. Практически каждая свежая дивизия, прибывающая на фронт, отправлялась для возобновления сил этого соединения: 87-я, 98-я, 35-я и 298-я стрелковые дивизии, 169-я танковая бригада, 10-я дивизия войск НКВД, курсанты 2-го Орджоникидзевского пехотного полка, курсанты Краснодарского зенитно-пулеметного военного училища, 54-й УР (укрепительный район), отдельные бойцы 33-й Гвардейской стрелковой дивизии.

Этим советским войскам удалось задержать врага на Россошинских высотах на десять дней и ночей, что позволило Сталинградскому фронту выиграть время для того, чтобы подтянуть войска из резерва и эвакуировать население и имущество из районов, оказавшихся под угрозой вторжения немецко-фашистских войск. Эта задача в значительной степени была решена.

Казалось бы: что такого особенного в этом сражении? О нем неизвестно столько, сколько, например, о подвиге Панфиловцев, защищавших Москву. Или героев Брестской крепости. Или курсантов Подольских артиллерийского и пехотного военных училищ. История Великой Отечественной войны изобилует моментами, когда наши воины гибли, прикрывая отступление основных сил. Где-то их было всего несколько человек или несколько сотен. Порой – тысяч. Россошинские бои – тому пример. Всего десять дней, тысячи погибших и раненых. Даже само слово Россошка наверняка прежде большинству из вас было незнакомо. Даже тем, кто увлекается историей. Так?

– Да, верно, – послышалось с разных сторон.

– Вот о чём и разговор, – вздохнул ветеран. – В истории Великой Отечественной встречается название Острогожско-Россошанская наступательная операция. Но это было потом, в январе 1942 года. А пока наша задача с вами, юноши и девушки, – продолжить поиски тех, кто сложил в этих степях свои головы в августе 1942 года, когда тут кровь лилась рекой. Когда тут земля горела и вставала на дыбы, и потому многие населенные пункты остались только на картах, они были стёрты с лица земли. Ново-Алексеевка и Бабуркин – тому примеры. Они существовали до января 1943 года, когда сюда вернулись бои: войска Донского фронта начали операцию «Кольцо».

В маленьком зале, когда Семён Иванович замолчал, повисла тягостная тишина. Мне стало ещё более не по себе.

– Что, Константин, удивлён? По лицу вижу, – сказал Травченко с улыбкой.

– Да, очень, – искренне ответил я. И тут же Ольга бросила на меня заинтересованный взгляд.

– Правда?

– Да.

– Что удивило?

– Оказывается, тут вон что творилось 80 лет назад, а я даже и не знал ничего. Всё говорят: Сталинградская битва, и сразу кажется, будто все события там происходили в городе и немного вокруг него. Оказывается, было совершенно иначе!

Травченко снова тяжело вздохнул. Но потом улыбнулся, встрепенулся:

– Вот поэтому мы и нужны, поисковики! Чтобы ни одно событие той войны не осталось забытым. А главное – чтобы каждое имя было восстановлено. Так, ребята?

– Да! Так! Точно! – послышалось со всех сторон.

Их воодушевление даже меня немного вдохновило. Захотелось прямо сейчас пойти и отыскать кого-нибудь. С этими мыслями я последовал в небольшую столовую. Перед отправкой на поиски нас собирались покормить. Я постарался идти рядом с Ольгой. Она по-прежнему общалась с той девушкой, но почувствовал: лёд между нами начал понемногу таять.

Глава 25

Внук Алексея Степановича появился на свет 20 октября 1940 года. Назвали его Владимиром, – это имя всегда нравилось его матери, Валентине. И вроде бы всё хорошо, ведь рождение малыша всегда счастье, но… Когда Ахшарумовский родильный дом (названный так по улице, на которой находится) огласился первым криком новорождённого, оказался мальчик уже наполовину сиротой.

Его отец, капитан НКВД Константин Андреевич Гранин, буквально за месяц до этого погиб в Охотском море, где в составе специальной команды сопровождал секретный груз. На судно внезапно налетел ураган и вынес прямо на скалы. Это было одно из многих кораблекрушений, которыми печально славятся те далёкие места.

История долгая и драматичная. Два корабля потерпели крушение в бухте Академия: корабль «Вашингтон» в 1855 году и корабль «Натчез» в 1856 году. В 1858 году барк «Раджа», шедший из Нью-Бедфорда, потерпел крушение на северной стороне острова Большой Шантар во время сильного шторма. 30 сентября 1892 года в бухте Абрек во время сильного шквала потерпела крушение паровая шхуна «Наутилус» из Шанхая. А ещё такие происшествия случались вблизи мысов Алевина и Левенштерна, около островов Ионического и Маканруши, в заливе Лужина, в бухте Николая, Пенжинской бухт и многих других местах.

Если бы капитан Гранин знал, куда его отправляют, то не отказался бы в любом случае. Он честно исполнял свой долг и никогда не отказывался даже от самых трудных поручений. А уж в Астрахани, когда он только начинал службу в НКВД, обстановка была непростая. Константина призвали сначала в Красную Армию, когда ему исполнилось 18 лет. Случилось это в 1931 году. Далеко не отправили, проходил срочную здесь же, в Сталинградской области, недалеко от родных мест. Когда вернулся, решил продолжить службу, только уже в органах внутренних дел. За девять лет от рядового милиционера прошёл путь до капитана, и вот приказ: сопровождать секретный груз на Дальнем Востоке.

Гранин в тот день, перед тем как сесть на поезд, обещал вернуться, прощаясь с Валей. Говорил добрые слова, ласково шептал что-то ребёнку в её животе, надеясь на то, что успеет возвратиться до его появления на свет. Ничего из этого не сбылось.

О том, что все погибли, никто не знал долгое время. Сначала считались без вести пропавшими. Но после на берег вынесло останки нескольких человек. Опознали среди них по удостоверению в нагрудном кармане и капитана Гранина. Похоронили их с почестями там же, на берегу, решив по домам не отправлять. Тела, пробывшие в воде несколько дней, не выдержали бы такого путешествия.

Так Валя, пробывшая замужем меньше года, оказалась вдовой в свои 20 лет. И даже не имела возможности поклониться могиле своего супруга. Она не могла оставить сына, чтобы отправиться через всю страну на далёкий берег сурового Охотского моря.

Из служебной квартиры, где она жила вместе с супругом, девушка возвратилась в родительский дом. Нет, никто не собирался её оттуда выгонять, поскольку сослуживцы Константина понимали: Вале теперь очень тяжело придется. Но она уехала оттуда сама. Не захотела занимать жилплощадь, предназначенную для семей комсостава. Она же теперь к ним не принадлежала.

Стоило Валентине вернуться домой, как к ней стали часто захаживать сёстры погибшего мужа. Он был из многодетной семьи, что жила в селе Икряное к югу от города. Там большая часть местных жителей были потомственными рыбаками, но братья Гранины, Константин и Николай, решили пойти своим путем. Первый после армии подался в НКВД, второй решил стать инженером, поступил в ПТУ. В Икряном остались шесть сестёр, одна другой меньше.

Узнав о гибели старшего брата, они начали навещать Валю. То одна приедет на Вовку посмотреть и гостинцев ему привезти, то другая. То третья, то… Словом, меньше чем за полгода все перебывали. Некоторые по нескольку раз. Дандуковы только удивлялись. Пока Константин был жив, его сестры были редкими гостями в их доме, а теперь зачастили. «Не к добру это», – качала головой Маняша. Но муж Алексей в это не верил. Он считал, что Граниным просто жалко Валю и наполовину осиротевшего Володю.

Сёстры Константина сначала ничем себя не проявляли. Просто говорили о жизни за чашкой чая или рюмочкой наливки. Делились новостями из сельской жизни, слушали городские вести. Но потом вдруг как-то исподволь, словно вскользь, начали говорить с Валей на тему того, что ей очень трудно одной. И как-то раз одна из сестёр предложила отдать им маленького Вовку на воспитание. Ты, мол, одна осталась, тяжело тебе, а мы малыша выходим, выкормим, в люди выведем, у нас, Граниных, семья вон какая большая.

Валя поначалу вежливо просила не вмешиваться. Говорила, что глупости это – как она своего ребенка чужим отдаст? Сёстры спорили с ней: мы не чужие, мы – тётки родные. А ты, мол, приезжай, когда захочешь, в любое время, мы тебе всегда будем очень рады, ты нам не чужая теперь. Так бы терпела Валя, но уродилась она гордой, только умела до поры до времени прятать эту черту своего характера.

И вот однажды ощетинилась, как кошка, у которой решили котёнка отнять. Взяла, да и прямым текстом, не выбирая выражений, послала этих «назойливых баб», как она сказала, подальше. Три сестры, которые в тот неудачный для них день заявились делегацией, поджав губы, ретировались. Не стали ругаться в ответ, шуметь да кричать. Решили, видимо, что Валя остынет, одумается, да и сделает по-ихнему.

Через некоторое время они снова появились у домика на улице Морозова. Теперь вчетвером. Может, взяли бы и родителей с собой, да тех на свете уже не было лет пять: от тифа померли. Когда сёстры Гранины оказались во дворе, к ним вышел Алексей. Строго посмотрел и сказал:

– Значит, так, бабоньки. Я вашу заботу уважаю. Родне помогать – дело святое. И если хотите помогать Вале с ребенком – пожалуйста. Хотите видеть Вовку – милости прошу, хоть каждый день приходите. Но еще раз услышу «отдайте мальчика нам», выкину за ворота, не обессудьте.

– Зря вы так, Алексей Степанович, – сказала одна из сестер (поскольку их было много, да похожие одна на другую, Дандуков их по именам не сумел запомнить). После этого они снова, как в предыдущий раз, развернулись и ушли молча.

С тех пор сёстры Константина ходить перестали. Почему-то жизнь Вовки им была больше неинтересна. Может, Алексея испугались? Так ведь он же не с топором на них бросался. Просто сказал своё веское мужское слово. Видимо, крепко на них подействовало. Ну, а младший брат, Николай, тот и вовсе ни разу не пришел в гости после гибели Константина. Никто не знает, почему так.

Глава 26

После столовой нас снова усадили в машину, и огромный «КРАЗ», переваливаясь на ухабах, словно большой корабль покачиваясь на волнах, повёз нас в степь. Насколько я понял из разговоров ребят, где-то там, на бескрайних просторах, шли тяжелые бои, от которых остались следы далекого прошлого. Есть участок, где прежде не работали поисковики, вот нам и предстоит им заниматься.

Пока мы ехали, я всё понять не мог: что за следы такие? Сгоревшие здания? Но за восемьдесят лет они давно должны были исчезнуть. Может быть, каменные руины? Да, скорее всего. Только сколько ни ехали, а ничего подобного я не видел. Даже сомневаться начал: может, водитель дорогу потерял? Зря Семён Иванович с нами не поехал. Видимо, заплутали.

Но когда проезжали мимо небольшого холмика с плоской вершиной, высотой всего-то метров пять, кто-то ткнул пальцем в окно: «Смотрите!» Все быстро перебрались на его сторону и начали глазеть. Я поддался всеобщему интересу, глянул, а там… какие-то кирпичи валяются среди пожухлой травы. Ну, а где приметы войны? Спрашивать об этом во всеуслышание не решился. Меня тут и так воспринимают, как чужака. Не хватало усугублять отношение. Ещё отправят домой за свой счет, как обратно-то ехать? Дороги не знаю, а от Волгограда забрались далеко.

Потому подошёл к Толе с Денисом и спросил, что такого все увидели.

– Это фундаменты – всё, что осталось от хутора Бабуркин, – ответил Толя. – Вон, а теперь туда посмотри!

Он показал рукой, но я ничего не заметил снова.

– Неужели не видишь?

Отрицательно мотаю головой. Уже начинает раздражать этот «тайный язык». Словно в волшебную реальность попал, вокруг одни маги. Они видят такое, что недоступно мне. У них, видите ли, особенный взгляд. Поделитесь уже волшебством, сколько можно?!

– Вон те ямы, как ты думаешь, что это? – спросил Денис.

– Откуда мне знать. Может, котлован рыли. Дом хотели построить или молочную ферму.

Парни переглянулись и улыбнулись.

– Нет, Костя. Всё намного серьёзнее. Это воронки от авиабомб.

– Да ладно… – ахнул я.

Никогда прежде не видел их и уж тем более не мог представить, что они такие громадные. Метров по десять в диаметре!

– А теперь представь, какими они были сразу после взрыва. Ведь за 80 лет их больше чем наполовину землёй присыпало, – задумчиво сказал Толя.

– Хуже всего другое, – поддержал Денис. – Подумай, какова была сила взрыва.

Я представил. Стало страшно. Когда в кино взрывы показывают, это выглядит не так впечатляюще. Помню, смотрел запись из Бейрута, где в порту рванули почти три тысячи тонн аммиачной селитры. Так там взрывная волна была такой силы, что несколько кварталов сравняла с землей за считанные секунды. Были дома, а стала равнина. А здесь…

– Теперь представь, – мрачно добавил Денис, – что ты сидишь в окопе, и на тебя не одна бомба упала, а несколько. Да ещё снаряды: артиллерийские, танковые. Да ещё из стрелкового оружия свинцовым ливнем.

Парень замолчал, и мне тоже добавить к этому было нечего. А вскоре и не до того стало. Машина остановилась, мы высыпали наружу. Крапов приказал построиться. Мне сначала показалось это неправильным: чего он командует нами, словно мы в армии? Но поддался общему настроению. В самом деле, если мы бойцы отряда, то и дисциплина должна быть соответственная. Свои гражданские взгляды я решил временно отодвинуть подальше. Иначе никогда не найду больше с Ольгой общего языка.

Полковник объяснил, каковы наши задачи. Распорядок дня, где будем питаться и всё такое. Но прежде предстояло установить палатки, в которых будем жить. Это для меня оказалось ещё одним неожиданным открытием. Думал, приедем в обжитое место. Посёлок какой-нибудь. Не в чистом же поле ночевать! Выяснилось: именно так и будет. Ну, приехали! Такого опыта у меня ещё не было. Это мои родители, судя по их рассказам, в студенческие годы ездили в колхоз помидоры с арбузами собирать. Жили в палаточном городке. Романтика! Костры по вечерам, песни под гитару. Никогда не понимал, в чем прикол. Днём жара, ночью холодно, спать на земле, а ещё комары?!

Теперь предстояло мне ощутить всё то же самое. Да, угораздило по полной программе. Я осмотрелся вокруг. Ну, и где тут палатки взять? А спать придётся прямо на брезенте, что ли? Даже немного тоскливо стало. Видимо, мне одному. Остальные с воодушевлением принялись готовить площадку для лагеря. Срубали и выдергивали траву, относили подальше. Потом снесли в одно место все вещи, получилась такая гора рюкзаков и сумок. «Туристы, блин», – поворчал я, но делать нечего. Присоединился к остальным.

Возились мы долго. Площадка получилась метров триста квадратных. Убрали с неё растительность, разбили на квадраты. Потом прибыла ещё одна машина – тентованный грузовик. С неё выгрузили здоровенный тюк. Я думал, туристические палатки внутри. Какое там! Оказалась одна, военная. «Это УСБ-56, – пояснил Толя. – Вместимость на армейских одноярусных кроватях не менее 20 человек. Все поместимся». При этом вид у него был такой радостный, словно подарок сделали.

«Ну, хотя бы более-менее уютно будет», – подумал я и стал помогать остальным устанавливать брезентовое сооружение. Возиться пришлось до самого вечера. Не думал, что палатка такая огромная. Ширина больше шести, а длина свыше девяти метров. Но зато, когда установили её, у нас появилась крыша над головой. Правда, теперь требовалось другое: ужасно хотелось принять душ. Взмокли все. И если питьевая вода у нас была во флягах, пусть и тёплая, то ополоснуться – это стало мечтой.

К счастью, и об этом организаторы позаботились. Когда палатка была закончена, подъехала водовозка. Я думал, пополнит наши запасы и уедет. Но нет, осталась. Водитель присоединился к нашему отряду. К ужину, который приготовили наши девушки, мы смогли привести себя в порядок. Забавно было, конечно, принимать душ из шланга, стоя на брезенте в степи. Романтика, блин! Но я испытал огромное удовольствие. Такого в ванной не получишь. А тут… Красота! Свежий воздух, ветерок дует, пахнет травами, и ты стоишь в одних плавках под струями воды и чувствуешь, как будто легче становишься.

Потом был наш первый ужин. Девушки постарались, но без особых разносолов, конечно. Тут все-таки жара, а холодильника поблизости не наблюдается. Потому всё, что приготовили, – гречневую кашу с тушёнкой, свежие овощи и хлеб, – пришлось съесть. Ну, помидорчики-огурчики ещё остались, конечно. На другой раз пойдут. И вот, когда все были сытые и довольные, хотя и очень уставшие, настала пора задушевных разговоров.

Бойцы развели костёр в особом месте, – для него выкопали небольшую яму, чтобы не вызвать степной пожар, – уселись все кружком, и давай общаться. Рассказывали, кто откуда приехал, чем занимается по жизни. Мне тоже пришлось о себе немного поведать. Постарался сделать это очень коротко. Я же тут оказался один «офисный планктон». А ребята в основном люди с рабочими профессиями. Для них такие, как я, – нечто вроде «белой кости». Типа из другой касты, как в Индии, что ли. Потому постарался не выпендриваться, быть как все.

Глава 27

Капитан НКВД Константин Гранин заприметил Валю Дандукову на Первомайской демонстрации, когда она с подружками стояла на улице имени товарища Ворошилова в ожидании, когда тронется праздничная колонна трудящихся. В руках девушки поблескивал влажными цветками букетик белой сирени, которым она игриво помахивала в воздухе. На ней было ситцевое платье с широкой юбкой, белые босоножки с такого же цвета носочками.

На голове – модная в то время стрижка, когда волосы завивались в пышные валики, которые укладывались на темени и макушке. Волосы на затылке также скручивали или оставляли распущенными, создавая спиральные завитки. Лоб у незнакомки был открыт, и офицера поразило, насколько ровная и гладкая на нём кожа. Да и всё лицо девушки показалось ему невероятно красивым, – она выглядела, словно актриса из кино.

«На кого же похожа? – думал Константин, тайком любуясь красавицей. – Точно! На Валентину Серову». Как раз недавно, буквально год назад вышел фильм «Девушка с характером», где актриса сыграла главную роль. Картина Гранину понравилась, хотя фильмы с Любовью Орловой ему нравились больше. Серова всё-таки выглядела слишком… буржуазно, что ли. Уж очень красива даже по меркам советского кинематографа. Но уж никак не ожидал молодой милиционер повстречать на улице Астрахани очень похожую на кинозвезду девушку.

В тот день, 1 мая 1939 года, Валя была абсолютно счастлива. Год назад окончила школу-десятилетку, поступила в местный педагогический институт, собираясь в будущем стать учителем начальных классов. Ей всегда нравилось возиться с малышами, потому она даже в пионерском лагере работала летом вожатой. Очень хотела в этом году снова поехать туда, чтобы, – кто знает? – возглавить пионерскую дружину. Но больше её тянуло в те красивые места, потому как там была чудесная природа – лагерь находился меньше чем в 40 километрах от Астрахани, на берегу не такой широкой, но тоже довольно крупной реки – Кизань. Купание и рыбалка там притягивали к себе многих астраханцев. Валя не была исключением, но лишь в пионерлагере смогла в полной мере испытать все прелести жизни среди природы. Для неё, городской жительницы, там многое было в новинку и радовало.

Теперь она стояла в окружении подружек-однокурсниц, весело болтая о том, что будут делать после демонстрации. Вариантов было два: прогуляться по набережной Волги или отправиться к кому-нибудь на дачу, чтобы там, на лоне расцветающей природы, устроить пикник. Многие так делали, и потому город в этот день окутывали ароматные дымы. Особенно густо они тянулись по кварталам, прилегающим к Большим Исадам и Татар-Базару – здесь в окрестностях издавна селились торговые люди. В основном, выходцы с Кавказа и Средней Азии, для которых жареное мясо – неотъемлемая часть рациона.

Капитан НКВД Константин Гранин в этот день об отдыхе мог только мечтать, поскольку стоял в оцеплении. Вообще-то он работал в управлении внутренних дел, был опытным, несмотря на молодость (ему исполнилось недавно 26 лет) оперативником, и потому, казалось бы, при чем тут он и оцепление? Можно подумать, у людей его квалификации других забот нет.

Но ничего не поделаешь. На утреннем разводе был получен приказ, впрочем традиционный для 1 мая, – задействовать весь личный состав на охране общественного порядка. Хотя все и так знали: граждане сознательные, а если кто и станет буянить, так лишь перебравшие в честь праздника. Таким обычно хватало нескольких резких слов, чтобы в чувство привести. Лишь самые взбалмошные отправлялись в милицию – проспаться и получить штраф. Сутки в камере предварительного заключения для многих становились хорошим воспитательным моментом. Попробуй, посиди в каменном мешке, когда на улице началась жара! А у тебя страшная жажда с похмелья и страшно голова болит. Многим одного раза хватало. Хотя бывали редкие исключения.

Потому и Гранину пришлось прийти рано утром на центральную улицу города, тянущуюся мимо стены древнего кремля и расположенного вдоль нее центрального стадиона. Много лет спустя это место превратят в большую ухоженную площадь. Разобьют фонтаны и клумбы, высадят декоративные деревья – дубы, клёны и липы, а ещё много розовых кустов. Установят посередине памятник вождю мирового пролетариата – Владимиру Ильичу Ленину, и после станут дважды год устанавливать возле него трибуны, чтобы лучшие люди региона приветствовали колонны трудящихся.

Но всё это будет потом, а пока здесь всё совсем иначе. Не слишком много растительности, стадион и пустырь напротив него, дальше низкие старые домишки до самого канала имени 1 мая. На улице Ворошилова, увидев Валю, самую красивую и высокую из всех девушек, что встречались ему на пути сюда, Константин осознал вдруг, что влюбился с первого взгляда. Загвоздка была в том, что, глядя на неё восхищёнными глазами, капитан впервые в жизни растерялся. Ему захотелось подойти к ней и познакомиться. Только ведь он при исполнении!

Промучившись несколько минут и понимая, что если не решится на первый шаг сам, то упустит девушку навсегда (он ведь не знал, кто она и откуда), Гранин собрал волю в кулак и решительным шагом подошел к студенткам. Вскинул руку к козырьку фуражки и отрекомендовался:

– Здравствуйте. Капитан НКВД Гранин. Предъявите ваши документы.

Девушки испуганно замерли, глядя на молодого высокого капитана. Все, кроме Вали, которая заинтересованно посмотрела на офицера. Он был в новенькой, отутюженной белой форме, в сверкающих на солнце хромовых сапогах, с портупеей и кобурой на правом боку, из которой виднелась потёртая рукоять нагана.

– Доброе утро, товарищ милиционер. Нам всем предъявить, или только мне одной? – невозмутимо спросила Валя.

– Всем, – ответил, секунду подумав, Гранин.

– А у меня нет с собой документа, удостоверяющего личность, – улыбнулась незнакомка, похожая на актрису. – Прикажете пройти с вами в отделение для выяснения личности?

Она говорила это не просто смело, а даже дерзко. Так, что подруги воззрились на неё испуганно. С ума, что ли, сошла? Так разговаривать с человеком из органов! Но неожиданным оказалось другое: капитан, до этого решительный в своем праве останавливать и проверять кого угодно, вдруг немного оробел. Сам не предполагал подобного поворота событий.

– Ну, зачем же сразу в отделение, – сказал он, отведя глаза. – Вы можете просто хотя бы сказать, как вас зовут.

– Валентина Алексеевна Дандукова, студентка первого курса педагогического института, факультет начального образования. Живу на улице Морозова, дом номер 28. Ещё вопросы будут, товарищ капитан?

– Нет, – окончательно растерявшись, ответил Константин. Но тут же внутренне собрался и, оглядев остальных, потребовал. – Ваши документы, гражданки.

Студентки стали копаться в сумочках, доставая паспорта, протягивать милиционеру. Тот неспешно брал по одному, раскрывал, сверял фото и личность, возвращал. Когда проверка была завершена, снова вступила Валя.

– В таком случае мы пойдем? – улыбнулась она. – Иначе от своей колонны отстанем.

– Да, идите. С праздником, гражданки.

– Пошли, девочки, товарищ капитан разрешил, – весело сказала Валя, и они упорхнули куда-то, весело щебеча. Вдалеке одна из девушек оглянулась, что-то сказала другим, и все весело рассмеялись. Гранин остался на месте, ощущая себя полнейшим лопухом. «Познакомился, значит, с красивой девушкой. Вот дурак-то!» – укорял он себя. И, с досадой выругавшись шепотом, развернулся и пошел вдоль колонны, – выполнять прямые обязанности.

Глава 28

Ночь, проведённая в голой степи, оказалась далеко не такой приятной, как сон в собственной постели. Жара хотя и спала, но всё ещё была достаточно сильна. По крайней мере, первый пару часов. На смену ей за полночь стал приходить холод. И если раньше я лежал на выданном спальнике, то потом забрался внутрь, застегнулся и постарался согреться. Ничего себе приключения!

Вот уж не думал, что на открытом воздухе, посреди степи, когда днем столбик термометра уверенно рвётся вверх, можно сначала измучиться от пекла, а ночью начать мёрзнуть. При том, что одеяла нам не выдавали! Потому часам к шести утра, когда нас принялись будить, я даже немного закоченел. Но стоило выбраться из спальника, как тело охватил настоящий зимний холод.

– Что трясёшься? – с улыбкой спросил Толя. – Замёрз, что ли?

– Блин, тут такой дубак! – ответил я, мелко дрожа. – Как это может быть? Лето же!

– Сразу видно, что ты городской, – усмехнулся парень. Сам он был в одних сатиновых трусах и, кажется, низкой температуры не ощущал совсем. Спокойно взял полотенце, зубную щётку с пастой и пошёл умываться, шлёпая резиновыми тапками. Я быстренько натянул джинсы с футболкой и последовал за остальными. Надо ли говорить, что вода в машине тоже показалась мне ледяной?! Быстренько приведя себя в порядок, я посмотрел в сторону и увидел Ольгу. Она стояла на краю площадки и смотрела, как над горизонтом медленно поднимается алая заря. Лицо девушки было освещено: розовые лучи ласкали её кожу, ещё не собираясь его опаливать. Это будет потом, когда светило окончательно войдет в дневные права. Но пока было романтично, я невольно залюбовался.

– Хватит уже пялиться, – по-дружески шлёпнул меня по плечу Денис. – Пошли завтракать.

– Зачем нас разбудили в такую рань? – я глянул на часы и удивился. Оказывается, только половина шестого! Значит, побудка была в пять.

– А ты собираешься работать в самый разгар дня? – спросил новый знакомый. – Поверь, тут примерно к одиннадцати часам такое пекло, что мама не горюй.

Потом был завтрак, и я с удовольствием, – проснулся зверский аппетит на свежем воздухе! – полакомился бутербродами с колбасой и свежими овощами. Какое всё, оказывается, вкусное, когда ешь на природе! У меня настроение даже поднялось. Согрелся горячим чаем, захотелось чем-нибудь заняться. Но после еды пришлось слушать инструктаж.

Перед нами выступил представитель МЧС. Майор приехал на «козелке» с двумя сотрудниками. Представился заместителем начальника районного управления. Сказал, что нам, прежде чем выйдем на коп, надо кое-что узнать. Очень важное. Потом рассказывал о видах боеприпасов, как их опознавать и что делать, если нашёл. Если кратко, то ничего. Сомневаешься? Зови старшего. Увидел что-то напоминающее, пусть даже отдалённо, мину или снаряд? Зови командира. Сам ничего не делай. Малейшее движение может привести к взрыву.

– А если я ошибусь, и это будет просто ржавая железка? – спросил я, чем вызвал смех остальных.

– Вопрос правильный, по существу, – сказал майор, и остальные замолчали. – Вы здесь впервые, правильно? – спросил он.

– Так точно, – ответил я зачем-то на военный манер.

– Если вы обнаружите нечто такое, что потом окажется безвредным, значит, вам повезло, – сказал спасатель. – Здесь лучше ошибиться, чем пострадать.

– Лучше беребздеть, чем недобздеть, да? – пошутил я.

– Верно, – согласился майор, но без улыбки.

После инструктажа мы снова забрались в машину и поехали. Хорошо, недалеко на этот раз забрались, всего пару километров проехали. Когда остановились, я заметил неподалеку какие-то промоины в земле. Напоминало, словно кто-то водой заливал степь, неглубокий след остался.

– Это окопы, – сказал Денис, вставая рядом.

– Наши или немецкие?

Парень глянул на меня и усмехнулся горько.

– Наши, конечно. Немцы же наступали. Забыл? Им недосуг было оборонительные сооружения строить. Пёрли вперёд, сжигая всё на своём пути, – лицо Дениса при этих словах стало мрачным. Мне показалось, что для него события Великой Отечественной – что-то личное. Спросил об этом. Раз уж вместе предстоит провести несколько дней, надо бы узнать человека получше. Тем более наши койки в палатке рядом, да и вообще он производит впечатление нормального парня. То есть с которым можно общаться, а не строить из себя не пойми кого. Я привык, что на работе многие так делают. Приходится соответствовать, чтобы не казаться белой вороной.

– Мой прадед воевал в этих местах, – сказал Денис. – Добровольцем пошёл, хотя бронь имел. Мог дома остаться. В артиллерии служил. Где-то тут и погиб. Прабабушке сообщили, что пропал без вести. Она потом подавала запросы, искала. Сказали – участвовал в Сталинградской битве в самом начале. Август 1942 года, и всё. Больше никаких сведений. То ли секретно, то ли сами не знают. Может, повезёт, и я его найду.

Я ничего не стал говорить. Типа «обязательно найдешь» или «у тебя получится». Глупо будет. Сам-то не понимаю в поисковом деле почти ничего. Полученной информации хватит, чтобы понять: тут шли кровопролитные бои. Но детали… Кто его знает? Помолчали, а потом я спросил:

– Ну что, когда трактор приедет?

Денис медленно повернул ко мне голову, нахмурился:

– Зачем?

– Как это? Копать, конечно.

– Костя, ты серьёзно или прикалываешься?

– Серьёзно, а что?

Денис недовольно покачал головой.

– Запомни раз и навсегда: коп – это только руками. Никакой техники. Она используется только в особых случаях. Когда надо из болота или со дна реки достать, например, танк или самолёт. Наша работа сродни археологии. Очень тонкая и детальная. Ничего нельзя пропускать, ни одной мелочи.

– Потому что каждая может помочь опознать воина? – спросил я, постаравшись сгладить возникшее между нами напряжение.

– Да, – ответил Денис.

– Можно, я с тобой буду рядом? – спросил я, впрочем не понадеявшись на согласие. Тут многие считают, что меня не стоило брать, как они говорят, «на коп». Но Денис согласился. Без особой, впрочем, радости. Хорошо, не отказал. Я взял лопату и поплёлся следом за ним. В это время, пока мы общались, Крапов обозначил границы участка, где отряду предстояло действовать. Потом разбили его на сектора, и мы с Денисом в паре стали работать.

Ну, как работать? Копать. Осторожно снимать верхний слой земли, пытаясь обнаружить что-нибудь или кого-нибудь. Я, чтобы не накосячить, смотрел, как действует Денис. Осторожно, аккуратно. Солнце между тем уже поднялось из-за горизонта. Стало припекать. Я оглянулся, стараясь отыскать Ольгу. Её не было. Вздохнул. Жаль, не увидимся до вечера, наверное. Ладно, не ради неё сюда приехал, в конце концов. Или все-таки ради неё? Пока сам не знаю.

Глава 29

Но вся беда и радость одновременно были в том для капитана, что дерзкая девушка глубоко запала ему в сердце. Никто прежде так с ним не разговаривал. Он привык к тому, что люди, видя его форму, начинали робеть и морально «проседали». Не делали так разве что некоторые преступники, но с ними Валентину сравнивать было глупо. Она же показалась Константину в тот момент, когда заговорила с ним, неким… лучиком света среди и без того солнечного дня.

Конечно, Константину и раньше нравились девушки, но дожив до своих 26 лет, он умудрился ни разу всерьез не влюбиться. Да и некогда было: сначала школа, которую он окончил с отличием, затем служба в армии, после – училище НКВД, служба. Но теперь капитану предстояло решить головоломку: он очень захотел снова увидеть Валентину, только не знал, как это сделать. Нельзя же просто заявиться к ней домой? Если придёт просто так, то её семья переполошится.

Он видел такое много раз. Стоило на пороге появиться человеку в форме НКВД, как в доме все бледнели и начинали трястись. У многих ещё были свежи в памяти события 1937 года, когда порой забирали просто по доносу. Некоторые потом возвращались, другим повезло гораздо меньше. Теперь ситуация изменилась, у органов новое руководство.

Стал капитан думать и гадать, как быть, пока не решился. Надел свой единственный гражданский костюм и вечером в воскресенье, ровно через неделю, купив по дороге на Татар-базаре большой букет пионов, явился по указанному Валентиной адресу. Зашел в ворота, постучал в двери дома. Навстречу вышла симпатичная опрятная женщина средних лет.

– Добрый день. Вам кого? – спросила офицера, вытирая руки о маленькое полотенце.

– Здравствуйте, – кивнул Константин. – Мне нужна Валентина Дандукова. Она здесь проживает?

– Да, здесь. А вы кем ей приходитесь?

– Меня зовут Константин Гранин. Я…

– …Вы друг Вали?

– Нет, но надеюсь им стать, – сказал капитан и прикусил язык. Громкое заявление. Может, не стоит действовать так напористо? Люди могут подумать, что он навязывается. Не хотелось бы.

Женщина, впрочем, лишь улыбнулась в ответ.

– Что ж, посмотрим, – сказала она загадочно. – Кстати, меня Марией зовут. Марией Матвеевной. Я мама Валентины.

– Очень приятно, – кивнул Константин.

– Сейчас Валю позову.

Женщина ушла, Гранин остался стоять. Через несколько минут на крыльцо выпорхнула Валя. Её волосы были спрятаны под косынку, она была босая, в простеньком домашнем платьице. Глядя на неё, Константин испытал новый прилив любовного чувства. Девушка показалась ему такой милой, домашней, нежной. Правда, увидев его, она задорно улыбнулась:

– Кого я вижу! Товарищ капитан! Какими судьбами вас занесло в наш улус?

– Добрый день, Валентина, – серьезно ответил Константин. – Я хочу пригласить вас на свидание. И это вам, – он протянул девушке букет. Та протянула руки, аккуратно взяла его, чтобы пышные цветы не осыпались лепестками. Приблизила лицо к бутонам и глубоко вдохнула аромат.

– Откуда вы знаете, что я люблю пионы? – спросила она.

– У меня работа такая – всё знать, – отшутился Гранин. – Так вы примете мое приглашение?

– Хорошо, – ослепительно улыбнулась Валя. – Когда увидимся?

– Завтра, приглашаю вас в парк Аркадия. Там будет концерт – играет оркестр НКВД.

– Коллеги ваши, значит. Что ж, послушаем, как выступают наши доблестные милиционеры. Я согласна! Во сколько?

– Я заеду за вами в пять.

– Хорошо! До свидания, товарищ капитан!

Валя, снова ослепительно улыбнувшись, ушла в дом. Гранин пробежал по её ладной фигурке прощальным взглядом. Ах, как же хороша! Но нужно было возвращаться. Пока он шёл по городу, то расстегнул пиджак и ослабил галстук. До сих пор понять не мог: правильно оделся или нет? Вообще-то было очень жарко. Через десять минут пиджак уже висел у офицера на согнутой руке, а рукава рубашки он закатал и галстук убрал в карман. Хоть и середина мая приближается, но уже довольно жарко.

«Чего это я так разволновался? – думал Константин, шагая по улицам Астрахани. – Подумаешь, с девушкой пообщался. Ты ж офицер, соберись!» И вроде получалось, да не слишком. Не шла Валя из головы. Всю дорогу вспоминал её глаза, улыбку, светлый локон волос, торчащий из-под косынки, босые ноги. «Неужели влюбился?» – задал себе Гранин вопрос, на который ответа пока не было.

На следующий день, без десяти минут пять, Константин снова был на улице Морозова. Только на сей раз в рубашке с коротким рукавом. Наряжаться, как вчера, не стал. Показалось глупым. В нервном ожидании стал прохаживаться взад-вперед, пока наконец не услышал:

– Я в вашем распоряжении, товарищ капитан!

Константин обернулся и обмер. Валя выглядела точно так же, как там, на первомайской демонстрации. Тоненькая, высокая, красивая, со своей артистической прической, которая очень ей шла. Она смотрела на капитана большими карими глазами, опушенными длинными ресницами.

– Ну что же вы оробели, товарищ капитан? – спросила она с явной иронией.

– Пройдем… пойдемте, то есть, – сказал офицер.

Он подошел к девушке и хотел было протянуть ей руку, но… снова не решился. Так и пошли до сада Аркадия, главной достопримечательностью которого был старинный деревянный театр – уникальное сооружение, красивое настолько, что даже советская власть не решилась его уничтожить. Хотя в 1920-х были предложения. Мол, театр – памятник буржуазного искусства! Им отвечали умные головы: нет в нём ничего буржуйского, он выполнен руками трудового народа!

То была чистая правда. Хотя начиналось всё на деньги одного очень богатого по меркам Астрахани человека. В середине 1880-х годов в саду «Аркадия», принадлежавшему купцу К.А. Поляковичу, был устроен небольшой деревянный театр, открытая сцена для хора, ресторан с курительным салоном. В 1889 году постройки уничтожил пожар. Но, как говорится, свято место пусто не бывает. Потому в 1892 году построили новый Летний театр по проекту архитектора Шкателова. Всего два года он простоял, а потом его постигла та же печальная судьба.

Но купец Полякович на этом не остановился. Специально отправил своих сыновей в Вятку, чтобы там разыскать лучших мастеров резного деревянного орнамента. Заказ был выполнен, деревянные «кружева» на баржах доставили в Астрахань. На этот раз купец размахнулся широко. Новый Летний театр был рассчитан на 1200 мест. Внутри, кроме партера, располагались два яруса лож и галёрка.

В подобном же стиле русского деревянного зодчества были выстроены входные ворота в Сад. Заново выстроены Клуб Общественного собрания, открытая эстрада, музыкальная раковина и два ресторана-вокзала, то есть увеселительные заведения с музыкой и танцами. Театр своей красотой стал вскоре известен на всю Россию. Здесь начинал свою творческую деятельность Фёдор Шаляпин, приезжая на гастроли.

В 1918 году парк национализировали. Но по-прежнему все важнейшие мероприятия, начиная с весны и заканчивая ранней осенью, проводились в саду Аркадия, здание театра использовали для заседаний. Правда, теперь его называли иначе – Летний сад имени Карла Маркса. Или, как астраханцы его ласково прозвали, «Карлуша». Потом стал он парком и был передан Народному комиссариату земледелия и народного образования.

Всё это Константин рассказывал Вале, пока они шли, и девушка слушала с большим интересом.

– Кто такой Аркадий? – спросила она. – Сад Аркадия. В честь кого назвали?

Гранин улыбнулся.

– Это не человек, не исторический деятель. В древности так называлась концепция недостижимой гармонии человека и природы. А ещё так называется историческая область Древней Греции.

– Большие познания в истории для человека из органов, – улыбнулась Валя.

– Вы просто недостаточно меня знаете, – ответил Гранин.

Они шли дальше, овеянные ароматами цветущих акаций.

Глава 30

Мне выдали лопату. Самую обыкновенную, но не с узким носиком, а тупым.

– Что мне с этим делать? – спросил я разочарованно. – Как копать-то?

– Твоя задача, – пояснил Денис, – землю отбрасывать. Копать буду я, и то лишь верхний слой почвы. Это примерно полметра. Дальше нельзя механическим способом. Только вручную.

– Как это? Прямо руками, что ли?

– Увидишь, – ответил мой напарник. Судя по выражению лица, я немного его уже достал. Потому пришлось взяться за инструмент и начать работу. Довольно скоро понял, почему у большинства ребят руки одеты в перчатки. Такие, с пальцами, покрытыми резиновыми вставками. Мне сначала показалось, это для прикола. Смотрите мол, какая красота. Забавно даже. У всех разноцветные, у девушек даже с цветочками. Но это пока сам не начал грунт отбрасывать. Через полчаса кожа на ладонях стала гореть огнём, потом появились первые мозоли.

«Почему сам перчатки не купил, идиот?!» – злился на себя, стараясь взять лопату так, чтобы натруженные ладони не слишком сильно болели. Какое там! Они теперь горели огнём. Я даже полил их из фляги. Думал, полегче станет. Ни фига подобного. Кожа покрылась волдырями, каждое прикосновение к черенку давалось с болью. Но я сжал зубы и продолжал стараться. Хотелось показать Денису, что я не бесплатное и бесполезное приложение.

Украдкой посматривал на него. Молодец! Жилистый, крепкий. Действует аккуратно, осторожно даже. Берет лопату, погружает на пол-штыка в землю. Потом ставит ногу, наклоняет инструмент. Смотрит внимательно: нет ли чего? Лишь потом кидает в сторону, а там уже я на подхвате. Долго, муторно. Да ещё руки болят. Я через час примерно выхлебал всю воду из своей фляжки, наполнил новую.

– Слишком много пьёшь, – сказал Денис, сделав паузу.

– Так ведь жара!

– Надо понемногу. Маленькими глоточками. Иначе пользы никакой. Всё, что вливается, тут же потом выходит. Заметил?

Я посмотрел на себя. Верно. Футболка, хоть выжимай. Только некогда. Что толку? Всё равно через пять минут насквозь мокрая будет. Потом высохнет немного на жаре, а после опять промокнет. Бред какой-то! Спорить с Денисом не стал. Принялся понемножечку отпивать. Помогло ведь! «Классный лайфхак, – подумал я. – Надо бы запомнить». После этого работа моя потекла чуть полегче. Только руки болели по-прежнему сильно.

Вдруг Денис остановился. Я услышал, как его лопата обо что-то глухо ударилась. Напарник отложил инструмент, встал на колени. Взял маленький совок и начал осторожно откапывать какой-то предмет. Я стоял рядом и наблюдал с интересом. Ощущение было забавное: вдруг он клад нашёл? Или целый пистолет? Немецкий, скажем. Как их там? Вальтер, что ли. Парабеллум ли. В любом случае, если продать, можно выручить хорошие деньги.

– Ну, что увидел? – спросил я, когда Денис почти откопал некую вещь.

Он не ответил, а через пару минут осторожно вытащил из земли железяку. Я смотрел на неё во все глаза, но понять не мог: что за фигня такая? Об этом напарника и спросил.

– Не фигня, а сошка.

– Чего?

– Нога от миномёта, если проще. Опора для стрельбы, так понятнее?

Я имею самое приблизительное представление о том, как миномёт-то выглядит. В кино видел мельком, и всё. Нас, правда, в школе водили в Музей боевой славы. Это на улице, которую переименовали не так давно. Раньше была имени революционера Халтурина, потом стала Ахматовской, как до революции. Занятно: многие до сих пор думают, что назвали так в честь поэтессы Анны Ахматовой. Ничего подобного! Родилась в начале XIX века в Астраханской губернии Елизавета Николаевна Ахматова, тоже писательница и переводчица. Вот в честь неё улицу и поименовали.

Эх, куда меня отнесло-то от миномёта!

– Понятнее, - говорю Денису. – Что за оружие?

– 82-мм батальонный миномет образца 1936 года, – отвечает он. Добавляет задумчиво. – Интересно, сам найду?

Он продолжает копать осторожненько дальше. Находит ещё несколько железок, складывает их рядом с сошкой. Надо же. Трубу откопал. Видать, из неё и стреляли. Потом ещё гильзы. Всё очень ржавое, грязное. Мне становится невмоготу. Что, в этом и есть наша задача? Ржавки из земли выковыривать? Как это поможет бойцов отыскать? Но делать нечего, продолжаю.

Вдруг Денис останавливается. Меняет совок на кисточку. Откуда она взялась, интересно, и главное зачем? Он стоит на коленях, очень осторожно что-то очищает.

– Вот и ты, – говорит тихо. – Нашлась.

– Что там? – мне становится тревожно.

– Мина, – говорит напарник.

Становится страшно. Я делаю пару шагов назад.

– Настоящая? – задаю вопрос. Понимаю сразу, что глупый.

– Да, – серьёзно отвечает Денис. – Блин. Жалко.

– Что? Почему?

– Придётся сапёров вызывать, – говорит напарник и осторожно отходит. Выбирается из ямки, которую мы общими усилиями выкопали. Теперь стоим и смотрим. Вижу хвостовое оперение. Да, в кино так мины и выглядят.

– Она не рванёт? – спрашиваю нервно.

– Не должна, – отвечает Денис. Достаёт из кармана мобильник и сообщает Крапову о нашей находке.

– Может, её надо просто отвезти в сторонку и продолжить? – интересуюсь я.

– Нельзя. Опасно, – говорит напарник. Он садится на землю, располагаюсь рядом. Вот и поработали, блин!

– Расскажи, что ли, про миномёты эти, – предлагаю Денису.

– 82-мм миномёты семейства БМ создавались десять лет, с 1933 по 1943, – отвечает он. – Применялись в основном, но не только, в стрелковых войсках в батальонном звене в качестве артиллерийской поддержки. Приняты на вооружение РККА в 1939 году после испытаний. Вообще я тебя обманул немного. Вспомнил сейчас. Миномёт в походном положении весил 60 кг. Для переноски его разбирали на три части. Ствол, двуногу и опорную плиту. Так вот, я двуногу нашёл, а не сошку.

Денис помолчал, вспоминая.

– Да, и ещё этот агрегат мог делать до 25 выстрелов в минуту, представляешь?

Он посмотрел на меня вопросительно. Я машинально кивнул. Ни о чём не говорит мне эта скорострельность. Много или мало? Бум, бум, бум. По выстрелу примерно каждые две секунды. И что? А ещё это вот – 82 миллиметра. Да, эта история с копательством начинает угнетать. Столько бесполезной в жизни информации! Но ничего не говорю. Молчу.

Попил ещё немного, как Денис рекомендовал. Вскоре подошёл Крапов. Посмотрел на хвостовик мины. Опустился в ямку. Что-то там почистил, потрогал. Мы тревожно наблюдали за его действиями. Сейчас как бахнет, не дай Бог! Но полковнику повезло. Он вытащил железку. Оказалось, только хвост от мины.

– Остальная часть где? – спросил я. – Не рванёт?

– Ищите дальше, – сказал Крапов. – Всё нормально, не рванёт.

Не слишком мне поверилось в его слова. Вдруг ошибается? Но, с другой стороны, он же воевал. Ему знакомы такие вещи. Денис спустился в ямку. Я посмотрел на небо. Солнце даже ещё не в зените, а как же страшно устал!

Глава 31

После концерта, который обоим очень понравился, – там звучали мелодии из любимых кинофильмов, которые по многу раз пересматривали, Константин предложил девушке прогуляться. Благо, было ещё не очень поздно, да и весенние дни становились всё длиннее и светлее.

– С удовольствием, – ответила Валя, и они зашагали по улице, пока еще сами не зная куда. В тот вечер они дошли до набережной Волги, прогулялись по ней до Стрелки, затем вдоль Кутума дошли до улицы Кирова, поднялись наверх, прошли мимо кремля по улице Октябрьской и спустились вниз, на улицу Туйбахтина, затем пересекли канал имени 1 мая и стали приближаться к Татар-базару. Миновали его и свернули налево, в сторону улицы Морозова.

Они говорили о многом, сразу найдя общий язык. Им с первых минут знакомства было легко и непринужденно общаться. Константин словно на крыльях парил. Никогда прежде ни с одной девушкой ему не удавалось настроиться на одну волну, и с каждой минутой он ощущал, что влюбляется всё сильнее. И ему к концу прогулки стало казаться, что и у Вали в глазах появилось по отношению к нему какое-то чувство.

Константин не думал, что одна встреча на Первомае станет поворотной в его судьбе. Возвращаясь вечером после следующей длительной прогулки с Валей, он вдруг ясно осознал, что влюбился. Основательно и бесповоротно. Только говорить об этом никому не стал. Ни младшему брату, ни тем более младшим сестрам, поскольку эти сороки мгновенно разнесли бы весть на всю Сталинградскую область. И хорошо, что они живут не в Астрахани, а в Ильинке, что в Икрянинском районе. Иначе бы каждый день то одна, то другая непременно приезжали в гости.

Ну, а так сложновато добираться: сначала долго, 12 километров почти, добираться до места переправы. Ильинка ведь на правом берегу Волги, Астрахань большей частью – на левом. Потом паромом на другую, городскую сторону, дальше ещё почти четыре километра до общежития комсостава НКВД. В общем, целое путешествие. Потому виделся Константин с братом и сёстрами редко. Тем теплее и радостнее были встречи.

Слишком долго рассуждать, настоящее чувство или нет, офицер не стал. Он был человеком решительным, предпочитал не говорить, а действовать. Может, потому в органы и пошёл работать. Здесь, в отличие от партийной или профсоюзной линии, долгих речей не произносили. Разве что изредка на собраниях. Ну, порой пропагандисты из Москвы приезжали, укреплять морально-волевые качества сотрудников НКВД, как говорили. Хотя Гранин честно не понимал, к чему это. Да и его коллеги тоже. Болтовня, она и в Африке болтовня. Толку от неё ноль.

В остальное время – работа. Серьезная, даже суровая порой, но важная, где словам места нет. Виноват? Есть доказательства? Получи, распишись. Не виновен? Свободен. Многие почувствовали, как произошло ослабление железных тисков, в которые затянули советское общество при Ягоде и Ежове. При последнем особенно. Уж очень жесток был. Недаром «кровавым карликом» величали. Разбираться не любил. Чуть подозрение – арест, а дальше срок или расстрел.

Когда наркомом стал товарищ Берия, масштабы репрессий резко сократились. На секретном совещании до старших офицеров довели сведения (Гранин потом узнал в приватной беседе): за 1939 год по обвинению в контрреволюции были приговорены к высшей мере наказания 2,6 тыс. человек, за 1940 год – 1,6 тысяч. Только в 1938 году освобождено более 279 тысяч человек. Ну, а оперативным сотрудникам, как и прежде, приходилось в основном заниматься уголовными преступлениями.

Астрахань всегда считалась городом торговым. Потому тут как за традицию почитали три вещи: обманывать при купле-продаже, воровать и мошенничать. Порой случались и убийства, только в основном бытового свойства. Темный народ по-прежнему предпочитал, особенно выпивши, решать ссоры драками с поножовщиной. Отсюда и покойники с колото-резаными ранами. Такие дела даже расследовать особенно не приходилось: чаще всего соседи с самого начала слышали ссору, драку, а потом вызывали милицию.

Но всё это, хотя и оставалось для Гранина важной частью жизни, немного отодвинулось после встречи с Валей на второй план. Любовь к Константину приходила, конечно, и раньше. Но то, решил он сейчас, были простые увлечения. Мало ли, кому ветерок, приподнявший юбочку, голову вскружил. Или улыбка, красивые глазки, волнистые локоны. В случае с Валей всё было так, да. Внешняя красота очень повлияла на выбор офицера. Но главное – он почувствовал между ними какую-то особенную связь. Понял: такая и есть она, любовь настоящая.

«Раз так, – решил Константин, – тянуть нечего. Валя девушка очень видная, такую упустить – только глазом моргни, и обязательно какой-нибудь лавочник соблазнит ароматными плюшками». Не то чтобы офицер верил в легкомысленный нрав своей избранницы. Но знал по опыту работы: встречаются такие ушлые пройдохи, которые способны почти любую девушку, даже стойких моральных принципов, сбить с панталыку. Как правило, их потом сразу бросали, в том числе беременными.

В июле 1939 года капитан НКВД Гранин явился в дом Дандуковых при полном параде. В отутюженной, без единой складочки форме, в сверкающих хромовых сапогах, в новенькой портупее, с блестящей пряжкой и кокардой. На боку – кобура с пистолетом, но так положено, не снимать же. Пока он шел, люди с интересом смотрели на него, а девушки и женщины с улыбкой оборачивались: куда шагает такой красавец? Все-таки непривычно было видеть сотрудника органов с большим букетом роз в руке.

На эти удивленные взгляды Константин внимания не обращал. Он думал лишь об одном: что скажет Валя на его предложение руки и сердца? Да, именно с этой целью он вышел из дома в восемь часов утра в воскресенье, чтобы наверняка застать всю семью Дандуковых дома. Поскольку мероприятие официальное, то и присутствовать на нем полагается каждому.

Дойдя до маленького домика на улице Морозова, Константин решительно прошел во двор, поднялся на крыльцо, постучал. Дверь ему открыла младшая сестра, Ольга. Увидев Константина, она, еле сдерживая улыбку («Сияет, как тульский самовар», – подумала девушка), сказала ему проходить и умчалась в дом – предупредить остальных. Все-таки время было раннее, и негоже встречать гостя в затрапезном виде.

Всё прошло, как и мечтал о том капитан Гранин, «на высшем уровне». То есть он был встречен всем семейством Дандуковых, которое чинно расселось за большим обеденным столом, и в такой официальной обстановке предложил Валентине стать его законной супругой.

Правда, Константин где-то слышал, что в таких случаях полагается вставать перед избранницей на одно колено. Но не пристало ему, офицеру НКВД, заниматься подобными буржуазными глупостями. Потому просто встал из-за стола, произнес коротенькую речь о том, «любовь нечаянно нагрянет, когда её совсем не ждешь», а потом, глядя Вале в глаза, сказал, что очень любит её и хочет видеть своей женой.

Родители, старательно скрывая счастливые улыбки (все-таки момент серьезный – судьба человека решается) посмотрели на Валю. И та, пунцовая от стеснения, потупив взор, сказала: «Я согласна». В ту же секунду с громким воплем «Ура! Валька замуж выходит!» Лёля принялась скакать по дому, как маленький игривый котенок. Перецеловала всех, кроме Константина, побоявшись добраться до его гладко выбритых щёк, формы и особенно револьвера. Девушке вдруг показалось, что в такой эмоциональный момент оружие – прямо как то ружье в пьесе Чехова! – может неожиданно выстрелить.

Свадьбу сыграли в августе, – в самом любимом для этого занятия времени у астраханцев, когда всего вдоволь: рыбы, овощей и фруктов. В это время очень часто на улицах города можно было встретить целые колонны из конных повозок (автомобильные были большой редкостью), наряженные разноцветными лентами и колокольчиками. Только раньше молодые начинали свои вояжи по Астрахани от церкви, где венчались. Теперь все они, кроме одной – Покровов Божьей Матери, что на Селенских Исадах – были закрыты, да и молодожёны туда не стремились. Потому веселые катания начинались от районных ЗАГСов.

Константин и Валентина, правда, постарались сделать всё скромно. Ведь не кто-нибудь женится, а офицер НКВД. Потому было всего три нанятых извозчика с пролётками, которые отвезли молодых с ближним кругом родных и друзей сначала до ЗАГСа, потом покатали немного по городу и привезли на улицу Морозова, где во дворе доме Дандуковых были накрыты столы.

Застолье прошло, как отметил позже глава семейства, на достойном уровне. Особенно Алексею понравилось общаться с зятем. Тот оказался парень серьезный, интересный собеседник. Но умел и слушать. Во время задушевной беседы с тестем Константин узнал, что Дандуковы, хотя давно здесь живут, на самом деле имеют саратовские корни.

– Надо же! – Воскликнул Константин. – И мои родители приехали сюда из Саратовской губернии.

– Да? – удивился Алексей Степанович. – А откуда?

– Деревня Березняки, это на Волге.

– А мы из Даниловки, это примерно сто вёрст на северо-запад от Саратова.

– Вот судьба, – заметил Константин. – Уехали из тех мест, чтобы встретиться здесь и породниться.

– Да, – улыбнулся тесть.

У него с зятем сразу отношения заладились. Алексей Степанович даже гордился им. Ещё бы! Из его друзей и знакомых никто не мог похвастать тем, что у него в семье есть капитан НКВД. Да не захудалый какой-нибудь, не сушеный карьерист, а отличник боевой и политической подготовки, перспективный молодой офицер, у начальства на хорошем счету.

А уж когда Валя и Константин объявили, что у них будет ребенок, глава семьи Дандуковых на радостях позволил себе напиться. Он уже и не помнил, когда последний раз до такого состояния доходил. Но теперь был железный повод, и Алексей Степанович, что называется, себе позволил. Дол глубокой ночи сидел во дворе под развесистой яблоней и песни распевал. Безо всякого музыкального сопровождения. Да ему и не нужно требовалось: настроение у Дандукова было превосходное.

Второй раз он так наотмечался, когда у него родился внук – Володька. Случилось это 20 октября 1940 года, выпавшее аккурат на воскресенье. Мальчишка у Граниных получился, что называется, крупный – 55 сантиметров ростом и почти четыре килограмма весом. Так что Вале пришлось постараться, чтобы произвести его на свет. Но девушка справилась, всё благодаря крепкому организму и «широким бёдрам», как пояснила акушерка, вышедшая к родне рассказать, как всё прошло.

Глава 32

Денис копает, я сижу на краю ямки, свесив ноги вниз. Господи, как мне жарко! Солнце висит высоко, прямо над головой, и кажется, что его лучи колотят меня в темечко. Тыкают, проникая в мозг через черепную коробку. Плавят сознание, даже бейсболка не помогает. Она уже, как и вся остальная одежда, несколько раз пропиталась моим потом и высохла. Тяну руку к фляге, отпиваю. Морщусь – вода противная, тёплая, пахнет почему-то болотом. Её что, прямо из реки наливали? Не хватало ещё дизентерию подхватить.

Я закрываю глаза и чувствую, как мягко опускаюсь на пыльную землю. Пахнет травами, становится вдруг тихо-тихо. Кажется, Денис перестал возиться в ямке. Чего увидел? Хочу подняться, но сил нет. Меня к степи словно стальными цепями приковали. «Ладно, – думаю. – Полежу немного, пока Денис там возится. Если нужен буду – позовёт». Поскорее бы уже обед. Несмотря на жару, проголодался.

– Боец! – меня кто-то невежливо ткнул в ботинок. – Не время спать!

– Устал, – расслабленно отвечаю.

– Что значит устал?! – голос надо мной начинает звенеть. – Ты как с командиром разговариваешь?!

– Да пошёл ты… – меня такая манера беседовать разозлила. Я им тут что, раб на галерах? Боец поискового отряда, но не в армии же! Открываю глаза, но лица не вижу. Оно прямо надо мной, только позади сверкает солнце.

– Встать! – рявкает человек. Опускаю глаза и вижу пыльные кожаные сапоги. «Рехнулся, что ли? – думаю про себя. – В такую жару в сапогах ходить». Медленно поднимаюсь и тут только понимаю: я снова в прошлом! И передо мной стоит, весь красный от жары или злости, тот самый младший лейтенант, который мне привиделся во время того происшествия около железнодорожного состава.

Вытягиваюсь в струнку, поправляя гимнастёрку, быстренько напяливая пилотку.

– Виноват, товарищ младший лейтенант! Не признал!

– Ещё раз не признаешь, сержант Агбаев, я тебя отправлю… – офицер задумался вдруг, оглядываясь. Я догадался, что пытается придумать мне наказание. Но какое? Тут и так условия сложные. Жара, степь, фронт неподалёку. Фронт?! Только теперь я услышал вдалеке словно раскаты грома. Только на небе ясно, ни облачка. Откуда это глухое бум-м-м-м? Одно за другим. То редко, то часто, как в барабаны стучат. Стало тревожно. Выходит, мы движемся к передовой? Или прибыли уже?

– Короче, за нарушение воинской дисциплины разжалую в рядовые. Понял? – пригрозил лейтенант.

– Так точно! – выпятив грудь, гаркнул я. Видел в кино, как солдаты офицерам так отвечают.

Лейтенант пробормотал что-то, кажется матерное, и пошёл по своим делам. Я же огляделся. Куда на этот раз меня занесло? Вокруг, как и прежде, степь. Жара, пылища. Неподалеку вижу табун лошадей. Стреноженные, мирно пасутся. Телега, на ней бочка. В тени сидит мой старый приятель Петро Ерёменко, который «був призваний до Червоної Армії з-під Одеси». Спешу к нему, чтобы выяснить обстановку.

Как, интересно, я сюда попал? Помню, мы высадились из железнодорожного состава, а дальше…

– Привет, Петя! – говорю радостно. Увидеть в такой обстановке знакомое лицо – уже на душе полегче.

– Здорово, – отвечает украинец и улыбается, приподняв пилотку – она ему глаза от солнца закрывала на манер козырька. – Як спалось?

– Спасибо, твоими молитвами.

– А я неверующий, – ответил Петро с ухмылкой. – Бабка хотела окрестить, так батька ей запретил. Сказал: бредни поповские в доме разводить запрещаю!

– Строгий он у тебя. Городской?

– Не, я ж говорил – из-под Одессы. В пригороде жили, там село есть такое, Малая Акаржа. Может, слыхал?

Я помотал отрицательно головой.

– Короче, тато у меня кузнец, мати доярка.

Тут Петро вдруг вспомнил что-то и нахмурился. Вздохнул.

– Як вони там… уже майже рік їх не бачив.

Я уселся рядом. Не очень понимаю украинский язык, только отдельные слова. Тут же попросил перевести.

– Год, говорю, их не видел, – ответил Петро. – В самом конце июля 1941-го меня эвакуировали, потом в Одессе оказался. Буквально пару недель, а потом на барже в Крым и дальше на Кубань, после сюда. Короче, под Астраханью оказался. Вот такие дела, браток…

– А они почему с тобой не поехали?

– Тато сказал, что дом не оставит. Мол, я тут родился и вырос, вся родня похоронена, не поеду. Ну, а мати с ним, куда она без него.

Помолчали.

– Прости, что спросил, – сказал я.

– Ладно, чего уж. Вот немца прогоним, домой вернусь. Я тато обещал сад посадить. Яблоневый. Ты про такой сорт – белый налив или папировка – слыхал?

– Нет.

– А я слыхал. Говорят, старинный сорт. Я всё мечтал целый сад вырастить. Обожаю яблоки. Кстати, – он залез в карман штанов, вытащил и протянул мне алый фрукт. – На, держи. Для тебя припас.

– Яблоко? Откуда? – удивился я.

– Мимо сада ехали. Их там полно. Представляешь? – он снова вздохнул. – Целый сад, а никто не убирает. Осыпаются. Жалко. Столько добра пропадает…

Мы опять молчим, и только слышно, как топают лошади и хрумкают травой, что не успела превратиться в сухостой. Как вдалеке опять бухает.

– Что там, Петя? – спрашиваю, показывая головой в ту сторону. Это на западе, конечно. Оттуда вся злоба к нам, как всегда.

– Фашист долбит по переправам через Дон, – сказал он. – Наши войска отводят. Слыхал я, – он перешёл на шёпот, – скоро здесь будут.

– А мы как же? – задаю, кажется, очень глупый вопрос.

– Обороняться будем, как ещё? – отвечает Петро.

– Послушай, я вот не пойму. Мы с тобой тут навроде… пастухов?

Петро глядит на меня несколько удивлённо.

– Ти що, Колю, збожеволів? – спрашивает, крутя пальцем у виска. – Сонцем напекло чи що?

Пожимаю плечами. Хватаю яблоко и вгрызаюсь в плод. Он такой спелый, что сок брызжет и льётся по подбородку. Ах, как же вкусно!

– Мы с тобой, – он снова переходит на русский язык Петро, – ездовые. Только пока без артиллерии. Вот скоро привезут, и получим своё орудие. Уж какое, не знаю. Чую, противотанковое. Тут это самое главное. Вон, немчура прёт танками от самой границы. Мы их жжём, а у них этой брони видимо-невидимо. Сволоти, твою матір, – выругался мой собеседник. Достал кисет, ловко сделал самокрутку и закурил.

Мы продолжили сидеть. Я с яблоком, он с папиросой. Мне ужасно хочется рассказать ему, что будет дальше. Сначала – отступление до Сталинграда. Потом – самая кровавая за всю Великую Отечественную войну битва. Дальше мы погоним фашиста на запад, и кончится всё нашей Победой. Только… одно «но». Если я всё это скажу Петро, он меня сочтёт ненормальным. Вызовет командира, а тот или медчасть отправит, или сразу к этим, как их… СМЕРШ? Напрягаю память. Нет, СМЕРШ появился в 1943 году, до него ещё год примерно. Раньше… спецотдел? Контрразведка? Особый отдел, точно! Видел в каком-то фильме. Да, не хотелось бы к ним попасть.

– Бойцы! – слышу знакомый голос. Опять младший лейтенант пожаловал!

Быстренько встаем, поправляем форму. Офицер подходит, придирчиво осматривает.

– Через полчаса в наше расположение прибывают артиллеристы. Вас распределят по орудиям. Будьте готовы их встретить. И смотри у меня, Агбаев! – показывает мне кулак под нос. – Чтобы без этих твоих глупостей!

– Так точно, товарищ младший лейтенант! Никаких глупостей! – повторяю звонко.

Сам же, когда командир уходит, думаю: «Что же дальше-то мне делать придётся? Неужели правда стану ездовым? Надолго, интересно? Неужели мне придётся всю войну пройти? Вот ужас-то!»

Глава 33

Месяц шел за месяцем, обстановка на фронте становилась только хуже. Немцы рвались к Москве, а когда в декабре 1941-го им наваляли там полную шапку, ринулись на юг, чтобы добраться до Кавказа и лишить СССР главного стратегического ресурса – нефти. Всё это время Астрахань, находившаяся, как многим казалось, очень далеко на востоке, стала постепенно ощущать на себе все тяготы военного времени.

Дело было не только в продуктах, купить которые можно было лишь по карточкам. В конце концов, работали базары, и рыба в реках Волго-Ахтубинской поймы и в Каспийском море водилась – лови, сколько хочешь, корми семью. Правда, рыночные цены были выше, чем в государственных магазинах. Зато – разносол. Только немногие могли себе его позволить, конечно.

В городе и вокруг него стали закрываться школы, их превращали в госпитали. Астрахань постепенно наводнили беженцы с запрудных районов СССР. Одни задерживались здесь, пытаясь найти работу и обрести хоть какую-то крышу над головой. Другие ждали, пока придут поезда, и отправлялись дальше, на восток, в Среднюю Азию. Уж туда-то, думали они, фашистам ни за что не забраться – слишком далеко.

Единственный человек, который не замечал, как посуровели лица взрослых, был Вовка. Он по-прежнему играл и смеялся, был таким лучиком света в темном царстве бытовых забот и тяжелых дум о том, что будет дальше. Каждый день, слушая через черную тарелку радиоприемника сводки Совинформбюро, Дандуковы узнавали о том, какие города оставили наши войска. Сражения неумолимо приближались к Каспийскому морю.

Алексей Степанович ото всех в большом секрете продолжал свои попытки отправиться на фронт. Хоть и прямым текстом в военкомате ему говорили: «Старый ты, иди работай, ты в тылу нужнее!», он примерно раз в две недели, когда время позволяло, наведывался с новым заявлением. И однажды военком, которому уже до самых печенок надоел этот упрямый мужик, взял да и начертал размашисто: «Согласен». Поставил закорючку, а секретарь шлепнула печать.

Вернувшись домой, а было это 5 января 1942 года, Алексей радостно хлопнул по столу листком бумаги:

– Готово! – сказал он так громко, чтобы все домочадцы слышали. – Мне разрешили идти на фронт!

Жена Маня ошарашенно посмотрела на него, потом на листок. Взяла в руки, прочитала и молча заплакала, уткнув лицо в ладони. Валя, выйдя из комнаты на голос отца, нахмурилась и сразу вся как-то потемнела. Лишь одна Лёля подбежала к Алексею, обхватила его тонкими руками, прижалась к груди и весело воскликнула:

– Папка! Какой же ты у меня молодец! Пойдешь Родину от фашистов защищать!

Воцарилась тишина. Только было слышно, как отмеряют время ходики. Казалось бы: раньше, если парня провожали в армию, то радовались – мужчиной станет, долг Родине отдаст. И с началом войны было также, ведь казалось, что это ненадолго, и скоро Красная армия вернется с победой. Но в начале 1942 года стало понятно: это сражение не на жизнь, а на смерть, и продлится Бог весть сколько. Потому теперь матери плакали, провожая сыновей на фронт, ведь оттуда редкие возвращались на побывку. Гораздо чаще вместо живых и крепких приходил почтальон с серо-желтой бумажкой в руке: «Ваш сын (брат, отец…) погиб смертью храбрых…»

Вот и теперь Маня и Валя, как самые старшие женщины в доме, смотрели на мужа и отца скорбно. Так, словно он уже сложил голову на поле брани.

– Чего вы так смотрите, словно похоронку на меня получили? – усмехнулся через силу Алексей Степанович. – Ну-ка, накрывайте на стол. Ужинать пора. По старой русской традиции, конечно, надо бы как следует выпить и закусить, – проводы в армию дело ответственное. Но тут не до жиру, как говориться.

– … быть бы живу, – продолжила Лёля шепотом недосказанную отцом поговорку. Наверное, он сделал это непроста. Ни к чему лишний раз поминать жизнь. Есть она, и то хорошо. Станешь много болтать о ней – может и кончиться.

Женщины повиновались, выставляя нехитрое угощение. Вареную картошку, соленую капусту с огурцами, да сушеную воблу. Вот и весь нехитрый набор. Хлеба было мало, выдавали его по карточкам, и качество с началом войны ухудшилось. Стало больше попадаться цельных зерен и каких-то травинок. Да порой буханки оказывались пригоревшими немного. Словно выпекали их в большой спешке. Наверно, так было: город наполнился беженцами и ранеными в госпиталях, да ещё местные жители никуда не делись, а всех надо прокормить.

Ужин прошел в гробовом молчании. Одна Лёля попыталась всех, рассказав какую-то шутку из своей студенческой жизни. Но никто её не слушал, и она понуро замолчала.

На следующий день, собрав пожитки (чистое исподнее, шерстяные носки, отрез ткани на портянки, бритвенно-мыльные принадлежности и прочее), Алексей, попрощавшись с семьей, рано утром ушел из дома. Единственной, кто вышел его провожать на улицу, была Маня. Она стояла и смотрела ему вслед, пока широкая спина мужа не пропала за углом дома на перекрестке улиц.

Жизнь после этого вроде бы вернулась в прежнее русло. И только стул главы семейства оставался, как и прежде, никем не занятым. Однажды на него Вовка забрался, чтобы на столе поиграть. Валя на него так злобно шикнула, что мальчишку словно ветром сдуло, и Лёле пришлось потом полчаса утирать его слезы – испугался.

Она была единственный человек в доме, который радовался, что глава семьи бьет врага. Девушка искренне верила: отец человек взрослый, опытный. В армии служил. Значит, голову под пули подставлять не станет. Он же понимает, как надо воевать, чтобы вернуться домой целым и невредимым. Лёля искренне верила в это, а ещё у неё была другая причина для радости: Тёма наконец-то сделал ей предложение.

Правда, не как Константин Гранин. С букетом белых роз к ним домой не приходил, хотя собирался сотворить нечто подобное. Лёля запретила. Сказала: «Не время сейчас. Вот отец вернется, тогда и сватайся, сколько душе угодно». Тёма согласился, но предложение все-таки сделал. Во время прогулки. Остановились они у раскидистого тополя, что на берегу Волги, и он достал из кармана маленькое золотое колечко, протянул его девушке и сказал:

– Лёля, будь моей женой.

Без лишних слов, без страстных романтичных признаний, – она всё равно не оценила бы. А эти простые слова глубоко проникли в её девичью душу, и Лёля, вся пунцовая от волнения, сказала «Да». Но свадьбу всё равно пришлось отложить на неопределенное время. Ребятам предстояло ещё учиться, а потом, как показали события прошлого года, их обязательно отправят на фронт – лечить раненых. Какая уж тут семья? Какие дети? Потому всё, что им оставалось, – это мечтать о том, как станут они жить после войны.

Тёма говорил, что не хочет жить в квартире. Он мечтал иметь собственный, пусть небольшой и деревянный, домик с участком земли. Чтобы цветы сажать, клубнику, может, яблоньку с вишней.

– Тёмочка, откуда в тебе столько мелкобуржуазного мещанства! – Уколола его Лёля, услышав эту мечту.

– Сам не знаю, – улыбнулся он в ответ. – Так просто, хочется. Знаешь, чтобы выйти утром в огород, полить там чего-нибудь, и чтобы в августе яблоки к ногам с веток падали. Большие такие, сочные. Поднимать их с земли, тереть об рубашку и хрумкать, и чтобы обязательно сок по подбородку.

– Как ты душевно это рассказываешь, Тёмочка, – мечтательно сказала Лёля. – Так дом тебе нужен не затем, надеюсь, чтобы потом яблоками на Больших Исадах торговать?

– Да что ты! – Усмехнулся Тёма. – Какой из меня торговец! Да и жена мне запретит.

– Запрещу. Точно. Не хватало ещё в нашей семье мелкособственнические идеи пропагандировать. Фу, – сказала Лёля. Вроде бы в шутку, но парень точно знал: она если так говорит, то искренне верит, а потому – не переубедить. Но именно такой, уверенной и сильной духом, последовательной в своей вере в идеалы, которые провозглашались с высоких трибун, искренней и честной, Лёля ему и нравилась. Да что там! Он её сильно любил, мечтая не только о домике с садом. А о том, как они станут жить вместе. Жаль, что прямо теперь это было невозможно: война стремительно катилась на Восток, и вот уже над Астраханью стали периодически завывать сирены, оповещающие о воздушной тревоге.

Глава 34

Однажды Лёля, возвращаясь домой с занятий, услышала истошный вопль племянника. Володька носился кругами по двору, быстро перебирая своими крошечными ножками и, хватаясь за голову, визжал:

– Бомбят! Бомбят!

Девушка подбежала к нему, бросив сумочку на землю, подхватила на руки, крепко прижала к себе, даже через одежду чувствуя, как часто-часто бьется сердечко в маленьком теле. Малыш заполошно дышал, пытался вырваться, словно попавший в сети перепуганный зверек. Но постепенно, поняв, что это его родная тётя, и он находится в полной безопасности, успокоился.

– Ты чего кричал, Володя? – ласково спросила Лёля. – Кто бомбит? Нет же никого. Посмотри, небо чистое. Ни одного самолета.

– Там! – мальчик ткнул пальцем в облака. – Бу-бух! Там!

Девушка прислушалась. Действительно, откуда-то издалека доносились глухие тяжелые звуки. Словно кто-то бил по земле огромным тяжёлым молотом.

– Это гром, Володя, – улыбнулась Лёля. – Всего лишь гром. Знаешь, что это такое?

Племянник отрицательно помотал коротко стриженной головой. Его специально превратили в маленького ёжика, чтобы после купания не простудился – февраль 1942 года выдался очень холодным. 3 числа температура упала ниже 23 градусов по Цельсию, и теперь, неделю спустя, была не лучше. Но Володьку разве дома удержишь? Ему надоело сидеть в четырех стенах, вот и вырвался.

– Гром – это когда на небе тучки сталкиваются. Видел, какие большие и тяжелые? Вот одна к другой подлетает, её там сильным-сильным ветром гонит, и получается «бу-бух!»

Володька согласно кивал, но усидеть на руках больше не мог. Поелозил, давая понять, что хочет вниз. Лёля отпустила его и пошла домой, подняв сумочку. Задумалась: откуда мальчику знать, как звучит бомбёжка? Наверное, кто-нибудь из соседских мальчишек рассказал. Нынче вокруг них стало много беженцев, и ребятишки не только слышали и видели, но многие даже побывали под вражеским огнем.

Дома Лёлю ждали новости от отца. Мама и старшая сестра уже всё знали, оставалась очередь младшей. С нетерпением, увидев желтоватый треугольник из тетрадного листа с черным штемпелем полевой почты, девушка бросилась к нему, развернула и принялась читать крупные строчки, начертанные химическим карандашом.

Отец сообщал своим размашистым мужским почерком, что его вместе с другими астраханцами отправили под Краснодар, где формируется новая часть. Дивизия это, полк ли – Алексей Степанович не сообщил, всё равно цензура бы вымарала. Но Марии и дочерям это было неважно. Главное, – они знали, что их муж и отец жив-здоров. Такие весточки приходили от него очень редко, это была лишь третья с момента, когда он отправился на фронт. Но раз пишет, значит, и слава Богу.

Мария Матвеевна даже перекрестилась. Формально все в их семье, следуя советской традиции, были атеистами. Но Марию в детстве тайком крестила бабушка, и вместе с ней они ходили в храм, пока тот не закрыли, превратив сначала в клуб, где стали показывать фильмы, а потом, когда здание начало ветшать без ремонта, – в овощной склад. Но на всю жизнь девочка Маша запомнила огромные печальные глаза на ликах святых.

Особенно её поразил лик Христа, который она увидела, подняв голову в желании узнать, что там, под самым куполом. Оттуда на неё, словно в самую душу заглянул, посмотрел Спаситель, и девочка оробела, не в силах сдвинуться с места. Это произвело на неё такое сильное впечатление, что даже когда после церкви в Астрахани стали закрываться одна за другой, и осталась единственная – Покрова Пресвятой Богородицы на Селенских Исадах.

Почему выжила? Почему не снесли в конце 1920-х, когда 26 сентября 1929 года был арестован архиепископ Астраханский Филипп, рукоположенный в этот сан годом ранее? Мария вспомнила, что читала тогда в газете «Коммунист»: священника обвинили в создании контрреволюционной организации, написали и другие гадости, личного характера. Мол, деньги украл на колокол.

И тут наврали! Да, старые колокола в 1930 году сняли с колокольни собора. Архиепископ предложил астраханцам пожертвовать на это благое дело бронзовые, медные и серебряные предметы. Прихожане в помощи не отказали, и вскоре Покровский кафедральный собор вновь обрел голос.

Когда же вышла злая статья, в ответ владыка через приближённых распространил свои слова: «Всякий мало-мальски знающий меня здесь человек, прочитавший эту заметку, будет только глубоко возмущен её лживостью, её клеветническим характером. Каковы бы не были мои убеждения, моё социальное положение, но я прежде всего человек, личность, имеющий своё человеческое достоинство и свои общечеловеческие права. Во имя этих прав человека я прошу расследования этого публичного поругания, издевательства над человеческой личностью».

На четвертый день 1930 года архиепископа приговорили к ссылке на три года в Северный край. 1 марта многие верующие астраханцы, и Мария была среди них тайком, пришли проводить своего владыку. У вокзала огромный пустырь за железнодорожными путями был заполнен людской толпой. Но и после этого храм выстоял. А вот совсем недавно, в начале 1941 года, закрыли. Сделали склад сахара. К счастью, внутреннее убранство не тронули, и большая часть фресок, икон в драгоценных ризах, а также роспись и иконостасы, на радость верующим, не пострадали. К концу года церковь вернули людям.

Мария принялась иногда наведываться туда, чтобы помолиться за близких и поставить свечки. Делала она это всегда тайком, поскольку ни Валя, ни Лёля не были набожными (хотя мать и их крестила в младенческом возрасте, превратив этот свой поступок в большой секрет даже от мужа). Алексей тоже особым рвением к религии не отличался. Нет, он не был атеистом, и порой в его речи звучали разные выражения вроде «как Бог даст» или «ну, с Богом». Но если бы узнал, что Маня крестит дочерей, не одобрил бы.

Вот и теперь единственное, что было у Марии Матвеевны – это вера и надежда. Про любовь и говорить не стоило. Они с Алексеем об этом чувстве не говорили никогда. Знали, что друг без друга им жизни нет, и всё. Потому Маня никогда не садилась без мужа за стол, как бы ни была голодна. Всегда ждала его возвращения. Никогда не смотрела на других мужчин, а он не интересовался чужими. Если это не любовь, то что же? А слова… так цену им Дандуковы знали. Была у них даже примета своя: если в паре или в семье начинают много говорить о любви – значит, скоро расстанутся.

Письма мужа с фронта – это была теперь единственная ниточка, связывающая Марию с Алексеем. И всякий раз, получая маленький конверт, она потом шла в Покрова, чтобы поставить свечу за здравие своего мужа. Даже выяснила у одной старушки, какому святому молиться, чтобы охранил супруга от пули и штыка – Георгию-Победоносцу. К нему женщина и обращала свою просьбу, которая звучала у ней просто: «чтобы Лёша вернулся поскорее домой».

Однако Мария понимала: случится это нескоро. Хотя сводки Совинформбюро ничего не говорили о Южном фронте, на который отправился Алексей, а значит, ничего страшного там не происходит. Но шестым чувством женщина понимала: это, скорее всего, затишье перед бурей, и чем она закончится… лучше не думать. К тому же беженцы, которых она встречала иногда на базаре, которые прибыли из Крыма, рассказывали: обстановка там серьезная. Продолжается оборона Севастополя, но надолго защитников города не хватит: фашисты слишком большие силы туда подтянули.

Как только город падет, немец всеми силами ринется дальше на Восток. Хотя сделать ему это будет непросто: пока в Астрахани стояли сильные морозы, в Крыму началась оттепель. Тамошние жители рассказывали – это значит дожди и непролазная грязь. Может, задержит немцев на какое-то время. Хотя кто их знает? Вон, прошлой осенью, несмотря на распутницу, дошли почти до самой Москвы – с трудом их у города остановили.

Маняша только кивала в ответ и надеялась, что с её Алёшей ничего не случится. Ну, подумаешь, грязь. Вон, по весне Астрахань в некоторых местах вообще в сплошное болото превращается. Ни пройти, ни проехать. Порой и летом такое бывает, если зарядят на несколько дней сильные дожди. Но зато если наступления не будет, то и воевать не станут. В окопе сидеть – не по полю на врага бежать.

Но в сердце женщины все-таки нарастало внутреннее беспокойство. Чтобы отвлечься, она стала принимать заказы на дом – перешивать вещи на старенькой машинке «Зингер», доставшейся ей от бабушки в приданое. На новые платья да костюмы у людей, кто к ней обращался, не было денег. Да и вообще купюры и монеты стали цениться гораздо меньше вещей и продуктов. Потому за свою работу Мария Тимофеевна брала, кто что даст. Хлеб, луковицы, картошка, сала кусочек или банка соленых огурцов. Хотя чаще всего, конечно, приносили рыбу. Вяленую и соленую. Редко – баранину.

Словом, прожить было можно, без разносолов, конечно. Да они и раньше деликатесами себя не особо баловали. Правда, в отличие от деревенской жизни, баловали себя говядинкой намного чаще. А порой удавалось сайгачатину на базаре купить – её привозили охотники. Мария научилась её готовить, чтобы не было «духа степного». Прежде мясо требовалось как следует вымочить. Зато получалась потом такая вкуснятина! Ароматная, рассыпчатая. С мятой картошечкой, сдобренной постным маслицем, да посыпанной свежим лучком – пальчики оближешь!

Глава 35

Лейтенант не обманул. Через полчаса пожаловали артиллеристы. Увидев, как колонна грузовиков тянет за собой орудия, Петро стянул с головы пилотку, подбросил её вверх и радостно воскликнул:

– Ура! Боги войны прибыли! Ну, теперь зададим фашистам перцу под хвост!

Я молча смотрел на него и не разделял подобной радости. Что в артиллерии такого, чему бы восхищаться? Вот если бы на месте этой колонны оказалась танковая, я бы с интересом посмотрел, как у них там всё устроено. Столько раз играл в танчики на компе, но ни разу не видел ни одной «коробочки» изнутри. Снаружи – да, в Астрахани и Краснодаре. Правда, у нас в городе есть только один-единственный танк – Т-34, установленный на бульваре Победы. Только внутрь него забраться не получится – всё накрепко заварено, чтобы малышня ноги-руки не переломала. Они ведь и так его используют, как огромную игрушку.

Когда ездил с родителями в Краснодар, видел там музей бронетехники под открытым небом. Вот где красота! Но, опять же, только снаружи. А потом я вырос, мне стало не слишком интересно. Не в Кубинку же специально ехать, чтобы заглянуть внутрь танков и бронетранспортёров. Да и там, я думаю, особенно полазить не дадут. Только глазеть со стороны. Скучно. Вот и теперь, глядя, как артиллеристы отцепляют свои пушки от грузовиков, чтобы те поехали дальше, я молча за ними наблюдал, не понимая, чему так Петро радуется.

Вскоре стало не до эмоций. Пожаловал наш лейтенант с каким-то незнакомым капитаном. Они подошли вместе. Тот, второй офицер, был среднего роста, молодой и очень напоминал какого-то российского актера. Да, точно! Данилу Козловского. Такой же статный, симпатичный. «Наверное, жуткий бабник», – подумал я о нём. Наш командир представил меня и Петро. Потом сообщил, что мы переходим в подчинение капитана Балабанова – командира противотанковой батареи 45-мм пушек стрелкового полка. Я улыбнулся.

– Что смешного, сержант? – спросил офицер.

– Простите, товарищ капитан. Вас, случайно, не Алексей Октябринович зовут?

– Алексей, – ответил артиллерист. – Но я Иванович. А что?

– Нет-нет, – продолжил я улыбаться. – Ничего, товарищ капитан.

– Это у нас младший сержант Агбаев, – отрекомендовал меня лейтенант. – Он слегка контуженный. Потому прошу на него обратить особое внимание.

Капитан глянул с интересом на меня, потом на нашего теперь уже бывшего командира.

– Если он контуженный, то почему не в медсанбате? – спросил и нахмурился даже. Лейтенант опустил глаза. – Как вышло, что у вас ездовой с проблемами со здоровьем, а вы меры не приняли?

– Виноват, товарищ капитан! – вытянулся наш офицер по стойке «смирно».

– Ладно, разберёмся. А этот, второй, тоже контуженный?

– Никак нет, товарищ капитан! – отчеканил Петро. Я про себя в который раз удивился. Как он так умеет? В быту говорит на суржике, вставляя в русскую речь украинские слова или наоборот. Но стоит начать докладывать командованию, как говорит чисто, даже без привычного акцента. Надо бы спросить, когда свободное время будет.

– Вот и хорошо. Поступаете под моё командование, бойцы. Сейчас к вам подойдет мой заместитель, покажет, какие орудия… – он замялся, подбирая правильное слово. – Короче, какие орудия обеспечивать гужевым транспортом, – вывернулся капитан.

Он развернулся и пошёл, наш лейтенант следом.

– Вот какой вредный, – проговорил ему в спину Петро. – Не попрощался даже.

– Карьерной лестницей обеспокоен наш лейтёха, – улыбнулся я.

– Как ты сказал? – повернулся ко мне напарник.

– Лейтёха. Что, слово незнакомое?

Петро помотал головой.

– Ну, дарю, – сказал ему.

Вскорости от пушек, стоявших неподалеку, отделился коренастый мужичок лет тридцати. С пышными усами, ёжиком волос, сильно загорелый. Подошёл, крепко пожал нам руки, назвался:

– Старшина Исаев Павел Матвеевич. Можете меня звать просто Матвеич. Как вижу, вы ребятки молодые. Так?

Мы представились, назвали свой возраст. Оказалось, он правда старше. Почти на десять лет. Сообщил, что в батарее два орудия. Согласно штатному расписанию, положено четыре ездовых, которым предстоит управляться с целым, по сути, табуном лошадей. Верховых восемь, артиллерийских 24. Однако всё несколько сложнее. Животных наполовину меньше, поскольку батарея недоукомплектованная личным составом, – это слово старшина выговорил с большим трудом, почти по слогам.

Из этого я сделал вывод, что человек он рабочий, простой, без высшего и может даже без среднего образования. Хотел было выпендриться и заявить, мол, укомплектование воинских частей должно находиться в приоритете народного комиссариата обороны СССР, но прикусил себе язык. Зачем так выставляться? Даже стыдно стало от подобных мыслей. «Тоже мне, умник нашёлся», – сказал я себе.

– В общем, так, братцы, – подвёл итог старшина Исаев. – Берите лошадок, желательно самых лучших, и давайте сюда.

– Есть! – козырнули мы и умчались выполнять приказание.

Когда возвращались через полчаса, Петро отчаянно материл тыловика, который вместо 32 требуемых животных выделил нам всего пять. Рассудил так: по паре на орудие, одна лошадь для командира батареи, и хватит. Мы пробовали спорить, но нас послали подальше. Мол, вы тут не одни, а количество гужевого транспорта ограничено. Ну, а будем требовать, так можем и на гауптвахту загреметь за нарушение воинской дисциплины. Петро хотел было спросить, где тыловик тут гауптвахту видел, но я дёрнул его за рукав гимнастерки. Мол, кончай бухтеть, лучше уже не будет.

Вот так, несолоно хлебавши, привели мы свой крошечный табун к артиллеристам. Старшина Исаев, увидев, как мало лошадей мы привели, нахмурил кустистые брови. Пыхнул самокруткой, покачал недовольно головой. Пришлось прояснить ситуацию. Мол, тыловые крысы больше не дают, не ругаться же с ними. Там – майор, интендант, он нас запросто может под трибунал отдать. Матвеич махнул рукой. Мол, да и чёрт с ним. Не привыкать.

Вообще-то, как я узнал чуть позже, в батарее полагается иметь четырёх ездовых. Но почему-то мы с Петром были вдвоём. Ох, и пришлось же попотеть на яростной сталинградской жаре! Пока запрягли лошадей, прошло больше трёх часов. Солнце уже начало клониться постепенно к закату, и с меня три пота сошло, пока разобрался с постромками. Я слово-то это впервые только здесь услышал, даже не знал, что означает! Оказалось – ремни, при помощи которых передаётся тяговое усилие лошади с хомута на вальки.

Господи, а сколько новых слов пришлось запоминать прямо в процессе! Чумбур, узда, подпруга, шлея, валёк, постромки, трок… Спасибо моему напарнику, который не бросил в трудный момент. В одиночку я бы ни за что на свете не справился. Он же делал, я помогал, притом Петро подсказывал, как что называется. Зато когда всё было готово, появился капитан Балабанов. Внимательно осмотрел, всё ли готово. Придирчиво даже. Сразу стало понятно: он в лошадиной упряжи хорошо разбирается. Не просто прошёл рядом, а подтянул кое-где, проверил. Потом кивнул. Мол, всё в порядке. Ушёл вперед, а потом раздалось:

– Батарея! Марш!

Мы тронулись. Я к тому времени уже сидел на лошади, что была слева, и управлял запряжкой. Мне досталось орудие номер два, Петро ехал впереди. Позади молча шагали артиллеристы. «Господи, – думал я, а точнее то ли молился, то ли просто разговаривал с небесами, – сделай так, чтобы у меня всё получилось. И ещё чтобы не убили здесь. Иначе как я вернусь в будущее?» Сам не знаю, о чем просил. Голова была тяжелая, словно чугуном мозги залило. Так устал, пока с лошадьми возился. Даже перестал ощущать их запах. Привык, мне об этом Петро говорил, когда ещё на поезде ехали. Мол, ничего, Кадыльбек, привыкнешь, никуда не денешься.

– Вообще странно, – сказал он тогда. – Ты казах, а к лошадям отношения не имел.

– По-твоему, если казах, то с детства ел только баранину и конину, да на лошадях по степи скакал? – усмехнулся я.

– А разве нет? – удивился Петро.

– Вот-вот. Про вас, украинцев, тоже говорят, что вы сало лопаете килограммами. И горилку пьёте литрами. Что, правда?

Петро улыбнулся.

– Вот видишь, миром правят штампы и стереотипы, – сказал я.

– Чего правит?

– Чушь всякая, – ответил ему. – Если русский, то обязательно водка, балалайка и медведи. Если украинец – горилка и сало. Если японец, то порядок и техника.

– Ты откуда про японцев знаешь? – поднял Петро белесые брови.

– Читал. «Порт-Артур» Степанова, «Цусиму» Новикова-Прибоя. А ты нет?

Напарник мотнул головой.

– Ничего, наверстаешь, – философски заметил я.

Теперь вспомнил этот разговор. Получается, у нас взаимное обогащение. Петро меня учит, как правильным ездовым быть, а я его тоже вроде просвещаю.

Глава 36

К началу 1942 года от прежней спокойной и сытной жизни остались только приятные воспоминания. Хотя, вот удивительно: мясо найти, баранину ту же, конину или даже верблюжатину, было нетрудно. Рыбы – той вообще, даже несмотря на военное время, много, хотя и меньше, чем прежде – большую её часть отправляли на фронт, и на базарах торговали только частники всякой мелочёвкой. Разве что цены подскочили в несколько раз. А вот с хлебушком – сложно. Стал он не такой вкусный, как раньше, да и только по карточкам.

Помнится, однажды Маняша пришла на базар и услышала, как две женщины говорили. Одна приехала откуда-то из дальнего степного колхоза. Жаловалась, что у её детей цинга началась. «Баранов у нас в колхозе – тысячи, – жаловалась она. – Мяса много, а овощей и зелени не осталось, теперь до весны ждать. Вот, приехала, может, хоть лука куплю. Баранину каждый день едим, видеть её уже сил нет, потому цинга замучила».

Маняша подумала тогда: «Вот же человек странно устроен. Когда мяса совсем нет, без него вроде как и на столе пусто кажется. Ну, разве можно трудящегося мужика одним только постным кормить? Отощает, силы лишится. Только пойди, найди его, мясо-то. И вот же как бывает. Всё наоборот, а тоже, выходит, нехорошо».

От мужа потом было еще несколько писем. Алексей сообщал, что на Южном фронте, где он теперь находится, временное затишье. Но поговаривают, что Красная армия собирается крепко ударить на запад, чтобы полностью освободить Крым. «Не силен я слова красивые говорить, вы знаете, – писал глава семьи. – Знайте: очень вас всех люблю. Поцелуйте за меня Вовку. Крепко обнимаю, ваш Алексей Дандуков».

Сводки Совинформбюро ничего не говорили. Потому Дандуковы ничего не знали о том, что глава их семьи попал на Южный фронт, который с тяжелыми оборонительными боями постепенно отступал на восток. Как гласит «Журнал боевых действий Южного фронта за апрель 1942 года», с середины месяца до 1 мая фронт «оборонял и укреплял занимаемые рубежи, прикрывая Шахтинское и Ростовское направления».

Вот что писали об этом в штабе: «Действия частей за указанный период сводились к разведке небольшими группами на фронте и к отражению попыток развод частей противника проникнуть к переднему краю обороны. Одновременно с этим части, по окончании весенней распутицы, приступили к усиленному строительству оборонительных с сооружений, развернув одновременно боевую и политическую подготовку».

Маняша перечитывала письмо от мужа снова и снова, так что на местах сгибов даже бумага протерлась. Но она продолжала носить его с собой всюду, куда бы ни шла, и дома частенько сидела, держа в руках и задумчиво глядя в окно. Словно предчувствовала что-то. У неё всегда интуиция была очень сильной. В детстве однажды проснулась с криком: увидела во сне, как за тысячу вёрст, где в северном посёлке жила дальняя родня, сгорел дом. Большой деревянный сруб, построенный, казалось, на века.

Внутри был мальчик по имени Саша – двоюродный племянник Марии. Уродился он умственно отсталым, но очень добрым и улыбчивым. Всякий раз, оставляя его дома одного до вечера, родители запирали окна и двери, чтоб не выбрался и не потерялся в лесу, растущем буквально в полусотне метров от деревни. И надо же было такому случиться, что из крошечной лампадки, горящей в красном углу, вылетела крошечная искорка и упала прямо на лежащую на столе газету.

Пожар заметили соседи, кое-как справились. Дом выгорел изнутри подчистую, а закрытые окна и двери помогли ему не превратиться в обугленные головёшки. Только вот бедный Саша там и задохнулся. Нашли его среди черноты. Он мирно спал, подложив ладонь под голову. Но обо всем этом Мария узнала из своего сна, который смотрела, словно картинки в книжке. И как проснулась, сразу обо всем матери рассказала.

Та села писать письмо родне. Мол, был такой сон у дочери. Как вы поживаете? Всё ли благополучно? И когда те прислали ответ, и мать, и дочь ахнули: всё как приснилось девочке, так и случилось. С тех пор Маняша поняла: есть у неё дар предвидения. Пусть не такой сильный, как у святых старцев, но все-таки. Вот и теперь, сидя у окна с письмом Алексея, она чувствовала: грядёт что-то нехорошее.

Вещее женское сердце не обмануло: через три месяца мрачный старичок-почтальон принес на мужа похоронку. В ней говорилось, что Алексей Степанович Дандуков, рядовой стрелок 68 отдельного батальона местных строительных войск, 19 апреля 1942 года скончался в эвакуационном госпитале от тифа и похоронен на кладбище в Сталинграде. Как так получилось, что эта проклятая болезнь, унесшая во время Гражданской войны сотни тысяч жизней, но пощадившая тогда Алексея, теперь его догнала, – кто ж ведает?

Если бы знала Маняша, в каких жутких условиях приходилось служить нашим защитникам на фронте! Зимой –¬ лютые морозы, весной и осенью – непролазная грязь, липнущая к обуви многопудовыми гирями, а ещё бесконечные дожди, от которых не скрыться. И приходится спать в полузатопленном окопе, ощущая себя земноводным. Летом – пекло, пыль, отсутствие нормальной воды, и пить порой приходится прямо из какой-нибудь протухшей речки.

Не только вражеские пули и снаряды косили наших бойцов. Но и болезни. Обо всем этом Маняша только догадываться могла. Но не представляла, каково это – день и ночь, сутками, неделями, месяцами напролёт каждый день выживать в кромешному аду под названием передовая.

Получив печальное известие, Маняша долго плакала вместе с дочерями. Так они и сидели втроем в комнате, той самой, где раньше собирались всей семьей. И стул, на котором всегда сидел только Алексей Степанович, по-прежнему никто не думал занимать. Это место словно навсегда осталось за ним закрепленным. Так создавалось ощущение, словно он не умер, а куда-то уехал и обязательно вернется.

Через несколько дней Лёля сообщила матери и сестре, что бросила учебу в училище и записалась на курсы санинструкторов.

– Зачем, Лёля? – спросила Маняша. – Ты ведь и так собиралась медиком стать.

– Мама, это слишком долго! Мне ещё три года учиться. За это время война кончится, а я так и буду за партой сидеть. Ну уж нет! Я хочу отомстить фашистам за папу!

Маняша только неодобрительно покачала головой, но говорить ничего не стала. Разве убедишь эту упрямицу? Она если что втемяшит себе в голову, так оттуда ничем не вытравить.

– И как ты мстить собралась? – поинтересовалась Валя.

– На фронт пойду! – заявила Лёля. – Раненых спасать. Вот если бы нашего отца кто-нибудь раньше отправил в госпиталь, он бы наверняка выжил!

– Может, обстановка была такая, что пришлось ждать? Бомбёжка, например или артиллерийский обстрел, не думала? – всё так же чуть иронично спросила старшая сестра. Она всегда начинала юморить над младшей, когда видела у той эмоциональные порывы. То она с парашютом прыгать собиралась, то Ворошиловским стрелком стать, а то однажды целую тираду выдала о том, что люди, которые женятся во время войны, – враги народа. Мол, Родину надо защищать, а не о себе думать.

На всё это Валя реагировала шутками, как и теперь. Хотя на душе скребли кошки: Лёля, она ведь такая маленькая и хрупкая, её же убьют в первом бою. Но иначе старшая сестра не могла. Это был её способ чуточку отодвинуть от себя грубые и порой жестокие реалии жизни.

– Захотели – спасли бы! – безапелляционно заявила Лёля. – Вот когда я буду вытаскивать раненых с поля боя, у меня ни один не погибнет! Клянусь!

– Как же ты собираешься их выносить, такая кроха? – спросила Валя.

– Сама ты кроха! – взвилась Лёля. – Мама, скажи ты ей! Чего она дразнится!

– Валя, в самом деле, что ты над ней подшучиваешь, – с улыбкой сказала Мария, потому что в гневе младшая дочь напоминала нахохлившегося воробышка.

– Я с ними серьезно, а они! – окончательно возмутившись, вспыхнула Лёля и, схватив сумочку, выскочила в сени. Там, быстро одевшись, выбежала на улицу. Только слышно было, как хрустит снег под её валенками.

– Умчалась, – сказала Валя, глядя на сестру в окно. – К своему, наверное, поскакала, стрекоза.

– Валя, а ведь её убьют, – вдруг тихо-тихо произнесла Маняша, и у Вали сердце замерло.

– Мама, что ты такое говоришь?! – она резко обернулась.

– Не знаю, – пожала плечами женщина. – Вот когда она сказала, что на фронт собралась, у меня будто внутри что-то оборвалось. Какая-то ниточка.

– Мамочка, ну что ты, в самом деле, – Валя подошла и, обняв Маняшу, ласково погладила её по голове. – Всё будет к ней хорошо. Она упрямая, взбалмошная девчонка, но ведь умница же, ты сама знаешь это прекрасно. Ничего с ней не случится.

– Нам только верить остаётся, дочка, – проговорила мать.

Глава 37

Сколько мы уже тащимся по этой треклятой степи? Вроде всего пару часов как отъехали от железнодорожного полустанка, где мы с Петро влились в дружную компанию артиллеристов. Мне так сразу показалось, что они давно вместе. Понимают друг друга с полуслова, а своего капитана Алексея Балабанова так вообще с одного взгляда. Мне стало интересно: откуда он взялся, такой опытный? Если верить Петро, война идёт почти год, а офицер не такой уж старый, чтобы выглядеть опытным воякой.

Пока рассуждал, Балабанов проехал мимо. Я посмотрел на него внимательно. Рост средний, лицо хотя и загорелое и обветренное, но молодое. Сколько ему? Напоминает Данилу Козловского, а тому который год? За тридцать точно, к сорока приближается. И тут мне вспомнилась одна фотография. Мужчины с лицом, изборождённым глубокими морщинами. Выглядит он, словно ему на пенсию пора. На самом деле – сорока нет. Вот как война человека изменила! Постарел за несколько месяцев, да так сильно. Получается, что Балабанов ещё моложе? Статный, симпатичный, кареглазый.

– Павел Матвеевич! – это я обратился к старшине, который шёл рядом с орудием. Ехали мы неспешно, потому он приблизился к лошадям. Хотел было и дальше по-граждански, но тут вспомнил: так нельзя. Может по шапке прилететь. По пилотке то есть. – Товарищ старшина! Разрешите обратиться!

– Валяй, – устало ответил Исаев, доставая кисет и собирая самокрутку.

– Скажите, товарищ старшина, сколько лет вашему капитану?

– Не вашему, а нашему, – поправил меня старшина. – Я в его личное дело, конечно, не смотрел. Но слышал, что двадцать три года.

– Сколько?! – изумился я.

– А ты думал, ему, как мне? – усмехнулся Исаев в свои шикарные «будённовские» усы.

– Ну… может, лет сорок.

– Нет, Коля, – как-то так само собой вышло, что моё имя Кадыльбек и здесь быстренько перекроили на русский лад. Мне, правда, стало ещё труднее. В обычной-то жизни я Константин, а теперь у меня уже третье имя добавилось. Попробуй не перепутай! – Война, понимаешь… – Исаев кашлянул, затем прикурил. – Она из молодых старых делает. Из живых – мертвых, но никогда не наоборот.

– Товарищ старшина, а наш капитан, он… воевал?

Исаев бросил на меня вопросительный взгляд.

– Сержант, а ты чего любопытный такой?

– Национальная казахская черта, – соврал я.

– Да? – мотнул старшина короткой стриженной головой в пропылённой и мокрой от пота пилотке (у нас у всех тут они такие). – В общем, да, он воевал. Ладно, расскажу, всё равно топать ещё неизвестно сколько. Капитан наш окончил в 1941 году, аккурат 1 мая, Краснодарское артиллерийское училище имени товарища Красина. Потом служил в Киевском особом военном округе. Когда война началась, защищал Киев в составе Юго-Западного фронта. Потом попал в окружение, но своих подчиненных не бросил – вышел к нашим с пушкой сорокапяткой. Почти двести вёрст на руках её тащили, представляешь? Могли бросить, так ведь нет, Балабанов запретил.

– Где ж они патроны для неё находили? – спросил я.

– Ты сколько в армии, сержант? – нахмурился старшина.

– Я?

– Сбруя от коня, – буркнул Исаев.

– Виноват, товарищ старшина! – ответил я. – Второй месяц пошёл.

– Оно и видно. Где вас таких только берут.

– В Астраханской области.

Павел Матвеевич недовольно покачал головой.

– Запоминай, Агбаев: патроны – у стрелкового оружия. У артиллерии – снаряды.

– Так точно, запомнил!

– Ладно. В общем, вышел Балабанов из окружения. Отправили его в Тюмень…

– Посадили?

– Нет, – резко ответил Исаев. – Он честно выполнил свой воинский долг. Его особый отдел проверил, а потом откомандировали в Тюмень. Там дали в подчинение батарею. Нас то есть. Ладно, пора мне. Заболтался тут с тобой, – и старшина, плюнув на ладонь и затушив окурок, аккуратно положил его в карман штанов. Кажется, они галифе называются. Честно не понимаю, для чего такой смешной фасон. Смешно ведь! Но тут ни с кем не поспоришь.

Я ехал и думал о том, сколько все-таки вранья про окруженцев читал, слышал и в кино смотрел! Якобы каждого, кто возвращался из немецкого плена, обязательно сажали по лагерям. Правда, меня всегда смущало, как такое возможно. Ведь это же миллионы человек! Да если всех собрать, Сибирь внезапно могла бы стать густонаселённой. Так и думал, что лгут «эксперты». Взять того же Балабанова. Не посадили, не расстреляли, а даже снова сделали командиром.

Мне стало чуточку спокойнее. Одно дело, когда над тобой зеленый мальчишка, и совсем другое, когда опытный офицер. Откуда я это знаю? Рияна Рахимовна, начальница моя вспомнилась. До неё нашей конторой руководила совсем другая личность. Звали её Элеонора, было ей всего 23 года, а отличалась не умом и сообразительностью, но шикарным бюстом четвёртого размера и тем, что состояла в негласных любовницах одного из учредителей компании. Пафоса в Элеоноре было выше макушки, а понимания бизнес-процессов – шиш да маленько. Все знали, благодаря каким умениям она заняла своё кресло, но не спорили. Себе дороже.

Дела в конторе стали сыпаться довольно скоро. Элеонора уволила или понизила в должности нескольких опытных людей, назначив на их места своих подружек. Те ни в зуб ногой, такие же глупые красотки. Едва не кончилось разорением, но слухи наконец дошли до учредителей. Элеонору быстренько убрали, пока мы все на улице не оказались. Потом пришла Рияна Рахимовна, дела пошли в гору.

Но я запомнил, что такое человек, облеченный властью, который ни в чем не разбирается. Сплошные катастрофы его преследуют! Причем сколько ему ни говори, слушать не станет. Живет по принципу «я начальник – ты дурак», и точка. Где-то я читал, что на войне это ещё страшнее? Не помню уже. Но если Балабанов такой, каким его описал старшина, значит, у меня есть шансы выжить. Что и говорить, очень не хотелось бы здесь навсегда остаться.

Занятно получится: те поисковики, с которыми я сюда приехал, могут обнаружить 80 лет спустя мои останки. Беда в том, что ни одна вещь не расскажет, кто такой на самом деле сержант Кадыльбек Агбаев! У меня ведь с тобой ни телефона, ни даже перочинного ножа из будущего. Эх, как по интернету соскучился! И по Ольге. По ней даже больше. Она осталась там, в лагере. Интересно, пока я здесь, что там с моим телом происходит? Только бы в морг не отправили. Решат ещё, что помер от жары.

В этот самый момент раздался зычный крик:

– Во-о-о-зду-у-у-у-ух!!!

– Коля! Держи лошадей! Держи! – закричал едущий позади Петро.

Я вцепился в вожжи посильнее. Животные от крика начали нервничать, пошли чуть быстрее. Пришлось натянуть кожаные ремни, чтобы не торопились. Повернув голову назад, я увидел вдалеке три чёрные точки. Крошечные, они с каждой минутой становились всё больше. Стало жутко. Что делать-то?! Артиллеристы бросились в рассыпную по краям дороги, залегли в чахлых кустах, защёлкали затворами своих трёхлинеек. «Они что, собираются из них сбивать самолёты?» – удивился я.

В этот момент мимо пробежал, тяжело шлёпая ботинками по пыли, старшина Исаев.

– Товарищ старшина! – крикнул я. – А мне-то что делать?!

– Держи лошадей! – ответил он.

– Да как же…

– Это приказ! – рявкнул Исаев и сбежал с дороги. Улёгся метрах в десяти и начал всматриваться в небо, сделав козырёк из ладони.

Самолёты приближались.

Глава 38

Лёля между тем и в самом деле отправилась к Артёму, чтобы сообщить ему о своем решении. Он был дома, но заходить к нему девушка не решилась, чтобы лишний раз не столкнуться с его родителями. Они и так уже смотрели на неё так, словно она уже за их сына замуж вышла. Такое отношение, покровительственно-родительское, Лёле не нравилось. Она считала, что у неё есть свои мама и папа (даже со смертью отца по-прежнему думала о них во множественном числе), и только им дано право так на неё смотреть. А родителям мужа, и тем более ещё только жениха, ¬– нет.

Девушка подошла к старинному двухэтажному дому, в котором жил Артём. До революции здание принадлежало какому-то купцу, сам он обитал наверху, а внизу были магазин и пекарня, во дворе конюшня и склады. Когда хозяин в самом начале Гражданской войны удрал за границу, дом переделали под многоквартирный. В одной из них и стали жить родители Артёма. Здесь же и он на свет появился.

По сути, это была одна большая квадратная комната, поделенная пополам перегородкой. К ней примыкали ещё две, без окон. Там сделали столовую и санузел. Ещё одна, в которой сделали ещё тонкую перегородку, между соседями, стала прихожей. Дверь выходила на широкую веранду, что тянулась по периметру второго этажа.

Лёля была там однажды, когда Тёма уговорил её зайти в гости. С родителями хотел познакомить. Она согласилась, а потом всячески отнекивалась. Ей не хотелось надолго оставаться наедине с парнем в его маленькой комнате, узкой – всего два метра и длинной – около шести. Да ещё с балконом – старинным, с большими, кованными, поддерживающими конструкцию уголками.

Вот туда теперь Лёля и бросала камешки, чтобы вызвать Артёма на улицу. Тот, к счастью, оказался дома, выглянул на балкон и, увидев девушку, помахал ей рукой. Затем исчез внутри, и через пять минут уже стоял рядом.

– Что случилось, Лёля?

– Я бросила училище! – радостно заявила она.

– Как так бросила? Почему? Зачем? – удивился Тёма. – У тебя же так хорошо получалось – сплошные пятерки!

– Потому что я записалась на курсы санинструкторов. На фронт хочу пойти, – сказала Лёля.

Парень сразу понял: она не посоветоваться, а сообщить ему пришла, поскольку советуются те, у кого есть сомнения. У его девушки их нет. Потому что она Ольга Дандукова. Если задумала что – планов менять не станет. Сколько ни уговаривай. Но кто бы на месте Артёма не попробовал этого сделать? Ведь не в командировку его девушка собралась, а на передовую, где её убить могут или ранить. Но самое главное было для парня в другом.

– А как же… мы? – спросил ошарашенный известием Артём.

– Что мы? Мы – хорошо, – Лёля улыбнулась. – Я пойду на фронт спасать раненых, ты будешь учиться дальше. После войны встретимся и поженимся. Если ты не передумаешь, конечно.

Тёма смотрел на раскрасневшееся от мороза лицо девушки, на её красивые веселые глаза, алые губы, маленький чуть вздёрнутый носик. Она была такая красивая теперь, румяная и счастливая, в зимнем пальто, валенках и пушистой шапочке с помпоном. Как можно такую отпускать на войну? Она же ребенок совсем! Хрупкая, тоненькая. Парню захотелось схватить её, крепко прижать к себе и прошептать: «Никуда не отпущу! Будешь рядом со мной. Навсегда».

Но он этого сделать не мог. Потому что знал: Лёля, если её попробовать остановить силой, вырвется и никогда такого не простит. Ей слова грубого не скажи – мгновенно обижается. А если против её воли пойти… То всё. Считай, нет больше между ними отношений.

Однажды они начали спорить на медицинскую тематику. Тёма утверждал, что генетика – будущее человечества, а Лёля говорила, что это – лженаука. Она так яростно защищала своё мнение, притом даже не опираясь на аргументы, а из чистого упрямства, что Тёма не выдержал и бросил: «Так говорить может только дура!» Лёля мгновенно изменилась в лице. Она так посмотрела на парня, что он ощутил себя врагом народа. А потом молча ушла.

Два месяца Артёму пришлось потом потратить на то, чтобы восстановить их отношения. Сначала девушка не желала его видеть и общаться. Когда пробовал с ней заговорить, поджидая после занятий, демонстративно болтала с подружками и проходила мимо, будто не замечая. Но однажды попалась, выскочив на улицу одна, из Тёма свой шанс не упустил. Он извинился перед Лёлей, а когда же она гордо дернула головой, делая по-прежнему вид, что не собирается его прощать, опустился перед ней на колени. Да прямо в лужу – недавно дождь прошел.

Посмотрев на него, несчастного, грязного и мокрого, Лёля смилостивилась наконец. Сказала:

– Вставай, простудишься.

Потом простила. Но Тёма запомнил: грубить его девушке нельзя. Себе дороже. Она же, к её чести сказать, сама никогда не пыталась «давить горлом». То есть кричать, ругаться и прочее. Если её довести до белого каления, сжимала зубы и выговаривала слова через них, но никогда грубые и оскорбительные из её уст не звучали. Такой её воспитала мать, да и отец никогда плохого при своих девочках не произносил. В доме Дандуковых самым жутким ругательством было слово «зараза». Остальные – под запретом.

Мороз в тот день был, как в поговорке: невелик, но стоять не велит. Хотя на Лёле были валенки, в которых ногам всегда очень тепло и даже порой жарко, но сверху её зимнее пальтишко на рыбьем меху не давало возможности слишком долго находиться на улице. Глядя, как девушка начинает мелко дрожать, Артём взял её за руку и потащил за собой.

– Куда?! – удивилась Лёля.

– Ко мне. Греться.

– Не пойду! – девушка остановилась и настырно вытащила свою ладошку. Да так дёрнула, что в руке у парня осталась её варежка. Он помял её в пальцах – из верблюжьей шерсти, колючая, но теплая – и протянул любимой.

– Лёля, у меня никого дома нет, так что с родителями ты не встретишься.

– Тогда тем более не пойду, – упрямо сказала Лёля и… вдруг улыбнулась. – Приличной незамужней девушке не полагается оставаться наедине с молодым человеком. Тем более в неё влюбленным, – сказала она и, глядя на хлопающего глазами в недоумении Артёма, весело рассмеялась.

«Словно колокольчик серебряный звенит», – подумал парень. Но он и правда не знал, что ей на это ответить. Стоял, мялся, выдыхая струи пара. Наконец, придумал.

– Ты совсем замерзнешь, – сказал он, – пока до дома доберешься. Окоченеешь и простудишься. Схлопочешь пневмонию, тогда тебя вообще с курсов отчислят и домой отправят. Да ещё и белый билет дадут. Знаешь, что такое белый билет?

Лёля задумалась.

– Уверен? – спросила, нахмурившись.

– Вы забываете, Ольга Алексеевна, – перейдя на официально-шутливый тон, сказал Артём. – Я все-таки будущий доктор, а вы пока ещё – недоучившаяся медсестра.

– Ой-ой, какие мы важные стали, – улыбнулась Лёля. – Ладно, уговорил. Только, чур, не приставать! Смотри, Тёмка! – она даже пальцем ему погрозила, который через варежку было не рассмотреть. – Только попробуй выкинуть что-нибудь эдакое! Разругаемся навсегда!

– Даже не думал об этом, – сказал парень очень серьёзно и руку к сердцу в знак искренности приложил.

– Скажи честное комсомольское!

– Честное комсомольское!

– Ладно, веди уже в свою каморку.

– Келью.

– Почему келью? Ты там что, тайком Богу молишься? Или в монахи податься собрался, – удивилась Лёля. Она даже остановилась.

– Нет, это папа так мою комнату называет, поскольку она узкая и длинная. Напоминает монашескую келью. Наверное, – добавил Артём. – Я же в монастырях не был никогда.

– Ну, хорошо, пошли, – смилостивилась Лёля.

Глава 39

Говорят, что ад – это невозможность что-то изменить. Я ощущаю это прямо сейчас, когда сижу на лошади и слышу и вижу, как приближаются самолёты. Похолодел весь так, словно жаркое лето превратилось в жуткую степную зиму. Она пострашнее сибирских морозов будет. К нам приезжал однажды мальчишка из Якутии. Гостевал он однажды зимой у бабушки, нашей соседки. Так вот потом признался: ваши астраханские минус десять с ветром – это хуже, чем у нас минус сорок в солнечный день. Потому как мы оделись потеплее, и всё. А тут как не кутайся, пронизывает до костей.

Вот и сейчас, пока я сидел и в ужасе смотрел на самолёты, ощущение было, что не горячий степной воздух веет, а леденящий буран надвигается. Вцепился руками в вожжи, застыл и не двигаюсь, чувствуя себя мишенью. Вот уже и шум моторов стал отчётливо слышен, и видны бешено вращающиеся пропеллеры, крылья… «Всё, Костик, трындец тебе пришёл, – думаю я печально, и пот крупными каплями стекает по лицу. – Сейчас дадут очередь из пулемёта и сделают из меня фарш».

Зажмурил глаза и даже, кажется, дышать стал реже. «Пусть только бы поскорее, только бы не ранили. Не хочу умирать в муках или калекой остаться. Господи, пожалуйста, только не это!» – думаю, и вот уже вой самолётов такой сильный, что уши начинает закладывать. Страшно – не то слово. Но я держусь из последних сил, хотя жуть как хочется упасть на землю и вжаться в неё.

Вжухх! Вжухх!

– На-а-а-ши-и-и-и! – вдруг заорал кто-то неподалёку.

Я встрепенулся и открыл глаза, сразу зажмурившись: солнце шпарит немилосердно. Перевёл взгляд на небо, потом облегченно выдохнул: на крыльях и фюзеляжах алели красные звёзды. Вот уж не подумал бы никогда, что так буду рад этим символам нашей армии!

– Ура-а-а-а! – вдруг заорал так, что лошади дёрнулись. Пришлось тут же натянуть вожжи. – Тпру! Стоять, стоять!

Самолёты промчались над нами.

– Видал? – это Петро подбежал, встал рядом. Лицо счастливое, только в пыли перемазанное. Видать, физиономией в землю ткнулся, когда винтокрылые машины были совсем рядом. Я бы точно так сделал. Тут или в грунт вжимайся, или… – Нет, ну ты видал или как?

– Да видел, видел, – говорю ему, улыбаясь. – Что за модель, знаешь?

Петро отрицательно помотал головой.

– Эх вы, неучи, – назидательно сказал старшина Исаев. Он неспешно подошёл, отряхивая и поправляя форму. – Рояли это.

Мы уставились удивлённо.

– Не слышали, что ли? – поднял старшина кустистые брови. – ЛаГГ-3, истребители. Ладно, бойцы. Приготовиться к движению!

Это команда была для всех, вскоре она громко прозвучала из уст капитана Балабанова. Наша колонна медленно двинулась вперед, – туда, куда рванули самолёты. Но буквально через пару километров мы услышали звуки отдалённой стрельбы. Где-то заливисто трещали пулемётные очереди. Так мне показалось. Но старшина нахмурился, глядя в небо. Оказалось, там шёл бой. Та самая тройка «Роялей», что пронеслась над нами, сцепилась с вражескими самолётами.

Не останавливаясь, мы стали свидетелями неравной битвы. ЛаГГ-3 было всего три, а фашистов налетела целая стая – насчитали семь штук. Всё это напоминало хаотичное движение, и было порой не разобрать, чей самолёт вдалеке, а чей приблизился. Они носились, пытаясь сесть друг другу на хвост, уходили на крутые виражи, и стреляли без конца и края, поливая длинными очередями.

Я видел такое в кино, но впервые в жизни довелось наблюдать собственными глазами. Причем не нарисованное, а настоящее. До нас даже ветер донёс запах сгоревшего авиационного керосина и пороховой гари. Некоторые из артиллеристов в желании помочь даже снова стянули с плеч трёхлинейки. Только в кого тут стрелять? Да ещё с такого расстояния? В белый свет, как в копеечку.

Через несколько минут один самолёт вдруг задымился. За его левым крылом потянулся длинный чёрный след. Машина резко пошла на снижение, а потом вдруг развалилась на куски. Они, вихляясь в воздухе, попадали в степь в нескольких километрах от нас. Только непонятно было, наш или чужак. Я спросил старшину, он был хмур и ничего не ответил. Глубоко затянулся, продолжая, сощурившись, наблюдать за воздушным боем.

Мы шли дальше, самолёты продолжали яростную схватку. Вскоре ещё один вывалился из клубка и взял курс на запад. Он тоже дымил, но несильно. Был подбит, но не упал. Мы стиснули зубы, некоторые крепко выругались ему вслед. Фашист ушёл потрёпанным, а лучше бы сгорел. Но потом ситуация вдруг переменилась. Немцы сбили двоих наших. «Рояли» погибли быстро: один взорвался в воздухе, превратившись в огненный шар, брызнувший пылающими осколками. Второй загорелся и, кувыркнувшись, упал в степи. Только третий продолжал отбиваться. Недолго, к сожалению. Его тоже подстрелили.

ЛаГГ-3, оставляя жирный чёрный дымный след, полетел в нашу сторону. За ним рванули фашистские стервятники. Но по какой-то причине неожиданно бросили преследование. Развернулись и ушли на запад, а наш самолёт продолжил лететь, снижаясь. Потом вдруг от него отделилась точка. Пока «рояль» падал, точка вдруг расцвела белым парашютом. Среди артиллеристов раздались радостные возгласы.

– Агбаев! – послышался голос капитана.

– Я! – отозвался, быстро вспомнив свою «новую» фамилию.

– Двух коней сюда! – потребовал Балабанов. Он оказался неподалёку, а лошадь свою куда подевал? Но разбираться было некуда. Я слез и передал управление старшине. Сам же помчался в арьергард, где у нас шли запасные животные. Оказалось, что командир свою животину отвёл назад, чтобы отдохнула, а сам решил пешком пройтись.

Я забрался в седло (с каждым разом у меня получается всё лучше!) и поскакал к началу колонны, удерживая вторую лошадь за уздечку. Там передал одну Балабанову, а со второй что делать?

– За мной! – коротко бросил капитан. – Старшина! За главного! Колонне продолжать движение!

Мы поскакали в ту сторону, где на степь медленно опустился белый купол парашюта. Это оказалось недалеко – буквально в полутора километрах. Когда примчались, поднимая за собой тучи пыли, лётчик уже успел отстегнуть парашют, вытащил пистолет и занял оборону. Заметив нас, выстрелил в воздух и крикнул:

– Стой! Кто такие?!

– Артиллеристы! – крикнул Балабанов, останавливая лошадь. Затем представился, назвал нашу часть.

– Документы покажи, – недоверчиво потребовал лётчик. – Вон тот, боец, пусть принесёт. Винтовку положи на землю!

Я вопросительно посмотрел на капитана. Тот кивнул. Тогда я слез с лошади, стянул трёхлинейку и положил на землю. Взял у командира удостоверение. С поднятыми руками пошёл к летчику. Показал ему документ. Он, продолжая держать меня на мушке пистолета, ознакомился. Вернул.

– А вы своё покажете? – спросил я.

Лётчик нахмурился. Но потом полез в карман кожаной куртки, достал удостоверение и показал мне. Только теперь я озадачился. И как быть? Вдруг фальшивка, не разбираюсь же. Пришлось отнести Балабанову. Тот проверил.

– Прошу прощения, товарищ майор, – сказал он. – Порядок.

– Понимаю, – хрипло ответил лётчик, поднимаясь. Убрал пистолет в кобуру. Отряхнул кое-как пыль, подошёл к нам. – Видели, как они нас? – спросил хмуро.

– Видели, – грустно отозвались мы.

– Ничего, будет и на нашей улице праздник, – зло сказал майор. – Поехали. Мне надо в полк вернуться засветло. А то улетят ещё куда-нибудь, ищи потом.

Мы взяли майора с собой. Он сел позади меня на лошадь, так и вернулись к колонне. Она за это время недалеко уйти успела. Там Балабанов приказал мне выдать лётчику коня порезвее. «Только не забудьте вернуть», – потребовал капитан. Майор кивнул. Поблагодарил за помощь. Сел верхом и ускакал. Я проводил его долгим взглядом. Подумал, как здесь всё буднично. Летел боевой самолёт, его сбили. Лётчик выбросился с парашютом. Подобрали свои, отправили в тыл. Вскоре снова будет в строю. Столько событий за один день! А мы в обычной жизни переживаем, если нам свет отключили.

Наша колонна шла дальше, и вскоре стал слышен глухой гул – приближалась линия фронта. А я подумал, что даже не запомнил ни имени, ни фамилии того майора.

Глава 40

Лёле, если уж совсем откровенно, очень хотелось побывать у Тёмы. Только так, чтобы вдвоем, без родителей. Нет, ничего смелого она делать не планировала, хотя была мысль – уйти на фронт не глупенькой девочкой, ни разу не испробовавшей настоящей любви, а состоявшейся женщиной. Только Лёля, втайне мечтая расстаться с невинностью, не знала, как это правильно сделать.

Конечно, как всякая юная девушка, не лишенная романтики в душе, она хотела бы сначала выйти замуж, чтобы перейти в новый статус во время первой брачной ночи. Ей это представлялось так. Гости ещё гуляют на свадьбе, а они с Тёмой уже уехали к нему домой. Здесь тихо, только потрескивают дрова в печи. Идут в комнату. Останавливаются. И вот она стоит перед мужем в белоснежном платье. Трепещет от предвкушения того, что будет между ними дальше – таинство первой брачной ночи. Супруг подходит к ней, поднимает фату с лица двумя руками, опуская позади. Потом берёт её голову в свои мягкие горячие ладони и нежно целует…

Дальше мечты Лёли никогда не заходили: девушка смущалась. А кроме того, не представляла, что бывает между мужчиной и женщиной в постели. Кое-кто из однокурсниц уже вкусил запретного плода и был готов поделиться, и даже хотел рассказать, но Лёля всегда спешно уходила. Ей становилось неприятно. Она всегда считала, что подобными вещами делиться ни с кем нельзя, это верх неприличия.

Но сама обстановка первой брачной ночи – её Лёля представляла очень хорошо. Кроме постели, там обязательно должен в уголочке стоять патефон, и чтобы играла та мелодия, очень красивая, душевная. И слова такие – за сердце берут:

«В парке Чаир распускаются розы,

В парке Чаир расцветает миндаль.

Снятся твои золотистые косы,

Снится веселая, звонкая даль».

Когда старшая сестра выходила замуж, Лёля была счастлива за нее. Во время подготовки к торжеству кружилась вокруг в желании помочь, и хотя на самом деле больше путалась под ногами и всем мешала, но не отходила ни на шаг, чтобы ничего не пропустить. Она жадно впитывала подробности свадебных приготовлений, – это же потом обязательно пригодится ей самой! И с наслаждением смотрела, как наряжают Валю. Она и так красивая, а в свадебном платье превратилась в настоящую королеву. Лёля однажды видела в какой-то газете репортаж о бракосочетании какого-то заграничного монарха. Там невеста была – самая настоящая принцесса. Так вот её родная Валя затмила буржуинку своим очарованием.

Тот день, когда Валя выходила замуж, Лёля запомнила на всю жизнь. Это ведь была первая свадьба, в которой ей довелось участвовать. Правда, в качестве подружки невесты, а не самой виновницы торжества. Но девушка живо представляла себя на её месте и верила: когда-нибудь и у нее самой будет точно так же. Цветы, улыбки, поздравления, подарки, а главное – мужчина рядом, не сводящий с её влюбленных счастливых глаз…

Но теперь всё это придется оставить до последнего дня войны. Нынче люди, если и женятся, то проходят церемонии очень скромно. Пришли в ЗАГС, подали заявление, потом расписались в присутствии двух свидетелей, посидели вчетвером в кафе, да и по домам. Никаких тебе ленточек, цветов, бантиков и прочих красочных радостей. Что поделаешь – когда страна отдает последнее для фронта, в тылу веселиться нет особого повода. Бракосочетание таковым теперь тоже не является.

Артём и Лёля вошли в квартиру. Здесь было тихо и только слышно, как тикают часы с маятником в столовой.

– Садись, я сейчас поставлю чайник, согреешься, – сказал парень.

Но девушка его не послушалась. Она, едва скинув валенки и уличную одежду, сразу устремилась к большой круглой печи, стоящей в центре квартиры. Её круглые бока выходили в три комнаты: Артёма, его родителей и маленькую проходную комнатку, где лежали дрова и было окошечко, в которое их клали, а потом разжигали. Лёля не знала, как называются детали этого устройства, хотя любимый ей рассказывал. Вот эта дверца внизу, кажется, закрывает поддувало – это чтобы воздух шел снизу и создавал тягу. А эта заслонка наверху – шибер, она контролирует горение.

Но это было теперь неважно. Лёля подошла к печке и прислонилась к ней спиной. По телу стало распространяться приятное тепло. Главное – слишком долго не стоять, не то можно слегка поджариться. Девушка закрыла глаза, согреваясь и слушала, как гудит пламя и потрескивают дрова. Ей стало так хорошо и уютно, стало клонить в сон.

– Ты чего здесь замерла? – послышался рядом мягкий голос Тёмы.

– Греюсь, – улыбнулась Лёля, прислоняя ладошки к печи, чтобы убрать их через несколько секунд – горячо. А потом снова, и так до тех пор, пока руки не стали теплыми. Варежки, конечно, хороши, но и у них есть предел морозоустойчивости.

Артём подошел очень близко. Он стоял и смотрел на Лёлю сверху вниз, а она – снизу вверх, и они молчали. Хотя сказать что-то и хотелось, но… Оба понимали: впереди им предстоит тяжелое расставание, которое, возможно, не закончится никогда. Война ведь. Иллюзии первых двух месяцев, когда казалось, что наши только соберутся с силами и со всей мощью обрушатся на врага, сразу рассеялись, когда Совинформбюро сообщило о захвате Минска, Смоленска… Потом города, оказавшиеся под кованым немецким сапогом, стали исчисляться десятками.

Теперь битва шла не так уж далеко – в Крыму, и становилось понятно: фашистов там не удержать. Они рвутся на восток, а значит скоро окажутся на Кубани, в Ставрополье, а там дальше и Астрахань недалеко.

– Лёля, – сказал Тёма. – Я не буду тебя отговаривать. Знаю, ты своих решений не меняешь. Только прошу: взвесь все «за» и «против» ещё раз. Я понимаю твое желание помогать раненым, спасать бойцов на поле боя. Это благородная и почетная цель. Но разве ты не спасешь намного больше людей, если станешь трудиться в госпитале? Получишь диплом, и уже как медсестра…

Вместо ответа Лёля встала на цыпочки и поцеловала Тёму. Он замолчал. Только ресницы хлопали. Она отстранилась на несколько секунд. Посмотрела в глаза. А потом обвила его шею руками и принялась целовать уже так, что беседовать дальше просто не было никакой возможности. Обоих захватила волна нежности и любви и понесла куда-то в далекую, покрытую алыми маками, овеянную ароматами трав степь, над которой раскинулось огромное синее небо.

Глава 41

Тащимся, тащимся по этой степи. Когда же наконец приедем? Далёкий гул становится всё ближе с каждым часом, и я понимаю: там – линия фронта, а значит, всё будет очень серьёзно. Но мозг отказывается верить в реальность происходящего. В самом деле, разве такое возможно вообще? То есть меня там ранить или даже убить могут? Безумие какое-то! Нет, не хочу верить и не буду.

Но как ни старался я отпихнуться от происходящего со мной, а не получалось. Да и как? Вот оно, солнце над головой и синее безоблачное небо. Так жарко, что я даже потеть перестал. Какой толк? Сделаешь глоток, и он тут же в соленую влагу превращается. К тому же вода противная, горячая во фляжке. Затхлой стала, не отравиться бы. А другой тут не предвидится. Мы за всё время пути только пару колодцев обнаружили, да ещё наполовину пересохший ерик. Животных напоили, а самим пришлось терпеть.

Ну, как сказал старшина Исаев, для нас главное – лошадки. Иначе пришлось бы орудия на себе тащить. Я его спросил, что в этом такого особенного. «Грамотей! – покачал он головой и сказал, словно учебник прочитал. – 45-мм противотанковая пушка образца 1937 года, она же «сорокопятка», в боевом положении имеет массу 560 кг, в походом – 1200. Теперь представь, каково это, в такую жару, да по такой дороге, её на собственном горбу переть». Я прикинул: да, тяжко.

Ещё через несколько километров нашу колонну остановили. Поступил приказ сойти с дороги и двигаться ещё немного на юго-запад, по степи. Там стали видны позиции пехотного батальона, которому мы оказались приданы. Наш капитан отправился докладывать их капитану, а когда вернулся, приказал окапываться и готовить позиции для стрельбы. Мы с Петро отвели лошадей на километр подальше, в неглубокую балку. Там и стали ждать, что дальше будет.

Мне ужасно хотелось посмотреть, как станут разворачиваться события там, на передовой. Но, во-первых, меня туда никто не отпускал. Я уже понял: здесь не компьютерная игра, а всё по-настоящему. Если ослушаюсь, никто нянчиться не станет. Балабанов если сам не пристрелит, то отправит в Особый отдел, а там с нарушителями воинской дисциплины разговор короткий.

– Черт, как же хочется глянуть! – сказал я, выглядывая из балки в сторону позиций нашей батареи.

– Нельзя, – ответил Петро, продолжая чистить свою винтовку. Он вообще к оружию относится, я убедился много раз, очень бережно. Моя-то вон, пыльная вся, а его сверкает.

– Знаю, что нельзя. В штрафную роту сам не хочу, – ответил я.

– Куда? В штабную? – спросил напарник.

– В штрафную, – отчетливо повторил ему.

– Не слыхал о таких. Сам придумал? – он улыбнулся, продолжая тряпочкой протирать затвор трёхлинейки. Разобрал её почти всю, аккуратно разложив для этого на земле плащ-палатку, чтобы ничего не потерялось.

– Ничего я не придумал. Штрафные роты – подразделения РККА, созданы для тех, кто нарушил законы военного времени. Ну, ещё туда отправляют уголовников, желающих кровью искупить свои преступления, – сказал я с видом эксперта. Пусть и диванного, поскольку сам даже в армии не служил и не являюсь историком. Но Петру-то откуда это знать? Он парень простой, сельский. Захотелось в его глазах показаться очень умным.

– Хрень какая-то, – пожал плечами напарник. – Ни разу не слыхал, чтобы сидельцев в армию пускали. Це ти все вигадав.

– В смысле?

– Выдумал.

– Вовсе нет! Даже телесериал такой есть – «Штрафбат» называется, – сказал я и прикусил язык. Какой, на фиг, телесериал! Первый телевизор тут появится только через семь лет, в 1949 году и будет называться «КВН-49», я недавно видео в сети смотрел. Вот и результат: Петро смотрит на меня подозрительно.

–Що ти таке кажеш? Не розумію! – я заметил, он когда нервничает, переходит на украинский.

– Расслабься. Пошутил я. Прочитал в одной фантастической книжке. Будут в будущем такие устройства, телевизоры называются. Ну вот ты радио слушаешь? Да, а это такое же, только вместе со звуком ещё изображение.

Петро покачал головой.

– Ты точно, Коля, на солнце перегрелся. В санчасть тебе пора, пусть доктор посмотрит, – сказал и продолжил с оружием возиться. Потом глянул на мою винтовку. – Вон, займись лучше трёхлинейкой. У тебя там скоро мыши заведутся.

Я последовал его совету. Но как её разбирать? Стал смотреть, что Петро делает.

– А насчет штрафных подразделений ты зря, – сказал ему. – Вот кого хочешь спроси. Есть такие.

– Ладно, не будем спорить. Может, и есть. А может, ты придумал.

Он собрал винтовку, положил рядом с собой и стал всматриваться в сторону артиллерийских позиций.

– Тревожно, – сказал тихо.

Его чувство сразу мне передалось. Мы замолчали, прислушиваясь. Где-то впереди, далеко, шёл бой. Непрерывно ухали пушки, стала доноситься стрельба из стрелкового оружия. Потом мы увидели ещё один воздушный бой. Совсем короткий. После на западе показалось темное облако. Оно росло, а вскоре превратилось в целый рой самолётов.

– У, ворожа сила! – проскрипел зубами Петро. – Бомбардировщики. Сейчас начнётся.

Вскоре самолёты врага выстроились в огромную карусель и стали пикировать на позиции наших войск. Хоть и были мы далеко, но доносились сюда звуки тяжелых разрывов. Мне стало страшно – вспоминалась та воронка неподалеку от копа. Что же там творится, если так грохочет? А если они сюда прилетят, что будет? Но пока удары наносились только по передовой линии. Мы же, как пояснил недавно старшина Исаев, прибыли на вторую, запасную.

– Когда германец первую сломит, попрёт на нас. Будем держаться, – сказал он мрачно, пуская густые струи дыма.

– Держаться сколько? – спросил я.

– Пока приказ не поступит на отход, – сказал старшина и больше ничего не добавил, пошёл по своим делам.

Теперь, глядя на то, как в воздухе кружатся хищниками вражеские самолёты, как поднимаются над степью огромный столбы дыма и пыли, слушая отдалённый гул и рёв, я думал о том, во что же выльется для меня участие в первом бою. Ведь это легко сказать – «держаться до приказа». Но что, если никого не останется, если всех перебьют? Нам с Петро всё так же здесь сидеть, ждать? В плен не хочется. Умирать – тем более.

– Петро, а ты боишься в плен попасть? – спросил я.

– Не попаду, – ответил он.

– Почему так уверен?

– Вот, – он полез за пазуху и неожиданно вытащил оттуда старый потёртый револьвер. Кажется, наган.

– Ух, какой красавец! – воскликнул я и протянул руку. – Дай посмотреть, а?

– Держи, – улыбнулся напарник и отдал мне пистолет.

Я стал его рассматривать. Да, старенький. Видно, что во многих переделках побывал. Подняв его, прицелился в сторону передовой. Положил палец на спусковой крючок и надавил. Бах! От неожиданности я дёрнулся так сильно, что наган вылетел из рук и упал на дно балки.

– Балбес незграбний! – покачал головой Петро, спускаясь вниз. Поднял оружие, протёр тряпочкой, сдул пыль. – Ты чего? Стрелять не умеешь?

– Я думал, он незаряженный, – сказал смущенно.

– «Я думал», – передразнил напарник. – Дикий вы народ, кочевники, я посмотрю, – улыбнулся он. – Оружия не знаете, воинской дисциплины тоже.

– Сам такой, – обиженно ответил я. – И вообще, – хотел было продолжить в запале. Но тему развивать не стал. Незачем Петро знать, что будет через 80 лет. Не поймёт он меня. Пристрелит, если ляпну. Для него, рождённого в СССР, такие вещи в голове не уложатся. Решит, будто я вражеский шпион и провокатор. Шлёпнет, и дело с концом.

– Ты лучше научи, а потом ругайся, – сказал я.

Петро покачал головой, но в помощи не отказал.

– Так зачем тебе пистолет? Я думал, он только офицерам полагается.

– Это на всякий случай. Ну, и для себя. В плен не попаду.

– Боишься, что во враги народа запишут? – спросил я.

Напарник кивнул, а говорить ничего не стал. Взял наган, сунул за пазуху и ушёл к лошадям. Оставшись один, я продолжил наблюдение за передовой.

Глава 42

– Теперь ты, если считаешь себя порядочным мужчиной, то обязан на мне жениться, – сказала Лёля, проведя ладошкой по своему покрытому испариной лбу. В комнате Тёмы и так было очень жарко – он с утра, как затопил печь, так и не выключал её, несколько раз подкинув поленья. Так ещё и после того, что случилось между ними, температура в помещении напоминала ту, что частенько бывает в Астрахани летом. Это когда и в тени не спрячешься от густой, всепоглощающей жары, отдохнуть от которой можно только поздно ночью. Да и то, если не намечается сухая гроза. Когда же в небе гремит, но влага не попадает на пересохшую землю, воздух превращается в густое марево.

Вот и теперь атмосфера в комнате была густая, насыщенная ароматами любви. Лёля сделала то, о чем мечтала с недавних пор. Она стала женщиной. Настоящей, а не по одним только внешним физиологическим признакам. Сознательно сделала шаг, хотя ещё два часа назад, если бы кто-то предрёк ей подобное, она бы сильно рассердилась. Но теперь безмятежно лежала рядом с Тёмой, стыдливо прикрывшись одеялом, и ощущала, как по её телу пробегают приятнее искорки.

Это были слабые остатки той молнии, которая пронзила её тело несколько минут назад, заставив трепетать каждую клеточку. Источником её был мощный взрыв, произошедший там, внизу, куда она теперь даже посмотреть боялась: вдруг там что-то сломалось и повредилось? Хотя и знала, как медик: страшных последствий для организма то, чем они занимались с Тёмой, не имеет. Ведь они сделали всё по любви.

Правда, в самом начале было немножечко больно, только любимый постарался быть очень аккуратным, и когда преграда на пути к женской судьбе была преодолена, дальше неприятные ощущения сменились наслаждением. Не сразу, постепенно, словно накапливались где-то глубоко в теле, а потом неожиданно стали распространяться во все стороны.

Ну а все-таки, что там? Говорят, раньше, после первой брачной ночи, невеста обязана была вывесить во дворе не всеобщее созерцание простыню с доказательством её непорочности. «Теперь такого нет, все-таки в советской стране живем», – подумала Лёля. Но все-таки не выдержала и с интересом нырнула вниз, а потом, оттуда, из горячей глубины, и произнесла:

– Вот иди, посмотри, что ты натворил.

– Кто натворил? Я? – удивился Тёма.

– Ну не я же. – голова Лёли показалась из-под одеяла. Она загадочно улыбнулась и поманила парня пальчиком. – Иди-иди, полюбуйся на дело рук своих.

– Да что же там такое? – шутливо спросив, Тёма нырнул следом. Под одеялом послышалась возня, тихий шепот.

– Вот, видишь? – спросила Лёля

– Да где?

– Вот тут.

– Ой… Это… то самое? – удивился парень.

– Да, оно. Доказательство, что я ещё полчаса назад была девицей, а ты меня соблазнил, – сказала Лёля и коротенько хихикнула.

– Это ещё разобраться надо, кто кого соблазнил, – в шутку ответил Тёма и поспешил наружу – под одеяльным пологом было нечем дышать. Он бессильно повалился головой на подушку, рядом улеглась Лёля.

– Конечно, ты меня, – продолжая шутливый разговор, заметила Лёля. – Ты же мужчина, инициатива всегда от вас исходит. А мы, что ж… скромные исполнительницы вашей воли.

– Не смеши, Лёля, – улыбнулся Тёма. – Уж из тебя исполнительница, да ещё скромная, ну никак не получится. Ты человек с собственным мнением, личность цельная и сильная.

– А ты перестань мне льстить, – сказала девушка. Хотя самой было ужас как приятно всё это слышать. И даже то её не рассердило, что любимый высказал ей, по сути, прямой намёк. На самом деле, конечно же, это она была инициатором их сближения. Артём пытался удержать себя в рамках приличий, когда они стали целоваться у печи. Но девушка, когда он попробовал отстраниться и прекратить их ласки, прекрасно понимая, к чему они ведут, лишь сильнее обхватила его тонкими руками.

Конечно, Артём вполне мог вырваться. Но кто же станет это делать, если твоя девушка проявляет столько уверенности? А главное – вскоре ей предстояло уйти на фронт, и хотя точная дата была неизвестна, сам по себе этот факт тревожил и не оставлял времени на обдумывание поступков. Если Лёля решила стать его женщиной, он даже не подумал ей отказывать в этом желании.

Да, она прежде много и часто говорила о том, что первое соитие в жизни девушки – это исключительная привилегия первой брачной ночи. Только вот замуж выходить она явно не собиралась. Может, теперь передумает? Хотя ожидать от Лёли подобных перемен – дело обреченное на проигрыш. Она очень упрямая. «Да, но все-таки ведь бывают, как оказывается, исключения?» – подумал Тёма.

В конце концов, показав характерные пятна на белой простыне, Лёля сама сказала, что он теперь должен жениться. Так чего же тянуть?

– Я с удовольствием на тебе женюсь, моя хорошая, – сказал Тёма, проведя рукой по распущенным светлым волосам Лёли, которые раскинулись по наволочке.

– Ты что, Тёмочка! – улыбнулась она неожиданно. – Я же пошутила. Это навроде традиции такой: если парень лишает девушку невинности, то обязан жениться. Как в старину делали, помнишь?

– В старину много чего делали из того, чем мы теперь не занимаемся, – ответил Артём. – И потом, ты же сама говорила: это все мелкобуржуазные штучки. А у нас страна свободная, советская, и нам их дремучие принципы ни к чему.

– Это ты верно подметил, – улыбнулась Лёля в ответ. – Подловил меня, не скрою.

– Знаешь, а ведь я очень серьезно. Правда, давай поженимся. Ну, если не хочешь свадьбу, и я понимаю, у тебя все-таки недавно погиб отец, то можем просто пойти в ЗАГС и расписаться. Тогда на фронт, если не передумаешь, отправишься замужней женщиной. Уважения к тебе больше будет, приставать не посмеют.

– А разве красноармейцы пристают к женщинам-однополчанам? – искренне удивилась Лёля, и Артём прикусил язык. Сболтнул лишнее. Сам-то он слышал несколько историй от раненых в госпитале (студентов туда отправляли на практику) о том, как непросто женщинам на войне: слишком много мужского внимания, порой даже чрезмерного и настырного. Вот и приходится искать себе покровителя среди офицеров. Таких женщин называют ППЖ – «походно-полевая жена». А тем, у кого такого «фронтового мужа» нет, приходится отбиваться от настойчивых ухаживаний и даже приставаний.

Но говорить такое Лёле Артём не решился бы, и потому постарался всё свести к шутке:

– Как не пытаться ухаживать за такой красивой девушкой?

– А я правда красивая?

Лицо Тёмы стало серьезным. Он повернулся к девушке и сказал, пристально глядя ей в глаза:

– Да, ты красивая. Для меня – самая прекрасная на свете.

– Ой, Тёмочка, ты и котяра! – засмеялась Лёля.

– C чего это вдруг?

– Ластишься слишком сильно.

– Это потому, что я тебя очень люблю.

– И я тебя, – ответила девушка и потянулась к парню. И снова на некоторое время весь мир для них сузился до пределов этой узкой длинной комнаты с высоченными, больше четырех метров, потолками, – наследством старорежимной архитектуры. «Здесь у тебя самолетики можно запускать», – пошутила однажды Лёля. «Я пробовал в детстве. Забавно получается, когда он парит там, в вышине», – ответил Тёма.

Вокруг них сейчас не было ни этого старинного дома с внешними кирпичными стенами метровой толщины и огромными, почти два с половиной метра в высоту и полтора в ширину, окнами, теперь заклеенными крест-накрест полосками бумаги и с приколоченными к рамам толстыми отрезами суконной материи – для светомаскировки по ночам. Ни заснеженной улицы с деревянными домишками напротив, из труб которых поднимались столбы дыма. Ни замерзшего холодного города, который переживал свою первую военную зиму. Ни заледеневшей Волги, по огромному ледяному пространству которой пронизывающий ветер гнал мелкие крупинки снега.

Глава 43

Для молодых людей не существовало ничего вокруг, а была только их всепоглощающая любовь. Они дарили её друг другу, испытывая то, чего обоим прежде не доводилось. Словно первооткрыватели, они шли по неизведанной территории, искренне радуясь тому, как здесь прекрасно. Они были вместе, рядом, растворялись в единое целое, и казалось, что нет на свете силы, способной их разлучить.

Да только вот проклятая война… Нет, Астрахань ещё ни разу не бомбили. Отсюда до фронта по-прежнему было довольно далеко, – почти всем казалось, что столько ни один вражеский самолет не пролетит. Но то, как жили теперь все вокруг, как переживали, слушая сводки по радио и читая новости из газет, как были напряжены и суровы лица, – всё говорило об одном: если так и дальше на фронте пойдет, скоро огненный вал дотянется до берегов Волги.

Только говорить вслух никто этого не мог. Боялись. В Москве, говорят, уже расстреляли несколько человек за распространение паникерских слухов. Но это и правильно: страшное дело – паника. Приехавшие с запада в один голос твердили, как им было тяжело. Не только потому, что в суматохе тяжко найти подводу, машину или свободное место в уходящих на восток поездах. Но ещё находились те, кто распускал слухи. Много людей передавили, когда огромные толпы бросались кто куда, едва услышав истеричный вопль «Немцы!»

Потому о грядущем говорили вполголоса, не высказывая особых предположений. Сама мысль о том, что немец может дойти так далеко, пугала даже самых отъявленных трусов до полнейшей рожи. Куда ж бежать-то дальше, если вдруг? На восток? Но там бескрайние казахстанские степи – не выжить. На юг? Там Каспийское море. На север? Так вроде немец и туда рвётся. Куда ни кинь – всюду клин. Оставалось лишь сидеть на месте и надеяться, что всё как-нибудь обойдется. Зря, что ли, в песне поётся, что «от тайги до британских морей Красная Армия всех сильней!»

С большим трудом Лёля рассталась с Тёмой. Выбираться из теплой кровати, где они провели несколько полных счастья и нежности часов, чтобы потом выйти на пронизываемую ледяным ветром улицу, показалось настоящим подвигом. Но совершить его было необходимо. Во-первых, потому что скоро вернутся с работы родители молодого человека, и Лёля никак не хотела, чтобы они застали её здесь.

Сразу бы догадались обо всем, что случилось между ними, а это… кто знает, к каким последствиям приведет? Вдруг станут думать о ней плохо? Мол, решила соблазнить парня, чтобы женить его на себе. Лёля знала одну девушку, которая поступила так, чтобы сразу двух зайцев убить: избавить себя от возможности попасть в армию, а заодно постараться сохранить своего мужа от призыва на фронт. «Ведь у него же скоро ребенок родится, разве его можно забирать?!» – рассуждала хитроумная невеста. Получилось у неё или нет, Лёля не знала: студентка ушла в академический отпуск и больше в училище не появлялась.

Во-вторых, Лёле нужно было домой: обещала посидеть с Володей, пока старшая сестра после учебы отправится в детский садик помогать возиться с малышами. Эту «общественно полезную нагрузку» студенты педагогического института, независимо от специальности, взвалили на свои плечи сами, поскольку малышей стало очень много: большую часть составляли детишки эвакуированных. Беженцы ведь не могли сидеть без работы, иначе чем питаться? А так хотя бы рабочие карточки можно было отоваривать в магазинах.

С этим детьми, как Валя рассказывала, приходилось непросто: многие были контужены, почти все – очень нервные, болезненные, ослабленные. Некоторые от любого громкого звука – стульчик упадет в соседней комнате или дверь громко стукнет, например – сразу в плач. Им казалось, что это бомбёжка.

«У меня сердце кровью обливается, когда я вижу их огромные перепуганные глаза», – рассказывала Валя. А поскольку она собиралась стать учительницей начальных классов, то взялась за новую работу с большим интересом. Правда, за неё ничего не платили и даже продуктов не давали. Откуда в детском саду такое? Там бы малышей прокормить. Потому даже воспитатели и нянечки ходили голодные, но лишь бы детвора не страдала. На их долю и так выпало разное.

Несмотря на отсутствие оплаты, девушки и даже некоторые юноши, которые ещё учились (их в армию не взяли по состоянию здоровья), приходили и возились с малышами, прекрасно понимая: от того, какими вырастут эти крохи, зависит будущее страны. В конце концов, это им лет через 20-25 становиться родителями и продолжать развивать первое в мире государство рабочих и крестьян.

Так что Лёля, с большим усилием воли выбравшись из постели и стыдливо натянув на себя одежду (Тёме сказала, чтобы не вздумал даже подсматривать!), поспешила домой. Парень порывался её проводить, но получил категорический отказ, выразившийся во фразе «Вот ещё глупости!» И понимай, как хочешь.

Тёма даже немного обиделся. Думал, теперь у них отношения вышли на новый уровень, а все вроде как по-старому. Заметив его погрустневший вид, девушка развернулась, подлетела к нему синичкой, сладко поцеловала в губы и прошептала: «Вот поженимся – будешь меня всюду провожать!», после чего звонко рассмеялась и выбежала на улицу.

***

Дома было тихо и тепло, тикали ходики на стене, гудел ветер в печной трубе, потрескивали поленья. В своей комнате, где без Алексея теперь было пусто и грустно, сидела Маняша и строчила на швейной машинке. Володя безмятежно спал в кроватке, и Лёля потихоньку подошла к нему, сначала нагрев руки с мороза – чтобы малыша не простудить ненароком. Посмотрела, как он сладко спит, раскинув ручки и ножки, улыбнулась. «Когда-нибудь и у меня будет точно такой же, – подумала девушка. – А может, девочка? Или лучше двое. А уж там кто родится, тот и пригодится».

Услышав, что вернулась Лёля, Маняша привычно спросила, как у той дела. И, получив положительный ответ, снова погрузилась в своё шитьё. Дел у неё было много, но куда деваться? Жизнь вон какая пошла. Надо на хлеб зарабатывать. Поговаривали, кстати, что по весне, когда земля оттает, станут всех женщин отправлять на рытье оборонительных сооружений. Так же, как это было в Подмосковье летом и осенью 1941 года. Правда, пока это были одни разговоры, но Маняша не сомневалась уже: раз стали обсуждать, значит, то и случится.

Но надо было теперь сделать перерыв. Руки сильно болели от постоянной возни с нитками и тканями.

– Лёля, – спросила мать. – Как у тебя с Тёмой складывается?

Девушка, которая безмятежно пила чай, вспоминая сладкие моменты из недавнего прошлого, аж дернулась.

– Хорошо, а что?

– Может, ты замуж за него выйдешь?

Вопрос матери показался Лёле полной неожиданностью. Как она догадалась, что они стали близки?! Нет, не могла. Никак не могла. Невозможно это, и всё тут!

– А зачем мне замуж?

– Детишек родишь, воспитывать их будешь, – сказала мать.

– Ну вот ещё! А Родине кто долг отдавать станет?

– Можно подумать, некому. Красная Армия вон какая большая. Один раз германца побили, и второй побьем. А девушкам на войне делать нечего. Семья – вот их главное призвание.

– Прости, мамочка, но ты глубоко неправа, – ответила Лёля. – Если все станут по домам отсиживаться, врага мы не остановим. Он так и до самой Волги дойдет!

– Он и без нас с тобой дойдет, – обреченно прошептала Маняша.

– Ни за что! Мы его совсем скоро остановим, по шее надаём и пинками под зад погоним в его фашистское логово! – Воскликнула Лёля, распаляясь. – А ты «замуж», «детишки». И без меня есть кому рожать!

– Лёля, а ведь ты никогда с таким характером замуж не выйдешь! – послышался из прихожей голос старшей сестры. Та вернулась совершенно неожиданно.

– О! Валентина, легка на помине! – улыбнулась младшая сестра. – А говорила, что до вечера на работе будешь?

– Да в группе трое малышей разболелись, их разобрали по домам лечиться. Остальным объявили карантин. Нас вот, помощников, тоже отпустили, – ответила Валя. – А чего это вы тут обсуждали без меня? Как Лёльку поскорее замуж выдать, да?

Вале вообще поведение младшей сестры всегда казалось странным. Сама-то она никогда особой скромностью в отношении мальчишек не отличалась. С невероятной легкостью кружила им головы. Те влюблялись, словно зачарованные ходили домой провожать. Но максимум, на что могли рассчитывать – что Валя даст понести свой портфель.

– Лучше вообще никогда, чем с кем попало! – гордо заявила Лёля. Она бы могла добавить, что очень бы хотела, как ее старшая сестра, найти такого мужчину – высокого, красивого, офицера, каким был ее муж Константин.

Но не стала говорить: слишком свежа была душевная рана, которую носила Валя. Такой внезапной гибели ее супруга не ожидал никто. Ведь он даже Вовку так и не увидел… В семье до сих пор не знали обстоятельств его гибели в Охотском море. Все хранилось под грифом «Секретно».

– Зачем с кем попало-то? – удивилась Валя. – У тебя же Тёма есть. Вот с ним.

– Вот ещё глупости! – фыркнула девушка. – С этим размазней, маменькиным сынком? Да ни за что и никогда!

– Мама, а тебе не кажется, что наша Лёля втюрилась по самые ушки? Вон как они у неё пылают, красные все! – насмешливо сказала Валя, обращаясь к матери.

Та кивнула, тоже не скрывая радости. Лёля в самом деле слишком активно давала понять, что Артём ей не пара, хотя всё говорило как раз об обратном.

– Мне нужен серьезный молодой человек, а не этот, который от мамочки и папочки оторваться не может! – с вызовом заметила девушка.

– Так ведь он просто живет с ними, учится. Что ж ему, в общежитие перебираться? – удивилась Валя.

– А хоть бы и так! Попробовал бы, что такое мужская самостоятельность!

– Можно подумать, ты знаешь, что такое самостоятельность женская, – саркастически заметила Валя. Сама-то она была прекрасно осведомлена об этом, когда жила с мужем на служебной квартире. Недолго, меньше года, но представление имела о том, как это непросто – самостоятельно вести хозяйство, да ещё с грудным ребенком на руках.

– И вообще! Я решила стать медсестрой, так и буду!

– Ты же вроде на курсы санинструкторов записалась? – уточнила Маняша.

– А… ну да… какая разница! – смутившись, что запуталась в терминах, сказала Лёля. Главное – Родину защищать!

– Когда у тебя занятия-то начинаются? – спросила мать.

– Послезавтра.

– Хорошо. А пока тебе всё равно заняться нечем, ступай-ка, моя защитница, белье стирать. Вон, у Володьки сколько пеленок накопилось, – сказала Валя своим привычно насмешливым тоном. – А я пока займусь глажкой.

– Хорошо, – покорно ответила Лёля. От дел домашних она никогда не отлынивала, хотя теперь, после того, что случилось у них с Тёмой, хотелось просто лежать в своей комнате и вспоминать, прокручивая в голове события тех нескольких часов, показавшихся ей волшебными. «Может, правда замуж выйти? – Подумала девушка. – Рожу ребеночка, останусь дома. Потом выучусь на медсестру, пойду работать в больницу». Но тут же стыдно стало: а за погибшего отца кто отомстит? А кто станет помогать тем больным и раненым, которые прямо сейчас на поле боя и в окопах?

Отогнав от себя мысли о мирной жизни, Лёля принялась стирать. И чтобы не мешать Володьке смотреть свои счастливые сны, вышла в холодные сени. Правда, здесь вода быстро остывает, приходится в едва теплой возиться. «Ничего, надо привыкать. На фронте будет ещё хуже», – подумала девушка.

Глава 44

Мы ждали до самого вечера, но ничего не происходило. Пока, наконец, с запада не послышался шум. То ли шелест, то ли шорох. Он нарастал, и неожиданно из-за пригорка показалась туча пыли, в которой медленно шли люди. Я хотел было вылезти из балки, но Петро меня утянул вниз за гимнастёрку и сделал страшное лицо. Мол, куда суёшься, вдруг немцы!

Он ошибался: вскоре стало понятно – это какое-то пехотное подразделение. Смертельно уставшие солдаты брели по дороге, едва передвигая ноги. Многие были ранены, с грязными бинтами. Мне они напомнили шествие зомби, – такими их обычно изображают в ужастиках. Когда те бесцельно бредут куда-то в ожидании, что вскоре можно будет кого-нибудь сожрать. Я помотал головой: нельзя так думать о своих. Какие они, на фиг, зомби?! Ассоциативный ряд современного человека сработал, чтоб ему.

Колонна шла молча. Лица были покрыты пылью, измождённые, глаза стеклянные. Некоторые бойцы, как мне показалось, даже спали на ходу. Увидев нас, один сделал знак рукой – приветствовал, кажется. Но сделал это так слабо, словно у него силы остались только на то, чтобы едва ноги передвигать, и больше ни на что. Эти люди были словно лишены жизненных соков. Подумав так, я дёрнулся. Вспомнил: в соседней балке есть колодец! Его Петро открыл, когда в обед осматривал окрестности.

– Ребята! – крикнул я, выскочив из балки и подбежав к колонне. – Здорово! Вы, наверное, пить очень хотите? – знаю, что дурацкий вопрос, но вырвалось.

Солдаты продолжили движение, мне никто не ответил, хотя некоторые посмотрели. Во взглядах читалась жалость. Мол, мы-то уходим, а ты здесь остаёшься. Ох, и придётся же тебе несладко. Совсем скоро уже.

– Сержант! Ко мне! – послышался командный голос, и через дорогу перешёл командир с отличительными знаками – два кубика на петлицах. Я напряг память и понял – передо мной лейтенант. Вытянулся, приложил руку к пилотке.

– Товарищ лейтенант, разрешите доложить! Старший сержант…

– Артиллеристы, что ли? – устало спросил офицер.

– Так точно! Наша батарея…

– Не выдавай расположение своей части первому встречному, – хмуро сказал офицер.

– Виноват!

– Что ты там кричал про пить?

– Тут неподалёку колодец есть, могу показать.

Лейтенант обернулся к своим и хрипло скомандовал:

– Колонна! Стой! Привал полчаса!

Идущие неспешно остановились. Затем разбрелись по краям дороги, валясь от усталости на землю. Лейтенант приказал пятерым бойцам идти с нами и наполнить бидоны. Показывать дорогу взялся Петро, а я остался возле колонны. Подошёл к одному из солдат, который мне показался примерно моего возраста. К взрослым и опытным я идти не решился – пошлют ещё подальше, чтобы не лез с расспросами. Да и вид у них был совсем измученный. А этот к тому же напоминал лицом то ли казаха, то ли татарина. Короче, подумалось, что в общении своему не откажет.

– Привет, – сказал я, усаживаясь рядом и протягивая парню флягу. – Меня Коля зовут.

– Салам, – ответил боец. – Я Теймур. У тебя что во фляжке?

– Вода.

– Рахмет, – сказал парень и жадно приник сухими губами к посудине. Сделал несколько глотков, отдал флягу.

– Перелей себе, у меня ещё есть, – сказал я. Пока он это делал, мне жуть как не терпелось обо всём расспросить. Но как? Вдруг военная тайна? А, была не была!

– Откуда идёте? – спросил будто невзначай.

Теймур мотнул головой в сторону. Ну, это и так понятно, что с запада.

– Ну, и как там?

– Жопа, – коротко бросил боец. – Наш полк за трое суток в лоскуты, – и добавил пару крепких выражений, оценивающих положение дел. – Из всех командиров вон, один лейтенант остался. Командир взвода связи. Остальные все там.

Парень тяжело вздохнул. Достал кисет, сделал себе папиросу, закурил. Он когда начал дымить, мне показался намного старше. Так ему запросто можно дать лет сорок, а ведь ещё пару минут назад выглядел молодым. Что война с людьми делает…

– А вас за отступление не накажут? – спросил я.

– Нет, был приказ отойти на переформирование. У нас знамя полка сохранилось. Значит, пополнят людьми, техникой и вернут на передовую.

– Это хорошо. А то, знаешь… Ты про Приказ № 227 слыхал? Его ещё называют «Ни шагу назад!»

Теймур посмотрел на меня с интересом.

– Нет, а о чём там?

– Ну, что нельзя отступать без приказа. Что заградительные отряды будут сторожить тех, кто побежит. И вообще, товарищ Сталин потребовал наведения в армии «строжайшего порядка и железной дисциплины», а паникёров и трусов уничтожать на месте, – рассказал я. В этот момент казался себе таким умным, таким сведущим человеком, что аж гордость из ушей полезла почти. Но видя, какими глазами на меня смотрит Теймур, я понял: как-то неловко получается.

– Какое сегодня число? – спросил его.

– Десятое июля, а что?

Тут до меня дошло. Вот же идиот! Приказ № 227, нам же в школе рассказывали, выйдет только 28-го! А я тут сижу и болтаю о том, чего ещё никто не знает, разве только узкий круг посвященных в кремле у самого Сталина! Да меня же за такое могут отвести в нашу балочку и шлёпнуть без суда и следствия, как немецкого шпиона! Боже, ну и вляпался…

Я не знал, что дальше говорить. Только молчал, но на моё счастье вскоре бойцы вернулись с бидонами, и все стали наполнять фляжки. Теймур тоже пошёл, поскольку моя, когда ему пить давал, была полна лишь наполовину. Им же идти ещё неизвестно сколько.

– Ладно, прощай, – сказал боец, когда лейтенант приказал им строиться в походный порядок.

Я помахал в ответ рукой. Выдохнул. Он наверняка и не вспомнит мою болтовню уже сегодня к вечеру, а там и приказ опубликуют. Ну, а что какой-то сержант болтал о нём за почти три недели раньше, так это случайность.

Вскоре колонна скрылась вдалеке за поворотом, обходя небольшой холм. Пыль осела, и мы вернулись в балку. Накормили и напоили лошадей, себя не забыли. Но когда доедали тушёнку из банок, неожиданно что-то просвистело на западе. Мы вздрогнули, когда следом раздался взрыв. Быстро убрали еду и стали смотреть, что происходит. Вскоре стало понятно: немцы пошли в атаку на пехотинцев, занявших позиции перед нашей батареей.

Загремели пушки. Одна, вторая. И стали бахать так часто, а потом неожиданно пространство перед нами начало покрываться взрывами. «Танки», – коротко бросил Петро. Он был опытнее меня, а я же во все глаза смотрел, но не видел их.

– Какие? Ты их видишь? – спросил его. – Что там? «Пантеры»? «Тигры»?

– Чего? – нахмурился Петро. – Просто танки, и всё. А ты где такие названия взял?

– Да брось! – удивился я. – Ты что, про Panzerkampfwagen VI Ausf. H не слыхал? – удивился я. – Он же «Тигр», их впервые использовали… – и прервался. Чёрт! Опять полез впереди батьки в пекло! Господи, за когда же я поумнею-то!

– Так когда их использовали? – загадочно произнёс Петро.

– Ну, это… Ошибся я. Там обыкновенные Т-3 или Т-4, может.

Напарник, может, и сделал бы какой-нибудь вывод относительно моей странной осведомлённости. Но на западе разгорался нешуточный бой. Там грохотало, гремело, стреляло так. что было понятно – для тех, кто оказался на передовой, сейчас окружающий мир превратился в сущий ад. Мне стало страшно: а если они все уже погибли? Ведь это значит, немцы пойдут дальше. А тут мы со своими лошадьми. У нас две винтовки и пистолет. Да ещё пяток гранат.

Но ничего поделать нельзя. Есть приказ – охранять лошадей. «Ничего, всё будет хорошо, – старался я себя успокоить. – Скоро ночь, немцы прекратят атаку». Так и вышло. Через полтора часа стрельба начала постепенно стихать, а потом прекратилась. Лишь изредка кое-где были слышны пулемётные очереди. Солнце превратилось в оранжевый шар и стало быстро опускаться за линию горизонта. На небе уже были видны первые, самые яркие звёзды, показалась луна.

Вскоре раздался топот копыт, – примчался боец. Весь грязный от пыли и пота, с заткнутой за пояс пилоткой. Увидел нас, махнул рукой:

– Агбаев! Приказ капитана! Быстро передок на вторую батарею! Бегом! – и, не дожидаясь ответа, поскакал обратно.

– Ну, с Богом, – сказал мне Петро.

Он помог мне запрячь лошадей, и я тронулся в путь, перекрестившись.

Глава 45

– Мама, ты знаешь, мне кажется, у них с Тёмой всё очень серьёзно, – сказала однажды вечером Валя, когда они вдвоем уселись пить чай – он был одной из очень немногих радостей, оставшихся от мирной жизни. Всё потому, что на астраханских базарах его в довоенные годы можно было покупать в любых количествах – благо Грузия, где его выращивают, рядом. А ещё иногда случались привозы из Ирана, до которого по Каспийскому морю тоже, в общем-то, не так уж далеко, и торговый путь оттуда, проторенный купцами многие столетия назад, даже в советские времена не иссяк, хотя и стал значительно меньше.

Астрахань ведь всегда была на перекрестье торговых путей. Один вёл из варяг в греки, другой – из Китая в Европу и назывался Великим шелковым путём. Потому в городе всегда можно было встретить представителей самых разных народов. Здесь до революции были целые подворья, населенные выходцами из Армении и Индии, Персии и Грузии, Азербайджана и Ирана. А ещё кочевники из Средней Азии. И все торговали, обменивались, привозили свои товары. Эти традиции были столь древними, что даже советская власть не сумела их окончательно растворить.

Так что наслаждались женщины теперь чаем, только вот без сахара, конфеток и прочих милых сердцу радостей. Одни сухарики из чёрствого хлеба, высушенные Маняшей в печи. Но и они теперь стали вкуснее всяких пирожных да кексов. Впрочем, их тоже можно было найти. В городе ещё оставались несколько работающих кафе и даже парочка ресторанов. Только цены там стали такие огромные, что заведения чаще пустовали. Валя по пути в институт несколько раз проходила мимо: сидят несчастные официанты, грустят, подперев головы руками.

– Так у них давно вроде бы всё серьезно, сколько они уже встречаются? Больше года, наверное, – ответила Маняша.

– Это верно, только я тебе о другом. У них… близки они стали, понимаешь? – вкрадчиво сказала Валя.

– Эка невидаль, – широко улыбнулась мать. – Можно подумать, у тебя с твоим Костей не так было, а, дочка?

Валя смутилась, опустила глаза.

– Мы же потом сразу заявление в ЗАГС подали.

– Так, может, и они подадут. Или уже подали. Ты же знаешь нашу Лёлю, она самостоятельная. Вся в отца. Сказала что, придумала – всё, не переделаешь. А ты с чего решила вдруг? Ну, что у них там всё стало так? – спросила Маняша.

– Как тебе сказать… ну, ты сама, наверное, помнишь. Вот когда бегаешь простой девчонкой, то ведешь себя, как котенок. То на дерево залезешь, то орешь благим матом, глупости всякие делаешь. Когда же становишься женщиной… в том самом смысле, то и движения более плавные, и вообще. Ответственность, что ли, в голове появляется. За себя, за семью, – сказала Валя.

Мать смотрела на неё и радовалась: какая же дочка выросла у неё! Умная, самостоятельная, сильная. И ещё красавица. Эх, жаль, отец ничего уже не увидит, как у неё дальше судьба сложится. Может, там, на небесах, они все-таки могут видеть, как здесь дела обстоят у родных? Маняше очень хотелось в это верить. Хотя и слышалось вокруг: после смерти ничего нет, человек распадается на какие-то там атомы с молекулами, но верить хочется в другое.

– Ну, хорошо, Валя. Хорошо, – вздохнула мать. – Стала наша Лёля женщиной, так что же? Может, правда, остепенится? Замуж выйдет. Ой… а может, она того? Понесла уже? И нам сказать боится? – Неожиданная мысль пришла Маняше в голову, она аж встрепенулась вся. – Вот было бы хорошо!

– Почему?

– Так беременных на фронт не берут, – ответила мать.

– Ты Лёлю нашу, что ли, не знаешь? Она малыша нам отдаст, а сама винтовку в руки, сидор за плечо и айда, – сказала Валя, улыбаясь краешком рта. Все-таки не слишком радостно так думать о сестре, но что поделаешь, если та выросла именно такой, упрямой и отчаянной?

– Ой, да, – задумчиво сказала мать. – Ну, может, пока она беременная ходит, рожает, что-то к лучшему изменится? – Голос надежды в ней звучал слабо. Уже скоро весна, только обстановка на фронте всё хуже – фашисты так и бьют на юге, а наши отступают. Всё как тогда, в 1941-м. Только там германцы в Москву уперлись, да разбились, как волна об скалу. А здесь, на юге, куда ударят? Неужели правда до Волги дойдут?

– Ладно, Валечка, – устало сказала мать. – Посмотрим, что там дальше будет. Может, ты и права, остепенится наша егоза.

– Ни за что! – Вдруг послышался веселый голос Лёли. Женщины на столом вздрогнули от неожиданности. Думали, что младшая спит без задних ног, вернувшись после своих курсов, а она, оказывается, уже проснулась.

– Ты чего подслушиваешь? – строго спросила Валя.

– Я? Да вот ещё! – отмахнулась Лёля, зевнула и сладко потянулась своим худеньким телом, словно кошечка. Но никого не обманет эта ласковость. Все знают: зубки и коготки у этой маленькой животины остренькие. – Только и слышала, что вы думаете, будто я остепенюсь. С чего бы?

– У тебя, Лёля, всё серьезно с Артёмом, да? – спросила мать, пристально глядя дочери в глаза. Та вспыхнула, но взор опустила.

– А ты… а вы откуда знаете?

– Женская интуиция, – усмехнулась Валя. – Мы тут обе, – она кивнула на мать, – с жизненным опытом, умеем отличать девочку от женщины.

Лёля залилась пунцовой краской. Это было видно даже при свете «летучей мыши», которая ярко горела на столе, распространяя вокруг себя тяжелый керосиновый дух. И пока девушка молчала, смутившись, старшая сестра достала чашку с полки над раковиной, поставила и налила чай.

– Садись уже, стеснительная особа.

– Никакая я не стеснительная, – буркнула Лёля. Но приглашение приняла. Уселась и хлебнула горячей жидкости. – Ой… язык обожгла.

– Ничего, до свадьбы заживет! – Весело заметила Валя.

– Какой ещё свадьбы?! – Воззрилась на неё гневно Лёля.

– Той самой, которая обязательно должна быть, если мужчина, сделавший тебя женщиной, не подлец, – заявила старшая сестра.

– Правда, Лёлечка, – подключилась мать. – Если у вас там так всё… по-взрослому, значит, надо бы и о будущем подумать.

– Мы уже подумали, – сказала дочь. – Мы оба пойдем на фронт. Я – санинструктором, Артём – доктором. Я – раньше, а он – в следующем году, когда окончит училище! – И принялась настырно пить чай, обжигаясь дальше и делая вид, что ничего не происходит. Даже сухарик в рот засунула и принялась грызть.

– Лёля, может, тебе все-таки вернуться в училище? Ну что такое санинструктор? Перевязки, бинты. А медсестра – она гораздо больше умеет. У неё… Валя, хоть ты подскажи, – обратилась Маняша к старшей дочери.

– Точно, Лёлька! Станешь медсестрой, настоящей, опытной – куда больше пользы принесешь! И ещё замуж выйдешь.

Вот зря она это сказала. Младшая заскрипела зубами и проговорила, едва разжимая плотно сжатые губы:

– Я уже сказала. Пойду на фронт. Никаких «замуж». Я так решила. Ясно? – Она сверкающими глазами обвела мать и сестру. – И чтобы я больше этих разговоров не слышала. Моё решение твёрдо! – Она даже ладошкой шлепнула по столу. Подышала гневно, после опять принялась за чай.

– Ладно-ладно, – примирительно сказала мать. – Раз ты упрямая такая, вся в отца, – она протяжено вздохнула. – Будь по-твоему.

– Точно. Погибнешь на поле боя, домой не приходи, – пошутила Валя. Мать выразительно посмотрела на неё. Не к месту шутка. Та опустила голову. Согласна.

Глава 46

Ориентироваться в сгущающей темноте мне помогли луна и звёзды. Они заливали пространство вокруг довольно ярким светом, так что дорогу я не потерял, хотя в начале пути немного нервничал. Не заехать бы к немцам! Но повезло, и вскоре показались позиции нашей батареи. Пришлось придержать лошадей, а потом осторожно объезжать воронки. Не слишком глубокие, по полметра примерно. Но если в такую на скорости угодить, животные могут и ноги переломать. А Петро мне объяснил недавно: мы несём личную ответственность за тягловую силу. Если батарея без неё останется по нашей вине – трибунала не избежать.

Оказавшись около орудия, я заметил, что вокруг него земля буквально выжжена. Стала чёрной от пламени, и вся трава была черной, превратившись в притоптанные пеньки. Площадка, на которой стояла сорокопятка, оказалась густо усеянной стреляными гильзами. Когда я подошёл, они зазвенели, пришлось их отпихивать, чтобы добраться до пушки. Обойдя её, заметил на щитке следы от пуль и осколков. Да, крепко здесь нашим досталось.

Я повернулся на запад и, всмотревшись, ахнул: танк! Самый настоящий, немецкий танк! Он стоял буквально в полусотне метров, башня сдвинута на 45 градусов, дуло опущено. Как же я сразу его не заметил?! Впрочем, увидел, как подъехал и подумал – это холм виднеется в густых сумерках. Как же мне захотелось подойти к нему и посмотреть поближе! А может, даже внутрь удастся забраться?!

– Чего увидел там? – это был старшина Исаев. Усталый, с рассеченным рукавом гимнастёрки и запекшейся кровью.

– Вы ранены, – сказал я.

– Ерунда, осколком посекло, затянулось уже. Так чего ты там увидел? Пялишься, как на бабу на речке.

– Танк немецкий.

Исаев усмехнулся в густые усы.

– Ты что, раньше не видал?

Я мотнул головой.

– Откуда вас только таких присылают, – покачал он головой. – Ладно. Иди, полюбуйся. Мы пока орудие впряжём. Но смотри, чтоб через десять минут здесь был!

– Спасибо! – счастливый, сказал я и рванул было к танку, но старшина крикнул резко:

– Стой!

Я замер.

– Кругом, шагом марш!

Я чертыхнулся про себя и вернулся.

– Оружие забыл, воин, – усмехнулся старшина, протягивая мне трёхлинейку. Моя, как же мог её забыть, ведь на передовой! – Смотри у меня, Николай! – он погрозил пальцем. – Ещё раз забудешь, шкуру спущу!

– Виноват! Так точно! – бодро ответил я. Закинул винтовку за спину и помчался в танку.

Эх, жаль, фонарика нет! Не рассмотреть в деталях. Но уже с пяти шагов стало понятно, как именно подбили железную коробку, коей оказался Т-3 – средний танк. Насколько помню, им недолго осталось. В 1943 году их прекратят выпускать. Это всё, что помню. Так, но все-таки как его грохнули? Ага, вот. Один снаряд попал под башню, и её заклинило. Второй угодил в левую гусеницу, выломав довольно большой кусок – трак. Она лопнула и растянулась. А экипаж где? Я только сейчас об этом подумал, и сразу адреналин хлынул в кровь. Чёрт! Вдруг они там сидят, меня дожидаются?! Хорошо, не в лоб подошел, сбоку. Сейчас бы как жахнули по мне из пулемёта, и всё. Пал боец Агбаев. Но не смертью храбрых, а как полный лох.

Я снял оружие с предохранителя, плавно передёрнул затвор. Обошёл танк сзади и взобрался на него, ощущая сильные запахи машинного масла, дизельного топлива, а ещё сгоревшей краски и пластмассы. К ним примешивался ещё один, только не могу понять, какой. Я тихонько подошел к люку возле башни. Как он тут открывается? Рядом ещё один. Нет, это всё не то, и закрыты плотно. Вот, ещё один. Сбоку башни. Дёргаю, не открывается. Так, теперь самое интересное. Командирская башенка с люком, закрытая двухстворчатой крышкой.

Поднялся к ней, но понял: если немцы полезут, винтовка мне только мешать будет. Снял с пояса гранату, ощутив тяжесть ребристой чугунной «рубашки». Разогнул усики, но чеку выдёргивать не стал. Этому, кстати, меня также Петро обучил. Буквально сегодня днём, когда заметил, как я со страхом смотрю на гранаты. Он спросил, умею ли обращаться. Я мотнул головой. «Ось дали мені балбеса в напарники», – пробурчал и показал, что как делать. Только потренироваться не дал, а мне так хотелось гранату бросить! «Лошадей перепугаешь», – пояснил Петро.

Теперь у меня, кажется, будет первый раз с гранатой. Или не будет? Я осторожно постучал по крышке. Никто не отозвался. «Может, они успели удрать, и внутри нет никого, а я тут трясусь от страха», – подумал и осторожно попытался приподнять половинку крышки. Она, к моему удивлению, легко поддалась. Затем вторая, и сразу в нос ударил всё тот же странный запах, который я уловил раньше. Глянул я потихоньку вниз, а когда рассмотрел, что там внутри, кубарем покатился с танка, больно шмякнувшись об землю. Выронил гранату и винтовку, потом вскочил и хотел было удрать, но вспомнил: оружие терять нельзя! Трибунал!

Схватил своё военное имущество и помчался обратно что было сил. Увиденное внутри танка всё ещё стояло перед глазами. Ужас пронизывал моё тело, пока я не оказался среди своих. Увидев моё перепуганное лицо, один из артиллеристов спросил:

– Эй, Коля, ты чего такой? Чего увидал?

– Там… Там… – не мог я выговорить, только рукой показывал.

– Не трясись ты! – резко сказал боец, приводя меня в чувство. – Говори, ну!

– Они все там… остались, – сказал я, стараясь не стучать зубами. Трясло, как от холода. Знаю, это адреналин.

– А, вон чего, – равнодушно сказал боец. – Ну, бывает. В первый раз увидел, что ль?

Я кивнул. Артиллерист похлопал меня по плечу.

– Ничего, парень. Привыкнешь. А с виду вроде ты взрослый, опытный, – он пожал плечами.

– Ну, как сходил? – спросил старшина, подходя со стороны.

– Мертвяков он там увидел, – сказал за меня артиллерист. – Испугался очень, но вроде портки не обмочил, – и парни тихонько засмеялись.

– Документы не взял? – спросил Исаев.

Я мотнул головой.

– Виноват…

– Ладно, хрен с ними. Наши будут отходить, может, заберут. Ну, а нет, да и… – он махнул здоровой рукой. – Так, всё. У нас приказ. Перевезти орудие на левый фланг батальона. Отсюда туда – два километра. Давай, Коля, – он похлопал меня по пыльному плечу. – Вези. Дорогу покажем.

Я забрался на лошадь, и передок тронулся. Рядом шёл Исаев, он стал моим проводником. И пока ехали, я вспоминал увиденное. Там, в башенке танка, лежал немецкий офицер. Его голова была запрокинута, и он остекленевшими глазами смотрел наверх, словно хотел выбраться. А тот запах – это был запах крови и смерти. Не знаю, как вышло, но он внутри стоял очень густой. Кажется, один из снарядов пробил броню, и осколки разлетелись во все стороны, убив весь экипаж. Но убеждаться в этом я не стал – слишком страшно.

Зато теперь ехал и думал, что вот и настала моя пора воочию убедиться, как выглядит настоящая война. Не киношная, где искусственная кровь льётся рекой. Не компьютерная, где она искусно нарисована. А самая реальная, с запахами, которые словами не передать. Я пытался вспомнить, из скольких человек состоит экипаж Т-3. Но так и не смог. Кажется, в советском Т-34 четыре. Ну да, сериал же был польский – «Четыре танкиста и собака». А у немцев? В любом случае, они все мертвы. Не понарошку, и остались там… Я даже обернулся, но мы отъехали слишком далеко, чтобы увидеть – всё поглотила ночная тьма.

Глава 47

Лето 1942 года выдалось жаркое, душное. Редкие дожди прошли еще в апреле, в мае их было всего два, и на большой фруктовый урожай рассчитывать не приходилось. Астраханский край и так засушливый, а тут еще и это. Хорошо, половодье было обычным, обильным то есть, и все протоки, что тысячами устремляются от Волги к Каспию на юге области, оказались переполнены водой.

Раз пришла большая вода, значит, будет много рыбы. Хотя бы это радовало местных жителей, и с ними надежды разделяли многочисленные беженцы, которых весной и особенно в начале лета 1942 года буквально с каждым днем становилось всё больше: фашисты давно прорвались с Крыма на восток, прошли Кубань и Ставрополье, достигли Северного Кавказа.

Теперь всем стало понятно: гитлеровцы тянут свои лапы не только к нефтяным скважинам возле Баку. Не только мечтают захватить две крупные житницы – Кубань и Ставрополье. Они хотят перерезать Волгу, и тем самым отсечь от России огромную территорию от излучины Дона до устья реки Урал. Но сделать планируют это так, чтобы наверняка, и не приходилось вести упорные бои в излучине между Волгой и Ахтубой. Единственное же место, где сходились вместе две реки, было под Сталинградом.

Тревожное жаркое лето 1942-го запомнилось астраханцам еще и первыми бомбежками. Фашисты налетели на нефтебазы на Волге, которые были перевалочными пунктами для бакинской нефти. Сюда ее везли танкерами и баржами из Азербайджана, затем сливали в огромные цистерны, а после отправляли по железной дороге на север. Сам город немцам был без особой надобности: крупных военных частей здесь никогда не бывало, разве что гарнизон.

Но пойди, отыщи его среди тысяч деревянных и каменный строений древнего города. Да еще все объекты тщательно замаскировали. Хотя был один, который никуда не спрячешь – Успенский кафедральный собор, про который во время приезда в город еще царь Петр сказал, мол, нет более лепотного храма во всем его государстве. Вот на него фашисты и ориентировались. И хотя сам собор взрывать не собирались, – ориентир слишком хороший, самый высокий в Астрахани объект, – нефтебазы и железнодорожные магистрали бомбили нещадно.

Если бы не зенитчики, кто знает, чем бы всё закончилось? Но и так с замиранием сердца смотрели горожане и беженцы, как над Волгой высоко в небо поднимаются громадные клубы черного дыма. То полыхала нефть и огненными ручьями вливалась в великую русскую реку. Но стоило стервятникам Геринга улететь, как рабочие приступали к восстановлению порушенного.

1 июня Лёле оставалось учиться на курсах еще четыре месяца. И чем страшнее становилось в городе, чем ближе двигался к Волге фронт, тем сильнее она рвалась в бой. Туда, где стреляют, где бомбят, где свистят пули и осколки. Она уже тайком ото всех, то есть от семьи и Тёмы, бегала с девчонками с курсов в военкомат с заявлением. Требовала, просила, умоляла. Хором они говорили, что им скорее надо туда, на фронт. «Родина в опасности, как вы не понимаете, товарищи военные?!» – кричали девчонки тонкими голосами.

Но один седоусый майор, повидавший жизнь, уже в почтенных годах – ему лет пятьдесят было, сказал, глядя на Лёлю и ее подружек:

– Эх, девоньки. Сидели бы лучше вы дома. Вам еще детишек рожать, а вы смерть ищете.

– Не смерть, а жизнь! Родину хотим защищать!

– Успеете, – тяжело вздохнул майор. – Вы же с курсов санинструкторов, верно?

– Ну да. Только это ничего не меняет! – воскликнула Лёля, как самая бойкая.

– Еще как меняет, – свой тон с отеческого военный сменил на суровый, офицерский. – Красной Армии нужны специалисты, а не такие, как вы, неумехи необученные!

– Но мы…

– Молчать! – вдруг рявкнул майор, вскакивая из-за стола. – Смир-р-р-но! Кру-у-гом! Шагом а-арш!

Девчонки, повинуясь приказу, хотя сами еще были одеты в гражданские платья, развернулись и, стараясь чеканить шаг, вышли вон. Потом разбрелись по домам, огорченные. Но не сломленные. Лёля всем сказала: «Ничего! Через пару дней придем снова!»

Но и потом, едва их носики сунулись через порог его кабинета, военный рявкнул, чтобы даже не думали свои заявления ему давать. А чтобы понятнее было, непечатно выругался очень грубыми словами. Не в адрес девчонок, конечно. Так, от тоски. «Наверное, – решила Лёля, оправдывая поведение офицера, – ему тоже очень воевать хочется, а не берут. Старый уже».

Когда над городом надрывались сирены, предупреждающие о налете вражеской авиации, и вдалеке начинали яростно хлопать зенитные орудия, Дандуковы спешно покидали свой маленький деревянный домик. Но бежать в бомбоубежище смысла не имело: ближайшее находилось в подвале школы, а ты пойди, преодолей эти несколько километров, когда так страшно, что ноги подгибаются.

Потому они просто шли в сарайчик, построенный на краю двора, и спускались в неглубокий погреб, предназначенный для хранения всяких закаток с закрутками. Его собственными руками ещё Алексей смастерил несколько лет назад. Правда, хотел сделать глубже, но соседи, люди старые, подсказали: не надо, здесь слишком близко подпочвенные воды. По весне станет твой погребок превращаться в колодец.

Здесь они сидели вчетвером при тусклом свете свечи («летучую мышь» не брали, чтобы не задохнуться керосиновым угаром) и ждали, пока закончится очередной налет. Бывали они не так уж часто, но всякий раз, когда прилетали фашисты, земля мелко вздрагивала от ударов их тяжелых бомб. Ведь не только одни нефтебазы и железные пути они старались уничтожить. Иногда пикировали на отдельно стоящие на рейде Волги суда, груженые всем, что страна поставляла на фронт. С юга везли на север лошадей, баранов, верблюдов, хлопок, шерсть, фрукты, а также оружие, боеприпасы, личный состав различных частей, которых перебрасывали спешно из Средней Азии поближе к фронту.

Всё это немцы тщательно старались уничтожить, но пока всё их внимание было сосредоточено на других рубежах, потому до Астрахани долетали не целые армады самолетов, а редкие стервятники. Чаще всего прилетали, чтобы провести разведку, сбросить несколько бомб, пострелять из пушек и пулеметов и убраться поскорее, чтобы зенитки не расчихвостили и пух и перья. А такое было, и не раз. Лёля с Тёмой бегали на один из городских пустырей, где специально для горожан выставили за красными флажками гитлеровский «Focke-Wulf», вернее то, что от него осталось после падения в степи. В народе говорили, что летчики успели выброситься на парашютах, но далеко не ушли: прибыл патруль, и всех схватили.

Глядя на обломки самолета, его покореженный, разорванный во многих местах фюзеляж, Лёля злорадно думала о том, как ежесекундно на фронте превращаются в руины многие такие же вот германские стервятники. Как рушатся они с небес, втыкаясь в землю тупыми мордами, и взрываются, и разлетаются на куски, и полыхают, изрыгая в небо черный дым. А рядом с ними так же охвачены пламенем их танки и бронемашины, вокруг валяются тела убитых, и едкий мерзкий дым исходит от их простреленных серо-зеленых шинелей.

– Лёлечка, что с тобой? – спросил Тёма, осторожно прикоснувшись к плечу девушки. – Ты вся побледнела. Хорошо себя чувствуешь?

– Со мной всё в порядке, – жестко ответила было девушка, но тут же сменила тон. – Прости, представила, как эту нечисть германскую с нашей родной земли вычищаем.

– Опять в бой рвешься, воительница ты моя, – ласково сказал Тёма.

– А ты – нет? – глаза Лёли стали колючими и холодными.

– Да, я тоже. Но в армии нужны специалисты, понимаешь. И чем их больше, тем лучше мы станем воевать, – невозмутимо ответил парень. – Сама подумай: от кого там больше пользы: от парня, который вчера винтовку в руки взял и орудует ей, как палкой, или опытный воин, прошедший обучение? Фельдшер, умеющий только перевязывать, или полевой хирург?

– Да слышала я это уже. Много раз. Спорить не буду, – сказала недовольно Лёля. – Пошли уже.

Неделя шла за неделей, срок обучения заканчивался. И вот однажды случилось с Лёлей то, чего она так ждала, но не почти уже не верила, что будет так скоро. Их построили во дворе средней школы, где они учились на санинструкторов – сорок шесть девчонок в возрасте от семнадцати до девятнадцати лет. К ним вышла командир, пожилая женщина лет сорока пяти, подтянутая, в форме военврача, и сказала:

– Товарищи вольноопределяющиеся! Все вы знаете, какая нынче обстановка на фронте. Красной Армии нужны медработники. Надо спасать наших товарищей, которые гибнут на полях сражений. Кто хочет вступить в ряды РККА, чтобы с оружием и медицинскими инструментами в руках защищать нашу советскую Родину – шаг вперед.

Все сорок шесть человек в едином порыве шагнули. Лёля была среди первых.

– Благодарю за службу!

– Служим Советскому Союзу! – Пронеслось над зданием, гулко отразившись от стен.

Сразу всех построили и повели в военкомат. Идти пришлось довольно далеко, и девчонкам, обутым в основном в летние туфельки, этот путь дался нелегко. Но они, натирая кровавые мозоли, терпели. Их завели во двор военкомата, расположили и сказали заходить по два человека вон в ту дверь. И так получилось, что вошла туда Лёля человеком гражданским: в простеньком ситцевом платье в цветочек и туфельках на низком каблуке, с длинной косой. А вышла в грубой военной форме: юбке, гимнастерке, сапогах на два размера больше с запихнутыми поверх ступней портянками (наматывать их никто пока не научил), с вещмешком и, самое главное, стриженая под мальчишку.

Сама об этом попросила девушку, которая всех стригла. «Покороче», – сказала ей. И пока та орудовала ножницами и ручной машинкой, глянула на пол и ахнула: он был густо усеян длинными женскими волосами всех цветов. Парикмахеры ходили в них по щиколотку. И косы тут были, и «хвосты», и подлиннее, и покороче. Девчонки прощались со своей красотой кто со слезами на глазах, а кто, как Лёля, закусив губу до боли. «Так будет лучше, – убеждала она себя. – Где я там, на фронте, стану голову мыть каждый день?»

Глава 48

Мы перевезли орудие на новую позицию. Я отпряг лошадей и хотел их повести обратно, но капитан Балабанов меня остановил. Он приказал отвезти раненых в медсанбат. Сказал, что неподалеку, в неглубокой балке, лежат бойцы из батальона, который держит оборону перед нами. Также есть трое из нашей батареи.

– Просто трехсотые? Или тяжелые трехсотые? – решив блеснуть знаниями армейской терминологии, спросил я.

Капитан хмуро посмотрел на меня. Поправил повязку на голове, которая виднелась из-под фуражки. На лбу я заметил бурое пятно засохшей крови. Кажется, командиру тоже сегодня досталось. Хорошо, несильное ранение, иначе бы теперь не разговаривали.

– В каком смысле? Что это значит? – спросил он.

– Ну, как же? – удивился я. – Двухсотые – убитые, трёхсотые – раненые. Разве не так?

– В первый раз слышу. Что означает?

Я растерялся. А с чего взял, что им, в 1942 году, известны подобные вещи? Блин! Вот дурак, а? Прямо как со штрафбатами вляпался.

– Простите, товарищ капитан. Это типа кода такого, чтобы противник не догадался.

– Сам придумал?

– Так точно.

Балабанов недовольно покачал головой.

– Не болтай больше всякой ерунды. Короче, вот тебе провожатый, – капитан сделал знак рукой, подбежал парень лет двадцати, и я заметил у него на петлицах две скрещенные винтовки с примкнутыми штыками, а за ними мишень. «Пехотинец», – догадался, поскольку постепенно начал запоминать знаки различия. Нам с Петро, когда влились в артиллерийскую часть, выдали другие – скрещенные пушки. Пришлось самим перешивать, и я себе все пальцы перетыкал иголкой, пока возился. Прежде шить не доводилось.

– Товарищ капитан! Рядовой Глухарёв по вашему приказанию прибыл! – козырнул солдат. Он был ниже среднего роста, примерно метр шестьдесят, немного сутулый, довольно плотного телосложения. На голове русый ёжик коротко стриженных волос, усы и примерно двухдневная щетина. Узко посаженные глаза, маленький рот. Он лицом был похож на вдруг выросшего за одну ночь подростка.

– Покажешь сержанту, где раненные. Отвезёте в медсанбат. Дорогу помнишь?

– Так точно!

– К шести ноль-ноль чтобы вернулись. Исполняйте.

– Есть! – ответил Глухарёв и обернулся ко мне.

– Товарищ сержант, а где мне сидеть?

– На лошадь вон забирайся, что справа от меня, – сказал я ему.

Солдат довольно неуклюже залез, показал рукой направление, мы тронулись в путь.

– Ну что, давай знакомиться? – предложил я. – Меня Николай зовут. Фамилия Агбаев. Родом из Астрахани. Ну, почти. Есть там село такое – Камызяк называется. Оттуда призывался. А ты?

– Сергей Глухарёв, я из Темряшино, Горьковская область.

– Чем на гражданке занимался?

– В колхозе механиком был.

– А чего ж не танкист?

Боец пожал плечами.

– Ну понятно. Не узнали ещё, кому следует. Ничего, может, будешь потом в танке гонять, – мне кажется, я пошутил, но Глухарёв не отреагировал. Он вообще показался мне человеком молчаливым. Это я, выходит, балабол, а мой новый знакомый парень серьёзный.

– Женат? – спросил его.

– Никак нет.

– Дома кто остался?

– Мать, отец и младший брат, Мишка. Ему на следующий год служить, – ответил Сергей и снова замолчал.

– Может, к тому времени и война уже закончится, – сказал я, чтобы обнадёжить бойца. В его голосе мне послышалось опасение, что брат окажется в такой же мясорубке, как мы теперь. То есть для меня война пока была лишь дальней стрельбой из пушек и стрелкового оружия, да воздушным боем. Ну, это если не вспоминать, как немецкий самолёт пытался наш эшелон уничтожить. Да ещё фашистский уничтоженный танк. Но сам-то я ни в кого не стрелял.

Конечно, я знаю, что война продлится ещё три года. Только не могу же об этом Сергею сказать. Он меня за чокнутого посчитает. И так уже я тут кое-что наболтал, чего не следовало.

– Давно ты на фронте? – спросил, поскольку не выношу длительного молчания. Ощущение, будто мы разругались.

– Второй месяц, – ответил Сергей.

Я хотел было спросить: «Ну, и как там?» Не стал. Глупый вопрос. Идиотский даже. Это как журналюги, которые к жертвам катастроф лезут, чтобы поинтересоваться: «Что вы сейчас чувствуете?» Да как там, как там. Фигово, вот как. Видел же сам, как позиции батальона немцы полдня взломать пытались. Ковыряли, как банку консервным ножом.

Мы ехали, и Глухарёв показывал дорогу. Как он тут, ночью в степи, ориентируется? Не понимаю. Видать, какие-то знаки видит. Но направление указал точное. Через полчаса мы оказались перед спуском в длинную широкую балку с пологими краями. Спешившись, я подошёл поближе и поморщился. Снизу жутко пахло. Я уловил запахи крови, грязных человеческих тел, пороха, лекарств. Они были сильные, словно концентрированные.

Внизу в два ряда лежали раненые. Их было много, человек пятьдесят наверное. «Как же мы их увезём отсюда? – подумал я. – У нас же всего один передок и четыре лошади».

– Товарищ сержант! – позвал Сергей, я спустился в балку. Шел осторожно, чтобы ненароком не задеть раненых. Их вид привёл меня в крайнее замешательство, а ещё я ощутил, как по спине бегут мурашки – стало жутко. Столько боли было в глазах этих ребят, столько страданий! И раны. Жуткие, перевязанные, с пропитанными кровью повязками. У некоторых бойцов не было руки или ноги, а ещё звуки. Стоны, хрипы, мычание, скрежет зубов, – всё это звучало внутри балки, создавая тяжелый гул. Но что меня больше всего удивило – отсутствие криков. Никто не орал от боли, оглашая окрестности. Терпели молча, хотя было видно, как некоторым плохо.

Я подошёл к худому высокому мужчине в некогда белом, а теперь заляпанном бурыми и грязными пятнами халате. Он обернулся, и стало понятно: передо мной совсем мальчишка ещё. То есть здесь я 28-летний, дома мне всего 24 года, а этому и того меньше, лет 20 примерно. Только лицо измождённое, хмурое.

– Вот, артиллериста привёл, – сказал про меня Сергей.

– Здравия желаю, товарищ…

– Лейтенант медицинской службы, – подсказал незнакомый доктор. – Моя фамилия Жуков, я командир… ну, неважно. Вы кто?

– Старший сержант Агбаев… – я хотел было озвучить полное название своего подразделения, но оказалось, что не знаю. Как там говорят? Батарея, а дальше – полк, дивизия, армия? Не удосужился получить эту информацию, стыдно стало.

– Короче, вам приказ, бойцы. Вон там, – лейтенант показал на другой конец балки, – есть две телеги. Запрягаете в неё своих лошадей и везёте раненых в распоряжение медсанбата.

С этими словами офицер открыл планшет, показал по карте, подсвечивая себе фонариком.

– Вот здесь, всё ясно?

– Так точно! – за нас обоих ответил Глухарёв.

– Спешите. Летние ночи короткие. Нужно всех до рассвета отсюда вывезти. Начинайте прямо сейчас.

Мы приложили ладони к пилоткам и поспешили: Сергей на ту сторону балки, искать телеги, а я к своим лошадям. Через десять минут мне удалось кое-как впрячь по паре животных, получились две повозки. Старые, скрипучие, но за неимением лучшего, как говорится. Потом мы помогали санитарам грузить раненых. Ну, а дальше, до самого утра, возили в медсанбат, до которого оказалось, к счастью, не слишком далеко – пара километров всего.

Это было страшно и очень тяжело. Эмоционально прежде всего, хотя и физически. Поднимать и укладывать раненых – оказалось, дело тяжкое. Некоторые ведь даже пошевелиться не могли. Некоторые помогали, вернее старались двигаться. Но мы с санитарами двигали их, пытаясь не сделать ещё больнее. Бойцы матерились, кто мог, в полголоса. Другие стискивали челюсти. Третьи только морщились. Какой только мимики я не увидел за эту ночь на измученных лицах!

Когда последний раненый оказался в распоряжении медсанбата, лейтенант Жуков подошёл к нам с Сергеем и крепко пожал руки. Потом протянул фляжку. В ней булькнуло.

– Держите, ребята. Большое дело сделали. Это вам.

– Спирт? – улыбнулся Глухарёв, и я удивился. Думал, он вообще улыбаться не умеет.

Доктор кивнул и ушёл.

Мы распрягли телеги, оставив их здесь, и дальше двинулись на лошадях. Я привязал одну к другой парами. Сергей, пока ехали, предложил мне первому попробовать, чем угостил военврач. Помотал головой. Мол, давай лучше ты. Не привычный я к таким крепким напиткам. Да и медицинский чистый спирт никогда не пробовал. Только в кино видел, и оттуда знаю: очень забористая штука.

Так и вышло. Сергей выпил и зажмурился, а потом закряхтел. Достал из кармана сухарь. Обдул его и стал хрумкать. Я улыбнулся: звук стоял, ну прямо как у лошадей, когда им морковку даёшь. Настала моя очередь пробовать. Чего ж отказываться? День выдался тяжёлый. Отпил немного спирта, и ощущение было, что мне в глотку горячего песка насыпали. Ух, какой ядрёный! Пришлось отцепить флягу с водой и запить, жадно глотая.

Вскоре добрались до расположения пехотного батальона. Вернее, не доехали немного. Глухарёв остановил. Мол, дальше опасно. Он спешился, молча пожал мне руку и показал, в какую сторону ехать. Я поспешил обратно к своим. Сначала к Балабанову, чтобы доложиться, а потом уже в балку, где меня ждёт Петро.

Над степью, на востоке, заалела полоса горизонта. Стало стремительно светлеть. Начинался мой новый день на Великой Отечественной войне.

Глава 49

Когда Лёля, похожая хрупкой фигуркой и особенно стрижкой на уличного сорванца, который несколько дней отчаянно голодал, явилась домой в военной форме, мать, возившаяся в это время в огороде, издалека посмотрела на неё и спросила, не признав:

– Тебе чего, солдатик?

– Мама, это я! – гордо ответила Лёля, выпятив грудь и встав по стойке «смирно». Хотела было отдать воинское приветствие, да позабыла от волнения, какой рукой. Вроде правой, а ладонь куда прикладывать? К виску или к красной звезде на пилотке? Решила, чтобы не позориться, попросту этого не делать, а уж там, в армии, научат обязательно.

– Господи, Лёлька, – ахнула Маняша, рассмотрев в худеньком воине свою родную дочь. Устало села на пенёк, служивший ей табуреткой, будто разом лишившись всех сил, и заплакала.

– Мамочка, что ты! – Лёля бросила вещмешок со своими гражданскими вещами на землю и кинулась к матери. Села перед ней на корточки и положила голову на колени. Стала по спине гладить:

– Мамочка, не волнуйся, всё будет хорошо. Я обязательно вернусь. Вот отомщу фашистам проклятым, и вернусь!

– Да, да, дочка, я… верю. Просто… какая ты у меня вдруг стала взрослая, – утирая слезы и стараясь улыбнуться, сказала Маняша. Глядя на короткий ёжик светлых волос на голове Лёли, она осторожно провела по нему ладонью.

– Видела, какой у меня теперь ёжик? – весело сказала Лёля. – И правильно! Где я там буду своей косой заниматься! Ой, мама, ты не представляешь, что там в военкомате было! На полу по щиколотку волосы. Разноцветные все, волнистые и ровные, а сколько рёву было! Вот какую ни возьми, сидит на стуле и плачет.

– Ты тоже? – улыбнулась мать сквозь слёзы.

– Я? Вот ещё! – гордо вскинула голову Лёля. – Это у них мелкобуржуазные привычки сказываются. Трудно расставаться со своим имуществом. А я – комсомолка, раз Родина сказала: надо, значит, надо! И нечего сопли распускать!

Маняша смотрела, как хорохорится её младшенькая, а сама вспоминала, сколько времени Лёля любила раньше проводить, ухаживая за своими русыми длинными волосами. Сушила их, расчесывала, заплетала в косу. Это был предмет её девичьей гордости, и вот он остался теперь где-то там, на пыльном дощатом полу военкомата, попираемый ногами. Жаль…

– Ну, да ничего! Новые отрастут! – сказала Лёля. И вдруг, погрустнев, добавила. – Мамочка, а я ведь я теперь боец Красной Армии. У меня вот, – она достала из нагрудного кармана и показала, – книжка имеется. И знаешь, я ведь попрощаться пришла. Нас переводят на казарменное положение. Будут учить дальше.

– Так ты же курсы окончила? – удивилась мать.

– Это да, только теперь надо уставы учить, стрельбе, штыковому бою, маршировать, различать вражескую технику и всё, чему бойцов учат.

– Господи, как же ты, кроха такая, будешь с винтовкой-то обращаться? Она же почти с тебя ростом, – сказала мать. – И тяжелая ведь, сколько в трёхлинейке-то? Помню, в Гражданскую однажды держала в руках. Ох, тяжесть! Почти пять кило!

– Ничего, мамочка. Я справлюсь, – уверенно сказала Лёля.

– Ты хоть с Тёмой-то своим попрощалась?

– Не успела, – сказала печально девушка. – Я из военкомата сразу сюда. Вот, вещи свои гражданские принесла. Сказали – взять отрез на портянки, носки, исподнее, полотенце с мылом. Это на всякий случай, так-то выдать должны, но нам, девушкам, поблажки маленькие разрешили. Зря, конечно. Мы ведь такие же бойцы, как и мужчины. Ну, да ладно. Приказы не обсуждают.

– Так что же ты с Тёмой? – Спросила снова мать. – Нехорошо будет, если ты уедешь, с ним не попрощавшись.

– Мамочка, так нам дали времени всего до утра, а уже вечер почти. Я пока к нему сбегаю, пока вернусь, а вставать очень рано: велели в семь ноль-ноль быть уже возле военкомата, – сказала Лёля. В глазах её было столько грусти, что матери стало жалко дочку, но чем помочь, она не знала.

– Добрый день, – вдруг послышалось от калитки. Женщины повернули головы. Во дворе стоял… Артём собственной персоной. Взвизгнув от радости, Лёля, мгновенно позабыв, что она теперь суровый боец Красной Армии, задача которого приказы исполнять, рванула к Тёме, да торопилась так, что с левой ноги слетел сапог и прыгнул куда-то в заросли малины. На секунду запнувшись, девушка сбросила второй и кинулась босиком к парню.

Он едва успел её подхватить и обнять. Они принялись целоваться, позабыв о матери, которая осталась во дворе. Смотрела на них и улыбалась.

– Простите, Мария Матвеевна, – сказал смущенно Тёма, когда Лёля его отпустила и теперь стояла, прижавшись к нему и положив голову на грудь.

– Ничего, дело молодое, – улыбнулась женщина. – Лёля, веди гостя в дом, за амуницию свою подними, чего разбросала.

Дочь, красная, словно вареный рак, поскольку впервые в жизни при матери позволила себе проявить столько эмоций к парню, спешно взяла один сапог, отыскала второй и, коротко бросив Артёму «пойдем», прошла в дом. Там она попросила его располагаться в гостиной, а сама вернулась во двор с ведром – ноги помыть.

– Ты знаешь, Лёля, – сказала мать, поднимаясь с табурета. – Меня тут соседка звала в гости чай пить. Говорит, ей прислали откуда-то варенье вишневое. Очень вкусное. Вот, пойду, поболтаю. А вы тут пока с Тёмой поговорите. Да, там Володя спит. Смотрите, не разбудите. А если проснется, каша для него в печке, в чугунке.

– А когда ты… вернешься?

– Ну, не знаю. Мы с ней давно не виделись, – улыбнулась мать на откровенно смелый вопрос дочери. Сняла передник, в котором поливала помидоры, вымыла руки и ушла. Едва калитка за ней, скрипнув, затворилась, Лёля мигом бросилась в дом, едва только успев отмыть от пыли свои маленькие ступни. Благо, калоши прихватить успела.

Глава 50

Но проснулся я не в балке рядом с лошадьми, а в палатке поискового отряда. Открыл глаза, и сразу раздались радостные возгласы: «Наконец-то в себя пришёл! Мы уже думали, надо «Скорую» вызывать или самим в посёлок вести, если не оклемаешься». Я приподнялся на локтях и первая, кого заметил, была Ольга. Она смотрела на меня с улыбкой. Моё сердце радостно затрепыхалось: значит, волновалась за меня! Перехватив мой взгляд, она выпорхнула встревоженной птицей наружу.

Рядом остались Сергей и Дима. Стали наперебой рассказывать, как я отключился буквально на копе, пришлось сюда тащить и приводить в чувство.

– Сколько я тут пролежал? – спросил их.

– Да пару часов примерно, – ответили они.

Странно. В прошлом, куда я проваливался, миновало несколько дней. Два или три, кажется.

– Как ты себя чувствуешь? Врача вызывать?

Я прислушался к внутренним ощущениям.

– Спасибо, ребят. Всё в порядке.

– Ну, ты пока полежи. Герман Сергеевич сказал, что когда в себя придёшь, чтобы оставался в лагере. Нам пора возвращаться. И так почти полдня потеряли.

Они встали и ушли. Я полежал ещё немного. Достал телефон, включил. Интересно, как они собирались вызывать «Скорую», если тут сотовая связь не ловит? Ну, да и ладно. Всё равно общаться ни с кем не хочу. Только с Ольгой. Вот где она, кстати? И почему не на копе? Я поднялся, оделся и вышел на улицу, сразу зажмурившись от яркого солнца. С минуту стоял, моргая. Потом, когда глаза привыкли, осмотрелся. Лагерь был пуст, только вдалеке, на самом краю, кто-то возился под навесом. Там у нас была кухня.

Стоило подумать о ней, как сразу в животе забурчало. Поплёлся туда, чтобы чего-нибудь перехватить до вечера. Сегодня на коп уже не вернусь, и в общем даже обеда не заслужил. Как там раньше говорили? Кто не работает, тот не ест. Но всё-таки, может, накормят чем-нибудь. Я подошёл и вдруг увидел, что на кухне сегодня дежурит Ольга. Встал, как вкопанный, она в это время чистила картошку. Увидела меня, усмехнулась:

– Чего стоишь? Проходи, раз уж пришёл.

Я нырнул под навес. Тут не слишком прохладно, и всё же солнце в макушку не печёт. Уже хорошо. Не то, что там, на копе. Негде в тенёк спрятаться. Ощущение, что ты на сковородку попал: сверху солнце шпарит, снизу земля горячим отдаёт. Стою, смотрю на девушку и не знаю, что ей сказать. Мы вроде как не совсем ещё помирились.

– Так и будешь стоять? – спросила она через минуту.

– Да я хотел…

– Проголодался, – ответила за меня Ольга с улыбкой.

«У неё хорошее настроение», – подумал я, на душе стало сразу чуточку теплее. Потому подошел к деревянному столу, сел на лавку. Эту нехитрую мебель поисковики привезли с собой, установили, когда площадка была готова. Даже кое-где прикрепили к земле, чтобы ветром не унесло. Здесь порывы сильные случаются. Да в общем, как и в Астрахани. У нас однажды ветром толстый тополь уронило. Прямо на машины свалился. Хорошо, внутри не было никого.

– Жди, я сейчас картошку почищу, найду тебе что-нибудь перекусить, – сказала Ольга. Тоном таким, словно у нас и не было размолвки.

– Давай помогу, – откликнулся я.

Девушка подняла голову, глянула на меня подозрительно.

– Умеешь?

– Ой, да чего там сложного? Берёшь нож и чистишь.

– Ну-ну, – ухмыльнулась Ольга, вставая с табуретки. Воткнула нож в крупную чистую картофелину. – Покажи, на что способен.

Она отошла в сторону, вымыла ладони из рукомойника, вытерла полотенцем и стала смотреть на мои старания. Я уселся на табуретку, взял нож, клубень и принялся его… Ну, очисткой это было сложно назвать. Скорее, зачисткой. Лезвие скользило по картофелине, снимая с неё пласт кожуры вместе с начинкой. В результате она получалась не круглой, а напоминающей сложную геометрическую фигуру с плоскими гранями.

Конечно, я Ольге соврал. Никогда мне картошки чистить прежде не приходилось. Этим у нас заведует мама, которая остальных даже близко не подпускает к «своей» (так она её называет) кухне. Стоит сунуться туда во время готовки, как сразу: «Вон отсюда!» И мы с папой удираем, успевая только цапнуть яблоко или конфету. Так, чтобы кино смотреть было не так скучно.

Ольга меня быстро раскусила. Подошла, отняла нож и сказала спокойно и строго:

– Иди лучше принеси воды.

Я поднялся.

– А как насчет перекусить? – спросил чуть жалобно.

– Не заработал ещё, – строго ответила девушка.

Пришлось брать вёдра и тащиться к цистерне, а потом выливать воду в большую кастрюлю.

– Что у нас сегодня на ужин? – поинтересовался я.

– Борщ, – кратко ответила Ольга. – Если мешать не будешь.

– Так я вроде помогать пришёл.

– Помогатор, блин, – буркнула девушка.

– Да ты скажи, что нужно-то? – спросил я. Меня начало немного напрягать её такое отношение. Ну да, не умею картошку чистить. Так ведь хотел, как лучше.

– Послушай, вот зачем ты сюда приехал? – спросила Ольга, прекратив чистить. Она смотрела на меня сурово. Даже поёжился, – такой ледяной взгляд.

– Ну как… героев войны искать, – ответил я.

Ольга покачала головой.

– Тебе врать не стыдно? – она понизила тон голоса, он стал разочарованный, грустный даже. – Люди здесь серьезными вещами занимаются, а ты… Турист несчастный! Припёрся, чтобы развлекаться, да?

Я помолчал. Она была права. Вернее, почти. Но как ей объяснить, что моё отношение к поисковому движению начало меняться?

– Оля, ты понимаешь…

– Костя, лучше уйди, – сказала девушка.

Я вздохнул и вернулся в палатку. Но пролежал там недолго. В самом деле, я не смогу ей доказать, что приехал сюда не просто так? Да ни фига подобного! Пошёл искать шанцевый инструмент. В лагере же должно быть что-то на замену, если основной сломается? Удалось отыскать старую ржавую сапёрную лопатку. Откуда она здесь? Может, была обнаружена во время копа, а может просто кто-то из поисковиков привёз с собой и забыл. Я взял её в руки, осмотрел. Ничего, сойдёт и такая! Потом нацепил на голову бейсболку и уверенным шагом отправился в сторону, куда уехали остальные. Мне очень хотелось услышать за спиной Ольгин голос. Но девушка, видимо, снова обиделась. Да и ладно!

Через километр, когда лагерь остался маленькой точкой вдалеке, я заметил неподалеку от дороги ямку. Потом ещё одну и ещё. Прикинул и догадался: это же полузасыпанные воронки! Прямо как те, которые мне показывали Толе с Денисом возле хутора Бабуркин. Только там они были огромные, авиационные. Здесь поменьше, наверное, артиллерийские. Недолго думая, я подошёл к одной из них, стал осматриваться. Немцы же не дураки, бомбами забрасывать пустую степь. Значит, тут где-то рядом были наши позиции.

Я принялся медленно ходить по окрестностям, пытаясь найти какой-нибудь окоп или блиндаж. Во мне горело одно желание – доказать всем, и Ольге прежде всего, что я не пустышка и приехал сюда, чтобы пользу приносить.

Глава 51

Они целовались. Долго, нежно и страстно. Тёма мягко гладил Лёлю по короткому ёжику светлых волос, проводил ладонями по её худенькому телу, которое трепетало от ласк, отзываясь на каждое, даже самое маленькое, движение. Девушка была словно растение, жадно впитывающее влагу перед тем, как пережить многие месяцы иссушающего зноя. Она предвидела это, но ещё не осознавала в полной мере, какие испытания будут у неё впереди. И как долго она не сможет ощущать то, что теперь сладко отдавалось внутри её тела.

– Пойдем в мою комнату, – прошептала Лёля, когда их ощущения от поцелуев и объятий обострились настолько, что требовали выхода на новый уровень. И влюбленные знали – есть лишь один способ унять эту жажду прикосновений. Они отправились в маленькое пространство, где уже через несколько минут слились в единый организм, который жарко и часто дышал, методично поскрипывая пружинками кровати.

Им никто и ничто не помешало всё это время наслаждаться друг другом столько, сколько им того хотелось. Оба они были ненасытны в своих желаниях и совершенно не стеснялись этого, поскольку знали: предстоящее расставание может продлиться очень долго, а может, если так случится вдруг, не закончиться никогда. Лёля уходит на фронт, и хотя девушек там стараются беречь, но это же война. Там убивают вне зависимости от пола и возраста. Случайная пуля, шальной осколок, и вот уже нет человека. Тёма знал об этом из рассказов раненых, с которыми ему теперь много приходится общаться в госпитале во время практики. Потому он дарил Лёле всю ту нежность, страсть, желание, на которые только был способен.

Когда они, утомленные и счастливые, лежали, переводя дыхание, и смотрели в потолок, переплетя пальцы рук, Тёма спросил:

– Когда ты уходишь на фронт?

– На фронт – не знаю, а на казарменное положение нас переводят завтра утром.

– Мы с тобой… ещё увидимся?

– Конечно, – уверенно ответила Лёля. – Нас ещё будут дальше готовить, а потом уже решат, куда отправить.

– У меня к тебе одна просьба, – очень тихо сказал Артём, повернувшись к девушке. – Только обещай, что ты её выполнишь, несмотря ни на что.

– Хитренький какой, – улыбнулась Лёля. – Сейчас попросишь тебе малыша родить и не уходить никуда. Стой… – Глаза её стали напуганными. – А ты мне ребеночка не сделал прямо сейчас? Ну так, совершенно случайно?

– Нет, я же медик, – улыбнулся Тёма в ответ. – И прекрасно знаю, что можно делать с женским организмом, а чего не стоит, если девушка сама не хочет.

– Так что за просьба?

– Вернись, пожалуйста, живой.

– Тёмочка, хороший мой, родной… – Лёля поцеловала его в щеку и висок – куда дотянулась. – Как же я могу тебе это обещать? Мой папа тоже верил, что вернется, а видишь, как с ним всё получилось.

– Тогда обещай, что будешь стараться. Очень сильно стараться. Выжить. Вернуться. Ко мне, – сказал Артём.

– Обещаю.

И они снова принялись нежиться, постепенно повышая градус своих прикосновений, пока в который раз уже не достигли пика наслаждения. Когда же они остановились, совершенно обессиленные, на улице было уже совсем темно.

– Скоро мама и Валя вернутся, да и Вовку пора кормить, – сказала Лёля, спешно вставая с постели и одеваясь. Она привычным движением хотела собрать сзади волосы в хвост, но руки ухватились на пустоту. – Ой… – растерянно сказала она. – Волос-то и нету. – Рассмеялась тихонько.

– Ничего, новые вырастут, лучше прежних, – сказал Тёма.

Они оделись, вышли в большую комнату. Лёля включила керогаз, поставила чайник. Вскоре он запыхтел, и она подогрела в чугунке кашу для Володи. Пошла к нему в комнату, разбудила и отнесла к столу. Усадила себе на колени и принялась кормить. Мальчик был сонный, кушал вяло, больше мордашкой крутил в стороны, стараясь отвернуться от ложки. Даже похныкал немного, но Лёля грозно сдвинула брови:

– Ты мальчик? Да? Значит, будущий воин. А раз так, должен быть сильный! Кто нас в старости с дядей Артёмом защищать станет, а? Жуй быстро!

И Вовка, с удивлением посмотрев на Тёму, принялся кушать. Сам же парень с тихой радостью смотрел, как его девушка кормит племянника, и думал о том, что вот так же она когда-нибудь станет кормить их собственных малышей. «Только бы выжила!» – прозвучало в его душе заклинанием.

***

Лёлю перевели на казарменное положение, и в доме Дандуковых стало совсем тихо и грустно. Целыми днями теперь оставались внутри лишь Маняша с Володей, который, лишившись единственного соратника по своим детским забавам, теперь был притихший. Сосредоточенно возился на полу с игрушками, – это были выкрашенные в разные цвета деревянные кубики, пирамидки и несколько лошадок, вырезанных из мягкой сосны.

Мальчик очень любил с ними играть прежде всего потому, что их можно было беспрепятственно грызть. У него росли молочные зубки, на которые попадалось многое. Потому бабушка старалась убирать всё опасное подальше, но разве от этого маленького полозуки, как она ласково его называла, что-то возможно скрыть? Хотя Володя уже и почти научился ходить, и теперь осторожно перемещался по дому, держась за что-нибудь и аккуратно переставляя крошечные ножки.

Маняша смотрела на него и радовалась и грустила одновременно. Счастье было заключено в этом маленьком тельце. Оно – продолжение их семьи, будущая надежда и опора, а ведь каждый день гибнут тысячи. Печаль была в напоминании: Володя был очень похож на своего отца, Константина, которого никогда не видел и уже не увидит. Только на фотографиях. Они там, у Вали в комоде, завернуты в особенную, алую тряпочку. Когда мальчик вырастет, он увидит, каким красивым был его отец.

И все-таки, хотя Володя скрашивал домашнее одиночество бабушки, в доме Дандуковых теперь царила грустная тишина. Маняша целый день строчила на швейной машинке, Валя пропадала в институте и детском саду. Больше никто не врывался свежим ветром, с румяными щеками и не кричал задорно с порога: «Привет честной компании!» Так Лёля делала очень часто, и все начинали улыбаться: заводила вернулась. Сразу становилось как-то живее, ярче, веселее.

Но теперь уже было не до веселья. Лёля была на службе, и всё шло к тому, что её тоже скоро отправят на фронт. Обстановка там становилась всё тяжелее. 4 июля сообщили, что наши войска после 250 дней оставили Севастополь. Через два дня прозвучала новость о боях западнее Воронежа. 23 июля сказали «В течение 22 июля наши войска вели бои в районе Воронежа, а также в районах Цымлянская, Новочеркасск». Значит, огненный вал неумолимо двигается на восток, в сторону Сталинграда и Астрахани.

25 июля, поздно вечером, неожиданно домой примчалась Лёля. Она была измученная, ещё сильнее похудела и напоминала мальчишку, который целый месяц провел в колхозе, помогая собирать урожай. Такой была загорелой, пыльной, с темными кругами под глазами, но абсолютно счастливая:

– Мамочка! Нас отправляют на фронт!

Глава 52

Не знаю, что на меня нашло. Забрался в одну из ямок и стал копать. Усердно махал сапёрной лопаткой, яростно отпихивая от себя землю как можно дальше, чтобы не сыпалась обратно. Пот сначала проступил на лбу, затем потёк струйками, а после перестал обращать на него внимание, как и на жажду. Я как-то не слишком подготовился к своему внезапному походу: шанцевый инструмент взял, а флягу прихватить забыл. О еде и говорить нечего.

Всё потому, что был очень злым. Хотелось доказать всем, и Ольге прежде всего, что я не зря тут ем вместе с ними, отдыхаю и вообще занимаю место в палатке. Что на мою раскладушку нашлось бы немало желающих, настоящих поисковиков, более достойных и опытных. На моё счастье, земля была жёсткой лишь сверху, примерно через полметра стала мягче. Так, будто кто-то раньше засыпал большую яму.

В какой-то момент мне послышался звонкий удар, – металл встретился с металлом, – и я замер. Радость взыграла во мне. Ого! Я что-то нашёл! Начал копать дальше, но уже помедленнее. Как мне ребята там говорили? Торопиться нельзя, можно повредить что-нибудь важное. Что-то такое, способное помочь в поисках погибших бойцов. Стал работать дальше, не обращая внимания на жару, и что во рту от жажды язык прилип к нёбу и губы склеились.

Вскоре у меня в руках была каска. Советская, – я это понял по её форме и красной звезде, которая едва проступала. Только не совсем обычная. С левой стороны её будто чем-то пропороли. «Осколок, наверное, пробил», – подумал я. Пришло в голову: если есть каска, значит, где-то тут рядом лежат останки бойца! А вдруг его сразу можно будет опознать? Продолжил копать, и снова удача – опять звонкий стук! Но меня постигло разочарование. То был какой-то бесполезный предмет. Ржавая, бесформенная, с торчащими острыми краями железка. Не знаю, от чего она. Может, деталь пулемёта или автомата? Или ещё чего-нибудь.

Мои раскопки продолжились ещё пару часов. Нашёл несколько полусгнивших досок, какие-то тряпки, сапог с наполовину оторванной резиновой подошвой. Но солнце стало клониться к западу, и я понял, что если не остановлюсь, то в лагерь возвращаться придётся в полной темноте. Едва ли получится, поскольку в ночной степи недолго заплутать. Отряхнулся и, ощущая себя героем, с твердым намерением завтра же сюда вернуться и продолжить, пошёл обратно.

В лагере мне устроили взбучку. Оказывается, пока я шлялся неизвестно где, меня всем лагерем искали после того, как вернулись. Ольга сообщила, что ушёл, но она ведь не знала, в каком направлении. Ребята решили, что я задумал удрать. Но как дойду пешком, если понятия не имею, куда идти? А ведь на такой жаре опасно: можно получить солнечный удар, и пока тебя отыщут, ты уже ласты склеишь. Поисковики даже махнули рукой на душ и ужин, хотя были грязны и голодны, и кинулись меня разыскивать. И тут я вот он, припёрся.

Герман Сергеевич построил всех, заставил выйти перед строем и прочитал короткую, жёсткую и в общем справедливую лекцию. Суть сводилась к одному: уход из лагеря без разрешения может быть приравнен к дезертирству. «Здесь не воинская часть, и время не военное, – сказал Крапов, – потому на первый раз прощаю. На второй выгоню к чёртовой матери». Я стоял, понурившись, и настроение упало ниже некуда. Даже не стал никому говорить о своих находках. Решил, что всё равно продолжу собственный коп. «Вот найду что-нибудь интересное, тогда узнаете!» – подумал упрямо.

Один вопрос: как туда вернуться? Во-первых, я не очень хорошо запомнил направление, а в степи этой куда ни посмотри – всюду ровная, как стол, с небольшими балками. Но встречаются они не так уж часто. Во-вторых, и это самое главное, – как после моего выговора покинуть лагерь? Я решил, что мне нужен напарник. Вместе придумаем повод, чтобы отлучиться, и Герман Сергеевич не будет ругаться и нас не выгонит.

Вечером, после ужина, я подошёл к Сергею с Димой, которые обсуждали что-то. Я услышал слово «манифольд», но не понял, о чём это они. Прислушался: а, газовое оборудование. Ну да, они же оба газовики. Не скучно им говорить о работе в таком месте? Постоял и ушёл. Не буду мешать, да и обоим, кажется, я не слишком нравлюсь. Ощущение, не знаю, как подтвердить.

Потом подошёл к Тимуру. Он старательно, высунув от усердия кончик языка, зашивал свою полевую форму. Я уселся напротив на раскладушку.

– Чего хотел? – спросил он.

– Скажи, а бывает такое, что поисковик найдёт что-нибудь и никому не покажет?

Тимур поднял голову и глянул на меня.

– Ты, что ли?

– Нет, я просто, ради интереса, – пожал плечами.

– Всё, что мы находим, подлежит описанию. Есть специальный журнал, в него всё заносится. Потом решают, представляет ли исторический интерес. Если да, то передаются в музеи. Или, если это личные вещи, то родственникам бойцов. Ну, а если нет, то возвращаются земле. Боеприпасы утилизируются. Ты лучше Крапова об этом спроси. Он лучше расскажет.

– Нет, я это понял. Ну, а если… Хотя ладно, забудь.

Я ушёл, оставив Тимура дальше возиться с одеждой. Следующий, к кому обратился, был Толя. Он все-таки школьный учитель истории. Может, знает больше, чем два работяги с завода и водитель. Самарец как раз не был занят ничем особенным – лежал и читал книжку на телефоне.

– Что интересного читаешь? – спросил я как бы между прочим.

– Историю Шестидневной войны.

– Чего?

– «Война на Ближнем Востоке между Израилем с одной стороны и Египтом, Сирией, Иорданией, Ираком и Алжиром с другой, продолжавшаяся с 5 по 10 июня 1967 года», – прочитал Толя. – Ты разве не слышал о ней?

Я отрицательно мотнул головой.

– Ну да. В принципе, не Вторая мировая и даже не Вьетнамская, – улыбнулся собеседник.

– Тогда зачем она тебе?

– Интересно, – коротко прозвучало в ответ.

Тогда я задал учителю тот же вопрос, что прежде Тимуру. Толя оказался человеком более прозорливым.

– Ты хочешь сказать, как поступить поисковику, если он устроил собственный коп?

– Да.

– Подключить к этому членов отряда.

– Зачем? А вдруг он там что-то интересное найдет?

– И тогда все лавры ему достанутся? Да? – улыбнулся Толя.

«Раскусил меня», – подумал я, но лишь пожал плечами. Учитель посмотрел на меня внимательно.

– Ты должен понять одну простую истину. Поисковое движение – это коллективная работа. Не потому, что в одиночку ничего не найдешь. Вполне возможно. Просто она… как защита Родины. Один в поле не воин, вот и здесь так же.

Я даже не знал, что ответить Толе. Сказал ему «спасибо» и ушёл, но решил пока никому о своих находках не рассказывать. Вернулся на своё место, улёгся и собрался было тоже почитать. Есть у меня один роман забавный, «Переполох с драконом». Приключения в Средневековье, только вроде как не наша Вселенная. Открыл приложение.

«– Доброе утро, Краусдор! Просыпайся, мой хороший, мой дракончик!

Монстр открыл глаза, затем широко, во всю пасть, зевнул. Да так сладко, что я поневоле последовала его примеру, вспомнив о том, как давно не отдыхала. Но стоило Краусдору повернуть голову в нашу сторону, как я… обомлела. Это же немецкая овчарка! Самая натуральная, только… не совсем. Морда собаки, затем голова постепенно превращается в драконью…»

– Костя, есть минутка? – прозвучал поблизости голос. Это была Ольга, и я тут же откликнулся.

– Конечно.

– Пойдем.

Девушка вышла из палатки, я поспешил за ней в радостном предвкушении.

Глава 53

Ехали девчонки в теплушке, смотрели на уникальную красоту астраханской природы. Если налево посмотреть – заливные луга, что тянутся до самого горизонта. Кусты, деревья, птицы летают, лошади и коровы ходят. Огромные пространства, покрытые густой зеленью, хотя и запыленной, и обветренной, и побитой кое-где сильной жарой, но все равно: стоит глянуть, и кажется, что там прохладнее, чем под раскаленной крышей вагона.

Вся эта красота расположилась в дельте Волги и Ахтубы. Название это, кстати, происхождения тюркского. Ак – значит белый, тюбе – возвышение. Самые распространённые примеры – аксакал, то есть белая борода, и тюбетейка, – шапочка в виде холмика. Получаются «белые холмы», и таких вдоль рукава много, состоящих из светло-желтого, на ярком солнце он даже белым кажется, песка.

Но если первая – это великая русская река, то вторую хотя тоже рекой называют, на самом же деле она – лишь рукав первой. Самое удивительное, что большинство астраханцев в этих прекрасных местах никогда не бывали. Ведь чтобы туда попасть, нужно преодолеть широкие водные пространства, а на такое способны лишь заядлые рыбаки да охотники. Но даже среди них не все забирались так далеко, да и зачем? Со степной стороны тоже можно отлично время провести.

Если направо глянуть – степь. Весной она, правда совсем недолго, с середины апреля до середины мая, бывает зеленой, покрытой цветами и очень душистой. Ну, а теперь, в конце июля, стала серо-желтая, коричневая и местами, там, где высохли на жаре соленые озера, красная. Так, словно кто-то в одно место вылил очень много крови, и она покрылась сухой потрескавшейся коркой. Но если просто смотреть на степь, что бесконечно тянется до самого Сталинграда, постепенно возвышаясь (где заканчивается Прикаспийская низменность) возникало иллюзорное ощущение мира и покоя.

Вот же она, родная земля. Никуда не исчезает. Здесь не бомбят, не стреляют, тут мирно и спокойно, как и многие тысячи лет назад. Даже в ту пору, когда по этим самым местам проходили золотоордынские полчища, стремящиеся на запад. Странная она все-таки, история: когда-то здесь тянулись на сотни километров тумены Батыя, желающего покорить Русь. После него тоже было немало завоевателей. Теперь с запада на восток идут армии Гитлера с такой же целью.

Но времена уже не те. Триста лет никто не позволит врагу топтать родные просторы. Теперь не сидят русские люди каждый в своем городке, под властью удельного князя, тая многие обиды на соседей и потому не желая с ними объединяться против общего врага. Нынче все вместе, и не русские они сегодня, а советские, Родина у них одна на всех. Огромная советская Родина, и потому здесь кого только не встретишь. Русские, украинки, казашки, татарки…

Девчонки ехали и вели себя совершенно по-разному. Кто песни пел, вспоминая с грудью родных. Кто старательно перебирал вещмешок, чтобы ничего из него не вывалилось по пути: многие прихватили из дома платья, кофточки, туфли и даже бельишко кружевное кружевные – им казалось, что когда будет увольнительная в город, не станут же они в военной форме щеголять? А выглядеть всем хотелось хорошо, красиво – женщины ведь и на войне должны соответствовать.

Лёля стояла у поперечной доски, перегораживающей раскрытый дверной проем, чтобы не вывалился кто случайно на полном ходу, и смотрела на зеленые просторы. Видеть степь ей было слишком грустно, а вот наблюдать, как сменяют друг друга озёра и заводи, или, как их тут называют, ильмени, – намного приятнее. Заодно вспоминать, как они совсем недавно, всего год назад, ходили с Тёмой купаться на Городской остров. Как целовались там до помутнения рассудка.

Девушка теперь жалела, что тогда не сказала любимому «да», а тянула до самой зимы, и лишь потом решилась. «Раньше надо было, раньше, – думала Лёля. – Может быть, тогда бы…» А дальше она не знала, что могло пойти иначе. Замуж бы вышла? Ребенка родила и дома осталась? Возможно. Хотя это вряд ли. За смерть отца всё равно обязательно надо отомстить. Пока она стояла и смотрела, несколько раз раздались голоса тех девушек, которые были призваны из других областей, в основном беженки.

– Лёля, закрой дверь, надует! Да и воздух горячий какой! Жарко!

С видом опытного местного жителя Лёля, не выдержав, обернулась и авторитетно произнесла:

– Девочки, сообщаю для тех, кто не местный. Если закрыть дверь, температура внутри вагона повысится на несколько градусов. Мы тут сразу сваримся на такой жаре. Так что лучше пыль и ветер горячий, чем как в бане сидеть с сухим паром.

– С сухим? Это как? – Послышался чей-то голос.

– Это когда камни раскалены, а воды на них не плеснули. Вот и выходит сухой жар, – пояснила другая девушка.

Просьбы закрыть дверь прекратились. Дальше занимались своими делами. Одно было плохо: всё время хотелось пить, а та вода, что взяли с собой во флягах, быстро нагрелась и стала не тёплой даже – горячей.

– Прямо как чай, только без заварки, – сказала одна девушка.

– Точно, и сахара нет, – подтвердила другая.

– А вот это, кстати, дело поправимое, – заявила третья. – Налетай, девчонки! – Достала из вещмешка белый платок, развернула, и внутри оказались желтые куски сахара. – Чая нет, так хоть сладкого покушаем. Теперь фигуры можно не беречь.

– Я бы не рекомендовала, – снова авторитетно заявила Лёля. – Вот вы сейчас сладкого налопаетесь, потом всё время будете пить хотеть. А нам ехать почти сутки. Где столько воды взять? Не подумали? То-то же!

– Ой, Лёлька, да ну тебя! – Сказала полненькая девушка, которая решила сахаром поделиться. – От сладкого настроение повышается! А нам тут и так всем горько.

– Я предупредила, – сказала Лёля. Некоторым её совет помог, другие не послушались. И оказалась Дандукова-младшая права: эти потом постоянно прикладывались к своим флягам, а когда те опустели, стали ходить к бидонам наливать. Кончилось тем, что когда стояли у небольшого городка под названием Харабали, этих вот упившихся отправили за водой – чтоб в другой раз наука им была.

– А мы что, прямо в Сталинград, да? – Послышался вопрос. Он был обращен не к кому-то конкретно, а вообще.

– Я слышала, недалеко от города бой уже идет.

– Так, слухи отставить! – Это прозвучал голос старшего сержанта Синицыной. Ей было приказано сопровождать девушек до места формирования новой части, а какой, она и сама пока не знала. – Для тех, кто интересуется, сообщаю следующее. Да, в сводках Совинформбюро это не говорили, но информация проверенная, мне её один старший офицер рассказал в госпитале. Готовы слушать?

– Так точно, товарищ командир! – Послышалось со всех сторон. Девушки притихли, посторонние разговоры смолкли.

– Это случилось 17 июля 1942 года, то есть почти десять дней назад. В 20 часов вечера у хутора Золотой Сталинградской области немцы напали на 645-й танковый батальон РККА. Фашисты бросили вперед всего четыре танка. Думали, серьезной силы, чтобы им противостоять, у наших просто нет. Но неожиданно встретили мощный отпор! – По вагону прокатился гул одобрения. – Бой с гадами длился почти полчаса, две вражеские машины были уничтожены, одна подбита. Понесли потери и наши танки: один Т-34 сгорел, два оказались выведены из строя. 11 бойцов получили ранения, но ни один не погиб, – рассказала Синицына. – Есть вопросы?

– А от Сталинграда этот хутор Золотой как далеко? – Послышала голос.

– Километров восемьдесят примерно, – нахмурившись, ответила старший сержант.

– Господи, это же час на машине, если быстро, – сказал кто-то.

– Мы пока стояли в Харабалях, – сообщила одна из бойцов, – я разговор слышала. Два военных говорили, я звания не знаю. В общем, один сказал, что немцы вышли к Дону возле станицы Голубинская. Это 24 июля было, а где они теперь?

– Отставить разговоры! – скомандовала Синицына. – Эдак вы до паникерской болтовни дойдете. Вы теперь есть кто? А? Бойцы Красной армии, вот кто! Потому должны не трепаться, а слушать и выполнять приказы командиров. Ну, а что немец прёт, так это всем известно. Вот наша задача – встать у него на пути и биться за Родину! Понятно?

– Да, понятно, – снова разрозненные голоса.

– Не слышу.

– Да, товарищ командир, – опять та же песня.

Тут уж Синицына не выдержала столь вопиющего нарушения воинской дисциплины. Встала, одернула на себе гимнастерку, нацепила пилотку и как крикнет:

– Встать! Смирно!

Девчонки кинулись подниматься. Повскакивали со своих мест, спешно застегивая одежду, надевая пилотки, напяливая сапоги. Многие так босиком и замерли – жарко в кирзачах-то.

– Ещё раз повторяю вопрос: все поняли задачу бойца Красной армии?

– Так точно товарищ командир! – Единым громким хором отозвались девушки.

– То-то же, – удовлетворенно сказала Синицына. – А то расслабились, понимаешь. Вольно! Всем отдыхать.

– Ну чего ты их драконишь, они же дети совсем, – сказала тихо заместитель старшего сержанта, опытная женщина с маленьким треугольником в петлице, означавшим, что его обладатель находится в звании младшего сержанта.

– Ничего, пусть привыкают, – так же негромко ответила Синицына. – Главное, чтобы они осознали: на войну едут, а не на вечерние посиделки. Посмотри на них: глупые, думают, всё игрушки впереди. А ты сама знаешь, что их там ждет.

– Знаю, – тяжело вздохнула заместитель. – Ну, что поделаешь. Только ты всё равно поласковее с ними, что ли. Дети ведь совсем.

– Ладно, – сдалась Синицына. – Постараюсь.

Глава 54

Настроение у меня было игривое. Хотелось прикалываться, рассказать Ольге, как я забавно провёл день на своём собственном первом копе. Но когда она остановилась, развернулась и посмотрела на меня, романтические бредни пришлось из головы выкинуть. Девушка явно была настроена очень серьёзно.

– Я понимаю прекрасно, зачем ты устроил это показательное выступление, – сказала она сухим и жёстким, как окружающие нас выгоревшие на солнце травы. – Давно заметила, как ты пытаешься произвести на меня впечатление. Но ты, Константин, зря стараешься. Я ещё после того разговора поняла, что у тебя внутри.

– И что же? – нелепо усмехнувшись, спросил я. Не потому усмехнулся, что смешно стало. Привычка такая – попытка юмором сгладить острые углы в общении. Периодически срабатывает. Но далеко не всегда.

– Что ты пустой внутри.

– В смысле, как чучело степного волка из краеведческого музея? – опять постарался отшутиться.

– В том смысле, что сфера твоих духовных интересов, во-первых, находится от меня в другой Вселенной. Во-вторых, она заполнена всякой дребеденью типа развлечений, просмотра глупых фильмов и зависания в интернете.

– Можно подумать, ты не такая, – огрызнулся я. – Что, перед сном не шаришься в телеге или вконтактике, а? Или ролики в дзене не смотришь?

Ольга глубоко вздохнула.

– Так мы можем долго спорить. Короче, Костя. Прекрати пытаться за мной ухаживать, это бесполезно. Ты не в моём вкусе, понятно? – её глаза, когда она смотрела прямо мне в лицо, блестели, в них сверкало раздражение.

– Не очень-то и хотелось, – сказал я резко.

– Вот и хорошо! – ответила Ольга и пошла обратно.

Во мне всё кипело и бурлило. Каких «приятных» слов хотелось ей наговорить! Да что она возомнила о себе такое, чёрт возьми! «Ты не в моём вкусе», – передразнил её. «Да пошла ты!..» – подумал, но не закончил. Тоже пошёл в палатку. Брякнулся на жалобно заскрипевшую раскладушку и задумался. Может, в таком случае мне в самом деле свалить отсюда? Подожду, пока водовозка заправляться поедет, да и махну обратно в Волгоград, а там домой? Но тут же вспомнил, чем это мне грозит, и от злости скрипнул зубами.

Да что я, в самом деле, из-за какой-то бабы стану отказываться от своих планов?! Нет! Уж если решил сделать свой коп и найти что-то важное, так никто мне не помешает! Ну, а Ольга… На хрен её! Что, белый свет клином на ней сошёлся, что ли? Даже у нас на работе есть несколько девушек, который будут только рады, если приглашу их на свидание. А эта пусть умоется, стервоза!

Долго ещё ворочался с боку на бок, заснуть не мог. Утром, когда все стали собираться на коп, сказался больным. Мол, мне надо отлежаться – кажется, температура поднялась. Командир недовольно покачал головой, но никак не прокомментировал. Разрешил остаться. Когда после завтрака все уехали (в том числе Ольга), я подготовился более тщательно. Взял рюкзак, стянул с кухни пару банок гречки с мясом и буханку хлеба, набрал во флягу воды и спички.

Сегодня на кухне дежурил Толя, и мне сразу стало понятно: это мой шанс! Подошёл к нему (о припасах ничего не сказал, вдруг сдаст меня Герману Сергеевичу?) и сказал, что всё-таки решил пойти на коп. Учитель истории удивлённо на меня уставился:

– Как это пойти? Туда же несколько километров топать. Не потеряешься? Сам знаешь, GPRS здесь не пашет.

– Ничего, дойду как-нибудь. Дорогу помню, – соврал я. – Чего мне тут валяться? Прогуляюсь по утреннему холодку, получше станет.

– Где ты тут холодок нашёл? – улыбнулся Толя.

Но спрашивать ничего больше не стал. Пожелал удачи и стал возиться с кухонными делами. Насколько я понял, здесь принцип «я мужчина, посуду мыть и готовить не стану» не действует. Всё по-честному: каждый становится дежурным. Наверное, и мне бы пришлось. Но пока новенький, особенно никому не знаком, не доверяют. Зато удобнее, есть возможность свалить и вернуться незамеченным. А если потом спросят, где ходил, скажу «заблудился».

Я прихватил рюкзак, саперную лопатку и направился к своему копу. До места добрался довольно быстро, поскольку спешил, не как прошлый раз. Да и погода сегодня выдалась получше – на небе ползли тучи, кажется, предвещая дождь. Только не припомню, чтобы в наших степях он летом бывал. Случается, чернит на небе, молнии и гром. Но проходит, ни капельки на иссушенную землю не уронив. Вот и теперь: где-то вдалеке мне послышался раскатистый гул. Он напомнил тот момент, когда на западе началась немецкая атака, мы же с Петро сидели в балке и ждали чего-то.

Место моего копа никто не потревожил. Да и кому здесь? Я разложил вещи и принялся работать дальше. Всё, что находил, аккуратно складывал в одну кучу. Сегодня моими находками стал какой-то старый мусор: железки непонятного происхождения, много гильз от стрелкового оружия. Наконец, наткнулся на нечто более-менее узнаваемое. Кажется, это была когда-то трёхлинейка. Я догадался, поскольку там, в другом времени, у меня такая же.

Только эта оказалась совсем в печальном состоянии. Сильно ржавая, без деревянного приклада. Положил её отдельно. Стал искать дальше и думал: вот-вот найду чьи-нибудь кости. А значит, это павший боец, и мне спасибо скажут! Принесу их в лагерь, и все будут смотреть и говорить: Константин, ты большое дело сделал, молодец! Это придало мне сил. Без отдыха я возился до обеда, но даже есть ничего не стал. Только воду пил понемногу, чтобы не закончилась раньше времени.

Как-то быстро стемнело. Посмотрел на часы: странно, ещё шести нет. Глянул на небо и понял – причина в погоде. Она ухудшилась. Ветер гнал пыль резкими порывами, то затихая, то разгоняясь. Небо заволокло тучами, стало намного прохладнее. В этот момент мне подумалось: чего я буду возвращаться в лагерь? Сделаю это завтра утром. Проведу ночь в степи. Романтика же! Никогда так не делал, и хотя страшновато немного, но интересно!

Чтобы ночью не замёрзнуть (хотя особой надежды на это не было – лето все-таки), я выкопал прямо на дне воронки, чуть в стороне, ямку. Наложил туда старых досок, обнаруженных ещё вчера, и устроил себе костёр. Согрел консервы, открыл и стал наслаждаться импровизированным пикником. Дождя не было, ветер постепенно начал стихать. Я сидел и пребывал в таком умиротворении, какого прежде, кажется, не испытывал.

На сегодня решил больше не продолжать. Подкинул деревяшек в огонь и отошёл в сторонку, как Петро говорит, «оправиться». Сделал свои дела, развернулся и направился к костру. В этот момент и раздался сильный взрыв. Меня плотной горячей волной швырнуло в грудь, и я кубарем покатился по степи, теряя сознание.

Глава 55

Рано утром 27 июля 1942 года поезд остановился на небольшом полустанке.

– Покинуть вагоны! – прозвучала команда от головы состава и перекличкой доведенная до самого его хвоста. – Выходи строиться!

Женское войско горохом посыпалось на сухую землю, поднимая густую пыль. Стали девушки удивленно озираться вокруг: зачем нас сюда привезли? Вокруг же нет ничего! Только крошечный домик станционного смотрителя с кустиком отцветшей сирени и в даль уходящие железнодорожные пути, да ещё такая же пыльная, как всё вокруг, грунтовая дорога, что изгибается, теряясь на горизонтом. И куда ни посмотри – бескрайняя степь и огромное небо над головой.

А ещё жарко, очень. Солнце печёт немилосердно, а вокруг единственная тень – это сиреневый куст. Но кто же позволит добраться до него и спрятаться? Да и сделать такое смогут человека три, не больше. Вот колодец рядом – совсем другое дело! Махнув рукой на приказ, поскольку не привыкли ещё к строгой армейской дисциплине, девчонки помчались к нему, торопясь заполнить фляжки. И так перестарались, что довольно скоро воды в колодце не осталось – только грязь на самом дне.

Больше времени изучить окрестности девушкам не дали. Позволили себе вольность с колодцем, нарушив Устав? И довольно с вас! Скажите спасибо, что нарядов не влепили каждой. Потому что здесь какое может быть наказание? Даже на кухню не отправишь картошку чистить. Да и времени не было устраивать воспитательное мероприятие. Шумнули на особо озорных, и всё тут.

Девушек построили в колонну и повели по проселку в известном лишь командованию направлении. Были такие, кто живо интересовался. Возмущался даже. Мол, мы не бараны и не коровы, чтобы нас вести непонятно куда! Но на эти выпады никто не отреагировал. Потому пришлось самым любопытным поворчать и успокоиться. Тем более рядом идущие одёрнули. Мол, ты чего вопишь? Смотри, в шпионки запишут! Раз не говорят, значит – не положено. Привыкай, тут тебе армия, а не абы что.

Первые несколько километров преодолели легко, но с каждым следующим шагом сказывалось отсутствие подготовки. Раньше ведь в тёплую погоду только в туфельках да босоножках ходили, а теперь на ногах тяжелые ботинки, причем, как правило, на размер, а то и на два побольше. Хоть и много лет готовилась Красная Армия к возможному нападению врагов-империалистов, но никто не думал даже, что в войсках столько женского пола окажется. Потому во всей РККА едва ли было встретить обувь «детских» размеров, то есть вплоть до 40-го. К тому же большинство девчонок так не научилось портянки наматывать, и теперь их ступни словно огнем горели – мало того, что жара, так ещё и мозоли натерли.

Но обувка – это ещё не самая беда. Пришлось нести на себе столько тяжести, что многим такое оказалось почти не под силу. Ещё бы! Вещмешок, в котором, помимо одежды, ещё и сухпайки, а у некоторых гостиницы из дома вроде чалок с воблой или заботливо напеченных мамой и положенных в дорогу пирожков, блинчиков, сухарей, кайнаров, беляшей и тому подобного.

Через два часа марша по бескрайней сталинградской степи многим стало казаться, что не дойдут. Стали просить устроить привал, но командиры приказали идти дальше. Лишь старший сержант Синицына сказала своим потихоньку:

– Держитесь, девочки, скоро Сталинград. Там обязательно отдохнём! Немного осталось.

Услышав её, большинство воспряли духом и, кусая губы от боли в натруженных ногах, и натертых лямками вещмешков плечах уверенно зашагали дальше. Были и такие, конечно, кого пришлось подгонять чуть ли пинками и крепкими словами. Но куда ж денешься? Не оставлять же их среди степи. Да они сами это понимали, несмотря на боль и слёзы: если отстанешь от своей части – могут в дезертиры записать. За такое в военное время расстрел полагается, а семье – позор. Потому, кусая губы и размазывая соленую влагу пополам с пылью по полыхающим лицам, ковыляли следом за основной колонной, стараясь не оказаться слишком далеко.

Город девушкам пришлось увидеть сначала с другой стороны Волги. Сталинград раскинулся на противоположном берегу и выглядел совершенно мирно. Туда-сюда через реку сновали суда и корабли всех видов и размеров, от деревянных лодок до крупных катеров. Медленно проползали баржи, влекомые баркасами. Кричали над водой чайки, летали другие птицы. Раздавались пароходные гудки. Ничто не напоминало о войне. Даже ПВО молчало, пристально наблюдая за небом. Но там, в синей вышине, не появился пока ни один вражеский самолёт.

Через Волгу переправлялись на большой барже, которую тянул за собой крошечный буксир. Как он, такой маленький, справлялся с этой ржавой железной громадиной, всю палубу которой заполонили новобранцы, так никто и не понял. Казалось, что буксир вот-вот надорвет своё стальное сердце, да и потонет посреди Волги. Но тот упрямо тащил железяку, бухтя мотором.

На реке стало прохладнее, подул ветерок, и девушки принялись мочить тряпочки в холодной воде, протирать лица, руки и другие части разгоряченных тел. Другие сняли сапоги и опустили ноги в воду, блаженствуя. Кое-кому удалось даже фляжку протянуть, наполнить, и теперь можно было умыться. Некоторые даже пили такую воду, на что Лёля только неодобрительно покачала головой: им, медикам, с первого года в училище внушали – пить можно только кипяченую, если холерой заболеть не хочешь.

Но тут многие девушки махнули на это рукой. Да и Лёля, когда поняла, что у самой фляга пустая, сделала то же самое. Напилась из великой русской реки. «Волга мне родная, – подумала девушка. – Ничего плохого не случится». Хотя вода и отдавала немного соляркой, и по ней кое-где плыли радужные пятна – следы разлитого топлива и машинного масла, так много техники сновало взад-вперед. Но как бы там ни было, а речная вода показалась всё равно вкусной. Всяко лучше, чем затхлая и теплая из фляжки.

В городе, куда девушки поднялись по крутой деревянной лестнице, что тянулась от пристани на берегу, всё выглядело так, словно нет никакой войны. Это если не замечать редких зенитных расчетов, расставленных неподалеку от берега – они прикрывали переправу. Ну, а дальше, стоило углубиться в Сталинград, было мирно. Вот милиционер стоит на перекрестке, регулирует дорожное движение. Вот трамвай прогремел по рельсам. Много людей в обычной гражданской одежде, хотя часто встречаются и военные.

Девушек вели куда-то, но им было всё равно. Интересовал город, в котором почти никто из них не бывал. А ведь формально Астрахань являлась частью Сталинградской области. Но сюда, в областной центр, редко кто добирался. Потому теперь с любопытством рассматривали дома, улицы, людей, парки, – всё было интересным, новым.

Прошли несколько улиц и оказались на окраине.

– Странно как-то, – сказала одна из девушек. – У нас, пока всю Астрахань насквозь пройдешь, часа три пройдет. А тут раз, и уже снова степь.

– Это потому что Сталинград вдоль Волги вытянут, – пояснила другая. – Километров на сорок, наверное.

Колонна вскоре пришла на сборный пункт – огромное поле, заставленное палатками, какими-то дощатыми строениями, с огороженными складами и прочим военным имуществом. Народу здесь было очень много, и если бы не командиры, девчонки точно потерялись в этой сутолоке. Но их целенаправленно отвели на один из участков, где приказали расположиться прямо на земле и ждать. Сколько и чего – не сказали. И на вопросы никто отвечать не стал. Вокруг все ходили с серьезными, суровыми даже лицами. Незнакомые, строгие, от рядовых до офицеров. И девчонки испуганно смотрели по сторонам, не зная, что их ожидает впереди.

Снова стало жарко: время был почти полдень, солнце поднялось в зенит, а тут сиди, на самом пекле, ни тенёчка, ни деревца вокруг. Девушки начали придумывать, как закрыться от сияющих лучей. Но что тут сочинишь, если даже ни одной палочки вокруг, чтобы плащ-палатку натянуть и тент соорудить? От нечего делать многие разлеглись прямо на земле, подложив вещмешки под головы навроде подушек.

– Станови-и-и-сь! – вдруг раздалась команда. Подошли трое незнакомых офицеров. У одного в руках какие-то документы. Стал зачитывать фамилии и говорить, в какое подразделение направляется. Девушки думали, что им вместе придется воевать, но вышло иначе.

– Боец Дандукова! – услышала вдруг Оля свою фамилию.

– Я!

– 1077-й зенитный артиллерийский полк!

– Есть!

И так дальше, пока не распределили всех. Затем офицеры ушли, и девушки стали прощаться. Ещё через некоторое время к группе, назначенной в зенитный полк, подошел молодой, лет двадцати наверное, лейтенант. Худенький, больше на старшеклассника похожий, чем на офицера РККА, какими их на плакатах рисуют – плечистые, высокие, с крупными чертами лица. На петлицах, что прикреплены к воротнику, из которого торчит тощая шея, – ну чисто курёнок! – по две кубаря с каждой стороны.

– Ну, кто тут зенитчицы? – спросил с улыбкой, оглядывая женское войско.

– А ты кто такой? – послышался насмешливый девичий голос.

– Лейтенант Медведь!

Девчонки заливисто рассмеялись.

– Да какой ты медведь? Ты котёнок! – и снова дружный хохот.

– Отставить смех! Смир-р-р-но! – неожиданно громко скомандовал лейтенант. Хотя голосок у него был по-прежнему звонкий, девушки подтянулись, стали в строй.

– Направо! За мной в расположение полка шагом… арш!

Лейтенант шел впереди, девушки потянулись за ним, стараясь шагать по-строевому. Да только получалось плохо: мозоли за краткое время отдыха, несмотря на перемотанные портянки и замену носков, из которых почти все оказались стёрты до дыр, уменьшиться не успели. Потому многие в колонне прихрамывали. А самое обидное – никто не знал опять, сколько им придется прошагать. Но терпели молча, привыкая к тому, что война – это, оказывается, по большей части не стрельба, а такие вот длительные переходы. Многие стали так думать, даже решили, будто им повоевать так и не придется.

«Станем ходить туда-сюда, пока мужчины не победят, а потом нас домой отправят», – пробурчал кто-то. Другие согласно загудели и закивали. Но, к счастью, через километра три колонна остановилась возле небольшого окопа, из которого высунулась запыленная девичья мордашка и крикнула, нарочито громко щёлкнув затвором винтовки:

– Стой! Кто идет? Пароль!

– Самара!

– Витебск! – звонко ответила девушка-часовой. – Товарищ лейтенант, кого ведете?

– Новеньких, – ответил тот.

– Привет, девочки! – вдруг заверещала из окопа вторая голова, высунувшись снизу. На голове – огромная каска, из-под которой торчат две крошечные русые косички.

– Привет-привет! – послышалось из колонны.

– Откуда будете?

– Из Астрахани… Из Казахстана… Из Сталинграда… – послышалось в ответ.

Колонна медленно втянулась на территорию ещё одного палаточного городка. Это, как оказалось, был штаб или, как стали сначала говорить, «хозяйство» 1077-го зенитно-артиллерийского полка.

Глава 56

Я открыл глаза, сладко, до хруста в суставах, потянулся, но стоило мне раскрыть рот, чтобы зевнуть с привычным «А-а-а-а!», как мне на губы шлёпнулась и крепко их прижала грязная рука с твёрдой, как наждачная бумага, кожей. Рядом прозвучало шипящее: «Тихо! Мовчи!», и я, вытаращив от испуга глаза, увидел рядом лежащего Петра. Это он прикрыл мне рот, причём довольно резко и грубо.

Пришлось кивнуть, чтобы понял: услышал, принял. Руку он убрал, и тут до меня докатились и грохот разрывов, и далёкая стрельба, и частое уханье пушек, но к этой какофонии примешивался ещё какой-то странный, очень знакомый звук. Я прислушался: мне кажется, или где-то тарахтят движками мотоциклы? «Да ну, ерунда, показалось», – подумал и спросил Петра шёпотом:

– Что случилось?

Он, встревоженный, прижавшись к земле, мотнул головой куда-то в сторону:

– Немцы.

Я замер. Что значит «немцы»? В каком смысле? Напарник прочитал вопросы в моих глазах и так же тихо ответил:

– Разведка. На мотоциклах. Мимо едут. Может, не заметят.

Мне до жути захотелось посмотреть. Я перевернулся на живот, подполз к краю балки, там где рос большой куст полыни. Осторожно выглянул из-за пыльного растения, ощущая его горьковатый душистый аромат. Петро был прав: примерно в паре сотен метров от нас катили по степи четыре мотоцикла с колясками. В каждом по два немца, притом у всех на груди автоматы, и только у первого в коляске – пулемёт.

– Видал у него косторез? – спросил Петро. Он подполз и теперь лежал рядом, тоже прячась за кустом.

– Что это такое? – удивился я.

– Ну, кулемет. Я бачив таку раніше. Наші прозвали його косторізом. Стріляє дуже швидко.

– Дюже – это как? – спросил напарник. – Типа нашего «Максима»?

Петро улыбнулся.

– Ти ще кулемет Дегтярьова згадай. Так у нашого скорострільність 500-600 пострілів на хвилину, а у костеру 900-1500, відчуваєш різницю?

Я улыбнулся.

– Петро, ты все-таки лучше по-русски говори, а то мне тебя понимать трудновато.

Напарник хмыкнул. Но согласился:

– Это я когда волнуюсь сильно.

– Ты себе не представляешь, как мне сейчас страшно. Я же никогда немцев-то вблизи не видал. В кино только.

– Каком? – спросил Петро, и я машинально ответил:

– Ну, как же? «Горячий снег». Повесть Юрия Бондарева. Не читал? Да брось! Классная книга. Нам задавали по внеклассному чтению. О, кстати! Она о том, как наши форсировали Днепр и освобождали Киев. По ней ещё фильм сняли, так там… – я, пока говорил, смотрел на Петра, и глаза у него опять на лоб полезли. Потому пришлось себя резко прервать.

– Ти зараз навіщо про Київ так сказав? – спросил Петро.

– Прости… – пробормотал я, проклиная свою болтливость, но тут стало не до обсуждения книг. – Смотри! Твою ж налево…

Я увидел краем глаза, как два первых мотоцикла остановились. Два других развернулись и двинулись в нашу сторону. Мы с Петро прижались к земле. Стало невыносимо страшно. Напарник снял винтовку с предохранителя, медленно отвёл затвор, проверяя, не попала ли внутрь земля. Задвинул обратно. Я, глядя на него, осмотрелся. Моё оружие лежало внизу, там где мы с Петро оборудовали себе нечто вроде окопчика. Пришлось спуститься туда и быстро вернуться. Проверил, тоже с предохранителя снял.

Сердце колотится, как перфоратор. «Господи, неужели придётся стрелять?!» – подумал я и, стараясь не стучать зубами, словно от холода, спросил:

– Петя, делать что будем?

– Ти командир, ти й скажи, – ответил он, выглядывая. Тарахтенье моторов приближалось. Ещё немного, минуты две, и гитлеровцы заметят балку, а в ней – наше лошадиное имущество. Ну, и нас двоих, конечно. А дальше что? Расстрел на месте? Плен? Я вдруг ощутил, как внутри нарастает ярость. «Может, я сюда, в прошлое, и случайно попал, – подумал, стискивая челюсти. – Только вот хрен этим уродам, а не боец Красной Армии Кадыльбек Агбаев!» Не знаю, отчего так себя назвал, но переосмысливать стало некогда.

– Ты будь здесь, я на правый край балки, – сказал вдруг. – Ничего, гранатами их забросаем!

Я рванул в сторону, сам от себя не ожидав такой прыти. Возможно, осмелился потому, что показалось: если угодил в прошлое, то ничего тут со мной не случится. Это как сон, пусть и очень страшный. Но там ведь даже если умираешь, потом возвращаешься в своё время, в свою кровать. «Нормально всё будет», – думал я лихорадочно, пробегая пригнувшись по склону балки. Повезло, что пологий, иначе мы немцев и не заметили бы, а они нас застали врасплох. Я-то ладно, человек из будущего. Но Петро-то настоящий, ему погибать из-за меня не надо.

До места, которое я себе определил финальной точкой, оставалось ещё метров двадцать, как неожиданно позади грохнул одиночный выстрел. Я дёрнулся, обернулся: это Петро открыл огонь. Мне пришлось ускориться, и пока добежал, позади уже началась перестрелка. Немцы, ревя моторами, рванули в разные стороны, чтобы сбить стрелка с толку. Петро неспешно стрелял по ним, притом делая по уму. То есть не лежал на одном месте, как истукан, а постоянно перемещался.

Я, плюхнувшись у края, выполз и, высунув винтовку, начал прицеливаться. Сердце моё в эти секунды бултыхалось в груди, как сумасшедшее. Кровь стучала в висках, по лицу струился холодный пот. Пальцы стали влажными и липкими, и я постарался плотнее ухватиться за оружие, чтобы ненароком не выскользнуло. Стал лихорадочно вспоминать, как стрелять. «Так, совместить целик и мушку, навести на цель», – думал я, и потом увидел, как немцы, спешно покинув мотоциклы, разбежались веером в стороны. Они залегли, начали поливать Петро автоматными очередями. Короткими, в два-три патрона.

Всё происходящее казалось мне каким-то историческим боевиком. Не верил мозг в реальность этого! Меня охватил даже азарт. Я старательно навёл винтовку на одного из немцев, – самого правого, до которого было метров пятьдесят примерно. Знаю, что он меня не видит. Это придаёт уверенности. Сам же он, как в компьютерной игре: ставит автомат на землю, упираясь в магазин, и тра-та-та! Тра-та-та-та! Вижу, как пустые гильзы отлетают веером. Сделав очередь, немец перекатился на пару метров, передёрнул затвор. Опять улёгся и снова: тра-та-та-та!

Мой страх стал быстро растворяться. «Да что ж такое? – подумал я, разозлившись на себя за нерешительность. – Пока тут валяюсь, они же Петра убьют!..» – и добавил к этому парочку крепких выражений, помянув ближних родственников немцев. Взял винтовку покрепче, приставил приклад к плечу, тщательно прицелился. Дождался, пока немец снова перекатится и станет наводить автомат, а затем плавно потянул спусковой крючок.

«Плюх!» – грохнула винтовка, стукнув меня в плечо. В ту же секунду там, куда я стрелял, раздалось истошное: «А-а-а-а-а!» Я резко зажмурился. «Господи, неужели попал?» – промелькнуло в воспалённом мозгу. Но тут же, помня о поведении Петра, спрятался за краем балки и сдвинулся в сторону. Вылез на пяток метров подальше и увидел то, чего никогда не забуду: по степи, истошно крича, катался тот самый немец, в которого я выстрелил и попал. Автомат его валялся рядом, а солдат держался обеими руками за грудь.

Я не видел, есть ли там кровь, но воображение после просмотра блокбастеров и многих часов, проведённых за компьютерными играми, у меня ой какое богатое! Потому представил алый фонтан, большую бурую лужу. Скатился вниз, выронив винтовку, и тут же стошнило. Буквально выплеснуло всё, что было внутри, и после такого полежать бы, да некогда. Петро продолжал стрелять, и оставалось ещё три немца. А может, больше, если другие на подмогу к ним пришли.

Превозмогая жуткую слабость, на трясущихся от адреналина ногах я поднялся обратно, взял оружие. Посмотрел – тот немец лежал теперь неподвижно, а трое других отползали к мотоциклам. Я снова навёл винтовку, нажал спусковой крючок. Ничего не произошло. Что такое?! Предохранитель? Нет, назад его не оттягивал и в сторону не сдвигал. Неужели патрон застрял? Мне стало жутко. Сделал глубокий вдох и медленно выдохнул, прижавшись к земле и желая раствориться в ней, чтобы немцы не увидели. Они теперь весь огонь перенесли на Петро, и тому срочно нужна была моя помощь!

Тут меня как молнией шарахнуло. «Затвор! Вот же идиот!» – выругался я и передёрнул железку. Пустой патрон выскочил, новый встал на место. Я быстро навёл винтовку и стал стрелять. Плюх! Плюх! Плюх! Пыльные фонтанчики заметались около немцев, но попасть больше не удавалось. Слишком сильно тряслись руки, потом заливало глаза. Надо бы успокоиться, но какое там! Я только и делал, что смещался из стороны в сторону, запутывая врагов.

Наконец, они заметили меня. один навёл автомат в мою сторону и дал очередь. Пули влепились в горячую землю буквально в паре метров передо мной, вздыбив её, и я даже сперва не понял, что произошло. Передёрнул затвор, но тут… щёлк! Пусто! Пришлось сползти пониже. Трудно это – вставлять патроны, когда тебя так колотит. Но кое-как справился. Поднялся, и тут… фьюить! Жаром обдало голову с правой стороны, и словно кто-то полоснул по коже чем-то жёстким. Я брякнулся на спину и схватился за то место. Пальцы влепились во что-то липкое. Посмотрел на них: «Варенье? Клубничное? Откуда оно здесь?» Но тут же догадался: меня же ранили!

Глава 57

Я закрыл глаза и попытался прислушаться к своим ощущениям. Так, голова не кружится. Кровь рекой не хлещет. Ощупал себя. Нигде больше не болит. А это значит что? Пуля только царапнула меня по коже, оставив кровавый след. На сантиметр в сторону, и я бы теперь лежал и остывал, несмотря на жару. Ух! Аж мурашки по телу пробежали. Постарался их прогнать и прийти в себя. Ладно, царапнуло. Жить буду, а дальше?

Надумал заполнять винтовку патронами. Одна рука в крови, но пустяки. Уже высыхает. «Ха! Решил, что это варенье, вот дурачок!» – подумал с иронией, а потом вспомнил, что обойма-то полная, я же только что трехлинейку зарядил! «Ну, твари фашистские, будет вам сейчас», – разозлился и полез наверх. Осторожно выглянул. Немцы решили обойти Петро с флангов. Ну да, я же для них труп. Когда один приподнялся, чтобы перебежать поближе к нашей балке, я навёл на него винтовку и выстрелил. Солдат, нелепо вскинув руки, грохнулся на землю, подняв пыль. В ту же секунду над моей головой засвистели пули. Я спустился чуть ниже, замер.

– Коля! – услышал крик Петра.

– Здесь!

– Обойти хотят!

– Вижу!

– Гранатами их!

– Понял!

Итак, немцев, по моим прикидкам, осталось всего двое. Значит, по одному на каждого. «Ничего, справимся», – решил я. Снял с пояса гранату, подержал в руке, вспоминая, что с ней делать. Тяжелая, горячая – нагрелась на солнце. Хорошо, от жары не взрывается, а то бы нас с Петром давно разнесло на клочки. Я разогнул усики, выдернул чеку. «Господи, помоги!» – прошептал и, высунувшись на мгновение из балки, швырнул гранату как можно дальше к немцам.

– Granate! – раздалось в той стороне, и потом бухнул взрыв. Сразу после него я выбрался и, не особо целясь, поскольку непонятно, куда там стрелять – всё заволокло пылью – принялся выпускать пулю за пулей в надежде, что достану немцев. Петро меня поддержал со своей стороны, а когда пыль опустилась, стало видно – враги, бросив мотоциклы, удирают туда, откуда приехали.

– Коля, зараз інші приїдуть! – прокричал Петро.

«Какие ещё инши? – подумал я, разозлившись на напарника. – Достал уже своей мовой, ядрёна кочерыжка!» и спросил в ответ:

– Кто такие инши?!

– Другие!.. – ответил Петро и добавил несколько слов на языке, который, кажется, любой славянин поймет, и не только. Я широко улыбнулся. Слышал, как ругаются казахи (к коим я вроде как формально отношусь) по-русски. Добавляют матерные слова, и так забавно получается!

Но тут мне стало не до смеха. Те немцы, которых мы отогнали, за время нашего короткого отдыха успели добежать до других, оставшихся на дороге. Взревели мотоциклетные моторы, и остальные рванули к нам. «Тах-тах-тах-тах-тах-тах!» – загрохотали сухие выстрелы, и я вдруг понял, что жить нам с Петром осталось совсем ничего. «У них же пулемёт! Тот самый косторез, или как его!» – подумал я и ощутил, что вот теперь настал тот самый момент истины, который решает, жить тебе на этом свете или отправиться в мир иной.

Германские пули летели роем в разные стороны. То в мою, то туда, где скрылся Петро. Но теперь нам точно не сдабривать. Фашистов шестеро, а нас двое. «Это капец», – подумал я, но не с тоской, а с каким-то детским задором. Опять пришла мысль, что происходящее – это лишь компьютерная игра. Call of Duty или Medal of Honor, а уж там-то я фрицев нащёлкал – целую дивизию, если не больше! С этой идеей, не понимая, что она может привести меня к братской могиле, я поднялся и, наплевав не немецкую стрельбу, начал палить в них, посылая одну пулю за другой.

И ведь повезло! Говорят же, что новичкам всегда везёт! Я умудрился попасть в пухлого немца, который вёл передовой мотоцикл. Его словно шибанула в грудь невидимая рука. Он полетел на землю, руль бросил, и техника, потеряв управление, резко свернула в сторону и кувыркнулась. Пулемётчика вышвырнуло из коляски, и он костяным мешком тяжело приземлился на степь. Я, глядя на всё это, ликовал. Захотелось заорать «Ура!» и броситься в атаку, но случилось невероятное.

С запада вдруг раздался грохот выстрелов.

– Наши! – заорал Петро и стал швырять в фашистов гранаты. Одна рванула в стороне, а другая прямо перед вторым мотоциклом. Её водителя то ли взрывной волной ударило, то ли осколками посекло. Он, почти не сбавляя скорости, резко заложил руль направо, так что у коляски даже колесо на несколько секунд повисло в воздухе, а потом развернулся и помчался на запад.

Я, окончательно обнаглев, встал в полный рост и стрелял германцам вслед, пока патроны не кончились. Потом опустил винтовку, ощущая, как гудят натруженные мышцы и болит от отдачи плечо. Победа была полной! Нашей! Так и стоял, пытаясь прийти в себя, пока не показались наши бойцы. Их вёл старшина Исаев. Лица были пыльные, хмурые. Увидев его, я поспешил к Петру. Мы встретились, и он спросил:

– Ты ранен?

– Ерунда, – ответил я.

– Потом забинтуем, – сказал напарник и улыбнулся.

Да уж, есть чему радоваться! Два коновода угробили целый вражеский отряд! Пусть небольшой, но всё-таки! Я не мог поверить тому, что случилось только что. Офисный планктон по имени Костя собственными руками пристрелил двоих вражеских солдат. Жесть! Кому не скажу, если домой вернусь, мне же никто не поверит!

– Ну, как вы тут? – послышался запыхавшийся голос старшины, когда он наконец с пятью бойцами добрался до нашей уютной балочки.

– Здравия желаем! – весело ответили мы с Петро, улыбаясь.

Наши остановились, глядя на нас сверху вниз и тяжело дыша. Лица черные от копоти и пыли, уставшие, измученные. А мы тут лыбимся, как два… нехороших человека. Даже стыдно стало немного. Парни вон, к нам спешили, и что толку? Но оказалось, что толк есть, и Павел Матвеевич сказал сам об этом:

– Вы молодцы, ездовые, большое дело сотворили. Благодарю за службу!

– Служим трудовому народу! – ответили мы, вытянувшись по струнке и приложив ладони в головам.

– Коля, ты раненный, что ли? – спросил Исаев.

– Немного зацепило.

– Те двое фрицев – твоих рук дело?

– Так точно, – скромно ответил я, опустив взгляд.

– Молодец, – коротко сказал старшина. Я ощутил прилив гордости за свой поступок. «Да, мальчики, сидящие в онлайн-игрушках! Здесь всё по-настоящему, по-взрослому!» – подумал и… ощутил, как подкатывает тошнота. Те двое… Живые люди… Я их убил. Не виртуально, по-настоящему!

– Товарищ старшина, нам бы боеприпасов. Мало ли, – сказал Петро.

Исаев распорядился, и сопровождающие его бойцы оставили нам несколько пачек с патронами и десяток гранат.

– Берегите лошадей, ребята, – по-отечески сказал Павел Матвеевич на прощание.

Наши ушли, и я, когда они скрылись вдалеке, сказал Петро:

– Пойду, гляну.

– На чего? – удивился он.

– Ну…

– А, понял, – кивнул напарник. – Первые твои?

Я помотал головой.

– Ну иди. Только недолго, лошадей кормить пора.

– Ладно, – ответил я и пошёл к убитым немцам.

Глава 58

Хорошо было одно в этом новом путешествии по пыльной и жаркой сталинградской степи: оно оказалось коротким. Буквально через километра три девушки прошли контрольно-пропускной пункт, за которым и началось «хозяйство Германа». Так было написано на фанерке, прибитой к вбитому в землю черенку от лопаты.

– Герман, ха-ха! – прочитав, рассмеялась одна из новеньких, крупная высокая девушка. – Прямо как у Пушкина! – и пропела красивым высоким голосом: «Уж полночь близится, а Германа всё нет».

– Вот и неправда, – послышался тоненький протестующий голосок.

Шагавшие рядом обернулись: принадлежал он девушке с крошечным – ну метр с кепкой, и как такую в армию взяли вообще! – росточком и телосложением таким, что даже Лёля, которая шагала рядом с ней, сама себе казалась крупной.

– Что неправда? – спросила поющая.

– Это не Пушкин написал.

– А ты откуда знаешь?

– Я, между прочим, студентка второго курса астраханского музыкального училища! – гордо заявила девушка, вскинув голову и бросив на собеседницу острый взгляд.

Лёля, на неё глядя, всё пыталась вспомнить: как зовут пигалицу? Да, точно! Валерия или просто Лера. И фамилия у неё ещё такая, что совсем не вяжется с крошечной фигуркой, но зато очень подходящая к характеру и военному времени – Бойкова.

– Ну, говори уже, почему не Пушкин, будущий ты наш композитор Дунаевский, – иронично попросила та, что пела, вызвав новые смешки в строю. Её имя и фамилию Лёля тоже успела восстановить в памяти – Настя Денисенко. Она была среди них, пожалуй, самая… вот какое слово подобрать, чтобы не обидеть? Пышная. Большая высокая грудь, широкие бёдра, рост под метр восемьдесят. Но такая она одна, потому всегда – первой в строю, и на неё равнялись остальные.

– Потому что эти строки принадлежат Модесту Ильичу Чайковскому – брату великого композитора Петра Ильича Чайковского. Вместе они и сочинили оперу «Пиковая дама» по мотивам одноименного произведения Пушкина, – с видом знатока сказала Лера. – Так что эта фраза – из либретто оперы, а не из пьесы великого поэта.

– Теперь понятно, к кому обращаться, если стихи забудешь, – сказала иронично Настя, и девушки дружно рассмеялись.

Лера не обиделась, она тоже веселилась со всеми. Да и как иначе? Они же прибыли в действующую армию, откуда их обязательно отправят скоро на фронт, Родину защищать! Этой светлой надежды не могли омрачить ни стёртые в кровь ноги, ни многократно пропитанные потом и выцветшие, с белыми соляными разводами гимнастерки, ни пыль и песок, которые густым слоем покрывали девушек так, словно они в ней валялись, и постоянно лезли в глаза и нос, а если рот откроешь – и туда залетит, будешь потом отплевываться. Только нечем – всё пересохло.

Колонна остановилась на плацу. Это понятно стало по тому, что большая прямоугольная площадка была тщательно очищена от цветущей травы, которой вокруг было в избытке. Только флаг части не развевался на флагштоке, как принято в воинских частях. Его подняли, а потом сразу убрали в первый день, когда полк только обосновывался здесь: в целях маскировки.

– Равняйсь! Смирно! Равнение на середину! – скомандовал лейтенант Медведь и, чеканя шаг, направился к группе офицеров, которые вышли из большой палатки и теперь стояли перед строем. – Товарищ командир полка! Колонна новобранцев в составе семидесяти пяти человек новобранцев прибыла в ваше распоряжение! – И, сделав шаг в сторону, встал рядом.

– Здравствуйте товарищи! – обратился к девушкам офицер, которого назвали командиром. Был он чуть выше среднего роста, примерно пятидесяти лет, с гладко выбритым лицом. Фигура обыкновенная, сухощавая. Лицо усталое и очень смуглое, глаза – строгие, смотрящие из-под нахмуренных будто густых бровей. Форма на нем была пыльная, поблёкшая от яркого солнца, с крупными мокрыми пятнами под мышками и вокруг шеи – девушки уже поняли: стоит выпить хоть полкружки воды, как она тут же выйдет наружу потом.

– Здравствуйте… – проговорили девушки невпопад.

– Здравствуйте товарищи! – повторил комполка, повысив голос и сделав его очень громким, звенящим и очень строгим.

– Здравия желаем товарищ командир! – набрав воздуха, выдохнули девчонки в едином порыве. Это у них получилось как-то сразу, само собой и без тренировки. Видимо, командный голос повлиял – привёл уставших и расслабленных в чувство.

– Вот, так уже лучше, – коротко улыбнулся офицер, но тут же снова стал серьёзным. – Вольно! Меня зовут Владимир Евгеньевич Герман. Понимаю: с фамилией, учитывая обстоятельства, повезло не слишком. Фамилия звучит так себе, это верно. Но родился я в 1906 году, ещё до Первой мировой, потому к тем, кто на нашу Родину нападал тогда и теперь, отношения никакого не имею! – сказал резко, словно топором отрубил мешавшую сухую ветку. – Так вот. Отныне вы – военнослужащие 1077-й зенитного артиллерийского полка Сталинградского корпусного районе ПВО. Краткая предыстория. Наш полк сформирован в начале текущего 1942 года на базе 85-го отдельного зенитного артиллерийского дивизиона. Командованием фронта перед нами поставлена задача – прикрывать от авианалётов заводскую часть Сталинграда. Полк, как успеете ещё убедиться, оснащен 37-мм зенитными пушками 61-К и 85-мм зенитными пушками 52-К. С ними успеете познакомиться. Теперь ваша задача – как можно скорее обучиться стрелять из этого оружия, чтобы достойно встретить врага! Поэтому, когда придет наш час, мы должны сделать всё от нас зависящее, чтобы ни одна бомба немецкая на цеха не упала.

Девушки слушали комполка с придыханием. Так всё интересно, ново, необычно! И ещё оружие, о котором у большинства не было ни малейшего представления. То есть видели зенитки, конечно, но как из них стрелять, как заряжать, как обслуживать? Этому, – Герман в том был прав, – им только предстояло обучиться. Благо, что основной костяк полка составляли мужчины, хотя большинство – такие вот, как лейтенант Медведь, выпускники коротких офицерских курсов. Дева научившись самостоятельно управляться с зенитками, им теперь предстояло научить этому своих подчиненных.

После того, как командир закончил своё обращение, вышел другой офицер и, зачитывая списки, стал распределять девушек по подразделениям. Лёля Дандукова оказалась в санитарной роте, – её назначили на должность санинструктора, учитывая полученное медицинское образование.

Глава 59

Я подошёл к первому, кого убил на этой войне. Мозг до сих пор отказывается верить в реальность происходящего. Помню ведь, как в играх: вот лежит покойник, которого ты застрелил. Но когда пойдёшь обратно по этому же месту, его уже не будет – игры так устроены, чтобы не перегружать компьютер лишней графикой. Но этот немец никуда не исчез. Он так и лежал на спине, глядя широко распахнутыми глазами в синее небо.

На вид ему было лет двадцать пять. Щетина стала пробиваться на скулах и подбородке. Жиденькие тёмные усики. Видимо, собирался их отращивать. Серо-зелёная пыльная форма, и на груди – большое бордовое пятно с крошечной дырочкой. Так вот, значит, куда я попал. Посмотрел на руки немца. Заскорузлые, грязные. Видать, много пришлось ими работать. Кто он? Шофёр? Плотник или слесарь? Водопроводчик, может? Сапожник? Я не знаю, какие есть в Германии профессии.

Надо бы расстегнуть китель и взять документы. Что там ещё может быть? Но не полезу. Не могу прикоснуться. Кровь, опять же. Страшно. Я уселся на землю и задумался. Дикость какая. Взял, да и лишил человека жизни. Вот так запросто. Бахнул из винтовки, и судьба прервалась. Надежды, мечты, желания, – всё закончилось от крошечного кусочка свинца. У меня не было жалости. Всё-таки я же помню: они напали на нас, и если бы не я его застрелил, уж он-то не стал бы медлить. Полоснул из автомата поперёк груди, и готово.

У меня другое чувство. Горечь. Всё со мной происходящее как-то неправильно. Я же ездовой, почему в бою оказался? И вообще, оказался здесь из далёкого будущего! То есть, выходит, занимаю чьё-то место? Надо будет, когда вернусь, посмотреть, кто такой этот Кадыльбек Агбаев. Может, о нем на сайте «Память народа» есть что? Хотя вряд ли. Там в основном награждённые или погибшие.

Тут у меня нервный ком в горле образовался. Погибшие. Вдруг окажется, что сержанта убили? Мне стало не по себе, даже холодок по спине пробежал, несмотря на жару. Я поёжился. Подумал, что немца надо бы закопать. Не оставлять же его вот так валяться. Лето, а он всё-таки человек, не животное. Тут вспомнил, что, кажется, где-то должен быть второй. Поднялся и пошёл его искать, но меня прервал Петро:

– Николай! – крикнул он из балки. – Автомат забери. Патроны с гранатами. Пригодятся. И давай сюда, пора лошадей кормить!

Я остановился. Да, напарник прав. Старшина оставил нам боеприпасы, но если немцы вернутся, нам потребуется больше. Опять же, вспомнилось: в компьютерных играх, если уровень не слишком сложный, повсюду находишь ящики с патронами. Или у покойников забираешь. А тут всё не бесконечное. Потому я вернулся, поднял с земли потёртый MP-40, и всё-таки пришлось дотронуться до немца. Вытащил у него из подсумка на поясе три рожка, забрал. «Ладно, лежи тут, – подумал, поднимаясь. – Отвоевал ты своё, фашист».

Я шёл обратно и думал, отчего меня снова не выворачивает наизнанку. Потом понял: так ведь всё правильно. Или они нас, или мы их. Третьего не дано. Разве что плен, но лучше уж смерть. Уж как гитлеровцы с нашими там обращались, все знают. За людей не считали, потому и вернулись немногие. Нащупал гранату. Лежит, моя последняя надежда на честную погибель. Передёрнул плечами. Что я такое говорю, а? Страшно.

Вернулся в балку, сложил оружие в окопчик.

– О, шмайсер надыбал! – улыбнулся Петро, рассматривая немецкий автомат.

– Почему шмайсер? – спросил я.

– Да кто его знает, – пожал плечами напарник. – Все так говорят об этой машинке, ну и я тоже.

Я покачал головой. Вот точно помню, что никакой это не «шмайсер», а почему – не могу сказать. Но мысль словно заноза в голове застряла. Пока лошадей кормили, навешивая им торбы на морды, всё думал, думал. Не выдержал, вернулся к окопчику, взял автомат и давай рассматривать. И нашёл! Клеймо: «М. Р.40, Patent Schmeisser C.G. Haenel, Suhl». Вот откуда слово-то взялось! Рассказал об этом Петру, но тот лишь мотнул головой. Мол, какая разница-то?

Вскоре начали сгущаться сумерки. Мы до самой темноты лежали и смотрели в ту сторону, где наши вторые сутки отбивались от немцев. Ждали, что снова придётся отвозить раненых. Но вместо этого примчался всё тот же солдат и сказал, нам срочно надо выдвигаться на позиции батареи.

– Чего случилось? – спросил Петро.

– Отходим! – прозвучало в ответ, а дальше только топот копыт.

Мы быстро собрали свои вещи, связали коней и погнали к передовой. Когда достигли её, то оказалось, что нашей батареи уже и нет. Обе пушки были повреждены вражеским огнём, прислугу посекло осколками. Так что нам пришлось не только орудия забирать, но и раненых, как прошлый раз. Пока возились, подошёл капитан Балабанов. Посмотрел на меня, спросил:

– Сильно ранило?

Я только сейчас вспомнил о повязке на голове, которую Петро мне наложил после боя.

– Ерунда, товарищ командир, пулей задело.

– Везучий ты, Николай, – усмехнулся Балабанов, но тут же нахмурился. – Да, – протяжно сказал он. – Была батарея, и нет.

Я не нашёлся, что ему ответить. Поддержать бы словом, но разве оно поможет?

– Выходит, товарищ командир, стали мы пехотой? – спросил я.

– Выходит, так, – ответил Балабанов. – Ничего. Дело поправимое.

Он коротко вздохнул и отошёл. Мы впрягли лошадей, и те потянули изломанные орудия на восток. «Заодно и раненых доставим в медсанбат, уже хорошо», – думал я, стараясь себя приободрить, а на душе стало очень горько. Петро поговорил с бойцами и выяснил: потери очень большие. У нас в батарее треть осталась, остальные погибли или ранены. У пехоты, что оборонялась перед нами, так и вовсе из десяти – два-три выживших.

– А Серёга Глухарёв? – вспомнил вдруг я того солдата, который мне напомнил лицом внезапно выросшего подростка.

– Кто такой? – удивился Петро.

– Ну, как же… Мы с ним… Ах, ну да, – поник я. Петра ведь там не было, он в балке оставался. Но снова не могу успокоиться. У меня всегда так. Если втемяшится в голову что, пока не узнаю или не сделаю, буду дёргаться. Пока не отъехали, я стал расспрашивать всех подряд. Где Глухарёв? Но все только устало мотали головами. Не слышали… не знаем такого… И вдруг один раненый с телеги слабо сказал:

– Слышь, браток.

Я метнулся к нему.

– Убили его, – ответил боец. – Немцы разведку пустили. Говорят, в тылу они нарвались на кого-то.

– На нас с Петро, – подсказал я.

– А, ну вот. Так когда обратно убегали, Серёга с двумя ребятами остановить их хотел. Так те из пулемёта. Ему в сердце попало. Сам видел, – солдат устало замолчал.

– Спасибо, – горько ответил я и отошел.

Вот так. Не успел пообщаться толком с парнем, а его уже на свете нет. Жуть какая! Ведь я в привычной жизни прежде никого не терял. Не считая старых родственников, так ведь там же люди пожилые, больные. А тут молодой парень. Захотелось расплакаться. Слёзы сами наворачивались на глаза, но я усилием воли заставил остановить эту мокрядь. Сжал посильнее челюсти и уселся на лошадь. Пора было выдвигаться.

Глава 60

К новому, военному образу своей жизни Лёля привыкла довольно быстро. Ей даже стало нравиться, как все вокруг говорили, – «на войне». Хотя до сих пор немецкие самолеты в раздвоенными хвостами (их называли «рамами») лишь высоко кружили в голубом бездонном небе, не опускаясь слишком низко, чтобы не оказаться под прицелом зенитных расчетов. Все знали – это фашистские разведчики. Но гоняться за ними наши истребители не спешили. Слишком высоко летали враги, к тому же были и другие дела, более важные.

Все понимали: эта зыбкая тишина ненадолго, и в ближайшее время враг попрет всей стальной мощью, но пока было время на подготовку и обучение. Занятия начинались рано утром и заканчивались, когда уже темнело. А поскольку летний день очень длинный, у девушек на сон оставалось совсем мало времени – четыре-пять часов, а после снова к орудиям, к плакатам и методичкам, к полевым кухням, к радиостанциям, – куда Родина приказала.

Лёля радовалась тому, что её окружает. Всё казалось таким безумно интересным. Она улыбалась каждому дню, хотя и понимала, что оказалась не на празднике, что здесь всё очень серьёзно. Но девичья непосредственность и жажда жизни сыграли свою роль. Лёля успела за те несколько недель, пока была в полку, познакомиться и подружиться со многими девушками. По вечерам, когда не нужно было дежурить, они читали книги вслух, делились воспоминаниями о тех, кого оставили дома.

Об одном многие жалели – не было патефона, чтобы крутить любимые пластинки. Но у одной девушки нашлась с собой гармошка. Небольшая, трёхрядка. Потому звучали перед отбоем разные мелодии. Веселые и грустные, и девушки даже танцевали иногда друг с другом, вспоминая гражданку. Та жизнь, которая была совсем недавно, теперь казалась очень далёкой. Словно не несколько недель прошло, а многие месяцы. Зато звуки гармошки позволяли отвлечься от тяжелых дум. Командиры на это смотрели спокойно. Все понимали: девчонки очень скучают по дому, им нужна поддержка.

Вот только времени оставалось всё меньше. Тревожные вести поступали каждый день, и хотя информация, доносимая во время политзанятий, была скудная, все-таки новобранцы понимали: немцы ежедневно приближаются к Сталинграду, наши войска оказывают ему достойное сопротивление, но силы слишком неравны. У наших – несколько месяцев тяжелых оборонительных боев, огромные потери, недостаток людей, техники и боеприпасов. У фашистов – постоянные пополнения живой силой и техникой, которую они перебрасывали с других участков фронта, создав на южном направлении мощный стальной «кулак».

Напряжение нарастало. Так что постепенно и без того редкие посиделки, когда девушки перед сном разговаривали о своей прошлой жизни и строили планы на будущее, танцевали или слушали игру на гармошке, порой песни пели, сошли на нет. Приходилось и днем и ночью охранять небо: дивизион из трех батарей 85-мм орудий – 37 пушек с девичьими расчетами – перешел на постоянную боевую готовность. Стало напряженным и каменным лицо командира дивизиона – Луки Ивановича Даховника. Он частенько стоял у блиндажа, посматривая на запад, и о чем-то напряженно думал.

– Ничего, у нас и подмога имеется! – шутили между собой зенитчицы. Так девчонки пытались скрыть свой ужас перед тем, что надвигалось с запада. Грохот, напоминающий далекие раскаты грома, все приближался – это в десяти километрах от города держались из последних сил на берегу Дона части 62-армии, с трудом сдерживая удары немецких войск.

Подмога, о которой шутили девушки, действительно была и даже называлась громко «прикрытием». Но что такое два танка и три бронетрактора (обшитые стальными листами на гусеничном ходу) перед 6-й германской армией с ее сотнями бронированных машин? Да, ещё зенитчиц охранял батальон рабочего ополчения – уставшие люди с серыми от недосыпа глазами. Они помогали девчонкам рыть окопы и блиндажи по вечерам, а днем ходили на свой завод: никто не стал отпрашиваться.

Первые несколько недель, пока привыкала к непривычным для себя армейским будням, Лёля, несмотря на усталость, старалась писать домой очень часто. Иногда удавалось, когда нагрузка оказывалась не настолько сильной, отправлять заветные треугольники каждый день, благо до города было недалеко, и военная почта работала исправно. Поговаривали, что в Сталинграде всё, как в мирное время. Магазины и кинотеатры работают, кафе открыты, даже трамваи ходят. Ничто не напоминает приближение врага.

Многим девушкам очень хотелось хотя бы на денёк съездить туда, полной грудью вдохнуть мирный воздух, ощутить себя снова гражданскими. Не получилось. Услышав однажды такую просьбу от одной из зенитчиц, Лука Иванович нахмурил косматые брови и отрицательно мотнул лысеющей головой.

– Не сходите с ума, девчата, – сказал грустно. – Оставьте всё до победы. Потом нагуляетесь.

Стоило выдаться свободной минутке, и Лёля уже доставала потрепанную школьную тетрадку, химический карандаш и, тщательно выводя буквы своим красивым почерком, рассказывала маме и сестре, как проходит её служба в Красной армии.

Девушке вообще порой казалось, что наконец-то нашла свое призвание. «Когда закончится война, – писала она, – я буду поступать в медицинский институт. Помнишь, мама, у нас есть такой? Хочу быть хирургом. Теперь уже точно. Стану, как мой друг Артём. Только к тому времени он, конечно, уже получит большой практический опыт, а мне придется нагонять. Ну, ничего, я справлюсь! Кстати, прошу тебя. Если как-нибудь заглянет спросить, как у меня дела, то скажи: всё хорошо, Лёля честно служит, передавала тебе большой пламенный привет».

Мать читала эти письма вместе с Валей. Они зажигали свечу, чтобы не тратить керосин в лампе, плотно закрывали шторы на окнах, чтобы обеспечивать светомаскировку, и медленно, чтобы не упустить чего-нибудь важного, озвучивали ровные, по-ученически аккуратные строчки. Лёля сообщала, что служба её протекает хорошо. Трудно приходится, конечно: «подготовка у нас очень серьёзная: скоро в бой, и мы должны встретить врага так, чтобы он здесь и закончил свой поход на восток». Девушка, это буквально чувствовалось в каждом письме, очень бы хотела рассказать что-нибудь о том, какие люди её окружают, но вместо этого было лишь одно: «Простите, мои дорогие, но больше подробностей написать не могу – военная тайна».

Правда, она умолчала, что однажды и ей пришлось побывать под огнём врага: случайный немецкий истребитель залетел на позиции их дивизиона и обстрелял из пулеметов. Когда он черной тенью спустился с неба, девушки брызнули в стороны с визгами и воплями – все необстрелянные, перепугались сильно. Хорошо, на позициях было много вырыто их же руками щелей – как раз на такой случай. В них и попрыгали, закрывая ладонями головы.

Думали, что враг улетел ни с чем. Разве несколько палаток пробило и одно орудие оказалось повреждено. Но нет, нашла пуля и своего человека. Был ранен в ногу один солдат из батальона добровольцев. Лёля, поскольку оказалась ближе всех, услышала его призыв «Сестра!» и, схватив из палатки санитарную сумку, помчалась на помощь.

Ранение было неопасным: пуля сильно повредила икроножную мышцу, но прошла навылет, не задев кости. Так что бойцу – плотному сорокалетнему мужчине с седыми висками – в некотором смысле повезло: теперь он надолго отправится в тыл. Лёля, когда увидела его лежащим в луже крови, натекшей на землю из ноги, сначала замерла на несколько мгновений. Во время учебы в училище разное приходилось видеть, но это был первый человек, который был ранен буквально только что.

– Сестрёнка, помоги, – сказал боец, сжав зубы.

– Да-да, конечно, секундочку, – спохватилась Лёля и, сняв сумку, перетянула ногу жгутом, затем разрезала голенище сапога, аккуратно, чтобы не сделать раненому ещё больнее, стянула обувь. Боец мужественно терпел, только кряхтел. Затем девушка разрезала штанину, засыпала рану антисептиком и, разорвав упаковку, наложила индивидуальный пакет.

– Ну вот, дядечка, всё у вас будет хорошо, – приговаривала она. – Через месяц будете, как новенький. Рана у вас неопасная, всё заживет. Сейчас отправим вас в медсанбат, оттуда в госпиталь.

– Спасибо, дочка, – проговорил боец. – Вот уж не думал, что так быстро служба моя закончится. Хотел повоевать, а тут такое. Эх, незадача…

– Ничего, вы обязательно вернетесь в строй, – уверенно сказала Лёля, хотя сама так не думала. Окинув взглядом рану, поняла: восстанавливаться мужчина будет очень долго, мышца сильно повреждена. Потому, зная, как ещё больнее станет скоро бойцу, сделала ему укол морфия.

Обо всем этом, конечно, в своих посланиях семье Лёля не сообщала, – не хотела волновать близких. Они и так о ней беспокоятся, а если узнают, как тут дела на самом деле обстоят, вообще спать перестанут от волнения. Ведь вражеский самолет, обстрелявший позиции зенитчиков, – это было лишь начало, и все прекрасно понимали: совсем скоро станет очень жарко.

Глава 61

Мы ехали всю ночь. Точнее, ехали – это слишком громко сказано. Медленно тащились по степи черепашьим шагом, и это было оправдано. Позади нас шли колонны пехоты. Остатки войск, которые до последнего удерживали оборонительные позиции, поддерживаемые нашей батареей. Хотя мы ехали впереди, я несколько раз оглянулся и увидел, как идут солдаты, и от зрелища этого у меня мурашки по коже побежали.

Я спешно отвернулся, чтобы не успокоить нервы. Зомби, целая колонна вооруженных живых мертвецов – вот кого напомнили мне пехотинцы. Усиливал впечатление яркий лунный свет, который делал их лица землисто-мертвенного цвета. Видел в каком-то фильме такую картину. Только там зомби были одетыми в гражданское и без оружия, а тут – с винтовками, автоматами, пулемётами, миномётами и противотанковыми ружьями. Страшно, очень было страшно. И ещё звуки вокруг добавляли нервозности. Мерный топот копыт, но громче всего – гул множества ступающих ног.

Мне стало нестерпимо жарко, хотя солнце давно ушло, и теперь откуда-то веяло пусть небольшой, но всё-таки прохладой. Тайком я стянул с головы пилотку (надеюсь, старшина не увидит, он у нас поборник Устава), заткнул её за пояс и так ехал. Мне стало безумно, почти до слёз жаль тех, кто брёл позади нас. Мы-то что, артиллерия. Да, понесли потери, но всё-таки нас мало, орудия починят или новые дадут.

С людьми так же, конечно. В некотором смысле. Но я помню, какой огромной показалась мне колонна пехоты, когда мы только направлялись на запад. Теперь от неё осталась едва четверть. Это значило, что большинство бойцов навсегда остались там, позади. И далеко не все, кого мы с Петро и Сергеем Глухарёвым отвезли в медсанбат, после выздоровления вернутся в строй. Если оно вообще будет, выздоровление это.

Только теперь я мог оценить масштаб произошедшей катастрофы. Ведь если осталась четверть от нашего пехотного батальона, то, получается, от полка, дивизии, армии – столько же? «Господи, это же какие страшные потери», – думал я, отпустив вожжи. Лощадей даже понукать не приходилось. Они, как роботы, двигались в медленном темпе сами по себе. Да тут и сворачивать некуда – дорога прямая, как струна. Только иногда мы балки обходили.

Петро ехал позади меня и тоже был погружён в свои мысли. За всё время пути мы с ним и парой слов не перекинулись. Некогда было. Во время небольшого привала только и успели, что лошадей накормить и напоить. Потом опять сели верхом и дальше, на восток. За ночь, кажется, километров сорок отмотали. Я же без карты, а тут как ориентироваться? Не по звёздам же. Ничего не понимаю в них. Вон, кажется, Большая медведица. А это – полярная звезда. Вот ещё красный Марс, но что проку знать это, если ты привык полагаться на показания спутников?

Все эти ГЛОНАСС и GPRS так прочно вошли в нашу жизнь, что я несколько раз в Астрахани даже включал навигатор, чтобы найти какой-нибудь адрес. Причем не на машине ехал, а шёл пешком. «Через двести метров поверните направо, потом налево…» Тебя вроде как маленького, за ручку ведут, а ты только успевай глазками зыркать по сторонам, и даже путь запоминать не надо. А здесь, в этой остывающей степи, пахнущей дымом и смертью, всё было по-настоящему.

Примерно в половине шестого утра мы остановились возле какого-то хутора. Это сейчас перед каждым населенным пунктом бело-синий указатель. А тогда если есть, то хорошо. Но чаще всего и не сыскать. Послышалась команда «Батарея, стой!» и такая же позади, обращённая к батальону пехоты. Вернее, к тому, что от него осталось. Я устало сполз с лошади, разминая затёкшие ноги. Понимаю теперь, отчего всадники в древности ходили в раскоряку. Посиди несколько часов в седле, посмотрю я, как ходить станешь, тем более с непривычки. Мышцы болели, но уже поменьше.

Вот после первой поездки – то да, ломило всё страшно. Особенно пятая точка, будто по ней ломом приложились. Внутренняя сторона бёдер опять же. Но это я пару дней назад на такое внимание обращал. Теперь, глядя на измученных, кое-где перевязанных, раненых бойцов, понял: натёртая задница – ничто по сравнению с их страданиями. Да ведь я и сам схлопотал. Потрогал повязку на голове. Ничего, заживает помаленьку. Пока старшина не видит, напялил пилотку.

Пришёл Петро и сказал, что мы здесь задержимся на некоторое время, мол, слышал обрывок фразы от комбата. Вдвоём распрягли лошадей, отвели их на окраину хутора, стреножили и оставили пастись. Напарник остался следить за ними, а я взялся свежей водички поискать. Наша, во флягах, кончилась за время пути. Да и лошадей тоже бы напоить как следует надо.

Прошелся по хутору. Населенный пункт оказался небольшим. По современным меркам даже крошечным. Одна улица всего, а вдоль неё тянутся дома. Причем не как теперь в коттеджных посёлках, где земля дорогая, потому забор к забору, участочки крошечные. Машину загнал, два дерева внутри посадил, грядку с клубникой и клумбу, вот земля и кончилась. Тут – раздолье. Дворы большие, а вместо металлических и кирпичных заборов – плетень. Изгородь из прутьев, в общем. И никаких тебе прочных дверей с замками и засовами. Верёвочкой калитку придержат, и ладно.

«Наверное, тут никто ни у кого не ворует», – подумал я. Дошёл до главной площади. Догадался по тому, что здесь стояла хата с красным знаменем над крыльцом. Да ещё в сторонке торчал колодец, вокруг которого столпились бойцы. Тут были и наши, артиллеристы (я некоторых даже стал по лицам узнавать), но в основном пехотинцы. Мне захотелось подойти к ним, узнать последние новости. Так и сделал. Заодно обе фляги, свою и Петра, наполнить нужно.

Подошёл, поздоровался. На меня особо внимания никто не обратил. Все были страшно уставшими, голодными. Вполголоса костерили какого-то кашевара, который рванул вперёд всех с обещанием, когда на место придут, накормить всех. Видать, дорогу попутал и забрался к чёрту на куличики. Так о нём говорили. У меня от этих слов заурчало в животе. Да, поужинать и позавтракать заодно не мешало бы.

Стоя возле бойцов, я молча пил ледяную воду. Не спешно, поскольку стоило сделать большой глоток, как сразу заломило зубы. Водичка-то была, словно из холодильника. Даже удивительно, почему. Наверху такая жарища, а чуть ниже уровня земли – почти лёд. Но думать об этом слишком долго не пришлось. Солдаты заговорили о том, что здесь им снова придётся держать оборону от немцев. Кто-то слышал, как говорили командиры: сейчас наша батарея и батальон – единственные части красной армии, что остались на этом направлении. Подмога уже в пути, но нужно продержаться до её прибытия.

– А сколько держаться? – робко спросил я. Чувствовал себя мальчишкой, который влез в разговор взрослых мужичин. Хотя здесь мне почти 30 лет, старше многих. Только внутри-то я молодой парень из XXI века, а здесь, в первой половине ХХ-го, самостоятельными и взрослыми становились намного раньше.

– Сутки примерно, – послышался ответ. Это сказал какой-то рядовой из пехоты, среднего телосложения, с перевязанным предплечьем: через бинт просочилась и давно потемнела кровь, и это сказало, что рана давнишняя.

– Выстоим ли мы целые сутки? У нас ведь оба орудия вышли из строя, – сказал я тревожно и прикусил язык, когда несколько пар глаз уставились на меня удивлённо.

– Ну, мне так показалось, – добавил я, поняв, что ляпнул лишнего.

Кто-то выругался, помянув мою матушку недобрым словом. Я, дополнив из ведра флягу, поспешил убраться отсюда. Пока возвращался, ругал себя за излишнюю болтливость. Кто меня за язык тянул? Вдруг состояние артиллерии – военная тайна? И вообще. У парней, может, только и надежда, что их сзади мы прикрываем, танки выбиваем. А теперь что выходит? Им с немецкими панцерваффе один на один? «Тьфу, дурак!» – обругал я себя.

Петро не стал ничего говорить. Он от меня и так уже натерпелся. Передал ему флягу, а он вдруг обрадованно сообщил:

– Тут речка неподалёку, пошли лощадей поить!

Я обрадовался тому, что нашлось хорошее занятие. Пока вели животных на водопой, спросил Петра, откуда он про речку узнал.

– Ти бачив би, яка гарна дівчина сюди приходила! – мечтательно ответил Петро.

– І яка? – в тон ему спросил я насмешливо.

– Твої очі, мов криниця

Чиста на перловім дні,

А надія, мов зірниця,

З них проблискує мені,

– романтично продекламировал напарник, прикрыв глаза.

– Ого! Не знал, что ты такой знаток украинской поэзии, – улыбнулся я.

– То це Іван Франко. Чув про нього?

– Ну так… – неопределенно ответил я.

Петро недовольно покачал головой.

– Что тебе не нравится? – спросил его. – Подумаешь, Ивана Франко он цитирует. А ты про Бориса Пастернака слыхал?

– Мело, мело по всей земле

Во все пределы.

Свеча горела на столе,

Свеча горела,

– рассказал я. – Что, не слышал? А как насчет «Василия Тёркина»?

– Это кто такой? – спросил Петро.

– Поэма Александра Твардовского, одно из главных произведений в его творчестве.

«Переправа, переправа!

Берег левый, берег правый,

Снег шершавый, кромка льда…

Кому память, кому слава,

Кому темная вода, –

Ни приметы, ни следа»,

– что, не слыхал?

Петро отрицательно помотал головой. Я раскрыл рот, чтобы окончательно пристыдить своего напарника незнанием советской литературы (сам-то её только в школе проходил, да и то мельком в 11 классе), но вдруг до меня дошло: что я несу?! Какой Пастернак, какой Твардовский?! Всё, что я цитировал Петро, написано было когда? Поэму стали в газетах публиковать только в сентябре 1942-го, я же сам о ней реферат писал. Ну, а «Доктора Живаго», откуда стих, Пастернак и вовсе… Его ведь даже запретили в СССР публиковать!

«Нет, – подумал я расстроенно. – Надо мне всё-таки побольше молчать и слушать, пока не вляпался».

Глава 62

Мать, читая письма Лёли, улавливала растущее напряжение между строк. Валя её успокаивала: она знала из рассказов о войне, что зенитчики стоят за передовой линией обороны. Потому им гораздо безопаснее, чем тем, кто находится в окопах напротив врага.

– Мамочка, всё с ней будет хорошо. Конечно, опасно, но на войне всюду опасно, а она у нас умная, высовываться не станет, – говорила Валя. Маняша согласно кивала, но не верила ни единому слову: Лёля, с её горячим сердцем, отсиживаться в окопах не станет. Она ринется в самое пекло, сорвиголова, а лучше бы сидела подальше, но… Характер такой. Упрямый и решительный. Так что не верила мать заверениям дочерей. Всё равно это война. Там стреляют и убивают. Там никто не может быть абсолютно спокоен за свою жизнь.

Да и сама Валя, хотя и говорила матери, что с Лёлей всё будет хорошо, чувствовала совсем другое. Чем ближе немцы подходили к Волге, тем сильнее становилось напряжение вокруг. На занятиях в институте больше никто не шутил, все вели себя предельно сдержанно и серьёзно. А главное – в группах практически не было теперь парней. Их либо забрали по повестке, либо сами ушли добровольцами. Осталось лишь не более десяти человек, признанных негодными к строевой службе, да и те чувствовали себя глубоко несчастными.

Как, например, Виктор Нестеренко. Высокий, симпатичный, умный и… очень близорукий. Очки у него на лице были такой толщины, что глаза становились крошечными. Но стоило снять линзы, как им возвращалась прежняя величина, и тогда было видно: природа наградила Витю большими красивыми голубыми «зеркалами души». С такой близорукостью его раз за разом выпроваживали их военкомата, куда он ходил уже раз пятнадцать.

Когда же не пустили в шестнадцатый, он пришел в деканат и заявил, что сбежит на фронт, если ему не поручат какое-нибудь важное и ответственное дело здесь, в институте. Там подумали и решили, коль есть инициатива снизу, назначить Нестеренко комсоргом всего факультета начального образования. Как раз вакансия была: студент четвертого курса, занимавший эту должность, недавно удрал-таки добровольцем на фронт.

Жизнь в глубоком тылу, словом, продолжалась. Разве что кафе позакрывались ввиду отсутствия посетителей. А в кинотеатрах люди если и бывали, то разве посмотреть «Боевой киносборник», каждый из которых вбирал в себя несколько короткометражных художественных фильмов. Валя сходила с подругами на несколько, когда выдавалось свободное время. Потом перестала: уже не оставалось сил, физических и моральных, чтобы развлекаться.

Одна радость была теперь в доме Дандуковых – маленький Володя, крошечная копия своего отца. Рос он таким же веселым, тянулся вверх, и уже в свои почти три года был довольно смышленым мальчишкой. Что самое удивительное – почти не проказничал. Если бабушка или мама строго смотрели на него, тут же прекращал и плакать, а чтобы выпрашивать чего-нибудь – такого взрослые и припомнить бы не смогли. Это раньше, до войны, какой-нибудь малыш, увидев на витрине магазина игрушку, мог начать её просить, требовать даже.

Теперь дети, как заметила Валя даже по своим подопечным в детском саду, стали иными. Серьезными, будто резко повзрослели. Вот и Володя рос таким же. Сосредоточенно возился со своими кубиками и солдатиками, ни о чем не прося, не пытаясь побаловаться. Единственный, кому порой доставалось от мальчишки – это большой рыжий кот Тишка, но и тот уже привык, что маленький хозяин может просто гладить, а способен и веревочку с бумажкой с хвосту привязать и заливаться потом смехом, глядя, как кот кружится, пытаясь самого себя поймать.

Володя стал единственным светлым лучиком в семье Дандуковых. И Маняша, и Валя радовались, что он растет здоровым и крепким. И мечтали о том, чтобы вырос он, и в его судьбе больше никогда не было войны. Да и эту пусть забудет поскорее, когда вырастет. «Незачем о ней вспоминать», – думала бабушка, глядя на внука.

***

Артём видел, как Лёля садилась в поезд и отправлялась на фронт. Он смотрел, как она прощается с родными, как машет им зажатой в руке пилоткой, даже как блестит на головном уборе новенькая эмалированная алая звездочка. Но подходить не стал, чтобы не превращать расставание в тяжелую драму для них обоих. Ему-то, конечно, что. Он мужчина, выдержит, просто обязан быть сильным и не показывать своих чувств. А вот Лёля… Она, конечно, тоже человек с почти железным характером, но все-таки девушка.

Потому Артём стоял поодаль, закрытый деревом, и выглядывал из-за него, чтобы ни Лёля, ни её мама, ни Валя не смогли его заметить. Он мысленно прощался с девушкой, запоминая каждый её жест, каждое движение её такой родной и любимой фигурки. Только голос слышать не мог – далековато было. Но видел всё и запечатлевал в памяти, чтобы потом, когда Лёли не будет рядом, снова и снова прокручивать в голове эти мыслеобразы, словно киноплёнку.

Конечно, особенно горевать Артёму было попросту некогда. Программа обучения в медицинском училище из-за войны была значительно сокращена и теперь больше напоминала курсы, а не получение среднего профессионального образования. Приходилось поглощать и усваивать информации намного больше, чем прежде: армия нуждалась в медработниках. Ну, а после учебы в аудиториях начиналась другая, в госпитальных палатах и операционных.

Артём не собирался, несмотря на трудные обстоятельства, расставаться со своей мечтой стать военно-полевым хирургом. Хотя и понимал: для этого знаний и опыта нужно гораздо больше, чем даже те, что он уже получил. Но решил продолжать двигаться к цели, хотя усталость каждый вечер накатывалась такая, словно на тело навешали пару мешков с песком. Они тянули вниз, и стоило порой закрыть на минуту глаза, как парень проваливался в тяжелый короткий сон.

Шестого августа случилось то, чего Артём ждал, только без особенной надежды. От Лёли пришло долгожданное письмо. Парню казалось, будто девушка станет общаться с ним только через маму. Маняша уже встретила его однажды после занятий в училище и передала привет от дочери, устно рассказав, как той приходится на фронте. Артём ловил каждое слово, задерживая дыхание, чтобы ничего важного не пропустить. И потом горячо поблагодарил Марию Матвеевну за хорошие вести. Не сдержавшись, от полноты чувств даже в щёчку звонко поцеловал, чем смутил потенциальную тёщу.

И вот теперь его собственная мать, войдя поздно вечером в комнату, протянула маленький бумажный треугольник с черным оттиском штампа и сказала с улыбкой:

– Сынок, тебе письмо с фронта.

– Это от Лёли! – Артём пулей вскочил с кровати, на которой лежал с учебником в руках, на пожелтевшей обложке которого значилось: «Этапное лечение повреждений. Материалы по военно-полевой хирургии. Наркомздрав СССР. Медгиз. Ленинградское отделение. 1939 г».

Мать вручила сыну письмо и тихо удалилась, оставив того наедине с весточкой от любимой. Артём осторожно, с сильно бьющимся сердцем раскрыл конверт и, включив настольную лампу, принялся читать.

Глава 63

Купание в реке, да разве можно придумать что-то более классное, чем это! Особенно когда ты уже несколько дней живешь посреди тяжелой изнуряющей жары. Это не говоря обо всём остальном. Животные тоже ощутили все тяготы степного июля, и нам с Петро даже не пришлось загонять их в воду. Широко раздувая ноздри, когда учуяли запах реки, они сами пошли в неё всем табуном, а потом жадно и долго пили, опуская волосатые губы в воду.

Пока лошади пили, мы с Петро разделись до исподнего и полезли купаться. Плавали и ныряли, и на какое-то мгновение я ощутил себя обычным гражданским человеком, который пришёл на пляж. Даже показалось на минутку, что вокруг Волга, а берег – это часть острова Городской, который делит великую русскую реку на два крупных рукава. Вот только Нового моста не видно, да и людей вокруг не особенно много – остальные бойцы купались чуть дальше, выше по течению, чтобы лошадей не пугать.

Насладившись речной прохладой, мы выбрались и устроили постирушки. Петро взял кусок хозяйственного мыла и принялся деловито натирать им свою гимнастёрку и галифе. Потом отдал мыло мне, и я последовал его примеру. Заодно и исподнее освежили. Правда, я не совсем понимаю, зачем на такой жаре носить под верхней одеждой ещё и нижнюю – нательную рубашку и кальсоны. Да, оно тонкое, хлопчатобумажное. Но зачем?! Лишняя возня с ним только.

– Петро, вот скажи мне, почему у нас кальсоны и рубаха, а не майка с трусами? – спросил я напарника.

– Не положено, – ответил он.

– Нет, я знаю, что не положено. Но ты хотя бы поясни, в чем суть?

– А в том, что согласно Приказу Наркома Обороны от 1 апреля 1941 года о перечне предметов вещевого имущества Красной Армии майка и трусы указано, что эти предметы одежды носятся только летом и только в мирное время, – послышался знакомый голос. Петро вскочил первым и вытянулся, я следом. Из-за кустов вышел капитан Балабанов.

– Вольно, – сказал он, усмехнувшись, поскольку мы с напарником предстали перед его карие очи совершенно голыми. А поскольку руки полагалось по швам держать, даже прикрыться не могли. Только дождавшись команды. – Продолжайте, – разрешил комбат, и мы уселись, прикрывшись.

– То есть, получается, трусы и майки нам только после войны выдадут? – спросил я.

– Видимо, так, – ответил капитан. – Ладно, Николай, одевайся. Дело у меня к тебе. Да погоди, не спеши. Сначала дай искупаться, а то с этой круговертью…

Он неспешно стянул одежду, а потом полез в воду. Окунулся несколько раз, выбрался наружу. Не стесняясь нас с Петро, снял рубаху с кальсонами, тщательно выжал, повесил на ветку ивы сушиться. Уселся на песок. Подозвал меня жестом. Я подошел, сел рядом.

– Вот что, Николай. У меня к тебе поручение будет. Поскольку ты с лошадьми с детства знаком, тебе одному оно под силу.

Я напрягся. Балабанов видит мою казахскую внешность и думает, что раз так, то я с малолетства лошадьми окружён. «Наверное, он еще про юрту заговорит и кумыс, а я их только по телевизору и видел», – промелькнуло в голове, заставив сильнее нервничать.

– Короче, так. Поскачешь и найдешь штаб нашего полка.

Капитан достал планшет, раскрыл и стал показывать на карте.

– Мы вот здесь, хутор Востриковский. Видишь? Так, а штаб, по моим сведениям, расположился здесь, в хуторе Бабуркин. Отвезёшь им мой рапорт. Я там написал в конце, какие запчасти нужны. Наши орудия пострадали несильно, так что здесь всё заменить можно быстро. Только доставить надо. Понимаешь, насколько это важно? Немцы скоро нас догонят. Ночью арьергард пехотный вернулся. Фрицы до самого утра громили наши позиции. Но теперь уже наверно поняли, что нас нет, и двинулись вперёд. Ты понимаешь, Коля, насколько важное у тебя поручение?

– Так точно, товарищ капитан, – ответил я мгновенно пересохшими от волнения губами.

– Тогда одевайся, бери рапорт, – Балабанов протянул мне пакет, – и скачи во весь дух. Я бы ординарца своего отправил, да его контузило немного.

– Товарищ капитан, а к кому мне в штабе обратиться? – спросил я.

– Ищи майора Денисенко, он начарт полка. Всё, дуй, чтоб ветер за спиной!

– Есть! – я вытянулся, потом быстро оделся, вспоминая, что двигаться мне нужно всё время на запад. «Господи, только бы не потеряться в этой степи без карты-то!» – думал со страхом. Подошёл к Петру, спросил его, какая лошадь у нас самая резвая.

– Чекай, я тобі допоможу, – сказал напарник. Помог седлать животное – темно-гнедую с белым пятном на лбу и носу. Я положил пакет в вещмешок, набросил лямки на плечи. Затем нацепил скатку шинели (Петро приучил, сказал, если где оставлю, то могу и не вернуться в то место, а это потеря военного имущества), винтовку. Забрался в седло.

– С Богом! – сказал напарник негромко и шлёпнул лошадку по крупу ладонью. Она резво помчалась прочь от реки, и мне пришлось вцепиться в поводья, чтобы не выпасть из седла на полном ходу. Капитан был прав: чем быстрее неслась лошадь, которую я отчего-то окрестил Белкой, тем сильнее свистело у меня в ушах. Зато не было жарко: ветерок приятно обвивал чуть влажное после купания тело.

Я мчался и думал о том, какое расстояние между двумя хуторами. На карте я запомнил масштаб – два км в одном см. От Востриковского до Бабуркина примерно пять см. Значит, около десяти км. Этот нехитрый расчет меня обнадёжил. Ну что такое десять км? Помнится, родители однажды купили дачу неподалеку от Морского посёлка. Мы тогда жили в центре Астрахани, так вот оттуда до неё было 11 км. На машине отца добирались примерно минут за 20, если без пробок. Средняя скорость авто по городу, учитывая светофоры и прочее, 30 км/ч. У лошади, интересно, сколько? Будем считать, что наполовину меньше. Значит, я доберусь минут за 40.

«Да ерунда!» – обрадовался я. Привычно посмотрел на запястье, но увы. Вот чего не оказалось у сержанта Агбаева, так это наручных часов. «Да, надо бы обзавестись», – решил и продолжил скачку. В это время я ощущал себя кем-то невероятно важным. Может быть, даже самым важным во всем пехотном батальоне и нашей батарее! Подумать только: от того, насколько быстро я достану запчасти и вернусь, зависят жизни нескольких десятков человек! Восхитился своей значимости, но тут же пришло ледяное осознание огромной ответственности, которую капитан возложил на мои плечи.

Я нервно сглотнул. Достал флягу, отпил немного, больше пролив на грудь из-за тряски. Но стало чуть полегче. «Хватит уже всякую чушь думать», – приказал себе и стал всматриваться вперёд. Вскоре действительно что-то замаячило на горизонте. Оказалось, это высокий, раскидистый серебристый тополь. Он напомнил мне такой же, что растёт в Астрахани неподалеку от памятника Петру Первому. Когда шла реконструкция набережной Волги, его собирались выкорчевать, но оставили. Никого не пощадили из его собратьев, а этот, в несколько обхватов, решили не трогать.

Тополь стал для меня ориентиром. Я несильно ударил пятками Белку в бока, чтобы скакала быстрее, и лошадка послушно прибавила скорости. Через несколько минут я натянул поводья, останавливая животное: прямо передо мной в тени тополя сидели несколько бойцов. Ещё двое стояли и курили рядом, и как увидели меня, крикнули издалека, снимая винтовки с плеч.

– Стой! Кто идёт!

– Сержант Агбаев, ездовой противотанковой батареи 45-мм пушек третьего стрелкового батальона 863-го стрелкового полка! – отчеканил я. Кажется, ничего не перепутал, хотя прежде не было повода всё это сразу выговаривать. Но пришлось, а иначе кто знает? Вдруг бы не признали за своего?

– Документы покажи, – потребовал один из солдат. Я вытащил солдатскую книжку, протянул ему. Тот посмотрел, вернул. – Куда едешь?

– В штаб полка. По приказу комбата Балабанова, – ответил я.

– Видишь вон там хата стоит, рядом ещё танк?

– Да.

– Туда езжай. Там штаб.

Я махнул рукой к пилотке и поскакал в указанном направлении. Внутри кипела радость. Нашёл! Ничего не перепутал!

Глава 64

Возле хаты, где вроде как расположился штаб, я привязал лошадь к изгороди. Пошёл во двор, там меня снова остановили. Проверили документы и только после этого пустили внутрь. Я прошёл через сени и оказался в большой комнате, на краю которой стояла огромная русская печь. Уставился на неё в изумлении. «Ничего себе, – подумал, – как настоящая!» и тут же мотнул головой. Ну, а какая же ещё?

Внутри за столом сидел крепко сбитый мужчина, рядом на подоконнике лежала его запыленная фуражка. Перед ним была расстелена карта с красными и синими пометками. Когда я вошёл, незнакомец положил на лежавшую рядом газету. Очевидно, чтобы я ничего не сумел рассмотреть.

– Кто такой? – спросил он прокуренным уставшим голосом.

– Товарищ… – я лихорадочно вспоминал, что означает ромб у него на петлицах, вспомнил с трудом. – Товарищ майор! Ездовой противотанковой батареи 45-мм пушек третьего стрелкового батальона 863-го стрелкового полка сержант Агбаев! Прибыл по приказу командира батареи капитана Балабанова для получения запасных частей к орудиям!

Сказав, я отдал воинское приветствие и остался стоять вытянутый, как струна, перед незнакомым офицером. Он же молча внимательно и недоверчиво меня рассматривал. Потом протянул руку:

– Документы.

Я отдал ему книжку красноармейца. Майор раскрыл её, посмотрел внимательно, сравнил фотографию с оригиналом.

– Так это тебе не ко мне, это тебе к начарту полка нужно, – сказал он, возвращая документ.

– Простите, товарищ майор, а вы – кто?

Офицер, видимо, не ожидал от меня такой наглости. Не привык, что кто-то не знает, чем он тут занимается. А мне-то откуда это ведомо? Малиновые петлицы у него, и как понять? У пехоты красные, у нас тоже или я ещё видел черные у кого-то. А тут… непонятно, короче.

Майор поднял брови, прищурился, но ответил нехотя:

– Я – начальник особого отдела. Ещё вопросы имеются, товарищ сержант?

– Никак нет! Разрешите идти?

– Погоди, – голос майора стал доверительным. – Как у вас там дела? – он мотнул головой в сторону, откуда я прискакал.

– Бьем фашистов! – отчеканил я.

Офицер нахмурился.

– Ишь ты, бодрячок какой выискался. Докладывай, потери в батарее большие?

– Никак не могу знать, товарищ майор! – заупрямился я и подумал, что незнакомцу ничего говорить не собираюсь, мало ли что. Всё-таки особисты, насколько я помню по книгам и фильмам, им бы только посадить кого-нибудь. Сейчас скажу, сколько у нас убитых и раненых, а он быстренько мне дело состряпает за паникерские настроения.

– Разрешите идти?

Офицер тяжело вздохнул.

– Иди.

Я выскочил из хаты, как ошпаренный. Обернулся, посмотрел и понял, что ошибся. Мне направо надо было, вместо этого налево пошёл. «Вот это да! – думал, шагая в правильном направлении. – Куда заглянул, а? Вот ужас-то! Петро узнает, не поверит! Хорошо, я в том домике лишнего чего не сболтнул».

В следующей хате действительно оказался штаб полка. Там я и нашёл начальника артиллерии. Он молча меня выслушал, прочитал рапорт Балабанова, взял лист бумаги и написал на нём распоряжение. Потом достал из кармана галифе печать, подышал на неё и шлёпнул, крепко прижав. Мне это показалось удивительным. А как же секретариат или нечто в этом духе? Всё так просто – состряпал бумажку, и готово. Но спрашивать не стал. Время уходит. С этим документом я, спрашивая бойцов дорогу, нашёл передвижную ремонтную мастерскую. Она состояла из трёх тентованных грузовиков.

Старшина, на которого мне указали, взял бумагу. Затем забрался в кузов грузовика, подал мне несколько железок, закутанных в промасленный пергамент, которые я аккуратно сложил на землю. Дальше он спустился вниз и спросил:

– Сам повезёшь?

– Так точно, – ответил я.

– Ну, удачи тебе, – он крепко пожал мне руку.

Я сложил всё в вещмешок, закинул себе на спину, а старшина помог с этим. Детали оказались тяжелыми, килограммов двадцать в общей сложности. Но придётся терпеть, там, в нашей батарее, они очень нужны. Без артиллерии остатки пехотного батальона, я теперь знал это совершенно точно, долго не продержатся. Выпив воды на дорожку, даже не стал ничего есть. Аппетит пропал, да и жара началась. Сев на Белку, я поскакал обратно.

Думал, доберусь быстро, а вышло иначе. Вот откуда взялся этот немецкий самолёт, чтобы чёрт его побрал? А главное – на кой я ему персонально сдался? Искал бы цель покрупнее. Так ведь нет, увидел одинокого всадника и давай за мной гоняться. О том, что на меня напали, я ощутил, когда две пулемётные очереди прочертили степь буквально в пяти метрах справа. Белка дёрнулась в сторону от страха, мне пришлось вцепиться в поводья, чтобы не вылететь из седла, и крепко схватиться ногами об её лоснящиеся от пота бока.

В следующее мгновение до меня донеслась далёкая пулеметная очередь, а до неё было только глуховатое «пум-пум-пум», словно кто-то молотком по земле стучал с размаху и сильно. Я крикнул «Но, быстрее! Быстрее!» и стукнул каблуками лошадь. Она послушно прибавила скорости, и мне пришлось пригнуться, когда прямо над головой и довольно низко промелькнула сверкающая на солнце туша самолёта. Она опередила меня и какое-то время летела прямо, потом заложила крутой вираж.

«Новый заход делать будет», – догадался я. Стало невыносимо страшно. Я знаю теперь, как отстреливаться от немецких пехотинцев, даже с пулеметом. Но как убежать от самолёта?! У него же скорость в несколько раз больше моей, да к тому же вооружение куда покруче моего. А у меня что? Трёхлинейка? Надо быть снайпером, чтобы попасть в такую цель, но где оптический прицел? Да и стреляю не сказать, чтобы плохо, а всё-таки… не сибирский охотник, лисице в глаз попадать. Все эти мысли лихорадочно проносились у меня в голове под бешеный стук копыт, а самолёт всё надрывно выл в воздухе, кружа и собираясь опять полить меня раскалённым свинцом.

«Господи! Спаси и помилуй меня, грешного!» – взмолился я, решив, что вот и конец. Если немец меня пулемётами не догонит, то бомбу сбросит. Тогда всё, точно размажет по степи. Я оглянулся: пропеллер мне словно в самую душу глянул. «Тра-та-та-та!» – загремело позади вместе с воем мотора, и огненная очередь, взрывая сухую землю и ошмётки травы, рванула в мою сторону. Расстояние сокращалось очень быстро. В момент, когда тяжелые пули готовы были разорвать нас с Белкой, я дёрнул поводья влево, и лошадь, едва не потеряв равновесие, резко сдала в нужную сторону.

«Пум-пум-пум!» – пронеслось в метре от меня и обдало комками земли. Я теперь мчался по степи, не разбирая дороги. Куда меня несёт? Подальше от проклятого самолёта, чтоб ему! И совершенно неожиданно я на полном скаку влетел в широкую и неглубокую балку, по дну которой тянулся почти пересохший ручей и росли какие-то кусты. Остановив Белку, я спрыгнул, тяжело просев от тяжести рюкзака (хорошо, он по швам не лопнул). Затем завел лошадь в заросли, и там мы, оба тяжело дыша, замерли.

Самолёт нас, к моему огромному удивлению, потерял. А может, ему надоело за мелкой мишенью гоняться. Сделав ещё круг, он швырнул куда попало небольшую бомбу. Она бахнула вдалеке, обдав нас слабой взрывной волной. Белка дёрнулась и чуть на дыбы не встала, но я повис на поводьях и удержал её, поглаживая и шепча, чтобы успокоилась. Животное, чуя, что опасность миновала, понемногу перестало нервничать. Я выглянул наружу. Осмотрел небо. Никого нет. Вывел Белку, забрался в седло и, постаравшись понять направление, поскакал дальше.

Глава 65

«Здравствуй, любимый мой, хороший, родной Тёма! Прости, что так долго не писала. У нас тут обстановка непростая, да ты и сам знаешь, наверное. А чтобы писать человеку, который тебе так дорог, как ты мне, нужно настроение… не знаю. Любовное, наверное. Сижу, смеюсь теперь сама над собой. Вся такая мечтательная, а сама в пыли, усталая, руки в мозолях, «летучая мышь» чадит над головой.

Тёмочка! Я хочу тебе сказать, что очень сильно тебя люблю. Мне, как девушке, сам понимаешь, признаваться в таком трудно. Но я делаю этот шаг, потому что не знаю, когда в следующий раз смогу тебе это сказать. То есть написать, конечно. А уж чтобы глядя в глаза, так это вообще… приходится о таком лишь мечтать.

Мы сейчас находимся около Сталинграда, я служу, как сама того хотела, санинструктором. Уже был у нас один раненый боец, я оказала ему помощь. К счастью, рана была неопасная, сквозное ранение икроножной мышцы. Ты, как будущий светило хирургии, меня поймешь. Страху я натерпелась! В первый раз ведь. Ну, зато опыт. И ничего, привыкаю. Тут, на фронте, ко многому надо привыкать. Сильно отличается от нашей обычной жизни. Особенно девушек это касается.

Напиши мне, как проходит твоя учёба. Передавай привет своим родителям, а моя мама, надеюсь, тебе уже рассказала, как я служу. У меня правда-правда всё хорошо. Да, я знаю, что пройдет совсем немного времени, и здесь всё изменится. Мы встретим врага достойно, можешь не волноваться!

Скучаю по тебе очень сильно. Люблю. Твоя Лёля».

Тёма аккуратно свернул треугольник и прижал к губам, закрыв глаза. Лицо Лёли возникло в его воображении. Она весело смеялась, бежала по песочному пляжу вдоль берега Волги, и лучи солнца просвечивали её тонкое ситцевое платье, выдавая очертания стройной тоненькой фигурки. Такой он запомнил девушку год назад, когда они вместе отправились купаться. Они ещё не знали, что день этот, 22 июня 1941 года, разделит их судьбы на «до» и «после». Но всё равно: любовь и приятные воспоминания пересиливали последующие.

– Ну, как там твоя Лёля? – Спросила мама, когда Артём вышел из своей комнаты, чтобы налить чаю.

– Пока у них обучение. Но пишет, что совсем скоро, и это уже наверняка, они вступят в бой.

– В каких же она войсках? – Поинтересовался отец, откладывая свежий выпуск «Правды».

– Я не знаю, – пожал плечами Артём. – Написала, что в медицинской роте.

– Ну, такие роты есть буквально в каждом полку, – ответил отец с видом знатока. Сам он, конечно, на фронт не попал, поскольку был партийным работником, и его, несмотря на просьбы, не отпустили. Сказали: «Ты здесь нужнее, да и возраст у тебя неподходящий – 46 лет». Но когда-то, в молодости, отец Артёма служил в кавалерии, и потому понимал в делах армейских.

– Ты не волнуйся так за неё, сынок, – сказала мама, подойдя к сыну и проводя рукой по его плечу. – Всё будет хорошо. Лёля твоя – девушка очень умная, она постарается выжить.

– Да, она постарается, – сказал Артём и, налив себе чай, вернулся в комнату. Он прекрасно понимал: фронт – это не то место, где от твоего старания может зависеть хоть что-нибудь. Если бы от воли человека зависело, оставаться ему живым и здоровым, или лежать убитым или раненым, то потери были гораздо меньше. Но снаряд или пуля не разбирают. Они попадают куда-то по воле врага, порыва ветра, слепой случайности. И тут уж ничего не поделаешь.

Артём во время практики убедился: война – это почти всегда случайность. Кому-то удается выжить, получив множественные осколочные или пулевые ранения. А другой умрет от занозы в пальце на ноге, потому что сердце не выдержит шока. Ну, а Лёля… В такие минуты Артём жалел, что не верующий. Так его воспитали – в духе безразличного атеизма. Не воинствующего, нет. Просто приучили относиться к вопросам веры равнодушно. Но теперь, когда очень хотелось, чтобы Лёля выжила и вернулась домой, парень думал, как хорошо было бы обратиться к некоей высшей силе, решающей судьбы людей.

Но пока у него был лишь один вариант: упорно учиться, чтобы поскорее получить образование и отправиться туда, в Сталинград. Найти там Лёлю и быть с ней рядом, чтобы успеть помочь в трудный час. Ни о чем другом Артём даже думать не хотел. Он видел себя хирургом полевого госпиталя, а свою девушку – операционной медсестрой, и вместе они каждый день и час спасают раненых, рука об руку. Вот это – быть постоянно вместе – и есть настоящее счастье.

***

Утро 17 августа 1942 года с самого начала выдалось жарким и безоблачным. Лёля, проснувшись в половине шестого утра, перекинув через плечо полотенце с ярким рисунком (она взяла его из дома, чтобы напоминало о мирной жизни), отправилась вместе с остальными ранними пташками – их обычно набиралось человек пять – умываться. Эти «жаворонки» старались не шуметь, чтобы не разбудить остальных. Ведь девчонки из санроты, которая располагалась за позициями зенитных батарей на расстоянии примерно двести метров, еще спали тревожным сном.

Будь их Лёля с коллегами не стала – пусть отдыхают. Все-таки война идет. Мало ли что может случиться в самое ближайшее время. Сама же поднялась так рано, поскольку любила прохладную воду. Когда пройдет ещё час, она нагреется под ярким солнцем, а к обеду и вовсе превратится в подобие чая – такая же горячая, только без заварки и сахара, с привкусом железа и хлорки. Что поделать: хранить воду можно было в степи только в огромной стальной цистерне, что стояла на колесном ходу. Её цепляли к трактору и возили на железнодорожную станцию неподалеку.

Поговаривали, что немцы уже переправились через Дон и продолжают стремительно рваться к Сталинграду, швыряя свои танки вперед, словно поленья в печь. Наши их сжигают, взрывают, крошат. Вместе с ней перемалывают и живую силу фрицев, а те словно заговоренные – лезут и лезут вперед. Не желают останавливаться, не считаются с потерями. Так же они делали в прошлом году под Москвой, и теперь их снова накрыло остервенение.

Как же сильно ненавидела их Лёля! Каждый день она видела, как вражеские самолеты бомбят Сталинград. Но пока это были одиночные налеты, не массированные. Примчится тройка «Мессеров», скинет несколько бомб, из пулеметов постреляет и назад. Зенитчицы били по ним, конечно. Только попасть особо не могли. Но девушки старались, очень. В свободное время продолжали учиться, хотя стрелять по-настоящему доводилось им только в бою, а иначе приходилось экономить боеприпасы. Чтобы не выяснилось вдруг: налетят враги, а у зенитчиц пустые коробки из-под снарядов.

Глава 66

Когда я приблизился к Востриковскому, и до него оставалось километра полтора, то сначала даже остановил Белку. Над хутором кружили немецкие самолёты. Это я понял сразу по тому, что они бросали бомбы и расстреливали всё, что было внизу, из пушек и пулемётов. В воздухе, в безоблачном синем небе, фашисты устроили настоящую карусель. Кружились, словно акулы, и планомерно пытались уничтожить позиции пехотного батальона и моей батареи.

Я спешился, машинально поправив ремень винтовки. Первое желание было снять её с плеча, снять с предохранителя и, прицелившись, посылать в немцев пулю за пулей. Доводы разума оказались сильнее. С такого расстояния не попасть. Только патроны буду жечь впустую. Но как же мне хотелось, несмотря на страх, оказаться там, рядом со своими товарищами! Вместо этого стоял, сжимая кулаки и челюсти от злости, и просто ждал.

Прошло ещё минут десять, и немцы ушли на запад. Не дожидаясь, пока последний их самолёт скроется вдалеке, я вскочил на Белку и ударил каблуками.

– Но, милая! Скачи! Быстрее! Быстрее же!

Животное, словно поняв, насколько быстро мне нужно к своим, взяло с места в карьер. Буквально через несколько минут я уже был на окраине Востриковского, там, где мы оставили с Петро наш небольшой табун. Но увы, ни моего напарника, ни лошадей на месте не оказалось. Я стоял и, вдыхая запахи едкого дыма, который заставлял глаза слезиться, растерянно смотрел вокруг. От хутора мало что осталось. Почти все хаты горели или были разметены взрывами. Единственная улица завалена сенной трухой и обломками.

Я проехал по главной улице, высматривая своих. Никого не было. Ни убитых даже, ни раненых. «Они что, ушли отсюда?» – думал, растерянно соображая, что теперь делать. У меня нет карты, а степь большая, и наши могли отойти в любом направлении. Да, но немцы же не конченые идиоты, в конце концов. Твари, конечно, но дураками их не назовёшь. Они ведь что-то здесь бомбили? Я подумал так, но вспомнил: нет, мозгов у них не так уж много. Иначе не пытались целую ночь разбомбить позиции нашего пехотного батальона, который отступил.

В раздумьях я проехал до другого конца хутора. Остановился и хотел было ехать обратно, а может даже в Бабуркин податься, – там, по крайней мере, наши войска. Но тут вдруг меня окликнули:

– Микола!

Я вздрогнул и стал всматриваться. Откуда голос-то? Из-за небольшого, каким-то чудом уцелевшего сарая выглянула физиономия Петра. Он был чумазый, но улыбался. Спрыгнув с лошади, донельзя обрадованный, я побежал к нему. Сграбастал в объятия и потискал немного. Он тоже меня обнял, похлопал по спине. Потом отодвинулся:

– Ну, вистачить мене тиснути, як дівчину, – рассмеялся он. – Що, загубився?

– Да нет, пока живой, – ответил я.

Петро мотнул головой и хмыкнул.

– Да не, забугився – це ж потерялся по-русски.

– А-а-а! – с улыбкой протянул я. – Слушай, ты как тут оказался? Где наши? Где лошади? Неужели немцы всех…

– Да ти що! Да ти що! Ні в якому разі. Ми відійшли ще вранці.

– Петро, говори по-русски, прошу, – я снял флягу и стал жадно пить. Напарник кивнул.

– Утром, говорю, ещё отошли. Балабанов как чуял, что эти прилетят. Мы отодвинулись в балочку, отсюда метров триста. А в хуторе соорудили пару орудий.

– Как это? – удивился я.

– Деревянных, макеты, ну! – рассмеялся Петро.

– Прикольно!

– Чего?

– Хитро придумано, говорю.

– А-а, ну да. Это всё наш капитан. Мы отошли, в балочке замаскировались.

– А батальон?

Петро нахмурился.

– Немцы ещё утром по ним ударили. Я уже отвозил раненых. Но там их много, надо бы ещё. Сейчас опять поеду, давай в балку. Там тебя Балабанов ждёт.

Я помог Петру взобраться на Белку, и через пару минут мы уже спустились в балку, где, накрытые хворостом и сухой травой, расположились наши орудия. Были ещё и несколько бойцов из орудийной прислуги. Все, что остались. Других кого убило раньше, кого ранило, а некоторых комбат отправил на подмогу пехоте. У тех вообще с личным составом стало очень трудно. Всё это мне Петро по дороге успел рассказать.

– Товарищ капитан! Сержант Агбаев… – начал я было докладывать капитану, но он прервал меня.

– Привёз?

– Так точно! – я стянул рюкзак и осторожно положил перед собой.

– Там всё?

– Так точно!

– Молодец, – улыбнулся Балабанов. – Выражаю тебе благодарность!

– Служу трудовому народу! – отчеканил я.

Капитан тут же потерял ко мне интерес, не стал ни о чём расспрашивать. Да и понятно: он отдал приказ, подошли двое бойцов из тех, кто у нас в батарее в инженерном деле смыслят. Взяли рюкзак и поспешили к орудиям – ремонтировать. Мы с Петро прошли на другой конец балки, там и нашли своих лошадей. Я распряг и отпустил к ним Белку, скормив ей на прощание пару сухарей. Мало, знаю, но это у них любимое лакомство.

– Балабанов тебя скоро, наверное, к ордену представит, – улыбнулся Петро.

– «Нет, ребята, я не гордый.

Не загадывая вдаль,

Так скажу: зачем мне орден?

Я согласен на медаль»,

– продекламировал я.

Петро с улыбкой покачал головой. Мол, чудак ты, Николай. Ну, или балабол. Я уж не стал ему говорить, что автор Александр Твардовский. Так, чуток славы поимел от великого писателя. Мелочь, а приятно. Вот и школьные знания опять пригодились.

Мы напоили и накормили лошадей, а потом, когда ремонт закончился, повезли орудия на позиции батальона. Пробираться туда пришлось с большим трудом. Мешали разного диаметра воронки, которые пришлось тщательно объезжать. К тому же делать это следовало быстро – Балабанов ехал рядом на лошади и постоянно подгонял. Я всё хотел спросить у него сначала, чего он так торопится. Но потом понял: если немцы отбомбились по пехоте, значит, скоро могут бросить в бой танки. Опять вспомнилась их любимая тактика: сначала ударять бронированным кулаком, разламывая оборону противника, а затем пускать туда мотопехоту, укрепляя фланги прорыва, чтобы наступающий клин не отрезали боковыми контрударами.

«Господи, да откуда я только всё это знаю?» – изумился, когда осознал, о чем думаю. – Вот уж никогда не казался себе знатоком советской истории. Книжек и фильмов о Великой Отечественной, из документальных, не смотрел никогда, ну разве что в школе кое-что читал из художественного. Только это давно было, мне казалось, уже всё позабыл. Оказывается, нет! Память в критической ситуации напряглась и выдала.

А ещё спасибо учительнице сказать. Надежда Семёновна, историчка наша, была женщиной пожилой, советской закалки. Ух, как гоняла! Ох, как мы её ненавидели в старших классах за въедливость! Однажды одноклассника моего, – когда мы в 11-м уже учились! – поставила в угол за то, что болтал и мешал вести урок! Да, вот так: потребовала, чтобы этот здоровый лоб почти 18 лет отроду, на полторы головы её выше, поднялся и встал в углу. Он так и сделал под хохот класса.

Вспомнив об этом, я услышал вдруг страшный мат-перемат в свой адрес. Оказалось, слишком погрузился в прошлое. Встал и стою, лошадей не увожу, а бойцы тем временем уже орудие отцепили и руками вкатили в небольшой… как же его? Капонир, что ли? Окоп, так проще. Вздрогнул и, оглянувшись, поспешил прочь. Оглянувшись, увидел, как с запада на позиции батальона стали надвигаться крошечные коробочки. «Танки», – подумал я, и холод побежал по спине.

В следующую секунду раздались выстрелы, и на батальон посыпались немецкие снаряды. Вся линия фронта загрохотала, загремела, забабахала. Наши орудия тоже открыли огонь, и под грохот канонады я мчал лошадей в безопасное место. А позади гремели взрывы, и пара снарядов улетела дальше, чем следовало. Они рванули метрах в пятидесяти впереди меня, и лошади чуть не понесли от страха. С трудом удержал упряжку, свернув в сторону. Промчались сквозь дым и вскоре были уже в балке.

– Ну, как там? – спросил Петро.

Я, тяжело дыша, помотал головой. Мол, очень тяжко будет.

Глава 67

«Мессеры», как рассказал Лёле один пехотный офицер, которого она перевязывала после одного такого короткого столкновения, – чуть ли не самые быстрые истребители в мире. До пятисот километров в час разгоняются. У наших ВВС таких машин нет. Ну, разве что «Ястребок», только ведь он почти весь деревянный: его немецкие пули прошивают насквозь, и всё, составляйте новую похоронку не героически погибшего летчика.

– Откуда вы столько про авиацию знаете? – удивленно спросила Лёля, перевязывая офицера. Судя по двум «шпалам» на петлицах, был он в звании майора, и девушка, которая только недавно запомнила все эти «ромбы», «шпалы» и другие принятые в РККА знаки различия, добавила уверенно. – Ну откуда, товарищ майор? Если, конечно, это не военная тайна.

Офицер улыбнулся, обнажив большие желтые зубы под рыжими прокуренными усами:

– А я до войны инженером был на одном заводе. Мы делали двигатели для самолетов.

– Почему же вы теперь не на заводе? – удивилась Лёля. – Ведь вам наверняка должны были бронь дать, с вашими-то знаниями и опытом! Вы вон какой…

– Старый, хотела сказать?

– Нет, не старый… – смутилась Лёля.

– Да ладно, мне уже почти сорок. По сравнению с тобой старик, конечно. В отцы тебе гожусь. Понимаешь, дочка, – вдруг грустным голосом сказал майор. – У меня были жена и дочь. Настя. Твоего возраста. 15 июня поехали они к моей матери в Смоленск – погостить пару недель. В общем… Ничего с тех пор об их судьбе не знаю.

– Вы не расстраивайтесь, они обязательно найдутся! Они живы! – сказала Лёля.

– Всё может быть, – грустно ответил майор. – В общем, я не могу работать в тылу, когда моя семья у фашистов. То ли живы, то ли… Потому забомбил военкомат рапортами с требованием отправить меня на фронт. Вот я и тут. Батальоном командую в добровольческом полку. Рядом с вами стоим.

– Я знаю, – улыбнулась Лёля. – А как вышло, что вас зацепило? – спросила она, кивнув на руку офицера, которую перевязывала. На коже был свежий след от пулевого отверстия, другой с противоположной стороны.

– Да «Рама» летала над позициями, зараза. Три дня подряд вынюхивала, выслеживала. Но не стреляла. На четвертый день обнаглела в конец: решила, что хоть самолет этот и для разведки, а бояться тут некого: прошлась на бреющем над нашими окопами. Ну, я не выдержал, отнял у бойца «Дегтярь», да и вдарил по ней, – с задором в голосе ответил майор. – Стыдно, конечно, я же все-таки командир, а повёл себя, как мальчишка.

– И что дальше? – с интересом спросила Лёля.

– Попал, вроде. Задымился гад. Только всё равно вернулся и опять над головами. Но на этот раз ответил мне: я в него палю, он – в меня. Вот и ранил. Ну, ничего, заживет. Навылет прошла. Да ты и сама видишь.

Командир подумал и сказал:

– Ты вот что, дочка. Насчет самолётов. Запомни: какие бы наши ни были, они – самые лучшие в мире, поняла?

Лёля кивнула.

– Может, не самые быстрые. Но мы учимся, как говорит товарищ Сталин. И совсем скоро будет так, что наши сталинские соколы германских асов будут драть в хвост и в гриву, поняла?

– Так точно, товарищ майор.

– Вот и умница, – улыбнулся он.

Того пехотного майора Лёля больше не увидела. Спустя несколько дней после того разговора ей рассказали, что батальон ополченцев, которым он командовал, перебросили ещё дальше на восток. Там они вместе с другими частями пытались остановить наступление немцев, но что могут вчерашние работяги, которым дали в руки винтовки, с пяток пулеметов и по несколько бутылок с зажигательной смесью на взвод?

«Сражались они отчаянно, – рассказал после один из участников тех событий – солдат, которому сильно посекло осколками ноги. – Наша рота стояла у них на правом фланге. Видели, как немецкие танки утюжат их. Но ни один назад не отступил. А майор тот, когда немцы прорвались, вскочил и в последнюю атаку своих повёл, кто еще живой оставался. Все полегли там, в степи», – сказал солдат и замолчал.

В тот вечер Лёля, забившись в темный уголок, сидела на теплой земле и горько плакала. Ей было безумно жаль этого доброго майора с пышными прокуренными усами. Ведь если вдруг выяснится, что его семья жива-здорова, они больше никогда не встретятся. «Даже могилки не осталось, куда они смогут прийти, поклониться и вспомнить», – печально думала Лёля.

За те несколько месяцев, что пробыла она на войне, девушка успела многое понять. Для нее сущим откровением стала разная, порой очень жестокая правда. В том числе узнала девушка, что чаще всего, когда идут жестокие бои, некому потом хоронить погибших воинов Красной Армии.

Хорошо, если неподалеку были населенные пункты, в которых оставались люди. В меру сил те копали братские могилы. Но чаще всего на многие километры вокруг не было потом никого многие месяцы, и тела погибших прорастали травой, их заносило пылью и песком, снегом и опавшими листьями. «Вот и с тем майором, наверное, будет так же», – думала Лёля. И от этой мысли ей становилось еще грустнее.

Ведь получается, что даже следа на этой земле от человека не осталось. «Хотя, может, все-таки жива его дочка?», – с надеждой подумала Лёля. И вздохнула. Теперь ни в чем нельзя быть уверенным. Только в одном – «враг будет разбит, победа будет за нами». Но шесть дней спустя случилось такое, что во многих душах пошатнуло веру в то, что удастся, пусть даже ценой неимоверных усилий, одолеть фашистов.

Глава 68

Что такое ад для современного человека? Когда электричество по всему району отключают. Потому как ни один электроприбор не работает, а главное – интернет пропал, чтоб его! Вот тут и настаёт полная… Ни телевизор посмотреть, ни кофе себе приготовить, поскольку плита хоть и газовая, но от электричества зажигается, а спичек у тебя давно уже в доме нет. Ни, и это самое жуткое, забавное видео не посмотреть или в мессенджере не поболтать с девчонками. Вот что такое ад XXI столетия, на собственном примере убедился.

Но прошу мне поверить. Это всё полная ерунда по сравнению с настоящим адом. Тем, который бывает на войне. Когда ты сидишь в балке, сторожа лошадей, и понимаешь: там, на передовой, творится полный кошмар, поскольку немцы принялись забрасывать позиции нашей батареи и стоящего впереди пехотного батальона бомбами и снарядами так, словно пытаются превратить сталинградскую степь в лунную поверхность, где ничего, кроме огромных воронок.

Нет, все-таки там, где мы с Петро были, не ад. Чистилище. На нас ведь снаряды и бомбы не падали, в нас пули не летели. Мы только слышали бешеный грохот, лупящий по барабанным перепонкам, и вздрагивали, когда бабахало слишком близко. Но даже в такие моменты нельзя было теряться: приходилось бегать среди небольшого табуна и успокаивать, уговаривать даже. Петро делал это на украинском, я по-русски. Просил не дёргаться, не убегать. Умолял оставаться на месте, потому что когда наши пойдут обратно, им понадобится тягловая сила. А где её тут взять, если не у лошадей? Не сами же мы с напарником впряжёмся в орудия и не потащим их на новую позицию.

Я даже в страшном сне не мог себе представить, что буду лошадиным психологом. Вот пришлось. Под грохот взрывов упрашивал лошадей вести себя спокойно. Они первое время очень нервничали, а потом то ли наши с Петро слова им помогли, то ли привыкли. В общем, табун к вечеру перестал нервно взбрыкивать и ржать, когда неподалёку падал случайный снаряд. Это и нас немного привело в чувство. Улеглись на край балки и стали смотреть в сторону наших позиций.

Что там творилось! Сплошные разрывы, пыль и чёрный дым, страшный грохот и бесконечная стрельба. А ближе к вечеру случилось страшное: стоило Петро высунуться, как прямо перед ним землю прочертила пулемётная очередь. Напарник резко прыгнул назад и перекрестился с широко распахнутыми глазами.

– Что там?! – спросил я.

– Танк… – ответил Петро, будто контуженный.

– Наш? – ляпнул я и услышал, как умеют крепко выражаться украинские парни. Чего уж там. По-русски, конечно, говорил. Мне стало сразу понятно: ситуация критическая. Если немецкий танк доберётся до нашего табуна, то всё. Лошадей подавит, остальные разбегутся, и тогда нет больше нашей батареи. На руках даже сорокопятки, пусть они и относительно лёгкие, далеко не утащишь. Особенно при такой жаре. Да если ещё раненые…

– Всё, пошёл, – сказал я, снимая с пояса гранату – обыкновенную «лимонку».

– З глузду з’їхав? Та він тебе розчавить, як таргана! – возмутился Петро.

Я прислушался. Рокот танкового двигателя становился все громче. Некогда бы тут спорить, а напарнику хоть бы хны!

– Что такое тарган?! – спросил я.

Петро сначала выругался крепко, потом пояснил:

– Таракана!

– Вот шиш им по всей морде, а не таракан! – разозлился я.

– Та що ти зробиш однією лимонкою? – спросил Петро почти в отчаянии.

– Увидишь!

Я не знаю, какая муха меня в тот момент укусила и куда. Но почему-то решил, что немецкий Panzerkampfwagen III – лёгкая добыча. Мало, что ли, я их на своём компе переколошматил? И мозг почему-то отказался верить, что меня тут, в сталинградской степи 1942 года, могут запросто по ней размазать, как кетчуп. Вдохновлённый собственной глупостью, я схватил гранату в одну руку, винтовку в другую и выскочил из балки.

Лязгающий «гусеницами» и выбрасывающий сизый дым танк увидел сразу. Он медленно полз в нашу сторону, и мне показалось, что немец сбавил скорость, поскольку потерялся. Ну да, позади него не бежала прикрывающая пехота, а значит бронированная машина оторвалась от своих и заблудилась.

«Писец тебе, коробочка!» – зло подумал я и бросился к танку. В ту же секунду навстречу мне рванула пулемётная очередь. Наши пути едва не пересеклись. Только успел резко дёрнуться в сторону, и буквально в полуметре просвистели пули, вырывая куски земли. Я больно брякнулся на бок, перекатился несколько раз. Потом вскочил и снова к танку. Сам себе при этом казался, ни много ни мало, спецназовцем на задании. А уж как адреналин бушевал в крови! «Даром что офисный планктон, но зато какой офигенно смелый!» – иронично подумал я о себе, совершенно не представляя последствий такого поведения. Ведь убить могут дурака! Притом запросто!

Но танк мне казался, по странному стечению обстоятельств, игрушечным, что ли. Вроде как я оказался в компьютерной игре, где всегда можно нажать кнопку быстрой загрузки последнего сохранения. Вернуться так назад на несколько минут и начать жить заново. Ну, или аптечку найти, восстановить здоровье и двигаться дальше. «Вот я идиот!» – прозвучало в моей голове, но отступать было слишком поздно. Позади были Петро и лошади. Я не имел права подставить их, сбежав от танка.

Не знаю, как у меня это получилось, а главное почему. Видимо, залихватская дурость, воспитанная на компьютерных играх, сказалась. Но я, пользуясь тем, что Panzerkampfwagen III ехал не слишком быстро (видимо, экипаж по рации запрашивал инструкции), подбежал к нему сбоку и положил гранату на одно из колёс. Ну, или как там это у танков называется. Потом отбежал как можно скорее в сторону, и, пока нёсся, как угорелый, позади раздался хлопок. В воздухе взвизгнули осколки. Я со всего маху плюхнулся на землю, быстро развернулся и, ещё толком ничего не соображая, наставил винтовку на танк.

Проехав метра три, Panzerkampfwagen III остановился. Я не заметил, какие повреждения оставила моя граната. Но, видимо, всё-таки что-то повредила. Это и вызвало остановку бронированной машины. Немцы решили проверить обстановку. Открылся верхний люк на небольшой башенке. Высунулась голова в черной пилотке, я поймал её на прицел и нажал спусковой крючок. Трёхлинейка ударила в плечо, а над немецкой головой воздух окрасился красным облачком. Тело танкиста бессильно повисло в горловине люка.

Я вздрогнул и нервное сглотнул сухой ком в горле. «Вот, опять человека убил», – подумал, но тут же автоматически передёрнул затвор. Пустой патрон с лязгом выскочил и улетел, его сменил заряженный. Но больше никто не пытался выбраться наружу. Я замер в ожидании и стал думать, как быть дальше. Внутри танка есть и другие немцы, как быть?! Гранат у меня больше нет, а с одной винтовкой много ли против Т-3 навоюешь? И спросить-то некого, Петро далеко остался.

«Вот же зараза! – думал я, поводя стволом винтовки по танку в ожидании, что кто-то попытается выбраться. – И чего мне делать?» И словно ответом на мой вопрос прозвучало:

– Русский! Сдавайся!

Я обомлел от такой наглости. Всё моё существо воспротивилось подобному. Да с какого перепуга я сдаваться должен? Вы там сидите в подбитом танке, я ухлопал, кажется, вашего командира, и вы мне предлагаете лапки кверху? Совсем рехнулись, что ли? Короче, послал я их подальше.

Бой на позициях батальона между тем стал затихать. Видимо, немцы провели несколько атак и поняли, что им тут не пробиться. Решили перегруппироваться, или как там это у военных называется. Когда стало совсем тихо, на меня накатило уныние. Долго я тут буду лежать? Пока наши не отойдут на новые рубежи, или пока немцы не пришлют подкрепление? Мне в любом случае писец придёт.

«Была не была!» – подумал я и стал осторожно приближаться к танку.

Глава 69

Ранним утром 23 августа Лёля расчесала чуть отросшие волосы, поправила гимнастерку, плотнее уложила газету в сапогах. Интендант все никак не мог отыскать ей пару подходящего размера. Да, похоже, что во всей Красной Армии не было таких крошечных сапожек, которые бы подошли на маленькие ноги девушки. Но она не привыкла ворчать по таким пустякам. Да и вообще возмущаться по какому-либо поводу. Потому что с детства привыкла: вещи достаются человеку трудом, а не просто так.

Причем то, как это происходит, Лёля видела своими глазами: отец был категорически против покупки обуви. Для семьи он всегда делал её сам. Причем не тащил материалы с работы, как это делали некоторые соседи, а покупал его. Стачает сапоги заказчику, деньги отложит. Потом туфельки для какой-нибудь модницы соорудит, и опять копейку в копилку. Как наберёт достаточно, купит нитки, кожу, резину для подошвы и снова за дело – своих обеспечивать. Часто Лёля видела, как отец сидит по ночам, корпя при свете керосинки.

Эх, папа, папа… Такой мужественный и сильный. Сколько еще хорошего он мог бы сделать для своей семьи, для города, для страны. А теперь лежит где-то в братской могиле, и мама с Валей даже не смогут поехать туда, чтобы постоять и поплакать. Когда к ним пришла похоронка, там написали, что похоронен рядовой Дандуков на кладбище № 2 Сталинграда. Но где его найти и как добраться? Ведь нельзя бросить службу. Это дезертирство, за такое расстрел полагается.

Лёля глубоко вздохнула. «Надо бы позавтракать, пока время есть до побудки», – подумала она и направилась в палатку. Там, в вещмешке, у нее лежали несколько сухарей. Нет, девушка не прятала их от сослуживиц. Просто была у нее такая привычка с детства: взять сухарик и откусывать от него по маленькому кусочку. Вроде бы и не съела толком ничего, а чувство насыщения приходит.

Девушка взяла сухарь и вышла на свежий воздух. Несмотря на раннее утро, солнце уже начинало понемногу припекать. В окружавшей место расположения санроты высокой сухой траве, выжженной за лето, стрекотали кузнечики. Неподалеку в невысоких кустах лоха шумели воробьи. Лёля кинула им несколько крошек – птицы слетелись в кучу и начали отыскивать пищу на земле.

С запада начал медленно нарастать странный гул. Щурясь от солнца, приложив козырьком ладонь к глазам, Лёля обратилась в ту сторону. Низкий тяжелый звук нарастал, но было непонятно, что это такое. На небе ни облачка. Значит, не гроза. Если бы артиллерия, то шум был бы отрывистым. А тут ровный, монотонный… Внезапно она поняла: это немецкие самолеты.

***

Валя умылась, расчесала свои длинные волнистые волосы, заплела их в косу. Сколько раз говорили ей девчонки из института: «Состриги ты их! Нельзя, пока война идет, с длинными ходить. Вдруг воды рядом не окажется долго? Заведутся у тебя там насекомые, вот гляди. Придется тогда под ноль стричь». Но Валя не могла решиться.

Девушка из небогатой семьи, она была не избалована новыми нарядами и украшениями. Порой ей приходилось перешивать на себя платья какой-нибудь из подружек, которая решила расстаться с вышедшей из моды вещью, иногда что-нибудь отдавала мать из своего скудного гардероба. Но вот так, чтобы ярко наряжаться каждый день, – такого Валя позволить себе не могла. Потому волосы были ее главным и естественным украшением.

За ними она ухаживала очень тщательно. Расчесывала, мыла, сушила. Придумывала себе разные витиеватые прически. Только выходить с ними на улицу стеснялась. Потому, если девчонки звали прогуляться, обязательно возвращала прическу в прежнее состояние, то есть длинную, до пояса почти, косу.

Правда, порой эта коса становилась причиной огорчений. В школе то было, когда мальчишки стали в старших классах к девчонкам симпатии проявлять. Как умели, так и проявляли: принимались за косы дергать. Другим девчонкам больше повезло: они в основной массе с короткими стрижками ходили. Волосы у них были до плеч, а то и меньше. Так попробуй, дёрни. Мигом из пальцев выскользнут. То ли дело Валя с ее длинной косой, которая порой превращалась в две косы с маленькими бантиками на кончиках. Да и красотой девушку природа щедро наградила. Потому мальчишки иногда задирали ее, дергая за волосы.

Правда, старались не сильно: все знали бойкий характер Вали. Она однажды того, кто слишком постарался руки распускать в отношении ее прически, так грохнула учебником по голове – сочный «шмяк» от удара на весь класс раздался. С той поры стали ухажеры аккуратнее. А в 10 классе поумнели и прекратили свои глупости. Стали, напротив, пытаться за Валей ухаживать. То портфель поднести, то помочь на уроке. Но не было ни одного такого, с кем бы ей хотелось встречаться.

Сегодня утром, стоя во дворе под жестяным баком, из которого принимала душ, наполняя его шлангом, Валя с улыбкой и грустью вспоминала всё это. Совсем недавно, казалось бы, окончила школу и страдала от чрезмерного внимания мальчишек, а теперь о некоторых уже можно говорить «вечная им память». Из десятого класса некоторые за год войны успели навсегда остаться на полях сражений.

Купаясь теплой водой, нагретой солнцем со вчерашнего дня, Валя продолжила вспоминать. Теперь у нее перед глазами возник образ Константина. Ах, какой же он был в тот день на Первомае, когда они познакомились! Красивый, высокий, статный офицер НКВД. Был он старше Валентины на семь лет, потому влюбил ее в себя без памяти своим четким и вдумчивым отношением к жизни, к семье, к чувствам.

Не сказать, чтобы романтик был. Все-таки служба в таком ведомстве с романтизации личности не располагает. Но всегда во время свиданий дарил Валечке, как ласково называл ее, большие букеты цветов. Особенно было забавно наблюдать за тем, как реагировала Лёля на отношения старшей сестры с Константином. Они развивались у неё буквально на глазах, и она, в ту пору совсем еще девчонка, таяла всякий раз, когда этот красавец приходил к ним домой, громко похрустывая новенькими сапогами и портупеей. На петлицах у офицера красовались по три «шпалы», и Лёле подсказал соседский мальчишка: «Это значит капитан».

Девушка смотрела на Константина, и всё слухи, которые ходили вокруг НКВД, растворялись под влиянием личности этого необыкновенного человека. Был он прост в общении, интеллигентен, начитан и умён. Говорил неспешно, продумывая каждую фразу («Наверное, их там, в НКВД, так учат», – подумала однажды Лёля), эмоций в общении с ней почти никак не проявлял.

По крайней мере, внешне. Что творилось в душе Константина, Лёля не знала, конечно. Лишь догадывалась по тому особому блеску в глазах, который появлялся, когда он смотрел на Валю. В такие моменты становилось понятно: он очень сильно ее любит. К счастью, это было взаимным чувством. Потому Валентина и вышла за него замуж.

Когда она заканчивала купаться, ощутила вдруг сильный укол в районе сердца. Испугавшись, замерла, глубоко вдохнула и выдохнула. Что это? Словно какое-то дурное предчувствие. Может, с Лёлей или с мамой что случилось? Девушка выглянула из душевой – деревянного ящика, построенного отцом, с дверью – конструкцию он величаво назвал «летняя душевая». Во дворе неподалеку сидел на земле Володя, возился с игрушками. С ним всё в порядке. Мама дома, как всегда шьет. Значит… Лёля?!

Глава 70

До Panzerkampfwagen III не добрался примерно метров десять, как вдруг ещё один люк открылся, и оттуда показалась голова в чёрной пилотке. Я тут же рухнул на землю и заорал:

– Стоять!

Немец дёрнулся, повернулся на звук и уставился на меня, замерев. Я рассмотрел, что был он довольно худощав, молод, лет примерно как мне, лицо обычное, разве что тонкий орлиный нос его портил. Под ним – тонкие усики, которые показались мне довольно забавными даже. «Как в кино сниматься собрался, мушкетёра играть», – подумалось вдруг. Но тут же пришла другая мысль: не тупить и быть настороже, тут всё по-настоящему. Кожа на голове до сих пор саднит от царапины.

Пока я держал врага под прицелом, он не старался даже пошевельнуться, но продержался так недолго. Неожиданно… улыбнулся мне и сказал:

– Russisch, nicht schießen![3]

Хотя мои познания в немецком минимальны (много ли выучишь, гоняя по виртуальным картам в компьютерных играх?), я все-таки понял его и ответил:

– Komm hier![4]

Немец тоже понял, но не спешил выбираться из танка.

«Чего он ждёт, сволочь такая? Как пить дать задумал что-то», – подумал я и повторил более настойчиво и жёстко:

– Komm hier! Schnell![5]

Моё предположение, к сожалению, сбылось, притом довольно быстро. Из-за танка (откуда он там взялся, я так и не понял) высунулся другой танкист, с автоматом. Он вскинул его и хотел направить на меня, но в предстоящей дуэли я не дал ему ни единого шанса, поскольку мне-то наводить было – лишь ствол винтовки в сторону чуть сдвинуть. Так и сделал, а потом нажал на спусковой крючок. Первый танкист, воспользовавшись моментом, нырнул внутрь и захлопнул люк, второй молча повалился на землю, выронив автомат.

Я передёрнул затвор, чертыхнулся и стал думать, сколько их внутри стальной коробки могло остаться. Четверо или пятеро? Кажется, всё-таки вторая цифра. Значит, если офицера я застрелил, и этого, с автоматом, остались трое. Мне от этой арифметики вдруг стало тошно. Одному против троих? Немыслимо! Дважды повезло, а дуракам, как говорится, всегда везёт. Но ведь удача-то, она же не дура, одну из ту же задницу постоянно из пропасти вытаскивать? Значит, мне кирдык сейчас придёт.

Вот не надо было позволять себе пускаться в рассуждения. Иначе заметил бы, как люк снова приоткрылся, и из него в мою сторону полетел какой-то продолговатый предмет. Когда он брякнулся с глухим стуком на землю рядом, только тогда я понял – граната. И тут снова пригодились мои навыки в шутерах от первого лица. Резко напрягшись всем телом, я сделал несколько переворотов, устремляясь в сторону, пока наконец справа не бахнуло, обдав пороховой вонью и земляной пылью. Удар был такой, словно по голове шмякнули боксерской грушей, и я отключился.

***

Открываю глаза. Надо мной – брезент чуть колышется. Слышатся голоса. Пытаюсь повернуть голову, чтобы осмотреться. Куда меня теперь занесло? Медсанбат, куда я раненых возил? Оказалось, нет. Лагерь поисковиков, вещи вокруг лежат вполне современные. Попытался встать, но всё поплыло, и улёгся обратно со стоном. Кажется, именно его снаружи и услышали. Вошли люди, приблизились ко мне.

Я сразу узнал командира. Герман Сергеевич смотрел на меня хмуро. Рядом стояли Ольга, Сергей и Дима, Тимур и другие.

– Очнулся, герой? – спросил Крапов, и я кивнул, поджав губы. Хотел было раскрыть рот, чтобы объяснить свой недальновидный поступок и заодно спросить, что случилось, но губы слиплись, к тому же командир показал рукой: молчи.

– В общем, так. За то, что в одиночку устроил коп в незнакомой местности, даже если хотел всем доказать, какой ты хороший поисковик, тебя полагается выгнать отсюда к чертовой матери и занести в черный список поискового движения России.

Я снова попытался разодрать губы, выпучив глаза, и опять жесткая ладонь мелькнула резко в воздухе.

– Но тебе, Константин, крупно повезло. Ты устроил костёр на позициях воинского подразделения, которое не могли найти со времен начала поискового движения. Считалось, оно пропало без вести где-то в степях, но карты были утеряны, и никто не знал, куда пропал третий стрелковый батальон 863-го стрелкового полка.

«Да это же мой батальон!» – хотел выкрикнуть я, но сдержался. Точно не поймут и скажут ещё, что умом повредился.

– Тебе интересно, как мы это выяснили? – спросил Крапов и, увидев мой кивок, продолжил. – Ты устроил костёр на месте, где бойцы оставили ящик с боеприпасами для 50-мм ротных миномётов. Вот они и сдетонировали. Твоё счастье, что их там было всего две, иначе… сам понимаешь. Мы вызвали сапёров, они всё проверили, сказали, можем вести поиски дальше. Ну, а потом мы нашли вот это, – и Герман Сергеевич показал мне полуистлевшую «Красноармейскую книжку».

– Это уникальный документ, его ещё предстоит изучить как следует, – он бережно убрал книжку. – Так вот, Константин. На первый раз я тебя прощаю. Второго не будет. Пока отдыхай. У тебя легкая контузия. Так доктор из МЧС сказал. Пришлось ради тебя гонять сюда «Скорую» из райцентра.

Крапов развернулся и вышел. Ребята всё это время стояли молча рядом и слушали. Потом они пожелали мне скорейшего выздоровления и тоже покинули палатку. Осталась почему-то одна Ольга. Я не смог на неё смотреть, стыдливо отвёл глаза. Подумал, сейчас опять скажет нечто в том духе, мол, ты, Константин человек совершенно недостойный поискового движения, и поэтому тебе нужно отсюда поскорее уехать. Но вместо этого Оля посмотрела на меня с жалостью и интересом, а потом вдруг сказала:

– Ты молодец. То есть не потому молодец, что пошёл один копом заниматься. А что благодаря тебе нашли пропавший батальон.

С этими словами она резко развернулась и вышли из палатки, оставив меня в полнейшем недоумении. Сердце моё почему-то стало радостно биться, и я подумал, что, может быть, в наших отношениях с ней, которых прежде толком и не было, всё может скоро наладиться.

Потом я долго лежал один и думал: «Чья же это может быть Красноармейская книжка? Может быть, Петро?» И тут же, решив так, глубоко вздохнул. Ведь если эта книжка моего напарника, то это означает, что он погиб. Но мне почему-то очень захотелось, чтобы весёлый украинский парень выжил тогда, вернулся к себе под Одессу, женился на румяной гарной дивчине и завёл много детей. Такая мысль придала мне душевных сил и веры в хорошее завтра. Захотелось поскорее выздороветь и вернуться на коп.

Глава 71

Валя постаралась отогнать от себя темные мысли. День она провела как обычно, однако вечером пришла в Астрахань и черная весть, напугавшая и местных жителей, и особенно беженцев: фашисты подошли вплотную к Сталинграду. Город накануне бомбили нещадно целый день несколько сотен самолетов. Они выстраивались над ним в громадные «карусели» и швыряли, швыряли бомбы всех типов и размеров так, словно фашисты хотели за один день опустошить все свои склады, но превратить кварталы и дома выжженную пустыню.

Об этом ничего не говорилось в сводках Совинформбюро. Вечером 23 августа советские граждане услышали, что в течение дня «наши войска вели бои в районах юго-восточнее Клетская, северо-восточнее Котельниково, юго-восточнее Пятигорска и южнее Краснодара». То же повторялось несколько дней спустя, пока 25 августа не добавилась скупая строчка о боях «северо-западнее Сталинграда». В начале сентября добавились слова «юго-западнее Сталинграда». Потом стало понятно: ситуация там ухудшилась, когда 4 ноября диктор Левитан произнес: «наши войска вели бои с противником в районе Сталинграда».

Но всё это будет потом, а пока, в последние числа августа 1942, по Астрахани стали со скоростью молнии распространяться слухи, сплетни, домыслы, которые передавали шепотом, чтобы не прослыть паникёрами.

– Нет больше Сталинграда, – сказала одна пожилая женщина в очереди за хлебом и расплакалась, закрыв лицо руками.

– Не может такого быть! – резко ответила ей девушка лет двадцати пяти. На руках у неё была маленькая девочка, к юбке испуганно прижимался мальчик лет шести-семи. – У меня там муж воюет, он майор, артиллерист! Вчера только письмо прислал. Пишет, держим оборону, враг дальше Волги не пройдет, тут ему и… – и она произнесла вслух довольно бранное слово, но четкое, ярко обозначающее, что будет с фашистами на берегах великой русской реки.

Маняша, стоявшая в очереди, улыбнулась. Как и все остальные, и даже та, что плакала, растянула облитый слезами рот. Но все понимали: ох, тяжко теперь придется. Германец хочет перерезать Волгу, чтобы Кавказ и весь юго-запад советской страны не смог помогать северу, Москве и другим крупным промышленным центрам.

Женщина вернулась домой, стала работать и ждать Валю. Та примчалась сегодня пораньше и с порога:

– Мама, слышала про Сталинград?!

– Слышала, в очереди женщины судачили.

– Странно, а в сводке ничего. Вот, я запомнила: «В течение 24 августа наши войска веди бои с противником в районах юго-восточнее Клетская, северо-восточнее Котельниково, а также в районе Прохладный и южнее Краснодара. На других участках фронта существенных изменений не произошло». Странно, почему не говорят? – спросила возмущённая Валя.

– Что же они тебе скажут, дочка? – философски заметила мать.

– Правду. Что город сильно разрушен. Говорят, десятки тысяч погибли. Все горит, оттуда все бегут. Только армия остается, – сообщила Валя. – Господи, только бы с нашей Лёлей всё было хорошо!

Мать как-то странно посмотрела на неё.

– А ты представь, что будет, если сказать такое на весь мир.

– Люди будут знать правду!

– Да, но какой ценой? Мир подумает: ну вот, опять. Москву едва не потеряли, теперь точно потеряли Сталинград. Значит, ещё немного, и кончится советская власть. А у нас что будет? Паника. Знаешь, какая она? Я видела в Гражданскую. Страшная штука. Люди несутся толпой, сметают всё на своём пути, калеча себя и других. Эх… – она махнула рукой.

Помолчала и заговорила спокойнее.

– Вот всегда вы так, молодежь.

– Как, мама?

– Обращаетесь к Богу лишь тогда, когда вас сильно припечёт. В остальное время считаете, что всё подчинено человеческой воле.

– Но ведь так нас воспитывают, – пожала плечами Валя.

– Неправильно это, – сказала Маняша. – Без веры человек пустой, как барабан. Шума много, а душа места себе не находит.

– Я не хочу об этом спорить, мама, – сказала Валя. – Я упоминала Бога не с религиозной целью, а просто… присказка такая, что ли.

– Может быть, тебе стоит сходить храм? Поставить свечу за то, чтобы у нашей Лёлечки всё там… было хорошо. И Господь помог ей выжить, – предложила мать.

– Я не знаю. Подумаю, – уклончиво ответила Валя. Ей, комсомолке, было странно и непривычно слышать такое. В их семье, пока был жив отец, на христианские темы не говорили совершенно. Во всём доме – ни одной иконы (так думала Валя), а в красном углу – не иконостас, как в царские времена, а пустота. Зияющая скучная пустота. Заметив взгляд Вали, мать поднялась из-за стола. Вышла в свою комнату и вернулась оттуда с маленьким образом Богородицы, молотком и гвоздиком. Деловито вбила его в угол и повесила икону. Встала напротив, перекрестилась и поклонилась святому лику.

– Здесь теперь будет висеть, – сказала мать. Валя не стала спорить.

Они стали пить чай. И обеим женщинам казалось, что где-то вдалеке слышится грохот разрывов, и ветер с севера доносит запах гари. Там был разрушенный почти до основания Сталинград.

***

Рано утром 23 августа Лёля, замерев, смотрела, как на западе, на синем-синем небе начало расти черное облако. Оно медленно и неумолимо приближалось. Сначала девушка подумала, что это идёт грозовой фронт или даже пыльная буря. О таком явлении природы она читала в учебнике по географии. Правда, там было написано, что случаются они в Африке и на Ближнем Востоке, в СССР – большая редкость. Но мало ли?

Но туча росла, и теперь уже стал слышен исходящий от неё мощный низкий гул. Стало понятно: это не по воле природы происходит, а по воле людей. Тех самых, что пришли топтать и жечь нашу советскую землю. Это действительно фронт, только не грозовой, а грозный: то приближаются сотни, может даже тысячи самолетов. И пока ещё было не различить отдельные силуэты, стало понятно: их невероятно много, иначе не выглядели бы сплошной черной массой. Лёля никогда прежде не видела такого количества летающей военной техники. Потому смотрела, как завороженная.

За те несколько месяцев, что она провела в армии, Лёля наблюдала, как уходят на восток длинные, тянущиеся до самого горизонта колонны танков, машин и пехоты. Пролетали над головой самолеты с красными звездами на фюзеляже. Обратно редко кто возвращался. Обычно тянулись медленно обозы с ранеными, трактора тащили обратно изуродованные танки и пушки – всё то, что было перемолото жерновами сражений.

Но чтобы фашисты приближались, да еще в таком невероятном количестве… Девушке стало страшно. По спине пробежал холодок, пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Она вцепилась в края гимнастерки и так стояла, наблюдая, как черное облако становится всё ближе. Что было делать? Бежать, прятаться? Надо бы, вон в ту хотя бы щель забиться, укрыть голову руками и ждать, пока закончится налёт. А в том, что он произойдет в самое ближайшее время, сомнений не осталось: армада двигалась на Сталинград.

В это мгновение откуда-то со стороны зенитчиков раздался громкий мужской крик:

– Трееевоооогаааа!

Глава 72

На следующий день я вышел на утреннее построение. Решил, что хватит валяться. В палатке слишком скучно, а голова пусть и побаливает немного, это не смертельно. Мне хотелось поскорее вернуться к работе. В какой-то момент вспомнил, что три дня, которые отводил себе раньше на пребывание здесь, чтобы потом свалить и вернуться домой, давно прошли, а я даже не заметил. Даже стало легче на душе, что не совершил этого поступка. Теперь он показался мне чем-то сродни предательству. Как если бы там, жарким летним днём 1942 года, я бросил Петро вместе с лошадьми и удрал на восток в надежде, что не поймают и не расстреляют за дезертирство.

Лёжа в палатке накануне, я много думал о том, как сильно хочу вернуться. Туда, к своим боевым товарищам. Не знаю, откуда в моей голове взялось это словосочетание. Прежде все тамошние военные казались мне кем-то вроде виртуальных персонажей из компьютерной игры. Вроде бы настоящие, но в то же время словно нарисованные трехмерные модели с невероятной степенью реалистичности. Однако теперь я ощущал их совершенно иначе. То были реальные, живые люди, и не обычные, а настоящие герои. Себя в расчет не брал, только тех, кто там остался.

Как они? Удалось ли отразить новую атаку на хутор? А Т-3, который я собирался захватить? Неужели уцелел, фашистская гадина? Вопросов было много, а ответов ни одного. Равно как и возможностей оказаться снова в прошлом. Все предыдущие разы это случалось спонтанно, после какого-нибудь происшествия. Ну, и что мне теперь делать? Стукнуться с разбегу головой о цистерну с водой? А вдруг не сработает? Зато поисковики окончательно решат, что я рехнулся, и отправят меня домой с позором.

Вздохнув, решил глупостей не делать. Пусть всё идёт своим чередом.

На следующее утро пришёл на построение. Герман Сергеевич посмотрел на меня вопросительно.

– Готов к выполнению задания! – четко произнёс я. Ребята в строю глянули в мою сторону.

– Принял, – коротко ответил командир.

Через двадцать минут мы ехали, и я ожидал, что снова увижу старое место, но машина повезла к новому. Туда, где я костёр развёл на дне старого окопа. Здесь работы уже продвинулись достаточно далеко, и была наполовину освобождена из-под грунта старая траншея. Я с усердием принялся за работу. Ничего больше не спрашивал, а только трудился, осторожно выгребая землю. Мне очень хотелось найти хотя бы кого-нибудь, и мои старания к обеду увенчались неожиданным успехом.

Я сделал движение сапёрной лопаткой, и она уперлась во что-то. Убрал её, начал осторожно разгребать руками и замер в изумлении. На меня из-под земли смотрели пустые глазницы черепа. Стало очень страшно, и я даже подался назад и шлепнулся на пятую точку, замерев.

– Что, испугался? – послышался голос сверху. Это был Денис. Он аккуратно спустился ко мне и встал рядом.

– Немного, – признался я.

– Молодец, – похвалил коллега. – теперь давай, ищи остальное. Обращай особое внимание на любые мелочи. Ложка, ручка, портсигар, да что угодно. Если найдешь награду, орден или медаль, так вообще будет большая удача.

Денис ушёл, а я с колотящимся сердцем принялся копать дальше. Постепенно раскрылись другие части человеческого скелета. Стало понятно, что боец принял смерть здесь, на этом самом месте. несколько реберных костей были рассечены пополам. «Страшная рана», – подумал я, ощущая, как по коже в такую сильную жару пробежал мороз. Осторожно сдвинул скелет, копнул чуть глубже в стенку окопа и нашёл причину гибели – зазубренный осколок. Довольно крупный, в половину моей ладони. Он был ржавым, но я не сомневался, что если сделать детальный анализ, на нем обнаружатся частички крови погибшего.

Положил осколок в сторону и стал искать дальше. Вскоре моими находками стали кожаный поясной ремень с металлической пряжкой и плечевой лямкой. Состоящий из двух секций подсумок. Брезентовая сумка для гранат. Ботинки с обмотками. Всё это, сильно истлевшее, лежало рядом с телом. А вот смену белья, портянки я обнаружил неподалеку в вещевом мешке. Мне показалось странным, что там не было скатки. Видимо, боец оставил свернутую шинель в другом месте, а может и бросил, чтобы в такую жару с собой не таскать. Там же, рядом с портянками, я выкопал помятые котелок, ложку и кружку.

«Наверное, после того, как боец погиб, рядом раздался сильный взрыв, и его самого вместе с вещами забросало землей», – подумал я. Но где же оружие воина? Стал копать дальше, и снова удача! Ржавая трёхлинейка с погнутым стволом лежала на самом дне окопа, метрах в полутора. Видимо, её отбросило взрывом. Всё, что я нашел, положил на бруствер, на специально расстеленный брезент. Мои находки, как ни странно, оказались за сегодня самыми крупными.

Вечером, на подведении итогов дня, Герман Сергеевич меня поблагодарил. Сказал, что теперь специалисты изучат артефакты и, возможно, по ним удастся определить, кому они принадлежали. «В любом случае, – добавил Крапов, – ты, Константин, поднял из небытия ещё одного героя. Достойный поступок». Я стоял, опустив глаза. Было приятно, но постарался не возгордиться. Здесь такое не уважают. Зато Оля посмотрела на меня и улыбнулась впервые за долгое время. «Вот она, настоящая награда за мой труд», – подумал я.

Мне очень хотелось на следующий день вернуться на коп. Но погода распорядилась иначе. К ночи задул сильный ветер, к полуночи он превратился почти в ураган, и нам пришлось срочно укреплять опоры палаток, чтобы её не снесло. Да и остальные вещи убирать и прижимать чем-то тяжелым. Пока возились, начал накрапывать дождь, а когда ветер наконец угомонился, хлынул тропический ливень.

Мокрые, смертельно уставшие, мы забрались в палатку и стали затапливать маленькую походную печь. Постепенно дрова в ней, из тех что не успели сильно намокнуть, разгорелись, и мы сумели согреться. Так и сидели, пока снаружи, яростно трепля стенки палатки, бушевала непогода. Дождь лил, как из ведра, не отпуская ни на минуту. Мы легли спать, не дождавшись, пока он утихомирится.

Утром, когда выбрались наружу, поняли: коп придётся отложить. Вокруг степь превратилась в непролазное болото. Верхний слой почвы впитал огромное количество воды, и надо ждать, пока она высохнет и уйдет глубже, иначе ни одна машина с места не стронется. Вернулись в палатку и стали ждать, пока снова выйдет солнце и поможет нам вернуться к работе.

Глава 73

Сразу всё пришло в движение. Забегали бойцы вокруг зенитных орудий, защелкали и загремели механизмы, зазвучали команды. Девушки в санроте стали одна за другой выскакивать из палаток и, спешно натягивая гимнастерки и сапоги с пилотками, спрашивать друг у друга: «Что такое?!», «Что случилось?!». Лёля молча указала на черное облако. Все разом остановились и, лихорадочно пытаясь застегнуть пуговицы и ремни, намотать портянки, стали пристально смотреть на запад.

– Мамочки, – раздался чей-то тихий вскрик.

– Господи, как же их много! – прозвучал другой голос.

– А ну, живо заняли свои места согласно боевому расписанию! Нечего тут эмоции разводить! – вдруг прозвучал рядом зычный и резкий голос Антонины Ковальчук. Этой невысокого роста, но плотной женщине было всего лет под тридцать, но для юных санинструкторов она казалась чуть ли не бабушкой.

Антонина в звании старшего лейтенанта медицинской службы командовала их ротой. Имела стальной характер, каменную волю и железный авторитет. Потому, услышав её приказ, девчонки брызнули в разные стороны.

Комроты посмотрела хмуро на приближающееся черное облако. Теперь уже были отчетливо заметны пока еще крошечные, но с каждой секундой становящиеся все больше фюзеляжи фашистских самолетов. Антонина стиснула зубы так, что скулы побелели. Ей было за что ненавидеть пресловутых «асов Геринга». И представься ей такая возможность, она бы лично каждому из них располосовала физиономию скальпелем, а потом ушла, не став оказывать медицинскую помощь, поскольку за людей не считала. Окажись рядом пёс с перебитой лапой, ему бросилась бы помогать, а не этим…

***

Для Антонины война началась 22 июня 1941 года в Минске, когда отдельный медсанбат, в котором она тогда служила, был поднят по тревоге и переброшен в срочном порядке в западную часть города: поступил приказ расположиться за оборонительной линией, которую срочно стали возводить стоявшие в городе части.

Больше всего в этот день, когда первые немецкие самолеты налетели на мирный город и стали его нещадно рвать бомбами на куски, притом швыряя их куда попало, а не только целясь в военные и промышленные объекты, Антонина испугалась не за себя. За свою престарелую мать и маленьких дочек – семилетних близняшек Лизу и Клаву, которые остались с бабушкой в квартире.

Когда началась первая внезапная бомбежка, она спешно отвела их в подвал и велела пережидать там всякий раз, когда снова будут прилетать вражеские самолеты. Правда, верить в повторение этого не хотелось совершенно. Ведь Антонина верила искренне, что служит в самой мощной армии не Европы даже – целого мира: в непобедимой РККА, которая «всех сильней».

Бомбежка Минска показалась Антонине каким-то глупым недоразумением. Точно так же она восприняла два года назад весть о том, что ее муж, майор погранвойск, «пал смертью храбрых, отважно защищая рубежи нашей советской Родины». Случилось это так внезапно, что первое время девушка даже понять ничего не могла: как же так?

Вот он, одетый в тщательно выглаженное, новенькое обмундирование, с двумя шпалами на каждой петлице, ее любимый и красивый Миша, отправляется к новому месту службы – принять под командование пограничную заставу на границе с Польшей неподалеку от города Бреста. И говорит жене, тёще и дочкам, что вызовет их, как обустроится на новом месте. Рассказывал, что там очень красиво, а летом можно купаться на песчаных пляжах, ходить в лес по грибы и ягоды. Ещё там очень вкусный мёд привозят на ярмарку, а парное молочко из-под коровки такое, что дети растут от него не по дням, а по часам.

А вот его тело, закрытое в гробу и покрытое алым флагом, несут хоронить. Гремит прощальный залп трёхлинеек, и всё. Нет больше на свете её Миши. Три дня назад он поехал проверять, как несёт службу дальний дозор, и нарвался вместе с двумя солдатами на немецких диверсантов. Те под покровом ночи пересекали вброд небольшую речку. Пограничники заметили их, приказали вернуться, но фашисты открыли огонь. Шальная пуля угодила майору Ковальчуку прямо в сердце.

В такое разве поверишь? Но Антонине пришлось. По ночам она плакала в подушку и кусала губы, чтобы сдержать рыдания. Смирилась. Девочек надо растить, а муж… добрая ему память, любимому.

Только теперь беда приключилась куда большая, чем та с мужем. Антонина, пробираясь по Минску, видела последствия бомбежки. Огромные пылающие куски зданий, валяющиеся посреди улицы. Переломанные стволы деревьев. Разбитые в щепки фонарные столбы, опутанные проводами. Дымящиеся воронки на проезжей части, еще пахнущие тротилом. Пылающие машины, словно разорванные. Но хуже всего было видеть погибших людей. Они были разные. Лежащие аккуратно на земле и накрытые драным тряпьем – тем, что когда-то было чистым, выглаженным и аккуратно сложенным по платяным шкафам и комодам. Валяющиеся, словно переломанные куклы, на обломках кирпича, дерева и бетона. И всюду – кровь. Много, очень много. Многое Антонина увидела такого, о чем после не могла забыть: так сильно впечаталось это в память.

Антонина спешила в свой медсанбат, и только там, узнав подробности случившейся катастрофы, поняла: никакая это не вражеская провокация, о которых столько говорили раньше. Самая настоящая война. Громадная, кровавая и жестокая. В тот же день их посадили на «полуторки» и вывезли на запад, поближе к позициям стоявшей у города части.

Следующие три дня прошли в ожидании приближающейся схватки с врагом. Слухи ходили один страшнее другого: что на западе наших разбили в клочья. Что никакой обороны там больше нет, а все армии, стоявшие на границе, уничтожены полностью. Немалых сил стоило Антонине и другим девушкам, чтобы не поддаться общей панике, которая черной птицей буквально витала в воздухе.

Глава 74

Сидеть без дела в палатке, когда вокруг – жидкое месиво, а внутри ни одного развлечения из доступных человеку XXI века. То есть интернета нет совсем, поскольку сигнал сюда вообще не дотягивается, а про телевидение можно вообще забыть: откуда тут телевизору взяться? Оставалось лишь одно – слушать радио, благо хотя бы одна из FM-радиостанций «добивала» в степь сигналом. Я давно заметил: радийщики любят в эфире порассуждать о том, какие они массовые и всюду доступные. На самом деле, стоит отъехать от той же Астрахани за полсотни километров, многие станции сразу пропадают, а если забраться подальше в степь, то и вовсе есть шанс услышать только белый шум.

Вот и теперь почти ничего нельзя было понять из сплошного шума и треска. Иногда прорывался какой-нибудь голос или мелодия, но всего на несколько секунд.

– У меня ощущение, что мы в 1942 году оказались, – сказал я, оставив попытки поймать на смартфоне хоть одну волну. Наушники в виде антенны не помогали. У тех, кто прихватил приемники с собой, та же история.

Денис, слесарь-сантехник из Самары, был вынужден со мной согласиться. Как человек технического склада ума, он пробовал соорудить нечто вроде антенны. Нашёл длинный медный провод, снял изоляцию, и пару часов мастерил замысловатую конструкцию. Хотел её снаружи прикрепить, но там ещё шёл дождь, дул сильный ветер. Пришлось придумывать, как прикрутить сооружение внутри. Когда всё было готово, Денис уселся возле приёмника и начал крутить ручку настройки.

Сначала были хрипы, шум, треск, а потом вдруг радио заговорило, и все в палатке сначала заулыбались, а потом расхохотались, поскольку единственная волна, которую поймал сантехник, оказалась… на казахском языке. Мы повернулись к Тимуру, водителю из «Астрводоканала», поскольку он единственный среди нас был казах. Он, поймав наши взгляды, помотал отрицательно головой.

– Э, нет, на меня не рассчитывайте. Я казахский не знаю. Ну, только на бытовом уровне немного, и всё.

– Почему? – удивился Сергей, оператор из «Астраханьгазпрома». – Я думал, этому в школе учат.

– Ну да, я камызякский, – ответил Тимур. – Учился в Семибугоринской средней школе. И у нас там даже был факультатив по казахскому языку. Только учительница, который его вела, быстро ушла в декрет и больше не вернулась. Многодетной мамой стала, домохозяйкой. А новая так и не приехала, хотя мы ждали.

– Так чего же ты дома не научился? – спросил коллега Сергея Дима.

– У кого? Я же говорю: разговорный понимаю, да и то немного, а дедушки и бабушки меня особо не учили, некогда им было, работали все, – пояснил Тимур. – И вообще, чего вы пристали ко мне? Думаете, каждый казах язык предков знает? Ошибаетесь. У меня среди друзей и родни только один и умеет говорить и даже писать. На таможне в Астрахани работает, тёзка мой. Ну, почти. Я Тимур, его назвали – Теймур. Так он специально учился, уроки казахского посещал и даже с репетитором занимался. Самому интересно было. А большинство местных практически все по-русски говорят.

– Что ж это вы так? – спросил Денис. – Родной язык надо знать.

– У меня русский родной, – улыбнулся Тимур. – Ну, а казахский… – он пожал плечами.

– Ну скажи хотя бы, что там про погоду говорят? Когда просветление на небе случится? – перевёл я разговор на другую тему. В самом деле, чего пристали к парню? У меня тоже много знакомых и казахов, и татар, – так молодёжь на тех языках и не говорит совсем, не знает.

– Ладно, послушаю, – Тимур снова улыбнулся. Подошёл к приемнику, стал внимать. Несколько раз кивнул головой, а потом неожиданно громко рассмеялся.

– Ну, что там? Что говорят? – кинулись мы к нему, ожидая услышать интересное.

– Отличные новости, ребята! – воскликнул Тимур с улыбкой. – В Астане плюс тридцать три, в Караганде плюс тридцать четыре и переменная облачность, в Алматы плюс тридцать и дождь. Дальше продолжать? – и опять давай хохотать.

Мы его поддержали. Как сразу-то не подумали! Станция-то ведь казахстанская, так чего им о наших областях говорить? Но я не унимался:

– Погодите! Тимур, а что про Атырау говорят? Ну, это же близко к нам.

– Да, верно, – сказал водитель, и все замолчали. – Да, точно. Переменная облачность сегодня, завтра… Ура! Ясно!

– Ну вот! – радостно загалдели все. – Значит, будем работать!

– Это если подсохнуть успеет, – критически заметил Денис.

На него замахали руками. Мол, не порть настроение.

Тем же вечером мы решили устроить небольшой званый ужин. Пригласили к себе девушек из их половины (точнее, трети, поскольку их намного меньше, чем мужчин), накрыли стол. Тимур даже в таких стеснённых условиях смог баурсаки напечь посредством сковородки, масла, муки и нашей «буржуйки». Получились они невероятно вкусные, масло из них буквально сочилось. И хотя обычный хлеб, даже без начинки, но с тушёнкой и гречневой кашей из банок вышло объедение.

Пока мы ужинали, я тайком рассматривал Ольгу. Она была в отличном настроении. Много улыбалась и шутила, и даже поймал на себе парочку её взглядов, отчего на душе стало легко и радостно. Мне показалось, что лёд непонимания между нами окончательно растаял. Захотелось даже совершить какой-нибудь отчаянный поступок, чтобы девушка поверила в мои силы и больше не сомневалась. Но этот порыв я в себе подавил. Хватит уже геройствовать. Прошлый раз едва не погиб на копе.

Через некоторое время девчата стали собираться, а Ольга решила выйти наружу и посмотреть, как там погода. Увидев это, я поспешил следом за ней. Выскочил и встал рядом. Ветер почти стих, дождь ещё немного накрапывал. Я смотрел на девушку, пока она, подняв голову к небу и закрыв глаза, глубоко и размеренно дышала.

– Как пахнет степью и дождём, – проговорила она.

Мне очень захотелось обнять её, притянуть к себе посильнее и поцеловать. Я с трудом сдерживал это желание и смотрел, как капельки воды оседают на её коже. В какой-то момент из-за туч выглянула луна, и дождинки будто стали светиться. Ольга открыла глаза и посмотрела на меня. Потом опустила взгляд на мои губы, и там он задержался буквально на пару секунд, но мне стало понятно её тайное желание.

– Хороший был вечер, – тихо сказала девушка.

– Да, очень, – ответил я, скрестив пальцы рук за спиной, чтобы ненароком не полезть к Ольге.

– Спокойной ночи, Костя.

– Спокойной ночи.

Ольга вернулась в палатку, а я некоторое время стоял, как прежде она, и глубоко дышат. Нужно было подглодать, прежде чем возвращаться, пока сердце перестанет бешено стучать.

Глава 75

25 июня грохот сражений докатился до западной окраине Минска – к городу вышли первые немецкие части. Они попытались с ходу ворваться в столицу советской Белоруссии, но натолкнулись на оборону. Слабую, во многом дезорганизованную, но исполненную желания выстоять. Последующие три дня были для медицинских работников самыми тяжкими: раненые поступали сплошным потоком, и персонал госпиталей выбивался из сил, пытаясь им помочь.

Но лекарства кончились на вторые сутки, оставались только бинты, да и те приходилось делать из нательных рубашек и простыней, разрывая их на полоски, стирая, высушивая и снова используя. Операции, даже самые болезненные, делали без наркоза, при свете лампочки, запитанной от автомобильного аккумулятора, а порой и «летучей мыши». Антонина с трудом выдерживала крики бойцов, которых пытались спасти, копошась в их и без того измученных болью телах. Но так было нужно, иначе – смерть, а кто же тогда станет Родину защищать? И медики старались из последних сил, забыв про сон и отдых.

К исходу 28 июня оказалось, что Минск полностью окружен. На какое-то время бои вдруг стихли, и Антонина упросила командира отпустить ее домой – проведать семью. Она бежала через весь город сломя голову, огибая бесконечные руины. Чудесный, светлый и красивый Минск теперь было не узнать: он являл собой горькое зрелище. Целых домов практически не осталось, и если бы девушка не помнила, куда идти, точно бы заплутала: улицы как таковые почти перестали существовать.

Выглядело теперь всё так, словно на красивый город, выстроенный заботливыми руками многих талантливых людей, некто тупой и злобный сверху набросал огромные, начиненные взрывчаткой металлические шары, которые сначала катились, ломая все на своем пути, а после рванули, оставляя громадные воронки. Потом этот кто-то поперся дальше на восток ломать, крушить и жечь.

Когда Антонина прибежала к своему дому, она его не узнала: не было больше на том месте красивого купеческого особняка, построенного в конце XIX столетия. Вместо него возвышалась полуразрушенная коробка, все нутро которой выгорело и было засыпано обугленными досками и балками. Девушка стояла и не могла понять: где же ее мама? Где дочки?

В этот момент откуда-то сбоку из-под обломков вылез старик. Весь перемазанный сажей, он держал в руках побитый эмалированный тазик. В человеке Антонина узнала Петра Григорьевича – их соседа по лестничной клетке. Увидев девушку, старик аккуратно подошел к ней и сказал:

– Прости, дочка.

– За что, Петр Григорьевич? – удивилась Антонина.

– За то, что скажу тебе, – старик помолчал, собираясь с силами, потом сказал с невыразимой болью в голосе. – Все твои погибли вчера, дочка. Налет был. Авиабомба упала прямо в центр дома. Я в это время в магазин ходил, думал хлеба прикупить, а когда вернулся…

Антонина не слышала старика. Она с широко распахнутыми и наполненными ужасом глазами смотрела на дом. Не плакала. Не кричала. Окаменела словно. Стояла не шевелясь и смотрела, как ветер кружит над руинами какую-то обгорелую бумажку.

– Ты поплачь, дочка, легче станет, – сказал сосед.

– Спасибо, Петр Григорьевич, – севшим голосом тихо сказала Антонина. – Мне в часть надо вернуться.

И она, развернувшись, и чтобы не заорать, как смертельно раненый зверь, прикусив губу до крови, которая струйкой потекла по подбородку, побежала. Так быстро, как только могла. Словно хотела оказаться как можно скорее от того жуткого места, превратившего ее любимую семью в ворох обгорелых обломков. Лишь оказавшись в километре от части, среди леса, Антонина остановилась и закричала. Так громко и страшно, что если бы услышал кто – шарахнулся в ужасе от этого нечеловеческого звука. А когда кончились силы, женщина пошла по пыльной дороге, с трудом передвигая ноги и роняя слезы.

***

То, что началось потом, напоминало кромешный ад. Если бы только Лёля не была комсомолкой и не верила в то, что там, за облаками, никакого Бога в помине нет, а раз так, то никакого поземного мира, где мучаются грешники, тоже не существует. То есть где-то очень глубоко в душе, конечно, еще оставались какие-то смутные представления о некой всемогущей силе, которая управляет этой Вселенной. Но если Бога не существует, то нет ни ада, ни рая. Почему же тогда в те страшные часы казалось, что ад все-таки существует, несмотря ни на что?!

«Значит, всё-таки что-то там есть, – думала Лёля, с ужасом глядя на небо. – Там, высоко-высоко, кто всем управляет. Ведь не может так оказаться, что мы здесь предоставлены сами себе! Тогда же эти проклятые фашисты всю планету захватят». Эти мысли о существовании силы, которая смотрит на нас сверху, были, по большому счету, переданы девушке матерью. Только Маняша старалась ото всех скрывать свою веру, – времена были такие, мягко говоря, сложные. Сначала, в Гражданскую и особенно сразу после неё, в 1930-х, эпоха богоборчества. Потом вроде как власть стала помягче к религии, но внешне этого никак не показывала.

Потому Маняша скрывала ото всех свои тайные походы в церковь. Однако на Пасху с доками красили яйца и пекли куличи, а на Рождество украдкой поздравляли особо близких людей с этим праздником. Да и другие важные даты старались не забывать: Красную горку, Вербное воскресенье, Троицу и другие. Только Вале и Лёле мать старалась преподать это всё как русские народные традиции, чтобы девочки не пострадали ненароком. Только старшая первой поняла, какова истинная подоплёка этих праздников, и с возрастом постаралась отойти от них. Лёля пошла по её стопам, но она с детства была более восприимчива и эмоциональна, и потому мысли о существовании Бога глубже проникли в её сознание.

Когда над городом закрутилась огромная, в несколько десятков километров, черная карусель из немецких бомбардировщиков – «Хейнкелей», и когда на Сталинград посыпались первые тонны взрывчатки, разрывая город на куски, Лёля в ужасе прыгнула в небольшой окоп и закрыла голову руками. Вокруг стоял страшный грохот, и девушка раскрыла пошире рот, чтобы не повредило барабанные перепонки. Сверху на неё летели куски земли, пахло горелым, и дышать было тяжело.

От города понесло жаром: взорвались и заполыхали, исторгая в небо огромные клубы черного дыма, цистерны с мазутом на берегу Волги, земля дрожала так, словно по ней били громадным молотом, и девушка, раскрыв рот – чтобы не контузило – смотрела, как подпрыгивают мелкие комочки глины прямо перед ее глазами. В какой-то момент, не выдержав страшного напряжения, Лёля вспомнила, как это делала мама тайком от всей семьи, и медленно перекрестилась, прошептав: «Господи, спаси и сохрани!»

Глава 76

Я открыл глаза, сладко потянулся и… обомлел. Ну мотает меня между временными пластами! Лёг спать в палатке поисковиков, а очнулся на дне балки. Притом, стоило посмотреть вверх, стало понятно: ночь на дворе. Рядом сидит Петро и ворошит палкой в небольшом костерке. Потянув носом, я почувствовал запах печёной картошки, и желудок мгновенно отозвался урчанием.

– О, проснулся, истребитель танков! – шутливо сказал напарник. – Я уж думал, если до утра в себя не придёшь, повезу в медсанбат.

– Что со мной случилось? – спросил я, присаживаясь рядом с Петро.

– Ну ты герой! – покачал он головой и улыбнулся. – Один на целый танк попёр! Даже двоих фрицев успел прикончить.

– И третий в меня гранату швырнул, – вспомнил я.

– Верно. Было такое, – согласился Петро. – Вот в тот момент старшина Исаев с двумя бойцами туда и подоспели. Дали немцам прикурить. Одного в плен взяли, который наружу выбрался, а двое других в танке навсегда и остались. Ты скажи лучше, чудо, зачем в одиночку на танк попёр? Орден захотел?

– Да нет, – пожал я плечами. – Подумал, что смогу.

Петро покрутил пальцем у виска.

– В иной раз головой думай, а не задом, – посоветовал он. – Где это видано, чтобы боец с одной винтовкой и «лимонкой» танк победил? Повезло тебе, что наши рядом оказались. Павел Матвеевич говорил, немец тот, который гранатами швырялся, уже шёл к тебе. То ли в плен взять хотел, то ли добить. Чёрт его знает.

Петро палкой выкатил из углей несколько картошек, собрал в кучку. Прихватил одну и стал подбрасывать на ладонях, обдувая. Потом, остудив немного, разломил пополам, посолил и жадно впился зубами в желтоватую мякоть. Я смотрел на него и ощущал, как тоже хочу попробовать. Только непонятно было, зачем он картошку вместе с кожурой ест. Её же чистить надо.

– Пока ты пялиться будешь, я всё один съем, – пошутил Петро.

Я присоединился, повторяя все действия своего напарника. Корочка хрустела на зубах вместе с крошечными прилипшими к ней угольками, а вкус был такой, что у меня рот слюной наполнился, как у голодной собаки.

– Боже, какая вкуснотища! – признался я, обжигая нёбо и губы, но старательно пережёвывая горячую мякоть вместе с кожурой. Да ещё у Петро оказались сухари, и они пришлись очень кстати. Мне всё это напомнило пикник, только довольно странный. Посреди войны. Вскоре мы оба насытились и, довольные, улеглись на расстеленные шинели. И тут мне вдруг стало стыдно. Я совершенно не спросил, как там наши.

– Бой страшный был, – сказал Петро, нахмурившись. – И всё бы кончилось совсем плохо, если бы не подкрепление. Две роты и орудие подошли к обеду. Правда, потрепали их немцы – бомбами забросали на марше, потери были. Но все-таки дошли. В тот самый момент, когда наш батальон уже… – Петро замолчал, видимо подбирая правильные слова. – В общем, были уже мысли отступить, так сильно навалился фриц. Но выстояли.

– То есть теперь у нас целых три орудия? – удивился я.

Петро махнул рукой.

– Какое там! Вот которое прибыло, то и осталось, а те другие – они всё.

– Совсем? Починить никак?

– Нет. Ты молодец, привёз запчасти, благодаря им отбивались от немецкой мотопехоты. Даже три танка подбили. Но потом разбомбили наши пушечки. Самолётами. Вот такие дела. Короче, стоим дальше. А кто артиллеристом был, из оставшихся, так те в окопы ушли. Может, завтра и нас с тобой… – Петро не договорил и тяжело вздохнул.

– А как же лошади?

Напарник только пожал плечами.

Эх, лучше бы он этого не говорил, в самом деле! Не прошло и получаса, как прискакал боец. Я сразу узнал лошадь под ним – капитана Балабанова. Привёз приказ: Петро должен отправиться на передовую, а мне надлежит в одиночку с нашим хозяйством справляться.

– Но как же так? – возмутился я. – Нас же на весь батальон двое ездовых осталось! Если Петро заберут, то как же я тут… один?

Боец мотнул головой.

– Я почём знаю? Давай, Петро, садись! Приказано как можно быстрее назад!

– Ну, не поминай хвацько. Може, незабаром побачимось, – сказал Петро. Забрался на лошадь позади прибывшего, и они вдвоем помчались в сторону передовой. Я, бросив взгляд на догорающий костёр, вдруг понял, что напарник в спешке забыл свой вещмешок, и его шинель тоже осталась лежать. Хотел было крикнуть, чтобы он вернулся, но было слишком поздно. Пришлось сложить это всё аккуратно в надежде, что Петро обязательно вернётся.

Без него стало тоскливо. И даже страшно. Всё-таки вдвоём как-то веселее, да и прикрыть кто-то может. «Что он там себе надумал, этот Балабанов? – нервно думал я, осматривая своё лошадиное хозяйство. – Один боец, что он может? Если бы десять человек, тогда другое дело. А лучше взвод. Одного-то зачем было забирать? Чушь какая-то!» Мне хотелось серьёзно поговорить с командиром, но я понимал – это невозможно. И, вероятно, дела там совсем туго, если даже ездовых стали отправлять в окопы.

Полночи я возился с табуном. Кормил и поил, таская воду из небольшого ильменя. Хотя тут, в сталинградской степи, они, может, и не так называются? Это у нас, в Астраханской области, не речки, а протоки или ерики, да вместо озёр – ильмени. Тут, может, всё иначе. Спросить-то не у кого. Пока возился, подсчитал количество лошадей и понял, что их стало намного меньше. Куда подевались? Надо было Петро спросить.

Но потом ветер поменял направление, и до меня докатился тошнотворный запах. Я прошёл метров триста и всё понял: там лежали вповалку несколько животных, а рядом виднелось несколько воронок от авиабомб. Вот, значит, о чем напарник не успел мне рассказать. Пока я был без сознания, немцы налетели. Вернувшись к табуну, пересчитал оставшихся. Теперь их шесть, а седьмое животное у Балабанова. Как оно там выживает, непонятно? Ад же кромешный.

Выходит, прав был капитан. В одиночку со всем справлюсь, к тому же и орудие теперь только одно. Я уселся на шинель. Стало тоскливо. Захотелось оказаться в лагере поисковиков и вернуться к работе, а не быть тут, в полном неведении. Вздохнул, почистил винтовку. Проверил боеприпасы. Петро оставил мне несколько гранат. «В случае чего смогу отбиться», – подумал я, но махнул рукой. Какое там! Геройствовать больше не стану. Мне до сих пор слишком везло, а в какой-то момент удача и отвернуться может. Интересно, а что случится со мной там, в настоящем, если я тут погибну? Наверное, поутру найдут бойцы моё холодное тело, и вскрытие покажет, что Константин помер во сне от остановки сердца. Удивятся: ведь такой молодой, а потом… Родителей жалко.

Я посмотрел на небо. Оно начало светлеть. Значит, скоро рассвет, и немцы снова попрут в атаку.

Глава 77

Зенитчицы одними из первых вступили в схватку. Их орудия непрерывно били по масштабной карусели, которую защищали от советских истребителей и ПВО «асы Геринга». Только силы были явно не равны: самолетов с красными звездами на крыльях и фюзеляже летало слишком мало, а потом их и оттеснили за Волгу. Лишь изредка теперь в сталинградском небе вспыхивали яростные схватки наших самолетов с немецкими, а ко второй половине дня фашисты полностью захватили господство, и больше никто не мог помешать им творить чёрные дела.

Пока санрота, в которой служила Лёля, пыталась уцелеть во время яростной бомбардировки, основная часть зенитного полка из сил выбивалась, чтобы хоть как-то ослабить налет фашистов. Пушки били без перерыва, громыхая и лишая слуха девушек из орудийной обслуги. Чтобы расслышать друг друга, им приходилось кричать, надрывая голосовые связки. Так, что через час уже почти никто не мог говорить: изъяснялись жестами.

Хотя и говорить-то было, по большому счету, уже нечего: каждая знала свое место, и в эти часы каждый орудийный расчет превратился в единый слаженный механизм, в котором все знали, что нужно делать. И не было таких, кто бы удрал и спрятался в какую-нибудь щель. А было из-за чего.

В какой-то момент на расположение зенитного полка немцы бросили несколько эскадрилий своих истребителей. Решили, что этого будет достаточно: бомбардировщики нужны в городе, который уже полыхал от края до края. И это была ошибка немецких тактиков: зенитчицы встретили «Мессеры» яростным огнем.

Фашистские самолеты с трудом прорывались через плотный огонь: небо над полком оказалось буквально нашпиговано свинцом так, что спустя несколько попыток немцам удалось лишь ранить нескольких девушек – сброшенная бомба рванула неподалеку от одного из орудий, зенитчиц посекло осколками.

Двух сразу отправили в санроту, еще трое остались в строю после перевязки. Умолкнувшее было орудие снова стало громыхать, выплевывая в небо снаряд за снарядом. Вокруг батарей уже громоздились целые кучи стреляных гильз, воняло сгоревшим порохом, сгоревшей краской и перегретым машинным маслом.

Лёля хоть и была санинструктором и служила в санроте, но что она видела за эти несколько недель? Порезы да царапины. Несколько раз гипс помогала накладывать и раны зашивать. Капельницы ставила, уколы делала. Меняла повязки. Но разве это можно было назвать серьезной медициной? Так, забавы. Был ещё тот случай с раненым пехотным майором, но это исключение, – так прежде казалось.

Об этом Лёле сказала Антонина однажды: «Ты, девочка, – заметила она, грустно глядя куда-то вдаль, – не видела еще настоящей крови». «А как же те раны, которые я перевязывала?», – удивилась девушка. «По сравнению с тем, что нам предстоит, поверь, – это все мелкие царапины», – заключила женщина, и в ее голосе Лёля услышала такую печаль, что ей даже стало не по себе.

Трагичные предсказания Антонины сбылись, когда в расположение санроты поступили первые раненые зенитчицы. Потом принесли еще несколько человек из стоявшего неподалеку от их расположения полка добровольцев: на их окопы упало несколько немецких бомб.

Последние фашистские самолеты еще гудели в черном небе над Сталинградом, которое закрыло солнце густой непроницаемой пеленой, а врачам и санинструкторам уже пришлось увидеть – большинству впервые в жизни – жуткие последствия бомбардировки.

Лёля увидела, как срочно в операционную палатку понесли девушку-зенитчицу. Ее рука бессильно свешивалась с носилок, а голова покачивалась при каждом шаге несших ее бойцов. На гимнастерке расплывалась большие бурые пятна, и лицо было мертвенно бледным.

«Господи, как страшно-то», – подумала Лёля, глядя на несчастную девушку, которую спешно унесли в операционную. У выхода осталась другая, которая ее сопровождала. Она стояла, бессильно опустив руки. Лицо зенитчицы было грязным, с белыми дорожками слез – плакала, пока несли подругу.

Лёля подошла к ней, осторожно взяла за рукав и спросила:

– Как же это с ней так, а?

Боец подняла голову. Влажные следы на ее запыленном сером лице уже постепенно высыхали. Она прошептала обветренными потрескавшимися губами:

– Это Лида, подруга моя. Вместе доброволками пошли. Вот, – зенитчица кивнула в сторону палатки, – последыш фашистский, гад. Мы уже и стрелять прекратили: думали, что все, бой окончен. А он вдруг как вынырнет из-за дыма, и на нас. Пока наводили – дал очередь наугад и снова спрятался за облаками, трус проклятый. Когда головы опустили, смотрим – Лида лежит на земле, вся в крови. Две пули в нее…

Не выдержав, девушка закрыла лицо руками и безмолвно зарыдала. Только тело её тряслось, будто в лихорадке. Лёля подошла к ней, обняла и прижала голову к своему плечу:

– Держись. Мы им отомстим. Обязательно. Каждого к стенке поставим.

Потом Лёля отстегнула от пояса фляжку, протянула зенитчице:

– На, попей водички. Все полегче будет.

Выплакавшись, девушка протянула руки и взяла фляжку. Лёля обратила внимание на ее пальцы. Они не были похожи на женские: грубые, с заскорузлой грязной кожей и черными ногтями, в пятнах крови. «Бедолага, как же ей там досталось», – жалостливо подумала санинструктор. Потом посмотрела на свои руки. Ничем не лучше. С каждым днем всё, что происходило здесь, на фронте, отдаляло девушек от их мирной красоты. Какие уж тут ногти! Вдоволь выспаться – вот о чем они теперь мечтали. И сделать это хотелось в тишине, а не под грохот рвущихся снарядов и бомб, стрельбу пушек и вой самолетов.

Глава 78

Ночь прошла очень тревожно. Лёле постоянно мерещился в черном небе нарастающий гул немецких самолетов. Она не могла себе найти места, все пыталась лечь поудобнее, да не получалось. То из девушек кто-то вскрикнет во сне, то другая прошепчет «Мамочка!», то снаружи палатки кто-то натужно закашляет, видимо, поперхнувшись горьким дымом от самокрутки, наполненной ядреной махоркой, недаром получившей среди пехоты прозвище «вырви глаз». Потому как попадет дымок от нее в глаза, и щиплет так сильно, что хочется окунуть лицо в ледяную воду и там проморгаться как следует.

Большинство девушек, которые прибыли на фронт вместе с Лёлей и были ей знакомы еще по курсам, которые они проходили в Астрахани, к этому времени уже пристрастились к курению. Правда, стеснялись делать это прилюдно, и потому обычно убегали куда-нибудь подальше, в сторонку, и дымили там, натужно порой кашляя с непривычки. Лёля несколько раз ходила с ними. Так, из любопытства и за компанию. Ей даже предложили как-то папиросой затянуться. Лёля попробовала. Осторожно набрала в рот дыма, но когда попыталась его вдохнуть, дыхание спёрло, она раскашлялась, да так сильно, что слезы брызнули из глаз. Вернув папиросу, она сказала: «Ну уж нет, я к такой гадости не привыкла». Девчонки, дымя, словно паровозы, только рассмеялись. «Ничего, – сказали они, – пройдет еще месяц другой, побываешь под огнем, захочешь курить».

Говорили они так, словно сами уже были опытными вояками и не раз вытаскивали раненых из-под вражеского огня. На самом деле опытная и повидавшая кровь и страдания среди них была Антонина, но она предпочитала курить в одиночестве, о чем-то грустно думая. Всех, кто желал составить ей компанию, она мягко, но настойчиво отправляла куда-нибудь. А мужчин, желавших «подымить с милой докторшей», посылала подальше простыми русскими словами. Сделав так раза три, она напрочь избавилась от потенциальных ухажеров.

Под утро снова прозвучал сигнал тревоги. Девушки, спешно поправляя одежду (никто в эту ночь раздеваться не решился, ожидая худшего), бросились по своим местам. В основном, попрятались по щелям, вырытым ими же неподалеку от палаток. Была надежда, что фашисты, увидев большие кресты на стенках палаток, не станут бомбить.

Правда, Антонина говорила о зверствах немцев, которым было все равно, кто под ними: хоть гражданский эшелон с женщинами и детьми, хоть военный с пушками да танками. «Все равно расстреливать и бомбами забрасывать станут», – говорила она, и желваки на ее тонком лице ходили ходуном.

Но девчонки были молодые, в основном по 18-19 лет, и мало кто из них верил, что это действительно случится. По крайней мере, они просто надеялись, что красные кресты каким-то чудесным образом им помогут спастись. И вот сидели они теперь, вдыхая горький запах полыни и ощущая глиняную пыль на губах, и со страхом смотрели на запад.

На этот раз немцы нанесли главный удар по передовым позициям советских войск, удерживающих оборону к западу от Сталинграда. Натиск был жесточайший. Фашисты упорно бросали в бой живую силу и технику, пытались танковыми ударами проломить советские позиции, обойти с флангов и разломать оборону на куски, чтобы потом перемолоть по одной оказавшиеся у них в тылу части.

Так они делали уже не первый раз. И много, очень много полков, дивизий и советских армий, оказавшись разъединенными, разбитыми на фрагменты, словно глиняные кувшины, потом уже не имели сил собраться и рассыпались еще дальше, на мелкие группы, которые либо сдавались в плен без сил, либо рвались на восток, к своим.

В этот день пришлось санинструкторам тяжко. Хоть и не находились зенитчицы на передовой, но все шло к тому. На их позиции все чаще налетали немецкие самолеты. Правда, пока не было бомбардировщиков, иначе бы девчонок с их пушками, несмотря на героизм, снесло огненной волной в течение нескольких минут. Разве может выстоять даже целый зенитный полк против нескольких десятков озверевших бомбовозов?

Девушки бились отчаянно. Обдирая нежные руки о жестокий металл, стирая кожу в кровь, бешено крутя механизмы наводки, поднося снаряды, перезаряжая и обжигаясь о горячие гильзы, задыхаясь от пороховой гари и стоявшего на позициях густого облака пыли, они метались возле своих пушек, старательно сшибая со сталинградского неба один вражеский самолет за другим.

Зенитчицы поначалу безумно радовались, когда очередной фашистский лётчик, роняя ошметки своего самолета и испуская вонючий черный дым, валился с высоты вниз, чтобы врезаться в землю со страшным грохотом где-нибудь в степи, разметав на десятки метров вокруг свои внутренности. Девчонки, видя это, прыгали и кричали «Ура!», но это было вчера и сегодня утром, а потом…

Потом они просто устали считать сбитые самолеты. Те по-прежнему грохались с неба или, вывалившись из общего строя, спешно убирались на запад, к своим, желая только одного: дотянуть до спасительного аэродрома. Потому что рухнуть где-нибудь посреди необъятных просторов – это тоже верная погибель. Пока доберешься до своих, могут и местные жители на вилы поднять, и волки слопать, да и голод и жажда убить способны не хуже.

Поток раненых начался в тот момент, когда улетела первая волна немецких самолетов, пытавшихся сравнять с землей передовые позиции советских частей. В тот момент Лёля поняла, что ее мир уже никогда не будет прежним. Буквально за несколько часов она увидела столько страданий и боли, сколько обычный человек за всю жизнь увидеть не сможет.

Стальной и огненный молох перемалывал людей так, словно не собирался никого оставлять живым на этой планете. Но Лёля, которая первые пару часов пребывала в шоке, потом взяла себя в руки. Она поняла: если расклеится, распустит нюни, то ей придется попросить у кого-нибудь пистолет или винтовку, пойти вон в ту пыльную щель и прекратить свое глупое существование. Осмысленным же оно может быть, лишь когда она, боец Красной Армии, станет продолжать свое дело.

И потом, если не она, простая русская девчонка Лёля, то кто станет помогать этим несчастным, израненным бойцам и командирам? Кто будет их спасать? Остальные девчонки, у которых тоже глаза от ужасов на мокром месте? И кто, в конце концов, отомстит за погибшего отца? Никто. «Только я. Сама. Никто, кроме меня», – стиснув зубы, сказала Лёля. Смахнула слезы с глаз и принялась делать свою работу.

С непривычки на коже натерлись мозоли, ноги и спина жутко ломило от тяжестей: порой бойцы попадались такие здоровенные, что хрупким санинструкторам их приходилось тащить вшестером, иначе и не поднять было. А еще ведь те иногда не просто лежали неподвижно, а метались в бреду, кричали, шли в атаку, звали кого-то или отчаянно матерились.

Лёля даже не знала, что такие заковыристые слова в русском языке существуют. Мат был для нее, выросшей в рабочем районе, был делом привычным. Но тут, на войне, он превратился в махровый концентрат, который звучал буквально отовсюду.

Глава 79

К вечеру, когда напряжение боя стихло и вокруг воцарилась зыбкая тишина, прерываемая то пулеметной очередью, то шипением осветительной ракеты в небе, а то одиночным разрывом снаряда, Лёля наконец добралась до своей палатки. У нее хватило сил лишь на то, чтобы проглотить кусок хлеба с холодной перловкой, которые ждали ее в котелке еще с обеда.

Но днем на это не было времени: санрота работала на износ, принимая раненых и отправляя тяжелых дальше, в тыловые госпитали, оставляя у себя лишь тех, кто мог отлежаться несколько часов и вернуться в строй. Но голода Лёля даже не замечала. Некогда было подумать о себе. Она была плотно захвачена водоворотом трагически событий: делала перевязки и уколы, ставила капельницы, накладывала шины – доски от снарядных ящиков, которые бойцы перетащили по просьбе медиков с позиций зенитного полка.

Теперь, лежа на брошенной на солому шинели, Лёля ощущала, как пульсирует кровь в натруженном теле. В висках стучало, во рту было горячо и сухо. Девушка через силу, превозмогая боль во всех членах, дотянулась до фляжки, сделала несколько глотков. Вода была теплая, пахла речкой. Но другой влаги поблизости было не сыскать. Даже спирт у них почти кончился.

«Не подхватить бы дизентерию», – подумала было Лёля. Но тут же усмехнулась своей мысли. Какая еще может быть дизентерия! Люди вокруг гибнут сотнями, тысячами. И завра, может быть, ей самой придется вот так же лежать на земле, пока вокруг снуют люди, и ждать своей очереди в операционную, прижимая руку к ране.

Но Лёля отпихнула от себя грустные мысли. «На то и война, чтобы умирать. Но не просто так, а за Родину. За маму, за отца. За Валю и ее сынишку», – подумала девушка. Закрыла глаза и провалилась в темноту.

На следующий день к границам Сталинграда прорвался 14-й танковый корпус фашистского генерала от инфантерии Густава фон Витерсхайма. На острие его атак оказался Сталинградский тракторный завод. Перед рвущимися к городу германцами оказались лишь те крохи, что смогло выставить предприятие: батальон рабочего ополчения, единственным тяжелым вооружением которого стали два танка и три бронетранспортера.

Началось сражение, исход которого предугадать было нетрудно. Могли разве выстоять ополченцы и девушки-добровольцы против двух пехотных дивизий озверевших от жары, страшных потерь и беспримерного упорства Красной армии фашистов? Но никак не ожидали ни фон Витерсхайм, ни его головорезы, что эти неумелые русские вояки, какими они их себе представляли, окажутся такими отчаянными.

Танки и бронетранспортеры батальона ополченцев не продержались долго. Их сожгли огнем артиллерии в первые часы боя. Затем на окопы обороняющихся пошла лавина немецкой тяжелой техники. Она стала в упор расстреливать рабочих, которым и отбиваться-то было почти нечем: бутылки с зажигательной смесью и несколько противотанковых ружей, у которых довольно скоро закончились патроны.

В тот момент, когда казалось, что немецкие танки сейчас сравняют ополченцев с землей, прозвучала команда: «Орудия на прямую наводку!». Девчонки удивились: как можно стрелять из зениток по наземным целям? Не получится ведь! Но выбора не было: фашисты уже начали обстреливать позиции зенитного полка. И тут рявкнуло по ним первое орудие.

Немцы такого никак не ожидали. А когда первый «Т-4» встал, как вкопанный, и сначала зачадил, а после заполыхал, у остальных танкистов внутри дрогнуло. Они видели, как из пылающей стальной коробки с жуткими воплями пытались выбраться живые факелы, по которым советская пехота, вдохновлённая поражением врага, открыла огонь из стрелкового оружия.

Одному танкисту даже удалось прыгнуть из распахнутого люка, но далеко он не ушел: внутри танка сдетонировал боезапас. Раздался оглушительный взрыв, от которого шарахнулись в стороны наступающие пехотинцы, и даже другие танки постарались отъехать, чтобы не оказаться под воздействием ревущего пламени.

Но приказ был отдан категорический, и немецкая пехота при поддержке танков продолжила атаку. Бронированные коробки перевели огонь на зенитчиц. Буквально за несколько минут три орудия были сильно повреждены, их расчеты погибли или лежали на горячей сталинградской земле, истекая кровью.

Оставшиеся тоже перешли на огонь прямой наводкой, и ответный удар был такой силы, что первая атака захлебнулась: не выдерживала хваленая крупповская броня залпов 85-мм зенитных пушек. Пятисантиметровая, она была рассчитана максимум на попадание от пушек советских танков калибром 75-мм, а тут вдруг такое.

Оставшиеся германские танки и пехотинцы отползли назад, чтобы зализать раны, словно побитые псы, и перегруппироваться. Над позициями зенитчиц впервые за много часов повисла гнетущая тишина. Лёля, которая переживала за судьбы девчонок, оказавшихся лицом к лицу перед бронированной армадой, упросила командира – Антонину ее отпустить к зенитчицам и взять с собой еще четырех санинструкторов.

– Нам нужно туда, очень нужно, понимаете? – жарко убеждала Лёля. – Они там раненые, им некому помогать.

– У нас тут своей работы хватает, – устало сказала Антонина, затягиваясь папиросой. – Сами справятся как-нибудь. Посмотри, что у нас творится.

– Ну пожалуйста, товарищ командир! – продолжала настаивать Лёля.

Антонина посмотрела на девушку. Та стояла перед ней в некогда белом, а теперь покрытом разноцветными пятнами халате: в основном, конечно, кровавыми. В пыльной пилотке и огромных, не по размеру ботинках. Лицо чумазое, а глаза горели таким огнем, такой жаждой выполнить свой долг, что отказать было невозможно. Тем более что рядом с ней стояли такие же санинструкторы, которые пришли, чтобы с Лёлей вместе отправиться к зенитчицам.

– Ступай, Лёля. Но только с собой возьмешь еще двоих. Прости, больше не могу.

Лёля от радости чуть не бросилась Антонину обнимать. Но, вовремя вспомнив о военной субординации, козырнула: «Есть, товарищ командир!» и, повернувшись к девушкам, спросила:

– Кто со мной?

Две санинструктора вызвались первыми, и Лёля взяла их с собой. Пригибаясь, чтобы не стать жертвами шальной пули или осколка, девушки побежали к позициям зенитчиц.

Там они застали тяжкие последствия минувшего боя: все расположение было испещрено воронками от взрывов. Валялись обломки снарядных ящиков, какие-то тряпки, стреляные гильзы, земля была черная от копоти. В нескольких местах на боку валялись подбитые зенитные пушки. Другие издалека выглядели целыми, но при ближайшем рассмотрении оказывались посеченными осколками.

Санинструкторы подбежали к одной зенитчице, которая устало сидела на ящике и пустыми глазами смотрела на лежавшее перед ней тело, покрытое плащ-палаткой.

– Кто это? – спросила Лёля, и хотя вопрос был неуместным, зенитчица ответила безжизненным голосом:

– Настя. Дмитриева Настя. Первая красавица нашего полка. Моя лучшая подруга.

– Простите, – сказала Лёля, – где у вас тут раненые?

Зенитчица тяжело вздохнула и сказала, показав рукой в сторону:

– Там. Блиндаж. Прямо по окопу и направо.

Санинструкторы поспешили туда, а Лёля обернулась вдруг: из-под плащ-палатки выбился длинный локон белых волос и трепетал на ветру, ласково прикасаясь к земле.

В блиндаже было темно, стонали раненые – девушки-зенитчицы и мужчины из рабочего батальона, который стоял перед их позициями и первым встретил удар немецкого корпуса. Их перетащили сюда, подальше от передовой линии. Кто же знал, что скоро эта передовая окажется уже не в полусотне метров впереди, а пройдет прямо здесь, по позициям зенитного полка – единственного, что встал на пути рвущихся к Сталинградскому тракторному заводу фашистов.

Лёля с коллегами зашла в блиндаж, спросила, кто тут главный. Ответил молодой парень с крайне изможденным видом и круглыми очками, которые делали его похожим на ученого. Только дужка была перемотана, кажется, бинтом – в такой обстановке вообще чудо, что стекла целые.

– Я лейтенант медслужбы Серёгин, а вы кто?

– Рядовые санитарной роты! – Вытянулись девушки. – Пришли к вам на подмогу!

– Что ж, дело хорошее, – устало сказал офицер. – А то осталось нас двое – я да вон сержант Иванцов. Да и тот раненый, – Серёгин мотнул головой в дальний угол блиндажа. Там перевязывал солдата фельдшер. – Ну, помогайте, раз пришли. Только учтите: у меня обезболивающих нет, одни бинты остались да йода бутыль. Даже спирт кончился. Хотя чего там! – Лейтенант безнадежно махнул рукой. – Всё почти кончилось.

Девушки кивнули и разделились: Лёля с Катей остались возле лейтенанта, две другие пошли к Иванцову. Как они поняли через полчаса, положение по медицинской части было аховое. Половина раненых тяжелые, их нужно было срочно переправлять в тыл. А как? У полка не осталось ни одной целой конной повозки – все немцы разбомбили. Но задача была поставлена, пришлось срочно искать решение.

Глава 80

Мне однажды в руки попалась книжка – «Бойня номер пять, или Крестовый поход детей» Курта Воннегута. Ну, то есть как попалась? Нам задали её читать по зарубежной литературе. Преподша очень въедливая – пока не убедится, что каждый студент прочитал, не успокоится и зачёт у неё не сдать. Вот мне и пришлось погрузиться в это произведение с головой. Сначала даже не понял, что описывает автор. Потом узнал: это рассказ о немецком Дрездене, который в феврале 1945 года американская авиация превратила в лунный пейзаж. Буквально стёрла город с лица земли.

Я вспомнил строки американского писателя, когда лежал утром следующего дня в балке, сжавшись в маленький нервный комок и содрогаясь всем телом от выстрелов. Мне было не просто страшно – жутко. Грохот стоял такой, что я открыл рот и даже почти не обращал внимания, когда мне туда летела со всех сторон пыль. Только успевал иногда отплевываться и трясся, трясся… Немецкие самолёты решили превратить сталинградскую степь в лунную поверхность. Они сбрасывали бомбы одну за другой так, словно тут на каждом квадратном метре сидели по одному красноармейцу и каждый был с пулемётом. Вот летчики их и боялись.

Но на самом деле всё было не так! Я один в маленькой балке лежал, а рядом – только лошади. Бедные! Когда рядом упал снаряд, они так истошно ржали, что у меня сердце облилось кровью. Не соображая, что делаю, я побежал к ним и стал ножом резать путы на ногах. Каждую секунду мог быть растоптан, но лошадки меня не тронули. Став свободными, они рванули куда-то, а я вернулся в свой крошечный окоп и опять сжался там. Совесть меня не мучила. Я решил, что так у животных больше шансов спастись. Если останутся стоять в одном месте, их посечёт осколками, или немцы расстреляют. Ну, а если убегут… То есть шанс выжить, а это теперь самое главное. Для них и для меня.

Да, в глубине мозга мелькнула мысль, что меня за такое могут шлёпнуть. Ведь казенное имущество профукал! Но решил, что когда спросят, а спросят обязательно и строго, то скажу – разбежались во время бомбёжки. Пусть наказывают. Интересно, как? В штрафники определят? Так туда трусов отправляют, самострелов всяких. И тут меня осенило. Да, верно! Мне всего-то и нужно, что взять винтовку и пальнуть себе в ногу! В икроножную мышцу, чтобы пуля прошла навылет. Почему нет? Никто ничего не поймет, зато я выживу!

Схватил винтовку и начал примерять: получится или нет? Чёрт, какая же она длинная! Может, сделать из неё обрез? Но где я тут найду ножовку по металлу? Эх, надо бы так приноровиться. Уже было передёрнул затвор, опустил ствол, хотел даже выстрелить, но остановился. Вспомнился вдруг какой-то советский фильм, в котором самострелов не щадили. Задумался, и тут вдруг сверху мимо меня прокатился какой-то пыльный мешок. Я от страха навёл на него трёхлинейку и выстрелил.

Хорошо, не попал: пуля влепилась в землю в полуметре, а мешок оказался нашим бойцом. Он, долетев до дна балки, вскочил на ноги и стал испуганно озираться. Увидев направленный на него ствол винтовки, брякнулся от неожиданности на пятую точку и поднял руки вверх.

– Дяденька, не стреляйте! – сказал детским, как мне показалось, голосом.

– Ты кто такой? Что здесь делаешь? – спросил я ошалело. Хорошо, в это время немцы прекратили свою бешеную карусель, и больше так не громыхало. Слышались только взрывы артиллерийских снарядов. Но от них грохота намного меньше, да и не так страшно почему-то. Может, я уже привыкать стал, не знаю. Или контузило немного.

– Рядовой Глухарев, – назвался парнишка. Я присмотрелся: на вид ему было лет 18, не больше. Совсем пацан ещё, худенький, чумазый, очень уставший.

– Ещё один? – удивился я.

– Да, Сергей Глухарёв был моим братом. Мы оба из Темряшино, Горьковская область.

– Прими мои соболезнования, – сказал я. – Тебя как зовут?

– Василий… Вася.

– И что ты тут делаешь, рядовой Василий Глухарёв? – насупился я. Парнишка явно собирался удрать подальше от ужаса, который творился на передовой. Мне и самому эта мысль недавно пришла в голову, но теперь почему-то захотелось спасти этого воробья от верной смерти. А может, и себя заодно.

– Я… там… – боец растерялся и замолчал, уставившись в землю.

– Сбежать хотел? – строго спросил я.

Вася кивнул, и с ёжика волос посыпалась земляная пыль.

– Дурак ты, Василий Глухарёв, – сказал я беззлобно. – Расстреляют ведь, как дезертира. Или немцы прихлопнут. Ты этого хотел, что ли?

Я никак не ожидал того, что случится дальше. Но парнишка неожиданно шмыгнул носом раз, другой, а потом расплакался. Он трясся своим худым телом, не понимая головы, и я видел, как крупные слёзы шлёпаются в пыль перед ним. Вася продолжал сидеть, и фигура у него была такая жалкая и несчастная, что у меня ком подкатился к горлу. Стало очень жалко этого, по сути, ребёнка. Вспомнил себя в 18. Глупый ведь был совсем! Теперь-то недалеко ушёл, а тогда… И вот передо мной сидит это чудо, которое недавно только жило по указке родителей, а теперь оказалось на войне.

Что там полагается с трусами делать? В Особый отдел его отвести? Или сдать командиру?

– Ты какой части, пацан? – спросил я.

Вася, размазав слёзы, из-за чего его лицо стало ну очень чумазым, ответил:

– Противотанковая батарея 45-мм пушек третьего стрелкового батальона…

Он замялся.

– …863-го стрелкового полка, – продолжил я за него.

– Так точно, – тяжко вздохнул Глухарёв.

– Наш, значит. Странно, что-то я тебя не припоминаю, – сказал я.

– Товарищ сержант, у меня красноармейская книжка есть, – полез Вася в карман гимнастёрки.

– Да верю, верю, – махнул я рукой. – Что делать будем, Василий? Как ты хочешь, чтобы я поступил? К особисту тебя отвёл или отпустил?

Солдатик сидел, понурившись, и мочал. Оба варианта теперь, очевидно, казались ему неправильными.

– Значит, сделаем так. Я тебя, Василий, на первый раз прощаю. Пойдешь со мной к нашим, к капитану Балабанову. Скажу ему, что ты отбился от своих во время бомбардировки, а потом помогал мне лошадей искать. Но они разбежались, и теперь мы с тобой остались вдвоём. Вот и решили пойти на батарею, поскольку тут делать больше нечего. Запомнил?

– Так точно.

– Повтори.

Василий пересказал мои слова.

– Хорошо, – кивнул я. – Винтовку проверь. Патроны есть?

Боец кивнул.

– Куда идти помнишь? Где Балабанов знаешь?

– Примерно.

– Веди. Я за тобой. Ну же! Вперёд, Вася!

Солдатик вздрогнул, вскочил и побежал к промоине, служившей мне и лошадям выходом из балки. Пригибаясь, мы побежали туда, где земля взлетала в воздух, где слышался рёв танковых моторов – немцы, решив, что перед ними больше никого, пошли в новую атаку.

Глава 81

Решение совершенно неожиданно после часа поисков было найдено в виде грузовичка-«полуторки», который уцелел буквально чудом. И то лишь потому, что стояла машина на отшибе, на дне большой балки, прикрытая сверху брезентом и заваленная для маскировки сухим бурьяном. На ней ночью, пока немцы не могут видеть с воздуха, доставляли на позиции воду. Но теперь бак был пробит в нескольких местах осколками и пулями с самолетов, его пришлось отсоединить и спихнуть на землю. В кузов аккуратно уложили раненых и поехали в санроту, ежеминутно опасаясь атаки с воздуха.

Лёля, которая приехала на дребезжащей полуторке, которая словно вот-вот готова была рассыпаться на запчасти и прочие обломки, доложила Антонине, что останется до вечера у зенитчиц. «Им помощь нужна, – сказала она устало, уже не пытаясь переубедить командира. – У них один лейтенант медслужбы там остался. Был еще фельдшер, но мы его сюда перевезли – сознание потерял».

Антонина вместо ответа неожиданно прижала хрупкую Лёлю к себе и прошептала: «Береги себя, девочка. Не дай этим гадам тебя убить». А потом подтолкнула легонько в спину: иди, мол, спеши. Лёля, посмотрев на Антонину благодарными глазами, забралась в кабину, и они поехали обратно.

Только на этот раз не вышло просто добраться до расположения зенитного полка, хотя ехать по прямой было всего несколько минут. Когда полуторка, нещадно пыля по раскаленной от солнца сталинградской степи и объезжая воронки, стремилась на запад, на нее с неба ринулся одиночный вражеский самолет. Лёля услышала нарастающий вой и выглянула в окно. Сверху стремительно приближалась черная тень.

«Воздух!», – крикнула девушка, и в следующее мгновение раздался стрекот пулеметов. Пули с противным визгом пронеслись в паре метров справа от машины, разрывая сухую землю. Поняв, что промахнулся, истребитель взмыл в небо и стал делать разворот. «Гони!», – крикнула Лёля водителю, но тот уже и сам рванул рычаг скоростей и вдавил педаль в пол. Мотор натужно заревел, машина пошла чуть быстрее. Но какое ей убежать от истребителя!

Тот снова налетел коршуном, только теперь решил добить убегающую машину и сбросив бомбу. Позади полуторки грохнул взрыв. Грузовику словно крепкого пинка под задний мост дали и он, задрав кузов так, что колеса завертелись в воздухе, пролетел так несколько метров, а потом завалился на бок.

Звон. Жуткий. Громкий. Где-то очень близко. Жар. Сильный. И тоже рядом, вот-вот прикоснется к коже. Жажда. Страшная. Иссушающая. Все это ощутила Лёля, когда очнулась в кабине опрокинутой взрывом полуторки. Машина валялась на боку, и девушка поняла, что она теперь почему-то лежит левой стороной тела на руле, который больно впился в мышцы. Лёля с трудом расцепила глаза и провела рукой по лицу: на ладони остался бурый след. Она потрогала голову: на лбу была рассечена кожа. Но не слишком сильно, да и кровь уже успела запечься.

Лёля посмотрела вниз: под ней, бессильно опрокинув голову, в неестественной позе переломанной куклы лежал водитель. Девушка с трудом просунула руку к его шее. Пульса не было. Она попробовала выбраться. С большими усилиями ей это удалось, и девушка вылезла в проём, где раньше было лобовое стекло.

Проковыляла несколько метров от машины и бессильно опустилась на землю. Голова болела, ужасно хотелось пить. Звон в ушах постепенно проходил. «Контузия», – подумала санинструктор. Протянула руку к поясу: фляжки не было. Она вспомнила, что оставила ее в том блиндаже у зенитчиц, когда одна раненая девушка попросила пить.

Посмотрев на полуторку, Лёля вдруг отчетливо осознала, что если бы тот снаряд, сброшенный самолетом, упал на метр ближе к мотору машины, не сидела бы она тут теперь. Потому что грузовику и так крепко досталось: весь его кузов до самой кабины был словно изжеван огромным зверем. Оставшиеся обломки досок кузова тлели, задние шины жирно чадили черным дымом.

«Надо идти», – подумала Лёля и осмотрелась. До позиций зенитного полка оставалось метров пятьсот. Она медленно поднялась и, покачиваясь, пошла на запад, где немецкие войска снова сосредотачивались, готовясь сделать очередной рывок на позиции Красной армии.

Когда Лёля добралась позиций зенитчиц, там вовсю шел бой. Из последних сил батальон ополченцев сдерживал атаку врага. Если бы не девушки, которые прямой наводкой расстреливали немецкие танки и пехоту, рабочих бы давно смешали со сталинградской землей. А пока они, ощущая, как над их головами пролетают снаряды и впечатываются в фашистскую броню, прошивая ее, словно горячий нож масло, выбивали у врага пехоту, лишая танки поддержки.

К вечеру, когда казалось, что еще полчаса, и живых в батальоне не останется, немцы прекратили наступление. Оставшиеся уволокли раненых, побросав мертвых на поле. Потом забросали нейтральную территорию дымовыми шашками, и через непроглядную пелену было слышно, как тяжело ревут мощные моторы: прицепив стальные тросы, фашисты тащили в расположение свои подбитые танки и выносили трупы тех, кого можно было, чтобы не слишком приближаться к позициям русских.

Лёля добрела, когда бой почти окончился. Она обессиленно скатилась в полуобвалившийся окоп и прислонилась к его стенке, закрыв глаза. Голова болела уже меньше, но от жажды язык во рту ощущался какой-то жесткой сухой тряпочкой.

– Лёля! А мы думали, ты у наших осталась! – Вдруг раздалось совсем близко. Санинструктор открыла глаза. Рядом стояла, вся перепачканная кровью и пылью, Катя. Пилотки у нее на голове не было, вместо нее повязана какая-то тряпка, чтобы волосы не растрепались. Гимнастерка была в нескольких местах прожжена и порвана.

– Я на полуторке ехала. Нас разбомбили, – сказала Лёля, едва шевеля потрескавшимися губами. – Пить.

Катя поспешно отстегнула фляжку, протянула Лёле. Та взяла ёмкость и стала пить мелкими глоточками, постепенно возвращая телу столь нужную влагу. Как она помнила из краткого курса санинструкторов, порой обезвоживание много страшнее ранений. Напившись, она ожила немного и спросила:

– Как вы тут?

Катя устало опустилась рядом с Лёлей на дно окопа.

– Да что у нас тут, – грустно сказала она. – Лейтенанта того, медика, помнишь? Серёгина. Убили его. Шальная пуля. Прямо в висок. Перевязывал бойца и упал, как подкошенный. Мы даже похоронить его не смогли. Лежит там, в балке, с остальными. Мы с бойцами, кого смогли, всех погибших туда перетащили. Может, после хоть братскую могилу сделают. У самих-то сил нет.

Катя достала папиросы, закурила. Лёля смотрела на нее, и ей было удивительно. Ведь всего неделю назад она познакомилась с этой хрупкой девушкой, настоящим комнатным цветком, который рос в теплоте и заботе семейного очага, не ведая ни сложностей в жизни, ни треволнений и особенных забот. Мама и папа – врачи в третьем поколении, кем же еще должна была стать Екатерина Павлова, как не доктором?

Она поступила сначала в медицинское училище, затем планировала в медицинский институт. Правда, собиралась Катя стать стоматологом, потому первые два курса успешно проучилась именно по этой специальности. Хотя ее мама была педиатром, а отец – хирургом. Но они не противились воле дочери. Главное, что она станет продолжателем семейной традиции и будет помогать людям восстанавливать здоровье.

Глава 82

Обо всем этом Лёля узнала, когда они с Катей познакомились, а потом и подружились. Несмотря на даже по советским меркам вполне обеспеченную семью, которая считалась интеллигенцией и, в общем-то, была далека от того, в каких условиях воспитывалась Лёля, девушки сумели довольно быстро найти общий язык. Потому что были в душе романтически настроены, юны и хотели каждая сделать лучше свою страну. Но это потом, после войны, а пока обе горели желанием уничтожить фашистов, топтавших родную землю.

Да и никакой «интеллигентской замысловатости» в Кате не наблюдалось. В общении она была простой, открытой и доброй. Довольно скоро научилась открывать своими тонкими длинными пальцами консервные банки простым ножом, а потом курить с девчонками. Когда Лёля спросила её зачем, та ответила: «У меня папа курит, дедушка курил трубку. Я видела, как он тщательно готовился к этому, священнодействовал. Так чего я буду от своих отрываться?», – улыбалась девушка.

Так же она и на фронте оказалась. Когда большинство ее подруг по медицинскому училищу пошли записываться добровольцами на фронт, Катя, ни минуты не сомневаясь, отправилась вместе с ними. Это решение было молниеносным. Выходя из здания, несколько девчонок спросили ее: «Ты с нами?». «А вы куда?», – удивилась Катя. «В военкомат. Записываться. Хотим на фронт», – ответили девчонки. «Да!» – сказала твердо Катя.

Когда она вернулась домой спустя несколько часов, совершенно счастливая от осознания того, что окажется скоро на передовой и сможет помогать Красной армии бить врага, родители Кати ужаснулись. Стали ее отговаривать. Они говорили ей, что от таких недоучек, как она, на войне мало толку. Что ей нужно закончить сначала образование, а потом уже, вооруженной знаниями и опытом, идти оказывать помощь.

Но Катя была непреклонна. Тогда многим казалось, что немцу недолго осталось топтать советскую землю. Что вот еще немного, и наши погонят их на запад, достигнут рубежей СССР, а потом и все захватят Берлин и уничтожат Гитлера и его фашистскую свору. И хотя у людей более взрослых такой оптимизм кончился примерно к зиме 1941 года, молодежь продолжала искренне верить.

Потому Катя, не послушав доводы родителей, собрала через несколько дней вещи в небольшой чемоданчик, чмокнула на прощание родных и спешно сбежала вниз по лестнице, чтобы не пробовали остановить. Потом были дни ожидания, обучение владению оружием, а после Катю, поскольку она уже считалась медиком, без прохождения курсов санинструкторов напрямик отправили сюда, в Сталинград.

Теперь, сидя на дне окопа, Катя курила молча, вдыхая горький дым и выпуская его из обветренных, потрескавшихся губ. На ее лице, словно пудра, лежала толстым слоем земляная пыль, на лбу была полоска сажи, а руки, те самые, с когда-то тонкими белыми и нежными пальчиками, с которыми Катя пришла к ним в санроту, теперь стали грубыми и черными. Заметив обращенный на них взгляд Лёли, Катя усмехнулась:

– Я нарушила одну из главных заповедей медицины – иметь чистые руки. Представляешь, такими вот, – она повернула ладони вверх-вниз, – я людям раны перевязываю. Ужас, сплошная антисанитария. Но ничего не поделаешь: воды в обрез. Только чтобы раненые пить могли. Да и им уже не хватает. Водовозку-то нашу прострелили, да ты и сама знаешь.

Чуть погодя рассказала Катя и о том, что две другие девушки, прибывшие с ними на позиции зенитного полка, живы, но обеих посекло оскалами. Правда, несильно, и потому они продолжают там, в блиндаже, помогать раненым. Хотя больше словом, чем делом. «У нас только бинты остались, да и то мало. Помнишь, Серёгин про бутыль йода говорил? Разбило её взрывом», сказала Катя.

Они сидели в окопе, одна полуживая от перенесенной катастрофы, вторая от тяжкого труда, и смотрели в небо, устало оперев головы на стенку. В вышине то и дело взлетали осветительные ракеты, где-то трещали выстрелы. Иногда что-то громыхало вдалеке, как будто уснувший прямо за работой кузнец просыпался и спешно бил молотом по наковальне, а потом, не в силах продолжать, снова погружался в сон.

– А как там зенитчицы? – спустя несколько минут спросила Лёля.

Но ответа не было: Катя спала глубоким сном. Лёля ее будить не стала. Потому что эти несколько дней боев научили ее ценить каждую минуту отдыха. Она понимала: вот сейчас относительная тишина, а буквально через десять минут она может полыхнуть разрывами снарядов. И нужно выкроить этот кусочек отдыха, чтобы хоть немного восстановить силы.

Примерно через сорок минут Лёлю кто-то потряс за плечо:

– Сестричка! Товарищ санинструктор! Проснись!

Лёля с трудом разлепила глаза. Перед ней стоял боец. Как и все вокруг: в замызганной грязной гимнастерке, пилотке почему-то без звездочки, но с винтовкой в крепких мужицких руках. На вид ему было лет 45, хотя на самом деле могло быть и в два раза меньше – из-за жуткой усталости и грязи на лице, заросшем к тому же щетиной, было не понять, сколько ему на самом деле лет.

– Вас зовет к себе товарищ старший лейтенант Крохин.

– А где он? – придя в себя и посмотрев туда, где раньше была Катя (теперь ее не оказалось рядом), спросила Лёля.

– Пойдем, покажу, – сказал боец.

Они шли сначала по окопам, затем в нескольких местах ползком через степь, прячась в воронках и замирая, когда над головами взлетала в небо осветительная ракета. Лёля поняла, что они двигаются на запад – туда, где уже второй день не на жизнь, а на смерть держал оборону рабочий батальон Сталинградского тракторного завода.

Позиции части были перепаханы воронками так плотно, что свободных пятидесяти квадратных метров в этой степи, которая раньше была ровной, как стол, было не сыскать. В нескольких местах стояли сгоревшие немецкие танки, перебравшиеся через передовую линию батальона, но подбитые зенитчицами или добровольцами батальона, забросавшими их «коктейлями Молотова».

Петляя и низко пригибаясь к земле, Лёля, ведомая солдатом, оказалась в глубокой воронке, на дне которой лежал офицер. Он был накрыт плащ-палаткой, и по мертвенно бледному его лицу санинструктор поняла, что он тяжело ранен.

– Товарищ старший лейтенант, – осторожно, словно боясь слишком резко разбудить, сказал солдат, обращаясь к командиру. – Я ее привел.

– Кого… привел? – с трудом расцепив спекшиеся губы, спросил Крохин.

– Девушку из санроты, которая у них тут за главную, – уточнил рядовой.

Лёля, если бы не сильная усталость, залилась бы красной краской от смущения. Какая же она, в самом деле, тут главная? Да и над кем? Над самой собой и тремя девушками, которые пришли с ней сюда добровольно, а не подчиняясь приказу? Командиром Лёля себя нисколько не ощущала. Потому и стало ей неудобно.

Крохин посмотрел на Лёлю тяжелым взглядом. Провел им сверху вниз, отчего санинструктор даже поежилась немного. «Не глаза, а рентген прямо», – подумала она. Старший лейтенант показал рукой: подойди ближе. Лёля села рядом с ним на дно окопа.

– Пока ночь, – медленно, подбирая слова, говорил офицер, и было видно по его бледному, как полотно лицу, что они даются ему с огромным трудом, – заберите раненых в тыл. Утром германцы снова пойдут. Это будет наш последний бой.

– Есть, товарищ старший лейтенант! – сказала Лёля. Она хотела было еще рану осмотреть, но Крохин ее отодвинул: «Не надо» и добавил, обращаясь к солдату: «Проводи».

Они ушли, а Крохин остался лежать в окопе. Он думал о том, что все-таки не зря угодил в это пекло. Потому что сам видел за несколько месяцев войны, как люди не успевали сделать буквально ничего, оказавшись на фронте. Они выбегали в первую же атаку и падали, сраженные насмерть, не успев даже сделать единственного выстрела.

Он, старший лейтенант РККА Дмитрий Крохин, успел. Три дня рота рабочего батальона, которой он командовал, удерживала левый фланг. Они буквально вгрызлись в землю на этом участке, но немцев через себя не пропустили. Разве что пару-тройку танков, да и те далеко не ушли: зенитчицы им влепили в стальные морды.

Глава 83

Мы с рядовым Глухарёвым свалились в небольшой окоп буквально на головы старшины Исаева и комбата Балабанова. Хорошо, они успели вовремя понять, что это свои, поскольку вскинули на нас оружие. Заметив наши запыленные потные физиономии, выругались. Капитан тут же развернулся и приник к биноклю, старшина первым делом спросил меня:

– Лошади где?

– Разбежались, – ответил я, опустив глаза.

– Твоё счастье, Николай, что у нас орудий не осталось. Иначе бы я тебя, – Павел Матвеевич коротко замахнулся на меня рукой, я вжал голову в плечи. – Но всё равно потом напишешь подробный рапорт, как что вышло. Понял?

– Так точно, – вздохнул я.

– А этот что с тобой делает? – зыркнул старшина на Василия, который сидел, сжавшись в маленький комок. Зажал между колен винтовку и вцепился в неё, как в спасательный шест, словно утонуть боялся. – Боец! – крикнул Исаев Василию.

– Я? – тот поднял голову и посмотрел на старшину перепугано.

– От страха обгадился, что ли?

– Никак нет.

– Дезертир? Поймал его? – спросил меня Павел Матвеевич.

– Никак нет. Контузило его немного. Он потерялся, – стал неумело врать я, но замолчал. Наболтаю сейчас не пойми чего, а потом окажется, что только хуже сделал. Нет, лучше пусть так. Чтобы отвлечь старшину, спросил. – Как тут обстановка?

– Паршивая обстановка, – хмуро ответил старшина. – Наши оба орудия разбиты, которое с подкреплением пришло тоже. Остались наши пехотинцы без поддержки, – и добавил ещё пару крепких непечатных выражений. Вечером отступать будем. Приказ пришёл. На пять минут связисты сумели провод починить, и хорошо, что услышать успели.

– Так, бойцы, – повернулся к нам Балабанов. Я заметил, как неожиданно постарело его лицо. Он выглядел теперь так, словно ему лет под шестьдесят. Крупные и мелкие морщины густой сетью покрывали кожу, на которой пробилась черная щетина. Глаза впали и смотрели смертельно устало.

Мы с Василием подобрались. Хотели встать, но капитан показал рукой: сидите, не высовывайтесь.

– Ставлю боевую задачу. Берете повозку, которая осталась от полевой кухни. Саму её вместе с поваром… – он нервно сморщился. – Грузите раненых и вывозите в хутор Востриковский. Берёте там патронов сколько дадут и пулей обратно. Чтобы до ночи успели мне! – и капитан пригрозил кулаком. – Старшина, объясни, куда им.

Балабанов отвернулся и снова стал смотреть в бинокль. Желваки на его скулах двигались, выдавая сильное нервное напряжение. Я вдруг представил, что он чувствует теперь. Как ему хочется вдарить по немецким танкам и пехоте из всех орудий, но как быть, если ничего не осталось, кроме автомата и пистолета в кобуре?

Исаев отвлёк меня. Показал, куда идти, и мы с Василием, пока не возобновилась немецкая атака, помчались на полусогнутых до указанного места. Когда спустились в неглубокую балку, поняли: раненых слишком много, всех за один раз не увезти. К тому же повозка, которую сюда перетащили до нас, оказалась сильно посечена осколками. Про бурые пятна на ней уже и не говорю, не до них стало.

– Поспешите, – прохрипел санитар. – Тяжелых много.

Мы стали укладывать бойцов, и я в суматохе не услышал поначалу, как кто-то сказал тихим голосом:

– Здорово, Коля. Ось і зустрілися знову.

Меня как горячей водой окатило. Резко обернулся и всмотрелся в лицо говорящего.

– Петро! Дружище! – я кинулся к нему, словно он был моим братом, которого я не видел несколько лет. А ведь у меня никого нет, я в семье единственный сын. Много раз спрашивал у родителей, почему так, они лишь плечами пожимали в ответ. – Ну, как ты? Что с тобой?

Петро лишь слабо улыбнулся.

– Сквозная в брюшину, – ответил хмуро санитар. – Много крови потерял.

– Выживет? – спросил я его, понизив голос.

– Если успеете до операционного стола, то да.

– Держись, друг! – сказал я Петро, опустившись к нему. – Не вздумай мне тут умирать, понял? Тебе ещё в Одессе детишек делать с жинкой!

Напарник слабо улыбнулся.

– Та я не з Одеси, говорив же, – сказал он.

– Да помню, помню, – поспешил я. – Посёлок Малая Акаржа. Обязательно приеду туда к тебе в гости после войны. Я на Украине всего-то и был, что в Крыму. В детстве, с мамой. Феодосия, Керчь. А ещё очень хочу посмотреть Киев, у меня мама туда ездила от швейной фабрики. Даже фото есть, где она рядом с памятником Шевченко.

Петро, видимо, устал от моей болтовни. Улыбнулся и закрыл глаза.

Я стал помогать Василию и санитару грузить раненых. Когда повозка, нещадно скрипя, была уже переполнена, мы тронулись в путь. Всю дорогу я оборачивался и смотрел на Петро. Мне всё казалось, что он не дышит уже, и эта мысль пулей вбивалась в мозги, заставляя сильнее нервничать. Хотя, казалось, куда ж больше-то? И так весь организм на пределе. С трудом сдерживал себя, чтобы не погонять унылую лошадь, – всё имущество полевой кухни. Бедное животное, кажется, немного оглохло от взрывов, подчинялось с трудом.

Мы ехали, кажется, часа полтора. Но всё-таки прибыли в хутор Востриковский, когда на небе зажглись первые звёзды. Пока в санроте разгружали повозку, я метнулся искать майора Денисенко, начарта полка. Сам не знаю, почему к нему. Показалось, поскольку он главный артиллерист в части, то поможет и с патронами. Когда всё-таки отыскал его в штабе, он первым делом спросил, что с орудиями. Когда услышал ответ, проскрипел зубами и выругался. Затем поинтересовался, за каким лешим меня сюда принесло. Удивился: «За патронами? Это не ко мне».

Я думал, придётся самому шастать по ночному хутору. Но майор Денисенко сказал: «Следуй за мной». Повёл куда-то, отдал приказ незнакомому лейтенанту, и тот ответил, что у него с боеприпасами негусто, но даст, что сможет. Я побежал обратно в санроту. Нашел там Василия и приказал ему ехать за патронами, а сам стал искать Петро. Нашёл его возле операционной палатки. Сам бы не догадался, что внутри, если бы не надпись. Мой напарник лежал на земле, укрытый шинелью. Я опустился к нему.

– Держись, Петя. Всё будет хорошо, – сказал ему. Он ничего не ответил – был без сознания. Тогда я тайком перекрестил его трижды и поспешил к Василию.

Через двадцать минут мы спешно, насколько позволяла старая повозка, ехали обратно и везли несколько ящиков с патронами. Уж какой там калибр, я даже не стал спрашивать. Подумал, что любые пригодятся в нашем-то плачевном положении.

Глава 84

Когда Крохин получил назначение в этот батальон, даже сперва обиделся на командование. Его, боевого офицера, который с самого начала войны на передовой, отправить руководить какими-то рабочими! Да они и оружия-то толком в руках не держали. Разве что прошли срочную в армии, но когда то было? Большинству за 40, да они с Гражданской всё позабыли давно!

Прибыв на Сталинградский тракторный завод, Крохин познакомился с командиром батальона, начальником штаба и был назначен в первую роту. Когда пришел в цех, где она формировалась, его приветствовала разрозненная толпа разношерстно одетых трудяг. Большинство примерно лет 30-40, были несколько юнцов и четверо дедов: буквально, с седыми усами и бородами. Увидев офицера, они побросали папиросы и выстроились в нестройный ряд.

Один из стариков подошел к Крохину, молодцевато встал по стойке смирно и доложился:

– Товарищ командир роты! Личный состав первой роты первого рабочего батальона Сталинградского тракторного завода построен! Бригадир второго участка Петренко!

– Это не воинское звание и уж тем более не воинская должность, – тихо, чтобы слышал только он один, сказал Крохин. Дед не смутился:

– Так пока меня никто на другую должность не назначал.

– Разберемся, – сказал старший лейтенант.

Знакомство с личным составом роты продолжалось недолго. Крохин узнал, что перед ним рабочие из разных цехов. До войны все они составляли три бригады, соревновались между собой за выполнение плановых показателей, а теперь, когда враг оказался у ворот города, пошли на оборону родного завода. Лишь немногие имели военный опыт. Деды, как верно предположил офицер, воевали еще в Гражданскую, а остальные большинство служили срочную, то есть с оружием обращаться умели, но не были обстрелянными.

«И как мне с ними в бой идти?», – грустно думал Крохин, глядя на свое разношерстное воинство. Но деваться было некуда: буквально через день их перебросили на окраину завода, где отвели участок на левом фланге батальона.

***

В первый же день старший лейтенант понял, что был совершенно не прав по отношению к своим подопечным. Может быть, всех тонкостей армейской субординации они не знали, потому обращались друг к другу по-старинке, даже от младших к старшим не «товарищ старший сержант, разрешите доложить», а «Михалыч, я хотел тебе сказать».

Но это были мелочи по сравнению с тем, как эти простые работяги дружно принялись рыть окопы и ходы сообщений, тщательно окапываться и строить блиндажи. С каким усердием и смекалкой трудились, чтобы обеспечить надежную оборону отведенного роте участка. Крохин ходил, смотрел и радовался, что ему достались именно они, рабочие Сталинградского тракторного.

Ведь раньше-то видал он и других ополченцев. Под Москвой, например. Случилось ему однажды слышать рассказ о том, как погибал целый полк, составленный из советской интеллигенции: писателей, художников, музыкантов и прочих людей. Слов нет, были они как один яркими патриотами советской Родины. Только воевать не умели совершенно, а благодаря своей наивности шли на немецкие пулеметы в полный рост, словно хотели запугать тех своим бравым видом.

Шли и гибли один за другим. От того полка к вечеру осталась горстка израненных бойцов, которых отвели в тыл. Кого в госпиталь, кого на переформирование. Но сталинградские мужики оказались другими. Они не спешили идти в атаку, сверкая трехгранными штыками на жарком августовском солнце. Вместо этого они уперлись в землю, чтобы не пропустить немцев к городу и Волге.

***

Крохин чувствовал, что ему из этого окопа уже никогда не выбраться. Обидно было вот так умирать, не узнав, чем закончится эта громадная битва за Сталинград, которая только-только началась буквально на его глазах. Всех масштабов сражения, конечно, старший лейтенант охватить не мог, но чувствовал его размах.

Да и как-то мельком, случайно, увидел в штабе полка карту Сталинградского фронта, на которой были нарисованы синие стрелки, рвущиеся к Волге. Вообще-то за такое подглядывание, пусть и ненарочное, в особом отделе по головке бы Крохина не погладили. Чтобы не совал нос не в свое дело. Потому он постарался никому ничего не говорить, а лишь задумался о том, какие громадные силы и средства вовлечены в это сражение.

Из школьного курса Крохин помнил карту Куликовской битвы. Головной полк, полки правой и левой руки, засадный полк. Авторы книжки схематически обозначили стрелочками, как двигались русские, и куда били татаро-монголы. Тогда, в детстве, Крохину казалось, что это была величайшая битва в истории человечества: в ней участвовало больше двухсот тысяч человек с обеих сторон!

Но теперь старший лейтенант понял: под Сталинградом заварилась такая густая и настолько многолюдная каша, что по сравнению с ней Куликовская битва – всего лишь небольшой фрагмент или, как говорили в штабах, бой местного значения. Но Крохин не жалел, что умирает тут, на этом поле боя «местного значения».

Ему было жаль, что не увидит он больше своего сына Геру, который в этом году пошел в четвертый класс, и любимую жену Елену, которые остались в их маленькой уютной квартире на окраине Москвы. Что не сможет с ними прогуляться по набережной Москвы-реки и покушать любимого мороженого сынишки – сливочного с шоколадной крошкой. Что больше не поцелует свою нежную супругу и не скажет ей «Люблю тебя очень».

***

Лёля, добравшись до блиндажа, в котором и вокруг которого лежали раненые, ужаснулась: как ей перевезти такое количество людей в тыл?! Ведь тут не один грузовик нужен, а целая автоколонна! Или, по крайней мере, потребуется сделать несколько поездок туда и обратно.

Но ведь ночь, степь перепахана воронками, забросана обломками танков и самолетов, как все это объехать, не включая фары?! Ведь если фашисты заметят, – расстреляют на несколько минут. Лёля бессильно присела на деревянный ящик и задумалась. Солдат, что привел ее сюда, закурил, пряча папиросу в рукав, чтобы не отсвечивала далеко.

«Что же мне делать?!», – в отчаянии думала Лёля. И приказ не выполнить нельзя, и оставить этих раненых, умирающих без помощи бойцов тоже. Да и позвать некого: не зенитчиц же, в конце концов! У них своих раненых много, да и тех вывозить не на чем – единственный грузовик и тот взорвали немцы.

В кромешной тьме душной августовской ночи Лёля вдруг почувствовала, как что-то тронуло ее в руку пониже плеча. Она ощутила горячее дыхание, рукав стал влажным. «Меня ранило, кажется», – с тоской подумала девушка и повернула голову. Тут же отпрянула в сторону и шлепнулась на землю: прямо перед ней стояла лошадь и смотрела грустными огромными глазами.

«Привидится же такое! – подумала Лёля. – Это у меня галлюцинация после контузии. Сейчас пройдет», – и она крепко зажмурилась. А когда открыла глаза, лошадь стояла на месте и тяжело дышала. Из-за нее, из густой темноты медленно вышел старик с белой бородой. Подойдя к Лёле, он протянул ей руку и помог подняться.

– Не бойся, дочка, я не привидение, – улыбнулся старик. – Меня звать Сан Саныч, фамилия Иванцов. Я из здешнего колхоза «Красный коммунар», конюхом работаю. Ну, работал то есть, пока эти, – он кивнул в сторону немцев, – не пришли. Я тут пяток лошадок в балке схоронил, когда бой начался. Сидел три дня, ждал, что скажут, чего дальше делать. А нет никого. Вот не выдержал, и когда стихло все, сюда пошел. Подумал: может, сгожусь на что.

– Дедушка! Милый вы мой! Да мне вас сам бог послал! – радостно обняла Лёля старика.

– Батюшки-святы, впервые вижу, что комсомолка в бога верует, – усмехнулся Сан Саныч.

Лёля покраснела. И хотя это было незаметно в темноте да на покрытом пылью лице, ей стало неловко.

– Я так… к слову, – смущенно сказала она.

– Ну-ну, девонька, не тушуйся, – поддержал ее старик. – Времена настали такие, что без божьей помощи не обойтись нам. Говори, что делать-то?

– А далеко ваши подводы? – спросила Лёля.

– Туточки, метров триста, – сказал Сан Саныч.

– Вы вот что. Я дам вам бойцов, которые умеют с лошадьми управляться, и вы спешите сюда, вот к этому блиндажу. Надо вывезти раненых до рассвета.

– Сделаем, – ответил старик.

Лёля попросила солдата, что приводил ее к лейтенанту Крохину, найти еще бойцов и отрядить их к старику на подмогу. Сама же санинструктор бросилась к старшему лейтенанту – того тоже надо было срочно вывозить.

Глава 85

– Товарищ старший лейтенант! Представляете, я нашла подводы для раненых! Вернее – они меня сами нашли! – радостно сказала Лёля, оказавшись рядом с Крохиным. Она старалась говорить шепотом, но получилось чуть громче. «Лишь бы немцы не услышали», – подумала санинструктор и инстинктивно вжала голову в плечи. Но с запада не было ни звука, словно вымерли там все. Вот и хорошо бы! Жаль, что не может такого случиться.

Лёля потормошила немного Крохина, думая, что тот или спит, или сознание потерял. Но голова старшего лейтенанта безжизненно моталась из стороны в сторону. Девушка поняла, что тот умер. Она глубоко вздохнула и, чтобы не поддаваться эмоциям, расстегнула нагрудный карман его пропыленной и просоленной гимнастерки, достала документы и положила в свою санитарную сумку. Туда же аккуратно добавила медаль «За отвагу» и орден «Красного знамени», которые висели у Крохина на груди. «Отдам тому солдату, который меня сюда привел, – решила Лёля. – Может, он знает, кому передать».

Девушка вернулась к блиндажу и стала помогать раненым собираться. Дело было трудное. Многие лежали без сознания, несколько бойцов так и не дождались помощи. Вскорости прибыли подводы, началась погрузка. Она проходила почти в ночном сумраке, разве что звезды на небе светили ярко, стояла большая луна, которую то и дело закрывали плывущие по небу облака, и тогда становилось много темнее.

На пять подвод, которые привел Сан Саныч и приданные ему в помощь ополченцы, удалось вывезти всех, кто нуждался в срочной помощи. Возле блиндажа остались только несколько человек раненных – они отказались уезжать, сказав, что могут сражаться. Лёля посмотрела на них, и в глазах ее были жалость и гордость. Вот ведь люди какие: знают, что им не выжить, и что могут уехать, но остаются. Практически не верную погибель.

Лёля вернулась в расположение своей санроты, когда уже начало светать. Она была крайне измотанной физически, но не душевно и даже улыбалась сама себе: все-таки ей, хрупкой девчонке, которая только недавно школу окончила, удалось невероятное. Под самым носом фашистов вывезти с передовой больше двух десятков раненых бойцов. Пусть и с огромным трудом, но все-таки получилось.

Когда подводы остановились у палаток с красными крестами, и девушки бросились помогать раненым, Лёля устало спустилась на землю и первым делом подошла к Сан Санычу, который стоял у головной подводы и ласково проводил рукой по гриве лошади, приговаривая: «Молодец, Стешка, хорошо потрудилась. Найду ежели, тебе зерна полную торбу отсыплю. Наешься всласть».

Увидев Лёлю, старик улыбнулся:

– Ну вот, дочка. Я же говорил, что доберемся до своих. А ты беспокоилась.

– Спасибо вам сердечное, Сан Саныч! – горячо и искренне сказала Лёля. – Если бы не вы… я даже не знаю.

– Ну что ты, что ты, дочка. Какие там благодарности. Не нужно их. Я ж для кого? Для наших воинов стараюсь. Все ведь понимаю. Сам в Первую мировую на германском фронте-то был.

Лёля удивленно подняла брови.

– А ты думала! – усмехнулся в густые прокуренные усы Сан Саныч. – Владимирский шестьдесят первый пехотный полк! – Старик сказал это, став по стойке смирно и браво выпятив грудь в рубахе. Смотрелся он довольно забавно: на ногах гражданские штаны и старые стоптанные ботинки, на голове видавший виды картуз. Но чувствовалась в нем, несмотря на это, стать и выправка старого вояки.

– Я обязательно расскажу о вас командиру, – сказала Лёля.

– Дело твое, дочка. А я пока лошадок своих приберегу. Сдается мне, придется нам нынче дальше отступать, за Волгу. Германец-то вон как прёт, не остановишь, – Сан Саныч тяжело вздохнул, взял Стешку под уздцы и повел в сторону санротной кухни. Надеялся там найти кого-нибудь из ездовых и подкормить своих подопечных, которых следом вели несколько легко раненых бойцов их рабочего батальона.

Лёля после разговора с Сан Санычем поспешила к командиру роты – Антонине. Девушка нашла ее в палатке, где хранились медикаменты – Антонина принимала доклад о том, сколько и чего осталось.

– Товарищ старший лейтенант медицинской службы! – отрапортовала Лёля. – Младший сержант Дандукова после выполнения задания прибыла!

– Слава Богу, Лёля, ты жива! – сказала Антонина совсем по-матерински, а не как должен был бы ответить офицер РККА. Она подошла к девушке и обняла ее, крепко прижав к себе. Так, словно не хотела больше отпускать никуда. Но время нынче было такое – пришлось.

Лёля не ожидала от обычно строгой Антонины такой теплоты, потому смутилась немного. Но, пересилив себя, сказала:

– Я с товарищами из рабочего батальона вывезла их раненых. Тех, что тяжелые. Другие остались, которые еще стрелять могут.

– Как у них там? – грустно спросила Антонина, предвидя заранее ответ.

Лёля тяжело вздохнула:

– Трудно. Их четверть, наверное, осталась от всего батальона. Многие ранены. Но говорят, что отступать не будут.

Антонина молча покачала головой. Куда уж тут отступать. За позициями на восток уже начинались цеха Сталинградского тракторного, а там и городские кварталы совсем рядом. Вернее то, что от них осталось после 23 августа. Старший лейтенант прекрасно понимала: город фашистам никто просто так не сдаст. Не для того один лишь рабочий батальон несколько дней, вгрызаясь в землю, удерживал свои позиции вместе с девушками-зенитчицами.

– Товарищ старший лейтенант, – сказала Лёля. – Разрешите обратиться?

Антонина кивнула.

– Разрешите мне к зенитчицам вернуться? У них там ведь из медиков одна Катя осталась, две другие девочки, с которыми я утром ходила, сюда пришли – раненые они.

– Знаю, – ответила Антонина. Она взяла Лёлю за руку и пристально посмотрела ей в глаза. – Ты понимаешь, что можешь оттуда не вернуться? Никогда не вернуться?

Лёля помолчала несколько секунд. Сказала тихо:

– Понимаю. Но если не мы, то кто им поможет?

Антонина тяжело вздохнула. «И откуда в этой пигалице такая сила воли и такое мужество? Удивительно. Ведь посмотреть со стороны – ребенок в военной форме. Господи, только бы выжила!», – подумала старший лейтенант.

– Разрешаю, – сказала она.

– Спасибо, товарищ старший лейтенант! – Горячо поблагодарила Лёля и, развернувшись, поспешила искать Сан Саныча. Антонина еще несколько мгновений смотрела ей вслед, словно запоминая…

Глава 86

До наших позиций мы с Василием добрались вовремя. Немцы, перегруппировав силы, пошли в новую атаку. Но если прежде они действовали только днём, теперь решили уничтожить позиции нашего батальона ночью. Видимо, командование торопило – до Сталинграда рукой подать, а всё никак продвинуться не могут.

Наше прибытие бойцы встретили с большим воодушевлением. За несколько минут растащили по окопам ящики и стали набивать патронами подсумки, перезаряжать оружие. Капитан Балабанов похвалил нас за успешно выполненную работу, а потом приказал забрать вторую партию раненых. Василий воспринял эту новость с радостью, я же вдруг попросил разрешить мне остаться.

– Товарищ капитан, разрешите обратиться? Пусть кто-нибудь из легкораненых ему поможет, – твёрдо сказал я. – С лошадьми боец Глухарёв обращаться научился, да тут и ехать-то всего ничего.

– А сам чего делать собираешься? – спросил Балабанов.

– С вами останусь, немцев бить. Всё равно моё хозяйство по степи разбежалось, лошадей больше нет.

– Знаю, – хмуро ответил капитан. – Старшина доложил уже. Ладно, оставайся.

– Старшина!

– Есть, товарищ капитан! – козырнул Исаев, стоявший рядом.

– Займись ранеными. Боец Глухарёв поступает под твоё начало. Чтобы всех вывезли! Понял меня? Когда закончите, оставайтесь на хуторе и ждите нашего возвращения. Понял?

– Так точно, – с грустинкой ответил сержант. Было видно, что он не хочет оставлять командира. Но приказ есть приказ.

Балабанов махнул рукой, и старшина вместе с Василием Глухаревым побежали обратно к повозке. Я нутром чувствовал, как молодой боец обрадовался новому приказу. Парень до сих пор боялся оказаться на передовой, и потому нужно было время, чтобы дать ему привыкнуть. Мне почему-то верилось, что он труса праздновать больше не станет. Приобвыкнет, и получится из него настоящий красноармеец. «Вот прямо как из меня самого», – подумал о себе иронично. Ну, а почему нет? Офисный работник я так себе, звёзд с неба не хватаю, карьеристом не был никогда. Поисковик тоже не ахти, поскольку больше косячу, чем пользу приношу своему отряду. «Может, хотя бы здесь пригожусь, оставлю свой след в истории», – подумал я, проверяя винтовку.

– Ладно, пошли, нечего нам тут торчать, – сказал Балабанов. Он выбрался из окопа и побежал на запад, в сторону позиций батальона. Я последовал за ним, низко прижимаясь к земле. Впереди уже стала раздаваться ожесточённая стрельба. Загремели выстрелы танков и разрывы снарядов.

Мы кубарем влетели в окоп рядом с небольшим блиндажом. «Откуда только брёвна взяли для его строительства? Вокруг голая степь на сотни километров», – подумал я. Когда забрались внутрь, увидел мужчину крепкого телосложения с двумя «шпалами» на петлицах. «Значит, майор», – вспомнил знаки отличия РККА. Он сидел на жестяном ведре и набивал патронами магазин для ППШ. С недавних пор я уже знал, – это пистолет-пулемёт Шпагина. Странно: когда забавлялся с компьютерными играми, даже не интересовался, что слово означает. Мне было тупо лень узнавать. Все эти АКМ, ППШ, АПС, РПК, КПВТ, ДШК и прочие. Голову сломаешь, пока запомнишь. Да и зачем? Теперь жизнь заставила разбираться. Спасибо Петро, он рассказал. Конечно, современного оружия тут нет, и до изобретения автомата Калашникова ещё несколько лет. Потому придётся пользоваться тем, что в наличии. И запоминать, чтобы не позориться.

– Здравия желаю, товарищ майор, – сказал Балабанов, вскидывая руку к козырьку. – Вот, прибыл в твоё распоряжение вместе с бойцом из своей батареи.

Майор поднял голову. Посмотрел на нас и неожиданно широко улыбнулся.

– Здорово, Балабанов. Негусто ты мне подмоги привёл.

– Так я тебе, Серёгин, и так уже всех отдал. Вот, мы последние.

– Ну, будем воевать, – ответил майор. – Проходите, присаживайтесь. Есть хотите? У меня тушёнка осталась и сухари. Во фляжке вода. Водки, прости, Балабанов, нету. Тебя как звать? – спросил меня.

– Сержант Кадыльбек Агбаев, товарищ майор! – вытянулся я.

– Казах, что ли?

– Так точно!

– Сіз қай жерде тудыңыз? – неожиданно по-казахски спросил Серёгин, чем удивил нас обоих вместе с капитаном.

– Простите, товарищ майор, по-казахски не говорю, – ответил я.

– Это почему? Кстати, я спросил, где ты родился.

– Да я, в общем… из Камызяка, село такое есть неподалеку от Астрахани.

– Родители есть?

– Так точно.

– Откуда?

– Северо-Казахстанская область, Уральск. Прадед там муллой работал, мечетью управлял.

– А потом?

– В середине 1930-х перебрались под Астрахань, голодно было.

– Так ты у нас, получается, поповский внук, – рассмеялся майор. – Ладно, не кипишуй. У меня прадед у самого архиереем был. А что язык родной не знаешь – плохо. Ладно, давайте, жуйте быстрее, полезут сейчас.

Но поужинать мы так и не успели. Немцы навалились всем табором, и нам пришлось оставить майора Серёгина. Он продолжил управлять остатками своего батальона. Мы же с Балабановым отбежали в сторону и заняли позиции в окопе. Я первые секунды зачарованно смотрел на красоту, которая раскинулась впереди. Под ярким светом луны во все стороны летали красные и белые светлячки. Они двигались то по прямой, то по параболе, иногда делали резкий поворот на месте и устремлялись в другом направлении.

– Башку пригни, чего высунулся! – услышал я резкий окрик рядом. Это оказался незнакомый солдат. Он сидел на дне окопа с винтовкой между ног.

– Красиво, – сказал я. – Светлячки.

– Ну и дурень, – боец покачал головой в каске. – Это трассеры! Попадёт такой тебе в кумпол, и взбрыкнёшь копытами.

– Трассеры? – спросил я, вспоминая слово. Оно показалось очень знакомым. – Ох, ты ж, ё-моё! – вспомнил и быстро присел. Трассирующие пули! Вот что это такое! Брякнувшись вниз, я глупо рассмеялся. Надо же, нашёл «светлячков»! Когда же поумнею-то, в самом деле?

– А чего мы ждём? – спросил через некоторое время.

– Когда ближе подойдут, – невозмутимо ответил боец. – Далеко ещё они. Не видно ни черта.

– Батальон! К бою! – прозвучала команда, и солдат быстро поднялся и занял место в ложбинке на бруствере. Я расположился рядом и стал всматриваться в лунную степь. И хотя трассеры продолжали шнырять туда-сюда, больше внимания на эту «красоту» не обращал. Стал высматривать немцев. Обнаружить их оказалось просто – они короткими перебежками двигались к нам, прячась за танками.

«Чем же от них отбиваться?» – с ужасом подумал я. Ведь ни одного орудия у нас не осталось! Словно услышав мой молчаливый вопрос, боец рядом сказал громко:

– Там, внизу, ящик с гранатами. Я сделал пару связок. Для танков. Бери.

В следующее мгновение наш батальон открыл огонь по врагу. Я тоже стал стрелять, особо не прицеливаясь. Захватило общее стремление накрыть противника свинцовым ливнем, чтобы головы поднять не мог. Грохот от стрельбы поднялся такой, что я перестал слышать все остальные звуки, и даже рокот танковых моторов почти пропал. Передергивая затвор винтовки, я посылал в фашистов пулю за пулей и даже, кажется, в кого-то там попал.

Но беда в виде трёх танков, что пёрли прямо на нас, никуда не девалась. Вражеская пехота немного отстала от них из-за нашего плотного огня, а бронированные машины ехали дальше, не заметив, что их сопровождение не поспевает.

– Коля! Танк! – крикнул мне Балабанов. Я бросил взгляд на капитана, и всё внутри меня похолодело. «Посылает на верную смерть», – подумал и, схватив связку гранат, полез через бруствер.

Глава 87

Лёля нашла старика неподалеку от кухни. Ему удалось выпросить у ездовых немного пшеницы, и теперь Стешка и другие лошади наслаждались зерном, громко хрумкая.

– Сан Саныч! – позвала Лёля. Старик обернулся.

– Ааа! Дочка! Вернулась?

– Не совсем. Сан Саныч, мне помощь ваша нужна. Опять. Уж простите, – сказала Лёля.

– Ну что ты все извиняешься-то? Говори, помогу чем смогу.

– Дайте мне, пожалуйста, лошадь с подводой. Я к зенитчицам поеду. У них всего одна санинструктор осталась. Буду им помогать, – сообщила девушка.

Лицо старика помрачнело. Когда проезжали позиции зенитного батальона, он видел то месиво, в которое его превратили немецкие танки с самолетами. Рассмотрел при свете звезд огромное количество воронок от разрывов разной силы, опрокинутые орудия и гильзы. Много, целые россыпи стреляных пушечных гильз. Тогда он еще подумал, какая это мука для молоденьких девчушек – таскать такие тяжести. Каждый снаряд по 17 килограммов, а сколько их нужно, чтобы германца остановить? Сотни, тысячи, и все на тонких девичьих руках.

– Я тебе подводу, дочка, не дам, – сказал Сан Саныч. Лёля было открыла рот, чтобы начать его переубеждать, но тот продолжил. – Ты, дочка, верно, из городских?

– Да, – призналась Лёля.

– С лошадьми управляться знаешь как?

– Нет.

– Потому подводу и не дам. И себе шею свернешь, и лошадку погубишь. С тобой поеду, – сказал, как отрезал, Сан Саныч. Он подошел к Стешке и стал ее впрягать обратно в повозку, приговаривая: «Ну что ж, Стешенька. Придется нам с тобой снова красной армии послужить. Уж ты не подведи».

Когда все было готово, Сан Саныч забрался на телегу, Лёля расположилась рядом. Ей удалось за эти несколько минут сбегать в палатку с медикаментами и набрать самого необходимого, сколько смогла унести. Она понимала, что следующий день для всех станет невыносимо тяжелым, и к нему нужно было готовиться. Хотя бы взять побольше перевязочного материала.

Буквально через двадцать минут, как Лёля вместе с Сан Санычем добрались до позиций зенитного полка, немцы открыли по ним ураганный огонь из артиллерии. Тонны смертоносного железа и взрывчатки посыпались сначала на батальон ополченцев, а затем их остатки переметнулись на зенитчиц, круша и добивая все, что еще осталось здесь после трех дней непрерывных сражений.

***

Лёля только успела перенести в блиндаж медикаменты, а Сан Саныч – спешно ускакать в сторону санроты, чтобы Стешку осколками не побило. Уезжая, он крикнул, что видел по пути небольшую балку, там и схоронится на время. «Когда стихнет, вернусь!», – крикнул он и умчался подальше от разрывов, которые надвигались сплошной лавиной.

В небольшой щели, выкопанной неподалеку от блиндажа, было тесно и жарко: сверху то и дело накрывало жаром близких разрывов. На головы Лёли и Кати, которая успела прыгнуть туда же, летели комья земли и куски металла – осколки, не достигшие цели, но все еще очень горячие. Грунт под ногами то мелко, то сильно потряхивало, а если снаряд падал особенно близко, то почва едва ли не подпрыгивала под ногами.

Артподготовка немцев скоро завершилась. На позициях зенитного полка воцарилась странная тишина. Ее можно было бы назвать мертвой, но вот то в одном месте, то в другом из окопов, старых воронок и щелей стали выбираться зенитчицы. Они отряхивались от земляной пыли, поправляли одежду и спешили к орудиям. Те, у кого пушки были разбиты, помогали другим девушкам: за эти дни не осталось ни одной орудийной прислуги, не понесшей потерь.

Вот и теперь в нескольких местах прозвучало горько-призывное: «Сестричка!», и Лёля с Катей побежали, пригибаясь, помогать раненым. Двух зенитчиц они перевязали, одну пришлось нести на себе в блиндаж – девушку сильно ранило осколком в грудь. Она была без сознания, и Лёля с бессильной тоской смотрела, как молоденькая девчонка – ее ровесница – постепенно уходит из жизни. Может быть, если бы прямо сейчас ее смогли доставить на операционный стол, тогда… Но до него были километры выжженной, простреливаемой насквозь, изрытой воронками горячей сталинградской степи.

Когда до блиндажа осталось метров двадцать, шедшая позади Лёля сказала Кате: «Остановись». Та встала, посмотрела назад: девушка-зенитчица не дышала. Санинструкторы аккуратно поставили носилки на землю, положили тело погибшей на дно окопа неподалеку. Потом, сжав зубы, чтобы не расплакаться, укрыли белое лицо зенитчицы пилоткой и побежали к блиндажу.

Бой разворачивался жестокий, кровавый. Немцы, озверевшие от упорства советских добровольцев, на этот раз бросили в бой все свои танковые силы. Стальные коробки пёрли вперед, наплевав на потери: зенитный полк лупил по фашистским танкам, разнося их в хвост и в гриву. Более семидесяти машин стояли на подступах к зенитному полку, перед позициями рабочего батальона, разбросанные по ним и за ними.

Но остальные, невзирая на жирно чадящие многотонные махины, лезли вперед, расстреливая советскую оборону. К полудню немецкие танки прорвали в нескольких местах оборону рабочего батальона и вышли к зенитчицам. Несколько орудий вместе с прислугой были зверски раздавлены гусеницами, расстреляны из пушек и пулеметов.

Спустя три часа после начала боя раненых больше не приносили: некому стало. Лёля и Катя метались между позициями орудий, помогая тем, кто уже не мог самостоятельно добраться до санитарного блиндажа. В какой-то момент Лёля заметила, что Кати рядом нет. Она растерянно оглянулась: в одиночку носить раненых слишком тяжело и долго.

– Катя, ты где? – Крикнула Лёля, стараясь перекричать грохот боя. Бросилась в одну сторону вдоль линии окопов, в другую и вдруг мельком заметила белую нарукавную повязку с красным крестом, которая лежала полузасыпанная землей. Неподалеку дымилась свежая воронка. На краю нее валялась рваная санитарная сумка с желтой ленточкой на лямке… Эту ленточку когда-то привязала Катя, сняв с волос. «Для красоты», – сказала она.

Подбородок Лёли предательски задрожал. Глаза стали влажными, готовыми пролить слезы. «Не раскисать!», – приказала себе санинструктор. Она крепко зажмурилась, выдавив две крошечные слезинки, смахнула их пыльным рукавом и бросилась в сторону одной из пушек, которая только что стреляла и вдруг прекратила.

Глава 88

Лёля подбежала к пушке и застала жуткую картину: вокруг лежали в разных позах зенитчицы. На их телах, по грязным запыленным гимнастеркам и юбкам, по их рукам и ногам, повернутым головам стекали капли алой крови. Неподалеку курилась воронка. «Танковый, осколочный», – поняла санинструктор. Поняв, что здесь она уже никому помочь ничем не сможет, Лёля поискала глазами командира. Ей оказалась девушка с нашивками старшего сержанта.

Санинструктор подошла к ней и стала расстегивать нагрудный карман, чтобы достать документы. В этот момент зенитчица вдруг застонала и медленно открыла глаза. Взгляд у нее сначала был мутный, словно после долгого сна, потом стал осмысленным и колючим. Она посмотрела на Лёлю и приказала хриплым шепотом: «Заряжай».

– Я санинструктор, – кивнула Лёля на свою нарукавную повязку.

– Заряжай. Я… приказываю! – повторила командир орудия.

– Я… не умею! – В отчаянии воскликнула Лёля.

Стиснув зубы так, что те заскрипели, зенитчица с трудом поднялась и, опираясь на Лёлю, подошла к пушке. Села на место наводчицы и начала наводить.

– Неси снаряд! – Приказала она.

Лёля оглянулась: метрах в тридцати позади позиции валялся распотрошенный деревянный ящик. Она бросилась к нему и схватила один из маслянистых снарядов. «Господи!», – едва не воскликнула девушка. Смертоносная железка весила килограммов двадцать – почти половину веса худенького санинструктора. Надрываясь, она дотащила его до пушки.

Старший сержант показала, как вставить снаряд в пушку, затем сказала:

– Отойди! – и дернула за какой-то рычаг. Пушка рявкнула и одновременно с ней неподалеку раздался страшный грохот. Лёля почувствовала, словно кто-то огромный и невидимый с жуткой силой схватил ее тело стальными пальцами, сжал и швырнул от себя, словно тряпичную куклу. Она пролетела несколько метров и, ударившись о землю, потеряла сознание.

Бой между тем завершался. Немецкие танки, разворотив оставшиеся пушки зенитного полка, лезли дальше на восток. За ними, поливая все впереди себя из автоматов и расстреливая из винтовок и пулеметов, крались пехотинцы. Они уже не спешили, потому что знали: даже разорванное в клочья русское орудие может неожиданно выстрелить в упор. Даже пробитый в нескольких местах русский солдат может вдруг подняться и дать очередь из автомата. Все это немцы видели раньше, потому теперь тщательно прочесывали окрестности, и лишь убедившись, что никого в живых не осталось, спешили дальше.

Лёля пришла в себя минут через двадцать после того, как неподалеку от зенитной пушки взорвался танковый снаряд, уничтоживший и само орудие, и его командира – ту девушку, старшего сержанта. Дышать было тяжело, хотелось кашлять, но было очень трудно. Лёля посмотрела на свою грудь: она была вся в крови. С уголка рта стекала горячая тягучая струйка, во рту стоял сильный привкус железа. «Легкое пробито, – поняла Лёля. – Умираю».

Ей в этот момент не было страшно. Ей стало грустно, что она больше не увидит, как мама Маня хлопочет на их маленькой кухонке, и как по дому распространяется невероятно вкусный аромат блинчиков, которые Лёля так любила с клубничным вареньем. Что никогда больше не услышит она, как поет, подшивая что-то из своей одежды, старшая сестра Валя, голос у которой был сильный, чистый. И говорили ей становиться певицей с таким-то дарованием и такой-то внешностью – настоящая русская красавица! – но она стеснялась. Отнекивалась: «На кого я сынишку оставлю?». Было горько Лёле, что никогда не увидит она больше племянника Вовку и не услышит, как он скажет свои первые слова.

Лёля лежала на опаленной огнем и солнцем горячей сталинградской земле и смотрела в высокое небо. Такое безмятежное, чистое. Ее порадовало бы теперь, узнай она о том, что к середине боя Сан Саныч успел на своей Стешке ускакать к позициям санроты, где помогал срочно эвакуировать всех в город, а потом и за Волгу. Но санинструктор этого не знала.

– Sieh mal, Hans, russische Krankenschwester. Lebendige[6], – вдруг услышала Лёля неподалеку. Она с трудом повернула голову: к ней приближались два немца с карабинами в руках и ранцами за спиной. Они были грязные, уставшие, и не какие-нибудь толстые свины, какими их обычно изображали на плакатах и в кино, а обычными мужиками. Лёля удивилась: «Надо же, какие простые». Но в следующее мгновение поняла: «Как бы не выглядели они, это – не люди. Дикое зверье, пришедшее сюда грабить и убивать». Санинструктор протянула руку к поясу. Там у нее висела граната с заранее разогнутыми усиками.

Немцы подошли поближе. Пару минут спустя к ним присоединились еще трое. Стали с интересом рассматривать сначала зенитную пушку, а затем орудийную прислугу.

– Erstaunlich. Diese Frauen[7], – сказал один из пехотинцев. Затем посмотрел на Лёлю. – Hier ist einer von Ihnen[8], – добавил он.

Когда они подошли и стали удивленно разглядывать Лёлю, словно невиданное животное, внезапно раздалась очередь из автомата. Она свинцовыми градинами прошила немцев насквозь. Те всплеснули руками, и девушка увидела, как из их тел вырываются красные фонтанчики. Враги, не успев даже вскрикнуть, повалились на землю.

***

– Ты что, помирать тут собралась? – Послышался знакомый голос.

Лёля присмотрелась. Всё плыло перед глазами, голова сильно кружилась и, несмотря на летний зной, ей казалось, будто невероятно холодно. «Это от потери крови», – догадалась санинструктор.

– Я… не…

– Молчи, молчи, сама знаю, – прозвучало в ответ. Сейчас отнесу тебя в тыл, там подлечим, а дальше видно будет.

– Ты… кто? – Спросила Лёля.

– Настя, Настя Денисенко, не признала? Мы ещё с Лерой Бойковой о Пушкине спорили, помнишь?

– Да…

– Убили мою Леруню, – неожиданно всхлипнула Настя. Но, тут же смахнув кулаком внезапно набежавшие слезы, достала пакет, разорвала и стала осторожно, чтобы не сделать ещё больнее, перевязывать Лёлю. Рядом с ней лежал ППШ, от которого сильно пахло сгоревшим порохом.

– Это ты… тех немцев?

– Ага, кивнула Денисенко. – Твари… – Она сжала зубы, чтобы не добавить к этому слову ещё десяток нецензурных. – Ну, вот так. Кровь остановила, теперь… как же тебя? Ты потерпи, Лёлечка, я сейчас тебя аккуратно на спину взвалю, только держись, сознание не теряй, ладно?

– Хорошо…

Настя села перед Лёлей, и когда та с трудом положила ей руки сзади на плечи, протянула их вперед и, поднявшись, потащила девушку. Идти им предстояло не так уж далеко, но это если без поклажи, здоровому человеку и по приятной погоде, а тут… Черный дым стелется по земле, изрытой воронками, пахнет кровью, порохом, сгоревшей резиной и много чем ещё. Только чувствовала все эти запахи одна лишь Настя, а Лёля периодически впадала в полузабытье, из которого её выводил голос девушки с ношей на плечах.

– Ну вот, я и говорю, – продолжила Денисенко свой рассказ, начало которого Лёля не запомнила. – Куда ты лезешь, мелкий? Твое дело сторона, а ну пошел отсюда! И так в спину его бам! Толкнула, в общем. Он из очереди вылетел, все вокруг смеются, я тоже. А он с коленок поднялся, шапку на голове поправил – дело зимой было, у него на голове ушанка такая пушистая, уши висят по сторонам, как у собаки – и повернулся. Тут я смеяться-то и перестала. Знаешь, кто это оказался? Наш новый учитель физкультуры! Он росточком-то невелик, про таких говорят метр с кепкой, хотя сам как пружина, крепкий такой. Но тут, в этом пальто и шапке, я решила, что передо мной шкет какой-то наглый, в очередь пробраться решил, представляешь? Я, как увидела учителя, покраснела до самых пяток. И говорю ему: мол, простите, пожалуйста, товарищ педагог, обозналась. Думала, он мне сейчас как выскажет всё, что думает. А чего? Это в школе я ученица, а тут – просто человек в очереди в кинокассу. Но он посмотрел на меня внимательно и как рассмеется! У меня от души отлегло.

Потом Настя, – «И откуда в ней столько сил?» – удивилась Лёля, – продолжая тащить раненую, рассказывала ещё много чего. Но при этом не останавливалась, а упорно продолжала двигаться к позициям санроты. И чудо, что по ним никто не стрелял ни с земли, ни с воздуха. Вокруг словно замерло всё, давая возможность Насте выполнить своё неожиданное задание.

– Как ты… меня нашла? – Спросила Лёля.

– Да сама не знаю, – ответила Денисенко. – Вот знаешь, словно ткнул кто-то в спину и сказал: сбегай, посмотри, как там у них дела. Я примчалась, все убитые. Стала тебя искать, и вот, видишь, на твое счастье. Ничего, Лёля, всё будет хорошо. Ты потерпи, сестрёнка, потерпи. Тут недалеко осталось. Сейчас вот перейдем ту балку, а там уже рукой подать. Ну, да ты и сама знаешь.

Лёля терпела. Боль в груди понемногу ушла куда-то на задний план. Девушка стала погружаться в какое-то состояние между сном и явью, и на ум стали приходить мысли об Артёме. «Жаль будет, если умру, – подумала девушка. – А ведь обещала ему вернуться, хорошей женой стать, детишек нарожать. Теперь, наверное, не получится. Прости, любимый Тёмочка, но, знать, не судьба». Подумав так, Лёля потеряла сознание.

И только Настя упрямо продолжала нести боевую подругу и рассказывать ей истории из своей недолгой жизни. Всё потому, что была уверена: пока Лёля слышит её голос, она не умрет.

Глава 89

Немецкий танк полз медленно, неуверенно. Сидевшие внутри тоже не видели, похоже, ни черта перед собой. Потому поливали из пулемёта, не жалея патронов и в надежде, что русские испугаются и побегут. Ха! Обломайтесь! Не знаю почему, но мне даже стало весело. Я вдруг почувствовал какой-то бешеный азарт и полз на бронированную машину, которая яростно рычала двигателем и лязгала «гусеницами».

Только делал я это не прямо в лоб, как показывают в кино. Сбоку решил атаковать. К тому же какой смысл швырять гранату прямо в переднюю часть, самую защищенную? Это я помнил ещё из компьютерных игр. Вот и пришлось сказать им «спасибо», хоть в этом пригодились, поглотители свободного времени и денег. В общем, перемещался я довольно быстро слева от танка и понял – швырну гранату между катками.

Так и поступил. Приподнялся на локтях, когда зверюга оказалась буквально напротив меня, да и швырнул связку, а после сразу уткнулся головой в землю и закрыл её ладонями. Ох, как меня горячим упругим воздухом толкнуло! Словно кто-то большим кулаком по черепу стукнул. Хорошо, мягким, не стальным. Я подпрыгнул, оглохнув от мощного взрыва. Затем схватил винтовку и поспешил назад.

Только оказавшись в окопе, посмотрел назад. Танк стоял недвижим, но люки его были закрыты. Он продолжал стрелять из пулемёта, а вот орудие молчало. Может, снаряды кончились, или система наводки повредилась от взрыва, некогда мне было рассматривать – немецкая пехота приближалась. Из трех танков, что пёрли на нас, приблизиться смог только один – тот, который я повредил. Остальные замедлили ход, остановились и начали пятиться. Это вызвало в наших рядах неподдельную радость.

Мы даже увеличили темп стрельбы, чтобы окончательно отбить атаку. Получилось! Немцы залегли, а потом кто ползком, кто короткими перебежками двинулись на запад. Я проверил винтовку, у которой даже ствол горячим стал. Но вроде не повредился. Пошёл искать Василия.

– Как вы его, товарищ сержант! – радостно бросился он ко мне.

– Кого его? – удивился я.

– Ну, танк!

– А ты как? Труса не праздновал? – понизил я громкость голоса.

– Нет, – лицо парня стало серьезным. – Тоже дал им прикурить, сволочам!

– Молодец. Как съездили?

– Да нормально. Всех, кого могли, перевезли, а потом обратно.

– Вот и хорошо. Балабанов где?

Глухарёв пожал плечами.

– Пошли искать. Нам без командира нельзя.

Мы бродили по окопу, а нашли капитана в блиндаже с майором. Тот сидел, привалившись к земляной стене, и был очень бледен. На перебинтованной груди расплылось тёмное пятно. Рядом сидел Балабанов, уставший донельзя. Увидев нас, кивнул и сказал:

– Вам приказ – отвезёте майора Серёгина в тыл, в санроту.

– Отставить, – слабым голосом произнёс командир батальона. – Слышишь, Лёха. Никуда меня не надо. Здесь останусь. Всё равно помирать.

– Брось паникёрские настроения, – зло сказал Балабанов. – Ишь, ерунду придумал. Так, чего встали? Быстро! Соорудите носилки…

– Оставить, это приказ! – повысил вдруг голос Серёгин.

– Ты чего хочешь, в плен? – сурово спросил капитан.

Майор устало послал нашего командира в далёкое путешествие. Потом улыбнулся.

– Дай гранату. Когда эти придут, – он показал глазами в сторону немцев, – сделаю им прощальный подарок. Так. Ты, Балабанов. Собирай всех моих и двигай к хутору Востриковскому. Забери мой планшет, там журнал боевых действий. Чтоб не сказали потом, что Серёгин плохо дрался со своим батальоном.

– Не скажут, будь уверен, – обещал Балабанов.

– Ладно. Всё. Приказ понял?

– Так точно, товарищ майор! – козырнул наш капитан. Подошел к раненому, пожал ему руку. – Никогда тебя не забуду!

Развернулся на каблуках и вышел. Мне показалось, на глазах у него были слёзы. Мы тоже вскинули руки к пилоткам, отдавая честь героическому командиру, и покинули блиндаж. Дальше следовали за своим капитаном. Он приказал передать по цепи во все роты, чтобы те оставляли позиции и двигались сюда, к нам. В итоге собралось всего человек двадцать. Я прикинул мысленно и ахнул: а ведь было около трёхсот бойцов! Да ещё наши, артиллеристы. И вот всё, что осталось от двух подразделений.

Мне стало до того жутко, что я достал фляжку и сделал большой глоток. И только потом понял, что не вода внутри, а спирт. Ух, как горло перехватило! Закашлялся, закрыв лицо руками. Но когда огненный смерч пронёсся по пищеводу и плюхнулся в желудок, стало полегче. Даже в голове прояснилось. «Интересно, фляжка откуда эта?» – подумал и не смог вспомнить. Как же это называлось в те времена? Да, точно! Наркомовские сто грамм. Выдавали бойцам для смелости.

Я протянул фляжку Глухарёву.

– На, выпей.

Он взял, принюхался.

– Не употребляю, товарищ сержант.

– Это приказ! Давай, Вася, надо. Полегче будет.

Боец робко опрокинул фляжку, глотнул немного и закашлялся. Вернул мне посуду, утирая рот.

– Ну как, пробрало? – спросил я с улыбкой.

– Есть немного, – не по-уставному ответил он.

– Агбаев! – послышался знакомый голос.

– Я!

– Фляжку-то верни, – прозвучало мягче. Рядом стоял старшина Исаев. – Я обронил её, а ты пользуешься. Ишь ты, ушлый какой.

Я с радостью отдал вещь старшине. Так вот она откуда взялась! Но больше всего настроение подняло, что Павел Матвеевич вот он, тоже страшно уставший, но живой и вроде здоровый. Стало морально легче. Всегда так, если рядом оказывается опытный человек, а перед вами сложная задача – отойти к своим. Кто его знает, чем этот ночной вояж закончится?

– Товарищ старшина, разрешите обратиться? – спросил я, пока ждали, когда остатки батальона соберутся в одном месте. На это было время – противник перестал стрелять, даже привычные сигнальные ракеты в воздухе не маячили.

– Слушаю.

– Немцы притихли что-то. Вам не кажется?

– Окружают нас, некогда им шуметь, – запросто ответил Исаев.

У меня спина похолодела.

– Ничего. Пробьёмся к своим, – уверенно сказал старшина.

Вскоре все, кто мог передвигаться, собрались у блиндажа комбата. Было ещё несколько легкораненых, им помогали другие.

– За мной, – коротко скомандовал Балабанов, и мы пошли на восток.

Я вспомнил, что совсем недавно видел маршевую колонну. Как она шла, почти чеканя шаг. Все такие чистые, нарядные даже. Не как на параде в честь 9 мая, конечно. Но тоже солидно и красиво. Теперь мы напоминали разношёрстую толпу. У большинства одежда была порвана или подгорела. Каски почти все скинули из-за тяжести и жары. Пилотки также далеко не все головы покрывали. А ещё виднелись при лунном свете бинты, чаще всего грязные, окровавленные. У меня тоже повязка была, да слетела, не заметил даже.

Ни одного орудия, ни миномётов, и всего пара противотанковых ружей и один дисковый пулемёт. Я долго пытался вспомнить, как он называется. Пришло на ум – «Дегтярь». А есть ли патроны к нему? Не знаю. У остальных – редкие ППШ, у большинства, как и у меня, трёхлинейки. И вот мы тащимся, еле ноги волочём. Да неизвестно, может, шагаем прямиком немцам в лапы. Исаев ведь что сказал? Окружают. Ну да, лбом пробить стенку не удалось, решили фашисты схитрить.

Глава 90

Мои самые худшие предположения сбылись. Когда наши разведчики сунулись рано утром в хутор Востриковский, то пришлось им быстро делать оттуда ноги – населенный пункт заняли немцы. Понятно, как им это удалось: мы пешком, с раненными, без дорог. А они, сволочи, как у себя дома – на машинах и бронетехнике, с комфортом. Вот и опередили. Нам пришлось затаиться в балке и решать, как быть дальше. Ситуация с каждым часом становилась всё хуже: чем дольше мы тут сидим, тем ближе фашисты к Сталинграду. А значит, тем дальше от нас линия фронта.

Я вспомнил о том, как не жаловали в Красной Армии окруженцев и поёжился. Сделал вид, что от утренней прохлады. На самом деле представил, что нас может ожидать: допросы в Особом отделе, а потом? Насколько я помню по книгам и фильмам, большинство отправляли прямиком в лагеря. Но теперь у меня появилась уникальная возможность спросить, так ли это на самом деле. Подсел в Исаеву и вкрадчиво спросил:

– Товарищ старшина, можно вопрос?

Он кивнул.

– Павел Матвеевич, – перешёл я на «гражданский» язык. – А что с нами будет, если выйдем из окружения? Посадят всех, да?

Старый воин поднял голову и вместе с ней свои густые, с проседью брови.

– Ты с чего эту хрень придумал?

– Ну, как же? Особист спросит: «Чем мы тут занимались? Может, не просто так в тылу были? Может, мы завербованные немецкие шпионы?»

Исаев пристально и долго на меня посмотрел, а потом покрутил пальцем у виска:

– Ты, Николай, кажется, долбанулся, – он использовал другое слово, с тем же смыслом, но более грубое. – Или тебя контузило сильно? Тебе кто такую херню наговорил, интересно?

Что мне было ответить? Что мы это в школе на уроках истории проходили? Мол, почти каждого, кто в плен попадал, потом не в армию возвращали, а прямиком в ГУЛАГ? Если не расстреливали сразу, конечно. Что был такой писатель, Солженицын, который об этом несколько книг сочинил? А ещё после распада СССР стали об этом фильмы снимать, сериалы и много-много книжек издавать научных и художественных? Не мог я всего этого старшине сказать. Потому соврал:

– Простите, Павел Матвеевич. Но как же иначе? Ведь даже сам товарищ Сталин сказал однажды: «У нас нет пленных – у нас есть предатели».

Старшина нахмурился. Достал кисет, листок газетной бумаги, свернул из него самокрутку, закурил. Я обратил внимание, что Исаев так делает всегда, когда волнуется. Я же сам видел, как он дымил минут десять назад. И вот опять, а табачок-то, между прочим, не нынешний, который в системах нагревания табака используют. Там он лёгонький, и даже не привычным дымом пахнет, а какой-то горелой травой. Нет, старшина курил самосад, от которого, если рядом сидишь и этим дымом дышишь, даже голова кружится.

– Ты вот что, Николай. Ещё раз скажешь такое про товарища Сталина, я тебя лично пристрелю. Даже в Особый отдел отводить не стану, – сурово произнёс Исаев. – Потому как наш вождь и верховный главнокомандующий такой… – он прочистил горло, чтобы крепко не выразиться, – ерунды сказать не мог. А чтобы ты знал: да, особисты проверять будут. Работа у них такая. Ты бы видел, что в 41-м у нас творилось. Из окружения тысячами выходили. Наш комбат Балабанов – слыхал?

– Да, – ответил я. – Он сам рассказывал, что защищал Киев в составе Юго-Западного фронта. Потом попал в окружение, но своих подчиненных не бросил.

– Вот именно! – поднял старшина заскорузлый палец к небу. – Его проверили, всё подтвердилось, и он снова стал командиром батареи. Так что нечего панику разводить. Но учти: главное не просто из плена выйти, а бойцом Красной Армии, не какой-нибудь сволочью, которая своих кинула, оружие бросила и рванула на восток с мокрыми портками. Понял меня?

– Так точно, товарищ старшина, понял! – я, ободрённый словами Исаев, отошёл от него подальше. Сел рядом с Василием, который лежал на шинели и сладко спал. Я тоже расположился рядом, но подремать не дали. Балабанов приказал собраться рядом с ним. Исключение сделали только для дозорных, чтобы нас врасплох не застали.

– В общем, дело такое, – сказал капитан, и голос его звучал устало и по-дружески, а не грозно в командном стиле, как прежде. Но я понял – это заблуждение, и панибратства Балабанов не допустит, он просто смертельно устал, к тому же ранение сказывается. – Ждать, пока немцы продвинутся дальше, мы не можем и права не имеем. Потом будем пробиваться к своим. Разведка доложила: в хуторе фрицев осталось штук двадцать, меньше взвода. Остальные двинулись дальше. Эти – интенданты, ворьё. Грабят местное население. Но их тоже нельзя недооценивать. У них «косторез» имеется на вооружении, карабины. Хорошо, бронетехники нет. Короче, ставлю боевую задачу. Одна группа под командованием старшины Исаева обходит Востриковский с юга. Вторую веду я, мы идём с севера. Ориентир – здание сельсовета. Там встречаемся. Пленных не брать. Задача – захватить два грузовика, на них и станем догонять наших. Вопросы? Вопросов нет. Выступаем через пять минут. Старшина, выбери, кто с тобой пойдет.

Исаев огласил десять фамилий. Ни я, ни Вася Глухарёв в его список не попали. Я догадался, почему мою кандидатуру зарубил – вспомнил недавний разговор. Что ж, обиды нет. Правильно, вдруг я слабаком окажусь? Хотя до этого не был, но ведь и в окружение не попадал. В общем, мы с моим новым напарником отделились от первой группы и осторожно двинулись в другую сторону.

Хутор Востриковский виднелся далеко впереди соломенными крышами домиков. Если бы наши держали тут оборону, то от населенного пункта ничего бы не осталось. Я недолго на войне, но уже видел, как она огненным валом проходит, оставляя после себя мёртвые руины. Глядя на хутор, я подумал почему-то, что мне очень бы хотелось, чтобы он сохранился после боя. «Ведь людям надо будет после войны где-то жить», – подумал я и… отругал себя за глупый гуманизм. Нам впереди схватка предстоит, а я мечтаю непонятно о чём. «Ну-ка, Костик, собрался!» – потребовал от себя, крепче держа винтовку.

Балабанов посмотрел на часы. Они с Исаевым условились, что атака начнётся ровно в восемь утра.

– Вперёд! Скрытно! – приказал капитан и первым побежал к хутору, пригнувшись. В руках у него был ППШ, а у многих бойцов, кто последовал за ним, я при утреннем свете заметил немецкие автоматы. Ну да, с ними проще, чем с трёхлинейкой. «Надо бы и мне себе «шмайсер» раздобыть», – подумал я, вспомнив неправильное название. Да теперь-то какая разница! Дома приближались, а вместе с ними – немецкие солдаты. Я уже рассмотрел несколько серых фигурок. Одни лениво ощипывали куриц, другие стирали одежду, третьи чем-то ещё занимались. Сытые, расслабленные.

– Писец вам пришёл, сволочи», – прошептал я, прицеливаясь. Но приказа открывать огонь не было, потому мы бежали вперед, и только тихий топот множества ног был слышен в утренней тишине.

Глава 91

Бой был короткий и свирепый. Наш отряд ворвался в хутор с двух направлений, безжалостно уничтожая немцев. Те попали врасплох и, как правильно заметил капитан Балабанов, оказались жирными интендантами – тупым ворьём, набранным из ленивых бюргеров. Они даже не успели добраться до своего пулемёта, – полегли все. И слава Богу, иначе бы наша задача сильно осложнилась.

Но мы сделали всё правильно. Потери были небольшими – трое легкораненых. Потому быстро подобрали оружие, забрались на два грузовика и двинули на восток. Что удивительно, я, пока находились в Востриковском, ни одного местного жителя не увидел. Спросил старшину Исаева, куда они все подевались. Неужели фашисты убили? «Вряд ли, – задумчиво ответил он. – Скорее, народ просто в степи схоронился до поры до времени. Вот мы уйдем, вернётся, посмотрит, что да как. Идти-то им всё равно некуда».

Когда мы уселись в тентованные грузовики, я стал вспоминать подробности лихого боя. Мне всё хотелось понять: пристрелил хоть одного врага или нет? Помню, что стрелял, бежал и падал, прятался и снова вперёд со всеми, не отставая. Помню, как гулко ухнули несколько взрывов гранат. Как где-то рядом просвистели пули, вколачиваясь в землю. В первый раз когда такое случилось со мной, – это было, когда мы только ехали на поезде, – я сильно испугался. Но теперь даже особо внимания не обратил. Привык.

Осмотрел себя. Ни царапины! Глянул на Васю, сидевшего рядом. Он улыбнулся.

– Видели, дядя Коля? – спросил он. Когда парень впервые меня так назвал, я скривился. Мне 24 года, какой я ему, на хрен, дядя?! Тоже мне, племянник нашёлся. Чуть не высказал, а потом вспомнил: Кадыльбеку Агбаеву 30 лет, а Василию 19 примерно. Конечно, я для него старик почти. Пришлось смириться.

– Что видел?

– Как я немца укокошил?! – весело спросил солдат.

– Да мы все тут вроде как не на прогулке были.

– Нет, дядь Коль. Вы не поняли. Я его вот этим, – и он показал саперную лопатку со следами засохшей крови.

– Замечание тебе делаю, боец, – сказал я, нахмурившись.

– За что? – искренне удивился Вася.

– Что не следишь за состоянием вверенного тебе шанцевого инструмента, – сказал я строгим тоном.

Парень быстро убрал лопатку.

– Я почищу, обязательно, – смутился он.

– Ладно, расскажи, что ты там наделал.

И Глухарёв, проглатывая от спешки и волнения окончания слов, поведал историю, как он сцепился с немцем в рукопашной. Вышло это случайно: они одновременно выскочили друг другу навстречу, обегая мазанку. Влепились в разбегу и разлетелись в разные стороны. Поднялись, и Вася схватился за лопатку, немец – за карабин. Только Глухарёву-то – из-за пояса вытащить, а врагу сначала вскинуть свой Mauser 98k (я видел, что захвативший хутор отряд был в том числе ими вооружен), да ещё прицелиться.

Вася заорал матом и бросился на врага. Короткий взмах лопаткой, и немец бросил карабин и схватился за перерубленную гортань. Глухарёв, увидев дело рук своих, отвернулся, его стошнило. Теперь он рассказал об этом весело, но я представил себя на его месте. Одно дело стрелять, другое – собственными руками. Я за всю жизнь ни одного животного не убил. Разве ужа в детстве палкой, да и то лишь потому, что он шипел на меня и напугал сильно. Так до сих пор стыжусь этого поступка, хоть мне и было лет семь.

А тут человек… Ну ладно, пусть фашист, но всё-таки… Не знаю, смог бы я, окажись на месте Васи?

– И где ты так лопаткой научился обходиться? – спросил его.

– Не, лопаткой я впервые. Ну, то есть как оружием, – осклабился Глухарёв. – Вот в деревне доводилось ножом работать. Свиней колоть, курей. В нашем колхозе много какой живности водится.

Он бы и дальше рассказывал, но наша небольшая колонна вдруг остановилась. Послышался приказ, и мы быстро выбрались наружу. Построились. Перед нами стоял Балабанов, рядом старшина Исаев. Оба были хмуры.

– Дальше ехать нельзя. Фронт близко, – сказал капитан. – Дождёмся ночи и будем прорываться к своим. Машины отогнать в степь и сжечь.

Пришлось нам топать ещё несколько километров, соблюдая меры предосторожности. Мне жутко хотелось есть. Да и не мне одному, животы урчали у каждого. Когда встали на привал, устроили себе маленький пир. Так мне показалось, по крайней мере. На самом деле – просто нормально поели впервые за несколько дней. Благо, было чем. Сухари, тушёнка, даже шоколад и шнапс – у перебитых на хуторе немцев забрали. Хорошо для нас, что те с комфортом ехали, и жратвы у них было полно. Другое дело, что нам на себе её переть оказалось не под силу – там целыми ящиками. Взяли, что смогли. Некоторые набили вещмешки, и потом мучились всю дорогу. Лопать приятно, а тащить на горбу в жару – нет.

Когда солнце зашло за горизонт, мы пошли дальше. Балабанов постоянно пытался сверить наше местоположение по карте, но что толку? Степь ровная вокруг, как стол. Ни одного ориентира! Вот и приходится идти по компасу, строго на восток. А уж там куда кривая выведет. Может, нарвёмся на немцев. А может, к своим выберемся. Но судьба, она и правда бывает очень причудливая. Мы вскоре вышли на позиции… зенитного полка. Нашего, советского. Да не совсем обычного – практически все бойцы оказались девушками.

Я не знаю, как нам удалось миновать немцев. Да и думать не хочу. Разведчики вернулись и сказали, что впереди позиции какой-то части. Кажется, наши. Балабанов обматерил их за это «кажется» и потребовал удостовериться. Прошло ещё полчаса. Снова прибежали бойцы и сказали: да, всё верно. Впереди – позиции 1077 зенитно-артиллерийского полка, которым командует подполковник Герман. Узнали об этом у дозорных.

– Вот так запросто вам всё и разболтали? – нахмурился Балабанов.

– Так ведь девки, товарищ капитан, – сказал один из разведчиков.

– В смысле?

– Да там одни бабы служат, в этом полку, – осклабился второй. – Они сами и сказали. Мол, мы женский полк. Зенитчицы. Да, есть ещё одна важная деталь, – боец нахмурился. – Ещё они сказали, что впереди них стоит батальон рабочего ополчения. Выходит, мы через их позиции как-то просочились.

Капитан почесал затылок.

– Ладно, идем в полк. Там разберёмся.

Мы быстро поднялись и двинулись вперёд.

Глава 92

Капитан Балабанов ушёл в палатку к командиру полка, а мы, смертельно уставшие из-за бессонной ночи, расположились неподалеку. И вот вроде бы спать охота, аж глаза сами закрываются. Но как тут уснёшь, когда вокруг столько девушек?! И ещё ладно я, человек ещё совсем недавно сугубо гражданский, да к тому же в интернете общаюсь с несколькими девушками. Может, с кем что и получится, если с Ольгой не выйдет… Ах, Ольга. Как она там? Но вернусь к суровой реальности.

А эти парни и мужики, бойцы стрелкового батальона и артиллеристы из нашей батареи? Они-то вообще без женской ласки уже много недель и даже месяцев. Вот уж кому трудно-то приходится. Сидят, пялятся, как вокруг мелькают ножки в ботиночках, да юбчонки на ветру колышутся. Красота, да и только! Мне было смешно наблюдать, как суровые воины, недавно бывшие в бою, некоторые даже раненые, сидят и смотрят на зенитчиц с просветлёнными лицами.

Некоторые даже стали на себе обмундирование поправлять, чтобы такими уж чертями из преисподней не казаться. Только мало просто пыль сбить, нам бы постираться, помыться, и тогда, глядишь, драное войско снова обретёт боевой вид. По лицам некоторых я видел, что они бы не прочь пойти и познакомиться с девушками. Только нельзя. Балабанов приказал быть здесь, и старшина Исаев за этим строго смотрит. Хотя и он сам, – я точно видел, – тайком подкрутил кончики усов, поглядывая на одну очень симпатичную старшего лейтенанта медицинской службы.

Я решил помочь Павлу Матвеевичу и, когда мимо проходила девушка с черными петлицами на зелёном фоне (ещё рассмотрел змея с чашей), спросил её о той женщине. «Это командир санроты, старший лейтенант Антонина Ковальчук», – ответила незнакомка. Улыбнулась мне и поспешила дальше по своим делам, а я проводил её долгим изучающим взглядом. Потом подошёл к Исаеву и, пока тот курил, сел рядом и будто ненароком рассказал, как ту докторшу зовут.

Старшина строго посмотрел на меня. Вернее, нахмурился, а глаза остались добрыми. Я так понял, женщина ему приглянулась. Она и возрастом ему подходит. Хотя, конечно, никакой пошлой мысли у Исаева на её счет не было и быть не могло. Человек он женатый, с детьми. Ну, а просто полюбоваться женской красотой – разве это плохо? Я вот тоже очень скучаю по Ольге. Но это же не мешает мне рассматривать зенитчиц. Что-то такое я слышал о них, но тёр висок, тёр, а вспомнил только к обеду. Точно! Был же такой фильм, «Сталинград». Его снял режиссер-фронтовик Юрий Озеров. Да, там и показан бой этих девушек с танками…

Когда я вспомнил те страшные кадры, меня словно ледяной водой окатило. «Они же скоро все погибнут», – подумал с внезапно навалившейся тоской. И тут вдруг новое воспоминание как током шибануло. Лёля! Родная сестра моей прабабушки Валентины! Она ведь служила, кажется, в зенитном полку, где были одни девчонки. Значит, в этом?! Получается, где-то тут ходит, живая и здоровая, и я могу её спасти?!

На нервной почве я даже вскочил на ноги. Сидевший рядом Вася глянул вопросительно:

– Дядь Коль, ты чего?

– Я… мне нужно… дело у меня тут важное… – заговорил я, озираясь вокруг. Но как быть? Куда идти? Стал вспоминать её фамилию. Дандукова, точно! Ольга Алексеевна Дандукова, ей теперь 19 лет, но как она выглядит, не помню. Фотографии, что я видел в семейном альбоме, были такие старые, крошечные. Хотя нет… был один портрет, но теперь-то как узнать? Там она в нарядном платье, с причёской, а тут все с короткими стрижками, в форме…

– Лёля! Ну ты идёшь? – послышалось вдруг неподалёку, и я дёрнулся.

– Да, иду!

Мгновенно повернул голову, откуда прозвучал звонкий девичий голос. Увидел девушку, которая несла картонную коробку с красным крестом и какими-то надписями мелким шрифтом. Не соображая, что делаю, я подбежал к ней, выхватил коробку из её рук и пробормотал:

– Разрешите вам помочь?!

– Дядя Коля, ты куда? – послышалось сзади, но мне уже было всё равно. Это же она! Лёля, я сразу её узнал, стоило только оказаться рядом! Короткие светло-русые волосы, чудесные голубые глаза, аккуратные носик и губы, на знавшие помады. Хрупкая, тоненькая, смотрит на меня снизу вверх и улыбается. Мой неожиданный порыв её совершенно не испугал.

– Вы кто? – спросила она, отдавая коробку.

Каких усилий мне стоило не ляпнуть – «меня зовут Костя, я ваш правнук!» Едва сдержался и вместо этого назвался своим другим именем.

– Очень приятно познакомиться, – сказала Лёля. – Рядовая Ольга Дандукова. Ну, что же вы стоите, Кадыльбек? Раз обещали помочь, пройдемте. Тут недалеко. А вас искать не будут?

– Я же не с фронта бегу, – ляпнул первое, что в голову пришло.

Лёля улыбнулась и прошла вперед. То, что я испытывал, шагая рядом с ней, словами не передать. Воспоминания нахлынули так, словно я наизусть выучил рассказ отца о том, как родная сестра его бабушки участвовала в Сталинградской битве. Пока шли, Лёля спросила, кто мы и откуда. Рассказал, что вышли из окружения, а куда нас дальше отправят, пока неизвестно – командиры решают в палатке.

Мы дошли до медпункта, я положил коробку, куда указала моя спутница. Настал момент прощания, и у меня защемило сердце. Стоял и смотрел на Лёлю, не в силах оторвать глаз. Ведь знаю всё, что будет с ней дальше. Но как мне изменить её судьбу?! Схватить в охапку и держать, пока не закончится война? Это глупо, к тому же я сам здесь на птичьих правах. Случится очередной всплеск, и окажусь опять в Волгоградской степи, на копе. А что тогда с Лёлей будет? Запишут в дезертиры? Она такого позора не переживёт.

Ещё мне захотелось ей сказать, как сильно я её люблю. Как горжусь, как жалею, что мы никогда не виделись, поскольку я родился намного позже. Как прабабушка Валентина, которую застал немного, плакала, глядя на фотографию младшей сестры. Это было 9 мая, когда она перебирала снимки, а я сидел рядом и тыкал пальчиком – «А это кто? А это?»

Ничего я теперь не мог сделать. Ничего Лёле рассказать.

– Вас будут искать, товарищ сержант, – сказала вдруг она, и мне пришлось собраться с мыслями.

– Ольга, – сказал я ей, и голос мой дрогнул. – Я вас буду помнить. Всегда.

Развернулся, аж каблуки хрустнули, и побежал к своим, едва сдерживая слёзы.

Когда вернулся, Исаев меня отчитал за самовольную отлучку. Но не слишком сурово. Так, для порядка. И потом, мне показалось, он заметил моё настроение. Ну, а через полчаса вернулся Балабанов и сообщил, что нас направляют на позиции батальона народного ополчения в качестве подкрепления. И рады бы отпустить в тыл, на переформирование. Но обстановка уж очень тяжелая. Немцы скоро будут здесь, и придётся держать оборону – позади Сталинград, до него остались считанные километры.

Глава 93

Я места не мог себе найти. Бродил по окопу туда-сюда, вызывая недовольные взгляды наших бойцов и ополченцев. Мне всё время хотелось вернуться на позиции зенитного полка, снова увидеться с Лёлей, ободрить её как-нибудь, сказать что-то хорошее. Была даже шальная мысль рассказать о том, что я из далекого будущего. Как мы победим в Великую Отечественную, что 9 мая станет нашим самым великим государственным праздником. Что наша семья… Но я отбросил эту идею.

Нет, эффекта бабочки не боялся. Что вернусь назад в будущее, а там всё стало совершенно другим, поскольку я своим нахождением здесь нарушил пространственно-временные связи. Будь оно так, всё случилось бы после моего первого же погружения в прошлое. Но я несколько раз совершал путь туда и обратно, и ничего там, в моём мире, не изменилось. Я думал о том, что своими рассказами могу внести в душу Лёли страшную сумятицу, от которой она не сможет избавиться до самого конца. Так поступать с ней было бы слишком жестоко.

Этот вывод меня успокоил. Я уселся на дно окопа. От нечего делать стал прислушиваться к разговорам вокруг. Захотелось поболтать с кем-нибудь.

– Эта история произошла осенью 1941 года под Москвой, – раздался неподалёку чей-то голос. Я подошёл поближе. В закутке у пулемёта сидели несколько бойцов, и один из них, возрастом лет под 40 примерно, рассказывал. Усевшись рядом, я стал слушать.

– Я не сам там был, а брат мой младший. Он на пяток годков позже народился. Так вот, шли они из окружения под Вязьмой. Пробирались к своим лесами, чтобы на немцев не нарваться. Голодные, патронов почти не осталось. Бредут, и выходят к небольшой деревушке. Послали разведку. Те посмотрели, вернулись и говорят. Так, мол, и так: немцев нет, местных жителей тоже. Видать, разбежались кто куда и в лесу прячутся. Думали, может, что мы – это фашисты, придут и всех сожгут. Было такое, рассказывали. Командир их говорит: надо темноты дождаться. Немцы днём только ездят, а как стемнеет, сидят по домам и на позициях. Значит, ночью не сунутся.

В общем, когда стемнело, зашли они в деревню, расположились на ночлег, посты выставили, всё как полагается. И был у них во взводе, а может и теперь ещё живой, один боец, из разведчиков, который в деревеньку ходил. Он до войны пекарем работал на хлебозаводе. Говорит товарищам: «Мужики, а хотите, я вам блинов напеку? Я тут поскреб по сусекам, нашел продукты». Мы ему: давай, конечно! Сколько времени блинков-то не пробовали! Да ведь изголодались страшно.

Принялся он за дело. Часа за два высоченную стопку напёк. Поставил тарелку на стол. Стоят блинки, парок идет. Аромат такой — головы кружатся, слюни текут. Заварили чайку, собрались было поесть… Как вдруг слышат: «Тревога!». Похватали оружие, выскочили из избы, бросились позиции занимать. Оказалось, все-таки фрицы пожаловали. Видать, не успели засветло добраться до нужного места, вот и решили ночлег найти. Ну, и нарвались на наших. Бой был короткий и не в нашу пользу. У наших-то что? Винтовки да пяток ППШ, а патронов с гулькин хрен. Отстреливаясь, отступили в лесок.

Там залегли, заняли оборону. Немцы заняли деревню. Видать, решили, что русских было мало, они их выгнали, и те от страха обделались и обратно не вернутся. Командир отправил опять разведку. Та подобралась поближе, посмотрела. Так ведь фашистов-то хрен да маленько! Около полутора десятков, а наших вдвое больше. У страха глаза велики! Приказал отбить населенный пункт!

Поднялись в атаку. Выбили немцев. А мысль у бойцов, кто из того самого дома выбежал, одна была: до блинов бы добраться. Там, на войне, блины для них стали… чем-то вроде кусочка мирной жизни, родного дома. Так хотелось ощутить это всё. В общем, перестреляли немчуру, те попрыгали на свои мотоциклы и рванули по дороге. Не все, а которые живые остались, конечно. Ну, наши опять успокоились. Посты расставили. Опять собрались было чаёвничать – снова немцы. Вернулись с подкреплением.

До самого позднего наши с ними бились. Потом посчитал кто-то: трижды ту деревеньку освобождали! Хата, в которой блинки пожарили, чудом уцелела. Хотя бой вокруг был страшный. Правда, хорошо, без артиллерии обошлось. Но мин немцы набросали много – несколько домов сгорели дотла. От деревни в итоге мало что осталось. И немцы, все наши удивлялись, до блинов не добрались. А уж когда бой окончился уже под утро, бойцы наконец-то поели как следует. Поделились со всеми, ясное дело. Брат пишет, он в жизни вкуснее ничего не ел.

– Блинное сражение, – сказал я в повисшей тишине.

Слушатели сначала повернули ко мне головы, а потом рассмеялись. Первым рассказчик, потом остальные. Я тоже присоединился. На душе стало как-то полегче. Я вдруг понял, что всё идет так, как предначертано свыше, и как ни старайся, ничего изменить нельзя. Скрижали судьбы давным-давно сотворены в отношении каждого, кто находится в этом окопе, на этой войне, на этой планете. Особенно это меня касается. Иначе бы я прямиком отсюда рванул в Москву, добился бы встречи со Сталиным и рассказал ему о будущем мироустройстве.

Эх, сколько бы ошибок удалось избежать! И не стал бы предатель Хрущёв главой советского государства. И не втоптал бы в грязь память о Сталине, а потом не началось бы гниение государственной рыбы с головы, приведшее в итоге к развалу СССР. И не пришлось бы потом… Да, ну не стану углубляться. Что толку? Ничего изменить не получится, да я тут и не затем вовсе, а чтобы… И вот тут я задумался крепко.

А зачем я здесь? Для чего та невидимая мощная сила, способная управлять временем и пространством, отправила меня из своего времени сюда, в 1942 год, в сталинградскую степь? «Чтобы я на собственной шкуре прочувствовал, каково здесь было. Чтобы проникся и осознал», – пришёл ответ. Ну, а раз так, то буду воевать дальше. Стоило так подумать, как вдалеке бабахнуло, и над нашими головами со свистом пронесся снаряд. Он взорвался в сотне метров позади позиций, и кто-то хмуро сказал: «Перелёт». Я уже знал по своему небольшому опыту: немцы начали пристрелку. Берут нас в «вилку», чтобы потом накрыть плотным огнём.

Так и получилось. Фашистские корректировщики сделали поправку, и потом их артиллерия загремела по всей линии фронта, забрасывая нас снарядами. Мы попрятались в окопах, сжавшись и вздрагивая, когда очередной снаряд вздымал землю неподалеку, засыпая всё горячими осколками. Этот стальной град продолжался примерно десять минут, а потом кто-то закричал:

– Танки! К бою!

Все, кто остался жив и не был ранен, поднялись и стали прицеливаться. Враг бросил на нас танки и пехоту. Не щадя снарядов и патронов, немецкая лавина двинулась на нас, и мне показалось, что на этот раз выстоять не сможем. Артиллерии ведь у нас нет. Но вдруг один из танков, что подобрался ближе всех, вспыхнул, словно спичка. Из люка вырвалось тугое пламя, а потом башня подскочила, оторвавшись от основания, и плюхнулась обратно, окутанная огнём и дымом.

Я удивлённо обернулся назад и понял: это же наши зенитчицы! Опустили стволы своих орудий и лупят по немцам прямой наводкой.

– Молодцы, девчата! – заорал кто-то неподалёку.

Мне вдруг стало радостно. Ну, с такой-то поддержкой повоюем еще!

Глава 94

Этим девчонкам памятник нужно поставить. Один большой, красивый. Наподобие того, что с недавних пор стоит в Тверской области и называется Ржевский мемориал Советскому Солдату. Ну почему такого же не установили этим хрупким созданиям, которые жгут немецкие танки прямой наводкой? Гибнут, кричат от боли, когда их тела пронзают осколки, но продолжают стоять, несмотря ни на что!

В какой-то момент я обернулся, чтобы снова порадоваться слаженной работе зенитчиц, и прямо на моих глазах вражеский снаряд упал рядом с расчётом. Взмылься столб земли и пламени, раздался грохот, взвизгнули осколки. Когда пыль осела, я увидел страшное: зенитка была опрокинута на бок и страшно искорёжена, а девушки… Их разметало во все стороны. Не выдержав, я опустил голову и… расплакался. Так невыносимо жалко мне стало их всех.

Постарался прийти в себя, всё-таки бой идёт вокруг, нельзя расклеиваться. Сцепил зубы, схватил связку гранат и выскочил из окопа.

– Куда?! – заорал Василий. – Дядя Коля! Назад!

Мне было наплевать. Я рванул вперед, к ближайшему танку. Пули свистели совсем близко. Они вонзались в землю около меня, а мне было наплевать. Так сильно, до боли, захотелось отомстить этой погани немецкой за гибель тех девчонок. Даже не обратил внимания, что за танк оказался передо мной. Те, кто управлял им, от такой дерзости русского бойца, кажется, растерялись даже. Им было проще всего срезать меня очередью из пулемёта, и дело с концом. Но то ли я бежал слишком быстро, то ли действительно не сообразили гансы, однако мне удалось оказаться рядом с бронированной коробкой.

Я хотел было швырнуть гранаты прямо под «гусеницу», но мелькнула мысль: «А если отскочит?» В мою сторону отлетит, жахнет. Меня побьет осколками, это ладно – никакого вреда танку не будет, вот что обидно! Я видел такое в кино, и мне всегда казалось странным: обычная граната ведь от удара не взрывается. Не снаряд же, не ракета. Будь у меня в руках РПГ – другое дело, но откуда ему тут взяться? Значит, надо сделать так, чтобы жахнуло, и покрепче.

Потому обежал танк сзади, оказавшись в жирно-маслянистом облаке выхлопных газов, выдернул чеку, положил связку на решётку радиатора и побежал в сторону. Позади раздались грозные выкрики – неподалёку оказались несколько немецких пехотинцев. Они не сразу меня заметили – помог танковый выхлоп, а когда увидели, захотели не пристрелить, а в плен взять.

Ага, сейчас! Я всё тем же безумным зайцем помчался обратно, петляя из стороны в сторону. Фрицы стали стрелять мне в спину. Возможно, прихлопнули бы, если б не счастливая случайность – я запнулся об корень кустарника и кубарем полетел по степи, слыша, как пули шуршат мимо. Ни одна не попала, а потом неожиданно грохнул взрыв. Я, отплевываясь от пылищи, протёр глаза и улыбнулся. Танк горел, экипаж раскрыл люки и быстро покидал его.

– Ну, сволочи, сейчас устрою вам… – зло прорычал я, прицеливаясь. Но сделать успел всего три выстрела, и то не попал. Рядом посыпались с мерзким визгом мины, и мне пришлось срочно уматывать оттуда. Когда свалился в окоп, Василий посмотрел на меня так, словно я с того света вернулся.

– Чего пялишься, как зомби увидел? – спросил я.

– Зомби? – спросил удивлённый боец.

– Ну, ходячих мертвецов так называют, – зачем-то стал я его просвещать вместо того, чтобы занять место в стрелковой ячейке. Бой-то всё ещё продолжался.

– Не слышал.

– Услышишь ещё, – хмыкнул я.

– Как вы его здорово подорвали, дядь Коль! – восхищенно сказал Вася. – Вам за такое, наверное, теперь медаль дадут.

– Ага, орден сутулого первой степени с закруткой на спине, – сказал я.

Глухарёв раскрыл рот от удивления. Ну до чего ж наивный!

– Такой бывает разве? – спросил он.

– Варежку закрой, муху проглотишь, – сказал я, хлопнул парня по плечу и вернулся на своё место.

Не выдержал. Обернулся. Там, где погиб расчет зенитного орудия, тел уже не было. Их кто-то унёс. «Может, и не все умерли? – подумал я. – Может, Лёля их вытащила, раненых?» Но думать дальше об этом было некогда. Немцы продолжали вгрызаться в нашу оборону. И так до самой ночи, пока им наконец не надоело терять солдат и технику. Они отошли, и потом мы ещё минут двадцать сидели по окопам, изображая из себя свернувшихся ежей, поскольку артиллерия и миномёты били по нам, расходуя боезапас без жалости.

Когда наконец всё стихло, те, кого не задело пулей или осколком, стали помогать эвакуировать раненых, собирать убитых. От нашего отряда под командованием Балабанова вообще осталось чуть больше десяти человек. Самого капитана опять ранило – осколком порвало предплечье. Но кость не задело, только кожу и мышцы повредило. Хотели его было в тыл отправить, в санроту. Отказался. Потребовал перевязать его, и только.

Я вызвался отвезти раненых. Собрался сделать это сам, да ни лошадей, ни подводы отыскать не смог. Пришлось собирать всех в блиндаже, выстроенном заранее позади передовой линии. Хотя почему передовой? Обычно есть ещё и запасная, куда отходят, чтобы отдохнуть, накопить силы или просто, когда невмоготу. У ополченцев таковой не оказалось. Не успели её соорудить. Потому и держались за эту, единственную.

Когда время перешло за полночь, неожиданно со стороны санроты прибыли две подводы, запряженные в четвёрку лошадей. На пятой восседал старик. Представился: «Меня звать Сан Саныч, фамилия Иванцов. Я из здешнего колхоза «Красный коммунар», конюхом работаю». Сообщил, что сберёг пять лошадей, когда бой начался. Предложил свою помощь.

Но самое главное было в другом – со второй подводы легко спрыгнула маленькая фигурка. Подбежала к блиндажу, и я узнал в ней Лёлю. Обрадовался так, словно не виделись мы с ней много лет. Едва сдержался, чтобы не схватить и не обнять. Всё-таки не поймёт она меня, едва же знакомы. Но руку ей протянул и пожал маленькую крепкую ладошку.

– Николай, вы? – улыбнулась она. – Живы? Не ранены?

– Нет, слава Богу, – ответил я. – А вы как? Много ваших сегодня погибло.

– Да, – нахмурилась Лёля. – Но мы продолжаем сражаться! – она вскинула голову.

Потом я помог грузить раненых, а вот поехать с Лёлей не смог. Неизвестно же, когда получится вернуться обратно, а у меня и тут дел скоро будет выше крыши. Уж наверняка, едва солнце станет подниматься, гансы опять полезут. В общем, так и случилось. Едва на востоке стало светлеть, в небе появились первые немецкие самолёты. И началось… Опять эта чёртова карусель над нашими головами. И зенитки из тех, что остались у полка за нами, били по ним взахлёб. Им даже удалось на какое-то время отвлечь врага на себя.

Мы почти минут сорок, скрепя сердце, смотрели, как фашисты, переключившись на зенитчиц, распахивали их позиции бомбами. Они улетели, только потеряв несколько самолётов. И нам стало казаться: всё, кончились героические девушки. Нет больше зенитного полка. Но когда на нас поползли опять танки, неожиданно сзади по ним вдарили из орудий. Кажется, их было всего три или четыре, но мы обрадовались. Значит, не все погибли! Значит, будем биться дальше!

Глава 95

Но продолжить бой среди своих товарищей мне так и не удалось. Ближе к утру, когда на передовой стало совсем тихо, я отключился от усталости. Когда же раскрыл глаза, обнаружил себя в палатке поискового отряда. Поняв, что снова оказался в настоящем, даже скрипнул зубами от нахлынувшей на меня ярости. Мои товарищи там кровь проливают, а я снова оказался в безопасности, в мирной сытой жизни?

– Да что ж такое, твою-то мать?! – заорал я, чем сразу привлёк к себе удивлённые взгляды. Все, кто находился в палатке, подняли головы от подушек и посмотрели в мою сторону.

– Костя, какого чёрта происходит? – спросил Денис. – До побудки ещё полчаса!

– Простите, – растерянно пробормотал я. – Сон плохой приснился. Будто я… в общем, извините.

Я встал, нацепил рабочую одежду и поспешно вышел. Снаружи было прохладно. На востоке небо стало очень светлым, а это означало, что ещё немного, и взойдёт солнце. Вокруг стояла тишина. Такая же, как в тот момент, когда я заснул в окопе, подложив шинель. У меня возникло стойкое ощущение, что обратно никогда не вернусь. На душе стало очень горько. Всё бы отдал теперь, чтобы снова попасть в тот окоп. Чтобы увидеть Васю Глухарёва, Павла Матвеевича Исаева, капитана Балабанова, и, конечно же, Лёлю.

Но, как бы теперь ни стучало моё сердце, а мысль билась в голове одна и та же: всё кончилось так же внезапно, как и началось. Дальше моя жизнь станет продолжаться только в настоящем, а незримая дверь в далёкое прошлое закрылась навсегда. От досады я пнул куст верблюжьей колючки. Он нагнулся, но сломаться даже и не думал. «Ах ты, зараза такая!» - разозлился я на несчастное растение и принялся пинать его носками ботинок, чтобы вырвать из земли.

Куст потрескивал, с него слетали колючки и тонкая кожица. Но он упорно продолжать сидеть в земле. Тогда, не соображая, что делаю, я наклонился, схватил его обеими руками и дёрнул что было сил. Несколько тонких стеблей оторвались, и вместе с ними, шипя от боли, я полетел на спину, потеряв равновесие. Потом уселся и стал, сцепив челюсти, чтобы не застонать, вытаскивать иголки. Все ладони и пальцы были ими густо утыканы. Болело жутко.

– Что с тобой? – послышался позади голос. Это была Ольга. Она увидела мои руки, которые я держал перед собой. – Господи, зачем ты это сделал?

Она подошла, опустилась передо мной на колени, взяла левую руку в свои ладони, начала рассматривать.

– Прости, – пробормотал я. – Сам не знаю, что на меня нашло.

– Ты очень странный, Костя, – сказала Ольга, покачав головой. – Тебе не говорили об этом?

– Нет, – постарался улыбнуться я. – Ты первая.

– Так что ты пытался сделать?

– Хотел вырвать куст верблюжьей колючки.

– Эх, ты! У тебя в школе по ботанике, видимо, тройка была? – улыбнулась Ольга. – Ты хоть знаешь, что её корни в условиях полупустыни и в поисках воды уходят вглубь на многие метры?

– Теперь знаю, – вздохнул я. – Оля, можно я тебе кое-что расскажу? Только ты, пожалуйста, не делай поспешных выводов.

– Хорошо. Но сначала мы пойдем и приведём твои руки в порядок, иначе работать не сможешь, – сказала девушка и повела меня к женской половине. Оставила снаружи, сходила внутрь и вынесла большой оранжевый кейс – нашу отрядную аптечку. Затем мы пошли к столовой, расположились там, и Ольга стала вынимать иголки из моих рук.

Я, стараясь не подавать виду, хотя было очень больно, рассказал ей обо всём, что со мной происходило начиная с момента, когда мы ехали в поезде до Волгограда. Как оказался в далёком прошлом, был там сержантом Красной Армии, ездовым Кадыльбеком Агбаевым. Как участвовал в боях где-то здесь, в сталинградской степи. Как сегодня ночью меня снова выбросило в настоящее, и теперь знаю: обратного пути нет.

Ольга не перебивала. Слушала молча, и только по её лицу я замечал, что она очень удивляется некоторым моментам. Потом, обработав мои раны, она подняла голову и посмотрела мне в глаза:

– Костя, ты сейчас ничего не придумал?

– Нет, всё чистая правда, – ответил я, не отводя взгляд. – Это самое поразительное, что случилось в моей жизни. Исключая, конечно, знакомство с тобой.

Последнее лучше бы не говорил. Ольга нахмурилась.

– Если ты всё это видел собственными глазами, то есть лишь один шанс всё подтвердить.

– Какой?

– Поискать реальных участников тех событий на сайте «Память народа» и на других порталах.

– Да, ты совершенно права. Но прежде нужно закончить нашу работу здесь. Согласна?

– Да, – ответила Ольга и улыбнулась. – Только, пожалуйста, больше не устраивай сражений с верблюжьей колючкой. Иначе… ну, да ты и сам не маленький.

– Скажи, а ты… мне поверила?

– Костя, давай договоримся. Не так важно, был ты в прошлом или нет, согласен? Не такая уж ты великая фигура, чтобы историкам пришлось анализировать твои деяния в 1942 году. Дело в другом. Ты видел, возможно, события, которые до сих пор никому не известны. И они, возможно, помогут нам отыскать пропавших без вести бойцов. Понимаешь?

– Да, – кивнул я.

Я попросил Ольгу всё, что рассказал, оставить между нами. Она сразу согласилась. Поняла: если кто услышит, решит, что у меня крыша поехала. Вскоре прозвучал сигнал, и поисковый лагерь пришёл в движение. Народ просыпался, одевался, шёл умываться и завтракать. Я, присоединившись к остальным, вдруг снова почувствовал себя в отряде. Здесь ведь тоже бойцы. Правда, у нас нет оружия, и на нас не наступает противник. Но мы единомышленники, раз оказались здесь, в жаре и пыли, вместо того, чтобы нежиться где-нибудь на пляже Краснодарского края. Отсюда, кстати, до него несколько часов пути.

Однако поисковики, если буквально, ковыряются в земле, а не тратят деньги на удовольствия. Глядя на ребят и девушек вокруг, я вдруг ощутил себя частью слаженного коллектива. Возможно, впервые в жизни до меня дошёл и смысл фразы «братья по оружию». Я с удовольствием, почти забыв о пораненных руках, позавтракал и уселся в кузов грузовика. Нам предстояло вернуться на коп и снова искать тех, кто 80 лет назад проливал здесь кровь.

Эпилог

Маленький цветной платочек трепетал на ветру. Влажный от слез, которые утирала Валя. Она стояла, низко опустив голову, перед зенитным 85-мм орудием, установленном на бетонной площадке и окрашенным в зеленый «армейский» цвет. Памятник возвышался на небольшом холме, внутри которого спустя несколько дней после того, как фашисты ушли дальше на запад, местные жители схоронили девушек-зенитчиц – всех, кого смогли разыскать на позициях уничтоженных в страшных боях частей и подразделений Красной Армии.

Среди них были и девушки-санинструкторы 1077 зенитно-артиллерийского полка, у которых нашли «смертные медальоны». У некоторых, к сожалению, их не оказалось, и потому установить, кому принадлежат останки, так и не удалось. Но очень много лет прошло после войны, прежде чем навели порядок в архивах, сумели приблизительно подсчитать страшные цифры потерь.

Письма от Лёли перестали приходить маленький дом по улице Морозова, 28, в середине августа 1942 года. Маняша и Валя сначала подумали: ничего не случилось. Мало ли, как бывает на фронте? Их полк переводят с одной позиции на другую, а полевая почта сбилась с ног и не может отыскать, кто куда переехал. Вот когда отыщут, тогда всё будет снова хорошо. «Ну что может с ней случиться? – успокаивала Маняша себя и дочь. – В конце концов, Лёля ведь в санроте, а не в пехоте или в артиллерии. К тому же у них зенитный полк, а они всегда стоят позади».

Писем не было ещё несколько недель, а в середине сентября случилось страшное. Пришла почтальон и передала Маняше извещение на бланке Кировского райвоенкомата. В нём было сказано:

«Ваша дочь, Дандукова Ольга Алексеевна, уроженка Сталинградской области, Кировского района г. Астрахани, в бою за Социалистическую Родину, верная воинской присяге, проявив геройство и мужество, была на фронте и погибла 8 сентября 1942 года. Настоящее извещение является документом для возбуждения ходатайства о пенсии. Районный военный комиссар…»

Горе обрушилось на поредевшую семью Дандуковых. А главная боль была в том, что строчка «похоронен» осталась пустой. И много лет не было известно, где сложила свою русую голову Лёля. Узнав о её гибели, Артём Мятников бросил учёбу и пошёл добровольцем на фронт. Его мечта, стать хирургом, так и не воплотилась. Он погиб в 1943-м году на Курской дуге – ровно через год после того, как Лёля впервые в жизни испытала массированный налёт вражеской авиации на Сталинград.

***

Валя много раз писала в военкомат письма, ходила туда сама. Те подавали запрос в архивы Минобороны СССР, но там отвечали: информации нет. И вот буквально недавно, накануне 40-летия Великой Победы, она получила письмо, в котором сообщалось, где похоронена её родная сестра. Оказалось, что ехать недалеко. Валя купила билет на поезд и поехала, сожалея о том, что её мама не дожила до этого момента. При жизни так и не узнала, куда податься, где поплакать на могиле младшей дочери.

На следующий день Валя прибыла на железнодорожный вокзал Волгограда. Там села на автобус и поехала в посёлок Городище, ставший с недавнего времени северной окраиной города. Там местные жители и подсказали, где братская могила зенитчиц. Найти её оказалось легко – нужно было лишь подойти к высоте 112, самой высокой точке населенного пункта. Здесь в 1970 году установили памятник. С той поры, высоко подняв ствол, словно ожидая вражеские самолёты, стоит на бетонном постаменте зенитное орудие.

Валя купила гвоздики, подошла к памятнику, низко поклонилась и прошептала, роняя слёзы:

– Ну здравствуй, сестрёнка…

А потом долго стояла на степном ветру и плакала, вспоминая тот день, когда Лёля уезжала на фронт, чтобы никогда не вернуться.

***

Приехав домой, Валя написала в Городищенский военкомат. Она попросила рассказать ей, как сражались зенитчицы. Из ответного письма ей стало известно, что с конца августа до 9 сентября 1942 года высоту 112 занимала восьмая батарея зенитно-артиллерийского полка № 1078. Всего в полку было 14 батарей, расположенных от колхоза «Новая Надежда», Конного разъезда, в Городище, Орловке и до горного поселка Сталинграда.

С 23 по 24 августа 1942 года зенитчицы 1077-го полка подбили 83 танка, из них 33 сгорели; дополнительно сожгли 15 грузовиков. Уничтожили три батальона пехоты и две цистерны с горючим, а также сбили по разным оценкам от 14 до 20 самолётов. Но и сам полк понёс большие потери. Его боевой путь продолжился до 1945 года.

От автора

Никого из тех, кто мог бы рассказать о том, как сражались и погибали молоденькие зенитчицы, стоявшие на подступах к Сталинграду в августе-сентябре 1942 года, уже нет в живых. В моей семье я единственная, кто помнит, кем была Лёля. Она – реальное, историческое лицо. Для меня – мужественная, смелая, героическая девушка, от которой остались только несколько старых пожелтевших фотографий.

Я не могу представить, что ощущала она, когда позиции их полка сначала бомбили самолёты, а потом расстреливали артиллерия, танки и фашисты шли на них огненной волной. Но я постаралась проникнуться этой темой, понять, каково это, когда тебе 19, а жить осталось несколько дней.

Очень давно это было. Но не даёт покоя мысль о том, что их подвиг не должен быть забыть, сколько бы десятилетий не прошло. И ещё мне безумно жаль, что Лёля погибла, не успев стать матерью. Тонкая нить её жизни прервалась, не оставив после себя ничего, кроме священной памяти. Но всё-таки есть одна важная вещь, которая после неё продолжается – это наша семья. Если бы не они, сражавшиеся на полях Великой Отечественной, то и нас бы не было. Вот что останется в моём сердце навсегда.

Продолжение - роман “Маленький большой человек”

Примечания

1

Добрый вечер. Ты из поезда?(каз.)

2

Ты странный. Казах, но не говоришь на нашем языке.(каз.)

3

Русский, не стреляй!(нем.)

4

Иди сюда!(нем.)

5

Иди сюда! Быстрее!(нем.)

6

Смотри, Ганс, русская медсестра. Живая.(нем.)

7

Удивительно, это женщины.(нем.)

8

Вот одна из них.(нем.)

Content

Десса Дарья Её звали Лёля

Дарья Десса Её звали Лёля Часть I. Жаркое лето 1941-го

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Глава 84

Глава 85

Глава 86

Глава 87

Глава 88

Глава 89

Глава 90

Глава 91

Глава 92

Глава 93

Глава 94

Глава 95

Эпилог

От автора

Примечания