Димитрий Олегович Чураков

1917 год: Русская государственность в эпоху смут, реформ и революций

© Д. О. Чураков, 2017

© Издательство «Прометей», 2017

Введение

Уроки и значение 1917 года[1]

Многие круглые даты, и уж тем более столетие, привлекают внимание, вызывают интерес, – иногда, увы, кратковременные – к значимым событиям нашего коллективного прошлого. Публикации в СМИ, ток-шоу на телевидении, научные конференции и неспешные академические дискуссии…

Но прошлое подчас громко стучится в наши двери. Например, актуализация интереса к урокам и значению 1917 года в России произошла даже не сейчас, когда событиям, будто бы покрывшимся музейной пылью, исполняется 100 лет, а примерно… четыре года назад.

Тогда, в 2013-м, ещё до окончания «арабской весны», мир начала накрывать новая волна «оранжевых революций», всё ближе подступавшая к границам нашей страны. Целью этих организованных (не на пустом, конечно, месте) смут стала уже и не Украина или какая-то другая родственная России страна, а исключительно сама Россия. Наступивший год возвращает в центр нашего внимания тему Февральской и Октябрьской революций не только потому, что они юбиляры, но ещё и потому, что 2017 год предшествует году новых выборов президента страны, а значит, с учётом всех обстоятельств, нам опять придётся решать, какими тропинками и дорогами дальше двигаться в своё завтра.

Мы – историки – до сих пор спорим, сколько же революций было сто лет назад: одна или всё же две? Представляется, что если бы события февраля и октября 1917 года разделяло не несколько месяцев, а несколько десятилетий или хотя бы лет, вопрос отпал бы сам собой. Оба события столь масштабны, что вполне дотягивают до уровня революций не местного, а всемирного значения, как и очень многое в нашей истории. Ведь Россия – великая держава, и революции у нас тоже могут быть только великие, переломные, судьбоносные. А тут два таких потрясения за год! Поневоле задумаешься. Но в действительности для нас сегодня значение имеет не то, кто и как назовёт происходившее в 1917-м – переворотами, мятежами, революциями, путчами, и не то, сколько их насчитают. Важнее другое: хорошо ли мы все учились в школе жизни и прочно ли усвоили уроки «второй русской смуты» (определение 1917 года, которое предложил лидер белого движения А. И. Деникин).

С выученными уроками дело обстоит, как мне кажется, далеко не блестяще. Мы справедливо гордимся нашей армией, уверены, что никакой внешний супостат не страшен. Но такие настроения в российском обществе были и в 1913 году. А вскоре оказалось, что большие войны, время которых настало в XX веке, выигрывают не на фронтах, а в тылу. Это урок революции даже не 1917, а 1905 года. Его мы выучили к 1941 году, а вот царское правительство его в своё время не учло. Перед Первой мировой войной внутри России оставалось множество нерешённых вопросов, в условиях военного молоха они только обострялись. Нет смысла перечислять все болезненные точки, но куда деться от аграрного, рабочего или национального вопросов? А разве не возникал антагонизм между состоятельными классами, в цивилизационном плане чётко ориентированными на западные образцы, и народом, который стоял на своих исконных, традиционных смыслах и ценностях? Свои проблемы имелись и внутри правящего слоя, расколотого на костную бюрократию, вороватую буржуазию, а также и у хронически хворающей оппозиционностью всему и вся интеллигенции…

Под грузом этих и множества других проблем рухнула привычная, понятная большинству русских людей самодержавная власть. Настало время непонятной, но зато напористой либеральной России. Стремление либералов к власти было осознанным и подкреплялось целенаправленными, в том числе заговорщическими, усилиями. Многое заставляет считать февраль 1917-го прообразом современных «оранжевых революций». Фундаментальным условием падения самодержавия стало предательство критически значимой части «элиты». Отколовшаяся часть верхушки всецело была связана с Западом. Да, французский посол Морис Палеолог, английский посол Джордж Бьюкенен или американский посол Дэвид Фрэнсис не раздавали печеньки на Невском проспекте, но они устраивали балы, приёмы, организовывали салоны для знати, вели работу с теми её представителями, кто разочаровался в своей стране… В руках оппозиции оказались средства массовой информации, которые дискредитировали любые усилия власти. Проводились различные протестные акции, создавались альтернативные центры силы в думах, земствах, предпринимательских и других организациях…

Но с развитием революции произошло то, что почему-то не было предусмотрено в привычных схемах «революционеров во фраках». Отстранив продуманным натиском царя, они остались один на один с русским народом и с теми проблемами, которые ослабили власть царя и сделали его свержение столь лёгким. Также, как и все современные государства, переболевшие оранжевыми переворотами, Россия в феврале 1917 года оказалась в руках людей, мало пригодных к решению задач государственного управления. Результаты были налицо: если перед февралём отечественная экономика стояла на краю катастрофы, то после прихода к власти новых людей показатели производства, финансового благополучия, снабжения продовольствием оказались в крутом пике. Инфляция и рост цен превысили все нормы приличия. В деревню потянулись мешочники и карательные отряды – хлеб нужен был всем. От Временного правительства крестьяне получали лишь обещания. Не были решены ни рабочий, ни национальный вопросы. Никуда не делись и культурно-цивилизационные противоречия между праздновавшей «победу» верхушкой и нищающим, обманутым народом. Не смогла либеральная оппозиция решить даже главный для себя и вообще для всякой революции вопрос – вопрос о власти: Учредительное собрание постоянное откладывалось, переносилось, смысл в нём терялся.

Социальная напряжённость возрастала. К осени масштаб протестов превышал уровень периода свержения монархии. Массовые выступления низов ещё вчера охотно использовались либералами для шантажа слабевшего монарха. Теперь же, неожиданно для «победителей», отдельные вспышки народного гнева развернулись в действительно широкое движение. Оно постепенно начинало создавать собственные формы объединения, мало подконтрольные организационным усилиям либералов и правых социалистов. Наряду с респектабельным Временным правительством по всей России начинают действовать Советы рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. Россия из временно либеральной готовилась стать народной, советской. На смену оранжевой шла настоящая, красная революция. Это ещё один урок 1917 года – начавшись, революция не станет считаться с издержками и жертвами, она не завершится до тех пор, пока самые глубинные чаянья народа не будут удовлетворены. Поэтому легче не доводить дело до катастрофы, чем потом пытаться ввести её в спасительные берега.

И всё же большевикам удастся именно это. Разрушительные, стихийные течения, вырвавшиеся в феврале 1917 года, они смогли перевести в конструктивное, созидательное русло. Началось решение вопросов, которые не решили ни царское, ни Временное правительство. Причём стартовые условия, в которых начинали большевики, были несоизмеримо хуже тех, что получили либеральные оппозиционеры в феврале. Экономика фактически уже умирала, хлеба в городах не было, страна распалась на пытавшиеся выжить в одиночку уделы, фронт развален, армия разбегалась, центральной власти никто не подчинялся. Подобно Петру I, большевики поставили Россию на дыбы, повернули на путь постепенного выхода из катастрофы. Красный Октябрь сказался, конечно, на судьбах всего мира. Но для нас, русских и представителей других жителей большой исторической России или, как теперь говорят, Русского мира, главное значение Октября именно в этом. Большевики, внешне, на публику выступавшие с крайне интернационалистскими лозунгами, на практике смогли понять и воплотить в жизнь наиболее глубинные национальные интересы. Это позволило им стать из партии революционеров и низвергателей партией прагматиков и созидателей.

Анализируя причины прихода большевиков к власти и их победы в Гражданской войне, крупный деятель эмиграции, один из теоретиков сменовеховства профессор Н. В. Устрялов сформулировал её с предельной откровенностью. «Противобольшевистское движение, – признавал он, – … слишком связало себя с иностранными элементами и потому окружило большевизм известным национальным ореолом, по существу чуждым его природе». Большевикам удалось убедить огромные массы людей, прежде всего крестьянства как носителя традиционного народного патриотизма, что именно они являются защитниками целостности и независимости России. «Живой и понятный лозунг, умело брошенный большевиками, имеющий конечной целью объединение России и сохранение её целостности, сам собой поднимает народ и заставляет его браться за оружие. А тот же призыв за «единую неделимую» в устах вождей антисоветского движения оставался в большинстве случаев немым для широких масс населения», – должен был признать, осмысливая причины неудачи белого движения, видный участник сначала антибольшевистского подполья, а затем главком вооружённых сил коалиционной Уфимской Директории генерал В. Г. Болдырев.

И это ещё один урок 1917 года – наш народ невозможно долго обманывать радужными и заманчивыми лозунгами. Нужны дела, нужны солидарность и сопричастность каждого. Только признав правоту народа, поддержав живущее в нём стремление к справедливости, можно не только уберечь страну от потрясений, но и сделать новые впечатляющие шаги вперёд. Ведь именно на прочном фундаменте Красного Октября 1917 года стоят две другие главные Победы нашего народа в XX веке: Победа 1945 и космический прорыв 1961. Что мешает сдать на «отлично» экзамен по истории сегодня и столь же решительно начать движение в завтра, тем самым избежав исторических ловушек и потрясений?

* * *

Хотя со времени исторического выбора наших отцов и дедов, сделанного в 1917 году, прошло уже сто лет, его значение не остаётся определяющим для развития нашей истории, а дискуссии о его причинах, характере и результатах становятся всё жарче и принципиальней. Представляемая вниманию читателей книга объединяет исследования революционных событий 1917 года, которые автор ведёт уже более четверти века. В ней собраны материалы, посвящённые такому важному аспекту нашего коллективного прошлого, как эволюция форм отечественной государственности. В совокупности с прежними работами автора, в которых приоритетное внимание уделено развитию в период Великой русской революции общества и гражданских институтов, данная книга воссоздаёт облик сложной, переломной эпохи, горячее дыхание которой чувствуется и в наши дни.

К современной концепции истории Российского государства

Очерк 1. На пути к осмыслению прошлого

Новые подходы к прошлому

За не очень продолжительное время, прошедшее со времени кризиса СССР и его разрушения в отечественной исторической науке уже успело смениться несколько периодов её развития. Заявили о себе и ушли в тень отдельные авторы и целые школы. Но и сегодня обстановка в стане историков далека от полной ясности. Такое положение легко объяснимо. Ситуация в отечественной исторической науке определяется сменой парадигмы исторического мышления. Процесс этот не мог не стать болезненным и запутанным. Ведь означает он не только смену представлений о прошлом, но и самих критериев, на основе которых формируется представление о нём.

Произошедшие в исторической науке в последние десятилетия изменения заслуживают самостоятельного научного анализа. В рамках одного небольшого исследования сделать это практически невозможно. Вместе с тем, приступая к рассмотрению российской государственности рубежа веков, необходимо хотя бы коротко остановиться на тех новых подходах, которыми обогатилась современная историография.

Чтобы оттенить значимость наиболее продуктивных исторических исследований постсоветского периода, вспомним, что было характерным для подходов к этим сюжетам в прошлом. В России историю государства к темам, обделённым вниманием, не отнесёшь. Вместе с тем, как и повсеместно, в России она обычно трактовалась как история государей. И в этом был свой резон, учитывая ту роль, которую личность может сыграть в истории. Вместе с тем при таком подходе многое ускользало от взгляда исследователя. В чём природа политической власти? Каковы механизмы её реализации? В чём кроются причины её неэффективности в тех или иных условиях? Какие факторы работают на её стабилизацию при обострении кризисных явлений? Все эти проблемы историки отдавали на откуп политологам, социологам и представителям прочих философских наук.

Возведение в абсолют государства было присуще не только дореволюционным историкам, но и советским. Не сразу ситуация меняется и в последнее время. Дело в том, что нахлынувшая на историческую науку волна конъюнктуры[2] на некоторое время привела к доминированию в нашей стране так называемой тоталитаристской школы. Научный поиск замедлился. Вместо этого идёт механическая замена в оценках прошлого плюсов на минусы, а минусов на плюсы. Более того, у тоталитаристов абсолютизация государства принимает невиданный прежде, чуть ли не мистический размах[3]. Такое положение не могло продолжаться вечно. Да и метод познания, присущий политическим наукам, оказался недостаточным. Науки эти традиционно имеют дело со статической картинкой, тогда как действительность – это живая система. Только анализ динамики общества может лежать в основе истории как науки.

Вместе с тем из социологии, статистики, политической географии, демографии и других наук в методологию самой истории пришло немало нового. Прежде всего – это системный взгляд на изучаемый предмет. В случае с государством новизна эта проявилась в том, что оно теперь рассматривается не изолированно, а через призму породившего его общества. И действительно. Можно согласиться с американским историком Ларри Холмсом, что люди не живут в политическом вакууме. Но то же самое верно и для государства[4]. Невозможно представить власть саму по себе, существующую изолированно. В реальности это означает, что на импульсы, идущие сверху, отвечают импульсы, идущие снизу. Их различное сочетание в различные исторические эпохи и составляет каркас истории государства.

При взаимодействии власти и общества происходит коррекция как общества, так и самого государства. В то же время коммуникативная среда, связывающая их, неоднородна. Неоднородна и природа самих импульсов власти. Можно, как минимум, выделить «внешние» и «внутренние» пружины её осуществления. Дело в том, что механизмы принятия управленческих решений властью, как правило, не совпадают с механизмами их передачи обществу Общество может реагировать только на внешние проявления власти. Тогда как на практике не меньшее значение имеет и его структуры, скрытые от глаз.

Всё это заставляет историков сразу отказаться от простых решений при осмыслении прошлого отечественного государства. Следует, очевидно, согласиться с мнением С. В. Цакунова, который в новейшей исторической науке одним из первых предложил отдать предпочтение плюралистическому подходу к этой проблеме. Он, в частности, начинает свой анализ с сопоставления публичной позиции политиков с реально принимаемыми властью решениями. Это позволило дистанцировать идеологический компонент власти от его практического наполнения.

Следующим шагом автор анализирует технологию принятия решений. Исходной точкой для этого ему служит расклад сил между группировками внутри правящей элиты. И, наконец, предметом изучения становится «результативность власти» или «обратная связь» элиты и социальных низов, которая может выражаться как в изменении риторики политических персон, так и в характере практических решений.

«Обратная связь» способна изменить и баланс сил в «верхах». Такой комбинированный подход позволил Цакунову предметно поставить вопрос эволюции доктринальных аспектов государства после революции[5]. Но предложенный им метод вполне приложим и к более раннему периоду. Он также может касаться и более широкого круга вопросов.

Изменился и сам масштаб взгляда на прошлое. Ещё вчера, например, применительно к 1917 г. говорили о двух революциях. В результате могло сложиться представление, что возникшее после октября государство никак не было связано ни с прежними режимами, ни со всем историческим наследием российской государственности. Теперь же революция 1917 года часто воспринимается как единый процесс. Это позволило говорить об общей эволюции российской государственности в тот период. Выходят исследования, которые ещё решительнее разрушают хронологические перегородки. В них вся эпоха между реформами XIX в. и революциями XX в. рассматривается как органичное целое[6]. Такой подход заслуживает внимания. Ведь весь этот период действительно был наполнен общим содержанием. Рубеж веков становится для России эпохой перехода от традиционного общества к современному гражданскому обществу. Естественно этот процесс должен был рано или поздно стать предметом исследования историков[7].

Другим важным новшеством в изучении государства того времени стал взгляд на него через призму человеческого фактора. Такой подход прямо вытекает из понимания истории как результата человеческой деятельности. Поэтому игнорировать человеческий фактор современная наука уже не может[8]. Причём перед нами вовсе не возврат к прежней истории царей, полководцев и прочих выдающихся особ. Не возврат это и к тому положению, когда отдельные факты из жизни низов служили лишь иллюстрацией. Теперь историк берёт человека в качестве объекта исследования.

Можно даже говорить о своеобразной антропологизации истории. Но это не означает, что социальность исчезает. Наоборот, интерес к ней только усиливается. Не замыкаясь на вопросах быта, личных черт человека прежних эпох, исследователи идут к широким обобщениям. И эти обобщения уже не повисают в воздухе, а имеют прочную основу в массе взаимосвязанных факторов.

В последнее время всё большее значение приобретает и ещё один подход к изучению российского государства. Речь идёт о растущем интересе к становлению в России институтов самоуправления. Сегодняшний интерес к самоуправлению возник не на пустом месте. Проблемы его развития дебатировались ещё до революции[9]. В основном это касалось земств[10]. Но отдельные работы появлялись и о прочих формах общественной самоорганизации[11]. И, конечно, большое количество исследований было посвящено русской общине[12]. Однако в прошлом самоуправление рассматривалось, как правило, вне общего контекста государственного строительства. Вместе с тем взгляд на государство через призму его местных институтов в плане понимания природы власти применительно ко времени перехода к гражданскому обществу особенно важен. Лишь по степени зрелости органов самоуправления можно судить о его глубине и необратимости.

Изучение самоуправления является одним из ключевых элементов так называемой локальной истории. Это как бы промежуточное звено между изучением истории на уровне общества в целом, с одной стороны, и отдельного человека – с другой. Вместе с тем локальная история – это не просто местная история. Разницу этих двух подходов легко почувствовать на примере одного очень узкого вопроса, а именно на примере рабочей самоорганизации в период революции. Интерес к ней возник уже в годы нэпа. Но лишь к середине 50-х гг. историки перестали ограничиваться изучением рабочих Петрограда и взглянули на рабочее движение в провинции. С этого времени появляются сборники документов, монографии, к примеру, по рабочему движению в Центральном промышленном регионе, Москве, других его городах[13] и даже на отдельных фабриках и заводах[14].

Но вовлечение нового материала не привело к пересмотру прежних концепций. Местные события служили лишь иллюстрацией «большой истории», но не источником её постижения. Если события в Москве или на Урале и становились предметом изучения, то их просто подгоняли под готовую схему. История локализма имеет другой угол зрения. Здесь события локальной истории – это то зеркало, в котором пытаются распознать отражения общих исторических законов. Изучение этих законов при слишком большом масштабе не давало увидеть их внутренние механизмы. Теперь же они могут быть отслежены во всей их полноте.

Природа российского государства и причины его кризиса на рубеже веков

Новации в подходах и методах исследования, которые, конечно, не ограничиваются только теми, о которых шла речь выше, позволили поставить ряд новых вопросов. Среди них вопросы о социально-психологических, аксиологических, институциональных и других сторонах эволюции государственности в России при переходе от аграрной цивилизации к индустриальному обществу. В конечном итоге эти вопросы могут быть сведены к вопросу о неизбежности обновления государства, последовавшего в результате революции. Иначе говоря, речь идёт о природе государства в России и причинах его нестабильности.

Природа российского государства, его национальная специфика и прежде не раз оказывались в центре внимания дискуссий с привлечением серьёзных научных авторитетов. До революции в нее так или иначе были вовлечены С. М. Соловьёв, К. Д. Кавелин, В. С. Ключевский, П. Б. Струве, П. Н. Милюков. Вопрос о природе российского государства чуть было не стал ещё одной линией разлома для молодой российской социал-демократии. Здесь в дискуссии так же участвовали внушительные силы[15]. Формально спор шёл о соотношении экономических, социальных и политических факторов в жизни государства.

В ходе дискуссии речь заходила об отличиях русского и европейского абсолютизма. Всплыла и проблема азиатского способа производства. Закрепись этот подход, и сторонники самобытности России получили бы ещё одни козырь, но уже из марксистской колоды. Главным, вокруг чего ломали копья, была проблема зрелости в стране буржуазных отношений и их влияния на государство. Сегодня вопрос о природе российского государства переходной эпохи ставится шире. И верно, переход России от аграрного общества не сводился к росту буржуазных элементов в обществе. Даже российская промышленность – экономический фундамент обновления – строилась не только как капиталистическая. В этом смысле вполне закономерно ставить вопрос об особом государственном индустриализме в России[16]. Тем самым то, что вчера служило лишь фоном, оттенявшим остроту основного вопроса о развитии капитализма в России, сегодня оказывается во главе угла научных поисков.

Прежде всего, историки отказываются решать вопросы, связанные с природой российского государства и его кризиса в устоявшемся терминологическом пространстве без наполнения его реальным содержанием. В. П. Булдаков, например, пишет применительно к России не просто о государстве, а об империи особого, реликтового типа. По его мнению, Российская империя не была тождественна ни империям древности, ни современности. Её отличали особые патерналистские отношения к власти. Они как бы воспроизводили отношения младших родственников к отцу в патриархальной семье. Россия сперва формировалась, а затем ощущала себя как самодостаточная. Криз в ней проявиться как “смерть – возрождение” империи. То есть речь идёт об очень глубоком кризисе. Вырвавшись наружу, он должен был потрясти весь каркас российского общества. Подтверждения этому налицо. О. Г. Малышева, например, посвятив свою работу специально проблемам модернизации государства на рубеже веков, пришла к важному в методологическом плане выводу. Она пишет о непрерывном, проходящем через весь период, начиная с реформ 60-х гг. XIX века и заканчивая революцией 1917 года, кризисе верхов[17]. Он то усиливался, то спадал, но полностью выйти из него не удавалось. Отмеченные О. Г. Малышевой явления можно считать внешними симптомами необратимого характера болезни, поразившей весь государственный механизм России. О неизбежности грядущих катаклизмов пишут и те авторы, кто анализировал ход реформы 1861 г. и личное влияние на неё Александра II. Главный их вывод: там, где невозможны революции сверху, неизбежны революции снизу, идущие из глубин общественной жизни[18].

Но если так, то и рост кризисных моментов имеет более широкую логику, чем считали прежде. Их назревание не могло быть одномоментным. Оно шло долго и мучительно. Булдаков обозначает несколько «уровней» кризиса. Среди них этический, идеологический, политический, организационный, социальный, охлократический, доктринально-рекриационный[19]. Они не снимались властью, а наслаивались друг на друга. Понятно, что элементы нестабильности, отмечаемые историками прежней школы, имеют в той схеме лишь относительное, хотя, может быть, и решающее значение.

Приняв концепцию «многоуровневой» природы кризиса империи, можно убедиться, что большинство современных исследований дореволюционной России и революции 1917 года не противоречат ей. Так или иначе, они вписываются и в чём-то дополняют её, беря в качестве предмета исследования отдельные этапы или проявления кризиса. Это ничуть не умоляет их самостоятельной ценности. Наоборот, речь идёт о том, что на разном историческом материале историки приходят к взаимодополняющим выводам. Правда, далеко не все компоненты происходивших тогда процессов уже изучены, но общее движение исторической мысли вполне определилось.

В основном в поле зрения историков оказался аспект кризиса, названный у Булдакова политическим. Большое количество работ посвящено также институционным подвижкам, отразившим попытку власти дать ответ на модернизацию общества. Политический компонент кризиса Булдаков выводит из раскола элиты на бюрократию и оппозицию. Оппозиция нравственно и интеллектуально подавила бюрократию. Вслед за этим она встала на путь выработки альтернативных инструментов власти – партий и прочих общественных организаций. Укрепляло ли это или ослабляло государство? Во всяком случае, каждая из сторон стремилась к господству. Причём делалось это нередко без учёта общенациональных интересов.

Становление в России в начале века политических партий, как известно, изучалось давно. Но к середине 80-х годов, и это видно на примере последних обобщающих работ по этой теме, происходит консервация подходов к ней. Всё многообразие тогдашней политической палитры сводили к двум цветам. Шло чёткое деление на большевиков и все остальные партии. Между этими двумя лагерями если и могут быть какие-то отношения, то они сводятся к временному компромиссу, но чаще – к непримиримому противоборству[20]. В сегодняшних исследованиях такого жесткого разграничения нет. Наоборот, разговор ведётся о наиболее общих вопросах партийного строительства в те годы. Важнейшей становится тема многопартийности как одного из проявлений молодого гражданского общества[21].

Постановка вопроса о многопартийности в России оказалась весьма продуктивной[22]. Через призму формирования гражданского общества рассматривается процесс адаптации элиты к новой политической среде. Прослеживаются попытки интеллигенции войти во власть. В центре внимания остаётся вопрос, удалось ли в результате этого преодолеть раскол элиты. Или наоборот, многопартийность действительно стала тараном, разрушившись имперскую государственность?[23] Здесь же уместно будет рассмотрение и так называемого масонского следа в русской истории. За последние годы вышло несколько оригинальных работ на этот предмет. Однако эта проблематика по-прежнему является предметом чуть ли не политических разногласий и пока не стала предметом спокойного академического разговора[24]. В рамках вопроса о многопартийности может получить новую трактовку также история большевизма партии. И первые шаги к этому действительно были сделаны[25]?

Вместе с тем стоит отметить, что сегодня пока рано говорить о единой трактовке многопартийности историками. До сих пор нет согласованного понимания ни её характера, ни её природы. Открытым остаётся даже проблема хронологических рамок её существовать в нашей стране. Одни историки относят конец многопартийности к весне 1918 года, когда левые эсеры покидают правительство. Другие – к лету, когда из Советов изгоняются сперва правые эсеры и меньшевики, а затем и левые эсеры. Наконец третьи полагают, что о ликвидации многопартийности можно говорить применительно к середине эпохи нэпа. Уже одно это говорит о том, какой разный смысл вкладывается в понятие многопартийности. Для одних – это участие в политической жизни нескольких партий. Для других решающим признаком её является участие нескольких партий в органах власти. По мнению В. И. Миллера, эта многоголосица стала следствием смешения двух понятий – «многопартийность» и «многопартийная (политическая) система». Для него многопартийность ещё не предполагает участия разных партий в управлении. Тогда как многопартийная политическая система, наоборот, немыслима без участия ряда партий в осуществлении политической власти, причём независимо от того, выступают ли они в правительственном блоке или составляют оппозицию. Более того, Миллер полагает, что оппозиция – это обязательный компонент многопартийности[26].

Оппозиции как важной составной части политического процесса в XX веке посвящено специальное исследование, которое так и называется «Власть и оппозиции». Предметом исследования в нём, как можно судить по названию, стали отношения в сфере осуществления государством своих властных полномочий. Речь идёт о том же, что и у Л. Холмса, т. е. о взаимодействии различных импульсов власти. Посмотреть под этим углом зрения на роль оппозиции крайне важно. Своей критикой власти оппозиция ставит себя как бы вне существующего режима. Но, по сути, она является его элементом. Причём важным, стабилизирующим систему элементом. Складываются механизмы ненасильственного решения спорных вопросов. Роль оппозиции в них – вовремя выявлять точки напряжения и замыкать их на себя. Выводы, полученные в монографии, заставляют задуматься и о том, может ли оппозиция восприниматься как нечто единое. Но вопрос может звучать и острее. Вопрос можно и заострить. Какую оппозицию следует считать системной и несистемной? Была ли таковая в России? Представляется, что несистемной может считаться лишь та оппозиция, которая придерживается идеалов, в корне отличных от тех, что исповедываются властью. В России же и власть, и все ветви оппозиции стояли на позициях этатизма. И власть, и её оппоненты готовы были абсолютизировать государство как элемент трансформации общества. Не отсюда ли та непримиримость и ожесточённость борьбы за власть, что так ярко проявились в те годы?[27]

Изучение политических партий начала века в целом может восприниматься в рамках получивших в последнее время широкое хождение разнообразных теорий элит. В самом деле, каких бы партий мы ни касались, будь то рабочих, буржуазных, крестьянских, национальных или других, во всех ядро составляла интеллигенция. Тем самым многопартийность – это своеобразный ответ элиты на процессы модернизации, а также на раскол в своей среде.

Как шли процессы приспособления к условиям гражданского общества социальных низов? Работ, посвящённых этому аспекту, существенно меньше. Хотя в целом, применительно к крестьянству, можно говорить, что адаптация давалась ему нелегко. Наряду с духовным освобождением модернизация несла крестьянству разрушение основ его жизненного уклада. Прежде всего, речь здесь идёт о патриархальных представлениях и коллективистских ценностях русского крестьянства.

Можно предположить, что похожим образом обстояло дело и у рабочего класса. Впрочем, городская урбанистическая среда была более доступна новшествам. Но она же была более беззащитна перед пагубными сторонами радикальной ломки национальных устоев. Не в этом ли одна из причин криминализации российского общества рубежа веков?[28] Сюда же можно отнести и вообще рост девиантного поведения в России. В частности, при изучении сексуальных аномалий авторы сходятся во мнении, что такое поведение могло быть следствием нереализованных естественных социальных возможностей молодёжи[29].

Что касается более широких проблем рабочего класса в этот период, то среди по-настоящему новаторских работ здесь следует назвать монографию Т. В. Бойко. Посвящена она как раз проблеме адаптации рабочих к гражданскому обществу посредством приобщения к современной культуре. Интерес представляет также источниковая база работы. Она написана на материалах буржуазной и монархической печати тех лет[30]. Это позволяет посмотреть на рабочий класс глазами так называемого «общественного мнения» тех лет. И этой авторской находки нельзя не оценить. Благодаря такому подходу, как в зеркале, видна физиономия самой интеллигенции. Узкая, крайне претенциозная среда, с пренебрежением относящаяся к народным устоям. Культура народа воспринимается ею как примитив. Развиваются лишь те её элементы, что могут быть вписаны в открытое общество. А сама просветительская деятельность «образованных сословий» подчас чем-то сродни устройству в Северной Америке резерваций и этнографических музеев для индейцев. Словом, монография Бойко может дать пищу для очень далеко идущих размышлений. В целом с исследовательницей можно согласиться в том, что печать сыграла и положительную роль, которая выразилась в том, что в отсутствие других форм выражения общественного мнения она была чуть ли не единственной трибуной, полем для диалога и противостояния самых разнообразных сил по самым разнообразным вопросам. Только вот что понимать под «общественным мнением» применительно к рубежу веков? Позицию образованных классов? Что-то другое, более широкое? Единого мнения пока нет…[31]

В будущем заслуживает внимания сам феномен приобщения масс к рационалистической культуре. По своей природе эта культура распадается на составляющие её элементы. В то же время традиционное мышление цельно, органично. Переход от одного типа восприятия к другому ещё должным образом не описан даже психологией, не то что историей. И в то же время, применительно к русским рабочим, историки располагают некоторым материалом для анализа. Эти материалы дают возможность утверждать, что в культурно-просветительских обществах, возникших после 1905–1907 гг. сосредотачивались наиболее радикальные элементы. Они решительно отвергали либеральное просветительство филантропствующей интеллигенции. Но почему?

Этот феномен разобран в одной из работ А. С. Балакирева. Он, в частности, обратил внимание, что именно в этих кружках зародилась пролетарская поэзия с её космизмом и библейско-апокалиптической лексикой. Руководители подобных кружков из социалистов единодушно отмечали жгучий интерес их участников к глобальным проблемам – происхождению мира, жизни, человека, бессмертию души. Этот интерес существенно превышал, казалось бы, естественную склонность аудитории к социально-экономическим проблемам. И для того чтобы найти контакт с аудиторией, пропагандист, вопреки своим первоначальным планам, вынужден был этот интерес удовлетворять. Очевидно и космизм рабочей поэзии, и интерес рабочих активистов к мировоззренческим вопросам были преломлением цельной народной культуры. Тем самым тяга рабочих к рационалистическим установкам шла через совсем иной смысловой ряд, чем тот, что навязывался им элитой. Культурная работа верхов, тем самым, могла вести к отупению масс, покорной их части, либо к ещё большему радикализму активного элемента. Сам же радикализм происходил из того, что условия нового времени разрушили прежнюю интегральную картину мира, и требовалось создать новую модель, восстанавливающую утерянное единство, но уже на новом уровне. По сути, у Балакирева речь идёт о конфликте двух типов социальных утопий, направленных в будущее. Одной придерживалась интеллигенция, совсем другой – рабочий класс[32].

Близко к этой стоит и ещё одна проблема. Речь идёт о работе на рубеже веков части видных юристов правоведов над реформой трудового законодательства. Здесь перед нами опять образчик отношения интеллигенции, причём её передовой части, к народным устоям. Среди деятелей той эпохи, много сделавшим для облегчения положения рабочих, можно назвать И. X. Озерова, Л. С. Таля, И. С. Войтинского[33] и других. Признавая их заслуги, нельзя не отметить, что образцом для написания своих работ они брали не народные институты демократии, а аналогичные учреждения запада. Когда возникла потребность поднять проблемы рабочего законодательства в печати, то В. П. Литвинов-Фалинский, видный государственный деятель, в прошлом преподаватель и фабричный инспектор также избрал опыт Германии[34]. Вместе с тем в России были свои формы труда и отношения к нему[35]. Можно ли было их игнорировать при выработке отечественной концепции трудового права?

Среди институционных изменений в центре внимания оказываются те из них, которые также связаны с ростом в стране элементов гражданского общества. Словом, история собственно органов власти рассматривается под углом зрения рождения в России парламентаризма и становлением представительных органов. Здесь заслуживает внимание и монография В. А. Дёмина. В ней все процессы трансформации власти после революции 1905–1907 гг. рассмотрены в контексте развития русского парламентаризма. В монографии отстаивается важный вывод о том, что результатом подвижек в системе органов управления стал переход России к форме правления, которую с большим основанием можно назвать конституционной[36]. На других позициях стоит О. И. Чистяков. Его взгляды можно назвать традиционными. Он согласен с теми историками, которые считают, что конституционный строй был декларирован, но его реального существования гарантировано не было[37]. Созвучно этому и мнение Г. А.Герасименко. Он, в частности, полагает, что в целом система управления сохранялась в неизменном виде десятилетиями. К началу XX века она закостенела так, что реформированию практически не поддавалась. Её можно было смести только революционным путём[38].

После публичных выступлений А. И. Солженицына[39] резко обостряется интерес к земской тематике. Наиболее серьёзная разработка её содержится в ряде работ Г. А. Герасименко. В них автор приходит к нескольким важным выводам. Прежде всего, земство он воспринимает как специфически российскую форму самоуправления. Тем не менее земства не смогли в должной мере ответить требованиям эпохи. В конечном счете, это и стало причиной их кризиса[40]. Очевидно, близкие выводы можно сделать и применительно к городскому самоуправлению. Речь о нём идёт ряде работ Н. А. Емельянова. Особый интерес из них имеет монография, в которой автор с позиций локальной истории даёт обзор самоуправления на примере Тульской губернии. Взгляд на самоуправление не из Петрограда, а из губернского центра позволил не только оживить исследование, но и увидеть многое из того, что прежде домысливалось чисто теоретически. Прежде всего, это касается технологий принятия решений на местах. В реальности он несколько отличался от норм, прописанных в законах. Всё это и привносило ту пестроту, которую в прошлом отмечали историки применительно к обустройству местной власти в России[41].

В целом можно говорить, что процесс модернизации влиял на российское государство двояко. С одной стороны, оно уступало нажиму, идущему со стороны растущих элементов гражданского общества. Но в целом реакция на нововведения правящих кругов была отрицательной. Вывод этот не нов. Однако в новейшей историографии он был подтверждён даже на таком материале, который, казалось бы, не даёт ни малейшей пищи для подобного рода обобщений. В этом ключе интересно упомянуть монографию И. Можейко и Г. Мельника. В качестве предмета исследования они берут должностные знаки, существовавшие в царской России. Оценки их, в общем-то, традиционны, но тем не менее звучат несколько неожиданно.

Авторы, в частности, пишут о том, что должностные знаки в России возникали не по мере появления тех или иных должностей. Они – символы бюрократического государства и знаменуют собой определенный этап имперской эволюции. Потому не следует смешивать факт существования тех или иных дельных должностных знаков в России в прошлом с возникновением к концу XIX века всеобъемлющей системы знаков. Она является признаком достижения Россией пика эволюции как бюрократической империи. По мнению авторов, целью реформ 60–80-х гг. прошлого века, как и «всех российских перестроек», была надежда догнать европейский мир, но «своим путем». То есть созданием идеального бюрократического государства, в котором реформы – крестьянская, судебная и городская – должны не столько открыть дорогу к промышленному развитию, сколько создать стройную пирамиду власти.

Результат не замедлил сказаться. До реформы знаки принадлежности к системе власти положены были, как правило, лишь чиновникам и офицерам. Теперь же ими должны были быть охвачены практически все граждане империи, привлеченные для участия в ее функционировании, т. е. любой служивый отныне должен был выступать «при знаке». И главное – отныне знаками оказались облагодетельствованы миллионы крестьян – вся верхушка деревни, от волостного старосты или сторожа. Город, быстро становящийся решающим фактором в пока еще крестьянской стране, также обзавелся сотнями тысяч «знаковладельцев». Все получающие жалованье от города или государства были обязаны исправлять должность при знаке. Ни одна страна мира такого не знала[42].

В заключение обратим внимание ещё на одно оригинальное исследование. В нём речь идёт о психосоциальном портере сословий императорской России. В то же время работа написана на стыке культурологии и цивилизационного подхода. Имеются в ней главы и о служилых сословиях. Хотя хронологические книги обозначены широко, речь в основном идёт о XIX веке. Затрагивается и начало модернизации. Психологический подход позволяет найти ещё один аспект в доказательство самобытности России. Быт и нравы русских сословий позволяют говорить о русской цивилизации как не тождественной ни Западу, ни Востоку[43].

Очерк 2. Революция 1917 г. и русская государственность

Человеческое измерение революции

Похоже, в истории российской государственности именно период революции 1917 года привлекает наиболее пристальное внимание современных историков. Именно 1917 году посвящено большинство работ последних лет. Есть уже и обобщающие труды. Правда, в основном они охватывают эволюцию Советского режима[44], но есть среди них и рассказывающие о развитии государства и политической системы от февраля к октябрю[45]. События Русской революции освещаются и в большинстве публикуемых ныне источников[46]. И всё же вопросов по этому периоду истории российского государства всё ещё существенно больше, чем ответов.

В первую очередь потребуется разобраться в очень широкой и многофакторной проблеме восприятия революционного государства массами. Намётки её решения можно найти даже в историографии прежних лет. Наиболее известный пример – отношение к династии. Раньше о нём говорилось в отрицательном ключе через призму влияния на образ монархии поразившей её распутинщины. Теперь к этому добавился болезненно преувеличенный интерес к расстрелу Романовых и восприятию этого акта народом. Ограниченность существующих к этой проблематике подходов очевидна. По сути, распутинщина и расстрел венценосного семейства подаётся глазами верхних слоёв общества[47]. Да, именно они заявляли о своей позиции наиболее громогласно. Но как относились к самодержавию в последние годы его существования социальные низы? Этот вопрос никогда серьёзно не анализировался. К примеру, знали ли хотя бы о самом существовании Распутина крестьяне какой-нибудь деревушки вблизи Тулы, Полтавы или Ижевска? А слышали ли потом о казни бывшего самодержца? Никто не решится дать однозначный ответ на этот вопрос.

Да и можно ли вообще отождествлять позицию интеллигенции с позицией народа? Это также требует своего анализа. Здесь уместно сослаться на мнение видного представителя московской исторической школы и общественного деятеля рубежа веков П. Г. Виноградова. По его словам, народ и небольшая кучка его образованных лидеров «противопоставлены друг другу как две враждующие армии». Историк придавал этому чёткое социокультурное значение. «Они говорят на одном и том же языке, но придают различный смысл словам, – подчёркивал Виноградов, – и потому лишены средств общения»[48]. Впрочем, тот же подход виден и в замечании Ленина о существовании «двух культур» – термин почти по Виноградову! Однако эти важные выводы были больше плодом интуиции и не опирались на серьёзные статистические и социологические выкладки.

Ещё более запущенной ситуация выглядит применительно к психосоциальному портрету Февраля и Октября. Первые работы по этим сюжетам только лишь появились[49]. Хотя в них содержится немало нового, закрыть возникшую на этом направлении в историческом знании брешь они пока не смогли. Во-первых, с чего начинать анализ? К примеру, В. П. Булдаков полагает, что, прежде всего, в этой связи возникает вопрос: действовали ли в год революции универсальные законы массовой психологии или преобладала российская специфика?[50]

Но можно ли одно противопоставлять другому? Не вернее ли допустить, что речь идёт о разных уровнях одного и того же феномена? Во всяком случае, не наполнив так называемый «универсальный» механизм поведения «человека толпы» конкретно-историческим содержанием, мы получим новую абстракцию. И она грозит стать ещё опасней всех прежних. Представляется, что прежде чем решать, национальной ли спецификой или чем-то ещё определялась социальная психология того времени, нужно ответить на три фундаментальных вопроса. Во-первых, что означало для русского человека крушение такой привычной для него формы власти, как монархия? Во-вторых, почему столь большие массы пошли за социалистическим идеалом, с которым они прежде даже не были знакомы? И, наконец, почему те же массы, что на протяжении месяцев крушили и упраздняли всяческие элементы подчинения, так легко приняли новую диктатуру?

Вопросы эти ещё ждут ответа. Но если он так и не будет найден, удивляться не стоит. Российское общество было слишком неоднородным, чтобы реакция на столь глобальные катаклизмы, каковым была революция 1917 года, у всех была совершенно однообразной. Уже имеющиеся на этот счёт исследования показали, например, что свержение монархии отнюдь не было таким праздником для всех, как это принято было считать раньше. Да, Великие князья и бывшие полицейские нацепляли на себя красные банты. Но это была их попытка мимикрировать под толпу. Но высшие слои вновь «не так» поняли свой народ. И красный бант на груди Великих князей стал символом предательства, а не революционного очищения.

Не случайно многие письма, приходившие в Петроградский Совет, были проникнуты стихийным монархизмом. Причём монархизм этот был в письмах лишь тоской по прежней законности и порядку. Но на этом основании нет смысла делать далеко идущие реставраторские выводы. Вероятно, против монархии было большинство народа. Почему именно так? И все же, каковы пропорции в соотношении тех, кто был за и против? Убедительных исследований по этим вопросам всё ещё нет. В этом смысле следует согласиться с методологически важным мнением безымянного автора одного из писем 1917 года. Он предупреждал вождей революции, что прежняя власть держалась не только на штыках, она поддерживалась вековыми традициями всей русской истории, у революционного государства такого запаса прочности не было[51].

Однако предварительные выводы о психосоциальном восприятии потрясённым революцией российским обществом государства можно будет лишь после того, как будет накоплен достаточный материал по социальному поведению в год революции разных социальных слоёв и классов. Определённые успехи, правда, уже есть.

Так, вполне естественный интерес для страны, в которой аграрное население преобладало, историки проявили к психосоциальной стороне отношений к революционной власти со стороны крестьян[52]. К примеру, широкий спектр связанных с этим сюжетов поднят в коллективной монографии П. С. Кабытова, В. А. Козлова, Б. Г. Литвака[53]. Увы, в новаторской в целом работе есть просто удивительные пассажи. В частности, социалистический идеал крестьянства почему-то рассматривается в связи с отношением мужика к сельскохозяйственным коммунам. Куда интересней беглый взгляд авторов на соотношение социалистического и коммунистического идеалов у первых коммунаров. Но эта перспективная тема лишь обозначена.

Немалый интерес может представлять ещё одна коллективная работа – «Крестьянство России в период трёх революций». Её авторы – В. Г. Тюкавкин и Э. М. Щагин – дают срез судеб крестьянства применительно ко всей эпохи революций с 1905 по 1918. В целом она посвящена более широким вопросам. Но есть в ней наблюдения и психосоциального плана. Так, очень интересен с событийной и методологической точки зрения, предпринятый в ней анализ отношения крестьян к Декрету о земле. Вероятно, здесь понадобятся ещё уточнения, например, статистического плана. Но имеющиеся в настоящее время в распоряжении историков источники позволяют говорить, что крестьяне считали его, чуть ли не «святым декретом»[54].

Стоит упомянуть работу о крестьянском движении на Тамбовщине. Она очень во многом соответствует канонам локальной истории, о которых речь шла выше. Хотя основные события, исследованные в ней, разворачиваются несколько позже интересующего нас времени, в книге содержится солидная предыстория антоновщины. В исследовании не без успеха делается попытка выявить реакции крестьян на те или иные шаги власти. В частности, как относились крестьяне к армии? Вопрос этот имеет прямой выход на формирование новой советской государственности, поскольку армия – далеко не последний компонент власти. Особенно в России, и особенно в период войны[55].

Важным вопросам, в том числе влиянию психологии, её протестного потенциала крестьянства на складывание стройной пирамиды Крестьянских Советов рассматривает в своём труде В. М. Лавров. Своим объектом исследования он избрал Всероссийские крестьянские съезды советов, что придаёт ему большое научное значение, поскольку прежде столь глубоких работ по этой проблематике просто не существовало[56].

Наконец, в достаточно большом количестве появляются работы, поднимающие одну из ключевых проблем аграрной революции, а именно роль в этих событиях общины и общинной психологии[57].

Ещё больше, чем для изучения внутреннего мира крестьянства, проделано в том же направлении в отношении образованных слоёв. Вышли работы, охватывающие если не все, то очень многие социальные группы интеллигенции. Здесь можно назвать врачей, технократию, юристов, военную и церковную интеллигенцию; интеллигенцию столичную, провинциальную, национальную – перечень этот можно существенно расширить[58]. Появились уже и обобщающие труды[59]. Это и не удивительно. Интеллигенция оставила после себя множество мемуаров, дневников, писем и прочих источников личного происхождения. Эти источники существенно облегчают работу историка по реконструкции психосоциального компонента истории. Но и увлечение только ими может увести далеко в сторону.

Активно идёт процесс изучения психологии солдатских масс в период революции. Что и говорить, человек с ружьём – это реальный творец власти в эпохи всех смут на Руси[60].

Существенно хуже исследовано отношение к власти со стороны таких слоёв, как, например, казачество[61], молодежь[62], женщины[63]. На сколько же эти направления могут быть познавательны, можно судить на примере отношения к власти женщин. Женский вопрос проходит через всю революцию, начиная с того, что она стартовала в день международной женской солидарности с бабьих хлебных бунтов, и заканчивая тем, что штаб революции позже располагался в Смольном институте благородных девиц, а Зимний дворец в ночь его штурма, по неумолимой иронии, оборонялся женским батальоном смерти…

Говоря о женском движении, П. В. Булдаков считает его силой конструктивной. Согласно его точке зрения, несмотря на то, что революция началась так, как она началась, в дальнейшем женское движение могло «облагородить» и придать конструктивность социальному протесту масс. Вместе с тем в другом своём материале он приводит суждение, ставящее этот вывод под большое сомнение. Речь идёт о растущей даже в патриархальной деревне женской половой распущенности. Связана она, как можно судить, с широко распространённым отходничеством[64]. И действительно, к началу века отходничество становилось всё более существенным фактором и экономики, и государственной политики[65]. О падении патриархальных устоев у женщин в тех районах, где сильно было отходничество, пишет и В. Н. Кулик. По его словам, они давно привыкли считать себя почти полноправными хозяйками[66]. Но все эти элементы нельзя оценивать лишь как следствие новых веяний, разрушавших патриархальность села. Это было одним из мощнейших орудий разрушения. Разрушения, прежде всего, семьи. Крах патриархальной семьи не мог не вести к безграничному радикализму на селе. То же можно сказать и о женском факторе в городе. Вряд ли поэтому следует удивляться, что защитные механизмы национальной идентичности привели к тому, что женское движение пошло на убыль. Даже в Питере и Москве наметился отход женщин от политики в пользу решения бытовых трудностей[67]. Если бы женское движение развивалось, оно скорее бы раскачивало, чем умиротворяло общество.

Довольно неблагоприятная ситуация складывается в изучении психологического восприятия власти рабочим классом. Казалось бы, рабочим принадлежит столь весомая роль в развитии революции и революционной государственности, что проблемы их отношения к происходившим в стране процессам должны были привлечь исследователей в первую очередь. Правда, некоторые подвижки, пока ещё не очень убедительные, обозначились и здесь. В их числе, например, попытка, предпринятая О. А. Соловьёвым, выявить, что определяло ту или иную реакцию на февральский этап революции рабочих. Анализ был проделан на материале «Товарищества ситценабивной мануфактуры Эмиль Циндель в Москве». О. А. Соловьёв предложил выделить три группы факторов с разными векторами направленности, влиявших на рабочих при формировании ими своей позиции относительно Февраля.

Первая группа факторов работала на усиление революционной активности. На первом месте среди них названа агитация со стороны внешних сил. Только на втором месте у Соловьёва идут условия жизни, в которых оказались рабочие. Наконец, на радикализм рабочих, по его мнению, влияли завышенные социальные претензии. Даже в очень богатых странах люди, как правило, недовольны ни своим положением, ни правительством. Словом, весьма спорную мысль он подкрепляет ещё более дискуссионным тезисом.

Не бесспорно выглядят также вторая и третья группы факторов по классификации Соловьёва. Они сформулированы так, что трудно понять разницу между ними. Так, во вторую группу автор включил те факторы, которые нейтрализовали, гасили революционность толпы. Речь в основном идёт об относительно сносном материальном положении рабочих фабрики «Цинделя». К третьей же группу отнесены факторы, «противодействующие революционной активности». Как выясняется дальше, под этим понимаются обстоятельства, «цементирующие спокойствие общества». Здесь в первую голову назван психологический страх перед всевозможными потрясениями. Наряду с ним названы естественный консерватизм и общинный менталитет как минимум 94 % рабочих фабрики – выходцев из деревни. Общинные традиции, по мнению автора, ориентировали решать все конфликты миром[68].

Позиция О. А. Соловьёва, безусловно, заслуживает внимания. Но не менее верно и то, что она нуждается в серьёзных уточнениях.

Ещё более спорным, хотя таким же интересным, представляется подход В. Е. Кишилова. Он также попытался выделить несколько факторов, но определявших отношение рабочих уже не к февралю, а к правительству большевиков. На первом месте здесь также назван фактор политической пропаганды, хотя и признаётся, что его значение с течением времени менялось. Далее Кишилов как о факторе, формировавшем политическую позицию рабочих, пишет о голоде и терроре. Но справедливо ли объединять два таких разных явления? Тем более что и подпитывались-то они из разных источников. Возникновение голода обусловливалось состоянием дел в экономике, тогда как террор явился следствием десятка разновекторных причин, в том числе психосоциального плана. Далее речь заходит о таком факторе, как страх рабочих перед «белой альтернативой». Кишилов считает, что страх этот был напрасен, – в городах белые вели себя «не хуже» красных. Если так рассуждать, то революция становится вообще психологически непонятной, ведь при царе-то было ещё лучше, чем при белых. Стоило ли его свергать? Но оказывается, что Кишилов на самом деле говорит не о страхе, а о том, что против белых работал укоренившийся в рабочих некий глубокий стереотип неприязни старого мира. И такая постановка вопроса нам представляется куда более плодотворной. В заключение автор пишет о неких особенностях «политического темперамента» русского народа. Под этим понимается некое равнодушие к политике, которое существует, похоже, беспричинно, постоянно и повсеместно. Правда, Кишилов делает важную оговорку, что этот абсентеизм и равнодушие к «властной кутерьме» не следует путать с рабской покорностью, хотя и она, как он считает, тоже имела место[69].

Эволюция механизмов общественной регуляции и саморегуляции

Немало нерешённых вопросов всё ещё остаются и на более привычных для исследователей участках работы. Относится это и к изучению собственно государства и государственности революционной поры. Впрочем, многое здесь уже сделано и в плане рассмотрения конкретных явлений, и в плане их теоретического осмысления. Раньше, к примеру, однозначно считалось, что переломным моментом в развитии государства явился Великий Октябрь. Но если проанализировать известные нам факты, дополнив институционный подход доктринальным и психосоциальным, то ситуация окажется сложней.

В своём обзоре новейших веяний в историографии Октября В. П. Булдаков делает на этот счёт интересное обобщение. Он, в частности, не считает, что конец 1917 года в развитии государства стал главным смысловым пунктом эпохи. Применительно к динамике революции первую «критическую точку» Булдаков выделяет применительно к «демократическому» Февралю, а не «большевистскому» Октябрю. Он полагает, что для не изживших патерналистских отношений к верховной власти масс значение имел сам факт её падения. А то, кому достанутся её обломки, отходило уже на задний план. Начат же процесс обвала власти в феврале. Успех Октября, наоборот, означал её собирание. Но этот процесс лишь только был начат, завершение его приходится лишь на период весны – лета следующего года.

С этой трактовкой можно согласиться. Движущим механизмом разрушения государства стал напор со стороны недовольства низов. Лишь к середине 1918 года основные требования масс были худо-бедно удовлетворены. В то же самое время массы вдруг натолкнулись на окрепшую власть, которая принудила (пока неуверенно) платить по счетам. Оба обстоятельства свидетельствовали, что период революционных потрясений центральной власти закончен.

К этому следует добавить и тот факт, что применительно к середине 1918 года можно говорить и об окончательном оформлении новой приемлемой государственнической идеологии – национал-большевизма. К сожалению, этот, третий компонент отмеченной нами эволюции государства в период русской революции, у нас практически не изучен[70].

Ещё меньше изучены её конкретные аспекты, такие как связь национал-большевизма с революционным движением рабочих, крестьян, средних городских слоёв. Не получили анализа даже способствующие появлению этого элемента большевизма настроения среди различных групп интеллигенции.

Зато наметились подходы, научно показывающие процесс затвердения революционной лавы в политике самого революционного режима. Применительно к деревне этот процесс анализируется, например, В. П. Семьяниновым[71]. Без укрепления здесь городской большевистский режим был бы обречён. В монографии прослеживается превращение сельских Советов в низовые органы нового государства.

Необходимо добавить, что политика огосударствления, как показывают наиболее глубокие исследования последних лет, не стала изобретением большевиков. Такая эволюция большевистского режима проходила в рамках широкого исторического контекста. Так, В. May подошёл к этой проблеме с точки общих тенденций развития государства в начале века. Он показал, что регулирующая роль государства в этот период усилилась во всём мире. Причём этот вывод верен не только к странам, охваченным модернизацией. Аналогично дело обстояло и в развитых демократиях. В России же этот процесс наложился на традиционно сильную роль государства в жизни общества. На основании изложенного В. May приходит к выводу, что жесткая политика лишь продолжила прежнюю линию царского и Временного правительства[72].

Тем самым власть, восприятие её, прежние функции власти – всё как бы возвращалось на круги своя. Мучительный процесс «смерти-возрождения» империи получает свое логическое завершение[73]. Конечно, и это не требует пояснений, имеется в виду не простая реставрация. Империя рухнула по объективным причинам, и возвращение к ней означало бы реанимацию прежней патовой ситуации, прежних противоречий, которые и привели к революции. Словом, в общенациональном масштабе повторилось бы то, что происходило на окраинах государства, там, где у власти оказывались белые правительства. Да и там речь о полной реставрации даже не заходила. Следовательно, Россия в 1914–1917 гг. обрела какое-то новое качество, препятствовавшее возвращению назад. Следовательно, перед нами возрождение каких-то наиболее общих, смысловых опор национального государственного существования. Что же касается конкретных институтов в сфере «власть – общество», то за неполных год – полтора сменились не только их внешние формы. Произошли важные подвижки в их природе, характере, механизмах функционирования. Эта сторона событийного ряда периода революции 1917 года также привлекает современных исследователей.

Так, специально вопросам реформирования механизма управления и внутренней политике Временного правительства посвящена работа А. Ф. Золотухиной в коллективной работе по истории российских реформ[74]. В последние годы при возросшем интересе к цивилизационным аспектам прошлого провал Временного правительства часто трактуют с позиций национальной специфики России. Считается, к примеру, что в стране с такой психологией, как Россия, либерализм был обречён изначально[75]. Этот вывод в целом верен.

Но он, тем не менее, не перекрывает всего многообразия тогдашней ситуации в стране. Золотухина подходит к вопросу с другой стороны. Она, в частности, делает вывод, что политика буржуазии у власти по существу политикой реформ не была. Скорее она являлась некой бюрократической игрой в реформы. В этом и следует искать конкретный механизм кризиса власти на протяжении всего послефевральского периода. Те же сюжеты подняты в коллективной монографии о А. Ф. Керенском. В ней показано развитие либерального режима от его создания до крушения. Развитие это шло отнюдь не прямолинейно. Если применительно к весне и можно говорить о его демократизации, то с лета – время словно повернуло вспять. Монография показывает и незавидную судьбу центризма в России, его вырождение[76]. С линией централизма связана и проблема так называемой демократической альтернативы[77].

Применительно к вопросу устойчивости февральско-мартовского либерального режима отдельно следует сказать несколько слов о двоевластии. Эта тема – одна из тех, что вызывают у исследователей повышенный интерес[78]. К примеру, В. П. Булдаков полагает, что мнение о двоевластии как об основном факторе гражданского раскола документально не подтверждается ничем, кроме эмоциональных свидетельств людей, пуще всего боящихся этого раскола. В этом плане он готов предположить, что событиями реально управляли страх перед двоевластием. Само же двоевластие если и существовало, то очень кратковременно – от силы, несколько дней. В целом двоевластие логичней всего рассматривать в рамках схемы «правительство – оппозиция». Это, по мнению Булдакова, больше соответствовало реальности, как отголосок традиционной парадигмы: народу – мнение, царю – власть. Кроме того, в любом смысле о двоевластии модно говорить только лишь применительно к столице. В провинции ничего подобного не существовало[79].

Это мнение вызывает много вопросов. К примеру, мы уже видели, что понятие «оппозиция» многопланово. Что же касается провинции, то и здесь не всё так однозначно. В частности, некоторые исследователи готовы говорить применительно к положению дел там о троевластии и даже о многовластии. По наблюдению Г. А. Герасименко, тогда на власть претендовали все классы, партии и учреждения. Соотношение сил между ними складывалось самое различное. Поэтому механизмы власти на местах получали самые причудливые очертания[80]. Этот вывод вряд ли возможно оспорить. А если так, то уместно ли при этом отрицать разделение власти там как таковое?

Тему развития центральных учреждений управления, но уже в советский период продолжает Т. П. Коржихина. Первые главы её труда посвящены зарождению Советского государства[81]. Среди более частных вопросов этой широкой темы выходили работы о создании и деятельности первого Советского правительства[82], его социальной природе и о том, удалось ли большевикам выполнить свои обещания и построить рабочее государство без бюрократии и бюрократизма[83]. Вышли, к примеру, исследования по истории формирования центрального аппарата Красной Армии[84] и Советской внешней политики[85]. Во многих современных работах становление советского режима рассматривается через призму судеб Учредительного собрания[86]. Как правило, исследователи ставят вопрос о том, существовала ли альтернатива Советской власти[87]. Тем не менее выходят и прикладные исследования, посвящённые конкретным вопросам о подготовке, составе, ходе и результатах Учредительного собрания и созванного в противовес ему III съезда Советов[88].

О том, как далеко продвинулись современные историки в изучении государственного строительства после Октября, можно наглядно судить на примере новых подходов к продовольственной политике большевиков[89]. Среди историков, наиболее интересно работающих в этом направлении, можно назвать С. А. Павлюченкова[90]. Не со всеми его выводами можно согласиться, но во многих случаях его оценки заслуживают внимания. В частности, представляется бесспорным, что именно продовольственная политика может считаться стержнем военного коммунизма. Голод диктовал правила нового политического поведения, и побеждал тот, кто лучше приспосабливался к ним. Пожалуй, именно в работах Павлюченкова столь полно поднимается принципиальный вопрос о существовавшей среди большевиков так называемой «.продовольственной оппозиции». Оппозиция эта имела для складывания советского режима не меньшее, а может, и большее значение любой другой внутрипартийной оппозиции в те месяцы.

Проблему «хлеб и революция» Павлюченков пробует рассмотреть со всех применимых к ней ракурсов. Ему, в частности, принадлежит интересное исследование на тему влияния алкоголя на различные аспекты революционной эпохи. Связь между голодом, продразвёрсткой и самогоноварением ясна не до конца. Но что эта связь налицо – факт бесспорный. Автор не торопится с окончательными оценками. Но ему удаётся проследить связь зелёного змия с зелёным движением, погромами, жестокостью гражданской войны. В ряде случаев алкоголь, наоборот, смягчал противоборство сторон, но никак ни их нравы – чреда винных погромов проходит через всё революционное лихолетье[91]. Самогонная революция начинает стихать лишь к середине 20-х. Но и здесь государству пришлось пойти на очередной Брест…

В последние время также стали появляться работы, в которых анализируется эволюция власти белых правительств[92]. Впрочем, эта тема ещё нуждается в дальнейшей разработке.

Помимо этого, тот интерес к самоуправлению в России, о котором говорилось выше, в полной мере проявился применительно к событиям революционного времени. Это и понятно. Пожалуй, ни в одной другой революции ни до, ни после, роль провинции не была столь весомой. И это при той, традиционно доминирующей роли столицы, столь типичной для всей русской истории! Роль периферии, будь то территориальная или социальная, выразилась в создании органов общественной самоорганизации. На какое-то время самоуправление стало стержнем всех политических перемен и на местах, и даже в центре.

Наибольший интерес в последние годы историки проявили к так называемым Комитетам общественной безопасности. Имелись и другие названия этих стихийно возникавших органов: Общественные исполнительные комитеты, комитеты общественных организаций. Именно им, а не комиссарам Временного правительства в первое время перешла рухнувшая власть[93]. Наряду с этим большее, чем прежде, внимание уделяется реформированным земствам и городскому самоуправлению[94]. Особняком стоит изучение органов нового режима в армии[95]. Большое, а может и большее, чем прежде, внимание уделяют историки Советам. Только сегодня Советы в большей мере изучаются их взаимосвязи с другими общественными организациями. Это, наверно, и правильно. Ведь только при таком комплексном подходе становится понятно, почему именно Советы, а не другие формы самоуправления, рождённые революцией, стали прообразом новой российской государственности[96].

Большой фактический материал позволил поставить ряд принципиальных вопросов о роли общественной самоорганизации в революции. За неимением возможности подробно остановиться на всех из них, коротко коснёмся двух, на наш взгляд, наиболее важных.

Прежде всего, вопрос о самоуправлении так или иначе выводит на проблему о роли сознательного и стихийного в революции. Как, к примеру, оценить факт повсеместного и быстрого возникновение близких по типу органов самоуправления? Историки демонстрируют к этому совершенно разные подходы. К примеру, В. Е. Остроухое, анализируя февраль в Туле, пишет, что коротенькой заметки в местной газете «Тульская молва» хвалило, чтобы прежний царский аппарат управления рухнул, а на смену ему пришла революционная власть[97].

Казалось бы, такая трактовка событий явно говорит в пользу спонтанности революционных изменений в Туле. Но подобная «спонтанность» была в принципе возможна лишь в случае какой-то предшествующей организации. И действительно. Более пристальный взгляд показывает, что на практике о стихийности говорить сложно. Хотя, по словам свидетелей, переход власти в Туле совершился легко и красиво, но за этим стояла долгая и упорная деятельность местных кооперативных организаций. К слову сказать, этот факт выводит и ещё на грань проблемы о стихийности и организованности в русской революции. Речь у него вновь идёт об участии в ней масонов. Если их роль в организации центральной революционной власти очевидна, то можно ли говорить о том же применительно провинции? Проблему соотношения стихийности действий масс, организаторской деятельности кооперации и масонском следе в организации провинциального самоуправления периода революции поднимает в одном из своих исследований А. В. Лубков[98]. Определённый интерес в этом ключе имеет также наблюдение A. В. Ржанухина, обратившего внимание на засилье политизированной интеллигенции в органах местного самоуправления крестьян. Пользуясь преимуществом в организации, образованные классы стремились занять важнейшие позиции во всех органах самоуправления. Но удалось ли им осуществить это? Пока однозначный ответ здесь дать сложно.

Ещё один довольно неожиданный аспект проблемы сознательного и стихийного фактора в революции поднят B. В. Канищевым. Предметом его исследований стали бунты в городах России. Были ли события 1917 года бунтом или революцией?[99] Этот вопрос для судеб российского государства сам по себе имеет огромное значение. Но работы Канищева позволяют поднять ещё один вопрос. Автор, в частности, рассматривает бунтарское начало в революции как элемент стихийности. Есть в его работах и упоминание о национальной специфике российской революции. Но если разговор заходит о национальной специфике российского революционного развития, то невольно напрашивается вопрос: а можно в рамках этой специфики говорить о бунте как о синониме стихийности? Не есть ли бунт, а если шире – бунтарство – особой для России формой самоорганизации масс. Пусть и примитивной формы, сочетающей сознательные, полусознательные и стихийные элементы? И ещё, можно ли отождествлять бунты и погромы, особенно в период революций? Разумеется, интеллигенция отождествляла и то и другое. Но мы уже говорили о том, как опасно смотреть на социальную мобильность широких народных слоёв глазами образованной верхушки.

И ещё один вопрос заслуживает самого пристального внимания при взгляде на роль самоуправления в революции. Впрочем, он также может иметь некоторое отношение к социальной физиономии русского бунта – столь беспощадного для верхов и подчас столь желанного для низов. Так, например, А. С. Ахиезер пишет о революции 1917 года как о безудержном бунте локализма. Торжество локализма приобретало разные формы. Россия превращалась в систему самостоятельных локальных миров. Возникли самостоятельные республики в рамках губерний и даже уездов. Создавались региональные объединения Советов, по сути, противостоящие центральной власти. Местные органы по некомпетентности или из-за претенциозности вторгались в сферу общегосударственной политики. Наступал момент, когда стало возможным жить интересами своей группы, деревни, цеха, улицы, возводя свои частные требования в ранг всеобщих. Балом повсюду правил древний вечевой идеал. Страна распалась на атомы, которые могли до бесконечности вести войну друг с другом. Общество не было спаяно даже общим торговым интересом, распалось на множество натуральных хозяйств, интересы которых не идут дальше собственного огорода. Как в таких условиях, задаётся вопросом Ахиезер, могло возникнуть и существовать государство?[100] С другой стороны, к этой же проблеме подходит В. Я. Филимонов. Он показывает, что подчас мы имеем дело ни с каким не с бунтом локализма, а с результатом конфликтов, насаждавшихся центральной властью и на места. С одной стороны, это были конфликты между исполнительной и законодательной ветвями новой власти. С другой – свою роль в идущем на места расколе играл растущий раскол между различными течениями социалистов. Свою роль в этом сыграл и международный фактор, в частности отношение к Брестскому миру среди разных групп местной элиты[101].

Говоря о роли периферии и самоуправления в революции 1917 года нельзя не сказать о разворачивавшихся тогда национальных движениях. Тема эта заслуживает особого разговора. Но не сказать о ней хотя бы в нескольких словах нельзя. В последние годы историки подошли к пониманию российской революции как комплекса совпавших по времени ряда национальных революций: мусульманской, еврейской, польской, финской, тюркской, кавказской (условно говоря) и, конечно же, русской. Вес национального фактора в такой многонациональной стране, как Россия, традиционно велик. Поэтому рост максимализма в национальных окраинах не мог не сказаться на судьбах всего российского государства в целом. Он сказался и в обострении отношений центр – национальные окраины, и в необычном приливе в центр массы выходцев из нерусских народов. Как правило, эти выходцы стояли на крайних позициях, поскольку в местах своего прежнего проживания, как правило, относились к маргинальным силам. Отсюда вытекает целый комплекс вопросов, к решению которых историки только приступают. Повлияла ли война и вызванные ею процессы миграции и маргинализации на радикализацию революции? Вливались ли национальные революции в общероссийскую или противостояли ей? Или ими двигали обособленные интересы? Носили ли «революции национальностей» сепаратистский характер или были направлены на этнокультурную перестройку империи? Предали окраины центр или они, наоборот, спасались бегством от «разрушающегося», в их понимании центра, чтобы сохранить хотя бы осколки империи? В этой связи возрастает интерес к традиционной политике союза «самодержца» с народами, которая позже будет в некоторых чертах возрождена Сталиным. Наконец, какую роль в «революции национальностей» играла собственно русская революция? Вопросы можно было бы и продолжить…[102]

И, наконец, завершая разговор об эволюции механизмов управления и общественной организации революционной эпохи, коротко остановимся на роли политических партий. Пожалуй, именно этой проблематике была посвящена первая по-настоящему новаторская работа, с которой можно начинать отсчёт историографии новой волны. Не публицистических поделок, а именно серьёзной научной историографии. Речь идёт о монографии Л. М. Спирина о политических партиях в 1917 году.

Уже в ней были поставлены большинство вопросов, над которыми сегодня идёт работа историков. В ней, в частности, был актуализирован интерес к роли партий в событиях в российской глубинке, армии, отдельных, непролетарских слоях населения. Пусть ещё и осторожно, но Спириным поднята проблема взаимоотношения партий и народных масс[103]. В целом в этот период историки продолжили изучение вопроса о роли партий в формировании различных альтернатив политического развития[104], их участия в связке «власть– оппозиция»[105], динамика численности партий[106], проблемы межпартийных блоков[107] и целый ряд других прикладных вопросов. Плодом совместного труда историков стал выход замечательного энциклопедического труда о политических деятелях революции[108]. И тем не менее приходится признать, что проблема роли партий в событиях 1917 года изучена ещё недостаточно.

Требуется, в частности, ответить на вопрос, служила ли деятельность политических партий в 1917 году укреплению слабых ростков гражданского общества в России. Или, наоборот, именно она стала основным детонатором того взрыва, который замедлил и направил этот процесс в совсем иное русло? Кроме того, являлась ли многопартийность того времени чем-то органически вписывающимся в ситуацию? Или для России форма квази-соборности в форме существования политических партий чужда? Не об этом ли свидетельствует деятельность либеральных и правосоциалистических в периоды кризисов на протяжении всей революционной поры?

Один только тот факт, что до сих пор не появилось сколь-нибудь серьёзных обобщений о роли в революции большевиков, говорит об очень многом. В том числе о страхе историков быть обвинёнными в предвзятости. Страх этот напрасен. Он провоцирует ситуацию, когда за дело «устранения белых пятен» берутся люди, далёкие от науки. Что из этого получается, видно на примере современной «Ленинианы»[109]. Впрочем, такая ситуация провоцируется искусственно. «Диктатура публицистики» – это не что иное, как современная форма идеологического контроля со стороны власти над историком[110]. Насколько сильна власть этой новой формы, можно судить по некоторым материалам, появляющимся время от времени даже в очень престижных научных изданиях[111]. Вместе с тем изучение российского государства в эпоху смут, реформ и революций немыслимо без серьёзного, научного, не отягощённого жаждой исторической мести разговора. Ведь именно история большевизма стала квинтэссенцией тех перемен, которые в начале века на долгие годы определили лицо России, позволив ей закрепить за собой статус великой сверхдержавы со всеми положительными и оборотными сторонами этого статуса.

* * *

Так что, несмотря на то, что общие контуры новой концепции истории российской государственности рубежа веков уже успели сложиться, окончательное их заполнение конкретным материалом ещё впереди. Хотелось бы именно в этом видеть один из путей возрождения истории как науки и освобождения её от новых форм конъюнктуры.

Дорога в бездну

Очерк 3. Государственный строй Российской империи в годы правления Николая II

Незадолго до 300-летия Романовых в Берлине вышла объёмистая книга. По богатству оформления её можно было «перепутать» с другими юбилейными изданиями. Но содержание было иным. Автор книги, левый кадет В. П. Обнинский, доказывал, что правящий в те годы Николай II, даже если его трон не рухнет, станет последним российским самодержцем[112].

Парадокса в такой оценке не было. Став царём, Николай II застал фасад имперской власти неизменным. Во главе государства, как и прежде, стоял монарх. Им формировались и ему подчинялись высший административный и законосовещательный органы: Кабинет министров и Государственный совет. По сути, на правах рядовых ведомств действовали Святейший Синод (руководящий делами церкви) и Сенат (верховный орган судебной власти). Но по своей социальной природе это был уже не абсолютизм эпохи феодализма и не азиатская деспотия.

Развитие государственного уклада России в тот момент определялось переходом страны от традиционного общества к современному гражданскому обществу. В экономической и политической сферах в России складывалась особая комбинированная формация. С одной стороны, Россия оставалась империей специфического реликтового типа[113]. Эта специфика имперства в России не являлась пережитком. Но строилась она на «архаичном» восприятии государства как «большой семьи». С другой стороны, с XVIII века страна ускоренно сближалась с Европой. В экономике это выразилось в росте капиталистических отношений. В политике – в попытках государства рационализовать себя. Взаимоотношениям с традиционными для России локальными сообществами[114] оно предпочитало иметь дело с отдельными гражданами. Реликтовым, таким образом, в большей мере оставался базис империи. Политическое увенчание её было уже в немалой степени переродившимся, инородным образованием.

Следствием начатых Петром I процессов стало отчуждение от народа правящей элиты. Очень удачно отразил это Обнинский: «Цари, некогда вершившие судьбы своего народа личной политикой, теряли мало-помалу всякое влияние на ход управления, и наше поколение застало эпоху полнейшего порабощения их всемогущим бюрократизмом»[115]. Начавшаяся в 1905 году революция подтолкнула власти к поиску приемлемых вариантов реформ в области системы государственной власти. Инициатором назревших реформ поначалу выступал министр внутренних дел А. Г. Булыгин. Его настойчивость привела к появлению 18 февраля 1905 года высочайшего рескрипта. В нём Николай II впервые соглашался привлекать к подготовке законодательных актов выборных народных представителей[116].

Планы булыгинских преобразований вошли в историю как синоним казённой реакции. Им не суждено было сбыться не из-за их утопичности, а из-за полного неприятия их со стороны нарождавшегося общественного мнения. В действительности же Булыгин предлагал достаточно широкий пакет мер по либерализации управления страной. Им были предусмотрены три варианта реформы. По первому из них избранные от населения депутаты вводились в уже существовавший Государственный совет. По второму – из избранных от населения лиц создавались особые комиссии при департаментах Государственного совета или в составе него самого. Наконец, третий вариант, который и был положен в основу Манифеста от 6 августа 1905 года, предлагал создание особого законосовещательного учреждения при Государственном совете или наряду с ним[117].

Если бы проект Булыгина был осуществлён, страна сделала бы немалый шаг вперёд, избегая, тем не менее, резкой ломки государственных устоев. Но запаздывание с реформами привело к тому, что такие меры уже не могли послужить выходом из кризисной ситуации. Развитие революции требовало от царя больших уступок. Под давлением либералов из ближайшего окружения Николай II вынужден был согласиться с программой, предложенной С. Ю. Витте, по мнению которого российское общество требовало введения правомочного законодательного органа и гражданских свобод[118].

Реформы 1905–1907 гг. явились наиболее зримым результатом Первой русской революции. Начало им было положено Манифестом 17 октября 1905 года. Он декларировал неприкосновенность личности, свободу совести, слова, собраний и союзов. Но главным в документе было другое. В нём юридически ограничивалась самодержавная власть царя[119]. Манифест не только провозглашал создание законодательного органа, но и устанавливал «.как незыблемое правило», что никакой закон не получит теперь правовой силы без одобрения его народным представительством[120].

Глубина и радикализм перемен имели и свою оборотную сторону. Бюрократия была не готова к столь существенным новшествам. В дальнейшем она предпринимала всё от неё зависящее, чтобы свести к минимуму масштаб вырванных у неё реформ. Нелегко шёл на ограничения своих полномочий и Николай II. Известно, к примеру, что в ходе обсуждения возможных прав будущей Думы, он предлагал именовать её не Государственной, а Государевой, что совершенно иначе определяло бы её статус[121].

Жажда реванша в правящих кругах росла и в результате негибкой позиции либералов. После издания Манифеста 17 октября возникла потребность в документах, регулирующих деятельность Думы. Фактически возглавивший эту работу Витте провёл целую серию консультаций с виднейшими деятелями оппозиции. Прозвучавшие на встречах с ними требования, поразили его свой жёсткостью[122]. Переговоры зашли в тупик[123]. В результате Витте перешёл на консервативные позиции и выступил за сужение прав Думы, что сказалось на судьбах русского парламентаризма самым непосредственным образом[124].

Начало работы Думы, первого с 1768 года представительного общеимперского учреждения, было назначено на 27 апреля 1906 года. Незадолго до этого, 20 февраля, было издано «Учреждение Государственной думы». На то обстоятельство, что оно было принято до начало работы самой Думы, стоит обратить внимание. В этом можно увидеть особый смысл. Необходимо было, чтобы закон о народном представительстве вышел именно из рук монарха, а не самого парламента[125]. Этот шаг на долгие годы вперёд предопределил характер взаимоотношения исполнительной и законодательной власти в России. Суть этих взаимоотношений достаточно наглядно проявилась и в судьбе уже первых двух Государственных дум.

Левые либералы назовут новое учреждение в системе самодержавия «Думой народного гнева». Состав I Государственной думы вполне оправдывал это название. Как минимум 3/5 мандатов принадлежала в ней оппозиции: кадетам, трудовикам, социал-демократам и примкнувшим к ним беспартийным. Председателем её был единогласно избран профессор Московского университета, известный специалист по римскому праву, кадет и видный представитель русского масонства С. А. Муромцев[126]. Либеральная оппозиция предъявила власти ряд общедемократических требований. Было среди них и требование «ответственного министерства»[127]. Однако центральным в первой Думе был аграрный вопрос, на радикальном решении которого настаивали депутаты.

В ответ на это царские чиновники развернули травлю Думы в подконтрольных правительству изданиях. В «Правительственном вестнике» печатались многочисленные «всеподданнейшие письма», материалы, искажающие деятельность парламента. А 9 июля 1906 года, придя на очередное заседание, депутаты увидели перед собой запертые двери и рядом на столбе царский манифест о прекращении работы Думы. Около 200 депутатов не подчинились решению исполнительной власти и собрались в Выборге, где ими было принято воззвание «Народу от народных представителей». «Выборгское воззвание» отличалось своей бескомпромиссностью. В нём, по существу, звучал призыв к общегражданскому бойкоту правительства. Позже, действуя именно так, Ганди добился падения британского владычества в Индии. «Ни копейки в казну, ни одного солдата в армию» – требовали думцы[128]. Но правительство и не вошедшие в Думу крайне левые партии уже успели создать о Думе мнение как о «пустой говорильне», и обращение депутатов осталось неуслышанным. I Государственная Дума просуществовала 72 дня, что невольно заставляет вспомнить судьбу Парижской Коммуны и Иваново-Вознесенского Совета[129]. Несмотря на такой короткий срок её существования, современники высоко оценили её роль в истории страны, полагая, что сам факт её деятельности определит на долгие годы направление развития российского общества[130].

Не менее драматично складывались события и вокруг II Государственной Думы. Она работала всего 103 дня: с 20 февраля по 2 июня 1907 года. В ходе выборов во II Думу проявилась важная черта российской политической жизни. Речь идёт о размывании электората центристских партий. Катеты, к примеру, потеряли во II Думе по сравнению с первой 80 депутатских мест. Накопление сил шло на полюсах политического спектра. Усилили свои позиции правые. Особенно впечатляли успехи левых. Из 518 мест 118, т. е. более 20 % принадлежало социал-демократам, эсерам и народным социалистам. К ним примыкали ещё 104 депутата формально беспартийной, но находившейся под сильным влиянием левых крестьянской трудовой группы. В общей сложности на долю социалистов приходилось 43 % депутатских мандатов. По этому показателю, а также по количеству депутатов, пришедших в Таврический дворец прямо от станка и сохи, русская Дума оказалась самым левым парламентом мира[131].

Среди важнейших вопросов во II Думе оставался аграрный вопрос, из-за которого была распущена I Дума. Кроме того, депутаты обсуждали деятельность военно-полевых судов, положение безработных, призыв в армию и другие актуальные для страны проблемы. Чтобы умалить значение парламента и фактически саботировать его работу, правительство решило своеобразно использовать своё право вносить на рассмотрение Думы законопроекты. Воспользовавшись более чем шестимесячной паузой в работе Думы, кабинет Столыпина подготовил для рассмотрения в ней большое количество документов, касающихся второстепенных по важности вопросов. Целью правительства было завалить парламент законодательной «вермишелью» и не позволить ему стать органом, объединяющим живые силы страны. Когда эта тактика провалилась, самодержавие пошло на государственный переворот. Предлогом для него стала якобы готовившийся социал-демократической фракцией Думы заговор с целью насильственного изменения существующего государственного строя. 1 июля Столыпин потребовал отстранения от участия в работе Думы 55 социал-демократических депутатов и немедленного лишения 16 из них депутатской прикосновенности. Революция, начавшаяся провокацией, провокацией и заканчивалась, что лишний раз говорит о роли этой формы политической борьбы в России… В воскресенье, 3 июня 1907 года, указом царя II Государственная дума была распущена[132].

Сутью государственного переворота, однако, был не сам роспуск Думы. Статья 105 Основных государственных законов не требовала ни обосновывать, ни мотивировать причины роспуска Думы[133]. Право роспуска было действенным средством в руках исполнительной власти в её отношениях с парламентом. Угроза потерять своё высокое положение безотказно заставляло многих депутатов умерять свой тон в общении с правительством[134]. Незаконным со стороны монарха было произвольное изменение избирательного закона. В Манифесте от 20 февраля 1906 года «Об изменении учреждения Государственной думы» провозглашалось, а позже в Основных государственных законах было закреплено, что избирательные законы не могут изменяться без санкции самой Думы[135].

После принятия нового избирательного закона, по сути, завершился длительный процесс трансформации Российского государства. Органы власти и управления, административная система, сформировавшиеся к этому времени, останутся фактически неизменными вплоть до свержения царизма. Как же выглядели отныне отдельные звенья этой новой российской государственности, задачей которой было упорядочить шедшие в стране модернизационные процессы и не допустить скатывания общества к анархии?

Так, что касается основания государственного устройства, а именно административной системы, то здесь картина была следующей. К началу века Россия делилась на 78 губерний и 19 областей. Губернии в основном делились на уезды. Области – на округа или в ряде случаев на отделы и края. Всех уездов, округов и приравненных к ним административных единиц насчитывалось 815. Более мелкими единицами выступали волости (в русских губерниях), гмины (в Царстве Польском), станицы (в местностях, заселённых казаками), улусы и другие образования. Всего подобных административных единиц насчитывалось 18012. Некоторые города были исключены из уездно-окружной системы и управлялись как самостоятельные административные единицы. Города Царское Село, Петергоф, Павловск и Гатчина считались дворцовыми. Управление ими находилось в руках придворного ведомства. Кроме этого некоторые ведомства имели и свои административные единицы. Так, в начале века в стране действовали 14 военных, 12 судебных и 15 учебных округов, и кроме этого – 62 духовные епархии (церковь, как известно, была в то время частью государственного аппарата)[136].

Таким образом, волость служила низшим звеном государственного управления. Важно подчеркнуть, что волость не являлась территориальным подразделением уезда. Охватывая лишь земли с крестьянским населением, волости не покрывали всей площади уезда. Поэтому волость – это единица крестьянского управления, а также суда.

Ниже волости находилась сфера крестьянского самоуправления. Процесс формирования органов крестьянского самоуправления в том виде, в каком они вошли в XX век, был начат отменой крепостного права. Отмена крепостного права в этом смысле с точки зрения политического устройства имела ещё большее значение, чем с точки зрения экономики. Разрушая прежние патерналистские отношения, государство нуждалось в новой системе политической адаптации крестьянства. Все последующие реформы управления можно считать следствием этого шага.

В основе органов крестьянской организации находилось «сельское общество». Оно состояло из крестьян одного или нескольких сёл, совместно пользующихся угодьями, «или же имеющих другие общие хозяйственные выгоды»[137]. Таким образом, речь по существу идёт об общине. Важно подчеркнуть, что правительство пыталось придать ей не столько хозяйственный, сколько административный статус. Органом управления сельским обществом был сельский сход. Он выбирал сельского старосту и других должностных лиц. В волость объединялось несколько таких сельских обществ. Высшей властью в волостях обладали волостные сходы, избираемые, как правило, на трёхлетний срок[138]. Волостной сход избирался общиной, но вовсе не согласно местной традиции, как считает американский исследователь Д. Дж. Рейли[139], а согласно закону[140].

Несмотря на постоянную череду преобразований, вплоть до 1917 года крестьянское самоуправление так и не удалось полностью вписать в систему государственного управления. Сфера его деятельности замкнулась на локальный уровень. Выше волости политическая инициатива крестьян не допускалась. К 1913 году действовали губернские и уездные по крестьянским делам присутствия, а также земские участковые начальники. В их функции входил надзор над органами крестьянского самоуправления.

Сами же уездные и губернские органы власти от крестьянского самоуправления никак не зависели. Управление здесь находилось в руках представителей центральной власти: урядников – в уездах, губернаторов и генерал-губернаторов – в губерниях. Генерал-губернаторы назначались в столичные губернии или окраинные территории либо для управления несколькими губерниями или областями, объединяемыми в особую административную единицу – генерал-губернаторство или край[141]. На должность губернатора и генерал-губернатора могли претендовать только князья, графы, бароны и прочие представители высшей аристократии[142]. К примеру, генерал-губернатором Москвы был Великий князь Сергей Александрович, убийство которого И. П. Каляевым 4 февраля 1905 года стало важным событием Первой русской революции[143].

С 1864 по 1892 гг. создаются губернские, уездные и городские органы самоуправления. Среди причин, толкнувших самодержавие на этот шаг, называют, как правило, развитие в стране капитализма. Считалось, что благодаря рынку вся инфраструктура общества усложнилась настолько, что прежний аппарат управления оказался не в силах нормально руководить им. Среди предпосылок реформ самоуправления называлась отмена крепостного права. Имелось в виду, что отмена рабства дала возможность охватить самоуправлением большую часть общества[144].

Сегодня подобные схемы, рождённые типичным европоцентризмом, вряд ли можно признать достаточными. На Западе, действительно, рост буржуазных отношений мог стать единственной причиной реформ в сфере управления. Переход от феодализма к капитализму там сопровождался приобщением населения к местному управлению. Не могли не сказаться в странах Запада темпы и размах капитализации общества. В России ситуация была в корне иной. Известно ведь, что дискуссии о темпах развития и зрелости русского капитализма не утихали вплоть до периода сталинской индустриализации. Понятно, что возникли они не на пустом месте. Среди причин, породивших эти дискуссии, были и особенности русского капитализма, и его относительная отсталость[145]. Но если подобное было актуально применительно к началу XX века, то к середине XIX века это было актуально ещё в большей мере.

Кроме того, капитализм рос в России как уклад, параллельный по отношению к традиционной экономике страны. Отсюда его верхушечный характер. Первоначально буржуазные отношения в большей мере затрагивали верхи общества. Подавляющее большинство населения, принадлежавшее к социальным низам, долгие годы оказывалось не вовлечённым в орбиту развития капитализма. Впрочем, и в прошлом признавалось, что аграрная реформа 1861 года носила ущербный характер и сковывала рост в стране буржуазных отношений.

И здесь мы вновь должны вернуться к подлинной роли в новейшей русской истории отмены крепостничества. Оно было не только предпосылкой, но и основной причиной реформ и контрреформ самоуправления. Совпав с демографическим подъёмом, оно привело к мощному взрыву энергии крестьянства. Государство в одночасье оказалось перед лицом лавинообразного роста рядов своих граждан. Отсюда и вытекала та ситуация, о которой писали исследователи, но объясняли её чисто с позиций экономического детерминизма. К середине XIX века целые пласты общества оказались вне сферы управления. Провалились, выпали из-под государственного контроля целые отрасли народного хозяйства, к тому же те из них, которые были призваны ориентироваться на обслуживание нужд населения. Либеральное окружение царя уже тогда убеждало передать какие-то функции по обеспечению жизнедеятельности сельских жителей учреждениям, избранным всеми слоями общества[146]. Тем самым самоуправление должно было не только поглотить излишнюю социальную энергию деревни. Ставилась цель создать нового посредника вместо прежней фигуры крепостника между государством и крестьянством.

Такой подход позволяет дать рациональное объяснение многим вещам, прежде толковавшимся исключительно с точки зрения волюнтаризма того или иного монарха. Так, становится понятным, почему в органах самоуправления численно преобладали прежние крепостники, а права крестьян были всячески урезаемы, хотя это и вело к их постепенному загниванию. К примеру, в 1912 году в Николаевском уезде Самарской губернии не состоялось ни одного земского собрания. Причиной этого было то, что в уезде резко упало количество дворян и невозможно было обеспечить их представительство в земских органах. Комментируя обращение самарского губернатора по этому поводу, министр внутренних дел отмечал, что ситуация в Николаевском уезде «не представляет явления исключительного»[147]. И действительно, в 1909–1912 годах в 316 уездах должно было быть избрано 1831 гласных, в то время как всех дворян-избирателей насчитывалось лишь 1444. В то же самое время основным ресурсом пополнения земской казны было обложение не помещичьих, а крестьянских земель[148]. Во главе же земств стояли председатели дворянства соответствующего ранга. К слову сказать, сохранило дворянство и своё сословное самоуправление. В основе его, как и прежде, оставалась система дворянских собраний. Впрочем, как и земское, дворянское самоуправление своего общеимперского звена не имело.

Более ясным становится и феномен земского образования. Как известно, именно попечительство над школой было самым успешным звеном в деятельности земств. В Московском уезде первую свою школу земцы открыли в 1872 году, а в 1913 их было уже 206. Всего же за полвека земствами было открыто около 28 тыс. школ, в которых обучалось 2 млн детей. За тот же период ими было подготовлено 45 тыс. учителей[149]. Резко росли расходы земств на образование. В 1878 году они составили 14,5 % к земскому бюджету, в 1890 – 15,3 %, а в 1890 – уже 17,6 %[150]. Именно земства превратили народное образование в систему регулярно финансируемых заведений. Земствам удалось создать новый тип школы. Со временем по образцу земских школ стали действовать казенные и даже церковные школы[151]. Причины активности земств в сфере образования объяснимы, в частности, тем, что только образовательная деятельность могла социально адаптировать крестьянства без массированного вовлечения его в политическую деятельность. Кроме того, именно совпадение по времени демографического и социального взрывов в русской деревне создавали почву для быстрого развития образовательной сферы. Наконец, втягивание крестьян в процесс образования посредством земских школ правительство попутно ещё раз решало вопрос с посредником между собой и крестьянством. Таким посредником в данном случае становился интеллигент-учитель, т. е. опять-таки представитель господствующих групп населения.

Получает своё объяснение и тот факт, почему география земской реформы во многом совпадает с реформой 1861 года. В самом деле, земская система в основном охватила губернии Европейской России, т. е. те же губернии, где незадолго до этого было отменено крепостное право. Вместе с тем ни в Польше, ни в Финляндии, ни в Сибири, где капитализм дал наиболее глубокие корни, в том числе в деревне, земство не вводилось.

Наконец, становится очевидным и ритм смены реформ контрреформами. Пока государство ещё опасалось наката, идущего из глубин крестьянского мира, органы самоуправления получали максимум прав. В определённой мере царизм шёл на риск, балансируя на грани сохранения устоев, позволяющих существовать империи в неизменном виде. Зато потом, когда государство смогло оценить уровень социальной энергии, разбуженной отменой крепостного права, и мало-мальски адаптировать её, права самоуправления сужаются до уровня безопасного для основ имперства.

По-новому этот подход позволяет посмотреть и на хронологию некоторых событий. Так, ещё в 1859 году специальная комиссия при Министерстве внутренних дел признала важность создание учреждений самоуправления. Выводы комиссии были подкреплены царским повелением. Но работа над законом шла крайне медленно. Созывались различные комиссии, назначались и отстранялись их председатели. А дело стояло. Камнем преткновения была сфера разграничения местных дел от общегосударственных и политических вопросов. Лишь предчувствие политических последствий отмены крепостного права заставило власть активизироваться. Специальным распоряжением Александр II потребовал закончить работу по выработке положения о местном самоуправлении к 1 января 1864 года, что и было выполнено. В тот же день оно было подписано монархом. С этого момента слово «земство» в русском произношении входит во все языки мира. Оно было точным слепком с российской действительности и стало для страны тем же, что и фамилия для человека, присущее только ей и никому больше[152]. Старт городского самоуправления был дан несколько позже – 16 июня 1870 года. Это и понятно – давление крестьянства стало сказываться на положении в городах не так быстро, и здесь с мерами предосторожности можно было подождать. К слову сказать, вопрос о разграничении компетенции органов управления и самоуправление положением от 1 января 1864 года окончательно решён не был. В последующем он пересматривался. Более того, в ряде случаев приходилось опираться не на букву закона, а на устои обычного права, что в принципе противоречило бы любым элементам буржуазности, если они и закладывались в курс реформ. Кроме того, городское самоуправление в этот период реформировалось по образцу Прусского городового положения[153], нёсшего на себе немало черт корпоративной средневековой организации[154]. Позже, в 1892 году, когда прусская система ушла в прошлое, она была заменена ещё более реакционной, где феодальные порядки заменялись сугубо сословно-бюрократическими.

В результате реформ и контрреформ местное представительство в России к началу XX века сложилось в следующем виде. В основе земских учреждений лежали земские собрания уездного уровня. Для выборов земских гласных (скоком на 3 года) по положению 1890 года проводилось два земских избирательных собрания. На одном из них своих гласных выбирали дворяне. На втором – все остальные избиратели. Для представительства крестьян в уездных собраниях был установлен особый порядок. Крестьяне сами не избирали своих гласных. Их назначал губернатор из числа кандидатов, выбранных волосным сходом. Сами же волостные сходы формировались делегатами от сельских сходов. Таким образом, государство получало многоуровневое сито для отсеивания наиболее опасных для себя представителей крестьянства. Земские уездные собрания были как бы представительными органами самоуправления. Ими принимались решения в сфере их компетенции. За исполнением решений следили исполнительные земские органы, каковыми являлись Земские управы. Аналогичным образом строились и земские учреждения губернского звена. Главным отличием их от уездного земства был способ формирования. Население в выборах губернских земских собраний не участвовало. Оно формировалось по принципу делегирования уездным земством. Однако, несмотря на это, губернские земские органы не были подотчётны уздяным земским органам. На близких принципах действовало и городское самоуправление. Систему городского общественного управления составляли:

1) Городское избирательное собрание, раз в 4 года выбиравшее гласных;

2) Городская дума (представительный орган);

3) Городская управа (исполнительный орган).

Какие же вопросы находились в ведении самоуправления в России? Деятельность органов самоуправления до революции хорошо известна, в частности, на примере Тулы. Здесь, как и по всей стране, органы самоуправления занимались развитием коммуникаций и транспорта, санэпидемнадзором, местными налогами, страхованием, вопросами торговли, водоснабжением, статистическими исследованиями и целым рядом других вопросов, законодательно отнесённых к местным нуждам[155]. Велик вклад самоуправления в медицинское обслуживание. Земская медицина обслуживала наиболее бедные слои общества. Именно тогда медицина проникла в крестьянскую среду, став более или менее обычным явлением сельской жизни[156]. Как писал видный организатор земской медицины в Туле С. Г. Озеров: «земский врач – особый врач, потому что его обязанности гораздо сложнее и разнообразнее, чем у вольнопрактикующего»[157]. Вероятно, на снижении в стране смертности не в последнюю очередь сказалась как раз деятельность земств: в 1867 году в России на 1000 умирало 37 человек, в 1887 – 34, а в 1907 –28[158].

Самоуправление, особенно после проведённых в период царствования Александра III контрреформ, находилось под плотной опекой бюрократии. По мнению Ленина, причина этого крылась в том, что «всемогущая чиновничья клика не могла ужиться с выборным всесословным представительством»[159]. Тем не менее, недооценивать вес самоуправления нельзя. По оценкам некоторых современников, даже не касаясь вопросов политики, русские земства имели более широкую сферу деятельности, чем, например, муниципалитеты во Франции[160]. Но скованные опекой чиновников земства проникались оппозиционным духом. В начале XX века не было, пожалуй, ни одной публикации о самоуправлении, где бы ни вставал вопрос о его реформе. Как утверждали некоторые современники, у прежней системы самоуправления почти не осталось защитников[161]. Тогда-то и родилась идея «увенчания здания». Речь шла о том, чтобы над уездным и губернским уровнем общественного представительства создать третий – всероссийский[162]. Эта-то задача и была решена революцией 1905–1907 гг.

Что же представлял собой русский парламент? Что нового его создание внесло в государственное устройство России? Прежде всего, создание Думы завершило процесс формирования выборных органов. До этого выборные органы слабо вписывалась в существовавшую структуру власти. Как писал В. П. Безобразов, они не имели «никаких органических связей с системой государственного управления»[163]. Шаги по вовлечению новых учреждений в общую вертикаль власти делались и раньше. В частности, с 1890 года вводился порядок, согласно которому председатели и члены управ числились на государственной службе. На эти должности отныне не могли избираться лица, не имевшие прав на государственную службу. Точно такое же положение с 1892 года существовало и в городах. Здесь Голова, его Товарищ и члены управы также числились на государственной службе. Теперь эта связь появлялась и закреплялась на высшем имперском уровне. Связующим звеном здесь можно считать как раз то положение, что отныне все законы Империи должны были утверждаться её парламентом. Тем самым Дума становилась важным элементом всей пирамиды органов власти. Можно утверждать, что уже в период работы III Думы она вполне интегрировалась в политическую систему империи, которая перестала мыслиться без народного представительства. И когда однажды Николай II высказался за превращение законодательных палат в законосовещательные, почти все его министры, среди которых было достаточно реакционеров, своего государя не поддержали[164]. Такое положение Думы, её неформальная, генетическая связь с местным представительством становилось как бы скрепляющим поясом всего государственного механизма. Хотя неоднородность властных структур окончательно преодолена не была. Существовавший зазор по-прежнему ослаблял власть в государстве на всех его уровнях.

Именно законодательная деятельность, согласно Основным государственным законам и Учреждению Государственной думы, провозглашалась главной функцией парламента. Дума наделялась правом обращаться с запросом в правительство о законности тех или иных действий исполнительной власти. Кроме того, в ведении Думы находились утверждение бюджета и контроль над его исполнением. Исключение было сделано для бюджета царской семьи. По закону при принятии бюджета Дума не могла вмешиваться в бюджет Министерства двора. Она никак не влияла на расходы царской семьи[165].

Внутреннее устройство Думы определялось Наказом (регламентом) Государственной думы. Деятельностью думы руководил её Председатель. Одно время предлагалось, чтобы Председатель думы входил в Кабинет министров. Позже от этой идеи отказались[166]. Встал вопрос и о том, назначать или выбирать Председателя палаты. В Швеции, некоторых германских землях, а формально – и в Англии, главы нижних палат в начале XX века назначались монархом. В России пошли по пути других стран, а именно тех, где глава нижней палаты избирался самой палатой. Основная работа Думы велась на общих собраниях, а также в отделах и комиссиях. В отделах шёл предварительный разбор проектов законов. Они возглавлялись председателем отдела, его товарищем и секретарём. По необходимости отделы выделяли из своей среды временные и постоянные комиссии. Руководители отделов, Председатель Думы, его товарищ, а также секретарь Думы с товарищем время от времени собирались на Совещания, которое являлось руководящим органом Думы. Неформальным руководящим органом Думы являлся также сеньорен-конвент или совет старейшин. В совет старейшин входил Президиум Думы и представители от фракций. Создание такого органа было неминуемым в условиях, когда парламент изначально формировался как многопартийный.

Формирование нижней палаты регулировалось Положением о выборах в Государственную думу. После переворота 3 июня 1907 года избирательный закон носил консервативный характер. Консерватизм это, однако, был двояким. С одной стороны, и на этом, как правило, заостряют внимание, избирательный закон был насквозь реакционным. Из числа избирателей максимально исключались все группы населения, которые могли бы оказаться нелояльными к самодержавию. Особенно сильно было уменьшено представительство национальных окраин империи. В некоторых регионах, где, по мнению Николая II, «население не достигло достаточного развития гражданственности», выборы в Думу и вовсе были «временно приостановлены». В результате население Средней Азии, имевшее в прежней Думе 21 депутата, теперь никем представлено не было. От Кавказских губерний по новым правилам избирались уже не 26, а 10 депутатов, для Польши количество депутатских мест сокращалось с 37 до 14. Одновременно снизилось в Думе представительство от русских крестьян и рабочих. Зато расширялись избирательные права помещиков. Один их голос приравнивался к 260 голосам крестьян и 543 голосам рабочих. В целом же активным избирательным правом пользовалось лишь 15 % граждан империи[167].

Однако консерватизм нового Положения о выборах в Думу имел и другую сторону. Трудно сказать, было ли это осознанным или неосознанным шагом, но в нём делалась попытка опереться на некоторые национальные, охранительные традиции, в том числе и традиции народной демократии. Эта особенность закона может быть проиллюстрирована на следующем примере. Отдельные параграфы, содержащиеся в нём, однотипно рисовали механизмы выборов и для сельского схода и для рабочего коллектива. В обоих случаях упор делался на механизмы, схожие с общинными. В отношении крестьян такой подход, понятно, был традиционен. Рабочие же были частью уже совсем иной, урбанистической среды. В этой среде механизмы самоорганизации только складывались. Ориентируя процесс их формирования на образцы сельского Мира, законодатель плотно привязывал его к прежним формам самоорганизации масс. Процесс формирования гражданского общества как бы получал национальную окраску. В этом примере можно увидеть и определённый отголосок борьбы бюрократии с трудными для него последствиями отмены крепостного права. Эта связь уже менее очевидна. Но она видна в стремлении, так сказать, вписать инициативу низов в организованные структуры.

Несмотря на черты консерватизма и национализма, создание парламента было дальнейшим дрейфом в сторону либерализма западного типа. Новая уступка Западу и на этот раз требовала больших перемен в области государственного устройства России. Введение Думы неизбежно потянуло за собой целую череду преобразований. Прежде всего, они затронули Государственный совет. Этот орган был образован ещё Александром I по проекту М. М. Сперанского. На протяжении всего XIX века в нём велась неспешная подготовка проектов законов. Теперь же ему отводилась особая роль. Государственный совет превращался в верхнюю палату парламента. Без его санкции не мог быть принят ни один закон. Тем самым он мог использоваться царём как буфер для отклонения неугодных ему законов, принятых Думой. Сам же монарх при этом в конфликт с Думой как бы и не вступал. Половина членов Совета назначалась царём. Другая половина избиралась от Православной церкви, Земских собраний, Дворянских обществ, Академии наук и Университетов и других организованных корпораций. При этом оговаривалось, что члены Совета от воли избирателей не зависят.

Другим органом, который подлежал реформированию, было правительство. Создание буржуазного парламента требовало существования однородного с ним правительства, которое бы взаимодействовало и противостояло с ним по линии исполнительной власти в рамках либеральных парламентских процедур. Таким органом отныне и становился Совет министров. Но, по сути, он оставался частью прежней абсолютистской системы. По-прежнему правительство подчинялось только царю и формировалось им. Дума не имела никаких рычагов влияния ни на состав, ни на правительственный курс. Всё это создавало почву, во-первых, для злоупотребления властью царём. Во-вторых, Дума получала широкое поле политических спекуляций на тему выражения недоверия правительству или отдельным его членам. Такие шаги Думы абсолютно ничего не меняли, но обостряли обстановку в стране.

Существенно большее значение имел выдвинутый думскими деятелями лозунг ответственного министерства. Его реализация означала бы ещё один шаг по пути либерализации режима. Но были не довольны новым коллегиальным органом и реакционеры. В придворных кругах, особенно накануне войны, настойчиво зазвучали требования отказаться от этой европейской штучки. Считалось верным упразднить Совет министров как особый орган власти. Министры же, как и в добрые старые времена, должны были вновь превратиться в простых управляющих царя[168].

И, наконец, как выглядела после революции 1905–1907 гг. власть монарха? Вопрос этот напрямую связан с вопросом о характер русской монархии на последних этапах её существования. Сбылись ли отнюдь не праздничные оценки В. П. Обнинского о том, что власть русского монарха обречена на утрату своей самодержавной сути? По крайней мере, с точки зрения формальной этот вопрос требует положительного ответа. В статье 1 Основных законов прежней редакции значилось: «Император всероссийский есть монарх самодержный и неограниченный». Теперь эта статья упразднялась. Вместо неё вводилась статья 4 новых Основных законов. В ней значилось: «Императору всероссийскому принадлежит верховная самодержавная власть». О том, что нововведение носило не формальный характер, а отражало глубину трансформации всей политической системы, свидетельствует острота дискуссий вокруг этого пункта, шедших с 7 по 12 апреля 1906 года в Царском Селе. На заседании 9 апреля Николай II дважды не решался заменить определение власти «неограниченной» на «верховную». Только 12 апреля он дал на это своё согласие, да и то поначалу в очень обтекаемых выражениях[169].

И хотя царизм на практике вскоре попытался отыграть назад, стараясь игнорировать волю народного представительства, это уже противоречило духу и букве нового положения вещей. Поэтому существующий с этого времени в России строй правильно было бы определить как конституционную дуалистическую монархию, в которой высшая законодательная власть осуществлялась императором и двухпалатному парламенту, высшая исполнительная власть – принадлежала императору и ответственным перед ним министрам, а высшая судебная – императору и Правительствующему сенату. Именно такое определение государственного строя России представляется очевидным при сравнении Основных законов с конституциями других государств, особенно Японии, Австрии, а также европейскими конституциями первой половины XIX века[170].

Складывалась и новое понимание самодержавной природы русской монархии. По удачному определению С. А. Котляревского, «самодержавной в современном русском государстве называется власть, которая служит источником для всякой иной власти в государстве. Осуществляться она может в известных установленных пределах, но это ограничение временное или постоянное есть всегда самоограничение»[171].

В заключение имеет смысл остановиться на положении, почему-то выпавшем из поля зрения и современников, и историков. Речь идёт о новой формулировке статьи 1 Основных государственных законов. Она гласила: «Государство Российское едино и нераздельно». Укреплению государственного единства были посвящены и две остальные статьи преамбулы Законов. Тем самым, несколько понижая роль исполнительной власти, государство стремилось усилить свои державные начала.

Очерк 4. Контуры кризиса властного начала

Каркас российской государственности, отстроенный в первое десятилетие XX века, начал давать серьёзную трещину уже в годы Первой мировой или, как её называли современники, империалистической войны. Даже в благополучном для властей 1914 году пытливый наблюдатель мог встретить немало симптомов грядущих потрясений. В первую очередь следует осмыслить комплекс явлений, на которые в своём исследовании обратил внимание немецкий историк Я. Хубертус. В качестве отправной точки своего исследования он взял возникающее в каждом воюющем государстве обострённое чувство патриотизма. В этом методологическом ключе он и подошёл к анализу настроений в российском обществе в период столкновения между нашими странами. Собранные им материалы показали, что всплеск патриотических настроений в 1914 году, охвативший даже питерских рабочих, был связан не с именем царя и не с отождествляемой с ним государственной властью[172]. Напротив, патриотизм военного времени был связан с ростом народного самосознания. Официальное же государство продолжало вызывать противоречивые чувства. В народном восприятии оно подчас представлялось как нечто чуждое, чуть ли не «немецкое», но, во всяком случае, мешающее нации распрямиться и даже победить[173].

Такое положение дел могло предвещать только одно – окончательный разрыв полуреального, «полусакрального» единения государства и нации, о котором пишет в своих работах П. В. Булдаков, анализирующий кризис традиционного российского имперства[174]. Суть этого единения заключалась в вере народа в справедливость государства, способного, если нужно, помочь обездоленным и покарать виноватых. В отличие от западного общества эта вера зиждилась не на силе закона, а, образно говоря, на сыновней почтительности подданных к верховной власти. Любая трещина в доверии народа к государству могла обернуться большой бедой. Конторы грядущих потрясений обозначились уже летом 1914 года, как раз на волне роста патриотизма, что для других стран (той же Германии) просто немыслимо и уже само по себе многое говорит о состоянии тогдашнего российского общества.

Детонатором локальных пока ещё конфликтов послужили молодые люди, прежде всего из «низших слоёв городского населения» и крестьян, призванные с оружием в руках «защищать Отечество». Уже первые дни мобилизации, часто добровольной, сопровождались буквально шквалом погромов и бунтарских выступлений. Они были отмечены в Петербургской, Вятской, Самарской, Саратовской, Уфимской, Енисейской, Томской – всего в 43-х губерниях России[175].

Власти готовы были списать происходившее на счёт «пьяных погромов». И доля истины в этом присутствовала. Но прояснить действительную подоплёку вспышки бунтарства лета 1914 года невозможно, не счистив с хроники событий «водочные этикетки»[176]. И тогда получается, что за всплесками недовольства (их причиной в те недели чаще всего становились бестолковая организация призыва и хамское отношение властей к призывникам), а то и за внешне совсем беспричинными проявлениями заурядного молодого ухарства и стояли явления гораздо более глубокого плана[177].

Ключом к пониманию важности происходивших в первые дни после начала войны изменений для судеб Российского государства является анализ погромных выступлений, предпринимавшийся по горячим следам Министерством внутренних дел. В те дни Министерство внутренних дел в своих сводках отмечало, что волнения среди призывников возникали «главным образом на почве предшествовавших войне настроений»[178]. А если вспомнить, что предшествовало войне, то можно назвать и революцию 1905 года, и месть общинников выделившимся по столыпинской земельной реформе хуторянам и отрубникам, и дошедшие до баррикад в столице волнения рабочих и многие другие процессы и явления, носившие не только социальный, но и культурогенный, ценностный характер[179].

Но проявились и новые черты в надвигавшейся катастрофе. Нараставший в предшествующий период отечественной истории разрыв между обществом и государством теперь отчетливо проявился внутри самого государства. Сбои наметились в механизме, отвечающем как раз за стабильность всего здания – в армии. Для политического уклада Империи это носило непоправимый характер. Требовалось, чтобы рухнула, или даже всего лишь пошатнулась, эта первая, опорная костяшка домино. А уже потом, как отмечает русский социолог П. Сорокин, «вирус дезинтеграции» «быстро распространяется всюду, заражая все институты власти»[180].

Ситуация дополнялась тем немаловажным обстоятельством, что вера населения пошатнулась, по сути, лишь к существовавшему в тот момент государству, точнее – государственному устройству. Надежды на лучшее население вновь связывало с установлением «справедливого правления». Существующая самодержавная власть таковой уже не воспринималась. В сознании общества происходит любопытное явление – самодержавие, отождествлённое с конкретным плохим царём, на уровне массовой психологии как бы отделялось от понятия «государства», «государственности». Попытки свалить самодержавие массы переставали воспринимать как действия, направленные на подрыв государства. Перед фактическим падением трона происходит его нравственная и психологическая изоляция.

Стремясь «залатать» прорехи в отношении с обществом, а заодно решить насущные экономические потребности, царизм пошёл на серьёзные перемены в органах общественной регуляции. Однако под «обществом» правящая верхушка понимала близкие к себе по духу привилегированные классы. Все реверансы власти, которые были призваны обеспечить в стране подобие «общественного согласия», были сделаны с учётом именно их интересов. В этом русле следует, прежде всего, назвать создание четырёх Особых совещаний: по обороне, топливу, продовольствию и транспорту. Их возникновение относится к 1915 году, на тот же период приходятся и некоторые перестановки в Кабинете министров. Ряд произошедших тогда назначений было произведено с очевидным намерением разрядить напряжённость между правительством и Думой[181].

В арсенал средств, при помощи которых царизм пытался преодолеть наметившийся в верхах раскол, вошло и принятие отдельных нормативных актов, направленных на создание в стране государственно-монополистического регулирования. Зачинателям этой политической линии не без оснований казалось, что предлагаемые ими меры должны укрепить власть. Но практический результат оказался совсем иным. Дело в том, что госкапитализм в годы Первой мировой войны для России означал совсем не то же самое, что для государств Европы того времени. До войны в них поддерживалась видимость, что политическая власть никак не связана с экономическим могуществом и осуществляется во имя общего блага. Переход же к системе ГМК в годы войны сопровождался в европейских государствах откровенным слиянием рычагов экономического и политического влияния, концентрацией в одних руках всей полноты экономической и политической власти. Совсем иначе до войны складывалась обстановка в России. Здесь, по крайней мере формально, верховная власть во всех областях была едина. Привлечение в условиях военного времени к государственному регулированию общественности, тем самым, означало не концентрацию власти, а, наоборот, серьёзную уступку, граничащую с её расползанием.

Собственно говоря, именно таким образом, как уступку, истолковала мероприятия властей и радикальная буржуазия, давно не скрывавшая своих далеко идущих претензий. Более того, либеральные круги не приняли протянутой им руки. Примирительный жест самодержца был истолкован ими как проявление слабости. Проникновение либеральных сил в администрацию военного времени прагматично объяснялось самой оппозицией потребностью создания плацдарма для грядущего переворота. Усилия же в области обороны оправдывались необходимостью предварительной победы над «врагом внешним», с тем, чтобы в нужный момент развязать руки для борьбы с «врагом внутренним», под которым и подразумевался существовавший в России государственный уклад[182].

Либеральные круги не только начали работать с новыми государственными органами, но и стали создавать свои параллельные структуры. Среди них следует назвать Военно-промышленные комитеты (ВПК), Союз земств и городов (Земгор), различного рода благотворительные объединения, прочие организации. Их штабом, своеобразным парламентом в парламенте и одновременно легальным «теневым кабинетом» становится Прогрессивный блок. Деятельность по созданию общественных организаций, их общенациональных объединений велась под предлогом помощи государству в деле обороны. Но на практике экономический эффект от этой помощи был минимален. Так, Земгор сумел выполнить предоставленные ему военные заказы лишь на 60 %. Из 4,7 тыс. полевых кухонь он поставил лишь 1,1 тыс., проволоки требовалось 610 тыс. пудов, от Земгора было получено 70 тыс. – и так практически по всей номенклатуре сделанных Земгору государственных заказов[183]. Взяв на себя снабжение топливом и продовольствием, общественные организации превращались в рассадники бюрократизма и спекуляции. Имена Лесмана, инженера Грунвальда и других общественных деятелей стали символом нечистоплотных махинаций с ценами и государственными кредитами[184]. Чем дальше, тем очевиднее становилось, что фактическим предназначением всех этих «общественных организаций» была борьба не за победу в войне, а за власть.

В этой связи особое внимание либеральные круги уделяли формированию собственной вооружённой опоры. Ещё в 1915 году Земгор добился разрешения организовывать особые дружины за счёт казны из лиц, подлежащих призыву в действующую армию. Понятно, что на практике эти дружины превратились в отстойники, где отсиживалась «золотая молодёжь», не желавшая проливать кровь на фронте. Но в случае политических изменений в стране «земгусары», как не без иронии называли ополченцев из земгоровских дружин, могли сыграть и вполне конкретную политическую роль. Впрочем, реальной силой, способной решить вопрос о власти в ту или иную строну, была, конечно, армия. Привлечение её на свою сторону стало особой заботой оппозиции.

Проникновение либеральных настроений в армии подпитывалось не только неспособностью, сильно преувеличенной самими же либералами, царизма вести победоносную войну. Ослаблению здания российской государственности в годы войны способствовала и неизбежная для любой воюющей державы напряженность между военной и гражданской администрацией. Тылу казалось, что фронт изымает для себя слишком многое, а фронту – что усилия тыла не достаточны для победы. И у либералов из Думы, и у военных оказывался общий противник внутри страны – правительство. Но неполадки в системе взаимоотношений фронта и тыла часто были вызваны и неумелым руководством со стороны верховной власти. Накануне войны и уже в ходе неё самодержавием и на этом участке было допущено несколько ошибок, которые вполне заслуживают названия роковых.

Не последней в их ряду стоит назначение на пост Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича. И дело вовсе не в личных качествах этого человека, которого в армейских кругах наградили прозвищем «лукавый»[185]. Согласно российской традиции и народному миропониманию, Верховным главнокомандующим являлся сам царь. Это положение закреплялось и конституционными основами Империи. В § 14 Свода Основных государственных законов император провозглашался «державным вождём российской армии и флота». Там же было записано, что ему принадлежит верховное начальствование над всеми вооружёнными силами России[186]. Вероятно, именно все эти обстоятельства учитывались Николаем II, когда 4 февраля 1903 года на случай войны на западных границах империи особым рескриптом именно себя он назначил Верховным главнокомандующим[187].

Возможность правового казуса возникла несколько позже, почти непосредственно перед началом большой войны. И связана она была с разработкой Положения о полевом управлении войск в военное время. Появление этого документа диктовалась необходимостью обобщить новшества в военной науке и системе руководства армией, и 16 июля 1914 года оно было одобрено императором. Однако отдельные пункты Положения вместо того, чтобы укрепить систему управления вооружёнными силами, в скором времени стали почвой для своего рода «раздвоения» верховной военной власти. Причиной тому послужили те поистине «царские» полномочия, которыми разработчики документа наделяли руководителя армии, при этом, однако, нигде не оговаривая, что стать им может исключительно действующий монарх.

У наиболее дальновидных современников это вызвало беспокойство. Так, государственный секретарь С. Е. Крыжановский в предоставленном им отзыве на Положение высказывался в том духе, что составителям проекта не помешало бы более взвешенно подойти «к редакции тех постановлений, которыми предусматривалось перенесение государем императором фактического осуществления своих священных и державных прав на уполномоченных им начальников, дабы предупредить всякую возможность… даже и малейших сомнений в незыблемом сохранении в лице государя императора всей полноты унаследованной им самодержавной власти». Чиновника волновало прежде всего «насколько удобно самое наименование… “верховный главнокомандующий”, как бы уравнивающее его достоинство с державным вождём». Внимательно анализируя создаваемое документом правовое поле, он задавался вопросом, не следует ли указать, что верховный главнокомандующий лишь представляет лицо государя, действуя от высочайшего имени во исполнение воли вождя армии».

Опасения Крыжановского могли и не оправдаться, если Верховным главнокомандующим стал бы сам император. И действительно, некоторые источники подтверждают существование у Николая II подобных намерений. Более того, вполне возможно, что пост Главковерха готовился специально «под него». Однако самые мрачные опасения Государственного секретаря оправдались. В беседе, состоявшейся в мае 1915 года с великим князем Андреем Владимировичем, генерал Ф. Ф. Палицын, в прошлом один из ближайших сотрудников Николая Николаевича, дал крайне негативную оценку факту его назначения Верховным главнокомандующим. Палицын не без оснований утверждал, что «нельзя из короны государя вырвать перья и раздавать их направо и налево. Один государь – “верховный”, никто не может быть им, кроме него»[188].

Назначение лица, не обличённого верховной самодержавной властью, руководителем «православного воинства» вносило сумятицу не только в умы верноподданных. В расстройство приходила вся система управления. По законам военного времени, руководство, в том числе чисто гражданское, прифронтовой полосой сосредотачивалось в руках армейского командования. А поскольку военной властью руководил не сам монарх, получалось как бы два «равноправных» правительства. Одно, общеимперское, руководило тылом. В прифронтовых же областях, к которым после Великого отступления 1915 года причислялась чуть ли не половина Европейской России, кабинет министров, по определению М. В. Родзянко, не смел «ни шагу сделать»[189].

Получив в свои руки колоссальную власть, Ставка превратилась в политический центр с немалым самостоятельным весом. На пользу России это не шло. Так, активность ставки осложнила и без того запутанные национальные отношения в стране. Один из современников, помощник Управляющего Делами Совета Министров А. Н. Яхонтов, к примеру, одной из самых фатальных для российской государственности мер назвал создание с одобрения Николая Николаевича польских легионов, а вслед за тем – армянских, латышских и прочих национальных формирований[190]. Совет министров как мог противился инициативе военных, но был бессилен. Без согласия кабинета министров во внутренние области были выселены немцы-колонисты, совершены другие непродуманные шаги[191].

Неумелая пропаганда, ведущаяся Главковерхом и от его имени, очень скоро серьёзно повлияла на восприятие войны обществом. Прежде верховная власть целью участия России в войне провозглашала защиту братьев-славян и чести Отечества. Это встречало понимание даже у классов, наиболее глубоко воспринявших революционные идеи. Однако с началом боевых действий в воззваниях Верховного главнокомандующего начали звучать уже «активные», а не сугубо оборонительные лозунги. Теперь целью войны провозглашалось «собирание» славянских земель «под скипетром русского царя». Хотя это полностью отвечало вожделениям русской либеральной буржуазии, стремившейся к расширению рынков сбыта, обществом в целом захватнические цели приняты не были.

Некоторые современники, к примеру, бывший министр просвещения П. Н. Игнатьев, оценивали обстановку в стране как полную «разруху власти». Другой очевидец той эпохи, известный специалист в области государственного права Б. Э. Нольде, говорил о ситуации 1915 года как о «первой трещине исторического русского государства»[192]. Вероятно, эти обстоятельства, а не только неудачи на фронте, тоже сыграли свою роль в принятии Николаем II решения о взятии обязанностей Верховного главнокомандующего на себя. Это в какой-то мере консолидировало гражданскую и военную власть. Но и позже конфликт между правительством и Ставкой сохранял известное «двоевластие»[193]. Кроме того, как замечали некоторые современники, такие как министр иностранных дел С. Д. Сазонов, отъезд царя в действующую армию способствовал разложению правительства[194].

Создавшееся положение, опасное для страны, оказывалось, тем не менее, на руку оппозиции. Она очень быстро нашла общий язык с некоторыми военными, недовольными тупостью и неповоротливостью существовавшей власти. В обход кабинета министров земские и городские союзы, ставшие оплотом оппозиции, получали от Ставки фантастические заказы с многомиллионными авансами. Чем сложнее становилось положение в стране, тем настойчивее некоторые военачальники рекомендовали царю пойти на сотрудничество с Думой. Небезызвестно также, что отдельные военные ближе к развязке драмы стали задумываться о перевороте и даже помышлять о цареубийстве. В этом они имели сочувствие не только либералов, но и дипломатов «стран-союзниц»[195]. Не имея доминирующего влияния на кабинет министров, оппозиция, по сути, получала своё «правительство общественного доверия». В стране складывался политический центр, способный сыграть важную роль в перераспределении власти.

Политическую борьбу в верхах в этот период 1915–1916 гг. прежде объясняли в рамках концепции «двух заговоров»[196]. Один заговор «чёрных сил» был, якобы, направлен на сепаратный мир. Его корни искали в семье Императора и его ближайшем окружении. Своим рождением миф о «заговоре тёмных сил» обязан, в первую голову, сознательной дезинформации общества со стороны Прогрессивного блока[197]. Другой заговор видели в деятельности либералов. В свете сказанного нельзя не отметить, что наибольшее упорство в достижении своих целей проявляла именно вторая, либеральная группировка господствовавшей элиты.

Упорство и слаженность, с какой представители различных оппозиционных партий и организаций наносили удары по верховной власти уже в те годы, заставило поставить вопрос о дирижерской руке, стоявшей за кулисой и направлявшей в единое русло действия оппозиционных царизму разрозненных сил. Сперва в черносотенной, а позже и в исследовательской литературе был поставлен вопрос о роли в подрывной деятельности против царизма масонов. Особенно большой интерес к этой проблематике возник после того, как Милюков намекнул, что деятельность Временного правительства контролировалась группой его членов во главе с Керенским, состоявших между собой в масонских связях[198]. Откровения столпа российского либерализма, непосредственного участника событий, вызвали саму живую реакцию. В 70–80-е гг. в СССР вышло несколько исследований, по-разному освещавших масонский вопрос в истории русской революции[199]. Отголоски этой дискуссии можно найти и в современной отечественной историографии, но её острота после ухода из жизни главных идейных противников спала[200]. На место полемическим, часто малодоказательным работам пришли исследования, в которых масонская проблематика получила взвешенное академическое освещение[201]. Итогом дискуссий прошлых лет и современных исследований можно считать введение в научный оборот колоссального фактического материала, рисующую реальную, а не вымышленную роль масонов в революции 1917 года и подготовке крушения самодержавия. Сегодня не только противники масонства[202], но и поборники его идей не считают необходимым скрывать, что роль эта была чрезвычайно высокой[203].

С конца 1916 года либеральная оппозиция начинает вести себя особенно агрессивно. Развёртывание заключительного этапа компании по дискредитации правящего Императора послужила речь П. Н. Милюкова. По решению ЦК партии народной свободы она была приурочена к открытию V сессии IV Государственной Думы. В ней лидер кадетов сформулировал несколько обвинений в адрес правительства, и даже царицы[204]. «Что это, – рефреном вопрошал он после каждого из них, – тупость или измена?»[205]. Позже один из лидеров оппозиции, П. Б. Струве, в беседе с философом А. И. Ильиным вынужден был признать, что у Милюкова «не было решительно никаких данных для подобного рода обвинений». Как указывал Струве, ЦК партии кадетов полагал целесообразным в борьбе с Троном использовать «прямую политическую инсинуацию»[206]. Сама эта оскорбительная формула «глупость или измена» не была «изобретением» лидера кадетов. В таком виде она родилась на тайных сходах Прогрессивного блока[207]. По сути, речь шла о «компромиссе» между радикалами, жаждущими «последнего штурма власти», и умеренными кругами блока, считавшими прямое обвинение царя в измене в условиях войны чрезмерным[208].

Фактически компромисс оказался на руку радикалам. Речь Милюкова стала сигналом к выступлению всех оппозиционных сил, неслучайно современники называли её «штормовым сигналом революции»[209]. Впрочем, звучали и более прозаические оценки – черносотенная газета «Русское знамя» назвала думское большинство людьми, ведущими «себя как стадо ослов и баранов»[210]. Впрочем, и такие оценки передают дух эпохи, где всё меньше оставалось места для парламентских выражений и, очевидно, аналогичных средств политической борьбы. Активизация думской оппозиции совпала с нарастанием народного гнева. Поэтому время с осени 1916 по весну 1917 года можно условно считать скрытым периодом революции. В эти месяцы в России, по образному сравнению американского историка А. Рабиновича, начались скачки, ставки на которых делались на дворцовый переворот либо на революцию снизу[211].

Столкнувшись с сильной оппозицией, царь не смог ничего переменить в своих взаимоотношениях с ней. Ничего он не смог противопоставить и всё возраставшему влиянию со стороны ближайшего окружения, чьё господство нашло своё наиболее уродливое проявление в «распутинщине». По мнению некоторых историков «распутинщина» означала высшую степень самоизоляции верховной власти. Фактически она отражала разрыв даже с традиционной камарильей. Уже само по себе это означало предельно критическое состояние самодержавия, ибо только такое состояние могло заставить камарилью пойти на конфликт[212].

В результате всё поведение Николая II в годы войны отличалось удивительной непоследовательностью. То он под влиянием царицы и Распутина назначал крайне непопулярных в либеральных кругах чиновников, то вновь шёл на встречу «общественности». Первым министром, назначение которого исходило от Распутина, можно считать обер-прокурора святейшего Синода В. К. Саблера. Затем последовали такие ключевые для правительства фигуры, как генерал Д. Шуваев, Б. Штюрмер и другие. Что же касается лиц, близких к Прогрессивному блоку, то их так же немало побывало на министерских постах за годы войны. Это и Протопопов, и Поливанов, и Самарин, и некоторые другие деятели. Следствием колебаний Николая II стала министерская чехарда, добивавшая остатки эффективного управления. Помноженная на постоянные конфликты кабинета и ставки, неустойчивость положения даже ключевых министров окончательно превращала правительство в «кувырк коллегию», как иронично отзывались о нём современники. Финальным же актом, подорвавшим остатки государственного авторитета, стало убийство Распутина и особенно неспособность царя покарать убийц[213]. Низами расправа над царским любимцем была встречена совершенно иначе, чем «образованным обществом». По существу, это был символический акт, означавший, что мирные способы политической борьбы исчерпаны, что теперь пришло время насилия.

В таком вот состоянии поражённое «вирусами» и «паразитами» Российское государство и подошло в 1917 году к периоду суровых испытаний. Ослабленная внутренним разложением и разрывом с нацией государственная машина не могла адекватно реагировать на ситуацию в стране. А события, когда революция из скрытой фазы перешла в открытую, разворачивались буквально с калейдоскопической быстротой. И если первоначально они хоть как-то и могли быть втиснуты в логику заговора или голодного бунта, то очень быстро происходит их перерастание в нечто совершенно иное. Дальнейшее развитие российской государственности шло под диктовку жёстких закономерностей революционных ритмов. И первым актом начавшейся драмы закономерно должно было стать решение главного, по определению В. И. Ленина, вопроса всякой революции – вопроса о власти[214].

Возможные механизмы развития смуты были вполне очевидны. Ещё в ноябре князем Д. П. Голицыным Николаю II была передана аналитическая записка. Она была составлена в кружке правых деятелей, объединявшихся вокруг члена Госсовета А. М. Римского-Корсакова. В записке содержался наиболее вероятный сценарий будущих событий в случае, если государь пойдёт на уступки либеральным элементам. Её авторы уверяли Императора, что «элементы эти столь слабы, столь разрознены» и «столь бездарны», что их нахождение у власти будет крайне недолгим. Слабость либералов составителям доклада виделась в отсутствии у них социальной базы в России. Отсюда проистекала крикливость либералов, их стремление играть на чужом, «демократическом» поле. Не обольщались авторы доклада и на счёт союзников монархии из правых партий.

Их прогноз был категоричен: установление либерального правления «сопровождалось бы, прежде всего, конечно, полным и окончательным разгромом партий правых и постепенным поглощением партий промежуточных: центра, либеральных консерваторов, октябристов и прогрессистов, партией кадетов, которая поначалу и получила бы решающее значение. Но и кадетам грозила бы та же участь». Аналитики из кружка Корсакова предсказывали неминуемое торжество революционных партий, представленных в Думе. Но и оно было бы непрочным, и настала бы пора левых радикалов, «а затем… Затем выступила бы революционная толпа, коммуна, гибель династии, погромы имущественных классов и, наконец, мужик-разбойник»[215]. Тем самым записка прогнозировала все стадии развития русской государственности фактически до рубежа 1920– 1930-х годов.

В полном соответствии с предостережениями правых крушение прежней власти началось с принципиальной уступки Николая II. Он пошёл на удовлетворение главной претензии радикалов и дал согласие на «ответственное министерство». По настоянию генералов Рузского и Алексеева самодержец соглашался подписать манифест о его создании во главе с Председателем Думы Родзянко. Царское решение об этом было получено в ночь с 1 на 2 марта 1917 года, но уже ранним утром 2 марта думцы отклонили царские уступки. Теперь их требование звучало ультимативно: немедленное отречение. Открыто требовали отречения и высшие чины армии. В тот же день, 2 марта, Николай II уступил нажиму и подписал акт об отречении в пользу своего брата Михаила[216]. На следующий день, 3 марта, Михаил также не без давления на него, престол принять отказался.

Имея сведения об отречении Николая, лидер Думы Родзянко затягивал с его обнародованием для того, чтобы сообщение о двух отречениях появилось одновременно. Такая тактика, как и боялись более осторожные политики, типа генерала Алексеева, привела именно к тому результату, к которому только и могла привести. Это двойное отречение означало и было воспринято как крушение династии и невозможность её реставрации[217]. Можно говорить, что на этом революция как событие завершилась. Но процесс стабилизации государственной системы, наоборот, не только не был окончен, он ещё только-только намечался.

И первое, с чем пришлось столкнуться новым властям, была проблема их легитимности. Вместе с тем далеко не все участники событий отдавали себе отчёт в важности её скорейшего разрешения. Разрыв преемственности между прежним и новым правлением не казался для них чем-то экстремальным. Скорей даже наоборот – для правосознания многих представителей российской политической элиты он считался чем-то вполне закономерным. К примеру, видный правовед-адвокат, кадет и масон, В. А. Маклаков по этому поводу писал: «Разумею революцию как крушение существующей власти, создание на её месте новой, преемственно с нею не связанной, созданной якобы непосредственной волей народа, а не только радикальную перемену «политики» в существующем строе, вызванную давлением населения»[218].

Вместе с тем от того, является ли новая власть легитимной, зависело многое, в том числе её восприятие населением и устойчивость. События февраля – марта 1917 года разворачивались так, что преемственность, а следовательно, и законность новой власти оказались под большим сомнением. Очень скоро это скажется на всём развитии революции. Заговорщикам не удалось обставить дело так, чтобы переход власти в руки новых политических сил не выглядел беззаконием. С точки зрения юридических норм Империи, сам факт отречения не мог восприниматься иначе, как святотатство, поскольку монарх провозглашался помазанником Божием и власть его была безусловна и священна, что и было закреплено в § 57 пятой главы Свода Основных государственных законов Российской империи (далее – СОГЗРИ).

Но и с чисто юридической точки зрения передача власти от Николая II была оформлена не идеально. Под нажимом Родзянко, подписывая манифест об отречении, Николай II одновременно согласился и на назначение министром-председателем князя Львова. В случае сохранения трона за Николаем такое решение означало бы создание ожидаемого общественностью министерства доверия. Но поскольку он переставал быть держателем верховной власти, назначение Львова девальвировалось.

Но тонкость ситуации была ещё и в другом. В российском законодательстве за уже короновавшейся особой права отречения, по сути, не предусматривалось. Тем более не было допустимо право отказа от престола за любого другого члена императорской фамилии. Зато право наследования было прописано очень хорошо. Вступивший на престол монарх обязывался «свято соблюдать» эти прописанные законом нормы (СОГЗРИ, гл. 2, § 39). Тем самым государство как бы стремилось восстановить стабильность, нарушенную волюнтаристским отношением к вопросам престолонаследия со стороны царя-реформатора Петра I. Согласно СОГЗРИ, право наследования престола передавалось «по порядку первородства» (гл. 2, § 27). Правило, закреплённое законодательно, двух толкований не допускало: «Наследие престола принадлежит прежде всех старшему сыну императорa» (m. 2, § 28)[219]. Получалось, что брат царя Михаил никаких прав на престол не имел. Подписав отречение в его пользу, Николай II вторично грубо попрал им же дарованные основы государственного устройства[220].

Неправовая форма отречения Николая II была с тревогой отмечена уже современниками. Милюков, к примеру, полагал, что в акте об отречении цесаревич был заменён Великим князем Михаилом чуть ли не по «коварному расчёту» отверженного самодержца. Милюков видел реальную возможность последующей отмены документа в силу его полной противозаконности[221]. Осознал ошибочность своего шага и сам Николай II. Если верить воспоминаниям Деникина, то в Могилёве он изменил своё решение и составил текст телеграммы, где соглашался на отречение в пользу сына. Но генерал Алексеев не дал ей хода, так как манифест об отречении Николая II и манифест об отречении Михаила уже были объявлены стране и армии[222]. Насколько правдив этот рассказ – судить трудно. Но очевидно, что отречением в пользу брата, а не царевича Алексея Николай II разрушал даже видимость легитимности революционной власти.

Как видим, в своих многочисленных вариантах хрестоматийная версия отречения Николая II настолько противоречива, оставляет столько не прояснённых вопросов, что в наши дни у некоторых исследователей возникли обоснованные сомнения в её достоверности. Сегодня уже сложно возразить, что центральным эпизодом верхушечного заговора становится фактический арест Николая II. Совсем не кажется невозможным, что многие ключевые документы, отражающие «отречение» Императора – фальсификация. Их цель – скрыть истинную ситуацию вокруг царя и его семьи. Сегодня ставится вопрос не только о том, было ли «отречение» добровольным или Николаю II пришлось пойти на роковой шаг под угрозой немедленного уничтожения семьи и детей. Некоторые авторы вообще сомневаются в том, что текст «отречения» когда-либо подписывался Николаем II. Так, исследователь П. В. Мультатули полагает, что после изоляции Императора текст «его» «отречения» был скомпонован и обнародован заговорщиками, а находящийся под их контролем Николай II не мог публично опровергнуть обрушившиеся на общество новости[223]. Эта версия, к слову сказать, объясняет, почему Николай и его семья не смогли покинуть Россию – никто не был заинтересован в появлении в Лондоне или другой европейской столице опасного, хорошо информированного свидетеля.

Не добавил законных оснований в основание нового режима и отказ взойти на трон Великого князя Михаила, волею судеб ставшего последним русским царём, но уже не самодержцем. Согласно положению § 37 гл. 2 СОГЗРИ, члену императорской фамилии, имеющему право на наследование престола, предоставлялась «свобода отрещись от сего права в таких обстоятельствах, когда за сим не предстоит никакого затруднения в дальнейшем наследовании престола». В другом месте к этому положению делалось дополнение, согласно которому подобное отречение, если оно уже обнародовано, признаётся невозвратным[224]. Первое положение закона делало право Михаила на отречение в условиях революции весьма двусмысленным, второе – по сути, превращало в бессмысленность ключевое положение его отречения, передававшее власть Временному правительству, но якобы оставлявшее Михаилу какие-то права на трон, если на то будет воля Учредительного собрания. Подобные механизмы передачи власти законами Российской империи прописаны не были. Следовательно, Михаил, «передав» власть Временному правительству, в силу заложенных в СОГЗРИ жёстких норм любые права на престол утрачивал.

Вместе с тем (что следует подчеркнуть особо), поскольку Михаил не отказался от трона категорически и безапелляционно, он перечёркивал не только свои надежды на корону, но и вообще любую возможность реставрации монархии в будущем. Теперь, если бы следующий за ним престолонаследник обратился к верным монархии силам восстановить «законную власть», он неизбежно вступал бы в конфликт с Михаилом, который вроде бы ещё выражал какие-то претензии на престол. Тем самым смельчак сам превращался бы в мятежника. Не случайно Николай II, комментируя в своём дневнике решение брата «отречься в пользу Учредительного собрания», запишет: «Бог знает, кто надоумил его подписать такую гадость!»[225]. Николай, похоже, никак не мог предполагать, что Михаил, который лишь трое суток назад отважно предлагал взять на себя управление государством и ликвидировать кризис, проявит полную беспомощность[226].

Справедливости ради надо признать, что текст отречения Михаила был составлен не им самим. Его авторы, Н. В. Некрасов, а также опытные юристы Б. Э. Нольде и В. Д. Набоков, видимо, сознательно закладывали мину замедленного действия под фундамент монархии. Хорошо знавший Б. Э. Нольде его коллега по МИДу Г. Н. Михайловский свидетельствовал, что он всегда относился к манифесту Михаила иронично, подчёркивая фактический переход России к республике[227].

Вступив на скользкое поле правовой казуистики, лидеры переворота не останавливались и в дальнейшем перед правовым беспределом и подтасовками. И если во внутренней политике создавалась видимость «непредрешения» форм государственного устройства до Учредительного собрания, то на международном уровне этот принцип был похоронен первыми же шагами Временного правительства. Прежде всего, из названий посольств исчезло определение их как «императорских». Если бы Учредительное собрание вдруг решило бы сохранить в стране монархию, то, как справедливо замечает Михайловский, её пришлось бы восстанавливать.

Изменения были внесены и в текст обращений к главам зарубежных держав. По принятому в мире дипломатическому этикету монархи и регенты государства начинали послания друг к другу со слов «mon frère»[228], а президенты республик – со слов «mon ami»[229]. Как должен был начинать свои письма князь Львов? Выбор обращения «mon ami» приравнивал его к Президенту республики, а не к регенту в монархическом государстве[230]. В те же дни МИДом союзникам был разослан акт о «перемене формы правления». Замечание Михайловского о том, что манифест Михаила даёт основания сообщать иностранным державам лишь о перемене правительства, принято не было. Нольде настаивал на том, что суть сообщения как раз и должна состоять в том, что перемена формы правления уже произошла[231].

Уверенные в своей правоте либералы не попытались даже воспользоваться появившейся у них возможностью создать хотя бы видимость легитимности своей власти. В угоду политической конъюнктуре они сочли целесообразным не разглашать факт назначения Львова на пост министра-председателя бывшим императором. Вожди Февраля не сразу осознали, что неясность в вопросе о преемственности власти бьёт не только по надеждам на реставрацию, но и по ним самим… Лишь только 7 марта 1917 года Временное правительство было приведено к присяге на заседании Сената с очевидной целью придать видимость законности смене правительства. Но этот шаг был уже явно запоздалым и не мог повлиять на общественное мнение.

Заслуживает внимания точка зрения тех зарубежных историков, которые полагают, что февральская революция как бы довершала отделение «царизма» от «государственности», что само по себе означало готовность России к новым формам организации власти[232]. Нельзя не вспомнить и многочисленные сцены ненависти к монархии и превращения даже вчерашних жандармов и Великих князей в революционеров республиканцев, разыгрывавшиеся в столице и некоторых других центрах в те часы, когда решался вопрос о судьбе революции[233]. В этом смысле попытка деятелей правительства отмежеваться от свергнутого режима понятна и оправдана.

Но не стоит забывать и об оборотной стороне медали. Размежевание в народном сознании образа «монархии» и «государственности» ударяла не только по монархии. Монархия являлась привычной, устоявшейся понятной формой правления. Она зиждилась не только на определённых властных институтах, которые при желании могли быть уничтожены. В основании самодержавия лежали и глубокие цивилизационные, культурные, наконец, – психосоциальные основания[234]. В этом смысле следует согласиться с методологически важным мнением безымянного автора одного из многочисленных писем, шедших в адрес новых властей на протяжении всего года революции. Он предупреждал новых правителей России о грозившей им опасности. По его убеждению, прежняя власть держалась не только на штыках, она поддерживалась вековыми традициями всей русской истории, у революционного государства такого запаса прочности не было. И это могло окончиться для него гибелью[235]. И нужно согласиться с безымянным свидетелем эпохи. Для России падение исторической формы власти, которой веками являлась монархия, вылилось не в торжество демократии, а в войну всех против всех. Предотвратить это могла власть, пользующаяся безоговорочным авторитетом.

Но лидеры февральской революции, отказавшись от опоры на прежде существовавшие в государстве правовые нормы, не захотели «освятить» свою власть даже авторитетом революционной толпы. Факт создания Временного правительства с полного согласия Петросовета так же замалчивался, как и назначение Николаем II на руководство правительством князя Львова. Попытка выйти из положения, заявив о временности новой власти, о её полномочии лишь до Учредительного собрания, только усугубляла ситуацию[236]. Провозгласив свою власть «временной», буржуазия фактически расписывалась в её неполноценности[237]. Для России с её специфическим отношением народа к власти такое положение было чревато многими бедами уже само по себе. Вот на такой зыбкой основе и шло дальнейшее строительство здания российской государственности на протяжении всей эпохи февральско-мартовской революции.

Очерк 5. Становление в России либеральной государственности

Вступление России в эпоху революционных потрясений[238]

Вступая в новый, 1917 год, Российское государство переживало острый системный кризис, охвативший все сферы жизни общества. Ситуацию и в стране, и в мире в целом в 1917 году определяла прежде всего мировая война. Преимущества Германии, связанные с лучшей подготовленностью к войне, исчерпались. Еще в 1916 году страны Антанты перехватывают стратегическую инициативу, а в 1917 году в войну вступают Соединенные Штаты, что делает положение Германии безнадежным. Тем не менее Германия и ее союзники все еще успешно обороняются и даже переходят в отдельные контрнаступления. Мировая война вызвала во всех воюющих странах падение уровня жизни и перенапряжение экономики. В Германии, Франции, Англии и США происходят милитаризация труда, усиление государственного регулирования, вводятся продовольственные карточки. В результате предпринимаемых мер в западных странах складывается система военной экономики, получившая название «военного социализма». Следствием войны во всех воюющих странах становятся дороговизна, падение благосостояние населения, рост эксплуатации. На фоне экономических трудностей нарастает политическая нестабильность.

Особенно пагубным оказалось влияние войны на Россию. В основе назревавшего в стране революционного кризиса лежало два противоречия. Первое из них заключалось в разрыве между высокими темпами развития экономики и архаичностью политических институтов самодержавия. Вторая коллизия назревала между быстрым внутренним развитием России и хроническим отставанием ее от передовых империалистических государств мира. Складывавшаяся на рубеже XIX–XX вв. ситуация не являлась чем-то аномальным, а вполне отвечала закономерностям развития человеческой цивилизации эпохи капитализма, когда усиливается неравномерность развития различных государств. Многие отечественные и западные исследователи выделяют три «ступени», «модели» или «эшелона» капиталистического развития. Для США и Западной Европы характерен первый, естественный, тип, когда капитализм длительное время развивается на собственной почве. Вырабатывается особая либеральная культура: регулируемый рынок, парламентаризм, тред-юнионы, «социальное партнерство». Третья модель капиталистического развития предполагает колониальную зависимость отстающих стран. Второй, промежуточный, тип характерен для тех стран, где капитализм развивается на собственной почве, но его возникновение происходит со значительным отставанием. Россия относилась ко второму эшелону капиталистических государств.

Россия, вступив в эпоху империализма, вынуждена была резко ускорить мобилизацию народного хозяйства в целях выживания в быстро меняющемся мире. Американский исследователь А. Гершенкрон назвал этот вариант экономического роста «догоняющей индустриализацией». Догоняющая индустриализация предполагает действие совершенно иных сравнительно с ведущими западными державами стимулов развития – государственного вмешательства и зарубежных инвестиций. Отсюда характерные особенности российской экономики: бюрократизм и засилье западного капитала. Другой важнейшей чертой российской действительности являлось то, что в силу вторичного и догоняющего типа развития капитализма в ней как бы накладывались друг на друга разные исторические эпохи, спрессованные во времени и пространстве. Экономическая отсталость не подразумевала для России необходимость повторять исторический путь передовых стран Запада. В ней складывалась особая, «комбинированная» формация, в которой новейшие экономические, социальные и политические формы как бы «вживлялись» в отношения феодальные и дофеодальные, преобразуя и подчиняя их. Неслучайно В. И. Ленин называл Россию слабейшим звеном в системе империалистических государств – многочисленные противоречия тормозили развитие страны, создавали условия для революционных потрясений.

Война обострила все существовавшие в стране проблемы и породила множество новых. Неумение царского правительства довести страну до победы, распутинщина, слухи о возможном тайном сепаратном мире с Германией вызвали недовольство либеральной буржуазии, части государственных служащих и помещичьего блока, в недрах которых зреет идея дворцового переворота. Нарастает мощный протест низов, недовольных тяготами военного времени. В России складывается революционная ситуация. По меткой характеристике, которую дал происходившим в стране процессам американский историк А. Рабинович, с определенного времени дни самодержавия оказались сочтены, неясно было только одно – что победит раньше: народная революция или верхушечный переворот. Таким образом, война становится основным механизмом, приведшим российское общество к мощному революционному катаклизму. Надвигавшаяся революция должна была решить стоявшие перед русским обществом глубинные противоречия и устранить социальное напряжение, вызванное войной, предотвратить истребление населения, распад государства, крушение производства, устранить угрозу голода, решить еще более обострившиеся аграрный и национальный вопросы.

Свержение самодержавия

Февраль 1917 года начинался в России неспокойно. На 14 февраля либералами и правыми социалистами были намечены массовые акции, приуроченные к открытию очередной сессии Государственной Думы. Правда, в этот день митинги и шествия протеста пока еще не выходили за рамки обычных оппозиционных выступлений, хотя в них приняли участие самые широкие слои населения: от студентов до рабочих включительно. Следующие свои мероприятия оппозиция наметила на День международной солидарности женщин, отмечаемый в России 23 февраля по старому стилю. Раскачивая лодку российской государственности в условиях войны с внешним врагом, думская оппозиция рассчитывала добиться от Николая II давно ожидаемого ответственного министерства. Массовые уличные протесты должны были побудить царя быть более сговорчивым с думцами.

Маневры думской оппозиции происходили на фоне резко обострившего в Петрограде продовольственного кризиса. Его возникновение также было вызвано множеством неблагоприятных обстоятельств. Хотя доставка в город хлеба и его выпечка были примерно на обычном уровне, слухи, возникшие после резкой критики думскими деятелями мероприятий правительства в продовольственном вопросе, привели к панике среди населения. Перепуганные, уставшие от военных тягот жители кинулись скупать хлеб, что вызвало перерасход хлеба и истощение в Петрограде его запасов. Власти же города оказались неспособны быстро исправить ситуацию из-за неповоротливости своего бюрократического аппарата, а также перенапряженности железных дорог в результате военных перевозок. Свою лепту внесла и капризная русская зима, засыпавшая снегами железнодорожные пути, по которым в Петроград шла доставка продовольствия. Думская оппозиция стремилась в полном объеме использовать сложившееся бедственное положение в своих политических целях. Однако ситуация вскоре начала развиваться так стремительно, что, по определению Н. И. Бухарина, застала врасплох не только самодержавие, то и тех, кто пытался разрушить его.

Прелюдией трагических событий многие современники, а также историки считают события на Путиловском заводе в Петрограде. 18 февраля доведенные до отчаяния продолжающейся войной и голодом не вышли на работу рабочие его лафетно-штамповочной мастерской. Бастующих поддержали и другие рабочие завода. В ответ 22 февраля администрация завода объявила локаут. За воротами предприятия в одночасье оказалось 36 тыс. рабочих. Хозяева завода были поддержаны правительством. Конфликт перешагнул границы одного завода. На следующий день, 23 февраля, путиловцев поддержали рабочие многих других предприятий Петрограда. Современный историк В. П. Булдаков сравнивает распространение рабочих выступлений с «эффектом домино» и подчеркивает, что начавшиеся в рабочей среде процессы носили глубинный, в чем-то даже архаичный характер, по механизму развития напоминая крестьянские восстания доиндустриальной эпохи. В этот же день свои мероприятия, связанные с Международным женским днем, проводила оппозиция. Кроме того, в различных частях города начались стихийные погромы продовольственных лавок стоявшими в очередях женщинами. Разнообразные акции протеста слились в единый поток. Именно 23 февраля становится первым днем революции.

Поначалу никто не мог с уверенностью сказать, что началась именно революция. В сохранившихся личных дневниках петроградцев первые дни революции отмечены как время широких выступлений рабочего люда, но не как революции. Однако упорство рабочих, с которым они стремились в центр города, его «благородную», респектабельную часть, где располагались правительственные учреждения, массовость рабочего протеста вскоре привели к психологическому перелому. К 25–26 февраля уже никто не сомневался, что начавшиеся события переросли в настоящую революцию, хотя и тогда никто не мог оценить ее действительного масштаба. Начиная с этого времени власти и различные течения внутри оппозиции вступают уже в серьезную борьбу между собой, понимая, что время, когда можно было ограничиться компромиссом, уже упущено.

Власти, следуя стереотипу своих взаимоотношений с обществом, поначалу попытались ликвидировать беспорядки силой. 25 февраля 1917 года обнародован манифест Николая II о роспуске Государственной Думы. В тот же день военные власти Петрограда вывели на улицы столицы полицию и воинские подразделения с приказом стрелять по толпе. Пролилась первая кровь. Начались массовые аресты. Кровавые столкновения продолжились и на следующий день. Но и это не остановило рабочих, день за днем прорывавшихся в центр города со своими требованиями. Теперь они звучали куда решительнее, чем в первые дни революции. К лозунгам хлеба и мира добавились призывы к свержению самодержавия. Тем самым репрессии только усугубили ситуацию, направили события в кровавое русло, но не смогли уже утихомирить разбушевавшуюся стихию. Наоборот, солдаты, недовольные, что их используют в качестве палачей и жандармов, начали массово переходить на сторону восставшего народа. Первыми на сторону революции перешли солдаты учебной команды Волынского полка, стрелявшие по рабочим на Знаменской площади. В ночь с 26 на 27 февраля они твердо решили не проливать больше братской крови. Убив офицера и вооружившись, волынцы вышли на улицу, а уже к вечеру в ряды восставших влилось около 70 тыс. солдат. Переход Петроградского гарнизона на сторону рабочих ознаменовал перелом в развитии революции. С этого момента ее победа в столице была предопределена, тем более что высший генералитет еще раньше рядовых солдат отказался защищать своего монарха и поддержал думских либералов.

Неизбежность своего поражения понял и Николай II. 2 марта 1917 года он отрекся за себя и за своего сына Алексея от престола в пользу своего брата, чем нарушил существовавшие в России со времен Павла I законы передачи престола. Но даже это не спасло монархию, поскольку Михаил 3 марта также отказался от престола. Николай II второй резко отрицательно отозвался о поступке своего брата, но что-либо изменить он уже не имел возможности. Некоторое время спустя, как свидетельствуют А. И. Деникин и С. П. Мельгунов, он подготовил телеграмму Временному правительству, в которой извещал, что переменил своё первоначальное решение и теперь отрекается в пользу сына. Но генерал Алексеев, которому император поручил отправить телеграмму, не сделал этого – фактически Николай II находился уже под арестом. В это время в столице были опубликованы его манифест об отречении Михаила и манифест, подписанный его братом. Одновременное обнародование двух манифестов об отречении серьезно ударило по самой идее монархии и по ее приверженцам, заранее обрекало на поражение любые реваншистские планы.

После крушения традиционной, привычной многим слоям населения самодержавной власти, либеральным политикам приходилось действовать в совершенно новых условиях без ясного понимания возможных результатов широкого народного движения. Одно для лидеров прежней оппозиции было совершенно ясно – необходимо было срочно приступать к решению вопроса о власти. Думские деятели оказались в сложном положении. С одной стороны, они не хотели рисковать, ослушавшись царской воли. Победа революции в столице не означала ее конечной победы. Николай II мог проявить решительность, вернуться в город во главе преданных ему войск с фронта и подавить революцию. Но, с другой стороны, царь был далеко, а восставшие рабочие и солдаты близко, под окнами Таврического дворца, в котором располагалась Государственная Дума. Вооруженная масса требовала от Думы немедленных действий.

Выход из положения был облегчен содержанием царского манифеста. В нем Дума не разгонялась окончательно, как это было с I и II Государственными думами. Объявлялся лишь перерыв в ее работе. Следовательно, аппарат Думы, ее комиссии и другие подразделения могли продолжать работу. Дума оставалась дееспособным органом. Этим и решилась воспользоваться оппозиция. На своем частном заседании 27 февраля депутаты Думы сформировали Временный комитет Государственной думы (ВКГД), который объявил о взятии на себя обязанностей по наведению порядка в городе. В тот же день в здании все того же Таврического дворца левая часть думской оппозиции взялась за воссоздание Совета рабочих депутатов по образцу революции 1905 года – необходимо было ввести народную стихию в организованное русло, взять ее под контроль, а заодно опередить более радикальные партии, в частности большевиков, также призвавших рабочих к выбору депутатов в революционный Совет. Инициатива большевиков представляла для думской оппозиции большую угрозу, так как некоторые наиболее радикальные большевики призвали к переходу власти в стране к правительству, созданному непосредственно рабочими Советами.

Несмотря на то, что за созданием и ВКГД, и Петросовета стояла думская оппозиция, полного согласия между этими двумя органами, рожденными революцией, не было. Уже к вечеру 27 февраля в состав Совета начали вливаться сотни рабочих и солдат, серьезно влиявших на его позицию. В стране создалась ситуация двоевластия. Внешне это выразилось в противостоянии органу буржуазной демократии (ВКГД) демократической общественной организации (Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов). Если бы дело ограничивалось только этим, двоевластие, вероятно, вскоре удалось бы преодолеть. Неслучайно Л. Д. Троцкий называл двоевластие парадоксом русской революции, намекая на близость позиций правых социалистов и кадетов, а некоторые современные историки полагают, что двоевластие – это всего лишь плод воображения некоторых социалистических лидеров. Но причины двоевластия были значительно глубже личных амбиций лидеров левой и правой частей прежней думской оппозиции. Февраль стал результатом двух совпавших по времени процессов: революционного подъема низов и политической активизации верхов, стремившихся перехватить выпадавшую из рук самодержавия власть. Крушение царизма позволило обоим потокам революции институционно оформиться и предложить обществу свою модель организации новой государственности.

Наметившийся в обществе конфликт попытались преодолеть созданием всероссийского революционного правительства. Решение о его формировании было достигнуто на совместном совещании ВКГД и Петросовета 1 марта. На следующий день, 2 марта, был объявлен состав Временного правительства, как его стали называть. Возглавил кабинет министров князь Г. Е. Львов. Наиболее влиятельные посты заняли П. Н. Милюков, А. И. Гучков, Н. В. Некрасов, М. И. Терещенко, А. А. Мануйлов, А. И. Шингарев, А. И. Коновалов. Но ситуацию двоевластия создание Временного правительства не изменило, поскольку состав правительства мало отличался от состава ВКГД и в нем были по преимуществу представители буржуазных партий, кроме социалиста А. Ф. Керенского, вошедшего туда «по собственной инициативе».

В провинции революция началась уже после того, как в столице она успела завершиться. Сюда революция добралась, по определению историка Л. М. Спирина, «по телеграфу». В некоторые города известие о свержении царя пришло по линии общественных организаций, прежде всего кооперации и земств. В других городах информация о революционных событиях поступала по официальным каналам.

Местная власть до поры до времени утаивала поступавшие из Петрограда будоражившие известия, и лишь когда любые сомнения в их подлинности отпали, столичные новости стали достоянием общественности. Вслед за этим началось создание местных органов власти. Как и в центре, на нее в провинции претендовали несколько различных организаций и учреждений. С одной стороны, властью наделялись комиссары Временного правительства, более широкие полномочия приобретали традиционные органы власти – думы и земства. С другой стороны, возникают демократические органы власти: комитеты общественных организаций, общественные исполнительные комитеты и другие аналогичные им органы революционной власти. В комитетах были представлены разные социальные группы, организации, партии. Их создание историк Г. А. Герасименко называет первым актом народовластия. Но существуют и более сдержанные их оценки, поскольку комитеты ориентировались на Временное правительство. Иную, с течением времени все более оппозиционную позицию, заняли другие органы революционной власти – Советы. Тем самым во многих городах России, как и в столице, возникает ситуация двоевластия. Что же касается деревни, то в ней идет возрождение пережившей столыпинскую реформу крестьянской общины.

Становление российской многопартийности

В результате февральско-мартовского вооруженного переворота власть в России взял центристский блок кадетов и умеренных социалистов. Участником событий, одним из лидеров меньшевиков, И. Церетели, для определения сложившийся коалиции был предложен термин «революционная демократия», первоначально означавший союз кадетов с умеренными социалистами. Сначала фактическими лидерами «народного фронта» антимонархических сил являлись кадеты. Во главе этой партии стояли такие видные деятели, как П. Н. Милюков, В. Д. Набоков, А. И. Шингарев, Ф. Ф. Кокошкин. Центральным органом партии была газета «Речь». После февраля партии и организации консервативной ориентации были запрещены. В этих условиях политические силы правее кадетов либо исчезали, либо уходили в подполье, либо сливались с Партией народной свободы. После массового вливания в кадетскую партию всех этих правых элементов можно было ожидать резкого поправения самих кадетов. Однако на практике произошло обратное. Кадеты отказываются от монархии, принимают некоторые «принципы социализма» (8-часовой рабочий день, создание заводских комитетов, рабочее законодательство) и провозглашают курс на Учредительное собрание, хотя большинство этих решений так и остались на бумаге. Поддержка кадетами продолжения войны до «победного конца», а также усиление в их среде консервативных настроений постепенно приводят к тому, что кадеты начинают отождествляться с контрреволюцией.

Важным элементом центристского блока выступали партии умеренных социалистов. Их усилению способствовало несколько различных обстоятельств: существование еще до революции массовых легальных организаций меньшевиков и эсеров в Думе, кооперации и т. д., уничтожение репрессивного аппарата самодержавия и разгром традиционалистско-охранительных организаций, служивших естественным противовесом и ограничителем революционных группировок, а также особенности классовой структуры России периода войны.

Наиболее многочисленной являлась партия эсеров. По некоторым оценкам, к середине 1917 года ее численность достигала 700 тыс. человек, а по другим оценкам – около миллиона. В ряды Партии социалистов-революционеров (ПСР) записывались целыми селениями и воинскими частями. Интеллектуальные силы эсеровской партии группировались вокруг газеты «Дело народа». Главным лицом в эсеровской среде был крупный теоретик социализма В. М. Чернов. Он стоял на левоцентристских позициях, но к октябрю 1917 года резко переориентировался вправо. Произошедшая в стране революция определялась Черновым как «народнотрудовая», что должно было подчеркнуть ее переходный характер, примирить национальные и классовые тенденции в революции. Изначально правую, милитаристскую, позицию занимал другой руководитель эсеров – Н. Д. Авксентьев. Уже в марте – апреле в среде ПСР начало образовываться левое направление, лидерами которого выступали М. А. Спиридонова, Б. Д. Камков, М. А. Натансон. Программа эсеров выражала в тот период компромисс между соперничавшими группировками внутри партии – в ней были и умеренные, и радикальные положения. Социалисты-революционеры требовали республики, демократических свобод, передачи земли крестьянам. Первыми из всех политических групп эсеры высказались за превращение России в федеративное государство с сильными автономными образованиями по национальному признаку.

В тесном блоке с эсерами выступали меньшевики. Под этим общим названием существовало несколько группировок, раздираемых внутренними склоками и «идеологическими разногласиями». На самом правом фланге у меньшевиков стояла группа «Единство», возглавляемая Г. В. Плехановым. Плеханов однозначно поддерживал продолжение войны, Временное правительство, выступал против перехода к социалистическому этапу революции. Далее шла группа профсоюзных функционеров во главе с Гвоздевым и Бройдо, объединявшихся вокруг рабочей группы Центрального военно-промышленного комитета. Несколько более левых убеждений придерживались члены думской фракции меньшевиков, функционеры различных легальных рабочих организаций. К деятелям этой среды можно отнести Церетели, Чхеидзе, Дана. Особую платформу после возвращения в Россию предложил меньшевистской партии Мартов, но вплоть до октября 1917 года он оставался в меньшинстве. Самостоятельная по взглядам группа интеллигентов, литераторов и студентов во главе с М. Горьким объединялась вокруг газеты «Новая жизнь». Мартов и новожизненцы располагались на левом фланге меньшевизма. На еще более радикальных позициях стоял Межрайонный комитет социал-демократов, первоначально возглавлявшийся Юровским, а затем – Л. Д. Троцким.

Эсеры и меньшевики тесно координировали свою деятельность. Вскоре после победы февральской революции складывается неформальная группа партийных функционеров, которые фактически руководили деятельностью входящих в блок социалистических партий. В эту неофициальную группу, получившую название «звездной палаты», входили М. И. Скобелев, И. Г. Церетели, H. С. Чхеидзе, Ф. И. Дан, В. А. Анисимов, К. М. Ермолаев, А. Р. Гоц, В. М. Чернов, Н. Д. Авксентьев и В. С. Войтинский. По воспоминаниям последнего, на заседаниях «звездной палаты» предварительно обсуждались все важнейшие вопросы, составлявшие основу политической линии правых социалистов. «Звездная палата» являлась неофициальным органом, функционируя на принципах «товарищества». В целом позиция правых социалистов сводилась к формуле условной поддержки Временного правительства: его следовало поддерживать постольку, поскольку оно в своей деятельности будет проводить демократические реформы.

Левый фланг политического спектра революционной России занимали большевики и анархисты. Анархисты не представляли собой единой политической партии. В стране действовали малочисленные объединения анархо-синдикалистов, анархо-коммунистов, анархо-индивидуалистов, другие группы. Среди видных анархистов той поры выделялись П. А. Кропоткин, Г. Максимов, В. Волин. В первые недели после свержения царизма большевики также оставались плохо организованной, немногочисленной группой. Общая их численность в феврале 1917 г. оценивается в 20–25 тыс. человек, из которых около половины находились в эмиграции, ссылке или заключении. По мнению некоторых историков, партия, по существу, была расколота на российское и зарубежное крылья с разным пониманием обстановки в стране и перспектив ее развития. Партийная дисциплина в условиях подполья и разорванности связей мало стабилизировала обстановку внутри большевистской партии.

Еще в ходе февральских событий в среде большевиков сложилось три четко обозначенных позиции, три течения: правое, умеренное, леворадикальное. На крайне левом фланге у большевиков действовал Выборгский комитет партии. Уже 1 марта на своем первом легальном собрании им было принято воззвание, в котором звучал призыв продолжать революцию то тех пор, пока не будет одержана полная «победа пролетариата». В центре во внутрипартийных дискуссиях стояли деятели Русского бюро Центрального Комитета Российской социал-демократической рабочей партии (большевиков) – РСДРП(б) – А. Г. Шляпников, В. М. Молотов, П. А. Залуцкий. Они отказывались поддерживать продолжение войны даже под революционными лозунгами, выражали недоверие «кадетскому» кабинету министров, но не звали к немедленному социалистическому перевороту. Правое крыло первоначально было представлено Петербургским комитетом. Выступая против войны, Петербургский комитет, тем не менее, фактически поддержал меньшевистскую позицию сотрудничества с Временным правительством. Особенно усилились позиции правых большевиков, когда из ссылки вернулись такие крупные лидеры, как Л. Б. Каменев, М. К. Муранов, И. В. Сталин. Еще в Сибири Каменев успел отправить приветственную телеграмму престолонаследнику Михаилу, а теперь был склонен к благодушной оценке буржуазного кабинета и его политики «обороны революции». Своим авторитетом Каменев и Сталин оттеснили тех большевиков, кто стоял на иных позициях, подчинили себе «Правду», выступили за слияние в одну партию с меньшевиками.

Расклад сил в большевистской партии меняется после приезда в Россию В. И. Ленина. Вернувшись 3 апреля 1917 года из эмиграции, он застал свою партию организационно слабой и раздираемой разногласиями. По свидетельству кронштадтского большевика Ф. Ф. Раскольникова, Ленин сразу же, еще в поезде, начал резко критиковать курс каменевской «Правды». Пытаясь оздоровить ситуацию в партии, Ленин обнародовал свою альтернативу правому большевизму. Оценка Лениным политической ситуации в стране и предлагавшиеся им шаги по развитию революции получили название Апрельских тезисов. В них Ленин отстаивал идею неизбежности краха возникшего после падения монархии либерального режима. По его убеждению, буржуазно-демократический этап революции был уже пройден и на очереди теперь стояла пролетарская революция. Исходя из этого, Ленин намечал ряд практических шагов. Во-первых, настаивал он, нельзя оказывать никакой поддержки Временному правительству. В то же время, поскольку оно все еще пользовалось поддержкой большинства населения, никаких насильственных мер по отношению к нему допускать тоже не следовало, ограничиваясь разъяснениями «контрреволюционной» сущности министров-капиталистов. Во-вторых, по мысли Ленина, вся полнота власти должна была перейти к Советам, а внутри Советов – от правых социалистов к большевикам. В-третьих, Ленин призывал ликвидировать помещичье землевладение, а землю передать под контроль Советов. В-четвертых, ленинские предложения предусматривали введение рабочего контроля над производством, что должно было означать постепенный переход к социализму. В-пятых, предполагалось слияние всех банков в единый общенациональный банк, который находился бы под полным контролем народа. Все эти меры были направлены на мирное развитие революции в России и на подготовку мировой революции.

Ленинские тезисы были встречены настороженно. Плеханов выступил со статьей «О тезисах Ленина и о том, почему бред бывает подчас интересен». Бредом сумасшедшего назвал Апрельские тезисы меньшевик Богданов, а бывший большевик Гольденберг заявил, что Ленин, выступив с Апрельскими тезисами, выставил свою кандидатуру на один трон в Европе, пустующий к тому времени уже 30 лет, – трон анархиста Бакунина. Поначалу такое же прохладное отношение к Апрельским тезисам было и среди самих большевиков. Сталин уверял, что, если ленинские тезисы будут поддержаны, партия превратится в изолированную группку пропагандистов, а Каменев дал в «Правде» статью «Наши разногласия», где подчеркнул свое несогласие с Лениным. По его утверждению, Апрельские тезисы являлись сугубо личным мнением самого Ленина, а не партии. Тем не менее на апрельской конференции Петроградской организации большевиков Ленин добился уверенной победы над скептиками. Несколько дней спустя Апрельские тезисы принимаются на VII (Апрельской) Всероссийской конференции РСДРП(б). С этого времени они являлись официальным руководством к действию для всех большевистских организаций страны; как позже заявит Н. И. Бухарин, для большевиков Апрельские тезисы станут своеобразным черновым наброском новой партийной программы, помогут партии удержаться на бурных водах российской революции во время всего перехода от Февраля к Октябрю.

Внутренняя политика Временного правительства

Свержение самодержавия открыло перед Россией перспективу либерального развития. Свои первоочередные шаги в сфере реформирования страны Временное правительство изложило в Декларации от 3 марта 1917 года. В ней содержалось восемь пунктов: провозглашение широких демократических свобод, замена полиции народной милицией, неразоружение и невывод из столицы революционных частей, обещание Учредительного собрания и другие. Многие политики той поры, от В. И. Ленина до А. Ф. Керенского, называли новую Россию самой свободной страной в мире. Как показывают новейшие исследования, таково было самочувствие и широких масс населения. Ярким проявлением этого стало массовое движение по смене старых названий и даже имен. Так, один солдат по фамилии Романов, обращаясь к новым органам власти, просил сменить его фамилию как «монархическую», «неприличную» и «обидную» на новую – Демократов. Спешили переменить свои фамилии на более соответствующие духу эпохи многие Сухомлиновы, Распутины и обладатели прочих «контрреволюционных» фамилий. Стремление мимикрировать под настроения толпы охватило и высший свет. Прежние атрибуты империи словно исчезли. Даже бывшие жандармы и великие князья расхаживали с красными гвоздиками в петличках.

Но эйфория начального периода революции оказалась зыбкой. Первые же конкретные мероприятия новой власти показали, что русское общество глубоко расколото и что отделаться поверхностным косметическим ремонтом будет невозможно. Среди наиболее важных шагов Временного правительства следует назвать следующие. В сфере управления это утверждение 5 марта должности комиссаров Временного правительства, введение 15 апреля всеобщего избирательного права для городских жителей с 18 лет, принятие 21 мая закона о волостном земстве. В области рабочей политики 12 апреля принимается закон о свободе собраний и союзов, а 23 апреля – положение о фабрично-заводских комитетах. В сфере продовольственной политики самым существенным событием становится принятие 25 марта положения о хлебной монополии и твердых ценах на хлеб. Активно действовали новые власти в аграрном вопросе, но активность эта носила противоречивый характер. С одной стороны, 12 и 16 марта принимается решение о национализации земли, принадлежавшей царю и его близким. С другой стороны, 9 марта появляется распоряжение о привлечении крестьян к уголовной ответственности за участие в аграрных беспорядках, а 11 апреля выходит закон об охране посевов, по которому помещикам гарантировалось возмещение ущерба в случае народных волнений. Противоречивым получилось и постановление 21 апреля о создании земельных комитетов. На них возлагалась лишь подготовка реформы, а не ее проведение.

Вместе с тем проводимые Временным правительством мероприятия были явно недостаточными в условиях охватившего страну кризиса. Острейшие проблемы, в своей совокупности и подтолкнувшие Россию в водоворот революционных потрясений, оставались до конца не решенными. Важнейший, по определению В. И. Ленина, вопрос всякой революции – вопрос о власти – после февраля оставался в подвешенном состоянии. Двоевластие подтачивало устои государства, разрушало эффективность управления, по сути, означало безвластие. Само определение революционного правительства как «временного» было равносильно признанию его неполноценности, что в условиях России не могло не сказаться на его авторитете. У страны был пусть и хрупкий, но проверенный опытом других революций путь мирного решения вопроса о власти – своевременный созыв конституанты. Но Временное правительство затягивало созыв Учредительного собрания. Более того, оно распустило прежние парламентские органы: Государственный совет и Государственную думу. Исполнительная власть шла по пути утверждения собственной диктатуры, не имея на то никакой легитимности. Это не стабилизировало ситуацию, а лишь провоцировало других узурпаторов с местными или даже всероссийскими амбициями претендовать на власть, полагаясь при этом не на закон, а на силу.

При этом следует помнить, что решение всех остальных вопросов Временное правительство отодвигало до созыва Учредительного собрания, который все откладывался и откладывался. Позитивно не решался такой животрепещущий вопрос, как участие России в войне. Массы жаждали мира, а правительство и социалисты твердили о «революционном оборончестве». При этом если царское правительство хоть обещало, что за понесенные невзгоды страна получит новые территории, то революционные власти вскоре провозгласили отказ от прежних целей, от аннексий и контрибуций. Участие страны в кровопролитной всемирной бойне теряло даже видимость смысла. Его заменили бесконечные призывы верности союзническому долгу (причем сами союзники ни от новых территорий, ни от возмещения материального ущерба Германией вовсе не отказывались). Устроенное Временным правительством наступление русских армий 18 июня 1917 года обернулось для России позорным поражением и десятками тысяч напрасных жертв. Не решались и другие вопросы: национальный, аграрный, рабочий. Принимаемые Временным правительством меры в этих направлениях лишь вызывали новые протесты, вносили новый раскол в общество. Так, призванный стабилизировать положение на предприятиях закон 23 апреля о фабзавкомах был воспринят рабочими как покушение на их права, а попытка договориться с украинскими националистами вылилась в острый внутренний конфликт внутри самого Временного правительства.

Три кризиса Временного правительства

Неумение справиться с ситуацией оборачивалось постоянными кризисами Временного правительства. В возникновении этих кризисов лежали причины как внутреннего, так и внешнего характера. Первое время, пока глубинные слои русского общества еще не пришли в движение, решающее значение имел внешнеполитический фактор. Достаточно сказать, что все три кризиса Временного правительства в период мирного развития революции в значительной степени были связаны именно с этим фактором. Первый же кризис Временного правительства, произошедший в апреле 1917 года, был вызван исключительно просчетами во внешней политике и недовольством масс продолжением войны.

Механизм противоречий, в конце концов приведший к апрельскому кризису, был запущен еще 14 марта, когда Петросовет опубликовал манифест «К народам мира». В нем с пацифистских позиций выражалась надежда прекратить войну путем переговоров на принципах демократии. Министр иностранных дел П. Н. Милюков, не согласный с пацифистской позицией Совета и считавший внешнюю политику своей вотчиной, воспринял появление манифеста как выпад лично против себя. В своем интервью 23 марта он заявил, что Россия борется за объединение украинских частей Австро-Венгрии с российской частью Малороссии и за присоединение к России черноморских проливов и Константинополя. Совет, за которым стояла фигура министра юстиции Керенского, принял вызов. Практически сразу после заявлений Милюкова деятели Петросовета выступили с яростными опровержениями.

В сложившейся ситуации Временное правительство вынуждено было обнародовать заявление, в котором излагались принципы внешней политики, во многом перекликавшиеся с требованиями Совета. Уже 18 апреля оно было направлено союзникам в качестве официальной позиции новой России. Однако вслед за внешне демократическим официальным документом в столицы ведущих мировых держав начала рассылаться нота министра иностранных дел Милюкова. В ней он «разъяснял» союзникам, что революция не вызовет изменений внешней политики России и не ослабит ее военных усилий. Однако «нота Милюкова» не прошла мимо внимания Петросовета, и 20 апреля она появилась в печати. Разразился скандал, уверенно перераставший в политический кризис. Большинство советских деятелей сочли себя оскорбленными. Кроме того, у них появлялся реальный шанс выдвинуть требование перераспределения портфелей в правительстве. В еще большей мере заявлением Милюкова оказались недовольны рабочие кварталы и солдатские казармы. Снова, как в феврале 1917 года, революционные массы вышли на улицы столицы. Выступления протеста удалось прекратить лишь после того, как Петросовет поздно ночью 21 апреля принял резолюцию с запрещением на два дня всех массовых мероприятий.

Апрельский кризис выявил значительные противоречия революционного режима и подтвердил прогнозы о возможности мирного углубления революции. Хотя сам кризис протекал в бурных, совершенно не парламентских формах, имелись жертвы, но открытых столкновений не произошло. Настроения революционной эйфории отнюдь не прошли, и когда командующий Петроградским военным округом Л. Г. Корнилов приказал направить против рабочих пушки, солдаты и даже офицеры ему не подчинились. Корнилов вынужден был подать в отставку и временно уйти в тень.

Временное правительство уступило ультиматуму Совета, а вскоре, после отставки Гучкова и Милюкова, было сформировано коалиционное правительство. Во главе его вновь встал князь Г. Е. Львов. Теперь, помимо десяти министров-капиталистов, в него вошли сразу шесть министров-социалистов, среди которых, кроме А. Ф. Керенского, были В. М. Чернов, М. И. Скобелев, И. Г. Церетели, А. В. Пешехонов и П. Н. Переверзев. Вхождение социалистов в правительство стало следствием важных перемен в их взглядах, произошедших под настойчивым давлением И. Г. Церетели. Он сумел убедить и своих товарищей по меньшевистской партии, и руководство эсеров, что социалисты должны взять на себя ответственность за развитие страны и революции. До этого вхождение социалистов в буржуазное правительство считалось ренегатством. С одной стороны, вхождение социалистов в правительство свидетельствовало об укреплении их позиций, но, с другой – оказалось для них ловушкой. По словам Милюкова, раньше, когда правительство находилось под контролем Совета, буржуазия буржуазными руками выполняла дело революции, дело социализма. Теперь же вошедшие в правительство социалисты социалистическими руками выполняли капиталистическое дело.

Оценивая ситуацию после апрельского кризиса, один из лидеров большевиков Н. И. Бухарин отмечал: противостояние между Временным правительством и Советом не исчезло, а переместилось внутрь самого коалиционного министерства. Понятно, что это еще больше подрывало центральную власть, усиливало общий кризис. Теперь процесс размежевания проистекал не только между буржуазией и народными массами, но и внутри самой революционной демократии. В стране разворачивалась аграрная революция, которую многие современные авторы, вслед за историком Д. И. Люкшиным, называют общинной революцией. Крестьяне в некоторых уездах к лету 1917 года не только успели поделить помещичью землю, но и принялись за передел земли кулаков и крестьян, выделившихся из общины во время столыпинской реформы. Небывалое прежде значение приобретало рабочее самоуправление и рабочий контроль над производством. Но умеренные социалистические партии, войдя в правительство, уже не были заинтересованы в форсировании революции. Глубиной пропасти между правыми социалистами и быстро левевшими массами и определялся накал второго, июньского, кризиса Временного правительства.

Наиболее сильное недовольство назревало в армии. На заседании Петроградской военной организации 23 мая несколько воинских частей (Павловский, Измайловский, Гренадерский и другие полки) заявили, что готовы к самостоятельному выступлению, если на это не последует директивы сверху. По итогам заседания Военная организация большевистского ЦК («Военка») докладывала руководству партии, что 60 тыс. солдат из 250-тысячного столичного гарнизона готовы к немедленному самочинному выступлению против Временного правительства. Среди рабочих настроения были менее определенными. Но и в рабочих кварталах зрели предпосылки массовых протестных выступлений. Об этом красноречиво свидетельствуют события, связанные с поддержкой, которую рабочие в те дни оказали более левой, чем даже большевики, группе анархистов. Вооруженные винтовками, ручными бомбами и пулеметом, 5 июня анархисты напали на редакцию черносотенной газеты «Русская воля» и захватили ее, а на следующий день анархистам пришлось помериться силой уже с правительственными войсками, посланными образумить непомерно горячих «бойцов революции». Потерпев поражение в стычках с правительственными войсками, анархисты обратились за помощью к рабочим и встретили у них самую горячую поддержку: уже 8 июня забастовало 28 коллективов Выборгского района.

Большевистские лидеры очень быстро разобрались в складывавшейся в столице ситуации. Они осознали, что, если немедленно не поддержать революционные настроения масс, можно оказаться на обочине, уступив место лидеров уличной оппозиции анархистам и другим левацким группам. Обсудив развитие событий на заседании ПК РСДРП(б) 6 июня 1917 года, большевики принимают решение провести 10 июня массовую демонстрацию рабочих и солдат, направленную против продолжения войны и поддержки Временного правительства. Меньшевики и эсеры расценили план большевиков как удар по революции. В эти дни, с 3 по 24 июня, в Петрограде проходил I съезд Советов рабочих и солдатских депутатов. Около 80 % на нем имели умеренные социалистические партии. Именно его авторитетом меньшевики и эсеры решили воспользоваться, чтобы сорвать намерения большевиков. Решением I Всероссийского съезда Советов и Петросовета большевистская демонстрация была отменена.

Вместе с тем полностью проигнорировать взрывоопасную ситуацию, сложившуюся в столице, правые социалисты не решились. Было принято решение провести демонстрацию солдат столичного гарнизона и рабочих города, но не 10, а 18 июня – в день начала наступления на фронте. И пройти она должна была под лозунгами поддержки наступления, а заодно и коалиции социалистов с буржуазными партиями во Временном правительстве. Подготовка к наступлению также велась под революционными лозунгами. Керенский, занявший к этому времени кресло военного министра, самолично ездил по воинским частям с агитационными выступлениями и раздаривал солдатам красные знамена революции, дабы воодушевить их на массовый героизм. Но, несмотря на все колоссальные усилия, демонстрация 18 июня прошла не под соглашательскими, а под большевистскими лозунгами: «Долой войну!» и «Долой министров-капиталистов!». Это явилось зримым провалом умеренного большинства Советов и означало кризис революционной власти.

Хотя отставки кабинета в июньские дни и удалось избежать, но ситуация в столице продолжала накаляться и в дальнейшем. Не только большевики, но и кадеты видели неспособность коалиционного правительства вывести страну из кризиса. Как показывают новейшие исследования, в частности историка Г. И. Злоказова, правые члены кабинета усиленно искали повод, чтобы красиво хлопнуть дверью и переложить на социалистов всю ответственность наметившегося провала наступления. Таким поводом, к примеру, мог стать конфликт между социалистами и правыми вокруг политики, проводимой министром просвещения А. А. Мануйловым. Возникшие трения удалось снять, и тогда поводом для разрыва послужило несогласие кадетов с А. Ф. Керенским и другими левыми по вопросу об Украине. В знак протеста против предоставления ей автономии, о чем с Центральной Радой договорились Керенский, Церетели и Терещенко, 2 июля 1917 года четыре министра-кадета подали в отставку. Это стало началом третьего, июльского, кризиса Временного правительства.

Разворачивался он на фоне массовых выступлений в Москве, Киеве и других городах. Особенно острая ситуация вновь сложилась в столице. Причиной этого стали попытки соглашательских советов под предлогом начавшегося 18 июня наступления вывести из города революционные части. Это было грубым нарушением обещаний, которые давались солдатам сразу после Февраля, когда исход революции не был очевиден и многие ждали, что Николай II двинет с фронта на подавление революции верные ему части. Кроме того, привыкшие к мирной жизни солдаты тыловых гарнизонов, особенно столичного, вовсе не рвались на фронт под немецкие пули. За две короткие недели, разделяющие июньский и июльский кризисы, было несколько крупных конфликтов с участием анархистов, большевиков и просто разъярившихся солдат. Начавшие поступать в первых числах июля слухи о провале наступления и о колоссальных потерях еще более подогрели обстановку.

В тот же день, когда министры-капиталисты подавали в отставку, в Петрограде начались стихийные выступления солдат и рабочих. Застрельщиками стали военнослужащие 1-го пулеметного полка, протестовавшие против отправки их на фронт. Их поддержали представители других полков и окрестных заводов. И уже к вечеру 3 июля город оказался фактически захвачен восставшими. Большевики, которые поначалу оказались не готовы к такому повороту событий, смогли быстро мобилизоваться и в ночь с 3 на 4 июня взяли в свои руки руководство движением с тем, чтобы придать ему мирные формы и направить его на достижение своих политических целей. Сколь далеко шли эти цели – об этом сегодня, как и в 1917 году, ведутся самые жаркие дискуссии. В воспоминаниях H. Н. Суханова говорится о том, что Ленин, Троцкий и Луначарский примеривались стать революционным триумвиратом, сместить Временное правительство и возглавить государство (к слову сказать, последние двое в июльские дни еще не вступили в РСДРП(б) и возглавляли собственную социал-демократическую организацию «межрайонцев»). Но Луначарский и Троцкий горячо опровергали слова Суханова (Ленин был уже глубоко больным человеком). Сами большевистские лидеры называли июльские события репетицией Октября. Но это всего лишь метафора, мало что дающая для понимания истинных намерений большевиков. Во всяком случае, именно большевиков Временное правительство и Петросовет обвинили в организации беспорядков. В ночь на 6 июня в город стали прибывать воинские части, верные Всероссийскому Центральному Исполнительному Комитету (ВЦИК), избранному на I съезде Советов. В газетах начали публиковаться слухи о том, что Ленин – немецкий шпион, был выдан ордер на его арест. Июльский кризис унес жизни более чем 500 человек. Мирное развитие революции было сорвано. Период двоевластия завершился.

Альтернативные пути развития революции

Результатом июльского кризиса становится усиление в стране реакции. Поднимают голову правые организации. Начинаются гонения на большевиков и представителей других левых организаций. В Петрограде прямо на улице был убит рабочий Войнов, продававший «Листок Правды», в различных городах подвергались разгрому редакции большевистских газет, шли локауты, на фронт отправлялись военные части, заподозренные в сочувствии к левым. С ведома лидеров правых социалистов началась охота за В. И. Лениным и Г. Е. Зиновьевым. А через месяц, 10 августа, Временное правительство декларирует очередную отсрочку выборов в Учредительное собрание. Однако торжество консерваторов после июльских событий было неполным. Большевики, проявив осторожность, в период кризиса не втянулись полностью в организацию беспорядков, поэтому они легко вывели из-под удара свои основные силы. По словам Н. И. Бухарина, события 3–6 июля не стали подлинной революцией, но и победа реакции в результате этого оказалась половинчатой.

Более того, в определенном смысле большевикам даже удалось добиться для себя важных позитивных результатов, выразившихся в возникновении серьезных трений внутри правящей коалиции. Часть деятелей, в период июльского кризиса выступавших против большевиков, начала выражать недовольство, что репрессии распространились на все демократические организации, не исключая Советы. Другие политики, наоборот, были недовольны, что удар по левым оказался слишком слабым. Они считали необходимым закрепить успех и окончательно покончить с анархией и необоснованными претензиями народных масс. Их идеалом становится установление твердой власти, способной довести страну до победного конца.

Оба образовавшихся крыла внутри правящей коалиции, подстегиваемые возрождением большевиков и взаимными подозрениями, начинают активное организационное оформление. Так, 7–9 августа в Петрограде по инициативе ЦИК Советов состоялось Совещание демократических организаций по обороне. Обычно его деятельность мало освещалась в исторической литературе, что не позволяло понять природу и основные черты демократической альтернативы в революции. Целью совещания декларировалось выработать единую линию демократических организаций по поддержанию военных усилий страны и достижению порядка. По результатам совещания был образован Объединенный комитет демократических организаций по обороне, наделенный чрезвычайным доверием широкого спектра общественных организаций, от Советов до кооперации и земств. Те же процессы шли и на правом фланге. В Москве 3–5 августа прошел Торгово-промышленный съезд, а 8–10 августа – совещание общественных деятелей. На них также шла речь о способах наведения порядка. В частности, П. П. Рябушинский в своей речи на Торгово-промышленном съезде высказался в том духе, что нужна костлявая рука голода и нищеты, чтобы она схватила Советы за горло. Несколько раньше планы военной диктатуры и жесткого наведения порядка были одобрены на съезде одной из партий правительственной коалиции – кадетов. Большинство кадетских лидеров высказались на нем за срочные и решительные действия.

Таким образом, различные силы внутри правящей кадетско-социалистической коалиции придерживались разных взглядов на будущее развитие революции. Но выступать в одиночку первоначально не решалась ни одна из сторон. Общая линия должна была обсуждаться на Московском государственном совещании, проведение которого было намечено на середину августа. Возникшие альтернативные подходы к перспективам революции делали поиски компромисса делом непростым. Эсеро-меньшевистская газета «Известия» незадолго перед Московским совещанием предсказывала ожесточенную борьбу на нем. Сравнивая Совещание демократических организаций по обороне и Торгово-промышленный съезд, автор статьи в «Известиях» назвал их двумя полюсами русской общественности. Соотношение между сторонниками каждого из них на Московском государственном совещании и должно было, по его мнению, определить дальнейший ход политической жизни в стране.

Государственное совещание работало с 12 по 16 августа. Многие силы надеялись, что на нем удастся сформировать более успешную государственную власть или хотя бы суррогат парламента, на авторитет которого сможет опираться правительство. Совещание проводилось под аккомпанемент сильной патриотической риторики, звучали слова об особом «московском духе», «московских настроениях», державная Москва противопоставлялась прогнившему и «покрасневшему» Петрограду. Однако призывы к «национальному единению» оказались бессильны перед нараставшей революционностью масс. Если до проведения в Москве Государственного совещания по радикализму революционных масс впереди шел Петроград, то с августа на роль локомотива революционных преобразований все активнее начинает претендовать Москва. Рабочие Москвы встретили проведение Государственного совещания враждебно. В день его открытия бастовали не только большинство предприятий города, но даже официанты в ресторанах, где должны были питаться делегаты совещания, даже водители трамваев, так что делегаты не могли воспользоваться предоставленным им правом бесплатного проезда. Тем самым настроения трудовой Москвы не позволили осуществиться надеждам на правый переворот уже в дни работы Государственного совещания.

Давление улицы ощущалось и в ходе прений на самом Государственном совещании, что никоим образом не располагало стороны к поиску компромисса и взвешенных решений. Хотя в ходе совещания и делались попытки объединения, его результатом стало еще большее взаимное недоверие между правым и левым крыльями правящей коалиции. Социалисты и часть интеллигенции поддержали озвученную Чхеидзе на заседании Московского государственного совещания 14 августа демократическую декларацию. Влиятельные круги буржуазии, кадеты, военные, напротив, сделали свой выбор в пользу военной диктатуры. Установление военного режима связывалось в правых кругах с фигурами премьера А. Ф. Керенского и главковерха генерала Л. Г. Корнилова. С начала августа к столице начинают стягиваться верные Корнилову войска. Очевидно, чтобы скрыть настоящую причину переброски к ней крупных соединений, 21 августа немцам была сдана Рига. В самом Петрограде активизировалась деятельность правых и офицерских союзов. Предполагалось, что 27 августа, в день празднования полугодового юбилея революции, в Петрограде будут спровоцированы выступления большевиков, подобные июльским, что и станет предлогом установления «твердой» власти.

Первоначально между Керенским и Корниловым серьезных трений не отмечалось. Керенский в целом поддерживал проведение таких мероприятий, как восстановление на фронте смертной казни, ограничение прав Советов и солдатских комитетов, милитаризация труда на транспорте и в промышленности. Однако в дальнейшем акцент в деятельности определенной части заговорщиков сместился в пользу Корнилова. Его советниками разрабатывались планы изменения государственного устройства страны. Во главе государства предполагалось поставить Совет народной обороны во главе с самим Корниловым, в который бы также вошли генерал М. В. Алексеев, адмирал А. В. Колчак, Б. В. Савинков, М. М. Филоненко. Керенскому отводилась роль заместителя председателя Совета. При Совете должно быть создано новое правительство на самой широкой общественной основе: от бывшего царского министра H. Н. Покровского до Г. В. Плеханова. Возможно, Корнилов и не вынашивал планов установления своей единоличной власти. Однако посредничавший между ним и Керенским В. Н. Львов изложил последнему требования Корнилова так, что Керенский отказался от всяких дальнейших переговоров и отправил в Ставку телеграмму, требовавшую от Корнилова немедленно сдать должность главковерха и прибыть в Петроград. Миссия Львова до сих пор вызывает полярные оценки историков, возможно, именно благодаря его провокационным действиям и случился раскол в стане правых.

Получив предписания Керенского, Корнилов посчитал себя преданным и не подчинился. Утром 28 он обнародовал воззвание. В нем он обвинил Временное правительство в сговоре с Советами и пособничестве немцам. Корнилов взывал к чувствам патриотизма, заявлял, что не ищет власти лично для себя, обещал довести страну до Учредительного собрания. Сразу же после этого он был обвинен Керенским в государственной измене и антиправительственном мятеже. Корнилов рассчитывал на широкую поддержку своей патриотической позиции, по крайней мере, в армии. Он просчитался. Даже в армии у него нашлось множество влиятельных противников. Армейские комитеты ряда фронтов отдали приказы об аресте поддержавших Корнилова генералов, а командующий Московским военным округом А. И. Верховский сформировал экспедиционный корпус для похода на Могилев, где пребывал сам Корнилов. Однако главной силой, отразившей переворот, становятся социалисты. На время мятежа они смогли объединить свои усилия в созданном 28 августа Комитете народной борьбы с контрреволюцией, в который вошли представители и правых социалистов, и большевиков. Широкий демократический фронт парализовал действия противников Временного правительства. Продвижение мятежных войск к Петрограду было приостановлено. Уже 2 сентября Корнилов был арестован.

Поражение военного мятежа внешне резко ослабило правых. Россия 1 сентября была провозглашена республикой, из армии и органов власти вычищали сторонников мятежа, многие меньшевики и эсеры открыто выражали сомнения в целесообразности продолжать политику коалиции с кадетами, «запятнавшими» себя поддержкой корниловцев. В этих условиях большевики выразили готовность пойти на компромисс для создания однородного социалистического правительства. Ленин полагал, что соглашение возможно на следующих принципах: правые социалисты отказываются от союза с кадетами и берут власть в свои руки. В этом случае большевики отказывались бы от борьбы с правыми социалистами внутри Советов и дальнейшее развитие революции могло бы идти на почве советской легальности. Со стороны большевиков, давно добивавшихся контроля над Советами, это была серьезная уступка. Однако меньшевики и эсеры оказались не готовы к таким кардинальным переменам. Видя усиление большевистского влияния в Советах и не веря в их искренность, правые социалисты сделали ставку на укрепление левоцентристской альтернативы в революции, связанной с Совещанием демократических организаций по обороне 7–9 августа и Демократической декларацией 14 августа, оглашенной Чхеидзе на Московском совещании.

В планах умеренных социалистов было создание демократического подобия парламента. Новый орган должен был объединить весь спектр социалистических и демократических организаций. С целью реализации задуманного было решено провести совещание, которое представляло бы левую часть прошедшего недавно в Москве Государственного совещания. Новое Демократическое совещание должно было стать противовесом как правому радикализму, так и быстро большевизировавшимся Советам. Кроме того, оно должно было поддержать своим авторитетом Временное правительство. Демократическое совещание проходило в Петрограде 14–22 сентября. В ходе его работы умеренные социалисты не смогли реализовать все намечаемые ими планы. Раскол, существовавший в рядах революционной демократии, углубился еще больше. Оппозиционно к линии на коалицию с буржуазией теперь выступили не только большевики, но и многие деятели меньшевистской и эсеровской ориентации.

Ключевым моментом Демократического совещания становится голосование 19 сентября по резолюции о формировании революционной власти. За первоначальный текст резолюции, в котором говорилось о возможности коалиции с цензовыми элементами, проголосовало 766 депутатов, против – 688. Но затем состоялось голосование по поправкам к резолюции. Первая предусматривала исключение из коалиции тех членов кадетской и других партий, которые уличались в причастности к корниловскому заговору. Во второй поправке её авторы настаивали на исключении из коалиции кадетской партии в целом. Обе поправки прошли. Когда же резолюция с внесенными в нее поправками была вынесена на окончательное утверждение, то в таком виде за нее проголосовало всего 183 человека, тогда как 813 – против. На этот раз поддержать резолюцию отказались как противники, так и сторонники коалиции с кадетами. Тем самым Демократическое совещание зашло в тупик. Не оправдались надежды и на созданный в ходе его работы Временный совет Российской республики – Предпарламент. С самого начала он не пользовался достаточным авторитетом и не смог даже в малой степени повлиять на расклад политических сил в стране. По существу, он обладал лишь законосовещательными функциями и не имел права контроля над Временным правительством. В этой связи видный кадет В. Д. Набоков сравнивал его с булыгинской Думой.

Постоянное соперничество между правыми и левыми после июльских событий свидетельствовало о крушении февральско-мартовской либеральной государственности. Сложившееся неустойчивое равновесие сил стало питательной средой для возникновения в стране бонапартистского режима, существовавшего в форме единоличной диктатуры А. Ф. Керенского. Сущностью бонапартистского режима Керенского стало его постоянное лавирование между правыми и левыми элементами правящей коалиции при постоянном дрейфе вправо. Первоначально претензии Керенского на единоличную власть сдерживались ВЦИК Советов и другими демократическими институтами. Ситуация резко меняется после разгрома корниловского мятежа. Фактически Керенский установил такой же режим личной диктатуры, о котором помышлял и Корнилов. Воплощением произошедших перемен стал новый орган власти с необычным для России названием «Директория». Кроме возглавившего Директорию А. Ф. Керенского, в нее вошли генерал А. И. Верховский, адмирал Д. Н. Вердеревский, М. И. Терещенко и А. М. Никитин. Директория заявила, что не намерена подчиняться ни Советам, ни кому бы то ни было и сконцентрирует всю полноту власти в своих руках.

После создания Директории, как подчеркивает историк Г. А. Герасименко, Керенский распоряжался властью бесконтрольно. Без всяких консультаций, фактически единолично, он издавал указы и распоряжения, запрещал и ограничивал деятельность политических партий, закрывал газеты и журналы, решал вопросы обороны, раздавал важные должности своим приближенным. По словам А. Бубнова, вокруг Керенского всегда вертелись какие-то растрепанные типы обоих полов, ждавшие от него чуда. Начинает складываться культ личности Керенского. Его преподносят публике как отца русской демократии, единственного спасителя Отечества. Другой современник, А. Демьянов, утверждал, что быстрый взлет на вершину власти вскружил Керенскому голову, он мало вникал в суть сложных вопросов, а вся его шумная деятельность лишь имитировала работу по укреплению государства. Ситуация не изменилась и после создания 26 сентября четвертого состава Временного правительства. Керенский заявил, что входящие в его состав министры будут неподотчетны ни руководству своих партий, ни Советам, ни Предпарламенту.

По мере усиления в сентябре – октябре экономического, социального и политического кризиса Керенский все чаще прибегает к силовым методам его преодоления. В стране устанавливается режим так называемой демократической диктатуры, своим острием нацеленной как против монархической реставрации, так и против радикализма масс. По схожему сценарию власти действовали и на местах. Большинство телеграмм от комиссаров Временного правительства, приходивших в военное ведомство, содержали призывы выделить как можно больше и как можно быстрее солдат и казаков. Со второй половины октября военным чинам все чаще приходилось подобные просьбы отклонять, поскольку все резервы оказались исчерпаны. С этого момента начинается окончательный распад власти. В конечном итоге бонапартистский режим Керенского выказал свою незрелость. В этом проявилась его особенность, которая заключалась в том, что обычно бонапартизм складывается на этапе нисходящего развития революции, а в России бонапартистский режим установился тогда, когда к решению своих основных задач революция ещё даже не приступала. В этом коренилась слабость режима российского бонапартизма. В последние недели своего существования он уже не справлялся с резким полевением масс, их большевизацией, а также со стоящими перед страной проблемами как в тылу, так и на фронте.

Пути возрождения

Очерк 6. Утверждение в России Советской власти[239]

Установление Советского режима в Петрограле

Великие события порождают большие споры. Не утихают они и вокруг Октября. Но ни у его критиков, ни у сторонников не вызывает сомнений глубинный характер начатых им перемен. Столь редкое единодушие заставляет задуматься. Видимо, осенью 1917 года произошло нечто такое, что выделяет эти события из общего хода отечественного и мирового развития. Человечество за свою историю пережило не одну революцию. Но только две из них именуются великими – это Великая Французская революция 1789–1799 гг. и Великая Российская революция 1917 года. Обе эти революции являлись не просто политическими, а социальными. В чём же отличие социальной революции от политической? Социальная революция означает не просто смену власти, а выход на арену истории новых общественных сил. Перемены происходят во всех сферах жизни страны: идеологии, экономике, политике, даже быту.

В последние годы в научной литературе и публицистике к определению Октября как социальной революции добавилось определение его как своеобразного «цивилизационного надлома», когда менялась парадигма всего развития нации: Россия отвергала заданный Петром I путь вхождения в западную цивилизацию и возвращалась к своим истокам, самобытному историческому развитию. При этом сам приход к власти большевиков некоторые авторы называют то мятежом, то переворотом, то Великой Октябрьской революцией. Очевидно, что в исторической перспективе спор вокруг событий собственно 25–26 октября 1917 года лишён какой-либо принципиальной основы. Сами большевики не смущались называть произошедшее переворотом, и в то же время, когда В. И. Ленин произнёс свои знаменитые слова о том, что социалистическая революция, о которой так много говорили большевики, свершилась, и друзья и противники осознали, что в истории России действительно наступила новая эпоха.

В предоктябрьский период на ситуацию в России сильное влияние оказывала международная обстановка. Шедшая с переменным успехом империалистическая война истощала силы государства.

Серьёзные проблемы обострялись также и в центральных районах России. Массовые крестьянские выступления охватили не менее 90 % великорусских губерний в европейской части страны. Временное правительство Керенского не стеснялось посылать против них армейские отряды, но ещё до Октября чёрный передел земли становится необратимым. Борьба разворачивалась уже не только за помещичьи земли, но и за земли крестьян, выделившихся по столыпинской реформе. Нарастало брожение в городах. Колоссальные военные расходы, поглощавшие более ¾ национального богатства, усиливали паралич всей экономики. Ответом становились массовые протестные выступления рабочих: к октябрю число бастовавших превысило 2 млн человек. Катастрофическим положение было в армии. Не отставали от рабочих и крестьяне, которые самочинно завершили чёрный передел и ожидали установления власти, которая бы узаконила его результаты. Нарастал процесс массового дезертирства.

Политическим выражением существенного полевения масс становится процесс большевизации, начавшийся ещё со второй половины августа. Расчётливо маневрируя, большевики сумели взять контроль над большинством Советов рабочих и солдатских депутатов. В Петрограде большевистская резолюция была принята 31 августа, в Москве – 5 сентября, в Киеве и Гельсингфорсе – 8 сентября. Всего в те дни более 250 Cоветов высказались за большевистский лозунг «Вся власть Советам». В изменившейся обстановке Ленин вновь возвращается к этому лозунгу. Убедившись в нежелании правых социалистов пойти на широкомасштабное сотрудничество, Ленин делает ставку на силовое решение вопроса о власти. Впервые планы вооружённого восстания разрабатываются Лениным в письмах середины сентября. Основной тезис этих планов – необходимость постоянного наступления на правительство. Оборона и промедление есть смерть для вооружённого восстания.

Большевистская верхушка оказалась не готова к радикализму своего вождя. Принимается решение сжечь ленинские письма с требованиями приступить к подготовке восстания, утаить их содержание. Лишь И. В. Сталин предложил письма не сжигать, а разослать их в наиболее крупные партийные организации, с тем чтобы организовать широкий партийный плебисцит, услышать мнение партийных масс, но поддержки у большинства членов ЦК не нашёл. Впрочем, предопределить результаты обсуждения ленинских писем на местах было не сложно – рядовые партийцы часто были настроены более по-боевому, чем верхи партии. Но постепенно и ЦК РСДРП(б) начинает ощутимо сдвигаться влево, ужесточает свою позицию по отношению к Временному правительству и соглашательским партиям. Первоначально пойдя на уступки умеренным социалистам и поддержав работу Демократического совещания, большевики впоследствии демонстративно покидают Предпарламент. Практическим центром подготовки восстания становятся Петросовет и действующий при нём Военно-революционный комитет, созданный на базе Комитета народной борьбы с контрреволюцией времён корниловщины.

Взятие власти было приурочено ко II Всероссийскому съезду Советов рабочих и солдатских депутатов. Окончательное решение о вооружённом восстании большевистским ЦК принимается на его заседании 10 октября 1917 года. Вскоре, 16 октября, на расширенном заседании ЦК РСДРП(б) был создан партийный центр по руководству восстанием, выполнявший роль своеобразного коллективного комиссара при Петроградском ВРК.

Однако на заключительном этапе подготовки переворота среди верхушки большевиков вновь возникли разногласия. Наиболее категорически разошлись с позицией Ленина Каменев и Зиновьев. В газете М. Горького «Новая жизнь» 18 октября ими было опубликовано важное заявление. Формально в нём опровергались слухи о подготовке большевиками восстания. Но фактически опровержение давалось в такой форме, что ни у кого никаких иллюзий в подлинном смысле заявления не оставалось. Одновременно Каменев и Зиновьев распространили письмо партийным организациям, где разъясняли опасность планов восстания. Они предлагали дождаться Учредительного собрания. В нём, полагали Каменев и Зиновьев, большевики получат не менее четверти, а то и треть мест, что позволит им стать влиятельной парламентской оппозицией. Поведение своих соратников Ленин воспринял как предательство. Он поставил вопрос перед ЦК об исключении отступников из партии. Но Сталин и другие члены ЦК не поддержали Ленина. Зиновьев и Каменев сохранили свои посты в руководстве партии. Неизменным остался и курс на вооружённый захват власти.

Помимо Каменева и Зиновьева, особую позицию занял Троцкий. Он предлагал не начинать восстания до съезда, а отложить вооружённое выступление до принятия II съездом Советов решения о переходе власти в руки Советов. Своё мнение Троцкий обосновывал тем, что свержение Временного правительства, санкционированное съездом Советов, будет иметь большую законность и поддержку в обществе. Ленин, наоборот, настаивал, что восстание должно произойти до съезда. По его мысли, съезд необходимо было поставить перед свершившимся фактом, чтобы не позволить правым социалистам затянуть его работу, а правительству перебросить в город верные ему воинские части. Очевидно, в разногласиях между Лениным и Троцким имелся элемент и личного соперничества. Троцкий в тот момент возглавлял Петросовет, непосредственно руководил подготовкой и ходом восстания. Если бы власть к Советам перешла от имени съезда, он становился естественным претендентом номер один на пост главы правительства. Но если революционная власть формировалась бы от имени партии, возглавившей революцию, то во главе правительства должен был бы оказаться вождь этой партии. Возможно, этим хотя бы отчасти и объясняется неожиданное для соратников появление Ленина в Смольном накануне восстания, которое переломило ситуацию. В партии под личным влиянием вождя временно притихли разногласия и активизировались усилия по взятию власти.

Тщательная подготовка большевиками захвата власти позволила им создать в столице решающий перевес сил. Временное правительство оказалось гораздо более беспомощным, чем оценивал Ленин. В этом смысле говорить о вооружённом восстании в Петрограде 25–26 октября можно с известной долей условности. В ответ на опрометчивую попытку Керенского силами юнкеров и женского ударного батальона нанести 24 октября превентивный удар по большевикам, революционные части гарнизона и отряды красной гвардии начинают последовательно занимать вокзалы, телеграф, телефон, мосты, а в ночь на 26 октября – Зимний Дворец, где работало Временное правительство.

В те же самые часы, когда на улице уже разворачивалось вооружённое восстание, начинает свою работу II Всероссийский съезд советов. Имеет смысл коротко остановиться на его предыстории. В соответствии с решением I Всероссийского съезда Советов рабочих и солдатских депутатов (июнь 1917 г.) очередной съезд должен был собраться в сентябре 1917 г. Начавшаяся ещё весной 1917 года большевизация Советов осенью приобрела массовый характер. Лозунг «Вся власть Советам» стал повсеместным требованием. В такой ситуации меньшевистско-эсеровский ЦИК, избранный 1 съездом, принимает меры к срыву или хотя бы оттяжке очередного съезда Советов. В сентябре 1917 г. было созвано так называемое «Демократическое совещание», состоявшее из представителей земств, городских самоуправлений, определённой части Советов и других организаций, которыми руководили меньшевики и эсеры. Эти партии рассчитывали подменить совещанием предстоящий съезд Советов и добиться укрепления коалиции с буржуазией. Однако даже на самом совещании часть участников решительно выступила с требованием перехода власти к Советам и созыва съезда.

23 сентября 1917 года на обсуждение ЦИК был поставлен вопрос о созыве съезда. Из боязни, что съезд может быть созван и без их участия, меньшевики и эсеры согласились на созыв съезда 20 октября. Однако и после этого они старались его отодвинуть.

В таких условиях большевики приняли меры к тому, чтобы снизу, за счёт инициативы местных Советов, обеспечить созыв съезда. 24 сентября ЦК партии большевиков провёл совещание с местными партийными работниками, которое одобрило директиву Центрального Комитета местным организациям о подготовке созыва Всероссийского съезда Советов и немедленном созыве областных съездов. С конца сентября по всей стране состоялись областные, губернские и другие местные съезды Советов. Абсолютное большинство их приняло большевистские резолюции о переходе всей власти к Советам и о созыве Всероссийского съезда Советов в назначенный срок…

17 октября бюро ЦИК вновь перенесло открытие съезда, назначив его на 25 октября. В повестку дня включались три вопроса: 1) текущий момент, 2) подготовка к Учредительному собранию, 3) выборы ЦИК.

21 октября вопрос о съезде Советов рассмотрел ЦК партии большевиков. Было решено подготовить к съезду доклады по основным вопросам: о земле, о войне, о власти, о рабочем контроле. Первые три доклада поручались В. И. Ленину. Кроме того, Я. М. Свердлову был поручен доклад о регламенте. Таким образом, большевики намеревались обсуждать вовсе не те проблемы, которые выдвигали руководители ЦИК, – съезд должен был, по мнению партии большевиков, решить коренные вопросы революции.

Однако по этому вопросу в ЦК РСДРП(б) не было полного единства. Внешне возникшие трудности проявились в возникновении в руководстве партии нескольких платформ, по-разному видевших будущее развитие революции. Наиболее осторожных позиций придерживались Л. Каменев и поддержавший его Г. Зиновьев. В качестве идеального постреволюционного устройства им виделся тип государства, в котором общедемократические институты дополнялись бы элементами демократии революционной. Похоже, что речь шла именно об особом типе государства, а не только центральной власти. Во всяком случае, в их совместном обращении заявлялось: «Учредительное собрание плюс Советы – вот тот комбинированный тип государственных учреждений, к которому мы идём». Получалось, что новый государственный порядок должен был базироваться на сочетании Советов и Учредительного собрания.

Проект Каменева и Зиновьева вовсе не кажется таким капитулянтским, как его оценивал Ленин. С одной стороны, социалистические органы Советы действительно подчинялись буржуазному парламенту. Но с другой – в России, где так многое решается на местах, многое зависело от устройства местных органов власти. Таким образом, базис нового государства оставался социалистическим – его ядром оставались органы рабочего представительства. Лишь верхняя надстройка строилась бы на других принципах. Она призвана была смягчить противоречия, выработать механизм примирения противоборствующих сил. Одним словом, выполнить главную функцию всякого парламента. Вероятно, Каменев и Зиновьев надеялись, что постепенно растущее давление снизу, со стороны Советов и других социалистических организаций, рано или поздно, «социализировало» бы и центральную власть. Благо, что революция находилась ещё в стадии своего подъёма и массы готовы были идти в своих требованиях как угодно далеко.

Л. Д. Троцкий, ставший в сентябре председателем Петросовета и активно работавший в руководстве Военно-революционного Комитета, предлагал тем не менее отложить восстание до тех пор, пока съезд не примет решение о переходе власти к Советам, в надежде, что, может быть, тогда восстания не понадобится вообще. Это был курс на парламентское решение вопроса о революции, путь конституционных иллюзий.

Представляется, что альтернативный каменевскому проект Троцкого так же не выходил за рамки парламентаризма. Только роль парламента (пусть и революционного парламента) должен был сыграть высший советский орган – Съезд. Не случайно Троцкого поддержали не только прагматики из ЦК, такие как Сталин, но и партактивисты из регионов.

Позиция Ленина в корне отличалась от обоих изложенных подходов именно своим максималистским характером. Ленин очень хорошо усвоим уроки Февраля. Революции, не решившей главного вопроса всякой уважающей себя революции: вопроса о власти. Ленину вовсе не хотелось наступить на те же грабли, что и Временное правительство. Ему в общем-то, было достаточно всё равно, насколько «левым» будет новое правительство. Главное, что бы оно было дееспособным, а не превратилось в очередную говорильню. Именно потому, что и план Каменева, и план Троцкого реально могли привести именно к очередной говорильне, Ленина они не устраивали ни под каким видом.

Будет ли новое правительство опираться только на Советы или ещё на какие-то представительные органы, для Ленина было не важно. Революционность его позиции заключалась в том, что он настаивал на создании работающего правительства. Только такое правительство, по его убеждению, и могло решить задачи, стоявшие перед революцией, но оказавшиеся не по силам буржуазии. А поскольку такая позиция не встречала особого понимания со стороны других партий, представленных в советах, Ленин и настаивал на взятии власти большевистской партией, а не Советами, хотя после прихода к власти готов был пойти даже на созыв Учредительного собрания. В критический момент он хотел опираться исключительно на послушную ему когорту соратников, а не на рыхлую коалицию союзников.

В. И. Ленин же настаивал на том, что съезд должен закрепить власть Советов, захваченную в результате вооружённого восстания, «пропускать такой момент и ждать съезда Советов – есть полный идиотизм или полная измена». Партия пошла за Лениным.

Днём 24 октября было созвано собрание большевистской фракции 11 съезда Советов. Доклад о политическом положении сделал член ЦК РСДРП(б) И. В. Сталин (Иосиф Джугашвили). На втором заседании фракции 25 октября уже присутствовал Ленин, с организационной информацией выступил Я. М. Свердлов, констатировавший, что большевики получают большинство на съезде.

II съезд Советов открылся вечером 25 октября 1917 г. в Смольном институте, где помещались Петроградский Совет и Центральный Комитет большевистской партии.

Было представлено более 400 местных Советов, причем наибольшее число делегатов послали крупнейшие промышленные и политические центры страны – Петроград, Москва, Киев, Одесса, Ревель. В работе съезда участвовали делегаты почти всех национальных районов страны – Украины, Прибалтики, Закавказья, Северного Кавказа, Средней Азии, Бессарабии. Из 649 делегатов съезда, заявивших о своей партийности, большевиков было 390, эсеров – 160, меньшевиков – 72.

Абсолютное большинство Советов, представленных на съезде, требовало ликвидации власти помещиков и капиталистов и передачи ее в руки Советов. Была принята повестка дня, составленная большевистской фракцией и включавшая вопросы об организации власти, о войне и мире, о земле.

Группа руководителей меньшевиков и правых эсеров, возражавших против вооружённого восстания, потребовала приостановить работу съезда, но, получив решительный отпор абсолютного большинства делегатов, покинула его, надеясь тем самым сорвать работу съезда.

Определённая часть историков говорит о непредставительности II Всероссийского съезда Советов, а тем самым – о неправомерности его решений. Однако факты показывают, что на съезде была представлена вся тогдашняя трудовая Россия, в том числе и её национальные районы, оба трудящихся класса страны, две крупнейшие партии – большевики и левые эсеры. Со съезда ушли даже не все рядовые члены партии меньшевиков и правых эсеров. За лидерами этих партий последовало не более половины членов их фракций. Сведения о количестве покинувших заседания съезда по разным источникам различны. Однако если взять даже самые большие из называемых чисел, то получится, что съезд оставило не более 10 % депутатов, то есть речь о кворуме вообще не идёт. В этой связи вряд ли можно согласиться с авторами, утверждающими, что после ухода названных партий съезд стал простой формальностью.

Конечно, представительство на съезде было классовым, а не общенародным, причём рабочие в России даже вместе с солдатами отнюдь не составляли большинство общества. Но съезд был органом революции, а не мирным парламентом. В наше время в литературе распространяется утверждение о незаконности (модное словечко – «нелегитимности») II съезда Советов, которое нельзя оценить иначе как наивным: всякая революция, конечно, незаконна. Она, если побеждает, насильственно ломает старое государство и право, создавая новое.

Съезд открылся в условиях, когда весь Петроград был в руках восставших, но в Зимнем дворце ещё сидело Временное правительство под защитой верных ему войск. В 2 часа ночи 26 октября восставшие проникли в Зимний дворец и арестовали Временное правительство, отправив его в Петропавловскую крепость. А в 5 часов утра, перед закрытием первого заседания съезда Советов, факт свержения власти был юридически закреплён принятием обращения «Рабочим, солдатам и крестьянам'.». Это обращение одновременно провозгласило установление Советской власти в стране, то есть образование Советского государства. В нем содержались и первые нормы советского права.

В обращении объявлялась также программа первоочередных мероприятий Советского государства: установление мира для всех народов, безвозмездная передача земли крестьянству, демократизация армии, рабочий контроль над производством и т. д. Эта программа нашла своё последовательное воплощение в первых же декретах Советской власти, принятых на втором заседании съезда, открывшемся вечером 26 октября.

Декрет о мире, являясь одновременно декларацией, обращённой ко всем народам мира, провозглашал основы внешней политики Советского государства. В целях быстрейшего достижения договорённости по вопросу о мире Советское правительство не считало указанные в Декрете условия мира ультимативными, соглашаясь рассмотреть и всякие другие предложения.

Другим важнейшим декретом II Всероссийского съезда Советов, принятым на втором его заседании, был Декрет о земле. Он революционным путём разрешил многовековой спор крестьян с помещиками. Трудовое крестьянство страдало от безземелья – и власть Советов ликвидировала помещичье землевладение, передав землю крестьянам. Тем самым, по расчётам лидеров революции и по мысли делегатов съезда, упрочился союз рабочего класса с трудовым крестьянством.

Для управления страной специальным декретом было образовано Советское правительство – Совет Народных Комиссаров (СНК). Подавляющим большинством голосов съезд принял проект большевистской фракции об образовании Временного рабоче-крестьянского правительства во главе с В. И. Лениным. Предусматривалось также создание органов отраслевого управления – народных комиссариатов (комиссий) по военным и морским делам, по делам торговли и промышленности, народного просвещения, финансов, иностранных дел, юстиции, почт и телеграфов, продовольствия, по делам железнодорожным, по делам национальностей и др.

Декретом Всероссийского съезда Советов были утверждены следующие члены СНК: «Председатель Совета – Владимир Ульянов (Ленин); народный комиссар по внутренним делам – А. И. Рыков; земледелия – В. П. Милютин; труда – А. Г. Шляпников; по делам военным и морским – комитет в составе: В. А. Овсеенко (Антонов), Н. В. Крыленко и П. Е. Дыбенко; по делам торговли и промышленности – В. П. Ногин; народного просвещения – А. В. Луначарский; финансов – И. И. Скворцов (Степанов); по делам иностранным – Л. Д. Бронштейн (Троцкий); юстиции – Г. И. Оппоков (Ломов); по делам продовольствия – И. А. Теодорович; почт и телеграфов – Н. П. Авилов (Глебов); председатель по делам национальностей – И. В. Джугашвили (Сталин)».

Был избран новый Центральный Исполнительный Комитет. Образованный на основе пропорционального представительства от каждой партийной фракции съезда, он состоял в основном из большевиков и левых эсеров. Избрание его прошло своеобразно. По словам участников съезда, на нем был зачитан лишь список членов ВЦИК от большевистской партии и, возможно, от левых эсеров. Всего в новый высший орган власти Советской республики первоначально входили: 62 большевика, 29 левых эсеров, 6 социал-демократов интернационалиста, 3 украинских социалиста, 1 максималист. Для ушедших со съезда партий также были зарезервированы места на случай принятия ими советской платформы и от остальных партий представители вводились уже после съезда. Председателем ВЦИК стал Каменев.

Таким образом, II Всероссийский съезд Советов юридически оформил свержение власти буржуазии и помещиков и установление советской власти. Он провозгласил наиболее общие принципы организации Советского государства. Съезд положил начало слому старого и созданию нового государственного аппарата, закрепил основные принципы государственности народов России, т. е. решил важнейшие конституционные вопросы. Декреты съезда стали базой для различных отраслей советского права. Следовательно, со II съезда Советов начинается история Советского государства и права.

Вместе с тем следует отметить, что в науке существуют и другие взгляды на момент возникновения Советского государства. Е. Н. Городецкий считает первым актом Советской власти ленинское обращение к гражданам России, опубликованное утром 25 октября от имени Военно-революционного комитета.

Некоторые другие авторы считают началом истории Советского государства резолюцию Петроградского Совета, принятую в середине того же дня, также по инициативе В. И. Ленина, где говорилось о победе революции и будущем Советском правительстве. Обе эти концепции вызывают по меньшей мере два возражения – фактического и юридического свойства. Во-первых, ни утром, ни днём 25 октября вооружённое восстание ещё полностью не победило. Зимний дворец пока не был взят, и в нем продолжало заседать Временное правительство. Во-вторых, Петроградский Совет и его ВРК, сыгравшие большую роль в восстании и ставшие органами вооружённого восстания, были, тем не менее, органами городскими, а не всероссийскими. Они не были вправе принимать решения, обязательные для всей громадной Российской республики. Такую задачу мог выполнить и реально осуществил только II Всероссийский съезд Советов.

Распространение революции по стране

Победа вооружённого восстания в Петрограде ещё не означала победы большевиков в целом по России. Как пишет британский исследователь Эдвард Карр, первоначально большевистская власть не распространялась никуда дальше столицы. Процесс установления новой власти был сложен и противоречив. Об этом можно судить хотя бы по тому факту, что уже за первый месяц Советской власти по поручению ЦК РСДРП(б) и Советского правительства Петроградский ВРК командировал на места 250 комиссаров и около 650 агитаторов. Кроме этого как агитаторы в российскую глубинку направлялись делегаты 2-го съезда Советов, представители ЦК, ВЦИК, СНК. По март из Петрограда было отправлено 15 тысяч большевиков.

С самого начала процесс распространения революции принимал характер острых социальных конфликтов и политического противостояния. К факторам, осложнявшим этот процесс, можно отнести многообразие экономических, социальных, национальных, культурных и прочих факторов, характеризовавших различные районы страны. Важным фактором, определявшим ситуацию в различных частях империи, была армия.

Там, где части были настроены пробольшевистски, Советская власть была установлена быстро и безболезненно. Так случилось в районах дислокации частей Северо-Западного фронта, Петроградского гарнизона и Балтийского фронта. Кроме Петрограда, речь идёт о губерниях запада России и Прибалтике. Важную роль в установлении здесь Советской власти сыграли латышские стрелки, ставшие, как пишет современный историк Соколов, ударной силой нового режима и кузницей его руководящих кадров. Исключением оказалась лишь Финляндия: несмотря на сильный российский армейский корпус, явно пробольшевистски наторённый, буржуазным националистам и умеренным социалистам при поддержке Германии удалось взять власть в свои руки и отделиться от России.

Определяющим оказалось и влияние Западного фронта, благодаря революционному настроению солдат которого Советская власть в Белоруссии установилась без особых потрясений.

В Центральной России победа нового режима также произошла практически безболезненно. Исключением были лишь Тамбов и Тула, где у большевиков сразу не заладилось из ошибок и сильного влияния в этих городах умеренных социалистов.

Другой расклад оказался в городах Поволжья. Там Советскую власть в ряде случаев приходилось устанавливать при помощи пришедших из центра революционных отрядов.

Урал как один из промышленных районов в основном пошёл за большевиками, за исключением южных районов, где установление Советской власти затянулось на несколько недель. Здесь важную роль в борьбе за власть сыграли рабочие таких рабочих центров, как, например, Ижевский завод. В своём докладе Наркому внутренних дел делегат V Всероссийского съезда Советов С. И. Холмогоров по этому поводу свидетельствовал: «До и во время, а также и некоторое время после Октябрьской революции Ижевский завод являлся могучей революционной цитаделью для всей Вятской губ[ернии]. Ижевский Совдеп взял в свои руки власть раньше, чем это было сделано в центре (Москва, Петербург), в 20 числах октября. С этого момента начинается самая упорная борьба за Советскую впасть и [в] ближайших городах и селах за осуществление Советской власти при прямом участии Ижевского Совдепа, например, в Боткинский завод, г. Сарапул, Вятку и Елабугу посылались не только идейные работники, но и вооруженная сила, пока, наконец, во всей губернии не перешла целиком вся власть Советам (январь 1918 соз[дана] Советская] власть в г. Вятке)».

Легко и достаточно быстро новая власть установилась в крупных центрах Сибири и на Дальнем Востоке. Но здесь она ассоциировалась не столько с большевиками, сколько с коалицией всех левых сил. В целом здесь победа революции оказалась поверхностной. Вскоре здесь возобладали сепаратистские настроения и начали создаваться местные правительства.

Ещё менее прочными позиции большевиков оказались в нерусских районах империи, в частности в Закавказье. Расквартированные здесь части Кавказского фронта не подверглись политическому воздействию и не выступили на стороне новой центральной власти. После Октября в Закавказье была провозглашена власть Закавказского комиссариата. В его состав входили меньшевики, правые эсеры и местные националистические партии. В марте 1918 года Закавказский комиссариат был заменён сеймом, а в апреле было провозглашено образование Закавказской демократической федеративной республики. Позже она распалась на ряд слабосильных национальных образований. В Грузии к власти пришли меньшевики, в Азербайджане – муссаватисты, в Армении – дашнаки.

В Средней Азии местное коренное население не приняло активного участия в борьбе за власть, и в основном она развернулась между местными русскими рабочими и солдатами с одной стороны, и исламскими фундаменталистами, борющимися за создание так называемой «Кокандской автономии», с другой. Характерно, что в этот период практически все русское население, исключая часть казачьих верхов, подержало большевиков. Противостояние закончилось к апрелю 1918 года установлением Туркестанской Советской Республики.

Взрывоопасной была обстановка на Украине. Здесь она осложнялась некоторыми факторами. Во-первых, это сильные националистические настроения. Во-вторых, резкие социальные и прочие различиями между различными районами Украины. В-третьих, определяющее влияние Германии. 22 января Центральная рада принимает IV Универсал, провозглашавший независимость Украины. И хотя уже через несколько дней советские войска заняли Киев, Ленин фактически признал полномочия Рады, в том числе правомерность её самостоятельного участия в Брест-Литовских переговорах. Это привело к тому, что 9 февраля Рада заключила сепаратный мир с Германией. С помощью Германских войск Рада отвоевала большую часть территории Украины. Однако и самой Раде устоять не удалось – вместо неё на Украине было создано марионеточное прогерманское правительство во главе с гетманом Скоропатским.

Не менее напряжённо складывалась ситуация в древней столице России – Москве. По словам Дина Рида, только победа революции здесь могла свидетельствовать, что она принята Россией.

В Москве на стороне революции имелись значительные воинские и организационные силы. Здесь была самая большая после Питера большевистская организация, насчитывавшая 20 тыс. человек. Большевики Москвы к Октябрю сумели завоевать на свою сторону Совет рабочих, а также существовавший отдельно Совет солдатских депутатов. Московскому ВРК подчинялось 10 тыс. красногвардейцев и значительное количество солдат гарнизона.

С другой стороны, значительные силы были в распоряжении контрреволюции. В противовес ВРК был образован «Комитет общественной безопасности», в распоряжении которого также имелись ударные боевые силы.

Переход в Москве власти в руки Советов осложнился в основном из-за этих объективных обстоятельств. В прежней советской историографии называются и другие – субъективные причины. К ним, в первую очередь, относили присутствие в Московском ВРК меньшевиков, а также сильные соглашательские настроения среди руководителей Московского городского комитета партии.

Как бы там ни было, уже 25 октября Московский губернский Совет разослал всем уездным Советам депешу, извещавшую о событиях в Столице и призывавшую к активизации действий. В ответ на зверский расстрел юнкерами 28 октября солдат 56 полка, охранявшего Кремль, в городе прошла мобилизация сил революции. Развернувшиеся вслед за этим бои закончились 2 ноября орудийным обстрелом Кремля и полной победой большевиков.

События в Москве уже тогда вызвали жаркие споры. Особенно сильно досталось большевикам за мнимое разрушение ими памятников Кремля и собора Василия Блаженного. Об этом писала вся буржуазная пресса. Шумиха была столь громкая, спланированная и правдоподобная, что ей многие верили. Получив сообщения о разрушении памятников в Москве, подал было в отставку нарком культуры Луначарский, но его вовремя остановили.

О своих впечатления тех дней ярко писал Стуков:

«Когда я начал говорить о количестве жертв, у меня в горле что-то поперхнулось, и я остановился. Смотрю, Николай Иванович Бухарин бросается к какому-то бородатому рабочему на грудь, и они начинают всхлипывать, несколько человек начинают плакать».

«Настоящая революция началась» – патетически заканчивает свои воспоминания Стуков.

Особенно неблагоприятно складывались обстоятельства для большевиков в казачьих областях.

Так, на Дону, ещё в мае – июне 1917 года образовалось так называемое Донское областное правительство во главе с атаманом Калединым. Оно стало в резкую оппозицию правительству Керенского, а затем и большевикам.

Когда 25 октября 1917 года сюда пришло известие о событиях в Петрограде войсковой круг и правительство Дона приняли решение о неподчинении центральному правительству и ввели военное положение в области, Ростове и Новочеркасске.

В ноябре 1917 года сюда из Быхова бежали Корнилов и Деникин. Корнилов, поддержанный Калединым, призвал всех патриотических офицеров собираться на Дон в добровольческую армию, а тех, кому пробраться было сложно, – создавать антибольшевистские группы на местах. Сюда прибыли генерал Алексеев, Родзянко, Милюков, Гучков. С ноября 1917 здесь началось формирование Добровольческой армии. Устанавливаются тесные связи с петроградским Союзом казачьих войск, возникшего на волне роста черносотенного движения летом 1917 года. Особую опасность представляли попытки Каледина оторвать от России часть южных территорий, используя для этого идею Юго-восточного союза, родившего ещё летом 1917 года и включавшего в себя помимо донских, кубанских, терских и астраханских казаков, а также горцев Северного Кавказа, Дагестана и калмыков Астраханской и Ставропольских губерний.

2 декабря 1917 года части Добровольческой армии взяли Ростов и учинили там кровавую расправу над рабочими и левыми социалистами. В городе воцарилась откровенная военная диктатура.

Аналогичным образом события развивались и в Оренбурге, где ещё в октябре 1917 состоялся войсковой круг, провозгласивший создание независимого казачьего правительства и вручил атаманскую булаву руководителю уже упоминавшего Союза казачьих войск России Дутову. 14 ноября отряды Дутова ворвались в заседание Оренбургского городского Совета, на котором шли выборы ВРК. Был зверски избит и арестован Цвиллинг – один из тех комиссаров, которые посылались в провинцию для установления там Советской власти, а также все остальные члены Совета.

В Оренбурге под крылом Дутова обосновался также «Башкирский национальный совет», объявивший об образовании «Башкирской автономной республики», у руководства которой стали ярко выраженные сепаратистские силы.

Проблемы с казачеством были, однако решены, и к весне центральная власть распространилась и на мятежные районы.

Так, 29 ноября 1917 года войсковое правительство Дона созвало в Новочеркасске съезд крестьянского, не казачьего населения, где была, несмотря на нажим устроителей, принята просоветская резолюция. 10 января 1917 года в станице Каменская состоялся съезд фронтового казачества, вставший на позиции большевиков и избравший Донской ВРК во главе с унтер-офицером Подтелковым.

В этот же день, 10 января 1917 года, в Таганроге состоялись похороны рабочего, убитого юнкерами, вылившиеся в грандиозную 35 тысячную демонстрацию, а 17 января в городе вспыхнуло антикалединское восстание рабочих. Посланные на его усмирения части были разбиты подоспевшими советскими войсками и красногвардейцами города.

Кольцо вокруг мятежников сужалось. 29 января Каледин сложил с себя все полномочия и покончил жизнь самоубийством. 24 февраля советские отряды, поддерживаемые мощным революционным движением в тылу противника, заняли Ростов, а 26 февраля – Новочеркасск. Мятеж на Дону был ликвидирован, и там была установлена Советская власть.

Аналогичным образом события разворачивались и Оренбурге. В крае шло нарастание подпольной борьбы с Дутовым и забастовочного движения. Одновременно с этим Советское правительство начало готовить решительный удар по Оренбургской республике, с этой целью в Бузулуке шло формирование красных отрядов. Эту работу возглавлял командированный из центра чрезвычайный комиссар Кобозев. Боевые действия развернулись в середине декабря. 16 декабря дутовцы потерпели сокрушительное поражение на фронте, а 17 декабря у них в тылу произошел мятеж. 18 декабря Оренбург пал. Дутов с отрядом казаков бежал в Верхнеуральск, другой казачий отряд отошёл к Уральску, остальные части рассыпались по станицам. Так был ликвидирован ещё один очаг сепаратизма и контрреволюции.

Мы остановились на событиях в казачьих районах и Москве подробнее в силу того, что эти события многими изображаются как начало гражданской войны. Однако, как мы видим, и столкновения в Москве, и сепаратизм в казацких районах не выходили за рамки локальных регионов и от гражданской войны они отличаются тем же, чем отдельные крестьянские бунты отличаются от полномасштабной крестьянской войны – размахом. Вряд ли можно говорить о периоде распространения советской власти как о начале гражданской войны ещё и по той причине, что из 84 губерний и крупных городов только в 15 Советская власть утверждалась вооруженным путём. Показательны в этом отношении события в Иваново-Вознесенске и Сормове. В этих городах победа Советов выросла на прочной базе разветвлённых пролетарских организаций. Нередко в таких рабочих центрах реальная власть к Советам переходила раньше, чем происходит её официальное утверждение на II съезде Советов.

В силу того что установление Советской власти в основном шло мирно, гораздо более значимым, нежели вопрос о формах вооружённого сопротивления новому режиму, имеет вопрос о том, была ли реальна там, в провинции, идея широкой демократической коалиции?

Ряд фактов позволяют ответить на этом вопрос скорее утвердительно, чем отрицательно. Речь, прежде всего, идет о значительном количестве случаев, когда Советы образовывали местные органы власти не самостоятельно, а совместно с другими органами общественной самоорганизации в регионах, прежде всего с кооперацией, земствами и городскими Думами.

Особенно широко такие коалиции были распространены в Сибири, на Дальнем Востоке, на Юго-Востоке и Урале, т. е. там, где сильны были промежуточные слои населения. Немало случаев коалиции было и в губерниях центральной России – Костромской, Рязанской, Тульской, Смоленской, Курской.

Условия, на которых формировались коалиции, продолжительность их существования были различными. Сам характер и условия соглашения зависели от целого спектра факторов, связанных с общей расстановкой политических сил в регионе. Среди них можно назвать степень влияние на ситуацию в регионе со стороны Советов, а также тех органов, с которыми Советы заключали коалицию, от силы большевиков внутри Советов, а также от социального и партийного состава органов местного самоуправления, в частности от того, кто задавал в них тон: правые или, наоборот, левые эсеры и меньшевики-интернационалисты, иначе говоря, от того, на какой партийной и социально-классовой основе строилась та или иная коалиция.

Вопрос об альтернативных формах организации власти в прошлом не был изучен в достаточной мере. Всё альтернативные советам формы организации власти ещё недавно трактовалось как контрреволюционные или соглашательские. Однако некоторые историки подготовили почву для более взвешенных и глубоких оценок. В частности, большой интерес представляет предложенная ещё в самом начале 80-х годов прошлого века Э. М. Щагиным классификация типов коалиций, возникавших в различных частях российского государства.

К первой группе он относит соглашения, заключённые большевизированными Советами с теми органами местной власти, в которых преобладало влияние левых. В качестве примера подобного рода коалиции можно назвать соглашение III Дальневосточного краевого съезда Советов с Приморским земством, в низшем, волостном звене которого сильно было влияние левых эсеров. В Европейской части России подобные блоки примерно по месяцу – по два существовали в Курске, Рязани, Екатеринбурге Пермской губернии, значительно более длительное время в Екатеринбурге.

Вторым типом коалиции, значительно более распространённым, были соглашения между движущими силами социалистической революции и демократическими силами, выступавшими против диктатуры пролетариата. На такой основе блоки строились в Астрахани, Ростове на Дону, Томской губернии. Были попытки установить подобную коалицию между рабочими советами, поддерживающими большевиков, и крестьянскими Советами, шедшими за правыми социалистами и в Москве, но это союз просуществовал очень недолго, о чём сохранились воспоминания Стукова, входившего в период октябрьско-ноябрьских событий в Москве в Московский ВРК, а также руководившего партийным центром по руководству борьбой с контрреволюцией.

Наконец, третьим типом коалиции можно назвать такие коалиции, которые заключались Советами, с одной стороны, и Земствами, Городскими Думами и прочими организациями для предотвращения вооруженных столкновений между своими сторонниками – с другой. Тогда коалиции становились своего рода мирными договорами между воюющими (в буквальном смысле этого слова) сторонами. Подобного рода объединения складывались в разное время в Смоленске, Иркутске и других регионах.

По своей сути, коалиционные формы организации местного управления обладали большим демократическим потенциалом, но нередко достигнутый компромисс являлся временным и конфликтовавшие стороны вновь оказывались по разные стороны баррикад. Судьба коалиционных органов власти на местах складывалась в дальнейшем по-разному. Некоторые коалиционные органы проявили работоспособность и устойчивость, другие прекратили своё существование почти сразу же. Однако итог оказался общим. В начале 1918 года большевики упразднили земства, городские думы и окончательно отказались от тактики коалиционных органов власти.

Вне зависимости от того, какими путями шёл переход к новым формам революционной власти, процесс этот имел необратимый характер. Фактически к весне 1918 года Россия стала страной Советов. Такой исход борьбы позволил Ленину называть период с октября 1917 года по март 1918 года триумфальным шествием Советской власти.

Очерк 7. Три кризиса Советского правительства[240]

Мы смело в бой пойдём за власть Советов!

В прошлой историографии понятие «трех кризисов Временного правительства» было одним из устоявшихся. При общей пестроте взглядов получалось, что первый из них был вызван исключительно недовольством масс продолжением войны. Его результатом стало создание коалиционного министерства. Второй июньский кризис рисовался как следствие раскола между левым и правым крылом «революционной демократии». Июньский кризис положил конец иллюзиям относительно единства сил революции, заставил сторонников левого выбора всерьёз задуматься о возможном переходе к обороне. И, наконец, июльский кризис стал тем рубежом, за которым мирное развитие революции стало уже невозможным.

Развитие же советской государственности рисовалось как гладкое и безоблачное. Ни о каких кризисах Советского, а не Временного правительства не шло и речи. Тем более не возникал вопрос о возможном влиянии этих кризисов на характер нового революционного строя. Тем самым закреплялось разделение единого процесса революции 1917 года на два этапа: февральский и октябрьский. Общего между ними ничего не признавалось даже в закономерностях развития революций. Институционная бескризисность была важной составляющей «мифа о красном Октябре».

Вместе с тем уже в первые часы своего существования Советская власть столкнулась с трудностями, слабо вписывающимися в теорию о контрреволюционном мятеже. Прежде всего, не вполне оправдалась тактика Ленина, стремившегося провести вооружённый захват власти до начала работы II съезда Советов рабочих и солдатских депутатов: поставить противника перед свершившимся фактом и победить. Часть делегатов, несогласных играть роль статистов в написанной большевиками пьесе, не только покинули съезд, но и организовали альтернативный центр власти. Этим центром стал «Комитет спасения Родины и революции». Как известно, помимо делегатов, покинувших съезд Советов, в него вошли представители ВЦИК первого состава, Всероссийского Совета крестьянских депутатов, Городской думы, Предпарламента, Центрофлота, кооперативных и профессиональных организаций. Широкий состав участников опровергает утверждения прежней историографии об узкой социальной базе антибольшевистского фронта.

Помимо Комитета спасения, существовали и другие претенденты на роль легитимного центра власти. Так, продолжал действовать Малый Совет министров в составе товарищей министров. На его базе было создано подпольное Временное правительство. По мере разрастания чиновничьего саботажа позиции его усиливались. По свидетельству его руководителя А. Демьянова, большевики знали о его деятельности, «но до поры до времени смотрели на это сквозь пальцы»[241]. Об этом почему-то не принято писать, но подпольное Временное правительство было почти столь же реальным органом власти, как и сам Совнарком. Ему подчинялись, как писал другой участник событий С. Н. Прокопович, служащие всех министерств и Государственный банк. По его распоряжениям ходили поезда железных дорог, подвозился хлеб в столицы и на фронт, топливо на предприятия[242].

Обострялась и военная обстановка. Утром 26 октября отдаёт приказ о движении на столицу бежавший в Штаб Северного фронта Керенский. Хотя к вечеру в его распоряжении было всего около 500 человек из 3-го казачьего корпуса Краснова с приданными им 16 орудиями и 8 пулемётами, вскоре численность его войск выросла до 5 тыс. 28 октября под их напором пало Царское Село. После срыва 31 октября переговоров между поддержавшим петроградских большевиков Московским ВРК и ориентирующимся вправо Московским губернским Советом крестьянских депутатов возобновилось кровопролитие в Москве. В самом Петрограде на 29 октября 1917 года готовится антибольшевистское выступление юнкеров.

Наконец, проблемы обнаружились и в самой победившей партии. Часть большевиков проявили колебания и не поддержали радикализм своего вождя. Как мотивировал эту позицию Луначарский, «в настоящий момент мы должны завладеть аппаратом». А это, согласно его точке зрения, значило «действовать по линии наименьшего сопротивления»[243]. Мотивировка выступления «правых большевиков» ещё не вполне изучена. Вероятно, многие вопросы будут решены после вовлечения в научный оборот новых документов. Среди них можно назвать стенограмму заседания ПК РСДРП (б) 1 ноября 1917 года. Прежде она была известна в основном по публикации в книге Л. Троцкого «Сталинская школа фальсификаций»[244]. После всплеска интереса к Троцкому эта публикация стала хрестоматийной. Дошло до курьёзов: в одном учебном издании (к слову, дважды переизданном) поместили отрывок из неё, при этом дав ссылку на архив. Подлинник, хранящийся в архиве, отличался от публикации Троцкого. И существенно. Однако главная мысль в обоих документах отражена однозначно – эта та глубина раскола, которая вдруг возникла между большевиками.

Все эти события, хотя и имели серьёзное значение, не могли потрясти основ власти большевиков. Они действительно могут трактоваться как действия со стороны контрреволюции. Однако когда против методов захвата власти большевиками выступили их самые надежные союзники – пролетарские организации, – само существование нового режима оказалось под вопросом. События эти тщательно замалчивались или искажались прежней историографией. Но именно они повлияли на возникновение первого кризиса Советского правительства.

Во главе движения в этот период становится Викжель – профсоюз железнодорожников. Его образование относится ещё к апрелю 1917 года. Один из наиболее крупных и рационально организованных, профсоюз железнодорожников был во многом уникален. В его состав входили как линейные рабочие, так и служащие. Это позволяло Викжелю реально претендовать на самостоятельное управление железными дорогами. Викжель не признавал в этом вопросе никаких других интересов, кроме интересов железнодорожников. В этом смысле он, как писал Э. Карр, представлял сой как бы гигантский фабзавком, осуществляющий рабочий контроль на своём участке.

Большевики видели и признавали силу Викжеля. Как известно, на II Всероссийском съезде пост Наркома путей сообщения остался вакантным: его зарезервировали за Викжелем. По этому поводу съездом было принято специальное обращение «К железнодорожникам», в котором прямо говорилось, что в Наркомат путей сообщения «будут привлечены представители железнодорожников»[245]. А 26 октября 1917 года от имени Совнаркома А. С. Бубнов официально предложил Викжелю сформировать коллегию Наркомата.

Однако на призывы войти в Совнарком Викжель ответил отказом[246]. Уже 28 октября правление профсоюза выдвигает требование «однородного социалистического правительства, представляющего все социалистические партии». А когда 29 октября представитель Викжеля выступил с ним на заседании ВЦИК, разразился первый кризис Советского правительства. Викжелевцы ультимативно предупредили, что в случае отказа политических партий от коалиции, в ночь с 29 на 30 на железных дорогах будет начата всеобщая забастовка. Они предлагали всем социалистам немедленно прислать делегатов на совместное с ЦИК железнодорожников заседание. На нём предлагалось прийти к согласию по вопросу о власти.

Выдвинутый Викжелем лозунг нейтралитета и стал в прошлом предлогом для зачисления железнодорожников в лагерь контрреволюции. Считалось, что позиция Викжеля на деле означала остановку транспорта и нажим на Совнарком. Ленин на заседании Петросовета 4 ноября 1917 года утверждал: «Викжель нам угрожает забастовкой, но мы обратимся к массам и спросим у них, хотите ли вы забастовкой обречь на голод».

В действительности же ничего подобного не было. Наоборот, Викжель всеми возможными в той ситуации способами поддержал социалистическую революцию. И даже самих большевиков. Во-первых, он вовсе не настаивал на выходе большевиков из правительства. Коалиция мыслилось его руководству в составе представителей всех левых партий: «от большевиков до народных социалистов включительно»[247]. Во-вторых, позиция Викжеля в немалой степени предопределила провал вооружённой контрреволюции в октябре– ноябре 1917.

Железнодорожники, в частности, категорически заявили, что не пропустят в Петроград войска Керенского и Красного. В случае же, если они всё-таки прорвутся, Викжель грозил блокировать город. Вскоре слухи о движении войск на Петроград с целью подавления большевиков пришли с Юго-Западного фронта. Викжель вновь пригрозил всеобщей путейской забастовкой. В дополнение к этому Викжель не препятствовал передвижению по железным дорогам большевистских частей. На призывы же Временного правительства спускать эшелоны с большевиками под откос ответил категорическим отказом, так как считал, что с разгромом большевиков будет подавлена вся революция[248].

Легко объяснима и позиция Викжеля по вопросу об «однородном социалистическом правительстве». Среди различных социальных категорий и профессий от стрелочника до инженера, объединяемых Викжелем, партийные пристрастия были самыми разными. В этих условиях поддержать однопартийное правительство значило спровоцировать раскол в собственном союзе. В постановлении от 28 октября и документах, появившихся потом, тактика железнодорожников так и разъясняется: «железнодорожный союз включает в себя представителей всевозможных политических партий и течений и не может принимать активного участия в борьбе между социалистическими партиями»[249].

О том, что позиция железнодорожников не была контрреволюционной, свидетельствует и та поддержка, которую она встретила со стороны других профсоюзов. С требованием создания левой коалиции выступили профсоюзы Казани, Самары, Нижнего Новгорода, Астрахани, Пензы и многих других городов страны. Даже Петроградский Совет профсоюзов выступил за «организацию однородной социалистической власти», ответственной перед Советами. В том же духе 5 ноября принял резолюцию и наиболее большевизированный профсоюз петроградских металлистов. В ней так и звучало: «Единственным способом закрепления победы пролетарско-крестьянской революции является создание правительства из представителей всех социалистических партий»[250].

Ноябрьский кризис Совнаркома означал, по сути, временный разрыв между революционной партией и поддерживающим её классом. Речь шла о необходимости расширения социальной базы переворота. Ленину пришлось пойти на уступки. И пусть они были не столь значительны, как того требовал Викжель, но главное его требование оказалось выполнено: однопартийной диктатуры в ноябре 1917 года в России не установилось. К этому времени верные большевикам части подавили мятеж юнкеров и сопротивления оппозиции в Москве. Закончилась провалом и авантюра Краснова – Керенского. Самому Керенскому пришлось бежать.

Окончательно первый кризис Советского правительства завершился лишь в первых числах декабря. Этому способствовала победа на Чрезвычайном крестьянском Съезде и на II Всероссийском съезде крестьянских депутатов левых эсеров, которые с самого начала заявляли о вероятности своего вхождения в Совнарком. Как спустя некоторое время рассказывал Каменев, на одно из совещаний руководителей большевиков непосредственно перед октябрьским переворотом пришли представители левых эсеров. В состав делегации входили Камков, Карелин и, вероятно, Колегаев. На прямое предложение большевиков предоставить им несколько мест в новом кабинете, они ответили отказом. Левые эсеры «ссылались на то, что это вызовет раскол в партии эсеров, которую они надеялись всю целиком повести под лозунгом «Власть Совета!»[251]. Теперь же левые эсеры решились на союз с большевиками окончательно. Был сформирован объединённый ВЦИК Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. В дополнение к Колегаеву, в СНК вошли Штейнберг, Трутовский, Карелин, Алгасов и Михайлов[252]. Таким образом, как и первый кризис Временного правительства, первый кризис Советского правительства привёл к формированию коалиционного министерства.

Уроки и значение первого кризиса Советского правительства трудно переоценить. Помимо уже отмеченных последствий, он заставил задуматься, а действительно ли большевики совершенно адекватно выражают интересы рабочих? Пролетарские организации продемонстрировали свою силу. Теперь большевикам предстояло для себя решить: или корректировать свою политику с учётом позиции независимых организаций рабочего класса, или встать на путь их постепенной нейтрализации и подчинения.

В этой связи существенный интерес представляет ещё один вопрос, в прошлом не попадавший в поле интереса историков. С позиций «нейтралитета» и «однородного социалистического правительства» в дни Октября выступило большинство рабочих организаций. Но часть из них смягчило свою позицию и поддержало большевистско-эсеровский Совнарком. Другие же так и не смирились с переходом власти в руки Советов.

Как известно, на сторону Советской власти встали профсоюзы, фабзавкомы и другие родственные им организации вплоть до Красной гвардии. На непримиримой платформе продолжали стоять разного рода «демократические организации», кооперация, в том числе рабочая. Как звучало в листовке Воронежских кооперативов и их союзов: «никаких соглашений с разрушителями страны – большевиками». Но что означал такой своеобразный расклад сил?

В лагерь революции вошли не просто наиболее радикальные организации. В их числе оказались непримиримые антагонисты буржуазных отношений. Среди противников же Октября были организации, порожденные развитием капитализма и сросшиеся с ним. К примеру, лидеры кооперации так понимали её главную задачу: через рост личного благосостояния адаптировать рабочих к развитию капитализма (и тем как бы воспитывать в духе социализма). Руководители рабочей кооперации считали революцию 1917 года буржуазной и всеми средствами боролись за укрепление буржуазно-демократического строя[253]. А, как известно, выбор союзников диктует и тактику. Поэтому, когда первый кризис Советского правительства миновал, а политические симпатии вполне определились, стало ясно, что основным вектором развития нового режима будет дрейф в сторону социалистических преобразований.

В результате событий ноября 1917 года оказалась подорванной вера в многопартийность. Политические партии традиционного типа в условиях правительственного кризиса показали свою полную несостоятельность. Ни их протесты, ни спровоцированные ими вооружённые беспорядки не поколебали ещё совсем слабый большевистский режим. Но сказать, что их позиция никак не повлияла на развитие советского строя, тоже нельзя. Раскол внутри революционной демократии привёл к тому, что с самого начала новая власть формировалась в условиях чрезвычайщины. Налёт чрезвычайности станет теперь родовой чертой новой власти.

И снова Таврический…

И ещё один вопрос: стабилизировалась ли власть после выхода из кризиса? В прошлой отечественной историографии одной из ключевых была тема неустойчивости Временного правительства. Тектонические сдвиги пробудили к жизни столь широкие слои, что попытки стабилизировать ситуацию перестановками в кабинете были принципиально провальными. И действительно, кризисы февральско-мартовского либерального режима следовали один за другим. Но что подобным же образом события шли и после Октября, говорить (и думать) было не принято. Между тем, ещё не вполне был разрешён первый кризис Совнаркома, как начали складываться предпосылки второго.

Выйдя из кризиса, явно набрав очки, большевики, тем не менее, всех своих проблем не решили. Во-первых, не были ликвидированы все параллельные органы власти, типа подпольного Временного правительства. Во-вторых, по-прежнему трудно предсказуемой оставалась позиция провинции. Сбрасывать со счетов этот фактор не приходилось. Ни в какой другой революции роль провинции не была столь высока, как в Русской революции 1917 года. По сути, Русскую революцию можно назвать революцией самоуправления. Поддержит ли провинция или нет перемены в столице – от этого зависело многое. Понимали это и сами большевики, которые в июле 1917 года отказались брать власть из-за боязни проигрыша именно здесь. Наконец, не был решён вопрос о характере революции.

О чём идёт речь? Ведь в своей знаменитой речи на заседании Петросовета Ленин говорил вполне определённо: социалистическая революция, о которой так долго твердили большевики, совершилась?[254] Однако это была декларация. Институционно вопрос о характере власти, а следовательно, и о характере породившей её революции оставался открытым. Проблема отразилась даже в названии Совнаркома: он считался Временным революционным правительством[255]. Полномочен он был лишь до момента созыва Учредительного собрания. Факт известный, но выводов по существу из него почему-то не делалось.

Выводы же, между тем, напрашиваются сами собой. По существу выбирать приходилось из двух вариантов государственности: буржуазной или советской. При этом имелся в виду тип устройства представительных органов. Форма устройства исполнительной власти вопросов не вызывала: о реставрации монархии даже в виде президентской республики серьёзно даже не говорилось. Как писалось в листовке меньшевистского ЦК к Учредительному собранию, подготовленной Б. Горевым: «…в истинно демократической республике президент не нужен. Но он не только не нужен. Он вреден и опасен»[256].

И у парламентаризма советского, и у парламентаризма буржуазного были свои сторонники. Лишь только у Каменева и Зиновьева сохранялись надежды объединить две эти формы представительной демократии. В их совместном заявлении, сделанном в самый канун Октября, говорилось: «Учредительное собрание плюс Советы – вот тот комбинированный тип государственных учреждений, к которому мы идём»[257]. В реальности же ситуация частично повторяла период двоевластия, когда так же решался вопрос о том, какой тип государственных учреждений будет обладать всей полнотой власти. Два лозунга: «Вся власть Советам!» и «Вся власть Учредительному собранию!» – определяли суть нового, второго двоевластия.

День выборов 12 ноября, предполагаемый день созыва 28 ноября, сами выборы в Учредительное собрание стали эпизодами открытой политической борьбы. Уже до октября стороны пытались буквально по-военному мобилизовать своих сторонников. Газета иваново-вознесенских большевиков по этому поводу писала: «ни один голос рабочего не должен пропасть»[258]. Ещё резче стала риторика большевиков, когда они почувствовали вкус власти. Не отставали от них и их конкуренты. Так, не позднее 12 ноября появляется обращение Правления Совета Всероссийских Кооперативных съездов «Ко всем кооперативным союзам, объединениям и комитетам». В нём голословно утверждалось, что «восстание большевиков сделало по техническим условиям невозможным производство выборов во многих местах». Большевики обвинялись в грубых нарушениях свободы выборов и в возможных с их стороны фальсификациях их результатов[259].

На деле всё оказалось совсем иначе. По сохранившимся аналитическим обзорам предвыборной кампании 1917 года основные нарушения следовали со стороны избирательных комиссий, образованных, как правило, ещё при Временном правительстве. Комиссии эти, пользуясь неосведомлённостью масс, неоднократно «прибегали к целому ряду злоупотреблений и подлогов». К примеру, нередки были «случаи, когда распределялись бюллетени преимущественно антисоветских партий. В ряде уездов списки выдавались кадетам или тем, кто обещал голосовать за кадетов. В Курской, например, губернии списки выдавались только грамотным, неграмотные же получали кадетские списки. Избирательные бюллетени большевиков выдавались в ограниченном количестве. Были случаи подлогов и уничтожения последних»[260].

Не включались в избирательные списки отдельные группы населения и избирательные участки. Массовым стало исключение из голосования целых заводов и деревень, как, например, в Уфимской губернии. В Тамбовской губернии (Моршанский уезд) запрещалась агитация большевиков. Агитатор от большевиков в Сиверской волости Псковской губернии Ф. С. Тимошенко сообщал, что «земельные собственники вели агитацию путём подкупов». При этом, по словам Тимошенко, собственники закупали у женщин бюллетени по 2 и 3 копейки. Нередки были случаи физических расправ над теми, кто осмеливался голосовать за список большевиков[261].

В любом демократическом государстве проходившие в таких условиях выборы вряд ли были бы признаны правительством. Тем не менее, большевики не аннулировали итоги голосования. Вместе с тем они попытались изменить соотношение сил на Учредительном собрании в свою пользу. Первой мерой в этом направлении стало постановление СНК от 20 ноября взять в свои руки организацию комиссии по созыву Учредительного собрания. Важность этой меры с точки зрения спокойного существования СНК сложно переоценить. Теперь он становился стрелочником при любом негативном развитии ситуации вокруг Учредительного собрания: будь то его срыв или победа на нём правых элементов, способных добиться от правительства ухода в отставку.

Вместе с тем шансов для проведения в нужном для большевиков и левых эсеров русле Учредительного собрания фактически не существовало. Об этом говорят итоги голосования, которые большевики признали как правильные. В общем-то, ничего сенсационного выборы эти не дали. Правые партии в ходе них показали своё полное банкротство. Левевшее на протяжении всего 1917 года русское общество однозначно высказалось за социализм: к избирательным урнам пришло около 45 млн человек или около 50 % от занесённых в списки, 60,5 % голосов было подано за умеренных социалистов и ещё около 24 % – за социалистов-радикалов, кадеты получили всего 17 мест. Тем не менее, большевиков, занявших всего 175 мест из 715, такой исход не устраивал[262].

Быстро возрастала и агрессивность несоветских элементов. Попытка оппозиции самочинно начать работу Учредительного собрания 28 ноября, мощные демонстрации, прошедшие в этот день, – всё свидетельствовало о нараставшем кризисе власти. Предпринятые властями ко дню начала работы Учредительного собрания беспрецедентные меры показывали, что они отдавали себе отчёт в серьезности момента. 23 декабря в Петрограде вводится военное положение. Город разбивается на участки, за порядком в которых следили видные большевистские комиссары. 3 января жители столицы были предупреждены, что всякие беспорядки «будут энергично остановлены военной силой». Были закрыты некоторые газеты и отсрочены некоторые мероприятия. Срочно были мобилизованы отряды Красной гвардии.

В боевую готовность были приведены несколько ударных частей Петроградского гарнизона. Не вполне доверяя русским мужикам в солдатских шинелях, большевики вызвали полк латышских стрелков. Усиливались охрана государственных учреждений и патрулирование улиц. Для руководства всем этим создавался Чрезвычайный военный штаб. Правительство вынуждено было на время уступить власть чрезвычайному органу, и власть в городе перешла к Штабу.

Однако стержень мер на предупреждение возможных осложнений лежал в другой плоскости. Большевики при полной поддержке левых эсеров подготовили Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа. Этот документ 3 января был одобрен ВЦИК и получил конституционный статус. Параллельно с этим было объявлено о созыве Всероссийских съездов советов: большевистского рабоче-солдатского и левоэсеровского крестьянского.

Именно эти меры, а не военные приготовления оказались решающими для судеб Учредительного собрания. После ожесточённой дискуссии Декларация 237 голосами против 138 была отвергнута. Отказавшись её утвердить, правая часть Собрания попала в ловушку. Большевики и левые эсеры обвинили умеренных социалистов в контрреволюции.

Под бурные аплодисменты галёрки большевики зачитали написанную Лениным декларацию: «Не желая ни минуты прикрывать преступления врагов народа, мы заявляем, что покидаем Учредительное собрание»[263]. Через некоторое время его оставили и левые эсеры. После этого в 4 часа утра начальник охраны Таврического дворца анархист А. Г. Железняков попросил собравшихся разойтись, поскольку «караул устал». Разошедшиеся по требованию «уставшей охраны» делегаты на следующий день собраться не смогли: на дверях их встретил замок[264]. После депутаты Учредительного собрания пытались собраться в Киеве. Но их опередили части Красной гвардии, освободившие столицу Украины от войск Рады.

Бесславная кончина «Учредиловки», тем не менее, отнюдь ещё не означала окончание правительственного кризиса. Теперь борьба переносилась внутрь открывавшихся съездов Советов. Меньшевики и правые эсеры вели подготовку к этому заранее. Они рассчитывали сплотить на них мощные фракции и по возможности повернуть работу съездов в нужное им русло. Поговаривали и о принятии вооружённых мер[265]. Какое-то время обсуждалась возможность проведения «параллельных» съездам Советов мероприятий[266].

Однако на этот раз выйти из кризиса оказалось значительно проще, чем в своё время в ноябре 1917 года. Уже после нескольких часов работы III Всероссийского съезда Советов рабочих и солдатских депутатов, а потом и III Всероссийского крестьянского съезда Советов стало ясно, что тактика большевиков и левых эсеров возобладала. 10 января оба съезда объединили свою работу. Был избран единый ВЦИК советов. Существенно изменился статус Совнаркома: отныне его статус «временного» ушёл в прошлое. Наряду с этим власть Совнаркома перестаёт ограничиваться столицами и промышленными центрами. Совнарком становится реальным правительством.

Январские события означали окончательное решение вопроса о характере революции. Некоторые современники говорили о них как о второй, «подлинной» социалистической революции. Октябрьская же революция объявлялась ими полусоциалистической. Так это или нет, ключевой конфликт «двоевластия», не утихавший с февраля 1917, наконец, был разрешён. В центре борьба между двумя формами демократии окончилась победой Советов. Вскоре буржуазные органы власти начнут вытесняться и на местах. Как значилось в резолюции исполкома Костромского горсовета: «Исполнительный комитет Костромского Совета рабочих депутатов согласно постановлению губернского съезда Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов объявляет Думу распущенной». Функции и аппарат дум и земств передавались в распоряжения Советов, повсеместно бравших верх[267]. Именно этот процесс был определён Лениным как «триумфальное шествие Советской власти». Хотя, наверное, правомерней было бы говорить о триумфальном шествии Советов как власти.

Как справедливо писал английский историк Э. Карр, это было ещё одним подтверждением отсутствия в России прочной базы или народной поддержки для институтов буржуазной демократии. Разгром «учредилки» не вызвал никакого сожаления низов. Что же касается III Всероссийского съезда Советов, то он оказался естественным приемником Учредительного собрания[268]. Делегаты, чувствуя важность происходящего, выразили это очень символично. Во имя «исторического воспоминания о пройденном пути» вслед за «Интернационалом» ими была исполнена также и «Марсельеза»: «Интернационал победил Марсельезу, как революция пролетарская оставляет позади революцию буржуазную»[269]. Подчёркнуто символично выбиралось и место проведения III съезда Советов. Им стал не Смольный, а Таврический дворец, где ещё совсем недавно заседало Учредительное собрание…

Таким образом, подобно июльскому кризису Временного правительства, январский кризис Советского правительства был шире просто кабинетного. Не укладывается он и в рамки конфликта между ветвями власти. Как и в июне 1917 года, так и в январе 1918 года речь шла об окончательном разрыве в лагере социалистов. Общим между двумя кризисами было и то, что оба они как бы означали временную стабилизацию режимов: в июне 1918 года либерально-демократического режима, сейчас – советского. Но было между ними и различие. Второй кризис Временного правительства удалось преодолеть внешним наступлением на фронте. Второй же кризис Советского правительства был ликвидирован наступлением на внутреннем фронте против оппозиции. Поэтому результатом кризиса вокруг Учредительного собрания стало не просто укрепление советского режима, но и его характера как чрезвычайного.

Второй кризис Советского правительства имел и некоторые другие последствия, которые трудно оценить однозначно. После его ликвидации стало совершенно бесперспективным продолжения саботажа прежнего чиновничества. Начинается совершенно новый этап в формировании советского аппарата власти. На этом этапе значение пролетариата будет падать, а вес прежней бюрократии усиливаться. Причём речь идёт не столько о процентах, сколько о стиле, сути, методах и традициях управления.

Эхо брестского затишья

Из всех трёх кризисов Советского правительства меньше всего в плане внимания к нему историков повезло третьему кризису. Первые два кризиса вынужденно освещались в связи с важными событиями внутренней жизни: революцией и Учредительным собранием. Третий же кризис оказался в тени противоречивых международных акций Советской власти. Как правило, он лишь упоминается исследователями, и то лишь с целью подчеркнуть масштабность влияния Брестского мира на судьбы Октября.

И действительно, на первый взгляд, третий кризис Советского правительства как нельзя более наглядно подчёркивал значимость для судеб Русской революции внешнего фактора. Война, крах мировой рыночной системы, идеология интернационализма так или иначе влияли на позицию различных групп внутри советского руководства, сплетаясь в тугой узел вокруг шедших в Брест-Литовске переговоров. На этом фоне внутриполитические события представлялись менее важными, вторичными.

Поводом для начала кризиса стало подписание 3 марта 1918 года в Брест-Литовске мирного договора. Имеется вероятность, что договор подкреплялся дополнительными статьями. Хотя соответствующие документы не обнаружены, на возможность их существования указывает ход последующих событий. Речь, прежде всего, идёт о подписанном 27 августа в Берлине соглашении, по которому Советская Россия обязывалась уплатить немцам контрибуцию в 6 млрд марок[270]. Существенно более мягким, чем, например, по отношению к российским, было и отношение к немецким промышленникам, имевшим свои предприятия в России. В свою очередь, Германия предприняла несколько дипломатических усилий, целью которых было оказать давление на нейтральные страны и подтолкнуть их признать большевиков в качестве законного правительства России, хотя абсолютизировать эту «помощь» и не приходится[271].

14 марта 1918 года с опозданием почти на три часа в зале бывшего Дворянского Собрания начал работу IV съезд Советов. Причиной задержки стала острая борьба в кулуарах, где во многом и был решен результат предстоящего голосования[272]. После того как Брестский мир был всё же ратифицирован, левоэсеровская фракция заявила о выходе их партии из Совнаркома. Решение это далось левым эсерам далеко не просто. Не менее трети фракции высказалось за заключение мира и против выхода из СНК. На II съезде ПЛСР 17–25 апреля такие их лидеры, как М. Спиридонова, Колегаев, Натансон, Трутовский и другие также выступили с примирительных позиций. Тем не менее, уже 15 марта 1917 года министры от Партия левых социалистов-революционеров интернационалистов (ПЛСРИ) покинули свои посты. Правительственный кризис разразился.

В отличие от двух прежних, третий кризис Советского правительства оказался необычайно затяжным. Приобретая вялотекущий характер, он то обострялся, то подавал надежды на скорое его преодоление. Закончился он, как известно, трагически, левоэсеровским мятежом: в Москве вновь слышалась артиллеристская канонада и гибли ни в чём не повинные люди. Вряд ли многие могли предвидеть такую развязку. Сложно было понять логику поведения ПЛСРИ, причину и подоплёку многих событий. Даже сейчас можно лишь обрисовать вопросы, возникающие в связи с третьим кризисом Совнаркома, но дать на них исчерпывающие ответы пока проблематично.

Прежде всего, вызывает недоумение, почему левые эсеры пошли на обострение правительственного кризиса и перевели его решение в плоскость вооружённого мятежа? Правда, левыми эсерами считали себя тогда командующий Восточным фронтом Муравьёв, командующий воинскими частями на Северном Кавказе Сорокин, будущий красный маршал Егоров и многие другие видные командиры Красной Армии[273]. Однако в Москве их силы были более чем скромные. Кроме того, и в рамках советской легальности они могли рассчитывать на скорый успех: до этого их мятежа ПЛСРИ стабильно увеличивала своё представительство на съездах Советов: на III Всероссийском съезде Советов их фракция составляла 16 %, на IV съезде – 20 %, а на V съезде – уже свыше 30 % делегатов. Однако 24 июня ЦК ПЛСРИ всё же принимает решение о вооружённой борьбе за власть с Совнаркомом, ставшее роковым не только для самих левых эсеров, но и для всей революции в целом[274]. Почему для какой-то части левых эсеров так важна была война, за скорейший выход из которой они недавно так горячо агитировали?

В этой связи немалый интерес вызывает, говоря сегодняшним языком, вопрос об агентах влияния зарубежных держав. Причём дело вовсе не в мифических немецких шпионах в большевистском руководстве. Куда больше подводных камней можно обнаружить, если попытаться разобраться не в том, кому был выгоден сепаратный мир, а в том, кому он был невыгоден и кто стремился удержать Россию в состоянии войны. Не меньше вопросов вызывает и тот факт, что начало интервенции по времени как раз совпадает с началом правительственного кризиса, причём в обоснование необходимости высадки союзников на советской территории приводились доводы о необходимости любой ценой сохранить восточный фронт против Германии. Не были ли резкие высказывания и шаги части руководителей Советского блока и высадка «союзников» на Севере скоординированными акциями?[275] Во всяком случае, сохранение целостности России никак не входила в планы «союзников»[276].

Ещё в 70-е гг. некоторые историки усомнились, а верно ли Россией были выбраны союзники в канун войны?[277] Во всяком случае, император Германии Вильгельм II настойчиво добивался партнёрства со своим «кузеном Ники». Однако Николай II, правда, не без колебаний, призывы «кузена Вили» отверг, чем, возможно, и предопределил судьбу династии и свою собственную. Но в годы войны он, похоже, попытался исправить допущенные раньше ошибки и заключить мир. Но «союзники» были не заинтересованы в этом. Вокруг посольств Англии и Франции в России формируются заговорщики, ставящие цель отстранения Николая II от власти. В случае необходимости они не отказывались и от планов физической расправы над ним, о чём не без скрытой насмешки над «демократами» писали советские историки[278]. После же февраля царь становится заложником руководящих кругов Франции и Англии. Они отказываются принять свергнутого монарха. Более того, руками подконтрольного им Временного правительства они готовятся устроить публичное судилище над ним.

Война между тем всё более обескровливала и без того далёкую от изобилия страну. В этих условиях отношение к миру становится краеугольным камнем в определении подлинной политической физиономии многих политиков. Неверно, конечно, уверять, что все политики, ратовавшие за войну, были связаны с разведками стран Антанты. Но то, что многие из них были членами масонских организаций, ориентированных строго в западном направлении, – факт общеизвестный. Получалось так, что вчерашний интернационалист и даже пораженец, придя к власти, вдруг становился «ястребом». Война отечественная или революционная, но война. Показателен в этом отношении пример Бухарина и тех же левых эсеров.

В свете этих соображений неожиданный поворот приобретает вопрос о судьбе царской семьи. Сторонники войны, готовые на всё ради её продолжения, пошли на убийство германского посла Мирбаха. Но в России была ещё одна особа, убийство которой могло дать немцам повод вмешательства во внутренние дела России. Нетрудно догадаться, что речь идёт о царице-немке по крови. Французский историк М. Ферро в этой связи настаивает на интересной, по его словам «кощунственной» версии. Согласно ей, большевики пошли на казнь царя лишь для того, чтобы предупредить шаги левых эсеров. Жертвуя жизнью свергнутого монарха, большевики рассчитывали спасти этим жизни другим членам его семьи. Официально же было объявлено о казни всей семьи[279]. Во всяком случае, логическая цепочка, включающая в себя казнь Александры – убийство Мирбаха – мятеж с целью открытия фронта против Германии, вполне вписывается в линию стран Антанты и её агентов в России.

В этом смысле характерно, что в это же время, когда часть левых эсеров, во многом вопреки собственному высшему руководству, провоцирует разрыв с большевиками, усложняется ситуация и в самой большевистской партии. Сюжет, о котором здесь идёт речь, практически не исследован. Лишь в работе о Брестском мире Ю. Фельштинского имеется несколько кратких размышлений о событиях, приоткрывающих покров секретности над одной из самых сложных страниц истории РКП(б) и всей русской революции. В это время, непосредственно примыкающее ко времени заключения мира, позиции Ленина в руководстве вдруг начинают резко ослабевать. И одновременно вдруг начинают укрепляться позиции до этой совершенно незаметной фигуры – Я. М. Свердлова.

На съездах и конференциях того времени Свердлов всё чаще и чаще оставляет Ленина в тени. В частности, он председательствовал на VII партсъезде и выступал там с отчётом ЦК, что в будущем по должности станут делать генсеки. В протоколе заседания ЦК 18 мая Свердлов в списке присутствующих стоит первым. Заседание ЦК 19 мая становится, по мнению Ю. Фельштинского, «полным триумфом Свердлова». На нём все партийные дела поручаются именно ему, тогда как Ленин выступает лишь с одним, да и то второстепенным вопросом[280].

Еще более показательный случай происходит на заседании ЦК 26 июня 1918 года. На нём обсуждался вопрос о подготовке проекта Конституции РСФСР к V съезду Советов. ЦК поначалу признало работу комиссии (т. е. по сути Свердлова) неудовлетворительной. Ленин с группой сторонников предложил «предложил снять этот вопрос с повестки дня съезда Советов». Однако Свердлов вопреки реальному положению дел с проектом Конституции «настоял на том, чтобы вопрос остался». Как пишет Ю. Фельштинский, Свердлов пошёл против Ленина и других членов ЦК и победил. По словам историка, в эти недели Свердлов был как бы комиссаром, приставленным к Ленину. По сути, в это время Свердлов всё больше сосредоточивал в своих руках не только законодательную, но и исполнительную, и партийную власти. Во всяком случае Ленин, сторонник некоторой либерализации строя и мирной передышки, постепенно утрачивал свои позиции.

Эти подвижки внутри верхушки большевиков не могли не быть напрямую связаны с третьим кризисом Советского правительства. Во всяком случае, когда 18 марта, через день после окончания IV Съезда Советов, Совнарком рассматривает вопрос «об общеминистерском кризисе», с основным докладом по этому вопросу выступал не Ленин, а не имеющий никакого отношения к Совнаркому Свердлов. Именно он, а не Ленин на этот раз диктовал позицию большевиков по вопросу организации власти. В частности, похоже, по его инициативе СНК принял решение начать переговоры с вышедшими из него членами Московского областного комитета РКП(б). Он же начал переговоры с С. Середой и другими большевиками, намечавшимися на посты наркомов вместо ушедших левых эсеров[281].

Много неясного остаётся и в событиях 6–7 июля. Дискуссионно сегодня само их определение как мятежа левых эсеров. Высказываются версии, что большевики сами подтолкнули левых эсеров на мятеж. Другие считают даже, что мятежа не было вовсе, а какие-то разрозненные события были искусственно объединены большевиками с целью обвинения левых эсеров в том, чего те на самом деле и не замышляли. На эту мысль наводит странное поведение высших постов ВЧК, прежде всего самого Дзержинского. В частности, действительно странным кажется мягкость, проявленная к одной из ключевых фигур тех событий, сотруднику ЧК Я. Блюмкину. Блюмкин одновременно был и соратником Дзержинского, и левым эсером. В каком из этих двух качеств он подготавливал убийство Мирбаха и участвовал в нем? Наказание-то его было чисто номинальным…

Однако все эти действительно неясные стороны левоэсеровского выступления заставляют задуматься и над другими вопросами. Вина Ленина в произошедшем в Москве кровопролитии более чем сомнительна. Стоило Ленину рисковать полным подрывом своего авторитета в партии, чтобы потом неуклюже провоцировать обострение русско-германских отношений? С другой стороны, известно, что Блюмкин после его перехода на сторону большевиков был одним из самых твёрдых последователей Троцкого. Самого Троцкого безоговорочным сторонником войны назвать, пожалуй, нельзя. Но именно Троцкий был близким партнёром Я. Свердлова, о неясной роли которого во внутрипартийных делах мы уже говорили.

Кроме того, известно, что левые эсеры обращались к левым большевикам с далеко идущими предложениями. Цель их была спровоцировать войну. Допускалось, что при этом придётся арестовать Совнарком во главе с Лениным. Переговоры с Радеком и Бухариным велись в форме «шутки», но так было по свидетельству самих участников этих переговоров. Насколько это соответствовало действительности, сказать трудно. Как известно, на процессах 30-х гг. обвинения в подготовке покушения на Ленина предъявили только Бухарину, причём группа эсеров подтвердила их. Как писал «собиратель» чужих тайн Николаевский, разговоры о подобных вещах велись, но реальных планов ареста Ленина не было[282]. По мнению одного из наиболее добросовестных биографов Бухарина венгра М. Куна, левые коммунисты отвергли все подобные предложения с гневом[283]. Следовательно, о «шуточном» характере переговоров уже говорить сложно. Ю. Фельштинский, в частности, приходит к заключению, что убийство Мирбаха, а следовательно, и все события 7–8 июля 1918 года могли стать результатом деятельности радикалов не только в ПЛСРИ, но и левых большевиков.

Небезынтересным могут оказаться и ещё некоторые факты, приводимые М. Куном. Он, в частности, утверждает, что по дошедшим до нас сведениям Н. Бухарин в подавлении мятежа личного участия не принимал. Зато именно он со Свердловым проводили «фильтрацию» фракции левых эсеров на V съезде Советов, отсеивая «неблагонадёжных». Именно на основе списков, составленных Свердловым и Бухариным, латышские стрелки производили аресты в Большом театре. («Когда во время левоэсеровского мятежа разорвалась случайно обронённая в Большом театре бомба, товарищ Свердлов не повёл даже бровью, не поднялся со стула, – вспоминал некоторое время спустя Бухарин, – он продолжал вести собрание, будто ничего не случилось»)[284].

Кстати, столь активная опора большевиков в дни выступления эсеров именно на интернациональные части, прежде всего латышей, также вызывает много не совсем приятных для большевиков вопросов у некоторых из современных историков и публицистов. С другой стороны, не меньше вопросов вызывает и тот факт, что начало интервенции по времени как раз совпадает с началом правительственного кризиса. Не были ли резкие демарши части левых эсеров и высадка «союзников» на Севере скоординированными акциями?

Оценивая последствия третьего кризиса Советского правительства и особенно спровоцированного им мятежа левых эсеров на складывание советской системы, историки, как правило, бескомпромиссны. В последние время появилось мнение, что его результатом стало формирование в стране однопартийной большевистской диктатуры[285]. Вряд ли, однако, подобные подходы могут считаться оправданными. Революция – процесс всегда сложный и противоречивый. Одни и те же события в ходе её развития могут нести как ограничение свободы, так и вести к утверждению новых форм демократии. Нельзя забывать, что V съезд Советов вошел в историю не только «случайно» рвавшимися на нём бомбами, но и принятием на нём первой Российской Конституции. Она готовилась совместно с левыми эсерами. В неё вошли многие положения, предложенные этой партией. Самое главное, что Конституция 1918 года нигде не оговаривала, что новый революционный режим есть режим однопартийный. По сути, это была Конституция многопартийной советской демократии.

Отказавшись от сотрудничества с ПЛСРИ как с партией, большевики, тем не менее, продолжали сотрудничать с отдельными её представителями. Даже в рядах РККА продолжали сражаться отдельные левоэсеровские части. Так, левоэсеровская дружина принимала участие в подавление мятежа в Ярославле. Продолжали левые эсеры работать и в низовых Советах. Именно поэтому левых эсеров обвиняли в те дни не в попытке свержения Советской власти, а в терроризме. Таким образом, говорить, что именно тогда в Советской России восторжествовала однопартийная диктатура, не приходится.

Вместе с тем последствия третьего кризиса Советского правительства были для революционного режима наиболее тяжёлыми. Разрыв с эсерами серьёзно подорвал продовольственную и аграрную политику правительства. Именно ко времени борьбы вокруг Брестского мира относятся первые мероприятие по установлению продовольственной диктатуры[286]. В это же время намечаются существенные сдвиги в рабочей политике. Идеи левых коммунистов о рабочем контроле оказываются отброшенными. Сигналом изменения курса послужила речь Л. Троцкого 28 мая 1918 года, которая, по определению Р. Пайпса, имела «странный, совершенно фашистский заголовок»: «Труд, дисциплина и порядок спасут Советскую Социалистическую Республику». Он призывал рабочих к «самоограничению», к смирению перед фактами ограничения их свобод, возвращению управляющих из числа прежних «эксплуататоров» и т. п.[287] Представляется, что именно эти тенденции, а не лишение депутатских мандатов нескольких левых эсеров на V съезде Советов несли в себе наибольшую угрозу демократическим тенденциям Русской революции.

На историческом переломе

К лету 1918 года заканчивается процесс формирования Советов как государственных органов. Революционная власть получает свой законченный вид не только в центре, но и на местах. Длительный процесс перехода от прежней структуры земств и городов к Советам всех уровней получает законодательное закрепление. В ходе него «историческую апробацию» получили всевозможные промежуточные и коалиционные органы управления. Но они быстро проявили нежизненность[288]. В тех городах, на которые распространялась власть Москвы, господство Советов становится безоговорочным. Все другие типы государственных учреждений оттесняются на окраины бывшей Империи и становятся очагами сепаратизма. Принятие Конституции, таким образом, как бы подытожило целую эпоху в становлении Советской политической системы.

Как же сказались на этих процессах становления революционной государственности три кризиса Советского правительства? Были ли у них какие-либо общие причины, какова, наконец, их социальная природа? Все эти вопросы ждут своего решения. Подобно трем кризисам Временного правительства, три кризиса правительства Советского были проявлением нестабильности революционного режима. Каждый раз вопрос шёл о широте социальной опоры правительства. Первый кризис Советского правительства потребовал от большевиков пойти на компромисс. В силу это его ликвидация, как мы видели, привела к расширению социальной базы режима. Также было и в апреле – мае 1917 года. Но если июньский и июльский кризисы Временного правительства стали следствием его паралича, то второй и третий кризисы Советского правительства были вызваны прямо противоположной причиной. Советская власть укреплялась, и колеблющиеся её союзники отходили от революции[289].

Особенно этот вывод чётко просматривается на примере июльского 1917 года и мартовско-июльского 1918 года министерских кризисов. В обоих случаях противоборствующие стороны сделали вывод о стабилизации революции. Из этого следовала и ещё одна установка – о невозможности дальнейшего мирного сосуществования сторон. Но если в июле 1917 года для достижения победы Временное правительство вынуждено было искать поддержки своих «конкурентов» справа, а победа над левыми оказалась неполной, то третий кризис Советского правительства, наоборот, большевики ликвидировали с опорой только на свои силы. При этом самые влиятельные их противники были полностью повержены. Кремлёвский режим укрепился.

Второй и третий кризисы Советского правительства означали для большевиков не только важные сдвиги в лагере их сторонников. Они позволили провести перегруппировку сил. По сути, речь шла об определении тех социальных слоёв, на которые большевики могли рассчитывать при любом развитии событий. Сами же большевики постепенно переходят от положения партии «свергателей» к положению партии «государственного строительства». В отличие от мартовских либералов и социалистов, октябрьские коммунисты смогли отказаться (Ленин, Сталин, Рыков, Каменев) от западнических иллюзий. В основу их практики становятся Россия и сложившиеся в ней конкретные условия. Национал-большевизм в этом смысле не миф, а ленинская политика тех месяцев.

В этом смысле уже несколько иначе выглядит и тот чрезвычайный характер, который приобретала Советская государственность в результате постоянных кризисов и потрясений, сопутствующих её становлению. Обострявшаяся угроза распада страны требовала чрезвычайных мер. Не случайно на этом этапе большевиков поддержали даже буржуазия и черносотенцы. Здесь мы видим неожиданную параллель и с последующими периодами развития России. Когда чрезвычайные органы и меры защищали национальный суверенитет, они поддерживались населением и вели к положительным сдвигам. Так было в 1941–1945 годах. Совсем иное дело, когда верхи использовали революционную власть (Временное правительство) или расширенные полномочия (Горбачёв, Ельцин), для насаждения чуждых России западных ценностей. Тут происходит только обострение кризиса.

Вместе с тем Советская система лета 1918 года – это совсем не та военизированная политическая система, сложившаяся в годы Гражданской войны. Тогда появлялось множество органов власти, Конституцией не предусмотренных: РВСР, СТО, ревкомы, политотделы. А пока в России закреплялась вполне демократическая по тогдашним международным меркам система. Что же касается ограничения гражданских прав, то, по некоторым подсчётам, эти ограничения затрагивали бы не более 10–15 % населения. В условиях гражданского противостояния, начатого февралём 1917 года, это было очень немного.

Главным же в сложившейся тогда политической системе было то, что по закону народу принадлежала не только законодательная, но и исполнительная власть. В этих условиях и возникавшие в стране правительственные кризисы решались не закулисными манёврами представителей правящей элиты, а с привлечением и с опорой на самые широкие социальные слои. Представляется, что именно это, а не что-либо другое позволяло большевикам укреплять создаваемую ими государственность в отличие от тех процессов деградации и разрушения, которые сопутствовали деятельности буржуазного Временного правительства.

Очерк 8. Конституция победившей революции[290]

Принятие Конституции 1918 года стало своеобразным увенчанием нескольких исторических процессов. Во-первых, свершились устремления нескольких поколений российской интеллигенции, грезившей превращением России в конституционную державу. Во-вторых, получало своё выражение развитие революционного государства, шедшее на протяжении нескольких нелёгких для страны месяцев. Наконец, получали своё реальное воплощение гуманистические идеи социалистического переустройства общества.

Существование в дореволюционный период «Основных законов Российской империи» не позволяет говорить о России как деспотическом государстве. Её государственное устройство соответствовало уровню развития многих государств мира, таких как Япония или Австрия[291]. В то же время отсутствие документа, однозначно называемого конституцией, создавало двойственную ситуацию. Царизм даже после 1905 года отрицал существование в стране конституционного строя и соответствующих гарантий правам граждан. Да и самих граждан в России тоже не было, так как юридически все были подданными монарха. Источником власти оставался монарший произвол, а не закон. Правые правоведы и политики полагали, что, даровав некое подобие конституции, самодержец был вправе в любое время отменить её[292].

Всё это превращало требование ввести конституцию в основополагающий пункт либеральных сил России[293]. Но, придя к власти в ходе февральско-мартовской революции 1917 года, либералы практически ничего не сделали для принятия конституции. Единственным актом конституционного значения, на принятие которого осмелилось Временное правительство, было Постановление от 1 сентября 1917 года о провозглашении Республики, что было вызвано поражением генерала Корнилова и вставшей перед А. Ф. Керенским потребностью скрыть связи с мятежниками и свои собственные диктаторские устремления[294]. Конституционный характер носил и разработанный специальной Комиссией Закон о выборах в Учредительное собрание. Но он перекрывал лишь одну нишу, а именно: определял способ формирования органов власти. Таким образом, власть, а не народ была главным для законотворцев из лагеря либералов. И очень важно, что, пытаясь создать «самый совершенный» избирательный закон[295], его отцы ориентировались сугубо на юридические нормы западных «демократий», что в условиях России превращало всю затею в нормотворческий абсурд[296].

Решительнее и последовательнее с самого момента прихода к власти действовали большевики. Уже II Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов конституировал основы нового государственного устройства. Вслед за этим принимаются новые конституционные законы: об отделении церкви от государства, упразднении сословий, Декларация прав народов России и другие. Эти правовые акты затрагивали широкий спектр вопросов, касающихся жизни практически всех граждан российской республики. Но Советское руководство не ограничилось этими шагами и уже к следующему, III съезду Советов, проходившему всего через два месяца после прихода большевиков к власти, был подготовлен документ, называемый в научной литературе «малой Конституцией» – «Декларация прав трудящегося и эксплуатируемого народа»[297]. На этом же съезде был принят ещё ряд конституционных законов в области национального вопроса и устройства федеральных органов власти РСФСР. В Декларации были решены основные конституционные вопросы: о земле, о собственности, о формах организации власти, о национально-государственном строительстве, принципы внешнеполитической доктрины.

Все эти факты убедительно опровергают выпады иных современных историков. К примеру, С. В. Леонов в своей объёмистой монографии утверждает, что созданию конституции препятствовал правовой нигилизм большевиков и низкая правовая культура населения, читай – русского народа. Дескать, неслучайно даже идею необходимости конституции высказали не большевики, а эсеры[298]. Во-первых, позиция большевиков в вопросах государственного строительства не была однородна. Политика большевиков в этом вопросе была выражением компромисса между жестко противостоявшими друг другу фракциями и течениями внутри партии. Не менее сложно формировалась и позиция левых эсеров. Один из их виднейших представителей – Трутовский – доказывал, что конституция – понятие буржуазное и что при переходе к социализму она, в общем-то, как таковая не нужна[299]. Совершенно иначе подходил к делу лидер большевиков В. И. Ленин. Он полагал, что воля, если она государственная, должна быть выражена как закон[300].

Что же касается высказываний историка о правовой культуре масс, то приходится с сожалением констатировать неистребимость в отечественной интеллигенции нескрываемого барства по отношению к своему народу. Вероятно, с точки зрения западной правовой культуры русский мужик и не был идеалом. Но в России искони преобладало не формальное, а обычное право, закреплённое не диктатурой государства, а «святостью отеческих заветов». Русский человек, даже не умея читать, прекрасно мог отличить правду от кривды, добро от зла. Его действия жестко определялись жившими в народе понятиями о справедливости.

Весной 1918 года, когда Советская власть уже достаточно укрепилась и в центре, и на местах, когда была предотвращена непосредственная угроза оккупации и сохранения государственного суверенитета России, возникла потребность закрепить достигнутое уже окончательно, в полномасштабном конституционном законе. О необходимости его подготовки специальное решение было принято уже на III съезде Советов. Наркомат юстиции начал готовить соответствующий проект. Но, видимо, потому, что руководитель ведомства, большевик П. И. Стучка сомневался насчёт целесообразности принятия Конституции в период острой классовой борьбы и перехода от капитализма к социализму, работа над документом велась вяло. Вместе с тем в этот период всё же появляются несколько разработок, в которых можно видеть проекты конституции нового советского государства. К такого рода нормативным актам может быть отнесён разработанный М. И. Лацисом «Конспект о Советской власти как в городах, так и в деревнях». Всё более широкие круги в советском руководстве осознавали потребность обобщить эти и другие подготовительные материалы и выйти с единым проектом на следующий, V съезд Советов. Вопрос об этом в практической плоскости 30 марта 1918 года рассматривался ЦК РКП(б). Было постановлено поручить Свердлову через ВЦИК создать для подготовки Конституции специальную Комиссию[301]. Взявшись за дело со свойственной ему энергией, Свердлов уже 1 апреля 1918 года обратился к ВЦИК с докладом, в котором обрисовывалась потребность создания соответствующего органа для разработки проекта Конституции[302].

На создание такой Комиссии ушла вся первая декада апреля. По предложению Свердлова, в её состав вошли 5 человек от ВЦИК. Делегацию от парламента решено было формировать по партийному принципу[303]. Этот вопрос рассматривался 3 и 8 апреля Президиумом ВЦИК[304]. В результате консультаций и обсуждений в Комиссию были включены представители трех партий. От большевиков в неё были направлены Я. М. Свердлов, И. В. Сталин, представлявший также интересы Совнаркома, и М. Н. Покровский. От фракции левых эсеров в Комиссию входили Д. А. Магеровский и А. А. Шрейдер. Наконец, с правом совещательного голоса в Комиссию был включён эсер-максималист А. И. Бердников, одновременно представлявший в ней позиции эсеров и меньшевиков. Некоторые комиссариаты, извещённые специальными письмами, также прислали своих представителей. От Наркомата юстиции в Комиссию ВЦИК направлялся М. А. Рейснер, от Наркомнаца – В. А. Аванесов, от НКВД – М. И. Лацис, от Наркомфина – Д. П. Боголепов, от Наркомата по военным и морским делам – сторонник Троцкого Э. М. Склянский, от «наркомата народного хозяйства» (такого наркомата на самом деле не существовало, имелся в виду ВСНХ) – Н. И. Бухарин[305]. Кроме того, в качестве «сведущих лиц» к работе Комиссии с правом совещательного голоса были привлечены: главный редактор «Известий ВЦИК», долго метавшийся между меньшевиками и большевиками и в результате примкнувший к последним Ю. М. Стеклов, представитель НКВД А. П. Смирнов, сотрудник Наркомюста Г. С. Гурвич.

Таким образом, состав Комиссии получился довольно неоднородным. Как говорил об этом Рейснер, «с разных сторон принесли её члены свои наблюдения, опыт и мысли… Материал был до смущения разнообразный»[306]. Подчас получалось так, что это мешало отдельным членам комиссии стать на общегосударственную точку зрения, и при подготовке проекта Конституции они отстаивали местнические интересы. Так, Покровский, будучи председателем Московского областного Совнаркома, пытался, прежде всего, добиться разграничения прав центральных и местных органов власти. Представлявший Наркомфин Боголепов настаивал на первоочередном решении финансовых и налоговых вопросов. Затрудняли работу Комиссии и чисто технические трудности. В частности, отсутствовал технический аппарат. Кроме того, работе Комиссии отводилось только вечернее время. На её заседания члены Комиссии приходили из своих ведомств уставшими, обременёнными решением неотложных задач, а всего через пару часов работы их могли ждать новые важные дела, в том числе заседания Совнаркома[307].

Свердлов осознавал стоявшие перед Комиссией проблемы. Чтобы подчеркнуть её значимость и придать дополнительный вес её решениям, председатель Советского Парламента сам возглавил работу Комиссии. Его заместителем становится М. Н. Покровский, секретарём – В. А. Аванесов[308]. Практически без раскачки Комиссия приступает к работе: её первое заседание состоялось уже 5 апреля, т. е. ещё до того, как было завершено её формирование. На первом заседании Комиссии было решено предварительно обсудить «общие федеральные принципы» Конституции. На последующих заседаниях 10, 12 и 19 апреля было рассмотрено несколько проектов «Общих положений» и принят за основу сталинский вариант, который вскоре был обнародован в печати[309].

С конца апреля работа Комиссии сосредотачивается в подкомиссиях. Первую из них, работавшую над вводной (декларативной) частью, возглавил Стеклов. Ещё одна подкомиссия занялась проблемами избирательного права, конструкцией органов Советской власти, вопросами бюджетной политики. В неё были включены Лацис, Гурвич и Бердников. Ещё одна комиссия должна была разрабатывать принципы взаимоотношений и функций органов центральной власти. Совершенно очевидно, что в тех условиях, в которых существовало Советское государство, эта подкомиссия приобретала решающее значение. В её состав первоначально должны были входить Сталин, Покровский, Рейснер, Склянский, Бухарин. Но последние двое так и не приступили к работе, и состав подкомиссии сократился до трёх человек, двое из которых придерживались левацких взглядов. В результате плодотворную работу в ней наладить так и не удалось. С 17 мая по 26 июня заседания были посвящены обсуждению наработанных в подкомиссиях проектов и их подгонке друг к другу с целью получить единый вариант текста[310].

Вопреки устоявшемуся мнению, перекочевавшему из прежней, советской, в сегодняшнюю, антибольшевистскую, литературу, В. И. Ленину было вовсе непросто обеспечить преобладание в работе Комиссии своей позиции из-за неоднородности большевистской фракции в составе Комиссии. В ней, пожалуй, только Сталина можно отнести к последовательным его сторонникам. Даже со Свердловым по ряду ключевых позиций у Ленина наметились определённые расхождения, что объясняется вполне закономерными трениями между Правительством и Парламентом, каковыми, по сути, являлись возглавляемые Лениным и Свердловым Совнарком и ВЦИК. Один очевидец писал, что первая половина 1918 года была «временем очень заметной ломки центральных государственных учреждений, в частности и в особенности – Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета и Совета народных Комиссаров», а также что между этими учреждениями шла настоящая борьба за преобладание[311]. Не случайно члены руководимого Свердловым ВЦИК высказывались за полную ликвидацию СНК, или, по крайней мере, требовали серьёзно расширить права ВЦИК[312]. С целью смягчить трения между СНК и ВЦИК ещё 17 ноября был принят специальный Наказ об их взаимоотношениях[313], но этим вопрос снят не был. Вероятно, именно отражением шедшей в верхах борьбы становятся два события июня 1918. Во-первых, ещё в начале месяца Ленин поручает Народному комиссариату юстиции подготовить свой проект Конституции (впрочем, опереться на Наркомюст Ленину так и не удалось из-за сильных левацких настроений в его руководстве)[314]. Во-вторых, 26 июня Ленин сам выступает против подготовленного ВЦИК проекта Конституции и предлагает исключить вопрос о Конституции из повестки V съезда Советов[315]. Но, как пишет историк Ю. Фельштинский, Свердлов пошёл в этом вопросе против Ленина и других членов ЦК и победил[316].

Всё эти обстоятельства заставляют критически оценивать вывод С. В. Леонова о том, что с самого начала подготовка Конституции была монополизирована большевиками. От такого рода монополии правомернее было бы говорить в том случае, когда позиции внутри большевиков по ключевым вопросам конституционного устройства были бы едины. На практике всё обстояло совершенно иначе. Подчас противоречия внутри большевистской партии носили не менее принципиальный характер, чем разногласия. По мнению британского историка Э. Карра, столкновения мнений по вопросу о будущем устройстве Советской России в Комиссии велись в трёх основных направлениях: 1) между теми, кто пытался ослабить власть государства и сторонниками сильной государственности; 2) между теми, кто выступал за средоточение государственной власти на местах и защитниками централизма; 3) между приверженцами федерализма и теми, кто под любым прикрытием пытался отстоять «единую и неделимую» республику[317]. Понятно, что разногласия, лежащие в основе этих столкновений, выходили далеко за рамки партийных программ и лежали в области более глубинных доктринальных различий.

По существу главным становится вопрос о будущем Российского государства. А если при этом учесть, какую роль в судьбах России и населявших её народов на протяжении веков играло государство, то станет понятным, что по существу речь шла о будущем страны. В ходе работы над проектом Конституции тенденции, которые объективно вели к краху российской государственности, проявились со всей определённостью.

Так, представитель НКВД А. П. Смирнов, ведавший в то время местным управлением, настаивал на том, чтобы органы власти в Конституции рассматривались снизу вверх. Смирнова в разной форме поддержали Ю. М. Стеклов, М. Н. Покровский, А. А. Шрейдер. Дальнейшая полемика показала, что этот, казалось бы, чисто технический вопрос имеет принципиальное значение и сводится к тому, будет ли сохранено государство как целое или оно будет распылено на множество мелких обломков. Серьёзная дискуссия развернулась вокруг нормы, позволявшей центральным органам решать любые вопросы, в том числе относящиеся к компетенции нижестоящих советских учреждений. В этом сторонники децентрализации увидели угрозу местным Советам. Но в условиях полнейшего развала государственного организма такая мера была естественной и отвечала потребностям самосохранения нации. Другое дело, что в последующем следовало бы законодательно более чётко отрегулировать те условия, и те механизмы, которые позволяли бы центральной власти вмешиваться в прерогативы местной, защищая последние от произвола центра. Но этот вопрос следовало решать по мере стабилизации положения в стране.

Большую угрозу целостности государства представляли также синдикалистский уклон, отрицание национального вопроса и попытки превратить Россию в экстерриториальный очаг мировой революции. Анархисты, к примеру, видели Советскую Россию в качестве «федерации профсоюзов». Отдельные фракции анархистов сразу же после принятия Конституции заявили о своем стремлении бороться против самого понятия «социалистическое отечество» как вздорного и опасного[318]. Тот же организационный принцип был положен в основу проекта, подготовленного П. П. Ренгартеном, работником Отдела законодательных предположений. В нём предусматривалась федерация пяти «государств-членов», каковыми, по его мнению, должны были являться «основные профессиональные объединения в виде пяти профессиональных федераций». Среди них Ренгартен называл федерацию земледельцев, промышленных рабочих, служащих торговых предприятий, служащих у государства (чиновников), служащих у частных лиц (прислуги)[319].

Проекты Ренгартена и отдельных анархистских групп не рассматривались как не принадлежащие членам комиссии. В этом смысле гораздо более серьёзную роль играл проект члена комиссии Рейснера. Он стоял за федерацию коммун. Под коммунами Рейснер понимал территориально-хозяйственные единицы, объединяющие местные организации трудящихся, организованных профессионально. Местные коммуны должны были объединяться в провинциальные, областные, наконец, – в Российскую Федерацию. Проект Рейснера имел чёткую интернационалистическую парадигму в рамках перманентной революции. Он, в частности, предусматривал вхождение России в Мировую коммуну – «Великий Интернациональный союз трудящихся мира»[320]. С позицией Рейснера по существу солидаризовался А. А. Шрейдер[321]. Позже, уже накануне открытия V съезда Советов, на котором планировалось принять Конституцию с позиций, по целому ряду вопросов близких позиции Рейснера, выступила Коллегия Наркомюста в целом. Так, в подготовленном ими документе критиковались ленинские подходы к национальному вопросу и национально-государственному устройству[322].

Принципиальность и острота поднятых при подготовке проекта Конституции вопросов вскоре стимулировала жаркие дебаты за пределами Комиссии ВЦИК. Тем более что подготовка Конституции с самого начала велась открыто и широко освещалась в партийной и советской печати. К примеру, уже 3 и 4 апреля 1918 года в «Правде» публикуется интервью Сталина «Организация Российской Федеративной Республики». Тогда же со статьями «Русское гражданство» и «Конституция Советской России» в «Известиях ВЦИК» выступил Стеклов. «Известия ВЦИК» публиковали и те проекты фрагментов Конституции, которые появлялись в подкомиссиях Комиссии ВЦИК. Местная печать часто перепечатывала материалы центральных газет, посвящённых Конституции, инициируя их обсуждения среди широких кругов общественности[323].

Если в Комиссии ВЦИК и её подкомиссиях критика основ нового революционного государственного устройства России в основном велась с левых позиций, то в ходе газетной полемики обозначилась позиция и критиков справа, разнообразно представленная в небольшевистских изданиях. Её суть, которая в основном будет сводиться к отрицанию диктатуры пролетариата, позже будет обозначена, к примеру, одним из идеологов русского религиозного ренессанса правоведом И. А. Покровским[324]. По его мнению, понятие диктатуры пролетариата разрывало представление о народе и государстве как о едином целом, что вело к самым пагубным последствиям[325]. Покровский и другие авторы отмечали неопределенность самого понятия «пролетариат», что, по их убеждению, создавало условия для произвола. Делались намёки, что большевики как бы возвращаются к правовой практике самодержавия, только перевёрнутой наоборот[326].

Как это часто случается, между правыми и левыми обнаружилось немало общего. К примеру, в проекте левых эсеров понятие диктатуры пролетариата также не признавалось. Внесение ими предложений в текст Конституции РСФСР совпала с работой по принятию ими программы собственной партии. В обоих документах левые эсеры выступали за то, чтобы понятие «диктатуры пролетариата», была заменена понятием «диктатурой трудового народа»[327].

Вместе с тем (и это обстоятельство следует выделить особо, поскольку мимо него исследователи, как правило, проходят), в § 9 гл. 5 установление «диктатуры городского и сельского пролетариата и беднейшего крестьянства» провозглашалась непосредственно, установление диктатуры пролетариата объявлялось в ней лишь основной задачей, рассчитанной на предстоящий переходный момент. Фактически это означало, что установление диктатуры пролетариата отодвигалось на неопределённое время, поскольку продолжительность переходного периода в тексте Основного закона никак не оговаривалась. Диктатура пролетариата рисовалась лидерам Советской России как идеальное государственное устройство, существенно более гармоничное чем то, что можно было видеть на практике в начальный период Гражданской войны.

Уже поэтому идея диктатуры пролетариата не несла и не могла нести угрозы авторитаризма. Как справедливо подчёркивал Э. Карр, термин «диктатура пролетариата» не имел конституционного характера. Он обозначал не форму правления, а господствующий класс – пролетариат. Соответственно, слово «диктатура» не несло на себе моральной нагрузки[328]. С переходом к мирному строительству оно вполне заменялось словом «народоправие», а сам термин «диктатура пролетариата» своим синонимом «рабочая демократия». Не случайно в Конституции 1918 года прямой формулировки диктатуры пролетариата не содержалось[329].

Не означала в тот момент идея диктатуры пролетариата и угрозы ослабления российской государственности. Наоборот, в конкретной обстановке хаоса и распада она позволяла сделать реальные шаги к укреплению государства. И дело вовсе не в том, что в основе новой политической системы России оказались органы, созданные революционным творчеством рабочих, прежде всего Советы. Впрочем, значимость этого обстоятельства тоже очевидна. Но важнее было другое. Рухнувшее российское государство нуждалось в опоре, социальной силе, способной вытянуть на себе колоссальную задачу восстановления. Какой же класс российского общества того периода был в наибольшей мере заинтересован в сильном, централизованном государстве? Какой класс был способен стать твёрдой опорой российской государственности?

Известен патриотизм русского крестьянства. Но крестьянство как общественная сила слишком распылена. Кроме того, всегда имея под рукой продукты своего хозяйства, крестьянин экономически не слишком заинтересован в сильном государстве. Тем более, когда государство стремится усилить налоговое бремя (а как в условиях войны иначе?). Интеллигенция? Но интеллигенция понимала интересы государства чересчур экстравагантно. Её усилия были направлены на то, чтобы насадить в России тип общественного устройства, более или менее эффективно работающего на Западе, но совершенно непригодного для нашей страны. Некоторые историки силой, заинтересованной в жёстком государстве, называют бюрократию, в том числе партийную[330]. Но с этим тоже сложно согласиться. Даже тот факт, как легко чиновники отказались от тактики саботажа против большевиков, показывает, что им было всё равно кому служить. В воспоминаниях одного из служащих, перешедших на сторону Советской власти, А. Гуровича, нарисован яркий образ чиновника лета 1918 года. Многие из них «ругательски ругали большевиков» и не без злорадства повторяли слухи, что немцы, несмотря на заключенный в Бресте мир, вот-вот готовы ввести в Москву войска[331].

В этих условиях только русские рабочие были силой, способной и готовой выступить за сохранение национального государства. И этому есть вполне материалистические объяснения, без патетики и идеализации. Рабочий класс является продуктом современного индустриального общества. Существование этого общества невозможно без поддержания развитых экономических связей. Крушение сильного государства означало для рабочих, таким образом, не только потерю работы, но и голодную смерть. Рабочие были заинтересованы в такой власти, которая бы смогла сохранить промышленность и наладить доставку в города хлеба. За подтверждением далеко ходить не надо. Выступая против бюрократизма, рабочие, тем не менее, ещё до революции часто выступали за национализацию своих предприятий, если их владельцы оказывались не способны наладить производство, о чём пишут многие исследователи, в том числе зарубежные[332]. К примеру, рабочие московских заводов Бари и Бромлей, после того как владельцы пошли на их закрытие, обратились к Временному правительству с просьбой принять закон, по которому дезорганизация производства объявлялась бы преступлением[333]. После Октября количество таких обращений резко возрастает, поскольку в глазах рабочих государство становится более справедливым и «более своим», примером чего может служить позиция рабочих текстильной фабрики В. И. Агафонова подмосковной станции Химки, просивших «объявить ее собственностью Российской республики» – традиционная формулировка для подобных обращений[334]. Таким образом, временная диктатура класса, заинтересованного в сохранении сильной власти, объективно способствовала сохранению национального существования России.

Понятно, что в условиях консолидации правого и левого радикализма, одинаково разрушительных для страны, необходимо было появление идеологии, которая объединила бы реалии периода революции с вековыми традициями прежней российской государственности. Носителем такой идеологии становится первоначально слабо оформившееся, но массовое течение, которое в последующие годы будет условно определено как «национал-большевизм». Национал-большевизм – течение не только партийное. Оно, в частности в начале 1920-х гг., станет идеологическим каркасом сменовеховского движения среди тех кругов эмиграции, которые начнут принимать революцию и возвращаться на Родину, чтобы своим трудом способствовать её процветанию. Что же касается национал-большевистских настроений в правящей партии, то их появление условно может быть отнесено к периоду дискуссий о Брестском мире и судьбах рабочего самоуправления в условиях «пролетарской диктатуры», т. е. к концу 1917 – началу 1918 года. Известно, к примеру, какую непримиримую позицию в тот момент занял Ленин по отношению к тем, кто готов был пожертвовать властью Советов в России для разжигания пожара мировой революции[335].

Появление национал-большевистских настроений было закономерным явлением. К началу – середине 1918 года происходят и другие важные сдвиги в судьбах революционной государственности. На протяжении всего предшествующего периода русской революции власть была ещё достаточно слаба, чтобы взять на себя ответственность за страну. Сперва буржуазное, а потом и большевистское правительства называли себя временными. Теперь же, после укрепления власти Советов, приставка «временное правительство» из названия Совнаркома исчезла. Вторым важным обстоятельством явилась стабилизация в низах. Неустойчивость власти в предшествующее время подпитывалась шедшим снизу импульсом недоверия и неудовлетворённости. Теперь этот импульс сходил на нет: к середине 1918 года основные требования масс были удовлетворены. Бытовые же неудобства не могли служить достаточным дестабилизирующим фактором, и выступления протеста против государства (теперь уже Советского) не носили того размаха и не были столь остры, как летом – осенью накануне 1917 года Красного Октября[336]. Понятно, что новое, окрепшее и почувствовавшее свою ответственность государство требовало и новой государственной идеологии. Ею и становится национал-большевизм.

В период подготовки проекта Конституции национал-большевистские взгляды наиболее ярко проявились в позиции Сталина, критиковавшего сторонников превращения Россию в трудовую коммуну без границ и национального содержания[337]. Как полагает венгерский специалист по истории русской революции Т. Краус, уже в те годы Сталин, похоже, приходит к убеждению, что стихийный патриотизм масс может стать наиболее надёжной опорой революционной власти[338]. Для Сталина такая позиция не была чем-то неожиданным. Ещё на VI съезде партии он, в отличие от левых коммунистов Преображенского и Бухарина, называл резервом социалистической революции русское крестьянство, а не западный пролетариат[339]. Конституция 1918 года, закрепив представление о Советской республике как о едином государстве с чёткими границами и внутренним устройством, имеющим свой флаг, гимн, герб, столицу, – стала реальным воплощением зарождения национал-большевистской идеологии.

Окончательная доработка проекта Конституции была связана с деятельностью Комиссии, созданной ЦК большевистской партии с целью ускорить и качественно улучшить работу над Конституцией, хотя формально Комиссия ВЦИК продолжала существовать до V съезда Советов. Протоколы Комиссии ЦК РКП(б) не обнаружены, однако известно, что в основу её деятельности был положен проект Комиссии ВЦИК, от имени которой Комиссия ЦК РКП(б) печатала разработанные ею материалы.

В очень сжатые сроки, с 28 июня по 2 июля, комиссией ЦК РКП(б) была проделана титаническая работа, о чём можно судить по косвенным свидетельствам. Прежде всего, следует отметить, что по предложению Ленина была снята подготовленная комиссией ВЦИК «Декларация прав и обязанностей трудящихся». Вместо неё предполагалось включить «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа»[340]. Также по настоянию Ленина в текст конституции был внесен ряд статей, в которых содержался комплекс прав и свобод советских граждан. Были подробно проработаны положения, связанные с деятельностью центральных и местных органов власти. В таком виде проект Конституции и был опубликован в печати для обсуждения[341].

Но и в этом виде проект многих не удовлетворил. С критикой в его адрес 4 июля выступила Коллегия Наркомюста. Руководители Наркомюста увидели в нём множество противоречий, главное из которых сводилось к тому, что в одном случае проект Конституции говорил о социализме как о цели развития, а в другом – социализм провозглашался уже «вполне осуществленным». Отмечались и многочисленности неясности в системе устройства органов власти. Конституция, например, не определила основной принцип деятельности экономических ведомств: то ли это единоначалие, то ли коллегиальность. Ещё хуже были прописаны положения об органах власти и управления на низовом уровне. Руководство Наркомюста отмечало, что проект создаёт настоящую анархию на местах, провозглашая в республике шесть высших властей, кроме центральной, так что получалось, что в одном городе могло оказаться четыре – пять «высших властей». Не обошлось в документе Наркомюста и без левацких выпадов. В нём, в частности, говорилось о существовании в Конституции «непозволительных неясностей». В качестве примера критиковалось одно из ключевых положений – «не трудящийся да не ест». Означает ли это смертную казнь через обязательную голодовку для нерабочего населения страны? – не без иронии писали деятели из Коллегии Наркомюста[342], не понимая, видимо, общеизвестной моральной истины, века назад подкреплённой в народном сознании авторитетом Библии.

Видимо, предвидя критику и упреждая её, а может быть, и решая какие-то свои политические задачи, Свердлов уже в день опубликования проекта Конституции, 3 июля, поручил окончательную его доработку двум своим сторонникам – Стеклову и председателю Казанского губисполкома, делегату V съезда Советов, бывшему председателю Следственной комиссии Петроградского Военно-революционного комитета Я. С. Шейнкману. По воспоминаниям самого Стеклова, Свердлов запер их в номере «Метрополя» и поручил переделать проект практически с нуля, что за сутки сверхспешной работы и было осуществлено[343].

V Всероссийский съезд Советов начал свою работу 4 июля 1918 года в столице Советской России Москве. В начале первого заседания по предложению Свердлова съездом была сформирована Комиссия для предварительного рассмотрения проекта Конституции. Она формировалась пропорционально имеющимся фракциям и должна была состоять из 9 человек (6 – от большевиков, 3 – от левых эсеров). Также, как и в случае Комиссии ЦК, протоколы конституционной Комиссии съезда не обнаружены. Нет полных данных и по вопросу, кто входил в неё. Из её состава достоверно известен только Стеклов, поскольку именно он выступал от её имени на заключительном заседании съезда. Косвенные свидетельства позволяют предполагать, что в состав Комиссии входил Ленин[344]. Имеются сведения, что в её работе могли участвовать член ВЦИК А. X. Митрофанов и председатель Уфимского губисполкома Б. М. Эльцин[345].

Впрочем, на самом съезде вопрос о Конституции не привлёк уже большого внимания делегатов. Неоднократные напоминания Свердлова об отсутствии записавшихся для участия в прениях по принятию Конституции не возымели эффекта, и в результате официальному докладчику конституционной Комиссии Стеклову оппонировал только эсер-максималист Полянский[346]. Причиной этого послужило то, что большевики в основном были заняты проблемами, порождёнными вооружённым мятежом левых эсеров, который чуть было не спровоцировал войну с Германией. После того как уже на самом съезде в текст Конституции было внесено несколько поправок, на заседании 10 июля она была единогласно утверждена. Президиуму ВЦИК было поручено окончательно отредактировать и обнародовать текст Конституции. В окончательном виде Конституция была опубликована в советской печати 19 июля 1918 года и с этого момента вступила в силу[347].

Каков же облик новой российской государственности предстаёт со страниц первой национальной Конституции, каковой является Конституция 1918 года?

Россия провозглашалась республикой Советов. Статья 10 Конституции провозглашала: «Российская республика есть свободное социалистическое общество всех трудящихся России. Вся власть в пределах Российской Социалистической Федеративной Советской Республики принадлежит всему рабочему населению страны, объединённому в городских и сельских Советах». Источником власти в России становился не царь, как это было при самодержавии, и не денежный мешок, как это фактически было при Временном правительстве, а народ. Высшим органом власти (ст. 24) провозглашался Съезд Советов, формировавшийся нижестоящими Советами по принципу делегирования. Съезд из своего состава избирал (ст. 28) ВЦИК. В свою очередь, ВЦИК образовывал (ст. 35) Совнарком. Конституция в общих чертах регулировала взаимоотношения центральных и местных Советских органов (ст. 49). Как писал в своё время лидер меньшевиков О. Ю. Мартов, Конституция 1918 года «давала точное выражение идеи “Вся власть Советам”»[348].

Остановимся подробней на порядке формирования Съездов Советов, так как на этот предмет существует немало спекуляций. Всероссийский Съезд Советов формировался (ст. 25) из представителей городских Советов по расчёту один депутат на 25 000 избирателей, а также из представителей губернских Советов по расчёту 1 депутат на 125 000 жителей.

На основании этой конституционной нормы многие авторы, в том числе в учебной литературе, утверждают, что Советская Конституция закрепляла политическое неравенство рабочих и крестьян, когда один голос рабочего «стоил» 5 крестьянских голосов. Как можно видеть, из текста Конституции подобных выводов не вытекает. Конечно, в формировании городских Советов большую роль играли рабочие, а в формировании губернских – крестьяне. Но ведь в Конституции говорится не о рабочих и крестьянах, а о советских структурах городского и губернского уровней. В городах в формировании Советов, как известно, принимали участие не только рабочие. В частности, городские Советы очень часто включали в себя представителей солдат – тех же крестьян, но одетых в серые шинели. Это, во-первых. Во-вторых, такая форма представительства сложилась исторически. Как известно, объединёнными Съезды рабочих и крестьянских депутатов стали только с III Всероссийского съезда. До этого съезды рабочих и солдатских депутатов проходили сами, и съезды крестьянских депутатов так же сами по себе. И там, и там существовали свои традиции нормы представительства, которые и после объединения остались в общих чертах неизменными. Вот эта ситуация и оказалась зафиксирована Конституцией. Наконец, в городе выборы шли по производственному признаку, а в деревне – по территориальному. В Конституции это было обозначено совершенно чётко: города получили одного депутата на определённое количество избирателей, а деревня – на определённое количество жителей, что, понятно, далеко не одно и то же.

Установление в России Советской формы правления означало складывание в стране новой, на тот период наиболее демократической формы государственности. Большевистский режим брал курс на построение своеобразного «государства-коммуны», где роль чиновничьей корпорации была сведена бы к минимуму и государством смог управлять каждый гражданин[349]. Об отличительных особенностях Советской формы организации государства немало написано в исторической и юридической литературе. Среди них можно назвать такие как: власть народа может осуществляться не только через его представителей, но и непосредственно; депутаты могут быть отозваны своими делегатами в любой момент; органы власти формируются не только сверху вниз, но и снизу вверх; наконец, все ветви власти в республике объединены. На этой последней особенности советовластия имеет смысл остановиться несколько подробней, поскольку она является якобы свидетельством недемократичности власти Советов.

Чтобы понять несправедливость этой критики, имеет смысл вспомнить пути формирования прежней, парламентской, формы правления и пути формирования новой советской системы власти. Парламентаризм, а с ним и разделение властей являются отражением конкретного этапа борьбы за демократические права народа. В период заката Средневековья и абсолютизма вся полнота власти сосредотачивалась в руках монарха. Растущая общественная сила – буржуазия – требовала передать часть власти ей. Так возникло разделение властей – исполнительная власть, уже не самодержавная, оставалась в руках монарха, а представительная – в руках парламента. Но исполнительная власть всё ещё была независима и неподконтрольна народу. Формироваться она продолжала прежним волюнтаристским, авторитарным способом. Советское государство впервые радикально решало эту проблему, передавая и исполнительную власть под народный контроль. В такой ситуации разделение властей становится архаизмом и наступает время разделения функций исполнительной, судебной и законодательной власти, каждая из которых находится в руках народа. При этом, конечно, не следует закрывать глаза на то, что на практике отказ от чёткого разделения функций между различными органами власти и управления вело к неразберихе и злоупотреблениям. Но подобные негативные явления существуют и в странах с многовековыми демократическими устоями парламентаризма, и, следовательно, они отнюдь не являются специфическими чертами советовластия.

Советская форма власти определяла также и тип федерации, возникавшей на обломках Российской империи. В состав новой России народы входили добровольно. Причём, дорога в РСФСР была им открыта только при однотипности политического устройства, т. е. в том случае, если тот или иной народ для обустройства своей государственности избрал Советскую политическую систему. Некоторые буржуазные националистические правительства, хотя и заигрывали с Советской Россией, в её состав включены не были. Понятно, что такой подход делал новое государственное единство России более прочным.

Важной чертой Конституции 1918 года является гарантированность прав, провозглашённых в ней. Тем самым новое Российское государство не только предоставляло трудящимся набор свобод, таких как свободу совести (ст. 13), слова и печати (ст. 14), собраний (ст. 15), союзов (ст. 16), но и по мере возможностей гарантировало их соблюдение, конкретно определяя те материальные условия, которые Советская власть предоставляет для обеспечения этих прав и свобод. Чрезвычайный характер новой российской государственности сказался в тот момент в том, что представители прежних классов лишались некоторых общегражданских свобод. Эти ограничения будут частично сужаться существенно позже. Новшеством советского конституционного устройства можно считать соответствие прав граждан и их обязанностей. Так, в республике вводилась всеобщая воинская обязанность, но право защищать Родину с оружием в руках получали только трудящиеся (19). Аналогичным образом дело обстояло и с обязанностью на труд (ст. 18). На Конституции, некоторых её принципах отразилась «молодость» переживаемой страной эпохи, точнее говоря, влияние возросшего в связи с демографическим взрывом конца XIX века удельного веса молодёжи в структуре активного населения: в ней был зафиксирован самый низкий возрастной ценз в 18 лет. Причём в примечаниях говорилось, что в случае необходимости эта норма может понижаться (ст. 64).

Разумеется, Основной закон Советской России не был идеален, что предопределялось как ситуацией, в которой он создавался, так и конкретными обстоятельствами его появления на свет. Можно согласиться с теми историками, которые видят в противоречиях Конституции 1918 года отражение перехода от идеи «государства-коммуны» к более простому государственному устройству[350]. Тем не менее, подводя итоги, следует отметить, что с принятием Конституции Россия, теперь уже и юридически, получала весомый шанс стать наиболее демократичным государством мира. Вопреки известной критике, Советская Конституция не закрепляла режим однопартийной диктатуры. Напротив, она создавала предпосылки для широкого развития в России многопартийной политической системы. Другое дело, что вскоре Гражданская война сильно исказила характер Советского государства. Усилятся тенденции оттеснения конституционных органов власти всякого рода чрезвычайными неконституционными структурами, возрастёт диспропорция законодательной и исполнительной власти, начнётся сращение партийного и государственного аппарата со всеми плюсами и минусами этого процесса. Но в условиях середины 1918 года мало кто мог предвидеть такой исход. Само принятие Конституции в тот момент открывало дорогу к стабилизации государства и развитию гражданских прав и свобод, означало немалый шаг вперёд в развитии российской государственности по сравнению с предшествующими периодами его развития.

Приложения

Три смуты Российской истории: неслучайные параллели[351]

Одним из ключевых, онтологических вопросов русской истории является вопрос о природе и причинах русской Смуты. В классической интерпретации Смутой принято называть события начала XVII века. Смутой называют и события 1917 года[352]. Прочерчивая параллель между XVII веком и Семнадцатым годом, об эпохе революции и гражданской войны пишут то как о второй русской смуте, то как о Красной смуте[353]. Соответственно та смута, что разделила Русь Рюриковичей и Россию Романовых, получается первой. Но почему, собственно говоря, первая? Разве до этого на Руси не было княжеских междоусобиц? Вражеских вторжений? Не было народных восстаний? Было! И не раз! Так почему же именно события начала XVII и начала XX века в народном сознании запечатлены как времена смуты? Очевидно, дело не только в размахе бедствия, но и в его природе. Что же отличает эти потрясения от остальных, так часто случавшихся в истории нашей страны?

Вопрос далеко не праздный. Отвечать на него, как представляется, следует с того, что же предшествовало непосредственно Смуте XVII века? Казни и опричнина Грозного царя? Нет, Иван Грозный умер задолго до смуты. После него на русском престоле успели побывать два царя. А что можно сказать о них? Фёдор Иоаннович, говорят, был глуповат, простоват. Именно этому учили в школе, в институте… Возьмите, например, лучший советский вузовский учебник по истории, который даже в наши дни переиздали. Ни отдельного параграфа, ни отдельного раздела в нём о царе Фёдоре нет. Так, пара слов мимоходом. Но каких! «Поскольку Фёдор Иоаннович был слабоумен…»[354]. Писал эти строки видный советский историк, большой демократ, прораб перестройки В. Б. Кобрин. Но уж он-то не мог не знать, кто зачислил Фёдора в дурачки, – это прибывшие с Запада послы и торговые люди. Миф о слабоумии царя является результатом, как сказали бы сегодня, «чёрного пиара». Причём сознательного.

Если подводить итоги царствования последнего царя из рода Рюриковичей, то они, без всяких сомнений, положительны. Следовательно, и его царствование не может служить отправной точной первой русской смуты. Но… совершенно спокойным время правления Фёдора Иоанновича тоже не назовёшь. Как всегда в годы мира и благоденствия, знать начала искать себе личной выгоды. К власти рвётся хитрый и себялюбивый политик Борис Годунов. По его инициативе устраивались казни неугодных, тайные убийства. При дворе шла ожесточённая борьба. В 1591 году погибает царевич Димитрий. Народ, не сомневаясь, приписывает убийство Борису… Насколько эти подозрения справедливы – для анализа ситуации тех лет не столь важно. В то время такого понятия, как презумпция невиновности, не существовало. Важно лишь то, что человек, которого считают детоубийцей, восходит на русский престол. Так, на мой взгляд, и начинается смута. Её контуры зримы и очевидны. Правящая верхушка, почувствовав волю после смерти Грозного царя, предала национальные интересы. Лжедмитрий, пришедший в Россию с небольшой армией, по сути, не встретил серьёзного сопротивления. Из-за измены бояр сложилась немыслимая ситуация, когда самозванец ещё не занял Москву, а из неё «по стране рассылались грамоты о занятии им престола»[355]. Это значит, что к этому времени государства уже не было…

Государство в России – больше, чем государство. Это возможность выжить, сохраниться. Это тот защитный купол, который веками пестовался нашими предками, окружёнными суровой природой и воинственными соседями. Его разрушение и есть смута. Разрушалась и вера народа. Вера в своё доброе государство. А ведь вера в государство – это элемент национальной идеологии. Княжеские междоусобицы и народные восстания ослабляли, но не уничтожали государство. Иностранные вторжения порой даже консолидировали его. Теперь же все было иначе. Лишь тогда, когда благодаря первому и второму народному ополчению сам народ смог себя консолидировать, воссоздав государство, он вновь поверил в него. Смута была преодолена.

Тот же подход, как мне представляется, вполне применим и к Семнадцатому году. Конечно, в этих революции и Гражданской войны мы найдём и социальный, и экономический, и национальный, и множество иных важных факторов. Но все они – из несколько другого ряда. Потому что сами по себе ни революция, ни Гражданская война, ни даже отрыв от России некоторых её окраин (Грузии, Польши, Финляндии, Украины…) ещё не являлись смутой. Они даже могли и не вести к смуте. Просто все эти события накладывались на нечто такое, что не всегда чётко просматривается теми, кто привык мыслить шаблонно. Фоном событий 1917–1922 годов (а скорее даже 1914–1924 годов) была именно смута – развал государства с последующим его восстановлением.

Смута начала XX века проявилась так же, как и та, что случилась за три столетия до неё. «Элита нации» вновь оказалась не на высоте. Она раскололась на интеллигенцию и бюрократию. То есть на тех, в чьих руках власть, и на тех, в чьих руках мнения об этой власти. А мнения о власти опять-таки черпались не у народа, а очень часто формировались под влиянием сложившихся на Западе стереотипов. Да и сама власть радела больше о собственных интересах. На совести этой власти было уже слишком многое, чтобы ей верить. И когда «монархисты спешно перекрашивались в республиканцев… и даже бывшие околоточные ходили с красными лентами в петлице наспех переделанной шинели»[356], тут уж каждый мог понять очевидное: государства, скрепляющего общество, более нет.

Собственно говоря, все последующие события после отречения Николая II – это попытка общества воссоздать свой защитный слой. Своё государство. Многовековая мудрость народа, видимо, подсказывала рядовым участникам событий, что без этого выжить не удастся. Отсюда – тот неожиданный и невиданный прежде всплеск самоуправления в самых его разных проявлениях. Собственно, революцию 1917 года вполне уместно называть революцией самоуправления. Поэтому окончанием второй русской смуты вполне можно считать принятие договора и декларации об образовании СССР на I съезде Советов нового союзного государства. По своей институциональной роли этот съезд – полнейший аналог Земского Собора, посадившего на русский трон молодого Михаила Романова. Даже по форме они похожи. Так же, как и Земские Соборы, Советы шли от земли, выражали волю большинства, воссоздавали государственность снизу.

Время, начатое в нашей стране политикой Горбачёва, тоже называют «лихолетьем»[357], «смутой», точнее, «третьей смутой»[358]. И основания для этого, как мне представляется, налицо. Уроки первой смуты XVII века и Семнадцатого года свидетельствуют: смуты в России наступали тогда, когда катастрофически падал авторитет государства, и оно рассыпалось. А народ, в свою очередь, переставал верить в справедливость и действенность государства, как бы отгораживался от него. Ещё резче усиливали изоляцию друг от друга Земли и Власти? попытки насаждать чуждые народу нравы, установления, порядки. А заканчивалась смута лишь тогда, когда народ, почуяв смертельную угрозу, нависшую над страной, воссоздавал государство и обретал веру в него.

Мы можем любоваться грандиозными очертаниями Кремля или современной архитектурой административных зданий – кому что нравится. Но за их стенами на самом деле может уже ничего не быть. Государство – это не только величественный фасад. Фасада может и не быть вовсе. Но если появилась объединяющая нацию идея, если купец отдаёт все нажитое в казну народного ополчения, если интернационалист обращается со страстным призывом «Отечество – в опасности!», значит, государство восстановлено. Уроки двух русских смут важны для нас ещё и взлётом народного духа. Так было в начале XVII века, так было после Гражданской войны начала прошлого века. Верится, что также непременно должно произойти и сейчас, после третьей смуты.

Февраль 1917 года как протооранжевая революция

В наши дни постепенно возвращается осознание того, что Россия существует не в изолированном пространстве, а также того, что на международной арене, помимо друзей, у неё есть ещё разного рода «партнёры» – такой эвфемизм существует в современном политическом лексиконе для обозначения наших противников, временно вынужденных смириться с необходимостью сотрудничать с нашей страной в решении различных глобальных проблем современности. В то же время геополитические интересы страны в том виде, в каком их сформулировали видные деятели российской науки ещё в начале XX века, никуда не исчезли. Ритмичные усиления и ослабления России учитывались и по мере возможности использовались нашими недоброжелателями[359].

В силу этого было странно видеть, что для многих людей стало неожиданностью разрушение в 1991 года Советского Союза, которому предшествовало разрушение советского блока государств, известного как «мировая система социализма». Инструментом разрушения СССР и его союзников стали рукотворные «бархатные» революции, к числу которых может быть отнесена и сама «горбачёвская перестройка», и отдельные её эпизоды, например, так называемый «августовский путч» «красно-коричневых». Столь же неожиданными стали периодически накрывавшие постсоветское пространство «революции», о которых как правило говорят с прилагаемыми к ним прилагательные «цветные», «оранжевые», «цветочные» и т. д.[360]

Вместе с тем ответственность за беззащитность советского, а затем постсоветского общества от технологий, которые применялись в этих квази-революциях[361], по крайней мере отчасти, лежит на отечественной исторической науке. Находясь в тисках идеологических доктрин, советские историки уделяли преимущественное внимание Октябрьской революции 1917 года, в значительной мере игнорируя её старшую сестру – революцию Февральскую[362].

Перекос в приоритетах советской исторической науки имел и практическую подоплёку. Считалось, что революция – это оружие наступающего передового класса, передовых партий и движений. Передовым классом виделся пролетариат, передовыми движениями – национально-освободительные и рабочие движения, а передовыми партиями – коммунистические партии и их союзники. Изучая опыт Красного Октября, советские идеологи рассчитывали на неоднократное применение его опыта с целью поддержки друзей СССР во всём мире. Мало кому могло прийти в голову, что против самой передовой страны в мире будут применены технологии революционной борьбы, революционного свержения власти. И действительно, технологии массовых классических революций, направленных на укрепление суверенитета страны, против СССР применить было невозможно. Но этого и не требовалось. Как показали февральские события 1917 года, революции необязательно должны иметь массовую социальную базу, необязательно должны преследовать цели укрепления независимости. Достаточно просто продекларировать соответствующие лозунги-ловушки и подкрепить их соответствующими технологиями, которые сегодня, после событий 2004 года на Украине, чаще всего называют «оранжевыми».

Вместе с тем предпосылки для понимания исторического значения февраля 1917 года у советских историков имелись. Общеизвестно, что в советской историографии его называли буржуазно-демократической революцией. Таким образом, советские историки видели сложно-составной характер происходивших в стране изменений, но дальше этого не шли. Двойственность Февральской революции виделась в том, что она была буржуазной по целям, демократической по движущим силам. Однако демократизм Февраля трактовался превратно. Он объяснялся ведущей ролью большевистской партии, опиравшейся на массовое рабочее движение в процессе низвержения монархии. Однако решающая роль рабочего движения в действительности сильно преувеличена, а участие большевиков в февральском перевороте было вообще минимальным.

Другое дело, что вскоре после переворота зрелость и влиятельность рабочего движения быстро усиливались, росло и большевистское воздействие на развитие страны. Однако реальное усиление демократических элементов было связано не с установлением новой либеральной власти, а с теми процессами, которые начались ещё до её установления и в конечном итоге привели к её крушению. Война обострила все существовавшие в стране проблемы и породила множество новых. Неумение царского правительства довести страну до победы, распутинщина, слухи о возможном тайном сепаратном мире с Германией вызвали недовольство буржуазии, части государственных служащих и помещиков. В этой среде зреет идея дворцового переворота. Параллельно нарастает мощный протест низов, недовольных тяготами военного времени. В России складывается революционная ситуация. Как писал видный американский историк Алекс Рабинович: «Остро назревшая необходимость политических перемен признавалась всеми, возможность дворцового переворота обсуждалась при дворе, и в Думе, и среди военного командования. Таким образом, в 1916 году в России начались своего рода “скачки”, ставки на которых делались на дворцовый переворот или на революцию»[363].

Полемически заостряя положение, высказанное американским историком, можно говорить не о «двойственном характере» одной Февральской революции, а о двух, совершенно разных по целям, методам, движущим силам и характеру революциях. Исторически сложилось, что обе они почти совпали по времени. Более масштабные и яркие проявления народной революции затмили и без того осуществлявшиеся в тени мероприятия верхушечной интриги. Для незаинтересованного наблюдателя обе революции могли слиться как бы в одну. К сожалению, советские историки в силу идеологического давления на них в массе своей оказались незаинтересованными наблюдателями. Увлёкшись изучением красных революционных технологий, они сделали очень мало для выявления, анализа и критики технологий «оранжевых». Но, как показали события конца XX века, в зарубежных аналитических центрах эта сторона февральских событий, скорее всего, также изучалась, систематизировалась, уточнялась и внедрялась в жизнь.

Сегодня уже невозможно приписывать Февраль революционной активности большевиков. Но и считать вспыхнувшие в столице волнения исключительно стихийными и неорганизованными тоже невозможно. Соответственно остаётся выявить, что в февральские дни было стихийным, а что – организованным. Вопрос о том, кто конкретно стоял за февральским верхушечным переворотом, должен быть рассмотрен отдельно. К сожалению, он сегодня слишком замутнён различными версиями, как правило, далекими от академической беспристрастности. Но и в академических кругах нет единства. Сегодня можно слышать и традиционные версии о масонском влиянии, и новые данные о старообрядческом лобби. Появляются новые факты об оппозиционности военных, министров, даже членов императорской фамилии. Все старые и вновь открывшиеся факты ещё придётся перепроверять и осмысливать.

Единственно, что необходимо подчеркнуть в контексте данного исследования, это то, что накануне крушения монархии российская элита оказалась расколота и за переворотом стояла та её часть, которая готова была добиваться своего возвышения любыми средствами, даже ценой предательства и разрушения национального суверенитета. Раскол и предательство части элиты – это одна из важнейших технологий оранжевых квази-революций. Какие ещё «оранжевые» технологии можно изучать на материале Февраля 1917 года? Разумеется, заинтересованное рассмотрение этого вопроса в исторической науке только ещё начинается. Но некоторые первичные выводы и предварительные гипотезы уже могут быть сформулированы. Конечно, «оранжевые» технологии многообразны, изменчивы и существуют в историческом контексте. Поэтому все их многообразные проявления сто лет назад в России в одном, тем более коротком исследовании, рассмотреть невозможно. Это заставляет нас остановиться лишь на рассмотрении наиболее значимых и очевидных.

Анализ многочисленной и разноплановой литературы по «оранжевым» квази-революциям[364] позволил сформулировать следующий краткий перечень политических технологий, которые чаще всего применятся в ходе них, это:

1. Формирование действующих публично надпартийных руководящих органов – «штаба» и / или «штабов» «революции».

2. Выстраивание оппозиционных сетей:

а) работа с элитами;

б) привлечение отдельных представителей власти.

3. Формирование силового компонента антиправительственных сил:

а) привлечение военных;

б) создание собственных силовых структур.

4. Имитация кризиса власти через разрыв взаимосвязей в системе «власть – общество»:

а) конструирование центрального отрицательного образа, «персонализация зла»;

б) делегитимизация режима через обвинения в антидемократизме, коррупции, разложении и т. д.;

в) саботаж административных действий;

г) искажение действительности через дезинформацию общества и власти.

5. Активизация массового протеста:

а) Сборка базы «массового» протеста (например, через мобилизацию маргиналов и средних слоёв[365]);

б) использование символических центров притяжения протестных выступлений;

в) институционализация протеста для удержания контроля над ним.

6. Эскалация насилия:

а) провоцирование силовых структур на насилие;

б) перехват контроля над силовыми структурами;

в) перекодировка и последующее применение силовых структур бывшей оппозицией.

Каким же образом данные технологии применялись в российском обществе 1917 года? Каковы оказались результаты их применения?

* * *

Прежде всего коснёмся проблемы надпартийного центра.

В России предреволюционного времени недостатка в претендентах на подобную роль не ощущалось. Шёл постоянный творческий поиск форм легализации различных сил, претендовавших на руководство предстоящим переворотом. Характеристика вопроса о власти как главного вопроса всякой революции – это не только ленинское определение, это отражение объективной реальности. Однако далеко не все задействованные в подготовке переворота круги обладали реальной силой и достаточным опытом для осуществления своих чаяний. Поэтому поиск форм ударного центра оппозиции естественным образом двигался в сторону всё более широкой коалиции. В итоге штабом либералов, легальным «теневым кабинетом», становится Прогрессивный блок.

* * *

Технология оранжевых квази-революций подразумевает, что надпартийный центр будет опираться на целую систему общественных структур. Среди них могут быть как общественные организации, так и организации, в рамках которых власть ведёт диалог с общественностью. Также необязательным условием вовлечения в структуру оппозиции является явная оппозиционность тех или иных организаций. В конечном итоге антиправительственный характер их деятельности создаёт сотрудничество с другими общественными организациями, а главное – с надпартийным легальным центром. Именно он и берёт на себя основные функции по дестабилизации власти уже одним фактом превращения его в своего рода альтернативную власть.

В этом смысле Прогрессивный блок стал идеальным инструментом атаки на власть. Он объединил большинство депутатов Государственной Думы. Это позволило оппозиции настаивать на том, что Прогрессивный блок представляет широкие общественные интересы, и требовать формирования так называемого «правительства общественного доверия». За этими требованиями стояли другие оппозиционные структуры. Среди них можно назвать Военно-промышленные комитеты (ВПК), Союз земств и городов (Земгор), различного рода благотворительные объединения, прочие организации. Эти структуры стали формой институционализации недовольства тех групп привилегированных классов, которые имели существенные богатства, знания и организационные ресурсы, но не допускались непосредственно во власть. Несоответствие эгоистических устремлений и реального положения превращали их в угрозу стабильности.

Деятельность по созданию разношёрстых организаций для представителей «обиженной» части элиты в предреволюционные месяцы велась под весьма благовидным предлогом. А именно говорилось о необходимости помощи государству в деле обороны. Но чем дальше, тем очевиднее становилось, что фактическим предназначением всех этих «общественных организаций» была борьба не за победу в войне, а за власть.

Не ограничиваясь работой с общественными организациями, заговорщики стремились привлечь к сотрудничеству представителей действующей власти. Прогрессивный блок имел широкую поддержку не только в Думе, но в Государственном Совете. Причём принципы формирования Государственного Совета должны были его гарантированно сделать оплотом правящего режима: половина его членов назначалась, вторая половина избиралась по таким процедурам, которые сильно ограничивали возможность появления оппозиционных политиков в верхней палате российского парламента. Однако неспокойная эпоха вносила свои коррективы в позицию и этого органа, который всё больше проникался оппозиционными настроениями. Более того, на стороне Прогрессивного блока находилось и большинство членов правительства. В нём оформилась так называемая прогрессивная группа. Возглавил её министр иностранных дел H. Н. Покровский. Всего из 15 членов кабинета 8 стояли на заговорческих позициях. Но и это было не самым впечатляющим успехом либеральной фронды. К оппозиционной деятельности были привлечены некоторые члены императорской фамилии. Многие родственники Николая II, открыто не выступая против него, сочувствовали оппозиции[366].

* * *

Третьим важным компонентом подготовки верхушечного переворота в России в 1917 году становится формирование силового компонента антиправительственной коалиции. Многие военные склонялись к необходимости нажима на Николая II. Им представлялось полезным урезать его права или заменить более покладистым Романовым, или просто убить. Среди военных заговорщиков оказались генерал М. В. Алексеев, Л. Г. Корнилов, адмирал А. В. Колчак и многие другие, в самом недалёком будущем ставшие лидерами Белого дела. Знаменем военной оппозиции мог стать дядя царя – Великий князь H. Н. Романов, который в годы Первой мировой войны продолжительное время занимал пост Верховного главнокомандующего. Помимо работы с армией, оппозиция не забывала и о формировании своих вооружённых отрядов, таких как, например, особые дружины при Земгоре. Их формирование шло за государственный счёт, но их кадровый состав по своему социальному происхождению и политической ориентации был настроен преимущественно оппозиционно. В обычных условиях роль этих земских дружин была невелика, но могла возрасти в условиях кризиса и безвластия.

* * *

Для того чтобы произошла настоящая революция, необходимо, чтобы в стране сложился кризис власти. Кризис власти – базовый элемент революционной ситуации. Он носит сложносоставной характер. Необходимо не только, чтобы верхи не могли управлять по-старому, но и чтобы низы не хотели по-старому жить. Для оранжевой революции наличие данных двух условий необязательно. Достаточно наличие одного из них или даже их имитация. Спецификой российской либеральной оппозиции была её не только безответственность, но и элементарная политическая слепота. Руководство легальной оппозиции царизму не смогло увидеть, что в России стремительно складывается революционная ситуация. Вместо того чтобы направить свои усилия на предотвращение революционного взрыва, либералы занялись тем, что пытались имитировать отдельные элементы политического кризиса, чтобы использовать их для нажима на царя. Тем самым либералы ещё больше раскачивали лодку.

Имитации кризиса власти осуществляются различными технологиями. Главное – дискредитировать власть настолько, чтобы и она сама, и общественность ощущали недостаток легитимности правящего слоя. В первую очередь необходимо сконструировать центральный отрицательный персонаж. На эту фигуру следует замкнуть все происходящие в обществе негативные процессы, переложить на неё все царящие в обществе безобразия. Такой фигурой и был назначен правивший Император Николай II. Демонизация и дискредитация его оказались столь сильны, что даже в наше время можно встретить оценки этого исторического персонажа, которые носят скорее полемический и карикатурный, нежели научный характер. Варианты обличений колеблются от провозглашения его «Николаем Кровавым» до утверждений о царе как о никчёмном слабом политике. Для подогрева общественности использовались самые различные обвинения в антидемократизме, коррупции, разложении, желании заключить сепаратный мир. Шаги власти, направленные на нормализацию обстановки, саботировались либо максимально искажались в общественном мнении.

* * *

Дезинформация власти и общества служит важным инструментом активизации «массового протеста». В действительности массовость протеста в контексте оранжевых технологий становится не столь уж важна, поскольку в условиях информационной диктатуры любые проявления общественной жизни отражаются в кривом зеркале пропаганды. Цели и методы активизации массового протеста для их использования в оранжевых квази-революциях сегодня подробно изучены. Так, в работе А. Э. Гапича и Д. А. Лушникова они рассмотрены на материалах подготовки к фальсификациям оппозицией результатов выборов. Авторы подчёркивают, что активизация необходимого протестного компонента происходит через формирование нужного информационного фона. Важным инструментом при этом выступаю слухи и провокации[367]. Протесты любого формата потом используются для давления на власть и её шантажа.

Все эти приёмы могут быть прослежены на материалах подготовки верхушечного переворота в феврале 1917 года. Одним из наиболее ярких, например, шагов по дезинформации общества, его эмоционального подогрева на протест становится ситуация с продовольственным снабжением столицы. Общеизвестно, что одной из причин февральского взрыва становится вопрос о хлебе. Сейчас уже можно утверждать, что катастрофических проблем со снабжением Петрограда и других городов этим важнейшим продуктом питания не существовало. Временные перебои с подвозкой хлеба из-за снежных заносов не были фатальны, так как в столице имелись некоторые запасы. И только охватившая население паника привела к их резкому исчерпанию. Этот кризис оказался спровоцирован именно слухами. Они возникли после резкой критики думскими деятелями мероприятий правительства в продовольственном вопросе. Беспочвенные выпады А. Ф. Керенского и других думских деятелей привели к панике среди населения. В этих условиях любые усилия властей оказывались не только бессмысленными, но и вызывали новые приступы страха перед возможным голодом.

Для усиления эффекта массового протеста заговорщики в 1917 году стремились территориально сузить зоны, где протест получал свои наиболее активные выражения. Таким символическим центром в Петрограде, например, стал Невский проспект и территория, прилегающая к Таврическому дворцу. Тем самым Дума стремилась окружить себя массами протестующих и максимально обезопасить свою деятельность от противодействия властей. Протестные потоки, перенаправленные к одному географическому центру, можно было попытаться объединить и политически. Во всяком случае, в феврале 1917 года заговорщики сделали всё так же, как после них делали и другие авторы оранжевых квази-революций: они попытались взять протест населения под свой политический и организационный контроль. Так, можно много и достоверно писать о двоевластии, но факт остаётся фактом – и Временный комитет Государственной Думы, и Временный исполнительный комитет Петроградского совета рабочих депутатов создавались и руководились одной и той же политической силой. Легально эта сила действовала в рамках Прогрессивного блока (имелись и нелегальные структуры, но о них правильнее говорить отдельно).

* * *

Здесь предлагаю читателю сделать небольшое «лирическое отступление» и задуматься об одной важной инструментальной детали февральских дней и русского революционного процесса в целом. Технология, на которую предлагается обратить внимание, возникла задолго до анализируемых событий. Речь идёт о том, что зарождавшиеся в России политические партии и общественные организации имели преимущественно узкую направленность и ограниченную социальную базу. Явилось ли отмечаемая технология следствием гениального предвидения, интуиции или просто следствием понимания российской действительности рубежа XIX–XX веков – об этом ещё придётся поразмышлять, но все революционные организации ориентировались на конкретный социальный слой или национальную группу. Даже кадеты и некоторые черносотенные объединения, которые формально могли заявлять о своём общенародном характере, апеллировали в своей деятельности к вполне конкретной части российского общества: интеллигенции, предпринимателям, лавочникам…

Вероятно, такая «узкая специализация» позволяла добиться наиболее крепкого захвата той группы населения, к которой конкретная организация обращалась. В ходе развития страны после февраля 1917 года возникало огромное количество организаций самой разной направленности профессионального, национального, конфессионального, классового, сословного, идеологического, территориального и т. д. свойства. Все они заявляли о своих правах и требовали свою часть от «общенационального пирога». Представляется, что выбор подобной манеры политического поведения был продиктован не только тем, что российское общество рубежа XIX–XX веков вступило на путь буржуазного развития не так давно, и межсословные перегородки в нём были ещё весьма сильны. Аналогичные технологии адресной направленности агитационных мероприятий применялись, например, в ходе американских выборов 2016 года командой Трампа. То есть данные методики работы с населением опираются на какие-то более глубинные явления, нежели сословная или классовая неоднородность общества.

Особенно ярко данная стратегия разрушения общенационального единства, а так же действующие в её недрах искусственные стимуляторы кризиса проявили себя задолго до падения самодержавия, а именно в период организационных мероприятий по конструированию буржуазно-либеральной оппозиции и подготовки революции ещё 1905 года. В частности, речь может идти о деятельности Союза освобождения, так называемой «банкетной компании», проведении всевозможных съездов врачей, учителей, земских деятелей, служащих и т. д. Зубатовские организации, по сути, также действовали в рамках данной стратегии расщепления и распыления российского социума. Конечной целью всех этих грандиозных по масштабам и затратам мероприятий и начинаний было вовлечение населения в оппозиционную деятельность.

Можно предположить, что апелляция к социальному эгоизму разобщённых социальных групп способна дать мобилизационный успех только для разжигания протеста и непригодна для консолидации нации в интересах общей созидательной деятельности. Во всяком случае, в России все узкопрофилированные политические и гражданские институты нисколько не стремились к созданию проектов, которые были бы нацелены на примирение разрозненных и противоречивых интересов, имеющихся в российском обществе. Они обращались исключительно к собственной аудитории, даже не намекая при этом, что в будущем придётся как-то научиться умерять свои аппетиты, чтобы существовать в общем политическом пространстве и конструктивно взаимодействовать с другими такими же самочинными группами. Выработкой таких объединённых программ, видимо, всё же занимались, но какие-то закулисные структуры, не афиширующие свою деятельность. Поэтому, когда они проявились и попытались взять власть в свои руки, никто серьёзно их воспринимать не стал. Какое-то время мало отличались от прочих сепаратных политических объедений и большевики, но придя к власти, они стремительно взялись за создание не классовой, а общенациональной повестки действий, и в этом видится одна из причин их победы.

* * *

Хотя оранжевые квази-революции и считаются полной противоположностью насильственным, хотя применительно к ним и говорится о «ненасильственных» формах борьбы, но, на самом деле, насилие так же является важным их элементом[368]. Конечно, насилие может иметь разные интенсивность и формы, но без него не обошлась ни одна оранжевая квази-революция. В этой связи важно подчеркнуть, что не обошёлся без актов насилия и февральский переворот 1917 года в России. Хотя февраль часто называют ненасильственным свержением царизма, «мирным» переходом к республике[369], но этот «мирный» и «ненасильственный» натиск привёл в Петрограде к гораздо большим человеческим жертвам, чем «кровавый Октябрь». И это не случайно.

Изучение современных оранжевых квази-революций доказывает, что их важным механизмом является, например, провоцирование власти на применение силы против протестующих. Именно по этому сценарию развивались события и в 1917 году. Первоначально власти стремились не применять силу против протестующих. Но подстрекаемые действиями оппозиции массы быстро радикализовались. Бездействие властей начинало пониматься как проявление слабости. Призывы лидеров уличного протеста буквально толкали рядовых его участников на штыки и под пули. Очень скоро рост агрессивности масс заставил власти прибегнуть, наконец, к оружию. И тогда, как и во многих оранжевых квази-революциях наших дней, появились так называемые «ритуальные жертвы». Их уже в те дни использовали по тем же циничным правилам, что и сейчас. Именно эти жертвы, в частности, были использованы революционерами для пропаганды идей мятежа в войсках. Использованы успешно.

Нежелание проливать «кровь братьев» сыграло важную роль в переходе армии на сторону восставших. Но переход армии на революционные позиции отнюдь не означал вступление революции в мирную фазу развития. Наоборот. После того как на стороне оппозиции оказалось преимущество в силе, она тотчас была применена против прежней власти. Прежде всего, молчаливо или даже активно были поддержаны многочисленные расправы над сторонниками свергнутой власти. Не только сам Император, но и вся его семья, включая малолетнего, болеющего тяжёлой болезнью наследника, оказались арестованы заговорщиками. До сих пор нет удовлетворительного ответа, почему царская семья не была уничтожена уже в те часы. Зато начались массовые убийства рядовых служителей режима – офицеров, жандармов, полицейских… Вовсе не удивляет поэтому, что одним из первых шагов и ВКЧГ и Петросовета стало переподчинение армии себе – это повышало уровень безнаказанности новых властителей. Сюда же следует добавить популистские шаги по роспуску полиции и замене её милицией. Словом, уже в 1917 году проявились многие характерные действия в силовой сфере, которые потом будут снова и снова использоваться в оранжевых квази-мирных квазиреволюциях.

Разумеется, нами приведены и проанализированы далеко не все параллели между февральским верхушечным переворотом и современными оранжевыми политическими постановками. Понятно, что полных аналогий быть не может, поскольку механизмы давления на власть и ее последующего свержения постоянно дорабатывались и шлифовались. Но в разных вариациях и пропорциях большинство из них легко прослеживаются в оранжевых квази-революциях наших дней[370]. Конечно, предложенный в данном аналитическом материале взгляд на события Февраля 1917 года не может считаться ни исчерпывающим, ни единственным. Он не может вытеснить или подменить другие модели изучения событий 1917 года. В частности, какую бы существенную роль в нашей истории ни сыграл верхушечный переворот либералов, но даже в феврале – марте 1917 года главным содержанием эпохи становится народная революция. Именно эта народная революция станет неожиданностью для заговорщиков. Развиваясь, народная революция сметёт всё февральское закулисье в историческое небытие всего через несколько месяцев – уже в Октябре 1917-го.

И, тем не менее, ограничивать научный анализ только революционными изменениями в России неправильно. Изучение скрытых от глаз действий оппозиционной части правящей верхушки не менее важно, чем выявление открытых форм, например, рабочего протеста или революционного движения различных слоёв крестьянства. Без понимания сложной, многоуровневой и многосоставной природы протекавших процессов того времени невозможно понять многие важные детали и закономерности революционной эпохи. А без их полного понимания невозможно ни создание современной научной картины нашего прошлого, ни уверенного бескризисного будущее, которое, хочется верить, у нас есть.

Демократия или кавардак: О некоторых неоднозначных аспектах революции 1917 года[371]

Одним из наиболее принципиальных и дискуссионных вопросов истории революции 1917 года является вопрос о соотношении революции и демократии. Демократический характер революции, демократические силы, учувствовавшие в ней, демократические лозунги и демократическая реальность этих лозунгов… всё это остаётся в центре внимания не только научного сообщества, но и общества в целом. Словом, одной из центральных историографических проблем остаётся проблема демократического потенциала 1917 года: миф ли это или всё же реальность? Понятно, что занимаясь гражданскими институтами в России, я не мог пройти мимо данной острой тематики, которая позволяет мне не ограничиваться освещением какого-либо узкого, сугубо прикладного вопроса, а поделиться с коллегами общими оценками революции, накопившимися у меня за последние несколько лет научных изысканий. Надеюсь, что полученные мною выводы могут оказаться интересными и вызовут заинтересованные отклики, что позволит в дальнейшем поработать над их корректировкой.

Лично меня проблема демократического потенциала русской революции заинтересовала в силу очевидного несоответствия определения Февральской революции как демократической и того общественного устройства, которое после этой революции сложилось. Когда советские историки писали о Феврале как о революции буржуазно-демократической, они подразумевали отвлечённые, но вполне корректные в рамках господствовавшей тогда идеологии вещи. Февраль означал переход от феодализма к капитализму – значит, революция буржуазная. Движущей силой выступили народные массы – значит, революция демократическая. Но если сейчас Февраль называют революцией демократической, то почему же он не привёл к установлению в России демократии?

Конечно, со мной согласятся не все. Обращаясь к событиям 1917 года, многие видят демократизм постфевральской России уже в том, что в ходе революции происходит падение самодержавия. Согласно прочно укоренившейся исторической мифологии, после падения монархии Россия, как по мановению руки, превращается в самую свободную, самую демократическую страну в мире. В самом деле, многие ещё со школьной скамьи помнят соответствующее высказывание В. И. Ленина. А если Ленин сегодня кого-то не устраивает, то можно поискать соответствующие цитаты и у других лидеров революции. Особенно много рассуждений о демократизме Февраля разбросано по работам разных лет меньшевистских авторов. Так, И. Г. Церетели в одной из своих книг буквально пел хвалебный гимн постфевральской «демократической России», уверяя, что жила она в «обстановке абсолютной свободы», «по самому совершенному избирательному закону», тогда как «самые консервативные элементы» не осмеливались оказывать противодействия «широким демократическим реформам» и «влиянию демократических идей»[372]. Но можно ли безоглядно доверять всем подобным суждениям?

Если даже представители различных политических партий не лукавили, а действительно были уверены в демократизме послефевральской России, перед нами суждения представителей одного и того же, причём очень узкого социального слоя, а именно радикальной политической интеллигенции. Получив возможность входить в правительство, вернуться из эмиграции, открыто выступать перед многотысячной аудиторией, они вполне могли поверить в наступление «Царства Свободы» и убедить в своей правоте многих сторонников. Но что если всё же подойти к определению Февраля как революции демократической с известной долей скепсиса и посмотреть, что он мог означать в жизни, как теперь говорят, «маленького человека» – рядового участника событий? При взгляде с такого ракурса картина не будет выглядеть столь однозначно радужной.

В начале 1917 года действительно многие могли желать отречения Николая II. Но это не значит, что даже среди оппозиционных деятелей все были сторонниками республиканского строя. Что же касается русской глубинки, то туда кипевшие в столицах страсти вообще практически не проникали, и недовольство властью проявлялось не в таких политизированных формах. Многие крестьяне, солдаты и даже рабочие не представляли никакого политического устройства, помимо того, к которому они привыкли с детства[373]. В силу этого падение самодержавия означало для страны уничтожение не только авторитарной, но и авторитетной, привычной для большинства формы правления. Можно сказать более определённо: происходило разрушение национальной государственности как таковой.

Сегодня, сто лет спустя, становится очевидным, куда могла привести дорога, начатая Февралём. Для России государство являлось гораздо большим, чем просто государством – это был особый защитный механизм, особый сберегающий нацию слой. Современные учёные определяют Россию как страну с недостаточным совокупным прибавочным продуктом, что подразумевает необходимость централизованного изъятия необходимого прибавочного продукта у разрозненных хозяйствующих субъектов для решения общенациональных задач, в том числе связанных с обороной (к слову, в 1917 году Россия как раз находилась в состоянии войны). Разрушение государства было чревато гибелью всего общественного организма. Именно эта угроза возникла в результате февральских событий.

Бухарин однажды удачно подметил, что падение самодержавия застало врасплох не только тех, кто падал, но и тех, кто валил[374]. Синяки и шишки, полученные в результате падения, оказались весьма болезненными. В те дни свобода нередко понималась как вседозволенность. Так, известный обществовед, видный представитель эсеровской партии Питирим Сорокин в Автобиографии приводит один из потрясших его эпизодов, произошедших вскоре после отречения царя. «Проходя мимо здания недалеко от Бестужевских курсов, – рассказывает он, – я видел толпу, хохочущую и непристойно жестикулирующую. В подворотне на глазах у зевак совокуплялись мужчина и женщина. “Ха, ха, – смеялись в толпе, – поскольку свобода, всё позволено”»[375]. Как пишут некоторые современные авторы, подобные шокирующие смиренного обывателя эксцессы в революционной повседневности вовсе не выглядели чем-то исключительным[376]. За разрушением прежней морали и полицейских участков последовал естественный рост преступности. Ответом улицы становятся самосуды, зверские расправы – ещё один элемент смутного времени. Интересные замечания на этот счёт содержатся в «Несвоевременных мыслях» Максима Горького, которые тот печатал в своей газете «Новая жизнь». Он писал: «За время революции насчитывается уже до 10 тысяч “самосудов”. Вот как судит демократия своих грешников: около Александровского рынка поймали вора, толпа немедленно избила его и устроила голосование: какой смертью казнить вора: утопить или застрелить? Решили утопить и бросили человека в ледяную воду. Но он кое-как выплыл и вылез на берег, тогда один из толпы подошел к нему и застрелил его…». Или другой эпизод: «Солдаты ведут топить в Мойке до полусмерти избитого вора, он весь облит кровью, его лицо совершенно разбито, один глаз вытек. Его сопровождает толпа детей; потом некоторые из них возвращаются с Мойки и, подпрыгивая на одной ноге, весело кричат: “Потопили, утопили!” Это – наши дети, будущие строители жизни…»[377].

В тяжёлом состоянии оказалось народное хозяйство. Если при императорской власти худо-бедно удавалось сохранять экономику на плаву, то новым властям эта задача оказалась не по плечу. Подвергший глубокому анализу ситуацию тех месяцев тольяттинский исследователь М. С. Ельчанинов пришёл к выводу, что при всех составах Временного правительства системный кризис в России развивался с ускорением, а общество погружалось в состояние хаоса несмотря на робкие попытки властей остановить лавинообразный процесс разрушения экономики при помощи безудержного славословия в адрес «абстрактной демократии»[378]. В промышленности сокращение производства по сравнению с уровнем предшествующего года составляло около 40 %. Особенно болезненный удар пришёлся по базовым отраслям производства. Выпуск железа и стали за рекордно короткое время упал с 246,5 млн пудов до 155,5 млн пудов, выплавка чугуна – с 282,9 млн до 190,5 млн, производственная мощность доменных печей в 1917 году использовалась лишь на 54 %. Стремясь сохранить прибыль, владельцы предприятий шли на их закрытие и массовые локауты, что вело к увеличению безработицы[379].

К осени 1917 года повсеместно нарастали неизбежные спутники хозяйственной разрухи – инфляция, дороговизна, голод, особенно больно бившие по рабочим[380]. По подсчетам П. В. Волобуева, в марте инфляция составила 6,4 %, в апреле 13,4 %, в мае – 18,4 %, а в июне уже 28 %[381]. Цены на промышленную продукцию первой необходимости (материя, обувь, дрова, мыло, керосин и пр.) увеличились на 1109 %. Быстро дорожало и продовольствие, особенно хлеб. В Москве цены на него повысились в июле на 21 %, а в августе на 17 % и еще на 14 % – в сентябре[382]. По сообщению газеты «Голос народа», изнемогая от голода, рабочие при выходе с фабрик буквально падали с ног «и их под руки уводили домой»[383]. Драматизм ситуации чётко отразила в своей сводке Александровская продовольственная управа: «В скором будущем, – сообщала она, – толпы городских, фабричных и безземельных деревенских жителей, не получая хлеба из продовольственного комитета, пойдут по деревням и сёлам, как это происходит уже в Иваново-Вознесенском районе”[384]. В целом, как итог этой ситуации, имеются данные, что смертность рабочих в 1917 году возросла по сравнению с 1915 годом на 30 %[385].

Общенациональный кризис проявился и в других сферах. Именно февраль, а не Октябрь можно считать временем начала гражданской войны, как в своё время подчёркивал Милюков[386]. Тогда же, в феврале, начинается развал армии, но этого мало – институт, призванный защищать государство и безопасность граждан, постепенно превращается в постоянную угрозу стабильности в стране. Проявлением и того, и другого становится массовое истребление офицеров. Начало этому позорному явлению было положено в самом революционном Петрограде. Когда сведения о происходящем в столице, особенно после обнародования печально известного «Приказа № 1» дошли до фронтов, там началось то же самое. Цензура в те дни нередко перехватывала письма солдат, в которых те откровенничали: «Здесь у нас здорово бунтуют, вчера убили офицера из 22-го полка и так много арестовывают и убивают». Наибольшим трагизмом отличались события в Кронштадте, где расправы приняли массовый характер и проводились с особой жестокостью[387]. И вот такую армию А. Ф. Керенский называл самой свободной!

В одной из своих статей М. Горький театрально восклицал: «Крылья юной нашей свободы обрызганы кровью»[388]. И действительно, на фоне такой мартовской «демократии» вполне уместно утверждать, что именно в февральские дни рождается и такое уродливое явление, как революционный террор: хотя новое государство заявило об отмене смертной казни, эстафету расправ у рухнувшего государства перехватывает толпа, что делало развернувшийся террор ещё более страшным, слепым и беспощадным[389]. Тем самым обретение политических прав для граждан новоиспечённой Российской республики сопровождалось постоянными рисками для жизни: любой человек в каждую минуту мог подвергнуться немотивированному насилию, его собственность могла быть отчуждена, обострялся продовольственный вопрос. Всё это происходило, подчеркнём ещё раз, на фоне бессилия власти, власти неавторитетной[390] и нелегитимной[391]. Невольно возникает вопрос: можно ли назвать демократической страну, жители которой не знают, что их ждёт завтра? Страну, в которой правительство отказывается отвечать за свою бездеятельность? Те современники революции, а также историки последующих поколений, кто доказывал демократизм Февраля, напрочь забывали об многочисленных угрозах, связанных с разрушением традиционного государственного уклада и процессами тотального распада российского общества.

Но если не в повсеместном утверждении «политических свобод», то в чём же тогда видится демократический потенциал революции 1917 года? Прежде, чем дать ответ на этот вопрос, давайте обратимся к некоторым фактам.

В большинстве своём они хорошо известны, но выводы из них делаются далеко не всегда – уж слишком далеко они могут увести от привычных, устоявшихся в отечественной и зарубежной историографии схем и оценок.

* * *

Многие авторы признают важную роль в истории России сильного государства. О причинах особой роли государства в отечественной истории мы сказали – относительная скудность получаемых ресурсов требовала выработки специального механизма для решения общенациональных задач, этим механизмом и выступало государство. Но, к сожалению, подчёркивая значимость сильной власти в судьбах страны, большинство пишущих об этом историков резко противопоставляют российское государство российскому обществу. Можно довольно часто встретить разного рода теории и высказывания на тему, что «сильное государство означает слабое общество», что «сильный центр порождает слабые окраины», что в России уже в старину происходит «закрепощение» всех сословий властью Московского государя и т. д.

Суждение, что сверхсильное государство в России подавило своей мощью и диктатом гражданское общество и гражданскую инициативу, можно услышать нередко. Увы, подобные оценки грешат предвзятостью. Дело в том, что национальная специфика России вела к формированию в нашей стране не только сильной центральной власти, но и устойчивых демократических институтов, без которых российская история оборвалась бы уже в глубокой древности.

Облик демократических институтов каждого народа связан с историческим прошлым этого народа, определяется формами трудовой деятельности и человеческого общежития, самим месторазвитием, где идёт формированием народа. Не является исключением и русский народ. Его становление проходило на гигантских просторах Восточно-Европейской равнины, где земледельческий цикл крайне затруднён холодной зимой и коротким летом. Неблагоприятные условия диктовали необходимость развития начал коллективизма, что нашло своё отражение в формировании у восточных славян территориальной (соседской) общины. В её основе лежали взаимовыручка, совместный труд, неприятие иерархических структур и авторитарных механизмов в организации трудового процесса. На этой почве и шло формирование древнейших институтов трудовой демократии, из которых со временем вырастет государственность различных восточнославянских племенных союзов по принципу делегирования полномочий.

К сожалению, очень часто под воздействием различных, прежде всего внешних факторов, национальные демократические традиции, выраставшие из общинно-артельных корней, не могли проявиться в полной мере. Но в переломные моменты истории их значение всегда возрастало. Так было, к примеру, в период первой русской Смуты XVII века, когда связь между государством и обществом разорвалась и государство фактически прекратило своё существование. Лишь тогда, когда благодаря первому и второму народному ополчениям сам народ смог себя консолидировать, была воссоздана ткань национальной государственности. Это и означало преодоление Смуты.

1917 год многие вслед за А. И. Деникиным справедливо считают временем второй русской Смуты. Симптомы всё те же. Как и три столетия назад, власть показала свою беспомощность, стремительно теряла свою сакральность. И когда члены императорской фамилии стали отворачиваться от идеи монархии, украшая свои петлицы красными революционными бантами, когда армия, не выполнив прежнюю присягу, начала присягать Временному правительству, тут уж каждый мог понять, что государства, скрепляющего российское общество, более не существует. Собственно говоря, все последующие события после отречения Николая II – это попытка общества воссоздать свой защитный слой, свою кожу, свой панцирь – своё государство. Многовековая мудрость народа, как видно, подсказывала, что без этого выжить не удастся. Некоторые современники революции даже говорили о своего рода «государственном инстинкте» простых русских людей, позволившем им сориентироваться в условиях всеобщего хаоса[392].

Сразу же после падения монархии начинается поразивший и вдохновивший современников процесс создания самых разнообразных самочинных демократических институтов, органов территориального конфессионального, национального, классового, профессионального и т. д. самоуправления. Их становление происходило не только в столице, но и в самых отдалённых уголках империи, армии, небольших провинциальных городках, сёлах, станицах… В процесс политического строительства были втянуты представители самых различных классов и групп населения. Всё это позволило мне в некоторых из своих работ определить революцию 1917 года как революцию самоуправления.

В наши дни уже звучали оценки процессов самоорганизации революционной поры, прежде всего тех, которые протекали в среде интеллигенции и крестьянства. Мне самому приходилось анализировать закономерности и основные характеристики «революции самоуправления» на материале массовых пролетарских организаций, для которых 1917 год также стал периодом наивысшего подъёма. Вспоминая дни, последовавшие за свержением самодержавия, видный меньшевик, один из старейших участников профдвижения в нашей стране П. Гарви отзывался о них как о времени настоящего организационного «грюндерства», «охватившего всю революционную страну»[393]. И в этом не было преувеличений: можно сказать, что рост рабочих организаций в тот период происходил стремительно.

Значительных успехов достигло профсоюзное движение. В Москве уже 2 марта 1917 года состоялось первое организационное собрание профессиональных союзов, в работе которого принимало участие 25 представителей от рабочих союзов города. 3 марта возникает союз железнодорожников в Мурманске. 12 марта создают своё профессиональное объединение рабочие судоходных предприятий Северодвинска. На 19 марта приходится рождение профсоюза металлистов Омска. В Петрограде ко дню своего учредительного собрания 29 марта союз металлистов уже насчитывал 16 243 члена. Из всех сложившихся в 1917 года профессиональных союзов 51 % начали действовать уже в марте – апреле. Организационный бум в профсоюзном строительстве, по свидетельству современных историков, продолжался и летом 1917 года[394]. К этому моменту общее количество членов профессиональных объединений рабочих приблизилось к полутора миллионам, а осенью – превысило 2 млн. Наибольшее количество членов профсоюзов по данным самих профсоюзных органов было среди текстильщиков – 550 623; металлистов – 544 527; печатников – 75 988; рабочих химической промышленности – 72 436; транспортников – 81 088; строительных рабочих – 76 160; пищевиков – 98 472; кожевников – 77 792; горнорабочих – 67 252; деревообделочников – 44 570 человек и др.[395] Проявилась тяга профсоюзов к координации своих действий, что нашло выражение в создании в городах центральных бюро, позже преобразованных в центральные советы профессиональных союзов. Уже летом центральные советы профсоюзов возникли более, чем в 50 городах страны, они объединяли профессиональные организации, в которые входило около 70 % всех членов профсоюзов. Во главе этих руководящих и координационных органов профессиональных союзов стояли видные деятели рабочего движения: в Петрограде – Д. Б. Рязанов, в Москве – М. П. Томский, на Урале – Э. И. Квиринг и др. К моменту Октябрьской революции таких профсоюзных центров возникло уже около 80[396]. Наконец, на III Всероссийской конференции профессиональных союзов в июле 1917 года был организован Всероссийский центр профессионального движения – ВЦСПС, хотя длительное время его деятельность была фактически парализована межпартийными столкновениями[397].

В больших и малых городах набирала мощь сеть Советов. Вслед за возникшими соответственно 27 февраля и 1 марта 1917 года Петроградским и Московским Советами, 2 марта организуются Советы рабочих депутатов в Нижнем Новгороде и Харькове, 3 марта Советы начитают действовать в Омске и Нарве. 4 марта состоялось учредительное собрание Уральского Совета рабочих депутатов, объявившего себя руководящим органом революционного пролетариата. Уже в первых числах марта возникло более 50 Cоветов рабочих депутатов. Помимо названных городов, они начали действовать в Иваново-Вознесенске, Костроме, Твери, Ярославле, Воронеже, Нарофоминске, Серпухове, Шуе, Кимрах, Астрахани, Саратове, Екатеринодаре, Армавире, Перми, Томске, Чите, Уфе, Хабаровске, Ростове-на-Дону и других крупных пролетарских центрах. В общей сложности уже в первые недели революции 1917 года в стране возникло около 500 Cоветов, в том числе 242 чисто пролетарских, а к Октябрю в стране существовало 1 429 Советов, из которых 706 являлись Советами рабочих и солдатских депутатов и ещё 235 – рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Осенью 1917 года на волне радикализации рабочего движения многие Советы в крупнейших политических центрах переходят под контроль максималистских революционных партий, прежде всего большевиков, в силу чего этот процесс получил названия «большевизации». 31 августа большевистскую резолюцию принимает Петроградский Совет, 5 сентября – Московский, 7 сентября – Казанский и Уфимский и др.[398]

Среди новых революционных организаций ключевое место сразу же заняли фабрично-заводские комитеты, создаваемые самими рабочими на предприятиях, непосредственно в трудовых коллективах[399], за что их с момента возникновения называли «детищем революции»[400]. Именно фабзавкомы становятся низовыми ячейками рабочего самоуправления, начавшими осуществлять рабочий контроль над производством. Хотя советская историография подчас преувеличивала зрелость фабзавкомовского движения[401], в дооктябрьский период рабочий контроль так и не смог превратиться в систему мер, способную радикальным образом вмешаться в экономику страны и спасти её от надвигающихся потрясений[402]. Вместе с тем имеющиеся в распоряжении исследователей обобщающие данные позволяют утверждать, что рабочий контроль быстро становится массовым явлением. Так, в Москве к лету 1917 года фабзавкомы существовали уже на 144 из 166 обследованных предприятий, а к осени они объединяли уже 400 тысяч рабочих и служащих Москвы и окрестностей[403]. В преддверии октябрьских событий фабзавкомы действовали уже на 2151 предприятии, охватывая 22,5 % промышленных заведений[404].

Подобно профсоюзам, фабрично-заводские комитеты быстро переросли локальный уровень, стремясь к сложению своих усилий на городском и региональном уровнях. По оценкам А. Г. Егоровой, существовало 42 центра ФЗК, Б. М. Фрейдлин пишет о 36 районных объединениях ФЗК, B. И. Селицкий – о 25 городских и районных советах ФЗК. В многотомной истории КПСС говорилось о 50 районных, городских и губернских руководящих органах фабзавкомовского движения[405]. Подробно рассматривает вопрос об образовании и функционировании центров ФЗК в специально посвященной этому работе М. Л. Иткин, который сумел выявить данные о 94 объединённых Советах фабрично-заводских комитетов, в том числе 75 городских, районных, уездных и губернских, 8 отраслевых и 11 производственных, действовавших в 65 промышленных центрах России[406]. В самый канун большевистского переворота, с 17 по 22 октября 1917 года, в Петрограде работала I Всероссийская конференция фабрично-заводских комитетов[407]. На конференции был сформирован Центральный Совет ФЗК.

Своеобразной рабочей армией к осени становится Красная гвардия. В своё время она возникла на базе рабочей милиции, рабочих дружин по охране предприятий, руководимых фабрично-заводскими комитетами[408]. Особенно активно формирование Красной гвардии развернулось после поражения выступления генерала И. Н. Корнилова. Именно на это время приходится возникновение 70 % всех существовавших на момент октябрьских событий центров Красной гвардии[409]. Характерно, что обе столицы можно назвать среди тех городов, где мероприятия, направленные на формирование Красной гвардии, разворачивались наиболее успешно, что имело существенное значение в политической борьбе тех месяцев[410]. В Москве накануне решающих событий в красногвардейских отрядах насчитывалось около 10 тыс. человек, а в ходе борьбы за установление Советской власти численность бойцов увеличилась до 30 тыс. Как показали подсчёты советских историков, всего в ЦПР накануне Октября 1917 года отряды Красной гвардии имелись на 142 предприятиях в 102 городах и рабочих посёлках. В Петрограде накануне восстания насчитывалось не менее 20 тыс. красногвардейцев. Продолжался приток рабочих в Красную гвардию и в момент начала революции, в результате чего численность отрядов Красной гвардии в столице достигла 40 тыс. человек[411]. По свидетельству М. Лурье, непосредственно в дни восстания отряды Красной гвардии руководились специально созданными Штабами, координирующими свою деятельность с Советами и ВРК[412]. В целом по стране, как полагал Минц, в отрядах Красной гвардии перед Октябрём состояло 75 тыс., а в дни ожесточённой борьбы за власть – уже 200 тыс. человек[413].

Летом – осенью 1917 года началось складывание целостной системы органов рабочей самоорганизации: через фабрично-заводские комитеты в сфере производства, через рабочую кооперацию в сфере обмена, через производственные союзы в сфере распределения рабочее всё активнее вмешивались в развитие революционных процессов. Так, по мнению некоторых современных историков, нарастала ткань новых общественных отношений[414]. Советы в нарождавшейся системе рабочих организаций выполняли функцию своеобразной политической надстройки, особых предгосударственных структур, из которых вскоре и вырастет новое, революционное государство. По существу Советы в условиях кризиса 1917 года сыграли туже институциональную роль, что и Земские соборы XVII века, возродившие единую общенациональную власть снизу[415].

В октябрьские дни вклад рабочих организаций в победу революции даже по признанию таких непримиримых противников большевизма, как П. Гарви, был «несомненным и существенным»[416]. Именно опираясь на идущую снизу созидательную энергию рабочих, большевики сумели превратиться в ведущую политическую силу в стране. «Мы были вынесены этой громадной волной», – призвал впоследствии Бухарин, обобщая опыт взаимоотношений между рабочим классом и большевистской партией в октябрьские дни[417]. Пережив свой триумф в Октябре 1917 года, рабочие организации постепенно начинают терять свою роль «вершителей судеб». Это и понятно – стабилизация государства, восстановление нарушенного равновесия между властью и обществом означали неминуемое снижение веса гражданских институтов, которые теперь должны были возвращать государству потерянные ими в условиях распада и хаоса властные прерогативы.

Однако и после победы большевиков рабочие организации продолжали влиять на ситуацию в стране, на выбор путей её развития. Это проявилось, в частности, в периоды первого и второго кризисов Советского правительства. Первых кризис был связан с требованием рабочих организаций сформировать единое социалистическое правительство. Основным проводником этого требования становится руководящий орган профсоюза железнодорожников – Викжель, но его позиция в целом находила поддержку даже тех рабочих организаций, которые шли за большевиками и полностью стояли на позициях Советской власти[418]. И хотя правые социалисты, в конце концов, не пожелали войти в правительство, большинство портфелей в котором принадлежало бы сторонникам Ленина, рабочие своим упорством и чёткой политической линией содействовали формированию единой правительственной коалиции социалистов. Союзниками большевиков в ней становятся левые эсеры. Второй кризис Советского правительства был связан с той борьбой, которая развернулась в российском обществе вокруг Учредительного собрания. Многие рабочие организации готовы были оказать ему поддержку лишь при том условии, что оно не станет противопоставлять себя Советской власти и поддержит все решения, которые принимались на Втором Всероссийском съезде Советов рабочих и солдатских депутатов[419]. Можно утверждать, что подобная позиция большинства рабочих, а также слабая популярность в их рядах правосоциалистических партий[420] стали решающим фактором победы «второй социалистической революции», как иногда называли разгон большевиками и левыми эсерами Учредительного собрания современники.

* * *

Подводя итоги сказанному, выношу на суд коллег следующую трактовку демократического потенциала Великой русской революции. Демократизм революции видится мне вовсе не в провозглашении многочисленных «политических свобод», часто сомнительных, подсмотренных лидерами Февраля в конституциях стран Западной Европы и Северной Америки. А в том, что в конце концов помогло излечить тот всеобщий хаос, каковым в действительности обернулась та «политическая свобода», о которой так много писали участники антицаристского фронта в дни переворота, и продолжают писать сегодня либеральные авторы. В условиях разрухи, удручающей анархии сам народ, иными словами, непосредственно демократический элемент взял на себя решение задач по восстановлению полностью разрушенной российской государственности. И подобное течение событий не было случайностью, а предопределялось глубинными закономерностями отечественного исторического развития, которые в другой, более спокойной обстановке бывают оттеснены на второй план и мало заметны неискушённому наблюдателю. Демократический потенциал русской революции 1917 года проявился в том, что в условиях всеобщего кризиса начали срабатывать защитные механизмы, национальные традиции трудовой демократии и самоорганизации, позволившие обществу сохранить себя и возродить свою мощь на новых идеологических и организационных основах.

Примечания

1

Материал подготовлен на основе публикации в «Литературной России» (См.: Литературная Россия. 2017. 18 янв.)

2

См. об этом подробнее напр.: Бордюгов Г. А., Козлов В. А. История и конъюнктура. М., 1992; Булдаков В. П. XX век российской истории и посткоммунистическая советология // Российская империя, СССР, Российская Федерация: история одной страны? М., 1993; Исторические исследования в России. Тенденции последних лет / под ред. Г. А. Бордюгова. М., 1996.

3

В этой связи интересно привести мнение венгерского историка Т. Крауса. Он пишет об устойчивой историографической традиции однофакторного объяснения истории «сверху». Последними представителями прежней тоталитаристской школы в СССР он называет академика И. И. Минца, в США – Р. Пайпса. При всём различии между советскими и советологическими историческими концепциями, общим между ними было изображение истории России XX в. как результат, условно говоря, целенаправленной деятельности большевиков. См.: Краус Т. Историография революции и новейший историографический переворот в России // Альтернативы. 1997. № 2. С. 51.

4

Холмс Л. Социальная история России: 1917–1941. Ростов н/Д, 1994. С. 22

5

Цакунов С. В. В лабиринтах доктрины. М., 1994. С. 3–23.

6

См.: Власть и общественные организации в России в первой трети XX столетия. М., 1993; Власть и общественные организации России в первой трети XX столетия. М., 1994; Власть и общество в России в первой трети XX в. М., 1994.

7

См. напр.: Реформы в России. М., 1993; Судьбы реформ и реформаторов в России. М., 1995; Государственное управление и самоуправление в России. Очерки истории. М., 1995; и др.

8

См. Революция и человек. М., 1996; Революция и человек. М., 1997.

9

См. напр.: Авинов Н. Местное самоуправление. М., 1913; Безобразов В. П. Государство и общество. Управление, самоуправление и судебная власть. СПб., 1882; Васильников А. О самоуправлении. Сравнительный обзор русских и иностранных земских и общественных учреждений. Т. 1–3. СПб., 1869–1871; Градовский А. Д. История местного самоуправления в России. СПБ., 1899; Чичерин Б. Н. О народном представительстве. М., 1899; и др.

10

См. напр.: Белоконский И. Земское движение. СПб., 1914; Веселовский Б. Б. История земства за 40 лет. Т. 1–4. СПб., 1909–1911; Маслов С. Земство и его экономическая деятельность за 50 лет существования, 1864–1914. М., 1914; и др.

11

См. напр.: Велихов Л. А. Основы городского хозяйства. Общее учение о городе, его управлении, финансах и методах хозяйства. М – Л., 1928; Туган-Барановский М. И. Социальные основы кооперации. М., 1989; Балабанов М. История рабочей кооперации в России. М., 1925; Хейсин М. Л. Исторический очерк кооперации в России. Пг., 1919; Меркулов А. В. Исторический очерк потребительской кооперации. М., 1917; Калачёв Н. В. Артель в древней и нынешней России. СПб., 1864; Сборник материалов, касающихся артели в России. СПб., 1873–1875; Розенберг В. Из истории русской печати. Организация общественного мнения в России и независимая беспартийная газета «Русские ведомости» (1963–1918). Прага, 1924; и др.

12

Традиция видеть в общине основу русской самобытности восходит ещё, как известно, к философским и социологическим работам А. С. Хомякова и других славянофилов, а также А. И. Герцена и Н. Г. Чернышевского. После них проблематика, связанная с общиной, становится традиционной для народничества и некоторых других традиционалистских направлений мысли. См., напр.: Воронцов В. П. Крестьянская община. М., 1897; Каблуков Н. А. Об условиях развития крестьянского хозяйства в России. М., 1908; Качоровский К. Р. Русская община. Возможно ли, желательно ли её сохранение и развитие (опыт цифрового и фактического исследования). СПб., 1890; Посников А. Общинное землевладение. Ярославль. 1875. Выл. 1; Шарапов С. Ф. Деревенские мысли о нашем государственном хозяйстве. М., 1886; и др.

13

См., напр.: Москва. Октябрь. Революция. Документы и воспоминания. М.: Московский рабочий. 1987; Октябрь в Замоскворечье. М., 1957; Октябрь в Москве. М., 1967; Октябрь в Твери: сборник документов. М., 1977; Октябрь в Туле: сборник документов и материалов. Тула. 1957; Подготовка и победа Октябрьской революции в Москве. М., 1957; Упрочение Советской власти в Москве и Московской губернии: документы и материалы. М., 1958; Упрочение Советской власти в Тульской губернии: сборник документов и материалов. Год 1918. Тула, 1961; Установление Советской власти в Калужской губернии: документы и материалы. Март 1917 – июль 1918 гг. Калуга, 1957; Установление Советской власти в Костромской губернии: сборник документов. Март 1917 – сентябрь 1918 гг. Кострома, 1957; Установление Советской власти в Ярославской губернии: сборник документов и материалов. Ярославль, 1957; Трукан Г. А. Октябрь в Центральной России. М., 1967; Николаев П. А. Рабочие-металлисты Центрально-промышленного района в борьбе за победу Октябрьской революции (март – ноябрь 1917 г.). М., 1960; и др.

14

Примером может служить коллективное исследование, подготовленное кафедрой Новейшей отечественной истории МПГУ о московском заводе «Красный пролетарий» им. А. И. Ефремова (Флагман станкостроения. Страницы истории завода «Красный пролетарий» им. А. И. Ефремова. М., 1986). См. также: Симонян М. «Динамо» на пути к Октябрю. М., 1961; Завод на Лесной. Очерки истории Московского тормозного завода. М.: Советская Россия. 1971; Курахтанов В. Первая ситценабивная. М., 1960; Завод на Усачевке. История Московского Ордена Трудового Красного знамени завода «Каучук». М.: Московский рабочий, 1970; Истории Московского автозавода им. И. А. Лихачева. М.: Мысль, 1966; и др.

15

См. подробнее: Краус Т. Своеобразие русского исторического процесса: о дискуссии Л. Д. Троцкого и М. Н. Покровского // Историческая наука России в XX веке. М., 1997. С. 200–216. Соколов В. Ю. История и политика. (К вопросу о содержании и характере дискуссий советских историков 1920-х – начала 1930-х гг.). Томск, 1990.

16

Булдаков В. П. Имперство и российская революционность. Критические заметки // Отечественная история. 1997. № 1. С. 48.

17

См. Государственное управление и самоуправление в России. Очерки истории. М., 1995. С. 97–122.

18

См., например, наиболее подробные исследования этих сюжетов: Литвак Б. Г. Переворот 1861 года в России: почему не реализовалась реформаторская альтернатива. М., 1991; Ляшенко Л. М. Царь-освободитель. Жизнь и деятельность Александра II. М., 1994.

19

См.: Булдаков В. П. Историографические метаморфозы «Красного Октября» // Исторические исследования в России. Тенденции последних лет / под ред. Г. А. Бордюгова. М., 1996. С. 183.

20

См., напр.: Непролетарские партии в России. Урок истории. М., 1984; Басманов М. И., Гусев К. В., Полушкина В. А. Сотрудничества и борьба. М., 1988; и др.

21

См., напр.: Шелохаев В. В. Феномен многопартийности в России // Крайности истории и крайности историков. М., 1997.

22

По существу, именно она легла в основу большинства важнейших публикаций по истории партий в России конца XIX – начала XX вв., будь то энциклопедические или документальные издания. См.: Политические партии России. Конец XIX – первая треть XX века: энциклопедия. М., 1996; Программы политических партий России. Конец XIX– начало XX вв. М., 1995 и др.

23

Думова Н. Г. Кадетская партия в период первой мировой войны и февральской революции. М., 1988; Тютюкин С. В., Степанов С. А. Чёрная сотня в России (1905–1914 г.). М., 1992; Алексеева Г. Д. Критика эсеровской концепции Октябрьской революции. М., 1989; Вишневски Э. Либеральная оппозиция в России накануне первой мировой войны. М., 1994 и др.

24

См., напр.: Аврех А. Я. Масоны и революция. М., 1990; Платонов О. А. Терновый венец России. М.,1995 и др.

25

См., напр.: Большевики. Документы по истории большевизма с 1903 по 1916 год бывшего Московского Охранного Отделения. М., 1990; Тютюкин С. В., Шелохаев В. В. Марксисты в русской революции. М., 1996. Нельзя не сказать и о том течении в большевизме, которое связано с именем А. А. Богданова. Воззрения Богданова на революцию и его деятельность были столь оригинальны, что некоторые зарубежные авторы выдвигают экстравагантные теории антиленинского большевизма, что, впрочем, не так уж и далеко от истины, если вспомнить дальнейшее развитие советской системы и, в частности, большевистской идеологии (См.: J. Biggart. Anti-Leninist Bolshevism. The Forward Group of RSDRP, Canadian Slavonic Papers. 1981,23, 2. P. 134–153). Растёт интерес к Богданову и у нас в стране, свидетельством чему может служить выход сборника материалов: Неизвестный Богданов: в 3 кн. / под ред. Г. А. Бордюгова. М., 1994–1995.

26

Миллер В. И. Осторожно: история! М., 1997. С. 23–24.

27

Власть и оппозиция. М., 1995.

28

См.: Зориков П. В. Криминогенная обстановка как результат и фактор социальной мобильности в России в начале XX в. // Революция и человек. Быт, нравы, поведение, мораль. М., 1997. С. 5–11.

29

См. об этом: Булдаков В. П. Революция и человек (методологические заметки) // Крайности истории и крайности историков. М., 1997. С. 28.

30

По проблематике печати на рубеже веков выходили в последние годы и специальные исследования, напр.: Алафаев А. А. Русский либерализм на рубеже 70–80-х гг. XIX в.: Из истории журнала «Вестник Европы». М., 1991; Общественно-политическая проблематика периодической печати России (XIX–XX вв.): сборник статей. М., 1989; Курукин И. В., Мохначёв М. П. Проблемы истории России в консервативной публицистике второй половины XIX – начала XX в. (журнал «Русский вестник», 1856–1906). М., 1990; Махонина С. Я. Русская дореволюционная печать (1905–1914). М., 1991; Волкова Т. И. Общественно-политическая жизнь России на рубеже XIX–XX столетий: (На материалах периодической печати): тексты лекций по спецкурсу. Ярославль, 1991; и др.

31

Бойко Т. В. Рабочие России и культура. Полемика на страницах консервативной и либеральной периодики начала XX века. М., 1997. С. 7. См. также по другим аспектам вопроса: Рабочие и средства массовой информации на рубеже веков: Печать и рабочее движение в Центральном промышленном районе в период империализма: сборник научных трудов. Ярославль, 1988; Полозов А. В. Рабочий вопрос на страницах либеральной газет газеты «Северный край» // Буржуазия и Рабочие России во второй половине XIX – начале XX века: материалы конференции. Иваново, 8–10 июня 1993 г. Иваново, 1994; а также сборник публицистики тех лет: Возвращённая публицистика. Кн. 1. 1900–1917. М., 1991; и др.

32

См.: Балакирев А. С. Русские коммунистические утопии и учение Н. Ф. Фёдорова // Россия. XXI. 1996. № 1–2. С. 121–123. Поскольку в наше время эта проблематика может получить долгожданное развитие, укажем хотя бы самую необходимую её библиографию: Персиц М. М. Атеизм русского рабочего. 1870–1905. М., 1964; Розенталь И. С. Культурно-просветительные организации и углубление классового самосознания российского пролетариата в период 1905–1914 гг. // Рабочий класс и рабочие России в период империализма: сборник трудов / МГЗПИ. М., 1978. Вып. 55; Садофьев И. Что такое Пролеткульт // Мири человек. 1919. № 1; Кленборт В. М. Русский читатель-рабочий. Л., 1924; Кленборт В. М. Рабочий класс и культура. Т. 1–2. М., 1925; Левин И. Д. Рабочие клубы в Дореволюционном Петербурге. М., 1926; Лядов М. Н. Как зарождалась московская рабочая организация // На заре рабочего движения в Москве. М., 1932; Шестаков П. М. Рабочие на мануфактуре Т-ва «Эмиль Циндель» в Москве: статистическое исследование. М., 1900; и др.

33

См.: Войтинский И. С. Стачка и рабочий договор по русскому праву. СПб., 1911; Озеров И. X. Борьба общества и законодательства с дурными условиями труда. СПб., 1901; Озеров И. X. Фабричные комитеты и коллективный договор. М., 1902; Таль Л. С. Тарифный (коллективный) договор как институт гражданского права. СПб., 1909; Таль Л. С. Трудовой договор. Цивилистическое исследование. Ярославль, 1917.

34

См. об этом: Лушникова М. В. Вклад российской интеллигенции в разработку трудового законодательства в конце XIX – начале XX веков // Интеллигенция в России: традиции и новации. Иваново, 1997.

35

Платонов О. А. Русский труд. М., 1991.

36

Дёмин В. А. Государственная Дума России (1906–1917): механизм функционирования. М., 1996.

37

Российское законодательство X–XX веков. Т. 9. Законодательство эпохи буржуазно-демократических революций / под ред. О. И. Чистякова. М., 1994. С. 14.

38

Герасименко Г. Народ и власть (1917). М., 1995. С. 29.

39

См.: Солженицын А. И. Как нам обустроить Россию? М., 1991.

40

См.: Герасименко Г. А. Земское самоуправление в России. М., 1990.

41

Емельянов Н. А. Местное самоуправление в дореволюционной России. Тула, 1997.

42

Мельник Г., Можейко И. Должностные знаки Российской Империи. М., 1993.

43

Поликарпов В. С. История нравов России от Алексея Тишайшего до Николая Второго. Восток или запад. М., 1995.

44

Часть этих работ стало как бы завершающим словом прежней историографии. См., напр.: Городецкий Е. Н. Рождение советского государства. 1917–1918. М., 1987. Другие же, наоборот, явились «плодом прозрения» части «старых мастеров жанра». См.: Трукан Г. А. Путь к тоталитаризму. 1917–1929. М., 1994; Гимпельсон Е. Г. Формирование советского государства. 1917–1923 гг. М., 1995. Выходят также книги молодых продолжателей «тоталитаристской школы». Однако общие сдвиги в исторической науке в сторону объективного и строго научного подхода к прошлому в рамках методологии историзма заставляют и их существенно корректировать свои позиции в сторону усиления в них исторических изысканий в противовес голословному идеологизированию. Представляется, что в рамках этого течения заслуживает рассмотрения монография С. В. Леонова, ставшая плодом его многолетних изысканий в области истории Советского государства. Несмотря на ряд пассажей о «тоталитаризме» большевистского государства и т. п., в ней содержится ряд важных выводов. Главное же, автору удалось широко и чётко сформулировать ряд вопросов, хаотически возникавших в дискуссиях последних лет. Он, в частности, совершенно верно пишет о том, что историки до сих пор не могут чётко ответить, было ли советское государство действительно качественно новым или оно стало продуктом некой эволюции прежней государственности? В чём новизна и преемственность, если они есть? Играла ли какую ту роль в формировании режима идеология? Как и почему эволюционизировало, прежде всего в сторону ужесточения, само большевистское государство? И действительно, работа Леонова в чём-то помогает приблизиться к ответам на эти вопросы, хотя и порождает немалое количество не менее острых новых вопросов. См.: Леонов С. В. Рождение Советской империи: государство и идеология 1917–1922 гг. М., 1997. С. 6–7. Наконец, вышли и работы, которые напрямую ставят вопрос соотношения новых государственных механизмов с обществом, конкретными людьми с их политическими, ценностными или даже чисто бытовыми интересами. См.: Павлюченков С. А. Военный коммунизм в России. Власть и массы. М., 1997; и др.

45

См.: Герасименко Г. Народ и власть (1917). М., 1995; Иоффе Г. 3. Семнадцатый год: Ленин, Керенский, Корнилов. М., 1995; и др.

46

Среди фундаментальных изданий здесь следует прежде всего назвать: Архив Русской революции. Т. 1–22. М., 1991–1993; Меньшевики в 1917 г. Т. 1–3. М., 1994–1997; Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 году: документы и материалы. Л., 1991. Сюда же относится большое количество мемуаров и прочих работ, принадлежащих деятелям той эпохи, в том числе видным государственным и военным деятелям, в которых с разных позиций рассматривается процесс эволюции русского государства и общества в период революции и послереволюционного умиротворения. К наиболее важным среди них следует отнести: Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте: мемуары. М., 1993; Деникин А. И. Очерки русской смуты. Крушение власти и армии. Февраль – сентябрь 1917 г. М., 1991; Деникин А. И. Очерки русской смуты. Борьба генерала Корнилова. Август 1917 г. – апрель 1918 г. М., 1991; Берберова Н. Люди и ложи. Русские массоны XX столетия. Харьков, 1997; Суханов H. Н. Записки о революции. Т. 1–3. М., 1991–1992; Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. Ломоносов Ю. В. Воспоминания о мартовской революции 1917 года. М., 1994; Шляпников А. Г. Канун семнадцатого года. Семнадцатый год: в 3 т. М., 1992–1994; Раскольников Ф. Ф. Кронштадт и Питер в 1917 году. М., 1990; Михайловский Г. Н. Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства. 1914–1922 гг.: в 2 кн. Кн. 1. М., 1993; Милюков П. Н. Воспоминания. М., 1991; Чернов В. М. Перед бурей. М., 1993; Церетели И. Г. Кризис власти. М., 1992. Здесь же следует указать такие документальные издания, как: Отречение Николая II: Воспоминания очевидцев. М., 1990; Протоколы Президиума Высшего Совета Народного Хозяйства. Декабрь 1917 г. – 1918 г. М., 1991; Февральская революция 1917 года: сборник документов и материалов. М., 1996; Учредительное собрание. Россия, 1918. М., 1991; Белый Север. Выл. 1–2. Архангельск, 1993; Красная книга ВЧК: в 2 т. М., 1989; ВЧК – ГПУ: документы и материалы. М., 1995; и др.

47

См.: Аврех А. Я. Царизм накануне свержения. М., 1989; Иоффе Г. 3. Революция и судьба Романовых. М., 1992. Надо добавить, что судьба Романовых в последние годы вообще активно поднимается и в научных работах, и в общественном сознании. Анализ этого феномена современного исторического мышления см.: Полунов А. Ю. Романовы: между историей и идеологией // Исторические исследования в России. Тенденции последних лет / под ред. Г. А. Бордюгова М., 1996.

48

См. об этом: Антощенко А. В. П. Г. Виноградов о взаимоотношениях бюрократии, интеллигенции и народа в России второй половины XIX – начала XX вв. // Интеллигенция, провинция, отечество: проблемы истории, культуры, политики. Иваново, 1996.

49

См., напр.: Канищев В. В., Мещеряков Ю. В. Анатомия одного мятежа. Тамбовское восстание 17–19 июня 1918 г. Тамбов, 1995; Колоницкий Б. И. Демократия как идентификация: К изучению политического сознания Февральской революции // 1917 год в судьбах России и мира. Февральская революция: от новых источников к новому осмыслению. М., 1997; Миллер В. И. Массовое сознание революционной эпохи и психология гражданской войны // Осторожно: история! М., 1997; и др.

50

Булдаков В. П. Революция и человек (методологические заметки) // Крайности истории и крайности историков. М., 1997.

51

Соболев Г. Письма из 1917 года // Октябрь 1917: величайшее событие века или социальная катастрофа. М., 1991. С. 227; Колоницкий Б. И. Символы власти и борьба за власть: к изучению политической культуры Российской революции 1917 года. СПб., 2001.

52

См.: Курёнышев А. А. Крестьянство и его организации в первой трети XX века. М., 2000; Осипова Т. В. Российское крестьянство в революции и гражданской войне. М., 2001.

53

См. уже названную выше работу: Кабытов П. С., Козлов В. А., Литвак Б. Г. Русское крестьянство: этапы духовного освобождения. М., 1988.

54

Тюкавкин В. Г., Щагин Э. М. Крестьянство России в период трёх революций. М., 1987. С. 189.

55

Фатуева Н. В. Противостояние: кризис власти – трагедия народа. Рязань, 1996.

56

Лавров В. М. «Крестьянский парламент» России (Всероссийские съезды Советов крестьянских депутатов в 1917–1918 годах). М., 1996.

57

См. об этом, а также вообще о современных подходах к проблеме русской общины в условиях коренной ломки патриархальных устоев на рубеже веков, напр.: Кабанов В. В. Крестьянское хозяйство в условиях «военного коммунизма». М., 1988; Менталитет и аграрное развитие России (XIX–XX). М., 1996; Кабытов П. С. Русское крестьянство в начале XX века. Куйбышев, 1990; Зырянов П. Н. Крестьянская община Европейской России. М., 1993; Люкшин Д. И. Культурные традиции крестьянской общины в аграрном движении начала XX века // Духовная культура: идеи, история, реальность. Казань, 1994; Степанова О. В. Место и роль общины в истории крестьянства российского Центрального Черноземья // История Советской России: новые идеи, суждения. Ч. 1. Тюмень, 1993; Лурье С. В. Как погибла русская община // Крестьянство и индустриальная цивилизация. М., 1993; Бухарцев В. М., Люкшин Д. И. Российская смута начала XX в как общинная революция // Историческая наука в изменяющемся мире. Казань, 1994. Выл. 2; Люкшин Д. И. Крестьяне-общинники Казанской губернии и власть накануне гражданской войны // Происхождение и начальный этап гражданской войны. 1918 год. Ч. 1. М., 1994; Люкшин Д. И. Социокультурные сдвиги в среде общинного крестьянства казанской губернии в период Гражданской войны // Гражданская война и культура. М., 1996; и др.

58

Из наиболее свежих работ назовём лишь: ТурицинИ. В. Новая элита: к вопросу информационного обеспечения в условиях малой Гражданской войны // Гражданская война и культура. М, 1996; Волков Д. А. Взаимоотношения между большевиками и старой интеллигенцией в годы Гражданской войны в центре и на местах // Там же; Купцова И. В., Бочарова З. С. Дискуссии об интеллигенции (весна 1918) // Там же; Туробов А. В. К вопросу о причинах идейно-политической дифференциации российской военной интеллигенции в годы гражданской войны // Там же; Корников А. А. Интеллигент и революция: Мемуары В. С. Войтинского как исторический источник о российской революции 1917 г. // Интеллигенция, провинция, отечество: проблемы истории, культуры, политики. Иваново. 1996; Ремизова М. Н. О складывании взаимоотношений юристов с властными структурами в 1917 г. // Там же; Ильин Ю. А. Провинциальная интеллигенция и Советская власть (октябрь 1917–1918 г.) (На материалах Европейской России) // Там же; Никитин А. Н. Государственный аппарат Белой России и интеллигенция // Там же; Молчанов Л. А. Информационная система на юге России в годы гражданской войны и интеллигенция (1918–1920) // Там же; Розалина Н. Л., Телицин В. Л. Заботы и мысли интеллигентной женщины в дни революции («Дневник матери-хозяйки») // Революция и человек: быт, нравы, поведение, мораль. М., 1997; Степанов А. И. «Классовый паёк» и социальная мобильность творческой интеллигенции в годы революции и гражданской войны (по материалам личных дневников) // Там же; Михайлов И. В. Быт, нравы и психология белого офицерства: к постановке проблемы // Там же; Москвин В. В. Начало подготовки научно-педагогических кадров на МВЖК (1913–1918 гг.) // Высшее педагогическое образование в России: традиции, проблемы, перспективы. М., 1997. Ч. 1; Ватник H. С. Провинциальная учащаяся молодёжь в 1917 г. // Российская провинция и её роль в истории государства, общества и развитии культуры народа. Ч. 2. Социально-экономическая и общественно-политическая жизнь российской провинции. Кострома, 1994; и др.

59

См.: Знаменский О. Н. Интеллигенция накануне Великого Октября. М., 1988; Кавтарадзе А. Г. Военные специалисты на службе Республики Советов 1917–1920. М., 1988; Смирнов H. Н. На переломе: российское учительство накануне и в дни революции. СПб., 1994.

60

См. напр.: Старцев В. Человек с ружьём в Октябре // Октябрь 1917: величайшее событие века или социальная катастрофа. М., 1991; Люкшин Д. И. Солдаты тыловых гарнизонов в 1917 году: от колебаний к бунту (на примере казанского гарнизона) // 1917 год в Исторических судьбах России. Научная конференция «Проблемы Октябрьской революции». Ноябрь 1992 года. М., 1992; Булдаков В. П. От войны к революции: рождение «человека с ружьём» // Революция и человек: быт, нравы, поведение, мораль. М., Булдаков В. П. Истоки и последствия солдатского бунта: психология «человека с ружьём» // 1917 год в судьбах России и мира. Февральская революция: от новых источников к новому осмыслению. М., 1997.

61

Футорянский Л. И. Воздействие демократических революций на быт и нравы казачества России // Революция и человек: быт, нравы, поведение, мораль. М., 1997.

62

См. напр.: Соколов В. И. Молодёжное движение в России накануне и после Октябрьской революции (1917 – начало 1918 г.) // 1917 год в исторических судьбах России. Научная конференция «Проблемы Октябрьской революции». Ноябрь 1992 года. М., 1992.

63

См. напр.: Маркова T. Н. 1917 год в жизни женщин России // 1917 год в исторических судьбах России. Научная конференция «Проблемы Октябрьской революции». Ноябрь 1992 года. М., 1992; Добротвор М. Н. Октябрьская революция и равноправие женщин // Октябрь 1917 года: вопросы истории. Н. Новгород, 1993; К слову сказать, и здесь особое внимание уделено женщинам из образованных слоёв, см. напр.: Розалина Н. Л., Телицин В. Л. Заботы и мысли интеллигентной женщины в дни революции («Дневник матери-хозяйки») // Революция и человек: быт, нравы, поведение, мораль. М., 1997.

64

Булдаков В. П. Революция и человек (методологические заметки) // Крайности истории и крайности историков. М., 1997. С. 28. См. также: Энгел Б. Бабья сторона // Менталитет и аграрное развитие России XIX–XX вв. М., 1996.

65

Скрябин В. И. Отношение властей к артелям сельских отхожих рабочих в начале XX в. (На примере центрально-земледельческого центра) // Власть и общество в России в первой трети XX века. М.,1994. С. 82.

66

Кулик Н. В. Российские женщины в 1917 г. // Революция и человек: быт, нравы, поведение, мораль. М., 1997.

67

См. об этом на примере женщин работниц в кн.: Питерские рабочие и Великий Октябрь. Л., 1987. С. 433–434.

68

Соловьёв О. В. К вопросу о реакции московского пролетариата на февральские события в Москве // 1917 год в исторических судьбах России. Научная конференция «Проблемы истории Февральской революции»: материалы первой сессии. Февраль 1992 года. М., 1992.

69

Кишилов В. Е. О роли различных факторов в формировании политической позиции российских рабочих в 1917–1921 гг. // Власть и общество в России в первой трети XX века. М., 1994. С. 142–143.

70

Правда, имеются попытки показать роль идеологии в большевистском государстве. Но полученные в этом направлении выводы не всегда убеждают из-за чрезмерно полемического для академической исторической науки тона некоторых исследований. См.: Леонов С. В. Рождение Советской империи. М., 1997.

71

Семьянинов В. П. Советы в деревне в первый год пролетарской диктатуры. Саратов, 1988.

72

May В. Реформы и догмы. 1914–1929. М., 1993.

73

См. Булдаков В. П. Историографические метаморфозы «Красного Октября» // Исторические исследования в России. Тенденции последних лет / под ред. Г. А. Бордюгова. М., 1996. С. 186.

74

Судьбы реформ и реформаторов в России. М., 1995. С. 205–234.

75

См., напр.: Ахиезер А. С. Россия: Критика исторического опыта. М., 1991. Т. 2. С. 8–9.

76

Басманов М. И., Герасименко Г. А., Гусев К. В. Александр Федорович Керенский. Саратов, 1996; см. также: Герасименко Г. А. Трансформация власти в России в 1917 г. // Государственное управление и самоуправление в России. Очерки истории. М., 1995.

77

Руднева С. Е. Демократическое совещание (сентябрь 1917 г.): История форума. М., 2000; Руднева С. Е. Предпарламент. Октябрь 1917 года: опыт исторической реконструкции. М., 2006.

78

См., напр., новые подходы к этому вопросу: Николаев А. Б., Поливанов О. Я. К вопросу об организации власти в феврале– марте 1917 г. // 1917 год в судьбах России и мира. Февральская революция: от новых источников к новому осмыслению. М., 1997.

79

Булдаков В. П. Историографические метаморфозы «Красного Октября» // Исторические исследования в России. Тенденции последних лет / под ред. Г. А. Бордюгова. М., 1996. С. 191.

80

См. об этом: Герасименко Г. А. Состояние власти в России после свержения самодержавия // Власть и общественные организации России в первой трети XX столетия. М., 1994. С. 115.

81

Коржихина Т П. Советское государство и его учреждения. М., 1995

82

Первое Советское правительство. Октябрь 1917 – июль 1918. М., 1991.

83

Морозов Б. М. Формирование органов центрального управления Советской России в 1917–1918 гг. М., 1995.

84

Реввоенсовет Республики (6 сентября 1918 г. – 28 августа 1923 г.). М., 1991.

85

Ксенофонтов И. Н. Мир, которого хотели и который ненавидели. М., 1991.

86

См., напр.: Революция и Учредительное собрание. Беседа корреспондента журнала «Диалог» В. Павленко с доктором исторических наук О. Знаменским и кандидатом исторических наук В. Миллером // Октябрь 1917: величайшее событие века или социальная катастрофа. М., 1991.

87

О проблеме альтернативности применительно к судьбе Учредительного собрания и шире – всей русской революции см.: Волобуев П. 1917 год: была ли альтернатива? // Октябрь 1917: величайшее событие века или социальная катастрофа. М., 1991; Рашитов Ф. А. Альтернатива Октября: мирный или насильственный переворот. Саратов, 1990.

88

См., напр.: Исхаков С. М. Кто есть кто среди российских политиков в первой четверти XX века (на примере кандидатов во Всероссийское Учредительное Собрание) // Власть и общество в России в первой трети XX века. М., 1994; Протасов Л. Г. «Кто был кто» во Всероссийском Учредительном собрании // Крайности истории и крайности историков. М., 1997; Смирнов H. Н. Третий Всероссийский съезд Советов. История созыва, состав, работа. М., 1988 и др. И, наконец, нельзя не сказать о серьёзном обобщающем труде, позволяющим глубоко разобраться в ряде парадоксов, тайн и неопределенностей, существующих вокруг тех событий, см.: Протасов Л. Г. Всероссийское учредительное собрание. История рождения и гибели. М., 1997.

89

О положении дел с продовольствием в период правления Временного правительства из современных исследований см.: Лейберова И. П., Рудаченко С. Д. Революция и хлеб. М., 1990.

90

См.: Павлюченков С. А. Крестьянский Брест или предыстория большевистского НЭПа. М., 1996.

91

См. Павлюченков С. А. Веселие Руси: революция и самогон // Революция и человек. М., 1997. С. 124–142.

92

См., напр.: Голдин В. И. Верховное управление Северной области в 1918 году: особенности формирования и функционирования // Власть и общество в России в первой трети XX века. М, 1994; Федюк В. П. Белые. Антибольшевистское движение на юге России. 1917–1918 гг. М.,1996.

93

В первую очередь здесь следует назвать: Герасименко Г. А. Первый акт народовластия в России: общественные исполнительные комитеты (1917 г.). М., 1992; Герасименко Г. А. Народ и власть (1917). М., 1995. Для сравнения см. также: Лукьянова Л. А. Комитеты общественной безопасности в советской историографии // Классовая борьба на Урале в период империализма и утверждения диктатуры пролетариата. Пермь, 1989.

94

См., напр.: Расторгуев В. В. Земства Сибири в структуре власти колчаковского правительства // Земства и Советы: исторический опыт и современные проблемы местного самоуправления. Иваново, 1995; Звягин С. П. Сибирское земство и военщина при А. В. Колчаке // Земства и Советы: исторический опыт и современные проблемы местного самоуправления. Иваново, 1995; Ржанухин А. В. Земство, социалисты и начало гражданской войны в губерниях русского Севера // Земства и Советы: исторический опыт и современные проблемы местного самоуправления. Иваново, 1995.

95

См. Миллер В. И. Солдатские организации 1917 г. К вопросу о содержании понятия. Общественные организации в политической системе России 1917–1918 гг.: материалы конференции. М., 1991.

96

См., напр.: Обухов Л. А. Советы и Комитеты общественной безопасности на Урале //1917 год в исторических судьбах России. Научная конференция «Проблемы Октябрьской революции». Ноябрь 1992 года. М., 1992; Жукова Л. А. Земства и Советы: цивилизационные аспекты // Земства и Советы: исторический опыт и современные проблемы местного самоуправления. Иваново, 1995; Ерин А. В., Козлов Ю. В. 1917 год: выбор путей политического развития // Земства и Советы: исторический опыт и современные проблемы местного самоуправления. Иваново, 1995.

97

Остроухое В. Е. Местный государственный аппарат в революции 1917 г. (на материалах тульской губернии) // Научные труды МПГУ им В. И. Ленина. Сер. «Социально-исторические науки». М., 1997. С. 73.

98

См. Лубков А. В. Война, революция и кооперация // Власть и общественные организации России в первой трети XX столетия. М., 1994. С. 106–109.

99

Из его работ особое внимания заслуживают два фундаментальных труда: Канищев В. В. Русский бунт – бессмысленный и беспощадный. Погромное движение в городах России в 1917–1918 гг. Тамбов, 1995; Канищев В. В., Мещеряков Ю. В. Анатомия одного мятежа. Тамбовское восстание 1917–1918 г. Тамбов, 1995.

100

Ахиезер А. С. Россия: Критика исторического опыта: в 3 т. М., 1991. С. 9, 50–51.

101

Филимонов В. Я. К истории государственного строительства в первый год советской власти // Власть и общество в России в первой трети XX века. М., 1994. С. 26–28.

102

См. наработки их решения: Булдаков В. П. Революционный процесс и национальный фактор // Октябрьская революция в Средней Азии и Казахстане: теория, проблемы, перспективы изучения. Ташкент, 1991; Булдаков В. П. Историографические метаморфозы «Красного Октября» // Исторические исследования в России. Тенденции последних лет / под ред. Г. А. Бордюгова. М., 1996; Миллер В. И. Городские средние слои Грузии в 1917 г. // Осторожно: история. М., 1997; Миллер В. И. Этнонациональные факторы революционного процесса // Кентавр. 1992. № 3–4; Национальные движения и национально-патриотические партии. Чебоксары, 1994; Люкшин Д. И. Этносоциальные отношения в «общинной революции» начала XX века // Феномен народофобии. XX век. Казань, 1994; Нам И. В. Культурно-национальная автономия в России: опыт Дальневосточной республики // Российская государственность: опыт и перспективы изучения. М., 1995; Исхаков С. М. Февральская революция и российские мусульмане // 1917 год в судьбах России и мира. Февральская революция: от новых источников к новому осмыслению. М., 1997; Кульшарипов М. М. З. Валидов и образование Башкирской Автономной Советской республики (1917–1920 гг.). Уфа, 1992; и др.

103

Спирин Л. М. Россия. 1917 год: Из истории борьбы политических партий. М., 1987.

104

См., напр.: Миллер В. И. Почему не меньшевики? // Дело. 1995. № 4; Миллер В. И. Почему не эсеры? // Дело. 1995. № 21 и др.

105

См., напр.: Октябрь 1917 и судьбы политической оппозиции. Ч. 1. Политические партии России. Совместное российско-белорусское исследования. Гомель, 1993.

106

См., напр.: Миллер В. И. Осторожно: история. М., 1997. С. 102–115.

107

В этом смысле особенно следует выделить работу о складывании и крахе коалиции большевиков и левых эсеров, сыгравших важную роль во всех важнейших аспектах формирования постреволюционного государства в первые, самые трудные для него месяцы. См.: Фельштинский Ю. Крушение мировой революции. Брестский мир: Октябрь 1917 – ноябрь 1918. М., 1992.

108

Политические деятели России 1917: биографический словарь. М., 1993.

109

См., напр.: Вождь: (Ленин, которого мы не знали). Саратов, 1992; Ленин, о котором спорят сегодня. М., 1991; О Ленине – Правда. Л., 1991; Волкогонов Д. А. Ленин. Политический портрет: в 2 кн. М.,1994; критику волкогоновских подходов к истории см.: Дедков Н. И. «Как я документально установил» или «Смею утверждать». О книге Д. А. Волкогонова «Ленин» // Исторические исследования в России. Тенденции последних лет / под ред. Г. А. Бордюгова. М., 1996.

110

См. об этом мнение венгерского специалиста по истории России в кн.: Краус Т. Советский термидор. Духовные предпосылки сталинского поворота. 1917–1928. Белград, 1997. С. 15–16.

111

В качестве печального примера можно назвать: Обухов В. И. Изнанка сверхценностных установок: моральный облик большевиков в годы гражданской войны // Булдаков В. П. От войны к революции: рождение «человека с ружьём» // Революция и человек: быт, нравы, поведение, мораль. М., 1997. Автор этой работы ставит совершенно верную задачу преодолеть укоренившуюся идеализацию большевистского лагеря, избегая известных крайностей. Увы, для самого автора эта задача оказалась непосильной и избежать известных, даже очень известных крайностей ему не удалось. И выводы, и сам метод этой работы не идут ни на шаг дальне пресловутой статьи И. А. Ильина, проникнутой не научными размышлениями, а обидой оторванного от родины неудачника. См.: Ильин И. А. Наши задачи. Т. 2. Париж; Москва, 1992. С. 161–173.

112

См.: Обнинский В. П. Последний самодержец. Очерк жизни и царствования Императора России Николая II. М., 1992.

113

См.: Булдаков В. П. Имперство и российская революционность. Критические заметки // Отечественная история. 1997. № 1. С. 44.

114

О значении локализма в истории России см., напр.: Ахиезер А. С. Россия: критика исторического опыта. М., 1991. Т. 1. С. 55–56; и др.

115

Обнинский В. П. Последний самодержец. Очерк жизни и царствования Императора России Николая II. М., 1992. С. 3.

116

Красный архив. 1995. Т. 1 (8). С. 49.

117

Государственное управление и самоуправление в России. Очерки истории. М., 1995. С. 112.

118

Реформы в России. М., 1993. С. 1993.

119

Государственный строй Российской империи накануне крушения. М., 1995. С. 6; Российское законодательство X–XX веков. Т. 9. Законодательство эпохи буржуазно-демократических революций. М., 1994. С. 40–41.

120

Учреждение Государственной думы. М., 1905. С. 65.

121

Дёмин В. А. Государственная Дума России (1906–1917): механизм функционирования. М., 1996. С. 10.

122

Витте С. Ю. Воспоминания: в 3 т. Т. 2. М., 1960. С. 272.

123

Власть и оппозиция. М., 1995. С. 52–53.

124

Дёмин В. А. Государственная Дума России. С. 11.

125

Государственный строй Российской империи накануне крушения. М., 1995. С. 7.

126

Государственная Дума. 1906–1917. Стенографические отчёты. М., 1995. Т. 1. С. 36.

127

Там же. С. 59–63.

128

См. Государственная дума в России. М., 1957. С. 73–89.

129

Там же.

130

Ковалевский М. М. Первая Дума и её заветы // К 10-летию I Государственной думы. Пг., 1916. С. 94.

131

Государственная Дума. 1906–1917. Стенографические отчёты. М., 1995. Т. П. С. 6.

132

Там же. С. 9.

133

См.: Государственный строй Российской империи накануне крушения. М., 1995. С. 26.

134

А. И. Гучков рассказывает. // Вопросы истории. 1991. № 9–10. С. 196.

135

Российское законодательство X–XX веков. Т. 9. Законодательство эпохи буржуазно-демократических революций / под ред. О. И. Чистякова. М., 1994. С. 24.

136

Россия: энциклопедический словарь. Л., 1991. С. 212–213.

137

См. Сборник законоположений о крестьянских и судебных учреждениях. Тула, 1899.

138

Мельник Г., Можейко И. Должностные знаки Российской Империи. М., 1993. С. 16.

139

Рейли Д. Дж. Политические судьбы российской губернии: 1917 в Саратове. Саратов, 1995. С. 80.

140

Сборник законоположений о крестьянских и судебных учреждениях. Тула, 1899. С. 71.

141

Россия. 1913 год: статистико-документальный справочник. СПб., 1995. С. 263.

142

Герасименко Г. народ и власть (1917). М., 1995. С. 29.

143

См. Фишер Л. Жизнь Ленина. М., 1997. Т. 1. С. 73.

144

Отметим, что подобная трактовка восходит ещё к классической дореволюционной историографии, формировавшейся в конце XIX – начале XX вв. под сильным воздействием позитивизма, в том числе западничества и экономического материализма. См., напр.: Ключевский В. О. Сочинение в 9 томах. Т. 5. Курс русской истории. М., 1989. С. 277.

145

Краус Т. Своеобразие русского исторического процесса: о дискуссии Л. Д. Троцкого и М. Н. Покровского // Историческая наука России в XX веке. М., 1997. С. 200–216; Соколов В. Ю. История и политика. (К вопросу о содержании и характере дискуссий советских историков 1920-х – начала 1930-х гг.). Томск, 1990. С. 28–109.

146

Государственное управление и самоуправление в России. Очерки истории. М., 1995. С. 125–126.

147

См.: Шефер А. Органы «самоуправления» царской России. Куйбышев, 1939. С. 24–25.

148

Государственное управление и самоуправление в России. С. 137–138; 136.

149

См., напр.: Львов Г. Е., Полнер И. И. Наше земство за 50 лет его работы. М., 1914. С. 40.

150

Звягинцев Е. А. Полвека земской деятельности по народному образованию. М., 1915. С. 24.

151

Государственное управление и самоуправление в России. С. 131–132.

152

Там же. С. 126.

153

Емельянов Н. А. Реформа местной власти: от управления к народовластию. Тула, 1996. С. 65.

154

О реформах самоуправления в Германии и его особенностях, а так же о процессах трансформации средневековой самоорганизации в составную часть государственно-правового порядка уже современного общества см.: Институты самоуправления: историко-правовое исследование. 1995. С. 223–247.

155

См. подробнее об этом: Емельянов Н. А. Местное самоуправление в дореволюционной России. Тула, 1997. С. 17–93.

156

Государственное управление и самоуправление в России. С. 132.

157

См.: Протоколы заседаний III съезда земских врачей Тульской губернии. Тула, 1882. С. 100.

158

См.: Загряцков М. Д. Земство и демократия. М., 1917. С. 19.

159

Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 5. С. 35.

160

Ольденбург С. С. Царствование Императора Николая II. М., 1992. С. 20.

161

См., напр.: Трутовский В. Современное земство. Пг., 1914. С. 25.

162

Государственный строй Российской империи накануне крушения. С. 7.

163

См.: Безобразов В. П. Земские учреждения и самоуправление. М., 1874. С. 38.

164

Дёмин В. А. Государственная Дума России. С. 78.

165

Государственный строй Российской империи накануне крушения. С. 8.

166

Дёмин В. А. Государственная Дума России. С. 88–89.

167

Лазаревский Н. И. Русское государственное право. Т. 1. СПб., 1913. С. 480.

168

См. подробнее: Аврех А. Я. Царизм и IV Дума 1912–1914 гг. М., 1981. С. 267.

169

Ферро М. Николай II. С. 125–128.

170

См. подробнее: Дёмин В. А. Государственная Дума России. С. 83–85.

171

Котляревский С. А. Юридические предпосылки русских Основных законов. М., 1912. С. 155.

172

См. подробнее: Хубертус Ф. Ян. Русские рабочие, патриотизм и Первая мировая война // Рабочие и интеллигенция в России в эпоху реформ и революций. 1861 февраль – 1917. СПб., 1997.

173

Не в этом ли причина лёгкости, с которой русская общественность поверила домыслам о предательстве царицы и прочих представителей верхов в пользу Германии, но с трудом верило в «шпионство» Ленина, с официальным государством боровшегося?

174

По существу, именно этому и посвящена его итоговая монография, а также ряд других работ. См.: Булдаков В. П. Имперство и российская революционность. Критические заметки // Отечественная история. 1997. № 1; № 2; Булдаков В. П. Красная смута. Природа и последствия революционного насилия. М., 1997; и др.

175

Канищев В. В. Русский бунт – бессмысленный и беспощадный. Погромное движение в городах России в 1917–1918 гг. Тамбов, 1995. С. 37.

176

Беркевич А. Б. Крестьянство и всеобщая мобилизация в начале первой мировой войны // Исторические записки. М., 1947. Т. 23. С. 7.

177

См. подробней: Тютюкин С. В. Война, мир, революция. Идейная борьба в рабочем движении России 1914–1917 гг. М., 1972. С. 79–80.

178

См.: Беркевич А. Б. Крестьянство и всеобщая мобилизация в начале первой мировой войны. С. 7.

179

Аксиологический.

180

Сорокин П. А. Дальняя дорога: автобиография. М., 1992. С. 32; и др.

181

Катков Г. М. Февральская революция. М., 1997. С. 148.

182

См. анализ этой тактики в исполнении социалистического крыла общелиберального фронта в кн.: Катков Г. М. Февральская революция. М., 1997. С. 44–46.

183

Яковлев H. Н. Последняя война старой России. М., 1994. С. 119.

184

Платонов О. А. Терновый венец России. М., 1995. С. 223–

185

Яковлев H. Н. Указ. соч. С. 34.

186

Государственный строй Российской империи накануне крушения. М., 1995. С. 16.

187

Зайончковский П. А. Самодержавие и русская армия на рубеже XIX–XX столетий. 1881–1903. М.,1973. С. 149.

188

Там же.

189

Падение царского режима. T. VII. М.; Л., 1927. С. 118.

190

Ганелин Р. Ш., Флоринский М. Ф. Российская государственность и первая мировая война. С. 22.

191

Яхонтов А. Н. Тяжёлые дни (Секретные заседания Совета Министров 16 июля – 2 сентября 1915 года // Архив Русской Революции. М., 1993. Т. 18. С. 11–12.

192

Гэнелин Р. Ш. Флоринский М. Ф. А. Н. Яхонтов и его «Тяжёлые дни». История текста и издания // Средневековая и новая Россия. СПб., 1996. С. 692–693.

193

Флоринский М. Ф. Кризис государственного управления в России годы первой мировой войны (Совет министров в 1914–1917 гг.). Л., 1988. С. 192–195.

194

Сазонов С. Д. Воспоминания. М., 1991. С. 368.

195

См. Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М., 1991. С. 189–190.

196

В наиболее «хрестоматийном» виде эта теория излагается в кн.: История Гражданской войны в СССР. Т. 1. Подготовка Великой пролетарской революции (От начала войны до начала Октября 1917 г.). М., 1938. С. 43–54.

197

Смирнов А. Ф. Государственная Дума Российской Империи 1906–1917 гг.: историко-правовой очерк. М., 1998. С. 543–544.

198

Милюков П. Н. Воспоминания. М., 1991. С. 478.

199

Первым, кто в условиях советской историографии осмелился заговорить на тему масонства, был H. Н. Яковлев (Яковлев H. Н. 1 августа 1914 года. М., 1974). Сегодня удивляешься, сколь скупо автор писал о предмете своих интересов, но даже это не спасло его от лавины критики, которая, если бы не поддержка в органах безопасности, явно стремилась перерасти в травлю. Во главе «антияковлевской» компании стал такой авторитет как И. И. Минц. В ней были задействованы и такие историки, как Е. Д. Черменский, О. Ф. Соловьёв, А. Я. Аврех и др. (Черменский Е. Д. IV Государственная Дума и свержение царизма в России. М., 1976; Соловьёв О. Ф. Обречённый альянс. М., 1986; Аврех А. Я. Масоны и революция. М., 1990 и др.). Как бы «промежуточную» позицию занимали такие авторы, как В. И. Старцев. (Старцев В. И. Революция и власть. М., 1978; и др.). С близких к Яковлеву позиций был написан популярный очерк Л. Замойского. (Замойский Л. За фасадом масонского храма. М., 1990), сборник с очень близким по смыслу названием, вышедший в издательстве «Молодая гвардия» (За кулисами видимой власти. М., 1984); и др. Дискуссия вынужденно велась при помощи эзопова языка и сегодня трудно увидеть такую уж принципиальную разницу в научном обосновании учёными своих выводов, можно увидеть лишь разные нюансы самих этих выводов, что лишний раз подчёркивает не научный, а идеологический и политический характер дискуссий о масонстве тех лет.

200

Хасе Л. Ещё раз о масонстве в России начала XX века // Вопросы истории. 1990. № 1; Миронов Г. Е. История государства российского. Историко-библиографические очерки. XIX век. М., 1995. Следствием снижения полемичности подходов к истории масонства в революции стала публикация в последние годы ряда мемуаров, где приводятся сведения о масонах, а так же работы таких авторов, как Николаевский или Берберова (См.: Николаевский Б. И. Русские масоны и революция. М., 1990; Берберова Н. Люди и ложи. Русские масоны XX столетия. Харьков; Москва, 1997; и др.

201

См., напр.: Басманов М. И., Герасименко Г. А., Гусев К. В. Александр Федорович Керенский. Саратов, 1996.; Лубков А. В. Война. Революция. Кооперация. М., 1997; и некоторые другие.

202

Платонов О. А. Терновый венец России. М.,1995; и др.

203

Соловьёв О. Ф. Масонство в мировой политике XX века. М., 1998.

204

См. о скрытых подтекстах речи Милюкова и реакции на неё со стороны высших сфер в кн.: Родзянко М. В. Крушение империи. Архив Русской революции: в 22 т. М., 1993. Т. 17. С. 146–147. Характерен штрих, что обвиняя царицу в измене, Милюков ссылался на анонимных немецких журналистов. Позже всплыло, что для своей речи лидер кадетов использовал статьи в будущем известного троцкиста К. Радека (Смирнов А. Ф. Государственная Дума Российской Империи 1906–1917 гг. С. 555).

205

Царская цензура запретила печатать речь Милюкова, но она разошлась по стране в тысячах рукописных копий (См.: Спирин Л. М. Россия. 1917 год: Из истории борьбы политических партий. М., 1987. С. 6). Подчас пыл переписчиков пересиливал здравый смысл и они вносили изменения в первоначальный текст, вносили «от себя» резкие антиправительственные пассажи, тиражировали самые нелепые вымыслы и слухи. Даже опубликованный в эмиграции А. С. Резановым вариант речи Милюкова серьёзно отличается от официальной стенограммы, которую, впрочем, тоже трудно считать полной (Ср.: Резанов А. С. Штурмовой сигнал П. Н. Милюкова. Париж, 1924. С. 45–61; Государственная дума. 1906–1917. Стенографические отчёты. М., 1995. T. IV. С. 43–48). Несомненно, выступление Милюкова наносило удар не только по авторитету правительства, но всей власти в целом. Поэтому уже в ходе его выступления правый депутат Марков 2-й переадресовал пафос вопроса самому Милюкову, воскликнув: «А ваша речь – глупость или измена». И хотя Милюков отверг обвинения в свой адрес, некоторые историки, даже в наши дни, по поводу некоторых политических шагов лидера думской оппозиции не перестают задаваться вопросом, чем они продиктованы: глупостью или изменой? (См.: Фроянов И. Я. Октябрь Семнадцатого (Глядя из настоящего). СПб., 1997. С. 65; Смирнов А. Ф. Государственная Дума Российской Империи 1906–1917 гг. С. 549).

206

Ильин И. А. Наши задачи. Т. 2. Париж – Москва, 1992. С. 39–40. Позже призвался и Милюков, что даже сам он был не уверен в правильности своих обвинений (См.: Милюков П. Н. Воспоминания. С. 445.

207

Смирнов А. Ф. Государственная Дума Российской Империи 1906–1917 гг. С. 543–545.

208

См.: Красный архив. Т. 1 (56). М., 1933. С. 82–117. В частности, В. В. Шульгин обращал внимание на то, что обвинение правительства в измене означает призыв к восстанию. Поскольку же сама Дума «на баррикады не пойдёт», звать других к оружию аморально. Однако, после своей речи 3 ноября 1917 г. сам Шульгин получил обвинение в провокации со стороны Е. Н. Маркова: «Народ и рабочие – они люди дела, они люди мозолистых рук, они не болтуны и словам вашим, к сожалению, верят, и если вы говорите эти слова: будем бороться с государственною властью во время ужасной войны, понимайте, что это значит то, чтобы рабочие бастовали, чтобы рабочие поднимали знамя восстания, и не закрывайтесь, что вы только словами хотите ограничиться; нет, знайте, что ваши слова ведут к восстанию, ведут к бунту, к народному возмущению, к ослаблению государства в ту минуту, когда оно дрожит от ударов ненавистного, злобного, презренного врага» (Государственная Дума. 1906–1917. Стенографические отчёты. М. 1995. T. IV. С. 57).

209

Милюков П. Н. Воспоминания. С. 445.

210

Русское знамя. 1917. 24 янв.

211

Рабинович А. Кровавые дни. М., 1992. С. 31.

212

См.: Аврех А. Я. Царизм накануне свержения. М., 1989. С. 45.

213

О тех формальных «наказаниях» которыми отделались сановны убийцы рассказывает один из участников покушения, не постеснявшийся подробно описать содеянное в своих мемуарах (см.: Юсупов Ф. Гибель Распутина. Воспоминания. М., 1990. С. 90).

214

Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 31. С. 133.

215

Архив Русской революции. М., 1992. T. V. С. 339–340.

216

См. подробнее перипетии этих событий в кн.: Отречение Николая II. Воспоминания очевидцев. М., 1990.

217

Катков Г. М. Февральская революция. С. 395.

218

Маклаков В. А. Из воспоминаний. Нью-Йорк, 1954. С. 351.

219

Государственный строй Российской империи накануне крушения. М.,1995. С. 20, 17–19.

220

Первый раз он это проделал в период третьеиюньского государственного переворота, когда царь без ведома Думы изменил избирательную систему.

221

Катков Г. М. Февральская революция. С. 347.

222

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Крушение власти и армии. Февраль – сентябрь 1917 г. М., 1991. С. 124.

223

Мультатули П. В. Николай II. Отречение, которого не было. М., 2010.

224

Государственный строй Российской империи накануне крушения. С. 18.

225

Дневники Императора Николая II / под ред. К. Ф. Шацилло. М., 1992. С. 625.

226

Катков Г. М. Февральская революция. С. 351.

227

Михайловский Г. Н. Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства. 1914–1920: в 2 кн. К. 1. М., 1993. С. 253.

228

Мой брат (фр.)

229

Мой друг (фр.)

230

Там же. С. 315.

231

Там же. С. 274–275.

232

Розенберг У. Государственная администрация и проблема управления в Февральской революции //1917 год в судьбах России и мира. Февральская революция: от новых источников к новому осмыслению. М., 1997. С. 125.

233

См., напр.: Бухарин Н. От крушения царизма до падения буржуазии. Харьков, 1923. С. 21.

234

См. общую теорию взаимообусловленности существования государства (политического государства, мнимого государства) и общества (гражданского общества, реального государства) в современной западной науке сформулированную Н. Пулантцасом (Poulantzas N. States, Power, Socialism. London, 1980).

235

Соболев Г. Письма из 1917 года//Октябрь 1917: величайшее событие века или социальная катастрофа. М., 1991. С. 227.

236

Катков Г. М. Февральская революция. С. 404.

237

Булдаков В. П. Красная смута. Природа и последствия революционного насилия. М., 1997. С. 185.

238

Очерк подготовлен по материалам публикации: Чуреков Д. О. Новейшая история Отечества: курс лекций. Ч. I. 1917–1941 годы. М., 2013.

239

Лекция, прочитанная на историческом факультете Московского государственного педагогического университета.

240

Очерк подготовлен по материалам публикации: Чураков Д. О. Три кризиса Советского правительства: к вопросу о формировании Советской государственности // Россия XXI. 1998. № 3–4.

241

Архив русской революции. Кн. 4. Т. 7. М., 1991. С. 35.

242

Русский экономический сборник. Кн. 5. Прага, 1925.

243

РЦХИДНИ. Ф 2. Оп. 1. Д. 25830. Л. 235–242.

244

Троцкий Л. Сталинская школа фальсификаций. М., 1990.

245

Декреты Советской власти. T. I. М., 1957. С. 11.

246

Морозов Б. М. Формирование органов центрального управления Советской России в 1917–1918 гг. М., 1995.

247

ГА РФ.Ф. 5498. Оп. 1. Д. 13. Л. 23.

248

Фельштинский Ю. Крушение мировой революции. Брестский мир: Октябрь 1917 – ноябрь 1918. М., 1992. С. 107.

249

ГА РФ. Ф. 5498. Оп. 1. Д. 24. Л. 6, 9.

250

См. Металлист. 1917. 30 нояб.

251

Первый народный календарь на 1919-й год Союза коммунистов Северной области. Пг., 1919. С. 81–83.

252

Первое Советское правительство. Октябрь 1917 – июль 1918. М., 1991. С. 29–30.

253

Балабанов М. История рабочей кооперации в России. М., 1925. С. 265.

254

Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 35. С. 2.

255

См. Собрание узаконений и распоряжений рабочего и крестьянского правительства за 1917–1918 гг. (2-е издание). 1918. № 1.

256

Меньшевики в 1917 году. Т 3, ч. 1. М., 1996. С. 418.

257

Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б). М., 1958. С. 88.

258

Наша звезда. 1917. 12 окт.

259

Хрестоматия по отечественной истории (1914–1945 гг.). Т. 1, гл. 1. С. 143.

260

Неизвестная Россия. XX век. Книга вторая. М., 1992. С. 191–192.

261

Там же.

262

См.: Учредительное собрание. Россия 1918. Стенограмма и другие документы. М., 1991. С. 6.

263

Правда. 1918. 6 янв. (вечерний выпуск).

264

Спирин Л. М. Россия 1917 год: Из истории борьбы политических партий. М., 1987. С. 254.

265

Городецкий Е. Н. Третий съезд Советов (январь 1918 г.) // Историк-марксист. 1941. № 3. С. 12.

266

Смирнов H. Н. Третий Всероссийский съезд Советов. Л., 1988. С. 19.

267

Установление Советской власти в Костроме и Костромской губернии: сборник документов (март 1917 – сентябрь 1918 г.). Кострома, 1957. С. 266, 259–260.

268

Карр Э. История Советской России. Большевистская революция. 1917–1923. Кн. 1. Т. 1, 2. М., 1990. С. 112.

269

Третий Всероссийский Съезд Советов Рабочих, Солдатских и Крестьянских Депутатов. Пг., 1918. С. 3.

270

Гражданская война и военная интервенция в СССР. М., 1987. С. 74. Текст договора за исключением его секретных параграфов, в которых речь, в частности, шла и о возможной военной помощи со стороны Германии в отражении начавшейся интервенции Антанты против России, опубликован в кн.: Wheeler-Bennet J. Brest-Litovsk: The Forgotten Peas. N. Y, 1956. P. 426–446.

271

См.: Николаевский Б. И. Тайные страницы истории. М., 1995. С. 237.

272

Ксенофонтов И. Н. Мир, которого хотели и который ненавидели. М., 1991. С. 399.

273

Кун М. Бухарин: Его друзья и враги. М. 1992. С. 96–97.

274

Красная книга ВЧК. М., 1989. Т. 1. С. 185–186.

275

Так, имеется любопытное свидетельство представителя Верховного главнокомандования Германии при немецкой дипломатической миссии в России барона Карла фон Ботмера. В одном из своих отчётов Верховному главнокомандованию, датированных 27 мая 1918 г., текст которого он позже приводит в своих мемуарах, он прямо указывает на то, что Антанта скрыто поддерживает внутри России враждебные большевикам силы и партии, в особенности те из них, которые выступают за войну с Германией. См.: Ботмер К. С графом Мирбахом в Москве. М., 1996. С. 47–48. Впрочем, союзники и сами не скрывали своей цели сорвать мирный процесс между Россией и Германией.

276

См. по этому вопросу официальные комментарии к «Четырнадцати пунктам» президента САСШ Вильсона в кн.: Архив полковника Хауза. М., 1944. Т. 4. С. 151–153.

277

Классическим примером здесь может служить работа Н. Яковлева. См. её современное переиздание: Яковлев H. Н. Последняя война старой России. М., 1994.

278

См., напр.: История Гражданской войны в СССР. М., 1938. Т. 1. С. 49.

279

Ферро М. Николай II. М., 1991. С. 298.

280

Фельштинский Ю. Крушение мировой революции. Брестский мир: Октябрь 1917 – ноябрь 1918. М., 1992. С. 375.

281

Там же. С. 376, 301, 302.

282

Фельштинский Ю. Указ. соч. С. 457.

283

Кун М. Указ. соч. С. 404.

284

Там же. С. 97.

285

Лавров В. М. Мария Спиридонова: террористка и жертва террора. М., 1996. С. 165.

286

Павлюченков С. А. Крестьянский Брест, или предыстория большевистского НЭПа. М., 1996. С. 25–29.

287

Пайпс Р. Русская революция. М., 1994. Т. 2. С. 360.

288

Щагин Э. М. Коалиции Советов с земствами и городскими думами в конце 1917 – начале 1918 г. и их освещение в современной советской литературе по истории Великого Октября // Великий Октябрь и непролетарские партии. М., 1982. С. 3–10

289

См. близкие к этому выводы: Лавров В. М. Крестьянский парламент России. М., 1996. С. 50

290

Очерк подготовлен по материалам публикаций: Чураков Д. О. Первая Советская Конституция: проблемы государственности и демократии // Диалог. 1998. № 10; Чураков Д. О. Конституция 1918 г.: была ли в России диктатура пролетариата? // Научные труды Московского Педагогического Государственного Университета. Серия: Социально-исторические науки. М., 1999; Чураков Д. О. В битвах за историзм: Проблемы изучения Великой русской революции 1917 года и постреволюционного режима. М., 2016.

291

Дёмин В. А. Государственная Дума России (1906–1917): механизм функционирования. М., 1996. С. 83.

292

Котляревский С. А. Юридические предпосылки русских Основных законов. М., 1912. С. 155.

293

См. Программы политических партий России. Конец XIX–XX вв. М.,1995. С. 325; и др.

294

Российское законодательство X–XX веков. Т. 9. Законодательство эпохи буржуазно-демократических революций / под ред. О. И. Чистякова. М., 1994. С. 127–129.

295

Булдаков В. П. Красная смута. Природа и последствия революционного насилия. М., 1997. С. 177, 198.

296

См. об этом: Протасов Л. Г. «Кто был кто» во Всероссийском Учредительном собрании // Крайности истории и крайности историков. М., 1997. С. 68.

297

Кукушкин Ю. С., Чистяков О. И. Очерк истории Советской Конституции. М., 1987. С. 9.

298

Леонов С. В. Рождение Советской империи: государство и идеология 1917–1922 гг. М., 1997. С. 197–198.

299

Протоколы заседаний Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета 4-го созыва. М., 1923. С. 70–72.

300

Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 32. С. 340.

301

Протокол заседания ЦК РКП (б) 30 марта 1918 г. // Известия ЦК КПСС. 1989. № 3. С. 106–017.

302

Кукушкин Ю. С., Чистяков О. И. Очерк истории Советской Конституции. С. 11–12.

303

Сивохина Т. А. Политические партии в послеоктябрьской России: сотрудничество и борьба. М., 1995. С. 103.

304

Таранёв Н. Как вырабатывался первый основной закон Советского государства // Политическое образование. 1988. № 10. С. 48.

305

Протоколы заседаний Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета 4-го созыва. С. 72–73.

306

Таранёв Н. Указ. соч. С. 48–49.

307

Та ранее Н. Указ. соч. С. 48–49.

308

Кукушкин Ю. С., Чистяков О. И. Очерк истории Советской Конституции. С. 12.

309

Известия. 1918. 25 апр.

310

Таранёв Н. Указ. соч. С. 50–51.

311

См. Гурвич Г. С. История Советской Конституции. М., 1923. С. 67.

312

Леонов С. В. Рождение Советской Империи. С. 132.

313

См. Декреты Советской власти. Т. 1. М., 1957. С. 102.

314

См.: Известия. 1918. 9 июля.

315

См. Аникеев В. В. Деятельность ЦК РСДРП (б) – РКП (б) в 1917–1918 годах. Хроника событий. М., 1974. С. 140.

316

Фельштинский Ю. Крушение мировой революции. Брестский мир: Октябрь 1917 – ноябрь 1918. М., 1992. С. 376.

317

Карр Э. История Советской России. Кн. 1, т. 1, 2. Большевистская революция. 1917–1923. М., 1990. С. 117.

318

Цит. по: Община. 1988. № 1.

319

Кукушкин Ю. С., Чистяков О. И. Очерк истории Советской Конституции. С. 56.

320

Леонов С. В. Рождение Советской империи. С. 199–200.

321

Кукушкин Ю. С., Чистяков О. И. Указ. соч. С. 56–57.

322

Леонов С. В. Указ. соч. С. 206.

323

Таранёв Н. Указ. соч. С. 50.

324

Сивохина Т. А. Политические партии в послеоктябрьской России. С. 107.

325

Покровский И. А. Перуново заклятье. Из глубины // Пути Евразии. М., 1992. С. 263. Занимательна судьба самого сборника, в котором помещена статья Покровского. Его рукопись была готова летом 1918 г., но мятеж левых эсеров привёл к ужесточению мер против противников Советской власти и его выход в свет отложился на долгое время. Выступление же левых эсеров, как известно, оказалось приурочено к V съезду Советов, на котором произошло принятие Конституции РСФСР.

326

Свободная Россия. 1918. 17 мая.

327

Сивохина Т. А. Указ. соч. С. 104.

328

Карр Э. История Советской России. С. 135.

329

Кукушкин Ю. С., Чистяков О. И. Очерк истории Советской Конституции. С. 15.

330

Павлюченков С. А. Крестьянский Брест или предыстория большевистского НЭПа. М., 1996. С. 276–280.

331

Гурович А. Высший Совет Народного Хозяйства // Архив Русской революции. Т. 6. М., 1991. С. 315.

332

Галили З. Лидеры меньшевиков в Русской революции. Социальные реалии и политическая стратегия. М., 1993. С. 397–398.

333

Рабочая газета. 1917. 28 июля.

334

Рабочее движение в 1917 году. М.; Л. 1927. С. 330.

335

Фишер Л. Жизнь Ленина. М., 1997. С. 300, 304, 314 и др.

336

См. Булдаков В. П. Историографические метаморфозы «Красного Октября» // Исторические исследования в России. Тенденции последних лет / под ред. Г. А. Бордюгова. М., 1996. С. 186.

337

См. напр.: ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 140. Д. 3. Л. 2.

338

См. об этом: Краус Т. Советский термидор. Духовные предпосылки сталинского поворота. 1917–1928. Будапешт, 1997. С. 133.

339

Шестой съезд РСДРП (большевиков). Протоколы. М., 1958. С. 250.

340

Леонов С. В. Указ. соч. С. 204.

341

Известия. 1918. 3 июля.

342

Подробнее см.: Леонов С. В. Указ. соч. С. 205.

343

См., напр.: Стеклов Ю. М. Воспоминания публициста. М., 1964. С. 71; и др.

344

См.: Ленин. Биохроника. Т. 5. С. 602. 605.

345

Таранёв Н. Указ. соч. С. 53.

346

Леонов С. В. Указ. соч. С. 206.

347

Известия. 1918. 19 июля.

348

Мартов О. Ю. Мировой большевизм. Берлин, 1923. С. 36.

349

Коржихина Т. П. Советское государство и его учреждения. М., 1995. С. 7.

350

Леонов С. В. Указ. соч. С. 209.

351

Очерк подготовлен по материалам публикаций: Чураков Д. О. Возрождая государство, народ воскрешал себя и страну. Так было в 17-м веке и 17-м году // Россия. № 48–49 (269–270). 2001. 6–19 дек.; Чураков Д. О. Три смуты российской истории: неслучайные параллели // Смута как исторический и социокультурный феномен. М., 2013.

352

Деникин А. Н. Очерки русской смуты. Крушение власти и армии, февраль – сентябрь 1917. М., 1991.

353

Булдаков В. П. Красная смута. М., 1997.

354

Павленко Н. И., Кобрин В. Б., Фёдоров В. А. История СССР с древнейших времён до 1961 года. М., 1989. С. 166.

355

Козляков В. Смута в России. XVII век. М., 2007. С. 122.

356

Бухарин Н. И. От крушения царизма до падения буржуазии. Харьков, 1923. С. 21.

357

Леонов H. С. Лихолетье. М., 1994.

358

Россия. Еженедельная иллюстрированная газета. 2001. № 48–49. 6–19 дек. С. 7.

359

Матвеева А. М. Геополитическая концепция истории России П. Н. Савицкого. М., 2016; Матвеева А. М. П. Н. Савицкий о «ритмике советской истории» // Новый исторический вестник. 2008. № 17. С. 214–220; Матвеева А. М. Евразиец здравого смысла. Пётр Савицкий и его Россия // Родина. 2008. № 5. С. 96–98.

360

Родькин П. Революция потеряла цвет. «Цветные революции 2004–2014: гуманитарный и коммуникационный феномен войн нового типа. М., 2015; Наумова А., Авдеев В., Наумов Ал. «Цветные революции» на постсоветском пространстве. СПб., 2015.

361

Квази… (лат. Quasi) – псевдо, нечто вроде, как будто, как бы, якобы, мнимый, ложный.

362

Искандеров А. А. Закат Империи. М., 2001. С. 594.

363

Рабинович А. Кровавые дни. М., 1992. С. 31.

364

Люттвак Э. Государственный переворот: практическое пособие. М., 2015.

365

Гапич А. Э., Пушников Д. А. Технологии цветных революций. М., 2016. С. 54–70.

366

Политическая история России первой четверти XX века. М., 2006. С. 169–176, 227–228, 192–206.

367

Гапич А. Э., Пушников Д. А. Указ. соч. С. 54–56, 64–65; и др.

368

Багдасарян В. Мир под прицелом революции. СПб., 2017. С. 15–20, 216.

369

Искандеров А. А. Закат Империи. М., 2001. С. 594.

370

Кара-Мурза С. Г. Экспорт революции. Ющенко, Саакашвили. М., 2005; Оранжевые сети: от Белграда до Бишкека. СПб., 2008; Филимонов Г., Данюк Н., Юраков М. Переворот. СПб., 2016.

371

Очерк подготовлен по материалам публикации: Чураков Д. О. Демократический потенциал революции 1917 года // Революционный 1917 год. Проблемы изучения, преподавания и музейной интерпретации. М., 2008.

372

Церетели И. Г. Кризис власти. М., 1992. С. 228–229.

373

Колоницкий Б. И. «Демократия» как идентификация: к изучению политического сознания Февральской революции // 1917 год в судьбах России и мира. Февральская революция: от новых источников к новому осмыслению. М., 1997. С. 114.

374

Бухарин Н. И. От крушения царизма до падения буржуазии. Харьков, 1923. С. 20.

375

Подробнее см.: Сорокин П. Дальняя дорога. Автобиография. М., 1992. С. 76–86.

376

Булдаков В. П. Красная смута. Природа и последствия революционного насилия. М., 1997. С. 62–63.

377

Горький М. Несвоевременные мысли: Заметки о революции и культуре. М., 1990. С. 93–94.

378

Ельчанинов М. С. Социальная синергетика и катастрофы России в эпоху модерна. М., 2005. С. 173; и др.

379

См., напр.: Гапоненко Л. С. Рабочий класс России в 1917 году. М., 1970. С. 450; Торгово-промышленная газета. 1917. 3 сент.; Новая жизнь. 1917. 19 авг.; ЦГАМО. Ф. 186. Оп. 1. Д. 32. Л. 80; и др.

380

Спартак. 1917. № 3. С. 1–6.

381

Волобуев В. П. Пролетариат и буржуазия в России в 1917 г. М., 1964. С. 219.

382

Цены на продукты и заработная плата московских рабочих// Статистика труда. 1918. № 1.

383

Голос народа. 1917. 14 окт.

384

См.: Шаханов Н. 1917-й год во Владимирской губернии: хроника событий. Владимир, 1927. С. 91; и др.

385

Статистика труда. 1919. № 8–10. С. 34–37.

386

Его точка зрения, впрочем, мало кем разделяется. Это и понятно: Февралю вообще не очень повезло – в историографию он всегда остаётся в тени Октября. Если бы ему уделяли столь же пристальное внимание, то многое, что приписывается октябрьским событиям, можно было бы без труда увидеть ещё в феврале.

387

Подробнее см.: Волков С. В. Трагедия русского офицерства. М., 2002. С. 15–17; и др.

388

Горький М. Несвоевременные мысли… С. 82.

389

См. также: Плеханов А. М. Дзержинский. Первый чекист России. М.,2007. С. 14–15.

390

На определённых этапах развития революционного процесса Временное правительство могло держаться лишь благодаря соглашательству некоторых руководителей Советов, с которыми либеральные политики смогли наладить сотрудничество в рамках различных надпартийных структурах, к примеру, таких как Прогрессивный блок, ещё в дофевральский период.

391

Легитимность либеральный мартовский режим мог получить, лишь опершись на поддержку созванного в самые короткие сроки Учредительного собрания. Но Временное правительство с проведением «Революционного Конвента» не поспешило, чем подписало себе смертный приговор.

392

Церетели И. Г. Указ. соч. С. 231.

393

Гарви П. Профсоюзы и кооперация после революции (1917–1921). CHALIDZE PUBLICATIONS. 1989. С. 13.

394

История профсоюзов России. Этапы, события, люди. М., 1999. С. 66; и др.

395

Гапоненко Л. С. Рабочий класс России в 1917 году… С. 286, 442–444; и др.

396

История профсоюзов России. С. 67.

397

Гарви П. Указ. соч. С. 22.

398

См., напр.: Гапоненко Л. С. Рабочий класс России в 1917 году… С. 262–264, 272; Минц И. И. Образование Советов (февраль – март 1917 г.) // История СССР. 1967. № 1. С. 6; Злоказов Г. И. Петроградский Совет на пути к Октябрю. М., 1978. С. 136–138; и др.

399

Фин Я. Профдвижение СССР от возникновения до наших дней. Популярный очерк. М., 1928. С. 14.

400

Панкратова А. М. Фабзавкомы России в борьбе за социалистическую фабрику. М., 1923. С. 175.

401

Так, Л.С. Гапоненко пишет о том, что к лету 1917 г. фабрично-заводские комитеты были организованы на подавляющем большинстве предприятий (Гэпоненко Л. С. Рабочий класс России в 1917 г. С. 375; и др.). Более взвешенную позицию занимал, к примеру, П. В. Волобуев, который, ссылаясь на раздробленность и «кустарность» попыток рабочих вмешиваться в контроль над производством, призывал не «впадать в преувеличения размаха и общих результатов» фабзавкомовского движения (Волобуев В. П. Ленинская идея рабочего контроля и движение за рабочий контроль в марте – октябре 1917 года // Вопросы истории КПСС. 1962. № 6. С. 55).

402

История Советского рабочего класса. Рабочий класс Октябрьской революции и на защите её завоеваний. 1917–1920. М., 1984. Т. 1. С. 96.

403

Фрейдлин Б. М. Очерки истории рабочего движения в России в 1917 году. М., 1967. С. 30. При этом следует предположить, что эти данные, кочующие из исследования в исследование, неполны. Они почерпнуты из сохранившихся материалов анкетирования, проводимого в середине 1917 г. пролетарскими организациями с целью уточнить свою силу и социальную базу. Но в материалах анкетирования подчёркивается, что мероприятием удалось охватить далеко не все предприятия. К примеру, в Замоскворецком районе на таком крупном предприятии, как Трамвайный парк Шрадера, опрос не проводился. Не удалось обследовать и ряд предприятий текстильной промышленности, близких к закрытию и охваченных сильными волнениями, на которых уже в силу этого могли действовать какие-либо рабочие организации (ГА РФ. Ф. 5451. Оп. 1. Д. 65. Л. 3, 24–27 и др.).

404

Дробижев В. З. Главный штаб социалистической промышленности (Очерки истории ВСНХ. 1917–1932 гг.). М., 1966. С. 46–50.

405

Егорова А. Г. Профсоюзы и фабзавкомы в борьбе за победу Октября (март – октябрь 1917 года). М., 1960. С. 134, 193; Фрейдлин Б. М. Очерки истории рабочего движения в России в 1917 г. С. 147; Селицкий В. И. Массы в борьбе за рабочий контроль. М., 1971. С. 172; История Коммунистической партии Советского Союза. Т. 3, кн. 1. М., 1967. С. 100.

406

Иткин М. Л. Центры фабрично-заводских комитетов в России в 1917 г. // Вопросы истории. 1974. № 2. С. 35.

407

Если принять во внимание тот факт, что возможные сроки начала восстания в планах большевистского руководства колебались с 20 по 26 октября и примерно в тех же числах планировался съезд Советов, а также Чрезвычайный съезд большевистской партии, то можно предположить, что конференция могла стать как бы запасным плацдармом для большевиков в случае неудачи на Съезде Советов. В пользу допустимости такой версии говорит, помимо всего прочего, тон выступлений на конференции Л. Д. Троцкого и Л. Б. Каменева, от имени руководства партии излагавших позицию большевиков по текущему моменту (Материалы конференции с пропагандистскими целями были опубликованы тогда же: Новый путь. 1917. № 3–4).

408

Показателен в этом смысле пример таких крупных предприятий, как Петроградский Патронный завод, московских заводов Гужона, Износкова и Гакенталя, Ижевский завод и др. (См.: Рабочий контроль в промышленности Петрограда в 1917–1918 гг. Л., 1947. Т. 1. С. 29–29; Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 5 марта; ГА РФ. Ф. Р-7952. Оп. З. Д. 255. Л.12, 12 а, 12 б, 12 в.; ЦГАМО. Ф. 186. Оп. 1. Д. 30. Л. 19 об.; там же. Д. 32. Л. 28; ЦДНИ УР. Ф. 350. Оп. 3. Д. 14. Л. 3; и др.). О важной роли фабзавкомов в создании Красной гвардии свидетельствуют также материалы городских и районных конференций фабрично-заводских комитетов. Например, 2-я общегородская конференция фабзавкомов Москвы приняла по вопросу о создании Красной гвардии специальную резолюцию. (См.: Социал-демократ. 1917. 27 окт.).

409

Минц И. И. История Великого Октября. М., 1978. Т. 2. С. 857; и др.

410

См.: Старцев В. И. Очерки по истории Петроградской Красной гвардии и рабочей милиции. Март 1917 – апрель 1918 г. М., 1965. С. 183–187; Цыпкин Г. А. Красная Гвардия в борьбе за власть Советов. М., 1967. С. 103, 106.

411

Гапоненко Л. С. Рабочий класс России в 1917 году. С. 467.

412

Лурье М. Петроградская Красная гвардия. Л., 1938. С. 122, 123; и др.

413

Минц И. И. Указ. соч. С. 985; и др.

414

Булдаков В. Путь к Октябрю // Октябрь 1917. Величайшее событие века или социальная катастрофа. М., 1991. С. 39.

415

Россия. 2001. 6–19 дек.

416

Гарви П. Указ. соч. С. 23.

417

Пролетарская революция 1922. № 10. С. 316–322.

418

См.: Профессиональный вестник. 1917. № 7. С. 10; Известия ЦИК и ПСРСД. 1917. 2 нояб.; Ткач. 1917. 9 нояб.; Металлист. 1917. 30 нояб.; и др.

419

Показательна в этом отношении позиция рабочих фабрики Севрюгова Иваново-Кинешемского района, завода И. Е. Семёнова в Петрограде и др. (Правда. 1917. 27 дек.; ГАИО. Ф. Р-730. Оп. 1. Д. 36. Л. 6–7 об.; и др.). Однако также имелись некоторые весьма показательные исключения. Рабочие некоторых предприятий поддерживали Учредительное собрание активно и последовательно. В отличие от представителей оппозиционных кругов буржуазии, интеллигенции и служащих, они готовы были встать на его защиту. Наибольшей решимостью, как отмечал В.М. Чернов, выделялись рабочие Семянниковского завода. Они предложили перенести заседания разогнанного Учредительного собрания в стены своего предприятия. Предполагалось, что дальше последует демонстративное заявление, что Учредительное собрание не признаёт за Совнаркомом право на роспуск и отдаёт себя под защиту пролетарского Петрограда, но лидеры эсеров испугались идти на открытый конфликт (Чернов В. М. Перед бурей. Воспоминания. М., 1993. С. 359–360). Решительно были настроены рабочие некоторых других городов. Так, в январе 1918 года собрание железнодорожников Арзамаса постановило вступиться за разогнанное Учредительное собрание всеми имеющимися в их распоряжении средствами, «вплоть до забастовок и самопожертвования своей жизнью» (Начало. 1918. 2 февр.).

420

В том числе эсеров, получивших на выборах в «Революционный Конвент» в целом по стране огромный перевес над большевиками.

Content

Димитрий Олегович Чураков
1917 год: Русская государственность в эпоху смут, реформ и революций

Введение

Уроки и значение 1917 года

К современной концепции истории Российского государства

Очерк 1. На пути к осмыслению прошлого

Очерк 2. Революция 1917 г. и русская государственность

Дорога в бездну

Очерк 3. Государственный строй Российской империи в годы правления Николая II

Очерк 4. Контуры кризиса властного начала

Очерк 5. Становление в России либеральной государственности

Пути возрождения

Очерк 6. Утверждение в России Советской власти

Очерк 7. Три кризиса Советского правительства

Очерк 8. Конституция победившей революции

Приложения

Три смуты Российской истории: неслучайные параллели

Февраль 1917 года как протооранжевая революция

Демократия или кавардак: О некоторых неоднозначных аспектах революции 1917 года

Примечания