Свидание

Повести

Два долгих дня

1

Командир роты повел их через луговину.

Все дальше в сторону отступает река. Уже давно затерялась в густой траве виляющая вдоль берега тропинка, по которой они шли сначала.

Вправо горбом поднимается поле, затопленное до самого горизонта утренним солнцем. Командир роты подолгу смотрит на это поле, в какую-то там одну точку, и со стороны можно подумать, будто командир держит равнение на кого-то невидимого, как в строю…

Четыре солдата и сержант шагают сзади.

Сквозь усыпляющую истому жары, сквозь глухое позвякивание оружия, словно откуда-то издалека, пробивается тягучий голос пожилого солдата в засаленной пилотке:

— Ну, и травушка… Ну и корма…

Солдаты скользят глазами по земле и молчат. Бледно-алые и бледно-голубые, точно полинялые, цветы виднеются повсюду. Синеет вверху небо…

— Табун бы сюда… — продолжает, ни к кому не обращаясь, пожилой солдат. Его отрешенный взгляд устремлен в поле, но лицо, когда он говорит, остается странно неподвижным. — Проклятый Гитлер… — ругается он. — Все проклятый Гитлер…

— Да перестань ты, Шиниязов, — кричит чернявый солдат с ручным пулеметом на плече. — Заладил свою пластинку…

Шиниязов тупо глядит на чернявого:

— Ты чего, Симоненко?..

Симоненко машет рукой:

— Давай вперед, Шиниязов…

Синее бездонное небо вверху. Симоненко щурится, шумно вздыхает и вдруг подталкивает своего соседа локтем.

— Слушай, Забелин. Сейчас ротный подыщет нам пляж. Искупаемся?..

На лице у тощего, флегматичного парня недоумение. Он озабоченно поправляет на плечах многочисленную поклажу: две винтовки, две лопаты, плащ-палатку, шинель — и молчит.

— Сядем на бережку, Забелин, — тянет, ухмыляясь, Симоненко, — разденемся и будем валяться на песке до обеда. Уж поплаваем вдоволь. Поплаваем?..

— Я не умею плавать, — глухо отвечает Забелин.

— Не умеешь! — охает Симоненко. — Ай-ай-ай…

Забелин откашливается и шагает быстрее.

— Ну, вот к речке выходим, — тихо, сквозь зубы объявляет Симоненко, вглядываясь вперед. — Кажется, вправду командир подыскал нам подходящий пляж…

Луг полого поднимается на взгорок. Трава здесь реже, земля суше. Все ближе кусты прибрежного ольшаника. Река, очертив в своем течении прихотливое полукольцо, теперь снова рядом. Командир роты уже стоит на взгорке, расставив широко свои кривые ноги. Впереди опять пологий спуск; широкая, темная от зелени кайма лощины, поросшая кустарником, легла от реки вправо, огибая холм и расширяясь к лесу.

— Подходящий пляж, — цедит сквозь зубы Симоненко.

— Селезнев! — кричит командир роты сержанту. — Пусть складывают здесь, — он показывает рукой, где складывать. — А ты давай ко мне.

Солдаты бросают короткий взгляд на Селезнева и начинают освобождаться от поклажи. Осторожно кладет на землю свой пулемет Симоненко. У Забелина плечи заняты, он приседает неловко на корточки и, обхватив руками винтовки, пытается положить их на землю. Неудачно: лопаты, потеряв опору, ударяют Забелина в затылок.

— Растяпа, — шепчет Селезнев и идет к командиру роты.

Позади ухо сержанта улавливает треск разрываемой бумаги, чирканье спичек: Симоненко и его второй номер — Тарабрин закуривают. Шиниязов вонзил в землю лопату, повесил на черенок свою засаленную пилотку и растянулся на траве отдыхать. Забелин распахивает гимнастерку — грудь у него впалая, без единого волоска, — положил руки на колени и о чем-то задумался. А может, выражение у него такое, будто он всегда думает.

— Значит, так, Селезнев, — говорит командир роты, прицеливаясь глазами в сторону лощины. — Слева у тебя река, прямо — болото. Справа, как мне сказали, минировано, там пэтээровцы… Там порядок…

Селезнев глядит влево, прямо, вправо — куда показывает командир.

— Там никого нет, — кивает ротный на лощину. — Понял?

— Понял, — отвечает Селезнев.

— Вообще через болото они вряд ли пойдут. Но на всякий случай. Поэтому ты здесь. Понял? Значит, тут копай, — взмахом руки командир показывает, где копать. — Тут по ячейке выроешь… Пулемет, чтоб туда и сюда. Понял?

— Понял, — повторяет Селезнев.

Командир роты прячет карту, хмурый, исподлобья, взгляд его скользит по лицу сержанта. Красивый парень, этот Селезнев! Командир роты замечает это как-то неожиданно и сам удивляется.

— Ты из каких мест будешь?

— С севера… Из-под Архангельска.

— Ох, черт возьми! — восклицает ошарашенно командир роты. — Далеко. Далеко забрался! — повторяет он, и лицо его проясняется. — А я еще дальше. С Урала, родом с Урала, — уточняет он, и взгляд его снова становится официальным. — Слушай, Селезнев, на твоей ответственности это болото. Смотри… — И, помолчав, добавляет совсем сухо: — К вечерку подошлешь кого-нибудь для связи… Ну…

Движением локтя командир роты отводит полевую сумку назад, козыряет и, повернувшись, шагает туда, откуда они только что пришли. Полевая сумка хлопает по его тощему заду. Проходя мимо солдат, ротный останавливается на минуту, смотрит задумчиво, словно что-то припоминая, и, обращаясь к сержанту, говорит резко:

— Сейчас же окопаться!..

2

— Ну, вот, я же говорил: подходящий пляж, — бурчит Симоненко, глядя вслед удаляющемуся командиру роты.

— Шиниязов, Тарабрин, берите лопаты, — командует сердито сержант. — А ты, Забелин, будешь наблюдать.

Прищурив глаза, сержант смотрит в сторону лощины, потом себе под ноги.

— Вот здесь копайте, — взмахом руки он показывает, куда должен идти окоп. Намечает, где должен быть угол. — Ну, вот так… Приступайте, — говорит он и вдруг хмурится: — Почему оружие оставили… Вы соображаете?

Тарабрин толкает Шиниязова в бок и кричит ему в ухо:

— Винтари захвати сюда, слышишь?

Шиниязов, мешковато повернувшись, бежит к кустам ольшаника, где лежат винтовки. Потом он возвращается, кладет винтовки на пригорок.

Симоненко издали наблюдает за ними и, не дожидаясь понуканий сержанта, берется за пулемет. Все происходящее как будто его не касается, угрюмо двигая бровями, он отвинчивает ствол, достает ветошь, его лицо с пробивающейся на скулах черной щетиной серьезно.

— Вы, шевелитесь, — говорит сержант.

— Понятно, понятно, — ворчит Тарабрин, кидая на землю пилотку. — Перекусить бы сначала.

— Пока не зароемся — нечего и думать. Ты что — не чувствуешь? — Он строго смотрит на Тарабрина. — Копайте, потом вас подменят Забелин и Симоненко. Симоненко, — кричит сержант, — ты останешься за меня. Пойду полазаю тут, посмотрю.

Сержант спускается через поле вниз, к лощине. Кустики можжевельника, верхушки чахлых березок — то тут, то там мелькнет его фуражка; вот, наконец, он скрылся совершенно. Тарабрин, тяжело вздохнув, берется за лопату. Он обрубает дерн с одной стороны, с другой, получается это у него ловко, чувствуется, такая работа ему не впервой. Потом оглядывается вокруг, расстегивает воротник гимнастерки. Напротив него — Шиниязов, склонившись, плюет на ладони.

— Черт, какая твердая, — бормочет Тарабрин, выгребая землю.

Шиниязов не слышит и молча, краснея от натуги, налегает на лопату.

Тихо кругом. Застыли вдоль реки кусты орешника. На противоположном берегу пламенеют стволы сосен. Часа три потребуется, чтобы вырыть этот окоп. А потом? Один и тот же солдатский вопрос, на который никто из них не может сейчас ответить. Земля, которую они ковыряют лопатами, должна им помочь, земля — их спасение на этом взгорке. Так бывало всегда, так будет и сейчас…

Неподалеку, обхватив руками винтовку, сидит Забелин, тощий, неуклюжий, напряженно смотрит по сторонам. Солнце светит ему в спину, поблескивает на плывущей в теплом прозрачном воздухе паутине, гладит плечи, щекочет шею, затылок. Солнцу нет дела до того, что идет война, солнце совершает свою повседневную работу.

— Эй, маэстро! — кричит Тарабрин. В мирной жизни Забелин был студентом музыкального училища, собирался поступать осенью в консерваторию… — Эй, маэстро, — повторяет Тарабрин, — вы не подмените меня? — и, не дожидаясь ответа, ловко выскакивает из окопа, отряхивает ладонями землю с брюк, трет руки и, чуть погодя, добавляет с чопорным поклоном: — Пожалуйста, маэстро, на сцену…

Шиниязов копает на другом конце окопа. Он часто плюет на руки, крякает, вытирает рукавом гимнастерки с лица пот. Увидев, что его напарник уходит, он не возмущается и не требует тотчас же смены, он молча продолжает работать, и выражение лица у него не изменилось, осталось такое же деловито-отрешенное и замкнутое. Но в тот момент, когда Забелин подошел к окопу и начал расстегивать ремень, Симоненко метнул недовольный взгляд в сторону Тарабрина, отложил пулемет и, собрав аккуратно промасленную ветошь, спрятал ее в подсумок.

— Вылезай, Шиниязов, — кричит Симоненко и делает движение рукой. — Давай теперь я…

Но Шиниязов уже несколько дней провел в стрелковой роте, он знает, что такое пулеметчик. Чтобы Симоненко рыл окоп? Да разве это можно? Нет, нет, Шиниязов машет руками, он не устал, он еще поработает.

— Давай, Шиниязов, раз смена, — значит, всем смена, — явно для Тарабрина повторяет Симоненко, и Шиниязов наконец сдается, кряхтя, поднимается из окопа, отдуваясь, трет свое потное красное, словно после бани, лицо.

— Суглинок пошел. Сухой, дьявол, — улыбается он как-то напряженно, одними глазами.

Симоненко прыгает в окоп, потом шарит глазами по брустверу, рукой разбрасывая комья, и выбирает из земли камень.

«Чик-чик…» — разносится вокруг. Склонив свою стриженую, седеющую на висках голову, Симоненко точит лопату.

— «Чик-чик…» — разносится из окопа. — «Чик-чик»…

Из-за леса, чуть не касаясь макушек, показался самолет. Маленький тарахтящий У-2. Он летит вдоль реки, мягко склонившись на крыло. Симоненко ткнул в землю лопату и, загородив ладонью глаза, смотрит на самолет. Человек позади летчика, в черном шлеме, глядит с самолета вниз, и Симоненко не удержался, помахал летчику рукой. Самолет сделал резкий вираж и пошел вдоль реки дальше, все глуше и глуше его тарахтенье.

— Начальство оборону смотрит, — бормочет Симоненко, продолжая задумчиво следить за улетающим самолетом, который сейчас не больше спичечного коробка.

Солнце уже прямо над головой. В безоблачном небе снова тихо, только иногда где-то в стороне чисто и звонко нет-нет да прорвется незатейливый птичий перебор. Рыже-серое поле справа ползет куда-то к горизонту, белые, желтые бабочки летают над ним.

А позади, где проходит большак, там, у переправы, — глухое гудение, это гудение слышится по всей линии дороги и с каждым часом все гуще и гуще…

3

Пришел сержант Селезнев. Сапоги мокрые, в липкой болотной жиже. На правом колене пятно, оступился где-то. Сержант оглядывает вырытый окоп и, сняв новую, с блестящим козырьком офицерскую фуражку, присаживается на траву.

— Метров триста тянется болото, — говорит он, стягивая сапоги. — Метров триста. — Селезнев морщится, разматывая белую, в черных потеках портянку. — Пройти, конечно, пешему можно, но с трудом…

Сержант расстилает портянки на земле и, поглядев на лощину, поросшую кустарником, на взгорок справа, добавляет:

— Пару ячеек выкопайте тут. — Босой, он проходит и показывает, где копать. — Давайте, кто у вас отдыхал. Ты, Симоненко, станови своего козла, — он показывает на окоп. — Поживей давайте, — повторяет он сердито.

Селезнев снова садится на траву, достает из кармана никелированный портсигар с легким табаком, крутит цигарку. Лицо сержанта замкнуто, из-под нависшего чуба, из-под черных бровей настороженно поблескивают глаза. Он все глядит на лощину, откуда только что пришел, где сейчас тихо, спокойно. Легкая парная дымка вьется над кустарником у самого леса — лес там идет сплошняком, и до него около километра. «Через болото, конечно, можно пройти, — размышляет сержант. — Болото тут с изъянами. Если немцы нащупают тут, тогда…»

Селезнев поворачивается и видит, как Забелин с Шиниязовым машут лопатами. Симоненко в окопе занят своим пулеметом.

«Если немцы сунутся через лощину, — на Симоненко и на его пулемет вся надежда. Тарабрин тоже не подведет. А вот эти двое, черт их знает!»

Особенно беспокоил сержанта Шиниязов, он после контузии страдал глухотой и о том, что говорят люди, догадывался больше по движению губ. Ему говорят: иди к старшине, а он топает к командиру роты, его просят принести патроны, а он приносит винтовку… Самолеты бомбят, все бегут в окоп, а он сидит себе недалеко от бруствера и, пока не увидит, что кругом пусто, не догадается спрятаться. Перед тем как идти сюда, Селезнев взмолился:

— Товарищ старший лейтенант! Ну вы же видите. Ну, какой это солдат. Дайте другого…

— Ничего, ничего, — успокаивал командир роты Селезнева. — Там у тебя полегче. Ничего… Если стрельба будет, услышит. Погромче говорите с ним, все будет в порядке.

Так и пришлось согласиться. Да и как ты не согласишься, когда командир приказывает. Может, и в самом деле у них ничего не случится. А там, конечно, главное, там переправа…

Селезнев последний раз глубоко затягивается и бросает цигарку далеко в траву. Еще некоторое время сидит и неподвижно смотрит, как вьется из травы синий дымок от окурка. Ни ветерка, ни облачка — тонкая струйка дыма колеблется, расплываясь в воздухе.

Сержант берет портянку, машинально встряхивает ее, обувается, натягивая с усилием хромовый, сшитый без всякого запаса сапог. Обувшись, спускается в окон.

— Ну, как у тебя тут, Симоненко? Поставил?

— Порядок, сержант, — Симоненко отступает в сторону от пулемета.

Селезнев, обхватив приклад, приникает к пулемету. Наводит в сторону лощины, в одну точку, в другую. Потом, выпрямившись, говорит задумчиво:

— Понимаешь, оттуда они не полезут, — он протягивает руку, показывая на ту часть лощины, которая ближе к реке. — Тут утонуть можно. А вон там, видишь, кустики и еще правее березка. Там могут. Хоть и болото. Понял? Пристреляй по-малому. И еще этот взгорок. Пэтээровцы за ним. Но все же… Дай-ка я попробую.

Селезнев снова обхватывает приклад, и через минуту короткий сухой треск разрывает воздух. Потом ствол пулемета еле заметно отводится вправо — и снова короткая очередь. Ничто кругом не шелохнется, только с маленькой, причудливо изогнутой березки будто кто-то вспорхнул; плавно, как взмах руки, пошел книзу сучок и повис, не до конца отсеченный пулей.

— Вижу, сержант, — произносит Симоненко и хочет склониться к пулемету.

— Подожди… Пойдем сюда.

Они проходят по окопу вправо, к крайней его точке. Сержант кладет руки на бруствер.

— Здесь тоже подготовь. Понял?

Потом проходят влево, и сержант опять повторяет:

— Здесь тоже…

Неожиданно взгляд Селезнева задерживается на привольно лежащем неподалеку Тарабрине. Усмешка пробегает по лицу сержанта.

— Тарабрин, ты не заснул? Ну-ка, подмени Шиниязова, — кричит он и думает: «Почему Шиниязова? Забелин слабее. Надо бы его». Но он недолго разбирается в тонкостях своего отношения к этим двум солдатам, — Кончайте скорее, — добавляет он сурово.

Стучат лопаты о землю. Слегка наносит от окопа утробной сыростью. Селезнев снова закуривает и идет к обрыву, за которым течет река. Мелкие кустики ольховника мягко тянутся по вершине склона. Река серебрится в лучах солнца, рябит у противоположного берега, где под старыми ивами дремлет маленький заливчик. В осоке раздается всплеск, будто вспышка неведомого выстрела ослепляет глаза. «Ишь разыгралась, — думает Селезнев и тут же уточняет: — «Всего скорее, щука…» Несколько минут он смотрит на воду, не всплеснет ли где еще, потом медленно шагает обратно к солдатам.

Ну вот и готов окоп. Три шага в одну сторону, три в другую. Если сверху взглянуть, он немного похож на опрокинутую латинскую букву «S». Маскировка закончена, пулемет установлен и хищно смотрит в сторону лощины.

Солдаты, закончив работу, поели и, разморенные теплым солнцем, лежат около кустиков на шинелях. В окопе только Шиниязов — он дежурит.

Где-то глухо стукает артиллерия, глухо и непонятно: наши бьют или немцы. Разрывов не слышно. В кустах порхают серые маленькие пичуги.

— Эх… — глубоко вздохнул Симоненко, мельком взглянув вокруг.

Синий махорочный дым ползет от Тарабрина. Забелин не курит, он лежит на шинели боком, повернувшись лицом к кустам. Худые, костлявые ноги в широких голенищах, и весь он неповоротливый, угловатый, как подросток.

Говорить никому не хочется, все устали, желудки пока полны, сержант, слава богу, лежит спокойно рядом и не ищет им никакого занятия. Состояние такое, когда и не уснешь, и делать ничего не сможешь. Самое лучшее лежать вот так и глядеть вверх, на небо, на кусты, на ржаное поле, на все это знакомое родное раздолье.

Бросив цигарку, Симоненко вздыхает и тянется к вещевому мешку. Мешок старый, в масляных пятнах. Симоненко морщится, распутывая узел, что-то бормочет про себя. Но никто вокруг, кроме Забелина, не обращает на него внимания. Всем давно известно содержимое этого мешка. Белый кусок ткани, выданный недавно на портянки. Симоненко извлекает его из мешка и кладет аккуратно рядом. Чистая нижняя рубашка — как ему удалось утаить ее от старшины? Два носовых платка с зеленой каемочкой по краям, взятые еще из дому. Кусочек черного мыла…

Тарабрин косит глазом на растущую около Симоненко груду тряпья.

— Все боишься, чтобы моль не завелась?

— А как же. Чтобы моль… — добродушно отвечает Симоненко, доставая из мешка завернутый в газету и перетянутый крест-накрест резинкой пакет. Шуршит разворачиваемая бумага. В руках Симоненко пачка писем. Замусоленные треугольники и конверты. Симоненко про себя читает адрес, потом не спеша разворачивает, нахмурив широкий лоб, сосредоточенный и серьезный, как будто эти письма он получил только сегодня.

Тарабрину поведение Симоненко кажется смешным, в другое время он бы, возможно, начал подтрунивать над товарищем, но сейчас он великодушно отворачивается, не желая разглядывать Симоненкину возню…

Зато в душе у самого Симоненко все тает и плывет в эти мгновения. Ему вдруг вспоминается вся прежняя жизнь, от которой он еще не отвык, ночуя по окопам, и он заранее готовится к молчаливому разговору с собой — о жене Лизе, о домашних делах — и радуется этому разговору, такому необычному здесь, на фронте, где стрельба да убитые.

Может, поэтому Симоненко и перечитывает письма и все будто старается отыскать в строчках какой-то новый, недоступный ранее смысл. «Кузьмичева с дочкой уехала в деревню». Может, Лиза и сама тоже не прочь уехать из города, только не решается прямо сказать об этом. «В цеху теперь начальником Романова, и мастерами тоже бабы поставлены». Ну и ладно, размышляет Симоненко. Сидите там, вкалывайте. Все же дома. Все же ты не ползаешь тут по земле, обдирая рожу, как зверь какой, не бьют по тебе из самолета сверху, в нормальных условиях существуешь, и ладно, и хорошо. От этих мыслей, обращенных к Лизе, Симоненко всегда делалось спокойнее, и он еще добавлял обычно к этому, конечно, тоже про себя: «Я ладно, я перенесу, я мужик. А вот бабе это никак нельзя…»

Когда Симоненко был на формировке, письма приходили чаще и почти все в конвертах. Пехотная часть их тогда располагалась недалеко от Внукова. Лиза писала, что работать стали в две смены, что Надюшку отправила к бабке в деревню.

А эти треугольники пришли уже позже, под Оршу. В Москве стало туго с продуктами, сообщала Лиза и горевала, что не заглянул, когда проезжал эшелоном на фронт. «Глупая баба! — возмущается Симоненко, — как бы я сумел заглянуть, если эшелон прошел ночью, не останавливаясь. Тут заглянешь под трибунал…»

Но в душе у Симоненко и сейчас еще живет то горькое чувство, которое он испытал, когда поезд по кольцевой перешел на Белорусскую дорогу. Они ехали тогда не в товарных, а в обычных пассажирских вагонах, и он стоял в тот момент в тамбуре и смотрел в открытую дверь, где мелькали в темноте июльской ночи дома и станции московского пригорода. Там, под Внуковом, — смешно подумать сейчас — война все еще казалась чем-то нереальным, кое-кто поговаривал, что вот еще недельку-другую — наши опомнятся и погонят немца обратно, а как погонят, тут и войне конец, и по домам их отправят. А когда эшелон с притушенными огнями миновал Москву, стало ясно, что войну им придется увидеть лицом к лицу, что без них тут не обойдется. И хоть что бы могла дать ему какая-то двухчасовая встреча с женой, с которой он прожил шесть лет, ну обнял бы напоследок, да ведь и сама Лиза за неделю до этого была у него под Внуковом, и гуляли они по лесу часа три и переговорили обо всем. А вот надо же, такое чувство, будто как раз этих двух, да какое там двух, хотя бы часа, хотя бы минуты и не хватает ему в жизни, не хватает последнего свидания с женой. Жил до этого и никогда не думал, какая это жизнь, она текла своим чередом, и все казалось устоявшимся и привычным, и брал он в ней все, что положено, и никогда не приходило в голову, что все это может оборваться, что будешь вспоминать и ругать себя за спокойствие в той жизни, за привычку вставать утром в уверенности, что и завтра будет такое же утро и рядом будет Лиза. Не было последнего свидания. А в той прежней жизни за ее обыденностью и суетой ему сейчас вдруг показалось что-то важное упущенным, упущенным по его вине, по какой-то непонятной, недопустимой халатности.

Симоненко складывает аккуратно письма, завертывает снова в газету и перехватывает пачку резинкой. Тарабрин откидывается на траву, тянется, жмуря с истомой глаза, чувствуя даже сквозь веки, как палит солнце. Что-то в этой палящей жаре, в этом ветерке, который лениво порхнет по лицу, открывается старое, совсем недавнее.

— Сейчас, кабы не война, — произносит Тарабрин медленно, не открывая глаз, — закатился бы куда-нибудь. Ни тебе окопов, ни выстрелов, ни этой лопаты… Иди куда хочешь…

— А куда тебе идти, Тарабрин? В пивную да в кино, — замечает с усмешкой Симоненко.

— А что же? В пивную не плохо, — отвечает спокойно Тарабрин и поворачивается на бок. — Я любил знаешь как? В воскресенье, например, пойти на целый день. — Тарабрин оживляется. — Дева, конечно, рядом. На острова там или куда. И чего захотел — водочки, пива, мороженое разное, на лодке покатались, в кино зашли. Чтобы все удовольствия были. Я каждый день, как другие грамм по двести — по триста паяют там на троих, я так не люблю. Раз в неделю, и чтобы все, что душа захотела.

Симоненко неторопливо складывает свое имущество в мешок. Лицо его непроницаемо, но где-то около губ таится усмешка. Селезнев и Тарабрин знают: сейчас будет спектакль. И сам Симоненко знает об этом, поэтому не торопится. Завязывает мешок, аккуратно опутывает горловину бечевкой, потряхивает и поворачивает, оглядывая со всех сторон, потом лезет в карман за махоркой и начинает крутить «козью ножку» с таким видом, будто нет для него сейчас важнее дела, чем эта цигарка. Глаза его при этом опущены вниз, чтобы никто не видел их выражения. Но Селезнев, да и сам Тарабрин догадываются: сейчас Симоненко соображает, как лучше начать. Из всех присутствующих, пожалуй, только один Забелин воспринимает слова Симоненко всерьез.

— Эх, товарищ Тарабрин, — начинает со вздохом Симоненко, справившись наконец с «козьей ножкой», — твое времяпровождение — самая настоящая пустота. Пиво, лодочка, дева… Для головы, — Симоненко внушительно стучит себя по лбу, — для головы ничего нет. Понятно тебе? Отсталый твой уровень, Тарабрин. Нет чтобы каждую минуту поднимать его и каждое свободное время на это использовать, ты только брюхом занят. Понял? А ведь ты питерский, не из какой-нибудь там чухломы. С тебя пример должны брать, понял? — вздыхает горько Симоненко и снова затягивается цигаркой.

На лицах у Селезнева и Тарабрина блаженные улыбки: вот дает Симоненко. Откуда только набрался. А Симоненко доволен, окутал себя густо табачным дымом и, погасив в глазах хитрые огоньки, все больше и больше входит в роль.

— Нет чтобы на лекцию какую сходить, — укоряет он Тарабрина, — в планетарий на звезды и на разные светила посмотреть, книжку опять же можно в библиотеке интересную найти и девушку на этот счет просветить, он пиво хлещет… В культурном центре живешь, Тарабрин, пользоваться надо. Правильно я говорю, Забелин?

Забелин вздрагивает и недоуменно смотрит на Симоненко. Вопрос застал его врасплох. Моргая вылинялыми, белесыми ресницами, он растерянно кивает головой.

— Ну, вот и товарищ Забелин согласен, — продолжает удовлетворенно Симоненко. — Вот он тебе и сам сейчас скажет. Скажи, Забелин, ты по воскресеньям что делаешь?

Забелин переводит взгляд на Селезнева, потом на Тарабрина, хлопает глазами.

— В воскресенье? — задумчиво переспрашивает он. — У нас с двенадцати репетиция в театре была.

— Вот видишь, — вставляет тут же Симоненко, — уровень свой повышали.

— Так это же у них рабочий день, — серьезно возражает Тарабрин, зная, что теперь Симоненко не уймешь, а самое главное, чувствуя, что в этом спектакле козлом отпущения суждено быть уже не ему, а этому нескладному, неуклюжему Забелину. — В рабочий день я не говорю, — поясняет еще серьезнее Тарабрин. — А вот что он в выходной делал?

— Ладно, — соглашается снисходительно Симоненко. — Узнаем, что он делал в выходной день. Ты, Забелин, пиво пьешь?

— Нет, — отвечает простодушно Забелин.

— Вот видишь, — подхватывает Симоненко, метнув взгляд на Тарабрина. — А водку?

— Водку однажды выпил, — вспоминает Забелин и стыдливо улыбается. — После премьеры товарищи в ресторан позвали. Я и выпил. Да, видно, натощак. Рвало потом…

— Ну-ну, — строго смотрит Симоненко на Забелина, — зачем же ты?

— Да так получилось, — оправдывается Забелин, спуская глаза и совершенно смущаясь.

— Водку пить нельзя, — категорическим тоном заявляет Симоненко. — Яд. Это врачи говорят, и, значит, правда.

Забелин ерзает на шинели и глядит в сторону. Симоненко деловито притушивает в земле цигарку и, стараясь не выдать себя улыбкой, как можно добродушнее спрашивает:

— Так вот, что же ты в свой выходной делал, как время проводил? Это интересует.

— В выходной? — На лице Забелина такая искренняя задумчивость, такое волнение и сосредоточенность, что ребятам становится не по себе. — С утра я немного занимался. У нас не заниматься нельзя, — поясняет он. — День не поиграешь — сразу пальцы другие.

— А потом?

— Потом на Волгу пойду, по набережной пройдусь. Недалеко там нотный магазин есть, покопаюсь, посмотрю, какие новые ноты пришли.

— Вот видишь, товарищ Тарабрин, — бросает сухо Симоненко. — А после магазина?

— После обеда, значит, — вспоминает Забелин, — мы у одного товарища собирались, квинтетом Баха разучивали.

— Это что такое — квинтетом? — спрашивает Тарабрин.

— Пять человек, значит, — объясняет терпеливо Забелин, — две скрипки, виолончель, кларнет и контрабас.

— Вы что, готовились куда? — добродушно допытывается Симоненко.

— Нет, никуда. Просто самим захотелось. Бах — это такая музыка…

— Видишь, — тычет рукой Симоненко в сторону Тарабрина. — Баха учили.

— Ну, а вечером? — торопит Тарабрин, которому, видно, уже надоел спектакль.

— Вечером в выходной я дома сидел, — говорит Забелин. — У меня мама больная, а я и так все вечера в театре…

— И чего же ты делал?

— Да по-разному. Книжку почитаю, по радио концерт передают — слушаю.

— Все правильно, — резюмирует гордо Симоненко. — Культурный выходной день, как и положено. И не в Питере человек живет, а в обыкновенном рядовом городе. Учитывать надо, товарищ Тарабрин. А у вас пиво, водочка, лодочки, дева…

— Болтун ты, Симоненко, — говорит Тарабрин и поднимается.

Солнце уже перевалило на другую сторону поля, туда, за лощину. Припекать стало меньше. У окопа на бруствере, прикрытом свежими ветками, сидит Шиниязов. Селезнев пристально смотрит на него, потом на окружающих.

— Да не надо, командир, — говорит Тарабрин, сообразив, что Селезнев собирается заменить Шиниязова. — Все равно, что здесь, что там — одинаково. А ему даже лучше. Ничего не слышит. А тут кричи ему каждый раз в ухо.

Селезнев молчит, о чем-то думает. Потом достает откуда-то из-под шинели новенькую полевую сумку, долго копается в ней.

— Значит, так, Симоненко, — произносит он, доставая из сумки тетрадь. — Пойдешь сейчас в полк, спросишь командира роты, не будет ли каких приказаний, заодно, может, дадут нам паек на завтра. Я тебе записочку напишу, забежишь в санчасть.

— Есть, товарищ сержант, — отвечает Симоненко, вставая с шинели и оправляя гимнастерку. — Все будет сделано.

Селезнев пишет на тетрадном листе, вырывает и складывает четырехугольником.

— Только не задерживайся. Понял?

— Чего мне задерживаться, — пожимает плечами Симоненко, явно довольный предстоящим путешествием. — Командира увижу, продукты получу и обратно…

О санчасти он почему-то не упоминает.

4

Без Симоненко балагурить некому. Шиниязова в окопе подменил Забелин. Этим двум солдатам сегодня достается: и копать сержант заставлял больше других, и наблюдать посылает по очереди. Тарабрина и Симоненко бережет.

Шиниязов присаживается на шинель неподалеку от Тарабрина и начинает лениво перематывать обмотки. У него единственного здесь на ногах ботинки и обмотки, все остальные в сапогах. Шиниязову все равно. Подтянув ногу, он ловко крутит обмотку — слева направо, слева направо, виток за витком, наматывает невысоко, чтобы икры не болели. Добродушно смотрит на Тарабрина.

— Ну, как, Шиниязыч, немца не видать? — спрашивает Тарабрин.

— Перемотал. Все в порядке, — отвечает тот и хлопает себя по икрам.

Тарабрин машет досадливо рукой: «Глухой, как тетерев!» — и отворачивается.

В широкую прорезь между кустами Тарабрину хорошо виден противоположный берег. Солнце сейчас за его спиной уже низко, и макушки сосен на том берегу алеют.

«В Парголове такие же сосны», — думает Тарабрин, припоминая, как собирался ехать туда вместе с Риткой в первый день войны.

Ритка, Ритка… Он, конечно, не знал, когда уговаривался про Парголово, что в воскресенье начнется война. Он думал, что все будет хорошо. А отец… Позже только сообразил, почему отец так выглядел тогда: забыл вставить зубы, а без зубов он всегда казался чудным. Забыл вставить зубы — война…

А старик чистильщик на углу Кирочной… Этого старика он помнит незнамо с каких пор. Еще мальчишкой любовался, как ловко тот орудует сапожными щетками. В то воскресенье старик сидел, положив руки на колени, голова опущена, будто он что-то рассматривает у себя под ногами. «Дядя Миша, пойдем фашистов бить!» Старик приподнял голову, белки его глаз грустно сверкнули, минуту он, кажется, соображал, о чем его спрашивают, потом часто-часто закивал лохматой головой в черной засаленной шапочке и снова склонился, продолжая разглядывать ненужные сейчас щетки.

Ритка, Ритка… По улице шли войска. Люди, столпившись на тротуарах, рассматривали их, махали руками, что-то кричали. Грохотали танки, проплывали, мрачно вытянув тупые хоботы, тяжелые пушки, тянулись грузовики с солдатами, со снарядами — все в одну сторону, к Черной речке, на Выборг…

Они с отцом только что сели за стол, только-только разлили по стопкам. Мать стучала ножами на кухне.

Прибежала Ритка.

— Садись, — сказал он, разглядывая Ритку. — Чего ты такая… Давай по рюмочке.

— Нет, спасибо, — ответила Ритка. — Я посижу здесь…

— Садись, — повторил он. — Мать сейчас закуску принесет.

— Не хочу, — ответила Ритка, не поднимая головы.

Отец, видно, что-то сообразил, отставил стопку подальше от края стола и вышел из комнаты.

— Ну, чего ты такая? — снова сказал он, подходя к Ритке и присаживаясь рядом на диван. — Война! Так мы ж это дело…

Ритка посмотрела на него жалобно и вдруг круто ткнулась головой в свои колени. Он, нахмурясь, положил руку на ее подрагивающие плечи и сидел так несколько минут, пока она не перестала плакать.

«Почему нас не оставили под Ленинградом? Послали сюда, на запад, — думает Тарабрин, продолжая рассматривать в прорезь между кустов кромку леса за рекой. Макушки деревьев уже не алели. — Почему нас не оставили в Ленинграде.? — продолжает размышлять Николай. — Здесь туго. Но ведь Ленинград…»

Тарабрин уехал на фронт через четыре дня после начала войны. Эшелон погружали ночью. Провожала только Ритка. «Смотри у меня тут», — он хотел пошутить насчет девичьей верности, но замолчал, вдруг подумав, что надо бы в эти четыре дня сводить ее в загс и все оформить. Ведь, кажется, все решено было еще раньше. «А может, это к лучшему? — пришла в голову другая мысль. — Что не сводил ее в загс. Еще неизвестно, что со мной будет…» Ритка стояла тогда рядом — тихая, не плакала и ни о чем не спрашивала. Написал с дороги два письма, потом послал еще два треугольника, а в ответ только одно письмо.

Эшелон мотало по разным железнодорожным станциям и городам, мелькали у переездов люди, тянулись необозримо справа и слева поля, казавшиеся сейчас одинокими и странно неподвижными. Дорога вела на запад, солнце поднималось и вставало, а они ехали и ехали, он глядел на поля, а видел все одно и то же — узкую, в теньке улочку, мать, сморкавшуюся от слез прямо в головной платок, отца, что-то шептавшего побелевшими губами, тихую, с необычно серьезными глазами Ритку — все это, близкое, знакомое, мелькало перед ним и тут же расплывалось, пока он не понял, что какой-то отрезок жизни, может, даже самый хороший, уходит от него навсегда…

Лежали на пригорке солдаты, клонился к закату день, дрожали и плыли от кустов робкие тени, и видели солдаты в этих тенях родимые края и лица.

— Интересно, товарищ сержант, — хриплым голосом прерывает молчание Шиниязов. — Какая сегодня сводка? Как там… — Шиниязов приподымается на локтях и трясет головой сначала в одну сторону, потом в другую, будто пытается вытрясти из ушей воду.

Селезнев бурчит себе что-то под нос и молчит.

— Не слышал, значит, товарищ сержант, — вздыхает Шиниязов. — Плохо дело. Сводка не знаем, ничего не знаем…

Тарабрин поворачивается лицом к Шиниязову, глядит на него в упор.

— Твоя деревня где? — спрашивает он и, вспомнив, что Шиниязов не слышит, повторяет громче: — Деревня твоя где находится?

Шиниязов часто кивает головой.

— Мой деревня сто шестьдесят километров от Казани. Суровеевский район. — Он выжидательно смотрит на Тарабрина и вдруг широко улыбается, собираясь, видимо, подробнее рассказать о деревне.

Но Тарабрин резко обрывает его:

— Туда не доберутся, не волнуйся.

Шиниязов глядит на Тарабрина удивленно и начинает заикаться:

— Ты почему так? Ты думаешь, мой деревня. Воюем, где положено… Я хочу знать, как здесь, как там, как везде. Немец, понимаешь, молчит, может, повернулось что… Зачем так со мной…

— Ладно, Шиниязов, не лезь в бутылку. Ты, Тарабрин, тоже не задирайся, — вступает в разговор Селезнев, — придет Симоненко, принесет сводку, все узнаем. А насчет немца… — он сплевывает в сторону. — Черт его знает, целый день тихо, может, что и повернулось. — Он снова отхаркивается и, помолчав, добавляет тихо: — Пора бы уже повернуться…

— Зачем говорить так, понимаешь, где мой деревня… Зачем это… — ворчит Шиниязов и, поднявшись, стряхивает шинель, идет к окопу.

Никто из них, ни Тарабрин, ни Симоненко, ни сам сержант Селезнев, не знал в тот момент, что наши части отходили все дальше на восток, туда, за реку. Что войска уже двигаются сейчас по шоссе за лесом, и полк, к которому они принадлежали, много потерявший в последних боях и так и не успевший укомплектоваться в постоянных бросках, получил задачу: задержать любыми средствами противника, не позволить ему переправиться в течение двух дней на ту сторону, пока наши части не займут новые рубежи. Всего этого они не знали, и поэтому тишина, окружавшая их сегодня, казалась им благодатной.

5

Пришел Симоненко, а с ним военфельдшер Тоня Воробьева. Симоненко лоснится от удовольствия: повидал в полку дружков, узнал новости. У начхоза сумел получить сухой паек на два дня, а у штабного повара ведро супа. Знал Селезнев, кого посылать в полк.

Тоня Воробьева, невысокая, с белокуро-рыжими волосами, выбивающимися из-под пилотки, снимает с плеча санитарную сумку, оглядывает солдат, спрашивает:

— Ну, как вы тут, товарищи, все здоровы?

— Вот Тарабрин на сон жаловался, — ухмыляется Симоненко, — спать он горазд. Нет ли какого средства, чтобы спать поменьше.

— Ты лучше себе попроси порошок, — говорит Тарабрин сердито. — На язык ему, доктор, что-нибудь насыпать, чтоб не болтал…

Тоня улыбается, глядит на солдат, на вырытый окоп неподалеку, на противоположный берег, где темнеет лес, только после этого ее взгляд обращается к Селезневу. Взгляд этот еще хранит деловую озабоченность, но мелькает в нем уже что-то другое, тайное и необычное.

— Ну, я очень рада, что у вас тут все нормально, — говорит Тоня, и тайное и необычное в ее глазах сияет. — Очень рада, товарищи, — вздыхает она и опускает глаза.

Для сержанта Селезнева весь этот разговор Тони — удивительный, бесподобный шифр. «Я пришла, я рада видеть тебя, я думала о тебе…» — вот что он слышит сейчас.

Селезнев поднимается, поправляет гимнастерку и старается не глядеть Тоне в глаза.

— Здоровы, доктор, здоровы, — голос у него чуть дрожит. — Вот у Шиниязова только с ушами.

Брови у Тони озабоченно сходятся на переносье.

— Это быстро не проходит. Контузия… Волноваться не надо — тут все зависит от времени…

— Вот только Шиниязов, — продолжает громко сержант. — А остальные здоровы. Совсем здоровы, — повторяет он с каким-то торжественным возбуждением.

Горьковатый дымок тянется вверх из-под кустиков, где на костре стоит ведро с супом. Симоненко косит на него глазами, сдвигает пилотку на лоб и чешет за ухом.

— Вроде как роса обещает ночью, — говорит он и подмигивает Селезневу.

— Ну и что? — недоумевает сержант.

— Как бы не простудиться. — Симоненко снова двигает пилоткой. — Может, микстурки у доктора найдется.

Тарабрин и Селезнев смеются и вопросительно смотрят на Тоню.

— Микстурки, — тянет задумчиво Тоня. Она подвигает сумку к себе. — Так и быть, ребята, понемножку…

Быстрое движение, и у Симоненко в руках широкая алюминиевая кружка.

— Мне на двоих, товарищ военфельдшер: на себя и на Забелина…

— Некультурно, Симоненко, — замечает Тарабрин. — Ах, некультурно…

Симоненко не отвечает, глаза его устремлены на пузатую бутылку, из которой Тоня наливает спирт. Заглянув на дно кружки, Симоненко качает сокрушенно головой и отходит в сторону.

Брякают котелки. Симоненко разливает из ведра суп, делит сухари. Шиниязов садится в стороне и громко хлебает. Тарабрин и Симоненко пристраиваются тут же, на шинелях. А Селезнев свою порцию попросил оставить — он сейчас сидит на бережку неподалеку вместе с Тоней.

Небо совсем потемнело, только горизонт на западе неярко поблескивает. От реки тянет сыростью, остро пахнет подсыхающей травой. На переправе снова какое-то протяжное гудение.

Поужинав, солдаты сидят, прислушиваясь к далекому гулу. Симоненко часто затягивается цигаркой, прикрывая ее ладонями, рядом Тарабрин. Шиниязов опять дежурит у окопа. Чуть в стороне звякает осторожно ложкой Забелин.

В кустах сонно шарахнулась птица. Симоненко проводит рукой по траве и, сосредоточенно рассматривая свою ладонь, говорит хрипло:

— У нас тишина, а на переправе гудит. Готовятся…

— Готовятся, да… — неопределенно отвечает Тарабрин, мельком взглянув вокруг.

Тарабрин лежит на боку, глядит на темнеющие силуэты Селезнева и Тони и загадочно улыбается.

— Сержант наш, кажется, любовь крутит, — протягивает он с сожалением.

— Ну так что? Тоня девка хорошая.

— Да я не о том…

— А о чем?

— Ну, что ты, не понимаешь? — Тарабрин глядит в сторону, где маячит у окопа с винтовкой Шиниязов. — Тут, может, через час трахнет фриц, вот тебе и любовь.

— Может, и трахнет, — соглашается спокойно Симоненко.

— А бабам что? — вздыхает Тарабрин и качает головой. — Баба, она и есть баба. Ей бы только одно… Видишь, и война нипочем.

— Не скажи, — тянет задумчиво Симоненко, окидывая Тарабрина хитрым взглядом. — Ты ведь холостой, кажется?

— Холостой, на счастье…

— Чего же так на баб. Или обманывали много?

— Ну, нет, — обижается Тарабрин. — Ты меня очень низко ставишь. Я не разрешу, чтоб меня обманывали. Я человек с характером.

— Это хорошо, — с чувством одобряет Симоненко, — без характеру нашему брату нельзя.

Тарабрин энергично машет рукой:

— Что ты! Пропадешь без характеру. Я тебе расскажу про один случай, ты ахнешь, как все получилось…

— Что за случай?

— Года полтора назад или чуть поменьше, — Тарабрин таинственно усмехается, — познакомился, в общем, с одной… Платьице такое розовое и поясок бархатный. Натой звали…

От воспоминаний Тарабрин постепенно возбуждается, глаза его начинают блестеть. Хотя, кажется, ему немного стыдно рассказывать про себя, но он рассказывает и даже чуть бравирует своей опытностью.

— В Красном Селе, между прочим, жила, — продолжает он и поясняет: — Это от Ленинграда километров тридцать будет. Раза два в кино сходили… Все разговоры разные — про книжки, про природу. Никаких вольностей. Только вот случай помог. Однажды иду в Народном доме. В Ленинграде это вроде парка культуры. Вдруг розовое платьице. Забежал вперед: Ната. И рядом фрайер… Модный такой и руку ее держит. То посмотрят, как колесо вертится, то к другой игре подойдут, полюбуются. Руки своей этот фрайер от Наты не отпускает… Походил я за ними с полчасика, да и домой. Неудобно, думаю, увидит. А через два дня наше свидание состоялось. Как обычно, в кино пошли. Я тогда ничего не сказал, даже видом не намекнул. Проводил честь по чести. Только в следующее воскресенье пригласил ее в тот самый Народный дом. Ну, она пришла, ждет. А я на тот раз прихватил у нас с завода табельщицу Зойку, разбитная бабенка. Вечером мы вместе с ней жмем к тому месту у каруселей. Я под руку Зойку взял и башкой чуть не щеки ее касаюсь, нежность изображаю… Ната, как увидела, губки поджала, отвернулась. А я с Зойкой мимо, будто ее и не знаю… Так-то, не играй…

— Бывает, — вздыхает Симоненко и, скользнув по лицу Тарабрина, замечает неожиданно серьезно: — Только ты зря с ней прежде не поговорил.

— А чего говорить, и так ясно.

— Может, этот человек никакого отношения к ней не имеет. Может, родственник или еще кто-нибудь. Надо бы узнать сперва.

— Нечего узнавать, — отмахивается Тарабрин. — Все равно ничего путного не узнаешь. Она бы должна сама мне сказать, если так. Тут, брат, другое…

— Ну, а с Зойкой-то чего? — интересуется после небольшой паузы Симоненко. — Как потом-то вечер провел?

— А никак, — глухо отвечает Тарабрин, — угостил мороженым… Спасибо, говорю, Зойка, если в будущем снова неувязка, не откажи, выручай…

— А она?

— Чего она?

— Ну, а она что?

— Смеется…

— Так и разошлись?

— А чего ж еще? Я пошел домой, а она, чтоб наряд даром не пропадал, на танцплощадку отправилась.

— Да, дела… — тянет неопределенно Симоненко.

Они замолкают. В темноте глухо звякает котелком Забелин, укладывая свое нехитрое имущество в мешок, бродят какие-то тени вдалеке по небу, и, кажется, будто в этой темноте, в шорохах воды за обрывом, в непонятных отсветах на горизонте, то возникающих, то пропадающих, таится вечное раздумье людей о покое, о людской доброте, о счастье.

Уже месяц выплывает незаметно из-за леса. Мягкий парок окутывает кусты над рекой. Тарабрин, затушив цигарку, встает, вытаскивает из брючного кармана на длинной медной цепочке часы, справляется, который час: половина десятого.

— Целый день сегодня без выстрела, — говорит он и неожиданно смеется.

— А что, ребята, такая штука: побежал немец обратно…

— Да нет, — вздыхает Симоненко и глядит в темноту. — В полку бы знали… А то все в землю зарываются.

Кусты над рекой совсем черны. Около них давно уже не различить силуэтов Селезнева и Тони. А может, их там и совсем нет. Ведь Тоне надо в полк, и, наверно, шагает она сейчас со своей санитарной сумкой прямиком через луг к переправе, и давно остался позади Селезнев, провожавший ее. Остался и, может, бродит где-то тут по берегу, не решаясь вынести к людям то, что заполнило сейчас его душу.

6

Забелин сидит на краю окопа, обхватив руками винтовку, и смотрит в сторону лощины и потом правее от нее, где возвышается чуть освещенный лунным светом бугор.

Кустарник и лес за лощиной теперь составляют одно целое и странно приблизились к окопу, и деревья за рекой тоже приблизились к откосу, где сейчас, завернувшись в шинели и плащ-палатки, спят солдаты. Кажется, и лес, и река, и эта поросшая кустарником лощина только и ждали ночи, чтобы соединиться, и теперь, когда этот миг наступил, шепчутся о чем-то своем.

Только поле за бугром сейчас выглядит одиноким, неубранная рожь под лунным светом серебрится, и, чтобы скрасить это его ночное одиночество, строчит свои песни неутомимый кузнечик.

Далеко с запада тянутся к небу фосфорические всполохи, дрожа, падают вниз и снова возникают. Забелин напряженно смотрит на эти всполохи, потом, когда они гаснут, тщательно оглядывается по сторонам, снова изучает небо, как бы желая определить, с какой стороны угрожает опасность, и опять смотрит в сторону лощины.

«Как странно, — думает он о войне, — как странно все происходит».

И он вспоминает родной город на берегу Волги, где он учился музыке и откуда этой осенью должен был ехать в Москву в консерваторию.

Два месяца, а кажется, несколько лет прошло с того дня, когда их собрали в военкомате. Забелин смотрит на свои руки и шевелит пальцами, которые уже отвыкли от скрипки и не болят, как первое время. Месяц в запасном полку, где их учили ползать и стрелять, кидать гранату. Хмуро-отчужденное лицо взводного, пристально разглядывающего его нескладную, долговязую фигуру. «Черт знает, что с тобой делать», — сказал взводный. И, будто Забелин был виноват в том, что у него неметко стреляла винтовка, что гранаты летели низко и не дальше десяти-двенадцати метров, взводный добавил угрожающе: «Ну, погоди, на передовой научишься. Там, братец, сразу все поймешь…»

Где этот лейтенант, жив ли? Внезапным ударом немец прорвал фронт, и запасной полк, разбившись на группы, спешно отступал на восток. Где-то в лесу, отсеченный вражескими мотоциклистами, стоял автомобильный эшелон полка, на его выручку с группой смельчаков был послан этот взводный. Удалось ли ему прорваться, сумел ли он провести машины? Забелин и еще сотня солдат пешком пробирались проселочными дорогами. В какой-то деревне были обнаружены две большие автомашины ЗИС, шоферы, хоть и понимали, что фронт передвинулся, ждали своих солдат, которые еще три дня назад должны были вернуться с задания и до сих пор не возвращались. Шоферы не знали, что им делать, и, не смея самовольно уехать, с надеждой смотрели на пехотного капитана, который неожиданно появился здесь с сотней бойцов.

Капитан приказал солдатам погрузиться в машины, и где-то на шоссе они посадили в кузов беженок: полную с седеющими волосами женщину и с ней девушку лет семнадцати. Девушка была одета в красивое платье из лиловой материи, темные волосы у нее были уложены в косы. Они бежали из Смоленска и, как сказала старшая, только и успели, что на себя кое-что надеть да в узелок напихать. Все остальное осталось.

Девушка, присев с матерью на узел, держалась обеими руками за дребезжащий борт и всю дорогу смотрела куда-то в сторону. Видно, ей было непривычно и стеснительно среди солдат, пахнущих потом и махоркой, обросших и угрюмых. И Забелину тогда же захотелось сделать что-то значительное для этой девушки, что именно, он и сам не знал, но такое, отчего бы исчезла ее тревога и страх. И он даже подумал, что бедные женщины, потерявшие кров, могли бы проехать в его город и жить с его матерью, туда война наверняка не придет. Он не знал, как это сделать, чтобы солдаты чего не подумали и чтобы сама девушка тоже не подумала плохо. Он, как брат, хочет защитить ее и успокоить.

Но тут кто-то из солдат спросил старшую, куда же они теперь пробираются, и старшая ответила, что едут в Москву, где у них есть родственники. Соображение насчет поездки в его город, к его матери сразу отпало. Забелин просто стал смотреть на девушку, радуясь, что может это делать, не смущая ее и себя и не понимая, что же такое происходит в его душе. Мало ли на фронтовых дорогах встреч, мало ли он видел людей страдающих, униженных неожиданным, не допустимым ранее даже в мыслях поворотом войны. Отчего же сейчас его сердце так забилось и вдруг, будто ничего другого не существует, будто он ничего другого не помнит, будто эта девушка одна на всем свете, захотелось стать большим и ловким, словно не было позади неудачных стрельб на полигоне, и косолапых бросков по-пластунски, и кривых усмешек взводного, — захотелось быть сильным, спокойным, уверенным. Чтобы у девушки отлегла от сердца тоска и не думала и не беспокоилась она, глядя на него, ни о чем.

Когда девушка, возможно почувствовав его взгляд, повернула свою красивую голову в его сторону, он улыбнулся ей доверительно. И она, задержав на секунду глаза на его лице, ответила ему чуть-чуть маленькими теплыми искорками в глубине зрачков и потом снова стала смотреть в сторону, на пробегающие мимо поля.

Больше он не решался улыбаться девушке, ему казалось, что тогда это будет понято совсем по-другому, тогда это будет шутка или уж, во всяком случае, не то единственное, чего искало его мальчишеское сердце. Ему достаточно было сейчас маленькой искорки, мелькнувшей в глазах девушки, и, чтобы не потерялась она, не загромоздилась другими взглядами и разговорами, он тоже стал смотреть на колыхающиеся вдоль дороги поля, на кромку леса, на небо, полное спокойного света и тепла. И было как-то странно, что это небо, и лес, и поле с клинышками кустиков в ложбинах — вся эта природа объединялась с той искоркой, что мелькнула в глазах девушки, будто вся эта природа для того и соединилась сейчас и вошла в его душу, чтобы высечь эту искорку. Сердце Забелина тревожно застучало: как никогда, он понял то страшное, что происходило вокруг.

У какой-то деревушки, названия ее Забелин не помнит, машина сворачивала с большака в сторону. Мать с дочерью слезли, сначала мать, кряхтя и охая, боясь, как бы не сорваться с высокого кузова, потом дочь. Забелин тупо смотрел на ее по-детски сосредоточенное лицо, пока она искала ногами опору на автомобильном колесе и, найдя, легко спрыгнула. Солдаты подали женщинам легкую их поклажу, и, когда девушка брала узел, взгляды Забелина и ее снова встретились, и снова в ее глазах мелькнула та самая искорка. И с этой искоркой он уехал дальше.

Две недели назад их группу влили в действующий полк, с ним Забелин отходил к этой реке, и здесь вместе с другими солдатами он должен держать оборону…

Уже около двух часов Забелин стоит на дежурстве. На переправе слышится тихое гудение, доносится изредка короткая пулеметная очередь. По звукам этой стрельбы можно понять, что она ведется не по цели, а так, для острастки.

От кустов отделяется фигура в шинели внакидку, постояв немного в отдалении, направляется к окопу. По фуражке, заломленной на затылок, Забелин догадывается — это сержант. Шаркая ногами по траве, поеживаясь от свежести ночного воздуха, тот подходит к окопу. Забелин быстро встает.

— Сиди, сиди, — приглушенно говорит Селезнев, опускаясь рядом на траву и доставая из шинели свежую пачку «Беломора». Прежде чем раскрыть эту пачку, сержант долго разглядывает ее впотьмах, поворачивая то с одной стороны, то с другой и вспоминая, как Тоня, уже уходя, вдруг открыла свою санитарную сумку и достала оттуда эту коробку и какое при этом у нее было лицо. — Ты ведь не куришь? — спрашивает Селезнев у Забелина, продолжая думать о Тоне. — Может, попробуешь? Хорошие папиросы…

Забелин отказывается.

— Ну, как знаешь, — качает головой Селезнев, — дело твое. Может, и хорошо, что не куришь. — Голос у сержанта медлительный, притаившийся. — А может, устал, может, подменить тебя надо?

— Да нет, — кашлянув, отвечает Забелин. — Я еще подежурю.

— Смотри, — мягко предупреждает сержант. — Тут ведь дело такое, сам должен понимать… Тут, если что, — сержант оглядывается на чернеющую кромку кустов вдоль обрыва, — весь полк можно подвести…

— Я смотрю хорошо, товарищ сержант, — говорит тихо Забелин. — Пусть ребята спят. А у меня ни в одном глазу, даже сам удивляюсь. Ни капельки не хочется спать.

Сержант улыбается, но в темноте Забелину не видна его улыбка. Наклонившись к рукаву, Селезнев глубоко затягивается и, выпуская клуб дыма, так же тихо спрашивает:

— А чего это ты так ко сну охладел? Может, нервничаешь о чем или думаешь?

— Нет, не нервничаю, — отвечает твердо Забелин. — Чего тут нервничать, — добавляет он смущенно, — я ведь не первый день на фронте.

— Ну, может, думаешь, о чем? — повторяет свой вопрос сержант.

— О чем думать, — пожимает плечами Забелин. — Так, обычное… Про войну, конечно, думаю. А кто про нее сейчас не думает? Все думают.

— Это верно, — подтверждает Селезнев. — Война сейчас у всех в голове. У тебя, наверно, девушка осталась там, в твоих местах?

Забелин окидывает сержанта подозрительным взглядом и молчит.

— Есть, наверно, зазнобушка? — нажимает Селезнев.

— Нет, — отвечает тихо Забелин и опять окидывает сержанта подозрительным взглядом.

— Скрываешь?

— Чего мне, товарищ сержант, скрывать? Никаких причин нет для этого.

— Так-то оно так. Только не верится: находился ты в такой компании, музыка и прочее. Артистки разные, неужели никакая не приглянулась?

— Я учился, — смущенно отвечает Забелин. — А если в театре когда приходилось работать, так мы с оркестром внизу, а они вверху. Отыграл свое, и домой.

— Так и не приходилось ни с кем поговорить?

— Почему, приходилось.

— И не понравился никто?

— Нет.

— Ну, правильно, — неожиданно заключает сержант. — Ветреные они все, эти артистки.

Забелин тихо смеется. — Ты не замерз без шинели? — спрашивает после недолгой паузы Селезнев.

— Нет, — отвечает Забелин. — У меня белье теплое. Старшина сказал: другого нет. Днем бывает жарко, а ночью в самый раз.

— Напрасно ты мне не доложил. Я бы это белье у старшины выбил. — Селезнев встает и потягивается с хрустом в плечах. — Ну, ладно. Смотри за местностью. Если что, не стреляй сразу, а разбуди. Конечно, если совсем рядом, будить тогда некогда. Тут действуй.

— Понятно, — Забелин тоже встает.

Сержант прохаживается вдоль окопа, прислушивается к гулу на переправе, смотрит на лощину, где сейчас одна сплошная чернота, и потом шагает к кустам под обрывом. Некоторое время Забелин слышит, как возится сержант, подстилая шинель и кутаясь в плащ-палатку. Потом все смолкает.

Снова перед ним только чернота леса. И звездное небо над головой, кажется, вместе с Забелиным всматривается в эту черноту. Глухо стукает справа орудие, за ним следуют еще два выстрела. Забелин ждет, но разрывов не слышно: стреляли, видимо, на дальнее расстояние.

Забелин присаживается на край окопа и глядит на далекие звезды, на темную стену леса у лощины и слушает. С тех пор как он разлучился со скрипкой и пришел на войну, прошло два месяца. Но музыка не исчезла для него, она лишь нашла себе другое убежище, переселившись в звезды, облака, даже в остроконечные макушки елей. И он сам удивляется тайне такого неожиданного перевоплощения и радуется, погружаясь в этот новый мир звуков, доступный только ему. «Как же хорошо, как необыкновенно, — размышляет он, — я вижу небо, вижу солнечное поле, и во мне звучит музыка. Надо только хорошо прислушаться, очень старательно прислушаться». И он слушает и, боясь потерять звуки, привыкает к молчанию. Со стороны это выглядит странным, и иногда солдаты сердятся, когда он на вопрос, обращенный к нему, отвечает невпопад или смотрит непонимающими глазами.

Макушки деревьев над лесом внезапно отчетливо проступают на фоне еще темного неба и будто отходят назад. За спиной Забелин слышит хриплое покашливание и шаги.

— Иди поспи, — говорит Шиниязов. — Скоро утро.

— А я совсем не устал. Не устал, — произносит раздельно Забелин. — Вот ни в одном глазу… Понимаешь. Могу и до утра простоять.

— Не положено всю ночь, — размышляет деловито Шиниязов. — Каждому мало-мало спать надо. Давай иди. — Он зевает и усаживается на краю окопа, кладет на колени винтовку.

Забелин смотрит в лощину — там все еще черно; бросает взгляд на макушки сосен слева над рекой — они, кажется, стали еще острей; окидывает глазами небо — звезды еще не погасли, но мерцание их уже на исходе.

— Ладно, дежурь, — буркает он Шиниязову и, закинув винтовку за плечо, шагает к обрыву.

7

Около семи часов Селезнев просыпается. Тарабрин уже не спит. А Симоненко встал раньше, под откосом у речки уже горит небольшой костер, и на нем в ведре греется вода. Поджав высоко, чуть не к подбородку, колени, спит рядом Забелин. Неподвижно над бугром окопа маячит нахохлившись фигура Шиниязова.

Селезнев и Тарабрин, накинув на плечи шинели, спускаются по откосу к реке и, поеживаясь от утреннего холодка, садятся на корточки перед костром.

Порозовевшее небо, пронизанное нитями солнечных лучей, поднимается медленно на горизонте. Темная вода, влажный блеск кустарника.

Симоненко, щуря от дыма глаза, подкладывает в костер сучья, приговаривает:

— Сейчас глотнем кипяточку, погреемся…

— Был такой случай, — вдруг говорит Тарабрин, поглядывая на воду. — У нас в аэроклубе одна девка на парашюте в реку спустилась. Ей надо бы на поляну, а она не сумела — и в реку, — он качает головой и хмыкает.

Симоненко смотрит на него, хочет что-то сказать, но его отвлекает ведро. Палкой он поправляет горящие сучья и ругает старшину, который вчера не дал ему заварки для чая.

— Жмотистый старшина… Небось для начальства бережет. — Симоненко снова глядит на Тарабрина. — Девку-то вытащили из реки?

— Чего ее тащить. Сама выплыла, — отвечает Тарабрин.

С откоса, неловко цепляясь руками за сучья, то и дело оступаясь, спускается Забелин.

— Ну, вот, — хмурится Селезнев, — все оставили позицию. Случись что…

— Да там Шиниязов, сержант. Чего может случиться? — говорит Тарабрин.

— Глухой же он, — сержант машет рукой. — Ладно. Кажется, закипает твой чай, Симоненко. И давайте все наверх.

Симоненко снимает с костра ведро, ставит его в сторонке и ногой пинает головешки в реку, потом зачерпывает кружкой воду, льет на угли. Белый дым ползет по кустам.

Все поднимаются на обрыв и присаживаются на плащ-палатку. Симоненко быстро делит сухари, режет сухую, твердую колбасу. Потом каждый берет свою долю и, черпнув кружкой в ведре, начинает есть.

Тарабрин с хрустом откусывает сухарь, запивает его, обжигаясь, кипятком. Забелин сначала макает сухарь в кружке, потом аккуратно подносит его ко рту, облизывает. Наморщив широкий лоб, шумно дует на кипяток Симоненко. Селезнев не торопится, кружка стоит рядом, а он сидит и курит, задумчиво устремив взгляд в сторону.

Едят молча, как люди, привыкшие не тратить много времени на подобную процедуру, поглощенные к тому же мыслями о предстоящем дне, в котором все — сплошная неизвестность.

— В Ленинграде, говорят, хлеб начали по норме выдавать, — произносит Тарабрин каким-то приглушенным голосом.

Ему никто не отвечает. После чая пыхтят самокрутками. Млеет, просыпаясь от солнца, земля.

— Забелин, подмени Шиниязова, — говорит Селезнев.

Забелин встает, поправляет ремень и шагает к окопу. Все смотрят ему вслед. Они видят его выступающие под гимнастеркой лопатки, косолапую, нескладную походку, широкие голенища сапог, шаркающие друг о друга. Симоненко качает головой и собирается что-то сострить по поводу Забелина, но не успевает. «Трах! Трах! Трах!» — стучит на переправе. Бьют зенитные орудия. И тут же до слуха доносится тяжелое урчание, в синем утреннем небе ясно обозначились точки — одна, вторая, третья, четвертая…

— Летят, сволочи, — шепчет Симоненко и привстает.

— Давай в окоп! — приказывает сержант.

Накатный злой звук усиливается. Уже видны широкие кресты на фюзеляжах. Машины идут плотно, одна за другой.

— …Восемь, девять, десять… — считает Симоненко.

Сухие выстрелы зениток, захлебывающаяся трескотня пулеметов. А они идут, идут. Вот первая тройка самолетов разворачивается для захода — и сразу же в воздухе заныло по-жеребячьи, качается земля, серия отхаркивающихся, дробящихся звуков заполняет все. Самолеты, выйдя из пике, делают разворот, на их месте теперь другие. Земля дрожит, реже и реже бьют зенитные орудия, и только трескотня пулеметов неистовствует.

Клубы черного дыма повисают на том месте, где находится переправа. Селезнев неотрывно смотрит туда сухим, остановившимся взглядом. Самолеты, отбомбившись, разворачиваются и уходят на запад.

— Хотя бы тройку истребителей! — кричит зло Тарабрин.

— Ай-ай, проклятый Гитлер!.. — тянет Шиниязов и шагает к обрыву, где на плащ-палатке лежит его завтрак.

Селезнев отводит взгляд от плывущих дымов на переправе, и вдруг глаза его жестко щурятся. Он кричит на Забелина:

— Ты куда смотришь? Тебя что — за воздухом просили смотреть? Ворон считаешь… А ну!..

Забелин растерянно моргает выгоревшими ресницами, хочет что-то ответить, но ничего не говорит. Поворачивается в окопе и глядит в сторону лощины.

8

Симоненко после странного окрика командира подходит к пулемету, проверяет диски, щелкает затвором. Глядя на него, Тарабрин тоже находит себе дело — передвигает ветки на бруствере, чтобы лучше была маскировка. Селезнев сидит неподвижно на краю окопа и курит. Уже рассеялся дым на переправе, давно замолкла стрельба, а он хмурится, сидит и курит.

Так же, как и вчера, день обещает быть теплым. После взрывов, рева моторов, пальбы простирающееся впереди безмолвное поле, сияющее солнечными бликами, кажется чужим, непривычным. Селезнев вспоминает разговор с Тоней. Последние напряженные дни, когда полк отходил, сказались. Тоня не подавала виду, и посторонний едва ли мог заметить, но он, Селезнев, все видел — и опавшие щеки, и морщинку у губ, и какую-то серьезность в глазах, которой раньше не было. «Достается девчонке, чего там, — думает он, — одного страху сколько натерпишься. А работа какая… Мы, мужики, и то теряемся». Ему припомнилось, как дней пять назад, когда они занимали позицию у какой-то деревушки, немец страшно обстреливал, и солдату, который лежал с ним рядом, оторвало ногу чуть повыше колена. Осколок, словно пилой, перерезал кость, нога держалась на какой-то непонятной жилочке. Он помнит, как стало бледнеть, а потом покрываться серой синевой лицо солдата, помнит собственную суетню около раненого. Почему-то не удавалось наложить жгут, бинты не слушались… Всех смущала нога раненого, обутая в кирзовый сапог, и, хотя она держалась на единственной жилочке, однако никто не решался перерезать эту жилочку, как будто в ней еще таилась какая-то надежда на восстановление всей ноги. Помнит внезапно появившееся рядом лицо Тони, стиснутые губы и ушедшие в себя глаза. Маленькие руки Тони торопливо орудовали бинтами, нагромождая их на голень раненого, перерезать ту единственную жилочку Тоня, однако, тоже не решилась.

Вчера, когда Селезнев пошел провожать Тоню, ему так хотелось побыть с нею наедине, но он специально выбрал место на взгорке поблизости от ребят, чтобы они видели и чтобы никому из них не пришло в голову что-нибудь плохое о Тоне. Обидеть ее, такую беззащитную, это казалось Селезневу невероятном.

Вчера же Тоня смущенно сказала, что очень боится, когда стреляют или бомбят, так боится, что сердце вот-вот разорвется на части.

— Все боятся, — сказал тогда Селезнев, чтобы поддержать ее. — Это только так кажется со стороны, что у другого никакого страха. А на самом деле душа в пятках.

— Ну, не скажи, — возразила она. — Наш командир роты, например, так не переживает. Я сколько раз видела: кругом стрельба, впору только голову пригнуть, а он будто не замечает. Еще на других кричит…

— Так ведь и ты, Тоня, когда тебя касается, как будто ничего не замечаешь. Помнишь, с этим раненым, под таким обстрелом прошла.

— Ну, подумаешь, — протянула Тоня. — Нет, я все же не из храбрых и себя за это часто ненавижу. Мы ведь воюем, — помолчав, добавила она, — немец вон куда дошел, как же тут бояться. Тут нельзя бояться, а то он будет идти дальше и дальше. Я все это понимаю, а вот справиться с собой пока не могу. Как начнут стрелять, так у меня все дрожит… И мама у меня тоже трусиха. Я просто не представляю, как она там. В газетах писали, что были налеты на Москву, а где упали бомбы, на каких улицах, неизвестно. Просто не представляю, что с ней творится.

— В Москву, Тоня, не допускают, — сказал категорическим тоном Селезнев. — Так, прорвется один-другой. Заслон там воздушный поставлен. Все же Москва, это надо понимать…

Весь этот вчерашний разговор звучит в ушах Селезнева, он вспоминает, как проводил ее до половины пути, как вынула Тоня из санитарной сумки пачку «Беломора», как протянула ему руку, как шел обратно, овеянный незнакомой, непонятной радостью, и будто вокруг ничего не было — ни выстрелов, ни окопов, ни полыхания далеких ракет, а были только он и Тоня.

То было вчера. А сегодня?

Пристально смотрит Селезнев на изгиб луга у реки. Вот шагает вдали, чуть пригнувшись, цепочка солдат. Солдаты всходят на холм и скрываются за бугром. Двое из них несут на плечах ящики с противотанковыми бутылками.

— Танков ждут, — ворчит позади Симоненко. — Догадались ли заминировать?

— Без нас с тобой, Симоненко, наверно, не сообразили, — отвечает Селезнев.

— Нет, правда, сержант, — бросается в объяснения Симоненко. — Мы же ничего не знаем. Вот лощина, а танк может обойти — и на нас. Орешки грецкие получатся…

Селезнев молчит. Он опускается в окоп, подходит к пулемету, смотрит на запасные диски, патроны. Взгляд его изучает взгорок справа, за которым должны находиться пэтээровцы. Тишина вокруг необычная — ни звука, ни выстрела. Солнце уже бьет им в глаза, и синева неба бледнеет под его лучами. Обрадовавшись наступившему дню, где-то рядом в траве стрекочет кузнечик. Этот звук после недавнего грохота бомб и воя моторов тоской отдается в сердце. Тарабрин и Забелин, насупившись, слушают стрекот кузнечика, и только контуженый Шиниязов равнодушен к этим звукам. Он сидит на бруствере, расставив широко ноги, и мнет сосредоточенно в узловатых, задубелых руках с пожелтевшими от табака пальцами комья земли. На длинном, заросшем седой щетиной лице его мелькает какое-то оживление. Узловатые руки мнут землю, а взгляд нет-нет да и скользнет по ржаному полю.

— Не богата кормилица, — говорит он, ни к кому не обращаясь. — Делов много требует…

— Каких делов? — спрашивает громко Тарабрин. Спрашивает так, без интереса, лишь бы что-то сказать.

— У-у… — тянет Шиниязов, почесывая грязной рукой щетинистую щеку. — С утра до утра работай…

— Зато зиму с утра до утра спи, — кричит Тарабрин.

Шиниязов косит на него глазами и машет рукой. Он не настроен разговаривать с несерьезным человеком.

— С утра до утра — это только на войне, — не унимается Тарабрин.

Но Шиниязов будто его не слышит. Он снова мнет в пальцах землю, скользит оживившимся взглядом по ржаному полю и продолжает:

— Землица неважная… глины много. А народ живет справно, — говорит он с удовольствием сам себе. — Домок — пятистенка. Баньку каждый имеет…

Когда, отступая, проходили деревнями, никто на это не обратил внимания. А Шиниязов заметил.

— А у вас что? — кричит снова Тарабрин. — На всю деревню одна банька?

— Зачем одна, — крутит головой Шиниязов. — У нас большой бань есть, хороший бань, теплый. Вода сколько хочешь, пар сколько хочешь, шайка чистый…

Тарабрин удивленно смотрит на Шиниязова и, мгновенно сделав серьезное лицо, вдруг спрашивает уже другим тоном:

— Слушай, Шиниязыч, ты в Москве бывал?

— Далеко от нас, — качает головой Шиниязов.

— К в Ленинграде?

— Тоже шибко далеко.

— Ну, а в городских банях ты бывал?

— Когда ехал Казань, в казарме ночь спал, потом в баню водили. Плохой очень бань, грязный, плохой. Наше село лучше есть бань…

Тарабрин громко смеется.

— Ты чего? — сердится Шиниязов, — Я правду говорил. Наш баня лучше.

— В вашем селе самая лучшая земля, самые хорошие бани, — снова, меняя тон, говорит Тарабрин. — А еще что?

— Еще? — с искренним чувством задумывается Шиниязов и тут же, сияя: — Кони еще очень харош…

Селезнев сидит по другую сторону окопа, он слушает и не слушает разговор солдат. Что, если бы так все остановилось, замерло — и ушла бы в неведомую пропасть война. И не надо бы беспокоиться, ждать… Он сразу обрывает себя — нет, не может так все остановиться. Куда немец зашел! А он еще прет и прет. Нет, тут, видно, надолго, тут придется хлебнуть…

В уши назойливо ползет разговор солдат.

— Ты думаешь, животная, так и глупая? — рассуждает Шиниязов про лошадей. — А она есть которая умней нас. Она очень хорошо все сознает. Плохо тебе, плачет, слезы у ней, как у человека, а если тебе хорошо — конь тоже настроение показывает, в шею тебя лизнет, все, как у человека, только говорить не умеет…

«Ну, ладно, надо делом заниматься», — думает Селезнев и, привстав, прыгает в окоп.

— Шиниязов! — кричит он. — Где твоя винтовка? Поди сюда.

Симоненко толкает в бок Шиниязова, показывает на командира, тот спускается в окоп и смотрит внимательно на сержанта.

— Видишь деревцо, — говорит громко Селезнев. — Вон метров сто двадцать отсюда? Ну-ка, ударь по макушке.

Шиниязов, сгорбившись, долго и напряженно целится. Раздается выстрел — один, второй. Макушка ольхи, вздрогнув, медленно падает.

— Подходяще, — произносит тихо Селезнев, качнув головой, и разглядывает внимательно Шиниязова.

— Не волнуйсь, пожалуйста…

Селезнев опять кивает головой и уже смотрит пристально на Забелина. «Попробовать и этого, что ли?» — думает он, но вслух произносит другое:

— Симоненко, смотри тут. Я к соседу наведаюсь.

Потом он с минуту стоит молча, прислушиваясь, стараясь понять что-то свое, и ни на кого не глядит. Проходит по окопу в ту сторону, где лежит оружие, берет немецкий автомат, который пять дней назад достал в бою, и, выпрыгнув из окопа, направляется в сторону бугра, где, как сказал командир роты, стоят пэтээровцы.

И едва он скрывается за бугром, как с противоположной стороны, у золотистой грядки прибрежных кустиков, показывается переваливающаяся под тяжестью ноши неуклюжая фигура.

9

— Ты чего? К нам? — спрашивает Симоненко рыжего, уже в годах солдата в бурой от пота гимнастерке. — Пополнение?

Солдат крутит головой и складывает на землю свою ношу: ведро — из одной руки, мешок — из другой, мешок с плеч. Последним снимает карабин. Сумрачно вздыхая, присаживается на землю.

— Где командир?

— Ушел, — отвечает Симоненко.

— Кто за него?

— Я.

— Ты? Ну, вот принимай. Тут продукты, гранат десять штук и бутылки танковые.

— Игрушки, — хмыкает Симоненко.

Солдат строго смотрит на Симоненко, потом обводит глазами товарищей, говорит глухо:

— Наделал нам немец… Переправа в прах. От зенитчиков рожки да ножки. И в полку тоже… — Он минуту раздумывает, шарит в кармане, ищет табак. Симоненко подставляет ему пачку. — Командира роты ранило, старшину наповал и потом военфельдшершу эту…

— Воробьеву? — ахает Симоненко.

— Вот ее. Она как раз ротного перевязывала, а осколок ей в грудь. Пожила минут двадцать…

Тарабрин хмурится. Симоненко глядит на солдата, будто не верит ему, потом, спохватившись, поднимает глаза на бугор и быстро отводит их. У Забелина на лице страдание. Только Шиниязов не сразу понимает, о чем говорят, а когда узнает, обхватывает по-бабьи голову руками и начинает причитать: «Ах, сволочь, ах, гад, что же он делает…»

Солдат морщится и бросает окурок.

— Мне велено назад сейчас же, — обращается он к Симоненко, — а ты передай сержанту: значит, гранаты и бутылки тут. Ведро я возьму, — он высыпает на траву из ведра консервные банки, мешочек с крупой, подтягивает на гимнастерке брезентовый ремень и, постояв в минуту, снова повторяет: — Сейчас же велено обратно.

— Так чего тут, — делает удивленное лицо Симоненко. — Иди, конечно. Я все передам.

— Ну смотри, — непонятно о чем предупреждает солдат и, подхватив ведро, ковыляет через луг к тропинке, что тянется вдоль речки.

Оставшиеся молча стоят и смотрят ему вслед.

Первым приходит в себя Симоненко.

— Слушайте, — он морщится и глядит снова на бугор, — сержанту насчет Тони ни слова. Понятно? — Он обводит всех сощуренными глазами. — Слышишь, Шиниязов? — повторяет он громко и опять морщится. — Передай ему, Забелин, не могу я так орать.

Забелин говорит громко, в ухо Шиниязову, тот часто кивает головой.

— Ну, вот, — тоном старшего произносит Симоненко. — А теперь давайте разберем гостинцы, что тут нам принесли. — Он склоняется и выкладывает содержимое из мешков. Гранаты, бутылки, патроны. — Давайте все это, ребята, в окоп, — и сам первый, подхватив несколько гранат, направляется туда.

Тарабрин искоса глядит на Симоненко, в серых, чуть выпуклых глазах его тяжелая сосредоточенность.

— Забелин, — говорит он глухо, — иди помоги, я за тебя понаблюдаю.

Забелин покорно встает и шагает к Симоненко.

— Бери лопату, — командует тот, — здесь надо нишу вырыть. И здесь, — он тычет носком сапога в стенку окопа. — Чтобы под ногами не путались эти игрушки.

Возбуждение овладевает ими. То возбуждение, которое возникает вблизи опасности, когда каждый ясно осознает: надеяться можно только на себя, — и когда любое дело, любое действие хоть ненадолго, но приглушает мрачные раздумья. Гранаты, бутылки, патроны — один этот запас смертоносного материала отчетливее всяких слов говорил о том, что им предстоит и какую надежду на них возлагают.

— Ты вот что, — Симоненко дергает за рукав Шиниязова. — Вот проволока. По три гранаты вместе. — Он едва уловимым движением ловко разрывает проволоку, натренированные руки его мелькают. — Вот как, видишь? Вот… — приговаривает он.

Из окопа на бруствер летят комья земли, слышится стук лопаты. Голова Забелина то поднимется над окопом, то опустится. Выбросив несколько лопат, он делает паузу, отдыхает, а после отдыха бросает землю часто-часто. Симоненко, проходя мимо, хватается за голову.

— Ты, музыка! — кричит он на Забелина. — Соображаешь, на маскировку землю. Снял бы вначале.

Забелин вытирает рукавом пот и смотрит на комья желтой земли, придавившие зеленые, чуть присохшие лапки ольхи.

— Я принесу другие, — оправдывается Забелин.

— «Принесу», — передразнивает его Симоненко. — Смотреть надо…

За этим занятием и застает их Селезнев.

Сержант идет от бугра спокойным, медленным шагом. Все видят его крутоплечую ладную фигуру, освещенную теплым солнцем, и все начинают усиленно копошиться, стараясь быть при деле. Только Тарабрин неподвижен. Уставившись в сторону лощины, он о чем-то думает.

— Там порядок, — говорит сержант, обращаясь к Симоненко, и кивает на бугор. — Правее пушечки стоят, а рядом, поближе к нам, бронебойщики окопались.

Симоненко делает вид, что очень занят гранатами. Лицо его напряжено, глаза сухо блестят.

— Приходил тут посыльный из роты, — сообщает Симоненко, бросая короткий взгляд на сержанта. — Натворил там немец делов… Переправу порушил, командира роты ранило… Вот гостинцев подбросили нам, чтоб, значит, нужды не было…

— Понятно…

Селезнев по-хозяйски осматривает гранаты и бутылки, проверяет, куда это все складывается, удовлетворенно кивает: «Все верно».

Солнце уже совсем высоко. Со стороны переправы снова доносится гудение. Батарея тяжелых орудий открывает огонь. Разрывы не прослушиваются. Видно, далеко куда-то бьют орудия, только раза два над головами солдат со свистом и ветровым шорохом проносятся снаряды. Селезнев присаживается на бруствер, снимает фуражку, подставив голову под солнцепек. К нему подходит Шиниязов, пригнувшись на корточки, открывает ситцевый, в белую и желтую горошину, кисет. В кисете духовитая махорка, смешанная с легким табаком.

— Спасибо, Федор Капитоныч, — отвечает Селезнев, сам не зная, почему вдруг назвал солдата по имени и отчеству. — Не хочу сейчас курить…

— Тогда разреши я тебе, товарищ сержант, автомат почищу, — предлагает Шиниязов.

— Да, нет, не нужно, — говорит Селезнев и, чтобы не обидеть солдата, добавляет: — Его чистят редко. Можно целый год не чистить.

Шиниязов стоит в раздумье, потом спускается в окоп.

Через некоторое время он возвращается, неся в руках лоскут белой плотной материи.

— Подворотничок хороший, товарищ сержант. Тебе как раз. Давай пришью…

Селезнев смотрит удивленно на Шиниязова и улыбается.

— Вот не знал, что ты такой беспокойный, Шиниязыч, — говорит сержант мягко. — Ты отдыхай, пока есть время. Воротничок сойдет и старый…

— Я и так отдыхаю. Уже несколько дней отдыхаю. Ты не волнуйся об этом, — смущенно бормочет Шиниязов. — Воротничок, думаю, все равно лежит, а тебе как раз…

Селезнев молчит, и Шиниязов снова уходит от него.

Батарея на противоположном берегу стукает все чаще и чаще. Но свиста снарядов над головой они по-прежнему не слышат. Видно, артиллеристы стреляют теперь в другую сторону. Селезнев до войны два года на действительной прослужил и в разных учениях участвовал и знал, как должно действовать отделение, когда противник наступает, и когда надо броситься в атаку. А сколько на этих учениях они разных высоток брали и в траншеях вели «боев», и на плацу за штыковые приемы ему всегда благодарность объявлялась. Все было там аккуратно и точно: и танки с авиацией вовремя появлялись, и артиллерия была как в настоящем бою, и связь, телефоны разные и переносные рации были. А тут он ничего не поймет. Полк чуть не от самого Минска идет, только закрепятся где-нибудь и немца отобьют — команда: отойти. «Перегруппировка, выравнивание фронта» — эти слова он слышит часто, но смысл их ему не всегда понятен, потому что, командуя стрелковым отделением, он, конечно, не может представить эту линию и все, что на ней происходит.

— Не проголодался, сержант? — спрашивает из окопа Симоненко. — Может, закусишь?

— Что ты меня спрашиваешь, — отвечает Селезнев. — Как ребята…

Симоненко ныряет снова в окоп и через некоторое время появляется с плащ-палаткой. Аккуратно расстилает ее перед сержантом, ставит две банки консервов, сухари, кружку.

— Может, подогреть консервы?

— Зачем? Не надо.

— Чай сейчас будет.

— Ладно. Давай ребят сюда.

— Хлопцы! Кончай работу…

Досказать Симоненко не успевает. Тю-у… — свистит в воздухе, и тут же слева от окопа, метрах в двадцати, возникает черный земляной столб, хрякающий знакомый звук разрывает тишину.

— В окоп. Все в окоп! — кричит Селезнев, вскочив. Около ног его цепко и ловко Симоненко свертывает плащ-палатку. И не уходит в окоп до тех пор, пока сам сержант не прыгает туда.

10

Взрыв повторяется позади, потом еще, совсем рядом, вот сразу два, впереди. Противное визжание и взрывы, взрывы… Ткнувшись головами в окоп, пять человек томительно прислушиваются к этому уханию и вою. Сверху сыплется земля, жужжат, твердо стукаясь где-то рядом, осколки. Гудит и справа, в короткие перерывы между разрывами хорошо слышно — обстрел идет по фронту — начиная от их маленького окопчика до переправы и дальше.

Время тянется медленно. И кажется, еще миг — и не выдержишь этой страшной бури. Сердце стучит, готовое выпрыгнуть из груди, все напряжено до предела. И вдруг к разрывам на земле, к шлепанию осколков добавляется гудение в воздухе. Опять самолеты. Теперь их еще больше, и бомбят они не переправу, а боевые порядки, они летят вдоль речки и заходят то справа, то слева. Кажется, конец. Рядом ухает пятисотка, и земля тяжело начинает качаться от взрывов. В этом покачивании, в этом визге и грохоте трудно поднять голову, и кажется неправдоподобным, немыслимым видеть сержанта Селезнева, который сидит на корточках и вдруг начинает подниматься.

Но Селезнев приподнимается. На голове его каска. Каску успели надеть Тарабрин и Симоненко.

Облизывая губы и не поворачивая головы, сержант говорит хрипло:

— Идут…

Смысл этого тревожного сообщения ясен каждому. Вскакивает Симоненко. Вдавив голову в плечи, рывками выдвигает пулемет. В крайний угол бросается с винтовкой Тарабрин.

— Не спеши, — кричит ему Селезнев.

В лощине, у той самой березки, которую они пристреливали вчера, — серые фигуры: одна, вторая, третья…

— Восемь! — резко произносит Селезнев.

Немцы идут медленно и странно спокойно, прыгая с кочки на кочку; вот они уже миновали низкий кустарник и вышли на ровную местность. И тут Селезнев кивает головой:

— Давай…

Пулемет забился в руках у Симоненко, почти сразу же упали два немца. Медленно, не спеша прицеливаясь, стреляет из винтовки Тарабрин. Видимо, немцы заметили их, тут же залегли, а потом, вскочив, пригнувшись, побежали вправо.

— Давай, Симоненко! — кричит Селезнев.

Гудит вверху, гудит справа, дымные черные столбы встают впереди. Приникнув к пулемету, бьет длинными очередями Симоненко. Немцы, пробежав несколько шагов, снова ткнулись в землю — и в тот же момент Симоненко меняет позицию. Он в правом углу окопа, там, где стреляют Шиниязов и Забелин.

Когда немцы поднялись еще раз, их было уже только трое — пулемет и винтовочные выстрелы срезали и их мгновенно.

— Вот так! — злорадно вскрикивает Шиниязов, но фраза его заглушается голосом Селезнева:

— Симоненко, давай!..

Черные каски с рожками вырастают снова в кустарнике, у той же самой березки. Симоненко быстро пробегает по окопу, и пулемет начинает тараторить короткими очередями. Рожки тут же исчезают, пулемет замолкает, и все долго и напряженно смотрят на березку. Маленькая, невзрачная, она теперь совсем не похожа на березку. Ветви ссечены пулями, макушка срезана — сейчас это просто ориентир для стрельбы.

Все с облегчением опускаются в окоп, все, кроме Селезнева. Грохот и бой идет справа, хотя сюда тоже залетают снаряды. Но главное все же там, и солдаты, присев на земле, довольны, что все обошлось, смотрят друг на друга с затаенным удивлением и страхом.

Пыль и дым висят справа, клубок самолетов, надрывно воя, кружится над переправой.

Шиниязов достает кисет, дрожащими пальцами крутит цигарку. Селезнев склоняется, обводит всех взглядом и бросает сухо:

— Расселись. Пополнить диски…

Симоненко подает диски. Тарабрин с Забелиным заряжают. Тарабрин сноровисто один за другим запускает в щель патроны, прижимая их большим пальцем. У Забелина руки дрожат, и он вставляет патроны медленно. Симоненко косит недовольно глазом, но ничего не говорит.

Широкий пологий бугор справа для всех полон сейчас таинственности. Там, за ним, сейчас разливается грохот, там бьются пэтээровцы. Взрывы за бугром образуют сплошной гул. Селезнев пытается понять, что происходит там. Лицо его напряжено, подбородок заострился.

Черный столб дыма медленно ползет из-за бугра.

— Танк горит. Это танк горит! — кричит Селезнев, и все чуть приподнимаются, чтобы взглянуть на дымящийся столб.

— Наш или немецкий? — спрашивает тихо Забелин.

— Тут наших танков нет. Если бы были… — бросает мрачно Селезнев.

— Еще горит. Еще… — выкрикивает Симоненко, клубы плывут за бугром, сливаясь, образуют дымовую завесу.

— Что-то пушек не слыхать? — говорит Шиниязов. — Сейчас бы из пушек стрелять.

Ему никто не отвечает. Примятое, уже перезревшее ржаное поле золотится на бугре. На этом поле то тут, то там зияют черные пятна — воронки от снарядов.

— Понаблюдай, Тарабрин, — командует Селезнев и опускается на корточки в окопе.

Ему тут же подставляет свой кисет Шиниязов. Селезнев закуривает и долго с каким-то непонятным выражением смотрит на Шиниязова.

— Теперь кабы там, — он кивает на бугор, за которым идет трескотня и ухают взрывы.

— Хорошо бы и там, — отвечает Шиниязов, догадавшись, о чем думает сержант.

Селезнев жадно затягивается, так же жадно затягиваются солдаты. Все молчат.

Тонкий синеватый дымок поднимается над окопом…

11

Ветром со стороны поля доносит запах гари. И вдруг, будто кто-то поставил невидимый заслон: потянуло спелой рожью, полевыми травами… Запахи войны и мира, жизни и смерти… Кусок голубого неба над окопом — ни одного облачка не проплывет.

— Водицы не догадались, — говорит Шиниязов.

— Что? — спрашивает Симоненко.

— Ничего, — отвечает Шиниязов и, подождав, вздыхает.

Молча сидит на ящике с патронами сержант, пухлая то-детски нижняя губа его оттопырена, резкий подбородок обметало щетиной. Время от времени он кидает взгляд вверх и спрашивает Тарабрина:

— Как там? Ничего?

— Ничего…

Сержант неподвижно смотрит куда-то вниз, себе под ноги.

Но вот сверху доносится голос Тарабрина:

— Сержант, привстань-ка.

Селезнев встает. И тут же разносится его команда:

— Давай по местам!.. Симоненко, сюда! Все на эту сторону. — Сержант волнуется и от волнения кричит: — Тарабрин, смотри за лощиной.

За бугром все еще дымится, но уже слабо. Сквозь клубы дыма видна покачивающаяся башня танка. В уши вливается железный гул, хотя танк далеко. Вот уже вся башня видна, вот и корпус, кресты — танк на бугре.

— Гранаты, ребята, — говорит немеющими губами Селезнев. — Давай быстрей!

Танк, выйдя на бугор, выплевывает несколько залпов в сторону шоссе. Потом не спеша разворачивается, ясно видны на боках черные кресты, он идет через поле в сторону окопа. Сержант не своим голосом командует:

— Симоненко, бутылки!..

Справа и позади рвутся снаряды — железное грохотание все ближе и ближе. Земля от разрывов летит в окоп, жужжат осколки.

— Гранаты, ребята! — повторяет Селезнев спекшимися губами.

Как тянется время.

— Ложись! Ложись! — кричит исступленно Селезнев. И сам бросается на дно окопа.

Гул, лязг над головой. В окопе темно. И вдруг снова свет. И тут же над окопом взметнулась чья-то фигура. Это Селезнев, и сразу Шиниязов бросает другую связку гранат. Гул, скрежет, гарь — и взрыв. Отчетливо слышно, как рядом шелестит огонь.

— Симоненко, пулемет! — кричит сержант и строчит из автомата.

Немцы совсем рядом, они огибают окоп и бегут к реке.

«Тра-та-та», — дал короткую очередь Симоненко. Что-то непонятное кричит Шиниязов и не спеша, долго прицеливаясь, стреляет. На другом конце окопа Забелин — он стреляет быстро, после каждого выстрела приседает в окопе и перезаряжает винтовку.

— Меняй позицию! — командует Селезнев и тащит следом за Симоненко диски.

Снова тараторит пулемет. Но немцы близко. Слышно, как они что-то голосят. Их много, и поэтому кажется, будто пулемет стреляет впустую. Красное пятно проступает на плече у Симоненко.

— Гранаты! — снова кричит Селезнев. — Симоненко, давай сюда…

«Тра-та-та…» — стучит пулемет из другого конца окопа, но звук, кажется, идет издалека, пулемет будто охрип. — «Тра-та-та…»

Рядом Тарабрин. Его сухое, опавшее лицо напряжено, глаз не видно из-под насупленных бровей. До Селезнева первого доходит, что Тарабрин посылает выстрелы в сторону лощины. Селезнев глядит туда и замирает: со стороны лощины, все от той же обтесанной пулями березы, к окопу двигаются немцы. Их здесь гораздо меньше, чем на поле. Сколько — Селезневу некогда считать, он только понимает, что меньше.

— Шиниязов, на ту сторону! — кричит он и сам поникает к винтовке.

Все ясно. Немцы прорвались справа, от бугра. Этого только и дожидались те, что сидели в лощине, теперь они вышли и подбираются к окопу. С двух сторон — ясно. «Тра-та-та», — стучит пулемет Симоненко. От винтовок пышет жаром, в ушах гудит, безжалостно палит сверху солнце. Зеленые бугорки на поле то в одном мосте, то в другом — неподвижны: это трупы немцев. Справа их больше, и Симоненко, не переставая, стучит короткими очередями. Красное пятно на его плече расползается, но никто этого не замечает.

С двух сторон — что делать? Слева, от лощины, немцы продвигаются быстрее. Если они проникнут в кустарник, к реке, тогда кольцо. А если кончатся диски? Полчаса, не больше — и немцы будут здесь. Что делать? Кто-то трогает сержанта за плечо.

— Товарищ сержант, — шевелит Забелин посиневшими губами, — я обойду со стороны речки, оттуда, — он проводит рукой, — на них надо оттуда…

Селезнев минуту пристально смотри на Забелина, потом на кустарник, куда немцы могут проникнуть. Конечно, Забелин прав. Но сумеет ли?

— Тарабрин, слушай, Тарабрин, — говорит сержант, — бери мой автомат и гранат побольше. Вместе с ним, — он кивает на Забелина. — Ты понял? Оттуда на них…

Симоненко бьет из пулемета в лощину, чтобы дать возможность Забелину с Тарабриным уползти в кустарник. Двое ползут. Рядом дымится, опустив орудие, немецкий танк. Они ползут мимо него все дальше и дальше. «Тра-та-та», — строчит пулемет.

12

Добравшись до кустарника, Тарабрин усаживается под елочкой, чтобы передохнуть. Здесь можно сидеть незамеченным, но нельзя встать. Забелин лежа прислушивается: выстрелы доносятся справа.

— Покурить бы, — говорит Тарабрин и тут же, приподнявшись, шагает в кусты.

Забелин следует за ним. На каждый свист пули сердце Забелина отвечает громким стуком, и он все поглядывает на верхнюю кромку кустарника, ожидая, когда заросли кончатся, и тогда надо будет делать то, ради чего он шел сюда.

Тарабрин впереди, его согнутая спина мелькает в гуще ельника, он спешит, и трескотня автоматов уже совсем близко. Вот он оглянулся и лег. Теперь снова ползком. Остались только мелкие кустики можжевельника, скоро и они кончатся, и тогда… Ремень винтовки то и дело сползает с плеча у Забелина, гранаты неловко колотятся в карманах. Забелин поправляет нервным движением винтовку и ползет, видя впереди себя спину я каблуки сапог Тарабрина.

На минуту Тарабрин останавливается и жестко глядит на Забелина. Потом чуть приподнимает руку и слегка машет ею. Забелин не сразу догадывается, что в руке у Тарабрина граната. Он тоже достает из кармана гранату и кивает, хотя Тарабрин уже не смотрит на него. Дальше они ползут медленнее, вдавливая свое тело в землю. Трескотня автоматов совсем рядом. Забелин не оглядывается по сторонам, он следит за каблуками Тарабрина и понимает, что каждую минуту эти каблуки могут остановиться. И тогда надо действовать.

— Я брошу гранату, чтобы наши знали. А ты сразу стреляй, — говорит Тарабрин задыхающимся шепотом.

Каждый шаг теперь кажется долгим, и такое ощущение, будто ползут они по голой, ровной, как стол, земле, на виду у врага. Чуть приподнявшись, Тарабрин, взмахивает рукой и бросает гранату, и когда Забелин тоже приподнимается и начинает щелкать затвором, то совсем рядом, шагах в тридцати от себя, видит немцев — они лежат за мшистыми кочками и ведут огонь по окопу. Взрыв гранаты взметает землю, стрекочет автомат Тарабрина. Выстрелив на ходу, Забелин привстает на колено и стреляет. Над головой пронзительно поют пули. Он успевает заметить, что Тарабрин, рванувшись в сторону, бросает еще гранату. Совсем рядом слышатся голоса немцев. Забелин стреляет, взглядывая изредка на Тарабрина. Тот поднимается, бежит. Забелин быстро выхватывает из кармана гранату, бросает ее, что-то выкрикивая.

Он бежит, на ходу стреляя и крича. Он видит слева от себя Тарабрина, то припадающего к земле, то вновь поднимающегося во весь рост. Видит, как шевелятся зеленые фигурки за мшистыми кочками. Забелин даже не догадывается, что немцы, пораженные их неожиданным появлением, отходят. Он бежит, стреляет и, когда патроны кончаются, на ходу выхватывает из кармана гранату, кидает ее в самую гущу зеленых ненавистных фигур, бросает вторую… Еще одна граната. Бросить ее он не успел. Какой-то толчок сваливает его на землю, и граната остается в руке. В первое мгновение он еще видит ярко-оранжевую полоску за горизонтом, в той стороне, где было поле, ощущает боль в голове от падения, а потом все мешается… Боль сразу куда-то уходит, или он забывает про нее, потому что резко пахнет травой, и этот запах уносит его прочь от грохота. В каком-то беспорядке мелькнул пологий изгиб Волги, старые липы на откосе, и за ними та же оранжевая полоса заката, а потом стало видно, что не закат, а люстры бьют своим светом ему в глаза. Он вдруг видит себя как бы со стороны, и место, где он находится, кажется очень знакомым, он узнает его, этот большой зал, где часто играл, и только поражается, что перед ним тот самый зал, так он изменился сейчас, до таких огромных размеров разросся. Певучие старинные фуги, беззаботные скерцо — тысяча звуков врывается в зал, и лица зрителей, сидевших перед сценой, вдруг оживают и приближаются. И тогда мелькает среди них лицо матери, усталое и грустное, тут же возникает заросшее щетиной угрюмое лицо Тарабрина, кричит беззвучно какую-то команду Селезнев. Все это смешивается, стирается, тревога охватывает Забелина, и он снова играет, напрягая все силы, чувствуя, как вместе со звуками разливается по телу усталость и покой…

Это было последнее, что жило в мутнеющем сознании Забелина. Он, лежал с гранатой в руке, уткнувшись лицом в траву и неловко поджав под себя ноги…

13

В окопе трое держат оборону. Пулемет Симоненко бьет короткими очередями в сторону бугра. Немцы здесь то рассыпаются веером, то соединяются. Приникнув к брустверу, сосредоточенно целясь, стреляет Селезнев. У Симоненко ноет правое плечо, куда попал осколок, гимнастерка намокла от крови, но перевязать некому. Шиниязов позади, он стреляет в сторону лощины, стреляет редко.

Неожиданно Селезнев склоняется, быстро достает две гранаты, кладет их на бруствер. Заметив это, Шиниязов тоже кладет на бруствер две гранаты. Его мучает жажда, он смотрит, нет ли в окопе фляги. Фляги нет, она лежит около обрыва, в кустах.

— Ну, гад, — ворчит Шиниязов.

Звучно щелкают выстрелы. Все ближе и ближе цепочка немцев справа. Симоненко меняет диск, диски пусты. Он лихорадочно хватает горстями из ящика патроны, заряжает. Этим пользуются немцы, они уже совсем недалеко от окопа, бегут во весь рост. Отчетливо видны их лица, рожки на касках, бляхи на ремнях. Еще минут десять, и они будут здесь.

— Гранаты! — кричит Селезнев и первым бросает гранату. Сухой треск раздается впереди, что-то сзади наваливается, давит сержанту на ноги. Шиниязов. Красная струйка ползет у него из-под сдвинувшейся каски. Селезнев переступает через Шиниязова и бросает вторую гранату.

И в этот миг немцы вдруг замолкают. Что-то произошло в лощине. Огонь оттуда утих — на минуту, не больше. Но этой минуты хватило Симоненко, чтобы дозарядить диск. Пулеметные очереди обрушиваются на немцев. Слева в лощине идет перестрелка. Селезнев понимает — это вступили в бой Тарабрин и Забелин. «Дорогие мои, родные мои, дорогие мои…» — шепчет он. Немцы медленно отползают.

— Диск, сержант! — кричит Симоненко.

Селезнев опускается на колени и заряжает диск, прикидывая в уме, насколько еще хватит в ящике патронов. Один-два — не больше, решает мрачно он и кладет наполненный диск рядом с пулеметом. Симоненко вдруг поворачивается и стреляет в сторону лощины. Но немцев там не видно, они скрылись в кустах или снова ушли за болото. Тогда он переходит на свое прежнее место. Селезнев встает и смотрит из окопа на холм и туда, вправо, к переправе, откуда доносится редкая стрельба и какой-то непонятный гул.

— Побереги патроны, — говорит он Симоненко, когда тот ставит новый диск. Симоненко все же дает очередь и опускается в окоп.

Из-за реки сквозь зубчатые макушки леса ярко полыхает оранжевый закат.

14

Шиниязов лежит в окопе, неловко привалившись плечом к стенке. Селезнев и Симоненко, присев на корточки, смотрят на его опавшее, словно покрытое сизой пылью, лицо. Пуля ударила Шиниязову в голову чуть пониже правого глаза, и красные ручейки стекают по щеке за воротник… Припахивает пороховой гарью, потом, землей… Симоненко глубоко затягивается и, пустив дым куда-то себе под ноги, встает.

— Сержант, взгляни-ка, — говорит он глухо, расстегивая ворот гимнастерки.

Селезнев склоняется над Симоненко, глядит в его побледневшее, осунувшееся лицо, щупает плечо. Выше, ключицы темнеет запекшаяся рана.

— Чего ты раньше молчал? — ворчит Селезнев, осмотрев рану. — Кажется, осколка нет. — Он еще раз ощупывает плечо. — Не больно? Скажи спасибо, что не ниже. Тогда бы тебе не пришлось… Надо бы давно перевязать, а то сколько крови, вся гимнастерка в крови…

— Чего ты говоришь, сержант? — перебивает его Симоненко. — Было тут у нас время заниматься перевязкой. Ты еще, может, в медсанбат меня отправишь?..

Селезнев достает из полевой сумки индивидуальный пакет и, ловко разорвав его, начинает перевязывать плечо. Потом идет к кустам и приносит оттуда две фляги и шинель. Холодная вода освежает, они расстилают на дне окопа шинель и снова закуривают. Время от времени Селезнев поднимается, чтобы поглядеть вокруг.

От немецкого танка, стоящего от окопа метрах в тридцати, наносит сладковатой гарью, вызывающей тошноту.

— Скажи, сержант, как мы остались живы? — Симоненко кивает в сторону танка.

— Да, я сам думаю… не знаю… Когда он навалился, мне казалось, все… Потом я бросил гранату. Я бросил, и Шиниязов бросил…

Оба молча смотрят в тот угол, окопа, где лежит Шиниязов.

Оранжевая кромка за лесом погасла. Тихо, Селезнев встает. Где-то за лощиной вспыхивает ракета, описав дугу, падает за лесом или в самом лесу. Все темнее и темнее небо.

— Что же они не возвращаются, сержант?

Селезнев не откликается.

Все предметы вокруг незаметно поглощают сумерки. И в сумерках проступает только башня сгоревшего танка, да в углу окопа, на дне, отсвечивает бледное лицо Шиниязова.

— Еще немного подождем, потом я пойду, — говорит Селезнев.

Симоненко курит, сидя на корточках. После многих напряженных часов боя на него напала какая-то слабость, не хочется ни шевелиться, ни думать.

— Куда ты пойдешь?

— Туда. — Селезнев показывает на лощину.

— Пойдем вместе, — говорит решительно Симоненко.

— Зачем? Я пойду один. А ты побудешь здесь.

— Нет, пойдем вместе, — повторяет нервно Симоненко и приподнимается в окопе. — Если там немцы, а ребята погибли, мы примем бой… Послушай меня, я не хочу сторожить этот окоп. А если они ранены, нам будет легче донести их.

В его голосе такое волнение, что Селезнев вздрагивает.

— Конечно, вместе. Ты прав, — соглашается он. — Вот соберем, что у нас осталось, и пойдем. Нам сейчас надо быть вместе, — добавляет он задумчиво. — Мы должны, понимаешь… Давай твой пулемет…

Симоненко склоняется на дно окопа, собирает гранаты и патроны, рассовывает их по карманам, за пояс.

— Это ты хорошо сказал, сержант. Нам сейчас надо быть вместе, — говорит Симоненко, подтягивая ремень с отяжелевшей от патронов гимнастеркой.

Селезнев кладет на бруствер пулемет, и сам поднимается, чтобы выпрыгнуть. Но неожиданный шорох в кустах заставляет его остановиться.

— Сержант, — раздается приглушенный голос.

— Тарабрин, — так же сдержанно отвечает Селезнев и выскакивает из окопа. — Тарабрин, ты!..

Тарабрин сидит на траве как-то боком. Лицо его бледно, он без каски, глаза — даже в сумерках видно — лихорадочно блестят. На коленях — немецкий автомат.

— Ранили в ногу, — говорит он, дергаясь от боли. — Еле дополз. Полный сапог крови.

Селезнев и Симоненко подхватывают Тарабрина, несут его к окопу. Мягко опустили на ступеньку.

— А Забелин убит, — продолжает Тарабрин, вытягивая ногу. — Лежит под сосенками.

— А немцы? — спрашивает Селезнев.

— Немцы там, за болотом. Ушли…

— Сержант, разреши я принесу Забелина.

Селезнев смотрит на Симоненко и кивает головой…

— Только помоги мне наложить жгут.

Селезнев разрезает ножом голенище сапога. Тарабрин тихо охает, когда ему накладывают жгут. Пуля ударила в икру, а другого отверстия нет. «Видно, пуля засела там», — думает с горечью Селезнев, забинтовывая ногу.

Через полчаса возвращается Симоненко. Несет Забелина. «Легкий, как мальчишка…» Симоненко кладет его прямо на бруствер, вздыхает и говорит, ни к кому не обращаясь:

— Ну вот мы и опять вместе…

15

Селезнев подсчитывает боезапас. Патрон за патроном процеживает он сквозь свои огрубелые, узловатые пальцы. Один пулеметный диск и тридцать два патрона россыпью, четыре гранаты… Да вот еще бутылки. «На сколько этого хватит? На полчаса — не больше…» — думает Селезнев, соображая, как ему поступить сейчас, пока ночь, пока немцы молчат.

«А может, из полка подошлют к нам кого-нибудь, принесут патроны и гранаты. Нас же теперь осталось двое, Тарабрина надо в санбат…» Селезнев косится в сторону переправы и говорит Симоненко таким тоном, будто речь идет о самых обыкновенных вещах:

— Отдохни, Симоненко, теперь до рассвета нас не тронут… Не полезет он ночью…

— Ребят бы надо похоронить, — отвечает глухим голосом Симоненко. — Не будут они так лежать…

— Сделаем, все сделаем, — бурчит Селезнев и снова просеивает патроны сквозь пальцы.

Тарабрин неподвижно сидит на ступеньках окопа, левая брючина у него разрезана выше колена, ниже бинты с проступившими пятнами крови. Тарабрин молчит. С тех пор как он приполз сюда, он молчит.

О чем он думает? Взгляд его неподвижно уставлен в угол окопа, туда, где лежит Шиниязов. Войны для Шиниязова уже нет, и для Забелина война кончилась. А он, Тарабрин, жив, но что он сейчас значит для товарищей? Тяжкая обуза — не больше. В распоряжении их ночь, за эту ночь его должны отправить в санбат, значит, надо ждать, пока соберутся и отправят, и он ждет, не торопит товарищей, молча слушает их разговоры, с какой-то отрешенностью воспринимая все их беспокойства. Что он может теперь сделать?

Темная глыба сгоревшего танка возвышается позади. Тарабрину сейчас кажется непостижимым, что эта бронированная громада пронеслась над ними и не только не причинила им вреда, но сама рухнула, вспыхнув от гранат, посланных в нее Селезневым и Шиниязовым. Подумать только — две связки гранат решили все, и, если рассказать кому, что танк проутюжил их окоп, чего доброго, тебя сочтут просто вруном.

Мысли Тарабрина без всякой последовательности переносятся в лощину, где они ползли вместе с Забелиным, мелькнула нескладная, долговязая фигура этого парня — с карабином, выставленным вперед. Но все это нечетко, туманно… И опять Тарабрину кажется непостижимым, как он уцелел в этой лощине, ведь немцев было больше десяти, и собственное его поведение в той лощине, когда он поднимался и делал прыжки в стороны, падал, кидая гранаты, стрелял, все кажется сейчас будто во сне. И собственное ранение кажется до крайности странным, он даже не помнит, когда это произошло — тогда ли, в момент его последнего броска на немцев, или еще раньше, когда он, чтобы ввести их в заблуждение, петлял по лощине…

Темная ночь вокруг, плавают на горизонте багровые вспышки, тяжелый гул слышится на шоссе и там, где переправа.

— Пойду посмотрю место, сержант, — говорит Симоненко.

Селезнев понимает, о чем идет речь. Он машинально кивает головой и идет следом за Симоненко к обрыву.

— Вот здесь будет хорошо. Сухо, место высокое… — Симоненко говорит таким тоном, будто Шиниязов и Забелин — живые и для них очень важно, где им лежать.

Селезнев опять кивает головой и смотрит вдоль берега в сторону переправы. Мягко поблескивает внизу вода. Сплошной темной стеной выступает напротив лес, только кустарник рядом еще просматривается. Стрельба слышится где-то далеко, разрывы ухают глухо, лениво. «Что они там — забыли про нас, — думает Селезнев, — или ждут, когда мы пошлем связного… Тех, за бугром, видно, смяли, значит, теперь тут открыто… А нас только двое… Тарабрина надо бы отправить…»

Надрывный, тяжелый гул слышится в небе.

— Идут, — говорит Симоненко.

Самолеты летят каким-то странным порядком. Одна группа ниже и впереди, вторая, уступами, сзади и метров на пятьдесят выше.

Первая группа минует лес на том берегу, слышатся взрывы, вспыхивают подвесные ракеты-фонари. Вторая группа, не отклоняясь, летит дальше.

— Десант выбрасывают, сволочи, видишь — десант, — говорит Симоненко.

Воет, грохочет где-то за лесом, бомбардировщики разворачиваются и кружатся там хищной стаей. Косо мелькает луч прожектора.

— Ты погоди копать, — произносит в тяжелом напряженном раздумье Селезнев. — Тут надо узнать… Я пойду, понял… Останешься за меня…

— Может, мне, сержант…

— Нет, — отрубает Селезнев твердо и, подхватив автомат, направляется вдоль берега к переправе. — Посматривай тут. Я быстро, — добавляет он, оглянувшись, и вскоре его фигура скрывается в прибрежных кустах.

Симоненко стукает лопатой, сбивая с нее землю, и шагает к окопу. Тарабрин сидит все в той же позе. Он едва взглянул на подошедшего Симоненко, цедит сквозь зубы.

— Что там?

— Сержант в полк пошел, узнает… А я могилу выбрал ребятам. Сухо, на бережку, высоко…

— Им теперь все равно, — ворчит Тарабрин.

— Конечно, все равно, — соглашается Симоненко. — Только на берегу лучше. — И, чтобы переменить разговор, спрашивает: — Нога ноет?

— Ноет, — вздыхает Тарабрин.

— Да, — тянет задумчиво Симоненко, — месячишка два придется тебе поваляться в госпитале…

— Больно ты умен, я посмотрю, — зло говорит Тарабрин. — До госпиталя еще ползти надо… Оставили на пятачке — и никакой связи. Никакой команды нет. Разве это порядок?

Симоненко молчит. Он понимает, что Тарабрину сейчас лихо, нога гудит, и вообще он сейчас не в себе. Поэтому он не сразу отвечает Тарабрину, идет к кустам и приносит шинель.

— Давай подложу, чтобы помягче. А то от земли и простуду схватишь. — Он ловко подсовывает под Тарабрина шинель, осторожно, чтобы не побеспокоить, подкладывает под ногу скатку из плащ-палатки. Затем свертывает цигарку и говорит спокойно: — Насчет команды. Чего тебя беспокоит? Есть сержант, он командует…

— Сержант, — прерывает его Тарабрин. — Тоже мне фигура. Он знает не больше нашего…

— Ну так что? Сейчас пошел и все, что надо, узнает. А командовать он может, ты это сам хорошо видел. Пожевать не хочешь?

— Не могу, — отвечает Тарабрин, и даже впотьмах видно, как дергается его бледное лицо. — Не могу, когда рядом мертвый.

Симоненко копается в вещевом мешке, достает оттуда кусок сухой колбасы и сухарь, громко жует.

— А я ничего, спокойно отношусь, — размышляет он. — Погиб человек, что же тут делать… Война.

Хруст сухаря и громкое чавканье раздражают Тарабрина, но он молчит. Со стороны дороги снова доносится тяжелое урчание, что-то там громыхает и катится — вал за валом, Симоненко прислушивается, стараясь угадать, что там происходит.

— Все-таки мы его здесь не пропустили, — продолжает Симоненко. — Уж как рвался… А не вышло. Вы с Забелиным вовремя подоспели. Не вы, так лежать бы нам здесь всем. Вишь, как приструнили, и не суется больше.

— Погоди, утром сунется, — зло вставляет Тарабрин.

— Сунется и опять получит, — спокойно отвечает Симоненко и снова начинает громко жевать.

И, странное дело, этот хруст и жевание, которые только что раздражали Тарабрина, сейчас действуют успокаивающе. «Сунется и опять получит…». Стоять крепче, стоять… Конечно, кое-кого из них не будет, кто-то погибнет, так что ж, ведь война, на то они и пришли сюда, чтобы не пускать врага. Стоять насмерть. Тарабрин вдруг взглянул на себя со стороны — с простреленной ногой, в бинтах, без сапога, в порванной гимнастерке, — сострадание и злость охватили его. Теперь ему предстоят месяцы долгого лежания в госпитале, глубокий тыл, а ему так хочется, так необходимо, — ведь он же знает, что такое — стоять насмерть, — тай необходимо быть рядом с ребятами, чтобы убивать, как можно больше убивать врагов.

Шорох и шаги доносятся от кустов. К окопу быстро шагает Селезнев. Он один. Отдышавшись, проходит по краю окопа у самого бруствера, будто что-то соображая, глядит на распластанное тело Шиниязова и, стараясь казаться спокойным, говорит:

— Сейчас похороним… Сейчас… — И, помолчав немного, добавляет глухо: — На переправе немецкие танки…

16

Забелина опускают в окоп рядом с Шиниязовым. Накрывают плащ-палаткой. Постояв немного, Симоненко и Селезнев начинают копать лопатами землю. Тарабрин сидит в стороне, слушает, как стучит земля.

Потом Селезнев подходит к груде шинелей и мешков, откидывает необходимое в сторону. Пулемет, винтовки, шинели относят к реке. Затем возвращаются за Тарабриным. Скрестив руки, на которые тот садится, медленно, тяжело сопя, спускаются по обрыву.

— Сначала переправим оружие, одежу, — говорит Селезнев.

Симоненко быстро раздевается, увязывает вещи. Два узла. Один из них, побольше и потяжелей, с пулеметом, он берет в руки и, держа его над головой, входит в воду.

— Я сейчас вернусь, — говорит он.

— Конечно, — отвечает Селезнев, помогая раздеться Тарабрину. Он хочет сказать, чтоб Симоненко дождался его на том берегу, но потом решает, что не стоит, река не так широка, и затягивать время опасно. — Старайся к тому дереву, — тихо напоминает он.

— Ладно, сержант, — доносится из воды.

Еще некоторое время в сумерках виден узел на реке, с которым плывет Симоненко, потом тьма поглощает его.

— Доплыву ли? — спрашивает Тарабрин, когда они остаются одни.

— Доплывешь, — бурчит Селезнев, поправляя на его ноге бинты.

Темнота у реки будто становится гуще. Селезнев, раздевшись, входит в воду и тут же отступает. Холодно. Ухо улавливает близкое журчание. «Ключи, тут всюду ключи…» Он подходит к узлу, из которого торчат стволы двух винтовок. «На спине надо плыть», — решает он и поднимает узел.

— Сиди, мы скоро, — говорит он Тарабрину.

Ноги увязают в илистом дне, медленно вытягивая их, Селезнев идет дальше. «Шестьдесят метров — не больше… Только спокойно, главное — узел, он не легок…» Вода уже доходит до груди. Селезнев, повернувшись, слегка приседает и, плавно опрокинувшись на спину, приподняв узел, начинает работать ногами. Темное небо над головой и звезды. Он старается двигать ногами медленно, соблюдая дыхание. По кромке дальнего леса скользнул отблеск ракеты. «Раз-два, раз-два», — считает про себя Селезнев, время от времени поворачивая голову и стараясь угадать противоположный берег. На откосе темным бугром выступает заросль орешника. Внизу ждет Тарабрин. «Раз-два, раз-два…» На переправе немецкие танки, колонны пехотинцев. Значит, смяли… Куда ушли наши? Может, бродят в этом лесу, а может, погибли. Тоня с ними…

Макушки орешника на противоположном берегу отчетливо проступают всякий раз, когда вспыхивают ракеты. Гудит по-прежнему на переправе.

Каким-то непонятным чутьем Селезнев догадывается, что берег рядом, он перестает работать ногами и ощущает землю. Медленно поворачивается и несет узел на вытянутых руках, выходит на берег. Отдышавшись, прячет узел в кустах.

Спустя час все трое оказываются на восточном берегу. Тарабрин полулежит на разостланной шинели, и Селезнев впотьмах меняет ему бинты. Тарабрин не стонет, не жалуется, только по редкому судорожному вздрагиванию Селезнев догадывается, чего это все ему стоит. Мокрые, окровавленные бинты Селезнев отжимает и кладет в мешок вместе с патронами. Тарабрину помогают одеться, потом Селезнев и Симоненко одеваются сами, разбирают оружие. Сейчас они уйдут в лес. Пойдут медленно, таясь и блуждая в поисках своих. Может, удастся оставить Тарабрина в верных руках, может, в двух шагах отсюда им придется принять бой… Они сидят на берегу почти у самой воды и молча смотрят на противоположный откос, туда, где они сегодня держали оборону и где сейчас лежат их товарищи.

Над головой снова гудят самолеты. Кажется, будто кто-то невидимый включил в вышине огромный, мощный мотор. Даже земля от этого гудения содрогается, и только звезды, как и прежде, спокойно глядят с вышины и, кажется, совсем не удивлены тем, что происходит на небольшом кусочке планеты. Может, звезды видят больше и дальше, видят смерть, но видят и жизнь, может, поэтому их мерцание отдает холодным спокойствием, как взгляд человека, наблюдающего грозовую тучу и уверенного в том, что ветры разметают ее. А может, и того проще: где-то вдали, за кострами пылающих сел и городов звезды видят ожидающее врага возмездие…

Грустная птица

Памяти брата Николая,

погибшего в боях за Родину

1

Они плыли, соблюдая тот же порядок, что и на берегу, когда пробирались к реке из немецкого тыла: Пинчук впереди, Осипов, чуть поотстав, следом за ним.

Когда сбоку, совсем рядом, возникли водяные фонтанчики, Пинчук сначала даже не понял, что это: стук крупнокалиберного пулемета дошел до него чуть позже. Кажется, он и обернулся на этот стук и, обернувшись, замер в растерянности. Осипова рядом не было.

— Пашка! Ты где? Пашка! — тихим шепотом восклицал Пинчук.

Поблескивала в черноте вода, вспыхивали далекие выстрелы, а Осипова, который только что плыл за ним следом, не было.

Пинчук задвигал резко руками и поплыл назад, задирая голову, снова повернул, кружась на одном месте. С немецкого берега опять простучал крупнокалиберный, но трассы его прошли где-то правее.

— Паша! — позвал Пинчук. — Пашка!

Словно услышав его тихий крик, замолк крупнокалиберный.

Течение понесло Пинчука влево. Он поправил узел на голове и заработал изо всех сил руками. «Па-а-а-ша-а… — тянул он сквозь зубы, отплевываясь и охая. — Па-а-а-ша-а…»

На немецком берегу взлетела и быстро погасла ракета, в ее короткой вспышке Пинчук увидел пустынную рябь реки и низкую черную тучу сверху. Прерывисто дыша, чувствуя, что сердце бьется где-то у горла, он машинально двигал руками и все плыл и плыл вперед. «Паша убит, — стучало в мозгу. — Убит, убит… А-а-а!»

Снова взмывали вверх ракеты — на той и на другой стороне. Река лежала во тьме, Пинчук плыл в этой темноте, лязгая зубами и задыхаясь, но, когда возник берег, он еще раз оглянулся, он все еще надеялся — вдруг Паша Осипов окажется рядом.

По бровке берега росли низкорослые кустики ивняка. Пинчук ухватился за полузатопленные ветки и с трудом выкарабкался на землю. Тут же его начало тяжко тошнить, и, чтобы не было слышно, он зажимал рот рукой, корчась от повторяющихся приступов рвоты.

Потом он долго лежал, распластавшись, уткнув лицо в траву, от которой несло вонью. Отдышавшись, снял с головы узел, распутал бечевку и не спеша, с какой-то отрешенностью к окружающему, оделся, натянув сапоги прямо на голые ноги.

Отблеск взвивающихся ракет позволил ему увидеть поросшую осокой лощину. Он подумал про мины, которые тут понатыканы всюду — опасность подстерегала его на каждом шагу: ведь его здесь не ждут, а подорваться можно и на собственном минном поле. Пинчук снова повернулся к реке. «Неужели смерть была мгновенной?! Паша даже не вскрикнул, не позвал на помощь. Они плыли рядом, и, если бы Паша крикнул, я бы услышал. — Пинчук до рези в глазах продолжал вглядываться в темноту. — А может, Паша не закричал, потому что боялся привлечь внимание немцев… Может, испугался за меня…» Пинчук остро почувствовал, как сразу стало сухо во рту, очень захотелось курить. Он подумал, что совершенно не представляет, на каком участке фронта он выплыл к своим. Он пополз вперед, с трудом двигая одеревеневшими ногами, при каждой вспышке ракет замирал и потом долго шарил перед собой руками, ощупывая землю.

Он полз медленно, часто останавливался, отдыхал и напряженно прислушивался к шорохам, доносившимся к нему из темноты. И все же металлический звучный щелчок заставил его вздрогнуть. Скорее выработанным инстинктом, нежели разумом, он понял, что означает этот щелчок, и сиплым от волнения голосом крикнул, чтобы не стреляли.

Примерно через час Пинчук шагал в траншее, сопровождаемый солдатом, который шел сзади и почти упирался ему в спину своим автоматом. Последнее обстоятельство нисколько не обижало Пинчука: он знал и любил порядок. Главное заключалось в том, что все кончилось, теперь он снова у своих. Он уже несколько раз так и повторял про себя: «Ну вот и все. Вот я и у своих!» Сколько бы ни ходил ка ту сторону, как бы ни сдерживал себя, возвращение к своим всякий раз расслабляло нервы. Хотя круг оказался незавершенным — нет рядом Попова, с которым пять дней назад он вышел на задание в тыл к немцу, и совсем близко отсюда, в какой-нибудь сотне-другой метров, погиб его лучший друг Паша Осипов. Нет, никогда не замкнется его тяжкий круг, потому что никогда не забыть ему этой гибели. Как же это произошло? Пинчук попытался восстановить картину в целом и не мог — все дробилось в голове, распадалось, мелькало как-то странно перед глазами и исчезало. Попов не сумел убрать немецкого часового, с этого, собственно, все началось. Ему было приказано это сделать, это выглядело так просто, а он не смог — то ли растерялся, то ли промедлил — и получил пулю в живот.

А может, тот немец был опытнее и сильнее и, внезапно повернувшись, сумел отвести удар. Все произошло так быстро и так неожиданно. Ведь никогда не знаешь, что может случиться, если идешь с человеком впервые. Пашу Осипова он знал, это был разведчик, за Пашу он ручался. Пинчук опять стал думать о своем погибшем друге и внезапно почувствовал в груди дикую тоску. Вспомнилось, как с год назад, зимой, когда Пинчука ранило и его несли на лыжах в медсанбат, Паша шагал рядом и был почему-то без шапки. Пинчук все хотел сказать ему, чтобы он надел шапку, но губы не повиновались, и еще запомнилось: лицо у Паши было белое, как снег.

Пинчук шел, поворачивая в траншее то вправо, то влево, по каким-то ходам сообщения; фонарик солдата, шагавшего позади, изредка подсвечивал ему, но этого можно было и не делать: глаза у Пинчука уже привыкли к темноте и он различал бруствер с набросанными поверху ветками и в серой мгле, по другую сторону окопа, видел редкие черные силуэты солдат, сидевших наверху. Ему иногда хотелось крикнуть этим солдатам, выставленным, должно быть, на ночное дежурство, крикнуть что-то такое исступленно-грозное, может, просто поздороваться с ними или сказать о том, что вот он несколько дней был там, в тылу у немца, а сейчас возвратился, но рядом с ним нет его лучшего друга Паши Осипова.

Почва под ногами стала тверже. Фонарик из-за спины скользнул влево. Пинчук увидел накат из бревен и нишу, завешенную плащ-палаткой. Здесь его дожидался лейтенант в фуражке и портупее. Солдат, сопровождавший Пинчука, собрался доложить, но лейтенант остановил его.

— Комбат приказал, чтобы вас провели к нему, — сказал он, обращаясь к Пинчуку. — Пойдемте, я провожу вас. А может, хотите немного передохнуть?

— Пойдемте, — хмуро ответил Пинчук, поняв по тону, что личность его установлена.

Шли молча. Осыпалась от неосторожного прикосновения со стенок окопа земля. Сухо чиркали подошвы сапог. Где-то вдали в каком-то плясовом ритме бил короткими очередями станковый пулемет.

— Ишь разыгрался, — сказал солдат, шагавший позади. — И всегда он в эту пору наигрывает. Я уже не раз замечал: как начнет выделывать — ну прямо что твой соловей!

Ему не ответили. Пинчук смотрел на смутно покачивающуюся впереди широкую спину лейтенанта, на тьму вокруг, невольно примечая, как постепенно и для глаза неуловимо дробится мрак и вот уже совершенно отчетливо проступают черные валы бруствера и за валами видится что-то еще — то ли кусты, то ли копны сена, понять пока было невозможно. Странно, но его вдруг стали занимать сейчас разные пустяки: фуражка у лейтенанта. Даже в темноте было видно, что фуражка новенькая, бока не обмялись и верх еще не потерял своей первоначальной формы. Аккуратный лейтенант, и портупея на нем лежит ловко, красиво подчеркивая размах плеч.

В стороне, справа, пронеслись трассирующие пули.

— Ступеньки, — предупредил лейтенант. — Не споткнитесь.

Они поднялись из окопа и пошли по еле угадываемой тропинке к чему-то черному, выступающему на мутном горизонте, как стена. Вблизи это оказалось кустарником, который вскоре сменился самым настоящим лесом. Едва войдя в него, они увидели, как по фронту — сначала в одном месте, потом рядом, потом чуть подальше и еще дальше — взвились немецкие ракеты. Лейтенант приостановился и подождал, когда они погаснут.

— Иллюминация, — процедил он и пошагал дальше.

Пинчук шел следом, молчаливый и угрюмый. Слово «иллюминация» ему не понравилось. Он подумал, что лейтенант, наверно, недавно на фронте, не обтерся. Что, наверно, еще не был в бою. И опять какие-то странные мелочи завладели им: он никак не мог решить, куда лейтенант денет свою новенькую фуражку, если придется надеть каску и сделать неожиданный бросок из траншеи, вырытой в полный профиль, на ту сторону…

В молчании они прошли несколько шагов, лейтенант тыкал фонариком в разные стороны, выхватывая деревья, кусты; тьма здесь снова сгустилась. Возникшему откуда-то часовому он тихо сказал что-то, тот так же глухо ответил. Потом лейтенант позвал Пинчука:

— Идите сюда, сержант!

Пинчук шагнул вперед и увидел в жидком желтоватом свете, метнувшемся ему в ноги, спуск в землянку и провода над дверью.

Гильза из-под снаряда, приспособленная под светильник, стояла на дощатом столе. Черная струйка копоти ползла от нее вверх, смешиваясь с табачным дымом. Желто-красные отсветы гуляли по земляным стенам, по лицу пожилого капитана, сидевшего за столом. У капитана было одутловатое от бессонницы лицо; он взметнул бровями, вглядываясь поверх клубка табачного дыма в переступившего порог Пинчука.

— Заходите, заходите, сержант.

Пинчук приблизился к столу, наклонил круто голову, как бы стараясь уйти от ощупывающего взгляда, которым его пронизывал капитан, и, выдержав небольшую паузу, сказал не по-уставному: «Здравствуйте!» Капитан встал и пожал Пинчуку руку.

— Далеконько занесло вас, сержант!

— Так пришлось, — ответил Пинчук и потрогал порванный рукав маскировочного халата. — Теперь бы к своим скорее добраться.

— Это мы поможем, — капитан продолжал вглядываться в заросшее щетиной лицо Пинчука. — Досталось?

— Ни к чему об этом вспоминать, товарищ капитан.

— Да, ты прав, — капитан вдруг перешел на «ты». — Сейчас отдохнешь немного, тебя покормят, и сообразим, как лучше тебе к своим добраться… Ты присядь… Одна секунда, — капитан ткнул карандашом в расстеленную на столе карту. — Вот посмотри сюда: в этом месте ты пересек реку?

— Я переплыл ее.

— Ну конечно, я имел это в виду. Меня интересует тот берег.

— Понимаю.

— Как ты сумел пробраться к реке? То есть, — капитан опустил глаза, — какие там у немца игрушки… И как вообще…

— У них тут, видно, стык, — выдохнул хмуро Пинчук и торопливо стал рассказывать, сколько времени пришлось лежать, пока удалось пересечь траншею, от которой проведен ход сообщения к берегу, к воде, про колючую проволоку, про дзот на взгорке, про то, что он, Пинчук, сам не понимает сейчас, как удалось проползти мимо всего этого нагромождения разных препятствий.

Лейтенант в фуражке стоял рядом, посматривал через плечо капитана на карту и пускал вверх колечки папиросного дыма.

Пинчук посмотрел на лейтенанта в упор.

— Дайте закурить.

Потом, затянувшись, он выждал паузу и сощурил глаза:

— Берег у них под наблюдением. Это ясно. Следят за берегом. Нам пришлось часа два пролежать, пока удалось проползти к воде.

— Ты был не один?

— Нас было двое.

— А второй?

— Погиб…

Пинчуку не хотелось рассказывать подробности, и капитан будто почувствовал это. Некоторое время он молча разглядывал карту. Потом спросил тихо:

— На том берегу погиб?

— Нет, — Пинчук опять выдержал паузу, лицо его застыло, стало будто каменным. — В реке погиб. — Он оглядел холодно офицеров и добавил отрывисто: — Крупнокалиберный пулемет поливает реку вдоль и поперек, разве не видите?!

Лейтенант в фуражке вытянул шею:

— Видим. А что? — спросил он.

— Можно бы давно накрыть этот пулемет, вот что, — сказал Пинчук и опустил голову.

Лейтенант поглядел на Пинчука сверху вниз — немного надменно, немного насмешливо. Две недели тому назад лейтенант получил неожиданное повышение по должности: его назначили адъютантом батальона. Он до сих пор еще не привык к новым своим обязанностям по службе и иногда слишком горячо реагировал на всякие замечания, касающиеся «его» батальона. «Мой батальон» — он теперь часто говорил так и-любовался при этом звуками своего голоса: ведь не какой-то там взвод и даже не рота, а батальон… Он был очень молод, этот лейтенант, и по молодости и неопытности своей считал, что слова сержанта сказаны только для того, чтобы уязвить именно его, батальонного адъютанта, упрекнуть его в плохом несении службы, в неумении командовать. Такое впечатление у лейтенанта усугублялось еще тем обстоятельством, что командир батальона слушал Пинчука спокойно и молчал, ничем не выражая своего отношения, а может, в чем-то даже соглашаясь с критикой. Подхлестнутый внезапно наплывшей обидой, лейтенант даже вспотел.

— Разрешите заметить, — сказал он, особо подчеркивая свое обращение с сержантом на «вы», — если бы каждый выполнял свой долг…

Договорить до конца лейтенант не успел, потому что в этот напряженный момент из угла землянки донесся мягкий девичий голос, и все, в том числе и Пинчук, повернулись на этот голос.

— «Омега» слушает, — певуче говорила девушка, склонившись над телефонным аппаратом. — Да, да. «Омега» слушает. Рядовой Лескова… Ах, проверка…

Наверно, голос этой девушки, которую Пинчук сначала не заметил, остудил воинственный пыл лейтенанта, который посчитал неловким вести споры с младшим по званию да еще в присутствии подчиненной.

Несколько секунд длилось молчание. Потом капитан поднялся из-за стола и сказал вполне дружелюбно, обращаясь как бы одновременно и к Пинчуку, и к лейтенанту:

— Ладно, друзья. — Он пожевал губами, собираясь, видимо, еще что-то добавить, но передумал, повернулся к девушке. — Сходи-ка, Варя, пожалуйста, покормить надо сержанта.

Девушка тотчас же встала и вышла из землянки, Пинчук даже не успел разглядеть ее лица, необычным показалось само обращение капитана к девушке — «Варя», будто это происходило не в землянке комбата неподалеку от передовой, а где-то дома, в семейном кругу за вечерним столом, под большим розовым абажуром. Пинчук поглядел на капитана, который в раздумье прохаживался из угла в угол. «Сивый, наверняка из приписников, возможно, у него есть взрослая дочь, которую он часто здесь вспоминает».

— Ну что же, — продолжал задумчиво капитан. — Вас сейчас покормят и устроят отдохнуть. Самое трудное осталось позади. Я понимаю, вам нелегко… — Что-то, видно, сместилось в душе капитана, он опять перешел с Пинчуком на «вы», хотя произошло это без всякого нажима, без подчеркивания, без какой-либо официальности. — Все же вы вернулись оттуда, вернулись к своим, и я поздравляю вас…

Пинчук молча встал и ответил на рукопожатие, капитан приоткрыл дверь и сказал тихо лейтенанту что-то насчет того, куда лучше поместить сержанта. Тот в ответ закивал головой, и когда капитан ушел, присел на скамейку в углу около телефона, изредка бросая косые взгляды на Пинчука. Лейтенант уже оценил свою горячность, а порванный маскхалат Пинчука, его обросшее, с запавшими щеками лицо красноречивее всяких слов говорили о том, что пришлось действительно пережить сержанту, когда он блуждал по немецкому тылу, когда плыл в холодной реке. «Но у нас тоже несладкая жизнь, — думал про себя лейтенант. — Нам тоже достается, и напрасно он про этот пулемет…» Лейтенанту хотелось как-то сгладить неприятное впечатление, возникшее от его слов насчет долга и обязанностей, и он размышлял, как лучше, не теряя командирского достоинства (эти разведчики так задаются!), заговорить с сержантом.

Конечно, Пинчуку и в голову не приходило, что мысли у сидящего около дверей лейтенанта могли относиться к нему. А если бы он знал об этом, то был бы несколько удивлен. Когда он сказал про пулемет, разве в его словах было что-то обидное для батальона, который здесь окопался и держит оборону? Он сказал правду и совсем не хотел обидеть лейтенанта, наоборот, тот обиделся и чуть не наговорил ему резкостей. Возможно, он, Пинчук, сунулся не в свое дело, лейтенант оборвал его. Но если бы у него погиб в реке друг, если бы он плыл рядом, разве бы он не подумал то же самое?

Пинчук сидел за столом, опустив голову, тепло землянки расслабило его, и даже голод, который он еще вчера так неистово ощущал, не мучил его сейчас. Все будто застыло в нем, и все мысли покинули его, и не хотелось ни о чем говорить, и он был благодарен лейтенанту, который возился в углу и не донимал его вопросами. Наверно, он даже задремал сидя за столом, потому что вздрогнул, когда дверь открылась и вошла Варя, с чайником, с банкой мясной тушенки и буханкой хлеба.

Он протянул руку к кружке и взглянул в лицо девушке.

Никогда раньше не думал Пинчук, что обыкновенный чай, огонек коптилки и лицо девушки, устремившей на него свой взгляд, могут его взволновать.

— Спасибо, — буркнул Пинчук, неожиданно смутившись, затем обхватил ладонями кружку и сделал первый глоток.

Слегка закружилась голова от мясного запаха, который исходил от тушенки. Это было как возвращение к давно забытому: ведь со вчерашнего утра в его желудке не было ни крошки, если не считать маленький кусочек сухаря и несколько брусничных ягод.

Лейтенант встал и, видимо, чтобы не смущать Пинчука, вышел из землянки. Варя снова села к телефону, начала крутить ручку, вызывая для проверки то одну станцию, то другую.

Стараясь не чавкать и не греметь ножом, Пинчук расправлялся с тушенкой, откусывая хлеб, обычный ржаной хлеб, такой же пахучий, как и мясо.

— Давайте налью еще.

Девушка снова стояла перед ним, и теперь он разглядывал ее в упор. Она была совсем молоденькая, лет восемнадцать, не больше. Свет от гильзы падал на ее круглое, немного курносое лицо, волосы, выбившиеся из-под черного жесткого берета, казались чуть рыжеватыми. Он подставил кружку и, пока она наливала из чайника кипяток, все смотрел на ее полуопущенные, немного припухшие веки и на пушистые каемки бровей.

С ним творилось что-то невероятное, что-то необычное поднималось в нем. Хорошо, что лейтенант ушел. Хотя какие глупости — мог бы и остаться. Смешно даже подумать…

Варя поставила чайник на стол и снова отступила в свой угол к телефону. Пинчук принялся за тушенку, стараясь как можно тише орудовать ложкой. Изредка он поглядывал на Варю. Ему показалось, что он теперь знает, почему адъютант носит новую фуражку. Что ж, у лейтенанта губа не дура… Им вдруг овладело непонятное раздражение: «Чего это в голову лезет разная чепуха. Жив, вернулся, и на том спасибо». Словно в отместку кому-то Пинчук яростно загремел ложкой. «Посмотрел бы я на этого лейтенанта в горяченьком местечке, полюбовался бы на его фуражку…» Пинчук тут же спохватился: «Да какое мне дело до лейтенанта и до этой девчонки… Все же странно получается, — вдруг подумал он, — когда она глядит на тебя, то можно поверить чему угодно… В этом, наверно, и состоит секрет».

Варя сидела в своем углу и делала вид, что занята исключительно своим телефоном. Сержант вернулся оттуда, с той стороны, он голоден, он устал, она все понимала, и, однако, длительное молчание казалось ей ужасно неловким. Она задавала себе вопрос: кто из них должен заговорить первым? Она или он? Наверно, она, потому что он здесь вроде гостя. Утвердившись в таком мнении, Варя подождала еще немного и потом сказала как бы между прочим:

— Слышали, вчера наши взяли на юге еще два города.

— Откуда же я мог слышать, — буркнул Пинчук, большими глотками допивая кружку.

— Ой, правда! — спохватилась Варя. — Извините…

Он ничего не ответил, даже не посмотрел в ее сторону.

— Налить еще чаю? — спросила она после паузы.

— Чуть-чуть…

Варя снова подошла к столу. Но Пинчук уже не решился разглядывать ее в упор. Он смотрел теперь на ее руку, обхватившую дужку черного от копоти чайника. Узкая маленькая рука — что можно сделать такой рукой на войне?

Он взял наполненную чаем кружку и стал пить, с удовольствием ощущая, как проникает в него тепло. Он не притронулся к сахару, который она положила перед ним в маленьком пакетике. «Девчонки все сластены, наверно, экономит каждый кусочек». Шальная мысль пришла ему в голову. Он протянул руку, взял из кулечка белый квадратик и сунул быстро к себе в карман. «Я возьму это с собой — на память…»

Несколько секунд длилось молчание. Тишина в землянке, тишина за дверью, блиндаж, телефон, забытый в углу… Никогда Пинчук не предполагал, что бывает такая тишина.

— Ах, когда же эта война закончится! — сказала Варя.

— Дойдем до Берлина, тогда и закончится, — ответил сухо Пинчук. И, помолчав, спросил уже другим тоном: — Домой захотелось?

— Да, домой, — ответила покорно Варя. — Все ведь хотят домой. Вы тоже хотите. Правда?

Пинчук пожал плечами и ничего не ответил.

— Вы давно тут стоите в обороне? — спросил он.

— Недели полторы, может, чуть меньше.

— А сами что, — Пинчук быстро взглянул на нее. — При батальонном командире находитесь?

— Нет, — покачала головой Варя. — Я в роте связи, наши землянки расположены подальше, за лесом. А здесь меня заставили дежурить.

— Понятно, — протянул Пинчук и почему-то обрадовался. — Связь, значит?

— Да, связь, — улыбнулась Варя.

— Понятно, — снова повторил Пинчук и, подумав, добавил: — Ваш комбат мне понравился.

— Капитан — хороший человек. Его все любят.

— Хороший, это я сразу понял…

Пинчук тяжело нахмурился и уставился на коптящий факел гильзы — в колеблющемся язычке пламени вдруг мелькнуло перед ним лицо Паши Осипова. Пинчук вздохнул и положил руки на стол, но тут же снова убрал их, стыдясь ссадин и грязи под ногтями. Все вдруг взбунтовалось в нем. Он сидит в теплой землянке за кружкой чая — опорожненная банка консервов, чайник, девушка в гимнастерке, из рукавов которой выступают маленькие узкие ладошки. А его друг Паша Осипов, может быть, все еще плывет в черной бездне, поглотившей его, черные воды треплют его кудрявую голову, и холодные струи заливают веселые цыганские глаза.

Молодцеватый лейтенант в фуражке и портупее вернулся.

— Я провожу вас в землянку, где можно отлично поспать, — сказал он, обращаясь к Пинчуку.

Пинчук встал, прищурив глаза, будто яркий свет бил ему прямо в лицо. Зрачки его остро поблескивали, как два уголька. «Отлично поспать…» Ему казалось, что более глупых слов он еще не слышал. Как будто можно в одну секунду забыть все, что произошло с ним два часа назад, завалиться на нары и захрапеть. Он продолжал щурить глаза, уставившись в угол землянки, — раздражение бушевало в нем. Но, словно вспомнив что-то, он оглянулся на Варю и, встретив ее прямой взгляд, не сказав ни слова, шагнул к двери.

2

Было около двенадцати, когда Пинчук прибыл к своим.

Солнце, выглянувшее из-за облаков, рассекало лучами лесок с побитыми макушками деревьев, и горбатая поляна с пожухлой травой легко просматривалась за ними.

Пинчук перепрыгнул через канаву и увидел в гуще леска бревенчатый сруб сарая. Рядом курился дымок от костра, гудел где-то в стороне мотор. Кругом разливался свет, прозрачный и холодный, каким он бывает обычно осенью.

Все повторялось уже много раз за три года войны: он уходил и возвращался, иногда ночью, иногда на рассвете, иногда поздно вечером, очень редко среди белого дня, как сегодня. Дважды его приносили на плащ-палатке, и несколько месяцев он валялся в госпитале, а потом снова возвращался к своим, в свой взвод, разыскивая его по всему огромному фронту. Он попытался припомнить места, куда ему приходилось возвращаться после многочисленных вылазок в тыл врага, однако названия этих мест путались, а перед глазами вставали то землянки, то полуразбитые избы, то какие-то подвалы, сараи, однажды взвод располагался даже в церкви. Да, он возвращался. Бессознательно Пинчука мучило сейчас отсутствие привычной для него картины: не было короткой цепочки следующих за ним разведчике с немецкими автоматами за плечами, по выработанной привычке шагающих точно один за другим.

Совсем близко в кустах прокричала птица. Пинчуку захотелось посмотреть, что это за птица, какая она на вид, он даже склонился, высматривая ее в пожелтевшей листве, но нигде ничего не увидел. Раздался приглушенный гром, несколько раз повторяющееся громыхание то угасало, то вновь нарастало, будто из огромных мешков высыпа́ли картошку и она гулко стучала по деревянному настилу.

Что-то острое, колющее коснулось Пинчука, когда он услышал это громыхание, эти отзвуки далеких обвалов огня, сотрясающих землю. Он прикинул, где бы это могло быть, на каком участке фронта немец обрушил свой бомбовой удар, но громыхание прекратилось и опять из кустов прокричала незнакомая птица, только теперь ее крик доносился чуть левее. Птица продолжала свой нехитрый напев, однако Пинчуку уже было безразлично, как она выглядит. Он шагал, сосредоточенно уставившись вперед.

Он вдруг вспомнил далекий жаркий летний день и прорыв из кольца, в котором они оказались в сорок первом году под Смоленском. Их полк разделили тогда на маленькие группы, и они пробирались к своим, минуя вражеские заслоны, отлеживаясь в болотах, иногда завязывая кровопролитные схватки с немецкими мотоциклистами, теряя товарищей, с которыми едва успели познакомиться.

После одной схватки Пинчука ранило в руку выше локтя, он оказался в лесу один и долго блуждал, истекая кровью, пока не встретил Пашу Осипова, черного, злого, в разбитых сапогах, с сумкой из-под противогаза, наполненной патронами.

Паша перевязал ему руку, и они пошли вместе на восток, обходя деревни и большие дороги; они лежали, притаившись, в зарослях, ожидая, когда пройдет колонка немецких солдат, слушали выкрики вражеских команд, слюнявые звуки губных гармошек — ветер бил им в лицо запахами сгоревшего бензина, запахами немецких танков, гарью, поднимаемой мотоциклами. Ночами они лежали, прижавшись друг к другу, и смотрели сквозь вершины деревьев на недосягаемые звезды и думали об одном и том же: как далеко зашел в нашу страну немец.

Однажды после короткого и тревожного сна Паша рассказал, что видел во сне жену, будто они купали вдвоем дочку, дочь шалила, брызгалась и пускала ртом мыльные пузыри. Паша был весь во власти того, что происходило с ним во сне, и цыганские глаза его хмельно улыбались. А Пинчуку была далека и непонятна его радость, он с удивлением смотрел в лицо Паши и про себя думал, чего тут особенного, почему Паша с таким восторгом рассказывает мне про эти мыльные пузыри, которые пускала его маленькая дочурка, расшалившись, — все это казалось ему таким несущественным, такой ерундой по сравнению с тем, что творилось сейчас вокруг.

В то первое тяжелое военное лето после недельного блуждания они наконец вышли к своим, вернее, прорвались, и когда Паша увидел красноармейцев, то сразу как-то обмяк и не мог смотреть прямо, и рот у него, когда он начинал говорить, судорожно кривился.

Далеким видением мелькнула перед Пинчуком эта картина: он с перевязанной бинтами, ржавыми от крови, рукой и рядом Паша Осипов, с заросшим черной щетиной лицом, с подергивающимися нервно губами. Их было тогда двое, когда они вышли от немца, и с тех пор — сколько было дорог, огня, смертей — они с Пашей уже не разлучались.

А вот сейчас Пинчук возвращался один.

Один…

А Пинчука уже ждали. Сколько раз приходилось возвращаться, но сейчас — Пинчук сразу ощутил — ребята ждали его с особым чувством.

У дверей сарая стоял незнакомый солдат из пополнения. Пинчук прошел мимо него медленным шагом, чувствуя, как все нервы его напряглись. И тут же откуда-то сбоку раздался крик: «Пинчук пришел!» Потом наступила тишина, он увидел лейтенанта Батурина, своего командира взвода.

— Товарищ лейтенант, сержант…

— Знаю, все знаю, — ответил Батурин и обнял Пинчука, потом тут же отстранил от себя.

— Ты в порядке?

— В порядке, — сказал Пинчук и оглянулся вокруг, ища знакомых. — Здорово, Миша! — Он пожал руку старшему сержанту Пелевину.

— Запропастился ты, чертяка!

— Привет, Костя! — Пинчук стиснул руку Болотова.

— С возвращением, Леха! — на своих плечах Пинчук почувствовал железные руки Давыдченкова.

— Как у вас? Живы?

— Живы…

Неслась под ногами земля — в облаках, как в дыму, в шелесте листвы, переметаемой ветром, и рябило в глазах от ее быстрого бега.

Кто-то поставил на грубо сколоченный стол бутылку спирта, кто-то нарезал ломтиками розовое аппетитное сало, в котелке дымилась картошка, звенели кружки, лейтенант Батурин снисходительно посматривал вокруг.

— Ну, давай присаживайся. С возвращением!

Пинчук сел и выпил, закусив бело-розовым салом. Разведчики сели кру́гом и тоже выпили, поглядывая на Пинчука, на его опавшее лицо, на порванный маскхалат.

«Ну вот, — подумал Пинчук и вздохнул. — Ну, вот и все».

Вокруг в сумеречном свете сарая виднелись нары с накинутыми поверх плащ-палатками, лежали мешки, висели автоматы, сквозь узкое окно, прорубленное под крышей, проступали деревья — вокруг все было по-старому, и многие лица разведчиков, с которыми давно сроднилась жизнь Пинчука, смотрели на него спокойно и уважительно.

— Попов погиб, — Пинчук допил из кружки и закашлялся.

Он не стал рассказывать о том, как погиб Попов, какую ошибку тот совершил, когда нужно было убрать немецкого часового. Про Осипова сказал только, что тот плыл позади, метрах в двух от него, не больше, все время был рядом, потом всплеснули водяные фонтанчики от крупнокалиберного пулемета, он оглянулся, но Паши уже не было.

— Не вскрикнул, ничего такого… Кругом было полно немцев, может… — Он замолк, и все поняли, что хотел сказать Пинчук.

— А река широкая?

— Не очень, — сказал Пинчук. — Но было темно и нельзя было определить. По времени, сколько мы плыли, мне кажется, не очень широкая.

— Ну, давайте, — сказал тихо Батурин и поднял кружку.

Пинчук снова выпил. Водка на этот раз пошла плохо, Пинчук сморщился.

— Как вы тут?

— Воюем, — пожал плечами Батурин. — Пополнение прислали.

Пинчук медленно оглядел несколько незнакомых лиц. Солдаты, набранные недавно из стрелковых рот, смущенно опускали или отводили глаза в сторону. Хотя многие из них были не первый день на войне и, чувствовалось, видали разные виды, но все же держались скованно — их состояние, конечно, можно было понять: разведка есть разведка.

— Это хорошо, — машинально сказал Пинчук и попросил чаю.

Кто-то из новеньких, громыхнув котелком, бросился к выходу, через минуту кружка перед Пинчуком была наполнена чаем, другая быстрая рука поставила на стол трофейную круглую коробку из пластмассы со сливочным маслом, кто-то развернул пакет, в котором оказалась раскрошенная плитка шоколада. Пинчук намазал кусок хлеба маслом, откусив, повертел в руках коричневую шоколадную дольку, хлебнул из кружки.

— А Волков где?

— На передовой, — сказал Батурин.

— Федченко тоже не вижу.

— Тоже с ним, — вставил Пелевин.

Пинчук допил кружку и похвалил шоколад.

— Из старых запасов?

— Нет, — усмехнулся Пелевин. — Болотов в госпитале выменял.

— Там молоденькие докторши хотят с трофейными пистолетиками ходить, — хмыкнул Болотов. — Вот и выменял у них…

— А больше они ни на что не хотят меняться? — спросил чей-то бас.

— На спирт еще.

— А окромя спирту?

Раздался общий смех. Пинчук тоже улыбнулся и посмотрел в дальнюю сторону сарая, туда, где было его и Паши Осипова место. Взгляд Пинчука лейтенант понял по-своему и сказал разведчикам, чтобы они шли на занятия.

— Тебе надо отдохнуть! — сказал лейтенант.

— Ничего… Я уже немного поспал.

— Давай, давай, вздремни…

Лейтенант подтолкнул Пинчука, разведчики, прихватив автоматы, выходили из сарая. И вдруг в самом деле Пинчук почувствовал страшную усталость, он оглянулся на Батурина, тот разговаривал с Пелевиным, объясняя, чем необходимо заняться сегодня с молодыми разведчиками. Пинчук прошел вдоль нар, увидел свернутый баулом трофейный спальный мешок Паши Осипова — была у Паши странность: здоровый, сильный, если находится в поиске, то ни дождь, ни холод ему нипочем, а как попадет к себе в расположение, так всегда мерзнет, вот и таскал всюду за собой спальный мешок. Ребята даже удивлялись… Пинчук вздохнул: «Теперь куда девать этот мешок? Может, себе взять?..» Думать, однако, об этом не хотелось. Пинчук лег на нары и закрыл глаза…

Он проснулся, когда уже смеркалось. В сарае было пусто, сквозь полураскрытые двери и узкое оконце проникал серый предвечерний свет. Пинчук приподнялся и сел на постели, освобождая себя от байкового одеяла, которым кто-то старательно прикрыл его. В головах на плащ-накидке белел бумажный треугольник — письмо.

Пинчук подвигал ногами — ужасно ныли икры, и снова растянулся на постели, повернувшись лицом к окну.

«Здравствуй, дорогой сынок!

Посылаю тебе свой привет, а также всем твоим товарищам поклон, чтобы были в полном здравии и благополучии. Твое письмо, Леша, получила еще сегодня утром и за день перечитала его много раз…»

Неровный, угловатый почерк со старомодно выведенными заглавными буквами. Пинчук как поглядел, так и представил: вот их комната с сиреневыми обоями, с беленым чистым потолком в старом деревянном доме. Вот лампочка под зеленым металлическим абажуром. Свет падает на лицо матери, озабоченное, доброе. Мать сидит за столом, сочиняет письмо, напишет слово и макнет машинально ручкой в чернильницу, один раз, потом другой, выведет заглавную букву, подумает и снова макнет.

«Все дни пролетают у меня при работе, при делах, а вечерами теперь сижу одна, потому что Колю нашего тоже позвали на военную службу…»

Пинчук отложил письмо и задумался: вот оно что, вот какое дело получается: Коля, его младший брат, ушел в армию. Он попытался представить братишку в армейской гимнастерке, в ботинках с обмотками и с винтовкой в правой руке, но ничего у него не получалось. Он надевал на него шинель, каску, он давал ему в руки автомат, однако результат был тот же. Слишком много времени прошло с тех пор, как сам он ушел из дому. И в его памяти Коля остался застенчивым светловолосым мальчиком, сторонившимся шумных уличных ребят, азартных игр в расшибалку и в футбол и часами любившим сидеть на берегу реки и смотреть непонятно на что — то ли на воду, как она течет, то ли на тот берег, где, кроме зеленой картофельной ботвы, ничего нельзя было увидеть до самого горизонта.

Пинчук вздохнул, вспомнив детство, маленький дворик перед окнами, где зимой ребята лепили снежных баб, устраивали горку и каток и где слышался визг и крик до позднего вечера.

В какую-то зиму мать купила Коле коньки, новенькие блестящие «снегурочки». Вечером, ошалевший от радости, Коля приспосабливал коньки к валенкам и, когда лег спать, то поставил их рядом со своей постелью. А утром, когда проснулся, не одеваясь, босиком бросился к окну и увидел — на дворе оттепель, и, где была раскатанная ледяная площадка, где обычно крутились на коньках ребята, там теперь темнела земля с проступившими кое-где пятнами сизой прошлогодней травы. Оттепель растопила всех снежных баб в городе и все горки во дворах. Коля от обиды расплакался, и плакал так горько, что его едва успокоили.

А теперь, значит, Коля вырос и его призвали в армию. Как летит время! Может, еще и фронта прихватит. Пинчук попытался представить Колю в окопах на фронте, но из этого опять же ничего путного не получилось.

«Провожать он себя не разрешил. Дошли до кино, он сказал: «Ступай домой…» И, как я ни упрашивала, ни уговаривала, все же настоял по-своему. А другие матери проводили как следует и шли с ними потом до самого вокзала и даже видели, как их в поезд посадили. Теперь жалею, что его послушалась, и, как вспомню про тот день, так сердце заходится: почему до вокзала не пошла, как многие другие…»

Только сейчас Пинчук ощутил, как это было жестоко с его стороны: ведь он тоже не разрешил матери проводить себя, когда его мобилизовали на действительную службу. Долгие проводы — лишние слезы. Это было осенью сорокового года. Они вышли тогда вместе из дому, мать шагала за ним, охала и вздыхала, Алексей про себя заранее наметил, что у перекрестка попрощается и повернет мать обратно. Было сухо на тротуарах, серое небо начинало синеть где-то за трубой лакокрасочного завода, лениво, точно спросонья, тренькал трамвай на остановке. В воздухе пахло близкими заморозками и бензином от урчащих грузовиков. У перекрестка Алексей вздохнул глубоко и остановился. «Давай попрощаемся, мама!» И быстро несколько раз поцеловал мать, стараясь не замечать ее дрожащих губ и стекающих по щекам слезинок, потом повернулся и зашагал по улице дальше, бодро помахивая обшарпанным чемоданчиком.

У водонапорной колонки он обернулся: мать стояла на прежнем месте и смотрела ему вслед. Он помахал ей рукой, и она ответила, тоже помахала. Он пошагал дальше, к школе, где ему надо было сворачивать в переулок, и больше уже не оглядывался, зная, что мать стоит все на том же месте словно вкопанная. Стоит к смотрит в ту сторону, куда ушел ее старший сын.

«Затемнение на улицах сняли. Теперь против нашего дома опять горит фонарь и во дворе не так страшно ходить…»

Маленькие события, маленькие новости. Знает он этот фонарь, раскачивающийся на проводах посредине улицы. Свет от него через забор падал им в окна, и ночью по занавескам блуждали, колыхались сиреневые тени, будто кто-то шарил руками по стене. Пинчук помассировал левую икру, снова возвращаясь мыслями к тому, что мать теперь одна. В сороковом году, когда он уходил в армию, с нею был Коля (отец у них умер очень рано), а вот теперь она осталась совсем одна.

«Кланяются тебе соседи», — шло длинное перечисление имен и фамилий. Пинчук свернул не спеша листок в прежний треугольник и посмотрел на адрес, написанный для верности по-печатному.

«От Коли должно скоро быть известие», — подумал Пинчук, прикидывая, как может сложиться у младшего брата военная жизнь: поучат немного, а там на фронт. Хорошо бы оказаться рядом. И представил: вот он идет в окопах, а навстречу ему парень в каске, из-под которой светятся знакомые синие глаза.

«Прости, конечно, но случайно твоя фамилия не Пинчук?» — спрашивает он у парня.

«Лешка, братан», — кричит парень, и они обнимаются.

Пинчук снова прилег на нары и закрыл глаза, пытаясь ярче представить такую встречу в воображении.

«Может, тебе к нам во взвод перейти, Коля?» — спросил брата Пинчук, и вдруг вихрастая светлая голова оказалась совсем рядом, брат пристроился у него в ногах и рассказывал, как они вечерами сидели за столом с матерью и скучали без фонаря, который тогда не горел на их улице, и Пинчук улыбнулся загадочно, зная, что теперь фонарь горит и матери не страшно ходить через двор после смены.

Он нашарил рукой одеяло и укрылся, чувствуя, что дрема сковывает его, хотя разговор с братом все еще продолжался.

«Подожди, Коля, не торопись», — сказал ему Пинчук, по поводу своих же слов о взводе, а Коля вдруг засмеялся и покачал светлой головой, и Пинчук на это ничего не ответил, только почувствовал, как ему стало очень грустно.

Поздним вечером, когда редкие звезды холодно мигали сквозь пелену облаков, Пинчук вышел из сарая. Негромко окликнув часового, прошел по тропинке к поляне, такой же темной, как и все вокруг, нащупал рукой ближнее дерево, прислонился.

Свежий ветер пахнул ему в лицо, Пинчук, прищурясь, бесцельно смотрел в темноту, вдыхал смешанные запахи запревающей листвы, стынущего после летних знойных дней дерева, уходящей на покой земли. Пинчук выспался, даже бока заболели от лежания на нарах: столько часов пролежал, никто не беспокоил его, на ужин и то не решились разбудить. А теперь сон отлетел от него и в голове копошилась какая-то смутная, неясная мысль.

Ночь стояла над землей, и где-то в этой ночи были его мать, и был меньшой брат Коля, и были тысячи других людей, причастных к жизни, к ее бедам и горестям, касавшимся их близко или отдаленно, к ее радостям, большим и маленьким, к ее надеждам и беспокойствам.

После того как Пинчук прочитал письмо из дома, он вскоре опять заснул, а потом просыпался, но лежал с закрытыми глазами, ни звуком, ни движением не выдавая, что не спит. Он вспоминал Пашу Осипова, с которым был рядом более двух лет, и думал о том, как сообщить о гибели его жене, а когда дрема вновь сковывала Пинчука, он вдруг снова обнаруживал, что перед ним сидит на нарах брат Коля и кивает своей светловолосой головой, говорит и говорит что-то, но слов его Пинчук не может разобрать.

Тихо шелестели вверху макушки деревьев, стукнул о землю сломавшийся под напором ветра сухой сучок. Пинчук пошарил рукой по нагрудному карману, ища мундштук, и ощутил что-то твердое. Он сразу вспомнил: кусочек сахару — маленькое сентиментальное воровство… Ему стало не по себе — собственный поступок показался сейчас ужасно глупым. Хорошо, что никто этого не видел, а то бы ребята житья не дали… Он подумал, что за свои двадцать два года, подчиняясь первым душевным порывам, он совершил немало разных глупостей. Его просто вело иногда на глупости. До сих пор краснеет, вспоминая прошлогодний госпиталь. Год тому назад он лежал в госпитале с осколком в бедре. Тяжелая операция, глубокий наркоз. Розовощекое лицо, будто распахнувшее темноту, которая повисла над ним. Конечно, это лицо показалось ему тогда самым прекрасным на свете. Он лежал в палате для выздоравливающих, он бродил на костылях по коридору, и чудилась ему всюду легкая походка медицинской сестрички и ее розовощекое лицо. Он страдал от невнимания, от чувств, которые переполняли его, а потом кто-то из госпитального персонала посвятил его во все тонкости ситуации, и он узнал, что с розовощекой медицинской сестрой живет как с женой пожилой толстый фельдшер, у которого в далеком тылу есть законная жена и дети.

Вообще, если говорить о любви, то ее у Пинчука не было. Были разные наваждения, что-то вроде красочных снов, которые приходили и уходили по мере того, как он взрослел, и которыми бывает полна голова любого юноши.

Одно из таких наваждений — луна, которую он раньше не замечал, когда учился в девятом классе, и рыжую Лельку из параллельного десятого «Б» тоже не замечал, и вдруг последняя школьная весна открыла ему сразу все: и луну, и рыжую Лельку.

Они шли тогда по узенькой полутемной улочке. Было пусто кругом и тихо. Старые липы нависли над тротуаром, звенела по карнизу капель, они шли и говорили о каких-то пустяках, которые сейчас невозможно вспомнить.

Тихая безлюдная улочка; освещенные теплым светом дома и зеленые брызги искр вдалеке, где проходила трамвайная линия… В те дни Леша Пинчук часто вел с собой немой разговор о том, где он окажется на будущий год, когда вот так же будет звенеть капель и будут пробуждаться от зимнего сна вековые липы, где и что с ним случится спустя двенадцать месяцев, какие оглушающие, великие события поджидают его в жизни.

Он не знал тогда, в ту минуту, что оглушающее и прекрасное событие произойдет с ним в тот же самый вечер. Как-то неожиданно возник небольшой дом с палисадником, в котором пока лишь торчали голые колючие кустики и белел кое-где спекшийся в лед снег; он услышал голос Лели, которая сказала, что они пришли, что здесь находится ее дом. Голос этот прервал размышления Пинчука, он рассеянно взглянул на девушку и в ту минуту, пожалуй, был даже рад, что они пришли, что сейчас Лелька уйдет и он останется один: ему очень хотелось побыть одному, чтобы еще побродить по тихим улочкам и помечтать о неизвестных будущих днях.

— Вот я и дома, — повторила Лелька и прислонилась к легонькой калитке палисадника, сколоченной из неоструганных реек.

— Здесь твой дом, — сказал он как будто удивленно, а на самом деле лишь для того, чтобы что-то сказать, потому что чудо, о котором он за минуту до этого даже не помышлял, уже надвигалось на него.

Куда и в какое необъяснимое мгновенье улетучилась та Лелька, которую он встречал ежедневно в школе? Сейчас ему в лицо светили широкие, таинственно преобразившиеся глаза незнакомки; брови, нос, губы, волосы — все изменилось до неузнаваемости. Леша смотрел на нее и не мог отвести глаз, и робость овладела им: да неужели это он сейчас шагал с нею рядом и говорил разный вздор? Неужели это он мог так небрежно смотреть куда-то по сторонам, когда она была рядом, мог мечтать непонятно о чем! Собственное поведение казалось ему теперь кощунственным, он подумал, он испугался, что будет жестоко наказан за свое легкомыслие, что Лелька сейчас уйдет и он останется на этой тихой улочке один.

— Ты здесь живешь? — опять переспросил он и оглянулся, чтобы запечатлеть все, что окружало ее дом.

Он поглядел на деревья по другую сторону улицы, на матово поблескивающие крыши двух больших домов, он увидел золотистый круг луны, которая, как ему показалось, улыбнулась ему очень ласково.

Они снова говорили с чем-то незначительном, но каждое ее слово звучало ему неизъяснимой мудростью, каждый ее жест поражал его своей красотой, и он опять подумал: «Да неужели это та Лелька, которую он видит ежедневно в школе?» И в голове теперь стучала лишь единственная мысль: как ему набраться храбрости, какой повод найти, чтобы не обидеть ее, чтобы она позволила ему повидаться с нею завтра или послезавтра, чтобы можно было опять пройти этой тихой улочкой и стоять около ветхого палисадника, видя перед собой ее неузнаваемо изменившееся лицо.

Все в последующие дни стало для него другим. Учил ли он отрывок из Пушкина, готовясь к экзамену, решал ли сложную задачу по алгебре, испещряя листок формулами и цифрами, — перед ним стояли ее глаза, ее лицо, освещенное луной. И было ему все равно, что скажет учитель, и не замечал он даже пристальных глаз матери, он ждал только одного — вечера, когда увидит ее. А когда видел ее, ни о чем не мог говорить, они бродили в молчании по узким улочкам, и, охваченный непонятным страхом, он вглядывался в ее лицо, ощущение счастья охватывало его, если она улыбалась ему или он прикасался к ее руке.

Странно, конечно: днем Лелька была другой, некрасивой — круглое лицо с конопушками, белобрысая — он встречал ее в школе и диву давался, хотя ему уже было безразлично, какая она сейчас. Он знал: наступит вечер, и тогда, тогда он увидит ту Лельку, которую никто не знает. Совершенно неожиданные превращения творила с нею луна. Под ее серебристым светом Лелька была похожа на прекрасную царевну из книжки, из далекого детства.

Однажды он не утерпел и сказал Мите Наумову, соседскому парню, старше его годами, поражавшему всех своей серьезностью: «Днем нет луны, и Лелька другая… Зато вечером…»

Митя подумал над проблемой, пожевал губами, соображая, и вполне серьезно сообщил, что погода бывает разная, что небо часто заволакивают тучи и что технически невозможно таскать всюду за Лелькой луну. А без луны…

В то лето семья Лели переехала в другой город, следы ее постепенно затерялись. Но он долго не мог забыть эту девушку, и в ушах его порой все звенела хрустящая весенняя капель. И, возможно, именно образ этой девушки сдерживал его, мешая добиваться мимолетных утех, к которым прибегали иногда его приятели.

Заурчал в стороне самолет, все сильнее и сильнее, звук напрягался, словно вел с кем-то спор, потом стало ясно, что в воздухе плывет многочисленная стая боевых машин, отправившихся на бомбежку, по-видимому, дальних объектов врага.

Гул самолетов давно стих, а слева начался очередной артобстрел противника. Разрывы сыпались один за другим, но глухо: сказывалось расстояние. Обстрел продолжался минут десять и закончился так же внезапно, как и начался. Пинчук еще некоторое время прислушивался, стараясь угадать, далеко ли это происходит, и поймал себя на мысли, что думает, о девушке, которую встретил прошлой ночью в блиндаже комбата. Он провел рукой по темному стволу дерева и улыбнулся. На миг померещился коптящий огонек над самодельным столом в землянке. Несколько раз Пинчук, усмехаясь, повторил про себя: «Варя, Варя…» Он запомнил ее имя. Ему хотелось произнести его вслух, послушать, как оно звучит, и было вместе с тем отчего-то стыдно и неловко, будто его (взрослого человека) застали за игрой в фантики.

Тьма, кажется, стала еще гуще, еще чернее, но глаза Пинчука уже привыкли, и он видел другие деревья рядом и даже пень неподалеку. «Нет, это где-то близко», — подумал Пинчук про только что замолкнувшую канонаду и необыкновенно ясно представил себе, как Варя наливает из закопченного чайника чай, взгляд ее опущен, и что-то в этой позе ее, в наклоне головы показалось ему таким трогательным, что сердце его гулко застучало. Неужели такое могло быть: он сидит в землянке, и девушка наливает ему чай, и они болтают о разных пустяках.

Несколько минометных разрывов возникло справа. На передовой взмыли ракеты, жестко застучали, словно разбуженные, станковые пулеметы. Пинчук направился к сараю.

Около ворот на поваленном чурбаке темнела фигура часового; скрытая в его ладонях цигарка желтовато вспыхивала.

— Чего не спишь? — спросил часовой мальчишески-грубоватым голосом. Это был один из новеньких, но он не хотел казаться таким и немного бравировал, чтобы выглядеть бывалым фронтовиком.

— Днем выспался, — ответил Пинчук. Старания мальчугана показались ему смешными, но он не подал вида. — Я же чуть ли не с самого утра спал.

— Солдат спит — служба идет, — хмыкнул парень, видимо, довольный, что с ним разговаривают на равных.

— Это верно, — задумчиво протянул Пинчук, стараясь в темноте разглядеть выражение лица собеседника. — Сам-то откуда будешь?

— Дальний, — вздохнул часовой, голос его зазвучал глухо. — Из сибирского города Омска. Слышал?

— Как не слышать. Большой город.

— Только я в нем в самом малом детстве жил. До пятого класса.

— А потом?

— Потом мне в разных местах пришлось жить.

— В городах?

— И в городах, и в деревне, — сказал часовой и затоптал окурок. — Из Омска мы переехали в Кисловодск, из Кисловодска — в Астрахань, еще позже в Воронеж…

— Работа, что ли, у родителей такая? — спросил Пинчук. — Места-то почему приходилось менять?

— Нет, работа обычная, — Пинчуку показалось, будто голос у его собеседника дрогнул. — Мы вдвоем с матерью ездили. Она теплые места искала.

Справа неожиданно снова с металлическим хряканьем донеслись разрывы мин. Пинчук выругался вслух, размышляя над тем, куда палит немец, что там может находиться.

— Там хутор, — сказал часовой, словно подслушав его мысли, и тон его голоса стал снова залихватским. — Сплошные кирпичи, и ни одного человека. А он каждый вечер выпускает по полсотне мин.

Пинчук постоял еще немного, испытующе оглядывая в темноте щуплую фигуру часового.

— Как зовут тебя? Столько времени говорим, а незнакомы.

— Егоров Николай, — ответил тот полушепотом.

— Давно на фронте?

— Два месяца.

Пинчук занес ногу за бревно, положенное по земле и заменяющее порог. Из сарая доносился переливистый, с тонким присвистом храп. Пинчук секунду прислушался, потом сказал:

— Спокойной ночи, Коля.

— И тебе тоже, — Егоров на секунду замялся: видимо, он соображал, как лучше назвать Пинчука. — До утра чтобы спать крепко, товарищ сержант, — сказал он уже вдогонку, когда Пинчук осторожно шагал среди нар, на которых спали разведчики.

3

Ночь лежала над лесочком, где в сарае обосновались разведчики, над громоздкими блиндажами штаба дивизии с трехкратными перекрытиями, с множеством телефонных проводов, веером расползавшихся во все стороны, над полем, над извилистой цепью траншей, ячеек и огневых точек переднего края, прикрытого сейчас темнотой, как бы затушеванных ею со всеми своими рвами, рядами колючей проволоки, минными полями и другими секретами. Ночь сравняла холмы и низины, леса и болота, речки и балки, и сам передний край и так называемая ничейная земля были бы невидимы, если бы не постоянно взвивавшиеся ракеты по ту и другую сторону рубежа, если бы не стремительные трассы пуль, проносившиеся навстречу друг другу и обозначавшие ту полосу земли на небольшом участке фронта, у которой наши войска после длительного наступления вынуждены были остановиться и повести долговременную и планомерную осаду противника. В штабных сообщениях такая осада противника называлась боями местного значения, которые всегда сопровождались (об этом тоже указывали сводки) поисками разведчиков. А на солдатском языке переход к обороне и подготовка к новому наступлению назывались до обыденности просто — затишьем.

Ну кто из бывалых фронтовиков не помнит эти короткие, как мгновение, и напряженные, как удары человеческого сердца после долгого бега, дни фронтового затишья. Обживались блиндажи и землянки, которым старались придать хотя бы видимость домашнего уюта. Снова возникали забытые в постоянных боях привычки, закреплялись знакомства и из какой-то непонятной глубины вдруг веяло, растравляя душу, необыкновенным теплом далекой мирной жизни — домашним окошком, вечерней беседой за столом и другими маленькими радостями, которые раньше как будто и не замечал. И так хотелось жить, и столько разных надежд роилось в голове у каждого. А письма из дома. А вопросы, державшиеся до сих пор поодаль: как найти восьмилетнему сынишке обувку, как починить разбитую фашистами хату, как посеять в одичалом поле хлеб, и все хотелось решить, и всем хотелось помочь, и самое сознание преодолимости свалившихся на плечи трудностей давало новое, и не менее прекрасное ощущение жизни, ее силы и крепости, ее великого назначения, хотя где-то подспудно и стучало в голове, и мелькала горестная правда, о том, что война еще не окончена, что всего лишь, как некий праздничный подарок, упало неожиданно в окоп солдату фронтовое затишье.

На разведчиков, хоть издалека, но тоже, как косой солнечный луч из-за горизонта, падало это затишье. Однако работа их, опасная и напряженная, продолжалась и продолжалась с удвоенной силой, потому что разгадывать замыслы врага в пору, когда войска держат глухую оборону, еще труднее. Начальник штаба дивизии полковник Зуев именно в такие тихие дни желтел лицом. Ему вдруг начинало казаться, что в штабе никто ничего не знает о противнике, что за линией фронта, возможно, идут какие-то хитрые перемещения, возникают новые опорные узлы, подходят вражеские подкрепления, меняются части, а он обо всем этом и понятия не имеет. Перехваченные шифровки, показания пленных, схема обороны противника, появление в эфире новых радиостанций — все это тщательно изучалось, и ко всему этому разведчики имели самое непосредственное отношение, однако полковник Зуев был неумолим, и с каждым днем ему все сильнее недоставало еще каких-то новых сведений о противнике, и голос его грозно рокотал по проводам, идущим в полки, и от разведчиков он безжалостно требовал ежедневных, ежечасных новостей.

Когда утром следующего дня начальник разведки капитан Рослов вызвал к себе Батурина, грузноватый крепыш Маланов, заканчивавший завтрак, чиркнул ложкой по дну котелка и, обведя глазами вокруг, сказал:

— Готовься, славяне: дело будет.

Ему никто не ответил. Минуту в сарае стояло молчание. Потом кто-то глухо проронил:

— Вчера в штаб полковник какой-то приезжал.

— Ну, это ничего не значит, — буркнул чей-то голос.

— На запасной НП провода тянули…

Старший сержант Пелевин, оставшийся за командира, сомкнул выжженные солнцем ресницы и резко повернулся в сторону ворот. На гимнастерке звякнули награды.

— Кончай завтрак, товарищи.

— А чего паниковать, старший сержант? Успеется, — отмахнулся кто-то из глубины.

— Никто не паникует. А время.

— Время так время, — вздохнул тот же голос.

Пинчук лежал на парах, привалившись плечом к вещевому мешку, смотрел в одну точку, на щель в стене, сквозь которую тянулась серая полоска света. Какое задание и кто может пойти — он прикидывал, перечисляя в уме фамилии разведчиков. Взвод недавно пополнели, из «старичков» осталось человек восемь. «Наверно, пошлют Пелевина или Волкова, — подумал он. — Волков дежурит на передовой, может, его и пошлют, а может, Пелевина».

В тишине было отчетливо слышно, как кто-то скоблил по дну котелка ложкой. Этот звук, старательно повторяемый раз за разом, раздражал Пинчука, и он, приподнявшись, хотел уже крикнуть, но скоблить внезапно перестали. «Нервишки пошаливают, — сказал про себя Пинчук, — разгулялись нервишки…»

Недалеко от проема ворот сидело несколько разведчиков. Слышался голос Пелевина. Слов нельзя было разобрать, но по тону голоса можно было понять: Пелевин по обыкновению уговаривал кого-то. Добрый до наивности, Пелевин всегда уговаривал, когда бывал «дома», не приказывал, а именно уговаривал. Про него даже анекдот ходил, будто жулик на него еще на «гражданке» напал и снял с него новое демисезонное пальто. На другой день Пелевин шагает в драной фуфайке — и вдруг видит того самого жулика в своем демисезоне. Схватить бы мерзавца, призвать к ответу — всякий бы так и поступил. Однако Пелевин принялся уговаривать вернуть украденное… Манера его сбивала с толку новичков, выходивших с ним на передовую: некоторые новенькие считали, что со старшим сержантом можно не церемониться. Они, конечно, попадали впросак, они не знали, что Пелевин, получив боевое задание, резко менялся и от его обычного добродушия не оставалось и следа; в голосе возникали такие нотки, что разведчики повиновались старшему сержанту беспрекословно. Перед ними был просто совершенно другой человек. Но это там, в деле. Когда же задача выполнена, группа вернулась к себе в расположение, Пелевин снова становился тем же Пелевиным, с которым можно спорить, которому можно сколько угодно возражать без риска навлечь на себя наказание. Самое большее, на что отваживался Пелевин, когда его кто-то ослушивался, — это на пространную мораль об Уставе гарнизонной службы, о порядке и дисциплине в армии, иногда беседа с провинившимся настолько затягивалась, что отпадала даже необходимость того дела, которое приказывал выполнить Пелевин, или кто-нибудь другой, не выдержав, вставал и делал то, о чем просил старший сержант.

Сейчас Пинчук слышал, как Пелевин, стоя в проеме ворот, говорил кому-то: «Нехорошо. Лейтенант придет, а ты копаешься…»

«Наверно, пошлют Пелевина, а вот кто пойдет с ним?» — снова подумал Пинчук, прислушиваясь к голосам переговаривающихся между собой разведчиков.

— Тут у них местность странная. Камни. Откуда столько камней?

Ломкий голос говорившего показался Пинчуку знакомым. Он тут же вспомнил: часовой, с которым разговаривал ночью. Егоров, кажется, его фамилия. А зовут Николаем, как и его меньшого брата. Пинчук обернулся и посмотрел на солдата. Оранжевого цвета выгоревшая гимнастерка, мятая пилотка сдвинута на затылок, вихры русых волос торчат на висках. Тут же послышался голос Болотова:

— Камни, братец, чтобы лучше было прятаться. Природа, стало быть, позаботилась.

Болотов говорит спокойно. Давно в разведке. А новички насторожены, хотя тщательно скрывают это.

— Письмо, что ли, написать? — вздохнул кто-то.

И опять голос Болотова:

— Привет от меня милахе.

— У меня не милаха, а жена.

— Все равно кланяйся, — гоготал Болотов.

Кто-то из новеньких спросил Пелевина, будут ли сегодня занятия. Пелевин, пришивавший к гимнастерке подворотничок, на секунду замер с иголкой в руках, потом снова занялся своей работой.

— Ты слышал: лейтенант пошел в штаб, — сказал он.

— Ну и что?

— Как что? — Пелевин взглянул быстро на говорившего. — Лейтенант придет, тогда и узнаем.

— А может, он совсем по другим делам пошел? — не унимался говоривший.

— Может, и по другим, — согласился Пелевин. — Все равно, когда придет, тогда и узнаем.

И снова голос Коли Егорова:

— Я тоже, пожалуй, черкну письмецо.

— Черкай хоть двадцать… Кто тебе не велит.

Таким желчным тоном может говорить только Маланов. Пинчук обернулся и посмотрел: да, это Маланов, вот он поднялся с нар и зашагал к выходу. Не может Маланов спокойно слушать про письма, это известно многим. Но не всем. Коля Егоров, конечно, ничего не знает и, возможно, обиделся на Маланова за его тон.

Вон Пелевин склонил лысеющую голову и объясняет Коле. Пинчук знает, о чем сейчас говорит Пелевин. О том, что для Маланова письма — больной вопрос, что, когда с Ленинграда сняли блокаду, он раз десять писал в разные места, но никакого ответа. А в Ленинграде у Маланова оставались отец, мать, сестра и, кажется, девушка.

Пинчук вдруг вспомнил, как два месяца назад Маланов получил наконец письмо. Развернул конверт, разволновался… А в письме: «Дорогой товарищ боец, я хочу с тобой переписываться…» Рассердился Маланов и разорвал письмо. Потом стало известно: кто-то в штабе придумал для него эту переписку, посчитал, видимо, что тем самым сможет облегчить переживания Маланова. И девушку специально уговорили… Да ничего, видишь, из этого не получилось.

— Братцы, — послышался задумчивый голос Пелевина. — А ведь не за горами Октябрьская…

— Может, к Октябрьской и до Германии дойдем, — сказал черноволосый солдат из новеньких.

— До Германии едва ли, — произнес Пелевин, — вон еще какая махина осталась: шагать да шагать. — Пелевин наморщил лоб, подсчитывая. — Месяц с какими-то днями до Октябрьской. Нет, не успеем. Может, немного попозже, а к Октябрьским никак не успеть.

— Старший сержант все разметил: когда какой город будем брать, когда форсировать Вислу, когда Одер, — вставил замечание Болотов. — Как в Генеральном штабе.

— Да нет, я ничего не размечал, не наговаривай лишнее, — сказал Пелевин. — Я просто праздник вспомнил. — Пелевин вдруг улыбнулся. — Хорошо у нас праздник встречали, весело. Музыка с утра, голоса кругом, ребята бегают. Наших эмтээсовских в район на машине возили. На площади демонстрация, а наши — на трибуне.

— И ты — на трибуну? — спросил Болотов.

— И я, — кивнул головой Пелевин, — Если хочешь знать, то с секретарем райкома мы стояли вот так, как с тобой. И с председателем райисполкома тоже.

— Ты смотри, какой у нас старший сержант! — повел бровями Болотов. — С начальством запросто.

— Вот такой, — ответил спокойно Пелевин. — Наша эмтээс в области была первой. Трактористы, механики — как на подбор. Секретарь, райкома так и говорил: «Ну, в даниловских я верю (Данилово — наш поселок). Даниловские не подведут…»

— Это где же Данилово, товарищ старший сержант? Случаем, ты не с Севера? — спросил опять тот же черноволосый разведчик.

— Нет, — покачал головой Пелевин. — Данилово от Сталинграда ровно на двухсотом километре, если по Волге идти. Немец к нам добирался, да не добрался. Поселок, почитай, перед войной отстроили. Все было: магазин, клуб, кино каждое воскресенье и школа… А река — ну Волга, само собой, а приток ее у нас течет — Пахна. Вот это речка! — Пелевин опять улыбнулся, блеснув удовлетворенно глазами. — Быстрая да чистая. И рыбы сколько хочешь. А лес рядом! Тут я сколько за войну прошел, но такого леса, как у нас, не видел. Сосны — до облаков…

Пинчук, лежа на нарах, улыбался. Загнул Пелевин: сосен до облаков не бывает. Переборщил малость с размерами старший сержант… Хотя что из того, — продолжал свои размышления Пинчук, — пусть и переборщил, не без этого… Видно, очень любит свои родные места. Вон как рассказывает: так и хочется взглянуть на быструю речку Пахну, которая наверняка ни на одной карте не обозначена.

Между тем справа от Пинчука решалась весьма серьезная проблема. Веснушчатый, со шрамом на щеке, разведчик (тоже из пополнения) рассказывал сидевшему перед ним солдату про какого-то своего дружка, который знал всю его переписку со «стервой Маруськой» и, когда оказался в госпитале, то каким-то образом вызвал Маруську к себе и женился на ней. Веснушчатый показывал фотографию Маруськи и спрашивал совета: стоит ли поднимать из-за такой ситуации шум. Кажется, приятель его, поглядев на фотографию, советовал не поднимать шуму, предлагая написать бывшему дружку письмо, обложив его по всем правилам. И тут же начал вслух прикидывать, как лучше всего написать.

Разговор двух приятелей Пинчуку не удалось дослушать, потому что в сарай вошел Давыдченков и, размахивая газетой, как флагом, возбужденно блестя главами, сообщил, что Финляндия запросила у нас миру.

В сарае стало тихо, головы всех повернулись в сторону Давыдченкова.

— Вот тут написано, — продолжал Давыдченков и начал читать: — «Правительство Финляндии обратилось к СССР с просьбой…»

— До чего ушлые, — сказал ядовито Маланов, который тоже вошел следом за Давыдченковым в сарай. — Запросили мира? Ну, а наши что?

— Что наши? — не понял Давыдченков.

— Принимают?

— А чего не принимать, — рассудил деловито Давыдченков. — Одним фронтом будет меньше.

— Вишь, как у тебя просто, — сказал Маланов насупившись. — Когда германцы напали на нас в сорок первом, эта Финляндия что сделала? Из-за угла. На нас из-за угла. У меня, между прочим, брат на финской границе служил… Понятно?

Все согласились с Малановым: действительно напала Финляндия на нас, не посчиталась, хотя имелся с ней мирный договор.

— Я бы их научил, как писать черным по белому, — погрозил пальцем куда-то в пространство Маланов. — Раз и навсегда научил…

— Не принимать — и точка, — отрубил кто-то из разведчиков.

— Во дают — дипломаты! — усмехнулся Давыдченков. — А скажите, причем тут финны? Скажите, пожалуйста?

Разведчики замолчали.

— Правительство финское пошло против нас, — сказал Давыдченков, польщенный общим вниманием. — А финны тут ни при чем. Финны, ну там рабочие или крестьяне, они же совершенно ни при чем. Уразумели?

Маланов ничего не сказал, махнул обиженно рукой и отвернулся.

— Я вам сейчас одно место прочту, — сказал Давыдченков, шурша газетой.

Однако прочитать Давыдченков не успел, потому что в сарай, стуча по настилу сапогами, вбежал дневальный и крикнул так, будто за ним гнались:

— Старший сержант! Крошка с передовой шагает!

— Ну и что! — неожиданно строго произнес Пелевин. — Чего орешь? Или устава не знаешь.

Действительно, через некоторое время в сарае появился сержант Волков, прозванный за богатырский рост, за длинные, как оглобли, руки Крошкой. Глядя на него, было довольно-таки трудно представить, как такой верзила ползает по передовой, где каждый бугорок пристрелян. Демаскировка полнейшая. Тем не менее Волков воевал, ходил на передовую, брал «языка», и товарищи, бывавшие с ним вместе, не обижались на него, хотя ради истины следует все же сказать, что в случаях, когда требовалась особая сноровка и осторожность, Волкова старались не посылать. Волков, конечно, ничего об этом не знал, а считать себя обделенным боевой работой не приходилось: война ежедневно подкидывала на долю Крошки немало разных дел.

Внешне он с первого взгляда казался очень суровым, и улыбка, которая почти не сходила с его лица, не только не скрашивала этого впечатления, а, наоборот, даже усугубляла.

Происходило это потому, что улыбался у Крошки только рот, открывавший при этом его желтые, вкривь и вкось поставленные широкие зубы. Эти зубы придавали его лицу какое-то зловещее и тяжелое выражение.

Крошка крикнул: «Здорово, братва», повесил свой автомат на первый попавшийся гвоздь в стене сарая и скользнул глазами по нарам.

— Пришел, стервец! — пробурчал он, подойдя к Пинчуку, и тут же его огромная лапа начала сжимать Пинчуку руку.

К приемам Крошки уже давно все привыкли. Если он возвратился благополучно из немецкого тыла или с передовой или кто-то другой вернулся невредимым из поиска, то повторялось одно и то же: Крошка предлагал всем свои могучие рукопожатия — только таким образом он выражал свой восторг.

— Ну тебя к черту, слушай! Хватит! — сказал Пинчук, освобождаясь.

— Хватит, говоришь, — ворчал Крошка, скаля в улыбке свои лошадиные зубы. — Говоришь, хватит. А ты погромче скажи. Я хочу, чтобы ты сказал об этом погромче… Мы хоть послушаем, какой у тебя голос. Ну-ка, мы хотим послушать…

Наконец он отпустил Пинчука, но продолжал с удовольствием оглядывать его, тыча руками то в бок, то в плечо, потом схватил со стола чайник и, запрокинув голову, начал шумно и долго пить. Капли стекали с его подбородка на гимнастерку, кадык на жилистой шее мощно ходил вверх-вниз. Напившись, он гулко вздохнул и улыбнулся.

— Завтракать будешь? — спросил Пелевин.

— Я сыт, — Крошка провел пальцем по горлу, обозначая этим, что заправился отлично.

— Где же тебя накормили?

— Смотри, ребята, у Крошки блат завелся!

— Приласкала какая-нибудь!

— Да нет, хлопцы, — добродушно отмахнулся Крошка — в пехоте поел. Там ребята кабанчика пудика на три запалили, вот и меня пригласили попробовать.

— Рассказывай сказки!

— Да честное слово, — смущенно бормотал Крошка, внутренне очень польщенный намеками разведчиков. — Вы же знаете. Да ну вас к лешему. А лейтенант где?

— Лейтенанта Рослов вызвал.

— Понятно. — Крошка сделал бровями мгновенное движение снизу вверх. — Понятно, — повторил он и, ослабив поясной ремень, растянулся рядом с Пинчуком на нарах. — Как ты выбрался, Леха?

— Паша Осипов погиб, и Попов погиб, — сказал Пинчук.

Крошка крякнул и помолчал, желваки на его скулах напряглись.

— А вчерась капитана Хватова убили.

— Хватова? — Пинчук поморщился. Он давно знал пожилого, с изрядной сединой в волосах командира первой роты. — Как же получилось?

— Снайпер, — сказал Крошка, устраиваясь поудобнее на нарах. — Так вроде тихо, но гляди да и гляди. Чуть что — сыпанет, головы не поднимешь.

— Следит?

— Еще как! — Крошка витиевато выругался.

Оба с минуту помолчали.

— Просись, Леха, в отпуск.

— В какой еще отпуск?!

— В самый обыкновенный. Тебе отдых положен. А у нас, — он повел глазами в сторону, — глухая оборона.

— Для нас что оборона, что наступление — все едино.

— Ну не скажи. В пехоте говорят…

О чем говорят в пехоте, Пинчуку услышать не довелось, Крошка вдруг мощно всхрапнул и повернулся на бок, и было совершенно очевидно, что он заснул, и Пинчук по давнему опыту знал, что никакие силы теперь не способны вернуть Крошку к разговору.

«В отпуск!» — Слово это отчетливо зазвучало в нем, приобретая с каждой секундой заманчивую и вполне конкретную реальность. Ему дали отпуск. Он прищурил глаза, как бы соображая и рассматривая, что там маячит перед ним впереди, и увидел ночной вокзал (почему-то Пинчуку казалось, что все поезда в его город приходят ночью). Он увидел прохладную, окутанную тьмой улицу и горящий вдалеке фонарь. Он представил, как бредет по этой улице, где знал каждый дом, каждую царапину на заборе, каждую выбоину на земляном тротуаре. Сердце его тревожно забилось, будто он и в самом деле шагал в колеблющихся отблесках, фонаря, направляясь через двор к окошку, за которым его ждала мать. Сейчас он постучит, глухо и осторожно, как когда-то, давно-давно, когда он запаздывал, провожая после танцев в городском саду девушку. В ушах его почти физически четко отдавался этот стук, и он увидел, как, спустя мгновение, колыхнулась занавеска и за стеклом выступило родное лицо матери, и он протянул к ней руки, точно хотел немедленно обнять ее, и потом бросился к крыльцу, ожидая ее торопливых и таких знакомых шагов. «Мама, мама, теперь ты одна, и какое было бы действительно счастье, если бы я мог хоть на час, хоть на несколько минут повидать тебя». Пинчук потер ладонью лоб, как бы стараясь сбросить, отогнать мираж, неожиданно и неведомо с каких, облаков спустившийся к нему в этот сарай. Он посмотрел в дальний угол, где разведчики вели еще свой неторопливый разговор; струи табачного дыма поднимались и ползли вверх под стропила. Однако Пинчуку все еще чудилось, что в лицо ему веет воздух родного города, хрусткий и пахучий в осеннюю пору, то ли от близости реки, то ли оттого, что это был воздух родного города. И он жадно вдохнул его в себя, остро чувствуя, что дом далеко, что кругом война, которая делает свое дело привычно и нерушимо.

Вернулся лейтенант Батурин. В серых, чуть прищуренных глазах — непроницаемость. Ни слова о том, зачем вызывал начальник разведки. Достал новенькую пачку «Беломора», сам закурил, угостил ребят.

— Волков пришел?

— Отсыпается, — сказал Пелевин, пытливо всматриваясь в лицо командира.

— Очень хорошо, — протянул лейтенант, снимая с гвоздика бинокль.

Пелевин сделал глубокий вздох.

— Нам что? На занятия?

— Давно бы надо, — сказал Батурин. — Не пойму чего вы прохлаждаетесь.

— Вас ждали, — объяснил Пелевин. — Может, думали, указания какие поступят.

— Все по-прежнему, — ответил Батурин и посмотрел на часы. — Занятия по расписанию. Варзин, собирайтесь: пойдете со мной на передовую.

И, перекинув планшетку через плечо, Батурин вышел из сарая. Следом за ним, прихватив автомат, выскочил крепыш Варзин, на ходу запихивая в карман сухари. Неторопливо пошагали они натоптанной тропинкой через лесок. Пинчук, Пелевин и другие разведчики стояли в воротах и смотрели им вслед. Всем было понятно: есть задание, и лейтенант пошел соображать как и что.

Над передним краем появилось два «мессера». Они пролетели в наш тыл, захлопали зенитки, и самолеты сделали разворот, прошли вдоль фронта, повторили разворот и через минуту повернули к себе. Потом на фоне синего неба выплыла рама — немецкий корректировщик.

— Второй день крутится, — сказал Пелевин, ни к кому не обращаясь.

Пелевин некоторое время прислушивался к нудному стрекоту фашистского самолета, потом скомандовал:

— А ну, выходи на занятия!

Разведчики нехотя разобрали автоматы, потянулись ленивой цепочкой из сарая.

— Опять ползать!.. Сколько можно!..

Старший сержант делал вид, будто не слышит этих разговоров. Стоял в воротах, поглядывая по сторонам. Глаза у Пелевина маленькие, с короткими и редкими ресницами.

Иногда он останавливал кого-нибудь и просил:

— Прихвати, пожалуйста, парочку лопат.

— Гранаты там, в ящике. Захвати, друже, штучек пять.

— Давыдченков! Может, останешься, подневалишь?!

Сухощавый, носатый Давыдченков повеселел. Занятия ему всегда поперек горла — в разведке около года, а за войну побывал в разных переделках, обучен — лучше быть не может. Новички те другое дело, им надо познавать науку.

— А ты куда? — Пелевин мягко схватил за руку Пинчука. — Управлюсь один. Отдыхай.

Коротко взглянув на него, Пинчук кивнул головой.

Затихли шаги разведчиков, взвод ушел. Пинчук постоял у ворот, посмотрел на небо, запеленутое редкими облаками. После всего, что недавно произошло с ним, после напряженной, полной опасности недели, он еще не может прийти в себя, что-то тревожно бьется внутри. Может, надо было пойти с хлопцами, развеяться, но какая-то лень сковала его. Он присел на бревно, прислонившись спиной к стене сарая, достал из нагрудного кармана папиросу, которой его угостил лейтенант, закурил. В сарае энергично звякал котелками Давыдченков. Время от времени слышались его шаги: Давыдченков появлялся в проеме ворот, делал широкий взмах рукой и выплескивал воду из котелка, норовя при этом обязательно попасть струей в толстую, с ноздреватой почерневшей корой березу. Было такое впечатление, что Давыдченков не столько моет котелки, сколько поливает березу.

— Дышишь, сержант! — кричал Давыдченков и, не дождавшись ответа, уходил снова в сарай.

Пинчук курил, уставившись бездумно в прорезь между деревьями, где плыли клочковатые облака. Иногда в прорези показывалось голубое небо, и Пинчук неожиданно затеял странную игру — он начинал считать: один, два, три, четыре, пять… Плыли над головой облака, и вдруг прорезывалась голубизна — счет начинался снова. Так он пытался решить, чего больше — облаков или чистого неба. Иногда счет доходил до пятидесяти, иногда обрывался сразу. Подвести же итог никак не удавалось.

Из сарая вышел Давыдченков, без гимнастерки, в нижней кремового цвета рубашке с тесемками на вороте вместо пуговиц. Поглядев вокруг, он направился к сучковатой, с отбитой макушкой сосне и начал пристраивать зеркало.

— Побреемся, сержант! — крикнул он.

Давыдченков был родом из Челябинска. До войны работал электриком при домоуправлении — кому утюг починить, у кого пробки неисправные заменить, абажур новый повесить. С разными людьми приходилось иметь дело Давыдченкову, но, по его собственному выражению, он всегда держался на высоте.

— Фасон наводишь, — сказал Пинчук, — Ну правильно. Мне тоже надо.

— Хочешь, я тебе другую бритву достану?

— Да зачем. Ты брейся, а потом я. Не спеши.

Давыдченков, пристроив на сосне зеркало, покрутил в каком-то черепке помазком, намылил подбородок, шею.

— Видел вчера в штабе одну. С накрашенными губами, между прочим…

— Все понятно, — усмехнулся Пинчук.

— Да нет, ты напрасно, сержант, — сказал Давыдченков, оттягивая пальцами кожу на щеке. — Думаешь, я что-нибудь такое. Нет, — он окунул в чашечку бритву и провел ею по щеке, смахнул пену, потом еще раз провел. — Просто я привык, чтобы все, значит, на высоте.

У Давыдченкова было любимое слово «на высоте».

— А чего тут удивительного, — сказал Пинчук. — Если бы и познакомился.

— Конечно, ничего удивительного, — согласился Давыдченков. — Губы у нее накрашены. А так — на высоте. Ты сколько раз бреешься?

— Смотря когда, — ответил рассеянно Пинчук. — Если зарастешь крепко, так раза три бороздить надо. Ну, а обычно одного раза хватает.

— Ты счастливец, — сказал Давыдченков, снова вертя помазком в черепке. — А у меня такой волос, что беда: на другой день бреешь, все равно два раза требует.

Вдруг Давыдченков перестал крутить помазком и сделал серьезное лицо.

— Я вчера одного парня встретил. Из роты связи. Он говорит, что наш фронт может простоять здесь долго.

— Откуда он знает, сколько мы будет стоять, — сказал Пинчук.

— Ну как же, связисты — разговоры там разные… Он говорит, что пока немца к Берлину не прижмут, до тех пор мы будем тут топтаться.

— Так и сказал: топтаться?

— Так и сказал.

— Ишь, какой орел выискался, — покачал головой Пинчук.

— А может, верно говорит?

— Не знаю. По-моему, никто не знает. Мне кажется, что в самом Генеральном штабе и то не скажут тебе.

— Почему?

— Потому что еще неизвестно, что и как. Еще до Германии надо топать да топать…

Последний довод показался Давыдченкову убедительным. Но все же какие-то соображения продолжали бродить в его голове.

— Очень меня интересует, как мы будем дальше наступать, — сказал он помолчав.

— Да зачем тебе? — удивился Пинчук. — Стратегию, что ли, изучаешь?

— Нет, не стратегию, — серьезным тоном произнес Давыдченков. — Мне просто обидно, если мы войну закончим на этих хуторах.

— Обидно?!

— Конечно, обидно. — Давыдченков сбросил с бритвы клок пены и посмотрел на Пинчука. — Столько пройти и в Германии не побывать.

— Вот тебе раз. — Пинчук даже передернул плечами. — Говоришь так, будто ты на ярмарку приехал и выбираешь… Фронт-то вон какой: кто-то здесь, а кто-то с другого краю…

— Кто-то — это меня не интересует, — прервал Пинчука Давыдченков. — Мне лично желается быть на германском направлении.

— Да мы все на германском.

— Ты словами не прижимай меня. Знаю, что все. Я тебе сказал: хочу лично войти в ихнюю страну.

— Немцев, что ли, не видал?

— Видал, сам знаешь.

— Тогда чего же?

Давыдченков переступил с ноги на ногу, вытер бритву и посмотрел на Пинчука в упор.

— На ихнюю жизнь хочу взглянуть. На ихних стариков, на баб… Чтобы и они, конечно, увидели меня. Вот, дескать, тот человек, которого мы хотели изничтожить, а он теперь шагает по нашей земле… Чтобы поняли, что они наделали, когда посылали к нам грабить да убивать.

— Постращать, что ли, хочешь?

— Зачем? — Давыдченков снова помолчал, соображая. — Не постращать, а предупредить. По-серьезному и в последний раз предупредить.

Пинчук внимательно поглядел на Давыдченкова: сколько времени воюют рядом, а ведь он, оказывается, совсем мало знал этого парня.

— Не беспокойся, Вася, предупредят, где надо. Там предупредят, — Пинчук ткнул пальцем куда-то вверх. — Там это виднее и покрепче можно сделать.

— Там само собой, — упрямо настаивал на своем Давыдченков. — А я со своей стороны тоже хочу сделать.

— Может, тебе рапорт командующему фронтом подать. Так, мол, и так, я, Василий Давыдченков…

— Вот возьму да и сочиню.

— Вот переполох будет в штабах.

— А что? — хитро прищурился Давыдченков. — Кое-где будет.

— В медсанбате, что ли?

— Ну, чертушка, — рассмеялся Давыдченков. — Соображаешь… Брейся, слушай, я уже закончил.

Давыдченков снова начал балагурить, рассказал, какие тут в медсанбате паршивые порядки: девчонкам шагу из палаток не дают ступить, и что старшина в роте стал ужас какой прижимистый…

Пинчук встал, подошел к сосне, на которой было пристроено зеркало. Быстро сбросил с себя гимнастерку, взялся за помазок. Давыдченков поливал себе из котелка, умывался, шумно фыркая и отплевываясь. Минутой позже он, уже одетый, расчесывал свой каштановый чуб, косил глазами на Пинчука и говорил:

— Люблю, чтобы все было на высоте. Чтобы по первому классу. Мне поэтому в разведке очень нравится. Ребята тут фартовые… Молодцы ребята. В пехоте все же не то.

— В пехоте есть тоже хорошие ребята.

— Да не о том я, — горячился Давыдченков. — Вот сейчас, ты знаешь, я не понимаю людей, которые… Ну посмотри на другого — черт его знает на кого похож, вылезет из землянки — и родная мама не угадает. Все, все знаю, что ты скажешь. Условия, бои и разные другие штуки. А у нас что — сплошные именины, что ли? Не тебе об этом рассказывать. А посмотри на ребят. Вон Болотов.

Пинчук согласно кивнул головой, представив себе Болотова. Умеет одеться картинно. Пилотка — набочок, с особым шиком. Гимнастерка чуть укорочена, галифе в норме, а у другого посмотришь — будто два огромных лопуха по бокам.

— Возьми Маланова, — продолжал свои размышления Давыдченков. — Да хоть кого угодно. Разведчика сразу определишь. Я еще моряков люблю — у них тоже есть свой шик. Поэтому, брат, и девочки бегают за ними… Что ты! Еще как бегают! До войны я только и мечтал про флот. Война началась — попал в разведку, тоже, считаю, неплохо… Тут в санбате одна фигурка появилась, не махнуть ли нам, сержант, а? Вроде как для налаживания контактов…

— Насчет внешности ты не совсем прав, — сказал Пинчук, чтобы уклониться от предложения Давыдченкова. — Разные есть ребята. Про Пелевина, к примеру, никогда не скажешь, что он разведчик, то есть в том смысле, что внешность у него самая обычная.

— Ну, — улыбнулся Давыдченков, и нос его, кажется, стал еще длиннее, — такой Пелевин, по-моему, единственный на весь фронт. Тут ты прав целиком. Иногда глазам просто не веришь, что вот именно он два часа назад был вместе с тобой на той стороне… Может, потому что он постарше нас. Хотя Паша Осипов покойный, кажется, ровесник был Пелевину, и тоже женатый… Но шик любил. Помнишь, как однажды Паша явился в кожаной куртке, маузер на боку. Забыл, где он раздобыл все это. А фуражка летная — с золотым крабом.

— Да, было, — Пинчук вздохнул. — Где мы тогда стояли? Кажется, это было после Днепра?

— Это было, по-моему, вскоре как пришел Батурин.

— Да нет же. Батурина еще у нас не было.

— В штабе Пашу, помнишь, заставили снять летную фуражку и отдать маузер. А в кожаной тужурке он еще долго форсил.

— Какой был парень! — сказал Пинчук и замолк.

Помолчал и Давыдченков. Оба сидели на бревне у сарая. Тихо поскрипывал в листве надломленный сук под порывами ветерка. По стволам деревьев ползали солнечные лучи. День окончательно разгулялся, глухо слышалась вдалеке стрельба; на большаке, проходившем в тылу, что-то гудело: то ли танк, то ли тягач.

— Слушай, значит, он даже и крикнуть не успел?

— Нет, — покачал головой Пинчук.

Снова замолкли. Отчетливо донесся скрип дерева, теперь с другой стороны сарая.

— Тут кругом все деревья побиты осколками да пулями. Наддай посильней — и повалятся, — сказал Давыдченков, задирая голову и оглядываясь.

— Не повалятся, — сказал Пинчук хмуро.

Давыдченков быстро поглядел на товарища и ничего не ответил. И стало вдруг как-то неестественно тихо вокруг, даже ветер прекратил свои порывы. Оба молчали и смотрели куда-то в гущу опадавшего леса, в мелькавшую сквозь макушки деревьев голубизну неба, и перед обоими кружилась желтеющая листва и колыхался, плыл в тумане знакомый голос, вставало в расплывавшемся высоком облаке смуглое, с горячими цыганскими глазами лицо Паши.

Давыдченков ко всем во взводе относился ровно, он каждого жалел, но если погибал к тому же настоящий разведчик, то Давыдченков прежде всего задумывался о том, с кем ему идти в очередной поиск. Паши Осипова нет, вычеркнут его штабные писари из списков взвода, ребята еще некоторое время будут помнить, какой был Паша, как говорил, как ходил, а потом время сотрет, и эту память — возникнут другие дела, другие парни появятся, одни и совсем ничего не успеют по себе оставить. Тот же, к примеру, Попов, первый его поиск оказался и последним. Война есть война. У Паши Осипова в далеком тылу есть жена, есть маленькая дочка. Но по молодости своей Давыдченков считал достойной только мужскую память, в которую одну только и верил, хотя еще и не испытывал ее в своей короткой жизни.

— Какую штуку выкидывает война, — задумчиво произнес он, чиркая спичкой. — Ты помнишь Пашин разговор? Он вроде шутил, а ведь получилось всерьез.

— Ты о чем?

— Помнишь, он как-то просил, что, если случится с ним беда, так чтоб не оставили его в поле, похоронили. Место просил приметить. Мы еще тогда смеялись: «Чудишь, Пашка!» Все боялся вроде, как бы ему без могилы не остаться. А ведь смотри — так и получилось.

— Да, действительно, — протянул задумчиво Пинчук. — Была у него эта блажь.

— Почему блажь? — спросил настороженна Давыдченков. — По-моему, нормальное желание.

— Смотри-ка, — Пинчук немного отстранился и с улыбкой оглядел Давыдченкова. — Черные мыслишки бегают в голове?

— Черные не черные, — вздохнул Давыдченков, — только, как говорят, все под верховным ходим. Уж если тебя не стало, так хоть пусть курганчик о тебе напоминает: жил такой-то, воевал, погиб тогда-то… Человек, глядишь, остановится…

— Слезу прольет, — вставил быстро Пинчук.

Давыдченков махнул рукой.

— Да ну тебя. Ты или не хочешь разговаривать или притворяешься, будто не понимаешь. Про слезу, учти, это ты сказал, а не я.

— Ладно, извини, — кивнул Пинчук. — Мне просто захотелось поскорее узнать твое конечное желание. Итак, человек остановится…

Давыдченков помолчал.

— Я сам не знаю толком, чего хочу, — сказал он нерешительно. — Я понимаю: память в мировом масштабе потомков там и прочее, я понимаю, что это распрекрасно и необходимо. Но знаешь, Леха, я хотел бы, чтобы вот прошел человек мимо курганчика и задумался: вот, мол, я живу, а этот парень погиб, а мог бы тоже жить. Чтобы ему хоть чуточку грустно стало. И совсем не обязательно, чтобы он произносил какие-то громкие слова, сделав при этом постную рожу, но чтобы настроение у него, пусть хоть на немного, испортилось.

Пинчук пожал плечами и отвернулся. Ему казалось странным разговаривать здесь, на фронте, о разных курганчиках — вообще всякие словеса насчет того, как придет кто-то да прочтет такую-то надпись, Пинчуку казались фальшивыми. По той же самой причине он совершенно не терпел разглагольствований о храбрости, мужестве, подвиге — ребята в разведке всему этому находили какие-то другие слова, все тут было понятно, а вот когда начнет кто-то со стороны поливать, как водой из пожарной трубы, такой медовый раствор получается…

— Тебе что, легче будет, — сказал он, продолжая разговор, — если кто-то поводит глазами по вывеске, а потом забудет через минуту.

— Почему же через минуту? Может, подольше.

— Если ты кому-то дорог, тот запомнит. Хоть сто лет промелькни, а он будет помнить. Скажешь не так?

— Так, конечно. Только все же…

— Ну что — все же? — Пинчук прищурил глаза и покачал головой. — Все это блажь, Вася. И Пашка блажил. Уж кто-кто, а он-то прекрасно знал, на что мы идем, отправляясь каждый раз в тыл к немцу. Знал и никогда ничего не боялся. А поговорить любил тут, в тылу, вроде как вот мы с тобой — расселись и балакаем. Нервы-то поослабнут, поглядишь вокруг, ну и полезут в голову разные мысли: один раз, дескать, проскочил, другой, в третий, глядишь, отметили, но отлежался, подлатали, пошел в четвертый, а там ведь пятый… Ведь сам знаешь, что часто напролом, на бога идешь…

Пинчук поднял голову и глубоко вздохнул.

— Ну, а ты?

— Что я?

— Ты думаешь иногда про это?

— Нет, почти никогда.

И, помолчав, добавил:

— Времени нет, Вася. Честное слово.

Давыдченков внимательно поглядел на Пинчука.

— Ладно, замнем насчет времени. А вообще ты прав. Разговорчик мы с тобой затеяли — Пашка бы послушал, обложил бы на всех европейских языках. Все-таки веселый был парень, наш Паша, память ему вечная.

Пинчук грустно улыбнулся. Уж кто-кто, а он-то знал своего друга. Находило на Пашку иногда, это верно. Так ведь это только в книгах пишут про несгибаемое железо, будто человек может привыкнуть и к стрельбе, и к смерти, к стонам раненых. Чушь сплошная. Война — дело жестокое, приходится стрелять, душить, колоть, но привыкнуть к этому невозможно.

— Я хочу тебя спросить, — сказал Пинчук, неожиданно взволнованный тем чувством доверия и открытости, которое вдруг связало его сейчас с Давыдченковым. — Наверно, надо письмо его жене написать. Паша говорил, что он обо мне рассказывал ей, так что мы вроде как заочно знакомы. Я только подумал: может, лейтенант напишет, а то каждый будет бередить ее. Как по-твоему?

— Я считаю, что тебе надо написать обязательно, — сказал тихо Давыдченков. — Как решит лейтенант — это его дело. Но тебе надо обязательно написать.

— Я в общем собирался… Но хотелось посоветоваться. Вдруг кто-нибудь скажет: почему, мол, вылез, ото всего взвода надо.

— Никто не скажет, — успокоил его Давыдченков. — Твоя сторона особая.

Они переглянулись и замолкли. Снова за сараем резко скрипнуло раненое дерево.

4

В лесу, в узкой лощине, поросшей редкими кустиками, уже два часа тренировались разведчики.

В центре лощины стояли козлы, опутанные колючей проволокой, за ними, шагах в десяти, находился окоп с порыжевшими ветками орешника на бруствере. Старший сержант Пелевин стоял в окопе и наблюдал за действиями разведчиков. Требовалось подползти незаметно к проволочному заграждению, преодолеть его, затем сделать быстрый рывок и ворваться в окоп.

— Болотов, — командовал Пелевин. — Покажи ты им, прошу тебя, как «колючку» резать. Чего они трясут ее, как грушу?!

Болотов, в маскхалате, прищурившись, шел на середину лощины, к козлам. Некоторое время стоял, словно прицеливаясь, и вдруг мягким неуловимым движением падал вперед и, как-то по-особому слаженно работая руками и ногами, двигался по-пластунски к «колючке». С профессиональной точностью разрезал кусачками в трех-четырех местах проволоку, змеей проползал под козлами, почти не коснувшись колючек.

— Вот как надо! — восклицал восхищенный Пелевин. — Вот как надо делать.

Болотов, улыбаясь, стряхивал с колен прилипшую землю, расстегивал ворот. На его смуглом лице поблескивали капельки пота, и весь он в этот момент, по-юношески легкий и щеголеватый, напоминал спортсмена, выполнившего сложную гимнастическую фигуру.

— Подумаешь, дело. Скажет тоже старший сержант… — говорил он небрежно и шел на опушку леса к поваленному взрывом дубку. Все, кому удалось выполнить упражнение, сидели около этого дубка и грелись на солнышке.

Коля Егоров тоже ползал через лощину и «брал колючку». С ходу взять ее не удалось. Только третья попытка оказалась удачной, но Пелевин все же похвалил Колю, и от этой похвалы Коля ужасно смутился, точно школьник, получивший «пятерку» от любимого учителя. Сейчас Коля сидел вместе с другими бойцами на теплом стволе дерева, отдыхал; руки и ноги у него ныли от напряжения, локти саднило, будто с них, содрали кожу, но Коля старался не обращать на эти пустяки внимания. Он поглядывал искоса на Болотова, который расположился рядом, и поджидал случая завести с ним беседу. Раз или два большие темные глаза Болотова скользнули по лицу Коли, но эти мимолетные взгляды окончательно смутили Егорова, потому что было совершенно ясно: рядом сидел бывалый разведчик, который даже здесь, ну учении в лощине, показал высокий класс своей работы, а кто есть он, Николай Егоров, — да пока еще никто.

Разговор среди новичков шел общий — о том, что за шоссейной дорогой в лесу «катюш» видимо-невидимо, что на юге дела у наших идут отлично, что после Румынии и Финляндии, которые откололись от Гитлера, очередь теперь за Венгрией и Болгарией и что старшина в последний раз выдал очень неважнецкий табак. Коля слушал разговоры, глядел на солдат, и ему казалось невероятным, что их мысли так свободно переходят с одного предмета на другой. Сам Коля мог сейчас думать только о разведке и разведчиках, и каждый день, проведенный им во взводе, каждое занятие и тренировка в лощине или в поле рассматривались им как еще шаг на пути к цели.

Дело в том, что Коля Егоров давно мечтал стать разведчиком. Еще до того, как его призвали в армию, он утвердился в мысли, что более важного, более высокого дела на войне нет. Он уважал пехотинцев, восхищался смелостью и мастерством летчиков, танкистов; артиллерия ему тоже нравилась. Но сердце свое он отдал разведчикам. Он даже не помнит, когда началась эта любовь. Может, еще в школе, когда читал книги про гражданскую войну, про смелых подпольщиков-комсомольцев. Может, в ребячьих играх — ребята любили играть в войну с «белыми», и Коля при всеобщем одобрении всегда был «красным разведчиком».

В его мальчишеском воображении сложился свои, особенный, облик разведчика. Отвага, смелость, ловкость… Разведчик берет «языка», достает важные документы и карты. Голод, холод, разные другие невзгоды разведчику нипочем — он в тылу врага, он лежит, притаившись, у штабных блиндажей, подвергаясь ежеминутной опасности быть схваченным и брошенным в застенок. Может, при этом придется погибнуть. Что ж, разведчик встретит смерть в лицо, как подобает солдату.

В этих фантазиях Коли, конечно, было немало от книг. Но важно и другое: сердце юного бойца жаждало подвига. В борьбу с фашистами, которую вел наш народ, Коля Егоров хотел внести свою чистую лепту.

Две недели назад с командой, сформированной в запасном учебном полку, Коля прибыл на фронт. Утром, едва успели позавтракать сухим пайком, выданным при отправке, разнеслась команда старшего лейтенанта Клименко: «Строиться!» И, когда встали в две шеренги на утоптанной полянке позади единственного уцелевшего на хуторе дома, перед строем появился кряжистый, круглолицый майор в солдатской пилотке на бритой голове.

Строй, протрубив «Здравия желаем…», стоял, разглядывая майора. Большинство прибывших были люди обстрелянные, повидавшие всяких начальников. Но Коля, кроме учебного полка, нигде еще не был, и ротный командир, старший лейтенант Клименко, казался ему самым высоким начальником. Поэтому на майора он смотрел с особым интересом, тем более что на кителе у майора густо пестрели ряды орденских планок.

Мешковато горбясь, майор прошел вдоль строя, пристально вглядываясь в лица солдат. Потом остановился посередине, повертел бритой головой вправо и влево и глухим простуженным голосом объявил:

— Есть желающие воевать в разведке? Шаг вперед.

Коля услышал голос майора и сделал шаг вперед. Оглянулся по сторонам: рядом, справа и слева, стояли солдаты, изъявившие, подобно ему, желание быть в разведке. Майор обходил каждого, задавал вопросы, Коля немигающими глазами смотрел на приближающегося майора.

— Фамилия?

— Рядовой Егоров. — Коля вытянулся и затаил дыхание.

— Рядовой Егоров… — Майор грубовато оглядел Колю с головы до ног. — Сколько тебе лет, Егоров?

— Девятнадцать, — сказал Коля, прибавив на всякий случай один год. И, подумав секунду, еще добавил: — Девятнадцать и восемь месяцев, товарищ майор!

— Так… Где воевал?

— Я недавно призван, товарищ майор.

— Так, — снова протянул майор, его круглое курносое лицо выражало любопытство. — Значит, хочешь в разведку?

— Да, товарищ майор.

— А ты знаешь, что это такое?

— Неважно.

— То есть как это неважно?

— Я выполню все. Не беспокойтесь.

На одутловатом, чисто выбритом лице майора что-то дрогнуло, что-то мелькнуло в его бледно-серых глазах.

— Комсомолец? — спросил майор.

— Комсомолец, — ответил Коля.

— Ну ладно. Ступай в строй…

Так осуществилась мечта Коли Егорова — так он попал во взвод Батурина и познакомился с Пелевиным, с Болотовым, с Волковым… Наконец-то он увидал настоящих разведчиков…

С утра они уходили обычно либо в лес, либо в лощину, и там новичков обучали разным военным премудростям. Коля очень уставал на занятиях, потому что физически был несилен, и ужасно переживал свое состояние. Он боялся, что недостаток сил будет здорово мешать ему, и до сих пор помнил слова, услышанные от повара на формировке, который сказал, будто из Коли не получится разведчика, так как он слишком тонок и может переломиться. Конечно, насчет «переломиться» повар преувеличил, но Коля был действительно тонок — на поясном ремне ему даже пришлось протыкать лишние дырочки.

Однако только теперь Коля по-настоящему понял, как необходима разведчику физическая сила, и втайне от других бойцов дополнительно тренировался, подтягиваясь руками на балке сарая, в которую бывшим хозяином были забиты два железных костыля неизвестного назначения.

После ползания по-пластунски и бросков в «окопы противника» старший сержант Пелевин предложил «поразмяться с РГД». На краю лощины, почти у самого леса, находился окоп с двойным накатом из сосновых бревен, узкая щель изображала амбразуру. Требовалось подползти шагов на двадцать и поразить гранатой амбразуру.

— Это мы запросто, — сказал Коля, вспомнив занятия в запасном полку.

Однако пыл его поостыл после первых же бросков: одна граната, стукнувшись в торец наката, отскочила метра на полтора вправо, другая упала, не долетев, третья опять ударилась о бревна и, будто внутри у нее была спрятана пружина, сделала несуразный прыжок в сторону.

Коля совершил пять «заходов», три гранаты в каждый «заход», и только две из них угодили в цель. Коля старался не смотреть ребятам в глаза. И когда старший сержант Пелевин присел вместе со всеми на поваленный дубок и, свернув огромного размера «козью ножку», начал дымить, то Коле все время казалось, будто Пелевин специально отворачивается от него, чтобы не встречаться глазами. Коля ужасно страдал, но в душе считал, что старший сержант поступает правильно. «Ведь он только что похвалил меня. А я безобразно подвел его…» Он сидел грустный, хотя никому из разведчиков и тем более Пелевину не приходило даже в голову обижаться на Колю. Никто даже не догадывался о причинах его грусти.

Коля сидел, прислушивался к разговорам солдат и понимал, что вокруг него много храбрых ребят. И среди тех, кто прибыл с ним вместе, из пополнения, тоже есть такие. Многие уже побывали в бою, награды имеют… Ах, чего там рассуждать! Гранату не смог как следует бросить.

В запасном полку он, кажется, прилично бросал гранату. Только там кидали ее по-другому: разбежишься на поляне и кинешь, а колышком отметят, какое получилось расстояние.

Вот тебе и расстояние.

Коля Егоров сидел и ждал, когда старший сержант Пелевин закончит курение и примется подводить итоги — у кого какие получились успехи. Но Пелевин не спешил с итогами, молчал. И когда «козья ножка» истлела почти до конца, он затоптал ее каблуком, поглядел вокруг и вдруг сказал, обращаясь к Коле:

— Что, Егоров! Не пора ли нам пообедать?

Старший сержант посмотрел на него сощурясь. А Коля неожиданно покраснел.

— Сейчас пойдем, — сказал Пелевин и, выставив левую руку, поглядел на часы. Потом долго изучал глазами что-то в лощине, где они брали препятствия. Разведчики тоже молчали. Устали.

— Попрошу командира, попробуем завтра боевыми кинуть, — сказал после паузы Пелевин, как бы размышляя сам с собой. — Ладно, поднимайся, ребята. Болотов, давай вперед.

Они встали, собрали оружие, лопаты и, не дожидаясь дополнительной команды, двинулись через лес. Позади всех шагал, чуть сутулясь, старший сержант Пелевин.

5

Пинчук достал бумагу и карандаш. Первый раз за всю войну ему надо было написать женщине о том, что погиб ее муж. Он не знал, с чего начать. Он щурил глаза и курил папиросу за папиросой. Он пытался представить ее — жену Паши Осипова, он думал: «Если бы я увидел ее, какая она из себя, мне было бы легче вести с ней разговор».

Вот она идет, жена Паши Осипова, идет узенькой улочкой поздно вечером после работы к себе домой, а в почтовом ящике ее ждет письмо. Она увидит незнакомый почерк, раскроет письмо и прочтет. Начнутся слезы, будет много слез, потому что она сразу поймет: муж ее погиб. А все слова, которые он потом и вокруг этого сообщения нагородит, она пропустит мимо себя. Пинчук понял это, хотя сейчас он как раз и бился над этими словами, думая, что они попритушат горечь сообщения о смерти Паши. Он выводил эти слова, рассказывая, какой Паша был друг и как они здорово ладили, как любили его ребята во взводе, и Пинчуку все время казалось, будто он взламывает гвоздем старый, большой замок. Было очень странное состояние, потому что он чувствовал, что без этих слов обойтись нельзя.

Существовала еще одна причина, мучившая Пинчука: он не мог рассказать, как погиб Паша. Слишком все выходило обыденно и просто. До обидного просто. Паша участвовал во многих операциях, а вражеские окопы всегда полны неожиданностями, но у Паши была верная рука и точный расчет. Если бы Паша погиб в схватке, он расписал бы это. Но Паша погиб нелепо: в темной реке от случайной пулеметной очереди. Он погиб, не сказав ни слова, без борьбы, вот что главное. Как случайная цель, неподвижная и беззащитная. Как об этом расскажешь?

Они плыли вдвоем. Один погиб, другой остался цел. Вот почему ему трудно рассказывать об этом. Он оказался счастливчиком, он уцелел, а Паша погиб. «Почему пуля попала в него, когда их было двое?» Гибель мужа ей покажется нелепой и горькой случайностью. А он ничего не сможет ответить на ее «почему?» — кроме глупого: «Так вышло…» У него в голове нет ни единого слова, ни единой мысли, которая бы все расставила по местам, убрав с дороги разные «почему?».

«Я напишу, что Паша погиб как герой, — подумал Пинчук. — Разве так уж важны подробности».

Однако спустя час, когда письмо было написано, вспомнить о подробностях Пинчуку все же пришлось. В сарае появился капитан Рослов. Коренастый и медлительный, в длинной шерстяной гимнастерке и меховом жилете, перепоясанный ремнями, он прошелся вдоль нар, махнув рукой Давыдченкову, который неуклюже поспешил навстречу с рапортом, огляделся и, увидев Пинчука, присел на нары.

— Ну как? Отдыхаешь?

— Отдыхаю.

— Это кому письмо, домой?

— Нет, не домой. Жене Паши Осипова.

— Правильно. Кстати, я хотел бы узнать, как это вышло.

— Что?

— Как погиб Осипов?

— Я уже рассказывал, — ответил Пинчук, понижая голос. — Мы плыли через реку, было темно. Вдруг от немецкого берега ударил пулемет, и все. Я крутился, искал, а его не было.

— На каком расстоянии вы плыли друг от друга?

— Метра полтора-два.

— Ты уверен, что это случилось после того, как простучал пулемет?

— Конечно, уверен.

— Почему?

— Когда мы плыли, я часто оглядывался. Буквально за минуту перед тем я видел, что Паша плывет. И вдруг крупнокалиберный пулемет…

— А от берега это было далеко?

— От какого? От нашего?

— Я не знаю, какой берег был ближе, когда это случилось.

— Наш, конечно. Мне трудно сказать, потому что я крутился и звал Пашу, а было темно. Может, метров пятьдесят.

— А на берегу ты долго находился?

— Минут двадцать… Оделся, потом пополз.

— Ничего не заметил?

— Тихо было. Вот только пулемет постукивал, который угробил Пашу. Я даже сказал там — утихомирили бы его. Ну, ракеты еще были. Как обычно.

— Понятно, — Рослов скосил глаза на треугольник письма. — Вот получит…

Пинчук опустил голову.

— Двое погибли, — продолжал Рослов и шумно вздохнул. — А задача не выполнена…

Вот оно что: как он раньше не подумал об этом. Хотя нечто подобное и приходило ему в голову. Пинчук почувствовал, как застучало в груди сердце. Но он снова опустил глаза.

— Я в этом не виноват.

— А я не обвиняю, — сказал Рослов, не глядя на Пинчука. — Я только констатирую.

Рослов встал и пошел из сарая. Наткнувшись в проходе на какой-то ящик, позвал Давыдченкова и отчитал за беспорядок.

Пинчук сидел на нарах и смотрел перед собой в одну точку. Давыдченков, ругаясь, убирал ящик. Его ругань будто разбудила Пинчука. Он взял письмо, прошел на свое место и растянулся на карах. Какая-то жилка билась на виске. Он сам не поймет, почему так подействовал на него разговор с Рословым. Он попытался снова все вспомнить, он думал о Паше Осипове, о Тоне, его жене, о самом себе и о Попове, с которого все началось, — в голове все как-то перемешалось: кто что сказал, кто как действовал. Одно было ясно: Паши нет и Попова нет, а сам он будто виноват в чем-то.

К вечеру небо заволокло тучами. После ужина некоторые разведчики выходили из сарая и, запрокинув голову, смотрели вверх: не брызжет ли. Возвратившись, разочарованно разводили руками.

— Когда не надо, так он поливает, — сказал Крошка, выслушав очередное сообщение насчет дождя.

В ночь Волков вместе с группой отправлялся на передовую за пленным, которого надо добыть во что бы то ни стало. Приходил еще раз капитан Рослов и грозился всячески, если вернутся с пустыми руками.

Разведчики чистили автоматы, тихонько переговаривались между собой. В группе у Волкова было двое новичков; Болотов, который тоже шел с ними, давал наставления:

— Главное, без нервов. Главное, чтоб без шуму.

Потом они выстроились в сарае, где горел принесенный кем-то фонарь «летучая мышь». Крошка, выглядевший очень живописно в своем маскхалате, обошел строй, всматриваясь в лицо каждого, посмотрел на часы и сказал, что пора идти, лейтенант уже, поди, нервничает.

И они вышли из сарая, не сказав ни слова остающимся. И вслед им тоже никто не проронил ни слова.

Осенняя тьма сгущалась и скоро поглотила сарай и цепочку людей, двигавшихся через небольшую ложбину к переднему краю, где сейчас было тихо, даже слишком тихо, будто кто-то, поджидая их, специально приглушил вокруг все звуки.

6

На другой день той же тропинкой, по которой накануне отправились на передовую разведчики во главе с Волковым, возвращался к себе во взвод лейтенант Батурин.

Он миновал лес и вышел на поляну, глубоко вздохнул и улыбнулся, поглядев на небо, где, как и вчера, плавали легкие причудливо раскиданные до самого горизонта облака.

Впереди, на взгорке, виднелось несколько хуторов, над их трубами не курилось ни одного дымка. Батурин знал, что хутора разбиты и только издали производят впечатление человеческого жилья, на самом же деле, кроме изрешеченных стен, там ничего не осталось. Батурин был в хорошем расположении духа и размышлял сейчас о самых разных материях. Например, о том, что вся эта хуторная система — ужасные остатки индивидуального капиталистического хозяйства, которое сломать нелегко, потому что надо немало средств и сил, чтобы построить новые деревни. Почему-то Батурин никак не мог представить будущие колхозы без деревень и соображал, как и когда это может произойти.

«Можно в конце концов разобрать уцелевшие дома, найти подходящее место и там их снова установить», — подумал Батурин, и эта мысль ему показалась разумной, и на какое-то мгновенье он увидел белые дома, рассыпанные по косогору, точь-в-точь как в селе, где жила его тетка и где он часто гостил в школьные каникулы. Было это, правда, давно, но хорошо остались в памяти и деревня, и речка, и лес, и, самое главное, кони, на которых мальчишки научили его кататься без седла и даже без уздечки.

Батурин был городской житель, и жизнь его сложилась просто: учился в школе, читал книжки, ходил в кино, любил смотреть фильмы про гражданскую войну, про борьбу с белобандитами, гонял мяч на пустыре за домами, прыгал с трамплина на лыжах, разбивая при этом неоднократно нос и царапая отчаянно щеки о снег.

За год до войны с фашистами к соседям приехал отслуживший на границе и повоевавший на Халхин-Голе парень. Главный предмет мальчишеской зависти — серебряная медаль на красной ленточке, где красными буквами четко сказано, за что выдана награда: «За отвагу». Парень рассказывал о погонях за нарушителями границы, о томительных часах пребывания в дозоре и, наконец, о самых настоящих боях с врагом, где все было: танки и самолеты, артиллерийские залпы, атаки и схватки врукопашную.

Может, именно тогда он и решил, что будет командиром-пограничником. Но для этого требовалось еще немало сделать всякой всячины, и прежде всего окончить школу. Он окончил ее за неделю до начала войны. И тогда он оставался еще мальчишкой и нападение вооруженного до зубов врага его нисколько не испугало. Он решил, что теперь-то наступило его время, и пошел в военкомат. В течение трех месяцев рыл противотанковые рвы, ставил надолбы и другие полезные, на его взгляд, вещи, однако считал себя кровно обиженным, потому что готовился к большему.

Было тяжелое время, когда враг рушил наши города и села и дороги на восток были заполнены беженцами. И даже в то время что-то торжественное и сильное продолжало петь в груди у Батурина. Возможно, это была дань молодости, воспринимавшей действительность без излишней трагичности. Но всего скорее это было подспудное накапливание ярости, с которой он потом, после окончания военного училища, командовал стрелковым взводом и ходил в атаку с бойцами. Да, его заставили окончить военное училище: на войне требовались командиры.

В стрелковом полку он был ранен, но после госпиталя вернулся в тот же полк, застав еще немало тех, кого когда-то знал. Потом снова был ранен и вернулся опять в тот же полк, хотя товарищество его в этой воинской части оказалось уже символичным: в полку едва набралось бы с десяток тех людей, с которыми он воевал до последнего ранения. В этом полку он получил первую награду — так обожаемую им медаль «За отвагу». А потом его назначили в разведку.

Командовать взводом мужественных, подвергавшихся постоянной опасности людей — это было необычно, и тогда, единственный, правда, раз, ему вспомнились старые кинофильмы, где бойцы действовали в тылу врага, разгадывая самые хитроумные его замыслы.

Восторги его поулеглись, когда он вплотную столкнулся с новой работой, когда узнал, что ответственность, взваленная на его плечи, огромна, что каждая потеря ложится на сердце несмываемой горечью, а радостей бывает не так уж много. Батурин по своему складу был чуткий человек, и иногда это мешало ему, он даже завидовал тем командирам, которые умели отдавать приказы особым металлическим голосом, которые для всяких неудач находили какие-то умиротворяющие и веские причины. Командир-кремень — это было его мечтой. Со стороны никто бы не подумал так про Батурина, но на самом деле он был очень мягким и глубоко все переживающим человеком.

Сейчас Батурин испытывал радость. Крошка со своей группой захватил пленного, которого уже допрашивают в штабе. Батурин шел, в лицо ему дул ветерок, где-то на вершинах деревьев шарахались птицы — в этом не было ничего необычного, но чувство, которое испытывал Батурин, было необыкновенно. Пленного допрашивают, и, возможно, он сообщит те важные сведения, которые так ждет штаб во главе с полковником Зуевым. Фронт стоит на месте, но разведка действует неустанно. В мыслях Батурина звучала гордость за ребят, которые готовы на все, которым никто не знает цены. Лейтенант Батурин жалел, что у него нет больших прав и особых средств, чтобы достойно отблагодарить разведчиков. «Нет, я и сам еще недостаточно забочусь о них, не успеваю, не умею отдавать всего себя им. А надо, надо…» Батурин склонился, сорвал ветку бледного, выгоревшего колокольчика, улыбнулся чему-то и пошагал дальше, поглядывая изредка на макушки покачивающихся деревьев, рядом с которыми чисто светило утреннее небо.

Он вышел на узкую просеку и направился в сторону сарая к разведчикам. Он все думал о своих ребятах и, когда увидел Пинчука, поджидавшего его за кустарником, понял, что сержант беспокоится.

— Хорошее утро, сержант. Правда? — сказал Батурин.

— Отличное утро, — ответил Пинчук, поняв по голосу лейтенанта, что поиск Волкова оказался удачным. — Как там ребята — никого не задело?

— Ни одной царапины, — сказал радостно Батурин. — Операцию провернули по высшему классу. И заметь — сразу убили двух зайцев.

— Двух?

— Вот именно, — продолжал Батурин. — Немцы около выемки, за минным полем, решили оборудовать сторожевой пост. Мы их сцапали, они даже пикнуть не успели.

— Значит, сторожевой пост…

— Сторожевой пост уничтожили, и язык в наших руках подходящий.

Еще несколько минут Батурин рассказывал о подробностях, как ловко получилось со сторожевым постом и какие молодцы ребята — подползли бесшумно до самого ихнего окопа. Потом, как-то сразу оборвав рассказ, посмотрел на Пинчука:

— Ну, а ты чего?

— Да так, — пожал плечами Пинчук.

Они переглянулись. Пинчук был в новой гимнастерке и в начищенных до блеска хромовых сапогах. На груди сияли ордена.

— Давай, давай, — подмигнул лейтенант. — Ты сейчас вроде как на отдыхе, на санаторном режиме. Пользуйся, пока есть время.

Пинчук усмехнулся и посмотрел куда-то в сторону.

— Что-нибудь не клеится? — спросил лейтенант.

— Да нет, все нормально.

— Пасмурный вроде?

— Да нет, нет.

Они прошли еще несколько шагов.

— Вчера письмо написал жене Паши Осипова.

— Это ты хорошо сделал. Я об этом думал и тоже обязательно напишу, — сказал лейтенант. — Сейчас мне надо в штаб, а как вернусь, так и напишу.

— Какие приказания будут мне?

— Никаких. Я же сказал: отдыхай. Пока отдыхай. — Батурин огляделся, словно подыскивая наиболее удобное место, где можно было бы отдохнуть Пинчуку.

Кругом в желтоватой листве дымился лес. Батурин еще раз поглядел в глаза Пинчуку, и что-то затаенное в их глубине, смутило его.

— Тебе, знаешь, надо отойти от этого, — лейтенант не сказал, от чего отойти, но Пинчуку было понятно. — У всех у нас нервы.

— Мне надо увидеть одного человека, — сказал вдруг Пинчук и улыбнулся.

— Какого человека?

— Вы его не знаете, — проговорил тихо Пинчук. — Но мне обязательно надо…

Батурин пристально посмотрел на Пинчука.

— Ты что-то скрываешь?

— Немного скрываю, — согласился Пинчук.

Они помолчали. А потом Пинчук рассказал о встрече с девушкой в ту самую ночь, когда погиб Паша Осипов. Пинчук боялся, что лейтенант неправильно поймет его, подумает что-нибудь такое насчет девушки и его самого — он мучительно подбирал слова, объясняя, что ничего такого у него там не было.

— Ладно, — сказал Батурин, глядя Пинчуку прямо в глаза. — Ты встретил девушку — ладно. А ты уверен, что она тоже хочет видеть тебя?

Пинчук вздохнул. Нет, никакой уверенности у Него вообще не было.

— Веселенькая история, — хмыкнул Батурин и покачал головой. — Прямо как в кино.

— Но я должен ее видеть, — повторил Пинчук.

— Влюбился, что ли?

— Даже сам не знаю, — пожал плечами Пинчук.

— Как не знаешь?

— Так не знаю…

— А хочешь ехать?

— Да…

Батурин принялся тихонько насвистывать: таких олухов ему еще не приходилось встречать. Потом быстро взглянул на Пинчука, как будто хотел сказать, что он не верит ни одному его слову.

— Дымовую завесу пустил, — усмехнулся командир взвода. — Ну да ладно, считай, что номер удался и вопрос решен в твою пользу. Только вот задача: как ты доберешься? Ведь не ближний свет…

— Доберусь, — сказал Пинчук после паузы, стараясь не встречаться глазами с испытующим взглядом Батурина.

— Одна проблема — добраться, — продолжал лейтенант. — Другая — чтобы не возникло неприятностей.

— Вечером я буду на месте, — сказал Пинчук. — Даю слово. И никто меня не задержит.

— Почему ты так уверен?

— Да очень просто. — Пинчук развернул плечи, и в глаза Батурину сверкнули его ордена.

Лейтенант улыбнулся, сразу все сообразив, и кивнул головой.

Позже, примерно через полчаса, когда Пинчук шагал по разъезженной лесной дороге, проложенной саперами вдоль фронта, он сам пытался понять, как это у него все вышло. Сейчас, когда разговор с лейтенантом состоялся, когда даже маршрут был изучен по карте («До чего же мировой парень этот Батурин!»), отступать было поздно и неловко. Но именно сейчас затея с поездкой показалась Пинчуку сплошной нелепостью, и, чтобы как-то оправдать себя, он снова и снова объяснял самому себе, как это произошло. Еще утром все было решено, хотя сам Пинчук и уговаривал себя: «Брось дурака валять, ты же на войне!» Когда Пинчук решал какой-нибудь вопрос, он часто рассуждал с собой подобным образом. Сейчас Пинчуку даже казалось, что сам он вообще ни при чем, что во всем виновата улыбка лейтенанта, которая подтолкнула его к откровенности. Хотя тот же лейтенант безусловно прав: как он будет выглядеть, когда появится там? Что скажет? «Ах, я прискакал! Ах, мне так захотелось увидеть вас!» А она возьмет да и скажет: «А мне совершенно ни к чему эти свидания… Привет боевым друзьям!» Перед глазами неожиданно выплыла широкая спина адъютанта батальона в новенькой портупее, ловко подчеркивающей его крутые плечи. «Какой все-таки бес толкнул меня на эту поездку! Как пришло мне это в голову?.. Хотя встречу можно объяснить простой случайностью. Только случайностью — и ни одного слова про разные переживания».

Позади послышался шум мотора. Пинчук поднял руку. Расхлябанная, видавшая виды полуторка затормозила, и шофер дружелюбно выглянул из приоткрытой дверки. Судьба Пинчука была решена в эти секунды окончательно: полуторка шла в нужном ему направлении. Но Пинчук отказался сесть в кабину и ловко вскарабкался в кузов: ему хотелось поразмышлять наедине с собой о будущем свидании с Варей. Шофер дал газ, и полуторка понеслась по дороге — мимо близко подступавших деревьев, мимо полянок с зиявшими чернотой воронками от бомб, мимо покосившихся, с оборванной проволокой, телеграфных столбов, — все дальше и дальше мчался грузовик, и все тревожнее становилось на душе у Пинчука.

Приближаясь к землянкам, где располагались связистки, Пинчук ступал по земле, словно по минному полю.

Он шагал по опушке леса и остановился перед костром, на котором в черном котле что-то кипятилось. Девушка в длинном ватнике мешала в котле палкой и едва взглянула на Пинчука. Он потоптался около нее, рассчитывая, что она первая спросит, что ему надо. Но девушка занималась своим делом сосредоточенно и важно и не обращала на него ни малейшего внимания.

— Мне бы надо увидеть Варю, — сказал он и неожиданно закашлялся от хлынувшего на него дыма.

— Варю? — переспросила она, продолжая колдовать палкой.

— Да, — подтвердил Пинчук, стараясь показать невозмутимость и спокойствие.

Но невозмутимость и спокойствие больше чувствовались в поведении девушки, кружившей вокруг черного котла со своей палкой.

— Может, вы еще кого-нибудь хотели бы видеть? — спросила она.

— Нет, — ответил он. — Мне нужно видеть только Варю.

Тогда девушка удостоила его долгим пытливым взглядом.

— Простите, как у этой Вари фамилия?

Пинчук растерялся. Этого вопроса следовало ожидать, и как он раньше не сообразил придумать что-нибудь.

— Я не знаю фамилии, — проговорил он отрывисто. — Позавчера ночью она дежурила у комбата. Вон там, — он показал рукой на лесок.

Девушка посмотрела на него внимательно, улыбнулась и пошла к одной из землянок. На полпути она вдруг остановилась.

— А что передать? Кто спрашивает?

— Передайте: спрашивает Пинчук, — ответил он.

Последние слова Пинчук произнес резко. И тотчас же отвернулся, показывая, что не настроен больше отвечать на вопросы. Он принялся изучать местность.

В ложбине виднелись макушки кустарника. За лесом, который был иссечен снарядами, проходил передний край, и где-то по ту сторону находилась землянка комбата. У Пинчука была хорошая память — все было верно, он ничего не перепутал, хотя в эту минуту ему очень хотелось ошибиться, и в надежде на собственный промах, он еще и еще раз посмотрел на дорожку, ведущую в лощину, и на трубу какого-то заводика, маячившую вдалеке. В то утро именно эту трубу он постарался запомнить как главный ориентир. Может, Варя сейчас дежурит, и это было бы лучшим завершением его путешествия. Нет, в землянку к комбату он бы не пошел, он вернулся бы на дорогу и поймал попутную, чтобы поскорее добраться до своего сарая, сразу завалиться на нары и лежать до самого вечера, слушая разные байки разведчиков.

Скрипнула ветка, Пинчук повернулся и увидел Варю.

Он еще дорогой думал о том, как это произойдет. Тогда, в землянке комбата, Варя показалась ему необыкновенно красивой. Сейчас перед ним стояла другая девушка. Нет, это была Варя — тот же вопрошающий взгляд, та же небрежная прядка волос, выбившаяся из-под берета, — но было в облике девушки что-то такое, что делало ее другой.

— Вы здесь, — сказала она тихо. — Здравствуйте!

— Здравствуйте! — ответил Пинчук.

Он начал молоть разную чепуху про какую-то случайность, занесшую его в эти края. Он краснел, чувствуя, что она не верит ни одному его слову, хотя и кивает согласно головой, и поддакивает, и удивляется.

Когда он наконец выговорился, Варя сказала:

— Пойдемте к нам. Только сначала я предупрежу девочек.

Пинчук пробормотал что-то невразумительное. Ну конечно, находиться под обстрелом пяти-шести востроглазых насмешниц — нет, такая перспектива ему не улыбалась. Но сказать об этом прямо он не решился и чувствовал себя ужасно глупо.

— А хотите, здесь погуляем? — сказала она.

Он торопливо закивал головой и покраснел, будто его уличили в чем-то нехорошем.

— Только мне надо все равно предупредить девочек.

Она повернулась и пошла к одной из землянок. Пинчук мельком поглядел ей вслед. Сейчас Варя показалась ему гораздо меньше ростом и тоньше, чем тогда, ночью, у комбата в землянке. Вся она выглядела сейчас как-то проще — в своей коротенькой гимнастерке, подпоясанной солдатским ремнем, в синей юбке и сапогах, кирзовых сапогах, голенища которых были ей широковаты.

Сердце Пинчука начало стучать ровнее: самое главное позади — он нашел ее и она не выразила неудовольствия по поводу его приезда. Впереди — он сам не мог точно представить, что у него впереди. Выйдет Варя, и они пойдут куда-нибудь, побродят где-нибудь здесь, в окрестностях, уйма неведомого у него впереди.

Пинчук поглядел направо, налево, выбрал из тлеющего костра головешку и прикурил. Из землянок, которые были расположены полукругом, выходили девушки, громко переговаривались, смеялись. Пинчуку казалось, что они специально выходят, чтобы поглазеть на него. Ему так и мерещились их ехидные улыбочки: «А, это тот, что два дня назад реку здесь переплывал. Смотри, какой бойкий…» Совершенно дурацкое положение — стоять столбом и ждать. Пинчук свирепо затягивался папиросой и пускал дым во все стороны. На веревке, протянутой между березами, трепыхалось белье — разные женские принадлежности, смотреть туда Пинчуку показалось неудобным, он потушил папиросу о каблук, бросил в костер и достал другую.

— Вот и я, — услышал он позади.

Варя стояла рядом, он и не заметил, как она подошла. Поверх гимнастерки на ней теперь был коротенький ватник, пуговицы она не застегнула, и в ватнике нараспашку показалась ему какой-то домашней.

— Куда же мы пойдем? — спросила она озабоченно.

— Пойдемте куда-нибудь, — сказал он.

Несколько минут они шли молча: она чуть впереди, он за нею. Тропинка уползала в чащу орешника, иногда Варя чуть наклонялась, придерживая рукой сучок, возникший на пути, и ждала, чтобы Пинчук перехватил этот сучок. Это в сущности пустяковое движение ее руки представлялось Пинчуку чем-то очень значительным, и если бы только это было возможно, он хотел, чтобы их путешествие через чащу продолжалось бесконечно. Он и сам потом не мог понять, что происходило с ним. Почему было так светло на душе, почему все вокруг казалось таким красивым, необыкновенным — осенняя листва под ногами и эти сучки, преграждавшие им дорогу, — ему хотелось, чтобы таких сучков было как можно больше, чтобы чаще Варя отводила их в сторону, а он перехватывал и при этом мимолетно касался ее руки.

Однажды после удачного поиска, когда он возвращался с немецкой стороны, было удивительное состояние, была радость после того, как его вызвали в штаб и генерал прикрепил к его гимнастерке орден Красного Знамени; это было год назад, и Пинчук еще не забыл того ощущения радости, переполнившей его в те дни. Но сейчас — сейчас было все по-другому.

— Я боялся: вдруг не застану вас, — сказал он, когда они из лесочка спустились в лощину и пошли по направлению хутора, видневшегося вдалеке. — Я думал, вдруг вы на дежурстве.

Он уже не пытался изображать случайную встречу и говорил то, что было на самом деле.

— А меня бы девочки позвали, — ответила Варя.

— Ну, это не ближний свет. Кроме того, комбат мог бы и не позволить.

— У комбата я дежурила в ту ночь случайно. А вообще, — она таинственно примолкла, — тут у нас узел связи. Понятно?

— Мне, значит, повезло.

Она быстро поглядела на него.

— У нас в отделении хорошие девчата. Если что — всегда выручат. Правда, Кукушкин вредничает, все хочет показать свою власть.

— Кто такой Кукушкин?

Она слегка поморщилась.

— Наш начальник.

— Какое у него звание?

— Старшина. А что?

— Я думал, генерал.

Она засмеялась.

— Наш Кукушкин важнее любого генерала. Ты просто не представляешь, что это за человек.

Пинчук не хотел представлять никакого Кукушкина: ведь она сказала ему «ты».

— В наш бы его взвод на недельку, — проговорил он угрожающе.

Она опять поглядела на него.

— Многие так считают. А Кукушкин уже побывал всюду, до нас он был на семьдесят пятой, и там от него ревели, потом еще в одном месте, — она опять притушила голос, — в штабе полка был, там его, говорят, до сих пор не могут забыть.

Что означает «семьдесят пятая», Пинчук не стал спрашивать.

— Ну и Кукушкин, — сказал он, что-то обдумывая. — К тебе он тоже придирается?

— Так, по пустякам.

— А если конкретно?

— Да ерунда всякая.

— Ну скажи.

— Не хочу и говорить.

Она отломила несколько веток, на которых держались янтарно-красные листы, полюбовалась на них и вышла на опушку. Тускло отсвечивала впереди белая стена хутора, спрятавшегося в темных стволах деревьев. Они спустились в неглубокий овраг, Пинчук теперь шагал рядом.

— Ты сегодня лучше выглядишь, — сказала она.

— Еще бы! — воскликнул он и переменил разговор. — Как поживает лейтенант?

Он скосил глаза на облако, выплывающее из-за далекого горизонта, будто увидел там нечто весьма интересное.

— Какой лейтенант? — переспросила она.

— Ну тот. — Пинчуку показалось, что она прекрасно знает, о ком идет речь, но притворяется. — Адъютант батальона.

Она рассмеялась.

— Ты, наверное, считаешь, что он мне докладывает. Нет, ты ошибаешься. А вообще Гена Зернов — очень хороший парень и очень порядочный.

Пинчук замедлил шаг и погрустнел.

— Я смотрю, у вас тут какой-то склад порядочных людей. Комбат — порядочный, адъютант — порядочный. Вот только старшина, видно, подкачал.

— Старшина — тоже порядочный. Он только ужасный службист.

— Вон видишь, кругом сплошные ангелы. Как в музее, — Пинчук вдруг подумал, что она слишком доверчива к людям, плохо разбирается в них. — Меня прямо завидки берут.

— Ну и пусть берут, — рассмеялась Варя и поглядела ему в глаза.

Некоторое время оба шли молча.

Дорожка, проторенная в овраге, привела их к кустарнику, за которым совершенно неожиданно открылся небольшой пруд. Синее небо и клочки облаков плавали в нем. Чернела сбоку наполовину снесенная труба, возвышавшаяся над полуразрушенной стеной, тут же, уткнувшись в дерево, застыл искореженный «оппель». Они остановились у пруда и поглядели на воду. Пинчук хотел о чем-то спросить, но в это время справа, за рощицей, надрывно тявкнуло. Он поглядел в ту сторону.

— Шрапнелью кроет, — он показал на белое облачко.

Тут же тявкнуло еще раз, и новое облачко возникло рядом.

— Обстреливает лес, — сказала Варя. — В лесу наши, вот он и обстреливает.

— Вам тоже достается? — спросил он.

— Иногда, — ответила она рассеянно. — Но не очень. Он все правее бьет, а что там, я не знаю. Туда больше стреляет, — показала Варя рукой и прислушалась. Но выстрелов больше не было.

— Тут у вас война, — сказал он. — А у нас тихо. Ты давно на фронте?

— Нет, всего пять месяцев. А ты?

— Меня еще до войны взяли в армию.

Пинчук объяснил: он окончил школу и в том же году осенью ему исполнилось восемнадцать, его сразу призвали в армию. Он рассказал про историю с шинелью: ему попалась короткая шинель — не доставала даже колен, а ботинки оказались на одну ногу, но зато огромного размера. Ничего себе одежка. Когда он пожаловался, старшина и ухом не повел: «Шагай, шагай. Потом разберемся».

Затем Пинчук начал какой-то длинный рассказ о том, как у него не ладилось с обмотками: «Подъем!» — кричал дневальный, все вскакивали и одевались, а он постоянно запаздывал из-за проклятых обмоток и получал замечания.

— Замечания еще ничего: ну, постоишь перед строем, выслушаешь мораль и опять в свою шеренгу. Но однажды старшина дал мне наряд вне очереди — это была работенка. Мне снились потом эти обмотки.

Варя взмахивала ресницами, и ее глаза изучающе глядели на Пинчука.

— А то ребята начинали мудровать. В роте всегда найдется шутник, которого хлебом не корми, а дай сделать что-нибудь почуднее. Возьмут с вечера и намотают обмотки с обратной стороны. Там завязка должна быть в середине клубка, а они сделают наоборот…

Пинчук внезапно умолк: «Какую чушь я несу… Ты еще расскажи, как тебя учили навертывать портянки. Или как натер четыре года назад пятку и хромал целую неделю. Давай уж — дуй, раз такое дело, может, получится оригинально. Наверняка об этих штуках никто не откровенничал с девушками. Представляю, что она думает: «Вот, — скажет, — еще один кретин встретился. Ну откуда, — подумает, — их столько на моем пути?»

Несколько минут они шагали молча. Ее молчание окончательно убило Пинчука. «А о чем ей говорить, — размышлял он сам с собой, — если ты завалил ее своими обширными познаниями об обмотках, ботинках, шинелях. Девчата любят веселый разговор, что-нибудь такое…» Пинчук даже посмотрел вокруг, не натолкнет ли его окружающее на какую умную мысль, увидел окоп на берегу и, уцепившись за него, сообщил, что, по всей вероятности, тут стояла «сорокапятка». А дальше его опять понесло. Он начал в подробностях объяснять, какой тут выгодный сектор обстрела, какова позиция, — он размахивал руками, чувствуя очень отчетливо, что внутри него какой-то голос изо всех сил кричит, называя его старым школьным прозвищем: «Остановись, Пинча!» Но остановиться он уже не мог, его несло, будто на санях по ледяной горе. После рассказа о боевых свойствах «сорокапяток» совершенно непостижимая волна занесла его в родной город, он рассказал про реку, которая там текла и течет до сих пор, про липы на берегу, которые, естественно, летом цветут, про мать, которая осталась одна. «Пинча, остановись!» — кричал внутри все тот же голос, а ему было плевать. Он еще никогда так много не говорил, рассказал про меньшого брата, которого взяли в армию, потом по непонятной совершенно логике сообщил про слонов, которых показывали у них в городе, когда сам он еще не был призван в армию. У одного слона веко на глазу не поднималось, он начал было припоминать, какой это был глаз — правый или левый, — вспомнить не смог, сорвал ивовый прут и что было сил хлестнул себя по голенищу — один раз и другой.

Варя молчала, возможно, ждала продолжения рассказа, но он уже успел дать себе зарок, что больше из него и клещами не вытянешь ни слова.

Они прошли вдоль пруда. От разрушенного дома пахло гарью, какие-то птицы поднялись с разбитых стен, спугнутые их приближением. Пинчук упорно молчал, изредка и украдкой поглядывая на Варю и беспокоясь: не произведет ли на нее плохое впечатление, что он молчит. Пошел гулять с девушкой и молчит, будто воды в рот набрал. Вдруг она рассердится, повернется и уйдет. И тут ему в голову пришла спасительная мысль. Если он не умеет рассказывать интересных историй, наверно, он их просто не знает или не способен придумывать, как другие, то ведь есть выход — он может спросить о чем-то, и вот, пожалуйста, разве не может все происходить так: он задает вопрос, она отвечает.

Для начала он задал сразу два вопроса:

— Варя, а где ты жила до войны? Где твой дом?

— До войны, — Варя, видно, думала о чем-то далеком, потому что не сразу ответила: — в Москве.

— В самой Москве?

— Конечно, — кивнула она. — Как же можно говорить, что живешь в Москве, а жить в другом месте?

— Это верно, — согласился Пинчук. — Я сам не знаю, чего спрашиваю. Я никогда не бывал в Москве. У тебя там родители?

— Сейчас там никого нет. Родители уехали с заводом в Сибирь, их, туда эвакуировали.

— В нашем городе тоже много эвакуированных, — сказал Пинчук. — Из Ленинграда. Мне брат писал: их разместили по квартирам, у кого посвободнее… Ты бывала в Ленинграде?

— Нет, не была.

— Я тоже не был.

— Я, кроме Москвы, нигде не была, — сказала Варя. — А летом меня отсылали к бабушке в деревню.

— А что пишут родители?

— Пишут, что все нормально.

— Скучаешь небось.

— Иногда скучаю.

— Мать тоже работает на заводе?

— На заводе.

Она посмотрела на Пинчука, ожидая, что он еще спросит. Но Пинчук выдохся: вопросы иссякли. «Ты дурак, ты олух, Пинча! — Он вдруг подумал, что для Вари абсолютно ясны все его заходы, все его вопросики. — Ты олух, Пинча, и совсем не умеешь ухаживать за девушками».

Они прошли еще несколько шагов. Светило солнце, стелился вдалеке по взгорку дымок. Всюду вокруг виднелись следы войны: воронки от снарядов и бомб, побитые осколками деревья, затопленные наполовину водой окопы, ржавый остов машины, и запах, гари, запах дыма и пороха, которые странно сочетались с тем, что происходило в груди Пинчука, остро давая почувствовать ему, как все же хороша жизнь, и даже упоминание о гибели Паши Осипова не убавило этого радостного ощущения. Как хорошо, что он, Пинчук, шагает сейчас рядом с Варей. Как хорошо любоваться ее лицом, которое сейчас полно серьезной задумчивости.

— Фашисты! — сказала Варя после долгой паузы. — Проклятые фашисты!

Пинчук не ответил. Он не понял, в связи с чем Варя произнесла эти слова. В связи с тем, что кругом разбито, опустошено и люди, когда-то жившие здесь, бедствуют. Или в связи с тем, что война свела их так неожиданно и война же делает их встречу такой неопределенной, зыбкой. Может быть, Варя подумала обо всем этом вместе, подумала и назвала тех, кто виноват во всех их, бедах.

— Ничего, — вздохнул Пинчук, как бы продолжая свои размышления. — Они ответят за все. Теперь уж, думаю, скоро. Скоро наступит им конец.

Пинчук посмотрел на Варю. Варя тоже посмотрела на него — быстро, и тут же опустила глаза.

— Как называется твой город?

Он назвал и отчего-то погрустнел.

И Варя вдруг тоже задумалась. Отвернулась и стала смотреть на лужайку, исполосованную танковыми гусеницами. Казалось, она потеряла охоту продолжать разговор.

Они снова вошли в лес. Деревья и кусты стояли здесь густо, тесня узенькую тропинку. Иногда Варя даже касалась плечом его плеча. И каждый раз у Пинчука возникало искушение обнять девушку. Но пока он раздумывал, тропинка выбегала на полянку, и Пинчук ругал себя за проклятую робость. Все, на что он решился, — это взять ее за руку. Не поворачиваясь, она торопливо и каким-то чужим голосом тихо сказала, что ей пора, что если старшина Кукушкин спохватится, то могут возникнуть неприятности, а ей на фронте обидно получать замечания.

На небе плыли редкие облака. Пинчуку показалось, что из груди у него тоже что-то уплывает вместе с облаками. Он опустил Варину руку. — «Вот так — она старается избавиться от меня… Ей не понравилось, и она решила поскорее уйти от меня. Ну что же…»

Глядя куда-то в сторону, он сказал, что ему тоже пора, что времени уже много. Он старался говорить спокойно, но скованность чувствовалась в его голосе.

— Сколько сейчас времени? — спросила она.

— Уже четыре часа… Шестнадцать часов двадцать две минуты, — сказал он, уточняя.

Все разговоры, все слова будто заволокло туманом. «Поменьше лирики, Пинча. Теперь твоя задача — найти попутную. Ты обещал лейтенанту вернуться вовремя».

— Как ты доберешься? — спросила она.

— Через час буду у себя, — небрежно сказал он, продолжая глядеть в сторону.

— Неужели через час?

— Самое большее через полтора, — ответил он тем же тоном.

Где-то за лесом шла редкая перестрелка. А еще дальше, над горизонтом, висело большое фиолетовое облако. В лесу стоял полусумрак, и было почему-то неуютно и пусто, громко шелестела листва под ногами.

Варя неожиданно сказала:

— Дальше я пойду одна. А ты этой дорожкой выйдешь к шоссе. Ты не забудешь нашу полевую почту?

Они помолчали мгновение.

И вдруг Пинчук понял, что у него сейчас остался один-единственный шанс. Он робко взял ее за руку. И внезапно близко увидел ее глаза.

— Ты — сумасшедший, — сказала она, отстраняясь, но глаза ее говорили о другом. — Ты сумасшедший…

После, когда Пинчук останется один, он будет часто вспоминать ее слова, сказанные в тот день, и этот ее взгляд. Он всегда считал, что девушкам проще и легче: они командуют. Они знают все наперед и командуют. А парни постоянно пребывают в неуверенности и в боязни совершить непоправимую ошибку. И как им порой недостает одного слова, одного взгляда, чтобы обрести уверенность.

Этот день оказался для Пинчука удивительно счастливым. Буквально все сопутствовало его счастью: не успел он выйти на шоссе, как из леса прямо перед ним вырулил, неуклюже переваливаясь по ухабам, старый «ЗИС», груженный ящиками. Пинчук проголосовал, и шофер, смуглый, чубатый украинец, открыл дверцу кабины.

Когда Пинчук уселся, шофер попросил закурить и, увидев в руках, сержанта «Беломор», сразу взял штук пять, объяснив простодушно, что делает это из боязни не встретить его вскорости, а курить, безусловно, ему скоро опять захочется.

Шофер спешил, свирепо крутил баранку, ругал своего помкомвзвода, который не даст человеку вздохнуть ни днем ни ночью. «ЗИС» подбрасывало на выбоинах, ящики громыхали в кузове, а мотор начинал кашлять, чихать, пока с помощью каких-то манипуляций с рычагами шофер не утихомиривал его.

Когда дорога пошла ровнее, шофер поинтересовался, куда едет сержант, и Пинчук соврал, сославшись на неотложные служебные дела, которые якобы ему поручены. Шофер начал материться, теперь уже переживая за Пинчука, которого посылают в такую даль на своих двоих. Пинчуку было неловко его слушать, и он довольно горячо защищал свое начальство, которое, дескать, правильно рассчитывает на попутный транспорт.

— Попутный, — рубил шофер. — То он есть, а то и нет его. Кукуй тогда в поле. — Он скосил глаза на ордена, внушительно поблескивавшие на груди Пинчука, и рванул ручку с черным набалдашником, пытаясь переключить скорость. — Я сначала подумал — в отпуск сержант шагает, а тут, оказывается, по служебному делу. Ну, умниками стали все, подсчитывают, значит… Валяйте, валяйте… А у нас в автобате в писарях, чернявая такая сидит и, промежду прочим, родинку на щеке у себя устроила. Так она по каждому своему шагу «виллис» гоняет, сядет на первое сиденье и гонит, куда ей захочется. А попробуй — скажи?! Понял?

Пинчуку было очень неловко за свое вранье, он уже собирался признаться во всем, но, к счастью, шофер перевел разговор на другую тему. Оказывается, сводку передавали: наши в Таллин вошли, и шофер, видимо достаточно наслушавшийся в своих поездках разных прогнозов насчет войны, высказывал свои соображения:

— К Новому-то году — бац бы да в Берлин. Гитлера да всю его бражку — на телеграфные столбы. Чтобы знали наперед, как чужую жизню топтать. Моя бы воля, я бы всю их землю в прах раскидал. Сам прикинь: гоняю на этой трехтонке, пригоню до Берлина, как полагается. А потом куда мне? Домой? А дома-то у меня и нет. Понял? Нет дома, и никого в живых не осталось. Ни жены, ни ребятишек.

Ревел грузовик, летела под колеса дорога, громыхали в кузове пустые ящики; жадно затягивался папиросой шофер, уставившись зорко вперед. Молчал Пинчук. Недавнее радостное ощущение счастья потускнело, и он тоже хмуро глядел, и образ Вари, минуту назад такой отчетливый и ясный, внезапно подернулся туманом, и Пинчук с особой остротой почувствовал, что война продолжается, что врага надо бить и бить.

Не доезжая километров двух, шофер должен был свернуть в сторону, но он пренебрег временем и возражениями Пинчука — доставил его почти к самому «дому». Пинчук сунул ему оставшуюся пачку «Беломора», шофер запротестовал, но Пинчук так посмотрел на него, что он взял, и они расстались, пожелав друг другу дойти до Берлина и расквитаться там с фашистами за все.

7

Было еще светло, когда Пинчук вошел в сарай. Никто не спросил его о том, где он пропадал. Пелевин молча показал на стол, где стояли два котелка: обед и ужин.

Пинчук взял котелок и начал есть. Из угла доносились знакомые голоса, среди которых выделялся басок Крошки.

— Где лейтенант? — спросил тихо Пинчук.

— Пошел в штаб, — ответил Пелевин.

— Вызывали?

— Да нет. Сам пошел.

— А сюда кто-нибудь приходил?

— Никого не было.

— Знаешь, я порядком проголодался, — сказал Пинчук.

Пелевин ничего не ответил. Покивал головой, давая понять, что хорошо представляет, как Пинчук проголодался. Но никаких вопросов не задавал, будто ему было давно все известно. Такой вот был старший сержант Пелевин.

Зато именно с ним Пинчуку хотелось бы поделиться. Но он молчал, скованный непонятным стеснением. Оба сидели и говорили о разных пустяках.

— Каша — ничего.

— Ребята хвалили, — сказал Пелевин.

Позади послышались шаги, подошел Крошка и по привычке облапил Пинчука.

— А, это ты! — сказал Пинчук. — Досталось?

— Пустяки, — ответил возбужденно Крошка. — Одного чуток задело. Но так, царапина. Зато важный фриц попался. С крестом. Толстый, как боров, и вонючий. Полдня мутило. Если бы не спиртишко, неделю в рот ничего не смог бы взять. Во какой зараза!

— Новички — ничего?

— Ничего, ничего, — Крошка хихикнул. Пинчук понял, что спиртишки было принято внутрь достаточно. — Мы час с лишним лежали — ни туда ни обратно. Я думал, пропало дело: заметили. Оказалось, немец в белый свет палил. С перепугу, что ли?

Крошка пошевелил плечами и смачно сплюнул.

— А знаешь, что я сделал, когда мы сцапали этого фрица? Они там подняли стрельбу, да еще свечек понавешали. — Крошка снова беззвучно хмыкнул. — Мы подались тогда влево и спрятались в их же траншее. Понял мою тактику?

— Ты молодец, — сказал Пинчук, — с тобой не пропадешь…

— Ладно, не заговаривай зубы. — Крошка снова облапил Пинчука и вдруг повлек его в дальний угол. — Ты скажи, стервец, где пропадал?

— Ну и медведь. И грабли же у тебя. С чего ты взял, что я пропадал? Я был тут, — Пинчук неопределенно повел вокруг рукой.

— Ах, тут, — зарычал, задыхаясь от смеха, Крошка. — Ты считаешь, что это тут? В двенадцать часов я обыскал все закоулки. Я был у саперов, я заходил к связистам — ты, стервец, как в воду канул.

— А тебе зачем я понадобился? Спал бы лучше.

— Нет, погоди. Насчет спанья само собой — я уже к тому времени выспался. Но мне было интересно. Вчера у тебя была такая постная рожа, что хоть панихиду пой. И вдруг на тебе: исчез. Да ты погляди на себя, стервец. Нет, нет, не отворачивайся, не крути. К девчонкам шатался?

— Тебе только и мерещится…

Пинчук произнес это машинально, потому что его укололи слова Крошки насчет постной рожи. Но ведь действительно — так оно и было: вчера он думал о гибели Паши Осипова, писал письмо его жене, а сегодня крутил любовь с Варей. Как назвать все это? Не слишком ли резок переход? Ведь Паша Осипов был ему самый близкий друг.

— Чего, чего мне мерещится? — нажимал Крошка. — Ну-ка, ну-ка… Чего мерещится?

Пинчук посмотрел на Крошку внимательно, как бы взвешивая, стоит ли идти на полную откровенность.

— Знаешь что…

Он решил, что надо рассказать Крошке — хороший парень, пусть узнает о той ночи, когда его привели в землянку комбата. Надо объяснить, что Варя — это Варя, а Паша совсем другое, с Пашей он ходил в разведку.

— Что ты хотел сказать? — спросил Крошка.

Но Пинчук уже переменил решение.

— Я был в санбате, — сказал он и отвернулся.

— Ну и правильно. Ты думаешь, я не сообразил. — Крошка прищурил левый глаз. — Меня не проведешь. Я сразу догадался, только помалкивал. И учти: стоял на стреме. Если, думаю, потребуют Леху — я мигом: одна нога здесь, другая — в санбате. Понял?

— Спасибо, — ответил тихо Пинчук. — Я этого не забуду.

— Да брось ты. Главное, у тебя сегодня на вывеске — сплошное северное сияние. Видно, хороша… Да ладно, ладно, не буду, катись ты…

Они поговорили еще о разных разностях, Крошка снова рассказал, как брали пленного, как начальник штаба благодарил их: видно, фриц оказался подходящим, самого Крошку полковник Зуев якобы расцеловал. Пинчук знал слабость Крошки в отношении начальников и сделал вид, будто поверил в поцелуи, которыми награждали Крошку полковники. Они поговорили и разошлись по своим местам.

Позднее, когда Пинчук улегся на нары, он стал думать о Варе, вспомнил лес и овраг, перед глазами его опять рябил покачивающийся листвой пруд у сожженного хутора, он припоминал слова, которые ему сказала Варя, когда они стояли в лесу, снова видел ее глаза и, умиротворенный от всего пережитого за день, вдруг представил себе: нет войны. Ушла война. Кончилась… Победа пришла…

Нечто похожее однажды уже происходило с Пинчуком.

Они стояли тогда в болоте под старым городком со старинным названием Опочка. Ночью Пинчук выбрался из блиндажа, затопленного на четверть болотной водой, прополз к взгорку и прилег у кустов. Небо было закрыто тучами, ветерок гулял через взгорок, Пинчук лежал тогда на плащ-палатке и смотрел вперед, в тьму, которую прорезали в разных местах пулеметные трассы.

Хотя вокруг было болото, но время тогда началось веселое: наступали. Позади был Сталинград, Курск — били немца вовсю, гнали с родной земли все дальше и дальше. Маячила каждому в глаза, пусть еще и смутно, нелегкая впереди победа. И лежал Пинчук на взгорке под ветерком и думал, какая она будет, эта победа, как все произойдет, и казалось ему, что после того дня, когда сломят фашистов, даже небо, даже облака и вся природа вокруг станет другой. А какой — он не мог угадать и про себя улыбался, что не знает, но с уверенностью необыкновенной считал: другой будет.

И вот неожиданно в этих, мыслях о будущей победе, которую он тогда пытался конкретно представить, вдруг встала перед ним одна ночь в начале войны, когда немец под Оршей высадил десант и их роту бросили на уничтожение этого десанта. Не подробности разные привиделись из той кошмарной ночи, а увидел он вдруг снова в просвете между деревьями сизоватый, словно облако, купол парашюта и покачивающуюся под ним фигурку.

Он стрелял, и другие стреляли, за кустарником гремели уже разрывы гранат, и вот будто чиркнула черная стрела в глазах: камнем полетела вниз фигурка немецкого парашютиста. Десант был уничтожен, а утром на поляне Пинчук увидел немецкого офицера: руки втиснуты в брючные карманы, ворот мундира расстегнут, он стоял, расставив широко длинные тонкие ноги, и водил нагловатыми глазами по окружающим. Это был первый немец, которого Пинчук видел близко. Может, поэтому он и запомнился ему надолго, и, когда они мокли в болотах под Опочкой и Пинчук выполз на сухое местечко, чтобы немного вздохнуть, вдруг встал перед ним тот нагловатый фриц и долго не отпускал его от себя, уже и Опочку освободили, уже еще взяли несколько сел и городов, и сотнями гнали на восток грязных, оборванных немецких солдат, и лежали фашисты на огромном пространстве, пришитые пулей или прикладом к земле, возвращалась понемногу свобода родным краям, но фриц, тот, первый, стоял перед ним, все стоял, слегка покачиваясь на своих тонких ногах, и наглую ухмылку его Пинчук никак не мог забыть.

Может, потому это происходило, что после схватки с десантом, когда их полк срочно перебрасывали на другой фланг, они, шагая по проселку, неожиданно повстречали малышей, гуськом бредущих по сухой кочковатой тропинке вдоль дороги. Вела малышей старая костлявая женщина в гимнастерке без петлиц, с сумкой из-под противогаза через плечо.

Красноармейцы не выдержали, остановились. Пожилой боец, склонившись, допытывался у белобрысого, обросшего малыша:

— Папка-то где твой?

— У меня нет папки, — отвечал малыш.

— А мамка?

— И мамки нет, — отвечал мальчик, протягивая руку и робко гладя грязной ладошкой холодную сталь винтовки.

— Поиграй, поиграй, не бойся, — говорил боец, подвигая винтовку, и, немного подождав, спросил: — А где же у тебя папка с мамкой?

— Померли, — сказал малыш тоном, каким он, по-видимому, уже привык отвечать.

Боец крякнул и стал смотреть в сторону. Потом, когда разнеслась команда, он, спохватившись, долго копался у себя в мешке, перебирая там разный солдатский скарб и все приговаривая: «Погоди-кось, погоди-кось… Чичас, вот оказия…» Наконец он извлек из мешка крохотный кулечек сахару, сунул малышу в руки и побежал в свою колонну, которая уже набирала шаг…

А фашист все стоял и покачивался, наглый, самоуверенный, смотрел своими белесыми глазами сквозь комья артиллерийских разрывов, сквозь дымы бесконечных пожарищ…

Может, это хорошо, когда прошлое возникает и дает возможность взглянуть на то, что ты делаешь сейчас, глазами пережитого, того, что было твоей болью или радостью, надеждой или горькой потерей.

Сейчас Пинчук думал о том часе, когда будет сказано: «Конец войне. Победа…» Кто-то скажет эти слова, кто-то взглянет ласково на них, вздохнет, как человек, опускающий с плеч тяжелую ношу. И чудилась Пинчуку новая жизнь, которая наступит после тех слов. И улыбалась ему Варя, и сам Пинчук улыбался, представляя себе счастье, которое тогда придет к нему.

В сарае совсем потемнело. На тропинке слышались шаги часового. Где-то около шоссе урчали машины, то глухо, то резко, с надрывной дрожью. Прислушиваясь к этому гудению, привыкая к нему, Пинчук будто ехал куда-то, и в душе у него рождались новые воспоминания и было сожаление, что встреча с Варей позади, что он не успел сказать ей всего самого главного. «Ничего, на днях можно снова отпроситься, — шептал сержант про себя. — Крошку на всякий случай надо предупредить. Крошка, если что, выручит… Если бы Варя видела Крошку…»

Кто-то в дальнем углу закричал:

— Стреляй, тебе говорят…

И замолк.

«Кто бы это мог? — подумал Пинчук. — Кто-то новенький… Разговаривает во сне».

Синие круги поплыли перед глазами Пинчука. Снова возникло лицо Вари, но уже не ясно, а в каком-то тумане, среди мельчайших колыхающихся искорок. И тут же Пинчук крепко заснул.

А во сне ему явился Юрка Хлыстов — старинный дружок его школьной юности. Выглядело это так: будто они с Юркой шагают рядом по городской площади, кругом флаги, как на демонстрации, и солнце. Они шагают и поют свою любимую песню:

Заводы вставайте,

Шеренги смыкайте…

Может, это хорошо, когда пережитое вдруг вспыхнет ярким пламенем, обожжет, застучит в груди, понесет по дорогам, далеким и близким…

Проверьте прицел,

Заряжайте ружье…

Юрка Хлыстов был на два года старше Пинчука и учился в восьмом классе — черноволосый, круглолицый, с неулыбчивыми глазами паренек, — однако на праздничных демонстрациях они всегда шагали рядом. Дружба их началась необычно, в школе они знали друг друга только в лицо, только издалека, но была в городе публичная библиотека, был читальный зал, помещавшийся в старинном каменном здании бывшего монастыря. Этот читальный зал, где в строгой тишине, склонившись над столиками с множеством книг, сидели люди, был тайным тщеславием юного Леши Пинчука. Он приходил сюда, считая, что приобщается к великому и загадочному миру открытий.

Он любил журналы с картинками и подолгу рассматривал фотографии известных путешественников, летчиков, моряков — недавно все газеты пестрели снимками мужественных челюскинцев, среди которых выделялось бородатое лицо главного челюскинца Отто Юльевича Шмидта. Газеты сообщали о полетах Валерия Чкалова, страна гудела событиями, и Пинчук шагал по улицам города, широко выбрасывая ноги, хмурый и сосредоточенный. Летели дни, он был еще мальчик, но с непостижимой уверенностью ждал: какой подвиг поднесет ему судьба.

Гудели на вокзалах эшелоны, отправлявшиеся на Дальний Восток, на Урал, в Сибирь, но Пинчука это не так трогало, стройка связывалась в его уме с кирпичной стеной, с бревнами, стеклами окон, с печными трубами, с замазкой и жидкой глиной. Нет, этого ему было мало, его сушило желание отдать себя настоящему мужскому делу, а в школе требовали, чтобы он писал мягкий знак после слова «ночь», и уверяли, что вода, если превращается в пар, то все равно никуда не исчезает.

Листая красочные журналы с портретами героев, юный Леша Пинчук будто хмелел — непостижимое множество было у него в то время пристрастий: он хотел быть летчиком, он хотел быть полярником, он видел себя бредущим сквозь злую пургу, он мечтал о подводных глубинах и о необыкновенном воздушном шаре, на котором можно долететь до Луны. С праздничной торжественностью он ждал мгновения, когда все это произойдет. Мгновение пока не приходило, а в школьном дневнике пестрели замечания вроде: «Не слушал урок», «Глядел в окно», а преподаватель по химии, едкий старичок в старомодной жилетке, однажды написал: «Ловил на уроке мух». Никаких мух в классе, конечно, не было, просто Леша смотрел тогда в потолок — в этом и заключался весь его проступок, но учитель по химии знал немало обидных слов и иные из них записывал в дневники ребятам. «Ковырял весь урок в носу». Это уж была такая неправда, что Леша сразу же после урока зачеркнул несуразную запись, хотя руководила им отнюдь не боязнь получить нахлобучку от матери — мать вообще не читала его дневника, ей было не до того, — он не мог смириться с несправедливостью.

И вдруг в читальном зале Леша встретил Юрку Хлыстова, нет, они не столкнулись лицом к лицу. Леша только что вошел и увидел: Юрка стоит у столика, на который библиотекарша навалила уйму каких-то книг, целая стопа, а библиотекарша спрашивает Юрку о чем-то и к стопке добавляет новые книги. «Вот так сюрприз, — подумал Леша, — Юрка здесь, и что это за книги ему так щедро выложили». Леша сначала притворился, будто не заметил Юрку, но искоса стал наблюдать за ним. В гимнастерке, как у настоящего красноармейца (только без петлиц), в синих галифе, широкий командирский ремень на поясе, Юрка выглядел необычно, хотя в том же самом костюме он ходил и в школу. Ребята знали, что у Юрки отец — майор, с одеждой в те годы было неважно, штаны, рубашки — все переходило от старших, переделывалось домашним способом, поэтому Юркий костюм вызывал не удивление, а скорее зависть.

Но сейчас Лешу интересовал не Юркин костюм, а книги, которые тот листал, нахмурив свои черные брови. Подойти и узнать? Но, может, Юрка сам заметит его присутствие и позовет. Однако Юрка стоял, опустив голову, и листал, выискивая для себя что-то особо нужное.

Тогда Леша подошел и спросил:

— Что за книги? Про путешествия?

Леша считал, что самые интересные книги про войну и про путешествия.

— Да нет, — ответил Юрка, сверкнув белками глаз. — Про Испанию.

— Про Испанию?

И тогда Юрка посмотрел Леше прямо в лицо, и Леша понял, что совсем не знал своего товарища по школе.

В тот вечер они вышли из старинного монастырского здания вместе и долго бродили по городу. Юрка рассказывал про Испанию, про горы, про города со звучными названиями, про людей, которые хотели сделать революцию и уничтожить капитал, но им не дают это сделать фашисты. Глаза у Юрки блестели.

— Ты понимаешь, — сказал он, расправляя привычным жестом складки под ремнем, — вот мы с тобой ходим, читаем книжки, учимся. Революция у нас, гражданская война — все было. А там… Я все время думаю, как там. Понимаешь, они тоже хотели, чтобы как у нас, а их за глотку — и давай со всех сторон душить. Почему?

— У нас при царизме… — начал было Леша.

— Нет, ты скажи — почему? — продолжал Юрка, пропустив Лешино замечание насчет царизма. — Почему?

— Ну, капиталисты, конечно, — сказал рассудительно Леша.

— Капиталисты?!

— Да.

— Так надо бороться. Не сидеть сложа руки, пока фашисты всех перестреляют.

Они долго молчали. Звякал на соседней улице трамвай, в скверике слышался визг и девчоночий смех, а еще дальше, в саду лакокрасочного завода, духовой оркестр выводил фокстрот на мотив известной песенки «Катя, Катюша, купеческая дочь…» Юрка вздохнул, поглощенный своими мыслями о далекой Испании, он, казалось, ничего не слышал, а духовой оркестр презирал за мещанство…

— Наши добровольцы высадились в Барселоне.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Юрка поглядел по сторонам и тихонько засвистал.

Они еще постояли под деревьями на углу сквера — обоим почему-то не хотелось расходиться. Причем у Юрки было такое выражение на лице, будто он знает какую-то очень важную тайну и раздумывает, решая, говорить про нее Лешке или не говорить. В тот вечер он так ничего и не сказал.

Сейчас Юрка шагал по городской площади. Юрка был в гимнастерке, в которой Пинчук видел его в читальном зале, правда, на гимнастерке алели петлицы и рубиново поблескивали кубики, по два на каждой петлице. Пинчук подумал о погонах и никак не мог сообразить, когда это происходит: то ли они еще учатся в школе, тогда почему у Юрки командирские кубари, то ли все это происходит позже, когда Юрка после неудачного побега в Испанию вскоре уехал в военное училище, — все как-то перемешалось. Пинчук тоже шатал и пел и, хотя знал, что все это вроде происходит во сне, но был несказанно рад и всякие вопросы Юрке отодвигал на потом, главное — они рядом, и Юрка, его школьный дружок, шагает по булыжной площади, и светит им в лицо солнце, и несется над головой боевая песня:

Проверьте прицел,

Заряжайте ружье…

8

В это время Варя Лескова дежурила на коммутаторе. Она сидела в землянке перед дощатым самодельным столиком, на котором был установлен аппарат; телефонная трубка с помощью обыкновенного бинта была ловко укреплена на голове, над левым ухом. Если клапан на коммутаторе открывался, Варя тотчас нажимала рукой на ключ, подвигала удобнее трубку и говорила в микрофон официальным голосом: «Семнадцатая». «Семнадцатая» — это был позывной телефонной станции на текущие сутки.

Варя дежурила уже два часа, но не чувствовала себя усталой, хотя после свидания с Пинчуком старшина Кукушкин гонял ее по разным поручениям, а вечером, перед самым дежурством, послал ее и еще двух девушек на вещевой склад за теплым бельем. На складе им пришлось неожиданно задержаться, вернулась поздно, она успела лишь поужинать, а после ужина девчата принесли ей письмо от матери.

Мать писала, что все у них, хорошо. Отец много работает, хотя теперь гораздо реже ночует в цехе. Завод вошел в ритм. Она намекала на особую продукцию, которую завод якобы выпускает для фронта, но по ее таинственным намекам было весьма трудно уразуметь, какую же продукцию имеет в виду мать. В конце письма, как обычно, перечислялись просьбы: беречь себя, не соваться куда не следует, думать побольше о них, стариках, для которых, она, Варя, — единственный свет в окошке.

Письма родителей всегда будоражили Варю воспоминаниями. Она вспоминала Москву, дом, поездки с отцом по каналу, гуляния на Тушинском аэродроме, куда ежегодно в День авиации отец брал ее с собой. Родители жили между собой дружно, в их семье царила атмосфера благожелательности и согласия. Когда Варя вскоре после начала войны отнесла заявление в райвоенкомат с просьбой направить ее на фронт, мать, узнав об этом, расплакалась и накричала на нее: «Девчонка! Что ты выдумала!» Это была, пожалуй, единственная размолвка у Вари с матерью. Вечером пришел отец и сказал: «Если она считает, что так нужно, значит, пусть будет так».

Сначала Варю отправили в учебный полк, а потом родители уехали с заводом в Сибирь. В каждом письме мать сообщала: «Устроились вполне прилично». По краткости и односложности этих сообщений Варя поняла, что мать не хочет говорить о трудностях. Далекая Сибирь у Вари сочеталась с сильными морозами, сугробами и вьюгами. И, пытаясь представить себе родителей в тех краях, она видела отца в меховой шапке-ушанке, а мать в платке, повязанном крест-накрест поверх, пальто, — точно так родители были одеты, когда приезжали последний раз к бабушке во время зимних Вариных каникул. В голове у Вари так крепко запечатлелся этот их последний приезд, она порой даже забывала, что на дворе осень и что в Сибири бывает так же тепло, как и в Москве.

Прошел еще час Варимого дежурства. Разговоров через коммутатор проходило мало, и Варя имела возможность немножко подремать. Огонек стеариновой свечи, поставленной в консервную банку, горел ровно, почти не колеблясь, и так было хорошо на него смотреть и думать при этом о чем угодно.

Когда Варя была на вещевом складе, то по радио передавали приказ Верховного Главнокомандующего. На юге наши войска овладели новыми важными городами и взяли в плен тысячи фашистских солдат и много военной техники. После того как Левитан прочитал приказ, был произведен салют из артиллерийских орудий, их, грохочущие залпы отчетливо доносило радио, потом прозвучал гимн. Варя впервые слышала салют, и этот салют, и торжественный голос Левитана, читавшего приказ, и звуки гимна, и залпы — все это произвело на нее сильное впечатление. Дела на фронте шли хорошо, присутствовавшие на складе солдаты начали вслух подсчитывать, сколько километров осталось до Берлина. Кто-то выразил мысль, что к Новому году дойдем и до Берлина, а если не к Новому, то к весне обязательно. Его тут же высмеяли за неопределенность: то к Новому, а то к весне — большая все-таки разница. Было решено, что ко Дню Красной Армии обязательно дойдем. Предположения следовали одно радостнее другого, говорили о возвращении домой, о встречах, Варя тоже думала о доме и пыталась представить себе, как она встретится с родителями, когда наступит конец войне. Будут ли родители к тому времени жить в Москве или задержатся в Сибири и ей придется ехать в незнакомый город Бийск. Варе очень хотелось, чтобы родители были в Москве. Тогда бы она с вокзала проехала на метро в центр, а оттуда пешком по улице Горького до бульвара и мимо памятника Пушкину к Никитским воротам. Здесь до переулочка, где стоит их дом, два шага. Она приедет, никого заранее не предупреждая. Поднимется на третий этаж и позвонит в квартиру. Мать откроет ей дверь, отступит немного в сторону и покачает укоризненно головой, как бывало, когда дочь запаздывала, возвращаясь из кино или из театра.

Варя улыбнулась, настолько живо представила она эту сцену. И вдруг увидела рядом с матерью Пинчука. Этот поворот в мыслях произошел так неожиданно, что Варя даже смутилась, как бы удивляясь самой себе. Она решила, что надо написать матери, с каким человеком она познакомилась. У нее никогда не было от матери тайн. Но, поразмыслив секунду, пришла к выводу, что лучше будет, если она промолчит — ну хоть три-четыре дня.

«Как он доехал? — подумала Варя. — Нашел ли попутную машину? И не возникло ли каких неприятностей…»

Варя привстала с чурбака, заменявшего ей стул, и снова села, зябко поежившись, хотя в землянке было тепло.

Щелкнул клапан на коммутаторе.

— «Семнадцатая», — сказала сухо Варя.

— «Семнадцатая», соедините со «вторым».

— Соединяю.

Быстрая манипуляция шнурами, и, убедившись, что разговор состоялся, Варя поставила ключ в нейтральное положение.

И снова стала думать о Пинчуке.

И опять щелчок клапана.

— «Семнадцатая», дайте «Весну».

— Соединяю.

— Срочно вызовите «первого».

— Соединяю.

Коммутатор заработал на полную мощность. Позывные — за каждым из них, стояло войсковое подразделение, или штаб, или командир, Варя понимала, как важно, чтобы связь действовала бесперебойно, и испытывала торжественную приподнятость, соединяя людей, которые откликались ей далекими голосами, которые говорили на непонятном для нее засекреченном языке, отдавая распоряжения, приказы, сообщая разные сведения о противнике и о себе, — Варя чувствовала личную причастность к этой большой и важной работе.

Проверьте прицел,

Заряжайте ружье…

9

Нестерпимо ярко светило в глаза солнце. Пинчук проснулся и увидел: с противоположной стороны через узкое оконце сарая на него действительно целится солнечный луч.

В сарае шла утренняя суета; времени уже было немало — ожидали завтрак. Старший сержант Пелевин сидел у входа и читал вслух газету, рядом, устроившись на бревне, — небольшая группа разведчиков. Доносился сипловатый, монотонный голос:

«Во время атаки оборонительного рубежа противника боец Чумаков ворвался во вражеский дзот. Действуя штыком и гранатой, смелый солдат уничтожил шесть гитлеровцев…»

В другом углу неугомонный Крошка, громадный и красный, рассказывал молодым разведчикам, как скрутили немецкого фельдфебеля, который кусался и вертелся, словно пойманный в сетку волк, но его все же утащили. Потом у Крошки шли подробности о том, как разговаривали с ним разные полковники в штабе, как благодарили его за «языка».

Пинчук сонно улыбнулся. Пора вставать. Но он снова сомкнул веки, не желая расставаться с дружком своей школьной юности — Юркой Хлыстовым. Некоторое время он размышлял о том, где теперь его далекий дружок и что с ним. Последнее письмо от Юрки было из Ленинграда еще до блокады. Потом — никаких известий: ни от Юрки, ни от его родителей, которые незадолго перед войной уехали на Украину, куда был переведен в один из пограничных гарнизонов Юркин отец.

Захваченный группой Волкова, немецкий фельдфебель не открыл особых новостей: немцы по всему участку фронта держат плотную оборону. Сообщения о режиме переднего края, о настроении солдат имели, конечно, значение, но все же это были мелочи. Заслуживающим внимания казался лишь один факт: несколько дней назад передний край посетила группа каких-то важных генералов и старших, немецких офицеров. Они прибыли ночью и скрытно прошли на командный пункт полка и в другие места — подробностей фельдфебель не знал, он случайно в ту ночь оказался свидетелем, как из окопов, где проходили генералы, удаляли солдат. Посещение их было обставлено особой таинственностью.

Настораживало также еще одно обстоятельство, которое можно было поставить в связь с посещением генералами переднего края, это — появление за последние два-три дня авиации. Немецкие истребители кружились вблизи передовой, иногда пересекая ее, а когда уходили, то оставляли после себя «раму». Казалось, будто немецкие самолеты кого-то патрулируют — фельдфебель по этому поводу не смог дать никаких объяснений, а всякие предположения на этот счет, даже самые разумные, требовали конкретных, подтверждений.

10

Высоко над лесом плывут облака. Лес шумит, пронизываемый свежим ветром. Ветер спешит вперед — сквозь листву, сквозь заросли сучьев. Вперегонки с ним носятся птицы.

Стена леса, будто некий заслон: в просветах между деревьями виднеется поле, изрытое ямами воронок, зигзагами окопов, бугорками блиндажей, — передовая. Болотистая выемка упирается в круто возвышающийся холм. Тра-та-та — с одной стороны простучит и через пять минут — тра-та-та — с другой. Жутковато от пулеметного стука. Дзиу-дзиу — провоет по-щенячьи над головой мина. Взрывы следуют один за другим, и тут же с шорохом прокатится фугасный: наши орудия отвечают немецким минометчикам. На тысячи ладов ведет между собой разговор артиллерия.

Пинчук стоял в окопе и, пригнувшись, глядел из-за бруствера в бинокль на немецкий передний край. В лабиринте траншей, опоясывающих холм, уходящих то вглубь, то в сторону, казалось, никого не было. Только внезапный стук пулемета обозначал, что пологий спуск к болоту и ложбина в средине его насыщены огнем, что все здесь кусает, жалит, убивает; Пинчук, надвинув каску, смотрел в бинокль, ползая окулярами по зигзагам траншей, прикрытых спереди зеленой хвоей. Что скрывается за траншеями, где, в каких ячейках сидят наблюдатели, какие секреты таит холм и узкая ложбина посреди болотины, втягивающаяся в лес?

Рядом с Пинчуком в окопе стоял Коля Егоров.

— Видишь, справа бугорок, — сказал Пинчук, не отрываясь от бинокля. — Бугорок свежий, понял. Да они, похоже, еще траншею вырыли. А дзот в центре артиллеристы накрыли. Хорошо…

Коля не видел ни бугорка, ни дзота, который накрыли артиллеристы. «У меня все сливается», — подумал он про себя.

Помолчав, Коля сказал:

— Слева вон тоже бугорок.

— Слева, где?

— Да вон чуть повыше лощины.

— Ах, это, — Пинчук тотчас отвел бинокль. — Это взаправдашний бугорок. А там, где я показывал, — дзот.

Коля молча стал всматриваться в бугорок-дзот и в другой, что повыше лощины, который сама природа тут устроила. Какая между ними разница? Сержант взглянул и сразу определил. Очень Коле хотелось хоть немного походить на сержанта: все знает, все сразу может разгадать и не боится, когда стреляют кругом.

Минут через десять Пинчук объявил «перекур», чтобы глаза отдохнули, опустился на дно окопа, ловко присев на корточки. Рядом сел Коля.

— Зарылись, паразиты, — сказал Пинчук, кивнув в сторону немецкой передовой, достал из кармана картинку и стал на ней что-то вычерчивать.

Где-то совсем рядом строчил пулемет и рвались мины.

— По ночам действует, паразит, — выругался Пинчук, спрятал картонку в карман и поглядел на часы. — Два часа уже. Вот летит время.

Пинчук зевнул, поднял с земли гильзу от патрона, долго оттирал ее пальцами, внимательно разглядывал, потом сказал, как бы размышляя сам с собой:

— А зрение у тебя, кажется, ничего. Хорошо видишь…

— Мне на комиссии сказали: отличное зрение, — объявил, зардевшись, Коля.

— И ночью хорошо видишь?

— Вижу и ночью, — ответил Коля, хотя голос его прозвучал уже не так твердо.

— Это хорошо, — повторил Пинчук. — Зрение для нас, как для охотника. А слух как у тебя?

— Слышу тоже неплохо. Врачи определили: очень хороший слух.

— Что-то смотрю — медицина все отличные отметки отдала тебе.

— Правда, сержант, — засмущался Коля. — Я не вру. Честное слово. Я вот насчет того, какие там на местности бугорки, где что, — насчет этого слабовато разбираюсь. Но ведь научусь.

— Конечно, научишься. — Пинчук, помолчав, вздохнул. — Всему научишься, придет время.

Они посидели еще немного, потом по ходам сообщения прошли влево — сменили позицию. Приникнув к брустверу окопа, снова замерли.

— Ты смотри лучше.

— Я смотрю, сержант.

— Осторожно только. Не высовывайся.

— Я осторожно.

Плыли облака над лесом, над опутанным проволокой холмом — лилово-сиреневые валы катились медленно справа налево, их ход казался бесконечным, а в прорехи между облаками косо падали седые солнечные лучи, которые медленно разворачивались, вспыхивали и гасли, и казалось, будто там, высоко в небе, установлен огромный вертящийся прожектор.

Тупо прозвучал орудийный выстрел, потом еще и еще. Пинчук, приникший к брустверу, оживился. На гребне холма вздыбилась земля, разрывы следовали по передней траншее, опоясывая ее.

— Ну-ка, ну-ка! Что вы на это скажете? — говорил Пинчук, обращаясь к кому-то, кто находился в немецких траншеях.

Тут же град мин обрушился с немецкой стороны. Пинчук выругался и присел на корточки на дно окопа. На небольшой высоте с громовым урчанием пролетела тройка штурмовиков, издали послышались бешеная пулеметная дробь и стукотня автоматических пушек.

— Сейчас они дадут им прикурить, — сказал Пинчук, показывая наверх.

— Хорошо бы, — ответил Коля, снял сапог и вытряхнул из него песок, потом снова обулся. Лицо у него было белое как мел, и Пинчук подумал, что где-то теперь и его братишка, быть может, вот так же привыкает к фронту.

— Ну как? — спросил он. — Не страшно?

— Немного, — ответил Коля.

— Меня тоже пронимает, — сказал Пинчук.

Через несколько минут артналет прекратился. Слева из окопа звали санитара: кого-то, видно, задело.

Пинчук снова приник к брустверу. У немцев на холме было все по-прежнему: пусто на склонах, изъеденных воронками, пусто в лощине, кусты и болотина — все казалось однообразным, серым, мрачным.

По ходу сообщения они прошли в блиндаж, где размещался артиллерийский наблюдательный пункт. Солдаты попросили у Коли Егорова закурить, и он тут же роздал весь табак. Старшина, высокий, с толстыми икрами, обтянутыми хромовыми голенищами, напоминал своим обликом футболиста.

— Чего-то вы зачастили? — грубовато спросил он.

— Да вот пришли на вас посмотреть, — отшутился Пинчук. — Парни уж больно хорошие. Вот мы и решили…

— Ладно, ладно, — усмехнулся старшина. — Не заливай…

Из блиндажа через узкую бойницу был виден склон на той стороне и лес; ветер, налетая порывами, бросался пылью в лицо. Над лесом кружились галки. Артиллеристы разливали в кружки густой черный чай. Достали кружку для Коли, кто-то сунул в руки ему сухарь, он поблагодарил и, спустя минуту, неожиданно для себя сообщил, что очень любил по утрам поливать цветы.

— У нас дома герань на окне стояла и еще елочка какая-то. Возьмешь кружку и польешь. Пьют цветочки…

Все поглядели на Колю как-то слишком внимательно.

— А я очень любил на ночь парное молочко пить, — сказал старшина с толстыми икрами футболиста.

Артиллеристы рассмеялись, Коля вспыхнул и стал смотреть в сторону. Но все, кажется, тут же и забыли о нем. Пинчук продолжал наблюдать в стереотрубу, изредка он спрашивал о чем-то тихо старшину, тот так же тихо отвечал. Рядом с Колей пил чай, держа кружку на коленях, пожилой артиллерист, он деловито говорил соседу про какую-то траншею, которую надо углубить, а тот возражал, предлагая вырыть новую щель. Слова пролетали мимо сознания Коли, он был расстроен, потому что хотел выглядеть бывалым разведчиком, а не получалось.

Зазуммерил телефон. Старшина, небрежно раскинувшись своим сильным ловким телом, начал докладывать своему начальству, дымя цигаркой прямо в микрофон. Пожилой артиллерист, дуя в кружку, спросил:

— А я тебя ни разу не встречал тут. Ты давно с ними? — он кивнул в сторону Пинчука.

— Недавно, — ответил Коля несколько застенчиво.

— То-то я гляжу, лицо будто незнакомое.

— Недавно, — повторил Коля.

— Из каких мест будешь?

— Город Омск. Из Сибири.

— Не земляки, значит, — вздохнул сожалеюще артиллерист. — Я с севера. Сыктывкарский район. Город Сыктывкар.

— Не слышал.

— Дальний город…

Они помолчали.

— Вы тут осторожнее ходите, — сказал артиллерист, обсасывая сухарь. — У нас на прошлой неделе лейтенанта убило. Снайпер. И не заметили даже.

Коля покачал головой и спросил совершенно некстати:

— Как же так?

— Да я же говорю: снайпер.

Пинчук, прильнувший к окулярам стереотрубы, вдруг откинулся и, обернувшись, потрогал старшину за руку.

— Ну-ка, взгляни.

Старшина налег широкой грудью на выступ блиндажа. Разговоры тотчас смолкли. Слышалось сопение пожилого артиллериста, который никак еще не мог расправиться со своим чаем и обсасывал мокрый сухарь.

— Вот сволочи! — сказал старшина оглянувшись. — Петренко, вызывай двадцатого.

Петренко был пожилой артиллерист, который сидел рядом с Колей. Он встал и подошел к телефону, начались выкрики позывных, потом трубку взял старшина и быстро, не отводя глаз от окуляров, стал сообщать координаты, упоминая при этом о «колесах» и «сигарах». Сейчас его голос чуточку сипел, будто горло внезапно перехватило морозом.

Пинчук занял освободившееся место старшины, откинулся на соломе, постеленной на земляных нарах, и, посмотрев на Колю, по-свойски подмигнул ему. Зеленый мальчишка, а хороший. Поливал, видишь, по утрам цветы. Надо же придумать такое. Стреляют кругом, а он о цветах вспомнил. Ну и чудо-юдо.

И вдруг Пинчук начал тоже вспоминать: были у них в доме цветы или нет? Он пытался представить обстановку в комнате — шкаф, комод, кровать, стол, — а вот стояло что-нибудь на подоконниках, какая-нибудь там герань или еще что — никак не мог вспомнить. Вопрос прямо зудел в нем — и то ему казалось, что были цветы, то казалось, что их не было. Матери, что ли, написать, спросить для верности? Но он тут же отказался от этой мысли, посчитав, что глупее вопроса нельзя придумать. И потом, какая разница, были цветы в их доме или нет, ведь он все равно их не замечал тогда. Вот у Коли Егорова — это уж точно: были цветы, и он любил поливать их по утрам. И у Вари были цветы, почему-то вдруг решил Пинчук. «Уйма разных елочек и гераней на всех окнах…»

Неизвестно, сколько бы времени продолжались эти размышления Пинчука, если бы за блиндажом неожиданно не загрохотали взрывы. И герани и елочки на окнах вмиг исчезли. Серьезно и напряженно смотрел в стереотрубу старшина, и сам блиндаж, кажется, начал напряженно звенеть.

11

Батурин, шагая через ступеньку, спустился в землянку. Рослов разговаривал по телефону. Прижав плечом трубку к уху, он отвечал «да», «нет», щека его при этом подергивалась, будто кто-то прикасался к ней иголкой. На столе перед Рословым лежали карты и схемы, и он ставил то в одном месте, то в другом разные условные значки.

Наконец он положил трубку, поставил на карте красным карандашом стрелки в двух местах и лишь после этого посмотрел на Батурина.

— Пришел.

— Так точно.

— Ну, присаживайся.

Наедине они обходились без формальностей. В свое время оба закончили одно и то же военное училище, хотя в сущности были знакомы мало, а потом и вовсе расстались и воевали в разных местах. И вдруг судьба свела их вместе: Рослова назначили в дивизию начальником разведки. Трудно сказать, какими соображениями руководствовались военные кадровики, соединяя двух однокашников. Всего скорее, что произошло это случайно: одни получил повышение, а другой продолжал свою прежнюю службу. Знатоки утверждали, что хорошего командира взвода в разведку труднее найти, нежели начальника. Батурина, правда, все это не беспокоило — он был не тщеславен, хотя на правах товарища по училищу держался с Рословым свободно, не уступал, спорил, если видел промахи.

— Ну, рассказывай, какие новости?

Батурин уже знал привычку Рослова начинать издалека. Он пожал плечами.

— Чего рассказывать? Ты все знаешь.

— Конечно, знаю и газеты читаю. А все же хочу тебя послушать. Как на передке?

— Наблюдаем, — ответил Батурин, улыбнувшись излюбленному рословскому «на передке». — Все новости я доложил. Других пока нет.

— И не будет! — оборвал Рослов. Голос у него вдруг стал резким и хриплым.

— Почему же?

— Потому что плохо наблюдаем! В третьем батальоне твои ребята ползают? Каждому шальному снаряду, каждой пуле кланяются. Где тут что-нибудь увидеть!

— А ты что? — усмехнулся Батурин. — Грудь вперед… Ухарство твое известно, только говорю тебе как друг: не доведет оно до добра. Попомни мое слово…

— Ну вот и загораем в окопах. И данных поэтому мало. А командир взвода потворствует.

— Не перегибай палку…

Батурин вдруг разозлился, но так же внезапно и успокоился: как он раньше не сообразил — головомойка была Рослову в штабе, вот он и не знает, на ком сорвать злость.

Батурин встал и прошелся по блиндажу.

— Говори, зачем вызывал?

Рослов, красный и возбужденный, жмурил брови и щурился.

— Вот и вызвал, чтобы обо всем этом сообщить тебе. Разве мало?

— О том, что ребята плохо наблюдают? Брось, не крути. У Деда, что ли, был?

Дед в обиходе разведчиков — полковник Зуев.

— Был, конечно.

— Я уж догадался.

— Если бы всегда так догадывался…

— Ладно, ладно, — перебил его Батурин. — Ну что там?

— Надо посылать группу в тыл.

Батурин, подняв голову, внимательно, не мигая, посмотрел на Рослова, но ничего не сказал.

— Вот здесь, — Рослов обвел кружочек на карте. — Здесь они явно что-то замышляют.

— Пощупали бы авиацией.

— Авиацией! — Широкие скулы Рослова снова заходили, словно жернова. — Посоветовал бы ты Зуеву насчет авиации, он бы тебе показал, где раки зимуют. Ишь стратег… Может, Генеральный штаб привлечь для выяснения замыслов противника?

— Брось шутить, — вспылил Батурин. — Не передергивай. Я спросил потому, что мне бывает жалко ребят. Я каждый раз думаю: а нельзя ли обойтись без них, и ничего тут смешного нет.

— Тебе жалко, смотрите-ка, а другим — нет?! Ты переживаешь, а другие нет?! У тебя взвод, а у командира полка, у командира дивизии… Думаешь, им легко?

— Я не говорил, что им легко, — тихо сказал Батурин и посмотрел в сторону. — Я говорил совсем о другом. Не знаю, почему тебе непонятно.

— Понятно, все понятно. У тебя свой круг, у других — свой, и каждый из нас отвечает за свое. Пора бы это засечь раз и навсегда.

— Ну, разошелся…

— С тобой пока не поговоришь о том, о сем — не перейдешь к делу.

— Вот сейчас как раз время перейти.

Рослов закурил, потом передвинул карту, взял один карандаш, швырнул в сторону, взял другой.

— Значит, группу в тыл, — сказал он, помолчав, подвигая к себе карту.

Батурин склонился над столом.

— Глубинная разведка получается — так, что ли? — спросил он.

— Это будет зависеть от данных. Если квадрат прояснится…

— Понятно.

— Вообще расстояние немаленькое. Тут надо ребят сообразительных. Вопрос — кто поведет группу?

— Надо подумать.

— Вот думай. — Рослов пустил в потолок клубок дыма. — Волков у тебя только что пришел.

— Да Волкова и посылать на такие штуки опасно: быстро ввяжется в историю и все провалит.

— Хороший разведчик, чего ты темнишь.

Рослов был неравнодушен к Крошке, у него вообще была слабость к разбитным, лихим бойцам, и Волкова он считал образцом настоящего разведчика.

— Я не темню, а говорю то, что есть, — сказал Батурин.

— А Пелевин?

— Пелевин медлителен и с картой не в ладах. Запутается.

— Кто же еще? Пинчук?

— Подождать бы с Пинчуком, — задумчиво произнес Батурин. — Я даже об отпуске хотел просить для него.

— Нашел время. Ты прямо, как добренький дядя. — Рослов выругался. — Кстати, мне очень не нравится вся эта история: ушли втроем, а вернулся один…

— Ерунду говоришь. — сверкнул глазами Батурин. — Ерунду. Скоро сам поймешь, какую ерунду сейчас сказал. Пинчук — опытный, смелый разведчик. Ему просто не повезло. И уверяю: переживает он смерть товарищей больше, чем ты…

— Ну, ну, — пробормотал Рослов.

— Больше, чем ты, чем я, чем кто-либо другой.

— Ладно. Возражать не буду. Я сказал, что думал. Может, и ошибся. Я просто мало знаю его.

— Вот именно.

Рослов посмотрел на край стола, где стояла консервная банка с окурками.

— Ты командир взвода — решай, кто поведет группу.

Батурин наклонился к нему.

— Есть одна кандидатура, — проговорил он тихо.

— Кто?

— Я.

— Ты?

— Да.

Рослов исподлобья посмотрел на Батурина и покачал головой.

— Отпадает без всяких обсуждений. И чтобы ты не заводился, скажу по секрету: насчет тебя был разговор с Прохоровым из штаба. Тебя не велено трогать, и никаких подробностей больше я не знаю. Можешь пойти к самому Зуеву.

Батурин нахмурился и ничего не сказал.

— Поведет группу Пинчук, — сказал, помолчав, Рослов и подвигал карту рукой. — Готовь ребят. А пока посмотрим, что тут надо сделать.

— Ладно, — вздохнул Батурин, подсаживаясь поближе.

В тот холодноватый сентябрьский день Пинчук и Коля Егоров до позднего вечера наблюдали за передним краем немцев, — побывали у артиллеристов, изучая секторы обстрелов, лазали в окопах у стрелков, высматривали и исследовали каждый бугорок на противоположной стороне, откуда еле слышно доносились редкие тупые удары орудий, а затем глухо где-то позади раздаваясь разрывы пущенных немцем снарядов.

На переднем крае все это считалось обороной, затишьем, но это была тягостная тишина. Настороженно следили наблюдатели как с той, так и с другой стороны. Достаточно было приподнять над окопом каску или лопату, как тут же раздавался пулеметный стук и над головой свистели пули. Пинчук ругался: «Глаз, сволочи, не спускают с нас!» Он снова с разных точек изучал уже ставшие знакомыми минные поля и землю напротив, изрытую окопами, ряды колючей проволоки, поляну справа и лес в глубине, в котором наверняка были немцы. А что происходило за лесом? Иногда стая «мессершмиттов», кружась, проносилась над передним краем, делая короткие виражи в нашу сторону, и снова возвращалась к себе в тыл. Все как будто было обычным: противник держал плотную оборону и был озабочен, кажется, только одной обороной.

12

— Запомни, Пинчук, — сказал Батурин. — Сначала дадут два залпа «катюши», и вы пойдете. В случае чего — красная ракета…

Разведчики, которым в ночь предстояло отправиться на ту сторону, сидели на нарах. Коля Егоров и кряжистый, медлительный, с темными кругами под глазами Маланов.

Вася Давыдченков нетерпеливо поддакивал лейтенанту:

— Понятно, все как по нотам, товарищ лейтенант…

— Друг за другом смотрите, — продолжал Батурин, поочередно вглядываясь в лица сидевших перед ним разведчиков.

— А как же без этого! Да без этого просто невозможно, товарищ лейтенант! — сказал Давыдченков.

Батурин пристально поглядел на Давыдченкова, покивал головой, потом сделал еще несколько предостережений и отправился на передовую, а разведчики стали не спеша собираться.

В сарае, после ухода командира, наступила тишина, слышался шелест маскхалатов, звяканье оружия да раздавались редкие приглушенные голоса:

— Леха, возьми мой нож.

— Эх, собака! Тесемки оборваны.

— Митя, ты на узле связи был?

Давыдченков, долго и молча копошившийся в своем углу, вернулся, стуча коваными немецкими сапогами, облаченный в пестрый маскхалат, который напоминал шкуру какого-то неведомого зверя. В руках его была коробочка с орденами и медалями; зычный голос Давыдченкова вскоре зарокотал в сарае:

— Смотри, товарищ старшина, не потеряй. А то со мной не расквитаешься за всю жизнь.

— Помалкивай, — буркнул в ответ старшина. — Городишь, что в башку взбредет.

— Мало ли какой случай, и вообще, — не унимался Давыдченков. — Хотя я, конечно, не волнуюсь, я знаю, что в ваших руках, товарищ старшина, — это все равно как в сберкассе. «Держите ваши деньги в сберкассе!» — это будто про вас сказано, товарищ старшина. А как насчет шнапсику? — повернул неожиданно Давыдченков разговор.

— Что положено, все получите, — ответил хмуро старшина.

— Вдруг дожди пойдут, то да се. Как тогда? А ревматизмом нам болеть некогда.

— Ну, болтун.

— Нет, в самом деле, товарищ старшина. Надо учесть погодные неприятности. А если будет жара и прочее, то мы обратно принесем. Принесем, товарищи? — обратился Давыдченков к Коле Егорову и, не дожидаясь ответа, добавил: — Вот, товарищи обещают… принесем…

Пинчук слушал болтовню Давыдченкова, наблюдая за тем, как собираются разведчики. «У каждого по-разному, — подумал он. — На Давыдченкова именно сейчас, пока они еще здесь, нападает болтливость. Уж он не успокоится, пока не выболтается как следует. Маланов молчит — конечно, что-то свершается и в нем, он, как и все, не каменный, но внутреннее напряжение в нем глубоко запрятано и, наверно, не скоро еще уляжется. Вот Коля Егоров — этот сейчас находится в особом состоянии. Первый выход — он ведь даже близко не видел немца, он только слышал рассказы других и завидовал удачам. А теперь вот наступил его час. Он сейчас, по крайней мере в эти первые мгновения, точно во сне: никого не слышит и не видит — он весь в себе, весь в ожидании».

Давыдченков встал и направился за старшиной к выходу, где лежали ящики с гранатами.

— Товарищ старшина, — начал он снова, делая при этом красноречивые знаки. — Так как же, товарищ старшина, насчет шнапсику? — Он обернулся и озорно подмигнул окружающим.

Старшина, склонившись, сопел над ящиком, стараясь не замечать манипуляций Давыдченкова. Выгоревшие рыжие брови его сходятся и расходятся над переносьем, изображая строгость, но каждому ясно: старшина не сердится, а даже, наоборот, любуется лихостью Давыдченкова, его молодецким видом, отсутствием какого бы то ни было страха.

— Ну, товарищ старшина, вам бы в аптеке работать, — продолжал Давыдченков обиженно. — Или кладовщиком в нашем домоуправлении. Во был в нашем домоуправлении человек: куска глины без накладной не выпросишь.

Старшина покрутил головой. Попробуй отвяжись от Давыдченкова. Кто-то из ребят засмеялся, с интересом наблюдая, чем закончится этот «поединок». Старшина направился в дальний угол, где у него были продукты, оттуда вскоре донеслось его бурчание, перемежаемое сдержанным рокотанием Давыдченкова, а минуты через две оба вернулись, и по глазам обоих можно было понять, что «сделка» состоялась и тот и другой остались очень довольны своими переговорами.

Пришли саперы: старый, с густой сединой на висках, и молодой, в куртке защитного цвета, которая была ему ниже колен.

— Явились, — встретил их Давыдченков и строго посмотрел на молодого: — А это кто?

— Это у нас новенький, — ответил сапер постарше.

— Так, как, — начальственно фыркнул Давыдченков. — Ну, смотрите, чтобы работать хорошо, а если ненароком сплошаете, под трибунал загремите.

Молодой поглядел на Давыдченкова с опаской и на всякий случай отвернулся: кто знает, в каком звании этот разведчик в живописном костюме, — еще нарвешься на неприятность. Но его товарищ, что постарше, даже и ухом не повел на грозные слова: разные штучки и закидоны Давыдченкова ему были давно известны и он не обращал на них никакого внимания.

— Идете, значит, — сказал он, снимая с плеча автомат и присаживаясь на нары.

— Идем, — ответил Давыдченков, щеголяя перед саперами новенькой пачкой «Казбека». — Курите.

Пожилой взял две папиросы — одну в рот, другую спрятал в пилотку. Молодой оказался некурящим.

Пинчук посмотрел на часы: минут двадцать — тридцать осталось до отправления. Сумерки сгущались, кто-то повесил на балку фонарь «летучая мышь», оранжевые блики поплыли по стенам. Пинчук поправил одеяло и перевернул вещевой мешок в головах, чтобы никому не мешал. Он скоро уйдет, а вещевой мешок останется здесь вроде залога, вроде некоей части его, и будет дожидаться возвращения хозяина. Он вспомнил Осипова: наверно, его жена еще не получила письма. Жена Осипова еще не получила письма и думает, что ее муж жив, а на самом деле вот уже пять дней, как Паши нет. Человек живет, если я думаю о нем, как о живом, и сколько людей там, в тылу, помнят своих близких такими, какими они видели их в последний раз: улыбающимися, грустными, молодыми, ловкими, они даже не представляют, что происходит здесь, а видят то, что было когда-то, их ужалит слово «погиб», но ведь они не видели, как близкий человек умирал, он ушел на фронт, и, пока не пришло письмо, человека будут считать живым, хотя его уже нет. Здесь его уже нет, а там он еще жив. Осипов еще живет для жены, для близких, а когда она получит письмо, то поймет, что Паша больше не вернется, и это похоже на то, будто человек отправился в далекое путешествие и там затерялся.

Пинчук привстал на нарах, собираясь идти к ребятам, и снова сел, ощутив в груди какое-то странное чувство чего-то несделанного или забытого. Он даже поглядел вокруг и нахмурил лоб, соображая и стараясь вспомнить, что же такое могло быть. Тихо переговаривались у входа разведчики, и даже Давыдченков примолк. Оранжевые пятна от фонаря стали ярче. «Что я мог забыть?» — молча спросил себя Пинчук. И тут же понял, что его беспокоило: Варя.

Пинчук полез к мешку и достал бумагу и конверт, припрятанный им очень давно, на всякий случай. Вот он и пришел, этот случай. Всякие треугольнички хороши, когда пишешь в двадцатый раз. В данном случае — только конверт. Туда он сунет свое письмо, где скажет обо всем, что чувствует.

Однако все оказалось непросто. Именно сказать о своих чувствах ему никак не удавалось. Ему хотелось написать, что он ужасно скучает, что ему хотелось бы снова увидеть и обнять ее, что у него сердце болит от тоски. Но когда он стал об этом писать, слова возникали грубые, неловкие, словно в докладной записке старшины командиру роты.

Он уже испортил лист, и после долгих стараний наконец у него получилось следующее:

«Дорогая Варя!

У меня ничего не вышло, чтобы еще раз съездить к тебе, хоть и очень хотелось. А теперь я даже не могу сказать, когда мы повстречаемся, так как намечена небольшая командировка. Дня на два, на три, не больше. Я сообщаю об этом, чтобы ты знала. В остальном все по-прежнему, также и мои чувства к тебе, о которых хотелось сказать много. Конечно, если бы было можно, то я снова бы приехал. Теперь я узнал дорожку и, как только вернусь, обязательно прикачу. А пока вот пишу письмо и от тебя хочу получить известие.

Я, знаешь, готов бы опять повстречать тебя, как в ту ночь, когда меня привели в землянку к вашему комбату. Это, конечно, пустые слова, не сердись, что болтаю…»

Он перечитал написанное, и ему показалось, будто рот его набит овсяной кашей, которую он не мог терпеть с детства. «Пинча, ну и чушь же ты начал нести!» Он разорвал письмо на мелкие клочки и, воровато оглянувшись, бросил под нары. Несколько минут он сидел, уставившись глазами на язычок пламени в фонаре, а потом встал и кинул мешок на место. Разве так уж обязательно — это письмо. Вернется и тогда все объяснит, уж тогда его никто не удержит — в первый же день поедет к ней, хоть будь там что угодно.

«Варя поймет, она догадается что и как. Чего зря разжевывать», — сказал он про себя и встал.

Спустя десять минут они вышли из сарая и пошагали размашисто в сторону передовой. Вечерний поздний сумрак укрывал их, и это было привычно и успокаивало. Это был обычный вечер, и фронт вокруг продолжал свою работу, на которую вышла и группа разведчиков во главе с Пинчуком.

13

Едва они пробрались по ходу сообщения к сторожевому посту, как немцы повесили над передним краем гирлянду ракет. Ракеты, пулеметная стрельба повторялись в разных концах: немцы бодрствовали. Но Пинчука с Батуриным это не смущало: ведь так было вчера, и позавчера, и в другие ночи. Самое главное сейчас — не обнаружить себя.

В узеньком окопчике сторожевого охранения Давыдченков присел на корточки, Пинчук стоял у бруствера и вглядывался пристально в темноту.

Взметнулись одна за другой три ракеты на нашей стороне, правда, гораздо правее, так что их сахарный свет не достигал разведчиков. Пинчук нащупал за поясом «лимонку», передвинул поудобнее ремень автомата на плече. До выхода на исходные оставалось минут пять, лейтенант Батурин стоял рядом, и выбор момента, когда нужно приступить к выполнению задачи, был его делом. Давыдченков, сидя по-прежнему на корточках, шептался о чем-то с солдатами из сторожевого охранения. Егоров и Маланов стояли поодаль, в узкой щели, замаскированной сверху сухим валежником, там же приткнулись и саперы.

Справа гулко, длинными очередями, застучал «максим», и одновременно Пинчук почувствовал на своем плече руку Батурина: пора. Машинально ответив на рукопожатие лейтенанта, он выбрался из окопа и быстро пошагал вниз к лощине, за ним почти вплотную шли Коля Егоров и Маланов, затем саперы, замыкал группу Давыдченков.

Подойдя к лощине, они были вынуждены мгновенно распластаться — снова к небу всплыли дуги ракет. Когда ракеты погасли, саперы поползли вперед, за ними следом двинулись и разведчики. Шорох, внезапное позвякивание проволоки — в темноте нельзя было видеть, как наливались бешенством глаза Пинчука: каждой клеточкой своего тела он ощущал любое неловкое движение товарищей. Он торопил саперов, зная, что надо как можно скорее пересечь лощину.

И вот справа, в полукилометре от них, проиграли «катюши», сначала один раз, потом второй. Это сигнал. На немецкой стороне, перебивая друг друга, затарахтели пулеметы, захаркали мины. Тут же взвились снова ракеты, но разведчики уже пересекли лощину и лежали теперь, тесно прижимаясь к отвесному склону холма. Когда наступила темнота, они поползли влево, в небольшой болотистый овражек, и втянулись в этот овражек, точно в какой-то рукав, беспокоясь лишь об одном: как бы не напороться на мину.

По краям овражка, в глубину, были вырыты окопы, немцы, видимо, считали это место неприступным, что в общем соответствовало истине: ведь если разведчиков обнаружат, им отсюда не уйти.

Снова в той же стороне сыграли «катюши», снова бешеная пулеметная перестрелка. Пинчук понимал: надо спешить. Овраг упирается в балку, надо пересечь линию траншей и обогнуть дзот, надо сделать это как можно скорее, пока немцы не сообразили, что залпы «катюш» всего лишь отвлекающий маневр.

Еще немного, совсем немного осталось. Пинчук слышит позади дыхание Коли Егорова: все нормально, все получается. И вдруг все замерли: слева от бровки оврага донеслись шаги.

Немцы шли медленно, неторопливо, как на прогулке, — тропинка, видно, была давняя, проторенная. Изредка в зарослях мелькал луч карманного фонаря.

Разведчики, распластавшись, лежали в топком овражке. Шаги немцев уже совсем близко, даже слышен шорох задеваемых ветвей, быстро мелькает у бровки узенький световой луч, если он скользнет на середину — разведчики как на ладони. Пинчук нащупал гранату, луч фонаря скользнул через овражек на противоположную сторону, затерялся в кустарнике, и тут же шаги стали удаляться.

Через полчаса, миновав беспрепятственно траншею, они оказались в лесу. Темнота кругом казалась сплошной, только очень напрягая зрение можно было различить друг друга. Они поправили маскхалаты, проверили оружие и пошли плотно, почти рядом. Только Пинчук шагал чуть впереди, и Коле Егорову, следовавшему за ним, было странно и удивительно, каким образом сержант успевает увидеть преграждающий им путь сучок или дерево и вовремя рукой предупредить об этом остальных.

Стрельба позади, кажется, разгорелась не на шутку: слышались минометные разрывы, стучали пулеметы и небо в той стороне освещалось вспышками. Пинчук хорошо знал, что все это значит, и желал, чтобы стрельба продолжалась дольше, чтобы рассвет не застал их в этом лесу.

Тут же ветерок нанес на них запахи дыма. Пинчук замедлил шаг и вскоре увидел метрах в пятидесяти несколько искр, взметнувшихся из-под куста. Этого было достаточно, чтобы осветить двух немцев, сидевших на корточках. Пинчук приказал залечь. Они поползли влево и скоро среди деревьев различили черные очертания грузовиков. Взяли еще левее, грузовики, казалось, остались далеко позади, разведчики встали и чуть не наскочили на другого часового. Немец стоял у дерева и мурлыкал себе под нос. Они отошли назад, взяли еще левее нескоро вышли на небольшую поляну. Обойдя ее опушкой, очутились в другом лесу, и, углубившись в чащу, Пинчук приказал накрыть его плащ-палаткой, достал карту и компас, чтобы сориентироваться и наметить курс.

— В порядке, сержант? — спросил Давыдченков.

— В порядке, — ответил тихо Пинчук.

Они пошли через лес, соблюдая все ту же последовательность: впереди Пинчук, за ним Егоров с Малановым, замыкал группу Давыдченков.

Свет серыми пятнами стал пробиваться между макушками деревьев, а они все шли и шли.

На рассвете деревья впереди стали редеть, они увидели шоссе. Неподалеку лежала перевернутая телега, натужно гудел где-то мотор автомобиля — лес здесь кончался и шоссе выплывало на пологое поле. Брезжило утро, Пинчук снова взглянул на карту и повел разведчиков по опушке. Вдали виднелся шпиль костела, и окружающая местность хорошо просматривалась. От костела тянулись низкие здания, правда, без крыш, и дорога, обрамленная кудрявыми ветлами, как на картинке, поворачивала вправо.

14

Насколько густо было нарыто и натыкано всякой всячины в полосе, прилегающей к передовой, настолько пустынно и тихо было здесь, в тылу. Никаких намеков, что противник что-то замышляет. Более того, Пинчуку показалось, что часть немецких войск, которая здесь дислоцировалась, куда-то отведена. В лесу они наткнулись на обширный лагерь — десятка три землянок, оборудованных с немецкой тщательностью, были совершенно пусты.

Судя по укатанным дорогам, искусно замаскированным с воздуха, по многочисленным земляным укрытиям для автомашин и бронетранспортеров, часть, располагавшаяся здесь, имела солидную технику. Беглый осмотр позволил понять, что лагерь покинут недавно: срезы на ветвях, сломанных бортами автомашин, еще хранили белизну, обрывки бумаги в землянках не успели пожелтеть.

— Улетели птички, — сказал Давыдченков, продолжая заглядывать поочередно в каждую из землянок. — И адресочка не оставили.

Пинчук снова развернул карту и, прикинув что-то в уме, решил обследовать край леса и поляну. Километра два они прошли, не увидев ничего примечательного. Вышли на опушку. На поле желтела нескошенная трава. На взгорке открылся привычный для этих мест пейзаж: остатки сожженного хутора с черной трубой. Немного левее, за деревьями, торчала зенитная пушка. Пустой лес, и в двух километрах зенитка, может, она прикрывала лагерь, который они только что обследовали, может, пока еще не успела сняться. Пинчук еще раз оглядел невысокие холмы с березовыми рощами и повернул в сторону лесной дороги, проложенной немцами.

Дорога вывела на проселок. Направо путь вел к фронту, налево — в тыл. Разведчики пошли в тыл. Двигались с величайшей предосторожностью, попадая то в мокрые мхи, то в чащи осин. С рассветом дорога все более оживлялась: прошла колонна грузовиков, зачехленных серым брезентом. Замыкали колонну черная легковая машина и два броневика. Пролязгали, нещадно чадя соляркой, три тягача: каждый на прицепе тащил по пушке. Артиллерийская прислуга сидела на лафетах, солдаты сонно щурились по сторонам, курили, зевали.

За поворотом разведчики вдруг увидели строй фашистских солдат с двумя офицерами впереди. Пинчук притаился за кустами. Рядом, похолодев от напряжения, лежал Коля Егоров. Кусты с редкими пожелтевшими листьями казались ему плохой маскировкой, а стук солдатских каблуков по наезженной дороге отдавался в голове. Ни разу еще Коля не видел немцев так близко. Даже ночью на передовой было не так страшно, может, потому что было темно, а тут кругом свет и каждая травинка просматривалась. Почему сержант не приказывает открыть огонь, забросать немцев гранатами и отойти в лес — самый лучший выход. Стучали солдатские каблуки, звякала амуниция — строй проходил мимо, пронеслось еще несколько мгновений, пока Коля Егоров понял, что немцы удаляются. Пинчук приподнял голову, смотрел им вслед.

Никто не вымолвил ни слова.

Вскоре послышалось тарахтенье обоза, двигавшегося с противоположной стороны, куда только что прошагал строй солдат. Огромные сизые и рыжие битюги везли в повозках раненых. Повозочные, закинув за спину свои короткие карабины, шли рядом, понурив головы. После них, опять в сторону передовой, прокатила еще колонна грузовиков — Пинчук насчитал двадцать четыре машины, — потом дорога затихла.

Серое, в тучах небо начало хмуриться, лес редел. Для осторожности разведчики разделились: Пинчук с Егоровым пошли вперед на некотором расстоянии друг от друга, позади, метрах в пятнадцати — двадцати, шагали Давыдченков и Маланов.

Как-то внезапно из-за поворота выкатил мотоцикл. Все рухнули на землю почти одновременно.

Это был обычный «БМВ» темно-зеленого цвета с коляской. Мотор работал четко, без перебоев, словно хвалился своей отрегулированностью. Три фигуры в черных накидках, три фуражки с лакированными козырьками покачивались в такт виражам — то вправо, то влево, немец, сидевший за рулем, выбирал дорогу поровней, мотоцикл катил быстро, и было полной неожиданностью, когда он круто затормозил и остановился прямо напротив кустов, за которыми лежали Давыдченков и Маланов.

Именно кусты и понадобились немцу, который сидел за рулем. Он что-то сказал своим спутникам, те дружно расхохотались и замахали руками. Все остальное произошло мгновенно. Давыдченков бросился на немца, Пинчук тут же прошил короткой очередью тех, что оставались на мотоцикле. Коля тоже успел выстрелить, но с некоторым опозданием, что тотчас же про себя отметил и огорчился своей нерасторопности.

Понимая, какая сложилась ситуация — на дороге каждую минуту мог появиться еще кто-нибудь, — Пинчук приказал мотоцикл с убитыми втащить в придорожные кусты. Оглушенному немцу сунули в рот кляп и заставили пробежать в глубь леса. Видимо, Ганс Фибих, рядовой 84-го артиллерийского полка, все понял. Едва они присели в кустах, как он сунул руку за пазуху, долго и суетливо копался там, умоляя глазами не беспокоиться, и наконец извлек бумажку, которую поспешно передал Пинчуку.

Бумажка оказалась советской листовкой. Пинчук быстро взглянул в лицо немцу и усмехнулся. Давыдченков тоже посмотрел в листовку, потом на немца:

— Воюет, сволочь, а на всякий случай носит в кармане…

Немцу вынули изо рта кляп, и он тут же быстро заговорил, к удивлению разведчиков, на ломаном русском языке:

— Я не воюй… Нихт война… Я есть майстер… Я — ремонтер… Гитлер капут…

Пинчук в упор глядел на немца, потом свернул листовку и положил в карман. Это становилось скучным и не вызывало ни жалости, ни интереса: как только возьмешь за горло, сразу кричат: «Гитлер капут!» — это даже, наоборот, вызывало раздражение: когда этот Ганс — Пинчука особенно раздражали пухлые, чисто выбритые щеки Фибиха, — когда этот майстер шагал или ехал в сорок первом году через наши села, грабил и ел наше сало, ему и в голову не приходили эти слова, он тогда не думал, чем все может кончиться. Он нагуливал свои щеки, любовался пожарищами русских деревень, взирал презрительно на колонны оборванных и голодных пленных красноармейцев, он — тыловой мастер-пушкарь — ощупывал глазами скудные пожитки беженцев, вспоминая свою белокурую фрау, которая ждет «русиш сувенир». Он не ходил в атаку и не убивал, и сейчас ему, оглушенному железным ударом Давыдченкова, кажется, что за ним вообще нет никаких грехов — кто-то другой виноват, кто-то другой разбойничал, а он — нет, он даже хранил в кармане советскую листовку и сказал «Гитлер — капут!» Он готов сдаться в плен этим хмурым парням в пестрых костюмах, в немецких кованых сапогах и с немецкими «шмайссерами» в руках.

— Все понятно, — прервал Пинчук излияния Фибиха, подумав при этом, что случай для майстера подвернулся совсем неподходящий. — Куда сейчас направлялись?

— Унтер-офицер Шредер, рядовой Закс и я имели маршрут на вторую батарею… Там есть маленькая проверка, — Ганс Фибих старался изо всех сил.

— Где находится батарея? — Пинчук развернул карту. — Где расположены другие батареи? Сколько орудий? Калибр? Где штаб полка? Склад с боеприпасами? С горючим? Кто командир полка?

Ганс Фибих обливался потом, он отвечал медленно, стараясь ничего не пропустить и как можно полнее удовлетворить интерес разведчиков.

— Где научились говорить по-русски?

— Город Луга, — ответил быстро Фибих. — Два года есть квартира город Луга. Много орудий война ломал… Большой ремонт был…

Пинчук ничего не знал про город Лугу. Он смотрел в гущу кустов, будто ждал чего-то. «Пора кончать ремонтер», — думал он, и на лице его не выражалось ничего, кроме досады: сколько пройдет времени, пока в полку обнаружат отсутствие ремонтеров и разыщут их здесь. За это время надо уйти отсюда как можно дальше.

— Где находится город Луга? — спросил он.

Немец обрадовался: если разговор принимает оборот отвлеченной беседы, это хорошо.

— Город Луга есть уезд…

— Город Луга под Ленинградом, сержант, — хрипло выдохнул, заикаясь, Маланов. — Эти орудия стреляли по Ленинграду.

Несколько минут Пинчук продолжал разглядывать ветку у своих ног, по которой полз маленький коричневый жучок. Тот расправил крылья и упал на землю. Пинчук перевел взгляд на Фибиха. Знобкая волна прошла по телу.

— Вы ремонтировали артиллерийские орудия? — спросил он, и глаза его сузились.

— Я есть… Я есть маленький человек, — сказал Фибих, и большая розовая рука его и массивные плечи начали дрожать. — Я выполняйт приказ. Офицер давай приказ — я выполняйт… Гитлер капут…

Пинчук медленно поднялся и повернулся к разведчикам.

— Пошли.

Двое — Егоров и Маланов — встали и быстро пошагали вслед за Пинчуком, продираясь сквозь кусты. Они молчали, зорко поглядывая в ту сторону, где была дорога. Скоро кустарник кончился и начался реденький лес. Пинчук велел подождать. Они прислонились к деревьям, Коля зябко поежился, отчетливо вспомнив сгорбленную фигуру немца, сидевшего на земле, его серые щеки и глаза, наполненные животным страхом.

Подошел Давыдченков. Пинчук молча, пристально поглядел ему в лицо и тут же пошагал вперед. За ним двинулись и остальные. По-прежнему Давыдченков замыкал шествие.

Было около десяти часов, когда разведчики, измученные длинным переходом, пересекли дорогу и вступили в другой лес. Это были громадные бурые сосны, широко распустившие над землей свои лапы. Пинчук оглянулся, сбросил мешок и приказал Маланову приготовить рацию. Эфир кишел звуками: рыдало мандолиновым тремоло знойное танго, молодой голос пел на незнакомом языке веселую песенку, слышались выкрики немецких радистов.

«Рубин», «Рубин», я — «Волна», я — «Волна»…

Дальше понеслись в эфир странные слова. Огневые точки, дороги, склады, штабы — все было зашифровано, все имело условное обозначение.

Пока Пинчук разговаривал, Давыдченков достал из мешка тушенку, нарезал хлеб, налил в кружку водки — движения его были медленны и рассеянны. Несколько секунд он сосредоточенно глядел себе под ноги, потом залпом выпил из кружки и стал ждать, когда Пинчук закончит разговор.

Подошли и сели остальные. От еды, от лесного сумрака сразу пошло разнеживающее тепло. Давыдченков тут же растянулся на земле, привалившись плечом к дереву, в его глазах появилось осоловелое свирепое выражение. Он угрюмо молчал и смотрел широко раскрытыми глазами куда-то в глубь леса. Кругом было тихо — чуть-чуть только шумели сосны над головой. Раз-другой Давыдченков заметил на себе быстрые взгляды Коли, и это разозлило его, он пробурчал ругательство и повернулся на бок.

— Егоров, укладывай вещи, — приказал Пинчук, глядя в карту. — Мы и так потеряли много времени.

Давыдченков продолжал лежать и, отвернувшись, все смотрел куда-то в пространство.

— Вставай, Василий, — сказал тихо Пинчук. — Пора.

— Встаю, сержант.

Они встали, тщательно осмотрелись кругом, чтобы на земле не осталось никаких следов, и пошли. Ни шума моторов, ни выстрелов не было слышно вокруг. Пинчук хотел было приказать, чтобы разведчики снова разделились, но передумал — слишком густой оказался лес. Шагали гуськом. Он по-прежнему впереди, стараясь уклониться от многочисленных колючих веток, которые иногда все же ухитрялись больно хлестнуть по лицу. Какое-то время Пинчук думал о немцах с мотоциклом, отсутствие которых вскоре обнаружат, и снова прикидывал: сколько, приблизительно, пройдет времени, пока их найдут? Надо воспользоваться этим временем, уйти как можно дальше. А потом в голову полезла разная чепуха вроде школьного вечера, на котором он впервые читал стихи. До сих пор щеки заливает жар, когда он вспоминает эти стихи:

Не пой, красавица, при мне

Ты песен Грузии печальной…

Он не против стихов, но он никогда не читал их вслух, не говоря уже о том, что для этого пришлось выходить на сцену. Все подстроила старая училка по литературе, которой взбрела в голову мысль вовлечь его в культурную деятельность. Они разучивали Пушкина, и она постоянно просила, тараща на Пинчука свои круглые, будто с детской картинки глаза, просила «давать» как можно больше лирики. Что значит больше — он плохо соображал, но по некоторым словечкам учительницы понял, что надо нажимать на голосовые связки. И старался как мог: вытягивая губы, произносил слова то нараспев, то почти шепотом — в общем, на все лады умолял неведомую красавицу не петь про Грузию. Училке было за шестьдесят, и она была, по-видимому, ужасно чувствительная, чтение пушкинских стихов приводило ее в такое возбуждение, что Пинчук не раз опасался, как бы ее птичьи глазки не выпрыгнули из глазниц от восторга. Именно этот восторг и подвел его. На вечере, когда он вышел на сцену, он старался вовсю. И когда закончил читать, то поначалу ничего не понял: ребята ржали и колотили ладошками так, что окна звенели, все требовали, чтобы Пинчук повторил стихотворение, и никого не пускали на сцену в течение десяти минут. В полном замешательстве Пинчук вышел в коридор, сообразив, что произошло что-то не так. Он оделся и, ни словом ни с кем не обмолвившись, ушел домой, не дождавшись окончания вечера.

На другой день, когда он появился в школе, во всех коридорах только и слышалось: «Не пой, красавица, при мне…» Какой-то шутник изобразил на классной доске долговязую фигуру с вытянутыми на полметра губами — о том, что под фигурой подразумевался Леша Пинчук, можно было очень легко догадаться: изо рта долговязой фигуры выплывало облако, на котором печатными буквами было выведено: «Не пой, красавица, при мне…» На физкультуре один парень, поднимая руки вверх, в стороны, приседая и выбрасывая ноги, вместо отсчета шепотом произносил по складам, но так, что большинству ребят было хорошо слышно: «Не пой, не пой, кра-са, кра-са-ви-ца, не пой, не пой при мне, кра-са-ви-ца…» В перемену Леша Пинчук ударил парня по лицу, получил замечание в дневнике, декламация прекратилась, но улыбки, надписи на доске продолжались с педелю. У себя на парте Леша трижды находил тоненькие сборники стихов Пушкина, которые продавались в книжном магазине в те месяцы. В книжечках обычно лежала закладка из цветной бумаги, и Пинчук знал, что если он раскроет в том месте, то увидит справа на странице вверху знаменитое стихотворение Александра Пушкина, принесшее ему, Леше Пинчуку, неожиданную известность.

Сейчас, шагая по лесу, Пинчук улыбнулся неиссякаемой ребячьей способности к шуткам, а собственное негодование по поводу неудачно прочитанного стихотворения показалось такой ерундой, что он даже удивился, неужели и взаправду он мог рассердиться на все это. А ведь некоторое время он даже в школу не хотел ходить, и уж во всяком случае куриные глазки училки по литературе, их слезный блеск вызывали у него дикую ярость. К счастью, она, видимо, поняла, что переживает ее ученик, и даже в классе никогда не заставляла его читать наизусть стихи…

Они прошли лесом километров семь-восемь, Пинчук облюбовал густой кустарник и стал продираться сквозь него в самую середину. Когда подошли остальные, он сбросил мешок и приказал сделать привал. Примяв сучья и натащив веток хвои, они дружно растянулись, только Коля Егоров остался стоять. Он сам вызвался дежурить первым, когда об этом возник вопрос. Пинчук не возражал, потому что считал это справедливым.

— Через два часа разбудишь Маланова, — сказал он, приминая под собой топорщившиеся ветки.

— Ладно, — ответил Коля вполголоса и, прижав к груди автомат, стал выбираться из зарослей.

Коля все еще переживал свою нерасторопность, когда брали мотоциклистов, и теперь решил восполнить промах и вызвался стоять на посту, пока товарищи отдыхают. Он вдруг понял, что такое настоящий разведчик, его глубоко трогало, что никто из ребят, ходивших не в первый раз по немецким тылам, никто из них не бравировал и не хвастал своим хладнокровием. Все, что происходило с ними, они считали в порядке вещей и свой кратковременный отдых в зарослях рассматривали как просто отдых без всяких примесей романтики, как люди, которые по минутам все рассчитали и которым нет дела, как это выглядит со стороны.

Коля Егоров бродил вокруг кустарника, иногда осторожно приближался к спящим, долго смотрел на их лица, на оттопыренные смешные уши у Маланова и на сильную спину с выпирающими лопатками у Давыдченкова. Что-то необыкновенное открывалось ему в сегодняшнем сером утре, которое он встретил на опоганенной немцем земле, в лицах товарищей, обметанных легкой щетиной, в суровости их сомкнутых глаз, будто и во сне они продолжали выслеживать врага.

Коле было жалко будить Маланова, и он продежурил три часа вместо двух. Когда же Маланов встал, Коля лег на его место и мгновенно крепко заснул.

15

В необъятном количестве войск, сражавшихся с фашистами, группа разведчиков, действовавшая в немецком тылу, была лишь небольшой составной частью. Разведчики, наблюдая из лесов, из топких лощин, из придорожных кустов за противником, по незначительным, казалось бы, признакам обнаруживали вдруг важное и значительное. Зенитная батарея на пригорке навела на склад с боеприпасами, тщательно замаскированный и охраняемый. Три черных легковых автомобиля, промчавшиеся по проселку, привели к штабу немецкой саперной части. Толстый жгут проводов указал расположение пеленгаторной станции. Все фиксировалось, все учитывалось — однако все эти сведения, хотя и были полезны, все же имели частный, обычный характер, а Пинчук искал необычное, что в какой-то мере помогло бы приоткрыть замыслы противника.

Перед сумерками разведчики вышли на огромное пологое поле. Пинчук, присев на корточки, вглядывался из-за кустов в пространство, соображая, как пересечь это поле.

— Кончен бал, гасите свечи, — сказал Давыдченков, окидывая глазами равнину, на противоположной стороне которой двигалась вереница машин.

Пинчук почесал ладонью лоб, развернул карту.

— Откуда взялось это поле?

— По-моему, оно было тут при царе Горохе.

— Я не уверен, — ответил хмуро Пинчук. — На карте его нет.

— А что есть на карте?

— Лес.

Давыдченков сморщился и плюнул через кусты.

— Набить бы морду кое-кому…

Пинчук молча свернул карту.

— Придется обходить поле, — сказал он, глядя на мелькавшие вдали автомобили.

— Отправились в кругосветное путешествие, — хмыкнул Давыдченков.

Пинчук не ответил.

Опушкой леса они пошагали вправо, тщательно всматриваясь вперед. Казалось, конца не будет этому полю. Километра через два, на взгорке, неожиданно показались крыши домов, а чуть ближе обозначились серые контуры березовой рощицы. Им удалось проникнуть в рощу, но дальше путь был закрыт. В домах и на улице было полно немецких солдат. Стояли мотоциклы, автомашины, стучал движок, слышались голоса, гнусавила где-то поблизости губная гармошка.

— Сержант, — сказал Маланов глухим от долгого молчания голосом. — Слушай, сержант…

Даже Давыдченков склонился вперед, чтобы лучше слышать Маланова.

— Что ты хочешь?

— Что — если…

— Не тяни, — оборвал Давыдченков.

— Они же здесь, как на курорте. Даже часовых не видно. Ты с Егоровым с этой стороны, а мы с Васькой отсюда. Полчаса делов-то…

Пинчук посмотрел назад, оценивая позицию, и глубоко вздохнул. Действительно, можно обтяпать все за полчаса. Несколько гранат по машинам с обеих сторон.

— У них наверняка карты и документы есть, — продолжал полушепотом Маланов, расстегивая маскхалат.

Пинчук покачал головой.

— Нет, — сказал он и повернул к лесу, черневшему в надвигавшихся сумерках. Он шагал быстро, чтобы не давать объяснений, боясь, что может соблазниться исходом легкого боя и тем самым нарушить приказ лейтенанта Батурина.

Они прошли опушкой еще с километр-полтора. «Кругосветное путешествие», — буркнул Давыдченков и вместе с Пинчуком стал разглядывать широкую выемку, заросшую редкими ивовыми кустами и болотной травой. Выемка перерезала поле, на противоположной стороне его слышалось гудение машин. Пинчук отступил назад, в лес, и разрешил покурить. Каждый раз, когда ему приходилось выбирать маршрут, он начинал думать, а не совершил ли какой-нибудь ошибки — почему пошел направо или налево. Он знал, что может наступить момент, когда исправить маршрут будет трудно, даже невозможно и — самое главное — даст ли это тот результат, которого от него ждут в дивизии. Он иногда обсуждал с разведчиками ситуацию, но принимать решение было его обязанностью.

Он выступил вперед и пошел, пригибаясь и утопая сапогами в болотном мху, вдоль выемки, приказав остальным растянуться цепочкой.

— И давайте уговоримся, — сказал он сухо. — Смотреть во все глаза. Главное, чтобы близко никого не было, а издали нас могут принять за своих.

Из лесу, который они только что покинули, дул ветер. Стая воробьев поднялась с кустов при их приближении, и Пинчук чертыхнулся, оглянувшись на всякий случай.

Двигались с величайшими предосторожностями, но все равно это произошло так неожиданно, что все мгновенно замерли: впереди, из-за кустов, донеслась немецкая речь. Минут пять разведчики лежали не шелохнувшись, потом Пинчук жестом позвал Давыдченкова и показал рукой вперед. Тот кивнул головой и, сбросив мешок, уполз.

Прошло минут двадцать — тридцать. Бледные сумерки стали густеть, сизая муть сочилась во впадинах. По-прежнему с натугой урчали грузовики по другую сторону поля.

Вернулся Давыдченков.

— Справа и слева пулеметные точки, — сказал он.

— Здесь, в поле? — прошептал Пинчук.

— Да, здесь, — ответил Давыдченков и показал рукой направление. — Тут стоят на пригорке и тут… Здесь поближе будет.

— Вот зараза, — сказал Пинчук, прищурившись.

— Но проползти можно, — добавил, помолчав, Давыдченков.

Снова надо было решать: дожидаться темноты — кажется, это выглядело самым разумным. Проползти в темноте легче. Но Пинчук не первый день на фронте, он знал, что фрицы по ночам особенно бдительны. Кто знает, что у них тут, да судя по тому, о чем рассказал Давыдченков, тут и карманный фонарь опасен. Нет, если ползти, то сейчас, пока немцы чувствуют себя спокойно и в голове не держат, что кто-то рискнет — пусть и на исходе дня — пробраться у них под носом.

— Надо сейчас, — прошептал Пинчук. — И как можно быстрее.

Первым пополз снова Давыдченков. Пинчук замыкал цепочку. Метр за метром, прижимаясь к земле, от которой несло болотной прелью. Отдыхали, прислушивались и снова ползли. Вот показалась темная фигура на взгорке — часовой. Немец постоял немного, потом прошелся к выемке и через пять шагов повернул обратно, и снова поворот — и снова пять шагов. Внезапно у блиндажа он кого-то окликнул, ему ответили, потом снова заговорил часовой. Давыдченков изо всех сил заработал руками. Послышался смех, немец, видно, услышал от собеседника что-то веселое. Еще рывок — к их счастью, выемка становилась глубже, снова появились кусты ивняка, голос часового зазвучал глуше и совсем замолк. Тогда разведчики остановились и поглядели назад: ни часового, ни блиндажа — кустарник скрывал их. Они полежали немного, перевели дыхание, и опять поползли вперед, и вскоре оказались у взгорка, густо поросшего опавшим орешником.

— Проскочили, — прошептал Давыдченков и нервно улыбнулся.

За взгорком начинался лес. Они посмотрели во все стороны и, с беспокойством озираясь, направились в сторону, откуда доносилось гудение машин. Почва выровнялась, лес становился гуще. Коля по-прежнему шагал рядом с Пинчуком, напряженно оглядывался, стараясь как можно мягче ступать по земле. Иногда Пинчук показывал рукой, и Коля забирал вправо или влево.

В какое-то мгновение гудение моторов оглушило их, они пошли еще медленнее, чувствуя, что взгорок полого опускается в заросший овраг. Гудение, внезапно оглушившее их, смолкло, но за оврагом взревел снова мотор, за деревьями мелькнули красноватые отблески. Пинчук подождал Давыдченкова с Малановым, и все вместе они стали выбираться на противоположный берег оврага. Широкая балка разрезала лес, Пинчук ткнулся в кусты, продираясь осторожно сквозь них, чтобы лучше рассмотреть, что там происходит, и быстро вернулся назад, потрясенный увиденным: в ложбине, разделяющий лес, стояли танки, стволы их пушек зловеще смотрели в разные стороны. Вся балка и прилегающий лес были забиты танками.

Коля Егоров тоже посмотрел сквозь кусты. Такого количества бронированных чудовищ он еще не видел. Затаившаяся, шевелящаяся темно-зеленая масса с паучьими крестами на боках пряталась под деревьями, готовая каждую минуту с ревом вынестись из-под прикрывавшего ее зеленого полога и ужалить. В сумерках их очертания расплывались, но по взрывающему лесную тишину звериному рыку — то справа, то слева, то где-то в глубине — можно было догадываться о сконцентрированной здесь силе. Вот почему такая охрана вокруг.

16

Сообщение Пинчука о танках в глухой лесной балке оказалась настолько серьезным, что ему было приказано выйти снова в эфир через четверть часа.

Когда Маланов через четверть часа вызвал «Рубин», глухой далекий бас закодированным текстом отдал приказ: «В два часа сорок пять минут над квадратом появятся самолеты. Навести на цель трассирующими пулями… В два часа сорок пять минут… Проверьте время… Перехожу на прием…»

Пинчук посмотрел на часы, повторил приказ, еще раз взглянул на карту и, погасив фонарик, сбросил плащ-накидку, которой его и Маланова накрыли для осторожности. Сплошная тьма стояла кругом. Даже ближайшие деревья едва просматривались. Пинчук, запрокинув голову, поглядел вверх. «В два часа сорок пять минут» — предельно ясно.

Странное чувство шевельнулось в его груди. Это не было напряжением нервов, ни неким сигналом близкой тревоги. Совсем наоборот: какое-то облегчение, покой, граничивший с равнодушием, ощутил он в себе. Все было предельно ясно, и он размышлял, как лучше выполнить приказ. Как и откуда вернее показать на цель, ведь их трассы будут единственным ориентиром в ночной темноте.

Три его товарища стояли поодаль и ждали. И Пинчуку показалось, что прошла целая вечность, пока он сообразил и представил «операцию» в уме, шаг за шагом проследив все, что они должны сделать.

Они говорили полушепотом:

— Надо встать полукругом…

— Разбери в такой тьме, где полукруг.

— По ту сторону двое и тут двое.

— Самое главное — не напороться раньше времени.

— Ты знаешь, чем это пахнет?

Они замолкли, напряженно прислушиваясь. По дороге, опоясывавшей лес, тарахтели глухо на малых оборотах моторы.

— Мотоциклисты, — сказал Маланов.

— Они тут вокруг патрулируют, — добавил Давыдченков.

— Место сбора здесь, — Пинчук, помолчав, добавил: — Егоров, доставай из мешка. Я голоден как волк.

— Я тоже, — вздохнул Давыдченков.

Они глотнули из фляги и поели тушенки в полном молчании. Потом Пинчук повел Маланова и Егорова на другую сторону оврага. Он сначала хотел Егорова поставить рядом с собой, но раздумал: «На другой стороне безопаснее». Он каждому выбрал поудобнее место и показал, куда тот должен стрелять.

Через полчаса Пинчук вернулся, и Давыдченков, удивленный его ориентировкой в темноте, сказал:

— Ты, Леха, будто кошка.

Пинчук не ответил. С большими предосторожностями они прошли по краю балки, и за кустами Пинчук положил руку на плечо Давыдченкова.

— Ну вот, Вася, твоя позиция, — шепнул он. — Целься туда, вон в направлении этой макушки. Смотри, не перепутай.

— А ты?

— Я пройду вперед метров триста.

— Зачем так далеко?

— Это недалеко, Вася. Если бы не фашисты, мы с тобой могли аукаться.

— А может, мне туда встать, а тебе тут.

— Это почему?

— Ты командир…

— Нет, я должен быть там, — шепнул Пинчук и сжал руку Давыдченкова. — Стрелять по сигналу ракеты. Понял?

— Понял.

— В крайнем случае…

— Что?

— Ты остаешься за меня.

— Ерунду говоришь.

— Конечно, ерунду. Это я так, для порядка.

Пинчук повернулся и скрылся в темноте. Прошелестела близко ветка, будто птица вспорхнула, затем снова стало тихо.

Выставив вперед руки, Пинчук минут двадцать петлял среди кустов и деревьев, выбирая себе место, раза два сучок больно царапнул его по щеке, он тер ее ладонью и проклинал темноту.

Перед большим деревом с раскидистой кроной (хотя Пинчук и не видел ее, но догадывался: у такой толстой сосны должна быть широкая крона) он остановился и вздохнул. Теперь он тоже на месте.

Отсветы каких-то огней слабо возникали иногда в балке, постукивал ритмично движок. Но в ту сторону Пинчук почти не смотрел, он поглядывал на часы и ждал самолетов. Скоро они должны прилететь, и тогда начнется самое главное. Может, самолеты уже поднялись с далекого аэродрома. Он неожиданно вспомнил Варю: над ее землянкой, где она спит или дежурит, конечно, часто летают самолеты — к этому все привыкли, и если самолеты и в этот раз пролетят над ней, наверняка, ей и в голову не придет, что они летят к нему, что они будут кружить над ним.

Нет, когда бываешь там, у себя, и смотришь, как в небе летит стая мощных птиц, направляясь на бомбежку врага, то прежде всего думаешь о летчиках. Так уж повелось: летчик и цель, а кто наводит на эту цель — это лишь звено в большой цепи, по крайней мере для летчиков, которые сейчас летят к ним. Они будут смотреть из своих кабин, они увидят взлет его ракеты и трассы пуль трех его товарищей, но кто эти люди, стоящие на земле, для них это не так важно, главное — чтобы точно была показана цель.

Пинчук вздохнул и снова посмотрел вверх: кажется, макушки деревьев чуть обозначились, он взглянул на часы и опять вверх, на небо, — сомнений не было — небо посветлело.

И вдруг он услышал далекий протяжный звук. Он сразу узнал его, отличив от натужного воя автомобилей на дороге, от ленивого постукивания движка в лесу. Он вдыхал этот звук, как вдыхают воздух, и чувствовал, что его грудь тоже наполняется гудением. Все ближе, ближе — все небо вокруг уже гудело, и макушки деревьев, казалось, покачивались, придавленные мощным ревом моторов, Пинчук еще раз посмотрел на часы и, сдерживая дыхание, вынул из-за пояса ракетницу, медленно поднял ее, целясь в промежуток между макушками.

Он почувствовал толчок в руке, быстро перезарядил ракетницу и сделал еще два выстрела. Три красных ракеты пробуравили ночную мглу. Тут же по другую сторону балки небо дугообразно прочертили разноцветные трассы — это Маланов и Егоров. Пинчук отбежал в сторону и хотел дать очередь из автомата, но, когда он прицелился, вдруг стало очень светло. Прямо над головой закачались осветительные «фонари», в балке поднялась суматошная стрельба, затараторила, захлебываясь, автоматическая пушка, хлесткая очередь ударила по веткам дерева, около которого стоял Пинчук. Он лег и в тот же миг услышал нарастающий вой бомб.

Взрывы в балке слились в один протяжный гул. Повсюду над лесом висели осветительные ракеты, даже пни были видны отчетливо. Пинчук вскочил, и бросился через кустарник, и неожиданно увидел себя вот так же бегущим в сорок первом году на старосмоленском шоссе, тогда так же фосфоресцировали в темном небе нарядные белые звезды, потому что немцы свои налеты всегда начинали с праздничного фейерверка. Давнее видение, словно короткая вспышка, мелькнуло в глазах. Пинчук бежал сейчас и думал об одном, чтобы белых фонарей в небе было как можно больше, чтобы было как можно светлее.

Лес вокруг содрогался от взрывов, Пинчук тяжело дышал и, подбежав к Давыдченкову, махнул рукой, и оба, не сказав друг другу ни слова, побежали к условленному месту. На краю оврага они остановились, Давыдченков несколько минут возился с мешком, прислушиваясь и озираясь по сторонам.

— Чего они копаются, — сказал он шепотом.

— Сейчас придут, — ответил Пинчук.

— Пора бы.

Пинчук промолчал. В самом деле, почему так долго их нет. Ведь им ближе. Неужели что-то случилось? «Ах, надо было поставить рядом Егорова, а Давыдченкова на ту сторону». В Маланове он уверен, а Егоров хороший парень, но ведь для разведчика этого еще мало. Почему он взял его с собой, были ребята поопытнее. Что ему дался этот Егоров, как будто он первый или последний на этой войне.

Вой бомб нарастал волнами, самолеты, сделав заход, повторяли все снова, а может, это были уже другие машины. Захлебываясь, стучали пулеметы, по небу шарили прожектора — Пинчук сначала даже не понял, о чем хочет сказать ему Давыдченков.

— Это у них, — повторил тот, показывая рукой.

До Пинчука ясно донеслась близкая автоматная трескотня.

— Точно, Вася, у них, — он выхватил гранату и бросился в овраг.

Они стремительно вырвались на противоположную его сторону, стрельба была совсем рядом, пули посвистывали над головой. Они пошли медленно, пригибаясь и всматриваясь во все стороны. Взметнувшееся неожиданно пламя осветило кусты, и около них Пинчук увидел немцев. Он бросил гранату, Давыдченков застрочил из автомата. Еще бросок, Пинчук что-то кричал, и Давыдченков кричал — взметнулись взрывы в кустах, один, потом еще и еще — громко закричал раненый немец, Пинчук бросил еще гранату и побежал вперед, чуть левее бежал Давыдченков, они бежали вперед, и внезапно перед ними очутился Маланов.

— Где Егоров? — спросил Пинчук.

— Я здесь, — ответил тот, выходя из-за дерева.

— Скорее в поле, пока темно, — крикнул Пинчук. — Скорее.

Над макушками деревьев пронеслось несколько трасс.

— Не стрелять, — приказал Пинчук.

Деревья стали редеть. Отчетливыми буграми возвышались кусты, за балкой грохотали взрывы.

Они перебегали от дерева к дереву. Бесконечным казался лес.

— Быстрей, быстрей, — торопил Пинчук.

Вся жизнь сейчас заключалась в том, чтобы миновать опасную зону, выйти в поле, где их пока еще не ищут, растаять, раствориться в окружающих холмах, уйти дальше. Редкие автоматные очереди стрекотали впереди — там тоже стоял заслон, но его можно миновать.

— Влево! Влево! — командовал Пинчук. — Обойдем!

Он остановился и подождал, когда остальные сделают нужный маневр. Внезапно совсем близко взвилась ракета. Все припали к земле. Ракета медленно гасла, шипя и потрескивая. Влево была видна просека, прямо — несколько крупных сосен. Когда наступила темнота, Пинчук встал, махнул рукой и побежал к соснам.

Автоматные очереди возникали сбоку; щелкал, падая, сучок, слышался шлепок свинца о землю. Коля Егоров бежал следом за Пинчуком.

Их бросало из стороны в сторону, но они упорно продолжали свой путь, огибая балку с рвущимися танками, не замечая колючих сучков, бьющих по лицу, ни разноцветных трасс, проносившихся над головой.

План Пинчука был прост: уйти вдоль балки глубже в тыл к немцам и как можно быстрее пробиться в поле. А там еще дальше в немецкий тыл. Им и в голову не придет, что они прячутся тут, они будут их искать в лесу, по ту сторону оврага.

— Быстрей, быстрей! — торопил Пинчук. — Надо успеть до рассвета.

Внезапно над головой послышалось мощное рокотание мотора, и тут же над самым ухом свирепо застучал пулемет.

— Что же они делают! — крикнул Давыдченков.

Закончить он не успел. Самолет прошел совсем низко, чуть ли не задевая макушки деревьев. Оглушительно щелкали пули.

— Все целы? — спросил Пинчук.

Но ответить ему не успели. Новый грохот нависал над головой, и они снова упали на землю. Огромная черная глыба с бьющими во все стороны огненными струями вынырнула откуда-то над макушками справа. Летчик старательно поливал свинцом лес вокруг балки, и едва ли у него было время подумать о том, куда денутся те, кто наводил их на цель. А может, это были уже совсем другие самолеты, и пилоты даже не знали, что кто-то наводил на цель. Они прилетели, когда в балке все горело.

— Сержант! Леха! — крикнул Давыдченков. — Они нас угробят.

Новый грохот нарастал. У Пинчука захватило дыхание. Радиус обстрела все увеличивался, летчики на совесть «обрабатывали» квадрат.

На мгновение Пинчуку стало понятно, почему Крошка, вернувшись из немецкого тыла, хватал первого встречного в свои железные объятия. «Ты сдурел!» — крикнул однажды ему Пинчук. Большие прокуренные зубы показались, когда Крошка улыбнулся. «Сдурел», — сказал он и, вытянув свои огромные руки, начал бешено махать ими и прыгать; разведчики стояли вокруг и смущенно смотрели на него. Потом Крошка вдруг застыл на одном месте и проговорил шепотом: «Как хорошо, ребята, быть живым, а не валяться посреди минного поля с пробитым черепом».

Гул самолетов снова сосредоточился над балкой и вдоль леса, где проходила дорога. Разведчики встали и пошли, продираясь сквозь заросли кустарника, забирая в сторону от стрекочущих автоматных очередей.

Они шли и падали, когда взвивалась ракета, и ползли, если впереди была маленькая поляна, — цепочка разведчиков из четырех человек извивалась змейкой, обтекая возникавших то тут, то там немецких автоматчиков, посланных ловить их и уверенных, что искать разведчиков надо только в лесу.

До рассвета им удалось миновать большую поляну, кустарники и болотистый луг. Здесь они вступили снова в лес, и Пинчук приказал Маланову связаться с дивизией.

Серыми пятнами просматривалось среди макушек небо, желтоватые облака висели над землей там, где грохотали взрывы. Маланов колдовал над рацией. Прислонившись к стволу дерева, сидели, раскинув ноги, Давыдченков и Егоров.

Стая «мессеров», тонко завывая, пронеслась над лесом.

— Туда полетели? — спросил Егоров, кивнув в сторону грохочущей балки.

— Туда, — сказал, еле ворочая языком, Давыдченков. — Только напрасный труд. Там теперь угольки остались.

После короткой паузы Коля вздохнул:

— Удивляюсь. Как сержант определил, что они тут.

— Кто?

— Да танки.

— Так и определил, — ответил коротко Давыдченков, скосил глаза на Маланова, который копошился у рации, и витиевато выругался.

Ничего не получалось у Маланова — связаться с дивизией он никак не мог. Пинчук хмуро покачал головой, посмотрел на карту и приказал вставать.

Они шли опять лесом. Давно уже отстал от них грохот взрывов, было тихо кругом, пахло едко еловой смолой. Они шли, почти не отдыхая, четыре человека с исцарапанными грязными лицами, в пестрых маскхалатах, изодранных и испачканных. Неслышно взлетал над ними, сбитый ветром, лист, точно клок их замысловатой одежды. Покачивали вершинами могучие деревья, красновато высвечивали в низинах осины. Разведчики шли цепочкой, строго один за другим. Впереди — Пинчук, позади, замыкая группу, — Давыдченков.

Жажда мучила их. Жажда и еще голод, в котором никто не хотел признаваться. Пинчук поглядывал по сторонам в надежде обнаружить ручей или ключ. Но — безуспешно.

Неожиданно лес поредел и за кустами открылся взгорок, на котором добродушно поглядывал на них белыми наличниками окон бревенчатый дом с тесовой крышей. Домик появился так неожиданно и выглядел таким тихим и мирным, что у всех четверых защемило сердце от сознания, что это не та тишина и не тот мир, которые они когда-то знали.

За домом расстилалось поле, а дальше опять виднелся густой лес. За жидким заборчиком росли яблони — отсюда из лесу можно было разглядеть зелено-желтые яблоки.

Пинчук, заслонив глаза ладошкой, рассматривал хутор и слушал окружающую тишину. Там, около дома, колодец и, значит, вода. А может, здесь удастся разыскать что-нибудь, хотя бы кусок хлеба или несколько картофелин.

— Василий, — сказал Пинчук, как обычно спокойно, чуть глуховатым голосом.

— Да, Леха, — сказал Давыдченков и сильно потер небритый подбородок. Он проследил за взглядом Пинчука и все понял. — Сейчас, Леха.

— Только осторожнее. И знаешь — без штучек.

— Я возьму с собой Егорова.

Пинчук подумал секунду и кивнул головой.

Через две минуты высокая плечистая фигура Давыдченкова и худенькая Егорова замелькали среди кустиков, от одного дерева к другому, и вскоре они совсем скрылись из виду.

Пинчук велел Маланову отойти правее и оттуда вести наблюдение за хутором. Сам встал за дерево и стал изучать окна домика. На тесовой крыше с одной стороны положена черепица — два-три рядка. Видно, на большее не хватило средств или времени. Среди яблонь спрятался маленький сарайчик.

Залаяла собака. Пинчук напружинился. Но в окнах с его стороны по-прежнему никакого движения. Собачий лай стал заливистым. И тут же смолк. Пинчуку казалось, что он ждет очень долго. Он сделал несколько шагов вперед. Стал виден дворик, кусты малины, картофельная ботва и старый черный пень давно спиленного дерева. Все кругом было тихо, и казалось, на хуторе никого нет. Он снова отступил назад, прицелившись взглядом в окна, и стал ждать.

Ждать всегда труднее. Пинчук сложил ладонь трубочкой и три раза осторожно крикнул, подражая лесной птице. Справа, спустя немного, ему ответил Маланов. Но домик оставался пустынен, и по-прежнему добродушно глядели в лес его окна с белыми наличниками. Как уютно, наверное, за этими окнами! Как хорошо быть дома!

…В Красном селе под Ленинградом стоял такой же домик. Он подходил к нему утром, предварительно затянувшись ремнем и расправив складочки на шинели. Он подходил к домику, а на крыльце появлялся лейтенант Карпинский. Взвод стоял поодаль, и лейтенант принимал рапорт. А потом они шли на огромное поле, лейтенант показывал настоящий строевой шаг. Расправив плечи, он проходил мимо взвода, поднимая с каким-то особым шиком вытянутую в носке ногу: раз-два, раз-два… Ни один командир взвода не умел так красиво ходить. Особый непринужденный и вместе с тем строгий шаг, полный горделивого достоинства и молодого изящества. Карпинский когда-то служил в знаменитой Московской пролетарской дивизии, и ребята представляли себе, как сотни таких же красивых лейтенантов — двадцать четыре в ряд — идут по Красной площади мимо Мавзолея, ведь Московская пролетарская дивизия участвовала в каждом параде. Нет, это невозможно представить — это надо видеть: каждое движение Карпинского было полно сдержанной величавости. Он не задирал ноги, не стучал ими по земле, нет, шаг его был ровен, естествен и даже чуть медлителен — размах, непреклонность, сдержанность, — шел боец Красной Армии, за плечами у которого шагала история — Перекоп, Волочаевск, Каховка, Псков…

Занятия заканчивались, и взвод шел в казарму. Ах, как ребята любили, как они радовались, хотя и не показывали вида, когда лейтенант вставал впереди строя. Взвод по четыре человека в шеренге, и впереди лейтенант — точно ветерок пробегал по лицам, подбородки чуть приподняты, плечи расправлены, глаза устремлены вдаль. Нет, они не к себе в полк идут, они шагают на неизвестную, незнакомую заставу, где примут смелый и честный бой с врагами. Плывут мимо улицы, родные дома — ни одного взгляда в сторону, нет, только вперед. Они идут за своим лейтенантом, они готовы на все…

Видение внезапно исчезло, как и появилось. А окна домика, что стоял перед глазами Пинчука, по-прежнему безмолвствовали. Пинчуку показалось, что прошла целая вечность, как ушел Давыдченков, хотя он совершенно точно знал, что это не так. Ждать всегда труднее. Прошло всего лишь полчаса. Только полчаса.

Неожиданно справа прокричала лесная птица — один раз и спустя минуту другой. Пинчук отступил назад, продолжая все еще наблюдать за домиком. И вдруг увидел Давыдченкова и следовавшего за ним Колю Егорова. Мешок за плечами Коли красноречивее слов говорил о том, что поход оказался удачным.

Пинчук ни слова не сказал Давыдченкову, махнул рукой, и они пошли дальше: близость жилья тревожила сержанта. Они прошли километра два, пока не набрели на овраг, заросший орешником. Маленькая ложбинка на спуске показалась Пинчуку очень удобной, он остановился, и, подойдя следом, Маланов и Егоров сложили здесь свои мешки.

Пока Пинчук объяснял Маланову, где лучше встать, чтобы сторожить, Давыдченков развязал мешок и достал из него большой кусок сала и целую краюху хлеба, потом осторожно извлек бидон с молоком. Давыдченков был в приподнятом настроении.

— Ты понимаешь, Леха, — говорил он возбужденно. — Они тут по-особому делают шпиг. Они коптят его как-то и начиняют чесноком. Его можно съесть гору.

— Кто на хуторе? — спросил Пинчук.

— Этот хутор будто с неба свалился, честное слово, — сказал Давыдченков. — Ты видел, какое хозяйство… А где фляга? Ага, здесь фляга. Пришел я туда… Выходит бабуся, очень древняя, но по всем статьям на высоте бабуся. Увидела на пилотке звездочку и давай балакать по-своему. А потом позвала за собой и вот, смотрю, вытаскивает все, что мы тут принесли. Из тайника из какого-то приволокла и давай объяснять мне, как да что. «Ганс — ни-ни… Ганс — там», — Давыдченков показал неопределенно рукой. — А где? Ну тараторит по-своему, хоть бы пару наших словечек вставила. Дай-ка, Никола, мне флягу. А немца здесь нет, боится немец здешнего леса. Понял?..

Через час, сморенные усталостью, они растянулись среди кустов и уснули мертвым сном.

Пинчук проснулся, хотел взглянуть на часы, но часов на руке не было, и он вспомнил, что отдал их Маланову, когда тот встал на дежурство. Сейчас Маланов спал рядом, а за ним — Егоров, значит, сторожит их Давыдченков, значит, прошло не менее трех часов.

Пинчук открыл глаза и смотрел на ветви высокой ели, стоявшей по другую сторону оврага. От земли тянуло холодом, и по оврагу сквозил тоже холодный ветер. Он смотрел на эту высокую ель и думал, сколько же лет она здесь стоит и куда проросли ее корни. Ему показалось, будто ель тоже смотрит на него оттуда, с высоты, и тоже хочет узнать, сколько ему лет.

«Сколько тебе лет, Пинчук?» Он вдруг забыл, сколько ему лет. «Я живу давно, я так много всего видел…» — «Что же ты видел, чтобы забыть свои годы?» — «Я видел смерть, я видел ее много раз». — «Ну так что?» — «Как что? Смерть видят только старые люди, которые кончают жить». — «Но ведь сейчас война». — «Да, сейчас война, и потому я так много видел». — «Ах, тут какой-то круг». — «Круг, конечно: я потерял Пашу и нашел Варю, а вот еще и Давыдченков. Он теперь станет мне большим другом, я чувствую». — «Сколько же тебе лет, Пинчук, может, ты все же подсчитаешь?» — «Много, очень много, если подсчет вести по потерям. Но я совсем молодой, очень молодой, потому что я ничего еще не узнал в жизни… В настоящей жизни…»

Пинчук снова открыл глаза и обнаружил, что Маланова рядом уже не было. «Наверно, возится с рацией», — удовлетворенно отметил Пинчук и стал думать о Давыдченкове, о Коле Егорове, о том, что предстояло им впереди. Чутье и опыт подсказывали Пинчуку, что пребывание их в тылу у врага не окажется долгим. Операция, проведенная ими — это тоже хорошо понимал Пинчук, — не является рядовой и наверняка повлечет за собой существенные изменения в боевой ситуации на всем участке фронта.

Макушка огромной ели по другую сторону оврага заходила из стороны в сторону: на высоте гулял ветер. Ель, казалось, прислушивалась к размышлениям Пинчука, и ему показалось, она закивала своей остроконечной вершиной, когда он подумал, какие изменения могут произойти после того, как они провели свою операцию.

И на мгновение ему представилась удивительно прекрасная картина: там, за лесом, за разбитыми хуторами бьются батальоны его дивизии, наступая на фашистов. А он, разведчик этой дивизии, идет к ним навстречу. Пинчука вдруг охватил неудержимый восторг в предвидении будущей встречи: маленькая группа разведчиков и огромная многотысячная армия — он почти захлебывался в ее объятиях…

* * *

Все почти так и произошло, как предчувствовал Пинчук. В ту ночь, когда было открыто танковое логово, наши самолеты беспрерывно летали над передовой в немецкий тыл. К гулу их пехотинцы в окопах уже стали привыкать, хотя и задумывались по поводу того, какие события последуют вслед за столь массированными налетами нашей авиации.

На второй день авиация неожиданно ударила по немецкому переднему краю, к авиации как-то незаметно и постепенно присоединилась артиллерия, а после полудня вдруг взвились ракеты и батальоны, вскинувшись над брустверами, пошли вперед, выбили в коротком и жестком броске вражескую пехоту из окопов и с танковым десантом углубились на значительное расстояние, разорвав оборону немцев.

Наступление продолжалось весь вечер и всю ночь. Зайдя в тыл, части переднего края стали расширять плацдарм, и, боясь окружения, немцы были вынуждены убраться и на соседнем участке. Полк, в котором воевала Варя, тоже пошел вперед.

Был серый облачный день. Скрипели повозки, груженные телефонными аппаратами, катушками кабеля, разным военным имуществом. Девушки-связистки шагали за повозками неровной стайкой, поглядывали опасливо вперед, отходили в сторону, пропуская мимо грузовики с пушками, штабные автобусы, радиостанции.

Когда девушки вступили на понтонный мост, налаженный саперами через реку, Варя будто что-то вспомнила и остановилась.

Мутноватая холодная вода плескалась у ее ног, хлюпая по бортам понтона. Торчали у берега концы затонувших бревен, плыли листья, и птицы кружились над водой, грустно вскрикивая.

Варя стояла и глядела задумчиво в одну точку.

Может, в тот миг она снова увидела коптящий огонек в землянке и в его зыбком оранжевом свете лицо Пинчука — обросшее, худое, с холодным тяжелым взглядом.

Громыхали по понтону повозки. Кто-то окликнул Варю, она вздрогнула и побежала вперед, туда, где шагали ее девчата, и, догнав их, долго шла молча.

Свидание

1

Он приехал сюда вчера — в этот старый дом, где прошло его детство. В небольшой квадратной комнате, которую теперь занимает брат, обитала когда-то вся их семья: мать и четверо сыновей. Коля — самый младший. Потом, если перечисление вести по восходящей, он, Арсений, потом Александр и Игорь. Есть еще Серафима, сестра, но она с давних пор жила отдельно.

Александру уже под шестьдесят — сухопарый высокий мужчина с жестковатым лицом. Он работает шофером в райпотребсоюзе — тридцать лет работает на одном месте. Водитель первого класса, общественный инспектор городской ГАИ и председатель месткома у себя в гараже.

А младший, Коля, погиб на войне в сорок втором. Младшего давно нет. Хотя именно Коля «позвал» Арсения в родной город. Если бы не он, то, возможно, и не собрался бы…

Арсений лежал и думал, как все неожиданно получилось. В соседней комнате было тихо, и на кухне тоже тишина, все в доме еще крепко спали, только он, Арсений, проснулся и неподвижно глядит в потолок, который с каждой минутой обозначался яснее, отчетливее.

«Как хорошо, что я приехал, — думал Арсений. — Я снова здесь, через столько лет… Мне хорошо и немного грустно. Потому грустно, что нет рядом моего младшего брата Коли…»

Арсений всматривается в мутные очертания знакомой с детства комнаты и вспоминает день, когда пришло письмо от Александра.

«Слышишь, Арся, какая у нас новость, — писал ему брат. — Нашего Колю наградили орденом Отечественной войны. Его не сейчас наградили, а еще тогда, в сорок втором году. Вот сколько лет ждала награда. Дождалась. Матери будут вручать этот орден как память. Из военкомата приходили, беседовали с ней. Мать, конечно, разнервничалась и после поплакала. Совсем слабая стала… Может, приедешь, Арся…»

В тот же день Арсений позвонил по телефону Серафиме и сообщил новость.

— Нам обязательно нужно поехать. И тебе и мне. Такой торжественный момент, ты представляешь! — воскликнула Серафима, помолчала немного и добавила: — Я, во всяком случае, непременно поеду. Все дела брошу к черту и поеду! Сегодня же договорюсь с заведующей.

— Я тоже поеду, — ответил Арсений и неожиданно для себя, будто день был заранее намечен, назвал ближайшую пятницу.

— Что ж, пятница, пожалуй, мне тоже подойдет, — сказала сестра. — Созвонимся накануне. Хорошо!

Однако накануне, то есть в четверг вечером, когда Арсений позвонил, Серафима сказала, что непредвиденные важные дела, которые всегда почему-то обрушиваются на людей в неподходящее время, задерживают ее. Но она приедет, приедет обязательно, только днем позже. Ее решение не удивило Арсения: он давно привык к изменчивым настроениям сестры и поэтому не стал дожидаться, отправился один.

Поезд пришел в город поздно, в полночь. Арсений не предупредил о приезде, и поэтому его никто не встретил. От вокзала он добирался на троллейбусе, который долго и нудно шнырял в узких полутемных улочках и переулках, пока наконец не вырвался, уже в центре, на широкую заасфальтированную магистраль и помчался по ней вперед, на противоположный конец города.

Когда троллейбус миновал мост через реку, Арсений прильнул к окну, пытаясь разглядеть что-нибудь. Но кроме редких фонарей на краю дамбы, за которыми, стояла тьма, он ничего не увидел. Старая дамба, луг у реки — эти места он хорошо знал в детстве. Летом, бывало, мальчишки стайками крутились здесь с утра до позднего вечера. Тут разрешались споры, обсуждались разные события, рассказывались вычитанные из книг страшные истории. Тут же, греясь на солнце после купания, они мечтали, каждый о своем, уносясь порой в этих мечтах в такие дали, что дух захватывало. Хорошо было валяться на лужайке. Тренькал одиноко на дамбе трамвай, блестела вода в реке, блестели небо и шпиль старинной церкви на противоположном берегу… Арсений представил знакомую с детства картину и улыбнулся: как же давно это было.

Но вот дамба осталась позади. Троллейбус теперь катил снова по городским улицам. Сердце у Арсения забилось чаще. Он мог бы с закрытыми глазами пройтись здесь любым маршрутом и сказать, что находится справа и что слева. Хотя столько лет минуло и, конечно, многое изменилось вокруг, не могло не измениться. Но Арсений ехал сейчас в ночном троллейбусе и не мог видеть этих изменений, а цепкая память, не считаясь с переменами, вела его настойчиво по старой булыжной мостовой — от одной остановки до другой — в те годы троллейбусов не было и по дамбе ходил трамвай. «Улица Спорта», — объявил водитель сонным голосом. Арсений улыбнулся: почему «Улица Спорта»? Этот вопрос в пору его детства не приходил ему в голову. Тогда они не обращали внимания на названия. «Улица Спорта» — Арсений представил узенькую кривую улочку, на которой даже булыжника не было. Большинство жителей, правда, называло улицу по-старому: «Малая Федоровская». Многие улицы тогда назывались по старому, и им, мальчуганам, приходилось помнить оба названия. Если старик просил показать дорогу на Власьевскую, то они знали, что речь идет об улице Циммервальда. Или вот сейчас водитель троллейбуса объявил в микрофон: «Универмаг «Весна», а раньше эта остановка называлась «Градусово». Тут на углу стоял магазин, принадлежавший некогда купцу Градусову, и люди обычно так и говорили: «Сойдешь у Градусова» или «До Градусова пройдусь пешком». Магазин давно перешел к государству, однако прежнее название держалось долго и путало людей.

В троллейбусе пассажиров осталось человек пять-шесть. Все они ехали дальше. На остановке Арсений сошел в одиночестве. Он сначала посмотрел налево, потом направо, куда ушел троллейбус, перебросил чемодан в другую руку и пошагал по заасфальтированному тротуару к дому. В его времена тротуар был земляной и вдоль него тянулась канава. Бывало, вечером около каждого дома собирались женщины: сидели на мостках через канаву, говорили о том, о сем, а рядом бегала ребятня, громыхали редкие автомобили, трамваи. Арсений вдруг посмотрел на себя как бы со стороны и усмехнулся: он, видите ли, сравнивает, он не удосужился побывать здесь раньше. А люди, наверно, давно забыли, когда тротуар был земляной и рядом мутнела заполненная в непогоду водой канава. Даже представить сейчас невозможно, что рядом была канава и перед каждым домом ее пересекали деревянные мостки, на которых в теплые дни коротали свое вечернее время общительные хозяйки. Арсений резко повернулся и посмотрел назад, словно ища знакомых. Ничего не увидел и снова двинулся вперед. Вот он — старый дом… Парочка шагала в обнимку по другой стороне улицы. Проехал, урча мотором, самосвал. В доме, который был ему нужен, не светилось ни одного окна.

Вот и двор. Почти ничего не изменилось здесь. Добавилось только сараек вдоль забора. Вон еще голубятня. Окна, где жил брат с матерью, — Александр писал, что ему дали еще комнату — глядели во двор. Арсений остановился, чтобы перевести дух. Мысли блуждали в голове, ни на чем особенно не сосредоточиваясь. Он приехал в родной город, где живет его старая мать…

Сейчас он постучит (звонков здесь до сих пор не завели), и занавеска раскроется, кто-то взглянет на него через окно. Кто? Наверное, жена брата, Лиза, или сам Александр. В далекие годы, когда он возвращался домой поздно, в окно всегда выглядывала мать.

Ему постелили постель на старом диване. На том самом диване, на котором он спал еще в детстве. Теперь таких мощных диванов не делают — с высокой тугой спинкой, с жесткими валиками по бокам, которые для удобства можно опускать и тогда площадь дивана увеличивается, с деревянной, под дуб, полочкой, на которой неизвестный художник вырезал замысловатый орнамент. Арсений как лег, сразу почувствовал, что пружины у дивана перетянуты — Александр, хозяйственный мужик, не даст пропасть вещи.

У противоположной стены на кровати с никелированным ободком спал парень, повернувшись лицом к стене.

Александр сказал вполголоса:

— Мой Михаил. Хоть из пушки стреляй — не проснется.

На столике горел ночник. В синеватом полумраке комнаты племянник с русым затылком и оттопыренным ухом напоминал Арсению погибшего брага. У Коли была такая же, ершиком, челка. И левое ухо у него тоже оттопыривалось, обморозил в детстве, и поворот головы был тот же. И спал Коля на том же месте, только никелированной кровати тогда не было, а вместо нее стоял громоздкий сундук.

— Большой у тебя сын, — произнес тихо Арсений.

Александр наклонился, поправил сбившееся в ногах Михаила одеяло.

— Большой, — любовно прогудел он.

Арсений долго не мог заснуть, все удивлялся совпадению. Надо же, приехал в родной город и лежит на этом старом, чудом сохранившемся диване, а напротив, у стены, спит Михаил, его племянник.

Совсем уж рассвело. Тюль на окне, подкрашенный солнечным лучом, чуть дышал: была открыта форточка. Желтые блики плавали на противоположной стене.

В комнату, сонно щурясь и почесываясь, вошел Александр. Увидев, что Арсений не спит, кивнул головой.

— Погода сегодня как по заказу. Жарко будет.

Почмокал губами и вышел на кухню, откуда вскоре послышался шум наливаемой в чайник воды.

Арсений взглянул на часы: семь. Михаил безмятежно спал, раскинувшись молодым крепким телом на постели. Сейчас он лежал на спине, и Арсений снова внимательно поглядел на племянника. Нет, Миша не похож на Колю. Нос с горбинкой, скулы узкие, очертания бровей резкие — совсем другая порода. Арсений рывком поднялся с дивана, надел брюки, сунул босые ноги в ботинки.

На кухне Александр сидел на низенькой скамеечке около раскрытого окна и курил. Когда Арсений вошел, старший брат встал, привернул газ в плите и снова сел, показав рукой на соседний стул.

— Ну что? — тихо спросил он. — Как спалось?

— Спал… Ничего, — ответил Арсений.

— А я часов до трех не мог уснуть. Как ты приехал — ну хоть вставай…

— Что так?

— Сам не знаю, — Александр быстро затянулся и бросил окурок в ведро. — Колю вспомнил.

— Я тоже думал о Коле…

Братья помолчали.

— Все старался представить, какой он был в те годы. Как ходил, что говорил, какой-нибудь случай пытаюсь вспомнить. И знаешь, — вздохнул Арсений, — ничего конкретного. Ты-то постарше меня был, у тебя, наверное, побольше в памяти осталось. А я ничего не могу припомнить. Вот фотографию его вижу — перед самой войной Коля снимался. А чтобы так, конкретно, в жизни — нет… Даже обидно.

Александр наклонил голову, запустил в редкие седые волосы пальцы, несколько раз провел, как бы причесываясь.

— И я, Арся, тоже ничего такого не могу вспомнить, — проговорил он тихо. — Хоть ты и говоришь, я постарше, вроде как у меня должно быть больше разных моментов, чтобы запомнить. А я не припомню. Ведь столько лет прошло. Просто я вчера подумал о том, как получается у нас в жизни. Наш Коля воевал на фронте — это мы знали. Но что он получил награду — мы узнали об этом только сейчас…

— Что поделаешь, — произнес также тихо Арсений. — Миллионы людей воевали. Такая была обстановка…

— Но все же странно, правда? — повторил Александр. — Мы до этого как рассуждали про Колю: пошел на фронт, воевал. Все! Больше ничего не знали. А вот теперь эта награда — ты понимаешь меня? Вроде как Коля открылся нам в той своей жизни. Немного, правда, но все же открылся…

— Я понимаю тебя, — покачал головой Арсений.

— Ведь сначала как написали: «Пропал без вести…» Я в сорок пятом, когда вернулся с войны, его письма читал: ведь сколько ему пришлось быть на фронте, полгода-то будет ли — тут чего не надумаешься… А награда-то, — вздохнул Александр, — уже тогда была ему, в сорок пятом. И даже раньше — в июле сорок второго. Понял — была.

Брат, наморщив лоб, посмотрел в окно, куда-то вверх, где виднелась полоска голубого неба. Но, возможно, он совсем и не смотрел на эту полоску, а только делал вид, что смотрит — на самом же деле он старался представить себе то далекое время, когда сам вернулся с фронта, в этот старый дом, когда читал полученные от Коли письма.

— Ты скажи, хорошо, что награда нашла его, пока еще мама жива, — сказал приглушенным голосом Арсений.

— Да, да, — кивнул Александр, продолжая думать о чем-то своем. — Хорошо, что нашла, ты верно заметил, — он достал из пачки папиросу, стал разминать ее в своих заскорузлых пальцах. — Пойдем на двор, Арся. Там и умоемся.

— Пойдем.

Александр взял полотенце, мыльницу, набрал из крана воды в ведро. Уже спускаясь с крыльца, спросил:

— Слышь, Арся. Неужели для этого потребовалось почти тридцать лет?

Он взглянул на брата, но, увидев его заблестевшие в волнении глаза, замолк.

Холодная вода освежила обоих. Потом они присели на лавочку, тут же во дворе, и заговорили о разных пустяках. Дом, в котором жил Александр, был старый. Сколько лет этому дому — никто не знает. Когда-то он принадлежал одному хозяину, а сейчас в нем жило три семьи: Александр в двух комнатах, а в другой половине еще две, у тех было только по комнате. Крыша во многих местах была залатана оцинкованным железом, стены обшарпались, крыльцо покосилось. Александр рассказывал, что на автобазе обещают ему квартиру — пятиэтажный дом строится.

— В Москве у вас быстро строят, а у нас не так, — сказал он.

Потом помолчал и добавил задумчиво:

— Ребятам, конечно, очень хочется в новый дом. Ванна там и другие удобства. А я так и не знаю, особо не рвусь… Нет у меня особого стремления. Привык, понимаешь, здесь. Даже и представить не могу, как мы жить будем в другом месте. Тут вот вышел во двор, сиди себе, дыши, поглядывай. Сарайка у меня рядом — что поделать надо, построгать или запаять. Опять же летом в жару спать можно.

Он снова достал папиросу и закурил, продолжая щуриться на окна своего дома, разглядывая его как давнего и хорошего знакомого.

— Подлатать бы его чуток, так можно бы тебе жить да жить… Веселее тут как-то, чем в этих пятиэтажных домах.

— Чем же веселее? — спросил Арсений.

— А вот чем, — сказал Александр, глотнув очередную порцию дыма от папиросы. — К примеру, в воскресенье придет ко мне Толя, мой сосед. Мы, конечно, выпьем. Все по-хорошему, честь по чести. А потом, конечно, запоем. Ну, разные песни начнем петь. Моя Лиза тут же скажет: «Пошли вон!» То есть на двор нас выгонит. Мы не протестуем, выйдем с ним во двор, сядем вот здесь на лавочку и поем себе дальше. Все песни, какие знаем, перепоем. Кто нас тут оговорит. Люди свои, хорошо знакомые. Пройдут, поприветствуют. Ну, посмеются, если у нас не больно складно получается — и все. А ведь в том-то доме на улицу так просто не выйдешь. Даже в квартире и то не запоешь. Стеснение какое-то. Обстановка другая, людей много — кому и не понравится. А здесь свободно — улица вон, за воротами. Ну и что ж? Мы никому не мешаем, не шумим, не буяним… Помнишь, как раньше тут распевали?..

Арсений вдруг представил: нет никаких тридцати лет, и войны нет, и он сам еще мальчишка, и брат тоже, и Коля живой, и все они здесь, в этом старом доме. Утро, солнце, старый родной дом и голос брата, звучавший звонко, молодо.

— Но ребятам, конечно, сейчас хочется с удобствами, — продолжал Александр. — А тут какие удобства… Для меня-то хорошо, я привык, а они хотят, чтобы как у других. — Александр озабоченно посмотрел вокруг и спросил деловым тоном: — Восемь-то уже есть, Арся? А? Ты посиди пока, отдыхай, а я сбегаю в магазин.

— Да я, пожалуй, тоже с тобой, — сказал Арсений.

— Нет, ты посиди, — возразил Александр, поднимаясь.

— Это почему же?

— Ну, знаешь, мать сейчас проснется, выйдет, а тебя нет. Нехорошо получится. Посиди, посиди, — заключил он скороговоркой.

— Ладно, посижу, — улыбнулся Арсений, жмурясь от ударившего в глаза солнечного света. — Только ты не долго. А может, и совсем не надо? Слушай, может, не надо?

— Да ты что! — отмахнулся Александр. — По такому случаю полагается. Я быстро…

Мать, подслеповато щурясь, то и дело прикладывая к глазам ладошку, спускалась с крыльца по ступенькам. Она еще ночью услышала, что приехал Арсений и выходила поздороваться с ним. Нежданная встреча растревожила ее, и она плохо спала остаток ночи. А когда утром заглянула в комнату, то обнаружила, что на диване никого нет, Арся уже встал.

Мать шла ему навстречу. Ее старческие, когда-то синие, а теперь выцветшие, белесоватые глаза были влажны, и она на ходу все утирала их тыльной стороной ладони.

Арсений обнял мать за плечи.

— Уже встала, мама. Рано…

— Вона. — Мать покачала укоризненно головой. — Уже время. Сам-то и не слышала когда собрался.

Опираясь на его руку, она присела рядом, отдышалась, вытерла еще раз глаза и снова посмотрела на сына тем особым, полным нежности и доброты взглядом, каким умеют глядеть только матери. Арсений — теперь, когда Коли нет, — был ее самый младший. Младших она и раньше жалела, все казалось, что плоше всех достается им. Коля когда был — ну чего он видел в жизни — да ничего. Александр, Игорь да и Арсений — те вроде постарше, вроде как побойчее были. А теперь уже давно не стало Коли, и мать жалела больше всех Арсения. Может, потому, что жил далеко от нее. Игорь и Александр рядом, а он, Арсений, далеко. Хотя не только поэтому. Знала она, что не заладилось в жизни у Арси. Один живет. Был женат, а теперь один. Пятьдесят лет уже скоро стукнет, хорошо ли это — быть одному. А почему? Что там у него получилось — разве расскажет. Не любит Арся откровенничать. Однако мать при каждой встрече, при каждом упоминании о нем с какой-то особенной остротой сознавала, что это ее сын, что она родила его, растила, отправляла на войну, радовалась, когда он вернулся живой и здоровый, и поэтому именно она, больше, чем кто-либо другой, хотела, чтобы он был счастлив.

А как же он может быть счастлив, если один живет. Она знала своего Арсю — его мягкий характер, его доброе сердце, отзывчивость… Что же встретилось ему в жизни, к чему он оказался не подготовленным? Нет, не под силу ей судить об этом. Что из того, что растила? А долго ли это было? Мальчишкой как ушел на войну, да с тех пор и живет на стороне. Что и как там у него — откуда ей знать. Да если и узнает, разве сумеет помочь?

— Куда Александр-то подевался? — спросила она, оглядывая ласково сына и стараясь интонацией голоса заглушить в себе волнение, которое возникло в груди. — Уж не в магазин ли отправился?

— В магазин, мама, — сказал Арсений, улыбаясь быстрой догадке матери, и тут же поспешно добавил: — Да пусть, мама, купит, если хочется… Сегодня выходной.

— Да я не про то! — махнула она рукой. — Ведь у Лизаветы вино-то давно припасено. Только не говорили ему, потому что скажи, — мать доверительно приблизилась к нему, — он ведь, знаешь…

— Понимаю, — покачал головой Арсений, снова улыбнувшись. — Ну, раз так получилось, пусть ваше вино ждет другого случая.

— Да уж теперь чего сделаешь, — согласилась мать и тоже покачала головой. — Экий торопыга… Спросил бы вначале.

Они помолчали. Распахнулась створка окна на кухне, и оттуда выглянуло красное со сна лицо Лизы. Арсений поздоровался с невесткой. За забором у соседей тоже началось движение: хлопали двери, звенели ведра. Солнце поднялось еще выше и било напрямую в окна.

— Надолго ли ты к нам? — спросила мать.

— Дня-то два побуду, — ответил Арсений.

— Уж Александр-то больно рад твоему приезду, так рад…

— Неужели?!

— Вчера вошел в комнату и ко мне: «Мама, ведь Арся к нам приехал!» Я спала, стала одеваться, а он снова: «Ведь Арся приехал…»

— Серафима тоже обещалась приехать, — сказал Арсений, которому почему-то захотелось переменить разговор.

— Ну, как получится, — вздохнула мать. — Приедет так приедет.

— Мы с ней договаривались вместе, да у нее что-то не вышло. Наверно, сегодня или завтра приедет.

— Ну, как получится, — повторила мать, разглаживая на коленях черную юбку. Лицо ее вдруг посуровело — она ведь знала, в связи с чем приехал к ней сын и почему должна приехать дочь.

Они опять помолчали. После паузы Арсений спросил:

— Награду-то Колину когда должны вручать тебе?

— Завтра, а не то послезавтра, — ответила мать как-то рассеянно. — Памяти-то у меня совсем не стало. Мне все сны тут снились. Куда-то я ехала, на каком-то грузовике, а дорога плохая, так уж трясло, так спаси боже. Я еду и все думаю, да скоро ли эта дорога кончится, измучилась вся. А потом машина вдруг встала, и слезла я с нее — колеса-то высокие и кузов высоко — но слезла кое-как, повернулась, а Коля и стоит передо мной — в шинели и с оружием. «Здравствуй, — говорит, — мама! Я уж не надеялся, что ты приедешь ко мне…» Это он мне так говорил, когда я ездила к нему в лагерь. Он, после того, как в армию его взяли, под Сосновским стоял. Я ездила туда как раз на грузовике, и трясло так сильно, вот во сне-то мне все это и повторилось, и увидела его снова. «Здравствуй, — говорит, — мама!» А сам такой веселый, и улыбка такая хорошая.

Мать вздохнула и вытерла глаза.

— Да, — протянул задумчиво Арсений. — Коля погиб. Жалко Колю. А сон твой, мам, выходит, вещий…

— Насчет чего? А… — мать некоторое время раздумывала, а потом сообразила, что имеет в виду Арсений. — Может, и так. Я тоже подумала про сон, когда пришел этот военный. Спрашивает Анну Николаевну. Я отвечаю ему: «Я Анна Николаевна Морева». Он показал бумагу да сам же ее и прочитал. Я сначала про орден-то никак не могла уразуметь. Ведь Николашки-то нет. Вот и пошел у нас разговор. Он мне про орден, а я про Николку толкую. Привиделось мне сначала, будто он, значит, жив и его теперь награждают. Никак не уразумею, что наградили его еще в войну, а теперь только должны отдать эту награду мне. «Зачем же, говорю, мне, я старая совсем». Он говорит, что, стало быть, так положено… Ну если положено, ладно… — Голос у матери оборвался, она умолкла и отвернулась, чтобы скрыть выступившие на глазах слезы. — Куда же это Александр запропастился! Вот ведь какой — ничего не узнает толком, а скорее в магазин.

2

В 1940 году Коля учился в девятом классе, а двух его братьев — Александра весной, Арсения осенью — призвали в армию. Вот уж когда Коле стало скучно. В городе, правда, оставался старший, Игорь, но он вместе с молодой женой жил отдельно. Да и не было у Коли с ним душевного контакта.

Арсений служил где-то под Минском, и, когда началась война, от него целых три месяца не приходило ни одного письма. В конце сентября сорок первого года Коля, ни слова не сказав матери и не посоветовавшись с Игорем, отнес в военкомат заявление…

Через две недели пришла Коле повестка явиться.

Почтальон принес повестку утром, мать была на работе, она работала на швейной фабрике, изготовлявшей белье для красноармейцев. Но когда она пришла домой и увидала Колю, то у нее сразу возникли тревожные предчувствия. Уж очень он был какой-то услужливый. «Ты посиди, мама, я сейчас поставлю чайник…» Бегал из кухни в комнату, за все хватался и повторял: «Сейчас, сейчас, одна минута…» Она послушно сидела, пока он накачивал примус и поставил чайник, а потом взяла его за руку и увела в комнату. Там и состоялся у них разговор. Он сразу понял, что с матерью всякие словечки-отговорочки не помогут. Он показал ей повестку. Она сначала не поняла, без очков ее глаза плохо видели, а возможно, они потому плохо и видели, что она догадывалась: перед ней призывная повестка.

Он сказал:

— Меня призывают в армию.

Мать охнула, посмотрела ему в глаза и села на диван. У Коли даже не хватило духу сказать, что он сам написал заявление в военкомат.

— Когда? — спросила она.

— Завтра к восьми часам, — ответил тихо Коля.

Молчание длилось недолго. Мать не могла высказать всего, что творилось у нее на душе. Она вытерла глаза и встала с дивана.

— Значит, сегодня надо собраться?

Он кивнул головой. Никаких расспросов не было о том, как и почему его призвали. Ведь ему совсем недавно исполнилось семнадцать лет. Мать вяло улыбнулась сыну, встретившись с ним глазами. Уже были открыты ящики комода, она вынимала то одну рубашку, то другую, вдруг напрочь забыв, что требуется в таких случаях в дорогу. Сумерки лезли в окна, а им обоим не хотелось зажигать огня.

Потом наконец зажгли лампу. Электричество тогда давали с перебоями. Мать достала из комода и положила на стол пару черных трусиков и две рубашки. Положила носки, потом поднесла их к глазам и бросила обратно в ящик комода, достала другие носки, совсем новые.

Когда сборы были закончены, они посидели за столом. Пить и есть не хотелось. Сидели, потому что так было легче. Мать сказала, что надо бы известить Игоря. Коля ответил, что известил, что Игорь сейчас на заводе и освободится в шесть утра — обещал проводить Колю.

Стукнула дверь, в кухню заглянула Надя, с которой Коля учился в одном классе. Надя жила на соседней улице, через два квартала. Но по тому, как девушка поздоровалась, как вошла в комнату, мать поняла, что Надя все знает. Мать побыла с ними немного и занялась на кухне делами. Вскоре Коля окликнул ее:

— Я скоро вернусь, мама!

Она пожала плечами и ничего не ответила. Чувство, похожее на ревность, шевельнулось у нее в груди. Завтра сын уезжает, осталось — сколько часов осталось до отъезда? — и эти часы отнимают у нее. Коля почувствовал состояние матери и уже в дверях добавил:

— Мама, я через двадцать минут вернусь.

— Не волнуйтесь, Анна Николаевна, он вернется быстро, — сказала Надя отчужденно-холодным голосом.

Через окно в кухне мать видела, как они миновали двор. Надя чуть впереди, Коля за ней. Они скрылись за углом, а мать еще долго глядела в окно.

«Не волнуйтесь… не волнуйтесь…» — стучало в ее мозгу. «Он вернется быстро…» Темными пятнами проступали во дворе сарайки, лавочки, дощатый забор. Бежали в голове беспорядочные мысли: Колю берут на военную службу. Завтра в восемь. Как же так сразу! Как же так! В восемь часов он должен быть где-то там, где их собирают и увозят… Завтра в восемь… А она что же? Она будет тут, в этом старом доме — одна, без своих сыновей. Как же так! Сначала ушел Александр, потом Арсений… А теперь и Коля?! Что же это такое?!

А Коля в это время шагал рядом с Надей по безлюдной улочке. Надя знала, почему Коле пришла повестка из военкомата, знала про его заявление. Тугой, с пронизывающим холодком ветер трепал ее волосы, Надя придерживала их рукой, и было такое впечатление, будто она все время пристально всматривается во что-то впереди.

В тот вечер Надя сказала Коле, что будет помнить его и ждать. Два этих слова гулко отдались в Колином сердце, и, возвращаясь домой, он, стоя на крыльце своего дома и глядя в окружающую темноту города, повторил их. «Помнить и ждать…»

Наутро Анна Николаевна достала из кладовки старый мешок, с которым сыновья обычно ходили в лес за орехами. Пришел Игорь — взлохмаченный, плечистый, из открытого ворота виднелась тельняшка. Присели за стол. Игорь разлил водку в стаканы, но Коля не стал пить. Лепешки, кусок сала, яйца мать завернула в газету и сунула в мешок. Игорь выпил оба стакана и, присев к окну, начал отчаянно курить. Мать возилась с мешком, запихивая в него теплую рубашку и кальсоны, про которые просила не забывать ввиду приближающихся холодов. Когда мешок был увязан, она тоже присела и посмотрела на сыновей. Игорь нахмурился, предчувствуя тяжесть прощания. Однако все обошлось, Анна Николаевна не плакала, обняла Колю и первая вышла из комнаты.

По тротуару к городскому военкомату мать и Игорь сначала шли рядом с Колей, он в центре, а они по бокам. На перекрестке у бывшего градусовского магазина их нагнала Надя, и тогда Игорь с матерью пошли вперед. Игорь раза два обернулся, разглядывая Надю. Матери он сказал: «Смотри-ка, зазнобу успел завести». Мать ничего не ответила, будто не слышала его слов. Игорь хотел спросить у нее еще о чем-то, но посмотрел внимательно в ее лицо и замолк на полуслове. Так и шли они молча до самого военкомата.

Вот, собственно, и вся история о том, как Коля попал на войну. Старшие — Александр и Арсений — уже воевали. Про тревоги матери трудно рассказывать. Сначала перестали приходить письма от Арсения, потом он написал, что находится около Можайска. Свое молчание толком не объяснил, про условия и обстановку говорил туманно, да мать и без слов понимала, что всего не объяснишь.

Александр сообщал о себе регулярно — он воевал под Ленинградом и пока у него все было благополучно. Но ближе к зиме оба сына вдруг замолкли, и чего только не надумалась тогда мать, пока не пришло ей письмо от Александра, который писал про свое ранение, про госпиталь в городе Ленинграде, где он лечится. А вскорости и Арся объявился — живой и невредимый — стоял он со своей частью под Москвой…

Весь ноябрь и декабрь Коля находился в учебном полку, писал часто и хвалился успехами. В думах матери, перечитывавшей много раз его письма, вставал день, когда обучение будет закончено и Коля поедет на фронт. Ей и в голову не приходило, что это случится так быстро.

Вскоре после Нового года, десятого января сорок второго, она работала в утреннюю смену. А после смены вместе с другими женщинами ходила на станцию разгружать дрова. Домой вернулась в потемках. Замерзла. Едва успела согреть кипятку — стук в окно. Подумала, Клава — соседка. Спустилась по ступенькам к входной двери и уже собралась крючок откинуть, да вдруг решила спросить:

— Кто это?

И до сих пор не знает, как устояла, как сердце у нее тогда не выпрыгнуло из груди. В дверях стоял Коля — ее младший сын.

— У меня, мама, в распоряжении десять минут…

Электричество вечером и на ночь выключали, а от керосиновой лампы свет слабый. Надо бы что-нибудь собрать на стол, а ноги у нее будто отнялись. Сели на диван, она от радости и слова не может сказать — соображает лишь одно: десять минут в его распоряжении. Коля, видно, первым пришел в себя.

— Как ты живешь, мама?

— Ничего… Хорошо, Коля.

— Как Игорь?

— Игорь на заводе. День и ночь работает.

— А что Александр пишет? Как Арся?

— Пишут, Коля…

Будто ветром каким из головы ее выдуло все. Надо бы самой спросить, как да что у Коли, да заставить выпить кипяточку или съесть чего-нибудь. А она сидит, и в голове только одно стучит: «Десять минут, десять минут…» Когда опомнилась, он уже встал и шинель поправляет:

— Больше не могу, мама. Эшелон на вокзале.

— Куда же вас?

— На фронт, мама, — сказал весело и улыбнулся как прежде, когда, бывало, рассмешить хотел.

— На фронт?

— На фронт, мама, — повторил он. — Бить фашистов.

Тут она бросилась к горке: хоть какой-никакой гостинец ему дать на дорогу. А в горке пусто. Пусто, и все. Как назло так случилось, что даже хлеба у нее в тот день не было.

— Да что ты, мама! Ничего не надо, — воскликнул Коля. — Ничего не надо мне. Ты себя береги!

Расцеловала она его на дорогу, перекрестила и снова расцеловала. Он уже нервничал, торопился. Во двор вышли вместе, до ворот он рядом шагал. А как вышли за ворота, поцеловал быстро и бегом в переулок, чтобы, значит, попрямее к вокзалу побежать. Она за ним следом засеменила, все порывалась нагнать, да и мысль такая была: вдруг эшелон-то сразу не уйдет, вот и побудет она еще немного со своим Колей. Да где там — ноги не те, чтобы так быстро успеть. Воздух морозный, всю грудь обжигает. Задохнулась, сердце зашлось. Присела на лавочку, даже снег не смела — заплакала, не стесняясь никого. Да никого рядом и не было в тот вечерний час на тихой улице, где она плакала. Никого, только сугробы да занесенные дома кругом, и ни одно окошко не светится, потому что война…

Таким было ее последнее свидание с сыном.

А потом потянулись долгие дни ожидания писем…

«Мама, я в минометном взводе. Все хорошо. Гоним фашиста…»

«Мама, береги себя! За меня не беспокойся…»

«Прочитал твое письмо, мама, и будто побывал дома, посидел с тобой за столом…» — это Коля писал в мае сорок второго.

Через два месяца она получила официальное извещение: пропал без вести. Она уже не помнит точно, когда именно Игорь сходил в райвоенкомат. Он не принес оттуда ничего нового, но в душе матери поселилась с тех пор маленькая надежда: вдруг Коля живой. Мало ли оказывается всяких случаев — потому и написано в бумаге так неопределенно.

Пришли с фронта Александр и Арсений. Мать услышала от соседей: вернулся из плена Витька Басов. Этот Витька Басов, очень похудевший и злой, объяснил ей, как дважды два, насчет разных обстоятельств, когда наши солдаты попадали в плен, а товарищи ничего об этом не знали и убитыми не видели. Вот и шла в штаб отметка: пропал без вести. Он сам попал в плен, когда находился в сторожевом охранении. Немцы пошли в атаку, его напарника убило прямым попаданием снаряда, а самого Витьку контузило. Очухался — а вокруг немцы.

Мать, конечно, размышляла насчет судьбы своего Коли и даже спросила у Басова, как же он жил в плену. Но Витька на этот вопрос не мог ответить, к нему подкатила его контузия, и он вдруг начал сильно заикаться и дергать головой. Мать ничего не поняла из его бессвязных слов, кроме одного — что Витька тяжело болен.

Она вернулась от Басова, задумчивая и подавленная. Два года прошло с конца войны, а об ее Коле никаких вестей. Александр поначалу еще надеялся: «Погоди, мама, разберутся с людьми, все узнаем». Куда-то писал, требовал. Ответы приходили до обидного одинаковые: «Ничего нового, к сожалению, сообщить не можем…» Игорь был настроен более примирительно:

— Ну что вы, в самом деле! Столько людей переворошила война — попробуй тут найти!

— Что значит «найти»! — вспыхивал Александр. — Что это тебе — соломина?!

Еще прошел год. Потом еще и еще… Мать так ничего больше и не узнала про Колю. Она уже привыкла считать про себя, что ее младший сын жив, вот только никак не отыщется. И поэтому бумага, которая пришла к ней в том году, свалилась как снег на голову. То было опять же официальное сообщение, в котором говорилось, что рядовой 114 стрелкового полка Николай Морев погиб смертью храбрых в бою под Волховом 27 июня 1942 года и похоронен в братской могиле около деревни Яковлевское.

3

Когда Арсений получил письмо от брата (дома у него телефона не было), позвонил с работы к Серафиме в магазин. Вообще Серафима предупреждала насчет звонков, покупатели устраивают гвалт, если кассир уходит со своего места. Но это был особый случай. После того как Серафима вышла из кабинета заведующей, где находился единственный в магазине телефон, две продавщицы, стоявшие у прилавка, многозначительно посмотрели друг на друга. В торжественном молчании прошла Серафима к своему закутку, пробила чек за горшок с головкой кактуса, отдала, не глядя, чек девчонке, решившей украсить свою комнату хилым отпрыском далеких пустынь; так же не глядя, отсчитала сдачу и, склонившись, застыла над кассой, шелестя в ящике денежными бумажками. Этот шелест и смутил прежде всего продавщицу Малкову. Шелест бумажек в сочетании с сосредоточенно-скорбным выражением лица Серафимы вызвал в Малковой два соображения: или Симочке приходится срочно долг кому-то отдавать или кто-то попросил взаймы, и отказать нельзя. Все в магазине знали манеру Серафимы залезать в долги, и Малкова почти уверилась в своих подозрениях, но тут совершенно неожиданно Серафима дважды стукнула ящиком, то задвигая его, то снова выдвигая, и сказала, что в пятницу кому-то придется посидеть за кассой, так как она не выйдет на работу.

— Что случилось, Симочка? — спросила Малкова.

Серафима не успела ответить: в магазин вошел молодой человек в очень тесных джинсах, было просто непостижимо, как он ухитрился натянуть на себя эти джинсы. Молодой человек при всеобщем молчании выбрал букетик желтых ромашек, кинул на тарелку в кассу двугривенный и, не дожидаясь чека, направился к двери. Серафима покачала головой вслед молодому человеку, потом выбила чек.

— Так что случилось, дорогая? — повторила свой вопрос Малкова.

— Ах, Зина! — воскликнула Серафима и снова стукнула ящиком кассы. — Ты ведь знаешь, что у меня был брат Коля…

— Я знаю, что у тебя не один брат, — сказала Малкова, у которой с Серафимой были доверительные отношения. — По-моему, у тебя три брата.

— Четыре, — сказала Серафима, тяжело вздохнув.

— Четыре? — переспросила Малкова.

— Да.

— Почему-то мне казалось, что у тебя три брата, — пожала плечами Малкова.

Серафима стала перечислять: Игорь, Александр, Арсений, Николай.

Она помолчала, как бы давая возможность убедиться всем, что у нее четыре брата.

— Коля погиб, — продолжала она. — В сорок втором…

— Я теперь понимаю, почему мне казалось, что у тебя три брата, — перебила ее Малкова — Я имела в виду живых…

— В сорок втором погиб Коля, — повторила Серафима. — Ему только-только перед этим исполнилось семнадцать лет.

— Совсем мальчишка, — проговорила Малкова.

— Он написал заявление в военкомат и пошел. — Серафима склонилась и прижала платок к глазам. — Пошел добровольцем…

— Что поделаешь, дорогая, — сказала Малкова, пытаясь сообразить, какое все это имеет отношение к телефонному разговору, который состоялся в кабинете заведующей. — Была война, миллионы людей погибли… Ну, разве можно так убиваться.

— У меня двоюродные братья, — вступила в разговор другая продавщица, помоложе. — В общем, было три двоюродных брата, ни один не вернулся…

— Да, да, я понимаю. — Серафима вытерла глаза платком и пошмыгала носом. — Но как вспомнишь эту проклятую войну, так и не выдержат нервы.

Малкова посчитала, что наступил удобный момент и спросила:

— Все-таки что произошло, дорогая? Ты просто не в себе, я чувствую.

— Случилось то, — Серафима посмотрела в упор на Малкову. — Случилось то, — повторила она более спокойно, — что Колю нашего еще там, на фронте, наградили орденом… Теперь этот орден будут вручать маме… Вот что случилось.

Серафима снова не выдержала и припала к платку. Нервы, конечно, у нее были слабоваты. Об этом в магазине знали давно, и если какой-нибудь покупатель делал замечание кассирше, то это, как правило, кончалось скандалом. Серафима начинала греметь ящиком, покупатель требовал жалобную книжку, Серафима кричала, и тогда выходила заведующая и объясняла про расстроенные нервы у Серафимы, сама Серафима начинала при этом так реветь, что покупателю становилось не по себе, и он тут же принимался успокаивать ее и даже извинялся. До всех, в общем, доходило, что такое у человека слабые нервы.

— В пятницу я поеду к маме, — сказала Серафима. — В этот день я должна быть рядом с ней, я любила Колю. Будет, конечно, все торжественно, вы представляете — через тридцать лет вручают матери погибшего… — она не закончила, так как мысль ее неожиданно коснулась очень важного вопроса: будут ли в пятницу в магазине приличные цветы. Сегодня их нет и наверняка не будет. А в пятницу? Вопрос этот имел для Серафимы немаловажное значение, потому что еще в тот миг, когда она разговаривала по телефону с Арсением и договаривалась о поездке, уже тогда в ее голове сложилась довольно отчетливая картина: мама держит в одной руке орден, а в другой у нее огромный букет цветов. Эти цветы привезла она, ее дочь. Только, в самом деле, неужели и завтра не будет ничего приличного в магазине? Вопрос этот уже не на шутку начал волновать Серафиму.

— Конечно, тебе надо обязательно съездить к маме, — сказала Малкова особым задушевным голосом, которым она умела успокоить самых взрывных покупателей. — И ты не волнуйся, пожалуйста, все будет хорошо. И дома как-нибудь обойдутся, наконец, без тебя. — Малкова вздохнула и отошла к своему месту у прилавка, неся на своем лице все то же задумчиво-задушевное выражение.

Малкова, безусловно, была в курсе всевозможных забот Серафимы. У Серафимы была излюбленная фраза: «На моей шее весь дом». Дом — это муж Лева и дочь Ирина, десятиклассница. Когда Серафима была в хорошем расположении духа, она часто повторяла: «Мой Лев Петрович сказал… Мой Лев Петрович считает…» Лев Петрович — упитанный коренастый мужчина с залысинами и сединой на висках — работал в телевизионном ателье механиком. По словам Серафимы, это был совершенно не приспособленный к жизни человек. «Ну, как ребенок! Котлету не сумеет самостоятельно разогреть! Бутерброд и то ему намажь!» Правда, сам Лева, как его запросто называли в телевизионном ателье, не производил такого впечатления. Когда он первый раз появился в цветочном магазине, никому и в голову не пришло, что он рохля. Никаких особых примет не обнаружили, которые бы указывали на его слабый характер и жизненную неприспособленность. Лева довольно бойко представился заведующей, подмигнул молоденькой продавщице, которая в тот момент укладывала в корзину цветы — мужчина как мужчина, чуточку развязный даже и уж никак не похож на растяпу. Тем не менее Серафима уверяла всех, что это именно так, что он рохля, каких еще свет не видывал.

Два месяца назад Серафима совершенно конфиденциально сообщила Малковой:

— Представляешь, мой Лев в пять утра явился!

Малкова охнула и, зажав рот рукой, с ужасом поглядела на Серафиму.

Но Серафима тотчас же рассеяла тяжкие подозрения приятельницы. По ее рассказу выходило, что это был один из тех случаев, когда Лева попал в лапы невезучей своей судьбы. Про свои тайные сомнения она в тот момент деликатно промолчала, хотя случай был настолько загадочный, прямо-таки неправдоподобный, фантастический, что Серафиме захотелось убедиться на месте. Да, ей захотелось ознакомиться с местом происшествия. Лева, когда она сказала ему об этом, даже и глазом не моргнул. Пожалуйста, о чем разговор, можно побывать на месте… Он лишь попросил подождать деньков пять, чтобы немного успокоиться, привести свои нервы в порядок. Вполне законная просьба человека, который висел на волоске от смерти.

Через пять дней — ни больше ни меньше — Лева вспомнил про обещанное и позвал Серафиму. По кольцевому метро пришлось проехать две остановки до парка культуры. Когда их ноги ступили на набережную, лицо у Левы сделалось надменно-замкнутым. Он шагал молча вдоль бетонного парапета, а по другую сторону текла мутная серая вода, и Лева напряженно смотрел в эту воду, куда-то в самую ее глубину, и щурился как человек, оказавшийся в старой крепости, которую он много лет назад защищал, а теперь приехал навестить и ходит и ищет, угадывает на ней давние, уже затянувшиеся раны. Серафиме вдруг сделалось стыдно за свое недоверие. Еще мгновение — и она бы повернула назад домой и попросила, возможно, прощения у Левы. Но в тот момент, когда она уже собралась это сделать, Лева резко остановился и сказал тихо:

— Здесь. Это было здесь…

Он теперь и вовсе не глядел на Серафиму, он будто забыл о ее присутствии. Наверно, воспоминания о пережитом нахлынули на него, и он начал рассказывать, обращаясь то ли к самому себе, то ли куда-то в пространство — к Москве-реке, к тротуару, к высоким красивым домам с гранитной облицовкой по другую сторону улицы:

— Шел самосвал. Навстречу «маршрутка». Самосвал обходил автобус. Я в такси ехал здесь… — Лева прикрыл лицо ладошкой. — Водитель сделал рулем туда-сюда, но автобус не пустил, и мы с ходу в решетку… — Лева замолк и отвернулся. — Задние колеса каким-то чудом задержались на асфальте, — проговорил он после паузы и горько улыбнулся. — Наверно, кто-то из нас родился в рубашке. Передние скаты и радиатор повисли над водой…

Он зябко поежился, сделал шаг по набережной и тут же остановился:

— Ишь ты, уже успели! Заменили решетку… Как ловко замазали, будто ничего и не было.

Серафима посмотрела туда, куда показывал Лева. Решетка была вроде везде одинакова. Но голос Левы был таким убедительным, что она покивала головой, давая этим понять, что видит отлично и подтверждает: решетку заменили. Сомнения, бушевавшие в ней, кажется, поутихли. Хотя, конечно, не каждый бы поверил во все это, история действительно выглядела очень неправдоподобной. Но и отрицать случившееся окончательно нельзя. Разве мало у нас в жизни бывает неправдоподобных историй! Почему же не прибавить к ним еще одну? Во всяком случае, Льву Петровичу в этой автомобильной катастрофе крупно повезло. Серафима так и Малковой сказала: «Крупно повезло». И та согласилась с ней, и даже подкрепила свое согласие разными словечками: «Может, как раз твой Лев Петрович и родился в сорочке. Уж если кому не судьба, так хоть с двадцатого этажа бросайся, все равно не разобьешься… Уж если не судьба, так тут что хочешь вытворяй…» Подобных выражений и слов было высказано тогда великое множество, и они окончательно успокоили Серафиму.

Сейчас Малкова еще раз повторила: «Конечно, дорогая, тебе надо поехать к маме». Серафима качнула головой и переспросила: «Ты тоже так считаешь?» И Малкова очень твердо сказала: «Да!» Про себя в тот миг Малкова подумала, что, безусловно, в отсутствие Серафимы на Льва Петровича обязательно что-то свалится и, возможно, ему придется снова висеть над какой-то пропастью. Такой уж человек, Лев Петрович. Но, поразмыслив насчет этого более здраво, Малкова тотчас же успокоилась: ведь Серафима может и не узнать об этом, она будет в отъезде, и, конечно, ни о чем таком не узнает…

В тот день в цветочном магазине только и говорили, что про поездку Серафимы к матери. Было решено, что в пятницу Серафима не выйдет на работу.

И она, в самом деле, не вышла. Но и уехать в пятницу тоже не смогла. Все в намеченных планах нарушил телефонный звонок. Утром в четверг Серафима позвонила одной своей приятельнице, работавшей в универсальном магазине. Эту приятельницу, щеголявшую в немыслимо коротенькой замшевой юбочке, Серафима вообще-то терпеть не могла. Но их связывали деловые отношения, поэтому Серафима сдерживала свою антипатию. Она позвонила ей утром и спросила, не нужны ли той гвоздики, в магазин в ближайшие дни поступят гвоздики. Та ответила, что десяточка два возьмет и скажет своим… Они всегда так начинали разговор. Вот будет в магазине то-то и то-то. Поступят гвоздики или розы из Румынии или какие-то немыслимые кактусы — поимей, значит, в виду, поспрошай у своих, кто интересуется. О своей поездке к матери Серафима сказала между прочим. Вернусь, дескать, и мы насчет гвоздик условимся поточнее. Но именно поездка и заинтересовала приятельницу. «Почему в пятницу? На твоем бы месте, Сима, я поехала в субботу или в воскресенье…» И без всякой связи начала тараторить об усталости, что работы невпроворот, что в пятницу в универмаг поступят дамские кримпленовые костюмы и, следовательно, жди столпотворения. Серафима про кримпленовые костюмы не стала расспрашивать, но сразу же согласилась: удобнее, пожалуй, поехать в субботу. На этом разговор у них прекратился. «Привет, до встречи!» — «Привет, привет…» А вечером, когда Арсений позвонил снова, Серафима сообщила, что в пятницу ей не удастся уехать, запарка в магазине, прибывают гвоздики и розы, с утра до вечера все крутятся, как в войну. «В субботу, Арся… Ты поезжай, а я в субботу… В субботу меня никто не удержит!»

Арсений, слушая сестру на другом конце провода, улыбнулся: «Как в войну!» Что-то он не припомнит, чтобы в войну люди целыми днями крутились с гвоздиками и розами… Но возражать не стал: в субботу так в субботу. «Привет и наилучшие пожелания Льву Петровичу!»

4

Из пятерых своих детей Анна Николаевна меньше всего беспокоилась за старшего Игоря. Хотя семейная жизнь сына не вызывала у нее радости. Игорь женился еще до войны, летом сорокового года. Женился внезапно. В какой-то день вдруг объявил ей, что собирается в загс. И хоть ложись, хоть падай: оказывается, невеста не считает нужным познакомиться с будущей свекровью. Только на свадьбе мать впервые увидела Веру, когда уже сидели за столом. Ничего, красивая девушка, все при ней. Но властная. У матери на этот счет глаз наметанный. Не легко будет Игорю, подумала она, заметив, с каким холодным спокойствием оглядывает Вера гостей. И тут же поправила себя: «А может, ему только такая и нужна, с его-то характером?!»

Молодые стали жить отдельно, хотя снимать комнату им было не по карману, но Вера так сказала… Мать сразу поняла, что если Вера сказала, — значит, все: вопрос не подлежит обсуждению. После войны им дали квартиру в новом доме около завода. Две большие комнаты, кухня просторная, теперь таких не строят, и балкон имеется. Игорь, навещая мать, не забывал пригласить: «Приезжай, мама, искупаешься в ванной». У матери с невесткой не сложились отношения, позвать просто так, в гости, Игорь, видно, побаивался, он искал повод. И Анна Николаевна иногда приезжала к сыну — действительно только для того, чтобы искупаться в ванной.

После войны родилась дочь у Игоря — Марина, через три года сын Валька. Но отношения у матери с Верой оставались прежними, да, впрочем, все уже привыкли к этим отношениям и не пытались их изменить. Сам Игорь считал в порядке вещей быть под началом своей властолюбивой супруги и всякие там острые углы, образовавшиеся между женой и матерью, обходил молчанием. Мать же в душе полагала, что Вера сломала жизнь Игорю. Мальчишка рос хороший, открытый. В шестнадцать лет пошел на завод, к станку — чтобы помогать матери. На заводе пристроился учиться по вечерам — закончил техникум, вот какой умница. С задором был — со всеми обходительный, вежливый. В войну его выдвинули на заводе цехом руководить, два раза ездил в Москву за орденами. Да и после войны еще восемнадцать лет был начальником цеха. В городской газете писали про него, что хороший специалист, что трудится с полной отдачей. Портрет его на площади весь город видел — большой портрет, далеко можно было видеть.

А в шестьдесят третьем году Игорь вдруг подал заявление и распрощался со своим цехом, перешел в литейный на формовочный участок. Матери он сказал коротко: «Устал, мама…» На формовочном участке дел действительно поменьше. Теперь он сидел в небольшой будке за фанерной перегородкой — покуривал. Или шел посмотреть, как справляются с заданием бригадиры, делал попутно замечание крановщице насчет безопасности, но не потому, что было у нее какое-то упущение или беспокоился за бригадиров — нет, дело вокруг двигалось своим чередом. Ему просто хотелось выйти, поразмяться, переброситься с рабочими двумя-тремя словами и прикинуть в уме, как там с планом… План на формовке был невелик и с ним всегда было все нормально.

В те месяцы Игорь отвоевал у ЖЭКа подвальную комнатушку у себя в доме. Заброшенная комнатушка — в ней ремонтные рабочие складывали свой инструмент. Игорь провел туда электричество, поставил верстак, механическое сверло, тиски, небольшую наковальню — вроде как для забавы мастеровому человеку. Вечерами точил, пилил. Дверные ручки и шпингалеты у себя в квартире все переделал и краны на кухне и в ванной. А иногда кто-нибудь попросит — ключ для замка, болтик к стиральной машине, трубку для душа или какие другие мелочи, необходимые в хозяйстве, — никогда не отказывал. По округе молва шла: если надо срочно что сделать или работа какая посложней — неси к Игорю Ивановичу, отремонтирует в самом лучшем виде, поминать будешь добрым словом. И в будние дни вечером, и всю субботу, и даже воскресенье прихватывал Игорь, копаясь над железками в своей мастерской.

Позднее стали поговаривать, что не зря стучит там Игорь Иванович, уже будто кто-то подсчитал, что вторую зарплату он себе выколачивает. Может быть, и так. Но раздавались и другие голоса: своими руками, дескать, выколачивает, а не чужими, и как он в войну действительно вкалывал, так это хорошо известно всем, не жалел себя человек…

Теперь Игорь заканчивал работу вовремя, на заводе не задерживался. На его ответственности были теперь магазины. Так его и привыкли видеть во дворе дома: в плаще или в пальто, с двумя авоськами в руках. Женщины своих мужей укоряли: «Вот учитесь у Игоря Ивановича, берите пример…» Мужья смотрели вслед Игорю, улыбались, но примеру его следовали немногие — не любили толкаться в очередях.

Дома Вера жаловалась мужу на пыль. «Вчера только что протирала мебель, а сегодня полно пыли». Игорь всегда немного робел, когда жена на что-нибудь жаловалась, он будто чувствовал какую-то свою вину при этом. «Откуда же она берется?» — «А вот спроси ее, может, из космоса, — говорила изобретательная на всякие словечки Вера. — Сегодня даже окон в квартире не открывала, а кругом полно пыли». Разговор о чистоте у Веры повторялся ежедневно. О чистоте и о нервах. «Волнение, возбуждение возникают от психологической несовместимости, — говорил ей знакомый гомеопат, у которого она брала рецепты на лекарства. — От психологической несовместимости расстраиваются нервы и начинаются разные болезни». Наверно, психологическая несовместимость лишила Веру возможности стоять в магазине в очередях и ездить в переполненных троллейбусах — ведь нервные клетки не восстанавливаются.

Нервные клетки представлялись Игорю Ивановичу чем-то вроде бесконечной стены, выложенной из кирпича. Обвалилась стена в одном месте — и починить, заполнить брешь нечем: нервные клетки не восстанавливаются. Жутчайшая картина. Берегите нервные клетки!

Дочь Марина после десятого класса подала заявление в педагогический институт. Благо, что не надо было ехать в другой город. Но за неделю до вступительных экзаменов разнервничалась и взяла документы обратно, отнесла в швейное училище, где ее приняли без экзаменов. После училища работала в лучшем ателье города — там за ней закрепили персональную швейную операцию: рукава — левый и правый — только рукава, остальное ей до лампочки. Знакомые и родственники восхищались цветом лица у Мариночки. Больше других восхищался старший лейтенант. Полгода назад он увез Мариночку в Новосибирск, к месту своей новой службы. На прощание мать сказала: «Береги нервы, «Марина!» Дочка в ответ: «И сама не забывай, мамочка, старайся не волноваться!» Заботливая, ласковая у них дочь.

А сын Валька неслух, разговоры про нервы не воспринимает. Пришел из армии, устроился на стройку. Неглупый, кажется, парень, а дружков себе нашел из тех, которые моду взяли начальство высмеивать. Горлопанят на собраниях, тычут в нос своему прорабу разными промахами… Дотычутся, конечно. Дадут когда-нибудь по шапке Вальке и его дружкам! Хотя полной уверенности в том у Игоря не было. Черт, а не парень, этот Валька! На Игоря иногда находила веселая минута, когда он думал про сына. Около четырех месяцев прошло, как Валька вернулся из армии, отслужив с честью положенный срок, но до сих пор Игорь все присматривался к сыну. В голове у Игоря в такие моменты была порядочная-таки неразбериха, то Валька казался ему трепачом и безответственным парнем, а то, наоборот, какая-то зависть вдруг возникала к Валькиной смелости и к той легкости, с которой он глядел на своих начальников и вообще на жизнь.

Игорь успел пообедать после работы и поговорить с Верой насчет нервов, которые трясут теперь на каждом шагу. Вернее, говорила больше Вера, а Игорь поддакивал, во всем соглашаясь с женой. Потом Вера занялась разглядыванием мужниных покупок и подсчетами истраченных денег.

— Кастрюлька хороша — ничего не скажешь. Это где же ты достал?

— В хозяйственном на Циммервальда, — улыбнулся Игорь. — Я знал, что тебе понравится.

— Ну, молодец! А зачем столько майонезу? Ты ведь не любишь.

— Валька любит…

— Мало ли что он любит, — рассудительно выговаривала Вера. — Я так думаю, что потребность у него к этому от нездоровья.

— Да что ты?

— С точностью не могу сказать, но думаю, что Валентин нездоров, — и, предупреждая расспросы мужа, скороговоркой добавила: — Внешне, конечно, все в порядке, но внутренне…

— Да, действительно он в последнее время ходит какой-то такой… — задумчиво произнес Игорь.

— Возбужденный, — подсказала Вера.

— Вот именно: возбужденный, — согласился муж.

Еще они поговорили о положении в Западной Европе, где опять неспокойно. Потом Игорь направился к себе в подвал.

Он обтачивал втулку от велосипеда, совершенно новую блестящую втулку, когда к нему спустился племянник Миша. «Дядя Игорь, папа и бабушка велели вам передать, чтобы вы приходили в воскресенье. Дядя Арся и тетя Сима, наверно, приедут». Игорь долго в задумчивости смотрел на племянника, потом сообразил: матери же орден за Николая будут вручать, он совсем забыл об этом. Значит, родственники собираются. Ну что ж, это хорошо… Он попытался представить себе, как это произойдет. Должен прийти начальник из военкомата, они сядут за стол или будут стоять рядом с матерью. Начальник скажет подходящие случаю слова, Серафима обязательно разревется, слезы у нее близко. Потом все помянут Николая, Александр, как обычно, нальет по-фронтовому в стаканы. Арся выпьет и быстро захмелеет.

Глядя в пространство, Игорь кивнул головой.

— Арсений что — обещался приехать?

— Не знаю точно, — пожал плечами Миша. — Вообще-то папа писал ему, говорит, должен быть.

Игорь вытер не спеша руки об ветошь.

— Ну что ж ладно. Мы придем…

Миша, однако, не уходил — стоял у верстака и разглядывал разложенные на нем металлические детали.

— Как родители поживают?

— А чего? — пожал снова плечами Миша. — Все нормально!

— У тебя других слов нет, что ли. Все нормально да нормально. Как бабушка?

— Бабушка волнуется… Ей теперь забота — орден принимать, — усмехнулся Миша, вертя в руках никелированное колесико. — Это, дядя Игорь, для чего?

— Это маховичок для миксера. Знаешь, миксер — коктейли делают.

— Знаю, — кивнул вихрастой головой Миша.

— Шайбочка там сносилась, — объяснил Игорь. — Шайбочку надо подогнать… — и, помолчав, спросил: — Волнуется, говоришь?

— Кто? Ах, бабушка, — Миша продолжал перебирать железки на верстаке. — Ну как же! Неожиданно так все это… Столько лет прошло, как дядя Коля погиб…

Игорь покачал головой. Да, лет много прошло… «Дядя Коля…» Этому дяде Коле было тогда меньше, чем сейчас его племяннику. Игорь вздохнул.

— Ладно, скажи, что придем.

Когда племянник ушел, Игорь снова взялся за велосипедную втулку. Пообещал к завтрашнему дню закончить, но едва ли теперь ему справиться, и вообще суббота и воскресенье у него пропадут. Если бы Валентин хоть немного помог — да нет, его дело только нервы трепать. Игорь поглядел в угол, где стоял велосипед. «Совершенно новая, блещущая лаком машина. Здорово научились делать эти вещи, разве сравнишь с теми, какие были перед войной. Руль — будто два оленьих рога, изящный вырез у рамы. Однако в каких же переделках этот велосипед побывал, если даже втулка и та изуродована. А задняя вилка! А колесо! Да… Не щадил хозяин машину. Не берег… — Игорь покачал головой и стал орудовать тисками, зажимая в них вилку. Зажал и с силой ударил деревянным молотком. — Видно, недорого досталась машинка, потому и не щадил, — продолжал он свои размышления, ударяя еще раз. — Когда вещь недорого достается, то с ней всегда обращаются по-хамски. У молодых эта черта есть, хоть возьми того же Валентина: поносит рубашку и бросит, назавтра другую берет… Ботинки тоже — запачкал, а привести в порядок некогда. А скажешь — так ты вроде отсталого элемента представишься, вроде барахольщика. Вишь — велосипед. А что теперь велосипед?! Теперь автомобилей полно кругом, разбогатели люди. Велосипедом теперь никого не удивишь…» Игорь вздохнул и задумался, позабыв на мгновение, что же он такое собирался сейчас делать, какую-та-кую операцию… Покрутил маховичок, вынул из тисков велосипедную вилку, вставил на ее место чугунную болванку, зажал ее, взял в руки напильник и провел по железу — один раз и другой — с нажимом, резко.

Он решил, что встанет завтра пораньше и закончит ремонт велосипеда. Сполоснул бензином руки, тщательно вытер и, заперев мастерскую, побрел по лестнице на третий этаж. Жена Вера сидела в теплом халате на кухне и вышивала подушку для дивана. «Вышивание, вязание, — говорил ей все тот же знакомый гомеопат, — прекраснейшее средство для сбережения нервных клеток». Игорь рассказал, зачем приходил племянник. Вера кивнула — она знает — Миша сначала поднялся сюда, а она направила его в подвал.

— Надо в субботу съездить к матери, — сказал Игорь. — Арсений и Серафима, говорят, будут.

— Ну, прямо как на свадьбу…

Вера взметнула ресницами, которые были у нее так же хороши, как и тридцать лет назад. Смотрела долго, какая получилась у нее строчка, осталась довольна. К братьям мужа и вообще ко всей его родне у нее не было симпатии. О причинах она не задумывалась: психологическая несовместимость, наверно. Пусть врачи об этом соображают, а ей что — ей надо всячески избегать такой несовместимости, которая в переводе на обыденный простой язык означала — пореже встречаться с родственниками мужа. Она и так очень редко встречалась, очень редко… Вера еще раз полюбовалась вышитой строчкой и ловко откусила нитку. При этом можно было увидеть, что зубы у нее, как на подбор, ровные и белые. Она вздохнула и посмотрела на мужа.

— Конечно, можно пойти. Но ты, пожалуйста, не переживай… Только чтобы никаких нервов.

— Чего мне нервничать, — буркнул хмуро Игорь.

— Мало ли чего. Я тебя очень прошу — никаких переживаний.

Она качнула головой и стала собирать со стола клубки разноцветных мулине.

5

Они уже сели за стол, когда появился во дворе Александр с газетным свертком под мышкой.

На крыльцо поспешила Лиза.

— Я так и знала, — сказала она мужу. — За вином побежал.

— Тут и знать нечего, — ответил он, передавая сверток. — Гости приехали, надо.

— А без тебя, думаешь, не сообразили. Сидим тут, ждем.

— Так ведь одиннадцати еще нет. И так еле уговорил… Не дают раньше одиннадцати.

Александр прогромыхал на кухне умывальником, прошмыгнул во вторую комнату и вскоре вышел оттуда сияющий, веселый, в новой нейлоновой рубахе защитного цвета. Присел у стола, оглядывая закуску, увидел графин с водкой, покивал Лизе, дескать, молодец, сообразила, на что та раздраженно махнула рукой.

— Ну что, мама, выпьем за приезд Арси, — сказал Александр, разливая водку в рюмки.

Арсений сидел рядом с матерью, поглядывая на нее искоса, удивляясь про себя той живости ее лица, которая бывает присуща людям, одухотворенным постоянной любовью; улыбался брату, который остался все таким же любителем веселых застолий; присматривался к племяннику Мише. Он так давно не был здесь, что сейчас с трудом узнавал в этом широкоплечем мускулистом парне маленького русоволосого мальчика, которого видел, когда был последний раз. «Хороший парень, — подумал Арсений, довольный, и еще раз с чувством повторил про себя: — Просто очень хороший парень!» И опять вспомнил Колю. Нет, они совершенно не похожи друг на друга. Коля был ниже ростом, гораздо уже в плечах — худенький, как подросток, и лицо скуластенькое и курносое. Вот только разве волосы у Миши такие же ершистые и колючие, как у Коли.

Сидевший по другую сторону стола Александр уловил восхищенные взгляды Арсения в сторону племянника. Александр как-то незаметно успел пропустить несколько рюмок — за дорогого гостя и дорогую маму, лицо его раскраснелось, настроение соответственно повысилось, ему теперь до страсти захотелось разных разговоров. Да и какой отец устоит перед возможностью похвалиться своим сыном, если видит, что его парень пришелся по душе гостю.

— Ты спроси его, Арся, — показал Александр глазами на Мишу. — Спроси, как ему на заводе-то.

Арсений хотел спросить, но брату, похоже, самому не терпелось обо всем рассказать.

— Похоже, что переведут Михаила в инструментальный, — объявил он сосредоточенно-озабоченным тоном и хрустнул огурцом, ожидая, когда Арсений спросит: как и почему переводят Мишу.

Но Арсений очень слабо разбирался в производстве и очень приблизительно представлял, что такое инструментальный цех. Он даже не успел догадаться, чего от него ждут. Лиза в тот момент зачем-то вышла из комнаты. Потом, внесла блюдо с клубникой. Мать придвинулась к Арсению, провела по его руке своей шершавой сухонькой ручкой.

— Поседел ты, Арся. Или мне так кажется…

Александр расправился с огурцом и дожевал котлету.

— Я говорю, — обратился он к брату, — Михаил после армии хотел к нам в гараж. Но я сказал: нет. Понятно. Хотя почет ему там, Арся, и пятый разряд, как полагается. Но я сказал: нет. Понятно?

Он снова замолк, ожидая, когда его спросят, почему «нет»?

И Арсений на этот раз действительно спросил:

— Почему?

— Потому что в гараже положение какое — один кричит: «Миша, подтяни кольца!» Другой зовет: «Миша, взгляни, стучит что-то…», «Миша, Миша!..» А после работы: «Миша, не спеши — будешь дома… Миша, завернем на уголок…»

Мать встала из-за стола.

— Я пойду, — обратилась она к Арсению. — У меня голова шумит. Надо полежать.

— Иди, иди, мама. Полежи. А мы тут пока посидим, — сказал Александр, припоминая, на чем закончился разговор про сына. — Так вот я и говорю: «Нет, не пойдет, Миша, насчет гаража. Не пойдет!» Положение там такое, что опасно. — Александр хмыкнул и кивнул в сторону Миши, сидевшего рядом с таким видом, как будто речь шла о ком-то другом. — В амбицию сначала на меня. «Я где служил, папа? В десантных войсках! Я на парашюте прыгал!» Так разобиделся на меня, что куда там… Но я твердо сказал: «Нет!»

Миша усмехнулся и встал из-за стола.

— Преувеличиваешь ты все, папа, насчет своего гаража. Я с самого начала не хотел туда возвращаться. Но не потому, что там выпивают. У тебя аргументы несерьезные… В цеху, знаешь, тоже есть выпивающие. Ну и что? Я совсем не этого испугался. Просто в гараже мне скучно.

Арсений со вниманием слушал Мишу.

— Знаете, дядя Арся, у них там машины: ГАЗ, МАЗ, ну еще ЗИЛы… Так я еще до армии изучил их, как свои пять пальцев… Это для меня пройденный этап. Хочется свеженького.

— Вот молодежь как рассуждает! — сказал Александр, не скрывая своего восхищения сыном. — Свеженького! Теперь вот я и говорю: переводят Михаила в инструментальный… Знаешь, что такое инструментальный?

— Ну, это мы еще посмотрим, — сказал Миша уже в дверях. — Я еще не решил окончательно. Надо посмотреть, что у них там и как! — Миша сделал рукой жест приветствия и выскочил из комнаты. Через минуту его широкоплечая ладная фигура мелькнула во дворе.

— Видал, как теперь рассуждают, — улыбнулся Александр, оглядывая ласково Арсения. — А я почти всю жизнь в гараже на своей трехтонке просидел. Посте войны сколько лет прошло… А у меня только вторая машина. Вот так, Арся. Первая-то была ЗИС, до того истрепалась, ну просто живого места не было. А теперь уже десять лет или чуть поболе на «Колхиде» гоняю. И в капитальный ни разу не становился. Вот так у нас, Арся. А некоторые за это время по четыре машины и даже по пять сменили. Чуть забарахлит — он ее сразу кому-нибудь всучит. Пожалуйте…

— Как же это «всучит»? — спросил Арсений. — Ведь ее могут и не взять. Кому охота на старой гонять.

— Охота не охота, тебя могут и не спрашивать. Прикажут — и будешь ездить. Есть такие ловкачи. Давай-ка, Арся, тяпнем еще по одной. Да закусывай ты как следует, чего ты так плохо закусываешь. Вот холодца попробуй. Шикарный, знаешь, холодец получился…

После завтрака Александр собрался пойти в гараж. Сегодня хоть и нерабочий день, но все же надо заранее сообщить, что не может поехать в рейс. В кои-то веки собрались родственники: нет, ни завтра, ни послезавтра пусть на него не рассчитывают. Александр пригласил с собой Арсения, но вмешалась Лиза: чего таскать за собой человека. И тут же накидала мужу заданий: из гаража надо поспеть в овощную лавку, потом в прачечную.

— Началось, — буркнул хмуро Александр. — Михаил тут сидел, чего же ты его не заставила. Ждала, пока я освобожусь!

— Разве сообразишь тут все сразу, — всплеснула руками Лиза. — Где твой Михаил? Позавтракал и на улицу.

— Надо было сообразить, — нравоучительно протянул Александр и тихонько выругался. — Как вот теперь быть? — На правах хозяина он считал, что его обязанность состоит в том, чтобы развлекать гостя. А тут, пожалуйста, поди в магазин, принеси из прачечной белье.

Арсений сказал:

— Не огорчайся, Шура. Все утрясется. Пока ты ходишь в магазин да в гараж, я тоже немного пройдусь. Посмотрю город.

Брат ничего не ответил. Перспектива заниматься домашними делами его не устраивала. Но в доме, как это понял Арсений, командовала Лиза, хотя и не сразу это бросалось в глаза, не резко, но было видно: в семье на ней все держалось.

— Ладно, коли так, — сказал, помолчав, Александр. — Загляни на набережную, там теперь парк. А если не успеешь, то завтра вместе сходим.

Лиза предложила посмотреть главную улицу города — дома не хуже московских.

Еще был дан совет: побывать на лодочной станции.

Но когда Арсений спустился с крыльца во двор, посмотрел на соседний двухэтажный деревянный дом с покосившимися окнами, потом на огородик с желтеющей ботвой, на серый забор… увидел вверху ржавый церковный купол, стаю голубей над ним и теплое голубое небо — то внезапно почувствовал, как что-то дрогнуло у него в груди, и ему прежде всего захотелось пройтись тихим неторопливым шагом по знакомой с детства улице.

Он миновал калитку и ступил на тротуар, покрытый асфальтом. Канавы, как во времена его детства, теперь не было, для стока воды имелись специальные желоба. Пятиэтажных домов с балконами тоже в его времена не было. Самым большим зданием считалась на улице больница: три этажа. Причем третий — мезонин.

А вот и его старые знакомцы — домики с побеленными наличниками, с залатанными водосточными трубами, с геранью на подоконниках. Эти домишки были как напоминание о чем-то далеком, ушедшем от него навсегда. Они, казалось, подслеповато щурились на пришельца, не узнавая и не принимая его, как чужого. У них давно была своя жизнь, которую он уже не знал, он мог переговариваться с ними лишь о прошлом.

Арсений перешел на другую сторону улицы, чтобы удобнее было рассмотреть тот домик. Как и во времена его детства рядом стоял глухой забор, покрашенный в серо-зеленый цвет; массивная покосившаяся калитка словно вросла в асфальт. За забором когда-то росли цветы — много цветов. За цветами ухаживала золотоволосая Наташа. У нее был брат Алик. Ребята на улице дразнили его странным словом «Жуй». За привычку постоянно жевать что-нибудь. Бывало, выйдет на улицу с куском сдобного пирога и жует его медленно, с равнодушием избалованного ребенка. Ребята не любили его, часто затевалась драка, но Жуй всегда легко откупался с помощью того же сдобного пирога.

Домик стоял — постаревший, как и другие. Поблескивали затянутые в белый тюль окна. Кто-то сейчас в нем? Живы ли хозяева? «Жуя» нет. Бывший обжора Алик весной в сорок четвертом году вместе с десантом морских пехотинцев был брошен на город Николаев и умер от ран. Краснощекий парнишка, жующий пироги, стал десантником… А его сестра Наташа давно вышла замуж и уехала с мужем в Мордовию лечить детей, она с детства любила возжаться с малышами, со всех дворов матери подсовывали ей ребят, прося понянчиться. Теперь Наташа врач.

Арсений двинулся дальше, свернул в проулок, безошибочно угадывая за углом рощицу. В тот вечер он с Наткой тоже свернул сюда. Но у рощицы она остановилась, как бы испугавшись темноты. Тогда он взял ее за руку и повел за собой, чувствуя, как сопротивление ее с каждым шагом слабеет. Густая чернота скрывала их друг от друга, и это придавало Арсению смелости, он увлекал ее все дальше в глубь рощицы, сердце его сильно стучало, и он сам не знал, что ждет его впереди. Увидев неподалеку ствол дерева, он повернулся и привлек Натку к себе и сразу испугался, почувствовав близко ее грудь. Оба замерли на мгновение, и тут же Натка отстранила его, прошептав: «Пойдем скорей отсюда». И пошла. Что-то вдруг сковало их в тот вечер, и они, пока шли к ее дому, молчали и также молча расстались. А на другой день, когда он вспоминал рощу, сердце начинало сильно колотиться и было отчего-то страшно и вместе сладко от этих воспоминаний.

Сейчас роща показалась Арсению более просторной. Наверно, каких-то деревьев в ней уже недоставало. Редела старая роща.

Он миновал белое здание больницы, прошел в туннель, над которым с грохотом промчалась электричка.

За кривыми улочками ему открылся забор заводского стадиона, чуть вправо от него маячила дугообразная арка со знакомой надписью «Парк имени XVII партсъезда». Кинотеатр помещался в здании бывшей церкви. Голубели масляной краской мостки, за которые были привязаны такие же голубые лодки. Арсений не спеша прошел вдоль пруда. Ветерок чуть рябил воду в дальнем конце. Тот же, казалось, был ветерок, что и в дни его юности. Так же рябила вода в пруду под его порывами. Арсений вдруг подумал, что он мог бы жить здесь. Мог бы и жениться на Натке, она любила его, он знал это и остерегался, потому что считал — все в жизни еще впереди. И прежде всего — любовь. Человек привык ссылаться на волю случая. Вернись он тогда после войны в этот город, — кто его знает, может быть, по-другому сложилась бы его жизнь. Но он не вернулся. Тогда многие не возвращались. Одни уезжали, другие приезжали. Мир был таким огромным, таким безбрежным, что ограничивать его стенами родного города казалось преступным.

Старый родной город детства! Оказалось, что прошлое не кануло в пропасть, а живет в нем. И вечерняя прогулка с Наташей в ту рощу не затерялась в невидимой дали, не угасла, не ушла безвозвратно.

Вот эти знакомые деревья в парке — как они постарели!

Наверно, ребята и сейчас вытворяют всякие безрассудные трюки. Толстые вековые липы… Тут было дерево, сук у которого простирался через аллею. Арсений даже поежился, представив: на высоте четырех-пяти метров шагает мальчуган. Он балансирует худенькими руками, как эквилибрист на проволоке в цирке. Могучая ветвь липы гнется под ним и потрескивает, кажется, вот-вот произойдет несчастье. Но проходит мгновение, мальчуган, напружинившись, делает отчаянный прыжок и оказывается на другом дереве, по другую сторону аллеи. Путешествие закончено. Аттракцион «Обезьяна» показывался исключительно на спор: если будет выставлено пять, а то и шесть порций мороженого (количество зависело от того, с кем заключалось соглашение). На этих мостках они потом сидели — мостки были точно такие, только без голубой краски, — сидели и уплетали заработанное честно мороженое.

Позже кто-то срубил злополучный сучок. Это понятно. Сорванцы, стекавшиеся в парк из соседних улиц, рисковали жизнью. В молодости легче рискуют. Если бы ему сейчас сказали: «Повтори!» — он бы умер от страха. А тогда… В конце сорок четвертого года они форсировали Даугаву. Была кромешная тьма, какая случается по ночам поздней осенью. Вспыхивали кругом разрывы, строчили светящимися трассами пулеметы. Взорванные скользкие фермы моста то возвышались, то уходили в воду. Внизу чернела вода. Одно неосторожное движение, легкий толчок — и тьма скроет тебя навсегда. Ползти по скользким фермам холодной осенью под пулеметным обстрелом — это был страшный незабываемый аттракцион. А потом был вражеский берег и мгновенная атака, после которой они снова не досчитались нескольких десятков солдат. И еще не мало атак ожидало его впереди, и никогда высота не казалась жуткой.

Какое наваждение — эти воспоминания!

Старая липовая аллея вывела Арсения на небольшую круглую площадку с клумбой посредине. Совсем близко от себя он увидел пять мужских лиц, устремивших свои взгляды на него. Они смотрели на него почти в упор — с прямоугольных фанерных щитов, установленных полукольцом по другую сторону клумбы. Он подошел ближе и шепотом, охваченный неизъяснимым волнением, прочитал слова: «Они жили в нашем городе, они отдали жизнь за нас». Арсений переходил от портрета к портрету, вглядываясь в молодые, чем-то до боли знакомые лица. Наверняка, кто-нибудь из этих ребят бывал в этом парке, ходил на стадион, гулял, прячась от июльского солнца в тенистой липовой аллее. «Вы вернулись в родной город навечно…» Арсений вскинул голову и посмотрел ввысь, на голубое небо. Он долго стоял на одном месте и глядел то на портреты, то на голубое небо.

6

Александр вернулся с фронта в конце мая сорок пятого года. Только-только стала пробиваться картофельная ботва на огородике позади дома. Анна Николаевна бросила на землю тяпку, присела на чурбачок отдохнуть, ноги гудели — спасенья нет. Подняла голову, видит — во дворе стоит человек в шинели нараспашку и на костыле. Стоит и смотрит прямо на нее. Сердце у матери зашлось, она вскочила, пошла навстречу сыну, угадав еще издали каким-то чутьем, что это Александр. Кинулась на шею, припала к груди: вот он, ее сын, вернулся с долгой войны. Посмотрела краем глаза на костыль и заплакала, А когда поутихла, поуспокоилась, Александр чуть отстранил ее от себя и кашлянул сиплым голосом.

— Ладно, мам. Вот познакомься — Лиза, жена, в общем, моя…

Только тут она увидела, что позади еще кто-то стоит в солдатской шинели. Сквозь слезы только теперь рассмотрела, что эта девушка — невысокая, худенькая, с мешком в руках — стоит и растерянно улыбается ей.

Мать отступила от Александра.

— Я не писал тебе, — говорил между тем сын, чувствуя ответственность момента. — Чего, думаю, писать, сами скоро приедем…

Вблизи Лиза выглядела старше, какая-то резкая морщинка у переносья старила ее, и взгляд исподлобья оказался не растерянным, а строгим, напряженным.

— Здравствуйте! — сказала мать и протянула девушке руку. — Пойдемте в дом, чего же мы тут посреди двора, — мать вдруг засуетилась.

Уже когда поднимались на крыльцо, мать заметила, что невестка шагает по ступенькам легко, пружинисто и даже грубая шинель не может скрыть ее ладной фигуры. Мать вдруг улыбнулась едва заметно. Надо же, какой Сашка крутило! Приехал с фронта, сам еще на костыле, да вон и жену привез!

С того дня началась у Александра семейная жизнь. Началась, как он любил говорить, с нуля. Сорок шестой год был неурожайный. Засуха. Двор перед окнами вскопали по самые стены, разделили участок на доли — по количеству едоков. Оставили только узенькую тропку к воротам. Александр добился через военкомат: дали ему еще грядку около дамбы, там тоже насадили картошки. Картошка выручала. Всюду в городе, на всех свободных участках зеленели грядки одинаковой картофельной ботвой. В газетах писали о трудностях. Лиза смотрела вокруг своими серыми тихими глазами и молчала. Просто удивительно, как ее хватало на все: она работала в швейной мастерской, там же, где и мать, а после мастерской успевала побывать около дамбы на участке, отоварить карточки в магазине, да еще и дома уйму дел переделать. Мать была довольна невесткой; работящая и спокойная, не наушничает сыну, если что бывает и скажешь невпопад или поворчишь — живой ведь человек, она все равно: «Мама, мама…» Свои-то родители у Лизы погибли, из родственников тоже никого не осталось — все перемерли от голода в Ленинграде в блокаду. Мать вздыхала: «Сколько людей сложили головы…»

Ранение у Александра заживало долго: кость была задета. Ковылял на костыле месяцев пять: из дому в поликлинику на перевязку, иногда в магазин или в парикмахерскую. Доковылял однажды до гаража райпотребсоюза, где работал Леха Самохин, тоже фронтовик, с ним до войны в одной команде в футбол играли. Поговорили, сидя на ржавой раме исковерканного ЗИСа. Про жизнь Александру чего говорить — вся его жизнь в костыле сцепилась. Самохин слушал, исподлобья поглядывал на костыль, потом вдруг убежал к завгару, потом вернулся — в общем своего добился Леха: оформили Александра на сидячую работу — кладовой заведовать. Что в той кладовой — инструмент кое-какой да пар двадцать старых колес. Работа, в общем, легкая, по силам Александру. На той работе он с год сидел, пока нога не зажила, пока костыли не выбросил. Потом появилась старая трехтонка — жизнь вроде совсем стала налаживаться. И вдруг бац — опять удар.

Он тогда пришел домой после работы, он сразу заметил неладное: на кухне даже занавески не были открыты. Как с ночи занавесили окна, так и осталось все. И дома никого: ни жены, ни матери. «Куда они могли деться», — подумал Александр: он не любил приходить с работы в пустой дом. Из кухни он заглянул в комнату, потом снова вернулся в кухню — и увидел на столе записку. Ее написала для него мать и положила на стол, на самое видное место. Он прочитал, долго смотрел на записку, ничего не понимая: «Какая больница, какие схватки?»

Наконец до него дошло: у Лизы начались схватки. Эта мысль не испугала его. Он ходил из кухни в комнату и все твердил: «Схватки, схватки… Написали бы: родить». Потом он стал думать, как же так — они ждали месяца через два, не раньше, а тут уже схватки. Значит, они ошиблись. Такая штука, что не мудрено и ошибиться. Александр усмехнулся. Значит, скоро у него будет сын. (Почему-то он решил, что будет обязательно сын.) А может, он уже есть, существует!..

Александр прошелся по комнате и все повторял: сын, сын… Интересно: у него уже есть сын. Он опять вышел на кухню и перечитал записку. И вдруг в душе у него поднялась тревога. С утра как ушли — и нет. Главное: матери-то почему нет? Ну, Лиза… А мать? Почему матери до сего часу нет? Надо скорее в больницу. Чего он тут прохлаждается! Александр резко повернулся и прошел в комнату, поводил глазами по стенам, забыв, зачем он здесь. Так и не вспомнив, он с досадой махнул рукой, вернулся на кухню, схватил кусок хлеба и, громко стуча каблуками, спустился с крыльца.

Прямиком, проулками, побежал в больницу. Больница находится около вокзала. Той же дорогой бежал, что и Коля, когда проездом на фронт заглянул к матери. Александр, понятно, об этом не знал. Да и думы его сейчас были об одном: что случилось с Лизой?

То вдруг останавливался и корил себя: «Ну, чего я психую! Ну, чего! У всех ведь так: уходят вначале бабы в больницу, а потом возвращаются со сверточком, несут в дом наследника… Или наследницу. У Лизы давно все приготовлено, в комоде лежит: пеленки, распашонки, чепчики с кружевцами. Тревога постепенно отходила в сторону. «Никогда бы заранее в голову не пришло, — размышлял он, шагая, — что буду так психовать. Рассказать кому — обсмеют».

Вот и больница. По ступенькам Александр поднялся в приемную и сразу увидел мать. Она сидела на лавке, сгорбившись, обхватив руками подбородок, рядом стояла черноволосая женщина в белом халате. Потухшее серое лицо матери без всяких слов поведало Александру, что случилось горе.

— Что с Лизой? — спросил он, тяжело дыша.

Черноволосая женщина объяснила: у Лизы, его жены, случились преждевременные несчастливые роды…

Как снег на голову Александра это несчастье. А ведь он уже привык к мысли о сыне. Уже мелькала в его представлениях беловатая головка парнишки и особенно его плутоватые глазенки, встречавшие отца с работы. И лежит без дела в комоде так тщательно собираемый узел с детским приданым. Переживал Александр — страшно. На другой день после больницы проснулся утром — ни рукой, ни ногой не хочет шевелить, И не мило все. Сел за стол — мать картошки поджарила, чаю свежего заварила, — а ему кусок в горло не идет. Мысли разные ползут в голову — плохие и хорошие. Мать дважды подходила к столу, вздыхала, уговаривала. Будут у него еще дети. Александр в ответ только качал головой. Может, и будут. Если осталось в бабе живое место — может, и будут. Он лучше всяких врачей знает, почему так получилось.

Сколько у них в гараже за эти полтора года побывало машин в ремонте. То какую часть новую поставят, мотор, глядишь, отшлифуют, коробку скоростей сменят… А тут человек, да еще женщина, фронт прошла, в голоде да стуже натерпелась, нервы среди боев как трепались — это кто пережил, тот знает. Да и после войны ей достается — ни одного дня отдыха. Ни одного как есть. И помочь тут он не знает как. Не хватает одному содержать семью. Стыдно признаваться, а не хватает. Вот и приходится калечиться бабам. Вот и расплата, а что поделаешь…

В тот день гонял он свою трехтонку по всему городу. Его левая израненная в бою под Ленинградом нога давила с ожесточением на акселератор, настойчиво толкая машину вперед. А после работы он отправился в забегаловку, и женщины из соседних домов видели в тот вечер Александра, шатавшегося вдоль забора и произносившего в пространство злые ругательства.

7

В пятницу часу уже в третьем Серафима села в троллейбус и поехала в универмаг к приятельнице. Всю дорогу она клялась и божилась сама себе: «Последний раз! Еду в последний раз! Больше никогда не соглашусь!..» И ругала себя нещадно за слабохарактерность. «Как же — не утерпела, позвонила. Кримпленовые костюмчики… Теперь дрожи, как на фронте». Серафима любила повторять: «Как на фронте». Хотя на фронте не была. Фашист шел к Москве, да не дошел. Но гасить зажигалки, дежурить на улицах ей довелось. В трудовой книжке у нее про те годы записано: работала токарем на заводе. Оборонный завод, производство закрытое. Точили конусы для противотанковых снарядов. Старенький расхлябанный «ДИП» — теперь таких станков уже нет, теперь техника на высоком уровне. Была еще бригадир Фомичева. Высокая крепкая тетка с мужскими руками. Эта Фомичева однажды съездила Серафиме тряпкой по лицу — за то что та испортила несколько конусов и не очень серьезно переживала неудачу. Точнее, за дурацкую манеру Серафимы улыбаться, когда ее ругают. Еще в школе возникали у нее из-за этого неприятности. Вместо того чтобы объяснить, как тяжело работать на старом «ДИПе», она улыбнулась, и Фомичева, не удержавшись, съездила ей тряпкой по лицу. Серафима в тот вечер всю дорогу домой ревела. Прохожие думали, что у нее несчастье. Если говорить откровенно, так оно и было. Но она ревела не из-за Фомичевой, а потому что была эта проклятая война…

Вот и пятиэтажный корпус универмага. Сплошные стекла — сверху донизу. Серафима несколько раз оглянулась и поднялась по лестнице на второй этаж. Сердце ее гулко застучало: опытным глазом она мгновенно уловила — в универмаге появился дефицитный товар.

Она еле пробилась через толпу. Показалась издали Римка. Тут же вернулась на лестничную площадку. Стала ждать.

— Здравствуй, дорогая! — Римма, золотистая розовощекая девица, чмокнула ее в щеку. — Какая чудненькая брошечка!

— Ай, ерунда! — отмахнулась Серафима.

Они под руку, как закадычные подружки, пошагали по лестнице вниз.

— Ты едешь завтра?

— Завтра…

Ничего нет томительнее этого разговора, когда обговариваются условия. «Но если тебе кажется это накладным…» — так сказала в прошлый раз Римма. Серафиме пришлось заверить, что она не считает для себя это накладным. Она и сейчас не считала условия обременительными. Она только побаивалась брать много и не научилась справляться с нервным напряжением, овладевавшим ею, когда на первом этаже в секции «Канцелярские товары» надо было взять у кассирши сверток. Этот момент, собственно, Серафима и имела в виду, когда говорила: «Как на фронте!» Худенькая черноволосая кассирша приоткрыла позади себя дверку и выставила из кассы сверток, который на этот раз был довольно объемен. Ноги у Серафимы дрожали, когда она подошла, ей казалось, что она вот-вот не выдержит и с ней случится обморок.

Она вышла из универмага через боковую дверь. Увидев такси, замахала руками и побежала. Уже сидя в машине, начала оглядываться. Машина быстро катила к дому. Мелькали знакомые улицы, знакомые дома — напряжение у Серафимы спадало: кажется, все обошлось благополучно.

Дома, едва вошла в прихожую, зазвенел телефон. Она подождала минуту и сняла трубку. Звонил Лева: у него поздний клиент, придет домой после девяти-десяти. Серафима даже не успела ответить: он повесил трубку.

Отдохнув и переодевшись в халат, Серафима развернула сверток. «Боже, какая же это прелесть». Один костюмчик Серафима решила оставить для дочери. Как же хороши расцветки! Молодец Римка — знает толк. Она не утерпела и примерила костюм, который подходил ей по размеру. Настроение ее окончательно изменилось. Она расхаживала перед зеркалом, оглядывая себя со всех сторон, улыбалась и, как в молодости, играла глазами, будто рядом с нею был некий интересный мужчина. Красивые вещи всегда приводили Серафиму в хорошее настроение. В этом смысле она была полной противоположностью своего мужа, который относился довольно спокойно ко всяким завихрениям моды. Если бы не она, Лева до сих пор бы ходил в штанах послевоенного образца. Но зато у Левы имелись свои привычки: он любил вкусно поесть. А любимым его занятием в воскресенье и вообще в свободные дни было бесцельное лежание на диване. Конечно, узость мужниных интересов угнетала Серафиму. Она с обидой подумала, что Лева не оценит ее, он никогда не поймет ее. «Она нервничает, бегает по магазинам, комбинирует, а он небось точит сейчас лясы у клиента…»

«Она нервничает…» Как ни странно, эти слова, произнесенные ею мысленно, лишь прибавили Серафиме хорошего настроения.

8

Когда Александр завернул в гараж и сообщил диспетчеру, что не сможет в понедельник поехать в рейс, Фаина Малявина искренне огорчилась. У нее в связи с этой поездкой было намерение передать маленький гостинец дочери и зятю. Для этого Александру пришлось бы сделать крюк километров в пятнадцать — вот и весь труд. Ну, с Александром она бы рассчиталась, не оставила бы внакладе. А на других шоферов она не надеялась. Весной попросила одного — такой разгильдяй, прокатил мимо и гостинец потерял.

Напружинив лоб, Фаина соображала, как ей быть с гостинцем. Вчера заварила холодец — зять любил холодец.

— Ума не приложу, как мы выкрутимся, — сказала она и качала перечислять, кто из шоферов куда должен ехать. — А может, успеешь? — снова обратилась она к Александру. — Ведь еще целых два дня впереди. Неужели не поспеешь?

Александр вздохнул и покачал головой.

— Не поспею, Фаина. Такие обстоятельства, что не поспею. — Он присел на табуретку и рассказал подробно про событие, которое произошло в их семье. — Сама посуди: родственники приедут, брат Арсений уже здесь, то да се… Как тут обнадеживать.

Фаина чуть всплакнула, выслушав рассказ Александра. Про своих вспомнила, про отца, который вернулся инвалидом после фронта и пожить при мирной жизни даже не успел.

— Ну что ж, раз такое дело, — сказала она, повздыхав, — заседание месткома, значит, тоже срывается?

— Почему же срывается? — спросил Александр.

— А как же? Как решать будем — у Кулакова-то не побывал?

— Вот сейчас и побываю, — ответил Александр, подумав про себя, что действительно про Кулакова он забыл, значит, надо исправлять оплошность. И хорошо, что Арся не пошел с ним — у него видишь как получается: отправился на пять минут, а тут тебе не одним часом пахнет.

Александр у себя в гараже второй год избирался председателем месткома. Первый год прошел ничего. А в этом году, почитай, с самой весны не знает покоя. С тех самых пор, как в облпотребсоюзе сказали, что в строящемся пятиэтажном доме выделят квартиры для шоферов автобазы и что надо подавать списки. Если кто не знает, что такое распределение квартир, то это самый счастливый человек. Сначала в те списки записалось тридцать человек. У всех вдруг оказались ужасно плохими жилищные условия. Вот председатель месткома и разбирайся, кто из них прав, а кто приписками занимается. Когда дошло дело до конкретных документов, список сразу сократился наполовину. Уж в те месяцы Александр потрепал себе нервы — кое-кто даже здороваться с ним перестал. А другие и на голос пробовали. Ну да Александра на это не возьмешь. У него у самого голос тоже дай бог.

Но побегать ему пришлось в те дни: в райжилотдел, в райпотребсоюз. А сколько вечеров с завгаром обкуривали друг друга. Себя Александр в те списки не включал, хотя имел право: фронтовик, имеет тяжелое ранение, живет в старом деревянном доме без всяких удобств. Какие удобства — крыша каждый год латается. Но решил, что надо пострадать для наглядности. Иначе какой же он руководитель, если норовит воспользоваться своим положением и новую квартиру захватить. Как ему с другими разговаривать о всяких трудностях, если сам эти трудности старается миновать. Никакого разговору не получится. Только насмешка одна: вы, дескать, потерпите, сознательными будьте, а сам свою сознательность руководящей должностью прикрыл. В общем, после всяких трудных разговоров и дряг-передряг осталось в том списке остро-нуждающихся семь человек. И среди них — Генка Кулаков, старинный его дружок, к которому он должен сейчас пойти.

Живет Генка с матерью в отдельном доме. Семья у него — он да жена да еще сын. Дом-то давнишний — до революции построен, старый дом. Вот и просит Генка, чтобы ему с семьей дали квартиру в новом доме, а старуху-мать оставили в старом. Вроде как все законно, а у людей есть подозрение: хитрит Генка, оставляет старуху-мать, чтобы домик удержать за собой. Не сам дом, говорят, прельщает Генку, а участок при доме. Плодоносящие яблоневые деревья, вишни, десятка два кустов смородины, полянка клубники, малинник. Генка с весны до осени пропадает на участке. Разумеется, после работы и в выходные дни. И жена ему помогает, и старуха-мать. Видно, не пустячная затея весь этот сад-огород: в прошлом году купил Генка подержанного «Москвича». Гоняет теперь по разным надобностям на собственной машине.

Александру вести разговоры с Генкой хуже горчайшей редьки. Любого шофера ему подавай, любому в гараже он может смотреть глаза в глаза, а вот с Генкой трудно. Ведь это Генка Кулаков спасал его в те дни, когда случилось несчастье с Лизой. Закружился тогда Александр. Как работе конец — он в забегаловку. Ту полосу жизни ему и вспоминать не хочется. Будто взбесился он тогда — и мать, и жена ему нипочем. Генка в те дни за ним ходил чуть не по пятам, когда и домой приведет, когда у забегаловки шум поднимет и от собутыльников отобьет.

Александр сначала решил, что будет лучше, если он для обследования Генкиного жилья позовет с собой членов месткома. Но потом ему стало стыдно: дружки бывалые, неужели не найдут общего согласия. Обида будет от Генки, если он притащит к нему целую комиссию, — струсил, подумает. Решил пойти один. Хоть от того времени, когда Генка спасал его у забегаловки, прошло не мало лет и приятельство их за последние годы распалось. Но все же из песни слов не выкинешь: была между ними когда-то дружба и забывать ее не стоит. Кто знает, что бы произошло с ним, не будь тогда Генки! В общем, с Генкой надо вести речь напрямую, без официальностей, без всяких там лозунгов…

Он подергал калитку, за которой плотной стеной зеленела сирень. Геннадий Кулаков, в майке и старых штанах, открыл, тиснул руку Александра, здороваясь, и провел во двор. В дом Александр пока отказался идти: там жена Генки, мать. Ему хотелось поговорить с Генкой с глазу на глаз.

Они сели на лавочку. Генка резким движением пригладил спутавшиеся потные волосы.

— Слышу, дергает кто-то. Смотрю — ты…

Беседа вначале не клеилась. Генка явно догадывался о причине неожиданного визита Александра, но притворялся, будто ничего не понимает, и ждал, когда Александр заговорит об этом сам. И Александр, потолковав о погоде и разных пустяках, наконец заговорил о деле. Генка изобразил на лице серьезность, посмотрел вокруг, показал рукой на дом, перед которым они сидели, и предложил посмотреть.

— Успеется, — сказал Александр, разглядывая внимательно дом. Низкие окна на бревенчатой стене, нахохлившаяся пологая крыша с полосками красного шифера. Покосившееся крыльцо и разный хлам около сарайки, среди которого праздничное оранжеватое пятно — «Москвич».

— Готовлюсь к переезду, — произнес с улыбкой Генка, проследив за Александровым взглядом. — Ох и надоела мне эта хибара! Вот так! — он чиркнул пальцем по горлу. — А мать ни в какую: умру, говорит, здесь…

Александр все теми же прищуренными глазами продолжал разглядывать двор и сарайку.

— Не представляю, как твоя мамаша будет тут жить, — произнес он, вздохнув. — Старый человек, одна… Тут действительно только помирать ей.

— Ну, не совсем одна, — проговорил обиженно Генка и уставился глазами в дальний угол сада, где над яблонями курился синий дымок. Сплюнул в сторону, достал сигареты. — Парша завелась на деревьях — от жары. — Он угостил Александра сигаретой, закурил сам и после паузы сказал: — Мать не хочет отсюда уезжать. Ты скажи: имеет она право на это или не имеет?

— Наверно, имеет, — ответил Александр, почувствовав в голосе Генки жесткую нотку. — Только ведь знаешь…

— Ну вот и точка, — прервал его Генка. — Значит, это ее право.

Дымок над яблонями совсем развеялся, Генка посматривал в ту сторону как-то напряженно: всяких дел сейчас в саду полным-полно, но разговор с председателем месткома не менее важен.

— Если мать имеет право, — продолжал Генка, все время поглядывая в угол сада, — тут, брат, уж ничего не поделаешь. Таков закон. Тут, брат, как ни крути, ни верти… Правильно я говорю! Мать имеет все права, и мы должны по закону уважать ее. Правильно?..

— Мать надо уважать, — сказал Александр.

— Старуха век прожила здесь, — продолжал Генка. — Тут для нее все родное.

Александр кивнул в ответ головой: все так, все верно.

— Квартир-то не хватает на всех, — вздохнул он, помолчав.

Генка, прищурив правый глаз, быстро посмотрел на Александра.

— Сейчас пока еще много чего не хватает…

— Это верно, — согласился снова Александр. — Но квартира — это тебе главное. Крыша над головой!

— Об чем разговор, — многозначительно поддержал Генка.

— Думаешь, мне приятно к тебе ходить да разговоры эти разговаривать, — Александр вяло усмехнулся. — А что поделаешь? Вот ты бы на моем месте что сделал? Ну, скажи — что сделал?

— Я бы, — Генка расправил плечи, — я бы прежде всего у нашего главбуха его дачу конфисковал.

— Ну, пошел городить. — Александр знал, что Генка с завихрениями. Про дачу эту еще весной был разговор. Отгрохал главбух облпотребсоюза себе дачу — дом в два этажа, с верандами, с водяным отоплением. Косились на нее люди, был слух, что с главбухом кое-где всерьез беседовали, но видно не оказалось причин, чтобы привлекать его по всей строгости — дача осталась при нем и квартира тоже само собой — и тоже в новом доме, года три назад получена.

— Чего мы с тобой будем перебирать зады-переды, — сказал, насупившись, Александр. — Сколько можно про эту дачу молотить.

Про себя Александр подумал, что очень трудно бывает разговаривать с людьми, когда разные такие факты имеются налицо. Тычут тебе в нос этими фактами, а что ты можешь сказать в ответ — ничего. Потому что не знаешь в полной конкретности, как обстоит дело. С той же, к примеру, дачей главбуха. Да и не одна там дача появилась на берегу Пажицы. Рядом такие стоят постройки — ахнешь, по первому классу. Кто в них — неизвестно. Только надеешься, что если позволили выстроиться, значит, по всем законам права имеют.

Вслух Александр сказал:

— Насчет главбуха я согласный. Погоди, придет время — доберутся. Что ж, ты думаешь, нарушений у нас нет? Есть.

— Вот и я про то, — заметил Генка. — Кажный старается жить лучше. Ну и задевает иногда кое-что…

Александр поглядел в глаза Генке.

— Что ты имеешь в виду — не понимаю.

— А чего не понимать, — пожал плечами Генка, — Тут все яснее ясного.

— Так объясни.

— Тебе объясни, — Генка сплюнул и усмехнулся. — С тобой вообще надо теперь осторожнее: местный комитет. Председатель. Еще пришьешь что-нибудь.

— Ладно, не насмешничай, — махнул рукой Александр. — Начал, так говори.

Генка помолчал, что-то обдумывая про себя. Тряхнул головой: ах, была не была.

— Видишь, вон этот «Москвич»?

— На какие думаешь, доходы он куплен?

— Примерно догадываюсь.

— И что же ты считаешь: можно легко расстаться с этими доходами?

На какое-то время оба замолкли. Александр курил, поглядывал в пространство. Собственно, чего было тут ждать. Он еще, шагая сюда, примерно знал все. Только не думал, что Генка выскажется так откровенно. И вот тебе ситуация: он, председатель, не знает, как сейчас реагировать на слова Генки. Сам вызвал его на откровенную беседу, а что теперь — пугать разными общественными мерами? Так ведь не испугаешь. Генка тоже соображает, что почем.

Заговорил Александр, когда понял, что Генка теперь ни слова больше не скажет. Заговорил не спеша, без сердца, а по-домашнему, по-приятельски.

— Все понимаю, Геннадий. Не дураки кругом, — он опять вздохнул. — Только, может, ты наше-то положение учтешь? Может, поживешь пока в этом дому. А уж в следующий раз…

Генка покачал головой.

— Нет, Саша. — Он склонился, положив локти на колени, и тупо уставился на свои ладони. — Кажный старается жить лучше. У меня сын. Сын уже, знаешь, большой, учится в техникуме, и есть шансы, что будет учиться дальше. В общем, пока учится, квартиры ему не видать. Мы с женой тоже хотим в удобствах пожить… Разве не заслужили? Нет, Саша, у меня, может, эта квартира — тоже последний шанс, и если мать не желает, то ведь закон…

Александр прервал его:

— Пойдем поглядим, что у тебя за помещение.

Они встали и направились к крыльцу.

9

Подходя к дому, Арсений подумал: хорошо бы мама была одна. Хотелось побыть вдвоем с матерью.

Так оно и оказалось: Анна Николаевна сидела на диване и, облокотившись на высокий валик, смотрела рассеянно в окно.

После завтрака Лиза удалилась к соседке, с которой у нее были срочные дела. Александр еще не возвращался из гаража. Старушка скучала в одиночестве, вспоминала, делясь сама с собой разными мыслями о своих детях. Игорь, Серафима, Александр, Арсений — у каждого своя жизнь. Какой же был заводила — Арсюха… «Я здесь не останусь… Я поеду в Москву…» Анна Николаевна вспомнила давнюю послевоенную встречу с Арсением. Укатил тогда и всякие резоны были ему нипочем.

— Пришел, Арся. Ну вот и хорошо…

Арсений снял пиджак, повесил на спинку стула. Сел рядом на диван.

— Далеко ли ходил?

— Прогулялся по нашей улице, — кивком головы он указал направление. — Заглянул в парк, потом оттуда к школе прошел.

— Твои дорожки — парк да школа. На реке тоже побывал?

— Не успел.

— Ну и ладно. Успеется…

Мать глядела на сына. Он сидел рядом, и теперь она хорошо видела его своими близорукими глазами. Постарел Арся, морщины на лбу, точно борозды — годы берут свое. И улыбка не та, какая-то слабая… А какой был улыбчивый, веселый в молодости — захочет, бывало, всех рассмешит, всех взбудоражит.

— Парк-то, кажется, еще лучше стал, — сказал он.

— Смотри-ка, — подивилась мать. — А пустырь за церковью видел? Где вы в футбол играли?

— Нет там никакого пустыря. Дом девятиэтажный.

— Во-во, я про то и говорю. Все строят, строят…

— Это же хорошо, что строят.

— Да, конечно. А железную дорогу около Победы, рабочих заметил?

— Нет.

— Ты же по нашей улице шел. Неужели не заметил?

— Вроде что-то видел там, около Победы рабочих, а что конкретно — не помню.

— Ты ворота красные видел — вот что. По улице-то как идешь: справа и слева. А из ворот рельсы проложены.

— Возможно, мама, разве все заметишь.

— Эти рельсы мы во время войны проложили. Они из завода идут прямиком в лес. Топливо оттуда доставляли.

— Ты тоже строила?

— И я строила. По ночам ходили — днем-то я белье красноармейцам шила.

Они задумались.

Мать стала рассказывать, как строили железку, и по тому, как оживилось ее лицо, можно было понять, что, сидя у окна, она вспоминала не только сыновей, но и войну, которая так близко коснулась ее.

— Сколько уж мне лет тогда было. Не молодая. А грузовики-то большие. Нагрузят сверху тесу, а мы вверху. Господи, страху я тогда натерпелась. Вдруг, думаю, свалимся — дорога плохая, подбрасывает…

— Да, война… А я прошел сейчас мимо завода и не заметил. Ворота видел, а рельсы… Мне казалось, что так всегда было.

Анна Николаевна задумчиво покачала головой.

— Нет, не всегда. Только люди привыкают — война-то сколько годов назад была. Мокровых-то помнишь? Ну, самого Сергея Федоровича — еще в винном магазине торговал до войны. Он, бывало, когда тут по соседству жил, все говаривал: «Привет рабочему классу!» Хитрющий мужик — все Александром да Игорем восхищался. «С мастерством ребята, головастые!» Своих-то детей, однако, норовил по разным институтам распихать. Дочка старшая весной приезжала из Киева. Вон куда забралась. Там, говорят, в земле все копается, черепки разные ищет. А сам с женой теперь живет в том девятиэтажном доме, который ты видел. Ну, да такой мужик разве упустит! Приехала его старшая с сыном, тоже каким-то ученым. На собственном автомобиле прикатили — такие все расфранченные да строгие. Я Гальку-то вот такой знавала. — Мать жестом руки показала, какой была когда-то Галька. — А тут и повидать не пришлось: люди рассказывали. На автомобиле все туда-сюда, туда-сюда по городу… То в театр, то в магазины. Ни шагу пешком не ступила. А батька-то хоть и вином торговал, только во время войны тоже рыл окопы и вместе с нами ходил по ночам на железку… Седой сейчас, как пенек березовый. — В голосе у матери звучало какое-то сожаление. Ей, видимо, не понравилось что-то в поведении Арсения. — Меня когда встречает Сергей Федорович, то все завидует: «С тобой рядом дети живут. Дети рядом…» А недавно посетовал: «Что ж, что приезжала дочка. Носилась как угорелая по городу, и поговорить не успели по-человечески».

Арсений подумал, что мать, возможно, обиделась на него: пошел гулять по городу, не остался с нею. Скучает старушка, — может, надо было остаться.

— Я недавно на набережной была, — она помолчала, собираясь с мыслями. — Дом-то старинный у спуска помнишь? Воевода жил, основатель города? Теперь там картины вывешивают. Парни идут. Я спрашиваю: «А знаете, что было тут раньше?» — «А какая разница, бабуся!» — отвечают. Так и сказали: «Какая разница!»

«Старая проблема, — улыбнулся Арсений, — никогда бы не подумал, что у матери это есть. Хотя возможно, малый просто пошутил. Возможно, ему было не до этого. Молодые живут в другом ритме. Слишком много всякой информации, порой не хватает в голове клеток, чтобы осмыслить еще и то, что волнует стариков. Старики сами должны кое-что соображать и посмирить свои претензии».

Он хотел уже поведать матери свои соображения, но она опередила его:

— У тебя-то, Арся, как идет жизнь?

Арсений еще дальше откинулся на спинку дивана, потом выпрямился.

— Что моя жизнь! — он улыбнулся, сверкнул глазами из-под припухших век. — Живу, мама. Ничего…

— С дочкой-то видишься?

— Раньше чаще, сейчас пореже. Дети тоже растут, мама, и у них возникают свои дела, в которых отцу остается немного места.

— Да, конечно. Но я все же думала…

— Ты правильно думала, мама, — перебил Арсений ее. — Но сейчас другие времена. Сейчас, если личная жизнь не построилась, трагедию из этого делать не будут. Ваше поколение привыкло немного усложнять. А сейчас на это смотрят проще. Да и какое, собственно, дело до всего этого моей Полине. Она сама в этой родительской сумятице страдающая сторона.

— Да, верно, — вздохнула Анна Николаевна и посмотрела внимательно на Арсения. — Уж большая, поди, девочка.

— В институт поступила, — сказал Арсений. Сунул руку в карман пиджака, достал пухлую записную книжку. Извлек оттуда фотографию. — Вот, погляди, недавно снималась…

Мать рассматривала снимок, поднеся его близко к глазам, долго изучала нежное, под нависшей на брови челкой, девичье лицо.

— Губы вроде бы твои, — сказала она и взглянула на Арсения. — А так, видно, в нее лицом.

— Да, Поля на мать похожа, — согласился Арсений. — Но характер, кажется, другой. От меня что-то есть.

Он полюбовался фотографией, улыбнулся, вспомнив что-то, и убрал снимок.

— Привез бы как-нибудь. Показал бабушке, — сказала Анна Николаевна. — А то и не увижу внучку.

— Приедем, мама, приедем. Может, зимой приедем…

Арсений любил дочку. Оглядываясь в прошлое, он видел всегда перед собой одну и ту же картину. Темная головка, две косички, перевязанные белыми бантиками, белое платьице фонариком, белые туфельки. Маленький белый клубочек с голубыми глазками — и рядом они, папа и мама — Арсений и его жена Рита. Что-то происходило с ними тогда, что-то переливалось в груди, обжигало, и в глазах Риты вспыхивало какое-то мерцание; глаза ее вдруг обещали что-то впереди. И, застигнутый этим мерцанием, он говорил себе: «Может, будет у них все по-другому! Если перечеркнуть то-то и то-то — что именно, он толком не знал. Если позабыть что-то, а что-то вспомнить, что-то простить…» Раз за разом говорил он себе все это, и была рядом дочь Поля, и голос ее отдавался в ушах серебряным звоном.

Годы шли, Поле пять, восемь, двенадцать… И наконец он понял, что дело зашло слишком далеко, что надежды нет…

Арсений вспыхнул, его щеки порозовели при одном воспоминании о том, какой спектакль они с Ритой разыгрывали друг перед другом в те годы. Это называлось у них умением владеть собой. Он послушно выполнял ее поручения. В присутствии людей она смеялась, брала его за руку, как своего, обсуждала с ним новости, интересовалась работой, — она делала вид, что все у них благополучно, все хорошо. А между тем они уже три дня не разговаривали друг с другом.

Игру пришлось прекратить. Стало ясно, что дочь Поля может разгадать их лицемерие. Они расстались окончательно. Кто был во всем этом виноват? Может, случай. Может, никто. Он был на фронте, она заканчивала школу. Все произошло будто в сказке. В потоке писем, направляемых в госпиталь, где он лежал с раздробленной ключицей, было и ее письмо. Округлый ученический почерк, слова участия, обращенные к неизвестному человеку — Арсению почудилось, будто там, в большом городе, есть девушка с ясными глазами, пушистыми косами, с сердцем, полным доброты и нежности… Что только не создаст молодое воображение! Он ответил робко: благодарил, спрашивал про школу, про уроки. Ему хотелось, чтобы девушка не исчезала. И Рита не исчезла. Ах, эта заочная любовь! Оказывается, существует такая. Целую неделю потом Арсений, запахнувшись в халат, выискивал в тесноте госпитальных коридоров уголок, где бы можно было без помех полюбоваться девичьим лицом: Рита прислала ему свою фотографию. Он разглядывал часами эту фотографию (Рита была и в самом деле красива), перечитывал ее письма… Спустя месяц полетел в большой город ответный конверт с его фотографией, исполненной не очень умело заезжим корреспондентом. Вот что делает любовь! Арсений ждал ответа, страдал, мучился, когда не было долго писем. Это было какое-то умопомрачение. Кому расскажешь — не поверят.

Но Арсений горел этой любовью… Он не мог знать, что это была всего лишь жажда любви — потребность человека, участвующего в жестокой битве, лелеять в душе чей-то светлый образ… Эта потребность любить поддерживала Арсения. И когда окончилась война, он приехал к Рите насовсем.

— Стало быть, так и живешь одни? — спросила мать, продолжая разговор.

— Так и живу, мама, — ответил Арсений спокойно. — А что? Сначала нервничал, как-то не укладывалось в голове такое. По Полинке очень скучал. А теперь…

Он отвернулся к столу.

— Привык, стало быть.

— Может, и привык. Годы-то летят.

— Летят, сынок, летят…

Анна Николаевна вздохнула и откинулась на спинку дивана.

— А на работе как?

— Все хорошо, мама. Все в порядке.

— Мудреная у тебя, говорят, работа. Путешествиями, сказывают, заведуешь.

Арсений вскинул голову.

— Путешествиями? Кто сказал?

— Да кто же? Александр.

Арсений рассмеялся.

— Это называется бюро по туризму. Захотелось тебе, к примеру, поехать на Север, посмотреть Соловецкий монастырь. Пожалуйста! В нашем бюро тебе дадут путевку. А что? Хочешь, мама, махнуть в дальние края?

— Куда уж мне махать, — рассмеялась она.

Но Арсений не унимался. «Ах, уж этот Арся, в кого он только уродился. Начнет фантазировать, так не остановишь — такие горы да моря разрисует, долго будешь помнить». Вот и сейчас, начал описывать ей, какие у них есть путевки, все помнит, как ехать надо, где слезать, куда потом пересаживаться — ну все в самом лучшем виде представил. Память у него всегда была хорошая, видно, и в бюро этом нужно уметь головой работать. Только кажется матери, будто он слишком много говорит об этом, смущает ее Арсино занятие. Мог бы и поважнее себе дело найти. Однако не решается она сказать об этом, боится обидеть. Да и где ей, старой, судить, какая работа для сына важнее. Сами, сами пусть разбираются…

Невдомек матери, что Арсений в это мгновение снова перенесся мыслями в прошлое, что перед глазами его уже стоит другая картина. Комната на третьем этаже в хорошем доме. Круглый стол посредине, застеленный махровой скатертью. Жена Рита за столом. Он, Арсений, напротив. Он отбрасывает со лба выбившиеся пряди волос — прическа его взлохмачена. Дочки Поли нет — попросить молчаливой защиты не у кого. Только что Рита проводила дочку гулять. Рита умеет владеть собой, ох как умеет. На лице у нее улыбка, движения спокойны, уравновешенны. Но как только закрылась дверь за дочкой, Риту не узнать. Злость, негодование в ее глазах. Что случилось? Что произошло в те минуты, пока закрывалась дверь? Рита сидит за столом как изваяние. Она сухо цедит сквозь зубы слова. «Мебельная фабрика — не то, не то… Какой ты юрисконсульт, если не можешь поладить с директором. Ты шляпа, — ее требовательные глаза колют его, жгут. — Вот этот… Вот тот», — сыплются на его голову варианты, извлекаемые из опыта удачливых, ловких людей. Он слушает. Он искренне хочет понять. Научиться делать то, что надо…

— У меня есть один приятель, мама, — заговорил снова Арсений после продолжительной паузы. — Объездил всю страну. Где только он не побывал. Нет, не туристом разъезжал во время отпуска. Работал там, жил, — в общем, по-настоящему. Каких людей только не повидал. Начнет рассказывать — заслушаешься. Среднюю Азию объехал, весь Кавказ…

Мать задумчиво поглядела на сына.

— Нравилось ему в чужих краях?

— Где нравилось, а где нет.

— Не остался там жить, домой приехал?

— Да, — ответил Арсений и поглядел на мать, соображая, куда она клонит своими вопросами.

Мать, помолчав, сказала:

— Глупости это. Баловство.

— Почему? — смутился Арсений.

— Мотаться по свету-то? — тихо произнесла она. — А чего здесь умного! Людей посмотрел — ишь какое дело сделал. Себя, может, только потешил, больше ничего.

— Ну уж, мама, ты слишком…

— Ничего не слишком, — перебила она его. — Меня вон с фабрики не отпускали. Сколько заявлений писала и пенсию могла получать, а люди просили, уговаривали… Чего бы это им так сдалось. Да потому, как со мной много лет вместе трудились, вместе горе мыкали в войну и после войны. А брат твой Александр! Как сел за руль после фронта, так и сидит не слезая, тоже на одном месте. А ведь звали его. Куда только не звали! И соблазняли всякими заработками. Чего только не обещали. А он нет, не стронулся с родного места.

— Ну, это у кого как, — сказал Арсений, задетый последними словами матери о родном месте. — Одни неподвижны, для них любой переезд даже в родном городе с улицы на улицу — событие. А другие легки на подъем.

Но мать, кажется, не слушала его, продолжала и дальше развивать свою мысль.

— На иного посмотришь — рвется туда-сюда, лишь бы на месте не сидеть. И все-то ему позволено. Сорвался, покатил, — мать сделала жест рукой, изображая, как человек катит. — Обратно вернулся, посидел немного и снова укатил… Куда? Зачем? А ему все равно куда. Лишь бы мотаться. Не люблю я это.

— Время сейчас другое, мама.

Мать вытерла взмахом руки глаза и посмотрела на сына ласково и даже чуть заискивающе, как смотрела на него в детстве, когда он где-нибудь набедокурил или нашалил, а признаться в том не хотел.

— Что время? — вздохнула она. — Время, конечно, не стоит на месте. Молодые старятся, а старики вовсе уходят. Бежит время… — она задумалась, посмотрела в окно. — Все вы у меня как четыре пальца на руке. А пятого нет. Нет Колюшки, — она заводила носом, сморщилась, но тут же снова взяла себя в руки. — Бывало, в первые-то годы, ждала его все, ждала. Не иголка ведь — человек: «Пропал без вести». Как же, думала, так может. Был человек — и нет его. И вестей никаких о себе не оставил. Бывало, выйду из дому и пойду по нашей улице. Туда иду, к Градусову… Смотрю на людей. Бывает, и отдохну, посижу где-нито на лавочке. Мысль у меня в голове была: вдруг встретится кто-нибудь из Колюшкиных приятелей. Может, узнает меня старую, позовет… Надеялась, расскажет мне о Коле что-нибудь. Тосковало сердце. Да никто не останавливал…

В комнату вошла Лиза и сказала, что соседи всей семьей собираются на футбол. Грандиозный футбол состоится на стадионе. Она сообщила, что соседи и ее подбивали, чтобы уговорила мужа пойти на футбол, но она отказалась. Они проведут хорошо время и без футбола.

10

В это время на другом краю города, в старом кирпичном здании военкомата, в кабинете с холодной казенной мебелью сидел за столом пожилой полковник — военный комиссар — и листал несколько страничек пожухлого от времени и долгого лежания в архиве «личного дела». Полковнику предстояло на днях вручать орден Отечественной войны матери погибшего солдата. Он извлек из архива его «личное дело» и теперь изучал его. Листы пожелтели, чернила поблекли. На листке, который он держал в руках, было написано:

«Прошу направить меня в любую военную часть, только чтобы на фронт и на передовую. Я не могу находиться дома, когда фашисты ходят по нашей земле…» Внизу стояло число: «17 сентября 1941 года».

Сколько лет прошло, как были написаны эти слова, а они и сейчас отдаются торжественным гулом в сердце.

Полковник думал о том, какие слова скажет он матери, когда будет вручать ей орден погибшего сына. Он сидел, склонившись над пожелтевшим листком, и не мог найти эти слова. Все казалось блеклым, тысячу раз говоренным, казенным. «Ваш сын отдал свою жизнь за Родину…» Мать знает об этом не хуже его.

Полковник перелистнул страницу. Он подумал о себе. Тогда, тридцать лет назад, он был комбатом и ему немало приходилось хоронить на поле боя товарищей и друзей. В войне погибли миллионы. Про них говорили: «Они выполнили свой долг». Троекратный салют из автоматов, несколько слов над братской могилой. Но разве тот, кто остался жив, не выполнил своего долга! Нет, выполнить долг перед Родиной каждый хотел, но про себя думал обойтись при этом не такой дорогой ценой, как жизнь. Немало людей погибло в войну, так ничего и не совершив.

Но мы и про них говорили, что они выполнили свой долг. Почему мы так говорим?

Война. Видимо, война делает эти слова особенно значимыми.

В семнадцать лет Николай Морев свое состояние обозначил простыми словами: «Я не могу…» Способны ли мы сказать, что поступали в своей жизни так же в течение всех последующих лет, которые были отпущены нам счастливой судьбой? Тут есть над чем подумать. Чем дальше мы от тех грозных лет, тем больше мы должны думать. Иногда малец какой-нибудь может уснастить свою речь всякими громкими изречениями, но это еще не означает, что он сам следует им. Старой матери этого парня, оставшегося лежать под Волховом, он скажет все, что думает, все, что испытывает сейчас перед памятью Николая Морева и миллионов других, даровавших нам жизнь. Про неоплатный долг живущих перед этой матерью, перед многими матерями…

Полковник перечитывал строки из немногословного и по сути такого обычного «личного дела». В конце концов это будет не официальное собрание с трибуной и длинными рядами зала — это произойдет дома, в тесноватой комнате, где соберутся самые близкие. Он попытался представить, кто будет присутствовать на торжестве вручения награды. Три брата, их жены, еще сестра и ее муж. Правда, он не уверен, что они все будут. В этом городе живут только два брата, они-то наверняка придут. Это он должен тоже учитывать.

Недавно в трамвае ему пришлось услышать случайную фразу: «В войну погибли лучшие». Так это или не так — он не решается судить. Он сейчас подумал, что с заявлениями, в которых были слова «Я не могу…», в те месяцы сорок первого года обращались тысячи и многие из них, уйдя на фронт, погибли. Это были, безусловно, ребята особого склада, особой честности и совести. Если бы они остались живы и вернулись к мирным делам, как вернулись после Победы миллионы людей, жизнь, безусловно бы, выиграла от этого, и выиграла несказанно. Однако этого не могло случиться. Кто-то должен был платить за Победу, и платили за нее самые честные и совестливые. В первую очередь платили они, для кого слова «Я не могу…» были выражением их готовности к подвигу.

Старый полковник, склонившись над столом, углубился в далекие фронтовые воспоминания.

11

Бульвар у городского театра пламенел густой зеленью, как и в давние довоенные годы. Слева, в цветастом сквере, когда-то стояло дощатое серое здание летнего кинотеатра. Надя хорошо помнила это здание с длинным прохладным залом внутри, с деревянными обшарпанными колоннами, украшавшими его снаружи. Около этих колонн девчата и парни назначали друг другу свидания… Волосы у Нади давно поседели, кожа на щеках поблекла, походка стала тяжелой… Не узнать той девчушки, которая когда-то, в полыхающем гладиолусами и маками сквере, встречалась с Колей Моревым.

Она давно привыкла обходить стороной этот сквер.

Но тут на боковой улочке, с нагруженными в обеих руках авоськами, встретил ее Александр.

— Здравствуйте, Надя! — он был старше ее и по привычке называл только по имени.

— Здравствуйте, Александр Иванович!

И он и она задержали на мгновение шаг.

— Как вы поживаете?

— Ничего, спасибо. Как вы?

Александр, быстро взглянув ей в глаза, сообщил:

— А у нас новость, Надя. Колю орденом наградили. Еще там, на фронте. Теперь вот будут вручать его маме.

— Колю?! Орденом?!

— Да.

Глаза ее вспыхнули.

— Заходите к нам, Надя.

Она кивнула.

— До свидания.

— До свидания, Надя.

Такое необычное известие: Колю Морева наградили орденом! Сколько же лет прошло с тех пор, как она проводила его на вокзал. Шагая по тротуару к трамвайной остановке, Надя подсчитывала. Это было в октябре сорок первого. А в сорок втором он погиб. Написали, правда: «Пропал без вести…» Стало быть, разобрались и даже орденом наградили.

Она вдруг вспомнила. В то последнее лето они назначили свидание около кинотеатра на бульваре. Она и сама не знает, что случилось тогда с ними обоими. В кино они не пошли. С час погуляли на набережной. А потом сели на паром и махнули на другую сторону Волги — в сосновый бор.

Никогда ничего подобного с ней не было после, может, поэтому и память о той ночи до сих пор живет в ней. Они опоздали на паром и провели ночь в лесу у костра. Она все же немного поворчала тогда для острастки, посердилась для виду, хотя еще раньше его знала, что они опоздают на паром. А какое было ликование в душе! Все страхи — что сказать отцу и матери, ведь они волнуются — все это куда-то исчезло, и только несказанно высоко пела душа, и так необычно сочетались со всем этим запах хвои и дальний гудок паровоза. И бескрайним счастьем открывалась впереди жизнь. Коля беспокоился, что она простудится, и следил за костром, а ей было жарко.

Едва стало светать, их перевез на лодке через Волгу рыбак. И в то же утро они узнали, что началась война.

Надя шагала не спеша к остановке, ей и сейчас еще светило в лицо то солнечное утро. Морщинки у глаз ее как бы разбежались, и щеки покрылись румянцем.

Она думала о том, что сообщил ей Александр. Колю наградили… Она всегда знала, что он не уйдет просто так, без следа… «Пропал без вести!» Эти слова, казалось ей, оскорбляли его память. Как мог он, такой смелый и чистый, такой верный, не оставить никакой вести о себе. Этого не могло быть. Она всегда верила в него и ждала. И вот весть дошла. Через тридцать лет… Надя не отличалась разговорчивостью. К этому привыкли не только на работе, но и дома. В тот вечер она была особенно молчалива.

Известие о награждении орденом сына Анны Николаевны Моревой каким-то образом достигло ушей старухи Залатовой, которая в войну работала тут домоуправом. Ну, тогда она была бравая женщина и ходила зимой в полушубке и с портфелем. Контора домоуправления помещалась на углу около гастронома, там есть полуподвал из красного кирпича. Сидела в конторе Залатова, как в военном штабе, — командовала. Побаивались тогда Залатову все. Теперь что — укатали сивку крутые горки: давно на пенсии Залатова, живет на соседней улице в двухэтажном удобном доме. За здоровьем, рассказывают, очень следит: каждый день прогулки и диета. Да ничего, видать, не может поделать — за правый бок все держится, даже если на стуле сидит и чай пьет.

Во дворе у Залатовой была свая скамейка, на которой никто не мог сидеть. И ребят она гоняла, чтобы не мешали думать в теньке, а то еще, чего доброго, начнут ломать жасмин, Залатова любила порядок. Перегорит где на улице лампочка — она не пожалеет сил, пойдет и сообщит куда надо или письменно заявит. Также насчет уличных часов. Отстают где или спешат — она про это мгновенно просигнализирует в соответствующее место, чтобы приняли срочные меры. Со своей скамейки у нее во дворе был хороший обзор. И крышу Анны Моревой было хорошо видно. «Вот какая на сегодня проблема, — размышляла она в затишке. — Награждать начинают всех подряд. Без всякого настоящего разбору, кого попало. Кольку Морева вдруг наградили. Сопливый мальчишка — чего уж там мог наделать такого. Может, под кампанию какую попал. Зато теперь Анна Морева нос будет драть. Теперь она что? Мать героя… Хотя мне до этого наплевать… Мне что… Будь хоть трижды герой-разгерой…» Но, видно, не все равно было Залатовой, видно, зудело внутри, если даже встречаться с Анной Моревой не могла.

…А все началось из-за квартиры, где живет Анна Морева. Дело в конце войны происходило. Понравилась одной торговой работнице эта квартира — планы были: отремонтировать, сделать пристройку вместо кухни. Могла она так размышлять, возможности были. Морева жила одна, и сначала Залатова решила с ней по-хорошему: есть, дескать, вариант размена — комната будет маленькая, но зато с паровым отоплением. Что ей, дескать, горевать каждую зиму о дровах, там государство отапливает. Словом, повела разговор так, будто делает для Моревой огромнейшую услугу. Но Анна Николаевна услугу не приняла. «Нет, буду здесь жить, ребят своих дожидаться, и без парового отопления как-нибудь обойдусь». Тогда Залатова ей новый вопрос задала: «Ребята — что о них думать. Пока еще война, неизвестно, что с ними будет. Может, и другое подходящее место себе найдут». И засмеялась при этом как-то странно. Тогда Анна Николаевна еще отчетливее объявила: «Нет, нет, никуда отсюда не поеду. Пусть другие едут в теплое место. А я здесь останусь». На этот случай, видно, уж заранее была приготовлена у Залатовой фраза: «Слышь-ка, гражданка Морева, люди сказывают, что кто получил бумажку «пропал без вести», то это плохо очень. Ты сама подумай, куда же он пропал, от страху куда сбег…» И прищурилась, точно зверек какой, только зрачки блестят. До Анны Николаевны не сразу, но все же дошел страшный смысл ее слов. Она тут же Колю вспомнила.

«О чем вы говорите, — сказала она. — Для чего вы мне про это рассказываете?!» И скрытый страх и растерянность звучали в ее голосе.

Залатова своим ответом окончательно убедила Анну Николаевну в своих намерениях. Иначе как же можно растолковывать ее слова: «Говорю, о чем люди толкуют. Может, и тебе насчет этого подумать. Во всяком случае, покладистее советую быть…»

Да, конечно, Залатова решила воспользоваться ситуацией. Потом, уж когда Александр приехал, она тоже разные палки вставляла. Комната рядом освободилась, так сколько нервов пришлось потрепать, сколько бумаг исписали, пока добились. Потом Залатову перевели работать в другое место, ну да уж Анне Николаевне было не страшно: Александр был рядом и Арся живой. Про Колю по-прежнему никакого слуху, но среди соседей разговоры шли, будто он в плену. Кто те разговоры пустил, Анна Николаевна догадывалась, но оспаривать не пыталась. Может, в самом деле в плену — ведь война была, ведь сколько земли фашист захватил. Плакала по ночам, жалея своего меньшого сына.

Старуха Залатова отлично знала, что наводит напраслину на Моревых. Потом попритихла, хотя понимала, что судить ее за те разговоры никто не может. Попробуй, во-первых, докажи, что она не права. «Пропал без вести». А что это такое? Кто может точно сказать, что это означает? Да никто. Раз человека нет и никаких о нем сведений, то может быть всякое, в том числе и плен. Это во-первых. А во-вторых, если кто и начнет ей мораль читать, так она пошлет его подальше. Вот и все. Нет, никто ее не тронет, потому как никто ничего не может сказать существенного. Никто ничего не знает. Залатова не беспокоилась об этом. И не думала. Только это награждение, этот орден… Ее, конечно, голыми руками не возьмешь. Но Моревы теперь наверняка будут нос драть…

Залатова посидела на скамейке, посмотрела вокруг, нет ли какого непорядка. Вспомнила про телевизор, где должны рассказывать про гипертонические болезни, поднялась и, держась правой рукой за бок, заковыляла к дому. Смеркалось. Она решила, что будет теперь совершать свои прогулки по левой стороне улицы, и долго вспоминала, в какое время там бывает тень. Тень для ее здоровья имела большое значение.

12

На другое утро Арсений опять проснулся рано. Но племянника на кровати и след простыл. Арсений встал, оделся, подошел к окну и увидел: Михаил в одной майке и в трусах ворочает березовые чурбаки около сарайки. Знакомая с детских лет физкультура.

На цыпочках, стараясь не шуметь, Арсений вышел во двор.

— Ты что это, Миша? Чего это тебе не спится? — сказал он, подходя к сарайке.

Михаил выпрямил широкие плечи, улыбнулся.

— Да вот решил переколоть эти чурбаки. Мать давно корит меня за них, лежат, дескать, глаза мозолят. Мать у нас, если что увидит не по ней, не отступится. А я вчера гулял мало-мало, на футбол ходил… Вот и решил сегодня с утра компенсировать вчерашнее, чтобы повода для выговора не было.

— Ты смотри, какой дипломат! — пошутил Арсений.

— А как же, дядя Арсений. Дипломатия — вещь полезная.

— Полезная, полезная, Миша, — повторил Арсений, разглядывая с интересом племянника. Мускулы на руках прямо налитые. Плечи, грудь, шея — все дышит молодостью, здоровьем.

— Ну как футбол? Понравился?

Михаил поморщился, плюнул на широкие, задубелые ладони, растер и взялся за колун.

— Знаете, дядя Арсений, теперь как играют — за очко.

— Что значит — за очко?

— Неужели не знаете, дядя Арсений? — Михаил прищурился, худощавое по-юношески лицо его расплылось в лукавых зайчиках. — «Ты меня не трогай, и я не трону, барыши пополам, то есть очки…»

— Как же они такую игру ведут?

— Вот не пошли вчера на стадион, — сказал Михаил и ударил по березовому чурбаку колуном. — Сами бы все увидели. Ну, гоняют мяч посреди поля, тянут волынку, бегают из конца в конец… А по воротам настоящих ударов нет.

— Как же так? Лиза вчера сказала, что соседи отправились всей семьей на футбол, что якобы интересная игра должна быть.

— Да так оно и есть, дядя Арсений, — вздохнул Михаил. — Стадион был полный, все ждали. А игра оказалась неинтересной. Уж свистели им вслед, как только могли, да что толку.

— Что — не воспринимают?

— Похоже, что нет. — Михаил еще раз ударил колуном по чурбаку, и от него отлетели в разные стороны два полена. Он взмахом руки поправил спадавшие на лоб волосы и сказал: — Я теперь редко на стадион хожу. Вчера надеялись, что будет игра, да ошиблись…

Арсений присел у сарая на приступок, наблюдая с улыбкой за племянником, за его ловкими, сильными движениями. Вот ведь как бежит время, давно ли, кажется, мальчонкой бегал, букву «л» не выговаривал, а тут уж взрослый парень, армию отслужил, работает. Почитай, самостоятельный человек. За очко, говорит, битва идет. Очки пополам — и никто не внакладе.

— Ну, а ты, Миша, как сам-то живешь?

Михаил левой рукой подкинул колун, ловко поймал его — он в армии еще научился жонглировать разными тяжестями, потом ответил:

— Нормально живу, дядя Арсений… А чего? Мне кажется, нормально, — он пожал плечами, как бы стараясь еще и еще раз взглянуть со всех сторон на свою жизнь. — Работаю… Как и все.

— Работой доволен?

— Я доволен, дядя Арсений, — лицо у Михаила посерьезнело. — Чего мне быть недовольным. Ну, вы слышали — на кранах я работаю. Слесарем. А краны бы видели какие — последнее слово техники.

— Чего это отец говорит насчет инструментального?

— В инструментальный меня действительно тянут, — нахмурился Михаил. — Зовут уже давно, да что толку. Не пойду я туда.

— А почему?

— Мне тут нравится. Интереснее мне тут.

— Это хорошо, Миша, если нравится. Тогда тебе и голову нечего забивать инструментальным.

— Да я и не забиваю, — усмехнулся Михаил. — Меня отец все уговаривает перейти туда.

— Чего это ему так хочется?

— Квалификация, говорит, выше.

— А может, так оно и есть?

— Не думал об этом, дядя Арсений. Я же говорю, мне тут нравится.

Наступила пауза. Михаил отправился в сарайку за очередным чурбаком. Потом, склонившись, он старательно устанавливал его на земле, отошел в сторону и взмахнул колуном.

Ловкий парень, сила играет. Арсений начал припоминать, что он делал в его годы. Оказалось, командовал взводом автоматчиков в стрелковом полку. Погибали они в то лето от комаров и от фашистских пуль в болоте под городом Опочкой. «Боже мой, — с грустью думал Арсений. — Тогда я мечтал только об одном: как бы не нарваться на снайпера…»

— Хорошо, когда любишь свое дело, — сказал Арсений и смутился.

— Само собой, дядя Арсений, — ответил Михаил, делая замах колуном. — Иначе не может и быть, — добавил он, с удовольствием разглядывая упавшие после удара березовые плахи.

— А из города не тянет?

— Куда?

— Куда-нибудь. В другие края…

Михаил пожал плечами.

— Пока нет. — Он подумал секунду. — Я ведь недавно из армии вернулся. На Дальнем Востоке служил. Восемнадцать часов оттуда на самолете надо лететь… А почему вы спросили меня об этом?

— О чем?

— Ну, насчет того, не тянет ли меня из города.

Ответить, однако, Арсений не успел, потому что во двор медленной величавой походкой вошла Серафима.

Выглядела она, конечно, шикарно: в цветастом модном платье, туго обтягивающем бедра, в белых перчатках, в блестящих, на широком каблуке, босоножках. Только вот черный большой чемодан с застежками не сочетался с изысканностью ее туалета.

— Тетя Сима приехала, — сказал Арсений племяннику и направился навстречу сестре.

— Здравствуйте, здравствуйте! — говорила певуче Серафима, поставив чемодан и целуясь с братом и племянником. — Вон какой молодец вырос! — улыбнулась она, оглядывая Мишу. — Молодой человек! Ну прямо молодой человек!

Арсений хоть и жил с сестрой в одном городе, но виделся с нею нечасто, и сейчас он с интересом разглядывал ее. Серафима умела подать себя: подкрашенные в рыжий цвет волосы, серьги в ушах, оттеняющие голубизну глаз; пушистые полукружья бровей, чуть удлиненных на висках… Кто бы мог подумать, что Серафиме за пятьдесят и что она всего лишь кассирша в цветочном магазине. Артистка, приезжая знаменитая артистка! Или богатая иностранка! Михаил, видевший свою тетю последний раз года четыре назад, смущенно убежал в сарай, чтобы одеться.

— Как ты добралась с таким чемоданом? — спросил Арсений. — Дала бы телеграмму.

— Ну вот еще! Я взяла такси и прекрасно доехала. К тому же чемодан не тяжелый.

Михаил вернулся, и она снова стала разглядывать племянника, приятно пораженная его молодцеватым видом. Заметив его смущение, ласково улыбнулась, потрепала по щеке.

— Ну как мама? — спросила она у Арсения.

— Все хорошо, — ответил он.

— Ее не вывела из равновесия эта история?

— Ты имеешь в виду награждение Коли?

— Да, — закивала она рыжей головой. — И всякие связанные с этим разговоры.

— Нет, мама держится молодцом. Вон, кстати, и она.

Анна Николаевна спускалась по ступенькам крылечка. Серафима поспешила ей навстречу, они обнялись, расцеловались. Серафима расплакалась. Сколько помнил Арсений свою сестру, он всегда поражался ее бурным переходам от слез к восторгам и наоборот. Мать погладила дочь по плечу.

— Ладно, ладно, Сима. Не расстраивайся.

— Мне так жалко Колю, — сказала Серафима.

Михаил подхватил чемодан, и все вместе они пошли в дом.

— А мы тебя ждали вчера, — сказал Александр после обычных приветствий.

— Я и собиралась вчера. Но мое начальство рассуждает иначе… Миша, а где твоя мама? — спросила она у племянника.

— Лиза уехала в центр на рынок, — ответил за него Александр. — Надо кое-что купить к столу.

— Что же ты мужа не захватила? — спросила Анна Николаевна.

— Ой, мама! У всех ведь дела. Лева к тому же чувствует себя неважно.

— Как Ира поживает? — спросил Михаил.

— Ира готовится к экзаменам. Она будет поступать в государственный университет. — Серафима присела на стул и, сделав глубокий вздох, собиралась подробнее проинформировать всех родственников насчет экзаменов своей дочери. — Сейчас всюду такие трудности, такие трудности, но она у меня молодец. У нее есть настойчивость, упорство. — Серафима прищурилась, будто прицеливаясь в кого-то. — Она мне говорит: «Мама, я буду биться…»

— Ты извини нас, Сима, — сказал Александр. — Мы ведь лодыри: только сейчас встаем, еще и умыться не успели.

— Ну действительно лодыри, — улыбнулась Серафима. — Прохлаждаетесь.

Она снова стала рассказывать, какой у нее вчера был трудный день, как нелегко работать в магазине; про покупателей, которые с каждым годом становятся требовательнее и черствее. Арсений и Александр, раздетые до пояса, плескались во дворе около ведра. Им поливал из ковша Михаил, его загорелая спина особенно выделялась рядом с белой спиной Арсения. Мать с дочерью сидели в комнате одни.

— Чего это ты привезла в чемодане? — спросила Анна Николаевна, близоруко щурясь. — Такую тягу тащила.

— Да просили меня предложить кое-что. Вот взяла…

— Ох, Серафима! Ты только здесь этим не занимайся. Хотя бы теперь.

Слова матери неприятно задели Серафиму, она отвернулась, напряженно разглядывая что-то на полу. Вот еще здесь ей будут читать мораль и говорить разные колкости, — чего доброго, обзовут спекулянткой. Будто она уж во всем так виновата. Будто она сама не чувствует и не сознает своего поступка. Все сознает, все понимает. Разве ее вина, что у Левы такая зарплата. Но она строго-настрого запретила ему левые работы. Она боится за мужа. Разве это легко? У нее растет дочь, и ей хочется, чтобы все было у них не хуже, чем у людей. Да о чем, собственно, разговор? Чего такого особенного она достигла: кое-какие тряпки, ковер на стене, хрустальные рюмки… Какая чепуха! У людей машины, у людей дачи… А тряпки разве такие? Да они на них и внимания не обращают, привозят узлами из-за границы и продают потом втридорога. И не переживают. Не мучаются со своей совестью, хотя образованные люди и должны бы мучиться. Нет, мать отстала, забыла про жизнь, ей что — ходит пятый год в одном халате и в старых башмаках с галошами, и ладно, она свое уже отжила. У нее другие понятия, и как ей растолкуешь, что сейчас другая жизнь. Ведь речь идет о счастье дочери, а когда мы стремимся к счастью, мы все делаемся эгоистами. Сознаем, винимся и все равно делаем…

Серафима подняла голову и в упор посмотрела на мать — что-то мелькнуло в ее глазах жесткое и укоряющее. И мать почувствовала это.

— Ладно, Сима. Не будем говорить об этом, — сказала она. — Дочка здорова, муж тоже — вот и хорошо. Спасибо, что приехала.

— Ну что ты, мама. Как же я могла не приехать, Лева с Ирой шлют всем приветы.

— Спасибо.

— Как ты тут живешь? — Серафима окинула взглядом комнату.

— У меня все хорошо. Обо мне заботятся, — примиряющим тоном заговорила Анна Николаевна. — Мое дело какое: встала, походила, поела да снова легла. Годы. Иногда ночью проснусь, смотрю в потолок, слушаю. Чего в голову не придет — всех вас вспоминаю.

Серафима глубоко вздохнула.

— Ну уж ты, мама, начнешь себя хаять, так деваться некуда. В твои-то годы по-разному у людей бывает, а у тебя, я скажу, все нормально. Ехала сегодня в поезде, — продолжала она, — женщина рядом сидела. Такая из себя культурная и образованная, одета со вкусом. А жалуется, что у нее мать со склерозом. Это ведь что — родную дочь иной раз не узнает. Сидят за столом, а она и спросит: «Что это, говорит, у нас за женщина сидит?». Это про родную-то дочь.

— Да, ты права, — произнесла Анна Николаевна и посмотрела в угол, где стоял Серафимин чемодан.

— Я очень рада, мама, что Колю наградили.

Мать только качнула слегка головой.

— Его, конечно, нет в живых и ему все равно, — продолжала взволнованно Серафима. — Но для нас, его близких, это важно. Нам он дорог, и все, что ему положено, мы хотим знать и видеть. Бедный Коля!.. — Серафима достала платок и прикрыла набухшие глаза.

Анна Николаевна пошевелила пальцами, будто собираясь погладить Серафимину голову. Что-то снова сместилось в ее старческой груди. Ах, Симка, Симка! Мутишь себе жизнь разным барахлом и тряпками, а ведь сердце у тебя доброе. Ей, матери, больше всех это известно. Чемодан привезла, хитрит там по-всякому, а сердце доброе. Вот и разберись тут, попробуй — что и почему. Анна Николаевна не понимала и не оправдывала дочь, но считала ее достойной хорошей жизни. Она заслуживала того, чтобы к ней относились с добрым сердцем. Как она сохранила свою семью, полагаясь только на себя, на свои силы. Ведь у нее жизнь складывалась нелегко — сколько нервов, здоровья потратила, чтобы выходить тяжелораненого мужа, Лева-то был почти калека. Да и сейчас Серафима тянет изо всех сил. У Анны Николаевны всегда были хорошие отношения с дочкой. Поспрашивайте — не у всех с дочерьми бывает такая близость. С Серафимой можно было ладить.

— Наш Коля ничего и не видел в жизни, — сказала Серафима. — А ведь он бы многое сделал. Я уверена, что он бы стал большим человеком. У него была такая душа, такая душа…

Серафима снова стала вытирать платком глаза, потом посмотрела на мать и, словно что-то вспомнив, вдруг улыбнулась. На кухне раздались шаги братьев, послышался голос Лизы, вернувшейся с базара.

— Мне надо бы себя привести в порядок.

Серафима встала, вынула из сумочки пудреницу, быстрым движением провела пуховкой по лицу, щелкнула замочком. Легко, несмотря на явно обозначившуюся полноту, обогнула громоздкий стол и направилась в кухню. Мать молча смотрела дочери вслед: вот дверь закрылась и в кухне разнеслись радостные восклицания Серафимы, приветствующей золовку.

Серафима ушла, а мать вспоминала, в каком году у нее вытащили все деньги и все продуктовые карточки. Сколько было тогда Серафиме лет.

«Шесть лет… Нет, Симка ходила в школу, в первый класс… Восемь лет».

Кажется, не под силу ей вспомнить точно время. Помнит только, что трамваи по их улице не ходили. Пешком она шла с другого конца города. Вошла во двор, а домой идти не может. Ни денег, ни карточек — все украли. Завернула за угол, в проулок, села на карнизик — пусто внутри и тяжко. Ведь семья, и все мал-мала меньше. Что делать — ума не приложит. Вечер наступил, темно стало. Вдруг слышит — вроде дверью стукнуло. Показалось Анне, что кто-то стоит у забора. Окликнула:

— Сима?

Так оно и оказалось. Сима в ее старой кофте, время-то осеннее было, подошла. Анна обхватила ее руками, а та лепечет, почему, дескать, домой мама не идешь, почему тут сидишь. Мать все и рассказала ей, все излила, все свои страхи. А та жмется, гладит ее по плечу. «Ничего, мама, перебьемся, не переживай». И что же — понемногу пришла Анна в себя, и стали они, мать и дочь, будто две подружки, соображать, как будут выкручиваться. Всякие варианты перебрали — в общем, выкрутились. Но память осталась на всю жизнь. Вот только не помнит, в каком году это было. Задолго еще до войны. Да разве упомнишь — сколько было всего в жизни — и горького и сладкого. Сладкое-то быстрей забывается…

«Серафима — добрый человек… Этот чемодан тянет ее, калечит, но она все равно добрая…»

Мать вздохнула и тоже направилась в кухню, откуда доносились громкие голоса ее детей.

13

Завтракать начали с запозданием, потому что Серафима с Лизой уединившись во второй комнате, долго о чем-то шушукались. Туда же был унесен Серафимин чемодан. Александр догадывался, о чем идет речь у женщин, хмурился, но помалкивал. Не хотелось ссориться с сестрой, которую, видно, уж теперь не переделаешь.

Но вот сели наконец за стол. Серафима даже не успела притронуться к салату, все прилаживалась, все прикрывала полотенцем свое красивое платье, чтобы не капнуть майонезом или еще чем-нибудь — на столе было полно разных закусок Однако пришлось снова встать: за окном, во дворе, показалась высокая фигура в шляпе.

— Дядя Игорь и тетя Вера приехали. Вон и Валентин с ними, — сообщил Миша.

Все вышли из-за стола встречать гостей. Вера была одета в ярко-зеленый костюм и на груди у нее была приколота брошь в виде рябиновой грозди.

— Какая ты красивая! — сказала Серафима.

— Пустяки, — ответила Вера, но в глазах ее мелькнуло удовольствие.

Игорь долго смотрел по сторонам, размышляя, куда бы ему повесить свою шляпу, пока Лиза не взяла ее у него из рук, тогда он подошел к матери и поздоровался.

— Как ты чувствуешь себя? — спросил он, целуя.

— Хорошо чувствую, — ответила она, проницательно оглядывая сына. — А у тебя как? Что-то бледный какой-то.

— Нервы у нас, Анна Николаевна, пошаливают, — вмешалась в разговор Вера. Она с первого дня замужества называла свекровь только по имени-отчеству.

— Ты снимай пиджак, — сказал Александр брату. — Жарко же.

— Сима, а что же дочку не захватила? — спросила Вера у золовки, когда все уселись за стол.

— Ей не до того сейчас. Целые дни за книгами, — Серафима снова начала прилаживать на колени полотенце. — Все учит, учит, — объяснила она. — Это ведь не шутка — поступать в государственный университет.

Жена Александра быстро расставляла на столе приборы.

— Да, университет — дело серьезное, — сказал Игорь.

— А Валентин-то, Валентин… Совсем ведь мужчина! — сказала Серафима, разглядывая своего второго племянника.

— Валентин — парень что надо! — согласился Александр.

— Вот только здоровьишко у него плохое, — вздохнула Вера. — Не берегут себя молодые люди.

— Чепуха! — резко бросила Серафима. Она почему-то недолюбливала золовку.

— Не скажи, Симочка. Ты знаешь, какое у Валентина давление.

— Ай, чепуха! — повторила Серафима, тыча вилкой в тарелку.

Разговор на некоторое время прекратился. Все занялись котлетами. Слышно было, как где-то за стеной женский голос раскатисто хохотал под музыку — это работал телевизор.

— Эк ее прорвало! — буркнул Александр.

Арсений сидел, пил кофе, не произнеся за все время ни единого слова. Изредка он поглядывал на племянников. Еще и еще раз убеждаясь, как незаметно мелькнуло время. Давно ли он сам был двадцатилетний, а вот уже у него племянники сидят. Михаил помоложе, а Валентин совсем мужчина. Как здорово, что у него такие племянники. А видно, дружат ребята, сели за стол рядом, о чем-то между собой переговариваются.

— Моя Ирина старается, — рассказывала Серафима, поигрывая вилкой. — Но я говорю: не надрывайся особенно, тебе не в солдаты идти. Не поступишь в этом году, пойдешь в следующем.

Александр встал из-за стола, закурил.

— А чего ты насчет солдат-то проезжаешься, — тихо произнес он. — Как будто радуешься чему.

— Ничему я не радуюсь. Откуда ты взял.

— Говоришь: «Не в солдаты идти». Вроде как привилегия какая.

— Вот понесло тебя, — пожала плечами Серафима. — Уж не знаешь, что сказать. Я только сообщила, что у моей Ирины действительно больше возможностей. Ведь если человек уйдет на два года в армию, его знания могут утечь.

— Дело не в этом, — махнул рукой Александр.

— А в чем? — нетерпеливо спросила Серафима.

Александр быстро загасил папиросу, разлил водку и поднял свой стакан.

— Давайте выпьем, не чокаясь. За нашего вечного солдата. За Колю…

Все молча выпили. Серафима достала платок и приложила его к глазам. Что-то горькое и тяжелое шевельнулось в груди у Арсения. Ни слова не говоря, он взял бутылку и снова налил себе в рюмку. И, не дожидаясь и не чокаясь ни с кем, выпил. Мать взглядывала то на одного сына, то на другого, губы ее беззвучно шевелились, словно она повторяла слова, произносимые ее детьми за столом. «За нашего вечного солдата». Серафима встала и, не отрывая платка от глаз, вышла в другую комнату. Через минуту она вернулась, приведя в порядок лицо и волосы. Глаза ее снова молодо блестели.

— Нервы, нервы. У всех стали такие невозможные нервы! — говорила тихо Вера, уставив свой серьезный взор на Арсения.

— Чепуха! — сказала Серафима и посмотрела на невестку немигающими глазами. — Чепуха!

Серафима подошла к матери и, склонившись над ее ухом, негромко объяснила ситуацию: ей надо отлучиться на часок-полтора. Мать взглянула на дочь укоряюще, но тут же опустила глаза. Что она может сказать? Надо так надо.

— Ты только не задерживайся очень, Сима, — сказала Лиза, собирая на столе грязную посуду.

Александр ничего не сказал, проводил сестру хмурым, тяжелым взглядом.

После ухода Серафимы компания разделилась. Лиза с Верой перешли в кухню, чтобы там в уединении обсудить свои многочисленные женские дела. Михаил и Валентин отправились на улицу, сели на приступок у сарая и там занялись своими разговорами. В комнате остались братья и мать.

— Ты не пей больше, Арся, — сказала мать. — А то побледнел что-то.

Александр посмотрел на брата.

— Да ничего, мама. Пусть выпьет. Сегодня такой день, что нельзя не выпить. — Александр пересел к матери, обнял ее за плечи. — Эх, мама, мама! В кои-то веки мы снова соберемся вместе. Вот если бы Коля еще был.

— Ну что поделаешь, — вздохнула Анна Николаевна.

— Да, Коли нет, — продолжал Александр. — Спасибо, что весточка про него дошла. Давайте, братья, помянем Колю.

Они подняли рюмки и выпили. Похоже было, что Александр больше всех остальных пьянел, теперь он говорил без умолку.

— Меня одно беспокоит. Очень беспокоит. — Он подождал мгновение, ожидая, когда его спросят: «Что же именно беспокоит». И Анна Николаевна спросила, она давно жила с Александром и знала, как нужно поддерживать с ним беседу.

— А вот что, мама, меня беспокоит, — отвечал Александр. — Что я пока не знаю во всех подробностях, за что Колю наградили орденом. Какое-такое конкретно событие было, в котором он участвовал. «Выполняя задание командования…» Нет, дорогие друзья, мне этого мало.

— Ну, столько лет прошло, — покачал головой Игорь. — Где тут все узнать. Да это и не важно.

— Нет, важно, — повысил голос Александр. Помолчал и добавил: — Как это не важно.

— Я тоже считаю, что это важно, — в раздумье произнес Арсений. — Для детей наших важно.

— Вот Мишка мой, к примеру, — продолжал свои рассуждения Александр. — Велик ли еще был, а однажды спрашивает: «Ты за что, папа, Красную Звезду получил?» Я ему, значит, вообще объясняю: высотку, мол, одну брали, ну и я участвовал, вот мне за это орден. Смотрю, недоволен мой Михаил, глядит исподлобья. «А ты, — говорит, — папа, что делал, когда брали высотку?» — «Да вместе со всеми, — отвечаю, — стрелял, полз…» Сам не знаю, как вдруг нахлынуло на меня тем часом, все вдруг встало в памяти, как живое. Вот, говорю, сын, как было дело. Все рассказал про ту ночь, как мы под Ленинградом высотку брали, отрезал нас немец, а мы все равно держались. Разговорился так, будто наяву все вижу. А Мишка рядом сидит, слушает.

— Михаил очень впечатлительный… Ему до всего дело. До всего любит сам докопаться, — произнесла Анна Николаевна.

— Сидел, значит, слушал. Потом меня ладошкой по руке тихонько погладил и ушел. Ничего не сказал. Да и я ведь никакой особой похвалы от сына не ждал. Смешно даже думать. Только потом заметил: переменился мой Михаил, смотрит как-то по-другому, о чем-то про себя размышляет.

— Ну, сейчас они в книгах про все начитались, в кино показывают тоже про войну. Их не удивишь, — сказал Игорь. — Им теперь не знаешь, что и рассказывать.

— А ты не думай про книги. Дети у нас взрослые, не прыгать же им на одной ножке. Но в голове, в груди вот здесь, — Александр постучал гулко себя по груди, — останется многое. Я в этом уверен.

— У кого останется, а у кого и нет, — настаивал на своем Игорь. — Уж других учат, учат, а будто горохом об стену. Отлетает.

— Не сорочьи дети, в одно перо не родятся, — снова вмешалась Анна Николаевна.

— Вот, мама верно сказала. Не все одинаковы. Я получше тебя знаю. У нас в гараже старых шоферов, пожалуй, восемьдесят процентов. И машины у них старые. По три сотни тысяч наездили без капиталки. А пришел недавно один молодой: «Дайте новую машину. Чтоб теплая, чтоб без сучка и задоринки». Мы смотрим на него, глаза вытаращили: велик ли, девятнадцать там или двадцать лет, а уж так умеет требовать. Что же — дали ему совершенно новую машину. Даже обидно было смотреть, я с директором в те дни поругался. Как, думаю, так: я на своем драндулете, которого «Колхидой» зовут, двенадцать лет гоняю, а тут какой-то пацан получает новенький агрегат. Поругался вдрызг. Ну, в общем, дали. Назад не попрешь. И что ты думаешь, через два дня приезжает этот парень в гараж и к директору. «Передайте, — говорит, — эту машину кому-нибудь из стариков». Вот как. Мы, конечно, опять ничего не поймем. Может, думаем, заметил наше недовольство или еще что. Давай его обрабатывать. «Брось ты разводить антимонию, тебе дали машину, ты и гоняй на ней». Так нет — ни в какую. Шестеренки у парня каки-то сместились. Директор ко мне: «Бери, — говорит, — машину. Ты же ругался. Бери». А я не могу. Во мне от такого поворота тоже что-то переместилось. Отказываюсь. Наотрез. Целый вечер заседали, пока решили, кому передать. И передали вроде как по приказу одному шоферу. Чтобы без дальнейших слов. Вот тебе какой случай. — Александр помолчал и добавил: — Тут, брат, с одной меркой никак не обойдешься. Ну, выпьем!

Они выпили. Все заметили, что Александр захмелел. Он никогда столько не говорил. И когда он опрокинул в рот очередную рюмку, он снова заговорил, горячась непонятно чему:

— Разные, разные люди. Вот тебе наш Николай. В сорок первом мог бы пойти на завод, хоть на тот же моторный. Рабочие туда требовались. Мог бы броню иметь. А он нет — на фронт пошел, чтобы немца бить, чтобы своими руками врага гнать…

— На заводе тоже было не сладко, — сказал Игорь. — По две смены от станков не отходили.

— Всем досталось, — произнесла тихо Анна Николаевна. — И на фронте, и тут, в тылу.

— Война есть война! — воскликнул Игорь. — Каждому это известно. Она миллионы унесла людей.

— Все это правильно — известно, конечно, насчет миллионов. Но от этого горю нашему не легче. — Александр покачал головой, машинально повторяя: — Не легче, говорю я вам… Но люди как сейчас, так и тогда были разные.

— Ты говорил уже об этом сегодня, — сказал задумчиво Арсений, подвигая поближе к себе рюмку.

— Говорил и снова говорю, — подхватил Александр, уши у него стали красные, на щеках выступили пятна. — В прошлом годе я в облпотребсоюзе на конференции был. В перерыве гляжу — Клавдия Евгеньевна, жена нашего главбуха. Не знаю, зачем она там, уж ведь лет ей много, на пенсии давно. Ну, разговорились. Она мне про своего сына. Сын сейчас на хорошей должности, в районе. Хвалилась вовсю: «Знаете, Александр Иванович, если бы не я, то не быть бы моему Валерию на такой должности». — «Как так не быть?» — спрашиваю. «А вот так, — говорит, — не быть…» Совершенно откровенно мне выложила, будто тут ничего и зазорного нет: мать устроила сына благодаря своим связям. Я целый месяц потом не мог успокоиться, злость меня распирала.

— Да, есть еще темные людишки, бродят по земле, хватают, что можно схватить, — сказал Арсений.

— Только не надо преувеличивать, — заметил Игорь. — Мало ли что бывает в жизни, только не надо преувеличивать.

— Да? — повернул голову в сторону брата Александр, глаза его сузились. — Спасибо, что предупредил. Я, видишь ли, сказки тут рассказываю, придумываю…

— Не придумываешь, но все же…

Разговор не удалось продолжить. В комнату вошла Лиза, неся на широком, в ярких росписях, подносе черешню.

— Вот ешьте. Сегодня на базаре купила…

А во дворе на порожке сарая сидели двоюродные братья: Валентин и Михаил. Валентин года на два постарше. Морща лоб, он водил глазами по окнам дома.

— Большой сбор у нас сегодня.

— Да, большой…

— С утра все говорят, говорят — не наговорятся.

— Пусть, чего тебе — жалко?

— Да нет, я так, разговору больно много.

— Что поделаешь…

Оба замолкли, задымили, сигаретами.

— Слушай, бабушка говорит, что дядя Арсений неудачник? — снова начал Михаил.

— Слово какое-то дурацкое, непонятное…

— Почему непонятное?

— Удачник — неудачник, что это? Вроде болезни, что ли?

— Так говорят, если у человека не заладилось в жизни.

— А, — махнул рукой Валентин. — Человек сам виноват во всем. Самому надо соображать, что почем… Я это не про дядю Арсения — вообще говорю. Другой, знаешь, развесит уши, начнет скулить…

— Ну, дядя Арсений не скулит. И вообще, это бабушка так сказала… Это еще ничего не значит, что она сказала. Мне, например, дядя Арсений нравится. Простой такой, три ордена получил на фронте.

Валентин вздохнул.

— Мягкий уж больно.

— Плохо, что ли, мягким-то быть?

— Наверно, плохо.

Опять помолчали. Михаил долго глядел куда-то в сторону.

— Я тоже, кажется, мягкий.

— Ты?

— Да.

— А в чем именно? Какие факты?

— Иногда защитить себя не могу, стесняюсь.

— Запишись в секцию «самбо».

— Я с тобой серьезно, а ты смеешься.

— Да как же можно серьезно об этом говорить.

— Почему же нельзя?

— Потому что ты десантник… Потому что каждый человек, если он не тряпка, должен уметь защищать свои взгляды… Если они справедливы.

— А если другого человека обидишь?

— Не понимаю.

— Ну вот, например, отец очень хочет, чтобы я перешел в инструментальный… А мне нравится в кузнечном.

— Ты как следует все взвесил?

— Все взвесил… Но отцу так хочется.

— Мало ли что кому хочется. — Валентин затушил сигарету. — Пойдем прогуляемся до кинотеатра.

— Пойдем, — согласился Михаил.

14

Вернулась Серафима. Во всех концах города успела побывать, все успела рассмотреть. Какие улицы, какие трамваи, автобусы, скверы… Сколько домов прибавилось за переездом. Нет, не сидят люди сложа руки, украшают свою жизнь.

— Ой, мама, а парк-то около дамбы когда успел вырасти?

Мать улыбалась, ей по душе была любознательность Серафимы. С детства такая востроглазая. Другой, бывало, пройдет и не заметит, а она все отличит, на все укажет.

— Больно редко ездишь к нам, Сима, — сказал Александр, размягченный похвалой родных мест. — Почаще надо.

— А набережная-то у вас! — продолжала Серафима, сияя глазами. — Красотища какая…

— Так ты разве не видела раньше?

— Не видела, мама.

— Ну, и впрямь редко бываешь. — Мать секунду помолчала. — Столько машин туда понавезли, все копали да каменьем берега обряжали. Я тоже ходила смотреть.

— Наш город что надо, — сказал Игорь.

— Да, времечко шагает быстро, — произнесла со вздохом Вера, жена Игоря. — Все так меняется, так меняется… Вот только мы начали сдавать.

— Чего так?! — удивилась Серафима.

— Быстрота, Симочка. Ведь все бегом да бегом — сколько можно. У нас вон теперь тоже через улицу надумаешься как перейти. Как в Москве…

Вера села на своего любимого конька — хлебом не корми, а дай поговорить о болезнях, — стала объяснять, какие у людей бывают «стрессы», как портится здоровье от всяких волнений. Самый подходящий разговор для Серафимы. Ей ли не знать про эти стрессы.

— В нашем доме мужчина жил, — продолжала Вера. — Совсем молодой мужчина, всегда такой деликатный, а недавно помер.

— Почему?

Вера глубоко вздохнула.

— Поговорил на работе с начальством. — Вера понизила голос. — Ну, что вы, не знаете? Человека всегда можно в чем-нибудь обвинить. Вот и его обвиняли, даже судом грозили…

— Конечно, он отбивался, бумаги какие-то собирал, — подал реплику Игорь.

— Правильно делал, без бумаг никак нельзя, — сказала Серафима деловым тоном.

— Да что бумаги. Они не понадобились. Ничего не было у этого человека такого, за что бы его можно судить. А он разволновался. Пришел домой, прилег на диван да и помер. Вот так.

— Ну, история! — вздохнула Серафима.

— А все нервы. Нервы надо беречь, — подвела черту Вера.

— Легко сказать. А как их убережешь? — спросила Серафима и опять вспомнила про поездку в универмаг. «Трахнет меня инсульт, — подумала она. — И прощай все на свете. Нет, нет, больше не сунусь. У меня дочь и муж. Нет, нет…»

Тревожные мысли сдавили ей голову, она даже побледнела, но ни одному человеку она не могла сейчас признаться в своих страхах, хотя вокруг сидели близкие ей люди. «Нет, заявляю со всей ответственностью, что в последний раз лезу в эту кашу. В последний раз…»

Она неожиданно встала и пошла на кухню — помогать Лизе. Время подкатило к обеду, Лиза уже расстелила на столе белую скатерть и гремела на кухне посудой. А Вера продолжала рассказывать о том человеке из их дома.

— Ни за что пропал. Не выдержало сердце волнений. Совсем еще молодой человек…

«Нервы у меня просто никуда. Не нервы, а труха», — подумала Серафима.

— Семья осталась — мальчик лет пяти и жена. Каково теперь. Ну, жена вроде уже собирается замуж, она устроит свою жизнь, а вот человека нет…

«Да с такими нервами я действительно так дальше жить не смогу».

На кухне Серафима с излишней веселостью начала теребить невестку:

— Ну, командуй, Лиза, чего подавать, приготовить. Давай, давай…

Лиза было отмахнулась: что еще за помощь. Все сделает сама, ведь не в первый раз. Да и никаких трудностей нет — подумаешь компания. Но Серафима была неумолима и не уходила из кухни, пока действительно не получила задание расставить посуду на столе и нарезать хлеба. Все же это была работа. И работа успокоила ее.

— Вечная память ему…

— Вечная память…

Арсений поднял рюмку. Он, кажется, совсем не обращал внимания на окружающих. Похоже, что-то бурлило в нем, искало выхода. Он глядел вокруг — но никого не видел. Казалось, он смотрел поверх сидящих, и его взгляд был сух и трезв.

— Жил в этом доме, в котором мы сейчас сидим за столом, сидим и выпиваем, жил тридцать один год назад Коля… Вот у этой стены стоял сундук, и он спал на нем. Верно, Шура? — Арсений посмотрел на брата и помолчал, пока тот не подтвердил. Потом Арсений повернулся к окну, протянул руку. — На этом месте стоял столик, тут он готовил уроки. Сидел у окна всегда тихо, тихо… Столишка газеткой вместо скатерти был накрыт; наверно, сгнил столишка… Еще что? Еще вон тут в углу наушники висели, провода к ящичку шли. Ну, какой ящик — вы все знаете. Из простой фанеры сколочен, в нем катушка, кристаллик, еще что-то, в общем, приемник детекторный. Вот, значит, тут ящик стоял, а наушники висели в уголке. Послушаешь — еле слышно. Тишина должна быть в комнате полная, только тогда можно было услышать… Еще что, — Арсений оглядывался, смотрел по углам, вспоминая. Голос его стал еще тише, слова слетали медленно. — Вот тут в простенке портрет висел. Пушкин… Коля портрет кнопками к стенке прикрепил и глядел на него часто. А Пушкин, значит, с портрета глядел на Колю, когда он занимался, слушал радио или просто лежал на диване. Правильно я все говорю, мама?

Анна Николаевна молча покивала головой, вздохнула и стала доставать из кармана платок. Как не помнить матери все эти мелочи. Все она помнит, все видит, и сейчас Коля перед ее глазами.

— А тут ведь полочка висела, — продолжал тихо Арсений свои воспоминания. — Простенькая полочка. А на ней книги. Коля сам их покупал. Сберегал копейки и покупал книги. Вот тут они стояли, и немало уже было у него книг, которые он любил… Выйдет, бывало, во двор на лавочку. И всегда с книжкой… — Голос у Арсения зазвучал негромко, дыхание у него перехватывало, он разволновался. — А в сорок первом году Коля встал от этих книг и ушел на войну. Ушел, подчиняясь закону своего сердца, унес свою молодую жизнь туда, где ходила смерть, пошел на эту смерть грудью… Я думаю о нем… Я думаю, почему же мы иногда, нам и смерть не грозит, забываем об этом и начинаем хитрить, обманывать, путать свою жизнь в мелочах, в ерунде, в мелких заботах о барахле… Как будто нам дано сто жизней, как будто можно повернуть обратно и начать все сначала, — голос у него совсем осекся, он замолк и прикрыл глаза рукой. — Не обижайтесь… Я о себе говорю. Прежде всего о самом себе… Если бы каждый из нас выполнял ну хоть бы частицу того закона жизни и сердца, который толкал людей в огонь и заставлял их самих гореть и освещать путь другим, — если бы хоть частицу, то вы понимаете. Вы же, конечно, понимаете. Как бы было прекрасно кругом! Понимаете? Понимаете, что мы обязаны думать об этом, когда вспоминаем тех, кто погиб. Думать и мучиться оттого, что слабы, что забывчивы. Что слишком иногда любим только свое брюхо… Ох, не обижайтесь, я о себе говорю…

Анна Николаевна слушала, сидя за столом, смотрела на своего Арсю и то и дело вытирала платком глаза, на которые у нее навертывались слезы. Ее сын, ее кровь — тихий, ласковый Арся, взбалмошный, безрассудный, увлекающийся и всегда готовый пойти на каждый огонек, который ему посветит… И Александр, и Игорь, и Серафима, и обе невестки молча сидели и смотрели немигающими глазами прямо перед собой. Каким-то непостижимым образом слова Арсения разбудили в них тревожащее чувство странного недовольства, хотя и трудно было сказать конкретно, чем каждый из них был недоволен — но что-то точило, распирало душу, вселяло в них непокой и тревогу.

— Да что ж… Это ты верно сказал, Арся, — вздохнул наконец Александр. — Если бы каждый из нас был посознательнее… — Он опять вздохнул и покрутил шеей.

— Вечная память ему…

— Вечная память…

Арсений залпом выпил рюмку, и, облокотившись рукой об стол, уткнулся лбом в ладонь. Ему не хотелось сейчас, чтобы окружающие видели его глаза.

— Я выйду на минуту, освежусь, — сказал он.

— Поди, поди, Арся, — сказала Анна Николаевна ласково. — Во двор, может, пойдешь, на воздух.

Арсений встал и прошел к выходу, огибая осторожно каждого сидящего за столом, чтобы не причинить беспокойства. Ни в походке, ни в одном движении, ни в лице его не чувствовалось, что он пьян.

За столом долго молчали. Только слышались тихие вздохи матери.

15

В руках у Нади гвоздики.

Она подошла к Анне Николаевне. Они поцеловались, как близкие родственники.

Потом Надя села за стол, и все невольно залюбовались ее широко распахнутыми темными глазами. Даже Игорь погрустнел: от той девчушки, что провожала осенью сорок первого года Колю на фронт, только и остались эти темные глаза.

Один Игорь, пожалуй, да вот еще мать Анна Николаевна лишь и помнили ту девчушку. Серафима цепко оглядела полноватую фигуру гостьи, ее серое со старомодными вытачками и подставными плечами платье. Тут же нашла повод, скользнула зачем-то на кухню, где Лиза гремела посудой.

— Кто это? — спросила она невестку, показывая глазами в сторону комнаты. — Кто эта женщина?

Лиза сказала.

— Смотри-ка, — тихо произнесла Серафима. — А я и не знала. Я думала, у Колюшки никого не было.

Из комнаты доносились оживленные голоса. Серафима услышала слова матери:

— Как уж я рада, что ты, Надя, пришла к нам…

Серафима постояла на кухне, посмотрела в окно. Двор был тот же: сарайки, клен в углу, лавочка, собранный из хламья забор. Ветхостью, прожитыми годами веяло ото всего. Вон как осела лавочка. Некоторые доски в заборе были новыми и своей белизной еще больше подчеркивали старость остальных. Чем-то далеким, давно забытым повеяло на Серафиму. «Жизнь идет», — подумала она, и чувство жалости шевельнулось у нее к погибшему брату Николаю, которого, оказывается, помнят не только родственники, но и вот эта женщина с темными открытыми глазами, которая сидит сейчас в комнате рядом с матерью.

Лиза, собрав посуду, разложив закуску, ушла из кухни, а когда она вернулась, Серафима снова приступила с расспросами. Такой человек была Серафима — обо всем хотела иметь полное представление.

— Она что же сейчас — замужем?

— Замужем, — ответила тихо Лиза.

— А как живут?

— Да вроде ничего… — Лиза сделала паузу и развела руками. — В общем, не знаю.

— А кто у нее муж? — не унималась Серафима.

— Врач.

Серафима многозначительно пожевала губами.

— Хорошо, хоть свою жизнь устроила.

— Ох, уж и не знаю, — ответила Лиза.

— Я говорю в том смысле устроила, — рассудительно заметила Серафима, — что не мыкается одна, не вековухой доживает… Все же врач, обеспечена.

Лиза последний довод посчитала несостоятельным.

— Она сама тоже врач. В городской больнице работает. Хвалят ее очень, кому приходилось лечиться.

— А дети у нее есть?

— Нет детей, — вздохнула Лиза и спустя немного уточнила: — Своих детей нет. Взяли в доме матери и ребенка двух близнецов. Вот и растят.

— Ты подумай, какие люди! — протянула удивленно Серафима. — Взяли чужих ребят и растят?!

— Да, — подтвердила Лиза.

— А своих детей нет?!

— Нет, — сказала Лиза.

Серафима помолчала, разглядывая в окно старый забор и лавочку. Потом все так же, не отрывая взгляда от окна, добавила тихим голосом, как бы отвечая на какие-то свои мысли:

— В том, видно, вся и штука, что у нее нет своих детей.

И пошла в комнату.

Беседа за столом шла о погоде, которая с каждым годом стала выкидывать новые фортели: в мае месяце — снег, в январе — дождь и тепло. Вспомнили космос, где много всяких спутников летает, со всех сторон запускают теперь. Заговорили про Китай, от которого такая черная неблагодарность идет… Серафима заметила сразу, что говорили обо всем, но имя Николая с приходом Нади не упоминалось ни разу. Никто не вспомнил даже о том, почему они, родственники, собрались здесь. Все знали, что Надя — невеста Николая, далекая подружка его короткой юности. Сейчас она сидит за столом рядом с ними. Она здесь, она не забыла ничего — через тридцать лет ничего не забыла и пришла сюда. Но у нее есть другая жизнь, есть муж, и в ее доме живут, набирают силу два приемыша, два близнеца. Нет, сейчас слова будут мешать, могут ранить, могут причинить боль. Зачем слова, если она пришла, чтобы вместе с ними в молчании помянуть своего далекого возлюбленного. Первого и последнего. Единственного на всю долгую жизнь…

Нет, никто сейчас не решался намекать Наде, что не та у нее жизнь, какая бы могла быть, если б не война. Все сидели и вели разные разговоры: про то, что делается в Африке, про фигурное катание — Вера тут особенные знания показала, про транспорт в городе, который не перестает отставать. Говорили о чем угодно, только не о том, что связывало сейчас Надю с ними, делало их близкими.

И вот случилось неожиданное: Надя встала с рюмкой в руке, попросила, чтобы и другие наполнили свои рюмки. Встала, посмотрела вокруг темными далекими глазами.

— Сегодня я снова вспомнила день, когда Коля ушел на войну. Он тогда сказал: «Я вернусь». И не вернулся. Уже тридцать лет с лишним… — губы у Нади задрожали, она замолкла. — Вот так, — продолжала она после небольшой паузы. — Он не вернулся… Давайте выпьем за его светлую память.

Все потом долго молчали. Никто не решался заговорить.

— Я помню, как пришла повестка, — сказала Анна Николаевна. — Колюшка до того дня ни слова. Только задумчивый такой был. Готовился.

— Проклятая война, — шепотом произнес Александр. — Сколько жизней испортила. Сколько людей страдает…

Надя сидела, опустив глаза в стол, бледная, взволнованная. Все давно застыло в ее душе, закаменело. И тот костер за Волгой, у которого она просидела всю ночь с Колей. В ту памятную летнюю ночь сорок первого года, про которую никто не знал и никто никогда не узнает. «Все ушло в прошлое, все быльем поросло. Живой человек думает о живом». И она думала о своих близнецах, о своей работе, но почему, кто ей скажет, — почему прошлое не теряло над ней власти. Почему и сейчас она видит перед собой освещенное светом уличного фонаря близко склонившееся к ней лицо Коли. «Я вернусь». И не вернулся. И долгие годы беспокойного ожидания и тревоги. И нашептывание старых мудрецов: ничего, жизнь возьмет свое. Может, действительно жизнь и взяла свое — взяла в сорок первом, в ту памятную летнюю ночь за Волгой. И поставила на этом точку. Хватит. Все. Замри.

Арсений с противоположной стороны стола пристально смотрел на Надю. Какая она была в девчонках — ему трудно припомнить. Старше был, не обращал внимания на мелюзгу. Представляется что-то худенькое, с косичками, с бантиком на груди. Косичек, видно, давно нет. Волосы убраны пучком — не по моде. А на висках белые пряди… Нелегкая, неласковая была позади жизнь. И ну-ка, таить в сердце прошлую, давнюю любовь, нести в себе ее, точно теплую искорку, не успевшую разгореться, и не дать ей погаснуть. Вот она, настоящая женщина, про которую, он считал, только в книгах пишут.

А может, вдруг подумал Арсений, все это происходит потому, что любовь ее с Николаем не имела продолжения. Она застыла в тот миг, который бывает у каждого, оставив иллюзию возможной беспредельности и бесконечности чувства. Может, оттого все так и осталось в ее сердце нетронутым, неразрушенным, неистребимым до конца жизни.

Через полчаса мужчины вышли во двор покурить. Надя тоже встала и откланялась. Анна Николаевна проводила ее до ворот. «Спасибо тебе, что пришла, большое спасибо…»

Серафима с невестками обосновались на кухне.

— Ну, если говорить откровенно, глупость одна — эта первая любовь, — сказала Вера, разглядывая на свет белую, тонкой вязки кофточку. Она оставила эту кофточку за собой, но боялась промахнуться и все разглядывала ее, радуясь искусному рисунку, и, поглощенная своим занятием, машинально повторяла: — Одна глупость, а не любовь. Детство… Я понять не могу, даже удивилась, что она пришла… Так, может, порисоваться: вот, дескать, я какая…

«По себе, наверно, судишь, сама смолоду любила рисоваться», — подумала Серафима и со скрытым презрением поглядела на манипуляции Веры с кофточкой: «Кто я, чтобы барахло какое-нибудь предлагать». Разговор у женщин шел о Наде.

— Я и не припомню эту любовь, — продолжала Вера, — мальчишек было много, а какая из них первая любовь…

— Красивые девчонки никогда не помнят, кто за ними ухаживал, — высказала свои соображения Лиза, заметив неприязненные взгляды Серафимы и боявшаяся раздора между ними. — Кавалеров много, и все кажутся один лучше другого.

— Вот я была у своей подруги Лидии, — сказала Серафима. — Красивая была девушка, ничего не скажешь. За ней в молодости гужом вились ребята. На танцплощадке в саду ей отбоя не было от партнеров. А что в результате? Одна. Кто ее раньше не знал, тому, может, ничего. А мне даже больно смотреть на нее. Живет не плохо, не думайте. На большой должности. Но… Без мужика.

— Таких примеров не мало, — произнесла Вера, складывая кофточку. — Если ума не хватило, на кого пенять.

— Ну как кофточка? Понравилась? — Лиза подошла к Вере. — Рисунок уж больно хорош, правда? И качество тоже. — Лизе изо всех сил хотелось переменить тему разговора.

— Нормальная кофточка, — ответила Вера и повернулась к Серафиме. — Валентин куда-то ускакал, а то бы его попросила съездить за деньгами. Может, ты к нам прокатишься.

— Да ладно, — махнула рукой Серафима. — Договоримся.

— Прекрасная кофточка, — подтвердила Лиза.

Серафима о чем-то задумалась, уставившись в окно.

— Тебе она очень пойдет, — сказала Лиза, продолжая разговор о кофточке.

Серафима, прищурившись, посмотрела на Веру, как бы прикидывая на нее кофту. Помолчав, спросила:

— А чего ты сказала насчет ума? Не поняла я тебя.

— Какого ума?

— Да про подругу я говорила, про Лидию. Ты сказала: ума, дескать, не хватило, потому и одна. — Серафима глубоко вздохнула. — Лидия девка умная, ты не скажи.

Вера развела руками и сожалеюще покачала головой.

— Вот уж кому-кому, а тебе не думала, что придется объяснять. — Вера даже повысила голос — Ты что, не понимаешь, про какой ум я толкую. Ты скажи: что твоя Лидия — так никого и не имела?

— Ну, имела, — ответила Серафима.

— И что?

— Что-что? — Серафима нахмурила брови и сверкнула глазами. — Над Одессой сгорел тот, кого она имела. В сорок первом году.

— Он что — муж ей был?

— Зачем муж. Парень. Дружили как раз перед войной.

Вера опять глубоко вздохнула.

— Ну, значит, прокатило-проехало. А потом? Почему потом не нашла себе подходящего человека?

— Потом как-то не получалось.

— Что значит не получалось. Красота, что ли, вдруг у нее исчезла или заболела?

— Да нет, все осталось при ней. Просто не получалось у нее с мужчинами.

— Поверила я. Так она и куковала одна в лучшие-то годы.

Серафима осуждающе покачала головой.

— Одна не одна, а что толку.

Руки Веры, заворачивающие в газету целлофановый пакет с кофточкой, замерли.

— Не пойму я твоих загадок.

— Какая же загадка! Много ли парней вернулось после фронта, которые ей по годам подходят… Если с одним не получилось, другого не жди.

Вера пожала плечами, но ничего не ответила.

— Всякое бывает в жизни. Чего не бывает, — подтвердила Лиза. — Мне вот грустно, когда я вижу Надю.

— Ну, твоя Надя все-таки вышла замуж, — произнесла задумчиво Вера.

— А мне грустно, когда я вижу ее, — сказала Лиза.

— Чего же тебе грустно? — спросила Вера.

— Сама толком не пойму, — тихо проговорила Лиза. — Только как подумаю о ней, так плакать хочется. Ведь порушено у нее самое дорогое. Войной порушено.

— У многих порушено, — сказала Вера. — У миллионов.

— Да, конечно, у миллионов, — на глазах у Лизы выступили слезы. — Но разве оттого нам легче?

Ей никто не ответил. Помолчав, женщины заговорили снова о тряпках — какие теперь моды и фасоны. Они увлеклись разговором, время летело. Они даже не заметили, что мужчины вернулись в комнату. Вспомнили, когда дверь открылась и в кухню заглянул Александр.

— Ты собираешься кормить нас обедом!

Женщины замахали руками, затараторили. Подумаешь, какая важность: обед. Целый день сегодня едят.

За обедом Арсений был задумчив и больше молчал. Рюмка, налитая ему Александром, стояла почти нетронутая. Никто его не неволил. Братья и их жены тоже как-то внезапно присмирели. Разговоры, встречи, воспоминания — все это обрушилось на них сегодня, расшевелило, взбудоражило. У каждого позади была долгая жизнь, каждый проходил в этой жизни через свои потрясения и бури. Ничто не давалось легко.

— В каком часу завтра будут вручать орден? — тихо спросил Арсений.

— Завтра в двенадцать, — сказал Александр.

И опять в течение нескольких минут никто не проронил ни слова и все о чем-то думали, стараясь скрыть эти думы друг от друга.

В полуоткрытое окно на диван падал оранжевый солнечный луч. Арсений долго смотрел на золотистую продолговатую полоску. Лиза вышла на кухню, открытая дверь преградила путь солнечной полоске. Женщины принялись убирать посуду со стола. Александр достал свой «Беломор», закурил. Он тоже думал о завтрашнем дне. Придет военный комиссар, матери отдадут орден, которым награжден ее сын Коля — за мужество и верность. Они встанут рядом, они все воевали, они все отмечены войной — они минутой молчания почтят память своего погибшего брата.

Сосредоточенно глядя перед собой, Александр сказал:

— Только бы не было войны, — он откашлялся и притушил папиросу. — Мы-то ее испытали. Не хочется, чтобы наши дети…

— Вот уже почти тридцать лет…

— Да, почти тридцать, — согласился Александр. — А ведь бывало: каждые пять лет приходилось от кого-нибудь отбиваться. Лезли со всех сторон. То на КВЖД, то на Халхинголе… Уму непостижимо, чего вытворяли паразиты. Задушить хотелось, на корню задушить. Да не вышло.

В голосе Александра, глухом и даже чуть осипшем, улавливалась радость и сознание силы.

— Зато как изменилась жизнь за тридцать лет. После военной разрухи, казалось, нам сто лет не подняться, — заметил Игорь, взволнованно блестя глазами. — Я по своему заводу вижу. Тридцать лет, а на заводе — это небо и земля.

— Да, ты прав. — Александр поглядел на брата, снова взял папиросу и, закурив, процедил сквозь зубы: — Насчет завода ты прав. Только не пойму до сих пор: чего ты свое место над цехом покинул.

Игорь отвел взгляд, произнес задумчиво:

— Тут случай особый. Сразу не объяснишь. — Игорь быстро посмотрел в сторону жены и, видя, что Вера занята беседой с Серафимой, добавил тихо: — Может, и промахнулся, может, не надо было уходить… Тут особый случай…

— Понятно, — Александр минуту помолчал, догадываясь, о чем хотел сказать Игорь. «Видно, и ему сегодняшние разговоры о многом напомнили и многое разбудили». — Понятно, — повторил он и переменил тему. — А знаешь, о чем думал наш младший брат Коля, когда был там, на фронте?

— О чем?

— Мама, где у тебя Колино письмо?

Мать встала, порылась в шкафу и подала Александру солдатский треугольник.

— Вот слушайте. — Он развернул письмо и начал читать: — «Здравствуй, дорогая мама! Получил твое письмо и был очень рад. Только почему ты так мало написала мне. Ты, наверно, очень расстраиваешься из-за нас, переживаешь. Не переживай, мама. Все будет хорошо. Разобьем немца и вернемся к тебе с победой. Ты представь — сразу приедем все четыре твоих сына. Сядем вместе за стол, поглядим друг на друга…»

— Не удалось, — шепотом произнесла Серафима.

Мать, отвернувшись, вытирала слезы. В который раз ей приходилось сегодня вытирать слезы.

И все опять замолкли. Долго никто не проронил ни слова. Только слышались редкие вздохи матери. Все почему-то глядели в окно, туда, где за заборами и соседними домами шумела улица, шумел город. И перед глазами их в случайных обрывках, в далеких мгновениях детства, снова возникала минувшая жизнь, и они напряженно вглядывались в нее и удивлялись про себя: когда же все это было, как быстро пронеслось время.

— Ты завтра, Игорь, не забудь: в двенадцать, — сказал Александр, нарушая молчание.

— Как же я забуду. Что ты! — ответил Игорь тихо.

Завтра они еще раз переживут все эти мгновения, чтобы потом снова пуститься в жизнь, которую каждый себе избрал.

Тревожный август

Старуха Зародова была давней и единственной соседкой Бориса по квартиле. Утомленная бесконечными разговорами во дворе, она вернулась домой часу в восьмом и до десяти просидела у телевизора — показывали шумный детектив с выстрелами; потом, когда фильм счастливо закончился, она встала и вышла на кухню. Она сразу поняла, что у Бориса готовится компания — холодильник был нараспашку, на столе в тарелках лежали печенье, яблоки, сыр, на плите фыркал кофейник, и сам Борис, в белой рубашке, возбужденно суетился по кухне. Зародова заметила, что он изрядно навеселе, и по-старушечьи посетовала на позднее время. Но Борис только усмехнулся, сказал, что у него друзья, что время, наоборот, самое детское. Пока они так разговаривали, из комнаты донесся девичий смех, его тут же заглушил мужской голос.

— У меня Фаринов, мой дружок. И еще с ним очень симпатичная девушка, — объявил Борис и неожиданно подмигнул.

Зародова покачала укоризненно головой: они прожили в общей квартире около пятнадцати лет, и она знала, что родители Бориса не одобрили бы вечерних развлечений сына. Сам Борис — она помнила его еще востроглазым малышом — никогда не приводил в дом так поздно друзей. Это был, по ее мнению, очень скромный и воспитанный юноша, в будние дни после занятий в институте часами сидел за книгами или чертил что-нибудь на огромной доске, даже летом его нельзя было упрекнуть в безделье, он не рвался на улицу, как другие ребята, серьезный молодой человек. И приветливый: если спросишь о чем-нибудь, он терпеливо выслушает и ответит вежливо, с ласковой, умной улыбкой. И книги очень любил. У них там, в дальней комнате, все стены заставлены книгами.

Когда Зародова минуту спустя стала дознаваться, что за девушка с ними, — ее прежде всего насторожило присутствие девушки — ну, какая-нибудь стриженая вертихвостка, мало ли их сейчас шлендает по улицам, еще и ограбить может, — Борис уклонился от прямого ответа; он только улыбался, отделываясь шуточками по поводу ее подозрительности, или вдруг начинал напевать какую-то странную песенку про почтальона и раскачивался при этом, виляя дурашливо задом, как это делают теперь, когда танцуют. Зародова попросту махнула на него рукой и поставила на плиту чайник. Пока чайник вскипел, Борис успел перенести тарелки с закусками и кофейник в комнату, а она уселась тут же, на кухне, за свой чай. Из комнаты Бориса вскоре донеслась музыка, видно, они завели там магнитофон. Зародова допила чай, походила по коридору, прислушиваясь к голосам в комнате, все было спокойно, она снова ушла в свою комнату и тут же улеглась в постель.

Разбудил ее громкий стук в третьем часу ночи. Она быстро оделась и вышла в коридор. Дверь Борисовой комнаты была нараспашку, и в проеме ее она увидела милиционера.

— Идите сюда, будете присутствовать при составлении протокола, — сказал он.

Войдя в комнату, Зародова сразу увидела, что оконное стекло полностью выбито и шелковая штора, подгоняемая сквозняком, полощется на улице. На столе в беспорядке стояли тарелки с недоеденной закуской, чашки с недопитым кофе, пустые рюмки, одна бутылка лежала на полу, и от нее по паркету расползлась красная лужа.

— Где Борис? — спросила Зародова, тревожно озираясь.

И тут в соседней комнате она увидела еще двух милиционеров.

— Пьян, скотина! — сказал один из них, яростно тормоша лежащего на диване Бориса.

Подхлестнутая непонятной догадкой, Зародова бросилась к окну. В ночной, слабо освещенной улице, с высоты четвертого этажа она увидела белую санитарную машину и снующих в хмуром безмолвии людей.

Как потом было записано в протоколе, Фаринов сам разыскал ближайший милицейский пост и обо всем рассказал. Он только все повторял и просил обязательно зафиксировать, что не ожидал Зойкиного броска в окно, что собирался только пошутить, не более. Спустя несколько минут милицейский мотоцикл подъехал к дому, и милиционеры побежали к тротуару, где, скорчившись, лежала Зоя Садчикова. Не было необходимости прощупывать пульс, она лежала на боку, одна рука чуть выкинута вперед, глаза широко раскрыты, и в них одновременно были страх и удивление, как будто она все еще продолжала борьбу и недоумевала, что все это происходит с нею. Вокруг холодно поблескивали осколки стекла, выбитого ею при падении.

Утром в милиции приведенный в чувство и окончательно протрезвевший Борис стоял перед следователем. Известие о гибели Зойки застало его врасплох. Он долго стоял, бессмысленно скользя взглядом по коричневым стенам и зарешеченному окну, то вдруг вскидывал глаза на потолок и снова опускал их, оцепенело озираясь по сторонам.

— Слушайте, вы! — повысил голос следователь. — Я хочу знать, как это случилось. Отвечайте. Давно вы знаете девушку?

— С мая… Может, чуть раньше, — отвечал, глядя в одну точку, Борис.

— Вы встречались?

— Да.

— Часто?

— Когда она прилетала в Москву, мы виделись.

— Когда вы вчера ее увидели?

— Днем. Она прилетела и сразу позвонила.

— Где вы были?

— Нигде. Ходили по улицам, потом пошли обедать.

— Откуда взялся Фаринов?

— Я позвонил ему.

— Вы позвали его в кафе?

— Да.

— А потом?

— Потом решили поехать ко мне. Зое сегодня в полет. Решили, что проводим ее вечером.

— Фаринов знал, что у вас пустая квартира?

— Да.

— Рассказывайте дальше.

— Я плохо помню.

— Рассказывайте, что помните. Пили?

— Да… Но немного…

— Кто пил немного?

— Зоя… Она едва притрагивалась к рюмке.

— А Фаринов?

— Он, по-моему, тоже был трезв.

— А вы напились?

— Я не знаю, как это случилось. Это для меня так неожиданно.

— Напились, хотя обещали девушке проводить ее на аэродром. Ведь вы лично обещали ей проводить, она поверила…

Борис обхватил голову руками и начал всхлипывать.

— Перестаньте! — грубо оборвал его следователь. — Давно вы знаете Фаринова?

— Года два. Но я его совсем не знал. Изредка встречались.

— Часто с ним были в компаниях?

— Очень редко.

— С девушками?

— Да.

Следователь пристально глядел ему в глаза, и под этим взглядом Бориса снова затрясло. Лицо у него сейчас было серое, как камень.

— Я не знал, что он может так, я никогда не думал…

Следователь вдруг рывком поднялся и, подойдя к двери, распорядился:

— Уведите его!

Борис пошевелил зачем-то пальцами, будто собираясь еще что-то сказать, но, встретив решительный взгляд следователя, медленно направился к двери. Следователь пропустил его мимо себя, затворил за ним дверь и отошел снова к столу, долго стоял рядом, о чем-то раздумывая, потом тяжело сел и, протянув руку, вынул из стопки картонных папок одну, на обложке которой было написано «Зоя Садчикова».

Следователь склонился над бумагами. Он не торопился с выводами. Он понимал, великодушие, мужество, честность — не шикарный костюм и не модная прическа, которые все видят, он знал, что не каждому дано видеть эти богатства. Он размышлял о том, что кроется за каждым поступком. Перед ним проходила цепь человеческих поступков, и почти всегда на одном полюсе оказывалась мерзость, на другом — добро.

Кто такая Зоя Садчикова? Чем она жила, о чем мечтала? Как попала в это смрадное облако, которое ее погубило? Была ли это случайность, стечение обстоятельств? На все эти вопросы следователь пытался дать ответ.

Глава первая

Она стояла на краю огромного, горбом уходящего к горизонту поля, залитого бетоном и асфальтом. Ее белая нейлоновая кофточка с кружевными манжетами и юбка из серой ткани лишь подчеркивали дорожную полуофициальную простоту. В одной руке она держала маленький чемодан, другой придерживала копну рыжеватых волос на голове. Серую юбку, и кофту, и рыжеватые волосы трепал ветер.

Поле впереди разноголосо ревело, разворачивались и неуклюже перемещались, блестя плексигласом и металлом, огромные машины, их распластанные крылья сонливо подрагивали, как бы ожидая своего часа. Солнце на безоблачном небе светило прямо сверху, и в его сиянии сновали то тут, то там маленькие уютные автобусы с тележками-прицепами, ползли автокары с грузами, проплывали, нацелив к небу свои хоботы-лестницы, белые трапы.

Зойка еще некоторое время постояла, дожидаясь, чем кончится натужный, угрожающий рев в дальнем конце аэродрома. Когда над горизонтом в дымчато-молочной синеве выплыл летящий гигант, она улыбнулась и пошла краем поля, аккуратно шагая по асфальту в своих босоножках на высоком каблуке.

Из застекленного коридора, протянувшегося к аэродрому, выходили люди. Ошеломленные окружающим блеском, шумом моторов и великолепием застывших в неподвижности самолетов, они собирались кучкой вокруг дежурной по перрону, оглядывались, боясь потеряться в суете. Зойка прошла мимо, тонко постукивая каблучками и помахивая чемоданчиком, понимая, что и сама она — частица окружающего ее шумного мира — необычна и загадочна для этих людей, для большинства которых путешествие в воздухе — факт все же значительный, для нее же — это повседневная работа и жизнь.

Она вступила в широко распахнутую дверь и по лесенке поднялась в застекленный коридор, куда шум самолетов долетал глуше. Но все равно и здесь, и в огромном зале ожидания тот мир, в котором плавали белые птицы, еще присутствовал, и огромные сплошные стекла вместо стен как бы старались сохранить это ощущение близости. Да и сам аэропорт здесь, на втором этаже, напоминал огромный самолет: вспыхивали на стене табло с указанием уходящих в полет рейсов, гудели рядом машины, сидели в ожидании сигнала пассажиры, и земля, где ходили люди, проезжали автобусы, росли деревья, не сразу просматривалась отсюда, с середины зала.

Мир этот, овеянный гулом моторов и ветрами дальних странствий, нравился Зойке, и потому она улыбалась.

Митя Грачев, высокий длиннорукий парень с каштановым чубом, когда Зоя вошла, разговаривал с кем-то по телефону. Увидев Зою, тут же бросил трубку и поднялся из-за стола.

— Чего у вас тут нового? — спросила Зоя, кивнув головой.

— Новое? Вот кончаю дежурить в девятнадцать ноль-ноль, — улыбнулся Митя. — Твой рейс по-старому — двести второй, в шесть утра. Уйма времени.

— Грандиозные новости, — сказала Зойка, пропустив последнее замечание мимо ушей. — Я эти новости на каждом аэродроме слышу.

— И насчет времени, которое надо провести перед рейсом культурно?

— Нет, Митя. Об этом я слышу только от тебя.

— Ну, вот видишь, все же не как на всех аэродромах…

— Спасибо за внимание, Митя.

— Пожалуйста. Ты говоришь как посол великой державы после выступления по телевизору.

— Придумаешь тоже.

Она знала, что Митя не равнодушен к ней. В каждый ее рейс в Москву он старается поговорить с ней и предлагает разные услуги: билеты в кино, поездку по городу. Сейчас Митя тоже старается быть галантным.

— Апельсинку хочешь?

— Нет.

— А яблоко?

— Спасибо. Честное слово, ничего не хочу.

Митя стоял перед ней и, должно быть, думал, что бы такое сделать для Зойки приятное, и, как ни напрягал мысли, ничего не мог придумать. Было в лице Мити, особенно когда он о чем-то думал, что-то необычное, смешное, Зоя раньше не могла понять, что именно, а сейчас присмотрелась и поняла — это брови. У всех брови как брови — естественное добавление к глазам, лбу. А у Мити они как бы жили отдельно. Зоя, сделав это открытие, еще раз пристально посмотрела в лицо Мити: смешные какие брови. Она даже хотела сказать об этом Мите, но зазвонил телефон, Митя положил руку на трубку, и Зоя, воспользовавшись этим, вышла.

Комнаты для бортпроводниц помещались на четвертом этаже небольшого чистого здания, расположенного в километре от аэропорта. Три кровати, платяной шкаф, тумбочки, накрытые цветными скатерками.

Зойка сунула чемоданчик в платяной шкаф и открыла окно. Три кровати были пусты, только на одной лежал небрежно брошенный пестрый халатик. «Татьяна уже здесь», — отметила про себя Зойка, рассеянно разглядывая стены. На узенькой картонке синей и голубой краской был нарисован прибой, Другая картонка изображала поляну и взмывающий в белесое небо самолет, на третьей — просто белая-белая водяная лилия на фоне очень зеленой воды. На этой водяной лилии взгляд Зойки задержался чуть дольше, Зойка любила картинки с цветами, и к Новому году или на Первое мая у нее было всегда в запасе много поздравительных открыток с изображениями ярко-красных роз, лимонных нарциссов, магнолий, ромашек, гвоздик; она посылала эти открытки всем, кого только могла вспомнить: бывшим одноклассницам, бывшим сотрудникам, знакомым бортпроводницам, соседям — людям, с которыми у нее никаких особых отношений не было, но уж такая чудная была Зойка — она любила посылать эти открытки, и не важно, что на дворе декабрь и морозы под тридцать градусов, для Зойки не существовало времени, и ромашки ее летели почтой в самые снежные бури и вихри, вызывая удивление и улыбку у тех, кто их получал.

Простучали чьи-то каблуки в коридоре. Зоя прислушалась: не Татьяна ли, а может, Вера? Нет, стук каблуков миновал двери и глухо замер где-то в конце коридора. Зоя открыла шкаф, сняла с себя нейлоновую кофточку и надела другую — из полосатого ситца. Подхватила полотенце с мыльницей и пошла умываться.

Когда она вернулась, в комнате, откинувшись на спинку кресла, восседала Таня, и ее курносый носик был задорно нацелен в потолок.

— Явилась, — сказала Зоя, кидая полотенце на стул.

— Ты представь, — заговорила Таня, повысив голос и не меняя позы. — Этот Митрий сегодня невменяем. Попросила его устроить одно место на 246-й — отказал. Ну ладно, отказал — и черт с ним. Я даже до сих пор не отдышусь. Вздумал читать мне мораль. — Таня приподняла брови в знак особого возмущения. — Ты была в Москве?

Зоя кивнула головой.

— Я тоже, — задумчиво протянула Таня, не отрывая смеющихся глаз от сумочки, что-то перебирая там. — Ах, как я тебе завидую.

— Не понимаю. — Зоя недоуменно повела глазами.

— Свободна и прочее…

— А ты?

— А я замужем, — хмыкнула Таня. — В этом, милая, вся разница.

— Чему же завидовать?

Таня не сразу ответила.

— Все не просто, очень не просто, — сказала она, осторожным движением поправляя волосы. — Мне казалось, он такой интересный. А он — зануда.

— Ты с ума сошла, Татьяна! Ты же рассказывала, как вы где-то отдыхали и как прекрасно провели время.

— Я рассказывала?! — Таня почему-то оглянулась. — Ну так что? Действительно, рассказывала. А что будешь делать! Хочешь видеть свою жизнь другой — вот и рассказываешь небылицы, фантазируешь.

Она посмотрела на часы. Было уже семь. Мягкие летние сумерки заполняли комнату. Зоя слушала подругу и в то же время представляла, как далеко отсюда, в другом городе, муж Татьяны, может, сидит сейчас в их комнате и ждет жену и думает, глядя на затихающую улицу, какие мысли у его жены, что она делает вдалеке от него. И Зое показалось, что она видит Татьяниного мужа, его склонившуюся голову, задумчивое лицо. Что-то дрогнуло в ней — стало необъяснимо жалко и того и другого: она слушала Татьяну, но видела и ее мужа, которого совсем не знала. Какая сложная штука — жизнь! Она хотела сказать об этом Тане, но та, подпудривая перед зеркальцем лицо, позвала Зойку в буфет.

Через десять минут они сидели за маленьким столиком, и, тыча вилкой в салат, Татьяна рассказывала о своем муже:

— Вот уж когда я действительно поняла, что он зануда, так это во время того самого отпуска. Люди на юг едут, путевки разные достают, в море купаются, загорают. А он потащил меня в деревню, крючков, удочек набрал охапку. Представляешь, целых двадцать четыре дня ловила проклятых окуней, а от молока даже тошнить стало. Поговорить не с кем — старики да старухи. Оказывается, денег на две плацкарты у него не хватает. «Вот так сюрприз, — говорю. — Вот так мужчина!» Так и ехали — он в общем, я в плацкартном. Тогда и в Аэрофлот стала устраиваться. Тоже через скандал пришлось пройти…

Она оглянулась. К столику подходил Митя. Тряхнув шевелюрой и не спрашивая согласия, он уселся напротив, поставив на столик тарелку с бутербродами и кофе.

— Ах, Митя! — воскликнула Таня. — Вы и здесь будете читать мне мораль. А сами покинули пост…

— Я не покинул. Меня подменили, — ответил Митя и посмотрел на Зойку.

— Ну, тогда я вас покину. — Таня одним глотком допила кофе и поднялась. — Всего хорошего, Митя!

— Чего это с ней сегодня? — спросил Митя смущенно, когда Таня вышла из буфета.

— Не знаю. Может, обидел кто.

— Я не обижал. Я сказал только, что надо соблюдать порядок. — Митя подвигал бровями. — В авиации должны быть порядок и точность, — глубокомысленно добавил он, — на то она и авиация.

Он старался покончить поскорее со своими бутербродами и кофе, чтобы вместе с Зоей выйти из буфета. И действительно, у Мити получилось все точно. Когда Зоя отставила от себя пустую тарелку и собиралась уже встать, Митя допил кофе и тоже встал. Само собой получилось, что они вышли вместе. Уже спускаясь по лестнице, Митя спросил:

— Погуляем немножко в сквере?

Зойка нахмурила лоб, соображая:

— Завтра рано вставать.

— Минут двадцать, не больше.

— Ну, если минут двадцать…

Они пересекли асфальтированную дорожку и вышли в сквер с продолговатой клумбой посредине. Набирая высоту, с шумным треском проплыл в стороне красный, с белыми полосами вертолет. Зоя, запрокинув голову, стала смотреть ему вслед. Ее не так чтоб уж очень интересовал в этот момент вертолет, просто из какого-то девичьего каприза она остановилась посреди дороги и стала смотреть, зная, что Митя из вежливости вынужден тоже смотреть.

— МИ-2, — сказал Митя, — дальность полета — триста пятьдесят километров, восемь пассажиров, пилот.

Зоя ничего не ответила. Когда вертолет скрылся за деревьями, она пошла по скверу дальше.

— Отличная машина, — продолжал Митя насчет вертолета, — восемьсот лошадиных сил, двести километров в час — крейсерская скорость.

Зойка понимала, что невежливо с ее стороны не поддерживать разговор. Но ей не хотелось говорить о вертолетах.

— И все же романтика воздушных полетов уходит, — продолжал Митя, как на лекции. — Раньше, если человек улетал, на него бумаги разные заполняли, целая анкета. Лететь самолетом — событие, счастливчики ходили в героях.

— Вам, Митя, случайно вчера не исполнилось сто лет? — рассмеялась Зоя.

— Нет, мне еще далеко до сотни, — ответил серьезно Митя. — Но я читал в одной книге: раньше путешествие в воздухе выглядело иначе. А теперь поездом или самолетом — разница только в скорости.

— Разве это плохо?

— Не плохо, но уже не то! Ощущения остроты нет, Вам это сейчас не понять, вам пока в новинку, а пройдет немного времени, попривыкнете и уясните.

— И что я тогда должна сделать?

— Не знаю… Можно ничего не делать, если вас устраивает. Я просто так говорю, — засмущался Митя и замолк.

Мирно и тихо ложились тени на дорожках сквера. Гудел вдали аэродром, мигали сигнальные лампочки, взмывали в темнеющее поднебесье стальные белые птицы — там шла напряженная работа, там был другой мир, к которому она, Зойка, была причастна.

Митя продолжал говорить, но Зоя почти не слушала его, и, когда они, обогнув клумбу, подошли к краю сквера, она неожиданно прервала страстную Митину проповедь:

— Уже целый час гуляем! А двадцать минут? Авиация, Митя, требует точности. Спасибо, Митя! — и побежала через дорожку к профилакторию.

Он растерялся и ничего не успел ответить, только глядел ей вслед и, когда вывернувшаяся с шоссе машина преградила ей путь, видел, как она стояла, пережидая, высоко подняв голову, гибкая и напружинившаяся, словно все в ней сейчас выражало недовольство этой мгновенной задержкой.

На другой день Зоя проснулась, когда солнце еще только поднималось из-за горизонта. Осторожно ступая босыми ногами по полу, чтобы не разбудить Татьяну, она прошла к открытому окну, и, не долго думая, прямо в трусах и лифчике уселась на подоконнике.

Синее июльское небо висело над крышами домов, над зеленью сквера и парка, ртутно поблескивало в стеклах окон и в сером зеркале шоссе.

Зоя подставляла этому солнцу свои голые плечи и ноги и распущенные в беспорядке волосы, щурила сонно глаза и чему-то улыбалась. Внизу, под окном, по тротуару шли то в одну сторону, то в другую какие-то люди. До Зои доносилось постукивание их каблуков, слышались глухие со сна разговоры. Зою не интересовало то, что происходило под окном, глаза ее были устремлены на сквер и парк. В утренней рассветной дымке все сейчас: и кустарник, и клумба, и деревья, и даже шоссе — выглядело уютным, свежим, чистым. И так хорошо было смотреть на все это под солнцем и знать, что через какие-нибудь два-три часа всего этого не увидишь, что перед глазами встанут другие картины, другие скверы и парки. За свой недолгий пока период «путешествий» Зоя научила себя не привыкать к какому-нибудь определенному месту. «Солнце и небо всегда со мной, — размышляла она по этому поводу, — а привычка к одному месту оборачивается только грустью». И была, пожалуй, права. В ее работе грусть — плохое подспорье. Сегодня здесь — завтра там, была такая песенка: «По морям, морям, морям…» А у нее даже не море, а целый океан, с той разницей, что в океане берега не видно, а здесь он всегда под крылом.

Проснулась Таня, быстро достала часики с тумбочки, поглядела на стрелки и, убедившись, что время еще есть, сладко зевнула, потом вдруг фыркнула:

— Тебя не Митька ли сна лишил?

Зоя продолжала смотреть за окно на оживлявшуюся с каждой минутой улицу. Вон появилась у тележки с газировкой продавщица, проползла через шоссе водополивочная машина, открыл ставни и стал раскладывать на прилавке товар продавец ларька «Консервы — овощи».

— Вставай, Татьяна. А то полетишь без завтрака. Нам еще с тобой столько дел надо переделать.

— Успеем.

Татьяна еще раз потянулась, зевнула, села на постель, потом, протирая глаза и шлепая босыми ногами по паркету, прошла к шкафу, открыла створку и прямо в ночной рубашке стала перед зеркалом взбивать свои черно-бурые волосы. Быстрые взмахи расчески — прядь ложится в одну сторону, еще серия взмахов — и другая, третья прядь укладывается на нее, образуя пышную копну. В зеркале Зое виден сосредоточенный, даже чуть напряженный носик Татьяны, серьезный, оценивающий взгляд ее коричневых глаз.

Неожиданно Татьяна засмеялась, как будто в зеркале ей показали что-то нелепое.

— Ты чего? — Зоя спрыгнула с подоконника.

Копна на Татьяниной голове уже достигла нужных размеров; быстро перевязав ее ленточкой, она прошла к постели, подбирая разбросанную на стуле одежду.

— Между прочим, узнала новость: Федоров с «ТУ», который еще на цыгана похож, разводится с женой.

— Разводится? — переспросила Зоя, затягивая на юбке молнию. — Почему?

— Мещанка, говорит, — сонно улыбнулась в пространство Татьяна. — Взяла за моду, пока он в полете, по театрам ходить. Он сначала ничего: пусть ходит. А она насмотрится всяких трагедий и давай с ним, как на сцене. Анну Каренину из себя изображает. Недавно спрашивает — почему уши у него странные? Ты не замечала случайно? По-моему, уши как уши. А она ему велит волосы отрастить, чтобы уши прикрывать. Умора, как его послушаешь. Может, и врет, конечно.

— Наверняка врет, — протянула Зоя. — Ты разве не видишь, какой он мужик.

— Мужики, милочка, все одинаковы. Думаешь, Митрий другой? Такой же, имей в виду.

— Чего ты, Татьяна, мне все про этого Митрия?

— Да крутится, вижу, словечки разные подбрасывает. Ты этому Мите, между прочим, не поддавайся — это мой тебе совет.

— Откуда ты взяла. Да он мне совершенно безразличен. Мне даже неприятно, что ты говоришь о нем. Если хочешь знать, — Зоя с минуту помолчала, как бы решая, стоит ли идти на полную откровенность, — так мне совсем другой человек нравится.

— Ну-ка, ну-ка! — заахала Татьяна. — Расскажи-ка.

— Ничего я не буду рассказывать, — отрезала Зоя. — Пошли завтракать.

И, не дожидаясь дальнейших расспросов, слегка покраснев, Зоя вышла из комнаты.

Глава вторая

Огромная стальная птица, задрав кверху клюв, мчится по невидимому, уходящему в небо склону. Все выше, выше… Качались под крылом вмиг ставшие игрушечными квадраты поселков, змейки речек, очертания рощ и шоссейных дорог. Моторы бесновались, ревели хищно, точно звери, рвущие добычу, пока белая громадина не достигла невидимой вершины, через которую мягко перевалилось ее стальное брюхо, плоскости выровнялись — и теперь она величественно парила над землей, уходя все дальше и дальше в небесную синеву.

Над дверью, ведущей в кабину пилотов, погасло табло. И пассажиры, расположившиеся в глубоких с мягкими спинками креслах, начали отстегивать привязные ремни.

— Наш самолет летит на высоте шесть с половиной тысяч метров, — объявила Таня, необычно строгая в своем сером форменном жакете. — За бортом восемнадцать градусов ниже нуля…

Она сообщила, кто первый пилот, кто второй, кто радист, назвала себя и Зою — в голосе ее дрожал восторг и гордость, как у конферансье на сцене, когда тот объявляет имя любимого артиста.

Зоя сидела в дальнем салоне. После того как самолет набрал высоту, моторы гудели глухо, деловито, иногда в это гудение врезалась звенящая нота, и тогда казалось, будто начинает звучать какая-то тягучая старинная песня, слова которой все давным-давно позабыли.

Десяток минут затишья для бортпроводниц. Сиди и смотри за пассажирами, не понадобится ли что-нибудь, всем ли хорошо и удобно. Зоя сидела и думала. Обычно какой-нибудь ерунды, сущего пустяка хватало для Зои, чтобы задуматься. Она не умела размышлять о жизни вообще, о каких-то там серьезных проблемах, в которых не ощущала личной зацепки, и всегда удивлялась людям, которые умели говорить горячо и долго о вещах, не имевших, казалось, к ним никакого отношения.

И поэтому, когда какой-нибудь вопрос попадался ей в газете или возникал на собрании и если она пыталась про себя его разобрать, всегда получалось, что этот вопрос сводился к ее нелегкому детству и войне, которая отняла у нее отца, к больной матери.

«Неловко получается, — говорила про себя Зоя, недовольная горьким поворотом мысли и напоминаниями о вещах, которые ей хотелось бы забыть. — Злопамятная я, что ли?»

И тогда она старалась думать о людях, которые забывали про свое личное. На школьном диспуте «О красоте человеческой» ее одноклассница Маня Мокрова, прозванная за печально-вдохновенные глаза Фру-Фру, могла долго говорить о героях и их подвигах. Она говорила так, будто сама была с ними и участвовала во всех сражениях, будто вместе с ними таскала бетон на знаменитых стройках. И Зое, слушавшей ее, было ужасно стыдно в тот момент своих мыслей, которые в общем сосредоточились на собственном стираном-перестиранном платье, в котором так мучительно неловко выходить к доске.

После того вечера она подозвала Маню Мокрову и, уединившись с ней в дальнем конце коридора, спросила, как быть, если человек много думает о красоте платья.

Маня Мокрова к любому вопросу подходила серьезно: серьезно обсуждала вопрос о сборе макулатуры, серьезно выступала по поводу пропажи тряпки, которой стирали с классной доски, серьезно съедала завтрак, который приносила из дому. Оттого, наверное, в ее печально-вдохновенных глазах и застыла какая-то отрешенность, предвещавшая в будущем чрезвычайно большую красоту.

Она посмотрела снисходительно на Зою и сказала серьезно:

— Надо, чтобы платье не доминировало над душой. — Подумала и повторила: — Красота внутренняя затмевает все внешнее. Разве тебе это не ясно?

— Затмевает, но не сразу, — попыталась объяснить свою мысль Зоя. — Ее же не все видят.

— Кого?

— Внутреннюю красоту, — пояснила Зоя. — А на платье люди смотрят и сразу видят, хорошо или плохо.

— Ты очень антиполитичная, Садчикова, — сказала Маня, посмотрев на Зою еще более печально, и, считая разговор законченным, пошла от нее прочь.

Вот так странно развивались мысли Зои о самых общих вопросах. И сейчас, через три года после школы, она не могла освободиться от этой своей привычки, и когда ее взгляд скользнул по лежащей перед ней газете, то объявление, обведенное жирной рамкой, послужило поводом для разных мыслей опять же о себе.

В объявлении было написано:

«Тираж выигрышей денежно-вещевой лотереи состоится в городе Туле, 25 августа сего года, в тираже разыгрывается автомобилей «Москвич» — 44, автомобилей «Запорожец» — 44, мотоциклов и мотороллеров — 352, холодильников — 1980, всего в тираже разыгрывается 4 945 600 денежных и вещевых выигрышей. Приобретайте лотерейные билеты!»

И Зоя сразу же представила завлекательную картину, когда на один из трех билетов, которые у нее лежат в чемодане, она выиграет «Москвич» или, что тоже будет прекрасно, «Запорожец». Ей не нужна машина, она бы хотела получить деньгами. И, конечно, этих денег хватило бы на все: на шубу, о которой она давно мечтает, а самое главное — они с матерью могли бы тогда купить кооперативную квартиру. Если от стоимости пусть того же «Москвича» вычесть первый взнос на квартиру и купить шубу, то денег все равно останется на разные другие мелочи, о которых сейчас пока не хочется думать. А мать была бы на седьмом небе от близкой перспективы расстаться с их комнатой, выходящей в длинный коридор, в конце которого была огромная кухня, где шли постоянные разговоры с другими жильцами о тесноте и возникали частые недоразумения из-за газовых конфорок и других коммунальных неудобств.

Зоя стала думать о матери, о жизни во время войны, которой она сама не застала, потому что ее просто тогда еще не было, да и город их находился в глубоком тылу. Но когда Зоя была маленькой, мать постоянно рассказывала ей про войну и про фронт.

Из этих историй, рассказываемых под настроение, то грустное, то веселое, и родилось собственное Зоино представление о пережитом родителями времени. О городе, к которому она привыкла, но который был совсем не таким, когда шла война с фашистами.

Не было на улице нависающих дугами фонарей, и в домах по вечерам не светились окна, потому что люди боялись бомбежек. Город лежал зимой в снегу, который убирали только на больших улицах. И школа была в снегу, и парк культуры с деревянными лошадками и голубыми качелями в снегу. И скрипучие старые трамваи с фанерными окнами тоже были в снегу.

И каждый вечер по тропинке через двор выходила мать к заснеженным воротам, ждала почтальоншу. И другие женщины, повязав головы разными теплыми тряпками, тоже стояли у ворот.

— Тебе, Басова, письмо. А тебе, Садчикова, ничего нет.

— Ничего нет? — переспрашивала тревожно мать.

— Не каждый день радоваться. Получила же недавно, — возмущалась почтальонша, гулко хлопая друг о друга рукавицами, чтобы согреться.

— Получила, — соглашалась мать.

— Ну вот. Иногда лучше не получить, чем… — Она смотрела со значением и глухо бросала в сторону: — Кожевниковой извещение несу.

— Сын? — охали бабы.

Почтальонша, мрачно кивнув, уходила.

И женщины, горестно поохав, тоже уходили. И мать, шагая по тропинке обратно к дому, думала: «Лучше пусть нет, чем…» И на другой день, когда сидела в мастерской и шила нижние рубахи и кальсоны из бязи для фронта, все думала: «Лучше пусть нет, чем…»

В обязанности Зои входило разнести завтрак для пассажиров. И хоть немного времени прошло с начала полета, час, не больше, и проголодаться никто не успел, все же завтрак выдавался всегда аккуратно, так как он означал неотъемлемую часть комфорта современных путешествий по воздуху.

Зоя подносила пассажирам легкие пластмассовые подносики с углублением, в котором стояла чашечка с компотом, лежал в целлофановом пакете плавленый сыр, миниатюрная булочка, вафли. Насытить эта еда человека, конечно, не могла, но время занимала, и опытные пассажиры любили такой завтрак: они деловито разрывали пакеты, ели булочку и сыр, пили маленькими глотками компот и считали себя на этом этапе жизни вполне удовлетворенными.

Бабка, одетая не по погоде тепло, — в черном бархатном жакете и в черном платке, еще при посадке привлекла внимание Зои. С бабкой летел мальчик лет восьми — белобрысый, тоненький, в клетчатой рубашке-ковбойке. Бабка как села в самолет, так и прильнула к иллюминатору и все гладила мальчика своей темной в синих прожилках рукой по голове и восклицала:

— Ох же люди! Шо напридумали!

Мальчик был весь поглощен тем, что открывалось ему в иллюминаторе. Но иногда сердце его, видимо, вздрагивало от разверзшейся за бортом самолета бездны, и он вдруг спрашивал:

— Бабушка, а не упадем?

— Шо ты болтаешь! — Старуха опасливо озиралась. — Это же, видишь, там дяди.

— Где?

— А там, спереду.

— Чего они?

— Они смотрют.

Когда Зоя принесла им на подносике завтрак, старуха окинула ее цепким подозрительным взглядом, пошамкала, собираясь что-то сказать, но сказать не успела, так как Зоя спешила за другими подносиками. И когда Зоя снова появилась в салоне, старуха и мальчик сидели в тех же позах и глядели на нее в упор, не притрагиваясь к еде.

— Вы почему не кушаете? — спросила Зоя.

— Поди-ка сюда, — сказала старуха, заговорщически подмигивая и притягивая Зоину руку. — Скажи, милая, а сколько эта продухта будет стоить?

Зоя улыбнулась — бабка была явно неопытным пассажиром.

— Ничего не будет стоить, бабуся, — ответила она. — Это вместе с билетом оплачивается.

Старуха недоверчиво посмотрела на нее:

— Это питание бесплатное?

— Нет, не бесплатное. Когда вы покупали билет, то и заплатили.

— Так, так, — покачала головой старуха. — Надо же, что люди придумали. Ну, раз так, давай, Витюшка, поснедаем.

Она внимательно осмотрела пакетики, обе булочки выложила на столик перед мальчиком и плавленый сырок тоже, а вафли спрятала куда-то в сумку, стоявшую в ногах. И пока мальчонка ел булки и сыр, запивая их компотом, она пригорюнившись смотрела на него, о чем-то часто вздыхая.

А через четверть часа, когда Зоя освободилась, старуха, проникнув к бортпроводнице дорожной доверчивостью, рассказала ей про своего внука Витюшку, про его злую судьбу.

— И-их, — вздыхала она после каждого слова. — Вот едем к евонному отцу, к моему, значит, зятю. А чего едем — сама не знаю. Повидать захотел. И-их…

— А мать где, дочь ваша? — спросила Зоя.

— Где ж ей быть. У себя дома, значит. У нас там. В Смоленщине. И-их… Не вдова и не жена.

— Что же у вас случилось?

— А чего. Тут и винить некого. Когда этому Витюхе было три годика, попал мой зятек в подсудное дело. На складе у него случилось что-то неладное. Ну, и договорились с дочкой, с женой то есть его: убежит, дескать, подальше и переждет, когда сроки пройдут. А потом, когда не опасно будет, снова объявится. Моя дура не сообразила, да и как тут сообразишь: чай, муж, его тоже жалко. Вот и сбег он в дальние края и по документам там своим как-то устроился. А может, и не искали его совсем, может, и грех-то невелик в складе был. Только когда срок вышел, через три года, значит, вернуться-то он и не может: зацепка у него по мущинской линии получилась, да и прибыль не малая — двое парней. Что теперь делать? Переписываются, прощения просит. А сына к себе позвал, повидать, сказывает, очень хочется. Ну, а кому везти? Не ей же. Вот бабка и полетела на старости лет по воздуху. Что поделаешь! Везу парнишку, а какие там будут встречи, какие разговоры — не знаю. Что будет, то и будет. Все же так думаю: Витюшке отца надо посмотреть, взглянуть, какой он, с трех лет про батьку ничего не слышал.

Старуха замолчала, углубившись в свои невеселые мысли, молчала и Зоя. Витюшка сидел, чуть склонив голову, и неподвижно смотрел в иллюминатор, лицо его, когда бабка рассказывала, оставалось непроницаемо спокойным, как будто разговор шел о чем-то постороннем, совершенно не касающемся его. Видно, не раз слышал он эти разговоры про отца и про мать, про эти три года, сделавшие его наполовину сиротой. Может, все эти разговоры ему давно надоели, — не зная, не помня отца, он не испытывал горечи утраты и была лишь в душе досада, что у него не так, как у людей, было стыдно почему-то перед ребятами, которые хвастались своими отцами, было стыдно за бабку и за мать, которые могли вести эти разговоры часами.

Зоя искоса поглядывала на Витюшку, и потом, когда проходила по самолету, все посматривала в его сторону и думала в это время о своем отце. Она тоже никогда не видела своего отца, потому что, когда он приезжал на побывку в сорок пятом году, после победы, и потом снова уехал, чтобы воевать с японцами, ее еще не было на свете.

В тот день мать прозевала почтальоншу, и письмо лежало в жестяном ящике, прибитом на двери. Мат взяла его и понесла в комнату, чтобы там в тишине и одиночестве прочитать и понежиться в словах, которые ей говорил дорогой человек. Она села в сумерках у окна и расстригла ножницами конверт, потом зажгла свет и на листках увидела свой тяжелый почерк и тогда поняла, что ее собственное письмо к мужу вернулось обратно, не найдя того, кому назначалось. Все равно она прочитала это письмо, как будто оно было написано другим человеком. И снова пережила радость встречи с мужем, о которой рассказывала в письме, и удивлялась наивности намеков насчет будущей Зойки, которые сейчас уже не вызывали сомнения, потому что прошло два месяца.

«Эта проклятая война испортила всю жизнь. И я, как ты уехал, никак не могу успокоиться, хоть ты и говорил, что ненадолго, что скоро очень вернешься, что с японцами легче, чем с фрицами. Но я как подумаю, что ты опять там в окопе и вокруг тебя летают пули, так сердце начинает колотиться изо всей мочи. К нашим некоторым соседкам мужики приехали навсегда. А тебя послали еще на японца. Не буду тебя расстраивать своими словами, потому что это не поможет, а скорее наоборот. Буду теперь ждать тебя, тем более что не одна я теперь по всем признакам, хотя точно еще нельзя сказать. Не знаю, как ты к этому отнесешься, все сейчас дорого, по карточке, хоть она у меня и рабочая, жиров дают мало. Но, видно, время пришло и нам с тобой детей заиметь, так что ты насчет этого не беспокойся, только приезжай скорей и за собой следи…»

Незадолго перед сном к матери зашла соседка.

— Что-нового, Полина? — спросила она, усаживаясь скромно на краешек дивана.

— Ничего такого, — ответила хозяйка. — Сиди, сиди! Я покрывало все равно буду стирать. В гастрономе, говорят, смальц выкинули по третьему талону, а я прозевала.

— Я смальц тоже не успела, — заметила соседка. — Мчишься с работы туда-сюда, как в колесе. Чего это почтальонша к твоей двери подходила, от Николая небось известие?

— Да нет, — усмехнулась мать. — Не от него. Мое письмо обратно прислали за переменой Николаева адреса.

— Видно, дальше поехал.

— Конечно, дальше, — задумавшись, вздохнула Полина. — На японца теперь нацелились.

— Значит, еще воевать будут?

— Будут, — кивнула головой Полина. — Вот только многие ли вернутся?

— Плохие мысли у тебя в голове, — сказала соседка и встала. — Там большой войны не будет. Там только приструнить надо. Японцу без Гитлера ничего не остается, как руки вверх. Ты свои мысли брось. А насчет смальца мне уборщица из гастронома сказала: кто не отоварился по третьему талону, сливочным получит. Сливочное еще лучше, — и, попрощавшись, вышла из комнаты.

Через два дня Николай Садчиков прислал солдатский треугольник, в котором извещал жену о своем пребывании в новых фронтовых местах. И мать в тот же вечер составила ему подробное письмо, где уже прямо, без всяких намеков, извещала про будущую Зойку.

Это письмо младший лейтенант артиллерии Николай Садчиков не успел получить. В то время когда оно, прижатое многими другими письмами, еще тряслось в грубом брезентовом мешке на полке почтового вагона, уходящего к Дальнему Востоку, Николай Садчиков лежал с осколком в груди около своего орудия и тоскующие глаза его глядели вверх на облака, которые стали для него последним видением в жизни.

Вскоре мать получила бумагу, написанную по форме, которую за годы войны все привыкли называть «похоронкой»…

— Наш самолет идет на посадку, — объявила тем же официальным тоном Татьяна. — Прошу закрепить ремни…

Зоя стояла в тамбуре у входа, готовясь выпускать пассажиров. Она не собиралась привязывать себя ремнями. Она стояла и слушала усталый гул моторов, ощущала легкие толчки при снижении самолета, от которых на секунду томительно замирало в груди. В иллюминатор светило то же самое июльское небо, которое она покидала, возвращаясь на землю.

Глава третья

Зоя жила с матерью в старом двухэтажном доме: низ каменный, а верх деревянный. Во дворе — огороженные обрезками досок и фанеры — грядки, на которых сейчас ничего не росло, кроме сорной травы и реденькой полоски цветов, которыми увлекалась пенсионерка Рябинина со второго этажа.

Дом стоял на улице, которую, когда Зое было девять лет, стали переделывать в магистральную: булыжник залили асфальтом, пустили в оба конца в дополнение к трамваям красные автобусы, несколько очень ветхих домов снесли совсем и поставили на их месте пятиэтажные, с зелеными вывесками над окнами первых этажей: «Гастроном», «Парикмахерская», «Ателье», «Сберкасса»… Магистраль, новые дома и красные автобусы потребовались заводу, который появился на окраине города в это же время. В ателье работала мать Зои, Пелагея Ивановна, теперь она шила не белье для солдат, а разные платья, скроенные по модным картинкам из журналов. Дома у нее теперь тоже была швейная машина, и вечерами Пелагея Ивановна подрабатывала на цветных халатах, передниках с рюшками, детских распашонках, которые научилась делать в ателье.

Зоино детство с матерью проходило в заботах: набить дровами сарайку до холодов, не пропустить путевку в пионерский лагерь, выкроить из получки на обувку, на белье, на пальтишко, на бутерброды в школу, на кино.

Длинноногая угловатая девчонка с двумя болтающимися за спиной косичками жила в окружении этих забот. Но когда тебе двенадцать лет, то все проблемы кажутся ерундой. У Зои не было недостатка в подругах, и после школы они играли в потрепанные куклы и сообща ненавидели мальчишек, которые только и знали, что дергать за косы. Постепенно куклы надоедают и прячутся в нижний ящик комода, а подруги вдруг оказываются задаваками, и с ними ссоришься. Сидя в классе или дома у себя в комнате, она научилась думать, и часто в ее воображении возникали целые разговоры — с вопросами и ответами.

«— Мама, разве тебе со мной плохо? — вопрос.

— Да нет, Зоенька, с чего ты взяла, — ответ.

— А зачем ходит Петр Никанорыч? Чего он прилипает? И конфет его мне не надо. Я совсем не люблю сладкое. А может, ты думаешь за него замуж?

— Ты мала еще рассуждать об этом.

— Нет, не мала. Я знаю, что ты хочешь за этого Петра Никанорыча замуж. А в нем ничего хорошего нет, на пиджаке всегда полно перхоти. Если ты выйдешь за него замуж, я тут же уеду. Мало ли куда: в Сибирь или на целину. Будешь тогда думать обо мне и жалеть… — Если бы в самом деле нажать кнопку и подняться прямо из класса, чтобы никто и не видел, и лететь, лететь в разные города…»

Перед немигающим взглядом Зои неожиданно возникает нервное лицо «химички» Надежды Семеновны.

— Садчикова, о чем мы сейчас ведем разговор? Мух ловишь! Садись…

Зоя понуро садится, и снова у нее в голове кружатся разные мысли.

«— Ладно, выходи за этого Петра Никанорыча. Ты же еще молодая. Я ведь все понимаю…

— Ты уже взрослая, Зоя, ты ведь знаешь, что у тебя нет отца.

— Да, я знаю: у меня нет отца.

— Нет, нет! — махала рукой, мать. — Ты ничего не знаешь! Ты ничего не соображаешь!»

На самом деле Зоя очень хорошо все соображала. Когда мать просила у домоуправа починить ей печку, то с ее заявлением волынили и делали другие работы. Зоя знала — это потому, что за мать заступиться некому. Если старые-престарые туфли приходится чинить в третий раз — это потому, что они с матерью живут на одну зарплату, и здесь не разбежишься. Летом она жила в пионерском лагере — все три смены, хотя другие только по одной — все для того, чтобы сэкономить, так как в городе на жизнь уходило гораздо больше денег, чем стоила пионерская путевка на месяц, да еще и со скидкой. Петр Никанорыч, знакомый матери, работал в продуктовом магазине продавцом. Он иногда приносил с собой пакеты с фаршем или набор для супа, и мать жарила котлеты и беспричинно суетилась по комнате, бросая украдкой виноватые взгляды на Зойку. Сам Петр Никанорыч усаживался на диван и, желая, видимо, приучить Зою к себе, начинал разговоры про уроки в школе. «Чего вам сегодня задали по арифметике? Сколько в тонне килограмм?» Зоя не любила разговаривать с Петром Никанорычем и нарочно дерзила, стараясь не глядеть на его полное, кирпичного цвета лицо, которое, она считала, получается таким оттого, что много ест мяса, ведь может всегда взять в своем магазине мяса, если захочет.

Так и осталось неизвестным Зое, собиралась ли мать в самом деле выйти замуж за Петра Никанорыча или это были просто разговоры. Петр Никанорыч как-то вдруг перестал захаживать к ним, вместе с ним исчезли и мясные пакеты; мать молчала, а Зоя не напоминала, радуясь про себя, что все так обошлось.

Стоял май, и Зое было пятнадцать лет, когда она принесла в дневнике целое скопище троек.

— Чего это ты, дочка, или трудно стало? — спросила мать, хмуро разглядывая страничку на последнем листе дневника.

Зоя мгновенно вспомнила всех учителей в школе, которые ее спрашивали на уроках, и подумала о зиме. Матери она сказала:

— Нет, не трудно.

— А чего?

— Так получилось. Я сама не знаю, — тихо проговорила Зоя.

Мать вздохнула и ушла на кухню, а Зоя снова стала думать о зиме.

Она вспомнила зимний парк, куда ходила еще осенью и где никто ей не мешал читать вслух выученное стихотворение.

За синим морем — корабли,

За синим морем — много неба…

В парке она могла думать сколько угодно о жестокости двух сестер, забывших своего старого больного отца Горио. Она ходила по парку между огромных вековых лип, и произносила вслух негодующие слова, и придумывала разные наказания для сестер, и жалела своим девичьим сердцем бездомного, покинутого старика Горио.

Что-то происходило с Зоей в этом парке, забывались комната с подтекшими обоями, и толчея на кухне, и провонявший табаком коридор с выставленными у дверей помойными ведрами. Вековые стволы, густая листва, шелест ветра — здесь все тревожило ее загадочными ожиданиями.

Но настоящая ее память о парке начиналась с декабря, когда кругом были сугробы, и деревья стояли в инее, и был далеко виден голубой забор. Зоя тогда презирала всех мальчишек, потому что они всегда что-нибудь выкидывали несуразное, а Вовку Горохова, который жил на одной с ней улице, просто не замечала. Хотя Вовка никогда не кидался в девчонок снежками, не цеплялся за проходящими машинами и трамваями. Вовка сидел среди сугроба на маленькой скамеечке, немного в стороне от дорожки, перед ним на подставке стояла фанерка, на которой он рисовал кисточкой зимние деревья. Зоя, увидев Вовку, постояла с минуту на дорожке и пошла дальше, а потом, когда проходила обратно, снова остановилась, удивляясь терпению парня сидеть на морозе. Правда, на Вовке было зимнее пальто с рыжим воротником, шапка-ушанка, завязанная под подбородком, и серые вязаные перчатки на руках. Услышав шаги, он повернулся, взглянул на нее рассеянно и ничего не сказал. Зоя издали еще раз посмотрела на фанерку, на которой коричневой краской была изображена липа, посмотрела вокруг, как бы сравнивая, и ушла.

Это была первая часть Зоиных воспоминаний о минувшей зиме, и к ним примыкали разные подробности. Однажды Вовка рисовал, сидя на своей скамеечке, а она стояла рядом и мерзла и не могла почему-то уйти. Ей не очень нравилось то, что изображал Вовка на фанере, — живая, так неожиданно возникшая перед ней картина поразила Зою. Густой морозный запах снега, тихий, до отказа напоенный блестками свет, белые шапки на кустах и елях, которые трепетали и искрились под порывами неслышного ветра, стряхивая с себя клочки морозной паутины, и все вокруг, окутанное покоем — воздух, и сугробы, и медлительное солнце, кидавшее на поляну золотистые пятна, которые и нельзя было назвать золотистыми, потому что они постоянно менялись, то тускнели и переходили в холодную синеву, то снова разгорались. Чирикнула позади синица, вспорхнула на ветку молоденькой елочки, окутав себя снежной пылью, гулко треснул где-то в вершине сосны сук… Зоя стояла не шелохнувшись. И если бы Вовка обернулся в эту минуту и заглянул ей в глаза, то был бы поражен восторгу, который они выражали.

До самого вечера Зоя размышляла над непостижимой загадкой. Что вдруг случилось с деревьями в парке? Обычные деревья, которые много раз видела. Нет, она раньше их вовсе не видела… Что же сейчас? Что произошло? А Вовка, значит, видел? Странно… Как все странно и загадочно.

Учебник по алгебре лежит на столе.

«Две величины прямо пропорциональны третьей, если…»

— Две величины… — Зоя видит сухое лицо математика, обращенное к ней.

— Если две величины неизвестны, их можно обозначить буквами «икс» и «игрек». Их сумма известна…

Тикает будильник на комоде.

— Надо, наверно, составить пропорцию.

— Может, к этому подойдет теорема…

— Две величины… Какие величины действуют на человека, когда он просто так ходит, живет, смотрит.

— Пусть будет так: икс плюс игрек. Сумма. Ах, наверно, это не так…

«Не так, не так…» — тикает будильник.

Зоя накидывает на себя платок, пальто и выбегает на улицу, во двор. Снег здесь другой, не то что в парке, серый, примятый подошвами. Прямо — забор и окно соседнего дома. А вверху темное морозное небо и звезды. Звезды по всему небу. Мерцают, как чьи-то глаза. Звезды, звезды, — Зоя смотрит вверх, готовая прикоснуться к ним руками, охваченная тем же неведомым восторгом.

Со стороны улицы донесся заливистый милицейский свист. Зоя опустила голову и прислушалась. «Ну конечно, это от «Кожевника». Там рядом с кинотеатром построили недавно закусочную, и около нее теперь вечно толпятся какие-то пошатывающиеся личности. Она повернулась и пошла домой, слыша вдогонку все тот же выходящий из себя негодующий свист.

А вторая часть Зоиных воспоминаний о минувшей зиме была и того короче. Вовка, которого она привыкла видеть в парке со своей фанеркой чуть не каждый день, вдруг перестал туда ходить. И не было его месяц, не было два месяца. Наступили первые оттепели, зазвенела капель в водосточных трубах. А потом Зоя узнала, что Вовка умер в больнице от туберкулеза.

Был Вовка, молчаливый паренек в шапке-ушанке, с шарфом вокруг шеи поверх воротника, ходил в парк рисовать деревья, и вот нет Вовки.

Странное и сложное было для нее чувство этой утраты. Она и сама сознавала, что ничего не знает о Вовке, кто он и что, даже поговорить с ним подробно не удалось. Ну, рисовал, ну, не кидался в девчонок снежками. Ну и что?.. И все же какой-то сдвиг произошел в ее голове. Она все еще не могла забыть тот солнечный день, когда пели синицы и когда души ее коснулся первый восторг. Вовка, хоть и сидел тогда спиной к ней, был причастен к этому озарению, и его молчаливая сдержанность к ее присутствию выглядела как братская доверчивость. Может быть, поэтому, когда он умер, ей стало вдруг чего-то недоставать. Она и сама не могла бы отчетливо сказать — чего именно. Просто новая тайна вошла в ее сердце. Был — и умер. В парке теперь она никогда больше не увидит нахохлившуюся мальчишескую фигуру с кисточкой в руках. Будут полыхать солнечные пятна на стволах деревьев, которые он рисовал, будут чирикать синицы и ветры наметать новые сугробы, а Вовки уж никогда теперь не будет.

Наверное, в те дни Зоя впервые подумала о том, что в жизни много необъяснимых странностей. Почему молодой умирает? Не на войне, не в бою. Почему существуют болезни, от которых нельзя излечить? Почему одному хорошо, а другому плохо? Тогда же ей показалось, что взрослые часто обходят эти вопросы или же просто недосказывают чего-то, не хотят говорить. Вопросы, вопросы…

— Ну ты подумай, Полина! — возмущалась соседка. — Ходила за этим местом в банке целый год. Все бумаги заполнила, и обещали мне: будешь у нас курьером. Я же тебе говорила: через день работа, и от дома недалеко. А вот тебе суприз — взяли там какую-то, пристроили.

— А ты бы к начальнику, — сказала возмущенно мать. — Что же, мол, вы хулиганничаете!

— Говорила. Что толку. Сожалеем, отвечают, и вообще гарантий не давали. Так и утерлась. Невезучая я, Полина, невезучая…

«Что значит везучая и невезучая? — думала Зоя, склонившись над своими тетрадками. — Откуда это начинается — с цвета волос и глаз, с того дня, как родился? Или это встречается потом в жизни? Один нашел, а другой нет. Почему?»

В декабре Вовка ходил со своими красками в парк. И в январе тоже. А в апреле умер. Почему?

— Весна, доченька, — объяснила дворничиха. — Весной люди чаще болеют. Земля отходит, и почки отрыгаются, всякое растение, березы. Зимой они умирали, а сейчас начинают жить. И какая болезнь была у человека и спала, тоже весной просыпается, и особенно в эту пору…

«Почему весной? — думала Зоя. — Ведь весной так хорошо. Все зеленеет, цветет, и солнце такое теплое. Птицы прилетают… Почему же люди так любят весну?.. Может, не знают…»

Испортилась колонка на улице. За водой теперь надо ходить целый квартал. Мать по этому поводу сказала:

— Вот речка никогда не ломается, бери, черпай. Течет себе…

«Действительно, даже подумать смешно, что Волга вдруг поломается. Что перестанут ходить пароходы и шнырять у берега байдарки. Сколько лет, а она все течет и течет. А если вдруг поломается — что тогда? Представить бы на минуточку, как будет все это выглядеть. Да нет, невозможно… Колонку сломанную легко можно представить, трамвай, бывает, сойдет с рельсов, вот еще когда в бане котел испортится и люди сидят намыленные, поджидая горячую воду… А Волгу, как ни воображай, — нельзя. Ерунда получится…»

— Труд сделал меня как человека, — говорил, подглядывая в бумажку, пожилой коренастый человек с седыми волосами ежиком на школьном вечере. И читал дальше по той же бумажке, как он бессменно сорок лет работал слесарем на моторном заводе, как полюбил железо и свои инструменты, которыми мог из железа сделать все что угодно.

— Во, сила! — бросал кто-то из мальчишек.

— Тихо! Тихо! — шипела Маня Мокрова, сверля ребят своими печальными глазами.

— Труд сделал меня счастливым, — продолжал слесарь с сорокалетним стажем, переворачивая бумажку и пружиня и без того морщинистый лоб. — Тут наш всеобщий закон: если трудишься, значит, будешь счастливым…

И тогда Зоя подумала про пенсионерку Рябинину, которая жила на втором этаже. Как она год назад ходила в своем цветастом халате по огороду во дворе и, склонившись над грядкой, где росли ее флоксы, напыщенно восклицала: «Это же мое счастье, мое счастье!» А недавно Рябинина вышла замуж. То есть она и раньше была замужем, но мужья ее умирали. Теперь она еще раз вышла, попался такой же пенсионер, как и она. Зое трудно было представить Рябинину невестой, хотя та изо всей мочи старалась сделаться помоложе: покрасила редкие седые волосы в рыжий цвет, нахально пудрилась, подводила губы малиновой краской, а вместо просторных туфель на толстой подошве стала носить замшевые на высоком каблуке, отчего ноги ее при ходьбе неуклюже подгибались, и казалось, вот-вот подкосятся совсем, и тогда она рухнет на землю. Зоиной матери Рябинина рассказывала про свою жизнь с новым мужем:

— Такой культурный, Полина, не то что мы. С утра до вечера все читает, все газеты от начала до конца, и про все знает, все законы у него в голове, как в книжке. И что не так — куда-то напишет, даст сигнал о неисправности. И за собой следит: без галстука на люди — ни-ни… Ах, я так счастлива, Полина, так счастлива! — восклицала Рябинина тем же напыщенным голосом.

Зоя представила на минуту нового мужа Рябининой. «Без галстука — ни-ни». А на балконе по утрам стоит с сигаретой во рту, в трикотажной голубой рубахе и синих галифе. Вежливый — это да! «Приветствую вас и поздравляю!» — грохочет его надтреснутый бас с деревянного балкончика. И через две минуты снова: «Приветствую вас и поздравляю!»

«В чем счастье? — думала Зоя. — Может, люди и сами не знают, может, не досказывают до конца свои мысли или хитрят друг перед другом, скрывая самое существенное…»

Маленький пятилетний Шурик из соседнего дома, чумазый озорник с поцарапанными коленками, раскладывал на скамейке под присмотром двух женщин свое нехитрое богатство: ржавые винтики, пузыречки, болтики.

— Кем ты хочешь быть, Шурик? — спросила Зоя, возвращавшаяся из школы.

Шурик задумался. За день, бегая по двору, он видел так много интересного, у него просто слов нет, чтобы охватить все хорошее, что давала ему его ребячья беготня.

— Дворником, — весело ответил Шурик и загадочно поглядел в дальний угол двора, где возвышалась помойка.

— Дворником?! Да что ты! — закудахтали женщины и начали трясти его за руки. — Зачем же дворником?

— Чтобы все пузыречки и разные штучки в помойке собирать, — ответил с прежней веселостью Шурик.

И женщины, увидев его умную рожицу, начали всхлипывать и охать от восторга.

— Ах, дитя! Ах, простота! Пузыречки, штучки. Нет, вы слышали, что он сказал: «дворником». Надо передать Филипповне. Пусть знает, пусть не жалуется: есть для нее подмена. Пузыречки, штучки!

Зоя, так же как и женщины, смеялась, глядя на кремовую челку Шурика, уже мчавшегося галопом в угол двора. Одно, конечно, совершенно ясно: Шурик говорит, что думает, Шурику можно верить. Это уж точно.

Через неделю в школе был устроен самоотчет Зои Садчиковой. За председательским столом — прямая как палка Маня Мокрова. Печально и строго она говорила о Зоиных тройках, об учителях, которые отдают на нее силы. Ее строгая речь с цитатами слушалась как урок.

Два раза оратора перебивал растерянный староста класса Мишка Ермолаев: он просил ребят на задних партах не стрелять бумажками по затылкам впереди сидящих, уверяя, что это отвлекает собрание.

На классной доске висели два огромных полушария, Восточное и Западное, оставленные здесь после урока географии. Они висели чуть в стороне, и, когда Маня Мокрова в безнадежном своем анализе Зоиных троек отводила правую руку, казалось, будто она призывает в свидетели весь земной шар со всеми его синими морями, зеленью лесов и бурыми отрогами далеких гор.

Зоя сидела в третьем ряду и, опустив голову, вспоминала свои глупые ответы на уроках в третьей четверти и в четвертой, и ей было очень стыдно.

Она призналась, что плохо читает учебники и что ей не хватает организованности. Мальчишки, чувствуя, что собранию конец, стали подниматься со своих мест и выкрикивать разные общие советы:

— Нажми!

— Сосредоточься!

— Распредели время!

На улице небо накрыло тучей, потемнело, и ветер рвался в класс, хлопнув окнами.

— Ясное дело, — сказал староста Мишка Ермолаев. — Вопрос прочувствован. Резолюций писать не будем.

Но Маня Мокрова была по-прежнему строга и серьезна.

— Мы еще должны разобраться. Мы должны выслушать Садчикову, чтобы понять всесторонне и вынести решение. О чем ты думаешь, Садчикова?

Зоя молчала, и ребятам было жалко ее и стыдно.

— С кем ты дружишь?

Никакого ответа.

— Что ты любишь?

Никакого ответа.

Маня Мокрова холодно и печально обвела глазами класс. Но тут кто-то из ребят с задних рядов крикнул:

— Чего пристали! Кончай собрание. Все ясно!

Собрание закрыли, так ничего и не решив.

А в доме, где жила Зоя, совершался обычный круг. И с каждым новым теплым днем в нем все больше прибавлялось суеты. В коридоре по дощатому полу беспрестанно бегали дети жильцов — то в одну сторону, то в другую, хлопали двери соседних квартир, — визг, топот, крики не умолкали с раннего утра и до позднего вечера.

— Сашка, пошли гулять!

— Вовка! На улицу!

— На улицу! — кричали дети на разные голоса, не обращая внимания на глазевшего с балкона в неизменном голубом трикотажном костюме мужа Рябининой.

И Зоя невольно отрывала свое усталое лицо от книги и задумчивыми от каких-то воспоминаний глазами смотрела из комнаты на близкий солнечный свет за окном. И мысленно все воображала, упиваясь теплым весенним воздухом и теплой землей, припахивающей сыростью. Ее воображение как будто передавалось матери, потому что еще в пятницу та говорила:

— Ты уроки учи. Чтобы в воскресенье не вожжаться.

— Пойдем! — восклицала вмиг сообразившая Зоя.

— Пойдем, — кивала снисходительно мать.

— За черемухой!

— За черемухой.

Ах, какие это были действительно необыкновенные путешествия! Такое чудо!

Они отправлялись обычно утром, сразу после завтрака, прихватив с собой маленькую кошелку с нехитрой снедью — кусок ржаного хлеба, несколько соленых огурцов, вареные яйца. Всегда находились попутчики — женщины из соседних домов, одетые, как и мать, как и Зоя, в цветастые летние платья с короткими рукавами, повязанные легонькими косыночками, так неожиданно молодившими их огрубелые от забот и работы лица.

Кривыми запутанными переулками они поднимались к вокзалу, миновали шаткий железный мосток через овраг и у водокачки, где был в заборе лаз, переходили, пугливо оглядываясь по сторонам и прислушиваясь к звукам рожков, через паутину железнодорожных линий. От стальных рельсов, от черной земли, от лоснящихся шпал густо пахло металлом, машинами, перегорелым углем. Здесь мать всегда предупреждала Зою:

— Не ступи на стрелку! Защемит — не приведи бог…

И Зоя, высоко поднимая ноги, переступала через рельсы, которые ей в ту минуту казались живыми, готовыми в любую минуту сдвинуться и стиснуть ее своими стальными щупальцами.

Вокзал и железная дорога оказывались справа, позади оставались ряды овощных киосков, закусочных с высокими круглыми столами под брезентовой крышей, трамвайное депо и бетонный мост через шоссе. На этом шоссе, стиснутом справа и слева пятиэтажными домами, они ждали автобуса или попутную машину.

Палило солнце, дымился вдали горизонт, слышались далекие гудки тепловозов.

— Подумать только, Клава, — говорила мать чернявой женщине, своей соседке. — Куда полез город. И не узнаешь, сколько всего настроили…

И пока стояли на остановке, и потом, уже в автобусе, женщины все глядели на окна и ахали, удивляясь, сколько тут появилось новых домов, и читали вывески, извещавшие, где что можно купить или отремонтировать.

Но самое главное путешествие начиналось, когда они, уже за городом, выходили из автобуса и сворачивали с шоссе на тропинку, ведущую к лесу. Тут все скидывали с ног обувку, пробовали ногами траву, оглядывались с затаенным восторгом, не смея оторвать глаз от расстилавшейся перед ними зеленой равнины, кромки кустарника вдоль речки и дальней темной стены леса.

— Вот что значит деревенский воздух, — проговорила Клава, блаженно щуря глаза и глубоко вздыхая. — Чувствуете? Совсем другое дело!

Как бы вторя ей, женщины тоже вдохнули полной грудью деревенского воздуха и, поглядывая внимательно себе под ноги, словно боясь там что-то раздавить, примять или, наоборот, обо что-то уколоться, не спеша пошли к речке, подальше от шоссе, и трава, по мере того как они удалялись, становилась все гуще и зеленей.

До самого горизонта бушевала сплошная зелень. Фиолетовые, синие, белые цветы мелькали в траве то тут, то там, блестела на солнце листва кустарника, взмывали напуганные приближением людей какие-то птицы. Женщины глядели и не могли наглядеться. Дышали и не могли надышаться.

Подошли к речке. И в пестроту поля, будто в огромную рамку, вплелось еще одно чудо — темноватая блестящая гладь воды, из которой отчетливо, как на картине, глядела на них уже знакомая синева небес и прибрежные, с резкой молодой зеленью, ветви орешника.

— Эх! — глубоко вздохнула Клава, поправляя косынку и завороженно уставившись на воду. — Эх, бабы…

— Да… — растерянно протянула другая женщина, которую звали Лизаветой, и тоже стала смотреть на воду.

В этот момент Полина, Зоина мать, крикнула из-за кустов:

— Дочка, скорей!

И когда Зоя спустилась к ней и заахала от восторга, мать позвала:

— Клава! Лизавета!

И сама нарочно отошла немного в сторону, чтобы получше видеть их лица, когда обе женщины обнаружат ее сюрприз.

— Вот это да! Ну и ну! — вырвались восхищенные восклицания у женщин, в то время как глаза их блестели и не могли оторваться от того, что первой открыла Полина. — Ишь куда запряталась красавица…

За орешником, скрытая его зеленью, почти у самой воды стояла черемуха. Белые лепестки ее, густо рассыпанные по ветвям, с тем особенным пряным запахом, казалось, плыли над рекой, напоминая какую-то знакомую музыку. От ее отражения в чистой, до дна прозрачной реке, в которой колыхались еще бурые прошлогодние будылья осоки, от сверкания солнечных лучей, от травы, густо поднимающейся по склону, — от всего вдруг повеяло радостью отдыха, теплом наступающего лета.

— Бабы! — сказала Полина. — Здесь не будем рвать. Найдем в другом месте. Больно уж хороша. Пусть стоит.

И снова они шли по реке и каждый раз восторженно ахали, встречая черемуху, заросли которой ближе к лесу становились все гуще и гуще. А потом возились у костра, ели, пили, положив рядом огромные букеты, и рассказывали друг другу про разные события, про то, что было и не было на их памяти. Слушая их, можно было узнать, в каком году тут набирали много грибов, почему в лесах появилось много сухостоя, отчего стали мелеть реки, но ничего нельзя было узнать о том, где они работают, как ладят со своим начальством, что делают дома, — все это было оставлено в городе, было отгорожено сейчас от них зеленым полем и лесом и этой белой черемухой.

— Так бы и пожила здесь! — сказала Клава, протягивая ноги к огню.

— Приду домой, поставлю букеты в банки, — серьезным тоном сообщила Лизавета, любовно перебирая на коленях ветки черемухи.

Когда съели из кошелок свои нехитрые запасы, попили из бутылок кипяченой воды, тихонько, будто по чьей-то команде, запели.

Удивительно, как хорошо они пели. Тихо, неторопливо, будто думу какую-то про себя думали, будто рассказывали своими немного хриплыми и непривычными голосами о чем-то, что не умещалось в слова песни, но было близко и дорого им. И преображенные песней и окружающей красотой лица их были обращены в этот момент во что-то свое, в себя — они и смотрели даже в разные стороны: Лизавета на букет, Клава на потрескивающие сухие лапки елей в костре, Полина куда-то вдаль, через стенку осинника, в глубь леса, который тихо стоял вокруг, будто прислушивался к нехитрой женской песне про рябину, про березку, про Волгу и будто тоже тихо, совсем незаметно подпевал им.

Это веселое беззаботное лето было последним в жизни Зои. Осенью мать стала прихварывать, и десятый класс Зое пришлось заканчивать в вечерней школе. Сделала она это для того, чтобы высвободить день. Днем она теперь сидела в конторе, которая, как гласила давняя вывеска у расшатанных и вечно раскрытых ворот, принадлежала автобазе № 2.

Сорок грузовых автомобилей, сорок шоферов, приземистое серое здание из огнеупорного кирпича — мастерская, в продолговатых люках которой, у черных верстаков, у висящих на блоках, поблескивающих поршнями и втулками моторов копошились чумазые, в промасленных фуфайках и ватных штанах слесари.

Декабрьское утро раскачивается трудно. Еще сумерки висят над городом и фонари на улицах не погасли, а двор автобазы гудит, рычит, фыркает, и желтые пятна от фар, описывая несуразные дуги, ползают по бетонному забору, по стоящим в ряд самосвалам, разрисованным бортам фургонов, по низеньким окнам конторы: машины отправлялись в самые разные концы города, в район, на базы, на склады, в карьеры, на вокзалы — возить уголь, лес, песок, хлеб, бетон, возить все, что потребуется для строек, для заводов, в магазины, детские сады, в столовые.

Зоины обязанности не требовали долгой науки: сидеть в конторе, записывать путевки, разносить подробные сведения о работе автомобилей по разным ведомостям, собранным в пухлую книгу, а также делать то, что заставят директор, бухгалтер, диспетчер.

Ее маленький, в чернильных пятнах стол почти около дверей конторы.

— Значит, мне опять в Бурмакино! — кривился шофер с новенького самосвала. — Опять загорать по кюветам!

— Опять мне возиться с прицепом! — кричал другой, с отживающего старого ЗИСа.

— Сколько можно таскать эти бревна! — кричал третий с двухосного МАЗа.

Из дверей второй комнаты выходил директор Александр Петрович Щетинин, прозванный за пристрастие к подледному лову водолазом. Засунув глубоко руки в карманы промасленных брюк и щуря глаза, он начинал вышагивать взад-вперед и тут же на ходу произносил речь, делая угрожающие паузы после некоторых слов:

— Об чем разговор, товарищи? — Пауза. — Что за дискуссии? — Пауза. — Вам не нравятся ездки? — Опять длинная пауза. — Зачем же мы тогда недавно совместно говорили, что будем бороться коллективно за график, будем дисциплинированно совершать все операции по перевозке? В чем дело? Где наши коллективные слова, которыми мы писали обязательства? — Снова длинная пауза. — Вы хотите возить в машинах барышень? — Пауза поменьше. — Барышень вы возить не будете. Вы будете возить то, что нужно по составленному плану перевозок…

На эту гневную речь директора никто особенно не обращал внимания, но все же слова о барышнях оказывали ошеломляющее действие, шоферы начинали ухмыляться и замолкали, считая, что словесная зарядка сделана, а насчет того, что возить — уголь, дрова, железные трубы — и где гонять машину — здесь ли, по городу, или в дальнем Бурмакине — у них особых претензий не было, просто им нужно было это директорское напутствие.

Днем Зоя получала дополнительные задания.

— Зоечка, отнесите наряды в облпотребсоюз, — просила бухгалтер, нежная, томная, без единого седого волоса женщина в мужском галстуке. — И потом, — добавляла она, для виду помявшись. — Если вам, конечно, не трудно, у меня вот рецепт от тяжелого давления, а я никак не успеваю в аптеку. И еще, Зоечка… — Бухгалтерша с остервенением выпаливала на счетах очередную дробь и заканчивала с нежным смущением: — Если, конечно, нет очереди в гастрономе, штучки четыре сарделек и сыру грамм двести.

Работы, в общем, у Зои было достаточно.

Она сидела за своим маленьким столиком и, исписав синюю разлинованную страницу в большой конторской книге, смотрела в запыленное окно.

Непреодолимая лень вдруг находила на Зойку: сколько страниц испишет она завтра, послезавтра, за неделю — потом эту книгу заменят другой. Изо дня в день — одни и те же графы, цифры в колонках, названия маршрутов. Она представляла, прикинув в уме, сколько таких книг с разлинованными страницами пройдет через ее руки за год, за два… А дальше?..

Во дворе на грязном снегу, исполосованном автомобильными колесами, около кирпичной мастерской стояли бочки и ящик с песком, на стене висели два красных огнетушителя и небольшой колокол. В колокол били на обед — два дребезжащих удара. Зоя доставала бутерброд с маслом и жевала, сидя за тем же столом и глазея в пустующий двор. Из мастерской выходили слесари, разминались после неудобного сидения в «ямах», курили, о чем-то переговаривались, копаясь в промасленных карманах своих фуфаек, и кидали задумчивый взгляд на забор. Потом кто-нибудь из них, приняв независимую осанку, маршировал к воротам и довольно быстро возвращался, проходя мимо конторы бодрой походкой с глубоко заложенными в карманы руками. Зоя догадывалась, куда он ходил, и, подглядывая на косолапо семенящую фигуру слесаря, почему-то очень боялась, как бы об этом не догадался директор.

К вечеру двор снова наполнялся гудением и фырканьем машин. В контору вваливались шумной ватагой шоферы и отдавали путевки.

— Получай, дочка! — говорил водитель самосвала и косил глазами на ее стол, в распахнутую простыню ведомости, пытаясь проникнуть в тайны выстроившихся в четкую колонку цифр.

— Держи, сестренка! — вздыхал другой, с «МАЗа», и сразу отходил в сторону.

— Пламенный привет из Бурмакина! — стучал сапогом о сапог третий.

Из своего кабинета снова выходил Александр Петрович Щетинин, похаживая, оглядывал шоферов, изредка добродушно спрашивал:

— Как, Наумов? С перевыполнением?

— Почти, Александр Петрович, — пыхтел кряжистый парень с русым чубом, называвший Зою сестренкой.

— А у тебя, Тухачев, без происшествий?

— Что уж вы, Александр Петрович! — обижался шофер с хриплым голосом и нагловатыми, навыкате, глазами. — Так и считаете, что поскольку я, то обязательно с происшествиями. Не пойму…

— Ладно, ладно, не заводись, — снисходительно обрывал его Щетинин. — А ты, Филиппов, левака прихватил, конечно?

— Когда мне было, Александр Петрович, — ухмылялся верзила в коротенькой не по росту куртке. — Вы посмотрите по путевке…

— Ладно, ладно. Знаю тебя, — тем же тоном говорил Щетинин. — Ты, Сидоркин, молодец, мне уж звонили, — обращался он к пожилому небритому шоферу, мнущемуся в дверях. — У тебя опять перевыполнение.

— Сидоркин у нас передовой, — бросал кто-то из присутствующих. — Вот только с бритвой не ладит.

— Да, Сидоркин, бриться надо, — произносил серьезно Щетинин, вглядываясь в обросшее лицо шофера. — Если не хочешь дома — сходи в парикмахерскую.

В конце апреля директор делал в гараже доклад о международном майском празднике. Он говорил о движении за мир, об империализме Америки и о наших успехах. В самом конце своей речи произнес несколько слов о будущем автобазы:

— Вы годика через два этот двор не узнаете, — говорил Щетинин решительно и показывал рукой вокруг. — Те сарайки за забором снесут и нашу площадь расширят. Тут будет навес для машин, которые, конечно, нам увеличат втрое, и самыми современными марками.

Дальше директор говорил о новой мастерской с бетонными люками, с паровым отоплением, с кранами и разными другими приспособлениями, как на настоящем заводе.

Этого времени Зоя не дождалась. Летом она ушла из автобазы на курсы бортпроводниц, которые без особой огласки открылись в местном аэропорту, уже успевшем за эти годы неузнаваемо расшириться.

Зою неудержимо тянуло куда-то из города.

Многие ее сверстники, закончив десятилетку, разбрелись по институтам. У них была в жизни ясность. У Зои этой ясности не было. И она ждала от самой жизни решения своей судьбы. Ведь может быть так: жизнь поставит перед ней вопрос, на который она обязательно скажет: да. Но когда и где возникнет этот вопрос? Может, для этого надо, чтобы сама жизнь была шире, чтобы больше видеть и слышать, не бояться и не сидеть на одном месте. Может, на воздушных дорожках и откроется ей собственная судьба?

Во всяком случае, вопрос был поставлен, и Зоя ответила на него утвердительно. Бортпроводница! И стоит ли, кроме того, далеко заглядывать в будущее, когда тебе только-только минуло восемнадцать…

Глава четвертая

Рейсы, рейсы, рейсы… Белые облака и голубое небо. «Корректность и вежливость. Мы для пассажиров, а не пассажиры для нас!» — наставляла бортпроводниц инструктор Стеклова, суровая женщина с прической под мальчика.

«Мы для пассажиров», — помнила Зоя, вглядываясь в лица людей, заполнивших салоны, и носилась из конца в конец на своих тонких каблучках с подносиками, угощая пассажиров мятными конфетами, минеральной водой, газетой «Труд» и журналом «Огонек».

Известно, что не все люди одинаковы. Каждый человек имеет свои привычки, свои заботы. У одного сейчас на уме южное море, у другого машина, которая может дать облегчение многим рабочим, у третьего — разные глупости вроде веселой компании, которую он накануне неохотно покинул.

«Корректность и вежливость!» В воздушной дороге люди другие, не такие, как в поезде или на речном пароходе — загадочнее, строже, сдержаннее. Но опять же не все одинаковы, далеко не все на один манер.

— Что вам, товарищ? — спросила Зоя, склонясь к лысой, точно отполированной голове пожилого пассажира с усами.

— Вот, — показал тот влюбленно на девочку в школьном коричневом платьице, сидевшую рядом. — Вот — внучка, везу поступать на музыку. Семь зим училась дома, а теперь в Москву, — и добавил доверительно, вращая глазами: — Говорят, талант…

«Корректность и вежливость!» Зоя закивала головой и охотно посмотрела на девочку, а безволосый пассажир, уцепившись за руку, развивал беседу дальше, про строгость, ужасную строгость учителя музыки, который топал ногами, кричал и кидался нотными тетрадями.

— Она жалуется, — показал словоохотливый пассажир на внучку. — А я говорю: не обращай внимания, ты следи за расположением пальцев, чтобы попадали на клавиши согласно нотам. Вон Паганини, он был похож на черта, а отец его учил палкой. Но когда он выходил, то скрипка и все телодвижения были согласно музыке, он даже мог играть на одной струне, которую еще надо было натирать салом. Строгость — что! Она глаза не выест, — продолжал лысый дорожный собеседник и отпустил Зоину руку, потому что ему срочно захотелось подкрутить усы.

«Корректность и вежливость!» Зоя снова бегала по салонам. Зоя выслушивала, отвечала, Зоя делала свою работу, незаметную, как и все, к чему мы привыкли, и вспоминала инструктора Стеклову.

Как-то в первые месяцы работы Стеклова позвала ее в служебную комнату. Широкий стол, заваленный листами бумаги, узколицая Стеклова в форменном жакетике, застегнутом на все до единой пуговицы. Не отрывая глаз от стола, даже не поздоровавшись, Стеклова сказала:

— Садчикова! Полетите четыреста двадцатым.

— Как четыреста двадцатым? — изумилась Зоя. — Мой рейс…

— Продолжение в следующем номере, — сказала ехидно Стеклова.

— Мой рейс кому-то понадобился?

— Оставьте соображения при себе.

Зоя вдруг почувствовала, как внутри у нее мелко задрожала, забилась, закрутилась какая-то жилка и дрожь эта уже пошла по ногам. «Почему она так со мной разговаривает? Учит вежливости, учит корректности. А сама? Или все это только для пассажиров?!»

И тут она услышала свой, но непонятно вдруг ставший чужим голос:

— Я не могу… Я нездорова.

— Вы нездоровы?! — Стеклова даже не шелохнулась. — Ну что ж. Идите к врачу.

Долгая минута молчания. «К врачу…» Зоя круто повернулась и выбежала из комнаты.

— Что-нибудь случилось, девочка? — спросила толстуха в белом халате. — Что у тебя болит?

Зоя села на стул и расплакалась.

— Ну, ну, успокойся и расскажи все по порядку.

Зоя вытерла слезы и рассказала все.

— Ты же знаешь порядок. Ведь это Аэрофлот, тут дисциплина.

Зоя молчала.

— Ты же сказала неправду?! Ну подумай, как это выглядит?

— Да, — опустила голову Зойка, — я сказала неправду.

— Ведь это плохо?!

— Но я не позволю со мной так разговаривать. Я не могу. Пусть что угодно. Пусть выгоняют, но я не позволю!

— Ладно, — вздохнула докторша и посмотрела на Зойку своими спокойными, добрыми глазами. — Что же нам делать?

— Не знаю. Но я не позволю, — твердила упрямо Зойка. — Нет, нет, никогда не позволю.

Докторша пожала плечами и снова вздохнула:

— Что же нам делать? Ведь она старшая, ты понимаешь, значит, надо мириться — тебе, а не ей.

Зойка стиснула руки.

— Нет, нет, я не могу. Если так — я просто уйду.

— Вот тебе раз. — Докторша была удивлена, но едва ли до конца понимала, как это серьезно для Зойки. — Это уж слишком! Ну, ну, какая горячка, — она улыбнулась. — Всегда найдется человек, где бы ты ни работала, которому придется подчиняться, к которому придется подстраиваться. Не у всех, далеко не у всех, покладистые характеры.

— Ах, вы ничего не понимаете!

— Ладно, ладно, не понимаю. Ты понимаешь, — буркнула докторша, все еще не принимая Зойкины слова всерьез. — Тебя обидели — ты разволновалась. Дай-ка я тебе дам что-нибудь выпить, ты успокоишься.

Зойка покачала головой: уязвленная гордость, обида, самолюбие все еще бушевали в ней.

— Вот что, — она запнулась и вытерла губы. — Пусть летит все к черту. Я пойду и скажу Стекловой все, что думаю.

Она встала и направилась к двери. Докторша поняла: еще минута — и эта девочка, уйдет, и что она скажет там, что выпалит Стекловой — неизвестно. Но дров она наломает — уж точно.

— Стоп, стоп… Подожди-ка, — торопливо заговорила докторша. — Какая ты быстрая! Пришла к врачу, и вот тебе раз. Нет, я тоже на службе. Ну-ка, сними быстренько кофточку.

Докторша всю жизнь проработала среди летчиков. Она любила этих девчонок с серебристыми птичками на жакетах. У нее самой росли две дочери, и одна из них тоже собиралась летать. Докторша понимала, что Зоя поступила опрометчиво, но ей было жаль девчонку.

— Дыши. Еще раз — глубже. Хорошо. Да, нервишки подгуляли, — объявила она, осмотрев и прослушав Зою. — Работать в воздухе, пожалуй, нельзя. Я тебе дам освобождение денька на два.

— А потом?

— Что потом? Подумаешь как следует, взвесишь все и пойдешь, куда прикажут.

Складывая стетоскоп, докторша еще раз посмотрела на Зою внимательно и вдруг подмигнула. Ее полное лицо расплылось в улыбке.

— Ладно, ладно. Будь посерьезней и отдохни.

Глухой гул сопровождал Зою, пока она шла по коридору. Гул превратился в мощный рокот, когда она вышла на улицу. В небе медленно плыл, делая полукруг, тяжелый реактивный самолет. Машина развернулась и взяла курс на восток. Через пять минут нарождался уже новый гул, ревущие ноты то возникали в нем, то пропадали. Зоя знала, это самолет приблизился к взлетной полосе. И когда он взлетит, появится новый… Бесконечный гул стоял на аэродроме.

— Очень жаль, Садчикова, — сказала хмуро Стеклова. — Очень жаль. Но запомните: вы должны предупреждать о болезни заранее.

— Хорошо, — ответила тихо Зоя, глядя куда-то в сторону.

Все это происходило зимой, а сейчас разгар лета. Но Зойка ничего не забыла. Суровая начальница над бортпроводницами ставит иногда Садчикову в пример как дисциплинированную. Она ничего не знает. А докторша при встрече всегда хитро улыбается. Эту толстуху докторшу Зоя будет помнить долго.

«Корректность и вежливость!» Лысый пассажир занят внучкой, он бубнит и бубнит ей о чем-то, возможно, инструктирует, как держать пальцы на клавишах, чтобы они точно соответствовали нотам. Девочка слушает, а может, это только кажется, что она слушает. Подперев ладонью розовую пухлую щечку, она, полуприкрыв глаза, смотрит в иллюминатор и, наверно, думает о разных прекрасных и далеких от разговора вещах.

Теплота и нежность вдруг коснулись Зои. Проходя через салон, она задержалась на секунду и быстрым ласковым движением погладила девочку по туго зачесанной темной головке.

Глава пятая

Если Пелагея Ивановна приходила после своей тяжелой дневной работы домой и знала, что вечером будет одна, ею, что бы она потом ни делала — пила чай, разговаривала с соседями, шила на машинке, — завладевала беспричинная грусть о Зое. И ползли тогда в ее материнскую голову разные страхи: то казалось, что с самолетом что-нибудь случилось, то представлялось, будто обижает кто-то Зойку… Много разного лезло в голову, и уж готовила она про себя всякие слова, которыми будет отговаривать дочку от опасной работы, и была вялой весь тот вечер.

Но вот возвращалась из очередного рейса Зоя.

— Налеталась!.. Напрыгалась?.. — больным, ноющим голосом спрашивала ее Пелагея Ивановна, пристально оглядывая дочь.

— Нет! Нет! Не налеталась! — отвечала звонко Зоя. — А прыгать только еще собираюсь…

— Тебе шуточки, — кивала головой Пелагея Ивановна. — Ты всерьез не можешь… — И, словно обрадовавшись, что может излить все свои страхи, она торопливо рассказывала про многие тяжелые случаи, которые возникали в ее воображении.

Зоя слушала мать, но, казалось, думала о чем-то своем. Ее тонкая фигурка — в кружевной кофточке, в чуть расклешенной юбочке — будто слегка покачивалась. Слова матери об опасности, о том, что надо найти другую работу, звучали для нее не всерьез.

— Мало того что отец на войне погиб, так еще и за дочку день и ночь молись.

Тут Зоя вдруг вздрагивала, вся выпрямлялась, бросала вытянутые руки на плечи матери, заглядывала ей в глаза:

— Ну и придумываешь, ты, мама. Люди в космос летают. Вот это да. Вот это герои! А тут на самолете. Отсталая ты у меня. Такие ли бабушки путешествуют. Вот как-нибудь с тобой вместе соберемся, тогда увидишь — ничего страшного… Придет время, и в институт поступлю, вот только выберу как следует, чтоб не ошибиться.

Мать поднимала на дочь глаза, проходила минута-другая, и она переставала жаловаться. И, крепко прижавшись друг к другу, они потом сидели рядом на старом диване, как давнишние друзья, молчали и думали. И на помолодевшем лице матери уже играла радость: дочь рядом, она совсем взрослая, она умно говорит и любит ее, она знает больше, и не надо ей мешать.

Так было на первых порах, когда Зоя только-только начинала летать. Теперь Пелагея Ивановна думает по-другому, она привыкла к воздушным рейсам, дочери, к ее быстрым приездам и таким же внезапным отъездам и смотрит на ее дело проще, как и на всякую работу, хотя нет-нет, а старые страхи вдруг и напомнят о себе.

Сегодня они пили чай с московскими конфетами и обсуждали, надо ли оклеивать комнату новыми обоями или можно подождать.

За окном уже угомонились ребята, весь день игравшие в футбол, в прыгалки и еще во что-то.

Пелагея Ивановна придвинула настольную лампу и села за машинку. Крутя правой рукой колесо, стала строчить куски оранжевой материи, из которой должно получиться Зое платье.

Зоя сидела за тем же столом, листала журнал мод, принесенный из ателье, и, чтобы Пелагее Ивановне было веселее работать, высказывала свои соображения вслух.

— Ты смотри, мама, какой допотопный рукав. В Москве таких рукавов не носят. И вытачки тут не приняты.

— Ну, Москва, — сказала деловито Пелагея Ивановна. — Пока от нее к нам придет что-нибудь новое, так там оно уже старым делается. Привезла ты, к примеру, сегодня конфет, кажется, и бумажки такие же, как у нас, и цена, а вкус другой. Там рецепт уже изменили, а у нас все по старинке. Одним словом, столица! А в войну у нас никаких конфет не было.

Мать всегда, о чем бы ни говорила — о погоде, о дровах, о ценах на базаре, — сравнивала с тем, что было во время войны.

— Люди поговаривают, опять будет война, — проговорила она, вздохнув и разгрызая нитку. — Как там у вас, что слышно?

— Не знаю. Мало ли чего люди болтают, — ответила Зоя, пристально разглядывая картинку в журнале. — Ты мне мысочком скроила? Правильно.

— Как же болтают! — продолжала о своем Пелагея Ивановна. — А этот самолет сбили, писали во всех газетах, что разведку делал.

— Ну и что! Залетел и получил свое, — отрезала, нахмурясь, Зоя.

— Получил-то получил. Да больно далеко залетел.

— Высоко очень было, — объяснила Зоя. — Его ракетами достали. Теперь ракеты куда хочешь достанут. Захочешь, и до Америки долетят.

— Да, наука теперь пошла. Напридумывали люди… А как бы только это не во вред себе.

— Чудна́я ты, мама! — рассмеялась Зоя. — Говоришь, как старая-престарая бабка. В Москве люди даже и не думают об этом, живут спокойно.

Зоя захлопнула журнал и посмотрела на окно, словно старалась представить, как там люди живут в Москве. Сквозь тюлевую штору желто светились квадраты соседнего двухэтажного дома, в открытую форточку тянуло теплым сквозняком и доносился гомон улицы — шорох колес по асфальту, гудки. «Ведь я здесь в своем родном городе, в своем доме. Раньше рвалась по подругам, в парк, в кино, все было интересно. А тут никуда не тянет и никого не хочется видеть…»

— Что в Москве-то повидала? — спросила мать, перебрасывая на другую сторону материю.

— В кино ходила.

— Одна?

Зоя подняла ресницы и усмехнулась:

— Нет… Не одна.

— Ишь ты, скрытничаешь, — озабоченно оглядела ее Пелагея Ивановна. — Кто же он?

— Ах, мама! — вспыхнула Зоя. — Обязательно тебе надо. Ну, студент.

— Как зовут-то? Или тоже секрет?!

— Борис.

Пелагея Ивановна, прежде чем спрашивать дальше, прострочила большой кусок материи, деловито оглядела его со всех сторон, поворачивая к свету и приговаривая: «Миленькое платьице получится. Очень миленькое…»

— Ты с ним первый раз ходила или еще раньше? — обратилась она снова к дочери.

— Да что ты, мама! — отмахнулась Зоя. — Как следователь выспрашиваешь. Ну, не первый. Неужели тебе каждый раз докладывать?

— Зачем. Ты у меня умница. — Пелагея Ивановна задумчиво остановила машину. — Учится он, стало быть?

— Учится.

— В институте?

— В институте.

— Вот видишь, — загадочно протянула Пелагея Ивановна. — Ученым будет, — и, помолчав, добавила: — Все хотят быть учеными.

— Ты говоришь так, будто хочешь меня упрекнуть.

— Нет, нет, совсем не хочу. Я говорю, что люди разборчивы стали. Подавай что повыше, а кто будет работать?

— Что же, по-твоему, окончит Борис институт, разве не будет работать?

— Вот, вот. Будет работать. Только кем? Да я не про него, а вообще…

— А вообще — мы с тобой работаем. И Коля Басов работает, и в ателье у тебя работают.

— Верно, верно, — вздохнула Пелагея Ивановна, погруженная в свои какие-то мысли.

— Придумываешь ты все, мама, — сказала Зоя. — Борис простой парень, и что же, если у него способности и желание, что же — махнуть на это? В институте тоже нелегко учиться.

— Верно, верно, — повторила опять Пелагея Ивановна.

Совсем затихла улица. Вверху у пенсионерки Рябининой часы пробили один удар. Мать с дочерью стали укладываться спать. Пелагея Ивановна на никелированной кровати с блестящими шишечками, Зоя на диване.

Качался, бродил по окну далекий свет от уличного фонаря. Проносились, глухо урча, машины, заставляя подрагивать старые стены и железную кровать, на которой лежала Пелагея Ивановна. Она лежала и думала о Зое, которая растет, и вот уже парни вокруг вьются, и ничего тут, конечно, не поделаешь, но хочется, чтобы родную дочь не забижали, чтобы судьба у нее была складная. А Зоя в это время тоже еще не спала и думала про Москву, и хоть много разного нового открывалось ей в этом городе при каждой поездке, сейчас, после разговора с матерью, воспоминания шли особой цепочкой, сулящей что-то необычное и значительное.

…Блеск стекла и пестрый хоровод красок — синих, желтых, зеленых, розовых, золотистых, — да ведь это киоск на проспекте, цветисто убранный изнутри почтовыми открытками, марками, обложками журналов, фотографиями, значками. Детская стайка толпится у прилавка: девочек заворожили загадочно прекрасные лица артистов — Извицкая, Самойлова, Яковлев, Борисова… А мальчонка, высокий, в веснушках, изучает значки — сопит носом и хмурит брови.

— Вы не москвичка? Даю слово, девушка, вы не москвичка!

Зоя молчит.

— Как жарко! — парень набрал в легкие воздуху и поперхнулся.

— Я не понимаю, — проговорила строго Зоя, — милиционера позвать?

— Не надо, — добродушно ответил непонятный парень. — Не надо. Давайте знакомиться. Меня зовут Борис, я — студент, вот, если не верите, студенческий билет, — Он раскрыл перед ней зеленоватую книжку. — Неужели мы не можем познакомиться?!

— Зачем? — воскликнула возмущенная Зоя и назвала свое имя.

«Как глупо это у меня тогда получилось! — думала сейчас Зоя, лежа в постели. — Этот глупый вопрос: «Зачем?» Спросила и тут же назвала свое имя. Вот дура…»

Ей припомнились шутки Бориса, он изображал разные ее страхи, как зовет милиционера («Пристает посторонний гражданин на улице»), как их окружает толпа, его везут в милицию в машине с решетками на окнах, заводят дело, вызывают родителей («Вырастили хулигана, распустили»), пишут в институт («Куда смотрела комсомольская организация»), выносят приговор: пятнадцать суток… А он на суде произносит замечательную речь, он благодарит всех, всех: милицию, свидетелей…

— За что же?

— За то, что помогли мне познакомиться с тобой, — ответил Борис. — Я бы сказал: «Товарищи, граждане судьи, я приношу вам свою благодарность. Если бы вы прошли мимо, эта девушка могла исчезнуть бесследно. А теперь, благодаря вам, я знаю, как ее зовут, где она работает, где живет, и я с удовольствием буду трудиться пятнадцать суток на благо родного города…»

«Трепач Борька, — вздохнула Зоя и повернулась на другой бок. Луч от фары скользнул в окно, белое пятно колыхнулось на стене и снова погасло. — Как все странно произошло: незнакомый парень подходит на улице… Да, и самое главное — ведь он ей понравился. Она только делала вид, что сердится. Шла рядом и изображала, будто его совсем не замечает. А глаза у него серые, — вдруг вспомнила она, — и выражение, как у капризных мальчишек, — упрямое».

А тогда он сразу заметил, что она в новом платье. Какая это была встреча? Кажется, третья… Платье она специально тогда надела, знала, что оно к лицу ей. Вишневое, в белый горошек. Татьяне тоже оно понравилось. Ну, эта Татьяна сразу поняла, в чем дело. А Борис сказал:

— Ты красивая. В этом платье — особенно.

«Мне ведь приятны были его слова, я даже покраснела. Но ответила с иронией, чтобы узнать, что он еще скажет:

— Здесь, в Москве, покрасивее есть платья.

Он ответил хорошо:

— Я говорю про тебя, не про платье, — и посмотрел, как никогда не смотрел…»

Поднимались и опускались, описывая в небе дугу, огоньки огромного чертова колеса. Покачивались люльки, обдуваемые на высоте ветерком, визжали девчата. Уплывал, уходил деревянный помост, уходила земля, уходили павильоны, и скверы, и оранжевые груши фонарей — выше, выше, уже видны в смутном мерцании огней городские дома, и далекие трубы, и сизые, чуть красноватые дымы над ними, и сахарно подсвеченный университет на Ленинских горах. Пронзительная пустота внизу, только синее вечернее небо рядом, а парк со своими огнями и силуэты людей внизу, и далекое мелькание машин — все плывет, покачивается.

«Борька раскачал люльку так, что я не на шутку перепугалась. А он воспользовался этим и закинул руку мне на плечо. В других люльках тоже обнимались. Это выглядело даже значительно, ведь колесо-то чертово».

В каждую встречу какой-нибудь памятный разговор. Она даже не помнит, откуда выскочила к ним эта беленькая девчушка. А у телефона-автомата седой мужчина в черных очках. Борис пошел к этому человеку вместе с девочкой.

— Слепой. Не может набрать номер, — сказал он, возвратившись, потом они прошли немного, и он спросил: — У тебя был кто-нибудь на войне?

— Отец, — ответила Зоя.

— Обошлось?

Зоя сказала про отца, и у нее тогда сразу испортилось настроение. Солнце палило над головой, и асфальт под ногами казался мягким от жары. Солнце отсвечивало в огромных окнах домов, по обе стороны улицы текла по-летнему многокрасочная толпа; растекаясь на повороте в подземные переходы, толпа будто проваливалась.

Они шли и молчали.

В кино, едва погас свет в зале, он нашел ее руку, но Зоя мягко отвела ее и всю картину сидела злая и непонятная.

«Что со мной произошло тогда? — подумала Зоя. — Мне было так грустно, и я боялась, что он начнет сочувствовать. Терпеть не могу всяких сочувствий».

После кино у нее в запасе еще было целых три часа. Но она поехала в аэропорт. Села на автобус и уехала. Первый раз ей не захотелось, чтобы Борис ее провожал.

«Мне захотелось скорее к маме…»

В этом месте цепочка воспоминаний оборвалась, и Зоя уснула.

Ночью ей приснился сон. Она не помнит, не знает, где была, где все это ей привиделось. Рядом, близко друг к другу, стояли две собаки. Она не успела заметить, какого цвета была у них шерсть. Главная странность заключалась в том, что она никак не решалась посмотреть собакам в глаза. Эти собачьи глаза очень походили на человечьи. И она все отворачивалась и отворачивалась, чтобы не встретиться с ними взглядом. Какой-то страх завладел ею. А собачьи глаза настойчиво ловили ее взгляд, и она не знала, что делать, сердце ее стучало, и в каком-то ужасе она снова отворачивалась и отворачивалась, пока не проснулась.

А днем к ней зашел Николай Басов — в белой нейлоновой рубашке, с челкой чуть не до глаз. С Николаем она училась до восьмого класса, а потом он ушел в какое-то железнодорожное училище и теперь водит тепловозы.

— Сколько лет, сколько зим! — сказал Николай, входя в комнату и играя мускулами рук. — Окно у меня в графике, дай, думаю, загляну, — рассеянно продолжал он, подвинул стул, потянул на коленях узенькие брючки.

— Садись, садись, Коля, — засмеялась Зоя, разглядывая его модную прическу. — Рассказывай, как ты там?

Николай перекинул ногу на ногу. Катает теперь по стальным путям в разные стороны, и два и три дня в рейсе, — в дорогах течет, в общем, жизнь. Заработки хорошие, можно бы еще. Да зачем? В дороге времени не замечаешь. А вот когда свободный, скучно. Ребята из школы, понятно, кто куда рассыпались. В депо у них была компания, да ему не понравилось: там все парами, и, если ты один, ты вроде только мешаешь.

— Чего же ты такой?

— Да вот уж так, сам не знаю… В кино, бывает, сходишь, театр разные постановки показывает. У нас в депо насчет культпоходов крепко поставлено. Как новая вещь — бегут, записывают. Можно быть в курсе. Семейные — те страх как любят стаями по театрам. А я, да и другие холостяки из депо, равнодушны.

— Отстаешь от жизни, Коля.

— Уж так получается, — вздохнул снова Николай. — Вот у тебя, наверно, другое, ты, наверно, все успела посмотреть.

— Да что ты! Ничего почти не вижу.

— Почти? Значит, кое-что видишь?

— Ну, пустяки какие-нибудь. Кино там разве, но тоже редко.

Николай удовлетворенно кивнул головой и снова стал рассказывать про депо. Агитируют его там десятый класс заканчивать. Чтобы потом на инженера готовиться. Ему пока это не светит. Ему пока и тут хорошо. Хоть заработок, хоть условия — лучше не надо. Тепловоз — это тебе целая лаборатория, вполне чистая работа, можешь каждый день нейлоновую рубашку надевать, не то что на паровозах. Он сейчас в помощниках ходит, но через годок, говорят, станет машинистом. Через годок — это уж точно, а может, еще и пораньше. У него по жизни свой план есть — стать машинистом, чтобы самостоятельность, чтобы ты как хозяин, потом посмотрит — можно и дальше, никто не помешает. У них организация богатая. Каждый год квартиры дают. Кто женится — сразу ключи ему, иди оформляй свой семейный уют. Он, если бы захотел, давно квартиру получил бы. Да ни к чему она, потому как разными удобствами редко придется пользоваться — все в рейсах. А старики привыкли к своему дому, их оттуда и домкратом не сдвинешь. Привыкает человек, как растение: где его посадили, где ухаживали, попробуй вытащи.

— Уж это верно.

— Уж это точно.

Николай придвинул свой стул вплотную к комоду, протянул руку к приемнику.

— Ну, я все размотал про себя, — произнес он, настраивая приемник на короткие волны. — Какие у тебя события?

— Все по-старому. Вчера прилетела, завтра улетаю.

— Опять в Москву?

— В Москву.

В приемнике глухо треснуло, зашипело, потом, все более проясняясь, поплыла музыка — скрипки грустно выводили танго.

— Тридцатый год, — небрежно сказал Басов и крутанул ручкой. — Я тебе откровенно скажу, — продолжал он, выискивая снова какую-то волну. — Самолеты, конечно… Скорость там и техника, но я бы не смог. Раз-два — и в Москве, раз-два — и в Казани. Вот тебе самолет. На тепловозе скорость тоже дай бог, но все же видишь, что вокруг делается, станции разные, города, деревни. А тут будто с закрытыми глазами едешь — мелькнет, и нету. Я так не люблю.

— Ой, Колька! — рассмеялась Зоя. — Любишь ты теорией заниматься. Людям быстрее надо, а ты разглядывать, что вокруг. Тут Москва, Казань, Астрахань, тут все города, новые люди — как же тебе не интересно.

— Ладно, города. Но от жизни не надо отрываться. Я все хочу видеть: где пашут, где сеют, где новую трубу на заводе ставят. Людей тоже, конечно. У вас в самолетах летчики. — Басов вздохнул. — Мы, конечно, скромнее, про нас думают — мы на земле. Хотя, если спокойно поглядеть, везде техника. У нас вот недавно какой случай, кабы не машинист — авария. А он сумел. И никакого тебе шуму, благодарность, правда, объявили.

— Только благодарность? — спросила Зоя.

— А чего же. Орден, что ли?

— Можно и орден, — задумчиво проговорила Зоя. — Почему не дать, если такой случай.

— Между прочим, этот машинист, я у него в помощниках. Случайно не был с ним в рейсе, — обиженно пояснил Басов.

— Можно бы и орден, — повторила Зоя.

— Там знают, что лучше, — снова обиженным тоном сказал Басов.

Они помолчали.

— Жара, градусов тридцать, не меньше, — вздохнула Зоя и посмотрела в окно.

— А там как?

— Где?

— Ну, в облаках, когда вы в самолете.

— Там в салонах кондиционированный воздух. А за бортом до двадцати холода бывает.

— Техника, черт возьми, — покачал головой Басов и тоже уставился в окно. — Ты сегодня вечером чего делаешь? Может, сбегаем в кинушку.

— В такую-то жару, Коля!

— Ну, в парк пойдем. Там лодочная станция теперь работает. Покатаемся на лодке.

— Не хочется что-то, Коля, — потупилась вдруг Зоя.

— Так и будешь целый день дома сидеть?

— А чего! Ведь маме надо помочь. Всяких дел полно, — Зоя подняла свои ресницы, и Николай увидел в ее глазах тайную задумчивость.

— Смотри, тебе виднее.

— Да, Коля, ты извини.

— Чего там, бывай, — сказал он, вставая и озабоченно оглядывая Зою. — В Москве, наверно, интереснее — летчики, штурманы… Тебе теперь тут провинция.

— Ой, Колька, — вздохнула устало Зоя. — Ты в самом деле без теории не можешь.

— Это я так, между прочим, — сказал Николай, стараясь придать голосу холодноватые нотки. — Раньше ты была проще. И кино тебе не казалось жарким.

— Вот человек! — заблестела глазами Зоя. — Выведет из терпения. Что я, своим временем не могу распорядиться? Ты соображаешь, что говоришь?

Басов энергично потер щеку, покрутил шеей, пытаясь согнать с лица виноватое выражение, которое сейчас появилось у него против собственной воли.

— Ладно, Зоя, больше не буду. Давай лапу. — Он подержал секунду ее руку в своей, потом произвел силовой «фокус». Зоя, охнув, вырвала руку и зашлепала своими кулачками по его спине. От удовольствия Николай загоготал и, теперь совершенно успокоенный, направляясь к выходу, крикнул: — Салют, Зоя!

Солнце стояло высоко, и на улице все полыхало жарой. Стайка голубей, распушив крылья, млела на карнизе противоположного дома. Зоя постояла за тюлевой занавеской у окна, посмотрела, как Басов прошагал в своей нейлоновой рубашке через двор. Где-то за углом играла ребятня.

— Я первый, я первый! — кричал мальчишеский голос. — Я буду сыщик.

— По шее получишь, — прервал его другой.

В шестом часу, нагруженная авоськами, пришла с работы Пелагея Ивановна.

— Ну, как ты тут? — спросила она Зою, тяжело отдышавшись и вытирая лицо платком. — Ходила куда или все дома сидела?

— Дома сидела.

— Ну правильно. Здесь хоть дышать можно, а на улице такое пекло. Никто не заходил?

— Колька Басов.

— Был! — засуетилась Пелагея Ивановна, бросая пристальные взгляды на дочь. — Ну что?

— Про работу свою рассказывал. Работой своей очень доволен.

— Он и мне расписывает. Как зайдет, так и давай: куда ездил, чего видел. Простой парень.

— Вот что, мама, — нахмурилась Зоя. — Не нравится мне это.

— Чего? — насторожилась Пелагея Ивановна.

Зоя потупилась, заговорила тише:

— Приходит… А у меня к нему ничего, совсем ничего.

— Ну так что? — спокойно возразила Пелагея Ивановна. — Чего тебя беспокоит? Или разговор у вас раньше какой был?

— Никакого разговора не было.

— Тогда чего. Тогда ты никакого греха не делаешь. За мной в девках, кроме Николая, еще два парня ухаживали. Я бы могла за любого из них выйти. Выбрала Николая. Судьба, значит. Может, если бы за другого пошла, не оказалась бы вдовой, не маялась… Ну, что теперь об этом рассуждать: если бы да кабы — выросли грибы. Ухаживать парень может, когда девка свободна, другое дело, если она к кому примкнет, тогда, конечно, неудобно, неприятность может получиться. Тут ты решаешь. Борис-то, выходит, больше по душе?

Зоя покраснела и стала смотреть в окно.

— Не знаю, мама. Только я по-другому с Колькой не могу. Чего зря голову морочить.

— Это верно, дочка, — одобрила Пелагея Ивановна, вздохнув. — Парень он хороший, но только… А может, еще посмотришь?

— Нет, мама. Не надо, — сказала Зоя.

И они замолчали.

Если бы Пелагея Ивановна узнала, как Зоя познакомилась с Борисом, удивлению ее, смешанному со страхом, не было бы предела. Поколения разделяют не только вкусы, но и манеры. Хотя все это очень условно. «На улице?!» — воскликнула бы она, и в голове ее в один миг пронеслись бы самые неприглядные картины. Тот, кто останавливает девушек на улице, не заслуживал в ее глазах никакого уважения. И всякие объяснения были бы совершенно бесполезны, потому что Пелагея Ивановна, во-первых, мать, а во-вторых, она находилась в том критическом возрасте, когда собственные увлечения, всякие там встречи и знакомства либо скрывают, либо забывают напрочь.

В таком возрасте каждый человек находит в себе множество привлекательных черт, и ему постоянно кажется, что все, что было с ним, — все хорошо и все заслуживает немедленного подражания.

Глава шестая

А между тем жизнь Зои шла своим чередом. Однажды на собрании после разбора полетов зашла речь о стиле работы. Пригласили на эту беседу и командира отряда. Потирая ладонью рубец на щеке, он сказал:

— Стиль — это та же техника. Тут должно быть все безотказно, на все, даже самые коварные случаи, — на мгновение он задумался, видимо вспоминая один из таких случаев, потом кивком головы выключил себя из прошлого. — Характер свой надо припрятывать, — он неожиданно улыбнулся, — нервы на тормозах держать.

Командир был из военных летчиков. Как свидетельство его далекой неспокойной молодости — на тужурке у него три ряда орденских планок. Ему можно было дать лет сорок — сорок пять, но так или иначе седина на его крупной голове казалась преждевременной — особенно когда он улыбался.

— Пассажир в воздухе — два, три и четыре часа. Вам не надо объяснять, какой бывает пассажир. Но вы, представители Аэрофлота, должны быть одинаковы во все часы суток. Ответственность… А что иногда получается…

Зоя с неожиданным интересом стала наблюдать за глазами командира, они все время менялись: то голубые, то белесые и холодные. Наверно, это происходило потому, что свет из окна падал прямо на стол, за которым сидел командир. Но Зоя подумала, что на фронте, когда командир сбрасывал на врага бомбы со своего бомбардировщика, его глаза были вот именно такого белесого цвета. Все знали, что командир в прошлом — боевой летчик, и товарищи по службе, пилоты гражданской авиации, относились к нему по-особенному тепло.

После командира взяла слово инструктор Стеклова и стала расхваливать Веру Новикову, которая действительно показывает настоящий стиль. Зоя посмотрела на Веру, она сидела у противоположной стены прямо под схемой воздушных пассажирских линий, синие стрелы там обозначали направления полетов, а черные кружочки — города. Вера смотрела вниз, куда-то себе под ноги: ей, видно, было неловко выслушивать похвалу, разные восторженные выражения на виду у всех. Вообще Вера была хорошая девчонка и не задавалась от похвал, к которым все уже привыкли, она работала на трудной и дальней линии, идущей на восток.

— Кто скажет, что у Новиковой привилегии? — спрашивала Стеклова, глядя в пространство, и сама же отвечала: — Никто этого не скажет. Трудности есть, а привилегий никаких. А от пассажиров, между прочим, в отряд поступают только благодарности.

Потом она говорила еще разные хорошие слова про Веру: венцом этой похвалы явилось сообщение о том, что Вера учится английскому языку. Девчата про это тоже знали, потому что Вера не скрывала своего желания перейти на международные линии. Но старшая под все это подвела свою базу:

— Внешний вид, подтянутость и изящество — это хорошо. Но надо брать и своей содержательностью. Как это понять? — Она потупилась, подбирая слова, и сказала внушительно: — Читать надо, учиться надо!

И тут Зоя подумала о Борисе. Не думать о нем она уже не могла. Раньше она читала книги про разную жизнь — про шахтеров, про войну, про рыбаков. Ходила в кино, но в кино все ходят. Борис сказал, что надо читать книги про замечательных, исключительных людей, тут можно кое-чему поучиться. Про Эйнштейна, например.

«Почему же я не знаю?» — подумала Зоя тогда и в ближайшее воскресенье пошла в библиотеку, достала книгу об Эйнштейне. Библиотекарша подсунула ей еще книгу про Моцарта. Эту книгу она прочитала залпом. Там есть одно место, когда Моцарт, совсем еще малыш (ножонки до пола не достают), сидит за роялем, раньше этот инструмент клавесином называли, сидит, а придворные дамы и господа приготовились слушать. И вдруг он оборачивается к ним и спрашивает: «А вы меня любите?» Вот как бывает в жизни: малыш, слава у него какая, а уже понимает, что без любви ничего не получится, без любви ему играть трудно.

Эту историю про Моцарта она рассказала Борису, он выслушал ее и задумался. «Интересно, — сказал, — очень интересно. Надо обязательно прочитать». — «Хочешь, я тебе книжку привезу?» — сказала Зоя. Ей было тогда отчего-то радостно, она даже не ожидала, что может от такого пустяка испытывать радость.

Зое пришлось оторваться от своих размышлений и прислушаться к тому, о чем говорила Стеклова. Она рассказывала про хорошую работу бортпроводницы Вали Дятловой. Год назад, когда у самолета при посадке загорелся двигатель, Валя была в салоне и, зная об опасности, ничем себя не выдала, ни один пассажир не догадался, что самолет терпит аварию, — об этом потом писали в газете и в отряд приходило много хороших писем. Стеклова, конечно, говорила о теперешней работе Дятловой, а не о том, что было год назад, но Зоя, поглядев на широколицую полную Валю, сидевшую тихо в уголке, думала именно про тот случай, вспомнила неожиданно своего погибшего отца, которого не знала, свою жизнь, и ей почему-то стало стыдно.

«Ничего у меня в жизни не было — ничего!»

— Хочешь посмотреть, какое пальтецо мне шьют? — зашептала модница Миронова, регулярно посещавшая все фирменные ателье. — Вот смотри, — она открыла записную книжку и начала черкать быстро. — Это спереди, тут вытачка, тут клапан, для ансамбля, клапан без кармана. А вот сзади будет так…

— Тихо, тихо, — остановила ее Зоя. — Послушаем.

Разговор шел о бортпроводнице Семеновой. Ярко-желтая, сплошная перекись водорода, Семенова сидела рядом и моргала подведенными ресницами. Оказывается, в аэропорту назначения Семенова отпросилась в город у командира экипажа и явилась с опозданием на целый час. И жалобы на нее во время рейсов были.

— Такой стиль нам не подходит, — говорила строго Стеклова. — Такой стиль нас позорит. И никакие оправдания вам, Семенова, не помогут.

Семенова встала и заводила подсиненными глазами вокруг. Щеки ее полыхали, и медальон на шее сполз в сторону.

— Да, жалобы были, — проговорила она, понемногу обретая смелость. — Я ведь рассказывала, как произошло. Нормальный рейс, все как полагается, привяжите ремни, можно отпустить ремни, и тут в салоне встает гражданин с бородой и кричит: «Споем!» И начинает петь. Думаете, я не уговаривала?! Уговоришь, а он через три минуты снова: «Споем!» Так всю дорогу. Второй пилот выходил, а пассажиры, конечно, в претензии. А насчет опоздания…

— Сядьте, Семенова, — сурово прервала ее Стеклова, — вам никто слова не давал. Вы на все найдете причину, это уже известно.

Среди девчат глухо пронеслись смешки, командир улыбнулся, но тут же снова сделал серьезное лицо. Стеклова продолжала приводить новые факты плохого стиля, говорила о микроклимате, который надо поддерживать, а Зоя задумалась, она еще раз поглядела на Валю Дятлову. «Странно все же получается. Странно и несправедливо, — сокрушенно вздохнула Зоя, изучая Валины широкие скулы и выпиравший бугорком подбородок. — Хорошая девчонка, все знают, добрая и бесхитростная, а вот лицо некрасивое. И парни поэтому обходят ее своим вниманием. А ведь начитанная и на заочном где-то учится».

И вдруг Зоя представила себя на месте Вали — в том самолете с загоревшимся двигателем. Каждую минуту жди взрыва. Удар — и ничего не останется, и жизнь кончена. А надо улыбаться, надо весело разговаривать, угощать конфетками, надо ничего не замечать и не думать о маме. Нет, очень трудно представить. Дятлова через все это перешагнула и даже думать забыла, как будто ничего не случилось. А вот она — как бы она?!

Размышления эти так отвлекли Зою, что она почти не слышала, о чем говорила Стеклова. У кого-то оказалось недоразумение с багажом, кто-то нагрубил пассажиру, кто-то жаловался на экипаж. Командир отряда уже встал и стоял у окна и поглядывал куда-то вверх, где, возможно, плыл в это время самолет.

— Молодец все же наша Дятлова! — шепнула вдруг Татьяна. — Правда?

— Правда! — ответила быстро Зоя.

Зое показалось, что подруга угадала ее тайные мысли. И чтобы не покраснеть, не выдать себя, она отвернулась в сторону.

Глава седьмая

Толпа, разом хлынувшая с кресел, едва дали свет, медленно таяла, исчезая за тяжелой портьерой с пожарно-красным табло на стене: «Выход».

— Мура́, — высказался Борис по поводу фильма. — Стоило дублировать!

— А музыка хорошая, — задумчиво сказала Зоя и встала. — Может, из-за музыки?

— Едва ли из-за музыки, — ответил Борис и тоже встал. — Не может быть, чтобы из-за музыки.

Они вышли из кинотеатра и свернули направо, к станции метрополитена. Было по-прежнему жарко, хотя солнце, нещадно поливавшее с утра асфальт, теперь горело в окнах только верхних этажей высотного здания. От фруктовой палатки, забаррикадированной ящиками с оранжевыми апельсинами, наносило солоноватым запахом моря.

Борис посмотрел на апельсины и неожиданно вспомнил свое детство и юг.

У него была бабушка. А родители то исчезали, то вновь появлялись — они месяцами пропадали в разных геологических экспедициях. И с их появлением всегда нарушался свободный ход его жизни. Мать листала дневник, дотошно выспрашивая бабушку, что Боречка ест, как спит, и кутала сына в немыслимые шарфы и кофты, когда он шел гулять. От них совершенно невозможно было отмахнуться. После дневной работы, после долгих вечерних заседаний они не забывали о нем. Он уже лежит в постели, но их замучает бессонница, если они не чмокнут раз двадцать своего Боречку. Если он не скушает вот эту конфеточку, вот эту плиточку, вот эту мармеладинку. Сладкое богатство рассыпалось перед ним на одеяле — петухи с огромными красными гребнями, чудные игрушечные человечки с лукавыми глазами глядели на него с серебристых оберток, соблазняя, призывая взять. Но стоило ему протянуть руку, как начинались строгости: мать приказывала вымыть руки. В его памяти так и сохранилось детство: темным зимним вечером на постели, заваленной конфетами и шоколадом, мать в красивом платье с блестящими пуговицами, рядом улыбающийся отец.

— Боря, — говорила мать, — ты же умный мальчик, ты должен знать, что перед едой моют руки.

— Тогда я не буду есть конфеты, — отвечал строптиво Боря.

— Ах, какой ты лентяй! Ты, значит, совсем нас не любишь. Нет, ты должен покушать, ты же не хочешь обидеть свою маму.

Ему было двенадцать, когда он поехал с родителями на юг. Они были в Сочи. На следующее лето они поехали в Крым, потом целый месяц жили в Сухуми. От этого времени у него остались цветные фотографии с пальмами, с белыми красавцами кораблями и утопающими в пышной зелени дворцами санаториев и домов отдыха. Еще у него была коллекция камушков, которые привозили родители из каждой своей экспедиции, они лежали у него в специальном ящике, перегороженном на маленькие ячейки, как пчелиные соты. Однажды, собираясь в школу, он положил несколько самых ярких камушков в свой портфель.

— У тебя родители геологи, — сказала учительница. — Это очень интересная профессия.

Ребята в классе быстро рассовали камушки по карманам, его самого с тех пор стали называть Борькой-геологом в отличие от другого Борьки, которого за отсутствие музыкального слуха прозвали Шаляпиным.

Годы летели. Борису было четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, — и в эти годы он узнал, где МХАТ, где Большой, где Третьяковка. И это узнавание походило на коллекцию разноцветных камушков, которые он откладывал теперь в ящичках своей памяти. Были девятый и десятый классы. Были аттестат об окончании школы, страхи на экзаменах в институт и первые лекции известного академика в огромной аудитории. И летели разные встречи и разные знакомства.

В прошлом году весной (ох, уж эта весна!) он познакомился с Люськой. Это маленькое вертлявое создание, стучавшее на арифмометре в какой-то строительной конторе, чуть было не закружило его. Сам Борис с удивлением вспоминает, какое обалдение нашло на него после того вечера у ее подруги. Да, тогда ему показалось, что это любовь, что это навсегда. Они ходили по улицам, сидели по два сеанса в кино, плохо соображая, что происходит на экране. Он рассказывал ей про школу, про экзамены в институт.

Люська слушала его и думала о том, какая она красивая и как легко может закрутить любого парня.

Конечно, в те дни он приходил домой за полночь. Конечно, мать не спала, дожидаясь, когда он нацелуется с Люськой, по утрам отец хмуро поглядывал на его посиневшие губы. Назревал скандал. И скандал разразился. Улучив момент, когда отца не было дома, усадив Бориса за большим столом, мать села напротив и, отбросив всякие условности, высказалась откровенно. Парню скоро двадцать, и много разных соблазнов — он должен знать все, в том числе и про девчонок, какие они бывают хитрые. И, конечно, у него должна быть ответственность за свою судьбу. Закрутят голову девки, парень с мягким характером — не заметишь, как женят. А это для него равносильно самоубийству. Она так и сказала: равносильно самоубийству. Сказала просто и прямо — раз и навсегда. Ведь курс, избранный ею для сына, был действительно серьезен: школа, институт, аспирантура. Никаких отклонений ни вправо, ни влево, ничего, боже упаси, что помешало бы движению к намеченной цели. Да, конечно, тут требовалась твердость, и она умела эту твердость проявить.

С Люськой он после этого разговора встретился только однажды. Узнав, что в десять часов вечера Борису приказано быть дома, она посмотрела на него с таким откровенным презрением, что еще долго после этого он не мог вспомнить ее взгляда без краски стыда.

Но мать даже строгое внушение сыну не успокоило, теперь она была начеку, она зорко следила, и, если замечала странности — задержался поздно, по телефону заговорил голубиным голосом, ей достаточно было напомнить:

— Ты, Боречка, будешь вести себя умненько?

— Да, мама, конечно, — отвечал он, вначале растерянно и краснея, а потом равнодушно, будто предостережение матери относилось к его манере переходить улицу.

Этим летом Борису повезло. Родители уехали в длительную командировку, и он мог свободно встречаться с кем угодно. Первый раз, когда он увидел Зойку, ее фигура, улыбка, глаза совершенно поразили его. Борис был не глуп, умел красиво говорить, без всяких вывертов и модных словечек — он тоже заметил, что Зойка относилась к нему доверчиво, хотя эта доверчивость и держала его на расстоянии.

Да, это были прекрасные встречи. Наедине с Зоей он начисто забывал о предостережениях матери. Он много говорил, говорил о том, о сем, о пятом, о десятом — о спектаклях, о музеях, о товарищах, говорил с жаром, демонстрируя свое влечение Зойке. Правда, иногда Бориса охватывали раздумья, что-то вставало между ним и Зойкой, он и сам не знал, что. С Люськой, в общем, было проще.

Однако стыдливый отклик девушки на его нежные намеки, ее доверчиво-признательный взгляд рождали в нем бурю самых благородных порывов. Он как будто становился выше ростом в такие минуты, будто начинал дышать другим воздухом, хотя едва ли думал, что должно было последовать за любовными признаниями, когда девушка окончательно поверит ему. В такие дебри он не заглядывал. Сейчас, сию минуту, он жил в мире, в котором представал смелым и мужественным, ласково светили в лицо ему глаза Зои, и ни о чем другом думать не хотелось. Благородные порывы буквально захлестывали его, заставляя и самого совершенно искренне верить в себя. Жизнь казалась полнокровной, и будущее рисовалось в радужных красках. Такова сила признания — когда тебя считают смелым, честным, прямым. Благородные порывы в такие мгновения опрокидывали вверх тормашками налаженную и такую здравую жизнь Бориса: ведь рядом были глаза Зои.

— Я с детства полюбил задачки решать, — рассказывал Борис, шагая с Зойкой по улице. — Другие любят литературу, а я математику. А родители мечтали сделать меня геологом. Они помешались на геологии.

— А для меня в школе — все предметы были на одно лицо, — сказала Зоя. — Учителей различала — по походке, по разговору, а предметы — нет. Учила уроки — и все. Даже говорить об этом неудобно.

— Наверно, это зависит от учителей. У нас в институте читает лекции один профессор. Вот читает!

Мысль о профессоре напомнила Борису: сентябрь на носу, соберутся скоро ребята, загудят по коридорам, аудиториям, в институтском дворе, будут друг перед другом хвастать, кто где побывал летом, чем занимался. Сам он, придя в институт, скажет: «А я, знаете, сидел дома. Имел сорок возможностей поехать в разные края и никуда не поехал». — «Почему? Да что случилось, Борька?» — спросят ребята. «Любовь!» — ответит он коротко. А ребята совсем обалдеют.

— Этот профессор, — продолжал Борис, — поставит двойку и угостит конфеткой. За пятерку не угощает, только за двойку. Но зато читает!

Они прошли несколько шагов молча.

— В восьмом классе у нас был преподаватель по литературе, — вспомнила Зойка. — Такой чудной — на уроке все о жизни расспрашивал: «Как вам видится ваше место в жизни?», «Какое событие вас взволновало вчера?», «Какое настроение было сегодня утром?». Урок — как спектакль, честное слово. Девчонки треплются кто во что горазд. А он записывает.

— То есть как записывает? — удивился Борис.

— Обыкновенно. В тетрадь. Большая тетрадь в зеленой обложке. Все туда записывает.

— Странно… Может, еще напечатает где.

— Не знаю.

— А врали ему много?

— Конечно! Еще как! Маня Мокрова у нас лучше всех умела и даже девочкам не признавалась, что врет. «У меня, — говорит, — сегодня было такое грустное настроение, я утром перечитала стихотворение Лермонтова «На смерть поэта». — «Ведь врешь, — говорим ей, — никакого у тебя грустного настроения не было!» — «Нет было, — отвечает, — честное комсомольское, было». Никогда не признается.

— Обязательно напечатает, — сказал Борис уже совершенно твердо. — Иначе зачем эта канитель? — И сощурил глаза: — Ты тоже сочиняла?

— Нет, — покачала головой Зоя.

— А как же? Как же выходила из положения?

— Очень просто. Он спрашивает — я молчу. Подождет минуты три, потом: «Садись». Вот и весь разговор.

— А в дневник — что? Двойку?

— Что ты! — Зоя махнула рукой. — Отметки тут были ни при чем. Он за эти ответы вообще ничего не ставил.

— Ну, знаем мы эти штучки! — усмехнулся Борис, пораженный наивностью Зойки. — Это он только делал вид, чтобы вас не смущать, чтобы вы расковались, вели себя свободнее. А потом в учительской — чич-чик в журнал.

— Да нет, едва ли, — задумчиво протянула Зойка. — У него ниже четверок отметок вообще не было. А если говорить по-честному, так мы даже устали от всех его вопросов. Ну-ка, представь на каждом уроке.

— Определенно — пишет книгу, — повторил снова Борис и вздохнул. — Умеют же, черт возьми, люди, находят…

Зоя не стала спрашивать, что умеют и что находят люди, ей уже надоело говорить про этого учителя, и она, признаться, не могла понять, чего Борька так зацепился за него.

— Пусть пишет, — сказала она. — Если уж так нужно.

— Вот прочтешь немного погодя, а там все твои подружки, а тебя нет. Каково?! — начал подтрунивать Борис.

— Подумаешь, — рассмеялась звонко Зойка. — Нашел тоже радость.

В разговорах они не заметили, как подошли к метро. Борис взял Зою под руку. Мягко плыл эскалатор, и, ступив на него, мягко поплыли вниз, в глубину, Борис и Зоя. Длинная людская очередь ручейком опускалась, текла вниз, а навстречу им плыла другая очередь, и люди в этой очереди разговаривали, смеялись, шутили, а кому было не с кем разговаривать, тот бесцеремонно рассматривал тех, кто поднимался вверх. Рыжий парень с новенькой хоккейной клюшкой в руках, облокотившись на черную ленту эскалатора, чуть подальше пожилой мужчина в кокетливой белой кепочке, изящно прикрывшей его лысину, — они смотрели на движущуюся мимо толпу, а кто-то в этой толпе смотрел так же бесцеремонно на них. Поравнявшись с Зоей, рыжий вдруг приставил клюшку к плечу, изображая, будто целится из ружья, и крикнул: «Пух!», и проделал это так быстро, что Зоя от неожиданности вздрогнула и ухватилась за Бориса. А рыжий весельчак улыбнулся ей приветливо и подмигнул Борису, и все кругом заулыбались неожиданной проделке одинокого рыжего парня, которому, видно, хотелось, чтобы Зоя обратила на него внимание. И Зое было весело и хорошо в этом окружении веселых людей.

Они сидели в уголке вагона и покатили по подземной дороге. Мелькали за окном рифленые серые своды, черные жилы проводов, будто гнались за поездом, вспыхивала и тут же гасла электрическая лампочка, освещая на миг таинственную тьму тоннеля. Зоя подняла руку, струя воздуха, идущая откуда-то сверху, ерошила ей волосы. И она и Борис разрумянились от влажной свежести этой струи.

— Слушай, а этот тип — интересный.

— Какой тип?

— Ваш преподаватель по литературе.

— А… — Зоя уже забыла про учителя. — Ты так считаешь?

— Конечно, — загорячился Борис. — Только вы не сообразили: надо было заставить его самого высказаться.

— Как заставить?

— Очень просто. Появился он в классе, а вы вопросик: о чем сегодня, Иван Иванович, думали утром? Наши ребята такой бы спектакль устроили на всю школу.

— А он сам рассказывал. Что ты — иногда пол-урока слушаем. «Я, ребята, сегодня встал. Тихое осеннее утро. Небо и облака, как сто двадцать четыре года назад. На такое небо глядел в этот день Пушкин, он сто двадцать четыре года назад написал стихотворение…» И прочтет целиком стихотворение, и представит, что Пушкин делал в этот день, как сидел за письменным столом, о чем вспоминал, что думал — говорит так, будто сам все это видел, будто сидел рядом с Пушкиным. Нам его рассказы очень нравились.

— Занятный мужик.

— Зато когда его уволили, новый преподаватель как пошел сыпать двойками да тройками.

— Но вы-то при чем?

— Конечно, ни при чем, — согласилась машинально Зоя. — Слушай, кажется, наша станция.

По подземному переходу, обрамленному синеватым мрамором с рядами огромных хрустальных плафонов по стенам, они проследовали в вестибюль, своды которого украшала мозаика с самыми разными сюжетами — тут были герои далеких-далеких лет, тут изображались в ярких костюмах люди разных национальностей, тут у наковальни стояли рабочие в комбинезонах, и энергичные лица их были устремлены в далекое пространство. А внизу, на лавочках, рядом с историей слагались другие сюжеты: тут сидели близко друг к другу парочки и, не обращая внимания на устремленные со стен энергичные взгляды, решали свои мелкие проблемы — в молчаливой сосредоточенности, в коротких речах, очень близко напоминающих голубиное воркование.

— Культурно отдыхают, — изрек Борис.

Зоя улыбнулась.

— В прошлые времена, — продолжал он авторитетно, — когда был квартирный голод, люди встречались в метро. Плохая погода, дождь, холод — а здесь тепло, никто не гонит. Сиди сколько хочешь.

— В нашем бы городе эти парочки…

— Ваш город! — усмехнулся Борис. — Мои старики тоже ворчат: молодежь распустилась, обнимаются на людях. А что тут такого? Почему надо куда-то скрываться?! Мы — новое поколение и по-новому должны смотреть на все. Вспомни одежду — даже ужас охватывает, как мы одевались когда-то, уродовали себя черт знает какими нарядами. А сколько было разговоров: про узкие брюки, про рубашки навыпуск, про прически. И что — поломали.

Поезд замедлил ход, и машинист объявил станцию. Борис схватил Зою за руку.

— Приехали.

Подземный вестибюль здесь был гораздо скромнее. Четырехугольные гладкие колонны, гладкий потолок, продолговатые матовые плафоны. Только синеватый свет, льющийся из них, нарушал цветовое однообразие.

— Вот тебе песня атомного века. Двадцать лет назад мы бы пришли в ужас от такой постройки, а сейчас ничего. Современный мир не приемлет излишеств. Сухо, строго, деловито.

— Не потому ли и желающих посидеть здесь почти нет.

— Совсем другая причина. Окраина. Люди мчатся в центр. Своего рода традиция — туда, где больше шума, суеты, движения. Окраина пока стала местом жилья, а не местом развлечения, особенно для молодежи. Когда я учился в десятом классе, мы с ребятами любили прошвырнуться вечером по улице. Выбирали всегда самую оживленную. Взад-вперед — километров с десяток отшагаешь за вечер. Отлично проветривались мозги после учебников.

— В нашем городе тоже есть такие улицы. Но я их не люблю. Не переношу бессмысленную шагистику в толпе.

— Твой город — совсем другое дело. Надо знать москвичей. Они привыкли к темпу, к движению, к шуму. Вон посмотри, как мчится эта пара. Ему уже под шестьдесят, да еще авоська и какой-то кулек в руках. Скорость, скорость и скорость — они иначе не могут. В вашем городе у них просто разболелись бы ноги. Между прочим, — хитро прищурился Борис, — если бы я, ну вроде того учителя, спросил: как ты ко мне относишься? Если бы спросил?

Зойка улыбнулась:

— Ты тоже собираешься писать книгу?

— Нет, не собираюсь, — ответил Борис. — Я в порядке личного интереса.

— В порядке личного интереса… — Зойка снова улыбнулась. — Это, между прочим, не важно…

Они вышли из метро и повернули налево. Над белыми башнями-домами, зубчатой грядой заслоняющими горизонт, опускались сумерки.

— Может, ты останешься, Борис, — сказала Зоя. — Я доберусь. Поезжай домой.

— Никаких разговоров.

— Мне просто тебя жалко. Ехать на аэродром, потом обратно. Когда ты будешь дома?

— Это не имеет значения. Хоть в три часа ночи. Вон твой автобус. Пойдем.

Они уселись на задней скамейке: Зоя ближе к окну, Борис — рядом. Когда автобус тронулся, Борис протянул руку за спиной Зои и положил ладонь на ее плечо. Зоя не отвела глаз от окна, оба надолго замолкли.

Дорога ныряла то вниз, то вверх. И когда они съезжали на пригорок — во всю ширь расстилалось справа пологое поле и, как изгиб стальной молнии, мелькала вдалеке речка.

Серые глаза Зои, утомленные солнечным светом, смотрели на дорогу, на поля, на подступавший неожиданно близко, излучающий прохладу лес. Ее взгляд из-под полуопущенных ресниц был чуточку грустен, так казалось со стороны, но стоило ресницам распахнуться, как тысячи зайчиков сбегались в зрачках, и на щеках и в уголках губ расцветала улыбка.

Дневная жара и духота ощущались еще и сейчас. Верхние створки у автобуса были открыты, но это помогало слабо.

Полная дама, сидевшая впереди, достала плитку шоколада, разломив, половину сунула в рот, другую — обратно в сумочку и с остервенением принялась обмахивать себя газетой.

— Ну и деньки стоят! — сказал старик с тяжелой корзиной на коленях. — Африка! Настоящая Африка.

— В одной статье было написано, что солнце с каждым столетием остывает, — сообщил Борис весело. — Пройдет тысяча, а может, две тысячи лет — и оно остынет. Вот будет карусель!

— Через тысячу лет, — покачала Зоя головой, — кто знает, что будет через тысячу лет!

Их взгляды встретились и остановились. Потом Зоя заставила себя отвести глаза.

Они катили по шоссе все дальше и дальше. Автобус свернул с шоссе, и слева в просеках замелькали сигнальные огоньки аэродрома. Ладонь Бориса лежала на плече у Зои, и другой рукой он держал Зоину руку, и, когда автобус делал неожиданный поворот, получалось так, что он почти обнимал ее. Маленькая мужская хитрость, которую все женщины в мире, если они неравнодушны к своему спутнику, стараются не замечать.

— Теперь — когда? Когда мы встретимся?

— Не знаю.

Он вздохнул и нахмурил брови.

— А если я прикачу в аэропорт?

Зоя улыбнулась и промолчала.

На другой день вечером на улице Горького Борис увидел своего прошлогоднего приятеля по Сочи — Фаринова. Случайные встречи нередки в большом многолюдном городе, недаром говорят: «Гора с горой…»

Фаринов — трубач из джаза, играющий, как он сам говорил, с листа самые модерновые партии. Играть, правда, приходилось не на высокой эстраде — в кино. Но все же его позолоченная труба иногда выдавала такие рулады, что посетители постарше испуганно поднимались со своих мест в фойе или спешили подойти поближе, чтобы разглядеть человека, который закатывает такие трели.

«Солист джаза!» — представлялся обычно Фаринов при знакомстве.

Года три назад, по словам Фаринова, его пригласили на пробу в симфонический оркестр. Пошел и сыграл партию трубы из финала шестой симфонии Шостаковича, поразил звуком в «Итальянском каприччио» Чайковского. Но от предложения поступить в оркестр неожиданно отказался.

— Мне в симфоническом скучно, — объяснил он отказ. — Я джаз люблю. Тут все, тут весь человек, вся его натура. А в симфониях — грим, сцена, бутафория чувствуется.

Оказывается, и на прослушивание в оркестр он пошел потому, что поспорил с тромбонистом Глебом. Тот считал, что в оркестр Фаринов не пройдет. Спорили на полдюжину коньяку. Потом неделю Глеб выставлял этот коньяк всему джазу.

— Борька, помнишь Сочи?

— Как же, как же! — восклицал Борис и щурил глаза. Он действительно прекрасно помнил этот приморский город, хотя ничего выдающегося там не произошло, правда, вместе крутили с девочками, но Борису было далеко до Фаринова, далеко. Однако ему нравилось окутывать пребывание на юге некоторой таинственностью, кивком головы или усмешкой куда-то в сторону показывать всем (а Фаринов обычно и спрашивал его о Сочи в присутствии других), что там у них было нечто такое, о чем вслух не говорят.

— Ничего были кадры, а?!

— Были, были, — вторил Борис, продолжая все так же таинственно ухмыляться.

Конечно, после юга, после Сочи, у них здесь в Москве состоялась не одна встреча — и в компании и так. Фаринов — мужик щедрый, заводной. Кроме того, надо понять: в институте науки, сопромат там и интегралы, дома — чертежная доска и строгая мама, а Фаринов был веселый, изобретательный на разные выдумки человек, наук никогда не касался и разговоры вел необычные, о чем разве в книгах пишут — о любви. Он был неистощим на эти разговоры, он философствовал, он имел оригинальный взгляд на самые тончайшие чувства.

— Не надо идеализировать — разглагольствовал Фаринов. — Нынче любят разные жесты. Достал зимой букет сирени — жест. Простоял под окном часок — жест. И не верь, приятель, будто люди восстали против красивых жестов. Восстал тот, кто давно не рассчитывает на них или кто настолько хитер, что, как во всякой войне, соблюдает светомаскировку. Нам, дескать, главнее сущность, форма, жест — это внешнее, оно может не соответствовать содержанию. Трепотня. Побольше жестов. Вон смотри…

Разговор проходил в парке за открытым столиком под огромным, матрасной расцветки тентом. Бутылка сухого «Териани» и кофе. И дымящаяся сигарета, и разговор, и бокалы в руках — все это как некий ритуал, игра, устраиваемая Фариновым. Но все это нравилось Борису.

Хрипловатый голос на непонятном языке что-то грустно рассказывал под аккомпанемент гитар. И парочка в углу, любующаяся новенькими обручальными кольцами, продолжала под эту музыку историю своей нехитрой любви. Музыка заглушала голоса, и парочка о чем-то шепталась, то он говорил ей что-то на ухо, то она ему. Потом стало ясно: они просто целовались.

— Смотри, — повторил Фаринов. — Молодожены. Сейчас пойду и поздравлю молодую. Она хорошенькая.

— Не придумывай, — схватил его за руку Борис, больше всего боявшийся скандалов. — Влипнешь в историю.

— Какая история! Ты что?! — ответил Фаринов и засмеялся: — Чему вас только в институте учат!

Борис и глазом не успел моргнуть, как Фаринов встал и, подхватив из вазочки пару ярко-красных тюльпанов, направился к дальнему столику. Потом Борис увидел, как зарделось личико у молодой, как Фаринову предложили бокал и он выпил, чокнувшись с обоими, и вернулся к своему столу.

— Ну вот — самые наилучшие впечатления. Ее зовут Лена, а его Толя. Их счастью месяц и десять дней. Как говорят папы и мамы: все еще впереди…

И снова Фаринов заговорил о жестах. Борис слушал, прихлебывая из бокала вино и изредка поглядывая на парочку в углу. Однако его не столько поражали слова приятеля, сколько взгляды молодой: из своего уголка она не раз тайком поглядывала на Фаринова. Черт побери! Действительно — жесты…

Вот этого Фаринова Борис и встретил вечером в многолюдной уличной толпе.

— Прогуляемся, или спешишь? — спросил Фаринов, сморщив глянцевито поблескивающий, с залысинами лоб.

— Да нет, не спешу. Куда мне спешить, — ответил Борис.

— Может, на дуэль с соперником?!

— Вот именно — с соперником, которому сто лет.

— Дней пять назад звонил тебе. Сказали: нет дома.

— Пять дней, — Борис прикинул. — Да, действительно, меня не было.

— Понятно. Таинственная незнакомка.

Бориса так и подмывало поделиться с приятелем своими встречами с Зойкой. Вот вытаращит глаза, если увидит ее. Что там Сочи! Тройка с минусом…

— Уж не влюбился ли ты, старичок?

Борис почувствовал, что краснеет.

— Тю-тю! — подмигнул Фаринов. — То-то, вижу, идет бледный. Не умрешь от тоски?

— Ладно тебе, — отмахнулся Борис.

— Кто же она? Интересненько…

Слово за слово, и Борис рассказал Фаринову про Зою. Он по молодости, по легкомыслию чуть-чуть прибавил в этом рассказе — ну, самую малость: будто Зойка уж так влюблена, так влюблена и разное другое-прочее в том же духе.

— Ты же умный парень, Борис. — Фаринов в упор посмотрел на него и остановился перед витриной парфюмерного магазина.

Фаринов рассеянно разглядывал хрустальные флакончики с духами. Борис, из солидарности, тоже поглядел. Духи им, конечно, были не нужны, но если повстречалась витрина, почему бы не посмотреть. А вообще Фаринов в тот день отправился на поиски зонтика. Нужен мужской зонтик с ореховой ручкой. Глаза Фаринова были серьезны, возможно, он уже ощущал такой зонтик у себя в руках.

— Ну-ну, — протянул Фаринов, отрываясь от витрины. — Я был опять в суде.

Борис уже знал эту страсть Фаринова: ходить в суд и слушать бракоразводные процессы. Это тоже была одна из странностей Фаринова и предмет их долгих разговоров.

— Ах, какая беленькая куколка, ну, чуть, может, постарше, чем эта, — он метнул взглядом на шагавшую впереди блондинку в коротенькой юбчонке. — Да, беленькая, и вся в слезах, и весь зал готов разрыдаться. Этот дремучий деспот, это чудище, ее супруг, требует развода. Представляешь атмосферу? Все кипят. И вот берет слово чудище. Простенький костюмчик, лицо — никакого интеллекта. «Граждане судьи, когда я вернулся неожиданно из командировки, я застал у нее мужчину». У куколки глазки моментально высохли, в зале тоже…

— Бывает, — ответил Борис, ощущая в себе какой-то неприятный осадок после выслушанной истории. — Я бы на твоем месте давно перестал туда ходить.

— Нет, это надо. Для злости, — промычал Фаринов и тут же забыл и про суд и про историю с разводом. Его сейчас очень интересовали мелькавшие впереди ножки блондинки.

— Какая модная девчонка! — воскликнул он, ускоряя шаг.

Борис только замотал головой: вот легкий мужик, — и неожиданно в тон ему подхватил:

— Толстушка, послушайте!

Блондинка оглянулась, прибавила шагу и скоро затерялась в пестрой толпе. А они и не собирались ее преследовать — они просто выражали вслух свои эмоции.

— Так, говоришь, стюардесса? — спросил деловито Фаринов. — Среди них есть, да, встречаются…

Договорить он не успел.

— Ты — пижон! Поосторожней! — крикнул парень, едва увернувшийся от плеча Фаринова.

— А что?! — набычился Фаринов, делая угрожающий разворот.

— Поосторожней, говорю!

— А что будет?

Парень пошагал дальше.

— Вот тебе черта, — кивнул презрительно Фаринов. — Дошло до дела — в кусты. Всюду так. Ты еще не подводил ее к черте?

— Кого?

— Джульетту, — ухмыльнулся Фаринов и уперся взглядом в витрину. — Зайдем в этот магазин. Может, тут есть зонтики.

Снова на лице Фаринова возникло сосредоточенное выражение. Он искал для себя зонтик, обязательно с ореховой ручкой, искал серьезно и обстоятельно. Он весь был поглощен этими поисками, и отвлекать его в эти минуты посторонними разговорами было просто невежливо.

Глава восьмая

Если бы Зоя познакомилась с Борисом в детстве, когда он учился в шестом классе, и стала разгуливать с ним после уроков в городском парке, Пелагея Ивановна взглянула бы на их дружбу вполне благосклонно. Скромный мальчик, очень воспитанный. Отглаженные брючки, и при каждом слове «пожалуйста», и ни одного замечания в дневнике. Ах, ах, ах…

Теперь Зое смешно от своих детских строгостей. И слова — очень воспитанный, очень приличный — ей кажутся каменными глыбами. Хотя нельзя утверждать, что она не обратила внимания на внешность Бориса. Серый костюм, в котором Борис встретил ее в тот первый день, чрезвычайно шел ему. Едва ли можно такой костюм купить на стипендию. Костюм, правда, быстро забылся, а вот улыбка Бориса запомнилась. Когда он щурит глаза, лицо его принимает немного суровое выражение. И это тоже очень идет ему. Но самое главное, конечно, собственно Зоино чувство. А Зое, кажется, было хорошо с Борисом, она ждала встреч с ним и гнала дни, проведенные без него.

Теперь ее все чаще и чаще волновала метеосводка. Будет ли дождь? Хорошо бы не было. Будет ли небо ясным и солнце открытым? И во что обернется переменная облачность? В сутках двадцать четыре часа, думала Зоя, почему бы вам, облака и тучи, не поработать ночью? А днем вы могли бы отдохнуть. Ну, сделайте так, если уж необходимо вам выполнить свою программу. Пусть солнышко гуляет, а вы, тучи, распоряжайтесь небом ночью.

Кажется, тучи и небо прислушивались к Зоиным наказам. Ночью прошел дождь, и омытые газоны в сквере около аэропорта, и ряды серебристых елочек, и старые липы, стоявшие поодаль, и трава на поляне — все сегодня дышало и радовалось погожему дню. И гул самолетов в чистом влажном воздухе, кажется, был наполнен той же радостью.

Зоя и Борис шли мягкой тропинкой вдоль сквера.

— Какое небо! — сказала Зоя, запрокинув голову и жмуря от солнца глаза. — Какое небо!

— Ты же видишь его в каждом полете.

— Здесь по-другому. Здесь — земля.

Как прирожденный горожанин, Борис не привык придавать значения небу, тучам, солнцу. Если тучи и дождь — можно спрятаться в кино. Выбежать из метро и сесть на автобус ничего не стоило и под сплошным ливнем. А разве мало мест в Москве, где можно укрыться даже в самое отвратительное ненастье. Нет, погода его не волновала. Фасад здания из небьющегося стекла, новая марка автомобиля, транзистор интересовали его куда больше.

— Ты посмотри — на елочках капельки. Как огонечки!

— Огонечки бывают красные, — мягко заметил Борис, но все же посмотрел в ту сторону, куда показывала Зоя.

— Бывают и белые.

В сквере неподалеку от аэропорта летом отлетающая публика имела обыкновение прохлаждаться в ожидании рейса. На лавочках сидели пассажиры и провожающие — военные с фуражками в руках, женщины с букетами цветов, покидающие ради солнечного юга и прекрасного Черного моря своих мужей. Женщины демонстрировали друг другу сшитые специально для юга платья с глубокими вырезами, обнажающими белые полосы на спинах и на груди, говорили о баснословно дешевых фруктах и наставляли мужей насчет ремонта квартир.

Публику в сквере так можно было и разделить: легкомысленно-нарядная — курортники, одетая попроще, с пухлыми портфелями-баулами — командированные.

И в каждом таком подразделении — свои разговоры, свои заботы, своя цель.

— Смотри — ну и колхоз! — воскликнул Борис.

— Где?

— Вон слева на лавочке. Двое, по-моему, близнецы, а третий спрятался за спиной у папаши.

— Какие забавные! И в одинаковых сарафанчиках.

— Жмут, наверно, к родичам. На дешевые хлеба. Воображаю лица — при виде такой оравы.

— Ну почему же?

— Ты только представь, как пищит эта троица. Вон-вон уже начинается. Велика ли, а уже проявляет характер. Сейчас будет драчка.

— Вот и не угадал. Они играют.

— А глава-то, глава-то! Бедолага — и вздохнуть некогда.

— Зато мама, кажется, счастлива.

— А чего ей. Утка! Честное слово, утка! Не понимаю таких.

— Ты очень странно рассуждаешь.

Борис передернул плечами:

— Все должно быть разумно, или, как сейчас говорят, гармонично. Человеку дана одна жизнь, а не десяток, значит, надо умело ею распорядиться, чтоб не задавила…

Зоя вздохнула и ничего не ответила.

Они обогнули сквер и пошли по тропинке к шоссе. Тропинка была узка для двоих, и Борис, обняв Зою за плечи, шагал по траве. Так, обнявшись, они пересекли шоссе и углубились в редкий лесок. Старые сосны чуть покачивали своими шапками, и если долго глядеть вверх, то казалось, будто зеленые облака плывут в голубом небе.

Много раз испытанное и всегда по-новому острое блаженство коснулось Зои — она ступила в лес. Хотя лесом едва ли можно было назвать маленький островок зелени, пересеченный то тут, то там тропинками, с пожелтевшими и скошенными полянками, с редкой зеленью кустарника, с остроконечными рядками недавно посаженных елочек. Лес, лес… Воображение Зои дорисовывало намеченные контуры, будя воспоминания о прогулках за город, о своем детстве.

Здесь веяло другим воздухом — чистым, легким, лесным. Здесь было тихо: ушел в поднебесье, успокоился гул самолетов. Глаза Зои скользили по земле, быстрым движением она срывала то полевую кашку, то колокольчик то какую-нибудь травинку. Закидывала голову вверх и прислушивалась к щебету птиц, пытаясь найти их в зарослях сучьев, и тут же взгляд ее опять загорался, и она с волнением следила за полетом бабочки.

— Смотри какие у нее крылышки. Сто раз думай — не придумаешь.

И Борис, невольно поддавшись восторгу Зои, смотрел, как кружилась, то взмывая, то опускаясь, черно-желтая красавица бабочка.

А через минуту Зоя уже снова кричала:

— Как называется этот цветок?

— Это не цветок, это листья.

— Не знаешь. Смотри, — она прислонила к щеке Бориса одну сторону листа. — Мягкая, да? Гладкая? А теперь? — лист повернут другой стороной. — Чувствуешь, какая шершавая, да? Жесткая? Мать-и-мачеха — держи.

— В самом деле…

Маленький зеленый квадратик они обследовали вдоль и поперек. Они шутили, смеялись, вели самый неприхотливый, пустяковый разговор. Букет полевых трав в руках Зои стал торжественным трофеем, добытым в этом походе.

Они решили позавтракать в кафе, тут же в аэропорту. Нагрузившись в буфете закусками и бутылкой минеральной воды, отыскали уютный столик в уголке зала, откуда был виден край площадки с галантерейным киоском.

— Борис, ты? — услышали они вопрос и обернулись.

— Фаринов! — Борис протянул руку.

— Ну встреча! Проводил родственника, иду…

Одного взгляда Зое было достаточно, чтобы понять: перед ней — уверенный в своей неотразимости, привыкший к постоянному вниманию и сервису пассажир.

— Прости, пожалуйста, — дернулся Борис. — Знакомьтесь.

Взгляд Бориса устремился на Зою и на Фаринова; откровенно нежный — на Зою, доверительно-мужской — на Фаринова.

— Ах, вы завтракаете? Я не буду вам мешать. Если можно, стакан воды.

— Ради бога, ради бога.

— Борька, помнишь Сочи!

— Как же, как же!

Фаринов — высокий, широкоплечий, смахивающий на боксера, мускулы у него так и выпирали из-под закатанных рукавов рубашки. Борис тоже широкоплеч, но гораздо ниже ростом, и потом, этот мальчишеский румянец во всю щеку. У Фаринова лицо непроницаемое, с синеватым оттенком. Совершенно разные молодые люди. Однако стоило им появиться вместе, как возникало нечто такое, что объединяло обоих, будто что-то переливалось, переходило от одного к другому, всего скорее, от Фаринова к Борису, хотя не сразу, не моментально уловишь, что именно, а только побыв с ними, присмотревшись внимательнее, замечаешь: если Фаринов и Борис рядом и если есть третий — их глаза излучают одинаково чрезмерную доброжелательность, одинаковое почтение и благородную сдержанность.

Тем не менее Фаринов с первого взгляда не понравился Зое. Может, ей не понравилась его манера разговаривать чуть свысока. Хотя все интонации вроде на месте, хотя улыбка излучает радушие. Бывают такие натуры, от которых за версту несет высокомерием. По поводу этой версты есть, конечно, оригинальные соображения: маска, оболочка, прикрытие для ранимой, прекрасной души. Но если человек в самом деле что-то значит, он никогда не будет пускать пыль в глаза.

От Фаринова, однако, не ускользнула настороженность Зои. Ее суховатая сдержанность, с которой она встретила его, лишь добавила масла в огонь, заставив срочно переменить тактику. Уж такой человек был этот Фаринов, умел в любой обстановке, будь тут хоть сотня незнакомых людей, приспособиться к окружающим и повернуть впечатление в свою пользу. Какая-то стюардесса! А Борька влип и тянет резину. Ну, детский сад! Он пропустил мимо ушей сдержанные реплики Зои и как ни в чем не бывало, будто сто лет знакомы, стал расспрашивать ее о полетах, о трудной работе в воздухе, о капризах пассажиров, о чуткости и внимании, о которых так много пишут, и всегда, вот парадокс, в одностороннем значении — он разматывал и разматывал все ее дела и заботы, какая-нибудь да затронет ее, какая-нибудь да станет общей.

И кажется, Зоя не устояла перед его веселым добродушием, или, может быть, она посчиталась с тем, что Фаринов — приятель Бориса. Одним словом, шутки по поводу капризных пассажиров развеселили ее. И этого было достаточно Фаринову — впечатление создано, линия поведения определена: надо быть душевным, никакой развязности… Бортпроводница, конечно, простовата, но что-то в ней есть. Она вдохновляет. Где, интересно, откопал ее Борька?

Рядом за столик сел парень в спортивном костюме и в белом с черной полоской шлеме. Мотоциклист. Чашечку кофе парень поставил на столик, шлем положил на свободное кресло.

— Интересно, чего дают эти горшки? — спросил тихо Борис, показывая глазами на шлем. — Голову они наверняка не спасают, если крепко ударишься?

— В древности был случай, — улыбнулся Фаринов, почтительно повернувшись к Зое. — В одной восточной стране торговец шляпами горел синим пламенем. Не шел у него товар. Понятно, на востоке чалму носят. У торговца все склады шляпами забиты. Что делать? Тут какое-то влиятельное лицо возьми да шепни султану: «Пора вводить цивилизацию». Султан указ: чалму долой, всем носить шляпы! Ну и пошло. У торговца товар нарасхват. Вот так…

— Не пойму, при чем же тут горшки, — сказал Борис.

— А при том. Наделали горшков — и приказ: без горшка на мотоцикле ни-ни… А голове, конечно, все равно, как разбиваться — в горшке или без горшка, если к тому же хороший удар.

Фаринов даже не улыбнулся. А Борис хохотал. Ну и горазд его дружок на выдумки, закрутит — до понедельника не растрясешь. Легко с таким веселым, находчивым человеком. Борис поглядывал на Зою, как бы приглашая и ее посмеяться, оценить остроумие и общительность своего приятеля.

Они посидели еще немного, Фаринов выкурил сигарету и, сославшись на дела, распрощался.

Глава девятая

Двухэтажный кирпичный дом на окраине города. Комната на первом этаже с окнами во двор. Зоя подошла к двери и нажала на ручку. Неуклюжая, расхлябанная и начищенная, как самовар, эта медная ручка всегда раздражала ее. Но поменять ручку не хотелось. Будет же у них когда-нибудь новая квартира…

В коридор из кухни вползал пар, слышался плеск воды.

— Стирать будем сегодня, Зоя, — сказала мать, опрокидывая в корыто ведро.

Зоя надела клеенчатый передник поверх халата и и вместе с матерью подхватила цинковый в белых залысинах бак с бельем, поставила его на плиту. Пар стелился по серой штукатурке стен и потолка, курился в открытое окно.

— Ну и жара, — вздохнула Зойка, с раздражением оглядывая развешанные по стенам кухни тазы и ведра жильцов. Всякий раз, когда она приезжала домой, у нее поднималось раздражение: от коридора, пропитанного затхлой плесенью скарба, сложенного возле дверей, от неуютной кухни, от покосившихся окон — в памяти еще стояли белые салоны аэровокзалов с модной мебелью. Однако чувство родного дома было в ней очень сильным, и потому раздражение улетучивалось и все окружающее, покосившееся, неуютное вызывало только грусть.

— Тебе не обязательно здесь вертеться, — сказала мать. — Будешь подносить мне воду, поможешь прополоскать.

— Вот еще! — возразила Зойка. — Не придумывай. Дай-ка мне стиральную доску.

И началась у них работа. Кипела, булькала в баке вода, выбивал горячий пар, поднимая крышку. Зойка, склонившись над корытом, терла о доску белье, то и дело ополаскивая его в мыльной пене, потом брала ведра и бежала на колонку за водой. Пока на плите доходил бак, они ополаскивали белье в корыте и отжимали, подсинивали в огромном тазу простыни и наволочки и складывали в другом тазу.

— Молодец ты у меня, — сказала мать, когда они закончили первую порцию белья и в ожидании, пока снова закипит бак, уселись на лавку. — Споро работаешь. Молодец.

Зойка ничего не ответила. Лицо ее, разгоряченное, в капельках пота, было спокойно, она сидела, чуть повернувшись к окну, как бы подставив щеки легкому ветерку, долетавшему оттуда: раздражение, которое она испытала утром, войдя в кухню, окончательно испарилось. Гостиницы гостиницами, а дом остается домом. Хотя отвыкаешь от той кухни, отвыкаешь и снова привыкаешь. А если с месяц не видеть этого потолка? Привыкать придется труднее и дольше. И все равно это ее дом, и ей здесь хорошо.

— Люди стиральные машины покупают, — вздохнула мать. — Только, говорят, от той стирки белье, которое потоньше, портится.

— Ерунда, мама, — ответила Зойка. — Кто это говорит? Стиральная машина — хорошо, да для нас дорого.

— Ну, уж как-нибудь сэкономила бы, наскребла, шитвы бы взяла, — ответила обиженным тоном Пела-гея Ивановна, задетая словом «дорого». — Другое дело, будет ли толк, коль люди говорят. Да у нас и белья-то не сильно много…

Пелагея Ивановна встала и пошевелила в баке скалкой, прибавила и снова убавила в плите газ. И бросила быстрый взгляд на Зойку, довольная, что та перестала хмуриться. А ведь как часто, не зная истинных причин плохого настроения дочери, она бог знает что накручивала. Ей, как всякой матери, собственная жизнь казалась и более основательной, и более прочной. Привычней, ближе выглядело то, что она делала в своей жизни, та же, к примеру, работа на фабрике, да на ней, почитай, все бабы с их улицы работали; потом взять ателье, сколько девчонок там сейчас, и специальность как специальность — все понятно. А тут, господи боже мой, на самолете, и ночует среди чужих людей, разве не заболит у матери сердце. Говорит: «бортпроводница». А ей все равно не понять. Проводник в поезде — это понятно, а что такое бортпроводница — это не понять. И как же хорошо бывает, когда они вместе делают какую-нибудь работу — убирают ли в комнате или стиркой занимаются. Как хорошо ей смотреть, что Зойка ничему не разучилась и так ловко выполняет всякую работу. Сразу дочь становится ближе и на сердце спокойнее. Пелагея Ивановна обрадовалась, когда узнала, что Зойка заметила, проезжая по Московской улице (есть у них такая в городе), недавно выкрашенный дом и новые светильники-фонари на трамвайной остановке. И трамваи новые заметила. Правда, очень красивые трамваи, со стеклянными дверями. И даже вывеску на их ателье увидала — по новой моде сделали, сверху вниз теперь надо читать, и хоть, ночью, хоть днем — все равно увидишь. Вот ведь молодец какая у нее дочь — все разглядела.

Сама же Зойка вдруг подумала, что если ей иногда портят настроение закопченные стены кухни с развешанными на них позеленевшими от старости, залатанными тазами и корытами, то ведь мать всю жизнь тут прожила, в этих стенах, и колонка, куда надо ходить за водой, через два дома, и коридор холодный, — она поглядела пристально в лицо матери, на серый локон, выбившийся из-под старенькой ситцевой косынки, в глаза, окруженные мелкой сеточкой морщин, сердце у нее дрогнуло, и ей захотелось обнять, приласкать мать, сделать для нее что-то очень хорошее, сделать немедленно, сейчас же.

— Мама, — сказала она тихо, и глаза ее торжественно заблестели. — Мама, вот скажи, что бы тебе хотелось сейчас иметь, ну, я говорю не о мелочах, а о большом, скажи, какое у тебя самое-самое большое желание?

Пелагея Ивановна внимательно посмотрела на дочь и улыбнулась:

— Самое большое желание у меня, чтобы тебе было хорошо, чтобы жизнь твоя по-ладному сложилась, чтобы счастье у тебя было.

— Ну, мама, — замахала Зойка руками. — Я это знаю, все матери так говорят. А вот что ты хочешь лично, чтобы для тебя?

— Если ты хорошо устроишься, работа и человек хороший — это все будет для меня.

— Мне это понятно, — нетерпеливо прервала ее Зойка. — Ну, считай, что я устроена, то есть как будто все, что ты хочешь для меня, все у меня есть. Что бы ты хотела иметь после этого?

— Тогда мне больше ничего не надо, — ответила Пелагея Ивановна.

— Вот, вот! Я так и знала. Вот и поговори с тобой. «Ничего не надо!» Как с маленькой разговариваешь. А я хочу на равных и вот снова спрашиваю. А если ты будешь твердить прежнее, я рассержусь.

Пелагея Ивановна посмотрела с удивлением на Зойку и вздохнула.

— Ну, если ты так вопрос ставишь, то… Я просто не знаю, ты так неожиданно. Ну, квартирку бы хорошо. А то зимой с дровами намучилась, сама знаешь.

— Да, — опустила Зойка голову, — вот ты и сказала, что тебе больше всего хочется. О квартире и я думаю. Сейчас много строят — наверно, и наша очередь скоро подойдет. Ладно, мама, давай-ка этот бак ковырнем.

Окончив стирку, они развешивали с матерью белье в узком пустыре между домом и забором соседнего двора. Светило солнце, тянуло свежим ветерком, позванивали предупреждающе трамваи. Зойка стояла на табуретке, овеваемая ветром, а мать — внизу, с тазами, подавала ей отстиранное белье — штука за штукой, подавала и всякий раз поглядывала на дочь, на ее крепкие загорелые ноги, и странное чувство удивления и тревоги охватывало ее.

— О чем вы говорите там, когда встречаетесь?

Зойка сверху вниз посмотрела на мать и улыбнулась.

— На это даже трудно ответить. А о чем вы говорили с отцом, когда он за тобой ухаживал?

— Вот я как раз про это и хотела объявить, — сказала мать, ничуть не удивившись неожиданному повороту беседы. — Твоего отца-то я еще в парнях хорошо знала… Колька да Колька, бывало. А потом с этим Колькой в «Кожевник» в кино и на танцы. «Кожевника»-то сразу после войны не стало, вместо него теперь кинотеатр «Мир», но люди все равно зовут по-прежнему. Месяца два мы так с ним вместе в клуб ходили: все открыто, все на виду, он с завода, я с фабрики. И разговоры: как у вас да как у нас? Обоим все ясно и понятно. Потом он приставать начал: давай поженимся. Сходили в загс и записались.

— Ты его очень любила?

В глазах у матери мелькнула добродушная радость. Видишь, как у нонешней молодежи — задают матерям, не стесняясь, разные вопросы. Про любовь, про которую у нее давно-давно никто не спрашивал.

— Конечно, не без этого, — ответила она задумчиво. — Только слово само мы не называли.

— А за что ты его любила, мама? — продолжала свои вопросы Зойка.

— Как за что? — Мать глубоко вздохнула. — Парень он хоть снаружи был и не особенно видный, а нравился девкам — ласковый был, глаза такие ласковые, как солнышко. И танцевать мастак, тут уж от девок отбою не было, выходка была у него особенная. Простой был, не задавался. Я ведь к чему, — вдруг рассмеялась мать. — За мной ведь до Николая еще один ухажер цеплялся.

— Да ну?!

— Вот тебе и ну! — озорно воскликнула мать.

— Кто же такой?

— В плановом отделе на фабрике работал, начальником там.

— И чего же?

Мать сосредоточенно помолчала минутку.

— Не получилось у нас… Потому как разного поля ягоды. Хоть и ухаживал за мной усиленно. С десяток или поболе разных спектаклей в театре с ним пересмотрели. А вот что ты будешь делать: в театре на сцену смотрю — весело, как одни останемся, пойдет провожать — вроде и говорить не о чем и скучно мне. Он, правда, нежности подкидывает, а мне скучно, и как будто я не с парнем-ухажером, а в конторе с незнакомым человеком беседую.

Пелагея Ивановна умолкла и блестящими глазами поглядела на Зойку.

— Я понимаю, о чем ты говоришь. — Зойка смутилась и покраснела. — Но ведь тогда… Разве в должности дело?

— Правда, не в должности, — согласилась мать, думая о чем-то своем. — Этому бухгалтеру я тоже нравилась, и сам он был уважительный, а вот ничего не получилось. Как появился Николай, так и разлетелись в разные стороны.

Зойка рассмеялась.

— Чудна́я ты, мама! Ну зачем бы мне тогда встречаться. Борис мне нравится, конечно. Он сам…

Руки Пелагеи Ивановны, расправлявшие простыню, вдруг замерли.

— Ох, боюсь я за тебя, Зойка!

— Да чего ты, мама, вздумала!

— Доверчивая ты очень. Очень доверчивая. Если бы на глазах, а то вон где. И не знаю я его. Басова знаю, а его не знаю.

— О чем ты, мама, ведь ты меня знаешь!

— Ты у меня умница.

— Ну то-то! — улыбнулась Зойка и, спрыгнув с табуретки, обхватила руками мать. — Я ведь тоже кое-что понимаю в людях. Не волнуйся.

Пелагея Ивановна, громыхнув тазами и еще раз посмотрев ласково на дочку, пошла к дому. А Зойка, проверив, везде ли в порядке висит белье, прошлась под веревками и села на табуретку. Хлопало над головой белье, продуваемое ветром. Светило из-за крыши восьмиэтажного дома солнышко, работал на соседней улице движок. Зойка сидела и думала о матери. Конечно, она прекрасно знала, что никакие слова ее не успокоят. Вечно будет думать и волноваться о дочери. Но Зойка была благодарна матери за ее разговор, за доверие, она умела ценить такую доверчивость, как самый дорогой подарок.

Она, пожалуй, ничуть не прибавила, когда сказала матери, что Борис ей нравится. Она впервые сказала об этом вслух и как бы определила не только для матери, но и для себя свое отношение к человеку. Да, ее чувство к нему было еще в той неопределенности, когда на расстоянии о человеке можно было говорить спокойно и отвлеченно, а рядом слова казались уже ненужными…

Крики, ругань послышались на соседнем дворе. Зоя встала и, отыскав щель, поднялась на цыпочки перед забором. Семен Пелевин, в клетчатой ковбойке, тянул за руль свой мотоцикл. Лицо его было не брито и искажено. По другую сторону в мотоцикл вцепилась тощая и косматая Фаина, его жена. Тут же в одинаковых цветных сарафанчиках стояли две девочки, их дети.

— Не пущу! — кричала истерическим голосом Фаина. — Ты пьяный.

— Я тебе сейчас, — рычал Пелевин и дергал мотоцикл.

— Папа, не надо! Папа, не надо! — всхлипывали девочки.

— Семен Васильевич, как вам не стыдно, хоть детей пожалейте! — закричала, вмиг похолодев, Зоя.

— Это кто там встревает? — Пьяные глаза Пелевина уставились на забор. — Кто нос сует? А ну!

— Никуда ты не поедешь! — отчаянно вскрикнула Фаина и рывком отвела мотоцикл к сарайке. — Я его сломаю. Честное слово, сломаю, — клянется она.

— Я тебе сломаю. Ты у меня… — ворчит Пелевин уже другим голосом, явно сдаваясь.

Зоя отошла от забора и, подхватив табуретку, направилась к крыльцу. Она снова почувствовала в себе приступ раздражения. Проклятые пьяницы, сколько горя они приносят людям. И хоть бы что! На ее глазах эта Фаина пожелтела и стала старухой. Всю ее жизнь сожрала проклятая водка.

Поздно вечером Зоя с матерью гладила высохшее белье. На столе было постелено байковое оранжевое одеяло, а сверху лежала простынка. Утюгом работали по очереди: то Пелагея Ивановна, то Зойка. Пока одна гладила, другая готовила какую-нибудь другую вещь. На кровати аккуратно стопкой росло выутюженное белье, пахло мылом. Пелагея Ивановна гладила и тянула тонким голосом старую бабью песню про черемуху, которая распускает свои белые лепестки, про сердце девичье, про девичьи косы. Зойка временами подпевала ей, не словами, которые она почему-то не любила, а звуками, подпевала и думала: Борис — хороший парень. И к ней хорошо относится. Относится — вот нашли словечко. А другого пока не подберет. А какое же должно быть слово? Зачем слово? Слово потом. А чувства? Какие у них чувства — у нее и у Бориса? Ничего она не знает. А разве надо думать об этом? Это должно само прийти. Само… Как зима, лето, весна, осень. Значит, это пока не пришло. А что же тогда пришло? Что она чувствует?

«Ночью выпал небольшой мороз…» — тянула тихо Пелагея Ивановна, и морщинки на ее лбу и около глаз то сходились, то расходились, будто тоже участвовали в песне.

На спинке стула, топорщась отглаженными отворотами, висел жакет с серебристой птичкой на груди. Завтра Зойке снова в полет.

Глава десятая

Снова гудели моторы, летел самолет, приближая мгновенья. Счастливые и несчастливые, заурядные и необыкновенные, эти мгновенья приближались с неумолимой быстротой, к ним были устремлены люди, заполнявшие обитые белым пластиком салоны воздушного лайнера.

Ах, как мы хотим, как мы всю жизнь только и заняты тем, что приближаем мгновенья, и ради этого, кажется, настроили множество всяких сверхбыстрых кораблей и самолетов, юрких автомобилей и стальных тепловозов. Всю жизнь мы только то и делаем, что мчимся на свидание с мгновениями…

Для того, кто путешествует редко, дальняя поездка, да и не поездка, а перелет на самолете — хотя давно уже перестали охать и ахать по поводу этого вида транспорта, — такая поездка обязательно связана с дорожной лихорадкой и неизменно заманчивым стеклом иллюминатора. С замиранием сердца жадно смотрит путешественник под крыло самолета на уходящую вглубь и в сторону знакомую родную землю, на страшно как-то уменьшающиеся телеграфные столбы, дома, леса и просеки, прислушивается к стуку в груди, недоумевая на себя, на свою смелость. Но вот уже и растаяли очертания родного края, что там внизу, и не разобрать; рассекая холодный воздух, мчится самолет на высоте семи тысяч метров; отошли от первых напряженных минут пассажиры, листают журналы, переговариваются; и наш путешественник, собравшийся в кои-то веки навестить родственников или же после многих лет сидения в своем министерстве неожиданно направленный капризным начальством в срочную командировку, постепенно меняется в лице, вот уже ему смешны собственные страхи и предчувствия, и, коря себя за такую дремучую оседлость, он повторяет про себя: «Старею, старею». И идет в хвостовую часть самолета, и стоит в маленьком тамбуре у плотно закрытого люка, и снова возвращается на свое место, спрашивает, когда прибудет самолет в такой-то город, какой транспорт от аэродрома до города, он уже думает о том мгновении, когда встретится с родственниками или же вступит на территорию того учреждения, куда его послали с ревизией и где он, конечно, не самый желанный гость, — масса всяких мгновений ожидают его впереди, печальных, и радостных, и мгновения эти с неумолимой быстротой приближаются, и то, что когда-то разделялось месяцами, годами, сейчас усилиями техники сдвинулось настолько, что стало измеряться часами. Мгновения, мгновения — не из них ли состоит вся наша жизнь, не ими ли измеряет сердце свой достаток.

Для Зои Садчиковой путешествие по воздуху было обыкновенной работой. Хотя и в этой обыденности у нее тоже были свои мгновения: вот прилетят на аэродром в родной город, вот опустятся в аэропорт под столицей, — на одном полюсе — встреча с матерью, на другом — с Борисом, но приближение и удаление от них зависело от графика полетов, то есть от той же работы. График, работа — не приблизишь, не отдалишь, не заставишь пилота прибавить скорость, как не прикажешь и лететь медленнее, и потому-то сейчас в самолете Зоя спокойно, почти равнодушно глядела в иллюминатор, где плыли такие же равнодушные, спокойные облака, которые то собирались вместе, в огромную тучу, словно хотели преградить путь самолету, то разбегались в разные стороны.

В салоне самолета на упругих, зачехленных белым креслах, — пассажиры. Плечи, затылки, уткнувшиеся в иллюминатор или в газету лица. Среди них были полнеющий поэт и команда футболистов.

Футболисты летели на какую-то ответственную игру, и то ли от волнения, то ли оттого, что вот они собрались вместе, а вынуждены спокойно сидеть, а не бегать за мячом, что нет ни свистков, ни оглушительного рева трибун, — от всего этого им было неловко, и они все время посматривали на часы. Футболистов Зоя сразу отметила по их разным словечкам, по разговору о каком-то матче, о каком-то вратаре, который берет «мертвые». А вот поэт представился сам. Зоя никогда не видела живого поэта. А к стихам всерьез относилась только в школе, где надо было писать сочинения про Татьяну Ларину и заучивать большие куски из Маяковского и Демьяна Бедного. Конечно, она иногда читала стихи, если они попадались на глаза в каком-нибудь журнале. Но ее воображение не так поражали сами стихи, как необычное слово — поэт. И, читая стихи, она все искала разгадку этому слову, иногда в каких-то строках мелькала эта разгадка, но была так туманна и так неуловима, что Зоя приходила в смятение.

И невозможное возможно —

Дорога долгая легка…

Какая-то грусть подступала к сердцу, и Зое казалось, что она видит этого человека, который вывел эти строки, хотя еще и не поймет, о чем ведется речь, но, как песня, захватывала музыка слов, и тенью вставало чье-то печальное лицо. И Зоя вспыхивала, и повторяла, и чувствовала себя тоже другой: «И невозможное возможно…»

И вдруг живой поэт перед ней. Он так и назвал себя: «Я поэт…» Сказал деловито, как говорят: «Я — слесарь из домоуправления» или: «Я — экономист». Зое казалось, что так нельзя говорить, нельзя произносить самому это необычное слово, пусть другие произносят, а самому — нельзя! Это такое слово, такое слово — нельзя же, казалось Зое, говорить девушке о самой себе «Я — красивая», пусть другие говорят, а самой нельзя. Если и другие слова, причисляемые Зоей к этому же разряду, которые, по ее мнению, невозможно говорить применительно к себе. Действительно, как скажешь: «Я — герой». «Я — очень умный человек». Все это, конечно, старые-престарые сказки, но такая уж была Зоя.

А сейчас в тамбуре, разделявшем салоны, перед ней стоял живой поэт и, хмуря ровные бровки и блестя глазами, говорил задумчиво:

— Очень шумят моторы. Нельзя ли, если это никого не ущемит, пересесть на другое место. — Он откинул голову назад и чуть в сторону, показывая свой поэтический профиль и ровный пробор сбоку над левым ухом, и, оценив Зойкину молодость, обворожительно улыбнулся: — Если, конечно, свободное место имеется.

В Зоиных ушах просьба насчет места ушла куда-то далеко вглубь, зато отчетливо звучало — поэт.

— Пойдемте посмотрим в соседнем салоне, — сказала она вежливо, но суховато и, когда они вошли в салон, показала на место в третьем ряду. — Здесь свободно, если подойдет, занимайте.

Нет сомнения, что на поэта Зоя произвела впечатление, и он уже подумывал, не сложить ли стихи про стюардессу, и про себя представлял, как будут удивлены критики и сколько слов будет сказано о его изобразительной широте.

— Я бы не стал тревожить, — проговорил он как можно серьезнее. — Но мне завтра работать — прямо с утра за поэму.

Поэту явно хотелось поболтать с девушкой, но Зоя не позволила развиваться в нем этому желанию.

«Как странно, — думала она спустя минуту, — он сказал «работать». Писать стихи — он называет работой». В наивной Зойкиной душе никак не умещалось, что человек, пустивший в мир строки «И невозможное возможно…», просто, оказывается, работал. Что-то в душе у Зои восставало против этого слова, хотя вроде и хорошее слово и обидного тут ничего нет, разве она сама не работает, а люди вокруг не работают, но вот же — не хочется, чтобы поэт называл этим словом то, что он делает.

Зоя зашла в кухонный отсек, где Татьяна уже колдовала около продуктовых контейнеров.

— Что это за тип? — полюбопытствовала она, кивнув в сторону салона.

— Поэт.

— Поэт! — Татьяна вскинула голову. — Чего он хотел?

— Место поменял. Голова, говорит, разболелась от моторов.

— Скажи, какие нежности, — протянула Татьяна и залилась звонким смехом.

— Да, представь себе, — поддержала ее Зойка.

— В прошлом году один пучеглазый дядечка, — продолжала Татьяна, — тоже просил поменять место, а потом телефончик служебный, разрешеньице на дружескую встречу.

— Ну, не думаю, чтобы этот… — сухо процедила Зойка.

— Ах, брось! — устало отмахнулась Татьяна. — Хотя правда. Тебе сейчас не до него.

Зоя вспыхнула.

— Не скрытничай, не скрытничай! Отлично знаешь, о чем я говорю. Ты лучше посмотри на свою блузку.

— В чем дело?

Но тут шторка в кухонный отсек открылась и снова появился поэт. Он поглядел печальными глазами сначала на Зою, потом на Татьяну.

— Ради бога, простите, — сказал он. — Стакан минеральной воды, можно стакан минеральной воды?

— Одну минуту, — сказала Татьяна с любезной улыбкой и потянулась в шкаф за бутылкой. — Зоечка, подай, пожалуйста, стакан.

— А у вас здесь уютно, — улыбнулся поэт. — Так сказать, рабочий уголок?

— Пожалуйста, пейте, — сказала Татьяна.

— Спасибо. Прекрасное, замечательное обслуживание.

— Об этом вы можете написать. — Татьяна обворожительно улыбнулась. — В книге предложений и замечаний в аэропорту.

— Я обязательно напишу, напишу, — проговорил он со значением и опять посмотрел на Зою. Зоя слегка покраснела под упорным взглядом маленьких серых глаз и отвернулась.

Через пять минут поэт сидел на своем месте в кресле, а в кухонном отсеке слышался смех.

— Ну, я же угадала, ты слышишь, — говорила Татьяна сквозь смех.

Пробив облака, самолет шел в сплошной синеве. Сверкало на солнце рафинадным блеском крыло, сверкала тускло внизу земля, по которой непрерывно ползали какие-то серые тени.

Там, на земле, Зою ждал Борис.

Белые облака, одно над самой землей, другое чуть выше, третье еще выше — целая цепь облаков, и Зоя ступает по ним, и счастье и предчувствие чего-то еще так захватили ее, что она забыла об окружающем.

Она вышла в салон и по-хозяйски оглядела пассажиров. Черноволосая девушка с припухшими глазами и отвислой губой, не стесняясь соседей, подкрашивала ресницы. Куда и зачем едет эта накрашенная обезьянка, чем набит ее модный портфель? Ответить на эти вопросы было невозможно, да и нельзя сказать, чтобы Зойку это особенно занимало. Она прошла в кабину пилотов, на секунду прищурив глаза от строгого блеска приборов, кнопок, стрелок и рычагов.

— Скоро подлетаем? — спросила она.

— Скоро, скоро, — ответил второй пилот, продолжая смотреть на приборы.

— Вам чего-нибудь принести — воды, бутербродов?

— Спасибо, Зоечка. Как в салонах?

— В салонах нормально.

— Где Татьяна? — спросил второй пилот, отрываясь от приборов, и подмигнул Зое: — Скоро посадка.

Скоро посадка. В Москве ее ждет Борис…

…Самолет стоял на краю бетонного поля. Пассажиры медленно сходили по трапу, у нижней ступеньки которого стояла Зоя.

— Спасибо, девушка! — говорили футболисты. — Приходите на стадион.

— «Я помню чудное мгновенье», — продекламировал поэт и, задержавшись около Зои, грустно спросил: — Как же мне теперь быть?

— Багаж получите в багажном отделении на первом этаже.

— Я не о том, — махнул рукой поэт и, подталкиваемый сзади пассажирами, зашагал, к аэровокзалу.

Помахивая изящным портфельчиком, поглядывая то туда, то сюда, с ленивым величием королевы спускалась по трапу чернявая девица.

На Зою она даже не взглянула.

А какой удивительный стоял день над гудящим полем аэродрома. Опаловая дымка на горизонте окрашена золотом, отблески этого золота плавали по серому бетону, причудливо отражаясь в колоннах аэропорта, в глазах второго пилота, спускавшегося по трапу.

— Порядок, Зоя, — сказал он.

Зоя кивнула головой.

Она приехала в Москву, когда солнце уже клонилось к закату. Ее пестрая кофточка была украшена маленьким бантиком, а волосы причесаны гладко и лежали тугим жгутом на спине. Волосы причесывала Татьяна, вдруг потерявшая интерес к поездкам в город.

Весь остаток дня Зоя провела с Борисом.

Синее августовское небо нависало над фонарями. По набережной проносились машины, но все реже и реже, и рядом с рекой город казался спокойнее, тише. И Москва-река, в отсветах огней катившая свои воды, казалась наряднее, нежели днем. Застывшими, покинутыми выглядели редкие пристани и баржи, только плавучий ресторан своей яркой палубой нахально не хотел признавать приход ночи.

Все-все: поблескивающая, изредка всплескивающаяся вода за бетонным парапетом, искрящийся брызгами след катера, шорох проносящихся мимо автомобилей и мягкая свежесть позднего вечера — все казалось Зое необычным и новым.

Они разговаривали вполголоса, а больше просто молчали.

В тот вечер, целуя Зою, Борис, охваченный мгновенным нежным порывом, сказал:

— Вернутся родители, и я открою им все. Мы будем вместе…

Желтые фонари качались и плавали в темной воде. И вдали над мостом, под самым небом, горела цепочка таких же огней.

Глава одиннадцатая

За завтраком Татьяна, пристально посмотрев на Зою, нашла, что у нее вид, будто с курорта. Зоя улыбнулась и пожала плечами.

— Ты знаешь, — сказала после небольшой паузы Татьяна.

— Что?

— Знаешь, Зойка, мой Сергей — замечательный парень!

— Открытие?

— Да, — Татьяна понизила голос. — Он, наверно, одержимый. Он у себя на заводе изобрел какую-то штуку, все там бились, и ничего. А он додумался.

— Поздравляю.

— Осенью мы поедем на юг.

— Еще поздравляю!

— Не улыбайся! Это тоже он сам додумался. Но я хочу ловить окуней.

— Проклятых окуней! Вот тебе раз!

— Зойка, на меня иногда находит.

— Я так и поняла.

— Я очень люблю молоко и речку.

— И стариков и старух.

— Да, и стариков и старух. Чего ты смеешься, Зойка!

— Я очень рада.

— Жду не дождусь, когда полетим. Хочется домой.

Зоя отодвинула пустую чашку в сторону:

— Побегу оформлять багаж.

— Да, конечно. Еще успеешь, не торопись.

— Нет, времени мало.

Накладные и цифры. Цифры на круглой шкале товарных весов, цифры в накладных, контейнеры, ворчливые грузчики и таинственный голос Татьяны — все это сливалось в одну общую вереницу красок и звуков, и среди всего этого она видела лицо Бориса, и фонари на набережной еще светили ей в глаза.

— Какая у нас сегодня Зоечка красивая! — сказал второй пилот, проходя мимо, и выразительно поиграл глазами.

— Действительно, — сказал подошедший механик. — Я подтверждаю.

— Вот, он подтверждает, — вздохнул второй пилот и сделал скорбное лицо. — Ах, Зоечка, скажите, отчего вы такая красивая?

— Да, Зоя, откройте нам ваш секрет.

Зоя улыбалась открыто и радостно. Никто, никто вокруг не знал о ее тайне. Никто, только она сама да вот разве небо и облака — свидетели ее свидания, и, может, поэтому так торжественно-великолепен их плавный ход за бортом.

В три часа дня Зойка была дома и пила чай с пирогами. Пироги — слабость Пелагеи Ивановны, и Зойка зажмурилась, на минуточку представив себе, как мать с вечера укутывала кастрюлю с тестом, как шепталась с Рябининой, вдруг хватаясь за голову, — положила мало дрожжей — не взойдет, — суетилась на кухне около дымившей духовки, а по коридору, соседним комнатам и даже по двору разносился запах подгоревшего теста, и все знали — у Садчиковых пироги.

— Дочка прилетает. Надо побаловать, — объясняла серьезно Пелагея Ивановна.

Зойка сидела за столом в ситцевом домашнем халатике, пила чай, ела пироги и смотрела на стену, где висел большой календарь: будние дни — черным, воскресные — красным цветом, а вверху — распластанные крылья голубого лайнера.

— Собиралась материал себе на пальто посмотреть? Удалось?

Нет, не хотелось Зое говорить сегодня о пальто. Она продолжала смотреть на календарь и о чем-то думала.

— У Щегловых с девчонкой беда — зубы растут поперек. Добились к врачу. С мировым именем, говорят, врач, только женщина. Показали. Нужна операция. А девчонка скандалит. Пускай, говорит, старуха с мировым именем делает с собой, что захочет, а я не дамся. Просили, уговаривали — ни в какую. — Пелагея Ивановна покачала головой.

Нет, и зубные врачи не интересовали сегодня Зою. Она думала, думала о своем.

В книгах, пишут: «Познакомься, мама, это мой муж!» Или: «Это Петя, мы сейчас с ним расписались!» Как снег на голову, и никаких, обсуждений. Зоя улыбнулась и тут же сказала решительно:

— Объявляю, мама: я — невеста.

— Вот тебе раз, — охнула Пелагея Ивановна и заморгала глазами.

Зойка испугалась, что мать может понять ее не так, как надо, и рассказала про последнюю встречу — как гуляли по набережной. Про себя она вспомнила и о поцелуях, но только про себя.

— Борис будет разговаривать с родителями, — пояснила Зоя. — Они в командировке, приедут в сентябре.

Пелагею Ивановну особенно умилило почтение Бориса к родителям.

— Уважительный человек, — сказала, вздохнув, она. — А то молодежь самовольничает.

— Очень уважительный, — быстро согласилась Зойка. — Хотя все это, мама, чистая форма.

— Это чего?

— Насчет родителей.

— Как же так?

— А так, — пожала плечами Зойка. — Кто может сказать, как мне лучше? Никакая кибернетика не ответит, не то что родители.

— По душе он тебе?

— Ну, мама, — окончательно смутилась Зойка.

И после некоторой паузы сказала:

— Я уверена, он тебе понравится. Ну, чего загрустила?

— Я не загрустила.

— Нет, загрустила. Я же вижу.

— Ну, хорошо. Загрустила.

— А почему, мама?

Пелагея Ивановна опять помолчала.

— Пустяки, дочка. Если человек по душе — о чем толковать. Только что же он со мной — даже и поговорить не собирается? Твой отец с моей матерью разговаривал, тут зазорного ничего нет — поклониться родителям. Хотя что я могу сказать, вон вы какие, может, и правильно, что сами все решаете.

Зоя снова стала рассматривать календарь на стене.

— Ну, мама, ты же понимаешь. Если бы рядом. Ну чего ты…

— Ладно, — оборвала ее Пелагея Ивановна, стараясь притушить так некстати и невольно поселившуюся в глазах грусть. — Карточки его у тебя нет?

— Нет, мама, — покачала головой Зойка. — Да и зачем? Вот приедет, тогда увидишь. Только не грусти, пожалуйста. Никуда твоя Зойка пока не уезжает. — Она помолчала и добавила тихо: — Мы с тобой всегда будем вместе, всегда, всегда!

Она подсела и обняла мать и тут же, чтобы скрыть собственное волнение, вскочила и повернула выключатель у радиоприемника. Тренированный в общении со слушателями баритон оповещал в репродуктор, что в прошлом году он был на Урале и пообещал там кому-то написать песню про этот край. Вот теперь сочинил, вернее, сочинил только слова, а его друг сочинил музыку, Сразу же зазвучали бравурные аккорды, и баритон понежнее начал с пафосом восклицать, поддерживаемый танцевальным ритмом, как он ездит по замечательному краю и наездиться не может. Зойка вспомнила поэта с серыми глазками и резко повернула выключатель, репродуктор замолк.

— Мама, — сказала она позже, когда они собрали посуду со стола. — Пойдем, мама, сегодня в кино.

— Да я не знаю, может, ты…

— Я с тобой хочу, мама.

У Пелагеи Ивановны слезы навернулись на глаза.

— Хорошая ты у меня, — отвечала она. — Так хочется, чтобы у тебя было счастье. Конечно, время идет, и я не заметила, как ты подросла. То вдруг работу себе за облаками нашла, а теперь и невеста. Я как-то сразу не могу к этому привыкнуть.

Зойка подошла и снова обняла мать.

— Будут у тебя дети, — продолжала Пелагея Ивановна, — тогда поймешь. Мы, матери, молчуньи, не говорим, как и что бывает на сердце, сколько раз вспомнишь ночью, как ты да где ты. Хорошо вроде все и похвастать бы можно, да сомневаешься, как бы не сглазить, не спугнуть добро. Вот так и дрожишь за каждый ваш шаг. Когда летишь-то? Завтра? — спросила она, помолчав немного.

— Завтра, — кивнула головой Зойка, не снимая рук с плеч матери и глядя куда-то в пространство.

— Ладно тогда. Пойдем сходим в кино.

Новый день — и снова Зоя в пути.

Еще день — и снова путь. И встреча с Борисом. И глаза матери, которые сопровождают ее теперь в каждой поездке. «Ах, мама, мама! Что с тобой делать! Что случилось с тобой?»

И вдруг опрокидывалось странно время, исчезал окружающий мир, отходил в сторону сегодняшний день. Мать стояла рядом. И они снова шли с ней сентябрьским холодным утром в школу, вместе стояли в очередях, вместе брели осенней непогодой на дровяной склад, чтобы отвоевать лишний кубометр березовых чурок, — мать, преждевременно сгорбившаяся и поседевшая, держала ее в своих объятиях, и руки ее, шершавые и мозолистые, Зойка ощущала на своей щеке…

Глава двенадцатая

Ночью глухо загромыхало — где-то за городом собиралась гроза. Но дождя не было. Изредка тьму за окном прорезывали далекие синеватые вспышки.

Борис лежал в постели, прислушивался к далеким раскатам грома и читал письмо от родителей.

Родители искали свои камни где-то чуть ли не в Монголии, оттуда шли переводы и длинные письма с инструкциями, куда потратить деньги, как следить за своим здоровьем, чем заниматься. Он не нуждался в рекомендациях. В двадцать лет все эти премудрости не составляют проблемы, да еще в Москве, где на каждом углу афиша: «Куда пойти сегодня вечером», а на стенах домов огромными буквами звучат призывы пить соки и шампанское, пользоваться услугами такси и посетить вновь открывшееся кафе в Измайлове.

На сей раз перевода от родителей не было, а письмо, пришедшее вечером, не располагало к веселью.

На двух, листах строгим убористым почерком, который у матери не менялся ни при каких обстоятельствах и не зависел от неудобств бивачной жизни, она писала про его поздние прогулки («натрепала старая сорока Зародова!»), про его свидания и телефонные звонки. Она говорила о своем здоровье, которое он не бережет, о специальности, дающей право на самостоятельность, и сетовала на безответственность, за которую он может поплатиться институтом. Предостерегала и предостерегала без конца.

«Ну, вот — чертыхнулся Борис, — начинаются неприятности!» Он раздраженно бросил письмо на пол, погасил свет и под звуки далекой грозы, которая явилась прекрасным аккомпанементом к нотациям матери, быстро заснул.

Часы показывали одиннадцать. На кухне Зародова гремела посудой. «Ну, старая сорока! — вспомнил Борис про письмо. — Не утерпела, старая ведьма!»

— Марья Тимофеевна! Будем пить кофе! — крикнул он, делая гимнастику с гантелями.

— Будем, будем, Боречка! — донесся старческий голос из кухни. — Сейчас заварю…

Борис покончил с гантелями, пустил воду в ванной и, выйдя на кухню, кротко поглядел на Зародову.

— Ну чего там? Чего родители пишут? — спросила Зародова, вставая из-за стола.

— Живы-здоровы. Командировка заканчивается. Поклон вам большой от них, — почтительно ответил Борис.

Он уже давно знал, что в частые отъезды родителей Марья Тимофеевна — его негласный опекун. И поэтому отношения с ней надо по-особенному внимательно строить, надо быть дипломатом, ублажать старуху. А так как это особого труда не стоило — сбегал в магазин, подтер тряпкой в кухне и в коридоре, поинтересовался вечером, не мешает ли магнитофон, принес из аптеки пузырек валерьянки, — в общем, Марья Тимофеевна и Борис отлично ладили. И как повелось это издавна, с детства, так и продолжалось до сих пор. Он даже не знал, когда ему лучше, когда дома родители или когда они вдвоем с Марьей Тимофеевной. Рано овдовев, эта женщина незаметно прилепилась к их семье, тем более что своих детей у нее не было, родственники жили далеко, а родители Бориса были просто в восторге, заполучив такую няньку своему сыночку, и сам Борис никогда не страдал от двойной опеки — Марья Тимофеевна относилась к нему, как к родному.

В прихожей затрещал телефон. Переваливаясь по-утиному, Зародова вышла из кухни, и скоро до ушей Бориса долетели ее слова о каком-то кинофильме, где слишком откровенно что-то показывают, что, по ее мнению, показывать никак нельзя.

Поняв, что старуха села на любимого конька, Борис зевнул, потянулся и пошагал в ванную.

Белая ванна, наполненная желтоватой от хвойного экстракта теплой водой, белый кафель на стенах, зеркало над белоснежной раковиной — Борис будто перенесся в другой мир. Он быстро разделся, забрался в ванну и засвистел — давняя привычка, от которой его не могли отучить в детстве, — включил кран с горячей водой, улегся поудобнее и, насвистывая под рокот падающей струи, стал думать о письме матери. Он любил свою мать, хотя находил ее взбалмошной, готовой по любому поводу взорваться, но отдавал должное ее неиссякаемой энергии, уму, настойчивости и даже некоторой жесткости характера: ведь в управлении, где родители работали, ее ценили больше, чем отца, который и в семейных делах не играл никакой роли.

Однако письмо матери было всего лишь письмом — где-то вдали неприятно маячили разговоры, объяснения, но еще туманно, глухо; не менее двух недель оставалось до их приезда, за это время, может, что-то произойдет, что-то случится, и все само собой образуется к лучшему. Слабые натуры всегда надеются на силу обстоятельств, которые неожиданно и благоприятно повернутся в их сторону. Сейчас Борис, пожалуй, не столько думал о будущем объяснении с родителями, сколько о тихом коварстве Зародовой. Ему казалось, не будь этого письма, приехали бы родители и как-то все устроилось — тихо, спокойно. А теперь жди шума, жди скандала, теперь прощай ясные денечки, которые он проводил с Зойкой, теперь, разговаривая с ней, надо одновременно думать, что скажет матери — за каждое словечко, произнесенное в благородном порыве, надо отвечать, а это не просто, это серьезно. И во всех этих неприятностях, свалившихся так неожиданно на его молодую голову, виновата Зародова.

Как хорошо, когда он был наедине с Зойкой. Это развязывало руки, освобождая от нудной необходимости взвешивать, заглядывать куда-то вперед. Ему нравилась Зойка, он добивался ее любви — и все, что находилось за пределами этой волнующей цели, казалось не достойным внимания. Он и она — окружающего для него не существовало, пока в какое-то счастливое мгновение он не понял, что наконец добился ее любви. Два дня назад Зоя, гуляя с ним в парке, вдруг сказала о своей матери, которой очень хочется взглянуть на фотографию Бориса. Вот результат его благородных порывов: в их отношения уже вмешиваются люди. Ее мать. И с подругами наверняка поделилась — девчонки так болтливы. А ему вовсе не хотелось разглашать их тайну, и, услышав про фотографию, он в первую минуту оцепенел. К счастью, Зойка ничего не заметила и сама отвела нависшую над ним опасность, она сказала, что мать подождет его приезда. Ему ничего не оставалось делать, как согласиться, прикинув при этом, что до конца августа осталось немного, а там занятия в институте, и тогда будет просто трудно вырваться. Он тут же постарался увести разговор в сторону, в разных обтекаемых выражениях намекая, что еще неизвестно, понравится ли он ее матери, какое произведет впечатление, что родители ужасно деспотичны, но что с ними приходится считаться, иначе какая же жизнь. Зойка только рассмеялась. Ее мама… Да ради дочки она все сделает. Нет, нет, если бы даже… Она замолчала на миг, так и не договорив, и стала рассказывать про свою мать, какая она стала беспокойная в последнее время. Подумать только — она очень суеверная. Когда однажды Зоя вернулась, забыв тапочки, она была просто не в себе, считая, что возвращение — плохая примета. Зоя говорила быстро, и хохотала, и поглядывала на Бориса с сияющей улыбкой. Тут же без всякого перехода нарисовала перед ним портрет Коли Басова с его вечными разговорами о тепловозах и крепком железнодорожном коллективе, где молодоженам подносят ключи от квартир чуть ли не на блюдечке.

— Силен парень! — прервал ее Борис — Даже ключиками брякал.

Она покраснела и опустила глаза.

— Все это ерунда, — Зойка снова рассмеялась, потом ее лицо приняло задумчивое, мягкое выражение. — Коля Басов давно влюблен в меня, безнадежно влюблен.

Это сообщение о каком-то Басове неприятно кольнуло Бориса, но он промолчал, лишь усмехнулся уголками губ и стал глядеть на крыши домов по ту сторону реки и на небо. И хотя ее шутливый рассказ не давал никакого повода к подозрениям, Борис все же рассердился. «Значит, там у нее тоже жених… А я тут, и она мне раньше ничего не говорила, скрывала, может, даже выбирала. Теперь выбрала, добилась и выкладывает…» Его особенно возмущало, что он оказался на одной ступеньке с каким-то Колькой Басовым, что он не единственный у Зойки. От одной этой мысли все закипало внутри. И видимо, на лице его все отразилось, так как Зоя спросила, что с ним. Но Борис отговорился, сказал, что не очень хорошо себя чувствует. Зойка замолкла. Наморщив лоб, она долго смотрела в сторону, будто слушала музыку, доносившуюся с веранды. Там в оркестре неистовствовали малые барабаны, их шумливая дробь напоминала топот сотен каблуков по рассохшейся лестнице.

Минут десять спустя они свернули в узкую темную аллею, Борис резко привлек Зойку к себе.

— Дурачок! — сказала она тихо.

Борис понял, о чем Зойка думает, но тему развивать не стал.

— Ну, ну! — погрозил он. — Словечки…

Уже поздним вечером, перед отъездом на аэродром, они сидели на лавочке, и Борису вдруг стало неловко за свои недавние мысли о Зойке, и новый порыв нежности подхватил его, но эти мысли все-таки не ушли, они копошились в нем, капризно будоража молодое самолюбие.

После той встречи прошел день. И вот письмо матери. Все сплелось в какой-то клубок, распутывать который Борису не хотелось. Белый кафель на стенах ванной сверкал чистотой, теплая вода приятно щекотала тело, кругом тихо, лишь монотонно журчала струя из крана, убаюкивала, успокаивала его своим домашним рокотаньем.

«А что, собственно, произошло?! — возмутился Борис. — Ну, встречаюсь — ну и что? Многие встречаются. О чем сыр-бор заводить?» Он прекрасно понимал, о чем сыр-бор, но произнести не только вслух, но даже про себя почему-то не мог. «Наверно, я преувеличиваю, — подумал он дальше. — Я всегда все преувеличиваю, усложняю. Такая уж у меня натура. Привык получать пятерки и вот боюсь, что сделаю что-то не так. Наверно, это от отца. Отец тоже преувеличивает, постоянно преувеличивает», — вдруг вспомнил он слова матери по поводу взаимоотношений отца со своим начальством, которое его недолюбливало и порой слишком прямолинейно. «Ты потихоньку, полегоньку. На тормозах!» — Борис улыбнулся, представив зоркие, с льдинкой, глаза матери и ее указательный палец, которым она водила туда-сюда перед носом отца и чеканила, вбивала в него свои любимые словечки. «Потихоньку, полегоньку! На тормозах!» — Борис снова улыбнулся и выключил кран.

Он брился, потом тщательно, волосок к волоску, причесывался и вышел из ванной с легким чувством освобождения. За завтраком съел яичницу, выпил три чашки душистого кофе и разговаривал с Зародовой подчеркнуто весело, шутил, смеялся, чем привел старуху в совершенный восторг.

Примерно через час, надев свою любимую оранжевую рубашку (она очень шла к его лицу), Борис отправился прогуляться по городу.

День был ясный и жаркий — лето стояло в том году удивительное. Борис свернул в переулок, такой же узкий и кривой, как и его улица, засаженный редкими, уже состарившимися деревьями. Гул машин сюда долетал глухо, переулок выглядел пустынным, и мальчишки бегали беспрепятственно по проезжей части, гоняя мяч.

Жмурясь от ласкового солнца, Борис пересек еще одну улицу и очутился на бульваре. Посмотрел направо и налево: около детских колясок сидели пенсионеры в соломенных шляпах, носились со скакалками девочки, женщины с книжками, с вязаньем в руках, грелись на солнце — все почти так же, как много лет назад, когда он приходил гулять сюда с матерью. Это постоянство жизни, неизменность ее течения, показались ему сейчас благодатными. Мир совершает свою работу: зеленеют деревья, бегает вокруг голосистая ребятня, голубеет небо, предвещая хороший ясный вечер, чирикают в зарослях листвы неутомимые воробьи, проносятся с ветровым шорохом автомобили, девушка и парень, приткнувшись на лавочке, рассматривают какую-то схему — будущие студенты, у них, возможно, завтра экзамен, — знакомая с детства картина действовала на Бориса умиротворяюще, и порыв неожиданного веселья охватил его, захотелось просто, без всякого самоедства, без всяких сложностей, тонкостей и предосторожностей, отдаться течению этой жизни.

На противоположной стороне улицы он увидел будку телефона-автомата и решил позвонить.

— Борис, — услышал он в трубке голос Фаринова. — Салют, Борис!

Фаринов пожаловался — жаркая погода вызывает у него головокружение, спросил, не захочет ли Борис на недельку-другую скатать на море, тут собирается одна компания на двух «Волгах». Кстати, можно и стюардессу прихватить. Как он на это смотрит? А если со стюардессой сложно, можно найти замену. Фаринов хмыкнул и повторил вопрос. Борис ответил, что это здорово, море — это прекрасно, но надо прикинуть, август на исходе. Потом Фаринов спросил, какие у Бориса планы — на сегодня, на завтра.

— Сегодня свободен, — ответил Борис, — а завтра встреча. Да, да — с той самой, из Аэрофлота! Воздушная любовь! — отважно кричал Борис в трубку. — Если хочешь, если возможно — присоединяйся, веселей будет. Часов в шесть, не раньше. Да, в том самом кафе.

Они поболтали еще о разных, пустяках. Фаринову срочно нужны перламутровые запонки, не знает ли, где достать. Борис не знал. «Салют, Борька! До завтра!»

Борис повесил трубку и подумал; у Фаринова все просто, он легкий парень, и живется ему оттого очень легко.

Глава тринадцатая

На другой день в девятом часу вечера мальчишки, толкавшиеся во дворе дома, где жил Борис, увидели такси. Шофер двигал то вперед, то назад и наконец умчался.

Мальчишки сразу узнали Бориса, из 146-й квартиры, он и раньше форсил на такси. А здоровенного парня с пакетом в руках, — это был Фаринов, — и девчонку (так и сказали — девчонку) никогда не встречали.

Все трое постояли с минуту во дворе и вошли в подъезд.

В лифте вместе с ними ехала женщина, администратор из универмага, ей надо было на седьмой этаж. Молодые люди, по ее словам, держались непринужденно, улыбались, но девушка, кажется, была чем-то смущена, даже взволнована, она то и дело поправляла прическу, хотя все у нее было в порядке, даже очень в порядке.

«С такси здесь легко, — говорил высокий, видимо продолжая начатый раньше разговор. — Мигом домчим вас, хоть на луну…»

Значит, Зою очень беспокоило, как бы не опоздать к себе в аэропорт.

…Над городом, над кривыми улочками и прямыми, как луч, проспектами, над парками и площадями сгущалась ночь. Духота дневная ушла, хотя разогретый солнцем асфальт отдавал еще свое тепло. Редки стали прохожие, погасли огни реклам, зыбкое розовое сияние плавало в вышине, и глухие, точно сквозь бетонный туннель, звуки наполняли теперь город. Где-то на соседних улицах, проносилась с бешеной скоростью машина, чьи-то шаги гулко стучали по асфальту, где-то шептались влюбленные, и еще светились в домах редкие окна.

Изумительное ощущение, когда глядишь на ночной город с высоты — на бесконечные ломаные пунктиры фонарей, на редкие огни в домах.

Что там — за этими огнями?..

Светлое пятно в тихом доме, в тихой кривой улочке на четвертом этаже — там сейчас трое, там Зоя в гостях у своего жениха.

Город жил вздохами, как бы с трудом освобождаясь от дневных, забот: обрывки уходящего ритма, отдельные звуки, шорохи — все сплеталось, замирало и снова возникало, подталкиваемое чьей-то неутомимой рукой. И красные сигнальные фонари над высотными дворцами мерцали ярко и тревожно.

— А где же музыка! Давай музыку! — спохватился Фаринов, делая решительный жест рукой. — Борька, где твой магнитофон?

Резкий басовый аккорд, как удар, пророкотал из соседней комнаты, за ним посыпались другие, такие же резкие — целая серия аккордов. Все переглянулись и рассмеялись. И тут же грохотание перешло в нечто напоминающее марш цирковых наездников. Охваченный внезапным возбуждением, Борис вскочил на ноги и опрокинул бокал себе в рот и тут же в порыве какого-то удальства налил себе снова целый бокал.

Зоя посмотрела на него и покачала головой.

— Не волнуйся, Зоя, — Борис обхватил ее за плечи, — мы же мужчины.

— Не беспокойся, Зоя, — сказал очень спокойным голосом Фаринов. Вино, кажется, на него совсем не действовало, глаза его были ясны. — Будет полный порядок, как в Аэрофлоте, — он улыбнулся. — Между прочим, музыка твоя, Боря… — Он встал и пошел в соседнюю комнату — очень прямой, плечи назад, видно, от манеры держаться на эстраде.

Борис воспользовался случаем и закинул руку на плечо Зои.

— Ты опьянел, Борька.

— Кто такой — Борька? — спросил он, дурачась и привлекая ее к себе.

— Уже поздно.

— Скоро поедем. А может, не поедем?

— Не дури! — она сбросила его руку и начала поправлять волосы.

Вошел Фаринов. Его поблескивающие глаза на мгновение задержались на Зое. Что-то уязвило Бориса в этом его взгляде, что именно, он не мог понять. И, охваченный неожиданно пришедшей в голову задорной мыслью, он снова обнял Зою. Она резко отстранилась, но губам Фаринова проползла усмешка, и, заметив эту ухмылку, Борис капризно надулся. И тут же резко забили барабаны и, перебивая их дробь, взревели трубы.

— Потанцуй! — крикнул Борис. — Фаринов, потанцуй с Зоей!

Но Зоя не хотела танцевать. А Фаринов уже стоял перед ней, изображая кавалера, которому лучше голову отрубить, чем отказать.

— Потанцуй, потанцуй! — настаивал Борис и взял сопротивлявшуюся Зою за руки, подталкивая к Фаринову.

Они прошли в угол комнаты и, подождав мгновение, пока музыка закончит такт, оба, будто пронзенные ею, колыхнулись — сначала в одну сторону, потом — в другую. Борис, с бокалом в руке, издали наблюдал за ними. Он видел лицо Зои, ее стройные ноги, высоко открывающиеся под легкой тканью платья. Слышался баритон Фаринова, но что он говорил, нельзя было разобрать.

Танец оборвался неожиданно. И сразу обнаружилось, что Борис безнадежно пьян, что сидеть ему дальше за столом невозможно. Когда Зоя подошла, он встал, нетвердо держась на ногах, и грубо потянулся к ней. «А у нас во дворе, — фальшиво затянул он, раскачиваясь. — А у нас во дворе…»

— Пьян, — вмешался Фаринов. — Сейчас уложу его, Зоя, и посажу вас в такси. Не волнуйтесь. Одну минуту.

Фаринов увлек Бориса в соседнюю комнату, было слышно, как Борис что-то мычал вначале, а потом смолк. Зоя в ожидании присела на стул, чувствуя, как нервы у нее напрягаются, не в силах, понять, как и отчего все это случилось, почему Борька напился.

— Сейчас, Зоя, сейчас, — сказал Фаринов.

— Ему плохо?

— Обойдется. Надо предупредить соседку.

Он вышел в коридор и через некоторое время вернулся обратно, притворив как-то старательно за собой дверь.

— Сейчас она придет.

И тут Зое вдруг показалось, что Фаринов стал другим человеком. До того как выйти в коридор, был один человек, а сейчас совершенно другой. Когда это случилось? Может, когда он взглянул на нее — быстро и неуловимо. Зоя вздрогнула, вся напружинившись, еще не понимая, что ей угрожает…

Юная парочка, млевшая в ночном пустынном подъезде над старой как мир задачкой «любит — не любит», вдруг услышала крик, звон стекла и глухой тяжелый удар. Перепуганная девчонка властно, грудью, прижала паренька к стене, не желая, чтобы он ввязывался в драку. Когда по улице промчался, тарахтя, мотоцикл, они выглянули из своего убежища и, тревожно вздрагивая, держа друг друга за руки, приблизились к группе людей, склонившихся с фонариком над чем-то, что было распростерто на асфальте. Луч фонарика, описав дугу, пополз по стене дома — выше и выше, до четвертого этажа. В темном провале окна занавеска полоскалась снаружи. В ту же минуту, мигая левой фарой, подъехала «скорая помощь».

Третий час ночи. В комнате, заставленной книгами, на широкой мягкой тахте спал пьяным беспечным сном Борис. Он чмокал, он улыбался во сне, видя себя как бы со стороны за рулем новенького белоснежного «Москвича», быстро и ловко мчащегося по незнакомым местам. Зоя и Фаринов сидели рядом и что-то кричали ему, весело перебивая друг друга и показывая на гирлянды подмигивающих светофоров. Добродушные подтянутые милиционеры с усиками тоже подмигивали ему и поднимали свои белые кожаные руки к козырькам фуражек. Вдруг Фаринов дико зарычал, и его цепкие железные руки больно сдавили Бориса. Зоя вскрикнула. «Москвич», потеряв управление, странно подпрыгнул и ринулся, не касаясь земли, на какую-то непонятную каменную глыбу.

В страхе перед надвигающимся неотвратимым ударом, который вот-вот должен произойти, Борис открыл глаза. Свет, ярко бивший в лицо, заставил его зажмуриться. И тут же он почувствовал, что его грубо трясут за плечи. Он снова открыл глаза, бессмысленно моргая в тараща их по сторонам.

Сновидение отлетело мгновенно, когда он уразумел, что перед ним стоит живой, настоящий милиционер.

В разбитое окно пробивался слабый августовский рассвет.

Рассказы

Маяк

Поздняя луна вышла из-за леса. Призрачным блеском отсвечивали вдоль дороги макушки ветел, напоминающие стога сена.

Петров поежился и сердито посмотрел на дорогу. Белая укатанная полоса, исхлестанная тенями, уходила в гущу леса, исчезала там в кромешной черноте. «Комвзвода сказал, что будет к обеду, — подумал Петров. — Теперь ночь, а их все нет».

Солдат встал, прошелся вдоль окопа, около которого лежали раскрытый вещевой мешок и винтовка. Ветер шевельнул бурые, пересохшие головки клевера. На миг показалось, будто где-то рядом хрустко жуют кони. Петров любил этот звук и помнил. Он настороженно оглянулся, но ничего не увидел. А от воспоминаний защипало в груди.

Высокие легкие облака тянулись к луне, кутали ее, словно хотели погасить. Исчезли в темноте ветлы. На пригорке в деревне вспыхнул огонек, вспыхнул и погас.

Солдат склонился и сел на бруствер. Земля была еще теплой. Петров ощупал ее ладонью, взял в горсть и медленно растер узловатыми жесткими пальцами. «На покой пошла, кормилица…» Он был сельским жителем и чувствовал землю, как живое существо, которое, как и человек, знает всему время: работе и сну…

Со стороны дороги послышалось тяжелое шарканье — кто-то шел в его сторону. Солдат придвинул поближе винтовку и, вперив глаза в темноту, стал ждать. Глухое старческое покашливание предупредило его: опасности нет. И вслед за этим из темноты выплыла фигура старухи, что приходила к нему еще днем, когда он стоял на перекрестке, ожидая, своих.

— Ты здесь, касатик? — спросила она тихо.

— Здесь, бабушка, здесь, — ответил Петров, угадывая в темноте сморщенное улыбчивое лицо старухи. — Чего ты ради, бабушка, по ночам тут разгуливаешь? Аль на фронт отправилась?

— Шуткуешь, касатик, — ответила старуха, подойдя совсем близко и ставя на землю какой-то узелок, завязанный в белое. Потом, распрямившись, объявила: — Я тут провизии тебе принесла.

— Провизии. — Петров тихо рассмеялся. — Молодец, бабушка. Провизия для солдата — первое дело. — Он потянулся к узелку и, распираемый неожиданно охватившим его весельем, добавил: — Как это ты сообразила?

— А чего соображать… — вздохнула старуха. — В мешке-то у тебя не туго.

— Ишь ты, глазастая, — добродушно удивился Петров, доставая из узла бутылку с молоком. — Тебе бы в разведку, бабуся, в самый раз.

— Там тебе мясо в плошке, — подсказала старуха, не обращая внимания на шутки солдата. — Ты с мяса начни. А молочком запьешь.

— Мясо… Ну ты, я смотрю, мой вкус будто насквозь увидела, — не унимался Петров в своем веселье. — Я до мяса большой охотник.

Он пристроил на колени глиняную плошку, в которой мелкими ломтиками лежало жареное мясо, и стал есть. Старуха стояла рядом.

— Эх, бабушка, ты и не знаешь, как я люблю по ночам ужинать в поле! Самый аппетит тут.

— На фронте, что ль, привык по ночам едой заниматься?

— Зачем на фронте? — ответил серьезно Петров. — С конями я всю жизнь. Ночью пасутся они, а я приду посмотреть да так, бывало, до самого утра и проведу с ними. Баба моя уж привыкла. Ухожу — она мне всегда кошелку сует.

Закусив, Петров связал аккуратно посуду в узелок, потом чиркнул спичкой, прикрыв пламя ладонями. Огонек на миг осветил его подбородок, обметанный щетиной, крупные с твердым изломом губы.

— Спасибо, бабушка, — сказал он, пуская дым и пряча в рукав гимнастерки цигарку.

Тень старухи колыхнулась, но она ничего не ответила.

Несколько минут оба молчали.

— А ты все ждешь?

— Жду, бабушка.

— Стало быть, твои еще там?

— Где же им быть? Конечно там.

Старуха склонилась, подняла узелок с земли, переступила с ноги на ногу и снова замерла.

— Дорога-то совсем заглохла, — сказала она, помолчав. — Никого не слышно. А то все шли и шли. Может, никого и нет там…

— Как же нет? — посуровел Петров. — Я же тебе сказал: наши должны появиться. Я за тем и поставлен, чтоб им путь указать, куда дальше двигать. Маяк — у нас в армии говорят. Вот я и есть такой маяк.

— Маяк… — Старуха вздохнула. — Значит, будешь ждать?

— Буду ждать, бабушка.

— Ну ладно, касатик. Я пойду…

Шаги ее глухо зашаркали по траве, и скоро старуха растаяла в темноте. Ночь снова крепко обняла Петрова. Солдат глубоко вздохнул. Снова показалось — где-то рядом хрустят кони. В проемах между облаками проплывали маленькие, как точки, звезды. На горизонте падали бледные фосфорические отсветы ракет, оттуда доносилось тяжелое грохотанье, будто одна за другой рассыпались гигантские поленницы.

«Ишь дает», — подумал Петров.

До войны он жил в деревне и работал конюхом, он привык к лошадям и широкому луговому простору. Ночи у тлеющего, пахнущего подожженной картошкой костра, среди трав, ветра и тишины — всего близкого, раздольного, освежающего душу, как счастливый сон. А здесь его поставили в саперную роту. «Топором будешь орудовать, — объяснил командир. — Будешь строить…» Строить не пришлось, больше рушил построенное. Сегодня утром комвзвода, высадивший его на перекрестке, сказал: «Здесь стой. Наши должны проехать — направляй их в Масловку. Вот по этому тракту. С ними и сам доедешь». Вот он и ждет…

Целый день шли по дороге войска: пушки, грузовики, танки, пеших много. Гудела дорога. Пешие с серыми лицами, поблекшими глазами, хмурые. Один подошел к нему, загреб из кисета чуть не половину махорки и, зализывая цигарку, спросил:

— Чего тут торчишь?

— Маяк я. Своих дожидаю, — ответил Петров.

— Своих. — Солдат насмешливо скосил глаза. — Вроде позади нас никого не было.

Петров обиделся.

— Ты, может, не оглядывался, есть или нет.

— А может, не оглядывался, — ответил солдат спокойно и побежал к дороге.

…Свежий, с изморосью ветерок пробежал из лощины, проступили сизые космы тумана. Кто-то невидимый огромной метлой расчищал край неба над лесом — там появилась узкая серая полоска. Еще ничего не видно, но ночь умирала. Петров поднялся и, закинув за плечо винтовку, пошагал по дороге к лесу. Не дойдя шагов десять, остановился. Глухо шумели деревья, предчувствуя зарю. Из лесу тянуло теплом, перегретой лежалой хвоей. «Чего ж это такое, — вдруг подумал Петров, — не едут и не едут. Комвзвода сказал… — Но он не стал вспоминать, что сказал командир взвода, мысль как-то сразу устремилась к самому главному: — Что же мне теперь делать? — Глубокие морщины легли вокруг его рта, и густые брови сошлись на переносье. — Что делать?»

Он повернулся и зашагал обратно к окопу. Луг еще заволакивал туман, но впереди за ним уже проступали дома, виднелись ряды огородов, разделенные по склону частоколом. Первый дымок показался в трубе.

«Что делать?» — снова спросил себя Петров. Но ответить ему не удалось: из глубины леса донесся громкий трескучий шум.

Петров прыгнул в окоп и, положив винтовку на бруствер, щелкнул замком.

Шум и трескотня приближались, все нарастая. Томящий холодок пронзил Петрова, он понял, что сейчас произойдет встреча с врагом. Гимнастерка вдруг стала липкой. «Значит, прав был солдат. Последние они… последние… — подумал он, стараясь не выпускать из прицела узкие воротца дороги. — А теперь что?» Лес, речка, ночное — все это вдруг показалось ненужным, неважным, таким пустяком по сравнению с тем, что надвигалось.

Первый мотоцикл выскочил из лесу. Черная до плеч каска, черные очки, зловещие крылья руля. Петров сжался, и сразу мысль о смерти улетучилась. Голова вдруг заработала лихорадочно и удивительно ясно: «Их много, а я один. Надо пропустить, а потом ударить. Они проедут, а потом…» Первый мотоциклист обогнул клин кустарника и приближался к перекрестку. За ним метрах в пяти мчался второй, третий… Гул их нарастал, и каким-то сверхчутьем Петров понял, что пришла пора. Поймав на мушку первую машину, он нажал крючок. Звук выстрела потонул в грохоте, и Петров подумал, что промахнулся, он быстро перезарядил винтовку и выстрелил еще раз.

Черное чудище круто козырнуло в сторону и завалилось в канаву. Вторая машина чуть задержала скорость, словно размышляя над тем, что произошло. Воспользовавшись замешательством, Петров выстрелил по ней. Некоторое время она катилась вперед по дороге, потом резко повалилась набок. И тут же над головой Петрова зарокотали, затрещали выстрелы, бугорок над окопчиками взвился от фонтанчиков, поднимаемых пулями. Немцы заметили его.

Пригнувшись на дне окопа, он шарил, ища гранаты: одна, вторая… Если он сейчас что-то не сделает, они швырнут в него, и тогда будет все. Так и останется лежать здесь. Ухо с напряженным вниманием ловило свист пуль, а в голове стучала мысль: «Скорее, надо скорее, иначе они бросят…» И опять, каким-то особым чутьем выбрав этот момент, Петров рывком выскочил из окопа в сторону, рука машинально взметнулась, и он бросил гранату на дорогу, где копошились немцы. Он еще успел отскочить и бросить вторую. Но разрыва ее уже не слышал. Прямо над головой что-то ярко сверкнуло, и огонь этот погрузил Петрова во тьму…

Его похоронили ночью в том же окопе, где он принял бой. Та самая старуха, что приходила к нему накануне, уговорила двух соседок, и те под покровом темноты предали Петрова земле, которую он так хорошо понимал и любил. Никаких документов у него не нашли, поэтому никто не знал, как его фамилия и откуда он. Безыменную ту могилу можно увидеть и сейчас на перекрестке двух проселочных дорог недалеко от Орши. Жители соседней деревни называют ее просто — Маяк…

Пожарник

Я не помню, когда точно в нашу роту пришел лейтенант Хватов. Убило Лешу Скурихина, вместо него какое-то время командовал взводом сержант Забелин, потом прислали Хватова. Этот Леша Скурихин был настоящей военной косточкой. Я как подумаю о нем, так и представляю: лицо смуглое, всегда чисто выбрито, шинель, гимнастерка будто влитые, сапоги блестят, независимо — дождь ли, грязь ли. А портупея того и гляди лопнет под напором мускулов…

Но только не одной своей внешностью отличался Леша. Он командовал взводом связи, а приходилось выполнять ему самые разные задания. Бедовая голова была у Леши. Колонну наших автомашин отрезал немец — кто выводил? Леша, лейтенант Скурихин. Отступили, оставив неповрежденными наземные линии связи. Кто возвратился и все телеграфные столбы да и другие важные объекты связи уничтожил начисто, чтобы не достались врагу? Опять же лейтенант Скурихин.

А погиб Леша Скурихин вот как. Отступали. Группа, которую Леша выводил из окружения, наскочила на немцев. Леша замыкал цепочку солдат, шел последним, отстреливаясь. То ли его приметили, то ли уж так суждено — только пуля ему попала прямо в сердце. Он и вздохнуть не успел. Даже вынести его тело ребята не могли…

А лейтенант Хватов оказался обычным приписником. О внешности тут и говорить нечего. Гимнастерка на животе пузырилась, ремень с наганом отвисал сбоку, и лейтенант постоянно его поддергивал. Лицо добродушное, совсем не командирское: нос картошкой, губы толстые, мягкие. Он и приказы свои отдавал солдатам по-чудному:

— Слушай-ка, братец, надо бы линию проверить… Сходишь?..

И если солдат молчал, то Хватов, вздыхая, уговаривал:

— Давай уж, милый, давай…

И нам казалось, случись у этого солдата другое настроение, он бы мог и не пойти. И тогда, наверное, лейтенант Хватов сам бы отправился исправлять повреждение на линии…

Но это все ничего. Офицеры-запасники почти все были такие, не очень умели командовать. На гражданской работе многие из них занимали большие должности, но ведь в армии все-все по-другому, да к тому же тут и война… Впрочем, так было только в первые месяцы. Жизнь научила, и очень скоро приписники становились настоящими кадровыми офицерами, им разве не хватало некоторой внешней отточенности, этакого особого изящества, которое приобреталось, конечно, лишь в военном училище.

Так вот о Хватове. Он был приписник. Но удивил нас другим. В первый же день, как появился в землянке, где было его место, он развязал свой вещевой мешок и достал оттуда небольшую фотографию женщины в деревянной резной рамочке. Долго осматривал земляную осыпавшуюся стену, раздумывая, куда бы фотографию повесить, наконец вбил вместо гвоздя палочку и повесил.

Мы с интересом посмотрели на него. Потом кто-то спросил про фотографию.

Хватов ответил:

— Это Ася, жена.

Бои шли тогда горячие, связистам доставалось. Хватов в те дни часто ходил на линию, и, надо сказать, дело он знал. Нас же всех до колик в животе веселила его манера: после, когда мы возвращались с задания в свою землянку, он подходил к тому месту, где висела фотография, и, пригнувшись, так как потолок у землянки был очень низкий, приложив руку к козырьку, докладывал:

— Все в порядке, Асенька, вернулся…

Это нам казалось очень чудным, и мы часто шутили, когда Хватова не было в землянке. Кто-то подходил к портрету и, щелкнув каблуками, сообщал, подражая голосу лейтенанта:

— Вернулся, Асенька, все в порядке, только пожрать вот нечего…

Ну а если было затишье и мы все были в сборе, то, как обычно, каждый вспоминал, что он делал до войны, где жил, какая у него была работа, как проводил время по воскресеньям, какие любил кинофильмы. Хватов тоже участвовал в этих разговорах. До войны он работал пожарником в Ленинграде и, по обыкновению, вспоминал пожары.

— Бывало, братцы, тревога, — начинал он мечтательным тоном, так не соответствовавшим страшному бедствию, о котором рассказывал. — Одна минута, чтобы собраться. Мчимся через весь город. Скорость — сирена гудит. Подъехали — лестница вверх, разведка…

— Теперь, лейтенант, тебе пожаров на всю жизнь хватит, — вставлял кто-нибудь из солдат.

Хватов отвечал миролюбиво:

— Это совсем другое, это — воина…

Оказывается, и привычка докладывать Асе появилась у Хватова в связи с необычной его работой. Часто ночами отсутствовал: то дежурил, то тушил пожар. А Ася работала на обувной фабрике, и ее смена начиналась с утра. Хватов приезжал — жены уже не было дома, телефона в квартире тоже не было, и тогда он докладывал фотографии: «Все в порядке, Ася, вернулся…»

Все это нам, как уже я сказал, было очень смешным и вместе трогательным. Постепенно мы привыкли к его докладам, и перестали обращать на них внимание, и даже с интересом слушали его рассказы о пожарах, о том, какие бывают смелые разведчики (у пожарников, оказывается, тоже бывают разведчики), и вспоминали разные случаи, где и почему загорелось что-нибудь и как тогда долго ждали пожарную машину. Последнее обстоятельство очень удручало Хватова, и он терпеливо и подробно объяснял, как и отчего могла задержаться машина.

Хватова стали называть за глаза пожарником. Бывало, начальник штаба соберет командиров рот, намечает задание, распределяет людей, кого куда послать. Дойдет очередь до Хватова, скажет деловито: «Сюда пошлите пожарника!» А если у Хватова что-то не заладилось, то в сердцах выругается: «Этот пожарник, так его…»

С каждым днем все жестче и жарче разгорались бои. И нам очень мало приходилось бывать на одном месте. Роту связи бросали чуть ли не по всему фронту. Сегодня вкопаем себя в землю, и вдруг приказ — снова марш километров на двадцать. Лица у солдат почернели, глаза ввалились. Горят деревни вокруг, горит земля… Кто-нибудь бросит ехидно Хватову:

— Ну как, товарищ лейтенант, хватает пожаров?

Он поглядит задумчиво и ничего не ответит.

А портрет Аси доставал из своего мешка часто. Поглядит, улыбнется, положит обратно. Возможно, про себя и докладывал ей о чем-то…

Декабрь подходил к концу. Кому не памятен этот подмосковный морозный декабрь, когда наши части рванулись вперед? Это было радостное время — начали бить врага. Но в нашей роте эта радость была омрачена: погиб лейтенант Хватов. Известие пришло поздно вечером, сообщили его по телефону. Мы стояли тогда в землянке и никак не могли примириться с мыслью, что его больше нет, что он больше никогда не войдет, в эту землянку, не улыбнется своей Асе и нам, не пошутит. Назойливо рокотали за стеной пулеметы, где-то неподалеку стреляла полковая пушечка, и капитан Горохов, наш ротный командир, всякий раз морщился, когда раздавался выстрел. Портрет Аси висел на стене, там, где спал прошлую ночь Хватов. Мы долго смотрели на этот портрет и будто в первый раз увидели, какие у этой женщины добрые и чуточку грустные глаза, что смотрит она на нас доверчиво, будто подбадривает нас, и показалось, что это именно она, ее слова Хватов обычно повторял, когда посылал солдат на задание: «Давай уж, милый, давай…»

Стояли долго, раздумывая, как лучше поступить теперь: сообщить ли ей, написать подробно обо всем, отослать ли портрет. И никто ничего не мог решить. А глаза женщины смотрели на нас в упор.

— Вот задача, — вздохнул один и добавил непонятно почему: — Ездил тушить пожары в Ленинграде… А теперь…

И не договорил. И все вдруг почувствовали страшную ненависть к врагу, и как-то особенно ясно представилась нам эта война огромным диким пожаром, в котором горят наши родные дома и погибают близкие и дорогие люди. Сколько же сил нам потребуется, чтобы потушить, придавить этот огонь, и кому из нас будет суждено увидеть конец?

Мы не отослали Асин портрет. Его взял к себе командир роты капитан Горохов.

— Получит извещение, чего зря расписывать… — сказал он, нахмурившись, и, помолчав, добавил: — Она такая женщина, что и без письма знает, какой он был. Нечего зря травить. А после войны кто-нибудь из нас привезет ей портрет. — Капитан Горохов прямо поглядел нам в глаза. — Так, я думаю, надо сделать.

— Так, — ответили мы. — Так.

И каждый в эту минуту подумал, как привезет в Ленинград эту небольшую фотографию, и отдаст ее в руки Асе, и доложит:

— Он не вернулся, Ася. Но самый большой пожар на земле потушен…

Постоялец

1

Проснувшись часу в десятом утра, дядя Петя не сразу встает, а сидит на кровати, свесив на ковер босые ноги. Сидит, трет вяло руками шею, грудь, громко, по-стариковски, зевает.

Лицо у дяди Пети круглое, пухлявое, почти без бровей, сам толстый, низенький. А руки белые, маленькие, с изящными тонкими пальцами.

Назевавшись до судорог, он еще долго смотрит куда-то в подушку, склонив набок лысую, без единого волоска, голову. Вчера в трамвае одна женщина рассказывала, какие в Англии туманы. Фонари на улицах там будто только синие, и лица у людей оттого тоже синие, как у покойников, и дома, и все кругом синее-синее. Дядя Петя тупо моргает глазами, ухмыляется: «Чудеса!»

Наконец он встает. Лениво шаркает босыми ногами по толстому ковру; тугой пружинящий ворс его приятно покалывает задубелые корявые ступни. Дядя Петя подходит к окну, распахивает цветастую штору и, положив руки на подоконник, начинает разглядывать улицу.

Там, за окном, дождь. Дядя Петя смотрит сначала вниз, на черный тротуар. Накрывшись зонтиками, капюшонами, по тротуару спешат люди; проносятся с тяжелым шорохом по мостовой троллейбусы, автобусы, с третьего этажа видны только их мокрые крыши. Потом взгляд дяди Пети скользит по замутившимся, белесым, не отражающим ничего, кроме сырости, окнам противоположного дома — от окна к окну, от балкона к балкону, вниз и снова вверх. Заметит дядя Петя непорядок, вздохнет, почмокает губами: «Ах, ах… Эк вздумали. Белые занавески оставлять на лето» — это про окно, что над входом в гастроном. «А одежку-то, одежку забыли убрать!» — это про балкон на четвертом этаже. «Авоська с продуктами за окном при таком-то тепле! Хозяева!..»

Голос у дяди Пети немного сиплый, глухой. Говорит он и все пытается заглянуть подальше вдоль улицы — поднимается на цыпочки, вытягивает шею, приникая щекой к холодному стеклу. Но увидеть что-нибудь новое ему не удается. Все: и балконы, и окна, и занавески, и витрина в магазине — все осталось таким же, каким было вчера и позавчера, и неделю, и два месяца назад, когда дядя Петя впервые появился здесь. Раньше он жил в Саратове, а как вышел на пенсию, стал разъезжать по родственникам и знакомым, потому что своей квартиры у него не было — где недельку, где побольше погостит. Кто-то из знакомых, зная его положение, порекомендовал сюда: хозяева комнаты уезжали на год в Сибирь, требовалось подомовничать. Дядя Петя приехал, посмотрел обстановку. Шкаф, густо заставленный книгами, массивный сервант с хрустальными рюмками. Пухлый ковер во всю комнату. Дяде Пете понравилось, он остался…

В передней стукнула дверь. Вернулась с базара тетя Даша, соседка. Некоторое время дядя Петя слушает далекое звяканье кастрюль на кухне, шлепанье Дашиных ног. Потом глубоко вздыхает и начинает одеваться.

В умывальнике он долго фыркает, хлопая себя ладонями по щекам, и так же долго, как умывался, утирается полосатым с длинными махрами полотенцем. Глянув мельком в зеркало, идет на кухню пить кофе.

— Бонжур, Дарья Максимовна!

Тетя Даша, пожилая, добродушная, кланяется:

— Здравствуйте, Петр Семенович!

Кофе он пьет из большой красивой чашки, пьет маленькими аккуратными глотками, закусывает бутербродами с сыром, шумно крякает и сыплет в тетю Дашу вопросами: «Как здоровье? Как самочувствие домочадцев? Как цены на рынке?» Расспрашивает обо всем подробно, с радушной заинтересованностью, со вздохами, многозначительными паузами. Когда спрашивать уже нечего, начинает жаловаться на своего брата.

— Вчера письмо прислал. Две страницы. А о чем? Все о барахле. Живут, дай бог, а барахла все кажется мало.

— Ах ты господи! — сокрушенно качает головой тетя Даша. — Заразная до чего это штука — барахло. И то, глядишь, хочется, и другое. Конца-краю нет.

Дядя Петя точно ждал этих слов. Поспешно вытерев полотенцем губы, говорит громко и строго:

— Конца-краю нет… И то хочется, и другое. Да вы кто? Человек, разумное существо или… — он ищет слово и, не найдя, сердится еще пуще: — Ограничь себя, останови. А то извольте: конца-краю нет…

Дождь за окном перестал, хотя небо по-прежнему серое. Два голубя бродят по карнизу, глухо ворчат, шумит внизу улица. Тетя Даша гремит тарелками, вытирает тряпкой стол.

— Вы сегодня дома или как?

Дядя Петя думает:

— Сегодня… — И вдруг хлопает себя ладошкой по лбу: — Ну, склероз!.. Лекция в пятой школе. — И, пошлепав себя несколько раз по лбу и высоко вскинув голову, пружинистым шагом выходит из кухни.

И пока он идет по коридору, пока открывает комнату, тетя Даша смотрит ему вслед. «Лекция… Вот ведь какая жизнь удалась человеку: ездит теперь по разным местам и рассказывает про все, что с ним приключилось, и людям это интересно». Она с укоризной оглядывает стены кухни, берет машинально ложку с плиты и, прихватив тряпкой крышку у кастрюли, принимается озабоченно размешивать суп.

2

Жизнь у дяди Пети действительно необыкновенная. Сейчас он одинок и стар. А была когда-то жена, был дом — каменный особняк на набережной, с огромным садом, со светелкой. Жена — Танечка Ивакинская, дочь губернского смотрителя училищ, сам — гвардейский прапорщик… Давнее, такое давнее, что кажется неправдоподобным.

А вот это поближе: дебет-кредит… Стол, заляпанный клеем, серые листки с цифрами. Сколько березовых чурбаков поступило, сколько выточено из них ложек, пуговиц, игрушек-матрешек — все это он обязан подсчитать и записать в книгу.

Танечка не выдержала:

— Вы ошибаетесь (в ссоре она всегда говорила ему «вы»), тысячу раз ошибаетесь, если думаете, что я буду губить свою жизнь со счетоводом артели, выпускающей деревянные матрешки. Вам известно, что господин Ростовкин имеет свое дело, господин Хомич тоже завел дело. А вы щелкаете костяшками. Щелкайте, щелкайте.

Через весь город ночью шагал тогда Петр с маленьким чемоданом в руках — искать приюта у старого приятеля. Спустя месяц взял расчет в артели и поступил в респектабельнейший ресторан «Бристоль» буфетчиком. Милая старомодная тетушка, обожавшая до безумия своего племянника, когда увидела его в белой куртке с черным лоснящимся бантом на груди, разревелась, точно девчонка:

— Твои эполеты, Петенька, твоя офицерская честь!..

Остервенев, он закричал:

— Бросьте, дорогая тетенька, всю эту сентиментальную чепуху в клозет. Честь! Вам хорошо. Вы свое прожили!

В те дни встретил Лизу, пухлую брюнетку с большими глазами. Имел благороднейшие намерения. Через три месяца узнал, что у Лизы есть любовник. Нахлестал по щекам и вытолкал ночью. А в буфете обнаружили недостачу. Пришлось пустить с молотка родительское наследство — старинный особняк на набережной.

Махнул тогда рукой на «дело». Дебет-кредит — спокойно и безопасно. И ни о чем больше не думал, стучал костяшками из года в год и не желал ничего, только чтобы его не трогали.

Года два назад, уже на пенсии, был у брата в гостях, разговорился про отчетность в райпотребсоюзе, про то, что разных бумажек много пишут. Брат слушал, слушал, потом неожиданно выругался:

— Дурак ты, Петр! Ну чего ты мне рассказываешь об этом. Что я — начальство над вашим райпотребом? Ты вот что, шагай в обком, объясни все как есть, как мне сейчас говорил. Не примут — ничего не потеряешь. А примут… Тогда, брат…

И дядя Петя до сих пор удивляется, какая суета овладела им в те дни. Надел черный костюм, повязал галстук, пошел в обком. Строгая секретарша выслушала, записала в очередь. Принял его сам секретарь обкома, грузный мужчина с усталым, отечным лицом. Слушал не перебивая, качал тяжелой головой. Так ничего и не сказал. Попросил написать подробно на бумаге и представить. Дядя Петя с месяц рассказывал всем при встрече, как разговаривал с секретарем обкома. Брату отправил длинное письмо и быстро получил ответ от него: «Закрепи знакомство. Когда понесешь докладную, упомяни насчет квартиры. Там, знаешь, только звякнуть куда следует…»

Как-то вечером дядя Петя уселся наконец за стол, взял ручку и, хмуря рыжеватые бровки, вывел на листе бумаги красивым почерком: «В областной комитет партии». Ниже крупными буквами написал: «Докладная». Потом ручку отложил в сторону и, подперев рукой подбородок, стал размышлять, как складнее сочинить про все. Мысли про отчетность в райпотребсоюзе выглядели на бумаге тускло, неинтересно. «Не то, не то», — вздыхал дядя Петя. Месяца три прошло, а он едва успел написать страничку. И вдруг по городу слух: секретаря обкома перевели куда-то с понижением. Узнав об этом, дядя Петя неожиданно загрустил: вспомнилось усталое лицо, больные, отечные глаза секретаря. Решил докладную отложить на неопределенное время, а брату, который не унимался и неотступно напоминал ему про обком и про квартиру, перестал отвечать на письма.

В те дни пенсионная скука совсем бы заела его, но случилось одно событие. На квартиру, которую дядя Петя снимал в городе, пришли пионеры: две девочки и мальчик. Сначала дядя Петя подумал, что ребята ошиблись: через лестничную площадку жила учительница и им надо туда. Но мальчик, отстранив девочек, вышел вперед и, глядя прямо в глаза дяде Пете, спросил:

— Вы были в Чапаевской дивизии?

Дядя Петя растерялся:

— Допустим, был…

— Мы вас просим, — сказали девочки в один голос, — придите к нам в школу и расскажите про Чапаева.

— Да что я, — дядя Петя поморщился.

— Это недалеко…

— Очень удобное сообщение, — сказал мальчик и стал объяснять, как проехать в школу.

Ребята ушли. А дядя Петя после этого страшно разволновался. Вдруг нахлынуло на него давнее, пережитое, да так, будто все это было вчера — бои за Урал-рекой, окопы, тачанки… И тот промозглый осенний день вдруг вспомнился. Кони, люди, повозки по ухабам тянутся — с фуражом, боеприпасами, ранеными… Около повозки, в голове колонны, командиры. И Чапаев тут же. Только не тот Чапаев, каким его привыкли видеть, не в черной бурке, с откинутой на затылок папахе, а в заляпанной грязью, испачканной в крови гимнастерке, в таких же испачканных галифе, обросший, худой, с затаившейся печалью в глубине неподвижных темных зрачков.

А на повозке под темной попоной лежал Василий Бусько, шахтер в прошлом, а до вчерашнего дня, когда его скосила белогвардейская пуля, командир пулеметного эскадрона, один из близких друзей Чапаева.

И загудели в уши дяде Пете далекие голоса, обрывки разговоров. Кто говорил — не припомнит, но что было сказано, звучит и сейчас:

— Офицерью нельзя верить. Бить их надо, бить не подпуская!

Лежит неподвижно Бусько под попоной. Вчера еще был жив. И когда бой закончился и окруженная в селе казачья сотня сдалась в плен, Бусько тоже еще был жив.

Звучат, звучат голоса:

— Как погиб! Хоть бы в честном бою. А то… Поверил в офицерскую честь…

Живой был Бусько, когда подходил к командиру сотни, молодому поручику. Бледный, с подрагивающим лицом, тот стоял, подняв руки, чуть прислонившись плечом к обшарпанной пулями и снарядами стене хаты. Бусько был в трех шагах. Поручик рванулся. Один за другим прогремели выстрелы. И не стало храброго пулеметчика, весельчака и заводилы Бусько.

— Они все такие, офицерье. Только притворяются. А случись момент — всадят нож в спину. И не дрогнут.

Шагает рядом Петр, слушает, и кажется ему, будто все косятся на него, будто и слова те говорят для него…

Он ходил с эскадронами в атаку, рисковал жизнью, но чувствовал — всегда остается для окружающих особой косточкой. И выговор у него, и походка, и обращение у него особое. И никакие окопы, никакие атаки не могли смыть с него все это, въевшееся с кадетского корпуса. Как-то заметил, что у пулемета ржавеет замок, стал выговаривать пулеметчику, но встретил такой яростный, негодующий взгляд, что опешил. А уходя, услышал приглушенное:

— Ишь тянет офицерика на старое. Рад бы разгуляться, да руки коротки…

Белые — красные… За кого он — Петр сам точно не знал, и поэтому, наверно, его терзали мрачные предчувствия. Его беспокойство со стороны могло показаться чем-то призрачным, несерьезным. И все же он не знал покоя, и был только один выход — отойти, залечь. Ну разве он не завидовал тогда конникам эскадрона: живут себе просто, идут прямо, никаких опасений.

Как-то комиссар спросил:

— У вас кто отец, Трубицын?

Петр, чуть побледнев, ответил тихо:

— Чиновник…

Два месяца после этого он еще воевал в дивизии, потом свалил жесточайший тиф. А выздоровев, добился от врача всякими правдами и неправдами справки о полной своей непригодности для службы: «Залечь, отойти в сторонку». И был уволен из армии по чистой.

И никогда не вспоминал об этих годах. Только в анкетах, которые приходилось заполнять при переходе с одной работы на другую, в графе «Место службы и должность» писал: «1918.VIII—1919.II — Чапаевская дивизия». И в отделе кадров, прочитав эту запись, смотрели на него с недоумением и после небольшой паузы просили показать военный билет. В военном билете сведения насчет Чапаевской дивизии подтверждались. И начальники по кадрам успокаивались: все верно. Дядю Петю принимали на работу…

Все это — анкеты, кадры, вопросы — было давно. Те времена прошли. Теперь дядя Петя не боится говорить, что был прапорщиком. Теперь его часто приглашают рассказывать про Чапая, особенно школьники. Ему даже выписывают для этого специальную путевку, и он, когда его приглашают, долго раздумывает, как у него со временем, и долго копается в записной книжке, вздыхает и подробно расспрашивает, какая школа, какого возраста ученики, какой зал в школе. Теперь он настоящий лектор…

3

А лекция у дяди Пети начинается так. Выходит на сцену учительница и голосом, каким обыкновенно диктуют на уроках, объясняет:

— К нам, ребята, приехал Петр Семенович Трубицын. Он в гражданскую войну сражался вместе с легендарным начдивом Чапаевым. Сейчас он…

В зале поднимается невозможный гул. Учительница машет руками, но больше ничего не может сказать. Тогда на сцену выходит дядя Петя — в черном выходном костюме, в галстуке. Лицо у него замкнутое, серьезное. Он кланяется, поправляет галстук и ждет когда ребята перестанут колотить ладошками.

Наконец тишина наступает, и дядя Петя говорит:

— Здравствуйте, ребята. Сейчас я вам расскажу про Василия Ивановича Чапаева, с которым воевал…

Громко и как-то заученно он рассказывает, где и когда родился Чапаев, кто были у него родители, когда он пошел на войну. Все это он вычитал в энциклопедии и в разных других книжках и теперь только пересказывал своими словами.

— Военный талант, — продолжает дядя Петя, — у Василия Ивановича был природный. Если бы его учили, еще не то стало бы. Он бы тогда такие чудеса творил. — Дядя Петя говорит это, и ходит по сцене, и все больше оживляется, рассказывает про разные походы, называет года, числа — все это он тоже запомнил из книжек, рассказывает про задушевные беседы с Чапаевым, про разные хитроумные задачки, которыми испытывал его Чапай: «Эй, Трубицын, раскинь-ка позицию: тремя эскадронами полк окружить…»

Ни задушевных бесед, ни хитроумных задачек не было, дядя Петя просто сочиняет. Сочиняет вдохновенно, весело, чувствуя прилив какого-то необъяснимого волнения, и сам в ту минуту искрение верит тому, о чем рассказывает.

А детский восторг подталкивает его все дальше и дальше. Он вдруг выпучивает глаза, упирается подбородком в шею, так что на щеках образуются толстые складки, начинает крутить невидимые усы и вприпрыжку бегает по сцене.

— Эй, гармонист! — кричит дядя Петя, подражая голосу Чапаева и потешно притопывая ногами. — А ну-ка, любимую, ну, жарь быстрей!

Ребята смеются, взрослые пристально глядят на дядю Петю. Но остановиться он уже не может.

Спустя час или чуть побольше та же учительница снова выходит на сцену и предлагает ребятам:

— Давайте поблагодарим Петра Семеновича, он нам много интересного рассказал.

Ребята разноголосо кричат: «Спасибо!» Хлопают ладошками. Дядя Петя кланяется и под аплодисменты, как артист, выходит из зала.

В кабинете директора, где висит его плащ, он, суетясь, достает из кармана старинный коричневой кожи кошелек; распахнув его, долго роется в многочисленных отделениях и, наконец, найдя нужную бумажку, подает ее учительнице. Бумажка эта — путевка. Учительница, не глядя, подписывает ее. Позже дядя Петя получит в кассе пять рублей — за лекцию.

«Ну вот и все… Ну вот… — вздыхает дядя Петя, выйдя из школы, — получилось, кажется, неплохо, вроде понравилось». В ушах у него еще звучат восторги ребят, аплодисменты. И все, что было в школе, ему кажется очень важным и нужным. И то, что прибавил насчет бесед с Чапаевым, кажется пустяком. «Так нужно. Ребята верят».

Дядя Петя шагает не спеша по тротуару, смотрит на окружающие огни, на вывески, светящиеся сахарным светом, на шумливую неугомонную толпу людей.

За купой густых деревьев — высокое здание с колоннами — театр. Дядя Петя задумчиво смотрит в ту сторону, воображает праздничную суету в полутемных ложах, блеск люстр, шуршанье шелка на женщинах. Что-то смутное, неясное копошится в душе, он и сам не поймет что. Какая-то жалость к себе, воспоминание о чем-то. И не поймет дядя Петя, при чем здесь театр, не поймет, почему вдруг забила его сейчас тоска. Снова видит он себя в старом офицерском кителе, худого, обросшего, одиноко шагающего за расхлябанной повозкой. И уж кажется ему, что рядом не дома, не улица, не звездное небо над головой, а голая степь, к дождь, и черные избы вдалеке, и от них узкая черная цепочка — эскадроны.

«При чем здесь театр? Почему вдруг сейчас?» — пробует дядя Петя понять себя. Но воспоминания захлестывают его. Опять видит дядя Петя людей, с которыми воевал в дивизии, вспоминает их лица, голоса, но все так смутно, неясно. Наверно, большими людьми стали, генералами. И ни один, поди, не помнит его, бывшего прапорщика?

Шагает дядя Петя все дальше и дальше. И уже не смотрит на ярко освещенные окна, на тени, мелькающие за ними, на отражение огней. Грустно сейчас у него на душе, плохо. Где-то там, за каменными громадами домов, его дом. Нет, не так. Сам с собою, один на один — не надо хитрить. Чужой дом, чужая комната… Был Василий Иванович Чапаев, был Бусько, было семь месяцев из его долгой жизни. Вот и все. И то, о чем говорили в школе, будто было и не было. Как во сне. И, как сон, трудно вспоминается. И, как к любому сну, можно добавить все, что захочешь. То ли было, то ли не было… Ах, если бы знать, что все так получится! Если бы не рвать свою жизнь… Шагать прямо…

По старой, с обитыми ступеньками лестнице он поднимается на третий этаж. Тетя Даша, заслышав его шаги в передней, выходит из кухни. Увидев хмурое, насупленное лицо постояльца, качает головой: «Замаяли человека».

Дядя Петя нервно вертит ключом, открывает дверь и, не снимая плаща, проходит в комнату.

«Если бы знать, что так получится…» — шепчет он и, не зажигая огня, подходит к окну. И снова, как утром, разглядывает улицу. Глаза, не свыкшись с темнотой, плохо видят, и дом напротив кажется ему сейчас огромной серой глыбой, и все вокруг темно, смутно, как и в душе у дяди Пети. Он смотрит на небо, слушает шорохи вечерней улицы. «Что же делать, раз так повернулась жизнь? Разве виноват? Еще мелькают чьи-то пристальные, все понимающие глаза. Чья-то улыбка укоряет его: «Зачем говоришь неправду? Хотел залечь, отойти в сторонку?» Но укор этот глух и так слаб, что дяде Пете ничего не стоит отмахнуться: «Попробовали бы на моем месте. Испытали бы…» Он вздыхает и напряженно всматривается в фасад противоположного дома, что-то там разыскивая.

Наконец становится ясно, что он ищет:

— Мазурики! Убрали-таки одежду с балкона. — Дядя Петя приглушенно, тихо смеется.

И тут же, отойдя от окна, шарит по стене рукой, нащупывая выключатель.

Мягкий матовый свет взмывает по стенам. Вместе с ним исчезают в душе дяди Пети последние тени.

Content

Свидание

Повести

Два долгих дня

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Грустная птица

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Свидание

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Тревожный август

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Рассказы

Маяк

Пожарник

Постоялец