Томми Ориндж

Там мы стали другими

Катери и Феликсу

Tommy Orange

THERE THERE

Copyright © 2018 by Tommy Orange

© И. Литвинова, перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Пролог

В темные времена

Тоже будут петь?

Да, тоже будут петь

О темных временах.

БЕРТОЛЬТ БРЕХТ

Голова индейца

Голова индейца, длинноволосого, в венце из перьев – рисунок неизвестного художника, выполненный в 1939 году, – вплоть до конца 1970-х годов появлялась на экранах телевизоров по всей Америке после окончания вещания. Телевизионная настроечная таблица так и называлась – «Голова индейца». Оставляя телевизор включенным, вы бы услышали сигнал на частоте 440 герц, используемой для настройки музыкальных инструментов, и увидели бы того индейца в кольце из сеток, напоминающих оптические прицелы. В центре экрана размещался черный круг с цифрами-координатами. Голова индейца располагалась как раз над яблоком мишени, и казалось, будто от вас только и требуется, что кивнуть в знак согласия и навести прицел на объект. Всего лишь тест.

В 1621 году колонисты пригласили Массасойта, вождя племени вампаноагов, на пир после недавней земельной сделки. Массасойт привел с собой девять десятков своих людей. Та трапеза породила традицию наших совместных застолий в ноябре. Когда мы празднуем сообща как нация. Но тогда пир устраивали не в знак благодарения. Так отмечали земельную сделку. Два года спустя состоялась другая, похожая трапеза, призванная символизировать вечную дружбу. В ту ночь две сотни индейцев умерли от неизвестного яда.

К тому времени, когда сын Массасойта, Метакомет, стал вождем, общие застолья индейцев и пилигримов ушли в прошлое. Метакомет, также известный как «король Филип»[1], был вынужден подписать мирный договор, отказавшись от вооружения индейцев. Трое из его людей были повешены. Родной брат, Вамсутта, был, скажем так, с большой вероятностью отравлен после того, как его доставили в Плимутский суд и арестовали. Все это привело к первой официально объявленной индейской войне. Первой войне с индейцами. «Войне короля Филипа». Через три года война закончилась и Метакомет оказался в бегах. Но был пойман Бенджамином Черчем, капитаном первых американских рейнджеров, и индейцем по имени Джон Олдермен. Метакомет был обезглавлен и расчленен. Четвертован. Части его тела, чтобы их клевали птицы, развесили на соседних деревьях. Олдермен, заполучив кисть руки Метакомета, держал ее в судке с ромом и годами возил с собой, показывая за плату любопытным зевакам. Голову Метакомета продали Плимутской колонии за тридцать шиллингов – в то время обычная ставка за голову индейца. Насаженную на шест голову вождя пронесли по улицам Плимута, а затем выставили в местном форте на следующие двадцать пять лет.

В 1637 году от четырехсот до семисот пекотов собрались на ежегодную Пляску зеленой кукурузы[2]. Колонисты окружили их деревню, подожгли ее и расстреливали всех, кто пытался бежать. На следующий день колония Массачусетского залива[3] устроила праздничный пир, и губернатор объявил его Днем благодарения. Благодарения, подобные этим, случались повсюду, где происходило то, что называли «удачной резней». Говорят, во время одного из таких празднеств на Манхэттене жители на радостях пинали головы пекотов, гоняя их по улицам, как футбольные мячи.

Первый роман, написанный коренным североамериканцем, как и вообще в Калифорнии, увидел свет в 1854 году. Его автором стал Джон Роллин Ридж, выходец из племени чероки. Роман «Жизнь и приключения Хоакина Мурьеты» основан на предположительно реальных событиях жизни мексиканского бандита из Калифорнии с тем же именем, что и убитый группой техасских рейнджеров в 1853 году. Чтобы доказать факт убийства Мурьеты и получить 5000 долларов вознаграждения, назначенного за его голову, ее отрубили. И держали в банке с виски. Как и кисть руки его компаньона, Трехпалого Джека. Рейнджеры возили голову Мурьеты и руку Джека по всей Калифорнии, показывая публике за доллар.

Голова индейца в банке, голова индейца на шесте, выставленные на всеобщее обозрение, реяли, как флаги, над толпой. Так же, как тестовая таблица «Голова индейца» транслировалась спящим американцам, отплывающим из своих гостиных по океану сине-зеленых светящихся эфирных волн к берегам и экранам Нового Света.

Катящаяся голова

В племенах шайеннов бытует старая притча о катящейся голове. Рассказывают, что одна индейская семья – муж, жена, дочь и сын – переехала из своего лагеря и поселилась у озера. По утрам муж, заканчивая ритуальные пляски, расчесывал жене волосы и раскрашивал ее лицо в красный цвет, после чего отправлялся на охоту. Возвращаясь вечером, он находил ее лицо чистым. Столкнувшись с этим не раз и не два, муж решил проследить за женой и подсмотреть, чем она занимается в его отсутствие. Так он застал ее на озере, где она стояла в обнимку с водяным чудищем вроде змея, обвивавшемся вокруг нее. Мужчина изрубил чудище на куски, убил жену и принес мясо домой, сыну и дочери. Дети обратили внимание на странный привкус мяса. Сын, все еще вскармливаемый грудью, сказал: «Такой вкус у моей мамы». Старшая сестра заверила его, что это просто оленина. Пока они ужинали, в хижину вкатилась голова. Дети выбежали вон, и голова последовала за ними. Сестра вспомнила место, где они обычно играли и где росли кусты с толстыми шипами, и оживила шипы заклинаниями. Но голова прорвалась сквозь заросли и неумолимо приближалась. Тут сестра вспомнила другое место, где громоздились камни, создавая непроходимую преграду. Услышав ее мольбы, камни выросли из-под земли, но и они не остановили голову, так что сестра прочертила на земле четкую линию, и разверзлась глубокая пропасть, которую голова уже не смогла преодолеть. Но после долгого проливного дождя пропасть наполнилась водой. Голова перебралась на другой край, обернулась и выпила воду до дна. В голове все смешалось, она как будто опьянела. Ей захотелось большего. Всего-всего и побольше. И она покатилась дальше.

Прослеживая ход истории, нам следует помнить о том, что никто и никогда не сбрасывал отрубленные головы вниз по ступеням храма. Это придумал Мел Гибсон[4]. Но те из нас, кто видел его фильм, не забудут головы, скатывающиеся по ступеням храма в мире, призванном напомнить реальный индейский мир 1500-х годов в Мексике. Мир мексиканцев до того, как они стали мексиканцами. До того, как на их землю пришла Испания.

Нас описывают все кому не лень, на нас по-прежнему льют ушаты клеветы, хотя в Интернете ничего не стоит найти факты из нашей истории и узнать о нынешнем состоянии индейского народа. К нам приклеился скорбный образ поверженного индейца; в нашем сознании засели головы, катящиеся по ступеням храма; нас спасает Кевин Костнер, расстреливает из револьвера Джон Уэйн; а итальянец, прозванный Железноглазым Коди[5], изображает нас в кино. Мы предстаем озабоченным охраной природы, плачущим индейцем в рекламе (опять же стараниями Железноглазого Коди[6]), или безумным Вождем, чей голос рассказчика звучит в романе «Пролетая над гнездом кукушки» и кто пробивает умывальником стену. Наши лица нарисованы на логотипах и талисманах. Изображения индейцев можно найти в любом учебнике. Повсюду – от самого севера Канады и макушки Аляски до южных границ Южной Америки – индейцев сначала вышвырнули вон, а затем уменьшили до пернатого изображения. Изображения наших голов размещены на флагах, майках и монетах. Наши головы появились сначала на одноцентовике, потом на пятицентовике с бизоном, причем задолго до того, как нам, индейцам, предоставили право голоса. А теперь обе эти монеты, как и правда о происходящем в мире, как и пролитая в бойнях кровь, вышли из обращения.

Резня как пролог

Некоторые из нас выросли на историях о массовых убийствах. На рассказах о том, что случилось с нашим народом в не такие уж далекие времена. О том, как мы это пережили. В Сэнд-Крике, как говорили, нас косили гаубицами. Добровольческая дружина под командованием полковника Джона Чивингтона пришла нас убивать – в основном женщин, детей и стариков. Мужчины с утра отправились на охоту. Нам приказали поднять американский флаг. Мы подняли его вместе с белым флагом. «Сдаемся», – кричал развевавшийся белый флаг. Мы стояли под обоими флагами, когда ополченцы двинулись на нас. Они не просто убивали нас. Они рвали нас на куски. Уродовали тела. Ломали нам пальцы, чтобы снять кольца, отрезали уши, чтобы забрать наше серебро, снимали скальп ради наших волос. Мы прятались в дуплах деревьев, зарывались в песок на берегу реки. Тот песок стал красным от крови. Они вырывали нерожденных младенцев из животов матерей, отбирая то, чем мы хотели быть, – отбирая наших детей еще до того, как они стали детьми, младенцев, прежде чем те стали младенцами. Их вырывали из утроб, разбивали мягкие детские головки о деревья. Потом они забрали наши расчлененные тела в качестве трофеев и выставили их на всеобщее обозрение в центре Денвера. Полковник Чивингтон отплясывал, потрясая обрубками тел, женскими лобковыми волосами – пьяный, он танцевал, и собравшаяся вокруг него толпа казалась еще более кошмарной, потому что радовалась и смеялась вместе с ним. Такое вот празднование.

Жестко, быстро

Переселение индейцев в города должно было стать последним необходимым шагом в нашей ассимиляции, поглощении, стирании из памяти, завершении пятисотлетней кампании геноцида. Но большой город создал нас новыми, а мы сделали его своим. Мы не потерялись в этом хаосе высоток, потоке безымянных масс, несмолкающем шуме трафика. Мы нашли друг друга, основали индейские центры, явили миру наши семьи и пау-вау[7], наши танцы, песни и ремесла. Мы покупали и арендовали дома, спали на улице, под мостами автострад; мы ходили в школу, вступали в вооруженные силы, заполоняли индейские бары во Фрутвейле в Окленде и в Мишн в Сан-Франциско. Мы жили в Ричмонде, в деревнях, состоявших из товарных вагонов. Мы творили искусство, рожали детей и создавали для наших людей возможность перемещаться между резервацией и городом. Мы не переезжали в города умирать. Тротуары и улицы, асфальт и бетон впитывали нашу тяжелую поступь. Стекло, металл, резина и провода, скорость, вечно спешащие массы людей – город принял нас. Тогда мы еще не были городскими индейцами. Все это проводилось по Закону о перемещении индейцев, в русле политики терминации[8], по духу и букве означавшей конец всему индейскому. Пусть выглядят и ведут себя как мы. Станут нами. И так исчезнут. Но все не так просто. Многие из нас перебрались в города по собственному выбору, чтобы начать жизнь с чистого листа, заработать деньги или получить новый опыт. Некоторые переселялись в города, сбегая из резерваций. Мы оставались там, возвращаясь с фронтов Второй мировой войны. И после Вьетнама. Мы остались, потому что для нас город созвучен войне, а с войны не дезертируют, ее можно лишь сдерживать, и это легче сделать, когда видишь и слышишь ее рядом – скрежет металла, постоянный огонь вокруг, машины, мечущиеся по улицам и автострадам, как пули. В тишине резерваций, городков на обочинах шоссе, сельских общин еще более отчетливо звучит пылающий в огне мозг.

Теперь многие из нас стали горожанами. Если не потому, что живут в городах, то потому, что живут в Интернете. За высокими окнами браузеров. Когда-то нас привычно называли уличными индейцами. Мол, пообтесались в городе, ряженые, беженцы без культуры и корней, «яблоки»[9]. Яблоко снаружи красное, а внутри белое. Но мы – поступки нашей предков. Их способ выживания. Мы – воспоминания о том, чего мы не видели своими глазами, но эти воспоминания живут в нас, мы их чувствуем, и именно они заставляют нас петь, танцевать и молиться так, как мы это делаем сегодня. Память неожиданно вспыхивает и расцветает в нашей жизни, как просачивается сквозь одеяло кровь из раны от пули, выпущенной теми, кто стреляет нам в спину ради того, чтобы заполучить наши волосы, наши головы за вознаграждение, а то и просто чтобы избавиться от нас.

Когда они впервые обрушились на нас градом пуль, мы не остановились и продолжали двигаться вперед, хотя пули летели вдвое быстрее звука наших криков; и даже когда жар и скорость металла вспарывали нашу кожу, дробили кости и черепа, пронзали сердца, мы держались; даже когда видели, как, скошенные выстрелами, наши тела молотят воздух, словно флаги – множество флагов и зданий, что появились на этой земле вместо всего, что мы видели на ней раньше. Пули – как предупреждения, призраки из снов о тяжелом и скором будущем. Пули летели дальше после того, как прошли сквозь нас, стали обещанием грядущего, символом скорости и убийств, жестких, быстрых линий границ и зданий. Они забрали все и растерли в пыль, мелкую, как порох; их ружья победно взметнулись в воздух, и шальные пули летели в молоко историй, написанных неправильно и предназначенных для забвения. Шальные пули и последствия падают на наши ничего не подозревающие тела и поныне.

Городская жизнь

Городские индейцы – поколение, родившееся в большом городе. Мы переселяемся в города уже давно, но земля переселяется вместе с нами, как память. Городской индеец принадлежит городу, а города принадлежат земле. Все здесь формируется по отношению к другим живым и неживым земным существам. Любые отношения. Процессы, которые приводят что-либо к его нынешней форме – химические, синтетические, технологические или иные, – не создают продукт, оторванный от живой земли. Здания, автострады, автомобили – разве они не от земли? Они что, доставлены с Марса, с Луны? Может, мы не считаем их земными, потому что они обрабатываются, производятся или потому, что мы ими управляем? Неужели мы сами так уж отличаемся от них? Разве мы не были в свое время чем-то совершенно иным, Homo sapiens, одноклеточными организмами, космической пылью, непознанной квантовой теорией до Большого взрыва? Города рождаются так же, как галактики. Городские индейцы чувствуют себя как дома, прогуливаясь в тени зданий деловых кварталов. Мы знакомы с центром Окленда ближе, чем с каким-либо священным горным хребтом, а с секвойями на Оклендских холмах не сравнится ни один первозданный дикий лес. Грохот автострады для нас привычнее, чем шум реки; далекий свист поезда мы распознаем быстрее, чем вой волков; запах газа, свежего асфальта и паленой резины нам ближе, чем запах кедра, шалфея или даже жареного хлеба. Это не традиция, как не традиционны резервации, но не бывает ничего первородного, все происходит от чего-то, что было раньше, что когда-то было ничем. Все внове, и все обречено. Мы ездим в автобусах, поездах и автомобилях по бетонным равнинам и под ними. Быть индейцем – не значит вернуться к земле. Земля везде или нигде.

Часть I

Следы прошлого

Как я могу не знать сегодня твое лицо завтра – лицо, которое уже есть или вылепливается под лицом, что ты показываешь мне, или под маской, которую ты носишь; лицо, что ты являешь мне лишь тогда, когда я меньше всего этого жду?

ХАВЬЕР МАРИАС[10]

Тони Лоунмен

Дром впервые явился мне в зеркале, когда мне было шесть лет. Ранее в тот день мой друг Марио, болтаясь на турнике на детской площадке, спросил: «Почему у тебя такое лицо?»

Я не помню, что тогда сделал. И до сих пор не знаю. Помню потеки крови на железной перекладине и металлический привкус во рту. Помню, как моя бабушка Максин трясла меня за плечи в коридоре перед кабинетом директора; я стоял с закрытыми глазами, а она издавала этот звук пшшш, как бывает всегда, если я пытаюсь объясниться, в то время как этого делать не следовало бы. Помню, что она как никогда сильно тянула меня за руку, а потом мы в полной тишине ехали домой.

Дома, перед телевизором, прежде чем включить его, я увидел отражение своего лица на темном экране. Увидел впервые в жизни. Собственное лицо, каким его видели все вокруг. Когда я спросил Максин, она сказала, что моя мама крепко пила, пока носила меня, и медленно, по слогам, произнесла, что у меня фетальный алкогольный син-дром[11]. Я расслышал только «дром», а потом вернулся к выключенному телевизору и уставился в него. Мое лицо растянулось на весь экран. Дром. Я пытался, но больше уже не смог снова считать своим лицо, которое обнаружил там.

Большинству людей не приходится, как мне, думать о том, что отражают их лица. Обычно, глядя на свое лицо в зеркале, никто даже не задается вопросом, как оно выглядит со стороны. В самом деле, вы же не видите переднюю часть своей головы, как никогда не увидите собственное глазное яблоко своим глазным яблоком, никогда не почувствуете своего настоящего запаха, но я-то знаю, как выглядит мое лицо. И знаю, о чем оно говорит. Эти уныло опущенные веки, как будто я пьяный в дым или под кайфом, этот вечно приоткрытый рот. Части лица расположены слишком далеко друг от друга – глаза, нос, рот беспорядочно разбросаны, как если бы их нашлепал выпивоха, потянувшись за следующей рюмкой. Люди смотрят на меня, а потом отворачиваются, когда видят, что я замечаю на себе их взгляды. Это тоже Дром. Моя сила и мое проклятие. Дром – это моя мама и ответ на вопрос, почему она спилась; это история, отпечатавшаяся на лице; это путь, которым я иду по жизни, как бы она меня ни трахала с того самого дня, как я увидел свое лицо там, на экране телевизора, откуда на меня пялился гребаный злодей.

Ныне мне двадцать один год, и это значит, что я могу выпивать, если захочу. Впрочем, мне совсем не хочется. Насколько я понимаю, мне хватило того, что я получил в материнской утробе. Напивался там, дефективный младенец, хотя даже и не младенец, а крошечный уродец-головастик, прицепленный к пуповине, плавающий в животе.

Мне сказали, что я тупой. Не совсем так и не напрямую, но я практически провалил тест на определение уровня интеллекта. Показал самый низкий результат. Короче, оказался на нижней ступеньке. Мой друг, Карен, сказала, что существуют самые разные виды интеллекта. Карен – психолог, которого я до сих пор посещаю раз в неделю в Индейском центре. Поначалу меня принудительно отправили на эти сеансы после стычки с Марио в детском саду. Карен заверила меня, что не стоит принимать близко к сердцу то, что пытаются сказать мне о моем интеллекте. По ее словам, люди с ФАС имеют широкий спектр дарований, а тест на интеллект вообще предвзятый. А еще она сказала, что у меня сильно развиты интуиция и уличная смекалка, что я умен там, где нужно, – это я и сам уже знал, но, когда услышал от нее, мне полегчало, как будто я сомневался, пока не получил подтверждения.

Я и в самом деле смышленый: скажем, я знаю, что у людей на уме. Что они имеют в виду, когда говорят, что их неправильно поняли. Дром научил меня не обращать внимания на первый взгляд, брошенный в мою сторону, а искать другой, следующий. Все, что нужно, это подождать на секунду дольше обычного, и тогда можно поймать его, увидеть, о чем думают люди. Я знаю, если кто-то обводит меня вокруг пальца. Я знаю Окленд. Я знаю, как это выглядит, когда кто-то пытается на меня «наехать»; знаю, когда лучше перейти на другую сторону улицы, а когда – идти дальше, глядя себе под ноги. Еще я могу распознать жалкого труса. Это проще простого. У них на лбу написано: «Попробуй, достань меня». Они смотрят на меня так, будто я уже напакостил, так что я вполне мог бы сделать то, в чем меня заведомо подозревают.

Максин сказала мне, что я – шаман. И что такие, как я, встречаются редко, поэтому при встрече с нами людям лучше бы знать, что мы выглядим иначе, потому что мы – другие. И уважать это. Но я никогда не получал никакого уважения ни от кого, кроме Максин. Она говорит, что мы родом из шайеннов. Что индейцы издавна связаны с землей. Что все это когда-то было нашим. Все это. Черт. Должно быть, в те времена у индейцев еще не было уличной смекалки. Иначе они бы не позволили белым людям прийти сюда и вот так запросто все отобрать. Самое печальное, что те индейцы, вероятно, все это знали, но ничего не могли поделать. У них не было оружия. Зато всяких хворей хватало. Так сказала Максин. Белые люди убивали нас своими мерзостями и болезнями, прогоняли с нашей земли, перевозили на дикие пустоши, где ни черта не вырастишь. Мне бы очень не понравилось, если бы меня вытурили из Окленда, потому что я знаю его вдоль и поперек, изъездил его от запада до востока и обратно на велосипеде, автобусе или БАРТе[12]. Это мой единственный дом. Больше нигде моя жизнь не сложилась бы.

Иногда я езжу на велосипеде по всему Окленду, просто чтобы посмотреть на город, на людей, на многообразие машин. В наушниках, под рэп MF Doom[13], я могу крутить педали целый день. MF[14] означает «металлическое лицо». Doom – мой любимый рэпер. Он носит железную маску и называет себя злодеем. До него я не знал ничего, кроме того, что передавали по радио. В автобусе кто-то оставил свой iPod на сиденье прямо передо мной. Там звучала только музыка Doom. Я понял, что полюбил его, когда услышал строчку «В нем больше души, чем в дырявом носке»[15]. Особенно мне понравилось то, что я понял все смыслы сразу же, мгновенно. Речь шла о душе, и будто бы дыра придает носку характер, как бы говоря, что он изношен, душа его истерзана, как и подошва ступни, просвечивающая сквозь дыру. Мелочь, конечно, но это открытие заставило меня почувствовать себя не таким уж тупым. Не дебилом. Не нижней ступенькой. И это помогло, потому что Дром дает мне мою душу, и Дром – это мое измученное лицо.

* * *

Моя мама в тюрьме. Иногда мы разговариваем по телефону, но она вечно несет какую-то чушь, заставляя меня жалеть о том, что мы общаемся. Она сказала мне, что мой отец живет в Нью-Мексико. И даже не знает о моем существовании.

– Тогда скажи этому ублюдку, что я существую, – ответил я.

– Тони, все не так просто, – сказала она.

– Не считай меня дебилом. Не смей, черт возьми. Ведь это ты сотворила со мной такое.

Иногда я начинаю злиться. Вот что порой случается с моим интеллектом. Сколько бы раз Максин ни переводила меня в другую школу из той, откуда меня исключали за драки, происходит одно и то же. Я начинаю злиться, а потом ничего не понимаю. Мое лицо пылает огнем и твердеет, будто сделанное из металла, а потом я отключаюсь. Я – крупный парень. И сильный. Слишком сильный, как говорит Максин. Насколько я понимаю, большое тело дано мне в помощь, поскольку с лицом совсем беда. То, что я выгляжу чудовищем, работает на меня. Это Дром. И, когда я встаю во весь рост, чертовски высокий, никто уже не рискует связываться со мной. Все разбегаются, как если бы перед ними возникло привидение. Может, я и есть привидение. Может, Максин даже и не знает, кто я на самом деле. Может быть, я – полная противоположность шаману. Может, однажды я сотворю что-нибудь этакое, и все обо мне узнают. Может, тогда я и вернусь к жизни. Может, именно тогда люди наконец смогут взглянуть на меня, потому что им придется это сделать.

Все подумают, что это из-за денег. Но кому, черт возьми, не нужны деньги? Куда важнее другое – зачем нужны деньги, как их добыть и что потом с ними делать. Деньги еще никому ни хрена не вредили. Вредят люди. Я торгую травкой с тринадцати лет. Познакомился с некоторыми барыгами из нашего квартала просто потому, что все время торчал на улице. Они, вероятно, подумали, что я уже давно торгую по углам всяким дерьмом, раз целыми днями шатаюсь по округе. Хотя, может, и нет. Если бы они думали, что я толкаю травку, скорее всего, надрали бы мне задницу. Наверное, они просто меня пожалели. Дерьмовые шмотки, дерьмовое лицо. Большую часть заработанных денег я отдаю Максин. Стараюсь помогать ей всем, чем могу, потому что она позволяет мне жить в ее доме в Западном Окленде, в конце 14-й улицы. Дом она купила давным-давно, когда работала медсестрой в Сан-Франциско. Теперь ей нужна сиделка, но она не может себе этого позволить даже на те деньги, что получает от службы социального страхования. Без меня она как без рук. Я нужен ей, чтобы сходить в магазин. Съездить с ней на автобусе за лекарствами. Теперь я даже помогаю ей спуститься вниз по лестнице. Не могу поверить, что кость может так состариться, что того и гляди треснет, рассыплется в теле на крошечные осколки, как стекло. После того как она сломала бедро, я взял на себя еще больше обязанностей по дому.

Максин заставляет меня читать ей перед сном. Меня это напрягает, потому что я читаю медленно. Порой мне кажется, что буквы ползают, как букашки. Просто меняются местами, как им вздумается. А иногда слова вовсе не двигаются. Когда они вот так замирают в неподвижности, мне приходится ждать, чтобы убедиться в том, что они не двинутся с места. Вот почему такие слова я читаю дольше, чем те, что могу собрать вместе после того, как они расползутся в разные стороны. Максин заставляет меня читать ей всякие индейские истории, которые я не всегда понимаю. Впрочем, мне это нравится, потому что, когда до меня доходит смысл, я его чувствую до боли, но становится легче именно от того, что я это чувствую. Не мог бы почувствовать, пока не прочитал. И тогда я ощущаю себя не таким одиноким и знаю, что больнее уже не будет. Однажды она произнесла слово потрясающе после того, как я прочитал отрывок из книги ее любимого автора – Луизы Эрдрич[16]. Там говорилось о том, как жизнь сломает нас. И по этой причине мы находимся здесь, на земле. Чтобы это прочувствовать, нужно посидеть под яблоней и послушать, как вокруг одно за другим падают яблоки, утрачивая свою сладость. Тогда я не понимал, что это значит, и Максин видела, что я не понимаю. Но мы прочитали и этот отрывок, и всю книгу в другой раз, и до меня дошло.

Максин всегда знала меня и умела читать мои мысли, как никто, даже лучше меня. Как будто мне самому невдомек, что я предъявляю миру; как будто я медленно читаю собственную реальность из-за того, как крутятся в ней события, как люди смотрят на меня и обращаются со мной, как подолгу я размышляю над тем, стоит ли разбираться во всем этом.

Я бы ни за что не вляпался в это дерьмо, если бы белые парни с Оклендских холмов не подошли ко мне на парковке возле винного магазина в Западном Окленде, как будто вовсе меня не боялись. Судя по тому, как они озирались по сторонам, им было страшновато находиться в чужом районе, но они определенно не боялись меня. Как будто думали, что от меня не стоит ждать пакостей: опять же, из-за моей внешности. Видимо, списали меня со счетов как дебила.

– «Снег» есть? – спросил тот, что ростом с меня, в шапке «Кангол»[17]. Мне захотелось рассмеяться. Чертовски забавно, что белый парень назвал кокаин «снегом».

– Могу достать, – ответил я, хотя и не был уверен, что смогу. – Приходи сюда же через неделю, в это же время. – Я бы спросил у Карлоса.

Карлос все-таки полный олух. В тот вечер, когда должны были доставить товар, он позвонил мне и сказал, что не сможет его забрать и что мне придется самому ехать к Октавио.

Я погнал на велике от станции БАРТа «Колизей». Октавио жил на окраине Восточного Окленда, на 73-й улице, через дорогу от того места, где раньше находился «Истмон молл», пока дела не пошли настолько плохо, что торговый центр превратили в полицейский участок.

Когда я добрался туда, то увидел, что из дома высыпают люди, как если бы там происходила драка. Я остановился за квартал от дома и какое-то время наблюдал за тем, как пьяные бестолково шатаются под мерцающими уличными фонарями, глупые, как мотыльки, летящие на свет.

Октавио я застал пьяным в стельку. Я всегда вспоминаю свою маму, когда вижу кого-то в таком состоянии. Интересно, какой она бывала в подпитии, пока носила меня? Нравилось ей это? А мне?

Однако Октавио, хотя и еле ворочал языком, мыслил довольно трезво. Он обнял меня за плечи и повел на задний двор, где под деревом стояла скамья для жима лежа. Я смотрел, как он тягает штангу без дисков. Похоже, он и не догадывался, что тренируется без нагрузки. Я привычно ждал вопроса о моем лице. Но Октавио ни о чем не спросил. Я слушал его рассказы о бабушке, о том, как она спасла ему жизнь после того, как не стало его родителей. Я узнал, что бабушка сняла с него проклятие с помощью барсучьего меха и что она называла всех, кроме мексиканцев и индейцев, гачупинами[18] – это та болезнь, что принесли с собой испанцы коренным народам. Бабушка всегда говорила ему, что испанцы и есть болезнь. Октавио признался мне, что никогда не собирался становиться тем, кем он стал, и я не совсем понял, что он имел в виду – пьяницей он не хотел быть или наркодилером, или тем и другим, а то и кем-то еще.

– Я отдал бы за нее кровь своего сердца, – сказал Октавио. Кровь собственного сердца. Так же и я относился к Максин. Он добавил, что не хотел распускать сопли, но его никто и никогда по-настоящему не слушал. Я знал, что все его откровения – не более чем пьяный лепет. И что завтра он, скорее всего, уже ни хрена не вспомнит. Но после того вечера я стал получать товар напрямую от Октавио.

У тупых белых парней с Холмов нашлось немало друзей. Мы неплохо заработали тем летом. И вот однажды, когда я забирал товар, Октавио пригласил меня в дом и велел сесть.

– Ты ведь индеец, верно? – спросил он.

– Да, – ответил я, удивившись его проницательности. – Шайенн.

– Расскажи мне, что такое пау-вау, – попросил он.

– Зачем?

– Просто расскажи.

Максин водила меня на пау-вау по всему Заливу[19] с самого детства. Я больше не хожу на эти сборища, но раньше танцевал.

– Мы одеваемся в костюмы индейцев с перьями, бусами и прочим дерьмом. Танцуем. Поем, бьем в большой барабан, покупаем и продаем всякое индейское барахло вроде украшений, одежды и предметов искусства, – сказал я.

– Да, но ради чего вы это делаете? – спросил Октавио.

– Ради денег, – сказал я.

– Нет, но, в самом деле, зачем им все это?

– Не знаю.

– Что значит, не знаешь?

– Чтобы заработать денег, придурок, – огрызнулся я.

Октавио посмотрел на меня, склонив голову набок, как бы предупреждая: Помни, с кем разговариваешь.

– Вот почему мы тоже будем на том пау-вау, – сказал Октавио.

– Ты имеешь в виду то, что устраивают на стадионе?

– Да.

– Чтобы заработать денег?

Октавио кивнул, затем отвернулся и схватил то, в чем я не сразу распознал пистолет. Маленький и полностью белый.

– Что за чертовщина? – удивился я.

– Пластик, – сказал Октавио.

– И эта штука работает?

– Трехмерная печать. Хочешь посмотреть? – предложил он.

– Посмотреть? – переспросил я.

Выйдя на задний двор, я прицелился в подвешенную на веревке банку из-под пепси-колы, вцепившись в пистолет обеими руками, высунув язык и зажмурив один глаз.

– Ты когда-нибудь стрелял из пистолета? – спросил он.

– Нет, – признался я.

– Тогда береги уши.

– Можно пальнуть? – спросил я и, прежде чем получил ответ, почувствовал, как дернулся мой палец, – и взрывная волна прошла сквозь меня. Я даже не понял, что происходит. Нажатие на курок сопровождалось грохотом, и мое тело будто взорвалось и опало. Я невольно пригнулся. Разносился звон, внутри и снаружи, монотонный звук плыл где-то далеко или глубоко во мне. Я взглянул на Октавио – похоже, он что-то говорил. Я спросил: «Что?», но даже сам не расслышал собственного голоса.

– Вот так мы и грабанем этот пау-вау, – до меня наконец долетели слова Октавио.

Я вспомнил, что при входе на стадион стоят металлодетекторы. Ходунки Максин, которыми она пользовалась после того, как сломала бедро, вызывали сигнал тревоги. Как-то в среду вечером – когда билеты стоят по доллару, – мы с Максин пошли посмотреть бейсбольный матч с участием «Техас Рейнджерс». Максин всегда болела за «рейнджеров», потому что в ее родной Оклахоме не было своей команды.

На выходе Октавио вручил мне флаер на пау-вау, где перечислялись призы в каждой танцевальной категории. Разыгрывались четыре приза по пять тысяч долларов. И три – по десять.

– Неплохие деньги, – заметил я.

– Ни за что не стал бы влезать в такое дерьмо, но я кое-кому должен, – сказал Октавио.

– Кому?

– Не твое дело, – отрезал он.

– У нас все в порядке? – встревожился я.

– Ступай домой, – сказал Октавио.

Вечером, накануне пау-вау, Октавио позвонил и сказал, что мне придется спрятать патроны.

– В кустах, что ли? – удивился я.

– Да.

– Я должен бросить патроны в кусты у входа?

– Засунь их в носок.

– Засунуть патроны в носок и выбросить в кусты?

– Ты слышишь, что я говорю?

– Да, просто…

– Что?

– Ничего.

– Ты все понял?

– Где я возьму патроны и какие именно нужны?

– В «Уолмарте», калибр 22S.

– А ты не можешь просто распечатать их?

– До этого еще не дошли.

– Ладно.

– Есть еще кое-что, – сказал Октавио.

– Да?

– У тебя осталось какое-нибудь индейское барахло?

– Что ты имеешь в виду под барахлом?

– Я не знаю… ну, что там они напяливают на себя… перья и прочее дерьмо.

– Понял.

– Тебе надо все это надеть.

– Сомневаюсь, что на меня налезет.

– Но у тебя все это имеется?

– Да.

– Наденешь на пау-вау.

– Хорошо, – сказал я и повесил трубку. Я вытащил свой индейский наряд и облачился в него. Потом прошел в гостиную и встал перед телевизором. Это единственное место в доме, где я мог видеть себя в полный рост. Я встряхнулся и приподнял ногу. Посмотрел, как трепещут перья, отражаясь на темном экране. Потом вытянул руки вперед, опустил плечи и подошел вплотную к телевизору. Затянув ремешок шапки на подбородке, я посмотрел на свое лицо. Никаких признаков Дрома. Я видел перед собой индейца. Танцовщика.

Дин Оксендин

Дин Оксендин сбегает вниз по мертвому эскалатору, перепрыгивая через ступеньки, на станции «Фрутвейл». Когда он добирается до платформы, поезд, на который он уже и не думал успеть, останавливается на противоположной стороне. Капелька пота стекает по лицу Дина из-под шапки «бини». Дин смахивает каплю пальцем, стягивает с головы шапку и встряхивает ее со злостью, как будто потеет она, а не голова. Он смотрит вниз на рельсы и выдыхает, наблюдая за тем, как вырывается изо рта и рассеивается облачко пара. Он улавливает запах сигаретного дыма, и его тянет закурить, вот только обычные сигареты приносят усталость. Ему хочется сигарету, которая бодрит. Наркотик, который «вставляет». Дин отказывается от выпивки. Курит слишком много травки. Ничего не помогает.

Дин смотрит поверх рельсов на граффити, нацарапанное на стене узкого прохода под платформой. Вот уже много лет он видит рисунки и надписи, разбросанные тут и там по всему Окленду. Он придумал себе тег[20] – Око — еще в средних классах школы, но дальше этого дело не пошло.

Впервые Дин увидел, как кто-то выводит граффити, когда ехал в автобусе. Шел дождь. Мальчуган сидел сзади. Дин заметил, что парнишка перехватил его взгляд, брошенный через плечо. Первое, что Дин усвоил для себя, как только начал ездить по Окленду на автобусе, это то, что нельзя таращиться на людей, нельзя даже поглядывать, но и отводить взгляд не следует. Просто из уважения. Вроде как смотришь и в то же время не смотришь. Только так можно избежать вопроса: «На что уставился?» На такой вопрос не найдется достойного ответа. Если тебе его задали, значит, ты уже по уши в дерьме. Дин ждал подходящего момента, наблюдая, как мальчишка выводит на запотевшем стекле автобуса буквы: п-у-с-т. Он сразу догадался, что это означает «пусто». И ему приятно думать о том, что паренек пишет на запотевшем стекле, между стекающими каплями, и что надпись долго не проживет, так же как теги и граффити.

Показывается голова поезда, а следом, извиваясь на повороте, выползает и железное туловище, устремляясь к станции. Порой любого из нас вдруг захлестывает ненависть к себе. В какой-то момент Дин и сам не знает, мог бы он спрыгнуть вниз, на рельсы, и ждать, когда его настигнет эта скоростная громада, чтобы избавиться от него навсегда. Скорее всего, он опоздал бы с прыжком, отскочил от кузова и просто разворотил себе лицо.

В вагоне его не отпускают мысли о приближающейся встрече с жюри конкурса. Он представляет себе, как судьи, восседающие на подиуме за длинным столом, смотрят на него сверху вниз – вытянутые безумные лица в стиле Ральфа Стедмана[21], носатые белокожие старики в мантиях. Они выведают всю его подноготную. А то, что уже известно о нем, позволяет им втайне его ненавидеть. Они сразу увидят, насколько он неподготовленный. Подумают, он белый – что верно лишь наполовину – и крайне нежелателен как соискатель гранта в сфере культуры и искусства. В Дине не сразу можно распознать индейца. Он не ярко выраженный «цветной». На протяжении многих лет его чаще всего принимают за мексиканца, пытаются угадать в нем китайца, корейца, японца и даже сальвадорца, но обычно спрашивают в лоб: «Кто ты по крови?»

Все пассажиры поезда смотрят в свои телефоны. Чуть ли не уткнувшись в них. Он улавливает запах мочи и поначалу грешит на себя. Он всю жизнь боится, что от него несет мочой и дерьмом, просто никто не решается сказать ему об этом. Он помнит, как Кевин Фарли из пятого класса покончил с собой летом их первого года учебы в средней школе, когда узнал о том, что от него воняет. Дин смотрит налево и видит старика, тяжело опустившегося на свободное место. Старик устраивается поудобнее и выпрямляет спину, потом шарит вокруг себя руками, будто проверяя, все ли вещи при нем, хотя никакого багажа у него нет. Дин переходит в следующий вагон. Он останавливается у дверей и смотрит в окно. Поезд мчит вдоль автострады наперегонки с машинами. У каждого своя скорость: автомобили движутся рывками, несвязно, хаотично. Дин и поезд скользят по рельсам в едином порыве, сливаясь в одно целое. Есть что-то кинематографическое в этой иллюзии движения – так в фильме возникает момент, заставляющий почувствовать что-то необъяснимое. Что-то слишком большое, скрывающееся глубоко внутри, слишком знакомое, примелькавшееся, чтобы назвать с ходу. Дин надевает наушники, включает музыку на телефоне, пропускает несколько композиций и останавливается на «Там, там» группы Radiohead. В этой песне его цепляет фраза: «Только потому, что ты чувствуешь это, еще не значит, что так оно и есть». Прежде чем поезд ныряет под землю между станциями «Фрутвейл» и «Лейк Мерритт», Дин оглядывается и снова видит это слово – Око – там, на стене, прямо перед черной пастью туннеля.

Он придумал тег Око, пока ехал домой на автобусе в тот день, когда их навестил дядя Лукас. Уже подъезжая к своей остановке, он выглянул в окно и увидел вспышку. Кто-то сфотографировал его – или автобус, – и из вспышки, сине-зелено-фиолетово-розового послесвечения, родилось имя. Маркером «Шарпи»[22] он написал слово Око на спинке сиденья, прежде чем автобус остановился. Выходя через заднюю дверь, он заметил, как сузились глаза водителя в широком зеркале спереди.

Дома Дина встретила мама Норма новостью о том, что к ним едет дядя Лукас из Лос-Анджелеса, и попросила его привести себя в порядок и накрыть на стол. Все, что Дин помнил о своем дяде, так это то, как Лукас подбрасывал его высоко в воздух и ловил почти у самой земли. Не то чтобы Дину это нравилось или не нравилось. Но он запомнил эмоции на уровне ощущений. Щекотание в животе, смесь страха и веселья. Непроизвольный взрыв смеха в момент свободного падения.

– И где он пропадал? – спросил Дин у мамы, накрывая на стол. Норма не ответила. Уже потом, за обедом, Дин задал тот же вопрос дяде Лукасу, и Норма ответила за него.

– Он был занят, снимал кино. – Она посмотрела на Дина, вскинув брови, и добавила: – Очевидно.

К столу подали их обычные блюда: гамбургеры, картофельное пюре и консервированную зеленую фасоль.

– Не знаю, насколько очевидно то, что я был занят киносъемками, но совершенно очевидно, что твоя мама думает, будто я обманывал ее все это время, – сказал Лукас.

– Извини, Дин, если я заставила тебя усомниться в честности моего брата, – усмехнулась Норма.

– Дин, – продолжил Лукас, – хочешь послушать про фильм, над которым я работаю?

– Работает мысленно, Дин. Он имеет в виду, что лишь мечтает о фильме. Просто чтоб ты знал, – заметила Норма.

– Я хочу послушать. – Дин перевел взгляд на дядю.

– Действие происходит в ближайшем будущем. По моему замыслу, инопланетная технология колонизирует Америку. Мы думаем, что сами все это изобрели. Как будто все это наше. Со временем мы сольемся с технологией, станем подобны андроидам и утратим способность узнавать друг друга. Забудем, как выглядели раньше. Забудем наши старые обычаи. Мы даже не будем считать себя гибридами, наполовину инопланетянами, уверенные в том, что это наша технология. Но потом мой гибридный герой поднимет голову, вдохновит массу, что осталась от людей, на то, чтобы вернуться к природе. Заставит отказаться от технологий, возродить былой образ жизни. Снова стать людьми, как прежде. Короче, полный контраст с кубриковской «Космической одиссеей 2001 года»[23], где человек колотит кости в замедленной съемке. Ты смотрел «2001 год»?

– Нет, – признался Дин.

– А «Цельнометаллическую оболочку»?

– Нет?

– В следующий раз привезу тебе всю свою фильмотеку Кубрика.

– А что будет в конце?

– В смысле, в моем кино? Инопланетные колонизаторы, конечно, побеждают. Мы лишь убедим себя в том, что победили, вернувшись к природе, в каменный век. Во всяком случае, я перестал «мечтать об этом». – Лукас изобразил воздушные кавычки, многозначительно поглядывая в сторону кухни, куда удалилась Норма, как только он начал рассказывать о своем фильме.

– Но ты когда-нибудь снимал фильмы по-настоящему? – поинтересовался Дин.

– Я снимаю фильмы в том смысле, что думаю о них, а иногда и пишу сценарий. Или как, по-твоему, рождаются фильмы? Но нет, я не снимаю кино, племяш. И, наверное, никогда не стану этим заниматься. Что я делаю, так это помогаю в съемке небольших эпизодов в телесериалах, держу подвесной микрофон над площадкой, крепко и подолгу. Посмотри на эти бицепсы. – Лукас поднял руку и согнул ее в локте, любуясь своим предплечьем. – Я не слежу за тем, что там снимают. И мало что запоминаю. Я слишком много пью. Разве тебе мама не говорила?

Дин не ответил, лишь доел то, что осталось у него на тарелке, после чего перевел взгляд на дядю, ожидая продолжения.

– На самом деле я сейчас кое-чем занят. Правда, это вряд ли даст возможность заработать. Прошлым летом я приезжал сюда и делал интервью. Мне удалось смонтировать некоторые из них, и сейчас я снова здесь, чтобы попытаться отснять еще несколько сюжетов. Речь идет об индейцах, которые переезжают в Окленд. Живут в Окленде. Я просто поговорил с этими людьми, меня свела с ними моя подруга, у нее много знакомых среди индейцев. Думаю, она приходится тебе кем-то вроде тетушки, по индейской линии. Хотя не уверен, что ты с ней знаком. Слышал что-нибудь про Опал Медвежий Щит?

– Возможно, – ответил Дин.

– В общем, я задавал индейцам, которые давно живут в Окленде, и тем, кто перебрался сюда недавно, вопрос из двух частей. На самом деле это даже не вопрос, я просто попытался расположить их к разговору. Попросил рассказать мне историю о том, что привело их в Окленд, или, если они здесь родились, поделиться тем, каково это – жить в Окленде. Я предупреждал, что ответ должен быть в форме истории, на их усмотрение, а потом просто выходил из комнаты. Мне хотелось придать всему этому характер исповеди, как будто они рассказывают историю самим себе или тем, кто стоит по ту сторону камеры. Я не хочу вмешиваться в их откровения. Я сам могу все отредактировать. Мне лишь нужен бюджет на выплату моей собственной зарплаты, по сути, мизерной.

Выговорившись, Лукас сделал глубокий вдох и вроде как откашлялся, потом достал фляжку из внутреннего кармана пиджака. Он посмотрел куда-то вдаль, за окно гостиной, через улицу, или туда, где садилось солнце, или заглянул еще дальше, может, в свою прожитую жизнь, и в его глазах промелькнуло что-то такое, что Дин иногда видел в глазах своей матери, – нечто, похожее на воспоминания и страх одновременно. Лукас встал из-за стола и вышел на крыльцо покурить, бросив по пути:

– Лучше займись уроками, племянничек. Нам с твоей мамой надо кое о чем поговорить.

Дин осознает, что поезд застрял между станциями на целых десять минут, только по прошествии этих десяти минут заточения под землей. Капли пота выступают на лбу, когда он с ужасом думает о том, что опоздает или вовсе не явится на заседание жюри. Он же не представил образец работы. Так что ему придется потратить то немногое время, что у него осталось, на объяснение причин. Он должен рассказать, что изначально это было идеей его дяди, но на самом деле это его проект, и многое из того, что он представляет, основано на том, что дядя успел рассказать ему за то короткое время, что они провели вместе. И еще предстоит как-то объяснить самую странную часть, которую он не совсем понимает, – дело в том, что каждое интервью, записанное дядей, сопровождалось сценарием. Не расшифровкой, а именно сценарием. Выходит, дядя писал сценарии для своих героев? Или переписывал реальные интервью, а потом превращал их в сценарий? Или брал у кого-то интервью, затем на его основе составлял сценарий, перерабатывал его, а кто-то другой исполнял переработанный сценарий? Но что гадать? Ответа теперь все равно не получить. Поезд трогается с места, но вскоре опять останавливается. Механический голос сверху бубнит что-то нечленораздельное.

Еще в школе Дин выписывал слово Око везде, где только мог. Все, что он помечал, становилось для него местом, откуда он мог выглядывать, представлять себе людей, рассматривающих его подпись; видеть, как они вникают в смысл начертанного на дверцах шкафчиков в раздевалке, на внутренней стороне двери туалетной кабинки, на крышке парты. Расписывая заднюю часть двери в туалете, Дин думал о том, как это грустно – желать, чтобы люди видели имя, ему не принадлежащее, обращенное ко всем и ни к кому, и воображать, будто они смотрят на него, как в объектив камеры. Неудивительно, что в школе он так и не обзавелся друзьями.

Он не застал дяди дома, когда вернулся в тот день. Мама возилась на кухне.

– А где Лукас? – спросил Дин.

– Его оставят на ночь.

– Где его оставят на ночь?

– В больнице.

– А что с ним?

– Твой дядя умирает.

– Что?

– Прости меня, дорогой. Я хотела тебе сказать. Не думала, что так все произойдет. Я надеялась, это будет приятный визит, а потом он уедет и…

– Умирает от чего?

– Он слишком много пьет и уже очень давно. Его организм, его печень отказывают.

– Отказывают? Но он ведь только что приехал, – воскликнул Дин и увидел, что от этих слов мама расплакалась, но тут же взяла себя в руки. Она вытерла глаза тыльной стороной руки. – Сейчас мы уже ничего не можем сделать, милый.

– Но почему ничего не делалось, когда его еще можно было спасти?

– Есть вещи, которые мы не можем контролировать, и есть люди, которым мы не в силах помочь.

– Он же твой брат.

– А что мне оставалось, Дин? Я ничего не могла поделать. Он занимался этим всю свою сознательную жизнь.

– Но почему?

– Не знаю.

– Что?

– Я не знаю. Черт возьми, не знаю. Пожалуйста. – Норма выронила тарелку, которую вытирала. Они оба уставились на осколки, разлетевшиеся по полу между ними.

На станции Двенадцатая улица Дин бежит вверх по лестнице, но, заглядывая в телефон, убеждается в том, что на самом деле не опаздывает. Выбираясь на улицу, он замедляет шаг. Поднимая глаза, он видит перед собой Трибьюн-тауэр. Небоскреб мерцает блекло-розовым, и кажется, будто здание, изначально красного цвета, где-то по пути растеряло свой огненный жар. Если не считать простоватых, средних по высоте, «в шашечку», зданий-близнецов правительственного комплекса Рональда Верни Делламса[24] у самого выхода на автостраду I-980 в направлении Западного Окленда, силуэт города ничем не примечателен и кажется беспорядочно разбросанным, поэтому, даже несмотря на то, что редакция газеты Tribune переместилась на 19-ю улицу, а потом и вовсе прекратила свое существование, подсветку башни сохранили.

Дин пересекает улицу, направляясь к зданию мэрии. Он проходит сквозь облако дыма от травки, которую раскуривает компания парней за автобусной остановкой на углу 14-й улицы и Бродвея. Он никогда не любил этот запах, за исключением тех случаев, когда курил сам. Пожалуй, ему не следовало баловаться марихуаной прошлой ночью. Без наркоты он соображает острее. Просто если у него при себе бывает косячок, устоять невозможно. А он продолжает покупать травку у местного барыги. Так-то вот.

* * *

На следующий день Дин вернулся из школы и снова застал дядю Лукаса дома, на диване. Дин присел рядом, наклонился вперед, упираясь локтями в колени, и уставился в пол, ожидая, пока дядя заговорит.

– Ты, должно быть, презираешь меня за то, что я превратился в зомби, валяюсь тут на диване, убиваю себя выпивкой. Так она тебе сказала? – начал Лукас.

– Она почти ничего не сказала. Но я знаю, почему ты болен.

– Я не болен. Я умираю.

– Да, но ты же болеешь.

– Я болею от того, что умираю.

– Сколько времени…

– Мы не властны над временем, племяш, это время распоряжается нами. Держит нас в зубах, как сова – полевую мышь. Мы трясемся от страха. Корчимся, пытаемся вырваться, а потом оно выклевывает нам глаза и кишки, и мы умираем, как полевые мыши.

Дин проглотил набежавшую слюну и почувствовал, что сердце забилось быстрее, как если бы он участвовал в споре, хотя тональность разговора не создавала ощущения спора.

– Господи, дядя, – произнес Дин.

Он впервые назвал Лукаса «дядей». И не то чтобы намеренно, просто вырвалось. Лукас и виду не подал.

– Как давно ты это знаешь? – спросил Дин.

Лукас включил лампу, стоявшую между ними, и Дину стало не по себе от боли и грусти, когда он увидел, как пожелтели белки глаз у дяди. Сердце снова кольнуло, когда дядя достал свою фляжку и сделал из нее глоток.

– Мне жаль, что тебе приходится на это смотреть, племяш, но это единственное, от чего мне становится легче. Я пью очень давно. Алкоголь помогает. Кто-то принимает таблетки, чтобы прийти в норму. Но и таблетки убивают со временем. Некоторые лекарства – тот же яд.

– Наверное, – сказал Дин, и в животе у него возникло то же ощущение пустоты, что он испытывал, когда дядя подбрасывал его в воздух.

– Я еще какое-то время побарахтаюсь. Не беспокойся. Эта штука убивает годами. Послушай, я сейчас немного посплю, но завтра, когда ты вернешься из школы, давай поговорим о том, чтобы вместе снять фильм. У меня есть камера с рукояткой, как у пистолета. – Лукас поднимает руку с вытянутым вперед указательным пальцем, изображая пистолет, и направляет его на Дина. – Мы придумаем простой сценарий. То, что можно отснять за несколько дней.

– Конечно, но ты уверен, что к завтрашнему дню будешь чувствовать себя достаточно хорошо? Мама сказала…

– Я буду в порядке, – заверил его Лукас и постучал себя в грудь.

Дин заходит в здание мэрии, заглядывает в телефон и видит, что у него в запасе еще десять минут. Не снимая верхней рубашки, он стягивает с себя майку, чтобы обтереть вспотевшее лицо, прежде чем предстать перед жюри. У дверей комнаты, куда ему велено прийти, стоит парень. Дин заранее ненавидит того, кем считает этого парня. Кем тому приходится быть. Он из тех лысых, кому требуется ежедневное бритье. Он делает вид, будто контролирует свои волосы, будто лысая башка – его личный выбор, но слабый намек на волосы проявляется по бокам, а не на макушке. У парня внушительная, но аккуратная светло-русая борода, которая явно компенсирует отсутствие волос на голове, к тому же это нынешний тренд – белокожие хипстеры пытаются выглядеть уверенными в себе, пряча свои лица за густыми бородами и очками с широкой черной оправой. Дин задается вопросом, обязательно ли быть цветным, чтобы получить грант. Парень, наверное, работает с детьми над проектом трэш-арта[25]. Дин вытаскивает телефон в попытке избежать разговора.

– Претендуешь на грант? – обращается парень к Дину.

Дин кивает и протягивает руку для пожатия.

– Дин.

– Роб.

– Ты откуда? – спрашивает Дин.

– Вообще-то у меня сейчас нет места постоянного проживания, но в следующем месяце мы с друзьями перебираемся в Западный Окленд. Там чертовски дешево, – говорит Роб.

Дин стискивает зубы и медленно моргает, когда слышит это: чертовски дешево.

– Ты здесь вырос? – спрашивает Дин.

– В смысле? Здесь ведь нет никого с корнями, верно? – отвечает Роб.

– Что?

– Ты знаешь, что я имею в виду.

– Я знаю, что ты имеешь в виду, – говорит Дин.

– Знаешь, что сказала Гертруда Стайн[26] об Окленде? – продолжает Роб.

Дин отрицательно качает головой, но на самом деле знает, не зря же он гуглил цитаты об Окленде, когда проводил исследования для своего проекта. Он точно знает, что собирается сказать парень.

– «Там нет никакого «там», – произносит Роб почти шепотом, с идиотской улыбкой во весь рот, и Дина так и подмывает дать ему по зубам. Дин хочет сказать этому дебилу, что посмотрел цитату в ее первоначальном контексте, в «Автобиографии каждого», и обнаружил, что Стайн говорила о том, как сильно изменилось место в Окленде, где она выросла, как преобразилось в ходе застройки, и «там» ее детства безвозвратно ушло, больше не осталось никакого «там». Дин хочет сказать ему, что то же самое случилось с индейцами; хочет объяснить, что они уже другие; что Дин – индеец, родившийся и выросший в Окленде, родом из Окленда. Роб, вероятно, не стал углубляться в цитату, получив от нее желаемое. Наверняка он бросался этой крылатой фразой на званых обедах и вечеринках, заставляя людей, ему подобных, чувствовать себя победителями, захватывая районы, куда еще десять лет назад они не рискнули бы сунуть нос.

Цитата важна для Дина. Это «там, там». Он не читал ничего из Гертруды Стайн, кроме единственной строчки. Но для коренных жителей этой страны, обеих Америк, эта земля остается перелопаченной, погребенной землей предков, стеклом и бетоном, проволокой и сталью, неистребимой скрытой памятью. У них нет никакого «там».

Парень говорит, что подошло его время, и заходит в комнату. Дин еще раз вытирает потную голову и убирает майку в рюкзак.

Жюри располагается за квадратом из четырех столов. Присаживаясь на стул, Дин догадывается, что они как раз обсуждают его проект. Дин не в силах вспомнить, что он говорил о своем замысле. В голове сплошные осечки. Члены жюри упоминают об отсутствии образца работы. Никто даже не смотрит в его сторону. Им что, запрещено смотреть на него? Состав жюри разношерстный. Белокожая старушка. Двое темнокожих пожилых парней. Две белокожие дамы средних лет. Молодой латиноамериканец. Индианка – из Индии – с виду лет двадцати пяти, но, возможно, и тридцати пяти или сорока пяти лет; и парень постарше, определенно индеец, с длинными волосами и серьгами из бирюзовых и серебристых перьев в обоих ушах. Наконец все поворачивают головы в сторону Дина. У него в запасе три минуты, чтобы рассказать все, что, по его мнению, им следует знать помимо сведений, включенных в заявку. Решающий момент, последняя возможность убедить их в том, что его проект стоит финансирования.

– Здравствуйте. Меня зовут Дин Оксендин. Я включен в список членов племен шайеннов и арапахо в Оклахоме. Приветствую вас и благодарю за то, что уделили мне время и внимание. Заранее прошу извинить меня за излишнюю болтливость. Я высоко ценю предоставленную мне возможность. Понимаю, что время нашего общения ограничено, поэтому сразу перейду к сути моего проекта, если позволите. Для меня все это началось в тринадцать лет. Умер мой дядя, и я вроде как унаследовал начатую им работу. То, что он делал, и то, чем хочу заниматься я, – это документировать истории индейцев Окленда. Я хочу поставить перед ними видеокамеру, звукозаписывающую аппаратуру, а потом монтировать все, что они расскажут или запишут, если захотят, любые истории, которыми они сочтут нужным поделиться с людьми без чьего-либо присутствия рядом, без всяких указаний, манипуляций или заранее прописанного сценария. Я хочу дать им возможность сказать все, что они пожелают. Пусть содержание управляет картинкой. Здесь, в Окленде, так много жизненных историй. Я знаю, что потребуется большой объем редактирования, просмотров, прослушивания, но это как раз то, что нужно нашему сообществу, учитывая, как долго его игнорировали, как долго оно оставалось невидимым. Я собираюсь снять для этих целей комнату в помещении Индейского центра. Я хочу платить рассказчикам за их истории. Сами по себе истории бесценны, но платить – значит ценить. И это не просто качественный сбор данных. Я хочу привнести что-то новое в видение индейской жизни, отразить ее на экране. Мы еще не видели настоящей истории городских индейцев. То, что нам предлагают, исполнено стереотипов, из-за чего, в общем-то, никто не интересуется историей индейского народа, слишком печальной, настолько печальной, что она даже не может быть занимательной. Но, что еще более важно, она не вызывает широкого интереса, потому что неправильно подается. Она выглядит жалкой, и мы увековечиваем это, но нет, черта с два, извините за грубость, меня это попросту бесит, ведь картина в целом вовсе не жалкая, а отдельные люди и их истории отнюдь не убогие, не слабые и не нуждаются в жалости. Там есть настоящая страсть, настоящая ярость, и это лишь часть того, что я привношу в проект, потому что тоже так чувствую и намерен придать всему этому свою энергию. Я имею в виду, если проект получит одобрение и все такое и мне удастся получить финансирование. На самом деле денег потребуется не так уж много, возможно, хватит даже одного этого гранта, и я сам буду делать основную часть работы. Извините, если я отнял у вас слишком много времени. Спасибо.

Дин делает глубокий вдох и задерживает дыхание. Судьи вообще не поднимают глаз. Он выдыхает, сожалея обо всем, что наговорил. Они пялятся в свои лэптопы и молотят по клавиатуре, как стенографистки. Наступает время, отведенное на вопросы. Но не вопросы, адресованные Дину, а те, что члены жюри задают друг другу. Когда обсуждают жизнеспособность проекта. Черт. Он даже не помнит, что тут наговорил. Парень-индеец постукивает пальцем по стопке бумаг, составляющих заявку Дина, и откашливается.

– Идея интересная. Но мне трудно понять истинный замысел соискателя, и я задаюсь вопросом – пожалуйста, поправьте меня, если я что-то упустил, – так вот, мне интересно, где здесь настоящее видение? Или он просто собирается что-то выдумывать по ходу дела? Я имею в виду, что у него даже нет образца работы, – заявляет индеец.

Дин знал, что «против» выступит именно индеец. Он, наверное, даже не принимает Дина за своего. Проклятие. Образец работы. Дин ничего не может возразить. Он чувствует себя мухой на стене. И парень попросту отмахнулся от него. Кто-нибудь, скажите что-нибудь еще. Кто-нибудь! Один из темнокожих парней, постарше и одетый более элегантно, с белоснежной бородой и в очках, вступает в дискуссию.

– Я думаю, что это интересно, если он собирается делать то, о чем говорит, по сути, отбрасывая всякую претензию на документальность. Он, так сказать, уходит в сторону. Если ему удастся сделать это грамотно, будет казаться, что не он стоит за камерой, что там вообще нет оператора. Мой главный вопрос в том, сможет ли он уговорить людей прийти и рассказать свои истории, доверить их ему. Если он справится с этой задачей, думаю, получится что-то очень важное, независимо от того, превратит он это во что-то свое, осязаемое, с видением или нет. Иногда мы рискуем вкладывать в истории слишком много режиссерского видения. Мне нравится, что он собирается позволить контенту руководить видением. Как бы то ни было, это глубокие истории, достойные документального формата. Точка.

Дин видит, как индеец неловко ерзает на стуле, аккуратно складывает заявку Дина и отодвигает ее в сторону, за другую, более внушительную стопку. Пожилая белокожая женщина, похожая на Тильду Суинтон, берет слово.

– Если он сможет получить деньги и выпустить фильм, который несет что-то новое, я думаю, это будет здорово, и даже не знаю, можно ли сказать больше. У нас на рассмотрении заявки еще двадцати кандидатов или около того, и я уверена, что, по крайней мере, некоторые из них потребуют серьезного изучения и обсуждения.

Возвращаясь домой на БАРТе, Дин видит свое лицо, отражающееся в темном окне поезда. Он сияет. Но, замечая эту улыбку, тут же стирает ее с лица. У него все получилось. Он знал, что выиграет грант. Пять тысяч долларов. Никогда еще у него не было таких денег, ни разу в жизни. Он думает о своем дяде, и в глазах закипают слезы. Он крепко зажмуривается и откидывает голову назад, ни о чем не думает, позволяя поезду мчать его домой.

Дин вернулся в пустой дом, где на низком столике возле дивана его поджидала старомодная кинокамера. Он взял ее в руки и сел. Именно об этой камере с рукояткой пистолета говорил дядя. Дин так и сидел с камерой на коленях, дожидаясь, пока придет мама, одна, с новостями.

Когда она вошла, выражение ее лица сказало все. Ей самой уже не нужно было ничего говорить. Словно не ожидая убийственной вести, Дин вскочил с камерой в руке и бросился вон из дома. Он долго бежал вниз по склону холма к Димонд-парку. Под парком пролегал туннель. Около десяти футов высотой[27], он простирался примерно на двести ярдов[28], и, углубившись в него ярдов на пятьдесят, человек оказывался в кромешной темноте. Мама говорила Дину, что там проходит подземный водный канал, который ведет прямо в залив. Дин и сам не знал, зачем притащился сюда, да и зачем взял с собой камеру. Он ведь даже не умел ею пользоваться. В туннеле завывал ветер. Рычал на него. Казалось, он дышит. Казалось, будто у него есть рот и горло. Дин попытался, но не смог включить камеру, а потом все равно направил ее в сторону туннеля. Ему стало интересно, кончит ли он свою жизнь так же, как его дядя? Потом подумал о маме, оставшейся там, дома. Она не сделала ничего плохого. Так что не на кого злиться. Дину показалось, что он слышит шаги, доносящиеся из туннеля. Он вскарабкался на берег ручья и уже собирался бежать обратно на холм, домой, но что-то остановило его. Он нашел выключатель сбоку камеры рядом с надписью Bolex Paillard. Он навел камеру на уличный фонарь. Подошел ближе и направил камеру на вход в туннель. Всю дорогу до дома он держал камеру включенной. Ему хотелось верить, что, пока она работает, дядя рядом и видит все сквозь ее объектив. Когда он подошел к дому, в дверях стояла мама, поджидая его. Она плакала. Дин спрятался за телефонный столб. Он подумал о том, каково ей потерять родного брата. И нехорошо он поступил, сбежав из дома, словно это только его потеря. Норма присела на корточки и закрыла лицо руками. Камера все еще работала. Дин поднял ее повыше, сжимая пистолетную рукоятку, направил объектив на маму и отвернулся.

Опал Виола Виктория Медвежий Щит

Мы с сестрой Джеки делали уроки в гостиной с включенным телевизором, когда наша мама пришла домой с новостью о том, что мы переезжаем на Алькатрас[29].

– Собирайте свои вещи. Мы уезжаем. Сегодня, – сказала мама. И мы поняли, что она имела в виду. Мы ехали туда отмечать «не празднование» Дня благодарения[30].

В то время мы жили в Восточном Окленде, в желтом доме. Самом ярком, но и самом маленьком во всем квартале. Две спальни, крошечная кухня, где не помещался даже стол. Мне не нравилась наша хибара с ее слишком тонкими коврами, провонявшими грязью и дымом. Поначалу у нас не было ни дивана, ни телевизора, но все равно в этом доме определенно было лучше, чем там, где мы жили раньше.

Однажды утром мама спешно разбудила нас. Лицо у нее было избито, на плечах болталась коричневая кожаная куртка, явно великоватая для нее. Губы выглядели опухшими и воспаленными, что привело меня в замешательство. Она не могла толком говорить. Тогда она тоже велела нам собирать вещи.

Второе имя Джеки – Красное Перо, а у меня – Медвежий Щит. Оба наших отца ушли от мамы. В то утро, когда мама вернулась домой, избитая до полусмерти, мы поехали на автобусе в новый дом, желтый. Я не знаю, как ей достался этот дом. В автобусе я придвинулась ближе к маме и сунула руку в карман ее куртки.

– Почему у нас такие имена? – спросила я.

– Они происходят от древних индейских имен. У нас были свои традиции именования, пока не пришли белые люди и не распространили отцовские фамилии, чтобы закрепить власть в семье за отцами.

Я не поняла этого объяснения насчет отцов. Как не понимала и того, что означает Медвежий Щит. То ли это щит, которым медведи защищаются от людей или люди от медведей, то ли сам щит сделан из шкур медведей? В любом случае было довольно трудно объяснить всем в школе, почему меня зовут Медвежьим Щитом, но это не самое страшное. Хуже всего то, что мое первое имя двойное: Опал Виола. Вот и получается, что меня зовут Опал Виола Виктория Медвежий Щит. Виктория – имя нашей мамы, хотя все звали ее Вики, а Опал и Виола достались мне от бабушки, которую мы никогда не видели. Мама рассказывала, что бабушка была шаманкой и признанной исполнительницей духовных песен, так что мне надлежит с честью носить это громкое древнее имя. К счастью, детям в школе не пришлось коверкать мое имя, придумывать рифмы и вариации, чтобы посмеяться надо мной. Они просто проговаривали его полностью, и это звучало забавно.

Мы сели в автобус холодным серым утром в конце января 1970 года. У нас с Джеки были одинаковые потрепанные красные спортивные сумки, не очень-то вместительные, но у нас и вещей было не так уж много. Я упаковала два наряда и сунула под мышку плюшевого медведя Два Башмака. Прозвище придумала моя сестра, потому что ее плюшевый мишка обходился одним ботинком, за что его и окрестили Одним Башмаком. Но, возможно, мне все-таки повезло с медведем, обутым в два башмака. Впрочем, медведи не носят обувь, так что если мне и повезло, то, наверное, в чем-то другом.

Когда мы вышли на улицу, мама повернулась лицом к дому.

– Попрощайтесь с ним, девочки.

Я уже привыкла следить за входной дверью. И не раз замечала на ней объявления о выселении. Вот и на этот раз бумажка болталась на двери. Мама всегда срывала их, чтобы потом сказать, будто никогда их не видела, и тем самым выиграть время.

Мы с Джеки посмотрели на желтый дом. В общем-то, он нас вполне устраивал. Это первый дом, где мы жили без отцов, так что все было тихо и мило, и воспоминания остались самые сладкие, как пирог с банановым кремом, который мама испекла в нашу первую ночь, когда газовая плита работала, но электричество еще не подключили, так что мы ели стоя на кухне при свечах.

Мы все еще думали, что сказать дому на прощанье, когда мама крикнула: «Автобус!», и нам пришлось бежать за ней, волоча за собой одинаковые красные сумки.

В разгар рабочего дня в автобусе почти никого не было. Джеки заняла место поодаль, как будто она не с нами, как будто едет одна. Мне хотелось расспросить маму об острове, но я знала, что она не любит разговаривать в автобусе. Она отвернулась, как Джеки. Словно мы все чужие и не знакомы друг с другом.

– Зачем обсуждать наши дела при посторонних? – обычно говорила мама.

Наконец мое терпение лопнуло.

– Мам, что мы делаем?

– Мы перебираемся поближе к нашим родным. Индейцам всех племен. Мы едем туда, где построили ту тюрьму. Начнем жизнь заново, выбравшись из тюремной камеры, где сейчас находимся, где находится весь индейский народ. Вот куда они нас загнали, даже если не хотят в этом сознаться. Мы найдем выход из этой тюрьмы, прокопаем туннель ложкой. Вот, взгляни.

Она достала из сумочки и протянула мне ламинированную карточку размером с игральную. На лицевой стороне была та картинка, что можно увидеть повсюду, – силуэт печального индейца на коне, – а на обороте надпись: Пророчество Неистового Коня[31]. Я прочитала:

Настрадавшаяся сверх меры, Красная нация снова восстанет, и это будет исцелением для больного мира. Мира, исполненного нарушенных обещаний, эгоизма и разобщенности. Мира, истосковавшегося по свету. Я вижу смену семи поколений, прежде чем все цвета человечества соберутся под священным Древом жизни и Земля снова станет единым кругом.

Я не знала, что она пыталась сказать мне этой карточкой или объяснением про ложку. Но такая уж наша мама. Говорит на своем, одной ей понятном языке. Я спросила у нее, будут ли там обезьянки. Я почему-то думала, что на всех островах водятся обезьяны. Она не ответила на мой вопрос, лишь улыбнулась и устремила взгляд на длинные серые улицы Окленда, проплывающие за окном автобуса, как будто смотрела любимый старый фильм, но видела его слишком много раз, чтобы заметить что-то новое.

* * *

Быстроходный катер доставил нас на остров. Все это время я держала голову на коленях у мамы. Парни, которые привезли нас на место, были одеты в военную форму. Я еще не знала, во что мы ввязываемся.

Мы ели водянистую тушенку из одноразовых пластиковых мисок, расположившись вокруг большого костра, который развели молодые мужчины. Сильное пламя они поддерживали, подбрасывая в огонь обломки деревянных поддонов. Наша мама прикуривала сигареты прямо от костра за компанию с двумя дородными пожилыми индейскими женщинами, которые громко смеялись. На столах разложили горки нарезанного хлеба, сливочное масло, тут же стояли кастрюли с тушеным мясом. Когда огонь стал слишком жарким, мы отошли подальше и сели на землю.

– Не знаю, как ты, – сказала я Джеки, набив рот хлебом с маслом, – но я могла бы так жить.

Мы рассмеялись, и Джеки прижалась ко мне. Мы случайно стукнулись головами, отчего еще пуще расхохотались. Было уже поздно, и я клевала носом, когда мама вернулась за нами.

– Все спят в камерах. Там теплее, – сказала она. Мы с Джеки устроились в камере напротив мамы. Наша мама всегда вела сумасшедший образ жизни – то работала, то не работала, переезжала вместе с нами с места на место по всему Окленду, сходилась и расходилась с нашими отцами, переводила нас в разные школы, мотала по приютам, но мы неизменно оказывались в доме, в комнате, в постели, по крайней мере. На этот раз мы с Джеки спали в обнимку на индейских одеялах, в старой тюремной камере напротив мамы.

Любой звук, издаваемый в камерах, отдавался бесконечным эхом. Мама затянула колыбельную шайеннов, которую обычно напевала нам, укладывая спать. Я так давно ее не слышала, что почти забыла, и, хотя мелодия звонким эхом отражалась от стен, меня это ничуть не смущало, ведь это был голос нашей мамы. Мы быстро заснули и спали как убитые.

Джеки осваивалась гораздо успешнее, чем я. Она сдружилась с группой подростков, которые носились по всему острову. Взрослые были настолько заняты, что не успевали следить за детьми. Я же болталась возле мамы. Мы ходили туда-сюда, разговаривали с людьми, посещали официальные собрания, где все пытались договориться о том, что делать дальше, о чем просить, какие выдвигать требования. Самые авторитетные с виду индейцы, преимущественно мужчины, заводились с пол-оборота. К мнению женщин не особенно прислушивались, что не очень-то устраивало нашу маму. Первые дни тянулись как недели. Казалось, что мы останемся здесь навсегда и заставим-таки федералов построить нам школу, медицинское учреждение, культурный центр.

Однажды мама попросила меня пойти посмотреть, чем там занимается Джеки. Мне не хотелось ходить по острову одной. Но, когда стало совсем скучно, я все-таки рискнула выйти на волю, захватив с собой Два Башмака. Я знаю, что мне уже не по возрасту таскать за собой плюшевого мишку. Мне почти двенадцать, но я все равно взяла своего любимца. Я направилась в сторону маяка, огибая его с обратной стороны, куда, похоже, детям ходить не разрешали.

Я нашла ребят на берегу, ближе к Золотым Воротам. Они сидели на камнях, показывая друг на друга пальцами и заливаясь диким, жестоким смехом подростков. Я сказала своему мишке, что, наверное, зря мы сюда пришли и лучше бы нам вернуться обратно.

– Сестра, тебе не о чем беспокоиться. Все люди вокруг, даже эти малолетки, – наши родственники. Так что не бойся. К тому же, если кто-нибудь начнет к тебе приставать, я спрыгну и тяпну их за лодыжки. Вряд ли они ожидают такого. А потом я использую свое священное медвежье лекарство, и оно их усыпит. Это будет похоже на мгновенное погружение в спячку. Вот что я умею, сестра, так что не волнуйся. Создатель сделал меня сильным, чтобы защитить тебя, – ответил медведь Два Башмака.

Я сказала ему, чтобы он перестал говорить как индеец.

– Я не понимаю, что значит «говорить как индеец», – возразил он.

– Ты не индеец, ДБ. Ты же плюшевый мишка.

– Знаешь, не такие уж мы разные. Нам одинаково достались имена от свиномозглых.

– Свиномозглых?

– Людей с мозгами свиньи.

– О. В каком смысле?

– Колумб назвал вас индейцами, а мы обязаны своим именем ошибке Тедди Рузвельта[32].

– Как это?

– Однажды он охотился на медведя, но встретил тощего старого голодного мишку и отказался стрелять в него. Потом в газетах появилась карикатура на эту охотничью историю, в которой мистер Рузвельт представал милосердным, настоящим ценителем природы, что-то в этом роде. А еще позже умельцы сделали плюшевого медвежонка и назвали его мишкой Тедди, который стал детской игрушкой. Только вот никто не удосужился сказать, что на самом деле именитый охотник перерезал горло тому старому медведю. О таком милосердии предпочитают умалчивать.

– И откуда ты все это знаешь?

– Каждый должен знать историю своего народа. Почему и как вы оказались здесь, что сделали люди, чтобы доставить вас сюда. Мы, медведи, и вы, индейцы, прошли долгий путь и многое пережили. Они пытались убить нас. Но, если их послушать, история выглядит как большое героическое приключение в пустом лесу. А там повсюду были медведи и индейцы. Сестра, они перерезали горло всем нам.

– Почему у меня такое чувство, будто мама уже все это рассказывала нам? – удивилась я.

– Тедди Рузвельт как-то сказал: «Я не зайду так далеко, чтобы говорить, что хороший индеец – мертвый индеец, но думаю, что в девяти случаях из десяти так оно и есть, а в подробностях десятого мне не очень хочется разбираться».

– Черт, ДБ. У меня в голове все перепуталось. Я слышала только о «большой дубинке».

– Эта «большая дубинка» – ложь о милосердии. «Говори мягко, но держи в руках большую дубинку», – вот что он говорил о внешней политике. Вот что они использовали против нас, медведей и индейцев. Чужаков на нашей собственной земле. И своими большими дубинками они загнали нас так далеко на запад, что мы практически исчезли.

Два Башмака затих. Так всегда с ним бывало. Если ему было что сказать, он говорил, а в остальных случаях помалкивал. По блеску в его черных глазах я догадалась, в каком он настроении. Я спрятала мишку за камнями и поспешила к сестре.

Ребята собрались на маленьком песчаном пляже, усеянном валунами, которые едва торчали из воды на глубине. Чем ближе я подходила, тем больше странностей замечала в поведении Джеки – непривычно шумной, с кривой ухмылкой. Она встретила меня приветливо. Слишком приветливо. Подозвала меня, обняла излишне крепко, а потом чересчур громким голосом представила компании как свою младшую сестренку. Я солгала, сказав, что мне двенадцать, но меня даже и не слышали. Я увидела, что они передают по кругу бутылку. И как раз подошла очередь Джеки. Она сделала долгий и жадный глоток.

– Это Харви, – сказала мне Джеки, ткнув бутылкой ему в плечо. Харви взял бутылку и будто пропустил слова Джеки мимо ушей. Я отошла от них и увидела паренька, стоявшего в стороне от остальных. Мне показалось, он ближе всех мне по возрасту. Мальчишка бросал камни в воду. Я спросила его, что он делает.

– А на что это похоже? – ответил он вопросом на вопрос.

– Ты как будто пытаешься по камешку избавиться от острова, – сказала я.

– Жаль, что я не могу выбросить этот дурацкий остров в океан.

– Он уже в океане.

– Я имел в виду, на самое дно.

– Это еще почему? – удивилась я.

– Потому что мой отец заставляет нас с братом торчать здесь, – сказал он. – Вытащил нас из школы. Ни телевизора, ни хорошей еды, все бегают вокруг, пьют, рассуждают о том, что все будет по-другому. Да, здесь все по-другому. И дома нам было гораздо лучше.

– Ты разве не думаешь, как это хорошо, что мы выступаем за свои права? Пытаемся исправить то, что они сделали с нами за эти сотни лет, с тех пор как пришли на нашу землю?

– Да-да, мой отец только об этом и говорит. О том, что они с нами сделали. Правительство США. Я ничего об этом не знаю, просто хочу домой.

– А у нас, кажется, и дома больше нет.

– Что хорошего в том, чтобы захватить какое-то дурацкое место, где никто не хочет жить? Место, откуда люди пытаются сбежать, лишь только поселившись?

– Не знаю. Может, что-то и получится. Никогда не знаешь наверняка.

– Ага, – сказал он и запустил довольно большим камнем в ту сторону, где сидели старшие дети. Их обрызгало водой, а на нас пролился поток таких ругательств, каких я в жизни своей не слышала.

– Как тебя зовут? – спросила я.

– Рокки.

– Стало быть, Рокки – метатель камней?[33] – усмехнулась я.

– Заткнись. А тебя как зовут?

Я пожалела о том, что прицепилась к именам, и попыталась сообразить, что бы еще такое спросить или сказать, но на ум ничего не пришло.

– Опал Виола Виктория Медвежий Щит, – чуть ли не скороговоркой выпалила я.

Рокки в ответ лишь бросил еще один камень. Я не знала, то ли он не слушал меня, то ли не находил мое имя смешным, как и большинство детей. Впрочем, мне не удалось выяснить, потому что как раз в этот момент к берегу с ревом подошла лодка, вынырнув из ниоткуда. Кто-то из старших ребят угнал ее откуда-то с острова. Все потянулись к воде, когда лодка приблизилась. Мы с Рокки последовали за остальными.

– Ты с ними? – спросила я Рокки.

– Да, пожалуй, – ответил он.

Я подошла к Джеки узнать, поедет ли она.

– Чееерт, да! – воскликнула сестра, пьяная в дым, и тогда я поняла, что мне тоже нужно ехать с ними.

Вода сразу же стала неспокойной. Рокки спросил у меня разрешения держать мою руку. От этого вопроса мое сердце забилось еще сильнее, чем оно билось с той самой минуты, как я села в эту лодку и теперь бешено неслась в открытое море в компании подростков, едва ли умевших управлять моторкой. Я схватила Рокки за руку, когда мы поднялись высоко над гребнем волны. Мы так и держались за руки, пока не увидели, что к нам приближается еще одна лодка, и тогда сразу же оторвались друг от друга, как будто лодка появилась именно из-за наших сцепленных рук. Поначалу я решила, что это полиция, но вскоре поняла, что это просто пара пожилых мужчин, которые курсировали между островом и материком, пополняя запасы провизии. Они что-то кричали нам, заставляя причалить к передней части острова.

И только у самого берега я смогла расслышать крики. Кричали на нас. Все старшие дети были сильно пьяны. Джеки и Харви бросились бежать, что вдохновило всех других последовать их примеру. Мы с Рокки остались в лодке, наблюдая, как ребята карабкаются наверх, спотыкаются, падают и заливаются глупым, пьяным, беспричинным смехом. Когда взрослые поняли, что им не удастся никого поймать и вообще никто их не слушает, они отчалили – либо сдались, либо отправились за помощью. Солнце садилось, и налетел холодный ветер. Рокки выпрыгнул из лодки и привязал ее к берегу. Мне стало интересно, где он научился этому. Я тоже сошла на берег и почувствовала, как закачалась лодка. Медленно, почти ползком, подкрадывался низкий туман. Я долго смотрела, как он обволакивает мои ноги выше колен, а потом подошла к Рокки сзади и схватила его за руку. Он стоял спиной ко мне, но не пытался освободиться от моей хватки.

– Я все еще боюсь темноты, – задумчиво произнес он, словно хотел сказать что-то еще. Но, пока я гадала, послышался крик. Кричала Джеки. Я отпустила руку Рокки и поспешила в ту сторону, откуда доносились вопли. Я уловила слова «чертов ублюдок» и остановилась, оглянувшись на Рокки, мол: И чего ты ждешь? Рокки отвернулся и побрел обратно к лодке.

Когда я нашла их, Джеки уже удалялась от Харви и через каждые несколько шагов наклонялась, подбирала камни и обстреливала его. Харви, вдрызг пьяный, сидел на земле с бутылкой на коленях и тяжело мотал головой. Тогда-то я и заметила сходство. Ума не приложу, как же до меня раньше не дошло. Харви был старшим братом Рокки.

– Пошли, – сказала мне Джеки. – Кусок дерьма, – бросила она и сплюнула на землю в сторону Харви. Мы поднялись по склону холма к лестнице, что вела к воротам тюрьмы.

– Что случилось? – спросила я.

– Ничего.

– Что он сделал? – не отставала я.

– Я сказала ему, чтобы он этого не делал. А он опять за свое. Я велела ему остановиться. – Джеки с силой потерла глаз. – К черту все, ерунда. Ладно, идем. – Она ускорила шаг.

Я пропустила Джеки вперед. А сама остановилась и взялась за поручень на самом верху лестницы, что тянулась рядом с маяком. Я думала обернуться, отыскать взглядом Рокки, но услышала, как сестра кричит, чтобы я догоняла.

Когда мы вернулись в наш тюремный блок, мама спала. Ее поза показалась мне странной. Она лежала на спине, хотя всегда спала на животе. И сон был слишком глубоким. Мама расположилась так, словно и не собиралась засыпать. А еще она храпела. Джеки ушла в камеру напротив, а я скользнула под одеяло и легла рядом с мамой.

Снаружи поднялся ветер. Мне было страшно и неуютно от всего происходящего. И что мы забыли на этом острове? Но стоило мне закрыть глаза, как я сразу провалилась в сон.

Я проснулась рядом с Джеки. В какой-то момент она заняла мамино место. Солнце заглядывало в окно, разбрасывая решетчатые тени на наших телах.

Изо дня в день мы слонялись без дела, разве что выясняли, какую еду и когда подадут. Мы оставались на острове, потому что не имели выбора. У нас не было дома, как и жизни, к которой можно вернуться; не было надежды на то, что выполнят наши просьбы, что правительство сжалится над нами, пощадит наши глотки, присылая на остров лодки с провизией и электриками, строителями и подрядчиками, чтобы привести это место в порядок. Но шли дни, и ничего не менялось. Лодки приходили и уходили, доставляя все меньше и меньше припасов. Однажды случился пожар, и я видела, как люди выдирают медную проволоку из стен зданий и тащат тяжелые мотки к лодкам. Мужчины выглядели все более усталыми и все чаще пьяными, а женщин и детей вокруг становилось все меньше и меньше.

– Нам надо выбираться отсюда. Вы, девочки, не волнуйтесь, – сказала нам мама однажды ночью из своего угла камеры. Но я больше не доверяла ей. Я не понимала, на чьей она стороне, и вообще существуют ли еще какие-то стороны. Может, остались лишь те, что у скал на берегу?

В один из наших последних дней на острове мы с мамой отправились на прогулку до самого маяка. Она сказала мне, что хочет посмотреть на большой город. И еще хочет мне что-то рассказать. В те последние дни вокруг все так же бегали и суетились люди, словно наступал конец света, но мы с мамой сидели на траве как ни в чем не бывало.

– Опал Виола, малышка. – Мама поправила мне волосы, убирая за ухо выбившиеся пряди. Она никогда, ни разу в жизни, не называла меня малышкой. – Ты должна знать, что здесь происходит, – продолжила она. – Ты уже достаточно взрослая для этого, и мне жаль, что я не рассказала тебе раньше. Опал, запомни, что нам никогда не следует отказываться от своих историй и даже самым маленьким нужно их услышать. Мы все оказались здесь из-за лжи. Они лгали нам с тех пор, как пришли на нашу землю. Они лгут нам и сейчас!

То, как она произнесла «Они лгут нам и сейчас!», испугало меня. Как будто эти слова таили в себе два разных смысла, одинаково мне неведомых. Я спросила маму, что это за ложь, но она просто посмотрела вдаль, на солнце, и ее лицо исказилось. Я не знала, что мне делать, кроме как сидеть и ждать продолжения разговора. Холодный ветер дул нам в лицо, заставляя жмуриться. С закрытыми глазами, я спросила маму, что мы будем делать. Она ответила, что мы можем делать только то, что в наших силах, и что чудовищная машина в лице правительства не намерена замедлить ход и обернуться, чтобы оценить все случившееся. Исправить положение дел. Поэтому все, что мы можем сделать, так или иначе связано с возможностью понять, откуда мы пришли, что произошло с нашим народом. Чтобы отдать ему дань уважения, мы должны жить по справедливости, рассказывать наши истории, передавая их из поколения в поколение. Мама объяснила мне, что мир соткан из одних только историй, историй об историях. А потом, как будто все это подводило к главному, мама сделала долгую паузу, посмотрела вдаль, в сторону большого города, и сказала мне, что у нее рак. В тот же миг остров исчез. Все исчезло. Я встала и пошла прочь, сама не зная куда. Я вдруг вспомнила, что оставила медвежонка в камнях, и все это время он так и валялся там.

Когда я добралась до него, он лежал на боку, помятый и истерзанный, как будто его изгрызли, или просто усох от ветра и соли. Я подняла Два Башмака и посмотрела на его мордашку. Я больше не видела блеска в его глазах. Я положила медвежонка обратно. Оставила его среди камней.

Вернувшись на материк, в солнечный день спустя месяцы после нашего бегства на остров, мы сели в автобус и поехали в квартал по соседству с тем местом, где жили до того, как переехали в желтый дом. Это недалеко от центра Окленда, на Телеграф-авеню. Мы остановились у Рональда, приемного брата нашей мамы, с которым познакомились в тот день, когда явились к нему домой. Нам с Джеки он совсем не понравился. Но мама сказала, что он большой человек. Шаман. Она не хотела следовать рекомендациям врачей. Какое-то время мы постоянно ездили на север, где шаманил Рональд в своей парильне[34]. Для меня там было слишком жарко, но Джеки ходила на сеансы вместе с мамой. Мы с Джеки в один голос убеждали ее, что она должна выполнять и то, что советуют врачи. Но мама отвечала, что может идти лишь тем путем, каким шла до сих пор. Так она и делала. Медленно отступая в прошлое, как те священные, прекрасные и навсегда утраченные обряды. Однажды она просто слегла на диване в гостиной Рональда и уже не вставала. Ее становилось все меньше и меньше.

После Алькатраса, после смерти мамы я ушла в себя. Сосредоточилась на школе. Мама всегда говорила, что самое главное для нас – это получить образование, а иначе нас никто не станет слушать. Мы не задержались у Рональда надолго. Все пошло наперекосяк и очень быстро. Но это уже другая история. Когда мама еще была с нами и даже какое-то время после ее ухода, Рональд почти не вмешивался в наши дела. После школы мы с Джеки проводили все свободное время вместе. Мы навещали мамину могилу так часто, как только могли. Однажды, по дороге домой с кладбища, Джеки остановилась и посмотрела мне в лицо.

– Что мы делаем? – сказала она.

– Идем домой, – ответила я.

– Какой дом? – спросила она.

– Не знаю, – ответила я.

– И что мы будем делать?

– Не знаю.

– Обычно у тебя находится какой-нибудь более остроумный ответ.

– Просто пойдем дальше, наверное…

– Я беременна, – объявила Джеки.

– Что?

– Чертов говнюк, Харви, помнишь?

– Что?

– Это не имеет значения. Я могу просто избавиться от ребенка.

– Нет. Ты не можешь вот так просто избавиться…

– Я кое-кого знаю, у брата моей подруги Адрианы есть знакомый в Западном Окленде.

– Джеки, ты не можешь…

– Тогда что? Мы будем растить ребенка вместе, с Рональдом? Нет, – отрезала Джеки и вдруг расплакалась. Так, как не плакала и на похоронах. Она остановилась, оперлась на паркомат и отвернулась от меня. Потом решительно отерла лицо рукой и зашагала дальше. Какое-то время мы шли молча, солнце светило нам в спины, и впереди нас бежали наши косые вытянутые тени.

– В наш последний разговор там, на острове, мама сказала мне, что мы никогда не должны отказываться от своих историй, – нарушила я молчание.

– Какого хрена ты хочешь этим сказать?

– Я имею в виду ребенка.

– Это не история, Опал, а реальность.

– Это может быть и тем и другим.

– Жизнь складывается не так, как в рассказах. Мама умерла, она уже не вернется, и мы остались одни, живем с парнем, которого толком и не знаем, но должны называть его дядей. Что это за гребаная история?

– Да, мама умерла, я знаю. Мы одни, но мы-то живы. Это еще не конец. Мы не можем просто так сдаться, Джеки. Верно?

Джеки не ответила сразу. Мы брели по Пьемонт-авеню, мимо витрин магазинов. Хлесткие звуки проезжающих машин напоминали шум волн, бьющихся о скалы на берегу нашего туманного будущего в Окленде – городе, который, как мы знали, уже никогда не будет таким, как раньше, до того, как мама покинула нас, унесенная рваным ветром.

Мы подошли к светофору. Когда красный сигнал сменился зеленым, Джеки потянулась ко мне и взяла меня за руку. И не отпускала, даже когда мы перешли на другую сторону улицы.

Эдвин Блэк

Я на толчке. Но ничего не происходит. Я просто сижу. Надо стараться. Надо иметь намерение и не только уговаривать себя, но действительно сидеть и верить. Вот уже шесть дней, как у меня не происходит дефекации. Один из верных симптомов, описанных на сайте WebMD[35]: ощущение неполного опорожнения. Это похоже на правду о моей жизни в том смысле, который я пока не могу сформулировать. Или тянет на название сборника коротких рассказов, которые я возьму да и напишу однажды, когда все наконец-то выйдет наружу.

С верой все не так просто: нужно верить, что она сработает, иначе говоря – верить в веру. Я наскреб немного веры и держу ее возле открытого окна, в которое превратился мой разум с тех пор, как в него проник интернет и сделал меня своей частью. Я не шучу. У меня такое чувство, будто я переживаю ломку. Я читал о реабилитационных центрах в Пенсильвании, где лечат интернет-зависимость. В Аризоне процветают ретриты[36] с цифровым детоксом и подземные бункеры в пустыне. Моя проблема не только в компьютерных играх. Или в азартных играх. Или в постоянном скроллинге и обновлении личных страниц в социальных сетях. Или в бесконечных поисках хорошей новой музыки. Проблема в зависимости от всего этого сразу. Одно время я реально подсел на Second Life[37]. Мне кажется, я провел там целых два года. И по мере того как я подрастал и толстел в реальной жизни, Эдвин Блэк, живущий в виртуальном мире, худел, и, чем пассивнее становился мой образ жизни, тем больше преуспевал мой прототип. У того Эдвина Блэка была работа, была девушка, а его мама трагически умерла при родах. Тот Эдвин Блэк вырос в резервации, где его воспитывал отец. Эдвин Блэк из моей «Второй жизни» гордился собой. Он был исполнен надежд.

Этот Эдвин Блэк – что сидит на толчке – не может попасть туда, в интернет, потому что вчера уронил свой телефон в унитаз, и в тот же гребаный день мой компьютер завис, просто застыл, даже курсор мыши не двигался, и не крутилось колесико загрузки возле стрелки. Никакой перезагрузки после отключения от сети, только немой черный экран – и мое лицо, отражающееся в нем, сначала с выражением ужаса наблюдающее за умирающим компьютером, а потом в панике от того, как мое лицо реагирует на смерть компьютера. Что-то и во мне умерло в тот миг, когда я увидел свое лицо, подумал об этой болезненной зависимости, о куче времени, потраченной на ничегонеделание. Четыре года я просидел в интернете, не отрываясь от компьютера. Если отбросить время сна, то, наверное, получится три года, но это не считая сновидений. А мне снится интернет, ключевые фразы поиска обретают ясный смысл, помогают расшифровать значение сна, который поутру оказывается бессмыслицей, как и все, что мне когда-либо снилось.

Когда-то я мечтал стать писателем. К слову, я получил степень магистра сравнительного литературоведения с акцентом на литературу коренных американцев. Это, должно быть, говорило о том, что я нахожусь на пути к чему-то значимому. Во всяком случае, так я выглядел с дипломом в руке на последней фотографии, которую выложил на своей страничке в Facebook. В мантии и шапочке магистра, на сто фунтов[38] легче, а рядом – моя мама, с неестественно широкой улыбкой, взирающая на меня с нескрываемым обожанием, тогда как ей следовало бы смотреть на своего бойфренда Билла, кого я просил не приводить и кто настоял на том, чтобы нас сфотографировать, несмотря на мои возражения. В конце концов мне полюбилась та фотография. Я рассматривал ее чаще, чем любые другие свои фото. До недавнего времени она оставалась моей аватаркой, потому что на протяжении нескольких месяцев и даже года выглядела вполне органично, но спустя четыре года стала вызывать социально неприемлемое ощущение грусти.

Когда я снова переехал к маме, дверь в мою бывшую комнату, в мою прежнюю жизнь в этой комнате, как будто открыла пасть и проглотила меня целиком.

Теперь мне ничего не снится, разве что темные геометрические фигуры, бесшумно дрейфующие по розово-черно-пурпурному пиксельному пейзажу. Сны как экранная заставка.

Надо сдаваться. Ничего не выходит. Я поднимаюсь с унитаза, натягиваю штаны и ухожу из туалета побежденным. Живот надутый и твердый, как шар для боулинга. Поначалу мне и самому не верится. Я всматриваюсь внимательнее. Мой компьютер. Я едва не подпрыгиваю, когда вижу, как он возвращается к жизни. Чуть ли не хлопаю в ладоши. Мне стыдно за свое волнение. Я ведь решил, что это вирус. Я кликнул ссылку, чтобы загрузить «Одинокого рейнджера». Все сходились на том, что фильм неудачный, во многих отношениях. Но меня распирало от желания его посмотреть. Не знаю, почему так приятно видеть Джонни Деппа в провальной роли. Это придает мне сил.

Я сажусь и жду, пока мой компьютер полностью загрузится. Одергиваю себя, когда замечаю, что потираю руки, и кладу их на колени. Я смотрю на картинку, которую приклеил скотчем к стене. На ней Гомер Симпсон, размышляющий перед микроволновкой: способен ли Иисус разогреть буррито настолько, что не сможет его съесть? Я думаю о парадоксе непреодолимой силы. О том, что не могут существовать одновременно непреодолимая сила и недвижимый объект. Но что происходит в моем заблокированном, съеженном и, возможно, завязанном узлом кишечнике? А вдруг это древний парадокс в действии? Если испражнения таинственным образом прекратились, не может ли то же самое произойти со зрением, слухом, дыханием? Нет. Это все из-за дерьмовой еды. Парадоксы ничего не решают. Они лишь уравновешивают противоречивые суждения. Кажется, я все усложняю. Слишком многого хочу.

Иногда интернет может думать вместе с вами или даже за вас, вести вас таинственными путями к нужной информации, которую вы никогда не смогли бы разыскать или исследовать самостоятельно. Вот как я узнал о безоарах. Безоар – это инородное тело, формирующееся в желудочно-кишечном тракте, но, набирая в поисковике слово «безоар», вы попадаете на «Пикатрикс». «Пикатрикс» – книга по магии и астрологии XII века, первоначально написанная на арабском языке и носившая название «Гаят аль-Хаким», что означает «Цель мудреца». В книге описаны все способы применения безоаров; из них даже делают талисманы, помогающие в определенных видах магии. Мне удалось найти PDF-файл с английским переводом «Пикатрикса». Пока я пролистывал документ, мое внимание привлекло слово «слабительное», и я прочитал дальше: «Индейские мудрецы начинают путешествия и принимают слабительное, когда Луна бывает в этой стоянке. Таким образом, это положение Луны можно использовать для создания талисмана, который оберегает путешественника. Кроме того, при нахождении Луны в этой стоянке можно сделать талисман, чтобы посеять разногласия и вражду между супругами». Если я хотя бы отдаленно верил в какую-то магию, кроме той, что привела меня к этой ссылке, и мог неким хирургическим путем удалить безоар, я превратил бы его в талисман – при условии, что Луна занимает соответствующую позицию, – и справился с запором, а заодно, возможно, разрушил отношения моей мамы и Билла.

Не сказать что Билл – конченый придурок. Если на то пошло, он из кожи вон лезет, чтобы казаться вежливым, завязать со мной разговор. Просто меня бесит принудительный характер нашего общения. И то, что мне приходится ломать голову над тем, как относиться к этому парню. Незнакомцу, по сути. Моя мама познакомилась с Биллом в баре в центре Окленда. Потом привела его домой и вот уже два года позволяла ему возвращаться к нам снова и снова, а я вынужден думать о том, нравится мне или не нравится этот парень, стоит подпускать его ближе или лучше избавиться от него. Мне приходится бороться с неприязнью к Биллу, потому что я не хочу выглядеть инфантильным мужиком, который ревнует маму к ее бойфренду, желая, чтобы она принадлежала только мне. Билл – парень из племени Лакота, выросший в Окленде. Он остается у нас почти каждый вечер. Всякий раз, когда он приходит, я запираюсь в своей комнате. И не могу даже выйти облегчиться. Поэтому я запасаюсь едой и отсиживаюсь в своей берлоге, читаю о том, что делать с этой, возможно, новой формой запора, которая, как я только что узнал на форуме, может означать кишечную непроходимость – иначе говоря, сильный или фатальный запор. Конец.

Форумчанка ДефеКейт Мосс[39] сказала, что запор может привести к смертельному исходу, и однажды ей пришлось воткнуть себе в нос трубку, чтобы откачать содержимое кишечника. А еще она посоветовала, в случае тошноты и болей в животе, обратиться в отделение неотложной помощи. Меня тошнит от одной только мысли об испражнении через трубку в носу.

Я набираю ключевые слова «мозг и запор» и задаю поиск. Перехожу по ссылкам, прокручиваю несколько страниц. Я читаю кучу материалов и остаюсь ни с чем. Так и летит время. Ссылка за ссылкой – и вас уносит аж в XII век. И вдруг оказывается, что уже шесть утра, и мама стучит в дверь, уходя на работу в Индейский центр – куда пытается пристроить и меня, уговаривая подать заявление.

– Я знаю, что ты еще не ложился, – говорит она. – Я слышу, как ты там щелкаешь по клавиатуре.

В последнее время я стал слегка одержим мозгом. Пытаюсь найти объяснения всему, что связано с мозгом и его частями. Беда в том, что информации слишком много. Интернет – своего рода мозг, вскрывающий мозг. Теперь моя память в полной зависимости от интернета. Нет смысла запоминать что-то, если он всегда рядом. Точно так же когда-то все знали номера телефонов наизусть, а теперь не могут вспомнить даже свой собственный. Запоминание само по себе становится старомодным.

Гиппокамп – часть мозга, связанная с памятью, но я не могу точно вспомнить, какова его функция. То ли гиппокамп выступает хранилищем памяти, то ли подобен щупальцам памяти, которые проникают в другие участки мозга, где она на самом деле хранится в узелках, складках или карманах? И всегда ли он активен? Выдает ли воспоминания, воспроизводит прошлое, не дожидаясь запроса? Набирает ли в строке поиска ключевые слова, прежде чем я успеваю подумать об этом? Прежде чем успеваю подумать, что думаю вместе с ним.

Я узнаю, что тот же нейромедиатор, что связан со счастьем и благополучием, предположительно имеет отношение к пищеварительной системе. У меня явно что-то не так с уровнем серотонина. Я читал о селективных ингибиторах обратного захвата серотонина, которые являются антидепрессантами. Не придется ли мне принимать антидепрессанты? Или принимать их повторно?

Я встаю и отхожу от компьютера, откидываю голову назад, разминая шею. Я пытаюсь подсчитать, сколько времени провел за компьютером, но, когда запихиваю в рот кусок пиццы двухдневной давности, мои мысли уносятся к тому, что происходит у меня в мозге, пока я ем. Не прекращая жевать, я кликаю на другую ссылку. Когда-то я читал, что ствол головного мозга составляет основу сознания, что язык почти напрямую связан со стволом мозга, и поэтому еда – самый прямой путь к тому, чтобы почувствовать себя живым. Эти чувства или мысли прерываются страстным желанием выпить пепси.

Заглатывая пепси прямо из бутылки, я смотрю на себя в зеркало, которое мама повесила на дверцу холодильника. Неужели она сделала это для того, чтобы я мог увидеть себя, прежде чем полезу за едой? Неужели хотела сказать: «Посмотри на себя, Эд, посмотри, во что ты превратился, чудовище»? Но это правда. Я страшно опух. Все время вижу свои щеки, как носатый человек всегда видит свой шнобель.

Я выплевываю пепси в раковину за спиной. Оглаживаю щеки обеими руками, потом трогаю их отражение в зеркале, втягиваю щеки, прикусывая изнутри, пытаясь представить себе, как могло бы выглядеть мое лицо, если бы я скинул фунтов тридцать[40].

Я не рос толстым. И не страдал лишним весом. Я был не из тех, у кого ожирение или богатырский размер одежды, или как там это теперь можно назвать, чтобы соблюсти политкорректность и не выглядеть бестактным или невеждой. Но я всегда чувствовал себя толстым. Не означало ли это, что мне суждено было однажды стать толстым, или же навязчивые мысли о собственной тучности, даже когда и намека на нее не было, в конце концов привели меня к ожирению? Неужели нас неизбежно настигает то, чего мы больше всего стараемся избежать, и все потому, что уделяем этому чересчур много внимания и излишне тревожимся?

* * *

Компьютер подает сигнал уведомления от Facebook, и я возвращаюсь в свою комнату, зная, что меня ждет. Я все еще подключен к аккаунту моей мамы.

Мама помнила о моем отце лишь то, что его зовут Харви, он коренной американский индеец и живет в Финиксе. Меня бесит, когда она говорит «коренной американец», употребляя этот странный политкорректный термин, который можно услышать только от белых, никогда не знавших настоящих туземцев. И это напоминает мне о том, как я далек от них из-за нее. Не только потому, что она белая, и я, стало быть, наполовину белый, но и потому, что она никогда не пыталась помочь мне связаться с моим отцом.

Я предпочитаю называть себя туземцем, как это делают и другие коренные жители, пользователи Facebook. У меня 660 друзей. Тысячи туземцев в ленте. Впрочем, большинство моих друзей – это люди, мне не знакомые, но они с радостью «зафрендились» со мной по моей просьбе.

Получив разрешение от мамы, я отправил с ее странички личные сообщения десяти разным Харви из тех, кто казался «очевидным» индейцем и проживал в Финиксе. «Возможно, ты меня не помнишь, – написал я. – Много лет назад мы провели вместе незабываемую ночь. Я не могу ее забыть. Таких, как ты, у меня не было ни до, ни после той ночи. Сейчас я в Окленде, в Калифорнии. Ты все еще живешь в Финиксе? Мы можем поговорить, встретиться как-нибудь? Ты не собираешься в наши края? Или я могла бы приехать к тебе». Меня коробит от того, что я веду переписку от лица собственной матери, пытаясь соблазнить своего потенциального отца.

Но вот и оно. Сообщение от возможного отца.

«Привет, Карен, я действительно помню ту сумасшедшую ночь, – с ужасом прочитал я, надеясь, что не последует никаких подробностей о том, что сделало ту ночь сумасшедшей. – Через пару месяцев я собираюсь в Окленд на Большой Оклендский пау-вау. Буду там ведущим».

Сердце бешено колотится, тошнотворная пустота разливается в животе, когда я набираю ответ: «Прости, что я так поступил. Думаю, я – твой сын».

Я жду. Постукиваю ногой по полу, не отрывая глаз от экрана, зачем-то откашливаюсь. Я представляю себе, что он, должно быть, чувствует. Каково это – размечтаться о короткой интрижке с бывшей пассией и тут же получить сына из ниоткуда. Зря я это сделал. Пусть бы мама встретилась с ним. Я мог бы попросить ее сфотографировать отца.

– Что? – всплывает в окне чата.

– Это не Карен.

– Ничего не понимаю.

– Я – сын Карен.

– О.

– Да.

– Хочешь сказать, что у меня есть сын и это ты?

– Да.

– Ты уверен?

– Мама сказала, что это более чем вероятно. 99 процентов.

– Выходит, никаких других парней у нее в то время не было?

– Я не знаю.

– Извини. Она рядом?

– Нет.

– Ты похож на индейца?

– У меня коричневая кожа. Более или менее.

– Это все из-за денег?

– Нет.

– У тебя нет фотографии в профиле.

– У тебя тоже.

Я вижу крошечную иконку с расширением JPEG. Дважды щелкаю по ней. Он стоит с микрофоном в руке на фоне танцовщиков пау-вау. Я вижу себя в лице этого человека. Он крупнее меня, выше ростом и толще, длинноволосый, в бейсболке, но ошибки быть не может. Это мой отец.

– Мы с тобой похожи, – пишу я.

– Пришли мне фотографию.

– У меня нет ни одной.

– Так сфоткайся.

– Хорошо. Подожди, – отвечаю я, делаю селфи камерой на компьютере и отправляю ему.

– Вот черт, – пишет Харви.

«Вот черт», – думаю я.

– Из какого племени ты/мы? – спрашиваю я.

– Шайенны. Южные. Из Оклахомы. Записаны в члены племен шайеннов и арапахо Оклахомы. Но мы не арапахо.

– Спасибо! – И тут же добавляю: – Все, мне надо бежать! – Как будто и впрямь надо. Но я чувствую, что больше не выдержу. Все это выше моих сил.

Я выхожу из Facebook и перебираюсь в гостиную смотреть телевизор и ждать, когда мама вернется домой. Правда, забываю включить телевизор. Так и сижу, уставившись на черный плоский экран, и думаю о нашем разговоре.

Сколько лет я умирал от желания узнать, что же такое – вторая половина меня? Сколько племен я придумал за это время, отвечая на вопросы о моем происхождении? Я проучился четыре года на факультете изучения культуры коренных американцев. Копался в истории племен, искал какие-то признаки, все, что могло бы напоминать меня, что казалось знакомым. Два года в аспирантуре я изучал сравнительную литературу с акцентом на творчество коренных американцев. Написал диссертацию о неизбежном влиянии принципа чистоты крови на идентичность современных индейцев и о влиянии творчества писателей-полукровок на идентичность в индейской культуре. И все это не зная своего племени. Мне всегда приходилось защищаться. Как будто я не совсем индеец. А я такой же краснокожий, как Обама – чернокожий. Но все иначе. Для индейцев. Я знаю. Просто не могу понять, как быть. Какой бы путь я ни выбрал, чтобы заявить о себе как о коренном жителе этой земли, он оказывается ошибочным.

– Эй, Эд, что это ты здесь делаешь? – спрашивает с порога мама. – Я думала, ты уже слился с миром машин. – Она поднимает руки и шутливо изображает воздушные кавычки, когда говорит про слияние с миром машин.

Недавно я совершил ошибку, рассказав ей о сингулярности[41]. О том, что наше слияние с искусственным интеллектом – это закономерный ход событий, неизбежность. Как только мы увидим, что он выше нас, как только он заявит о себе как о высшем разуме, нам придется адаптироваться, слиться с ним, чтобы не быть поглощенными, захваченными.

– Что ж, довольно удобная теория для того, кто проводит двадцать часов в сутки, склонившись над компьютером, словно в ожидании поцелуя, – сказала она тогда.

Она бросает ключи на столик, распахивая входную дверь настежь, достает сигарету и курит в дверях, выпуская дым в сторону.

– Подойди сюда на минутку. Я хочу поговорить с тобой.

– Мам, – отзываюсь я тоном, больше похожим на нытье.

– Эдвин, – передразнивает она меня. – Мы уже обсуждали это. Мне нужна обновленная версия тебя. Ты согласился измениться. Иначе пройдет еще четыре года, и мне придется попросить Билла снести заднюю стену, чтобы ты мог проходить в дом.

– К черту Билла. Я же сказал, что больше не хочу ничего слышать от тебя о моем весе. Я и так все о себе знаю. Или ты думаешь, что не знаю? Я прекрасно осознаю, насколько огромен мой вес. Я таскаю его на себе, опрокидываю все вокруг, не могу влезть в большинство своих вещей. А в том, что на меня налезает, выгляжу нелепо. – Я невольно размахиваю руками, как будто пытаюсь втиснуть их в одну из своих рубашек, которые стали мне безнадежно малы. Я опускаю руки, засовываю их в карманы. – Я не испражнялся уже шесть дней. Ты знаешь, каково это для страдающего ожирением человека? Толстый, ты все время об этом думаешь. Чувствуешь это. Все эти годы, постоянные диеты – по-твоему, это не отравляет мне жизнь? Все мы только и думаем о своем весе. Не слишком ли мы толстые? Глядя на меня, ответ напрашивается сам собой, и я читаю его, когда вижу свое отражение в зеркале на дверце холодильника, которое, я знаю, ты повесила ради моего блага. Знаешь, когда ты пытаешься шутить по поводу моего веса, мне хочется еще больше растолстеть, лопнуть, жрать, пока не застряну где-нибудь и не сдохну, оставляя после себя огромную мертвую массу. Чтобы вытащить меня оттуда, понадобится подъемный кран, и все будут суетиться вокруг тебя, причитая: «Что случилось?», «Бедняжка» и «Как ты могла допустить такое?», а ты, ошеломленная, будешь в отчаянии курить сигареты одну за другой, и Билл будет стоять сзади, потирая твои плечи. Вот тогда ты вспомнишь, как смеялась надо мной, и не найдешь, что сказать соседям, пока они будут в ужасе смотреть, как содрогается кран, пытаясь оторвать мою тушу от земли. – Для пущей наглядности я жестом изображаю дрожащий подъемный кран.

– Господи, Эд. Хватит. Подойди, поговори со мной минутку.

Я хватаю зеленое яблоко из корзины с фруктами и наливаю себе стакан воды.

– Видишь? – чуть ли не кричу я, показывая ей яблоко. – Я стараюсь. Вот тебе живое обновление, прямая трансляция. Смотри, я стараюсь питаться правильно. Я только что выплюнул пепси в раковину. А это – стакан воды.

– Я хочу, чтобы ты успокоился, – говорит мама. – Иначе тебя хватит удар. Просто расслабься. Отнесись ко мне, как к своей матери, которая заботится о тебе, любит тебя. Двадцать шесть часов корчилась в муках, рожая тебя, двадцать шесть часов – и кесарево сечение в довершение всего. Им пришлось вспороть мне брюхо, Эд, потому что ты не хотел выходить, ты задержался на две недели. Я тебе когда-нибудь рассказывала об этом? А тебе приятнее говорить только о набитом желудке.

– Я хочу, чтобы ты перестала бросать мне в лицо упреки, рассказывая, сколько часов корячилась, чтобы принести меня в этот мир. Я не просил тебя об этом.

– Бросать тебе в лицо? Ты думаешь, в этом моя цель? Почему ты, неблагодарный маленький…

Она подбегает ко мне и щекочет сзади за шею. К своему ужасу, я не могу удержаться от смеха.

– Прекрати. Ладно. Ладно. Сама успокойся. Что ты хочешь услышать? – говорю я, одергивая рубашку на животе. – У меня нет никаких новостей. На рынке не так много вакансий для тех, кто практически не имеет опыта работы, да еще и со степенью магистра сравнительного литературоведения. Но я смотрю. Рыщу. Ничего не нахожу, расстраиваюсь и, понятное дело, отвлекаюсь. Там столько всякой информации, и, когда приходит свежая идея, когда открываешь для себя что-то новое, ты как будто думаешь другим разумом, подключаешься к более крупному, коллективному мозгу. Мы на грани чего-то невероятного, – сказал я, догадываясь, как это звучит для нее.

– Ты на грани чего-то, допустим. Коллективный мозг? Рыщешь? Тебя послушать, так ты делаешь гораздо больше, чем просто щелкаешь по ссылкам и читаешь. Ну да ладно, так какую же работу ты ищешь? Я имею в виду, какие категории просматриваешь?

– Я ищу что-то для писателей, и это почти всегда какая-то афера, рассчитанная на наивных начинающих авторов, готовых работать бесплатно или ради победы в конкурсе. Заглядываю на сайты художественных организаций. Там просто увязаю в некоммерческом болоте. Составление заявок на предоставление грантов и все такое, но, ты же понимаешь, в большинстве мест требуют опыт или…

– Составление заявок на гранты? Ты ведь мог бы этим заняться, верно?

– Я ничего в этом не смыслю.

– Мог бы научиться. Проведи исследование. Наверняка есть какие-то обучающие видео на YouTube или что-то еще, а?

– Это мои последние новости. – Я чувствую, как меня отпускает. Пока я говорил, что-то во мне потянулось назад, в прошлое, чтобы вспомнить, кем я когда-то надеялся стать, и поместило эти воспоминания рядом с осознанием того, кто я есть сейчас. – Прости, что я такой дурак. – Это неприятно, но я действительно так думаю.

– Не надо так говорить. Ты не лузер, Эд.

– Я не сказал, что я лузер. Так говорит Билл. Это его словечко. – Если я и испытывал грусть, так она ушла. Я порываюсь вернуться в свою комнату.

– Постой… Не уходи. Пожалуйста. Подожди секунду. Сядь. Давай поговорим, это же не разговор.

– Я и так сижу целыми днями.

– И кто же в этом виноват? – спрашивает она, и я делаю шаг в сторону.

– Ладно, можешь стоять, только не уходи. Мы не будем говорить о Билле. Как продвигаются твои рассказы, милый?

– Мои рассказы? Да будет тебе, мам.

– Что?

– Всякий раз, когда мы говорим о моем творчестве, такое ощущение, что ты пытаешься вселить в меня уверенность. Чтобы я не терзался тем, что вообще этим занимаюсь.

– Эд, никому не помешает поддержка. Она нужна каждому из нас.

– Это правда, правда, мам, тебе она тоже не помешала бы, но слышишь ли ты меня, когда я говорю, что тебе нужно бросить курить и злоупотреблять алкоголем, что надо найти здоровую альтернативу ежевечернему самоистязанию перед телевизором, особенно учитывая характер твоей работы. Кажется, ты у нас консультант по токсикомании? Нет. Я оставил всякие попытки переубедить тебя, потому что это бесполезно. Теперь я могу идти?

– Знаешь, ты все еще ведешь себя как четырнадцатилетний подросток, которому не терпится вернуться к своим видеоиграм. Я не всегда буду рядом, Эд. Однажды ты оглянешься вокруг, а меня уже нет, и ты пожалеешь, что не ценил те времена, когда мы были вместе.

– О боже!

– Я просто напоминаю. Интернет может многое предложить, но никому и никогда не создать сайт, который заменит общение с родной матерью.

– Так я могу идти?

– Еще кое-что.

– Что?

– Я слышала о вакансии.

– В Индейском центре.

– Да.

– Прекрасно, и что же это?

– Оплачиваемая стажировка. Нужен помощник в организации и проведении пау-вау.

– Стажировка?

– Оплачиваемая.

– Скинь мне информацию.

– Серьезно?

– Теперь я могу идти?

– Иди.

Я подхожу к маме сзади и целую ее в щеку.

Снова в своей комнате, я надеваю наушники. Врубаю диск A Tribe Called Red[42]. Это группа ди-джеев и продюсеров из «первых наций»[43], базирующаяся в Оттаве. Они создают электронную музыку с сэмплами из барабанных групп пау-вау. Это самая современная или самая постмодернистская форма этнической музыки, которую я когда-либо слышал, сочетающая традиции и новое звучание. Глобальная проблема искусства коренных народов в том, что оно застряло в прошлом. Загвоздка или путаница понятий вот в чем: если искусство не исходит из традиции, как оно может быть аборигенным? А если оно застряло в традиции, в прошлом, может ли оно быть актуальным для коренных народов, живущих в настоящем, быть современным? Так что остается одно: держаться ближе к традиции, но сохранять достаточную дистанцию, чтобы быть узнаваемо родным и современным по звучанию. Именно это маленькое чудо сотворили три продюсера из «первых наций» в своем доступном одноименном альбоме, который, в духе эпохи микстейпа, раздали бесплатно в интернете.

Я устраиваюсь на полу и делаю вялые попытки отжаться. Потом перекатываюсь и пытаюсь качать пресс из положения лежа на спине. Верхняя половина туловища не двигается с места. Я вспоминаю свои студенческие годы. Как давно это было, и сколько надежд я питал в то время. Какой невозможной показалась бы мне тогда моя теперешняя жизнь.

Я не привык заставлять свое тело трудиться. Может, уже слишком поздно выныривать из того, что я сделал с собой. Нет. Сдаться – это значит снова сесть за компьютер. На мне рано ставить крест. Я – индеец-шайенн. Воин. Нет. Это слишком банально. Черт. Я злюсь от этой мысли, от того, что она вообще пришла мне в голову. Злость придает сил, заставляет меня сделать приседание. Я отталкиваюсь изо всех сил и приподнимаюсь, тянусь все выше и выше. Но радостное возбуждение от завершения первого упражнения сопровождается взрывом, и мокрый вонючий комок облегчения вываливается в заднюю часть моих спортивных штанов. Я задыхаюсь, потею, утопая в собственном дерьме. Я ложусь на спину, кладу руки плашмя ладонями вверх. Ловлю себя на том, что говорю «спасибо» вслух, не обращаясь ни к кому. И во мне просыпается что-то, похожее на надежду.

Часть II

Возвращение утраченного

Перо обрезано; перекроено светом, жучком и подпоркой; искажено небольшим наклоном и всякого рода креплениями и гнетами. Оно, безусловно, податливо.

ГЕРТРУДА СТАЙН

Билл Дэвис

Билл продвигается по трибунам с медлительностью человека, который слишком давно занимается этой работой. Он еле тащится, ступает тяжело, но не без гордости. Он с головой погружен в работу. Ему нравится что-то делать, чувствовать себя полезным, пусть даже теперь приходится быть на подхвате. Он подбирает мусор, пропущенный первой бригадой уборщиков после матча. Это работа для старика, которого не могут уволить, потому что он слишком давно здесь служит. Он знает об этом. Как и о том, что он значит для них куда больше. Разве не он всегда готов подменить других сотрудников? Не он ли свободен в любой день недели и готов выйти в любую смену? Разве не он знает всю «кухню» этого стадиона лучше, чем кто-либо? И не он ли брался за всякую работу в течение всех этих долгих лет? От охранника, с чего начинал, до продавца арахиса – правда, эту работу выполнял лишь однажды и возненавидел ее. Он убеждает себя в том, что его ценят. Он говорит это себе, потому что может сказать и поверить в это. Только это неправда. Здесь больше нет места для таких стариков, как Билл. Нигде нет.

Билл прикладывает ладонь козырьком ко лбу, заслоняясь от солнца. В светло-голубых латексных перчатках, он держит в одной руке палку для захвата мусора и прозрачно-серый мешок – в другой.

Он прерывает свое занятие. Ему кажется, что он видит, как что-то перемещается вдоль верхней кромки стадиона. Что-то маленькое. И движение неестественное. Определенно не чайка.

Билл качает головой, сплевывает на землю, наступает на плевок, поворачивается кругом и, щурясь, пытается разглядеть, что там наверху. В кармане вибрирует телефон. Он вытаскивает трубку и видит, что звонит его подружка, Карен; наверняка из-за своего великовозрастного сынка, Эдвина. В последнее время она только о нем и говорит. Постоянно напоминает, что его нужно подвозить на работу и обратно. Билла возмущает то, что она так нянчится с ним. Билла бесит этот тридцатилетний ребенок. И вообще коробит от того, как воспитывают нынешнюю молодежь. Все они – изнеженные младенцы, ни цепкости в них, ни хватки. Во всем этом есть что-то неправильное. В лицах, вечно озаренных сиянием экрана телефона; в пальцах, суетливо порхающих по клавишам; в гендерфлюидной моде; гиперполиткорректности при полном отсутствии социальных навыков и неприятии старосветских манер и учтивости. Вот и Эдвин такой же. Безусловно, технически подкованный, но, когда речь заходит о реальном, суровом, жестком и зубастом мире по ту сторону экрана, без этого экрана он – сущее дитя.

Да, времена нынче тяжелые. Все говорят, что как будто бы становится лучше, и от этого только хуже. Так же и с его собственной жизнью. Карен советует ему быть оптимистом. Но сначала надо добиться чего-то обнадеживающего, чтобы потом поддерживать эту веру. Впрочем, он любит ее. Несмотря ни на что. И старается, он действительно старается смотреть на мир со светлой стороны. Это только кажется, что молодежь определяет ритм жизни. Но даже старики, облеченные ответственностью, порой ведут себя как дети. Нет больше размаха, нет видения, нет глубины. Мы хотим всего сразу, и хотим нового. Этот мир – как коварный крученый мяч, брошенный чрезмерно возбужденным, накачанным стероидами юным питчером, которого целостность игры волнует не больше, чем судьба костариканцев, старательно сшивающих мячи вручную.

Поле оборудовано для игры в бейсбол. Трава такая короткая, что даже не шевелится. Эта неподвижность – основа основ бейсбола. Трава расчерчена мелом. Прямые линии, разделяющие «фол» и «фэйр», тянутся к трибунам и обратно в «инфилд», где идет игра, где делают подачи и «свинги», ловят и осаливают, сигналят, бросают мячи, зарабатывают «болы» и «раны», где игроки потеют и ждут на скамье в тени дагаута, жуя и сплевывая, пока не закончатся все «иннинги». Телефон Билла звонит снова. На этот раз он отвечает.

– Карен, в чем дело? Я работаю.

– Прости, что отвлекаю тебя, дорогой, но Эдвина нужно забрать с работы. Он просто не может. Ты же понимаешь. После того, что случилось с ним в автобусе…

– Ты знаешь, как я к этому отношусь…

– Билл, пожалуйста, последний раз. Я потом поговорю с ним. Дам понять, что он больше не может на тебя рассчитывать, – говорит Карен. Больше на тебя не рассчитывать. Билл терпеть не может, когда она всего парой слов делает из него виноватого.

– Не надо так говорить. Призови его к ответственности. Он должен научиться жить самостоятельно, ему уже…

– По крайней мере, теперь у него есть работа. Он работает. Каждый день. Это очень много. Для него. Пожалуйста. Я не хочу его расстраивать. Помни, наша цель в том, чтобы выпустить его в большой мир. А потом мы сможем поговорить о твоем окончательном переезде к нам, – сладко поет Карен.

– Ладно.

– Правда? Спасибо, милый. И было бы неплохо, если бы ты прихватил коробочку Franzia[44] по дороге домой, желательно розового, а то у нас голяк.

– Будешь должна мне этим вечером, – говорит Билл и нажимает «отбой», прежде чем она успевает ответить.

Билл оглядывает пустынный стадион, наслаждаясь покоем. Ему нужна такая безмятежность – тишь да гладь. Он вспоминает происшествие в автобусе. Эдвин. Биллу до сих пор смешно даже думать об этом. Он улыбается: ничего не может с собой поделать. В свой первый рабочий день Эдвин сел в автобус вместе с ветераном. Билл не знает, с чего все началось, но, как бы то ни было, водитель в конце концов вышвырнул их обоих из автобуса. А потом тот парень в инвалидной коляске преследовал Эдвина всю дорогу по бульвару Интернешнл. К счастью, он гнался за ним в нужном направлении, и Эдвин вовремя добрался до работы, хоть и не на автобусе – вероятно, успел только потому, что за ним гнались. Билл громко смеется, представляя себе, как Эдвин бежал, спасая шкуру. Примчался на работу весь в мыле. Впрочем, это как раз не смешно. От этого становится грустно.

Билл проходит вдоль восточной стены, облицованной металлом. Он видит свое отражение. Уродливое, искаженное отражение в помятой металлической обшивке. Он расправляет плечи, вскидывает подбородок. Этот парень в черной ветровке – он еще о-го-го. Пусть совсем поседели и поредели волосы, и живот с каждым годом выступает все заметнее, а ноги и коленки ноют от слишком долгой ходьбы или длительного стояния, но он держится, он на плаву. Хотя вполне мог и не справиться. У него почти никогда ничего не получалось.

Этот стадион, эта команда, «Окленд Атлетикс», когда-то были для Билла превыше всего в жизни – в то волшебное для Окленда время, с 1972 по 1974 год, когда «Атлетикс» выиграли три Мировые серии подряд. Такого больше не увидишь. Теперь это слишком большой бизнес, и они никогда не допустят такого. То были странные годы для Билла, плохие, ужасные годы. В 1971 году его вернули из Вьетнама, разжалованного, без оружия, после того как он ушел в самоволку. Он ненавидел страну, а страна ненавидела его. Тогда в нем бурлило столько наркоты, что трудно представить себе, как он все еще помнит хоть что-то из того времени. Но в памяти сохранились бейсбольные матчи. Тогда он жил одним бейсболом. У него были любимые команды, и они побеждали три года подряд, как раз когда он так нуждался в этом, поскольку сам всю жизнь проигрывал. Это были времена Вайда Блу, Кэтфиша Хантера, Регги Джексона, Чарли Финли, сукина сына. А потом, когда в 1976-м «Райдеры» выиграли два чемпионата, чего никогда не добивались команды из Сан-Франциско, можно было гордиться тем, что ты из Окленда, чувствовать свою причастность к триумфу.

Его взяли на работу на стадион в 1989 году, после пятилетней отсидки в Сан-Квентин за то, что ударил ножом парня возле байкерского бара на Фрутвейл-стрит, у железнодорожных путей. Это был даже не нож Билла. Удар получился случайным, как бывает при самообороне. Он вообще не понял, как нож оказался у него в руке. Просто иногда приходится действовать по обстановке. Проблема в том, что Билл никак не мог связно изложить свою версию событий. Другой парень соображал лучше, поскольку был не так пьян. У него получилась более последовательная история. Так что Билл получил по полной. В конце концов, это у него в руке оказался нож. К тому же в его биографии уже имелось темное пятно. Ветеран Вьетнама, психопат в самоволке.

Но тюрьма пошла ему на пользу. Все эти годы Билл почти не расставался с книгой. Он прочитал всего Хантера С. Томпсона[45] из тюремной библиотеки. Он зачитывался произведениями друга Хантера, адвоката Оскара Зеты Акосты. Ему особенно понравились «Автобиография коричневого бизона» и «Восстание людей-тараканов». Он читал Фицджеральда и Хемингуэя, Карвера и Фолкнера. Все – пьяницы. Он читал Кена Кизи, восхищаясь романом «Пролетая над гнездом кукушки». Он был в бешенстве, когда сняли одноименный фильм и индеец, рассказчик в этой книге, предстал всего лишь сумасшедшим молчуном, который в финале выбрасывает в окно умывальник. Он читал Ричарда Бротигана[46]. Джека Лондона. Читал исторические книги, биографии, книги о тюремной системе. Книги о бейсболе и футболе. Историю коренных народов Калифорнии. Он читал Стивена Кинга и Элмора Леонарда. Он читал, не поднимая головы. Пусть годы летят сами собой, пока ты живешь где-то еще – в книге, в камере, во сне.

Из тех плохих времен Билл помнит еще один славный год, 1989-й, когда «Атлетикс» разгромили «Сан-Франциско Джайентс». Когда в разгар Мировой серии, как раз перед началом третьей игры, земля содрогнулась. Разверзлась. Землетрясение Лома-Приета унесло 63 жизни, или 63 человека стали его жертвами. Кипарисовая автострада рухнула, и машины падали с моста Бэй-Бридж, где посередине обрушилась целая секция. В тот день именно бейсбол спас многих в Окленде и в районе залива. Если бы большинство людей не остались дома наблюдать за игрой по телевизору, они бы оказались на автостраде, в мире, где все рассыпалось на части и падало в бездну.

Билл снова смотрит на поле. Там, на трибунах прямо перед ним, на уровне глаз зависал крошечный самолет. Разве Билл не видал таких раньше? Конечно, и повидал немало, это же дрон. Беспилотник – из тех, что залетали в убежища террористов и пещеры на Ближнем Востоке. Билл замахивается на дрон палкой для сбора мусора. Самолетик плывет обратно, потом разворачивается и ныряет вниз, исчезая из поля зрения Билла.

– Эй! – Билл ловит себя на том, что кричит на дрона. А потом поворачивается и поднимается по ступенькам к коридору, который приведет его к лестнице, спускающейся на поле.

Добираясь до верхней ступеньки первой площадки у ворот «инфилда», он достает бинокль, осматривает поле в поисках дрона и находит. Он спускается по лестнице, пытаясь держать его в прицеле, но это трудно: бинокль трясется и дрон продолжает полет. Билл видит, что он направляется к «дому», и вприпрыжку спускается по лестнице. Уже много лет он не двигался так шустро. Может быть, десятилетия.

Теперь Билл видит самолетик своими глазами. Бежит к нему – с палкой наготове. Он уничтожит эту дрянь. В нем еще полно боевого задора и твердости, горячая кровь бурлит – он может двигаться. Он ступает на коричнево-красную землю. Беспилотник зависает над «домашней базой», поворачиваясь к Биллу, пока тот бежит к нему. Билл готовит палку к захвату, поднимая ее за спиной. Но дрон все видит, лишь только Билл попадает в зону досягаемости, и летит обратно. Билл наносит удар, заставляя эту штуку на мгновение пошатнуться. Он снова поднимает палку, бьет что есть силы и тупо промахивается. Дрон взлетает прямо вверх – быстро, со скоростью десять, двадцать, пятьдесят футов в секунду. Билл снова достает бинокль и смотрит, как дрон скользит над верхней кромкой стадиона.

Келвин Джонсон

Вернувшись домой с работы, я застал Сонни и Мэгги на кухне, где они ждали меня за накрытым к ужину столом. Мэгги – моя сестра. Я просто живу здесь, пока не накоплю достаточно денег. Но мне нравится быть рядом с ней и ее дочерью. С ними я чувствую себя дома. Хотя дома в этом смысле у нас и не было. С тех пор как отец нас бросил, просто исчез. На самом деле мы его и так-то редко видели. Но наша мама делала вид, будто он с нами. И восприняла его уход как конец всему. Впрочем, это вовсе не из-за него или кого-то из нас. Просто ей слишком долго не могли поставить диагноз. Так сказала Мэгги.

Биполярное расстройство – как топор, который нужно заточить топором, чтобы расколоть дерево и согреться в холодном темном лесу, откуда все равно не выбраться, хотя осознание приходит слишком поздно. Так выразилась Мэгги. У нее та же болезнь, что и у меня, а наш брат здоров. Но ей назначили терапию. Она справляется. Мэгги – она как ключ к истории нашей жизни. Мы с братом, Чарльзом, ненавидим и любим ее, как в конечном счете относятся к самому близкому человеку, страдающему недугом.

Мэгги приготовила мясной рулет, картофельное пюре и брокколи – все как обычно. Какое-то время мы ели молча, потом Сонни пнула меня под столом по голени, больно, и как ни в чем не бывало продолжила уминать свой ужин. Я тоже ничем себя не выдал.

– Вкусно, Мэгги, прямо как у мамы. Правда, вкусно, Сонни? – сказал я и улыбнулся ей. Сонни не улыбнулась в ответ. Я склонился над своей тарелкой, надкусывая рулет, и постучал Сонни ступней по голени.

Сонни выдавила из себя улыбку, а потом рассмеялась, потому что уже не могла сдержаться. Она снова пнула меня.

– Будет тебе, Сонни, – одернула ее Мэгги. – Пойди, принеси нам всем салфетки. Я приготовила лимонад, как ты любишь, – сказала мне Мэгги.

– Спасибо, но я все-таки выпью пива. У нас ведь еще осталось, верно? – ответил я.

Я встал из-за стола, открыл холодильник, передумал насчет пива и достал лимонад. Мэгги не заметила, что я не взял пива.

– Ты все равно можешь выпить лимонад, который я приготовила, – сказала она.

– Ты теперь всегда будешь говорить мне, что я могу и чего не могу? – вырвалось у меня, и я тотчас пожалел об этом. Сонни вскочила и выбежала из кухни. Я расслышал, как хлопнула сетчатая дверь. Мы с Мэгги вышли из-за стола в гостиную, решив, что Сонни, возможно, выбежала из дома.

Но в гостиной сидели наш брат и его кореш, Карлос, – его тень, его близнец. Увидев их, Мэгги повернулась и направилась в комнату Сонни, куда и мне следовало бы пойти.

Оба с литровыми бутылками в руках, они сидели в гостиной с холодным и жестоким безразличием парней, которые знают, что кое у кого должок перед ними. Я знал, что рано или поздно он появится. Я позвонил ему несколько недель назад и пообещал, что отдам деньги, которые ему задолжал, но мне нужно еще немного времени. Мэгги позволила мне пожить у нее при условии, что я буду держаться подальше от нашего брата, Чарльза. Но вот он появился.

Чарльз – здоровенный детина под два метра ростом и весом около центнера, широкоплечий, с большими ручищами. Он закинул ноги на кофейный столик. Карлос последовал его примеру и включил телевизор.

– Присаживайся, Келвин, – сказал мне Чарльз.

– Мне и так хорошо, – ответил я.

– В самом деле? – усмехнулся Карлос, щелкая пультом и переключая каналы.

– Давненько не виделись, – продолжил Чарльз. – Я бы даже сказал, чертовски давно. Где ты был? В отпуске? Здорово устроился. Прячешься тут в норке. Домашняя еда, ребенок бегает вокруг. Играешь в домашний очаг. С нашей гребаной сестрой. Что за чертовщина? Ума не приложу, куда же уходят все твои сбережения, раз ты проживаешь тут бесплатно? Так ведь?

– Ты же не платишь за квартиру, – подсказал Карлос.

– Но у тебя есть работа, – продолжил Чарльз. – Ты зарабатываешь. Эти деньги должны были оказаться в моем гребаном кармане еще вчера. В баре Октавио. Тебе повезло, что ты мой младший брат, понимаешь? Скажи спасибо, что я никому не проболтался о том, что знаю, куда ты сбежал. Но, черт возьми, и моему терпению приходит конец.

– Я же сказал тебе, что у меня будут деньги. Какого хрена ты вваливаешься без предупреждения? И продолжаешь делать вид, будто не имеешь никакого отношения к тому дерьму на пау-вау. – Меня ограбили на парковке, прежде чем я успел войти внутрь. Я не должен был брать с собой дурь. Тот фунт порошка. Но я не был уверен, что принес его с собой. Или Чарльз положил его в мой бардачок? Я тогда слишком увлекался травкой. У меня совсем отшибло память, и я до сих пор не помню, что там произошло.

– Ладно. Ты меня поймал. Попал в самую точку, черт возьми. Мне не следовало бегать от тебя. Да, ты прав. Мне надо поскорее расплатиться с Октавио за то дерьмо, что украли у меня его кореши. Так что спасибо. Ты мне очень помогаешь, брат, – продолжил я. – Но меня все мучает вопрос, зачем ты послал меня на тот пау-вау в Лейни. Типа, посмотреть наши традиции, наследие и все такое. Мол, и мама хотела бы, чтобы мы туда пошли. Ты сказал, что встретишься там со мной. И мне интересно, не знал ли ты, что за хрень ждет меня на той парковке. Чего я никак не могу понять, так это почему. В чем твой интерес? Это для того, чтобы держать меня на крючке? Потому что я говорил тебе, что собираюсь завязать с этим дерьмом? Или твоя тупая задница выкурила все запасы, и тебе нужно, чтобы мои не кончались?

Чарльз встал и шагнул ко мне, затем остановился и сжал кулаки. Я поднял руки в умиротворяющем жесте, чуть отступая назад. Чарльз сделал еще шаг ко мне, потом оглянулся на Карлоса.

– Давай прокатимся, – сказал он корешу, и тот поднялся и выключил телевизор. Я смотрел, как они идут впереди меня к двери. Потом оглянулся в сторону комнаты Сонни. Мой правый глаз непроизвольно дернулся. – Поехали, – расслышал я голос Чарльза.

Чарльз ездил на темно-синем четырехдверном «Шевроле Эль Камино», сделанном на заказ. Машина сияла чистотой, как будто только что из мойки, и, вероятно, так и было. Парни вроде Чарльза вылизывали свои машины, а их обувь и шляпы всегда выглядели как новенькие.

Прежде чем вставить ключ в зажигание, Чарльз закурил косячок, передал его Карлосу, тот затянулся пару раз и отдал мне. Я сделал одну долгую затяжку и вернул сигарету. Мы поехали по бульвару Сан-Леандро в глубь Восточного Окленда. В машине гремел незнакомый бит, что-то медленное и басовое, и звук шел в основном из-под заднего сиденья, из сабвуфера. Я заметил, что Чарльз и Карлос слегка дергают головами в такт музыке. Ни один из них никогда бы не признался, что танцует, вот так качая головой, но все-таки они танцевали – пусть неуловимо, но танцевали, – и мне это показалось чертовски забавным, так что я чуть было не рассмеялся, но тут до меня дошло, что я тоже подтанцовываю, и это было совсем не смешно – похоже, я сам заторчал. Они курили какую-то другую дурь, возможно, сдобренную гребаной «ангельской пылью»[47] – Кей-Джей, как они ее называли. Черт, зная их, я мог бы догадаться, почему трясу головой, почему уличные фонари такие чертовски яркие, я бы даже сказал, красные. Хорошо еще, что я затянулся только разок.

Мы оказались на чьей-то кухне с ярко-желтыми стенами. Приглушенная музыка мариачи[48] просачивалась в комнату с заднего двора. Чарльз жестом велел мне сесть, и я скользнул за стол, как в кабинку. Карлос уселся слева от меня, постукивая пальцами по столешнице в такт какому-то другому ритму, звучавшему только в его голове. Чарльз устроился напротив и посмотрел на меня в упор.

– Ты знаешь, где мы?

– Полагаю, там, где может объявиться Октавио, но ума не приложу, какого хрена ты решил, что это хорошая идея.

Чарльз зашелся фальшивым смехом.

– Ты помнишь то время, когда мы отправились в Димонд-парк и долго пробирались по канализационной трубе? В какой-то момент мы оказались в кромешной темноте, слышался только рев воды, и мы не понимали, откуда, черт возьми, она взялась и куда бежит. Нам пришлось перепрыгивать через поток. Помнишь, как мы услышали голос, а потом тебе показалось, что кто-то схватил тебя за ногу, и ты завизжал, как гребаный поросенок, и чуть не упал, но я оттащил тебя назад, и мы вместе выскочили оттуда? – Чарльз возил по столу бутылкой текилы. – Я пытаюсь заставить тебя вспомнить, каково это, когда тебя хватают. – Чарльз оставил бутылку в покое и держал ее в руках. – Когда Октавио увидит твою физиономию, все будет именно так, и я вытащу тебя обратно, спасу, чтобы тебя не унесло в никуда по этой длинной трубе. В одиночку тебе не выбраться из этого дерьма, сечешь мою мысль?

Карлос обнял меня за плечи, и я попытался стряхнуть его руку. Чарльз откинулся назад и убрал свои лапищи со стола.

Как по команде, явился Октавио. Его глаза, словно пули, стреляли по комнате.

– Что за чертовщина, Чарлос?

Так Октавио называл Чарльза и Карлоса, потому что они были неразлучны и внешне похожи. И этим прозвищем он как бы хотел поставить их на место, давая понять, что они оба в подметки ему не годятся. Октавио и впрямь выглядел угрожающе: двухметрового роста, с бочкообразной грудью и мускулистыми руками, которые проступали даже сквозь неизменную черную футболку оверсайз.

– Октавио, – сказал Чарльз, – успокойся, я просто пытаюсь напомнить ему, что к чему. Не пыли. Он расплатится. Это же мой младший брат, Октавио, без обид, старик. Я просто хочу, чтобы он понял.

– Понял что? Какие обиды? Что за дела, Чарлос? Сдается мне, ты и сам не догоняешь.

Октавио вытащил из-за пояса белоснежный «магнум» и направил ствол мне в лицо, не сводя глаз с Чарльза.

– Мы тут что, по-твоему, в игрушки играем? – спросил Октавио, глядя на Чарльза, но обращаясь ко мне. – Ты берешь товар, тогда ты в долгу. Ты не платишь, теряешь все дерьмо – и мне плевать, как ты его потерял, – потом исчезаешь и вдруг объявляешься на кухне моего дяди. Да ты рехнулся, Чарлос. Я пришел сюда отдохнуть и повеселиться. Но, раз ты украл мой товар, а твой братец выкурил всю свою траву, теперь вы оба – мои должники. Я из-за вас вляпался в дерьмо, сам оказался должен поставщику, и нам всем крышка, если мы не заработаем настоящих денег, причем в ближайшее время.

Октавио продолжал держать меня на мушке. Выкурил всю траву? Что за хрень? Я уставился на ствол. Заглянул прямо в дуло. В этот черный туннель. Представил себе, как все произойдет. Октавио повернется к столешнице, чтобы налить себе выпивку, тогда Чарльз вскочит и накинется на него сзади с удушающим захватом. Октавио, сопротивляясь, выронит пистолет, и Чарльз повернется, удерживая противника за шею, и как настоящий старший брат крикнет мне: «Убирайся отсюда на хрен!» Но я бы не ушел. Я бы точно знал, что делать. Я бы подобрал пистолет, навел ствол в голову Октавио и посмотрел на Чарльза.

– Отдай мне пистолет, Келвин. И вали отсюда на фиг, – сказал бы Чарльз.

– Я никуда не уйду, – ответил бы я.

– Тогда пристрели его, – сказал бы Чарльз.

Потом мы с Октавио встретились бы взглядами. Я бы впервые заметил, что глаза у него зеленые. Я бы смотрел в эти глаза так долго, что это вывело бы Октавио из себя, и он отшвырнул бы Чарльза, прижимая его спиной к шкафчикам. Тогда я предложил бы напоить Октавио вусмерть, чтобы он на ногах не держался. Я бы сказал им, что в таком случае он ни хрена не вспомнит. Мы устроим ему блэкаут, и день у него сольется с ночью.

Я сидел с закрытыми глазами. На мгновение мне показалось, что я все еще в машине и мысленно наблюдаю эту сцену с заднего сиденья. Эта ночь ничем не отличалась от множества других ночей. Я даже надеялся, что очнусь на заднем сиденье, мы поедем домой, и я вернусь к жизни, которую пытался построить, завязав со всем этим дерьмом.

Я открыл глаза. Октавио все еще держал пистолет, но уже смеялся. Чарльз тоже вдруг расхохотался. Октавио положил пистолет на стол, и они обнялись – эти двое, Чарльз и Октавио. Затем Карлос встал и пожал Октавио руку.

– Это те самые стволы, которые ты смастерил? – Чарльз глянул на Октавио, хватая со стола белый пистолет.

– Нет, этот особенный. Ты помнишь Дэвида? Младший брат Мэнни. Он сделал их в своем гребаном подвале. Остальные просто выглядят как «девятки». Давай, расскажи ему, что к чему, – бросил он Чарльзу, поглядывая на меня.

– Помнишь, я рассказывал тебе о том пау-вау в Лейни? Ты сказал, что хочешь пойти, потому что на Оклендском стадионе намечается такое же мероприятие и ты работаешь в оргкомитете. Помнишь это? – спросил Чарльз.

– Да, – ответил я.

– Помнишь, что еще ты мне говорил?

– Нет.

– Насчет денег, – уточнил Чарльз.

– Денег? – переспросил я.

– Ты сказал, что в тот день там будет что-то около пятидесяти тысяч долларов призовых, налом, – напомнил Чарльз. – И украсть их проще простого.

– Черт возьми, я пошутил, Чарльз. Неужели ты думаешь, я стану грабить людей, с которыми работаю, надеясь, что мне это сойдет с рук? Черт, это была шутка.

– Смешно, – сказал Октавио.

Чарльз метнул взгляд в его сторону, как бы спрашивая: «Что смешного?»

– В самом деле, будто кто-то может подумать, что ты станешь грабить тех, с кем работаешь, и надеяться, что тебе это сойдет с рук. И вправду смешно, – пояснил Октавио.

– Так мы и решим проблему, – сказал Чарльз. – Ты получишь свою долю, и мы будем в расчете, верно, Октавио?

Октавио кивнул и потянулся к бутылке текилы.

– Давайте выпьем, – предложил он.

И мы выпили. Выпили полбутылки, рюмку за рюмкой. Перед последним шотом повисла пауза, и Октавио посмотрел на меня, затем поднял рюмку в мою сторону и жестом велел мне встать. Мы выпили с ним вдвоем, стоя, а потом он стиснул меня в объятиях, хотя я не ответил тем же. Пока он обнимал меня, я видел, как Чарльз смотрит на Карлоса, словно ему все это не нравится. Наконец, Октавио отпустил меня, повернулся и достал из шкафчика еще одну бутылку текилы, а потом вроде как рассмеялся неизвестно чему и, пошатываясь, вышел из кухни.

Чарльз кивнул мне, подавая знак: Пошли. По дороге к машине мы увидели мальчишку на велосипеде, издалека наблюдавшего за домом. Чарльз, похоже, собирался что-то сказать ему. Карлос сделал вид, будто замахивается на парнишку. Тот даже не вздрогнул. И все так же смотрел на дом. Взгляд у него был поникший, но не такой, как если бы он был под кайфом или пьян. Мне почему-то вспомнился Слот из «Балбесов»[49]. А потом в памяти всплыл фильм, который я видел одним субботним утром, когда мне было лет пять или шесть. Там мальчик однажды просыпается слепым. До этого мне никогда не приходила в голову мысль о том, что можно вот так проснуться навстречу какой-то ужасной беде, которая перевернет с ног на голову твою налаженную жизнь. И вот что я чувствовал тогда. Когда опрокидывал рюмки одну за другой. Когда оказался в объятиях Октавио. Когда соглашался на какой-то план, заведомо обреченный на провал. Мне захотелось что-то сказать парнишке с велосипедом. Не знаю почему. Но слов не нашлось. Мы молча сели в машину и поехали домой. Тихое урчание мотора и дорога вели нас к какому-то дерьму, откуда нам уже никогда не выбраться.

Джеки Красное Перо

Джеки Красное Перо прибыла в Финикс из Альбукерке вечером накануне конференции, приземлившись после часового перелета в окутанном зеленовато-розовым смогом аэропорту. Когда самолет медленно покатил по полю, она опустила шторку иллюминатора и уставилась на спинку переднего сиденья. «Уберечь их от беды». Такова тема конференции в этом году. Она догадывалась, что организаторы имели в виду селфхарм, самоповреждение. Но разве проблема не стоит шире, охватывая и самоубийства? Недавно она прочитала статью, где приводили ошеломляющую статистику суицида в индейских общинах. Уж сколько лет работают федеральные программы по предотвращению суицида, пытаясь добиться цели с помощью билбордов и горячих линий? Неудивительно, что ситуация лишь ухудшается. Нельзя продавать лозунг о том, что жизнь удалась, когда в реальности все обстоит далеко не так. Вот и на этот раз Джеки надлежало принять участие в очередной конференции, организованной департаментом по вопросам злоупотребления психоактивными веществами и психического здоровья. Должность консультанта в этой области и требования гранта обязывали Джеки присутствовать на мероприятии.

В отеле ее регистрировала администратор с бейджем на груди, на котором значилось имя Флоренсия. От нее пахло пивом, сигаретами и духами. От того, что женщина либо выпивает на рабочем месте, либо пришла на работу поддатая, Джеки прониклась к ней симпатией. Сама она вот уже десять дней ни капли в рот не брала. Флоренсия похвалила волосы Джеки, которые та недавно покрасила в черный, чтобы скрыть седину и сделать стильный «боб». Джеки никогда не умела принимать комплименты.

– Какой насыщенный красный цвет, – сказала она о пуансеттиях за спиной Флоренсии, которые Джеки вовсе не нравились из-за того, что, даже живые, они выглядели искусственными.

– Мы называем их flores de noche beuna, цветы священной ночи, потому что они расцветают к Рождеству.

– Но ведь на дворе март, – заметила Джеки.

– По мне, так это самые красивые цветы, – сказала Флоренсия.

Последний рецидив болезни Джеки обошелся без серьезных последствий. Она не потеряла работу и не разбила машину. Она снова была трезва как стеклышко, а десять дней – это как год для того, кому постоянно хочется выпить.

Флоренсия сообщила Джеки, заметно вспотевшей, что бассейн открыт до десяти вечера. Солнце уже зашло, но жара все равно держалась на тридцатиградусной отметке. По дороге в свою комнату Джеки увидела, что в бассейне никого нет.

Однажды, спустя много лет после того, как мама навсегда оставила отца Джеки и в очередной раз бросила отца ее младшей сестры, Опал, когда та была еще совсем крохой, а Джеки исполнилось шесть лет, они останавливались в отеле недалеко от аэропорта Окленда. Мама рассказывала им истории о том, как они уедут отсюда навсегда. Как вернутся домой, в Оклахому. Но домом для Джеки и ее сестры был запираемый фургон на пустынной парковке. Домом была долгая поездка на автобусе. Домом для них троих становилось любое место, где они могли переночевать в безопасности. И та ночь в отеле, наполненная мечтами уехать далеко-далеко, сбежать от жизни, которую влачила их мать с дочерьми на буксире, была одной из лучших в жизни Джеки. Мама заснула. Еще раньше, пока они шли в гостиничный номер, Джеки увидела бассейн – ярко-голубой мерцающий прямоугольник. На улице было холодно, но она заметила указатель и прочитала: Бассейн с подогревом. Джеки смотрела телевизор и ждала, пока мама уснет вместе с Опал, после чего прокралась к бассейну. Вокруг никого не было. Джеки сняла туфли и носки, потрогала воду пальцем ноги и оглянулась на дверь их комнаты. Потом оглядела все двери и окна комнат, выходивших к бассейну. Ночной воздух, хотя и прохладный, был неподвижен. Прямо в одежде, она спустилась по ступенькам в воду. Первый раз в жизни она оказалась в бассейне. Она не умела плавать. Ей просто хотелось побыть в воде. Нырнуть и открыть глаза, посмотреть на свои руки, увидеть, как поднимаются пузырьки в этом голубоватом свете.

В номере она бросила сумки, сняла туфли и легла на кровать. Потом включила телевизор, убрала звук и, перевернувшись на спину, долго смотрела в потолок, оценивая бездушную белизну комнаты. Она подумала об Опал. О мальчишках. О том, чем они могли заниматься. В последние несколько месяцев, после долгих лет молчания, они переписывались. Опал заботилась о троих внуках Джеки, с которыми сама она ни разу не встречалась.

«Что делаешь?» – написала Джеки сестре. Она оставила телефон на кровати и подошла к чемодану, чтобы достать купальник. Слитный, в черно-белую полоску. Она надела его перед зеркалом. Шрамы и татуировки извивались вокруг шеи, покрывали живот, руки, лодыжки. Тату в виде перьев на предплечьях – одна для мамы, другая для сестры. Звезды на тыльных сторонах ладоней – просто звезды. Паутинки на верхней части ступней, самые болезненные.

Джеки подошла к окну, чтобы посмотреть, пустует ли до сих пор бассейн. Телефон завибрировал на кровати.

«Орвил нашел у себя в ноге паучьи лапки», – прочитала она сообщение.

«ЧЗЧ!?»[50] – ответила Джеки, так ничего и не поняв. Что это вообще могло значить? Позже она поищет в интернете «паучьи лапки в ноге», но ничего не найдет.

«Без понятия. Мальчики думают, это что-то ndn».

Джеки улыбнулась. Она никогда раньше не встречала аббревиатуры ndn к слову «индейский».

«Может, у него разовьются способности Человека-паука», – написала Джеки.

«С тобой когда-нибудь случалось что-нибудь подобное?»

«Что? Нет. Я собираюсь пойти поплавать».

Джеки опустилась на колени перед мини-баром. В голове прозвучал голос матери: «Паутина – это и дом и ловушка». И, хотя она так никогда и не узнала, что мама имела в виду, с годами все глубже проникалась этими словами, придавая им больший смысл, чем, вероятно, вкладывала в них мама. Вот и сейчас Джеки представила себя пауком, а мини-бар – паутиной. «Дом» – это выпивка. А выпивка – ловушка. Или что-то в этом роде. Короче, не открывай холодильник. И она не открыла.

Джеки стояла у края бассейна, наблюдая, как дрожит и мерцает на воде свет. Ее руки, скрещенные на животе, выглядели зелеными и потрескавшимися. Она медленно спустилась по ступенькам бассейна, легко оттолкнулась и проплыла под водой туда и обратно. Она вынырнула, чтобы глотнуть воздуха, какое-то время смотрела, как колеблется поверхность воды, потом снова нырнула и стала наблюдать, как собираются, поднимаются и исчезают пузырьки.

Покуривая сигарету у бассейна, она вспоминала поездку на такси из аэропорта и винный магазин, который приметила в квартале от отеля. Она могла бы дойти туда пешком. Чего ей на самом деле хотелось, так это косячка после шести бутылок пива. Хотелось, чтобы сон пришел легко, как это бывает после пьянки. По пути из бассейна к себе в номер она купила в торговом автомате банку пепси и пакетик смеси из орехов и сухофруктов. Устроившись на кровати, она пробежалась по каналам, останавливаясь тут и там, переключаясь на каждой рекламной паузе, смакуя сладкую смесь и пепси, и, только когда орехи разбудили аппетит, до нее дошло, что она не ужинала. Целый час она просто лежала с закрытыми глазами, потом накрыла лицо подушкой и заснула. Проснувшись в четыре утра, она никак не могла понять, что лежит у нее на лице. Она швырнула подушку через всю комнату, встала в туалет, а потом битых два часа пыталась убедить себя в том, что спит, или действительно спала, но ей снилось, что она не может заснуть.

Джеки нашла себе местечко в глубине главного зала. Старик-индеец в бейсболке стоял с поднятой рукой, как будто молился, в то время как другой окатывал толпу водой из бутылки. Никогда раньше Джеки не видела ничего подобного.

Глаза Джеки блуждали по комнате. Она вглядывалась в индейский декор. Огромный зал с высокими потолками украшали массивные люстры. Каждая состояла из восьми лампочек в форме свечей, окруженных гигантской гофрированной металлической лентой с резными племенными узорами, которые отбрасывали характерные тени с индейскими мотивами – образы Кокопелли[51], зигзагообразные линии и спирали, и все они тянулись кверху, туда, где бурая краска выглядела засохшей кровью. Ковры изобиловали извилистыми линиями и пестрыми геометрическими фигурами – как в любом казино или кинотеатре.

Она оглядела толпу. Собралось около двухсот человек, все они сидели за круглыми столами, уставленными стаканами с водой и маленькими бумажными тарелками с фруктами и печеньем. Джеки узнала участников конференции. Большинство составляли пожилые индейские женщины. Вторую по численности группу представляли пожилые белокожие женщины. И, наконец, старики-индейцы. Молодых людей здесь не было. Все присутствующие выглядели либо слишком серьезными, либо недостаточно серьезными. Это были карьеристы, движимые скорее заботой о сохранении своей работы, о спонсорах и требованиях грантов, чем желанием реальной помощи индейским семьям. Джеки не была исключением. Она знала это и ненавидела себя за это.

Первый оратор подошел к трибуне. Глядя на него, можно было предположить, что на углу улицы он чувствует себя куда вольготнее, чем на конференции. Таких, как он – в кроссовках Jordan и спортивном костюме Adidas, – не часто увидишь на сцене. От его левого уха и до самой макушки лысой головы тянулась нераспознаваемая выцветшая татуировка – может, трещины или паутина, или половина тернового венца. Он то и дело открывал рот овальной формы и вытирал уголки большим и указательным пальцами, как будто там скапливалось слишком много слюны, или как будто, вытирая рот, он убеждал себя, что не будет плеваться и выглядеть неряшливо.

Он подошел к микрофону. Выдержал долгую неловкую паузу, оглядывая толпу.

– Я тут вижу много индейцев. Это меня радует. Лет двадцать назад я побывал на такой же конференции, и там было просто море белых лиц. Я тогда был совсем юным. Впервые в жизни летел на самолете и вообще покинул Финикс больше, чем на несколько дней. Меня заставили участвовать в программе в рамках сделки о признании вины, которую я заключил, чтобы не попасть в колонию для несовершеннолетних. Та программа в конечном итоге была представлена на конференции в Вашингтоне и стала событием национального масштаба. Меня и еще нескольких ребят выбрали не из-за наших лидерских качеств, приверженности делу или согласия на участие, но потому, что мы находились в самой опасной группе риска. Конечно, все, что от нас требовалось, это сидеть на сцене, слушать истории успеха молодых ребят и рассказы наших кураторов о достоинствах программы перевоспитания трудных подростков. Но, пока я был в той поездке, мой младший брат Гарольд нашел пистолет, спрятанный у меня в шкафу. Из него и выстрелил себе между глаз. Ему было четырнадцать. – Парень откашлялся в микрофон. Джеки поерзала на стуле.

– Я здесь для того, чтобы поговорить, к чему сегодня сводится наш подход к проблеме. Дети выпрыгивают из окон горящих зданий, разбиваются насмерть. И, как мы полагаем, проблема именно в том, что они прыгают. И что же мы делаем? Пытаемся найти способ заставить их не прыгать. Убеждаем, что гореть заживо лучше, чем остаться, когда дело пахнет жареным. Мы заколачиваем окна и совершенствуем сети, чтобы ловить прыгунов, находим для них более убедительные слова, уговаривая не прыгать. Они принимают решение, что лучше умереть, чем жить такой жизнью, которую мы создали для них, которую они унаследовали. И мы оказываемся либо соучастниками, либо виновными в каждой из этих смертей, так же, как получилось у меня с моим братом. Или же мы просто устраняемся, что все равно является вовлеченностью, точно так же, как молчание – это не просто молчание, а нежелание говорить. Сейчас я занимаюсь профилактикой суицида. На протяжении моей жизни пятнадцать моих родственников покончили с собой, и это не считая брата. Члены общины, с которой я работал не так давно в Южной Дакоте, рассказали мне о своем горе. Только за восемь месяцев у них произошло семнадцать самоубийств. Но как нам прививать нашим детям волю к жизни? На таких конференциях. В офисах. В электронных письмах и на собраниях общин. Мы должны проявлять настойчивость, боевой дух. Или к черту все эти программы – может, лучше посылать деньги непосредственно семьям, которые в них нуждаются и знают, что с ними делать, потому что всем нам известно, на что идут деньги – на зарплаты и конференции, подобные этой. Извините за прямоту. Мне тоже платят за это дерьмо, и, черт возьми, мне не стыдно за грубые и резкие слова, потому что эта проблема не требует вежливости или соблюдения формальностей. Мы не можем заблудиться в карьерных достижениях и назначении грантов, в повседневной рутине, как будто работаем ради работы. Мы сами выбираем то, чем хотим заниматься, и в этом выборе рождается сообщество. Мы выбираем ради них. Все время. Вот что чувствуют эти дети. Над ними нет никакого контроля. Угадайте, под чье влияние они попадут? Мы должны заниматься тем, о чем всегда говорим. И, если не можем или действительно заботимся только о себе, тогда надо отойти в сторону. Пусть кто-то другой из сообщества, кому это по-настоящему близко и дорого, кто готов что-то делать, пусть они придут и помогут. К черту всех остальных.

Джеки выскочила из зала еще до того, как публика откликнулась неуверенными, обязательными аплодисментами. Пока она бежала, бейдж с ее именем болтался на шее, царапая подбородок. Добравшись до своей комнаты, она спиной захлопнула дверь и, соскользнув вниз, рухнула на пол и зарыдала. Она вжалась лицом в колени, и перед глазами поплыли всполохи фиолетовых, черных, зеленых и розовых пятен, которые медленно формировались в образы, а следом и в воспоминания. Сначала она увидела большую дыру. Потом изможденное тело дочери. Ее руки, испещренные красными и розовыми точками. Кожу – бело-голубовато-желтую, с зелеными прожилками. Джеки пригласили на опознание. Она сразу узнала тело своей дочери, маленькое тельце, которое носила всего шесть месяцев. Тогда, в инкубаторе, она видела, как врачи вводили ей в руку иголки, и все, чего она хотела тогда, как никогда ничего не хотела, – это чтобы ее новорожденная девочка жила. Коронер следил за Джеки, держа наготове авторучку и планшет. Она долго смотрела куда-то вдаль, между телом и планшеткой, стараясь не закричать, стараясь не поднимать глаз, чтобы не видеть лица дочери. Большая дыра. Как выстрел между глаз. Как третий глаз или пустая третья глазница. Паук-обманщик, Вехо, как рассказывала ей и Опал мама, всегда крадет глаза, чтобы лучше видеть. Вехо, белый человек, пришел и заставил старый мир смотреть его глазами. Смотрите. Смотрите, как здесь будет: сначала вы отдадите мне всю вашу землю, потом ваше внимание, пока не забудете, как отдавать. Пока ваши глаза не опустеют, пока вы не сможете видеть позади себя; а впереди ничего нет, поэтому иголка, бутылка или трубка – то, что находится в поле зрения, – только и имеет смысл. Уже потом, сидя в машине, Джеки стучала кулаками по рулю, пока силы не покинули ее. Она сломала мизинец о руль.

Это было тринадцать лет назад. Тогда она не пила в течение полугода. Самый долгий перерыв с тех пор, как она пристрастилась к алкоголю. Но после опознания она поехала прямиком в винный магазин и прожила следующие шесть лет, выпивая по бутылке виски за вечер. Она водила междугородный электробус 57-го маршрута из Окленда шесть дней в неделю. Напивалась до беспамятства каждый вечер. Утром, продрав глаза, тащилась на работу. Однажды она заснула за рулем и разбила автобус, врезавшись в телеграфный столб. После месяца лечения в стационаре она уехала из Окленда. Она до сих пор не знает, не помнит, как оказалась в Альбукерке. В какой-то момент она устроилась на работу администратором в Индейскую клинику, финансируемую Индейской службой здравоохранения. В конце концов, так и не достигнув стабильной трезвости, она стала сертифицированным консультантом по вопросам злоупотребления психоактивными веществами, пройдя курс онлайн-обучения, оплаченного работодателем.

И вот теперь, привалившись к двери гостиничного номера, Джеки вспомнила фотографии мальчишек, которые Опал регулярно присылала ей по электронной почте, а она отказывалась их смотреть. Она встала и подошла к ноутбуку, оставленному на столе. В своей учетной записи на Gmail отыскала имя Опал. Она открывала каждое письмо со значком скрепки. И проследила за тем, как росли мальчики все эти годы. Дни рождения, первые велосипеды и первые рисунки. Короткие видео со сценами их потасовок на кухне. Сон на двухъярусных кроватях, все в одной комнате. Вот они втроем столпились вокруг компьютера, и отсвет экрана падает на их лица. Одна фотография просто разбила ей сердце. Все трое выстроились впереди Опал. Сестра с ее неподвижным, трезвым, стоическим взглядом. Она смотрела на Джеки сквозь все эти годы и испытания, выпавшие на их долю. «Приезжай, забери их, они же твои», – говорило лицо Опал. Самый младший улыбался так, словно кто-то из братьев только что ударил его по руке, но Опал велела всем улыбнуться для фотографии. Средний то ли притворялся, то ли на самом деле изображал какой-то бандитский знак, скрестив пальцы на груди и широко улыбаясь. Он больше всех походил на Джейми, дочь Джеки. Только старший внук даже не улыбнулся. Он смотрел так же серьезно, как Опал. И был очень похож на Вики, мать Джеки и Опал.

Джеки хотела поехать к ним. Хотела выпить. Ужасно хотела выпить. Значит, пора на сеанс. Еще раньше она обратила внимание на объявление о том, что собрание анонимных алкоголиков будет проходить на втором этаже в семь тридцать каждый вечер. На конференциях по психическому здоровью/профилактике злоупотребления психоактивными веществами всегда устраивали подобные встречи. Среди участников полно таких, как она, – тех, кто выбрал эту сферу деятельности, потому что сам прошел через ад и надеялся найти смысл в карьере, помогая другим не совершать тех же ошибок. Только когда рука потянулась вытереть рукавом пот с лица, Джеки обнаружила, что кондиционер выключен. Она подошла к нему и включила на полную мощность. Она заснула, ожидая, пока в комнате станет прохладнее.

* * *

Джеки торопливо вошла в комнату, думая, что опаздывает. Трое мужчин сидели небольшим кружком, составленным из восьми складных стульев. В углу стоял стол с закусками, к которым еще никто не притрагивался. Помещение представляло собой небольшой конференц-зал с белой доской на передней стене и жужжащими флуоресцентными лампами, излучающими белесый свет, который добавлял атмосферы бездушия и ощущения телевизионной картинки десятилетней давности.

Джеки подошла к дальнему столику и оглядела ассортимент – кофе из допотопной кофеварки капельного типа, сыр, крекеры, холодное мясо и мини-палочки сельдерея, разложенные веером вокруг судков с разнообразными соусами. Джеки взяла палочку сельдерея, налила себе чашку кофе и присоединилась к группе.

Все трое, длинноволосые индейцы, выглядели старше ее – двое парней в бейсболках, а третий, явно лидер группы, в ковбойской шляпе. Он представился присутствующим как Харви. Джеки отвернулась, но это лицо как толстый блин, эти глаза, нос и рот не могли ее обмануть. Джеки стало интересно, узнал ли ее Харви, потому что он извинился и сказал, что ему нужно выйти в туалет.

Джеки отправила сообщение Опал: «Угадай, кто сейчас со мной на собрании?»

Опал ответила немедленно: «Кто?»

«Харви с Алькатраса».

«Кто?»

«Харви: отец дочери, которую я бросила».

«Нет».

«Да».

«Ты уверена?»

«Да».

«Что собираешься делать?»

«Не знаю».

«Не знаешь?»

«Он только что вернулся».

Опал прислала фотографию мальчиков в их комнате; они лежали в одной и той же позе, в наушниках, и смотрели в потолок. Она впервые приложила фото к текстовому сообщению, с тех пор как Джеки просила ее не делать этого, разрешая отправлять фотографии только по электронной почте, иначе они могли выбить ее из колеи. Джеки открыла снимок, а потом еще раз, чтобы увидеть лица каждого из них.

«Поговорю с ним после собрания», – написала она сестре, перевела телефон в бесшумный режим и убрала в сумочку.

Харви занял свое место, не поднимая глаз на Джеки. Простым жестом руки, ладонью вверх, он указал на нее. Джеки не могла сказать наверняка, узнал ли ее Харви, хотя в пользу этого говорило то, как старательно он избегал смотреть на нее, как отлучился в туалет. Так или иначе, настала ее очередь рассказать свою историю или поделиться мыслями и чувствами, и как только она назовет свое имя, он определенно ее вспомнит. Джеки уперлась локтями в колени и подалась вперед.

– Меня зовут Джеки Красное Перо. Не стану говорить, что я – алкоголик. Скажу так: я больше не пью. Раньше я крепко выпивала, а теперь – нет. Сегодня у меня одиннадцатый день трезвости. Я рада быть здесь и благодарна вам за то, что уделили мне время. Спасибо, что готовы выслушать меня. Я это ценю. – Джеки закашлялась, в горле вдруг пересохло. Она так непринужденно закинула в рот пастилку от кашля, что могло сложиться впечатление, будто она их жует, поскольку много курит, но никак не справится с кашлем. Впрочем, пока пастилка болталась во рту, кашель отступал, потому она и жевала их постоянно. – Проблема, которая превратилась в хронический алкоголизм, появилась у меня задолго до того, как ее вообще связали с пьянством, хотя именно тогда я и начала выпивать. Не то чтобы я виню свое прошлое или не принимаю его. Я и моя семья, мы были на Алькатрасе во время его оккупации в 1970 году. Там все и началось для меня. С одного маленького говнюка. – После этих слов Джеки выразительно посмотрела на Харви. Он слегка заерзал на стуле, но в остальном делал вид, будто внимательно слушает, вперив взгляд в пол. – Может, он и не соображал, что делает, а может, перетрахал кучу женщин, силой добиваясь того, что «нет» превращалось в «да». Такие придурки, как он, теперь я это знаю, идут по десять центов за дюжину, но подозреваю – хотя и провела с ним не так много времени на острове, – что он продолжал делать это снова и снова. После смерти мамы мы жили в доме с чужим человеком. Каким-то дальним родственником. И я ему благодарна. У нас была еда на столе, была крыша над головой. Но в то время я отдала свою дочь на удочерение. Моя девочка – родом с того острова. Плод того, что там произошло. Когда я отказалась от нее, мне было семнадцать. Я была глупой. Я бы не смогла найти ее сейчас, даже если бы захотела. Это было закрытое усыновление. Много позже я родила еще одну дочь. Но тоже все испортила своим пагубным пристрастием – каждый вечер по бутылке любого алкоголя ценой десять долларов или меньше. А потом все стало так плохо, что мне пригрозили увольнением с работы, если я не завяжу с выпивкой. И, как говорится, выбирая одно из двух, я предпочла пьянствовать. Моя дочь, Джейми, к тому времени уже не жила со мной, так что я совсем распустилась. Тут можно было бы вставить бесконечную череду пьяных страшилок. Сегодня я пытаюсь вернуться к себе. Моя дочь умерла, оставила трех сыновей, но и я оставила их. Я стараюсь пройти обратный путь, но, как уже сказала, сегодня лишь одиннадцатый день. Просто дело в том, что, когда застреваешь в чем-то, есть риск увязнуть в этом еще больше. – Джеки откашлялась и замолчала. Она посмотрела на Харви, на остальных, но все сидели, опустив головы. Ей не хотелось заканчивать на такой ноте, но и продолжать не было никакого желания. – Не знаю, – сказала она. – Наверное, это все.

Кружок молчал. Харви откашлялся.

– Спасибо, – поблагодарил он и сделал знак, передавая слово следующему.

Это был старик – из навахо, догадалась Джеки. Он снял кепку, как это делают некоторые индейцы, когда молятся.

– Все изменилось для меня на собрании, – сказал он. – Не на одном из таких. Эти стали для меня уже продолжением. Я пил и принимал наркотики большую часть своей взрослой жизни, время от времени. Завел несколько разных семей, но все они распались из-за моих пристрастий. А потом мой брат привел меня на собрание. В Туземную американскую церковь[52].

Джеки перестала слушать. Она подумала, что, высказавшись о Харви в его присутствии, ей станет легче. Но, глядя на него, слушая рассказы других, она подумала, что ему, вероятно, тоже пришлось нелегко. Джеки вспомнила, как на острове он говорил о своем отце. О том, что даже не видел отца, с тех пор как они туда перебрались. Думая об острове, Джеки вспомнила Харви в тот день, когда они уезжали. Она забралась в лодку и увидела его в воде. Вряд ли кто когда-нибудь решался зайти в эту воду. Мало того что ледяная, она, как всех убеждали, кишела акулами. Потом Джеки увидела младшего брата Харви, Рокки, который бежал вниз по склону холма, выкрикивая его имя. Лодка отчалила от берега. Все пассажиры уже расселись по местам, но Джеки стояла. Мама положила руку ей на плечо. Должно быть, подумала, что Джеки грустит, и позволила ей постоять несколько минут. Харви не плавал. Он как будто прятался в воде. А потом он стал звать своего брата. Рокки услышал его и прыгнул в воду прямо в одежде. Лодка двинулась в море.

– Ладно, мы поехали, теперь садись, Джеки, – сказала Вики.

Джеки села, но продолжала смотреть назад. Она видела, как отец мальчиков, спотыкаясь, спускается с холма. В руке он держал что-то – палку или бейсбольную биту. Картинка становилась все мельче, по мере того как лодка медленно пересекала залив.

– Мы все прошли через многое, чего не понимаем в этом мире, который создан для того, чтобы или сломать нас, или сделать настолько крепкими, что мы не можем сломаться, даже когда это необходимо, – говорил уже Харви.

Джеки поняла, что отвлеклась и все прослушала.

– Похоже, единственное, что нам остается, – это напиваться, – продолжал Харви. – Дело не в алкоголе. Нет никаких особых отношений между индейцами и алкоголем. Просто это то, что дешево, доступно, легально. Это то, к чему мы тянемся, когда нам кажется, что больше ничего не осталось. Я тоже проходил через это. В течение долгого времени. Но я прекратил пичкать себя байками о том, что алкоголь – единственное утешение в моей безысходности. Что это лекарство против той болезни, каковой является моя жизнь, мой жалкий удел, моя история. Когда мы поймем, что наша история – это то, как мы проживаем свою жизнь, только тогда мы начнем меняться, день за днем. Мы пытаемся помочь таким людям, как мы, попробовать сделать мир вокруг нас немного лучше. Вот тогда-то и начнется история. Я хочу сказать здесь, что сожалею о том, кем я был. – Харви посмотрел на Джеки, и она отвернулась от его взгляда. – Я чувствую и стыд тоже. От него не отмыться за все те годы, что мне осталось жить. Этот стыд подталкивает к тому, чтобы послать все к черту и вернуться к выпивке как средству достижения цели. Я виноват перед всеми, кого обидел за то время, когда в пьяном угаре не понимал, что делаю. Этому нет оправдания. Извинения значат не больше, чем просто… признание того, что ты облажался, причинил боль людям, но больше не хочешь этого делать. И себе тоже не хочешь причинять боль. Иногда это самое трудное. Так что давайте закроем сегодняшнее собрание, следуя нашей традиции, но обязательно послушаем молитву и проникнемся ею. Господи, дай мне спокойствие…

Все подхватили в унисон. Поначалу Джеки не собиралась участвовать в этом, но вдруг поймала себя на том, что вместе со всеми произносит молитву.

– И мудрость отличить одно от другого, – закончила она.

Комната опустела. Остались только Джеки и Харви.

Джеки сидела, сложив руки на коленях. Она не могла пошевелиться.

– Столько лет, – сказал Харви.

– Да.

– Знаешь, этим летом я возвращаюсь в Окленд. Через пару месяцев, на пау-вау, но не только…

– Мы сейчас должны вести себя, как старые добрые друзья?

– Разве ты осталась не для того, чтобы поговорить?

– Я еще не знаю, почему осталась.

– Я знаю, ты говорила о том, что мы сделали, что я сделал на Алькатрасе, как ты отдала ее на усыновление. И я прошу прощения за все это. Я не мог этого знать. Вот только что узнал, что у меня еще и сын есть. Он связался со мной через Facebook. Он живет в…

– О чем ты говоришь? – Джеки встала, порываясь уйти.

– Мы можем начать все сначала?

– Мне плевать на твоего сына, как и на твою жизнь.

– Есть ли способ это выяснить?

– Выяснить что?

– Про нашу дочь.

– Не называй ее так.

– Возможно, она хочет знать.

– Для всех будет лучше, если она этого не узнает.

– А как же твои внуки?

– Не надо.

– Мы не должны продолжать в том же духе, – сказал Харви и снял шляпу, обнажив лысину на макушке. Он встал и положил шляпу на стул.

– Что ты собираешься ему сказать? – спросила Джеки.

– О чем?

– О том, где ты пропадал.

– Я же не знал о его существовании. Послушай, Джеки, по-моему, тебе стоит подумать о том, чтобы вернуться со мной. В Окленд.

– Мы даже не знаем друг друга толком.

– Это бесплатно. Мы будем ехать на машине весь день, а потом всю ночь, пока не доберемся туда.

– Стало быть, у тебя есть ответы на все вопросы?

– Я хочу сделать что-нибудь полезное. Конечно, уже не исправишь того, что я сделал с тобой. Но я должен попытаться.

– Как давно ты в завязке? – спросила Джеки.

– С 1982 года.

– Ни фига себе.

– Этим мальчикам нужна бабушка.

– Даже не знаю. И ты ни черта не знаешь о моей жизни.

– Возможно, нам удастся ее найти.

– Нет.

– Есть способы…

– Господи, да заткнись ты уже. Перестань вести себя так, будто знаешь меня, будто нам есть о чем поговорить, будто мы хотели найти друг друга, будто мы только что не… – Джеки остановила себя, затем встала и вышла из комнаты.

Харви догнал ее у лифта.

– Джеки, прости меня, пожалуйста.

– Что, пожалуйста? Я ухожу. – Она нажала уже светящуюся кнопку вызова.

– Ты же не хочешь потом жалеть об этом, – сказал Харви. – Не хочешь продолжать идти тем же путем, что и раньше.

– Надеюсь, ты не думаешь, что станешь тем, кто в конце концов перевернет мою жизнь? Я бы скорее покончила с собой, если бы ты оказался моим спасителем. Ты это понимаешь? – Пришел лифт, и Джеки шагнула в кабину.

– Это не могло произойти случайно, должна быть какая-то причина. Что мы встретимся вот так, – сказал Харви, придерживая двери лифта рукой.

– Причина в том, что мы оба – неудачники, а индейский мир слишком тесен.

– Ладно, можешь не ехать со мной. Даже не слушай меня. Но ты сказала это в группе. Ты знаешь, чего хочешь. И сама это сказала. Ты хочешь вернуться.

– Ладно, – сдалась Джеки.

– Ладно, – повторил за ней Харви. – Это значит, что ты поедешь?

– Я подумаю, – сказала она.

Харви отпустил двери лифта.

Снова в своей комнате, Джеки легла на кровать и накрыла лицо подушкой. Потом, даже не думая об этом, она встала и подошла к мини-бару. Открыла дверцу, любуясь бутылочками виски и вина, банками пива. Поначалу это подняло ей настроение. Захотелось ощущения покоя, уюта, безопасности, и с этим прекрасно справились бы первые шесть унций[53], но она знала, что потом они неизбежно растянутся в двенадцать, шестнадцать, потому что паутина опутывает целиком, стоит только попасть в ее ловушку, стоит только сделать первый глоток. Джеки закрыла холодильник, пошарила за задней стенкой и выдернула вилку из розетки. Она вытащила его из-под телевизора и, поднатужившись, стала двигать к двери. Бутылки звенели внутри, словно в знак протеста. Медленно, шаг за шагом, она пробиралась вперед. Наконец она выставила мини-бар в коридор, потом вернулась в номер и позвонила на стойку регистрации сказать, чтобы пришли и забрали его. Она порядком вспотела. Ей все еще хотелось выпить. Можно успеть, пока они не забрали холодильник. Нет, лучше уйти. Она надела купальник.

Джеки обогнула мини-бар и пошла по коридору, спохватилась, что забыла сигареты, и вернулась за ними. Выходя из комнаты, она больно ударилась лодыжкой об угол холодильника.

– Черт бы тебя побрал, – выругалась она. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что в коридоре никого нет, она открыла мини-бар и достала бутылку. Потом еще одну. Она закатала шесть миньонов в полотенце. Потом еще десять. В лифте она держала сверток с бутылками обеими руками.

Она вернулась к безлюдному бассейну, нырнула и оставалась под водой, сколько могла. Каждый раз, выныривая, она проверяла, на месте ли полотенце. Боль приходит, когда надолго задерживаешь дыхание. Облегчение наступает, когда делаешь глоток воздуха. Но боль и облегчение перебивают друг друга, если выпить, после того как даешь себе зарок не пить. Джеки ушла под воду и плавала взад и вперед, делая вдохи, когда становилось невмоготу. Она думала о своих внуках. О той фотографии, на которой они стояли с Опал. Она видела перед собой лицо Опал и ее глаза, умоляющие: «Приезжай, забери их».

Джеки вылезла из бассейна и подошла к полотенцу. Она поправила сверток, а потом подбросила его высоко в воздух, над водой. Она смотрела, как белое полотенце медленно спланировало на воду и раскрылось; проследила за тем, как бутылки опускаются на дно. Она повернулась, вышла через распашную дверь и вернулась в свою комнату.

Сообщение, которое она послала Опал, было предельно кратким: «Если я приеду в Окленд, можно мне остаться?»

Орвил Красное Перо

Орвил стоит перед зеркалом в спальне Опал, облаченный во все регалии, но выглядит нелепо. Он не то что надел их задом наперед, да даже и не знает, что сделал неправильно, только все как-то не так. Он двигается перед зеркалом, и перья головного убора дрожат. Он улавливает нерешительность, беспокойство в своих глазах – там, в зеркале. Его вдруг охватывает страх, что Опал может зайти в свою комнату, где Орвил… что? Пришлось бы слишком многое объяснять. Интересно, что бы она сделала, если бы застукала его? С тех пор как они оказались на ее попечении, Опал открыто выступала против того, чтобы кто-то из них изображал из себя индейца. Она относилась к этому так, словно речь шла о выборе, который они должны сделать сами, когда станут достаточно взрослыми. Как каждый решает для себя, когда можно выпивать, водить машину, курить или голосовать. Или «индействовать».

– Слишком рискованно, – говорила она. – Особенно на пау-вау. Мальчики вроде вас? Нет.

Орвил никак не мог взять в толк, какие риски она имеет в виду. Он случайно нашел индейское облачение в ее шкафу много лет назад, когда рыскал в поисках рождественских подарков. Он спросил ее тогда, почему она не учит их быть индейцами.

– По шайеннским обычаям, мы позволяем ребенку учиться самому, а потом обучаем его, когда он готов к этому.

– Не вижу в этом никакого смысла, – возразил Орвил. – Если мы учимся сами, то не нуждаемся в том, чтобы нас учили. Просто ты все время работаешь.

Он увидел, как бабушка отвернулась от кастрюли, в которой что-то помешивала. Он быстро выдвинул стул и сел.

– Не заставляй меня говорить об этом, Орвил, – сказала она. – Я так устала слышать это от самой себя. Ты же знаешь, как много я работаю. Как поздно прихожу домой. У меня есть маршрут, и почта не перестает приходить, так же, как и счета. Ваши телефоны, интернет, электричество, еда. Аренда, одежда, деньги на проезд в автобусе и на поезде. Послушай, детка, меня радует твое стремление к познанию, но изучать свое наследие – это привилегия. Привилегия, которой мы лишены. И в любом случае все, что ты услышишь от меня о своих корнях, не сделает тебя в большей или меньшей степени индейцем. Более или менее настоящим индейцем. Никогда не позволяй никому говорить тебе, что значит быть индейцем. Слишком много наших людей полегло ради того, чтобы хоть кто-то из нас остался здесь, сейчас, на этой кухне. Ты, я. Каждая частица нашего народа, позволившая нам быть на этой земле, бесценна. Ты – индеец, потому что ты – индеец, потому что индеец. – На этом она закончила разговор, снова повернувшись к кастрюле.

– Значит, если бы у нас было больше денег, если бы тебе не приходилось так много работать, все было бы по-другому? – не унимался Орвил.

– Ты ничего не понял из того, что я тебе сказала, верно?

Опал Виола Виктория Медвежий Щит. Громкое древнее имя, под стать его обладательнице. Формально она им не бабушка. Зато бабушка – по индейским обычаям. Так она сказала им, когда объясняла, почему она – Медвежий Щит, а они – Красные Перья. На самом деле она приходится им двоюродной бабушкой. Их настоящая бабушка, Джеки Красное Перо, живет в Нью-Мексико. Опал – сводная сестра Джеки, но они выросли вместе, и мама у них общая. Дочь Джеки, Джейми, – мама мальчишек. Но все, что она для них сделала – это произвела их на свет. Не переставала употреблять, даже когда носила их. Все трое начали жизнь с ломки. Героиновые младенцы. Джейми выстрелила себе между глаз, когда Орвилу было шесть лет, его братьям – соответственно четыре и два года. Опал официально усыновила мальчиков после смерти матери, но и до этого всячески их опекала. У Орвила сохранились лишь обрывочные воспоминания о маме. Он подслушал эти подробности, когда бабушка разговаривала с подругой по телефону на кухне однажды поздно вечером.

– Расскажи нам что-нибудь о ней, – просил Орвил при каждом удобном случае, когда Опал бывала в хорошем настроении и, казалось, ответит.

– Это из-за нее у вас такие паршивые имена, – сказала Опал мальчикам однажды за ужином, после того как Лони пожаловался на то, что в школе дети зовут его Лони-Пони.

– Никто не произносит мое имя правильно, – посетовал Лони.

– Это правда из-за нее? – спросил Орвил.

– Конечно. А кто же еще дал вам такие имена? Не то чтобы она была глупа или малограмотна. Просто хотела, чтобы вы были другими. Я не осуждаю ее. Наши имена должны выглядеть иначе.

– Она была чертовски глупа, – сказал Лутер. – Мое имя – просто отстой. – Он встал из-за стола, отодвинул стул и вышел из комнаты. Лутер всегда больше всех возмущался тем, как пишется его имя, хотя люди произносили его правильно. И никто даже не задумывался о том, что имя Орвил на самом деле следовало писать как Орвилль – с бесполезной второй «л» и мягким знаком на конце. Что же до Лони, так только Опал, хорошо зная их маму и зная, как та произносила его имя, могла сказать, что оно не должно звучать как «пони».

* * *

Орвилу удается нацепить все регалии, и он оглядывает себя в большом зеркале на дверце шкафа Опал. С зеркалами у него вечная проблема. Слово «глупый» часто звучит у него в голове, когда он смотрит на себя в зеркало. Он не знает почему, но оно кажется важным. И точным. Регалии колкие и поблекли в цвете. И вообще они ему маловаты. Он выглядит совсем не так, как надеялся. Хотя и не знает, что ожидал увидеть. Быть индейцем у него никак не получалось. И практически все, что Орвил узнал об «индействе», он узнал виртуально. Часами просматривая видеозаписи пау-вау, документальные фильмы на YouTube; читая все, что можно прочесть на сайтах вроде Википедии и PowWows.com, в информационном бюллетене «Страна индейцев сегодня». Он гуглил материалы на тему «Что значит быть настоящим индейцем», что привело его на какие-то сомнительные критиканские форумы и, наконец, на сайт Urbandictionary.com[54], где он впервые наткнулся на слово «псевдоиндеец».

Орвил понял, что хочет танцевать, когда впервые увидел танцовщика по телевизору. Ему тогда было двенадцать. Стоял ноябрь, поэтому индейцы часто мелькали на экранах. Дома все уже легли спать. Орвил переключал каналы, когда вдруг увидел его. Танцор, в полном облачении, двигался так, словно законы гравитации ему нипочем. Орвил подумал, что в некотором смысле это похоже на брейк-данс, но одновременно ново – даже круто – и веет древностью. Он так много всего пропустил, ему много чего недодали. Не рассказали. В тот момент, сидя перед телевизором, он все понял. Понял, что является частью чего-то большего. Подо что можно танцевать.

И вот такой Орвил, каким он себя представляет, стоит перед зеркалом в украденных регалиях, слишком тесных для него, одетый как индеец. В шкурах и галстуке-шнурке, лентах и перьях, костяном нагруднике, он сутулится, чувствуя дрожь в коленках – фейк, копия, ряженый мальчишка. И все же что-то проступает там, за этим глупым рассеянным взглядом, которым он зачастую окидывает своих братьев, за этим критическим, жестким выражением лица – он почти видит это, вот почему продолжает смотреть, не отходит от зеркала. Он ждет, что ему откроется настоящая правда – о нем самом. Очень важно быть одетым как индеец, танцевать как индеец, даже если это всего лишь представление, даже если он все время чувствует себя мошенником, потому что быть индейцем в этом мире можно, только если выглядеть и поступать как индеец. Быть или не быть индейцем зависит от этого.

Сегодня братья Красное Перо отправляются за новым велосипедом для Лони. По дороге они заходят в Индейский центр. Орвил рассчитывает получить двести долларов за рассказ своей истории в проекте сторителлинга, о котором он прочитал в Facebook.

Лутер и Лони остаются ждать в холле, пока Орвила провожает в комнату парень, представившийся Дином Оксендином. Дин усаживает Орвила перед камерой. Сам же садится позади камеры и, закидывая ногу на ногу, наклоняется к Орвилу.

– Не мог бы ты назвать свое имя, возраст и уточнить, откуда ты родом? – спрашивает Дин.

– Ладно. Орвил Красное Перо. Четырнадцать лет. Окленд.

– А как насчет племени? Ты знаешь, из какого ты племени?

– Шайенн. По линии мамы.

– А как ты узнал об этом проекте?

– Из Facebook. Там сказано, что заплатят двести долларов?

– Совершенно верно. Я собираю истории, чтобы выложить их в интернете и сделать доступными для людей из нашего сообщества и других. Когда слушаешь истории обычных людей вроде тебя, чувствуешь себя не так одиноко. А если чувствуешь, что ты не один, что за тобой и рядом с тобой стоит целое сообщество, тогда твоя жизнь может измениться к лучшему. Разве не так?

– Конечно, так.

– Какой смысл ты вкладываешь в слово «история»?

– Не знаю, – признается Орвил. Он машинально закидывает ногу на ногу, как Дин.

– Попробуй сформулировать.

– Это просто рассказ другим людям о том, что с тобой произошло.

– Хорошо. В общем, так оно и есть. А теперь расскажи мне, что с тобой произошло.

– Например, что?

– Это тебе решать. Все именно так, как ты сказал. Это не обязательно какое-то грандиозное событие. Расскажи мне что-нибудь из того, что происходит в твоей жизни, что первое приходит на ум.

– Я и мои братья. Как мы оказались с нашей бабушкой, у которой живем сейчас. Это было после того, как мы в первый раз подумали, что у нашей мамы передоз.

– Ты не хотел бы рассказать о том дне?

– Я почти ничего не помню из своего детства, но тот день помню отлично. Была суббота, и мы с братьями все утро смотрели мультики. Я пошел на кухню, чтобы приготовить нам сэндвичи, и нашел ее лежащей лицом вниз на полу. У нее был разбит нос, и текла кровь, и я знал, что это плохо, потому что ее руки были неестественно прижаты к животу, как будто она упала на них, и я догадался, что она вырубилась на ходу. Первым делом я отправил своих братьев во двор. Мы жили тогда на 38-й улице, в маленьком голубом домике с крошечной огороженной лужайкой, где мы, еще маленькие, любили играть. Я достал мамино зеркальце и сунул ей под нос. Я видел такое по телевизору. Когда оно едва затуманилось, я позвонил в службу «911». Они приехали – а я сказал диспетчеру, что кроме мамы дома только я и мои братья, – и с ними были две полицейские машины и социальный работник. Какой-то незнакомый старик-индеец, я больше никогда его не видел. Тогда я впервые услышал, что мы – индейцы. Он это понял, лишь только взглянув на нас. Они вынесли маму на носилках, пока социальный работник показывал моим младшим братьям волшебный фокус с коробком спичек или просто зажигал спички, и это было похоже на волшебство, не знаю. Тот индеец сделал так, что они позвонили нашей бабушке, и она в конце концов нас усыновила. Он отвел нас к себе в офис и спросил, кто у нас есть еще, кроме нашей мамы. После разговора с нашей бабушкой Опал мы ушли и встретились с ней в больнице.

– А потом?

– Потом мы пошли с ней домой.

– Домой, с бабушкой?

– Да.

– А ваша мама?

– К тому времени, как мы добрались до дома, она уже выписалась из больницы. Оказалось, что она просто потеряла сознание от падения. Но у нее не было передоза.

– Это хорошая история. Спасибо. Я имею в виду, сама по себе история грустная, но спасибо, что рассказал.

– Теперь я получу двести долларов?

Орвил и его братья покидают Индейский центр и направляются прямиком в торговый центр «Таргет» в Западном Окленде за велосипедом для Лони. А пока Лони катается на багажнике велосипеда Лутера. Хотя история и вызвала грустные воспоминания, Орвил не жалеет, что рассказал ее. А еще приятнее ощущать в заднем кармане подарочную карту на двести долларов. Улыбка не сходит с его лица. Но вот нога… Шишка на ноге, появившаяся чуть ли не с рождения, в последнее время зудит. Он никак не перестанет ее расчесывать.

– Какое-то дерьмо только что свалилось в туалете, – говорит Орвил Лутеру, когда они выходят из торгового центра.

– Что ж в этом необычного? – удивляется Лутер.

– Заткнись, Лутер, я серьезно, – ворчит Орвил.

– Что, не успел и наложил в штаны? – спрашивает Лутер.

– Я сидел в кабинке и ковырялся в этой штуке. Помнишь мою шишку? Я почувствовал, что из нее что-то торчит. И вот я вытащил какую-то хрень, положил ее на листок туалетной бумаги, потом стал ковырять дальше. И тащил их одну за другой. Я почти уверен, что это паучьи лапы, – говорит Орвил.

– Пфф. – Лутер фыркает и смеется. И тут Орвил показывает ему аккуратную стопку листков туалетной бумаги.

– Дай-ка я посмотрю, – просит Лутер.

Орвил раскрывает сложенную бумагу и показывает Лутеру.

– Что за хрень? – недоумевает Лутер.

– Прямо из моей ноги, – говорит Орвил.

– Ты уверен, что это не какие-то занозы?

– Нет, смотри, как сгибается эта лапка. Там есть связка. И верхушка. Как у ноги, где она сужается, смотри.

– Ни фига себе. – Лутер изумлен. – А как насчет остальных пяти? Я имею в виду, если это паучьи лапы, то их должно быть восемь, верно?

Прежде чем Орвил успевает сказать что-то еще или убрать паучьи лапки, Лутер хватается за телефон.

– Хочешь поискать в инете? – спрашивает Орвил.

Но Лутер не отвечает. Просто стучит по экрану. Скроллит. Ждет.

– Что-нибудь нашел? – с нетерпением спрашивает Орвил.

– Не-а. Ни капельки, – говорит Лутер.

Когда Лони выходит со своим велосипедом, Орвил и Лутер оглядывают выбранную модель и одобрительно кивают. Лони улыбается, довольный.

– Поехали, – говорит Орвил и надевает наушники. Оглядываясь через плечо, он видит, что и братья следом за ним берутся за наушники. Они едут обратно в сторону Вуд-стрит. Проезжая мимо указателя на «Таргет», Орвил вспоминает, как в прошлом году все они в один и тот же день получили телефоны из этого магазина в качестве предрождественских подарков. Телефоны самые дешевые, но, по крайней мере, не «раскладушки». Смартфоны. В этих гаджетах полный набор необходимых функций: звонки, текстовые сообщения, музыка, доступ в интернет.

Они едут рядком и слушают то, что выдают их смартфоны. Орвил предпочитает музыку пау-вау. Есть что-то притягательное в грохоте большого барабана, в проникновенности пения, в настойчивости ритма, отчетливо индейской. Ему нравится сила, звучащая в хоре голосов, нравятся эти пронзительно завывающие гармонии. Никогда не угадаешь, сколько там певцов – иногда кажется, что их десять, а то возникает ощущение, что их около сотни. Однажды он танцевал в комнате Опал с закрытыми глазами и почувствовал, что в голове звучат голоса всех его предков, положивших жизни на то, чтобы он мог вот так танцевать и слушать эти звуки. Они поют для него, поют о тех тяжелых временах, что пришлось пережить. Но в тот момент братья впервые увидели его в индейском облачении, танцующим, застукали его в самый разгар танца, и им стало очень смешно, они долго хохотали, но пообещали ничего не говорить Опал.

Что же до Лутера, то он слушает, не считая самого себя, исключительно трех рэперов: Chance the Rapper[55], Эминема и Эрла Свитшота. Лутер пишет и записывает собственный рэп под инструментальную музыку, которую находит на YouTube, и заставляет Орвила и Лони слушать и соглашаться с ним в том, насколько он хорош. А вот музыкальные предпочтения Лони открылись им лишь недавно.

– Ты слышишь это? – спросил как-то вечером Лутер, когда они сидели в своей комнате.

– Да. Что-то вроде хора или церковного хора? – сказал Орвил.

– Ага, как ангелы или что-то в этом роде, – усмехнулся Лутер.

– Ангелы? – удивился Орвил.

– Да, похоже на то, как они звучат.

– А как они звучат?

– Я имею в виду, как в кино, и все такое, – сказал Лутер. – Заткнись. Еще поют. Слушай.

Они посидели еще пару минут, прислушиваясь к отдаленным звукам симфонии и хора, доносившимся из дюймового динамика, приглушенным ушами Лони – готовые поверить, что это гораздо лучше, чем звуки ангелов. До Орвила первого дошло, что это за музыка, и он приготовился окликнуть Лони, но Лутер встал, приложил палец к губам, затем подкрался к Лони и осторожно снял с него наушники. Он поднес один из них к уху и улыбнулся. Потом посмотрел на смартфон Лони, улыбнулся еще шире и дал послушать Орвилу.

– Бетховен? – догадался Орвил.

Они едут по 14-й улице в сторону центра города. Пересекая деловой центр, она выведет их на Восточную 12-ю улицу, а оттуда – на Фрутвейл, улицу без велосипедной дорожки, но достаточно широкую, так что, хотя автомобилям там комфортнее, лучше свернуть и промчаться с ветерком по Восточной 12-й, чем тащиться вдоль сточной канавы бульвара Интернешнл.

Добираясь до Фрутвейл и Интернешнл, они останавливаются на парковке Wendy’s[56]. Орвил и Лутер достают свои телефоны.

– Ребята. Вы шутите? У Орвила в ноге паучьи лапки? Что за хрень? – восклицает Лони.

Орвил и Лутер переглядываются и заливаются громким смехом. Лони почти никогда не ругается, и, уж если позволяет себе такое, это звучит и архисерьезно и смешно.

– Да ладно. – Лони все еще не верит.

– Это правда, Лони, – говорит Орвил.

– В каком смысле? – недоумевает Лони.

– Мы не знаем, – отвечает Орвил.

– Позвони бабушке, – предлагает Лони.

– И что мы ей скажем? – ухмыляется Лутер.

– Надо ей все рассказать, – рассуждает Лони.

– Она раздует из мухи слона, – говорит Орвил.

– А что пишут в интернете? – спрашивает Лони.

Лутер лишь качает головой.

– Похоже, тут что-то индейское, – говорит Орвил.

– Что? – Лутер в растерянности.

– Пауки и вся эта хрень, – объясняет Орвил.

– Определенно индейское, – авторитетно заявляет Лони.

– Может, все-таки стоит позвонить, – говорит Лутер.

– Черт, – досадует Орвил. – Завтра же пау-вау.

– При чем здесь это? – спрашивает Лутер.

– Ты прав, – говорит Орвил. – Она же не знает, что мы идем.

Орвил оставляет сообщение для бабушки, когда та не берет трубку. Он говорит ей, что они взяли велосипед для Лони, а потом рассказывает о паучьих лапках. Все это время он наблюдает за братьями, которые вместе рассматривают лапки. Трогают их пальцами, сминают листки туалетной бумаги так, чтобы лапки сгибались. Орвил чувствует, как бьется пульс в животе, и ему кажется, будто из него что-то вываливается. Передав голосовое сообщение, он забирает у братьев лапки, заворачивает их в туалетную бумагу и засовывает в карман.

* * *

В день пау-вау Орвил просыпается весь в поту. Накрывая лицо холодной стороной подушки, он думает о пау-вау, потом поднимает подушку и наклоняет голову, прислушиваясь к тому, что, как ему кажется, доносится из кухни. Он хочет свести к минимуму общение с Опал, прежде чем они уйдут. Он будит братьев, швыряя в них подушкой. Оба стонут и переворачиваются на другой бок, поэтому он колотит их снова.

– Нам надо уйти так, чтобы не вступать с ней в разговоры. Она наверняка приготовила нам завтрак. Мы скажем ей, что не голодны.

– Но я голодный, – говорит Лони.

– Разве мы не хотим услышать, что она думает о паучьих лапах? – спрашивает Лутер.

– Нет, – говорит Орвил. – Не хотим. Не сейчас.

– Я не думаю, что она стала бы отговаривать нас идти на пау-вау, – продолжает Лутер.

– Может быть, – говорит Орвил. – Но что, если она против?

Орвил и его братья едут на велосипедах вдоль бульвара Сан-Леандро. На станции «Стадион» они поднимают свои велосипеды и несут их на плечах, а затем едут по пешеходному мосту, который ведет к стадиону. Они сбавляют скорость. Орвил смотрит сквозь сетчатую ограду и видит, как утренний туман рассеивается, открывая голубое небо.

Орвил увлекает своих братьев вперед, объезжая вокруг внешнего края парковки по часовой стрелке. Он привстает с сиденья и резко крутит педали, затем снимает черную бейсболку и засовывает ее в передний карман толстовки. Набрав скорость, он перестает крутить педали, убирает руки с руля и тянется к волосам. Они заметно отросли и доходят до середины спины. Он убирает волосы назад и завязывает резинкой из бисера, которую нашел вместе с регалиями в бабушкином шкафу. Потом продевает конский хвост через полукруглое отверстие в задней части бейсболки, которое защелкивается шестью маленькими черными пластиковыми кнопками, расположенными в ряд. Ему нравится этот звук и ощущение правильности, когда удается идеально защелкнуть все кнопки разом. Он снова набирает скорость, плавно скользит и оглядывается назад. Лони, язык на плечо, изо всех сил крутит педали. Лутер фотографирует стадион на телефон. Масштабы стадиона впечатляют. Вблизи он гораздо массивнее, чем кажется, если смотреть на него с «железки» или автострады. Орвил будет танцевать на том же поле, где играют «Атлетикс» и «Райдеры». Он тоже будет соревноваться, но как танцор. Исполнит танец, который разучил по видеозаписи пау-вау на YouTube. Это его первый пау-вау.

– Мы можем остановиться? – задыхаясь, кричит Лони.

Они останавливаются на полпути.

– Я должен вас кое о чем спросить, ребята, – говорит Лони.

– Так спрашивай, братан, – отвечает Лутер.

– Заткнись, Лутер. Что такое, Лони? – Орвил строго поглядывает на Лутера.

– Я все хотел спросить, – продолжает Лони, – что такое пау-вау?

Лутер хохочет и, снимая кепку, дубасит ею по велосипеду.

– Лони, мы же видели чертову тучу всяких пау-вау, почему ты вдруг спрашиваешь, что это такое? – недоумевает Орвил.

– Да, но я никогда никого не спрашивал, – говорит Лони. – Я не знал, на что мы смотрим. – Лони тянет вниз козырек своей черно-желтой бейсболки с эмблемой «Атлетикс», опуская глаза.

Орвил поднимает голову на звук пролетающего над ними самолета.

– Я имею в виду, почему все наряжаются, танцуют и поют по-индейски? – спрашивает Лони.

– Лони, – произносит Лутер тоном старшего брата, который может поставить младшего на место, просто назвав того по имени.

– Проехали, – сдается Лони.

– Нет уж, – настаивает Орвил.

– Каждый раз, когда я задаю вопросы, вы, ребята, заставляете меня чувствовать себя глупым, – говорит Лони.

– Да, но что делать, Лони, если ты задаешь чертовски глупые вопросы? – парирует Лутер. – Иногда и не сообразишь, как на них отвечать.

– Тогда так и скажи, что не знаешь. – Лони крепко сжимает руль. Он тяжело сглатывает, наблюдая за своей рукой, затем наклоняется, чтобы проверить тормоза и переднее колесо.

– Это просто старинные традиции, Лони. Танцы, песни индейцев. Мы должны их продолжать, – объясняет Орвил.

– Почему? – спрашивает Лони.

– Если мы этого не сделаем, они могут исчезнуть, – говорит Орвил.

– Исчезнуть? Куда?

– Я имею в виду, что люди их забудут.

– Почему бы нам просто не придумать свои собственные традиции? – У Лони не иссякают вопросы.

Орвил кладет руку на лоб, как это делает их бабушка, когда расстроена.

– Лони, тебе ведь нравится вкус индейского тако?[57] – говорит Орвил.

– Да, – отвечает Лони.

– Может, ты просто придумаешь свое собственное блюдо? – продолжает Орвил.

– Вообще-то звучит довольно забавно, – говорит Лони, все еще глядя вниз, но уже слегка улыбаясь, что заставляет Орвила рассмеяться. Смехом проскакивает и слово «глупо».

Лутер тоже смеется, но он уже смотрит в свой телефон.

Они снова садятся на велосипеды и, поднимая глаза, видят вереницы машин, въезжающих на парковку, и сотни людей, выходящих из машин. Мальчики останавливаются. Орвил слезает с велосипеда. Это другие индейцы – те, что выходят из машин. Некоторые из них уже в полном облачении. Настоящие индейцы, каких они никогда раньше не видели, если не считать их бабушки. Хотя, вероятно, ее следовало бы считать, только вот мальчики затруднялись сказать, что в ней такого индейского. Она была единственной, кого они знали, кроме своей мамы, но о маме слишком тяжело думать или вспоминать. Опал работала на почте. Почтальоном. Дома она любила смотреть телевизор. Готовить для них. Больше они ничего о ней не знали. Да, еще она жарила им хлеб по особым случаям.

Орвил подтягивает нейлоновые лямки своего рюкзака и отпускает руль, позволяя переднему колесу вихлять, но балансирует, откидываясь назад. В рюкзаке сложены регалии, в которые Орвил с трудом втискивается; черная толстовка размера XXL, которая ему слишком велика, но так задумано; и три теперь уже сплющенных сэндвича с арахисовым маслом и мармеладом в пластиковых пакетиках на молнии. Он надеется, что сэндвичи им не пригодятся, но, может, и придется их съесть, если индейские тако окажутся им не по карману – как еда на матчах «Атлетикс» в обычные дни, кроме «долларовой ночи». Про индейские тако они знали только потому, что бабушка готовила их на дни рождения мальчиков. Это одно из того немногого «индейского», что она делала. И она всегда напоминала им, что это блюдо рождено не традицией, а нехваткой продуктов и желанием сытной и удобной еды.

Чтобы позволить себе хотя бы по лепешке индейского тако на каждого, они едут на велосипедах к фонтану позади храма мормонов. Лутер недавно побывал там во время экскурсии в парк Хоакина Миллера и рассказал, что люди бросают в фонтан монеты для исполнения желаний. Братья заставили Лони закатать штаны и собрать все монеты, которые увидит, пока Орвил и Лутер обстреливали камнями здание общины наверху лестницы над фонтаном, отвлекая внимание и не задумываясь о том, что это хулиганство почище выскребания фонтана. Спуск по Линкольн-авеню после этого стал одним из лучших и глупейших совместных приключений на их памяти. Можно так разогнаться с вершины холма, что во всем мире не останется ничего, кроме ощущения скорости в теле и ветра в глазах. Они отправились в Бейфэр-центр на Сан-Леандро и выцарапали из фонтана все, что могли, прежде чем их прогнал охранник. На автобусе они доехали до Научного центра Лоуренса в Беркли-Хиллз, где бил двойной фонтан, который, как они знали, практически не тронут, потому что туда приходили только богатые люди или дети на экскурсии. Собрав все монеты и обменяв их в банке, они получили в общей сложности четырнадцать долларов и девяносто один цент.

Когда они подходят к дверям стадиона, Орвил оглядывается на Лутера и спрашивает насчет велосипедного замка.

– Ты же всегда его носишь, – говорит Лутер.

– Я просил тебя взять его, когда мы выходили из дома. Лутер, сказал я, можешь захватить замок, а то боюсь испортить регалии? Ты что, серьезно, не принес его? Черт. Что же нам теперь делать? Я спрашивал перед самым выходом, и ты сказал, что он у тебя. Лутер, ты так сказал.

– Должно быть, я говорил о чем-то другом, – оправдывается Лутер.

Орвил бурчит себе под нос: «Ладно» и делает им знак следовать за ним. Они прячут велосипеды в кустах на задворках стадиона.

– Бабушка нас убьет, если мы потеряем велосипеды, – говорит Лони.

– Ну, не пойти мы тоже не можем, – отвечает Орвил. – Поэтому мы идем.

Интерлюдия

Какие странные явления мы находим в большом городе; все, что нам нужно, – это прогуляться с открытыми глазами.

Жизнь кишит невинными монстрами.

ШАРЛЬ БОРДЕР

Пау-вау

На пау-вау мы съезжаемся со всей страны. Из резерваций и больших городов, ранчерий, фортов, пуэбло, лагун и трастовых земель вне резерваций. Мы едем из городков, что тянутся по обе стороны хайвеев в Северной Неваде, со странными названиями вроде Уиннемакка. Мы преодолеваем долгий путь из Оклахомы, Южной Дакоты, Аризоны, Нью-Мексико, Монтаны, Миннесоты; из Финикса, Альбукерке, Лос-Анджелеса, Нью-Йорка, Пайн-Риджа, Форт-Апача, Джила Ривер, Пит Ривер, резервации Осейдж, Роузбада, Флэтхеда, Ред-Лейк, Сан-Карлоса, с Черепашьей Горы, из резервации Навахо. Чтобы добраться на пау-вау, мы едем в одиночку и парами; путешествуем семьями, набиваясь в «универсалы», фургоны, на задние сиденья «Форд Бронкос». Некоторые из нас в дороге выкуривают по две пачки в день или постоянно пьют пиво, чтобы чем-то себя занять. Те, кто отказался от такой изнуряющей жизни и ступил на длинную красную дорогу трезвости, пьют кофе, поют, молятся и рассказывают истории, пока не иссякнет воображение. Мы обманываем, хитрим и крадем наши истории, затаскиваем их до дыр, пересказывая по кругу, пока длинная белая полоса шоссе не заставит нас умолкнуть и провалиться в сон. Когда приходит усталость, мы останавливаемся в мотелях и отелях; мы засыпаем в машинах на обочине дороги, на стоянках для отдыха и грузовиков, на парковках возле гипермаркетов Walmart. Мы молодые и старые, индейцы всех мастей.

Мы придумали пау-вау, потому что нам нужно место, чтобы собираться вместе. Что-то межплеменное, что-то древнее; то, на чем можно заработать, к чему можно стремиться; где можно показать наши украшения, наши песни, наши танцы, наш барабан. Мы продолжаем традицию пау-вау, потому что не так уж много мест, где мы можем быть все вместе, где можем видеть и слышать друг друга.

Мы все приезжали на Большой Оклендский пау-вау по разным причинам. Грязные, болтающиеся нити наших жизней заплетались в косу, и мы отправлялись в путь. Мы преодолевали долгие мили. Съезжались годами, поколениями, целыми жизнями, облаченные в молитвы и регалии ручной работы, вышитые бисером и сшитые вместе, украшенные перьями, плетеные, благословленные и проклятые.

Большой Оклендский пау-вау

На парковке возле Оклендского стадиона в день Большого пау-вау все наши машины становятся близнецами. Их роднят индейские стикеры на бамперах и задних стеклах: «Мы все еще здесь», «Моя другая машина – боевой пони», «Конечно, вы можете доверять правительству, просто спросите индейца!»; «Кастер[58] сам напросился», «Наша земля досталась нам не от предков, а от наших детей», «Боремся с терроризмом с 1492 года»; «Моя дочь не попала в список почетных граждан, зато она умеет петь гимн чести». Можно увидеть наклейки с портретами сестер Шиммель[59], лозунгами племен навахо и чероки, протестного движения «Нет бездействию»[60]; и флажки AIM[61], приклеенные скотчем к антеннам. На зеркалах заднего вида болтаются талисманы, крошечные индейские мокасины, перья и украшения из бисера.

Мы – индейцы и коренные американцы, американские индейцы и коренные американские индейцы, североамериканские индейцы, туземцы, NDNs и IND'ins[62], индейцы со статусом и без статуса, индейцы первых наций и до такой степени индейцы, что либо думаем об этом каждый божий день, либо не думаем об этом вообще. Мы – городские индейцы и коренные индейцы, индейцы из резерваций и индейцы из Мексики и Центральной и Южной Америки. Мы – коренные индейцы Аляски, коренные гавайцы и европейские индейцы-экспатрианты, индейцы из восьми разных племен, признающих правило одной капли крови, и не признанные федералами индейские виды индейцев. Мы – записанные в члены племен и лишенные регистрации члены племен, нелегальные члены племен и члены советов племен. Мы – чистокровные индейцы, полукровки, квартероны; на одну восьмую, одну шестнадцатую или долю секунды индейцы. Невыполнимая математика. Слишком ничтожны остатки.

Кровь

Кровь грязная, когда выходит на поверхность. А по венам она бежит чистая и выглядит голубой в тех сосудах, что выстилают наши тела, расщепляются и разветвляются, как речные системы земли. Кровь на девяносто процентов состоит из воды. И как вода должна двигаться. Кровь должна струиться потоком, не отклоняясь в сторону, не расщепляясь, не свертываясь, не теряя ни капли своей, пока равномерно распределяется по телу. Но кровь становится грязной, когда просачивается наружу. Она высыхает, расслаивается и трескается в воздухе.

«Квант нативной крови» был введен в 1705 году в колонии Вирджинии. Тот, кто хотя бы наполовину коренной житель, не имел равных прав с белыми. С того времени законы крови и квалификации членства в племени отданы на откуп отдельным племенам.

В конце 1990-х годов Саддам Хусейн заказал текстовую копию Корана, написанную его собственной кровью. Теперь мусульманские лидеры не знают, что с этим делать. Написание Корана кровью считалось грехом, но и уничтожить его – тоже грех.

Рана, нанесенная в те времена, когда пришли белые люди и забрали все, что забрали, так и не зажила. Оставленная без присмотра рана подвержена заражению. Становится новым видом раны, как история того, что на самом деле произошло, становится новой историей. Все эти не рассказанные и не выслушанные нами истории – лишь часть того, что нам нужно вылечить. Не то чтобы мы сломались. И не совершайте ошибку, называя нас живучими. Не быть уничтоженным, не сдаться, уцелеть – это не знак почета. Можно ли назвать живучей жертву попытки нападения?

Когда мы начинаем рассказывать свои истории, люди думают, что мы хотим переиначить все, что произошло. Их так и подмывает назвать нас «обиженными неудачниками», сказать что-то вроде: «уже двигайтесь дальше», «хватит играть в поиски виновных». Но разве это игра? Только потерявшие столько же, сколько мы, видят особенно отвратительную улыбку на лице того, кто мнит себя победителем, когда говорит: «Смиритесь с этим». Тут вот какое дело. Если вы не хотите переосмысливать историю и даже задумываться о ней, независимо от того, где и как вы ее изучали и заслуживает ли она вашего внимания, ваше место на яхте, где подают закуски и взбивают ваши подушки, в то время как другие, оставшиеся за бортом, барахтаются в море, или тонут, или же цепляются за маленькие резиновые плоты, которые им приходится надувать по очереди. Эти люди выбились из сил, задыхаются, и они никогда не слышали слов «закуски» или «взбитые подушки». Потом кто-то с палубы замечает: «Это очень плохо, что те люди там, внизу, ленивы и не так умны и способны, как мы здесь, наверху, построившие эти мощные, большие, стильные лодки, на которых ходим по семи морям, как короли». А кто-то другой ему возражает: «Но эту яхту отдал тебе твой отец, и это его слуги подносят тебе закуски». И тогда этого моралиста выбрасывают за борт головорезы, нанятые тем самым отцом, хозяином яхты, с одной лишь целью избавления от всех смутьянов, чтобы те не гнали волну и даже не упоминали ни об отце, ни о самой яхте. Выброшенный за борт человек умоляет о спасении, но люди на маленьких надувных плотах не могут быстро до него добраться или даже не пытаются, а скорость и вес яхты вызывают подводное течение. И вот шепотом, втихаря, пока смутьяна засасывает под днище, заключаются частные соглашения, принимаются меры предосторожности, и все спокойно соблюдают договоренности, делая вид, будто ничего не произошло. Вскоре об отце, хозяине яхты, учинившем беспредел, вспоминают лишь в преданиях, рассказывают эти истории детям на ночь, под звездами, и вдруг появляется уже несколько отцов, благородных, мудрых предков. А лодка продолжает идти под парусом.

Если вам посчастливилось родиться в семье, чьи предки напрямую выиграли от геноцида и/или рабства, возможно, вы думаете, что, чем меньше знаете, тем более невинны, и это хороший стимул, чтобы не узнавать, не копать слишком глубоко, осторожно ступать вокруг спящего тигра. Загляните хотя бы в свою фамилию. Следуйте по ней назад во времени, и, может быть, вы обнаружите, что ваша родословная вымощена золотом или нашпигована ловушками.

Фамилия

Пока не пришли чужие, у нас не было фамилий. Когда они решили, что за нами нужно следить, нам дали фамилии, точно так же, как приклеили слово «индеец». Это были попытки перевода и исковерканные индейские названия, случайные прозвища и имена, доставшиеся от белых американских генералов, адмиралов и полковников, а иногда и наименования боевых отрядов, порой просто обозначающие цвета. Так мы стали Блэками (черными) и Браунами (коричневыми), Гринами (зелеными), Уайтами (белыми) и Оринджами (оранжевыми). Из нас получились Смиты, Ли, Скотты, Макартуры, Шерманы, Джонсоны, Джексоны. Наши имена – это стихи, описания животных, образы, которые имеют совершенный смысл и не имеют никакого смысла вообще. Мы – Литтл Клауд (маленькое облако), Литтлмен (маленький человек), Лоунмен (одинокий человек), Булл Каминг (приближающийся бык), Мэдбулл (бешеный бык), Бэд Харт Булл (бык Больное Сердце), Джампинг Булл (прыгающий бык), Бёрд (птица), Бёрдсхед (птичья голова), Кингбёрд (царь-птица), Мэгпай (сорока), Игл (орел), Тёртл (черепаха), Крау (ворона), Бивер (бобр), Янгблад (молодая кровь), Толлмен (высокий человек), Истмен (восточный человек), Хоффман, Флайинг Аут (вылетающий), Хаз Ноу Хорс (безлошадный), Броукен Лег (сломанная нога), Фингернейл (ноготь), Лефт Хенд (левая рука), Элк Шолдер (лосиное плечо), Уайт Игл (белый орел), Блэк Хорс (черная лошадь), Ту Риверс (две реки), Голдтус (золотой зуб), Гудбланкет (теплое одеяло), Гудбэр (добрый медведь), Медвежий Щит, Желтый Человек, Слепой Человек, Чалая Лошадь, Беллимьюл (брюхо мула), Баллард, Бигей, Яззи (маленький). Мы носим фамилии Диксон, Ливингстон, Цоси, Нельсон, Оксендин, Харджо, Армстронг, Миллс, Толлчиф, Бэнкс, Роджерс, Битсилли, Белькур, Минз, Хорошее Перо, Плохое Перо, Маленькое Перо, Красное Перо.

Мнимая смерть

Мы не привыкли жить ожиданием выстрелов. Стрельба. Когда это происходит, когда мы видим это на наших экранах, мы все равно думаем: нет, это не с нами. Это происходит с людьми по ту сторону экрана, с жертвами, их родными и близкими. Мы не знаем этих людей, мы даже незнакомы с теми, кто их знает. Мы далеки от того, что видим на экране, особенно от того опасного человека, всегда мужчины. Мы смотрим и чувствуем ужас, невероятность происходящего – день, два дня, целую неделю. Мы публикуем посты и кликаем ссылки, ставим лайки и дизлайки, делаем репосты и потом как ни в чем не бывало идем дальше, навстречу следующему событию. Мы привыкаем ко всему до такой степени, что даже привыкаем привыкать. Или мы только думаем, что привыкли, пока не появится стрелок, пока он не встретится нам в реальной жизни, окажется среди нас. Вот тогда стрельба будет звучать повсюду – внутри, снаружи, в прошлом, будущем, настоящем; и мы не сразу догадаемся, откуда он палит, но тела будут падать, выстрелы заставят сердце пропускать удары, вспыхнет паника, пот выступит на коже, и не будет ничего более реального, чем тот миг, когда мы нутром почуем, что конец близок.

Криков будет меньше, чем мы ожидаем. Повиснет тишина, молчание жертвы, пытающейся скрыться; мы закроем глаза и уйдем глубоко в себя, надеясь, что все это сон или ночной кошмар; надеясь, что проснемся навстречу той, другой жизни, по ту сторону экрана, где можно наблюдать в безопасности своих диванов и спален, автобусов и поездов, наших офисов, да из любого места, только не оттуда, где стреляют. Мы играем, притворяясь мертвыми, а значит, вовсе не играем. Мы выберемся, как призраки, из собственных мертвых тел в надежде сбежать от выстрелов и громкой тишины ожидания следующего залпа, еще одной горячей очереди, которая перережет чью-то жизнь, перебьет дыхание, принесет обжигающий жар, а потом охлаждение слишком скорой смерти.

Мы ожидаем, что стрелок появится в нашей жизни, так же как знаем, что придет смерть, ведь она всегда приходила за нами, со своей неумолимой косой, разящей наверняка. Мы почти готовы услышать грохот выстрелов поблизости. Упасть на землю и прикрыть голову. Почувствовать себя зверем, добычей, валяясь бесформенной кучей на земле. Мы знаем, что стрелок может появиться где угодно, где бы ни собрались люди; мы ожидаем увидеть его боковым зрением, эту тень в маске, движущуюся сквозь толпу, выдергивающую людей наугад, эти полуавтоматические стрелы, пронзающие тела, отправляя их, беспомощных, молотить разорванный воздух.

Пуля – штука настолько же быстрая, насколько и горячая. Горячая, подлая и прямолинейная, она проходит сквозь тело, пробивает дыру, разрывает, обжигает, выходит, летит дальше, голодная, или остается в теле, укладывается, остывает, отравляет. Когда пуля вскрывает тело, кровь хлещет, как из набитого рта. Шальная пуля, как бродячая собака, может подойти и укусить кого угодно только потому, что ее зубы заточены на то, чтобы кусать, разжевывать, рвать мясо. Пуля создана для того, чтобы прожевать столько, сколько сможет.

Что-то из этого обретет смысл. Пули летят сквозь расстояния. Годы. Их звук разорвет воду в наших телах, разорвет сам звук, разорвет наши жизни пополам. Трагедия будет невыразима. Мы десятилетиями боролись за то, чтобы нас признали людьми настоящего, современными и значимыми, живыми, только чтобы умереть в траве, одетыми в перья.

Тони Лоунмен

Патроны поступят с завода боеприпасов Блэк-Хиллз в Южной Дакоте. Их упакуют в коробки по шестнадцать штук, перевезут через всю страну и будут хранить на складе в Хейворде, что в штате Калифорния, в течение семи лет, а потом их вывезут, разложат на полках магазинов, и в Окленде, в гипермаркете Walmart на Хегенбергер-роуд, их купит молодой человек по имени Тони Лоунмен. Две коробки патронов перекочуют в его рюкзак. Он снова вытащит их и предъявит охраннику на выходе, чтобы тот сверил товар с чеком. Тони поедет на велосипеде по Хегенбергер-роуд, через эстакаду и по тротуару мимо бензоколонок и закусочных фастфуда. Он будет чувствовать тяжесть поклажи и слышать позвякивание патронов на каждой кочке и выбоине.

У входа на стадион он достанет из рюкзака коробки и высыплет патроны в носки. Он размахнется и бросит носки по одному в стену за кустами, мимо металлоискателей. Когда закончит, он снова посмотрит на луну, проследит, как туман его дыхания поднимается между ним и остальным миром. Под стук собственного сердца, отдающийся в ушах, он подумает о патронах в кустах, о пау-вау, и снова задастся вопросом, как так вышло, что он оказался здесь, под луной, под нависающими стенами стадиона, где прячет пули в кустах.

Келвин Джонсон

Когда Келвин прибывает на место, все заняты тем, чем обычно заняты в первый час заседания оргкомитета пау-вау, членом которого он является: ведут светскую беседу и наполняют бумажные тарелки мексиканскими закусками. Внимание Келвина привлекает новенький. Толстяк, он единственный без тарелки. Келвин догадывается, в чем причина: как и все жирдяи, парень не знает, что делать со своим весом. Как к нему привыкнуть и полюбить себя таким. Келвин и сам далеко не мелкий, но он высокий и носит мешковатую одежду, поэтому выглядит крупным, хотя не обязательно толстым.

Келвин садится рядом с новеньким и приветствует его легким, ни к чему не обязывающим кивком головы. Парень взмахивает рукой, но тут же будто жалеет об этом, потому что опускает руку так же быстро, как поднял, и достает из кармана телефон, как это делают сейчас сплошь и рядом, когда не хотят общаться.

Блу что-то пишет или рисует в блокноте с желтыми страницами. Келвину нравится Блу. Они с Мэгги вместе работали в молодежных службах. Именно она устроила Келвина на работу, хотя у него не было опыта общения с молодежью. Видимо, подумала, что Келвин и есть молодежь. Или выглядит молодо. В «райдерском» прикиде и с грустной козлиной бородкой. Блу – глава оргкомитета по проведению пау-вау. Она попросила Келвина присоединиться к комитету вскоре после того, как он устроился на работу в Индейский центр. Блу сказала, что им нужен новый свежий взгляд. Они получили довольно солидный грант на проведение мероприятия и хотели устроить грандиозный праздник, чтобы конкурировать с другими заметными пау-вау по всей стране. На одном из заседаний комитета Келвин имел глупость предложить название: «Большой Оклендский пау-вау», и всем оно понравилось. Он попытался было сказать им, что просто пошутил, но название все равно утвердили.

В комнату заходит Томас, сторож, разговаривая сам с собой. Келвин сразу это чует. Алкогольные пары. И, словно догадываясь, что Келвин его раскусил, Томас проходит мимо него к здоровяку.

– Томас Фрэнк, – говорит он, протягивая руку для пожатия.

– Эдвин Блэк, – отвечает парень.

– Не буду мешать вам работать, ребята. – Томас выносит мусор. – Дайте мне знать, если понадобится помощь в уборке остатков. – В его тоне звучит: «Приберегите тарелочку для меня». Странный чувак. Зачем ставить других в дурацкое положение, заставляя всех чувствовать себя так же неловко, как и он сам?

Блу пару раз постукивает по столу и откашливается.

– Что ж, ребята, – говорит она и снова отбивает дробь. – Давайте начнем. Нам нужно многое обсудить. Уже январь. У нас остается меньше пяти месяцев. Мы начнем с представления двух новых сотрудников, один из них еще не подошел, так что тебе слово, Эдвин. Расскажи немного о себе и о том, какова будет твоя роль здесь, в Центре.

– Всем привет. – Эдвин поднимает руку и помахивает так же, как недавно Келвину. – Меня зовут Эдвин Блэк, и я, очевидно, теперь работаю здесь. То есть, наверное, не совсем очевидно, прошу прощения. – Эдвин ерзает на стуле.

– Просто расскажи, откуда ты родом, из какого племени, чем ты будешь здесь заниматься, – подсказывает Блу.

– Ладно. Я вырос здесь, в Окленде, и я… мм… я – шайенн. Ну, пока еще не записан в члены племени, но вроде как буду записан в племена шайеннов и арапахо в Оклахоме. Мой отец сказал, что мы – шайенны, а не арапахо. В ближайшие месяцы я буду проходить стажировку по подготовке пау-вау, так что я здесь, чтобы помочь в работе комитета, – говорит Эдвин.

– Так, теперь ждем еще одного, – говорит Блу, когда другой парень заходит в комнату, присоединяясь к собранию. – Легок на помине, – добавляет Блу.

Это молодой парень в бейсболке с неразборчивым племенным узором. Если бы не кепка, Келвин не уверен, что распознал бы в парне индейца.

– Прошу любить и жаловать, это Дин Оксендин. Дин, познакомься, это оргкомитет пау-вау. Дин собирается установить кабинку для сторителлинга, что-то вроде StoryCorps[63]. Все слышали о StoryCorps?

Все бормочут какие-то уклончивые ответы.

– Дин, – говорит Блу, – почему бы тебе не сказать несколько слов о себе, прежде чем мы начнем.

Дин начинает рассказывать что-то о сторителлинге, что-то реально занудное, поэтому Келвин отключается. Он не знает, что сказать, когда подойдет его очередь. Его назначили ответственным за поиск юных продавцов и поддержку молодых индейских художников и предпринимателей. Но он ни хрена не сделал.

– Келвин? – доносится до него голос Блу.

Дин Оксендин

Дин уговорил Блу позволить ему взять интервью у Келвина для проекта сторителлинга в рабочее время. Сидя перед камерой, Келвин не перестает сучить ногами и теребить козырек бейсболки. Дин думает, что Келвин нервничает, но и Дин нервничает – как всегда, – так что, возможно, это проекция. Однако проекция как концепция – это скользкий путь, потому что в таком случае все может оказаться проекцией. Никуда не денешься, Дин подвержен пагубному воздействию солипсизма[64].

Он заранее установил камеру и микрофон в кабинете Блу. У Блу обеденный перерыв. Наконец Келвин успокаивается и сидит неподвижно, глядя, как Дин возится с оборудованием. Дин устраняет причину сбоя и нажимает кнопку записи на камере и звукозаписывающем устройстве, а затем в последний раз поправляет микрофон. Дин давно взял за правило записывать все моменты до и после интервью, поскольку они порой получаются даже более удачными, чем сама исповедь, когда рассказчик знает, что идет запись.

– Извини, я думал, все отлажено и мы сможем сразу начать, – говорит Дин и садится справа от камеры.

– Ничего страшного, – заверяет Келвин. – Напомни, что мне надо рассказывать?

– Ты назовешь свое имя и племя. Место или места, где ты жил и живешь в Окленде. А потом, если вспомнишь, расскажи какую-нибудь историю о том, что происходило с тобой в Окленде. Все, что могло бы дать представление о том, как складывалась твоя жизнь в этом городе, жизнь коренного американца.

– Мой отец никогда не говорил о том, что он индеец, и все такое, так что мы даже не знаем, из какого мы племени по его линии. Наша мама – индейских кровей со стороны мексиканских предков, но она тоже мало чего знает об этом. Да, и моего отца почти никогда не было дома, но однажды он действительно ушел совсем. Бросил нас. Так что не знаю, иногда мне даже стыдно говорить, что я – индеец. Скорее, я просто чувствую себя родом из Окленда.

– О, – произносит Дин.

– Меня ограбили на парковке, когда я собирался пойти на пау-вау в колледже Лейни. Это не очень хорошая история, меня там просто обчистили, и я уехал. В общем, не попал на пау-вау. Так что Большой Оклендский будет для меня первым.

Дин не знает, как подвести его к истории, и в то же время не хочет давить. Он рад, что запись уже идет. Иногда отсутствие истории – и есть история.

– Не знаю, но, глядя на нашего отца, который облажался как отец, мне как-то не хочется на таком примере говорить о моем понимании индейского. Я знаю, что и в Окленде, и в районе Залива много коренных американцев с похожими историями. Мы стараемся не говорить о таких вещах, потому что это не совсем индейская история, но в то же время вроде как и про индейцев. В общем, полный трындец.

– Да.

– Когда ты начнешь записывать то, что я попытаюсь рассказать?

– О, я уже записываю.

– Что-что?

– Извини, я должен был тебе сказать.

– Это что же, ты собираешься использовать все, что я уже наговорил?

– А можно?

– Думаю, да. Это дерьмо, типа, твоя работа?

– Вроде того. У меня нет другой работы. Но я стараюсь платить всем участникам проекта из гранта, который получил от города Окленда. Думаю, я заработаю достаточно, чтобы прожить, – говорит Дин. А потом наступает затишье, повисает тягостное молчание, от которого никто из них не знает, как оправиться. Дин откашливается.

– Как получилось, что тебя взяли сюда на работу? – спрашивает Дин.

– Моя сестра. Она дружит с Блу.

– Значит, ты не испытываешь никакой индейской гордости или чего-то в этом роде?

– Честно?

– Да.

– Я просто не чувствую себя вправе говорить что-то, что не кажется правдой.

– Именно этого я и пытаюсь добиться. Объединить в одно целое наши истории. Потому что все, что мы имеем на сегодня, – это рассказы о резервациях и дерьмовые версии из устаревших учебников истории. Сейчас многие из нас живут в больших городах. И моя идея заключается в том, чтобы начать рассказывать эту другую историю.

– Просто я не думаю, что имею право заявлять о своем индействе, если ничего об этом не знаю.

– Ты полагаешь, быть индейцем можно, только если знаешь что-то о своих корнях?

– Нет, но речь идет о культуре и истории.

– Моего отца тоже не было рядом. Я даже не знаю, кто он и что. Но моя мама из индейцев, и она учила меня всему, чему могла научить, когда не была слишком занята работой или просто не в настроении. Как она сказала, все наши предки боролись за то, чтобы остаться в живых, так что какая-то часть их крови смешалась с кровью другого народа, и они произвели на свет детей. Так что же, забыть их, забыть, даже если они продолжают жить в нас?

– Старик, я понимаю, о чем ты. Но, опять же, не знаю. Я просто ни черта не смыслю в этом кровном дерьме.

Джеки Красное Перо

Джеки и Харви едут на его пикапе «Форд» по автостраде I-10, пересекая залитую лунным светом пурпурную пустыню, что тянется между Финиксом и Блайтом. До сих пор поездка полна долгих пауз, которые держит Джеки, игнорируя вопросы Харви. Харви не из тех, кому уютно в тишине. Он – ведущий пау-вау. Это его работа – говорить, не закрывая рта. Но Джеки привычнее молчание. У нее с этим нет никаких проблем. Она даже заставила Харви пообещать, что ей не придется говорить. Но это не означало, что Харви будет помалкивать.

– Знаешь, однажды я застрял здесь, в пустыне, – говорит Харви, не отрывая глаз от дороги. – Я выпивал с друзьями, и мы решили прокатиться. Такая ночь, как эта, казалась идеальной. Здесь даже не темно. Как тебе эта полная луна на песке, а? – Харви поглядывает на Джеки, затем опускает стекло и высовывает руку, чтобы почувствовать воздух.

– Покурим? – предлагает Джеки.

Харви достает сигарету для себя и издает неясный хрюкающий звук, что у мужчин-индейцев, насколько Джеки знает, выражает «да». – Я выпивал с близнецами, парнями из навахо. Один из близнецов не хотел, чтобы в пикапе пахло травкой, поскольку это была машина его подружки, поэтому мы остановились на обочине шоссе. Мы захватили с собой бутылку текилы. Выпили почти всю, болтали всякую чепуху пару часов, а потом решили, что нам нужно проветриться. Мы вышли в пустыню и забрались так далеко, что потеряли из виду свой грузовик, – рассказывает Харви.

Джеки больше не слушает. Она всегда находила забавным – хотя, скорее, ее это бесит, – что излечившиеся алкоголики обожают рассказывать о своих пьяных похождениях. У Джеки нет ни одной пьяной истории, которой она хотела бы поделиться с кем-либо. Пьянство никогда не приносило веселья. Это своего рода тяжкая повинность. Алкоголь отключал тормоза и позволял ей говорить и делать что угодно, не испытывая никакого стыда и сожаления. Она могла почувствовать что-то вроде уверенности в себе и отсутствие самосомнения – то, что часто замечает в других. Взять хотя бы Харви. Рассказывает эту дикую историю так, будто она в высшей степени увлекательна. И сколько людей вокруг, кажется, с рождения наделенных самоуверенностью и самоуважением. Между тем Джеки не помнит ни одного дня, когда бы ей в какой-то момент не хотелось сжечь свою жизнь дотла. Но вот сегодня, почему-то именно сегодня, у нее такой мысли не возникало. Это что-то да значит. Это не просто так.

– А потом, хоть и не помню, как отрубился, – продолжает Харви, – я проснулся в песках, а близнецов и след простыл. Луна не уплыла слишком далеко, значит, прошло не так уж много времени, но они куда-то делись, и я побрел туда, где, как мне казалось, мы припарковались. Мне вдруг стало очень холодно, чего раньше я не чувствовал. Холод, как на берегу океана, как в Сан-Франциско, когда сырой холод пробирает до костей.

– А до того, как ты вырубился, не было холодно? – спрашивает Джеки.

– Тут-то и начинаются странности. Я шел, должно быть, минут двадцать или около того, конечно, не в ту сторону, а углубляясь в пустыню, и вот тогда я их увидел.

– Близнецов? – Джеки поднимает стекло. Харви делает то же самое.

– Нет, не близнецов, – говорит он. – Я знаю, что это прозвучит безумием, но передо мной возникли два очень высоких, очень белокожих парня с белыми волосами. Правда, не старики и не пугающе высокие – просто, может, на полфута выше меня.

– Сейчас ты скажешь, что проснулся от того, что близнецы лежали на тебе, или что-то в этом роде, – говорит Джеки.

– Я подумал, может, близнецы подсыпали мне что-нибудь. Я знал, что эти парни из Туземной американской церкви, но я уже пробовал пейот[65] раньше и знаю его эффект, а тут совсем другое. Я остановился шагах в десяти от парней. Глаза у них были огромные. Не в том смысле, как у инопланетян, просто необычно большие, – продолжает Харви.

– Чушь собачья, – говорит Джеки. – Харви напился в пустыне, и ему приснился странный сон, конец истории.

– Я не шучу. Эти два высоких белых парня с белыми волосами и большими глазами, сутулые, просто смотрели куда-то вдаль, даже не на меня. Я убрался оттуда к чертовой матери. И, если это сон, так тому и быть, потому что я до сих пор не очнулся от него.

– Все это сильно смахивает на пьяный бред. Разве, когда напиваешься, память не подводит?

– Это верно, но пойми, когда появился интернет, или, вернее, когда я начал им пользоваться, первым делом я задал поиск высоких белых парней в пустыне Аризоны, и кое-что прояснилось. Их называют Белыми гигантами. Пришельцами. Это не шутка. Можешь сама посмотреть, – говорит Харви.

В кармане у Джеки вибрирует телефон. Она достает его, зная, что Харви подумает, будто ей приспичило поискать в интернете этих Белых гигантов. На экране всплывает необычно длинное сообщение от Опал.

«Я уже решила, что ты бы сказала мне, если бы нашла у себя в ноге паучьи лапки, еще раньше или после того, как я написала тебе про Орвила, но теперь мое предположение не имеет смысла, потому что я нашла паучьи лапки у себя в ноге незадолго до того, что случилось с Рональдом. Я никогда не говорила тебе об этом, вот только сейчас вспомнила. Мне нужно знать, бывало ли с тобой такое. Я чувствую, что это как-то связано с мамой».

– Я читал на одном сайте, что Белые гиганты теперь управляют Америкой, представляешь? – продолжает Харви. И Джеки становится грустно за Харви. И за Опал. И за эти паучьи лапки. Если бы она когда-нибудь нашла у себя в ноге чьи-то лапки, то, наверное, покончила с этой чепухой раз и навсегда. Она настолько ошеломлена всем происходящим, что чувствует усталость. С ней порой случается такое, и она воспринимает это с благодарностью, потому что обычно мысли не дают ей уснуть.

– Я собираюсь немного поспать, – говорит Джеки.

– О. Ладно, – понимающе произносит Харви.

Джеки прислоняется головой к окну. Смотрит, как струится и колеблется белая лента шоссе. Как поднимаются и опускаются волнами телефонные провода. Ее мысли блуждают, слабеют, бесцельно цепляются за что-то. Она думает о своих молярах, о том, как они ноют всякий раз при попадании в рот чего-то слишком холодного или горячего. Думает о том, сколько времени прошло с ее последнего визита к дантисту. Ей любопытно, что там было с зубами у мамы. Она размышляет о генетике, о крови и венах и о том, почему бьется сердце. Она смотрит на темное отражение своей головы в оконном стекле. Глаза беспорядочно моргают и наконец закрываются. Она засыпает под тихий гул дороги и ровное урчание мотора.

Часть III

Расплата

Люди заперты в ловушке истории, а история заперта в них.

ДЖЕЙМС БОЛДУИН

Опал Виола Виктория Медвежий Щит

Каждый раз, когда Опал садится за руль своего почтового грузовика, она выполняет один и тот же ритуал. Смотрит в зеркало заднего вида и встречает свой взгляд с отпечатком прожитых лет. Ей не нравится думать о том, как давно она работает почтальоном в USPS[66]. Не то чтобы ей не нравилась эта работа. Просто тяжело видеть годы на своем лице, «гусиные лапки» вокруг глаз и морщины, расползающиеся по коже, как трещины в бетоне. Но даже при том, что она ненавидит свое стареющее лицо, ей не избавиться от привычки смотреть на него, когда перед ней оказывается зеркало, в котором она ловит одну из немногих версий собственного лица, доступных глазу, – на поверхности стекла.

Опал ведет машину и вспоминает, как впервые взяла к себе мальчишек на выходные в самом начале процесса усыновления. Тогда они все вместе поехали в универмаг Mervyn’s в Аламеду за новой одеждой. Опал посмотрела на Орвила, примеряющего перед зеркалом наряд, который она выбрала для него.

– Тебе нравится? – спросила она.

– А как быть с ними? – Орвил показал на отражения их обоих в зеркале. – Откуда нам знать, что это не один из них примеряет, а мы только копируем?

– Смотри, я сейчас помашу, – сказала Опал и взмахнула рукой перед трехстворчатым зеркалом за дверью примерочной кабинки. Лутер и Лони прятались рядом за вешалкой с одеждой.

– Она могла сначала помахать рукой, а потом ты не удержалась и скопировала. Но посмотри на это, – сказал он и пустился в дикий пляс. Размахивая руками, он подпрыгивал и кружился. Опал даже показалось, что он танцует пау-вау. Но этого быть не могло. Он просто бесновался перед зеркалом, пытаясь доказать, что никто не управляет его движениями, кроме него, Орвила, по эту сторону зеркала.

Опал следует своим маршрутом. Одним и тем же, год за годом. Но она смотрит под ноги. Опал не наступает на трещины и выбоины. Она идет осторожно, потому что помнит, что повсюду ямы, разломы – в конце концов, мир пористый, – и можно оступиться. Она живет суевериями, в чем никогда не признается. Это секрет, который она так крепко прижимает к груди, что даже не замечает. Она живет этим, как дышит. Опал опускает почту в прорези почтовых ящиков, пытаясь вспомнить, какой ложкой ела этим утром. У нее есть счастливые и несчастливые ложки. Чтобы счастливые ложки работали, их надо хранить вперемешку с несчастливыми, и нельзя смотреть, какую вытаскиваешь из ящика стола. Ее самая счастливая ложка – та, что с цветочным узором, который бежит вверх по черенку к шейке.

Она стучит по дереву, чтобы не спугнуть задуманное или отменить нежелательное, или, даже если просто о чем-то думает, непременно найдет дерево и постучит по нему два раза. Опал любит числа. Числа последовательны. На них можно полагаться. Но для Опал одни числа хороши, а другие плохи. Четные числа, как правило, лучше нечетных, и числа, которые имеют некоторую математическую связь, тоже приносят удачу. Она сводит адреса к одному числу, складывая цифры вместе, а затем судит о соседях по полученному результату. Числа не лгут. Четыре и восемь – ее любимые. Три и шесть не годятся. Она доставляет почту сначала по нечетной стороне улицы, неизменно полагая, что лучше убрать с дороги плохое, прежде чем переходить к хорошему.

Неудача или просто дерьмо, происходящее с вами в жизни, может сделать вас втайне суеверным, заставить вас взять что-то под контроль или, наоборот, ослабить чувство контроля. Опал покупает скретч-карты и лотерейные билеты, когда джекпот достигает достаточно высокой величины. Свое суеверие она никогда не назовет суеверием – опять же из страха, что оно потеряет свою силу.

Опал заканчивает с нечетной стороной улицы. Когда она переходит дорогу, перед ней останавливается машина – женщина за рулем нетерпеливо машет Опал, как будто делает одолжение всему человечеству. Опал хочет показать ей средний палец, но вместо этого торопливо перебегает на ту сторону в ответ на нетерпение автоледи и ее притворную щедрость. Опал ненавидит себя за эту пробежку. За улыбку, которая появилась на ее лице, прежде чем она успела поджать губы и вытянуть их в прямую жесткую линию. Слишком поздно.

Опал полна сожалений, но не о том, что сделала она сама. Тот проклятый остров, ее мама, Рональд, а потом вечно шаркающие, душные комнаты и лица в приемных семьях, в детских домах. Она сожалеет, что все это случилось с ней. Неважно, что не по ее вине. Она полагает, что в каком-то смысле заслужила все это. Но не могла до конца разобраться почему. Так что послушно несла на себе тяжесть лет, и годы проделали дыру в той части ее тела, где она пыталась по-прежнему верить, что неспроста ее любовь осталась нетронутой. Опал тверда как камень, но в ней бурлят неспокойные воды и порой грозят выйти из берегов, затопить ее – поднимаясь к глазам. Иногда она не может пошевелиться. Или кажется, что нет сил ни за что взяться. Но это нормально, потому что она научилась растворяться в том, что делает. Желательно, несколько дел одновременно. Скажем, разносить почту и слушать аудиокниги или музыку. Весь фокус в том, чтобы оставаться при деле, отвлекаясь так, чтобы не забыть о деле. Что-то вроде двойного погружения. Чтобы исчезнуть в вихре шума и действия.

Опал снимает наушники, когда слышит звук, доносящийся откуда-то сверху. Неприятное жужжание прорезает воздух. Она поднимает глаза и видит дрон, потом оглядывается по сторонам в поисках того, кто им управляет. Она никого не видит, поэтому снова надевает наушники. Она слушает песню Отиса Реддинга «(Сижу) На пристани залива». Эта песня не из числа ее любимых, потому что слишком заезженная. Опал прокручивает плейлист и останавливается на «Следах моих слез» Смоки Робинсона. Песня вызывает в ней странную смесь печали и радости. К тому же она оптимистична. Чем хорош «мотаун»[67], так это тем, что он несет грусть и разбитое сердце, но при этом приглашает танцевать.

Вчера Опал была на маршруте, когда приемный внук Орвил оставил ей сообщение о том, что вытащил три паучьи лапки из шишки на ноге. Он расцарапал шишку, и оттуда вылезли эти лапки, похожие на занозы. Слушая его, Опал инстинктивно зажала рот рукой, но не удивилась – во всяком случае, так сильно, как удивилась бы, если бы то же самое не случилось с ней, когда ей было примерно столько же лет, сколько сейчас Орвилу.

Мама Опал и Джеки никогда не позволяла им убивать пауков, если девочки находили их в доме или где-нибудь еще. Мама говорила, что пауки несут в своих телах мили паутины, мили историй, мили родного дома и ловушку. Как сказала мама, вот кто мы есть. Дом и ловушка.

Когда прошлым вечером за ужином о паучьих лапках никто не обмолвился, Опал решила, что Орвил боится поднимать эту тему из-за предстоящего пау-вау – хотя одно к другому не имело никакого отношения.

Несколько недель назад она нашла видео, на котором Орвил танцует пау-вау в своей комнате. Опал регулярно проверяет телефоны мальчиков, пока те спят. Она смотрит, какие фотографии и видео они делают, какие текстовые сообщения отправляют, просматривает историю браузера. Пока ничто не выдавало тревожных признаков развращенного поведения. Но это только вопрос времени. Опал считает, что в каждом из нас живет темное любопытство. И полагает, что все мы делаем именно то, что, по нашему мнению, может сойти нам с рук. Опал убеждена, что прайвеси – это для взрослых. Надо внимательно следить за своими детьми, держать их в узде.

На видео Орвил танцевал пау-вау так, словно точно знал, что делает, и это ее озадачило. Он танцевал в регалиях, которые она хранила в своем шкафу. Регалии ей подарил старый друг.

Для индейской молодежи, выросшей в Окленде, постоянно организовывали всевозможные программы и мероприятия. Опал познакомилась с Лукасом в приюте, а позже они снова встретились на мероприятии для воспитанников детских домов. На какое-то время Опал и Лукас стали образцом приемных детей, их всегда первыми выбирали для интервью и фотографий для флаеров. Они оба обучались у старейшины искусству изготовления регалий, потом сами помогали ей в этом. Опал готовила Лукаса к его первому выступлению на пау-вау в качестве танцора. Лукас и Опал были влюблены друг в друга. Их любовь была юной и отчаянной. Но это была любовь. И вот однажды Лукас сел в автобус и уехал в Лос-Анджелес. Он никогда даже не заикался о переезде. Просто взял и уехал. Вернулся лет через двадцать, появился из ниоткуда, хотел снимать интервью для своего документального фильма о городских индейцах, тогда и подарил ей регалии. А еще через несколько недель умер. Позвонил Опал из дома своей сестры, чтобы сказать, что его дни сочтены. Сочтены. Так он выразился. Он даже не сказал ей почему, просто попросил прощения и пожелал ей всего наилучшего.

Но вчера ужин прошел спокойно. Чего раньше никогда не бывало. Мальчики вышли из-за стола в том же подозрительном молчании. Опал позвала Лони обратно. Чтобы спросить у него, как прошел их день, – Лони не мог солгать. Спросить, как ему понравился новый велосипед. К тому же была его очередь мыть посуду. Но Орвил и Лутер сделали то, чего никогда не делали. Они помогли младшему брату вытереть тарелки и убрать их в шкаф. Опал не хотела форсировать события. Она действительно не знала, что сказать. Слова застряли комом в горле. Его не выдавить наружу и не сглотнуть. Этот ком – как шишка на ее ноге, откуда вылезли паучьи лапки. Шишка никуда не делась. Сидят ли в ней еще лапки? Или тело паука? Опал давным-давно перестала задавать вопросы. Шишка осталась.

Опал подходила к комнате мальчиков, собираясь сказать им, что пора ложиться спать, и услышала, как один из них шикнул на братьев, заставляя их молчать.

– Что такое? – спросила она.

– Ничего, ба, – ответил Лутер.

– Не надо мне этих «ничего» и «ба», – выговорила она.

– Правда ничего, – подхватил Орвил.

– Ложитесь спать, – строго сказала она. Мальчики побаиваются Опал, как она всегда боялась своей мамы. Что-то пугало в ее немногословности и прямолинейности. Может, она и чересчур придирчива, как и ее мама. Но она должна подготовить их к миру, созданному для того, чтобы коренные народы не жили, а умирали, сжимались, исчезали. Она должна сильнее толкать их вперед, потому что им, индейцам, добиться успеха сложнее, чем другим. Она должна помочь мальчикам, потому что сама не смогла сделать ничего больше, чем исчезнуть. Она не миндальничает с ними, потому что верит, что жизнь обязательно достанет. Подкрадется сзади и разнесет на мелкие неузнаваемые кусочки. Надо подходить ко всему прагматично, не высовываться и упрямо двигаться к цели. Только смерть ускользает от тяжелой работы и упорства. И памяти. Но чаще всего нет ни времени, ни веской причины оглядываться назад. Оставить воспоминания в покое – и они побледнеют, скукожатся, превратятся в конспект. Опал предпочитала не ворошить память. Вот почему эти чертовы паучьи лапки засели в голове. Они заставляют ее оглянуться назад.

Опал вытащила три паучьи лапки из своей ноги в воскресенье днем, прежде чем они с Джеки сбежали из дома – от человека, с кем жили после того, как их мама покинула этот мир. Незадолго до этого к Опал пришла ее первая «лунная кровь». И менструальная кровь, и паучьи лапки вызвали у нее одинаковый стыд. Что-то сидело в ней и вдруг вышло наружу, и это выглядело таким неестественным, таким гротескным и в то же время волшебным, что единственным доступным чувством, которое она испытала в обоих случаях, оказался стыд, неизменно требующий скрытности. Тайны кроются в недомолвках, точно так же, как стыд кроется в тайне. Она могла бы рассказать Джеки и о лапках, и о кровотечении. Но Джеки была беременна, больше не кровоточила, в ней прорастало тельце, которое они договорились сохранить – ребенок, которого она отдаст на усыновление, когда придет время. Но и лапки, и кровь, как выяснилось, означали гораздо больше.

Мужчина, с которым их оставила мама, этот Рональд, повел их на одну из своих церемоний, сказав, что только так они смогут исцелиться от потери матери. В это время Джеки тайно становилась матерью. А Опал втайне становилась женщиной.

Но Рональд стал по ночам бродить возле их комнаты. Потом стоял в дверях – маячил на пороге тенью, подсвеченной сзади. По дороге домой с ритуального сеанса она вспомнила, как Рональд что-то говорил им о церемонии сновидения. Опал это не понравилось. Она взяла себе за правило держать в постели бейсбольную биту, которую нашла в шкафу их спальни, когда они переехали к Рональду, и отныне засыпала в обнимку с этой штуковиной, как когда-то с плюшевым мишкой Два Башмака. Но, если Два Башмака располагали лишь к разговорам и объятиям, бита с именной надписью «Стори» взывала к действию.

Джеки всегда спала крепко до самого утра. Однажды ночью Рональд подошел к краю ее кровати – матраса на полу. Опал лежала на матрасе напротив сестры. Когда она увидела, что Рональд тянет Джеки за лодыжки, ей даже не пришлось думать дважды. Никогда раньше она не размахивала битой, но знала ее вес и технику удара. Рональд стоял на коленях, готовый притянуть Джеки к себе. Опал поднялась так тихо, как только смогла, и, медленно вдохнув, высоко подняла биту за спиной. А потом со всей силы опустила на голову Рональда. Раздался глубокий, приглушенный треск, и Рональд рухнул на Джеки – она проснулась и увидела сестру, стоявшую над ними с битой. Девочки спешно упаковали свои багажные сумки и спустились вниз. Проходя через гостиную, они увидели на экране телевизора «голову индейца» – ту самую тестовую таблицу, что видели тысячу раз до этого. Но Опал словно увидела ее впервые. Ей показалось, что индеец поворачивается к ней. И говорит: «Вперед». Звук его голоса с призывом «Вперед» затянулся и превратился в тестовый сигнал, доносившийся из телевизора. Джеки схватила Опал за руку и вывела ее из дома. Опал все еще держала биту в руке.

Сбежав от Рональда, они отправились в приют, куда их всегда водила мама, когда они нуждались в помощи или оставались без крыши над головой. Там они встретились с социальным работником, и та спросила, где они жили все это время, но не допытывалась, когда они промолчали.

Опал целый год носила на себе груз возможной смерти Рональда. Она боялась вернуться и проверить. Опал пугало то, что ее не беспокоит его смерть. Что она убила его. Она не хотела идти и выяснять, жив ли он. Но в то же время ей не хотелось становиться убийцей. Пусть лучше останется гипотетически мертвым. Как будто его больше нет.

Спустя год Джеки ушла из жизни Опал. Неизвестно куда. В последний раз Опал видела сестру, когда Джеки арестовали непонятно за что. Потеря Джеки, сгинувшей в системе, стала для Опал просто еще одной потерей в череде многих. Но потом она встретилась с индейцем, своим сверстником, и нашла в нем родственную душу. Он не был странным или мутным, а может, и был, но не более, чем сама Опал. К тому же он никогда не рассказывал о том, откуда приехал и что с ним случилось. Они оба предпочитали эти недомолвки, как солдаты, вернувшиеся с войны, вплоть до того дня, когда Опал и Лукас вместе болтались возле Индейского центра в ожидании, пока соберется народ на общую трапезу. Лукас говорил о том, как ненавидит «Макдоналдс».

– Но это так вкусно, – возразила Опал.

– Это не настоящая еда, – сказал Лукас, вышагивая взад и вперед по тротуару.

– Как же не настоящая, если я могу ее прожевать и увидеть, как она выходит потом из меня, – продолжала спорить Опал.

– Фу, как грубо. – Лукас поморщился.

– Если бы ты не сказал такое, то и не нарвался бы на грубость. Девушкам непозволительно говорить о пукашках и какашках, сквернословить и…

– С таким же успехом я мог бы проглотить монетки и выкакать их, но от этого они не станут едой, – не сдавался Лукас.

– Кто тебе сказал, что она ненастоящая? – спросила Опал.

– У меня в рюкзаке с месяц провалялась половинка чизбургера, про которую я совсем забыл. Когда я нашел ее, она выглядела и пахла точно так же, как раньше. А настоящая еда портится, – объяснил Лукас.

– Вяленая говядина не портится, – заметила Опал.

– Ладно, Рональд, – сказал Лукас.

– Что ты сказал? – Опал почувствовала, как жгучая печаль поднимается от шеи, подкатывая к глазам.

– Я назвал тебя Рональдом, – сказал Лукас и остановился. – Ну, как Рональд Макдоналд. – Он положил руку на плечо Опал и слегка наклонил голову, чтобы попытаться поймать ее взгляд. Опал отдернула плечо. Ее лицо побледнело.

– Что такое? Извини, блин. Я шучу. Если хочешь знать, что самое смешное, – я все-таки доел тот чизбургер, ясно? – сказал Лукас. Опал прошла внутрь и села на складной стул. Лукас последовал за ней и придвинул стул, устраиваясь рядом. После недолгих уговоров Опал рассказала Лукасу все. Он был первым, кому она рассказала не только про Рональда, но и про свою маму, про остров, про то, как они жили до этого. Лукас убедил ее в том, что, если она не узнает о судьбе Рональда, рано или поздно это ее доконает.

– Он как тот чизбургер в моем рюкзаке, пока я его не съел, – добавил Лукас. Опал рассмеялась так, как не смеялась уже очень давно. Через неделю они уже ехали на автобусе к дому Рональда.

Они прождали два часа, наблюдая за домом Рональда, спрятавшись за почтовым ящиком на другой стороне улицы. Тот почтовый ящик стал единственной преградой между тем, чтобы узнать и не узнать, увидеть его и не увидеть, между ней и остальной частью ее жизни. Она не хотела жить дальше, она хотела, чтобы время остановилось, чтобы Лукас все так же был рядом.

Опал похолодела, когда Рональд подъехал к дому на своем пикапе. Увидев, как Рональд поднимается по лестнице в тот дом, Опал не знала, чего ей хочется – заплакать от облегчения, немедленно убежать или догнать его, повалить на землю и прикончить голыми руками раз и навсегда. Из всего, что могло прийти ей в голову, пришло лишь слово, которое она слышала от своей мамы. Шайеннское слово: «Вехо». Паук, обманщик и белый человек. Опал всегда задавалась вопросом, был ли Рональд белым. Он вел себя как индеец, но выглядел таким же белым, как любой белый человек.

Когда она увидела, как за ним захлопнулась входная дверь, разом закрылась и дверь в прошлое, и Опал была готова уйти.

– Пошли, – сказала она.

– Ты не хочешь?..

– Больше ничего не хочу, – сказала она. – Пошли отсюда. – Они прошли несколько миль, не сказав друг другу ни слова. Всю дорогу Опал держалась в паре шагов впереди.

Опал большая. Можно сказать, что крупного телосложения, но она большая в несколько ином смысле, более значимом, чем крупнотелая. Медики назвали бы ее дамой с избыточным весом. Но она стала большой, чтобы не съежиться и не исчезнуть. Выбрала расширение вместо сжатия. Опал – как камень. Она большая и сильная, но уже далеко не молодая, и у нее полно болячек.

Вот она вылезает из своего грузовика с посылкой. Оставляет коробку на крыльце и выходит со двора через переднюю калитку. Там, через дорогу от нее, черно-коричневый полосатый питбуль скалит зубы и рычит так низко, что у нее внутри все дрожит. На собаке нет ошейника, и время тоже как будто сорвалось с поводка, готовое промчаться в прыжке так быстро, что она умрет и исчезнет, прежде чем осознает это. Таких собак-убийц можно встретить в любой момент, так же как смерть может настигнуть где угодно, как Окленд может внезапно обнажить свои зубы и напугать до смерти. Но это уже не просто бедная старая Опал, это то, что будет с мальчиками, если ее не станет.

Опал слышит, как с той стороны улицы мужской голос выкрикивает что-то неразборчивое. Собака вздрагивает от звука своего имени, слетевшего с губ хозяина. Она трусливо съеживается, поворачивается и бежит на голос. Бедный пес, видимо, просто пытается облегчить тяжесть собственного унижения. В этом вздрагивании нельзя ошибиться.

Опал садится в почтовый грузовик, заводит мотор и направляется обратно к главному офису.

Октавио Гомес

К тому времени как я добрался до дома бабушки Жозефины, я едва держался на ногах. Ей пришлось тащить меня вверх по лестнице. Моя бабушка старенькая и сухонькая, а я уже тогда был довольно крупным парнем, но Фина сильная. В ней живет сумасшедшая невидимая сила. Мне казалось, что она пронесла меня на руках по всей лестнице и уложила на кровать в гостевой комнате. Меня бросало то в жар, то в холод, и все тело ломило так, будто мои гребаные кости сжимали, высушивали, а то и вовсе топтали ногами.

– Это может быть просто грипп, – сказала бабушка, как будто я спрашивал у нее, что со мной не так.

– Или что? – поинтересовался я.

– Не знаю, рассказывал ли тебе что-нибудь твой отец о проклятиях. – Она подошла к кровати и пощупала мой лоб тыльной стороной ладони.

– Он дал мне мой рот.

– Ругательства не в счет. Они мало что могут изменить, но настоящее проклятие больше похоже на пулю, выпущенную издалека. – Она встала надо мной, свернула мокрое полотенце и положила мне на лоб. – Это как если бы кто-то целился в тебя пулей. С такого расстояния она, скорее всего, не попадет в тебя, и даже, если попадет, обычно не убивает. Все зависит от цели стрелка. Ты говорил, твой дядя никогда ничего тебе не давал и ты никогда ничего у него не брал, верно?

– Нет, – ответил я.

– Пока мы этого не знаем, – сказала она.

Она вернулась с миской и пакетом молока. Налила молока в миску, поставила миску под кровать и подошла к вотивной свече в углу комнаты. Зажигая свечу, она обернулась и посмотрела на меня так, будто мне не следовало смотреть и лучше бы зажмуриться. Глаза у Фины кусачие. Зеленые, как у меня, но темнее – как у аллигатора. Я устремил взгляд на потолок. Она снова подошла ко мне, на этот раз со стаканом воды.

– Выпей это, – сказала она. – Мой отец проклял меня, когда мне было восемнадцать. Наложил какое-то древнее индейское проклятие, хотя мама сказала, что оно ненастоящее. Так и сказала. Как будто знала достаточно, чтобы сказать о том, что это индейское проклятие и ненастоящее, но недостаточно, чтобы сделать что-нибудь, кроме как сказать мне об этом. – Фина слегка рассмеялась.

Я протянул ей стакан, но она снова подтолкнула его ко мне, словно приказывая: Допей.

– Я тогда думала, что влюбилась, – продолжила Фина. – Я была беременна. Мы были обручены. Но он исчез. Сначала я ничего не сказала родителям. Но как-то вечером отец пришел ко мне, чтобы спросить, назову ли я его внука – он не сомневался в том, что будет внук, – в честь него. Тогда я сказала ему, что не выхожу замуж, что парень бросил меня, и ребенка я не сохраню. Отец вернулся с большой ложкой, которой иногда лупил меня – специально заточил ручку, чтобы угрожать ею, когда избивал, – но на этот раз он набросился на меня, целясь острым концом. Мама остановила его. Он бы переступил через кого угодно, через любую черту, но только не через нее. На следующее утро я нашла у себя под кроватью его косу. Искала свои тапочки, а нашла косу. Когда я спустилась вниз, мама сказала, что мне пора уходить. – Фина подошла к окну и открыла его. – Будет лучше, если мы впустим сюда немного свежего воздуха. Этой комнате нужно дышать. Я могу принести тебе еще одеял, если ты замерзнешь.

– Я в порядке. – Конечно, я солгал. Налетел ветерок, и мне показалось, что он царапает руки и спину. Я натянул одеяло до подбородка. – Это было в Нью-Мексико?

– Лас-Крусес, – сказала она. – Мама посадила меня на автобус до Окленда, где у моего дяди был ресторан. Когда я приехала сюда, сразу сделала аборт. А потом меня свалил какой-то недуг, я совсем ослабла. Так продолжалось около года. Я себя чувствовала хуже, чем ты сейчас, но состояние похожее. Эта напасть сбивает с ног и не дает подняться. Я написала маме, попросила о помощи. Она прислала мне комок шерсти и велела закопать его в основании кактуса с западной стороны.

– Комок шерсти?

– Примерно такого размера. – Она сжала руку в кулак и показала мне.

– И это сработало?

– Не сразу. Но постепенно хворь отступила, и я выздоровела.

– Значит, проклятие стало причиной твоей болезни?

– Я тоже так думала, но теперь, после всего, что случилось… – Она повернулась и посмотрела на дверь. Внизу зазвонил телефон. – Надо ответить, – сказала она, поднимаясь, чтобы уйти. – Поспи немного.

Я потянулся, и меня пробрала сильная дрожь. Я натянул одеяло на голову. Это та самая лихорадка, когда замерзаешь настолько, что приходится потеть, чтобы прогнать озноб. В поту и холоде, дрожащий всем телом, я думал о той ночи, что прорвалась сквозь окна и стены нашего дома и привела меня в кровать, где я изо всех сил старался поправиться.

Мы с отцом перебрались с дивана на кухню, чтобы поужинать за столом, когда пули пронеслись по дому. Как будто встала стена горячего звука и ветра. Весь дом содрогнулся. Это было неожиданно, но, по большому счету, ожидаемо. Мой старший брат Джуниор и мой дядя Сиксто украли у кого-то из подвала несколько растений. Они вернулись домой с двумя полными черными мешками для мусора. Чертовски глупо. Такой большой вес не мог не настораживать. Иногда я проползал через гостиную на кухню или смотрел телевизор, лежа на полу.

В ту ночь те, кого обокрали мои тупоголовые брат и дядя, подкатили к нашему дому и изрешетили его пулями, расстреляв ту жизнь, которую мы знали, жизнь, которую наши родители строили с нуля. Мой отец – единственный, кто словил пулю. Мама была в ванной, а Джуниор – в своей комнате в задней части дома. Мой отец заслонил меня собой, подставил свое тело под пули.

Лежа в постели и мечтая о сне, я не хотел, но думал о Шестерке[68]. Так я привык его называть. Дядю Сиксто. Он называл меня Октавой. Я толком не знал его, пока рос, но после смерти отца он стал приходить ко мне по нескольку раз на неделе. Не то чтобы мы много разговаривали. Он, как обычно, включал телевизор, курил травку, выпивал. Наливал и мне. Делился косячком. Мне никогда не нравилось ловить кайф. Я сразу становился чертовски нервным, начинал прислушиваться к сердцебиению – не слишком ли оно медленное или чересчур быстрое, не остановится ли сердце, не хватит ли меня удар? Впрочем, мне нравилось выпивать.

После перестрелки Джуниор задерживался на улице дольше, чем обычно, заявляя, что собирается трахнуть этих парней, что объявляет им войну, но Джуниор только болтал.

Иногда мы с Шестеркой смотрели телевизор днем, и солнце пробивалось сквозь одно из пулевых отверстий из тех, что остались в стене, и я видел, как гребаная пыль кружится в этом узком луче света. Мама заменила окна и двери, но не потрудилась заштукатурить дыры в стенах. Не побеспокоилась об этом или не захотела.

Спустя несколько месяцев Сиксто перестал приходить к нам, и Фина посоветовала мне проводить больше времени с моими двоюродными братьями Мэнни и Дэниелом. Их мама позвонила Фине и попросила о помощи. Это заставило меня задаться вопросом, не звонила ли и моя мама Фине, чтобы попросить о помощи после смерти моего отца, и не потому ли меня навещал Сиксто? Без участия Фины не обходилось ни в одном деле. Она единственная, кто пытался удержать нас всех вместе, не дать нам провалиться в дыры, куда пыталась засосать нас жизнь, как те пули, что пронзили дом той ночью.

Отец Мэнни и Дэниела потерял работу и стал все больше прикладываться к бутылке. Поначалу я ходил к ним из чувства долга. Просто делал то, что говорила Фина. Но потом я сблизился с Мэнни и Дэниелом. Не то чтобы мы много разговаривали. В основном играли в видеоигры в подвале. Но мы проводили вместе почти все свободное время – вне школы, – и, оказывается, тот, с кем ты проводишь время, в конечном счете важнее того, что ты делаешь с этим временем.

Однажды мы сидели в подвале, когда услышали шум наверху. Мэнни и Дэниел переглянулись, как будто знали, в чем дело, но не хотели, чтобы их догадки подтвердились. Мэнни вскочил с дивана. Я побежал за ним. Первое, что мы увидели, когда поднялись наверх, это как отец швыряет их маму об стену, а потом хлещет ее по лицу. Она оттолкнула его, и он рассмеялся. Мне никогда не забыть этот смех. И то, как Мэнни выбивал из него тот смех. Мэнни кинулся к отцу сзади и оттащил его, схватив за шею так, будто пытался вырвать дыхание. Мэнни был крупнее своего отца. И тянул его со всей силы. Они оба попятились в гостиную.

Я услышал, как Дэниел поднимается по лестнице. Я открыл дверь в подвал и жестом остановил его – мол, останься внизу. Затем раздался звон разбитого стекла. Мэнни и его отец рухнули на стеклянный стол в гостиной. В ходе борьбы Мэнни удалось повернуться так, что он приземлился сверху на своего отца. У него остались порезы на руках, но отец лежал весь в крови, к тому же без сознания, на битом стекле. Я подумал, что ему конец.

– Помоги мне затащить его в машину, – сказал Мэнни. И я помог. Я поднял его отца, подхватывая под мышки. Когда мы выходили из дома вместе с Мэнни, державшим отца за ноги, я увидел Дэниела и тетю Сильвию. Они смотрели, как мы выносим его из дома. Мне врезалась в память эта сцена. Они плакали, потому что не хотели его смерти. Плакали, потому что хотели вернуть его, прежнего. Это меня убило. Мы вытащили их отца из машины во дворе госпиталя Хайленд, куда заезжают кареты «Скорой помощи». Оставили его на земле. Посигналили один раз, очень долго, а потом уехали.

* * *

После этого я стал чаще бывать у них. Мы даже не знали, убили его или нет, и маялись неизвестностью целую неделю. Однажды раздался звонок в дверь, и Мэнни словно почувствовал это. Он пару раз стукнул меня по коленке и вскочил. Мы стояли на пороге, понимая друг друга без слов. Стояли и думали: «Что? Какого хрена тебе надо? Проваливай отсюда». Его лицо было сплошь забинтовано. Он был похож на гребаную мумию. Мне стало жалко его. Сильвия подошла к нам сзади с мусорным мешком, набитым его одеждой, и закричала: – Посторонитесь! – Мы отошли в сторону, и она запустила в него этим мешком. Мэнни закрыл дверь, и на этом все закончилось.

Примерно в то же время мы с Мэнни угнали нашу первую машину. Мы поехали на поезде БАРТ в центр Окленда. В городе есть несколько мест, где люди держат красивые машины, а такие, как я и Мэнни, могут спокойно прогуливаться, не вызывая особых подозрений и не рискуя тотчас оказаться в полицейском участке. Мэнни хотелось «Лексус». Машина хорошая, но не так, чтобы зашибись. И не слишком приметная. Мы нашли черное авто с золотыми литерами и тонированными стеклами. Не знаю, как давно Мэнни занимался угонами, но он быстро вскрыл дверцу вешалкой для одежды, а затем с помощью отвертки включил зажигание. В салоне пахло сигаретами и кожей.

Мы спускались вниз по Восточной 14-й улице, которая прежде называлась Интернешнл, но район стал настолько дерьмовым, что они сменили название на нейтральное, без истории. Я порылся в бардачке и нашел початую пачку сигарет «Ньюпорт». Нам обоим показалось странным, что хозяин тачки, кого мы считали белым, курит «Ньюпорт». Никто из нас не курил сигареты, но эти мы выкурили, врубили радио на полную громкость и за всю дорогу не сказали друг другу ни единого слова. Но в той поездке было что-то особенное. Как будто мы могли надеть чужую одежду, жить в чужом доме, водить чужую машину, курить чужие сигареты – пусть даже на час или два. Когда мы углубились достаточно далеко на восток, на душе стало спокойнее – у нас все получилось. Мы припарковали машину на стоянке возле станции БАРТ «Стадион» и пошли пешком обратно к дому Мэнни, кайфуя от собственной дерзости. Система запугивает настолько, что вынуждает ходить по струнке, но мы учились сами и убеждались в том, что все эти запреты чертовски хлипкие. Ты волен делать все, что может сойти тебе с рук. Вот главный урок.

Я был в доме Мэнни, когда Сильвия позвала меня из подвала поговорить с Финой по телефону. Бабушка никогда не звонила мне туда. Дэниел забрал у меня пульт, прежде чем я поднялся наверх.

– Он убил их, – сказала Фина.

Я даже не мог понять, о чем это она.

– Твой дядя Сиксто, – продолжила она. – Он угодил в автокатастрофу вместе с ними обоими. Они мертвы.

Я выбежал из дома Мэнни, сел на свой велосипед и поспешил к себе. Мое сердце билось как сумасшедшее, отказываясь верить в это и угрожая вырваться из груди. Прежде чем я добрался до дома, в голове промелькнула мысль: «Ну, тогда Шестерке тоже лучше быть мертвым».

В дверях стояла Фина. Я одним махом спрыгнул с велосипеда и вбежал в дом, как будто собирался застать там кого-то еще. Маму и брата. Сиксто. Я должен был убедиться в том, что все это шутка или что-то еще. Только не то, что говорило мне лицо Фины.

– Где он?

– Его забрали в тюрьму. В центре города.

– Какого хрена. – У меня подкосились ноги, и я упал на колени. Я лежал на полу, не плакал, но как будто не мог пошевелиться, и на какое-то мгновение мне стало чертовски грустно, а потом чертова грусть сделала разворот на сто восемьдесят градусов, и я стал выкрикивать какую-то хрень. Фина ничего не сказала и не остановила меня, когда я снова сел на велосипед и уехал. Не помню, что я делал и где мотался в ту ночь. Иногда ты просто уходишь. И пропадаешь.

После похорон я переехал к Фине. Она сказала мне, что Сиксто отпустили. Ему назначили штраф за вождение в пьяном виде. Лишили водительских прав. Но все-таки отпустили.

Фина попросила меня не ходить к нему. Никогда не видеться с ним, оставить все как есть. Я не знал, что скажу ему, если пойду туда, но она ни хрена не могла сделать, чтобы остановить меня.

По дороге к его дому я остановился на парковке у винного магазина, где наверняка не стали бы проверять удостоверение личности. Я зашел в магазин и купил полулитровую бутылку E&J. Шестерка предпочитал это виски. Я не знал, что буду делать, когда приду к нему. В своих фантазиях я представлял себе, что напою его и изобью до полусмерти. Может, и убью. Но я знал, что все будет не так. Шестерка умел добиваться своего. Не то чтобы мне не хватало злости или кишка была тонка. Я просто не знал, как поступить. Выходя из магазина, я услышал, как где-то рядом плачет голубка. От этого звука у меня по коже побежали мурашки – не холодные, но и не сладкие.

Сколько себя помню, у нас во дворе всегда жили голуби – под задним крыльцом. Отец однажды сказал мне, когда мы чинили мой велосипед на заднем дворе: «Они издают такие печальные звуки, что хочется убить их только за это». После того как моего отца не стало, мне показалось, что я стал слышать их чаще, или просто они напоминали мне о нем и его отношении к печали. Тогда мне тоже не хотелось грустить. И эти чертовы птицы как будто заставляли меня грустить. Поэтому я вышел на задний двор с пистолетом «BB», который получил в подарок на Рождество, когда мне было десять лет. Один из голубей стоял лицом к стене, как будто действительно обращался ко мне своим пением, пока я сидел дома. Я выстрелил ему в голову, а потом два раза в спину. Птица тут же взлетела, ее перья взметнулись вверх, а потом медленно опустились на землю, рассыпаясь веером. Тушка голубя приземлилась на соседском дворе. Я подождал, прислушиваясь, не шевельнется ли он. Я подумал о том, что он чувствовал в момент выстрела. Жало в голову и спину, после чего его подбросило в воздух. Мне было ни капельки не жаль птицу, потому что она заставляла меня страдать с тех пор, как застрелили моего отца, когда мне пришлось смотреть в его недоуменно моргающие глаза. И как будто это он просил прощения за то, что я вынужден смотреть, как он уходит вот так, беспомощный, лишенный права контроля над дикой реальностью, которую бросала нам жизнь.

Я постучался в дверь дома Сиксто.

– Эй, Шестерка, открывай! – Я попятился назад, посмотрел на окно верхнего этажа. За дверью послышались шаги. Громкие и медленные. Когда Шестерка открыл дверь, он даже не посмотрел на меня и не ждал, что я скажу или сделаю, а просто поковылял обратно в дом.

Я последовал за ним в его спальню, нашел местечко, где можно присесть – старое офисное кресло, которое он держал в углу. Я удивился, что оно свободно от всякого хлама, учитывая состояние комнаты – повсюду разбросаны одежда, бутылки, мусор, все присыпано крошками табака, травки и пепла. Сиксто выглядел чертовски грустным. И я возненавидел себя за то, что мне захотелось как-то подбодрить его. Тогда впервые я увидел все по-другому. Как будто проникся к нему и понял, что он, должно быть, чувствует после всего, что натворил.

– Я принес выпить. Пойдем на задний двор. – Я слышал, как он встал и потянулся следом за мной из комнаты.

На заросшем заднем дворе, огороженном щербатым забором, между двумя бесполезными апельсиновым и лимонным деревьями, которые я помнил еще усыпанными плодами, стояло несколько стульев. Какое-то время мы пили молча. Я смотрел, как он курит травку, и все ждал, что он начнет разговор. Скажет что-нибудь о том, что случилось с моей мамой и братом, но он этого не сделал. Вместо этого он закурил сигарету.

– В детстве мы с твоим отцом, – заговорил Сиксто, – бывало, прокрадывались в чулан твоей бабушки. Там у нее стоял алтарь, на котором было разложено всякое чумовое дерьмо. Тот же череп. Так называемого маленького человечка. Она говорила нам, что маленькие человечки воруют младенцев и детей. Еще там стояли банки, полные всяких порошков, трав и камней. Однажды она застукала нас в чулане. И велела твоему отцу идти домой. Он побежал как ужаленный. У нее бывает этот сумасшедший взгляд. Глаза становятся совсем темными, как будто она держит запасную пару позади зеленых, которые мы видим. А у меня в руке остался маленький череп. Она приказала положить его на место. Якобы во мне есть что-то, что я пока не могу вытащить из себя. Что я справлюсь с этим, когда стану мужчиной. Умру вместе с этим. Но и смогу передать своей семье. И даже чужим людям. Это какая-то древняя темная штука, оставшаяся в нашей семье. Некоторым людям болезни передаются через гены. У кого-то рыжие волосы, зеленые глаза. А у нас эта старая чертова болячка, которая превращает тебя в ничтожество. Вот и у тебя это есть. И у твоего деда было. «Будь мужчиной, – сказала она мне. – Держи это в себе».

Сиксто взял бутылку, сделал долгий глоток. Я посмотрел ему в глаза, чтобы убедиться, не ждет ли он от меня каких-то слов. Он бросил пустую бутылку на траву и поднялся со стула. Я не мог поверить, что он даже не обмолвился о моей маме и моем брате. Или все это он говорил, пытаясь подвести меня к главному? Может, этот длинный монолог и есть объяснение, почему нашей семье досталось все это дерьмо?

– Пошли, – сказал он, как будто мы только что договорились идти куда-то. Он привел меня в свой подвал. Снял с полки какую-то деревянную коробку, похожую на ящик с инструментами. Сказал, что это его аптечка.

– Тебе придется помочь мне с этим. – У него слегка заплетался язык. Он вытащил засохшее растение, перевязанное красной веревкой. Поджег его. Распространился насыщенный запах, и повалил густой дым. Пахло мускусом, землей и Финой. Я ничего не знал о церемонии – неважно, как называлось то, что он делал, – но догадался, что ее следовало проводить на трезвую голову.

– Этот обряд тянется из глубины веков, – сказал Сиксто и высыпал себе на ладонь немного порошка. Потом жестом велел мне наклониться ближе, как будто для того, чтобы я мог лучше все разглядеть. Он сделал глубокий вдох и выдул порошок мне в лицо. Плотная как песок пыль забилась мне в рот, попала в нос. Я поперхнулся и стал сморкаться по-собачьи.

– В нас течет дурная кровь, – продолжил Сиксто. – Некоторые из этих ран передаются из поколения в поколение. Так же, как и наше наследие. Мы должны быть коричневыми. Видишь, сколько белого на твоей коже? Мы должны заплатить за то, что сделали с нашим собственным народом. – Глаза Сиксто были закрыты, голова слегка опущена.

– К черту всю эту хрень, Шестерка, – выдавил я сквозь кашель и поднялся.

– Садись, – произнес Сиксто таким тоном, каким никогда не говорил со мной. – Все не так уж плохо. Это тоже сила.

Я сел, но тут же опять вскочил на ноги.

– Черт возьми, я ухожу.

– Я сказал, садись! – Сиксто снова подул на растение. Поднялся густой дым. Меня сразу затошнило. Слабак. Я добрался до двери, выскочил из дома, сел на велосипед и поехал к Фине.

Когда я проснулся на следующий день, вошла Фина и потрясла передо мной ключами от машины. – Вставай, поехали, – сказала она. Я все еще был изрядно утомлен, но жар спал. Я подумал, что, наверное, мы отправляемся за продуктами. Когда же мы проехали Кастро-Вэлли, я понял, что наша цель – не покупки и не какие-то дела по хозяйству. Мы просто мчались вперед, через холмы с их ветряными мельницами. Я заснул, глядя на одну из них, вспоминая монету из игры «Супербратья Марио».

Когда я проснулся, мы стояли в поле с фруктовыми садами, раскинувшимися по обе стороны. Фина сидела на капоте машины и разглядывала что-то в траве. Я открыл дверцу, и Фина помахала мне рукой, призывая остаться на месте, что я и сделал, но дверь закрывать не стал. Сквозь ветровое стекло я увидел, как бабушка встала на колени и подцепила что-то ниткой или леской – что-то, чего я не мог разглядеть, пока существо не вскарабкалось на стекло.

– Возьми его мех, возьми немного меха! – крикнула мне Фина. Но я не мог пошевелиться. Я просто смотрел на него. Что за чертовщина? Енот? Нет. А потом Фина навалилась сверху на это существо – черное, с белой полосой, которая шла от носа к загривку. Существо пыталось укусить ее и вцепиться когтями, но она придерживала его за спину, и он никак не мог ухватить металлический капот. Когда зверек как будто успокоился, она подняла его за шею с помощью лески. – Подойди, вырви немного меха, – сказала она.

– Как… – начал было я.

– Вырви у него клок своими руками! – крикнула Фина.

Этого было достаточно, чтобы заставить меня двигаться. Я вышел из машины и попытался зайти сзади, но зверек кидался на меня. Я пару раз прошелся по шкурке, но не хотел пострадать от укуса. Только с третьей попытки мне удалось вырвать большой клок шерсти с его бока.

– А теперь возвращайся в машину, – сказала Фина и опустила зверька на землю. Она пошла следом за ним дальше в поле, а потом и в сад.

К тому времени как она вернулась в машину, я все еще сидел с поднятой рукой, зажимая в кулаке клок шерсти. Фина достала кожаную сумку с вышивкой бисером и бахромой, открыла ее и жестом велела мне положить мех внутрь.

– Что это было? – спросил я, как только мы выехали на дорогу.

– Барсук.

– Зачем?

– Мы должны сделать для тебя ящик.

– Что?

– У тебя будет своя аптечка.

– О, – сказал я, как будто только и ждал такого объяснения.

Некоторое время мы ехали в тишине, потом Фина посмотрела на меня.

– Давным-давно у них не было названия для солнца. – Она указала пальцем на сияющий шар, зависающий прямо перед нами. – Они не могли решить, мужчина это или женщина, или кто-то еще. Все животные собрались, чтобы обсудить это, и тут из норы в земле вылез барсук и выкрикнул имя, но, как только это сделал, дал деру. Животные погнались за ним. Барсук нырнул под землю и остался там. Он боялся, что его накажут за то, что он придумал имя солнцу. – Фина включила поворотник и перестроилась на другую полосу, обгоняя грузовик, что еле тащился по правой полосе. – У некоторых из нас это чувство вины застряло внутри, нам все время кажется, будто мы сделали что-то не так. Как будто мы сами какие-то не такие. Как будто хотим назвать то, что скрыто глубоко внутри нас, но не можем, опасаясь, что нас накажут за это. Поэтому мы прячемся. Мы пьянствуем, потому что алкоголь помогает нам чувствовать, что можно быть самими собою и ничего не бояться. Но этим мы сами себя наказываем. То, чего мы больше всего не хотим, может обрушиться прямо на нас. Это барсучье лекарство – единственная надежда. Ты должен научиться жить там, внизу. Глубоко внутри себя, без страха.

Я отвернулся к окну. Посмотрел вниз, на серую полосу дороги. Слова Фины затронули что-то глубоко внутри. Все, что она сказала, было правдой. И эта правда ударила меня в самое нутро, где все собирается вместе, сплетаясь узлом.

– У Шестерки есть аптечка? – спросил я, хотя и так знал.

– Ты же знаешь, что есть.

– Ты помогла ему собрать?

– Этот мальчик никогда не позволял мне помогать ему в чем-либо, – ответила она, и ее голос треснул. Она вытерла слезы. – Он думает, что сам все знает и умеет, но посмотри, к чему это привело.

– Я как раз собирался тебе сказать. Я был у него.

– Как он тебе показался? – быстро спросила Фина, как будто ждала, что я заговорю об этом.

– С ним все в порядке. Но мы выпили. А потом он привел меня в подвал, начал говорить, что хочет показать мне какую-то хрень, поджег это растение, дунул мне в лицо порошком.

– Что ты чувствуешь?

– Что хочу его убить. Серьезно.

– Почему?

– Что значит – почему?

– Он сделал это не нарочно, – сказала Фина. – Он заблудился.

– Он облажался.

– Как и твой брат.

– Шестерка тоже был частью этого.

– И что? Мы все ошибаемся. Важно то, какими мы возвращаемся после этих ошибок.

– Тогда я не знаю, что мне делать. Я не могу его вернуть, я не могу их вернуть. Я не понимаю, к чему вся эта хрень.

– Ты и не должен понимать, – сказала она и опустила стекло.

Становилось жарко. Я тоже опустил стекло со своей стороны.

– Так устроена жизнь, – продолжила она. – Тебе не нужно знать все наперед. Она идет так, как идет. Мы не можем знать, что ждет нас за следующим поворотом. Но это и заставляет нас двигаться вперед.

Я хотел что-то сказать, но не мог. Просто не знал, что сказать. Все казалось одновременно правильным и неправильным. Я молчал – до самого конца поездки и потом еще долгие недели. И Фина не нарушала моего молчания.

Дэниел Гонсалес

Парни обалдели, когда я показал им пистолет. Они толкали друг друга и смеялись так, как не смеялись целую вечность. Все стало чертовски серьезно после смерти Мэнни. Что и должно было случиться. Я не говорю, что этого не должно было случиться. Но ему бы очень хотелось увидеть их такими. Ему бы тоже понравился пистолет. Настоящий пистолет. Такой же реальный, как любое оружие. Правда, белый и пластиковый, и я распечатал его на 3D-принтере в своей комнате в подвале, и раньше это была комната Мэнни. Я все еще не могу думать о нем в прошедшем времени. Сейчас Мэнни не здесь и не там. Он посреди середины, где можно находиться, когда больше негде.

На печать пистолета ушло всего три часа. Моя мама приготовила тако для ребят, пока они смотрели игру «Райдеров». Я остался в подвале и наблюдал за тем, как обрастает слоями моя пушка. Когда они спустились вниз, мы, затаив дыхание, смотрели, как вылезает из принтера последний слой. Я знал, что ребята ошалеют. Вот почему заранее скачал видео из YouTube, чтобы продемонстрировать им. Тридцатисекундный ролик о том, как парень выполняет 3D-печать, а затем стреляет из пистолета. Как только они увидели это, тогда-то и потеряли голову. Они кричали, пихались, как будто снова стали детьми. Как бывало раньше, когда мы бесновались от более примитивной хрени вроде видеоигр или ночь напролет резались на турнирах Madden[69], и кто-то выигрывал в четыре утра, и тогда поднимался такой шум, что приходил мой отец с маленькой металлической битой, которую всегда держал возле своей кровати. Он учил нас наносить удары этой алюминиевой битой, когда мы были моложе, но и нам доставалось от него, когда он лупил нас этой же битой. Мы получили ее бесплатно на том матче «Атлетикс», где их раздавали всем желающим, и мы пришли пораньше, чтобы уж наверняка.

Мэнни не понравилось бы, что Октавио так часто приходит к нам после того, как его, Мэнни, не стало. Я имею в виду, что в значительной степени его смерть произошла по вине Октавио. Но ведь Октавио – наш кузен. И они с Мэнни стали как братья. Все мы, втроем, стали как братья. Октавио и впрямь не следовало раскрывать рот на той вечеринке. Какое-то время я ненавидел его за это. И винил в случившемся. Но он все равно приходил к нам. Чтобы убедиться, что мы с мамой в порядке. Но чем больше я об этом думал, тем все глубже прорастала мысль, что нельзя сваливать на него всю вину целиком. Ведь это Мэнни избил того парнишку. А вообще-то у всех нас рыльце в пушку. Мы отвернулись, сделали вид, будто ничего не замечаем, пока Мэнни дубасил того парня на лужайке перед домом. Кровь коричневыми пятнами лежала на желтой траве, пока я не прошелся по ней газонокосилкой. И потом, когда все было хорошо при жизни Мэнни, когда деньги текли в семью, мы не спрашивали, откуда они. Мы купили телевизор, мы забирали кэш, который он оставлял в конвертах на кухонном столе. Мы впустили это дерьмо в свою жизнь и захотели прогнать его, только когда оно отняло у нас Мэнни.

* * *

Я понял, что они по-настоящему верят в белый пистолет, когда вскинул его и направил на них. Они вздрогнули и подняли руки. Но только не Октавио. Он велел мне положить игрушку на место. В пистолете не было пуль, но я так давно не испытывал чувство контроля. Я знаю, что оружие – это глупость. Но это не значит, что оно не вызывает у тебя ощущения власти, когда ты держишь его в руках. Октавио выхватил у меня пистолет. Заглянул в дуло и направил ствол на нас. Вот тогда-то и настала моя очередь испугаться. В руках Октавио пистолет выглядел еще более реальным. И его белизна казалась жутковатой – какое-то пластмассовое послание из будущего о том, что может случиться, если эта хрень попадет не в те руки.

Тем вечером, после того как ребята ушли, я решил написать брату электронное письмо. Я сам помогал ему открыть аккаунт на Gmail. Мэнни почти не пользовался им, но иногда что-то отправлял мне. И в своих письмах говорил такое, чего никогда бы не сказал в реальной жизни. Вот в чем крутизна такой переписки.

Я открыл свой почтовый ящик на Gmail и ответил на последнее письмо, отправленное братом. Что бы ни случилось, ты знаешь, что я всегда буду рядом с тобой. Он имел в виду ссоры, которые все чаще происходили между ним и нашей мамой. Она все время угрожала выгнать его из дома, после того как он избил того мальчишку. Приходили копы. Слишком поздно, но все-таки пришли, задавали вопросы. Она чувствовала, что дело становится все серьезнее. В Мэнни нарастало напряжение. Я тоже это чувствовал, но не знал, что сказать. Он как будто двигался к той пуле, к переднему двору, задолго до того, как попал туда.

Я прокрутил страницу вниз, чтобы ответить.

Привет, брат. Черт. Я знаю, что тебя там нет. Но пишу тебе по электронке, и перед глазами твое последнее сообщение, поэтому кажется, что ты все еще здесь. Когда я рядом с парнями, тоже возникает это чувство. Тебе, наверное, интересно, чем я занимаюсь. Может, ты и видишь. Может быть, и знаешь. Если так, то тебе наверняка понравилась эта 3D-пушка? Черт. Я сам чуть не обделался, когда впервые увидел эту штуку, хохотал как сумасшедший, когда она вылезла наружу. И я знаю, что ты бы этого не одобрил. Извини, но нам нужны деньги. Мама потеряла работу. После твоей смерти она просто слегла. Я не мог поднять ее с кровати. Ума не приложу, чем платить аренду в следующем месяце. Мы получим месяц отсрочки, если нас будут выселять, но, черт возьми, мы прожили в этом доме всю свою жизнь. Твои фотографии все еще висят на стенах. И мне нужно видеть тебя повсюду. Поэтому мы так просто не уйдем. Мы здесь всю жизнь. Нам некуда идти.

Знаешь, что самое смешное? В реальной жизни я весь такой раздолбай с улицы, последнее дерьмо. Но в Сети я так не разговариваю, и это ужасно странно. В онлайн я стараюсь казаться умнее, чем есть на самом деле. Я имею в виду, что тщательно подбираю слова, потому что люди ведь больше ничего не знают обо мне. Кроме того, что я печатаю, что публикую. Да, в общем, странная штука, этот интернет. И ты не знаешь тех, с кем общаешься онлайн. Просто видишь их аватарки. Какие-то фотографии профиля. Но, если постишь крутую хрень, по-настоящему крутую, людям это нравится. Я тебе рассказывал о сообществе, куда я попал? Вот как оно называется: Vunderkode. Блин, это по-норвежски. Ты, наверное, не знаешь, что это за код. Я вступил туда после твоей смерти. Мне просто не хотелось выходить из дома – ни в школу, никуда.

Когда проводишь много времени в интернете, ищешь что-то, можно найти классную инфу. Я не вижу в этом особых отличий от того, чем занимался ты. Придумывал, как нажопить гребаную систему, которая дает только тем, у кого деньги и власть, чтобы их делать. Я узнал из YouTube, как кодировать. Изучил всякую хрень вроде JavaScript, Python, SQL, Ruby, C++, HTML, Java, PHP. Звучит как другой язык, верно? Так и есть. И ты становишься сильнее, вкладывая время и принимая близко к сердцу все, что ублюдки говорят о твоих способностях на форумах. Надо уметь уловить разницу. Чью критику принимать, а чью игнорировать. Короче говоря, я подсел на это сообщество и понял, что могу получить все, что мне нужно. Не наркотики и всякое дерьмо. То есть я мог бы получить и это при желании, но я хочу другое. 3D-принтер, который я получил, сам был напечатан на таком же принтере. Ни хрена себе, трехмерный принтер, напечатанный трехмерным принтером. Октавио помог мне с деньгами.

Что еще убивает меня в твоем уходе, так это то, что я никогда ничего тебе толком не рассказывал. Даже когда ты писал мне по электронке. Я и не догадывался, что так много хотел тебе сказать, пока ты не ушел. Пока я не почувствовал, что теряю тебя там, на лужайке, прямо на том самом месте, где кровь мальчишки испачкала траву. Но ты показал мне. Я знал, как сильно ты меня любишь. Ты сделал для меня так много, и я имею в виду не только тот дорогущий Schwinn. Возможно, раньше это был велосипед какого-нибудь хипстера, и ты его украл, но все же украл для меня, и в некотором смысле это даже лучше, чем если бы ты его купил. Особенно если это был велик одного из тех белых парней, что пытаются захватить Окленд с Запада. Тебе следует знать, что они еще не добрались до дальних уголков Востока. И, наверное, никогда не доберутся. Здесь, конечно, совсем дерьмово. Но все места, от Хай-стрит до Западного Окленда, по мне, так обречены. В любом случае сейчас я в основном вижу Окленд из интернета. Рано или поздно мы все здесь и окажемся. В Сети. Вот что я думаю. Если задуматься, мы вроде как движемся в этом направлении. Мы уже как долбаные андроиды, думаем и видим через телефоны.

Возможно, тебе хочется узнать больше о чем-нибудь другом, например, о том, что происходит с мамой? Теперь она чаще встает с постели. Но просто перемещается к телевизору. Она подолгу смотрит в окно, выглядывает из-за занавески, как будто все еще ждет твоего возвращения домой. Я знаю, что мне надо больше времени проводить рядом с ней, но она навевает на меня чертовскую грусть. На днях она уронила вотивную свечу на кухне. Эта хрень разбилась вдребезги, и мама так и оставила осколки там, на полу. Да, разбилось, но нельзя, чтобы это так валялось. И твоя фотография на каминной полке в гостиной рвет мне душу всякий раз, когда я вижу на ней тебя в тот день, когда ты окончил школу, и мы думали, что теперь у нас все будет в порядке, потому что ты это сделал.

После твоей смерти мне приснился этот сон. Все началось с того, что я был на острове. Я едва мог разглядеть, что неподалеку находится еще один остров. Там был адский туман, но я знал, что должен туда добраться, и поплыл. Вода была теплая и по-настоящему голубая, а не серая или зеленая, как у нас в заливе. Выбравшись на берег, я нашел тебя в пещере. У тебя была магазинная тележка, набитая гребаными щенками питбулей. Ты их копировал. Питбулей. И передавал мне щенков по мере того, как их становилось все больше. Ты делал всех этих питбулей для меня.

Поэтому, когда я впервые услышал об этом 3D-принтере, который может напечатать версию самого себя, сразу подумал о тебе и питбулях. Мысль о пистолете пришла позже. Я научился ладить с Октавио. Теперь он говорит со мной так, словно я не просто твой младший брат. Он спросил, не нужна ли мне работа. Я рассказал ему о том, что мама почти не встает, и он заплакал. Он даже не был пьян. Мне нужно было найти способ поддержать нас с мамой. Я знаю, ты хотел, чтобы я получил образование. Поступил в колледж. Нашел хорошую работу. Но я хочу иметь возможность помогать прямо сейчас. Не через четыре года. Не залезать в чертовы долги ради того, чтобы потом протирать штаны в каком-нибудь офисе. И тогда я пораскинул мозгами. Я читал о пистолетах, напечатанных на 3D-принтере. Тогда я еще не знал, где их можно использовать и для чего. Я получил cad-файл, G-код. После того как у меня появился принтер, я первым делом напечатал пистолет. Затем убедился, что он работает. Я подъехал на велосипеде к Оклендскому аэропорту. Помнишь то место, куда ты меня однажды привел, откуда можно увидеть, как самолеты идут на посадку? Я решил, что могу пострелять там, и никто не услышит. Как раз садился здоровенный Southwest 747, и я выпустил пулю в воду. Отдача ударила мне в руку, и пистолет немного нагрелся, но все сработало.

Теперь у меня их шесть штук. Октавио сказал, что даст мне за них пять тысяч. Он что-то замышляет. Мои поделки невозможно отследить. Так что я не беспокоюсь о том, что за мной придут федералы. Меня беспокоит то, что будут делать мои пушки. Где они в конце концов окажутся. Кого они могут ранить или убить. Но мы же семья. Я знаю, что Октавио может быть подлым ублюдком. И ты мог бы им быть. Но, послушай, Мэнни. Он сказал, что они собираются ограбить гребаный пау-вау. Бред, да? Поначалу это показалось мне чертовски глупой затеей. А потом заставило разозлиться из-за отца. Помнишь, он всегда говорил нам, что мы индейцы? Но мы ему не верили. Мы как будто ждали, что он это докажет. Неважно. Я зол на него из-за того, что он сделал с мамой. С нами. Этот кусок дерьма. Он получил то, что заслужил. Сам напросился. Долго шел к этому. Он бы убил маму. Наверное, и тебя тоже, если бы ты не надрал ему задницу. Жаль только, что у меня тогда не было белого пистолета. Так что пусть они грабят свой пау-вау. Плевать. Отец никогда не учил нас ничему индейскому. Какое это имеет отношение к нам? Октавио сказал, что они могут взять пятьдесят тысяч. Обещал дать мне еще пять тысяч, если дело выгорит.

Что до меня, то я в основном провожу время в интернете. Собираюсь окончить школу. С оценками у меня все в порядке. В школе мне никто не нравится. Мои единственные друзья – это твои старые друзья, но на самом деле им не столько интересен я, сколько мои пушки. Всем, кроме Октавио. Я знаю, как сильно его тряханула твоя смерть. Ты должен это знать. Ты не можешь думать, что ему все это по барабану, правда?

В любом случае я буду продолжать писать тебе сюда. Буду держать тебя в курсе. Можно только гадать, что будет дальше. Впервые за долгое время у меня появилась маленькая надежда. Я не то чтобы надеюсь, что скоро станет лучше. Разве только на то, что все изменится. Иногда и этого достаточно. Потому что перемены говорят о том, что все-таки что-то происходит, где-то внутри всего этого, и мир по-прежнему вращается, как ему и положено, а значит, никогда не останется таким, как сегодня. Скучаю по тебе.

Дэниел

Октавио принес мне первые пять тысяч на следующий день после того, как я показал им все оружие. Я оставил на кухонном столе три тысячи долларов в чистом конверте, как обычно делал Мэнни. На оставшиеся две тысячи купил дрон и пару очков виртуальной реальности.

Я мечтал о беспилотнике с тех пор, как узнал о предстоящем пау-вау. Я знал, что Октавио не разрешит мне туда пойти, но мне хотелось посмотреть. Убедиться, что все прошло удачно. Иначе вина за провал ляжет на меня. Если что-то пойдет не так, это конец. План Октавио – это все, что у меня было, не считая мамы в плачевном состоянии. Приличные дроны теперь доступны по цене. И я читал, что дрон, летающий с камерой и прямой трансляцией, в комплекте с очками виртуальной реальности, дает ощущение полета.

Дрон, который я купил, имел радиус полета в три мили и мог зависать в воздухе в течение двадцати пяти минут. Камера на нем снимала в разрешении 4K. Стадион находился всего в миле от нашего дома на 72-й улице. Я запустил самолетик с заднего двора. Мне не хотелось тратить время впустую, так что я сразу поднял его прямо вверх, примерно на пятьдесят футов, и направил в сторону станции БАРТа. Эта штука действительно могла летать. И я вместе с ней. Видел все своими глазами. В очках виртуальной реальности.

Оказавшись на задворках центрального поля, я поднялся вверх и увидел парня, показывающего на меня с трибун. Я подлетел к нему поближе. Это был уборщик – с палкой для сбора мусора и большим мешком. Старик достал бинокль. Я подобрался еще ближе. Что он мог сделать? Да ничего. Я подлетел чуть ли не вплотную к нему, и он попытался дотянуться до дрона. Он явно разозлился. Я понял, что дразню его. Мне не следовало этого делать. Я отстранился и снова спустился на поле. Направился к правой стенке, затем вниз по линии «фола» обратно в «инфилд». На первой базе я заметил, что у дрона осталось десять минут автономной работы. Я не собирался терять тысячу долларов, но мне хотелось закончить в «доме». Я добрался туда и уже собирался повернуть обратно, когда увидел, как старик с трибуны приближается ко мне. Он выбежал на поле, взбешенный, как будто намеревался схватить дрона и грохнуть его об землю, растоптать. Я отступил назад, но забыл подняться вверх. К счастью, я уже довольно давно играю в видеоигры, и мой паникующий мозг запрограммирован на четкие действия в экстремальных ситуациях. Но на секунду я оказался достаточно близко, чтобы сосчитать морщины на лице старика. Он умудрился задеть дрон своей палкой, что едва не закончилось катастрофой, но я все-таки взмыл вверх с бешеной скоростью, в считаные секунды поднимаясь на высоту в двадцать или сорок футов. Я облетел стены и сразу же вернулся домой, на задний двор.

Дома я смотрел видео снова и снова. Особенно понравилась финальная часть, где старик почти достал меня. Черт, захватывающее зрелище. Все в реале. Как будто я за штурвалом. Я хотел было позвонить Октавио и рассказать ему о своем приключении, когда услышал крик наверху. Мама.

После смерти Мэнни я постоянно испытывал беспокойство, словно ожидая следующей беды. Я взбежал по лестнице, распахнул дверь и увидел маму с конвертом в руках. Ее палец скользил по банкнотам, словно пересчитывая их. Может, она подумала, что деньги оставил Мэнни? Что он каким-то чудом вернулся или все еще здесь? Неужели решила, что это знак?

Я уже собирался сказать ей, что деньги от меня и Октавио, когда она подошла и обняла меня. Притянула мою голову к своей груди. И только повторяла:

– Прости, мне так жаль. – Я думал, она имела в виду свою немощь, вечное прозябание в постели. То, что сдалась. Но, пока она повторяла это снова и снова, до меня постепенно доходило, что она говорит обо всем, что случилось с нами. Как много мы потеряли, как были одной семьей, как хорошо нам было когда-то. Я пытался сказать ей, что все в порядке. И тоже не уставал повторять: «Все хорошо, мама» на каждое ее «прости». Но очень скоро поймал себя на том, что тоже прошу прощения. И мы оба так и просили друг у друга прощения, пока не затряслись в рыданиях.

Блу

Мы с Полом стали мужем и женой в традициях типи[70]. Некоторые называют это ритуалом Туземной американской церкви. Или Путь Пейоты[71]. Мы считаем пейот лекарством, что так и есть. Я все еще верю в это так же, как верю, что почти все может быть лекарством. Отец Пола обвенчал нас на церемонии типи два года назад. Перед тем самым очагом. Тогда-то он и дал мне мое имя. Меня удочерили белые люди. Теперь мне понадобилось индейское имя. У шайеннов оно звучит как Ота'таво'оме, но я не умею произносить его правильно. Оно означает: Голубой Пар Жизни. Отец Пола стал называть меня Блу[72] для краткости, и это прижилось. А прежде меня звали Кристел.

Мою биологическую маму зовут Джеки Красное Перо, и это практически все, что я о ней знаю. Приемная мама сказала мне на мой восемнадцатый день рождения, как зовут мою биологическую маму, и добавила, что она из шайеннов. Я знала, что не принадлежу к белой расе. Во всяком случае, до мозга костей. Потому что, хотя волосы у меня темные, а кожа коричневая, я вижу себя изнутри совсем другой, когда смотрюсь в зеркало. Внутри я чувствую себя такой же белой, как та длинная белая подушка в форме таблетки, которую мама заставляла меня выкладывать на кровать, хотя лишняя подушка мне только мешала. Я выросла в Мораге – пригороде на другой стороне Оклендских холмов, – так что у меня куда больше прав называть себя дитя Оклендских холмов, чем у остальных местных ребятишек. Так получилось, что я выросла в достатке, в богатом доме с бассейном на заднем дворе, с властной матерью и вечно отсутствующим отцом. Я приносила домой устаревшие расистские оскорбления из школы, как будто никуда и не уходили 1950-е годы. Оскорбления, конечно же, с мексиканским душком, поскольку там, где я выросла, люди не знают, что коренные американцы все еще существуют. Вот как сильно Оклендские холмы разделяют нас с Оклендом. Эти холмы словно преломляют время.

Я не стала суетиться по поводу того, что узнала от мамы в день своего восемнадцатилетия. Я отложила эту информацию в сторону на долгие годы. И по-прежнему чувствовала себя белой, невзирая на то, что со мной повсюду обращались так, как с любым другим темнокожим.

Я получила работу в Окленде в Индейском центре, и это помогло мне ощутить принадлежность к собственным корням. Однажды я просматривала Крейгслист[73] и увидела объявление о том, что мое племя в Оклахоме ищет координатора по работе с молодежью. Как раз этим я и занималась в Окленде, поэтому подала заявление, на самом деле не думая, что получу работу. Но меня приняли, и через несколько месяцев я переехала в Оклахому. Пол стал моим боссом. Мы съехались спустя всего месяц после того, как я перебралась на новое место. Если вдуматься, очень скоропалительный шаг. Но отчасти эта стремительность вызвана церемонией. И тем снадобьем.

Мы устраивали церемонию каждый уик-энд, иногда лишь втроем – я, Пол и его отец, если больше никто не приходил. Пол занимался разведением очага, я приносила воду для отца Пола. Никогда не познаешь медицину, если не знать лекарств. Мы молились о том, чтобы мир стал лучше, и каждое утро, выходя из типи, чувствовали, что это возможно. Конечно, ведь мир просто вращается. Но все обретало идеальный смысл. Там, внутри. Я могла испариться и вместе с дымом и молитвами уплыть в небеса через перекрещенные столбы типи. Могла исчезнуть и дрейфовать там, наверху. Но после смерти отца Пола все, о чем я так долго молилась, перевернулось вверх дном и обрушилось на меня кулаками Пола.

После первого раза и второго, после того как перестала считать, я все равно оставалась с ним. Я спала с ним в одной постели, каждое утро вставала на работу как ни в чем не бывало. Меня больше не существовало, с тех пор как он впервые поднял на меня руку.

Я подала заявление о трудоустройстве по месту моей прежней работы в Окленде. На должность координатора мероприятий для пау-вау. У меня не было опыта организации мероприятий, если не считать ежегодных молодежных летних лагерей. Но в Индейском центре меня знали, и я получила работу.

Я смотрю, как моя тень удлиняется, а потом расплющивается на шоссе, когда мимо проносится машина, не сбавляя скорости и как будто не замечая меня. Не то чтобы я хочу, чтобы они притормозили или заметили меня. Я пинаю камешек и слышу, как он со звоном ударяется о банку или какую-то железяку в траве. Я ускоряю шаг, и меня тут же обдает потоком горячего воздуха и запахом бензина от большегруза, что обгоняет меня.

Утром, когда Пол сказал, что ему нужна машина на весь день, я решила, что это знак. Сказала ему, что домой меня подвезет Джеральдина. Она работает у нас консультантом по токсикомании. Закрывая за собой дверь, я знала, что все, что оставляю в этом доме, оставляю навсегда. Со многими вещами было довольно легко расстаться. Но моя аптечка – та, что сделал для меня его отец, мой веер, моя тыква, моя кедровая сумка, моя шаль – расставаться со всем этим мне еще придется научиться.

Я не видела Джеральдину весь день, да и после работы тоже. Но я уже приняла решение. И устремилась к шоссе, не имея при себе ничего, кроме телефона и ножа для вскрытия коробок, который стащила со стойки администратора на выходе.

План состоит в том, чтобы добраться до Оклахома-Сити. Значит, нужно попасть на станцию междугородных автобусов «Грейхаунд». Новая работа начинается только через месяц. А пока мне просто нужно вернуться в Окленд.

Попутная машина замедляет ход и останавливается чуть впереди меня. Я вижу красные стоп-сигналы, просачивающиеся кровью сквозь мое ночное видение. Я в панике поворачиваю назад, потом слышу голос Джеральдины и, оглядываясь через плечо, вижу старую задницу бежевого «Кадиллака», который ей подарила бабушка на окончание средней школы.

Когда я сажусь в машину, Джеральдина вопрошает взглядом: Какого черта? Ее брат Гектор лежит без сознания на заднем сиденье.

– Он в порядке? – спрашиваю я.

– Блу. – Она с упреком произносит мое имя. Джеральдина носит фамилию Браун. Имена, обозначающие цвета, – это то, что у нас общего.

– Что? Куда мы едем? – говорю я.

– Он слишком много выпил, – объясняет она. – И принимает обезболивающие таблетки. Я не хочу, чтобы его вырвало и он умер во сне на полу нашей гостиной, так что он едет с нами.

– С нами?

– Почему ты просто не попросила подвезти тебя домой? Ты сказала Полу…

– Он тебе звонил? – удивляюсь я.

– Да. Я уже была дома. Мне пришлось уйти пораньше из-за этого ублюдка. – Джеральдина показывает большим пальцем на заднее сиденье. – Я сказала Полу, что тебя попросили задержаться с подростком, за которым должна прийти тетя, но что мы скоро выезжаем.

– Спасибо, – говорю я.

– Так ты уезжаешь? – спрашивает она.

– Да.

– Обратно в Окленд?

– Да.

– Оклахома-Сити, «Грейхаунд»?

– Да.

– Вот черт, – вырывается у Джеральдины.

– Знаю. – А потом мы замолкаем и какое-то время едем в тишине.

Мне кажется, я вижу что-то вроде человеческого скелета, прислоненного к забору из колючей проволоки.

– Ты это видела? – спрашиваю я.

– Что?

– Не знаю.

– Люди говорят, здесь все время что-то мерещится, – продолжает Джеральдина. – Помнишь ту часть шоссе, по которой ты шла? К северу отсюда, сразу за Уэзерфордом, есть городок с названием Дед-Уимен-Кроссинг, «Перекресток Мертвых Женщин».

– Почему он так называется?

– Какая-то сумасшедшая белая леди убила и обезглавила другую белую леди, и иногда подростки приходят посмотреть место, где это произошло. Женщина, которую убили, была с четырнадцатимесячным ребенком. Малыш выкарабкался, все нормально. Говорят, по ночам можно услышать, как несчастная зовет своего ребенка.

– Да, понятно.

– В этих местах надо бояться не призраков, – усмехается Джеральдина.

– Я стащила с работы нож для вскрытия коробок. – Я достаю его из кармана куртки и, открывая лезвие, показываю Джеральдине, как будто она не знает, что такое нож для вскрытия коробок.

– Вот где они нас отлавливают, – замечает Джеральдина.

– Здесь безопаснее, чем дома, – говорю я.

– С тобой могло произойти кое-что похуже кулаков Пола.

– Значит, мне лучше вернуться?

– Ты знаешь, сколько индейских женщин пропадает каждый год? – спрашивает Джеральдина.

– А ты знаешь?

– Нет, но я как-то слышала, цифры пугающие, а в реальности наверняка еще хуже.

– Я тоже кое-что видела, кто-то опубликовал пост о женщинах в Канаде.

– Это не только в Канаде, это повсеместно. В мире идет тайная война против женщин. Тайная даже для нас. Хотя мы про это знаем, – говорит Джеральдина. Она опускает стекло и закуривает. Я тоже, следом за ней. – В каждом месте, где мы застреваем на дороге, – продолжает она. – Нас похищают, потом выкидывают на обочину, оставляя промерзать до костей, а сами идут дальше как ни в чем не бывало. – Джеральдина щелчком выбрасывает сигарету в окно. Она получает удовольствие только от первых нескольких затяжек.

– Я всегда думаю о мужчинах, которые делают такие вещи. Я знаю, они где-то там…

– Тот же Пол, – подсказывает она.

– Ты же знаешь, каково ему пришлось. Да и не о нем мы говорим.

– Ты в чем-то права. Но разница между мужчинами, которые похищают женщин, и среднестатистическим жестоким пьяницей не так велика, как ты думаешь. А есть еще больные свиньи в высоких местах, которые платят за наши тела на черном рынке биткоинами, и какой-то извращенец там, наверху, кончает, прослушивая записи женских криков, пока нас рвут на части, колотят о цементный пол в тайных темницах…

– Господи, – вырывается у меня.

– Что? Ты думаешь, этого нет в реальной жизни? Те, кто занимается этим грязным бизнесом – нелюди. Ты их никогда не увидишь, потому что они – невидимки. И им все мало, они хотят больше и больше, хотят то, чего не так-то легко получить – записанные крики умирающих индейских женщин, возможно, даже таксидермированный торс, коллекцию голов индейских женщин, которые уже, должно быть, плавают в резервуарах с голубой подсветкой в секретном бункере на верхнем этаже офисного здания в центре Манхэттена.

– Ты, похоже, глубоко в теме, – говорю я.

– Я встречаюсь со многими женщинами, – продолжает она. – Все они оказались в ловушке насилия. У них есть дети, о которых надо подумать. Они не могут просто уйти, с детьми, без денег, без родственников. Я должна предложить им какие-то варианты. Уговорить их пойти в приюты. Мне приходится слушать истории о том, как мужчины порой заходят слишком далеко. Так что нет, я не призываю тебя вернуться. Я отвезу тебя на автобусную станцию. Но я хочу сказать, что тебе нельзя находиться здесь, на обочине шоссе, ночью. Ты должна была отправить мне сообщение, попросить подвезти.

– Прости. Я думала, что увижу тебя после работы.

Я чувствую себя усталой и немного взвинченной. У меня всегда так после сигареты. Не знаю, зачем я курю. Я широко зеваю, прислоняясь головой к окну.

Я просыпаюсь, и перед глазами мерцает пятно какой-то возни. Гектор обхватывает Джеральдину руками – тянется к рулю. Мы петляем, уже не на шоссе. Мы на Рено-авеню, сразу за мостом через реку Оклахома, недалеко от автобусной станции «Грейхаунд». Джеральдина все никак не может стряхнуть с себя Гектора. Я хлопаю Гектора по голове обеими руками, пытаясь остановить его. Он кряхтит, как будто не понимает, где находится и что делает. Или как будто очнулся от плохого сна. А может, все еще во сне. Мы резко сворачиваем влево, затем еще сильнее вправо, перепрыгиваем через бордюр, мчимся по траве и влетаем на парковку «Мотеля 6», врезаясь прямо в переднюю часть припаркованного там грузовика. Бардачок выскакивает наружу и крушит мне колени. Мои руки взлетают к лобовому стеклу. Ремень безопасности натягивается, впиваясь в тело. Мы останавливаемся, и мое зрение затуманивается. Мир слегка вращается. Я оглядываюсь и вижу, что лицо Джеральдины превратилось в кровавое месиво. Сработала подушка безопасности и, похоже, сломала ей нос. Я слышу, как открывается задняя дверь, и вижу, как Гектор вываливается из машины, потом кое-как вскарабкивается на ноги и ковыляет прочь. Я включаю телефон, чтобы вызвать «Скорую помощь», и тут же на экране вспыхивает входящий вызов от Пола. Я вижу его имя. Его фотографию. Он за своим компьютером на работе, в крутом индейском прикиде, с гордо поднятым подбородком. Я отвечаю на звонок, потому что до автостанции рукой подать. Теперь он ничего не может со мной сделать.

– Что, какого черта ты звонишь? Мы только что попали в аварию, – кричу я.

– Где ты находишься?

– Не могу говорить. Я вызываю «Скорую».

– Что ты делаешь в Оклахома-Сити? – спрашивает он, и мое сердце падает. Джеральдина смотрит на меня и одними губами произносит: «Жми отбой».

– Не знаю, откуда ты это взял, но я вешаю трубку.

– Я почти на месте, – говорит Пол.

Я нажимаю отбой.

– Черт, ты сказала ему, где мы?

– Нет, черт возьми, я ничего ему не говорила. – Джеральдина вытирает нос рубашкой.

– Тогда откуда он знает, что мы здесь? – Я обращаюсь скорее к себе, а не к ней.

– Черт.

– Что?

– Гектор, должно быть, отправил ему сообщение. Гектор сейчас не в себе. Я должна догнать его.

– А как же твоя машина? Ты сама-то в порядке?

– Со мной все будет тип-топ. Доберись до автобусной станции. Спрячься в туалете до отправки автобуса.

– Что ты собираешься делать?

– Искать брата. Я должна убедить его прекратить делать то, что он делает или думает, что делает.

– Как давно он вернулся?

– Всего месяц назад, – говорит она. – И в следующем месяце его снова отправят на фронт.

– Я даже не задумывалась о том, что мы все еще воюем. – Я неловко обняла ее сбоку.

– Иди, – говорит она. Я не отпускаю ее.

– Иди. – Она отталкивает меня. Мои колени затекли и болят, но я бегу.

Вывеска «Грейхаунд» тянется вверх, как маяк. Но свет уже погас. Неужели я опоздала? Который час? Я смотрю на свой телефон. Еще только девять. Все в порядке. Я оглядываюсь и вижу машину Джеральдины там, где мы ее оставили. Копов пока нет. Я могла бы позвонить и дождаться полиции, рассказать, что случилось, рассказать про Пола.

Автостанция как будто вымерла. Я иду прямиком в туалет. Сидя на корточках на унитазе в одной из кабинок, я пытаюсь заказать билет по телефону. Но звонит Пол. Я не могу сделать заказ, потому что его звонки постоянно прерывают меня. Я вижу текст в верхней части экрана и пытаюсь игнорировать его, но не могу.

«Ты здесь?» – читаю я текст. Я знаю, что он имеет в виду автобусную станцию. Должно быть, он видел машину Джеральдины, видел, что рядом станция «Грейхаунд».

«Мы в баре за углом от того места, где разбились», – пишу я.

ЧУШЬ СОБАЧЬЯ, отвечает он. И снова звонит. Я нажимаю верхнюю кнопку на панели телефона. Пол, наверное, здесь. Идет по автовокзалу. Выискивает глазами огонек моего телефона. Прислушивается к его вибрации. Он не станет заходить в туалет. Я отключаю вибрацию на телефоне. Слышу, как открывается дверь туалета. Мое разбухшее сердце бьется слишком быстро, ему уже тесно в груди. Я делаю глубокий вдох так тихо и медленно, как только могу. Все еще стоя на сиденье унитаза, я наклоняю голову, чтобы посмотреть, кто вошел. Вижу женские туфли. Это пожилая женщина. Бежевые разлапистые туфли на липучках ступают в соседнюю кабинку. Опять звонит Пол. Я снова нажимаю верхнюю кнопку. Вижу входящее сообщение.

«Ну же, детка. Выходи. Куда это ты собралась?» – читаю я. У меня затекли ноги. Колени до сих пор пульсируют после удара. Я слезаю с унитаза. Справляя нужду, пытаюсь придумать текст, который мог бы увести его подальше отсюда.

«Я же сказала, что мы на той улице. Подходи. Выпьем по стаканчику. И все обсудим, хорошо?» – набираю я. Дверь в туалет снова открывается. Я опускаю голову, выглядывая в щель. Проклятье. Его ботинки. Я опять забираюсь на унитаз.

– Блу? – гремит его голос.

– Это дамская комната, сэр, – произносит женщина из соседней кабинки. – Здесь никого нет, кроме меня. – И я знаю, что она наверняка слышала мои звуки за стенкой, пока я мочилась.

– Простите, – говорит Пол.

И все равно до прибытия автобуса еще слишком много времени. Он подождет, пока дама выйдет, и снова вернется. Я слышу, как открывается и закрывается дверь.

– Пожалуйста, – шепчу я женщине, – он преследует меня. – Сама не знаю, чего я хочу от нее.

– Во сколько отходит твой автобус, дорогая? – спрашивает женщина.

– Через тридцать минут, – отвечаю я.

– Не волнуйся. Когда доживешь до моих лет, сможешь позволить себе сколько угодно торчать здесь. Я останусь с тобой, – говорит она, и я начинаю плакать. Не громко, не всхлипывая, но я знаю, что она меня слышит. Я шмыгаю носом, чтобы не потекли сопли.

– Спасибо вам, – говорю я.

– Ох, уж эти мужчины. Они ведут себя все хуже.

– Думаю, мне придется бежать. К автобусу.

– Я ношу с собой газовый баллончик. На меня и нападали, и грабили не раз.

– Я еду в Окленд. – До меня вдруг доходит, что мы больше не перешептываемся. Интересно, стоит ли он у дверей? Мой телефон больше не звонит.

– Я провожу тебя до автобуса, – говорит она.

Я заказываю билет по телефону.

Мы вместе выходим из туалета. Станция пустынна. Женщина темнокожая, неясной этнической принадлежности и старше, чем я думала, когда разглядывала ее обувь. Глубокие морщины на лице придают ему сходство с резной деревянной маской. Она жестом предлагает мне взять ее под руку, пока мы идем к автобусу.

Я поднимаюсь по ступенькам в автобус, и старушка следом за мной. Я показываю электронный билет водителю и отключаю телефон. Продвигаюсь к задним рядам и плюхаюсь на свое место, делаю глубокий вдох, выдыхаю и жду, когда автобус тронется.

Томас Фрэнк

До того как появиться на свет, ты был головастиком в лужице спермы – пловцом. Ты вел гонку, подыхал, прорывался, приходил к финишу. До того как ты родился, ты был яйцом в своей маме, а та была яйцом в своей маме. Ты был русской матрешкой в яичниках твоей мамы. Двумя половинками тысячи разных возможностей, миллионом «орлов» и «решек» в сиянии подброшенной кверху монеты. До того как ты родился, ты был идеей добраться до Калифорнии в погоне за золотом или славой. Ты был белым, был коричневым, красным, ты был пылью. Ты прятался, ты искал. Еще до того как ты родился, тебя преследовали, избивали, ломали, запирали в резервации в Оклахоме. До того как ты родился, в семидесятые, твоей маме пришла в голову идея прокатиться автостопом через всю страну и стать танцовщицей в Нью-Йорке. Ты уже был в пути, когда ей не удалось пересечь всю страну, и вихрем злоключений ее занесло в Таос, что в штате Нью-Мексико, где она оказалась в пейотовой коммуне под названием «Утренняя звезда». Еще до твоего рождения ты был решением твоего отца уехать из резервации, податься на север Нью-Мексико и разузнать об очаге того парня из племени пуэбло. Ты был светом во влажных глазах твоих родителей, когда они встретились у того очага на церемонии. Еще до того как ты родился, твои половинки внутри них переехали в Окленд. До того как ты родился, когда твое тело стало намного больше, чем сердце, позвоночник, кости, мозг, кожа, кровь и вены, когда ты начал наращивать мышцы при движении, до того, как показался, растянулся в ее животе вместе с ее животом, до того как гордость твоего отца поднялась от одного твоего вида, твои родители сидели в кабинете врача, прислушиваясь к стуку твоего сердца. У тебя была аритмия. Доктор сказал, что это нормально. А вот твое аритмическое сердце не умещалось в рамках нормы.

– Может, он барабанщик? – предположил твой отец.

– Он даже не знает, что такое барабан, – возразила твоя мама.

– Я про сердце, – сказал отец.

– Доктор сказал, что у него аритмия. Это означает отсутствие ритма.

– Может, это просто означает, что он так хорошо знает ритм, что не всегда попадает в него в нужный момент.

– Ритм чего? – спросила она.

Но, как только ты стал достаточно большим, чтобы твоя мама почувствовала тебя, она уже не могла этого отрицать. Ты плавал в такт музыке. Когда твой отец доставал барабан, ты брыкался в такт ударам или ее сердцебиению, или в такт одному из старых микстейпов, которые она составила из любимых пластинок и без конца крутила в вашем минивэне «Аэростар».

Как только ты оказался в этом мире – бегающий, прыгающий, лазающий, – ты все время постукивал пальцами рук и ног по всему, что тебе попадалось. По столешницам, партам, по каждой поверхности. Прислушивался к звуку, который издавали предметы, откликаясь на твои удары. Тембр кранов, звон посуды и столовых приборов на кухне, стук в дверь, хруст костяшек пальцев, почесывание головы. Ты узнавал, что абсолютно все издает звук. И любой звук можно передать барабаном, независимо от того, соблюдается ритм или нет. Даже выстрелы и ответный огонь, вой поездов в ночи, порыв ветра, ударивший в окно. Мир состоит из звуков. Но в каждом звуке таилась печаль. В тишине, повисающей после ссоры твоих родителей, умудрившихся одинаково проиграть. В тех интонациях за стенкой, к которым вы с сестрами прислушивались, улавливая признаки назревающей стычки или уже разгоревшегося скандала. Печаль в звуках церковной службы, этом нарастающем, завывающем гуле евангельского христианского песнопения. В голосе мамы, говорящей на странных языках, на гребне этой еженедельной воскресной волны. Грустно, потому что ты не чувствуешь себя внутри этого, но хотел бы чувствовать, потому что нуждаешься в этом; надеешься, что это защитит тебя от снов, которые приходят почти каждую ночь, – все о конце света и вероятности вечного ада, – и ты живешь в этих снах, еще мальчик, не имея возможности умереть, или уйти, или сделать что угодно, только бы не сгореть в огненном озере. Грустно, когда тебе приходится будить в церкви своего храпящего отца, которому плевать, даже если бы прихожане, члены твоей семьи, полегли в проходах рядом с ним, сраженные Святым Духом. Грусть накатывала, когда в конце лета дни становились короче. Когда улицы затихали без детских голосов и игр. В красках осеннего неба тоже таилась печаль. Она набрасывалась, проскальзывала во все щели, всюду, куда могла проникнуть, даже сквозь звук, сквозь тебя.

Ты не думал ни о каком постукивании пальцами как о барабанной дроби, пока спустя многие годы не взялся за барабан. А было бы приятно узнать, что у тебя кое-что получается само собой, естественно. Но слишком много всего происходило в твоей семье, чтобы кто-то из них задумался о том, что тебе, вероятно, следовало бы занять пальцы рук и ног, а заодно ум и время, более полезным делом, чем постукивание по всем поверхностям, и помог тебе нащупать собственный путь в жизни.

* * *

Ты готовишься к пау-вау. Тебя пригласили барабанщиком на Большой Оклендский пау-вау, хотя ты уже бросил занятия по игре на барабанах. Ты не собирался принимать приглашение. Не хотел видеть никого с работы, после того как тебя уволили. Особенно деятелей из оргкомитета пау-вау. Но для тебя ничто и никогда не значило больше, чем ощущение того, как этот огромный барабан наполняет твое тело, когда мир исчезает, и остаются только барабан, звук, песня.

Твоя барабанная группа называется «Южная луна». Ты присоединился к ним через год после того, как тебя взяли на работу уборщиком в Индейский центр. Теперь принято говорить «смотритель» или «обслуживающий персонал», но ты всегда считал себя уборщиком. Когда тебе было шестнадцать, ты отправился в Вашингтон, округ Колумбия, навестить своего дядю – брата твоей матери. Он повел тебя в Смитсоновский музей американского искусства, где ты открыл для себя Джеймса Хэмптона. Он был художником, христианином, мистиком, уборщиком. Джеймс Хэмптон станет твоим кумиром. В любом случае уборщик – это просто работа. Она позволяла оплачивать аренду, и ты мог целый день ходить в наушниках. Кому охота разговаривать с парнем, когда тот возится с мусором? Наушники – как дополнительная услуга. Людям не нужно делать вид, будто ты им интересен; на самом деле им неприятно, что ты выгребаешь их мусорные корзины и выдаешь им свежий пакет.

Барабанная группа собиралась по вторникам вечером. Приглашали всех желающих. Но только не женщин. У них была своя барабанная группа, «Северная луна», которая репетировала по четвергам. Ты впервые услышал большой барабан случайно, однажды вечером после работы. Ты вернулся, потому что забыл свои наушники. Уже собирался сесть в автобус, когда обнаружил, что их нет в ушах, как раз когда они нужны больше всего, чтобы скрасить долгий и утомительный путь домой. Барабанная группа играла на первом этаже – в общественном центре. Ты вошел в зал, и в этот момент они запели. Высокие звонкие вопли и завывающие гармонии прорывались сквозь грохот большого барабана. Старинные песни, созвучные старой печали, которую ты всегда хранил в своем сердце, сам того не желая. Тогда в твоей голове вспыхнуло слово «триумф». Откуда оно взялось? Ты никогда не употреблял это слово. Но оно звучало в музыке, помогая пережить эти сотни американских лет, пронести сквозь них свою песню. Это был звук боли, забывшейся внутри песни.

Весь следующий год ты ходил туда каждый вторник. Выдерживать ритм для тебя не проблема. Труднее всего давалось пение. Ты никогда не был болтуном. И уж, конечно, никогда раньше не пел. Даже оставаясь наедине с собой. Но Бобби заставил тебя запеть. Здоровяк Бобби, ростом под два метра. Как объяснял Бобби, такой большой он потому, что родом из восьми разных племен. Их всех пришлось поместить туда, сказал он, показывая на свой живот. У него был лучший голос в группе, спору нет. Он мог брать ноты любой высоты и глубины. И именно он пригласил тебя тогда в группу. Если бы это зависело от Бобби, барабан был бы еще больше, вместил бы в себя всех. Будь его воля, он бы превратил весь мир в огромный барабан. Бобби Большой Жрец – иногда имя попадает в точку.

У тебя низкий голос, как у отца.

– Меня даже не слышно, когда я пою, – сказал ты Бобби однажды после репетиции.

– Ну и что? Это добавляет плотности звуку. Басовая гармония недооценена, – ответил Бобби и протянул тебе чашку кофе.

– Большой барабан – это все, что нужно для басов, – сказал ты.

– Голосовой бас отличается от бас-барабана, – ответил Бобби. – Басовый барабан закрыт. А голос раскрывается.

– Не знаю, получится ли у меня, – сказал ты.

– Голос приходит не сразу, брат, – сказал Бобби. – Наберись терпения.

Ты выходишь из своей квартиры-студии, окунаясь в жаркий летний день Окленда. Окленд тебе помнится серым, всегда серым. Оклендское лето твоего детства. Вечная утренняя хмарь наполняла и день мраком и прохладой, даже когда пробивалась синева неба. Но эта жара, пожалуй, чересчур. Ты быстро потеешь. Потеешь от ходьбы. Потеешь при одной мысли о том, что потеешь. Пот просачивается сквозь одежду в тех местах, где это особенно заметно. Ты снимаешь бейсболку и щуришься на солнце. Наверное, тебе пора принять реальность глобального потепления, изменения климата. Озоновый слой снова истончается, как говорили в девяностые, когда твои сестры заливали свои волосы лаком Aqua Net, а ты давился и нарочито громко сплевывал в раковину, чтобы дать им понять, что ненавидишь это, и напомнить им об озоне, о том, что из-за всяких лаков для волос мир может сгореть, как сказано в Откровении, что наступит второй конец света после потопа, и на этот раз огненный поток сойдет с небес, может, как раз из озоновой дыры, из-за злоупотребления лаками. Да и зачем им понадобилось вздыбливать волосы, накручивать их безумными волнами – ради чего? Этого ты никогда не мог понять. Разве что все остальные девушки делали то же самое. И разве ты не слышал или не читал, что мир каждый год слегка наклоняется вокруг своей оси, так что этот угол делает Землю похожей на кусок металла, и, когда солнце попадает прямо на нее, она становится такой же яркой, как само солнце? Разве ты не слышал, что климат все жарче из-за этого наклона, все увеличивающегося наклона Земли, который неизбежен, и виновато в этом не человечество, не наши автомобили, не выбросы или Aqua Net, а простая и понятная энтропия – или это атрофия, а может, апатия?

* * *

Ты уже недалеко от центра города, направляешься к станции БАРТа «19-я улица». Правое плечо у тебя слегка опущенное, сутулое. Как у твоего отца. И прихрамываешь ты так же, на правую ногу. Ты знал, что эту хромоту можно принять за некое притворство, неуклюжую попытку подражания «гангста-лин»[74], но на каком-то уровне – тебе, возможно, неведомом, – ты догадывался, что такая манера ходьбы бросает вызов прямолинейной поступи законопослушного горожанина, движениями рук и ног присягающего на верность общепринятому образу жизни и нации в целом. Налево, направо, налево и так далее. Но действительно ли ты культивировал в себе эту небрежно прихрамывающую, с наклоном вправо походку в знак протеста? Неужели тебе близки какие-то специфические проявления туземной контркультуры? Или некоторые лозунги антиамериканского движения? Но, может, ты повторяешь отцовскую походку просто потому, что гены, болезни, манера ходьбы и речи передаются по наследству, без всяких усилий с чьей-либо стороны? И все-таки твоя хромота – именно то, что ты культивировал в себе, чтобы это больше походило на индивидуальный стиль и меньше всего – на старую баскетбольную травму. Получить травму и не восстановиться – это признак слабости. Твоя хромота натренирована. Красноречивая хромота, которая говорит о том, как ты научился держать удар, когда тебя унижали, сбивали с ног, от чего ты оправился или еще нет, от чего ушел или ухромал прочь, нарочито или нет – зависит от тебя.

Ты проходишь мимо кофейни, которую ненавидишь, потому что там всегда жарко, и мухи постоянно копошатся у фасада, там, где большое пятно солнца блестит от какого-то непонятного дерьма, которое они обожают, и где в жару всегда остается только одно свободное место, облепленное мухами. Вот почему ты ненавидишь эту кофейню, вдобавок к тому, что она открывается только в десять утра, а закрывается в шесть вечера, в угоду хипстерам и художникам, которые роятся и жужжат как мухи по всему Окленду. Белая ванильная молодежь американских пригородов, в вечном поиске какой-то невидимой хрени, которую мог бы предложить им Окленд, и вдохновения от его уличных барыг и старого города.

Перед тем как попасть на 19-ю улицу, ты проходишь мимо группы белых подростков, которые окидывают тебя оценивающими взглядами. Ты их почти боишься. Не потому, что думаешь, будто они что-то сделают. Просто они настолько неуместны здесь и при этом ведут себя как хозяева города. Ты бы с удовольствием прогнал их взашей. Выкрикнул что-нибудь. Напугал их до смерти, чтобы они вернулись туда, откуда пришли. Вытряс из них Окленд, который они присвоили себе. Ты мог бы это сделать. Ведь ты – один из тех больших неуклюжих индейцев. Ростом с великана, весом под стать, с таким грузом старых обид, что тянет к земле, заставляет всех смотреть на тебя и тяжесть, которую ты тащишь на себе.

Твой отец на тысячу процентов индеец. Трудяга. Выздоравливающий алкоголик, шаман из резервации, для которого английский – второй язык. Он обожает азартные игры и сигареты American Spirit, имеет вставные зубы и молится по двадцать минут перед каждой трапезой, просит помощи у Создателя для всех, от детей-сирот до солдат на заморских фронтах. Твой тысячепроцентный индейский отец плачет только на церемонии и жалуется на больные колени, которые беспокоят его еще больше с тех пор, как он заливал бетоном баскетбольную площадку на заднем дворе вашего дома, когда тебе было десять лет.

Тебе известно, что твой отец когда-то играл в баскетбол, знал ритм отскока, финты и обводки, которым ты научился, вкладывая силы и время. Конечно, он здорово налегал на выпивку, но раньше все этим грешили. Твой отец говорил тебе, что ему не разрешали играть в баскетбол в колледже, потому что он индеец из Оклахомы. Тогда, в 1963 году, этого клейма было достаточно. Индейцев, как и собак, не допускали на корты и в бары, им запрещалось выходить за пределы резервации. Твой отец почти никогда не говорил о том, каково быть индейцем или расти в резервации, не говорил даже о том, что чувствовал теперь, когда стал настоящим городским индейцем. Разве что иногда. Когда накатывало. Из ниоткуда.

Представь, как вы едете на его красном пикапе «Форд» в Блокбастер, чтобы взять фильмы напрокат. Вы слушаете отцовские записи пейотной музыки. Шуршащие пленки с трескотней погремушек из тыквы и грохотом барабанов. Отцу нравилось включать их погромче. Ты не можешь не признать, насколько узнаваемый этот звук. Насколько заметно, что твой отец – индеец. Ты спрашиваешь, можно ли выключить музыку. Заставляешь его вытащить пленки. И врубаешь городское радио 106 KMEL, слушая любимый рэп или R&B. Но тогда отец пытается танцевать под твою музыку. Он выпячивает свои большие индейские губы, смущая тебя, высовывает из окна руку ладонью вверх и отстукивает по воздуху ритм, просто чтобы быть с тобой на одной волне. Ты со злости совсем выключаешь музыку. И вот тогда ты мог бы услышать от своего отца историю его детства. О том, как он собирал хлопок с бабушкой и дедом за десять центов в день, или о том, как сидящая на дереве сова обстреливала его и друзей камнями, или о том, как его прабабка молитвой расколола торнадо пополам.

Груз обид, что ты несешь на себе, имеет отношение к твоему оклендскому происхождению. Это не просто груз, а бетонная плита, слишком тяжелая с одной стороны – той, что не белая. Что же до маминой белой стороны, там намешано много всего и недостаточно, чтобы понять, что с этим делать. Ты – из народа, который брал, и брал, и брал. И ты – из народа, у которого отнимали. Ты – оба народа и ни один из них. Принимая ванну, ты смотришь на свои коричневые руки, прижатые к белым ногам под водой, и задаешься вопросом, что они делают вместе на одном теле, в одной ванне.

* * *

То, что тебя уволили, так это из-за пьянства, а к нему привели твои заморочки с кожей, связанные с твоим отцом и, стало быть, с историей. Одну историю ты наверняка слышал от своего отца и поэтому точно знал, что такое быть индейцем. Это история о том, как твой народ, народ шайеннов, 29 ноября 1864 года подвергся массовой резне на реке Сэнд-Крик. Отец рассказывал об этом тебе и твоим сестрам чаще, чем любые другие истории из всех, что знал сам.

Твой отец был из тех пьяниц, что исчезают по выходным и оказываются за решеткой. Из тех, кому завязывать с алкоголем надо раз и навсегда. Чтоб ни капли в рот. Так что это зло подбиралось и к тебе. Потребность, которая не отступит. Яма глубиной в несколько лет – ты должен был вырыть ее, заползти в нее и бороться, чтобы выбраться. Твои родители, возможно, прожгли в тебе бездонную дыру Бога. Дыру, которую ничем не заполнить.

Когда тебе перевалило за двадцать, ты начал выпивать каждый вечер. Тому было много причин. Но ты выпивал, не задумываясь. Большинство зависимостей непреднамеренные. У тебя наладился сон. Алкоголь приятно расслаблял. Но, если и была какая-то реальная причина пьянства, первая, что пришла бы тебе на ум, – это твоя кожа. Сколько ты себя помнишь, у тебя всегда были проблемы с кожей. Отец обычно натирал твою сыпь соусом из пейота. На какое-то время это помогало. Но потом отца не стало. Врачи склонялись к тому, что это экзема. Они хотели, чтобы ты подсел на стероидные мази. Расчесывание доводило тебя до истерики, а кожу – до кровавых ссадин. Ты просыпался с кровью под ногтями, острыми укусами там, где рана расползалась, а расползалась она по всему телу, и кровь впитывалась в простыни, и тебе казалось, что ты видел сон, одинаково важный и разрушительный, только никак не мог его вспомнить. Но это был не сон. Это была открытая, живая рана, и она постоянно зудела на твоем теле. Пятна и круги, поля красные и розовые, иногда желтые, бугристые, гнойные, сочащиеся, противные – вот твоя поверхность.

Если ты выпивал достаточно, тогда не чесался по ночам. Ты мог усыпить свое тело алкоголем. Ты нашел свой путь к бутылке. Узнал свои пределы. Потерял их след. По ходу дела ты выяснил, какое количество алкоголя вызовет – на следующий день – определенное состояние ума, которое со временем ты втайне стал называть просто Состоянием. Оно стало территорией, куда ты мог добраться, где все было на своих местах, и ты был на своем месте, чувствовал свою принадлежность – как говаривал твой отец: «Понял, наконец, что к чему?»

Но каждая бутылка, купленная тобой, становилась лекарством или ядом, в зависимости от того, удавалось ли тебе растянуть ее хотя бы на пару-тройку вечеров. Метод явно не годился. Предложить алкоголику выпить достаточно, но не слишком много – это все равно что просить христианина не произносить имени Иисуса. И тогда игра на барабанах и пение в классах открыли для тебя нечто другое. Возможность пробраться на заветную территорию без помощи алкоголя, выждать и посмотреть на следующий день, восстанет ли из пепла Состояние.

Твое Состояние навеяно тем, что ты прочитал о Джеймсе Хэмптоне спустя годы после поездки в Вашингтон. Джеймс присвоил себе титул: Директор спецпроектов Вечности. Но Джеймс – христианин. А ты – нет. Тем не менее он был достаточно сумасшедшим, чтобы ты мог его понять. Вот что имело смысл: Джеймс четырнадцать лет возводил масштабное произведение искусства из хлама, собранного им поблизости от гаража, который он арендовал в миле от Белого дома. Произведение называлось «Трон Третьего Неба Генеральной Ассамблеи тысячелетия наций». Джеймс соорудил престол для второго пришествия Иисуса. Что восхищает тебя в Джеймсе Хэмптоне, так это его почти отчаянная преданность Богу. Ожидание прихода своего Бога. Он соорудил золотой трон из мусора. Ты мастерил свой трон из мгновений, из переживаний в Состоянии после чрезмерного пьянства, из недопитого алкоголя, сохраненного на ночь, из сновидений, пропитанных луной алкогольных паров, которые ты выдыхал, облекая в форму престола, где мог бы восседать. В Состоянии ты отключался ровно настолько, чтобы не мешать созданию собственного шедевра. Проблема произрастала из потребности выпивать.

Вечером накануне твоего увольнения занятия по игре на барабанах отменили. Был конец декабря. Приближение Нового года. Этот вид пьянства не предполагал достижения Состояния. Он был беспечным, бессмысленным – рискованным в плане последствий для такого выпивохи, как ты. Беда в том, что ты все равно сорвешься, как бы ни старался себя контролировать. К концу вечера ты «уговорил» полулитровую бутылку Jim Beam. Пол-литра – это очень много, если только ты не готовил себя к этому упорными тренировками. Нужно годами пить по стольку в одиночку, в редкие вечера по вторникам, чтобы достичь таких вершин. Это отнимает у тебя много сил и здоровья. Твоя печень. Орган, который больше других заботится о твоей жизни, очищая тело от того ядовитого дерьма, каким ты его пичкаешь.

На следующий день ты пришел на работу бодрячком. Правда, немного кружилась голова, еще хмельная, но работа шла своим чередом. Ты зашел в конференц-зал. Там заседал оргкомитет по подготовке пау-вау. Ты съел то, что они называли энчиладой[75], когда тебе предложили. За завтраком познакомился с новым членом комитета. Потом твой начальник, Джим, вызвал тебя в свой кабинет по рации, которую ты носил на поясе.

Когда ты вошел в кабинет, Джим разговаривал по телефону. Он прикрыл трубку рукой.

– Там летучая мышь, – сказал он и указал на коридор. – Убери ее отсюда. Мы не можем допустить, чтобы здесь обитали летучие мыши. У нас тут медицинское учреждение, – произнес он таким тоном, будто это ты принес летучую мышь.

Выйдя в коридор, ты огляделся вокруг. И увидел эту тварь на потолке в углу рядом с конференц-залом в конце коридора. Ты сходил за мешком для мусора и шваброй. Осторожно ступая, медленно направился к летучей мыши, но, когда подобрался поближе, она влетела в конференц-зал. Все заседавшие там, оргкомитет в полном составе, вертели головами, наблюдая, как ты гоняешься за мышью.

Когда ты вернулся в коридор, летучая мышь кружила возле тебя. Она оказалась у тебя за спиной, а в следующее мгновение уже вонзила зубы или когти прямо в шею. Ты испугался, потянулся назад и ухватил мышь за крыло, но, вместо того чтобы сделать то, что следовало сделать – бросить ее в мусорный мешок, – ты свел руки вместе и, вложив в них всю свою силу, все, что было в тебе, сжал тельце, буквально раздавил летучую мышь. Месиво из крови, тонких костей и зубов осталось у тебя в руках. Ты бросил его на пол. Хотел поскорее все убрать. Вымыть пол дочиста. Драить его целый день. Но нет. В коридор высыпал весь комитет пау-вау. Они вышли посмотреть, как ты ловишь летучую мышь после того, как ворвался следом за ней на их заседание. Все смотрели на тебя с отвращением. Ты тоже его чувствовал. Оно было у тебя в руках. На полу. Это существо.

Ты убрал беспорядок в коридоре и вернулся в кабинет начальника. Джим жестом пригласил тебя присесть.

– Я не знаю, что это было, – сказал Джим, сцепив руки на затылке. – Но мы не можем терпеть такое в медицинском учреждении.

– Эта чертова тварь… Извини, но эта чертова тварь укусила меня. Я просто отреагировал…

– И все бы ничего, Томас. Только это видели сослуживцы. И от тебя несет алкоголем. А приходить на работу пьяным, извини, но это уже наказуемое преступление. Ты же знаешь, у нас здесь политика нулевой толерантности. – Он больше не выглядел взбешенным. Он выглядел разочарованным. Ты чуть было не сказал ему, что душок остался после вчерашнего, но, возможно, это ничего бы не изменило, потому что любой анализ показал бы запредельный уровень алкоголя у тебя в крови. Алкоголь все еще сидел в тебе.

– Я не пил сегодня утром. – Ты чуть было не поклялся жизнью. Чего никогда не делал даже в детстве. Просто было что-то в Джиме. Он выглядел как большой ребенок. Он не хотел тебя наказывать. Казалось, только клятва могла убедить его в том, что ты говоришь правду.

– Мне очень жаль, – сказал Джим.

– Так что же? Я уволен?

– Я ничего не могу для тебя сделать. – Джим встал и вышел из собственного кабинета. – Иди домой, Томас, – бросил он в дверях.

Ты спускаешься на железнодорожную платформу и наслаждаешься прохладным ветром или бризом, или как ты там называешь поток воздуха, который приближающийся поезд несет с собой, прежде чем ты видишь его или его огни – просто слышишь его и чувствуешь этот бодрящий прилив воздуха, особенно ценный тем, что он остужает твою потную голову.

Ты находишь свободное место в головном вагоне поезда. Механический голос объявляет следующую остановку, произносит членораздельно, как и положено роботу: «Следующая станция – “Двенадцатая улица”». Ты вспоминаешь свой первый пау-вау. Отец – уже после развода – повел тебя и твоих сестер на пау-вау в спортзал средней школы Беркли, где Пол, давний друг вашей семьи, танцевал на расчерченном баскетбольными линиями полу с сумасшедшей легкостью и грацией, хотя и был довольно крупным парнем, и ты никак не ожидал, что он может быть настолько воздушным. Но в тот день ты увидел, что такое пау-вау, увидел, как Пол выписывает ногами нечто похожее на брейк-данс, но с индейским налетом, и делает это изящно и непринужденно, что придает танцу особую крутизну.

В поезде ты думаешь о своем отце и о том, как он повел тебя на тот пау-вау после развода, а до этого ни разу не брал тебя с собой. Ты задаешься вопросом, не связано ли это с христианством твоей мамы. Не потому ли ты не ходил на пау-вау и вообще не индействовал?

Поезд выныривает из подземной трубы в районе Фрутвейл, где Burger King соседствует с ужасными вьетнамскими забегаловками, где почти сливаются Восточная 12-я улица и Интернешнл, где тянутся исписанные граффити стены жилых апартаментов и заброшенных домов, склады и автомастерские – стоят насмерть, сопротивляясь джентрификации Окленда. Как раз на подъезде к станции «Фрутвейл» ты видишь ту старую кирпичную церковь, на которую всегда обращаешь внимание – настолько обветшалой и покинутой она выглядит.

Ты чувствуешь прилив грусти, думая о маме и ее несостоявшемся христианстве, о вашей несостоявшейся семье. О том, как все разъехались по разным штатам. И ты ни с кем не видишься. Все время в одиночестве. Ты хочешь плакать и чувствуешь, что можешь заплакать, но знаешь, что не должен этого делать. Слезы разрушают тебя. Ты давно от них отказался. Но мысли о маме и семье снова приходят, когда в твоем подземном и земном оклендском мире оживает волшебная призрачность христианского евангельского конца света, чтобы захватить тебя, всех вас.

Ты так ясно помнишь то время. Оно никогда не отходило от тебя далеко, сколько бы лет ни уносило тебя от него. По утрам, когда все еще спали, твоя мама плакала в свой молитвенник. Ты знал, потому что слезы оставляют пятна, и ты помнишь следы слез на страницах ее молитвенника. Ты не раз заглядывал в эту книгу, потому что хотел знать, какие вопросы ее волновали, какие личные беседы она могла вести с Богом. Та женщина, что говорила на безумном ангельском языке в церкви, стояла на коленях; та, что влюбилась в твоего отца на индейской церемонии, которую в конце концов назвала дьявольской.

Твой поезд покидает станцию «Фрутвейл», что заставляет тебя думать о районе Димонд и о Виста-стрит. Вот где все это произошло, где жила и умерла твоя семья. Твоя старшая сестра, Делонна, крепко подсела на пи-си-пи – «ангельскую пыль». Именно тогда ты понял, что не нужна религия, чтобы быть убитым демонами. Однажды после школы Делонна выкурила слишком много пи-си-пи. Она вернулась домой, и ты сразу догадался, что она не в себе. Увидел это в ее глазах – в них не было Делонны. А потом раздался ее голос, низкий, глубокий, гортанный. Она кричала на отца, и он кричал в ответ; она велела ему заткнуться, и тогда он действительно заткнулся, испугавшись этого голоса. Она сказала ему, что он даже не знает, какому Богу поклоняется, и вскоре после этого Делонна лежала на полу в комнате твоей сестры Кристины, с пеной на губах. Твоя мама вызвала экстренную молитвенную помощь, и они молились над ней, а Делонна пенилась и корчилась, и в конце концов успокоилась, когда кайф прошел, наркотик ослабел, ее глаза закрылись, и эта дрянь ее покинула. Когда она очнулась, ей дали стакан молока, и, когда к ней вернулись обычный голос и живые глаза, она ничего не смогла вспомнить.

Ты помнишь, как мама говорила, что принимать наркотики – все равно что пробираться в царство небесное под вратами. Тебе казалось, что это больше похоже на царство ада и, возможно, это царство больше и страшнее, чем мы можем себе представить. Может, все мы слишком давно говорим на ломаном языке ангелов и демонов, чтобы знать, что мы и кто мы, чтобы разобраться в том, что произносим. Может быть, мы никогда не умираем, но меняемся, вечно пребывая в Состоянии, даже не подозревая, что там находимся.

Ты выходишь из вагона на станции «Стадион» и шагаешь по пешеходному мосту, чувствуя, как порхают бабочки в животе. Ты хочешь и не хочешь идти туда. Ты хочешь играть на барабане, но и хочешь слышать барабанную дробь. Не свою игру, а сам барабан. Звук большого барабана, который зовет на танец и заставляет танцевать. Ты не хочешь, чтобы тебя увидел кто-нибудь с работы. Стыд за собственное пьянство и появление на работе с запахом алкоголя все еще слишком давит на тебя. Нападение летучей мыши и расправа над ней на глазах у всех – тоже часть этого стыда.

Ты проходишь через металлодетектор, и твой ремень вынуждает тебя сделать еще один проход. В следующий раз он реагирует на мелочь в кармане. Охранник – темнокожий старик, и его, похоже, не волнует ничего, кроме звукового сигнала детектора.

– Вынь все, все, что у тебя в карманах, вынь, – торопит он.

– Это все, что у меня есть, – говоришь ты. Но, когда проходишь через рамку, она опять пищит.

– Тебе когда-нибудь делали операцию? – спрашивает парень.

– Что?

– Не знаю, может, у тебя в голове металлическая пластина или…

– Нет, приятель, во мне нет никакого металла.

– Тогда мне придется тебя обыскать. – Старик говорит так, будто это твоя вина.

– Валяй. – Ты поднимаешь руки вверх.

Он похлопывает тебя сверху вниз и жестом приглашает снова пройти через рамку. На этот раз, когда она опять подает звуковой сигнал, он просто машет рукой, пропуская тебя.

Отойдя шагов на десять, ты смотришь под ноги и понимаешь, в чем дело. Твои ботинки. Стальной носок. Ты начал носить их, когда получил работу. Джим посоветовал. Ты уже готов вернуться, чтобы сказать об этом парню, но это уже не имеет значения.

Ты находишь Бобби Большого Жреца под навесом. Он кивает в знак приветствия, а потом наклоняет голову в сторону барабана. Никакой светской беседы.

– Грандиозная вступительная песня, – говорит тебе Бобби, потому что все остальные уже знают. Ты берешь свою колотушку и ждешь, пока все соберутся. Ты слышишь звук, но не слова, которые произносит ведущий пау-вау, и следишь за рукой Бобби. Когда он взмахивает своей колотушкой, твое сердце как будто останавливается. Ты ждешь первого удара. Ты мысленно молишься – никому и ни о чем. Ты расчищаешь путь для молитвы, убирая с дороги все наносное. Твоей молитвой станут барабанная дробь, песня, точное соблюдение ритма. Твоя молитва начнется и закончится с песней. Сердце ноет от нехватки воздуха, когда ты видишь, как поднимается колотушка Бобби, и ты знаешь, что они идут, танцоры, и, значит, пора.

Часть IV

Пау-вау

Человек должен долго мечтать, чтобы действовать с размахом, а мечты взращиваются в темноте.

ЖАН ЖЕНЕ

Орвил Красное Перо

Поле стадиона уже заполнено гостями, танцорами, столами и навесами. Народу набилось под завязку. По всему полю разбросаны походные стулья и шезлонги, уже занятые людьми и кое-где свободные – но зарезервированные. Над столами, на стенках навесов выставлены головные уборы пау-вау и футболки со слоганами вроде Native Pride[76], набранными крупными печатными буквами, зажатыми орлиными когтями; здесь же ловушки снов, флейты, томагавки, луки и стрелы. Всевозможные индейские украшения разложены и развешаны повсюду, и оторопь берет от такого сумасшедшего изобилия бирюзы и серебра. Орвил и его братья останавливаются на минутку возле стола с вязаными шапочками с вышитыми бисером эмблемами «Атлетикс» и «Райдерс», но им не терпится пройтись по рядам с едой на внешней стороне бейсбольного поля.

Они тратят деньги, что выудили из фонтанов, и устремляются к столам с закусками. Жареный хлеб нарезан толстыми ломтями, истекает жирным мясным соусом.

– Брат. Это по-нашему, – говорит Орвил.

– Пфф, – фыркает Лутер. – Хватить косить под индейца.

– Заткнись. Как я должен говорить? Как белый мальчишка? – возмущается Орвил.

– Иногда ты говоришь так, будто хочешь быть мексиканцем, – замечает Лони. – Например, когда мы в школе.

– Заткнись, – одергивает и его Орвил.

Лутер толкает Лони локтем, и они оба прыскают со смеху. Орвил снимает кепку и шлепает обоих по затылку. Потом берет тако и, переступая через ряд стульев, устраивается позади братьев. После недолгого молчания он протягивает тако Лони.

– Сколько, говоришь, ты получишь, если победишь? – спрашивает Лутер.

– Я не хочу об этом говорить. Плохая примета, – отвечает Орвил.

– Да, но ты сказал, что это примерно пять тыся… – не унимается Лутер.

– Я же сказал, что не хочу об этом говорить, – перебивает его Орвил.

– Боишься сглазить, а?

– Лутер, заткнись на хрен.

– Ладно, – уступает Лутер.

– Вот и хорошо, – говорит Орвил.

– Но представь только, сколько крутого дерьма мы могли бы накупить на такие деньги, – продолжает Лутер.

– Да, – подхватывает Лони, – мы могли бы купить PS4, большой телевизор, «джордансы»…

– Мы бы все отдали бабушке, – говорит Орвил.

– Ох, старик, это тухляк, – стонет Лутер.

– Да ладно, ты же знаешь, она любит работать. – Лони дожевывает последний кусочек тако.

– Возможно, она предпочла бы заняться чем-то другим, будь у нее такая возможность, – возражает Орвил.

– Да, но мы могли бы оставить себе немного, – рассуждает Лутер.

– Черт. – Орвил проверяет время, заглядывая в свой телефон. – Мне надо бежать в раздевалку!

– А нам что делать? – спрашивает Лутер.

– Оставайтесь здесь, – говорит Орвил. – Я зайду за вами потом.

– Что? Да ладно, – ноет Лони.

– Я зайду за вами позже, это не займет много времени, – говорит Орвил.

– Но мы же отсюда ни хрена не увидим, – говорит Лутер.

– Вот именно, – поддакивает Лони.

Орвил уходит. Ему ли не знать – чем больше он спорит, тем сильнее они упрямятся.

В мужской раздевалке грохочет смех. Поначалу Орвил думает, что смеются над ним, но потом догадывается, что прямо перед его приходом кто-то отпустил шутку, потому что, когда он садится, обмен остротами продолжается. В основном здесь стариканы, но есть и несколько молодых парней. Он медленно, осторожно надевает свои регалии, вставляет наушники, но, прежде чем успевает поставить какую-нибудь песню, видит, что парень напротив него жестом просит вынуть наушники. Это тот огромный индеец. Он встает, в полном облачении, по очереди приподнимая ноги, отчего дрожат перья на его одежде, а у Орвила – коленки. Индеец откашливается.

– А теперь, молодые люди, слушайте внимательно. Не слишком беснуйтесь там. Этот танец – ваша молитва. Так что не торопите его и не танцуйте как заведенные. Для индейца есть только один способ выразить себя. Через танец, который идет оттуда, из глубины веков. Передается нам. Вы учите танец, чтобы сохранить его, исполнять. Что бы ни происходило в вашей жизни, вы не оставляете все это здесь, в раздевалке, как делают бейсболисты, когда выходят на поле. Вы несете это с собой, танцуете это. Любой другой способ выразить то, что у вас на сердце, просто заставит плакать. Не притворяйтесь, будто вы никогда не плачете. Все мы плачем. Мужчины-индейцы, мы – плаксы. Вы это знаете. Но только не там, – говорит он и указывает на дверь раздевалки.

Пара парней, что постарше, издают этот низкий звук «ха», еще двое в унисон произносят «ахо». Орвил смотрит по сторонам и видит всех этих людей, одетых так же, как он. Им тоже пришлось переодеться, чтобы выглядеть индейцами. Что-то вроде трепета перьев почувствовал он где-то в области сердца. Он знает, что тот парень сказал правду. Плакать – значит растрачивать чувства впустую. Он должен танцевать с этими чувствами. Слезы годятся, только когда больше нечем выразить боль. Это хороший день, это хорошее чувство – то, что ему нужно, чтобы станцевать и быть достойным награды. Но нет. Не денег. Он впервые будет танцевать, как умеет, как научился с экрана и долгой практикой. Из танца родился танец.

Впереди него сотни танцоров. Столько же за ним. Слева и справа от него. Он окружен пестрым морем красок и узоров, специфичных для индианства, градиентов от одного цвета к другому, геометрически упорядоченных блестящих фигурок на сияющей коже и тканях, игл дикобраза, бусин, лент, плюмажей, перьев сорок, ястребов, ворон и орлов. Кругом венцы и тыквы, колокольчики и барабанные палочки, металлические конусы, украшенные палицы, лохматые ножные браслеты, волосяные трубки, заколки и браслеты; бастлы[77], разлетающиеся веером по идеальному кругу. Он видит, как люди разглядывают и обсуждают регалии. Он чувствует себя стареньким «универсалом» на автосалоне. Он – притворщик. Он пытается стряхнуть с себя это ощущение. Он не может позволить чувствовать себя притворщиком, иначе будет и вести себя как притворщик. Чтобы добраться до того чувства, до той молитвы, он должен обмануть себя, чтобы не думать вообще ни о чем. Выйти из игры. Из всего. Танцевать так, будто время имеет значение лишь до тех пор, пока ты держишь ритм; танцевать так, чтобы само время потеряло смысл, исчезло, иссякло или ушло в ощущение пустоты под ногами, когда ты прыгаешь, когда опускаешь плечи, словно пытаешься увернуться от самого воздуха, в котором паришь, а твои перья трепещут эхом столетий, и все твое существо – своего рода полет. Чтобы выступать и побеждать, ты должен танцевать правдиво. Но пока звучит лишь торжественное вступление. И на поле нет ни одного судьи. Орвил слегка подпрыгивает и опускает руки. Потом выбрасывает руки вперед и старается держаться на ногах как можно легче. Когда закрадывается чувство неловкости, он закрывает глаза. Приказывает себе не думать. Одна лишь мысль «не думай» крутится в голове. Он открывает глаза и видит всех вокруг. Сплошь перья и движение. Все они – один танец.

Когда торжественное вступление заканчивается, танцоры расходятся, рассеиваются во все стороны рябью трескотни и перезвона колокольчиков; направляются к продавцам, к своим семьям, или просто чтобы прогуляться, раздавая и принимая комплименты, чувствуя себя непринужденно, как будто они не выглядят так, как выглядят со стороны. Индейцы, переодетые в индейцев.

Орвил ощущает урчание и дрожь в животе. Он поднимает глаза, пытаясь отыскать своих братьев в толпе.

Тони Лоунмен

Чтобы добраться на стадион, Тони Лоунмен садится на поезд. Он переодевается дома и едет на пау-вау уже в регалиях. Он привык, что на него пялятся, но сейчас как-то иначе. Ему хочется смеяться над теми, кто таращится на него. Это его собственная шутка, которой он защищается от них. Всю жизнь, сколько он себя помнит, на него смотрят. И причина такого интереса одна: Дром. Никому и в голову не придет подумать о чем-то еще, глядя на его лицо, которое говорит о несчастье, приключившемся с ним. Так зеваки слетаются на место автокатастрофы – понимая, что лучше не смотреть, но не в силах отвести взгляд.

Никто в поезде не знает о пау-вау. Тони – просто индеец, одетый как индеец, едет на поезде по каким-то своим делам. Но людям нравится смотреть красивые истории.

Регалии Тони – голубые, красные, оранжевые, желтые и черные. Все цвета ночного костра. Еще один образ, который нравится людям. Индейцы, танцующие вокруг огня. Но все не так. Тони сам – и огонь, и танец, и ночь.

Он стоит в вагоне перед схемой линий БАРТа. Пожилая белая женщина, сидящая напротив него, показывает на карту и спрашивает у него, на какой станции ей выйти, чтобы добраться до аэропорта. Она знает ответ на этот вопрос. Наверняка уже сто раз заглянула в свой телефон, чтобы проверить. Просто она хочет посмотреть, заговорит ли индеец. Это следующий вопрос, на который она собирается получить ответ. Это написано у нее на лице, что прячется под маской. Тони не сразу отвечает насчет аэропорта. Он пристально смотрит на нее и ждет, что она скажет дальше.

– Так ты… коренной американец?

– Мы выходим на одной и той же станции, – говорит Тони. – «Стадион». Там проходит пау-вау. Вам стоит это увидеть. – Тони подходит к двери и смотрит в окно.

– Я бы с радостью, но…

Тони слышит, что она отвечает, но не слушает. Людям не нужно ничего, кроме маленькой истории, которую можно принести домой, чтобы поделиться со своими друзьями и семьей за ужином, рассказать о том, что видели настоящего индейца в поезде, подивиться тому, что они еще существуют.

Тони смотрит вниз и видит, как мимо пролетают рельсы. Он чувствует, как поезд тянет его назад, замедляя ход. Он хватается за металлический поручень, переносит свой вес влево, затем выпрямляется, когда поезд полностью останавливается. Женщина позади него что-то говорит, но это не имеет значения. Он выходит из вагона и, добравшись до лестницы, мчится вниз, перепрыгивая через две ступеньки.

Блу

Блу едет за Эдвином. Эти ранние часы окрашены в странный цвет ночи и утра, глубокий сине-оранжево-белый. День, которого она ждала почти год, только начинается.

Приятно снова быть в Окленде. Преодолеть этот трудный путь назад. Вот уже год, как она вернулась. Теперь она регулярно получает зарплату, живет в собственной квартире-студии, впервые за пять лет у нее появилась собственная машина. Блу наклоняет зеркало заднего вида и смотрит на себя. Она видит свою версию, которая, как ей казалось, давно ушла. Ту, кого она оставила, бросила ради настоящей индейской жизни в резервации. Кристел. Из Окленда. Она никуда не делась. Она где-то там, в глубине глаз Блу в зеркале заднего вида.

Любимое место Блу, где можно выкурить сигарету, – это машина. Ей нравится, как улетучивается дым, когда открыты все окна. Она закуривает. Всякий раз, хватаясь за сигарету, она пытается хотя бы немного помолиться. Это немного облегчает чувство вины за курение. Она делает глубокую затяжку и задерживает дым. Потом говорит «спасибо» и выдыхает.

Она проделала весь этот путь до Оклахомы, чтобы узнать свои корни, и все, что получила за это – цвет вместо имени. Никто там и не слышал ни о какой семье Красное Перо. Она расспрашивала многих. И теперь она задается вопросом, не придумала ли эту историю ее биологическая мама – может, она тоже не знала собственного племени. Может быть, ее тоже удочерили. Может, и Блу придется придумывать себе имя и племя, чтобы передать историю своим детям, если они когда-нибудь появятся.

Проезжая мимо кинотеатра «Гранд Лейк», Блу выбрасывает сигарету в окно. С кинотеатром у нее много чего связано. Она вспоминает недавний поход в кино с Эдвином, сразу заявленный как «не то чтобы свидание». Вот уже год как Эдвин – ее стажер, помощник по координации мероприятий пау-вау. Оказалось, что билеты на фильм распроданы, поэтому они решили прогуляться вокруг озера. Неловкое молчание на протяжении всей прогулки напрягало. Они оба то и дело начинали фразы и обрывали себя на полуслове, добавляя: «Неважно». Ей нравился Эдвин. Да, он ей нравится. В нем есть что-то такое, что напоминает семью. Может, потому, что у него похожее прошлое. Эдвин никогда не знал своего отца. Как выяснилось, его отец – индеец, к тому же еще и ведущий на пау-вау. Так что эта история их в некотором смысле сближает, но не более того. Она определенно не видит в Эдвине больше, чем коллегу и, возможно, будущего друга. Она тысячу раз говорила ему глазами, что остальное невозможно – и даже тем, что отводила глаза, когда он смотрел на нее с надеждой.

Блу подъезжает к его дому и звонит ему из машины. Он не отвечает. Она подходит к двери и стучится. Ей следовало сразу, как только села в машину, отправить ему сообщение о том, что она уже в пути. Дорога до Западного Окленда без пробок занимает около пятнадцати минут. Почему она не заставила его поехать на поезде? Ах да, еще слишком рано. Но автобус? Нет, у него с автобусом связана какая-то печальная история, о чем он и говорить не хочет. Она с ним нянчится? Бедный Эдвин. Но он действительно старается. И не знает, как его воспринимают люди. Он так болезненно переживает свои физические размеры. Слишком часто и критически говорит о себе, о своем весе. Это вызывает у людей такое же ощущение неловкости, какое испытывает и он сам.

Блу стучит снова, стучит так сильно, что это можно принять за грубость, если бы только Эдвин не заставил ее ждать под дверью в этот день, к которому они так усердно готовились на протяжении стольких месяцев.

Блу заглядывает в телефон, проверяет время, затем просматривает электронную почту и сообщения. Там ничего интересного, и она заходит на Facebook. Все та же унылая лента новостей, которую она прочитала вчера перед сном. Никакой движухи. Старые комментарии и посты. Она нажимает кнопку возврата в меню и на секунду, всего на краткий миг, думает, что надо бы открыть свою другую ленту в Facebook. Там она может найти свежую информацию о том, что ее больше всего интересует. На той, другой ленте Facebook, она ищет настоящую связь. То место, где она всегда хотела оказаться. И она надеялась, что Facebook приведет ее туда. Но и там она не находит ничего полезного, нет никакого другого Facebook, поэтому она выключает экран и убирает телефон в карман. Она собирается снова постучать в дверь, когда перед ней появляется большое лицо Эдвина. В руках у него две кружки.

– Кофе? – предлагает он.

Дин Оксендин

Дин сидит в самодельной кабинке сторителлинга, которую соорудил для записи историй. Он направляет камеру на себя и включает запись. Он не улыбается и ничего не говорит. Он записывает свое лицо, как будто образ, узор из света и тьмы, могут обрести особый смысл по ту сторону линзы. Он пользуется камерой, которую дядя подарил ему перед смертью. Bolex. Один из любимых режиссеров Дина, Даррен Аронофски, снимал камерой Bolex свои фильмы «Пи» и «Реквием по мечте» – последний Дин назвал бы одним из своих самых любимых фильмов, хотя трудно назвать такой безумный фильм любимым. Но для Дина ценно то, что фильм эстетически богат, тогда можно наслаждаться кино как искусством, хотя это не значит, что вы уходите, довольные тем, что посмотрели фильм, но все равно не сняли бы его по-другому. Дин полагает, что такая реальность была бы по достоинству оценена его дядей. Этот немигающий взгляд в пустоту зависимости и порока – только камера может смотреть на это широко открытыми глазами.

Дин выключает камеру и закрепляет ее на штативе, направляя объектив на табурет в углу, где будет сидеть рассказчик. Он регулирует освещение, щелкая переключателем на дешевом осветительном приборе, и мягкий свет заливает пространство позади табурета, а более резкий свет выделяет зону у него за спиной. Дин будет задавать всем, кто посетит его импровизированную студию, одни и те же вопросы: почему они пришли на пау-вау, что пау-вау значит для них. Где они живут? Что значит для них быть индейцами? Ему не нужно много историй для его проекта. Ему даже не нужно показывать свой продукт в конце года, отчитываясь за полученный грант. Отчетами займется оргкомитет пау-вау. Дину важно создать документалистику. Для потомков. Возможно, когда-нибудь она ляжет в основу его большого проекта, что бы это ни было, – он пока не знает. Пока он позволяет содержанию направлять видение. И это не просто еще один способ сказать, что он ничего не придумывает по ходу дела. Дин раздвигает черные шторы кабинки и выходит навстречу пау-вау.

Опал Виола Виктория Медвежий Щит

Опал одиноко сидит на площадке «инфилда», во втором ряду скамеек. Она наблюдает оттуда, стараясь, чтобы ее не заметили внуки. Особенно Орвил. Он разволнуется, если увидит ее там.

Она уже сто лет не была на матчах «Атлетикс». Почему они перестали ходить на бейсбол? Это только кажется, будто время проскочило или промчалось мимо без тебя, если ты смотришь в другую сторону. Именно так и жила Опал. Закрывая глаза и уши на то, что все эти годы закрывала глаза и уши.

В последний раз, когда они были на стадионе, Лони только начинал ходить самостоятельно. Опал слушает звуки барабана. Она не слышала большой барабан со времен своей юности. Она оглядывает поле в поисках мальчиков. Все как в тумане. Наверное, ей следует приобрести очки. Наверное, давно надо было обзавестись очками. Она никогда никому об этом не скажет, но ей нравится, что на расстоянии картинка размыта. Она не может сказать, насколько заполнен стадион. Но уж точно не толпа, как на бейсбольном матче.

Она смотрит на небо, потом на пустующий третий ряд скамеек. Оттуда они с мальчиками смотрели игру. Она видит, как что-то пролетает над верхней кромкой стадиона. Не птица. И движение неестественное. Она щурится, пытаясь разглядеть получше.

Эдвин Блэк

Эдвин протягивает Блу кофе, который заварил для нее за несколько минут до того, как она приехала и постучала в его дверь. Органический кофе, темной обжарки, во френч-прессе. Он выбрал умеренную дозу сахара и молока. Он не улыбается и не ведет светскую беседу, пока они вместе идут к ее машине. Сегодняшний день слишком много значит для них. Бесконечные часы кропотливой работы. Все эти барабанные группы, продавцы и танцоры, которых приходилось обзванивать и уговаривать прийти, заманивая призовыми деньгами и хорошей выручкой от продаж. За этот год Эдвин сделал больше телефонных звонков, чем за всю свою жизнь. Люди на самом деле не хотели подписываться на новый пау-вау. Тем более тот, что проводится в Окленде. Если что-то пойдет не так, в следующем году им не видать пау-вау. И тогда они останутся без работы. Но теперь для Эдвина это больше, чем просто работа. Это новая жизнь. К тому же сегодня там будет его отец. Столько всего сошлось в этот день! Голова идет кругом. Или, может, Эдвин выпил слишком много кофе этим утром.

Дорога до стадиона кажется медленной и напряженной. Каждый раз, собираясь что-то сказать, он вместо этого отхлебывает кофе. Это их всего лишь вторая встреча за пределами офиса. Радио, настроенное на волну NPR[78], звучит еле слышно, так что слов не разобрать.

– На днях я начал писать рассказ, – наконец нарушает молчание Эдвин.

– О, да?

– О парне, туземце, я назову его Виктор…

– Виктор? Серьезно? – Блу изображает томный взгляд из-под полуопущенных век.

– Ладно, его зовут Фил. Хочешь послушать?

– Конечно.

– Так вот, значит, Фил живет в шикарной квартире в центре Окленда, которая досталась ему от деда. Квартира большая, с фиксированной арендной платой. Фил работает в Whole Foods. Однажды белый парень, его сослуживец – пусть будет Джон, – предлагает Филу потусоваться после работы. Они идут в бар, хорошо проводят время, и все заканчивается тем, что Джон остается ночевать у Фила. На следующий день Фил приходит домой с работы и видит, что Джон до сих пор в квартире, только с ним еще пара приятелей. Они тоже привезли с собой кучу своего барахла. Фил спрашивает Джона, что происходит, и тот говорит, мол, в квартире так много свободных комнат, места всем хватит. Филу это не нравится, но он не из тех, кто вступает в конфронтацию, поэтому проглатывает. В течение следующих недель, а потом и месяцев дом заполняется скваттерами, хипстерами, офисными задротами – короче, всякой белой швалью. Они либо живут в квартире Фила, либо просто приходят потусоваться. Фил не понимает, как он позволил ситуации выйти из-под контроля. И вот, когда он наконец набирается смелости открыть рот, вышвырнуть всех вон, на него нападает какая-то хворь. Он помнит, как кто-то стащил у него одеяло, и, когда он спросил об этом Джона, тот принес ему новое. Фил уверен, что одеяло и стало причиной его недуга. Целую неделю он прикован к постели. К тому времени, как он выходит из своей спальни, квартиру не узнать. Произошел прогресс, можно сказать. Некоторые комнаты превращены в офисы. Джон управляет каким-то стартапом из квартиры Фила. Фил говорит Джону, что тот должен уйти, все должны уйти, что он никогда не соглашался ни на что из этого. Вот тогда-то Джон и достает какие-то бумаги. Очевидно, Фил что-то подписал. Может, в горячке или во сне. Но Джон не хочет показывать ему бумаги.

– Доверься мне, бро, – говорит Джон. – Ты же не хочешь нарваться. Да, кстати, помнишь ту каморку под лестницей?

– Каморку? – Фил в недоумении. Он имеет в виду чулан под лестницей? Фил знает, что будет дальше. – Дай угадаю, ты переселяешь меня в чулан под лестницей, это моя новая комната, – говорит Фил.

– Угадал, – усмехается Джон.

– Но это моя квартира, здесь жил мой дед, он передал ее мне, чтобы я заботился о ней, – возмущается Фил. Это для моей семьи, если кому-то захочется приехать и остановиться у меня, вот для чего она мне нужна.

И тут Джон достает пистолет. Направляет его в лицо Филу и ведет того к чулану под лестницей.

– Я же говорил тебе, бро, – угрожает Джон.

– Говорил что? – спрашивает Фил.

– Тебе следовало просто присоединиться к компании. Нам бы пригодился кто-нибудь вроде тебя, – отвечает Джон.

– Ты никогда ни о чем меня не спрашивал, просто пришел ко мне домой и остался, а потом и все захватил, – говорит Фил.

– Как бы то ни было, бро, у моих регистраторов все оформлено по-другому, – отвечает Джон и кивает на двух парней на диване в гостиной, яростно отстукивающих на своих компьютерах Apple другую, как полагает Фил, версию событий.

Внезапно почувствовав себя очень усталым и голодным, Фил уходит в свой чулан под лестницей.

Вот, пока все, что у меня есть.

– Смешно, – говорит Блу. Как будто не находит это смешным, но чувствует, что он хочет услышать от нее именно это.

– На самом деле глупо. У меня в голове это звучало намного лучше, – признает Эдвин.

– Сколько таких историй в жизни, верно? – говорит Блу. – Нечто подобное случилось с моей подругой. Не совсем так, конечно, но склад в Западном Окленде, доставшийся ей в наследство от дяди, захватили скваттеры.

– Серьезно?

– Такова их культура, – говорит Блу.

– В смысле?

– Захватывать.

– Даже не знаю. Моя мама белая…

– Ты не обязан защищать всех белых, которых считаешь порядочными людьми, только потому, что я сказала что-то неприятное об их культуре, – продолжает Блу. И у Эдвина учащается сердцебиение. Он слышал, как она кричала на других по телефону, но на него – никогда.

– Извини, – говорит Эдвин.

– Не извиняйся.

– Извини.

В свете раннего утра Эдвин и Блу вместе расставляют столы и навесы. Распаковывают складные столы и стулья. Когда все готово, Блу смотрит на Эдвина.

– Может, пока оставим сейф в машине? – предлагает она.

Это маленький сейф, который они купили в Walmart. Было нелегко убедить спонсоров выписать им чек, который они могли обналичить. С наличными всегда проблема, если речь идет о грантах и фондах некоммерческих организаций. Но после бесконечных телефонных звонков и электронных писем, объяснений и поручительств за людей, которые приходят на пау-вау соревноваться, хотят выиграть наличные деньги, потому что предпочитают кэш, иногда не имеют банковских счетов, да и просто не хотят терять три процента на обналичивании чека, наконец-то удалось договориться о подарочных картах Visa. Их набралась целая куча.

– Не вижу причин, почему нам не забрать его сейчас, – говорит Эдвин. – Я уверен, потом начнется сумасшествие, и вряд ли нам захочется опять тащиться на парковку, когда придет время раздавать призы.

– И то верно, – соглашается Блу.

Они вытаскивают сейф из багажника и несут его вдвоем – не потому, что он такой тяжелый, просто очень широкий.

– Никогда не держала в руках столько денег, – говорит Блу.

– Я знаю, он не такой тяжелый, но кажется супертяжелым, верно?

– Может, проще было бы с денежными переводами? – вслух размышляет Блу.

– Но мы же анонсировали призы кэшем. Это один из способов привлечь людей. Ты сама так сказала.

– Наверное.

– Нет, но я имею в виду, что ты так сказала. Это была твоя идея.

– Просто сейф уж очень бросается в глаза, – говорит Блу, когда они подходят к столу.

– На пау-вау все должно быть броским, не так ли?

Келвин Джонсон

Они уже заканчивают завтракать, прежде чем кто-либо решается заговорить. Они собрались в закусочной «У Денни» неподалеку от стадиона. Келвин быстро управился с яичницей, сосисками и гренками. Чарльз и Карлос оба взяли комплексный завтрак. А Октавио заказал овсянку, но в основном пьет только кофе. Все становилось гораздо серьезнее по мере приближения дня операции, и чем сильнее нарастало напряжение, тем больше они помалкивали. Но Келвин втайне переживает о том, как сделать так, чтобы все прошло поскорее. Ему не столько хочется получить деньги, сколько уйти безнаказанным. Он все еще злится на Чарльза за то, что тот втянул его в эту дерьмовую историю. Что Чарльз выкурил всю свою дурь. Вот почему они здесь. Он никак не может с этим смириться. Но и выбраться из ловушки тоже не может.

Келвин подчищает остатки желтка гренком, запивает апельсиновым соком. Смесь кислого, сладкого и соленого, приправленная густым яичным желтком, оставляет во рту противное послевкусие.

– Но мы все согласны, что лучше провернуть это раньше, чем позже, верно? – ни с того ни с сего заявляет Келвин.

– Почему она так долго не подходит, чтобы предложить нам еще? – Чарльз поднимает пустую кружку из-под кофе.

– Мы просто не оставим чаевые, тогда наш кофе будет бесплатным, – говорит Карлос.

– Что за чушь, – фыркает Октавио.

– Чаевые сами собой. Но люди должны нести долбаную ответственность, – говорит Чарльз.

– Вот именно, – подхватывает Карлос.

– Она уже два раза подливала тебе кофе, ублюдок, – говорит Октавио. – А теперь заткнись на хрен насчет чаевых. Ты сказал, что они хранят это в сейфе?

– Да, – отвечает Келвин.

– Большого чувака мы узнаем сразу, потому что он большой, – говорит Октавио. – И с ним женщина лет сорока, с длинными черными волосами, вроде симпатичная, но не так чтобы очень, с плохой кожей?

– Верно, – подтверждает Келвин.

– Я предлагаю просто взять сейф, а уж потом думать, как его вскрыть, – говорит Чарльз.

– Мы не побежим с ним, – возражает Октавио.

– Наверное, лучше сделать это раньше, чем позже, верно? – Келвин опять за свое.

– Там будет куча людей с телефонами, которые могут позвонить копам, а мы будем ждать, пока какая-то жирная задница выдаст нам шифр? Чарльз прав, – говорит Карлос.

– Мы заберем его с собой только в крайнем случае, – говорит Октавио. – Если нам удастся получить шифр, мы откроем сейф там же, а не потащим этот гребаный ящик через весь стадион.

– Я говорил вам, ребята, что все деньги в подарочных картах? Там целая куча карт Visa, – напоминает Келвин.

– Это все равно что кэш, – замечает Октавио.

– Какого хрена все в подарочных картах? – возмущается Чарльз.

– Да, какого х… – повторяет за ним Карлос.

– Может, ты уже заткнешься на хрен, Чарлос? Просто закрой свой рот и думай, прежде чем говорить. Это то же самое, что и кэш, – говорит Октавио.

– Просто им нужны квитанции, для гранта, – объясняет Келвин, закидывает в рот последний кусочек и смотрит, как Чарльз переваривает то, что сказал Октавио. Чарльз смотрит через окно куда-то вдаль. Он в бешенстве.

Дэниел Гонсалес

Дэниел умоляет взять его на дело. Чтобы увидеть, как все пройдет. Он никогда не умоляет. Октавио говорит «нет». Повторяет «нет» снова и снова. Вплоть до прошлого вечера. В подвале только они вдвоем.

– Ты же знаешь, что должен разрешить мне, – говорит Дэниел, не отрываясь от компьютера. Октавио сидит на диване, уставившись на стол.

– Что я должен сделать, так это провести операцию как надо. Чтобы мы получили эти деньги, – говорит он и подходит к Дэниелу.

– Я даже не прошусь с вами, я останусь здесь. Отсюда я могу запустить дрон и долететь до стадиона. Или бери меня с собой…

– Нет, черт возьми, ты не пойдешь, – говорит Октавио.

– Тогда позволь мне подлететь на дроне.

– Старик, я не знаю. – Октавио в растерянности.

– Да ладно тебе. Ты мне должен, – говорит Дэниел.

– Хорош нести эту хрень…

– Это не хрень. – Дэниел оборачивается. – А то, что есть на самом деле. Ты разрушил нашу семью.

Октавио возвращается к дивану.

– Черт! – Он пинает ногой стол. Дэниел невозмутимо возвращается к шахматной партии на экране компьютера. Он жертвует слоном, забирая коня, чтобы спутать ряды соперника.

– Ты должен остаться здесь. Вернуть эту штуковину оттуда и не попасться. Они могут отследить игрушку и выйти на тебя, если она упадет.

– Понял. Я останусь здесь. Значит, по рукам? – говорит Дэниел.

– У нас все хорошо? – спрашивает Октавио. Дэниел встает и подходит к нему. Протягивает руку.

– Хочешь мою? – Октавио смеется. Дэниел не опускает руку.

– Хорошо, – говорит Октавио и пожимает Дэниелу руку.

Джеки Красное Перо

Джеки и Харви приезжают в Окленд ночью накануне пау-вау. Харви предлагает Джеки поселиться в его гостиничном номере, упоминая, что там две отдельные кровати.

– Это ни к чему не обязывает. Вторая кровать свободна, бесплатно, – говорит он.

– Я не нищая, – отвечает Джеки.

– Будь по-твоему, – говорит Харви. Вот в чем проблема с такими мужчинами, как Харви. Пусть даже казалось, что он изменился к лучшему, свинью из него никогда не вытащить. Джеки наплевать, если он подумал, что может быть по-другому. Это его проблемы, в конце концов. Она носила их ребенка, родила и отказалась. Их малышка. Пусть теперь он тоже мается от чувства вины. Так и должно быть.

Когда Джеки просыпается, ей кажется, что еще слишком рано, но она никак не может снова заснуть. Раздвигая занавески, она видит солнце, поднимающееся из-за горизонта. Только в эти часы можно увидеть тот волшебный градиент от темно-синего к светло-голубому, которые встречаются где-то посередине. Она всегда любила этот оттенок синего цвета. Ей следует чаще смотреть на восход солнца. Когда в последний раз она наблюдала восход? Вместо этого она задергивает шторы и включает телевизор.

В какой-то момент спустя пару часов приходит сообщение от Харви. Он собирается на завтрак.

– Нервничаешь? – Джеки подцепляет вилкой кусочек колбасы и макает его в лужицу сиропа.

– Давненько я не нервничал. – Харви делает глоток кофе. – Именно там я лучше всего соображаю. Перед микрофоном. Просто говорю то, что вижу, и это дается легко, учитывая, сколько пау-вау я провел. Это как у спортивных комментаторов, которые молотят всякую чепуху, заполняя паузы в игре, за исключением тех моментов, когда я говорю о том, что творится вокруг нас, пока танцоры проходят на поле, и иногда это звучит как молитва. Но ведущему нельзя быть слишком серьезным. От него ждут дерзости. Это большое событие для многих людей, которые хотят выиграть приз. Соревнование. Так что я должен постараться сделать его легким и беззаботным, как это делают спортивные комментаторы. – Он перемешивает все, что лежит у него на тарелке – яичницу, печенье, подливку, сосиски. Втыкает вилку в это месиво. Управившись со своим блюдом, он подчищает остатки гренком. Джеки потягивает кофе и смотрит, как Харви уминает промокший гренок.

На пау-вау Джеки садится рядом с Харви под брезентовым навесом, где размещаются акустическая система и микшерный пульт, из которого змейкой выползает микрофонный шнур.

– У тебя будут имена и номера танцоров, скажем, на листке бумаги перед глазами, или ты запоминаешь их наизусть? – спрашивает Джеки.

– Запомнить? Скажешь тоже. Вот, – говорит Харви и протягивает ей планшет с длинным списком имен и номеров участников. Она рассеянно пробегает глазами по списку.

– Мы в порядке, Харви, – говорит Джеки.

– Я знаю.

– Вряд ли.

– Больше сорока лет прошло, – говорит Харви.

– Сорок два, – уточняет она. – Ей сорок два года. Нашей дочери.

Джеки уже готова вернуть планшет Харви, когда видит в списке имя Орвила. Она подносит планшет поближе к глазам, чтобы убедиться. Перечитывает имя снова и снова. Орвил Красное Перо. Он там. Джеки достает телефон, чтобы отправить сообщение сестре.

Октавио Гомес

Хотя пистолеты пластиковые, во время прохода через металлодетекторы Октавио все равно потеет. Но ничего не происходит. Оказавшись по ту сторону рамки, Октавио оглядывается вокруг, проверяя, нет ли поблизости любопытных глаз. Охранник читает газету возле детектора. Октавио подходит к кустам и видит черные носки. Он протягивает руку и забирает пару.

В туалете Октавио роется в одном из носков и выхватывает пригоршню пуль, затем передает носки в соседнюю кабинку, Чарльзу, который проделывает то же самое и передает их Карлосу, а тот – в последнюю кабинку, Келвину. Когда Октавио вставляет пули в патронник, он чувствует, как ужас пробегает по всему его телу, от кончиков пальцев ног до макушки головы. Ужас уходит, словно давая понять, что Октавио упустил свой шанс прислушаться к нему, потому что как раз в этот миг пуля выскальзывает из рук Октавио и, звонко ударившись об пол, выкатывается из кабинки. Слышится скрип ботинок. Должно быть, Тони пришел за своими патронами. Все замолкают при звуке катящейся пули.

Эдвин Блэк

Блу и Эдвин сидят за столом под навесом, который установили раньше. Они смотрят, как танцоры выходят на торжественный парад. Блу тянет шею, разглядывая их.

– Ты там кого-нибудь знаешь? – спрашивает она.

– Не-а. Но послушай. – Эдвин показывает пальцем вверх, откуда разносится голос ведущего.

– Твой отец, – говорит Блу, и они прислушиваются.

– Странно, правда? – произносит Эдвин.

– Не то слово. Но, постой, ты узнал о нем до или после того, как получил стажи… я имею в виду работу, или…

– Нет, я знал. Я хочу сказать, что отчасти мое решение выбрать эту работу связано с желанием выяснить, кто он такой.

Они наблюдают проход танцоров. Первыми идут ветераны со своими флагами и дубинками. За ними тянется длинная вереница подпрыгивающих танцоров. Эдвин старательно избегал смотреть видеозаписи пау-вау, чтобы сохранить этот момент. Пусть все будет внове, даже после того как Блу настояла, чтобы он посмотрел несколько кадров пау-вау на YouTube и знал, во что ввязывается.

– Ты там кого-нибудь знаешь? – спрашивает Эдвин.

– Многие ребята, которых я знала, когда работала здесь, уже выросли, но я что-то никого из них не вижу, – говорит Блу. Она смотрит на Эдвина, когда тот встает из-за стола.

– Ты куда?

– Схожу за тако, – говорит Эдвин. – Тебе принести?

– Ты опять собираешься пройти мимо своего отца, да?

– Да, но на этот раз я действительно возьму тако.

– И в тот раз ты тоже вернулся с тако.

– Правда? – удивляется Эдвин.

– Просто пойди и поговори с ним.

– Это не так-то легко. – Эдвин улыбается.

– Я пойду с тобой, – заявляет Блу. – Но ты действительно должен поговорить с ним.

– Ладно.

– Идем. – Блу встает. – А разве вы с отцом не договаривались встретиться здесь?

– Да, но после этого мы больше не общались.

– Понятно.

– Это не из-за меня. Представь себе. Тебя находит твой сын. Сын, о существовании которого ты и не подозревал, а потом ты просто… прекращаешь общение? Сначала говоришь: «Да, здорово, давай встретимся», ну а дальше ничего, никаких планов.

– Может, он решил подождать, пока вы не встретитесь? – размышляет Блу.

– Мы ведь уже идем туда, не так ли? Так что давай прекратим этот разговор. Давай сделаем вид, будто мы говорим о чем-то другом.

– Может, нам не стоит делать вид, будто мы говорим о чем-то другом, а просто поговорить о чем-нибудь другом? – предлагает Блу и понимает, что невозможно придумать другую тему для разговора.

Они идут молча, мимо столиков под навесами. Когда они приближаются к шатру ведущего, Эдвин чуть наклоняется к Блу. – Значит, танцоры-победители просто берут наличные, и никаких налогов, никаких скрытых сборов? – произносит он словно в продолжение разговора.

– Теперь ты действительно делаешь вид, будто мы беседуем. Ладно, тогда не имеет значения, что я скажу. И вот, как я сказала, так, наверное, и поступим, да? – Она даже не смотрит на Эдвина.

– Да, отлично. Но не более того. Ладно, подожди здесь, – говорит Эдвин.

– Хорошо, – отвечает Блу послушным, как у робота, голосом.

Эдвин подходит к Харви, и тот как раз отложил микрофон в сторону. Харви поворачивается к нему и сразу догадывается, кто он такой. Он показывает это, снимая шляпу. Эдвин протягивает руку для пожатия, но Харви хватает Эдвина за голову и притягивает к себе, чтобы обнять. Момент объятий затягивается, и Эдвин уже чувствует себя не очень уютно, но не разрывает их. От отца пахнет кожей и беконом.

– Когда ты сюда приехал? – спрашивает Харви.

– Я был первым, ну, или одним из двух первых, кто появился здесь, – отвечает Эдвин.

– Выходит, ты очень серьезно относишься к пау-вау? – говорит Харви.

– Я помогал организовать все это. Помнишь?

– Ах да. Извини. О, познакомься, это Джеки Красное Перо. – Харви показывает на женщину, что сидит рядом в кресле.

– Эдвин, – представляется Эдвин, протягивая ей руку.

– Джеки.

– Блу! – Эдвин прикладывает ладони ко рту, как рупор, делая вид, будто пытается докричаться до нее.

Блу подходит к шатру. Она выглядит напряженной.

– Блу, познакомься с моим отцом, Харви, а это его… его подруга Джеки… забыл, как там?

– Красное Перо, – подсказывает Джеки.

– Точно. А это Блу, – говорит Эдвин.

Лицо Блу становится мертвенно-бледным. Она протягивает руку и выдавливает из себя улыбку, но это больше похоже на то, что она пытается сдержать подступившую рвоту.

– Очень приятно познакомиться с вами обоими, но, Эдвин, нам надо вернуться…

– Да ладно, мы только пришли. – Эдвин смотрит на отца, словно спрашивая: Верно?

– Я знаю, и мы можем вернуться потом, у нас целый день впереди. К тому же мы будем совсем рядом, вон там. – Блу показывает в ту сторону, откуда они пришли.

– Ладно. – Эдвин поворачивается к отцу, и они снова обмениваются рукопожатиями. После чего Эдвин и Блу уходят, махнув руками на прощанье.

– Ну вот, сразу две новости, – говорит Блу, когда они возвращаются к своему столику.

– Это был улет! – Улыбка не сходит с лица Эдвина.

– Кажется, та женщина – моя мама, – говорит Блу.

– Что?

– Джеки.

– Кто?

– Женщина, что сейчас с твоим отцом!

– О. Подожди, что ты сказала?

– Я знаю. Не знаю. Я ни хрена не понимаю, что происходит, Эд.

Они возвращаются к столу. Эдвин смотрит на Блу и пытается улыбнуться, но Блу бледна как смерть.

Томас Фрэнк

– Ты в порядке? – спрашивает Бобби Большой Жрец, когда стихает песня. Пока она звучала, Томас смотрел куда-то вдаль, или не вдаль, а скорее вниз, как будто мог видеть сквозь землю, и как будто видел там что-то особенное.

– Думаю, да. Выкарабкиваюсь, – говорит Томас.

– Все еще пьешь? – спрашивает Бобби.

– Мне уже лучше, – говорит Томас.

– Выброси все это дерьмо. – Бобби вращает свою колотушку по кругу.

– Я чувствую себя хорошо, – говорит Томас.

– Этого недостаточно. Ты должен хорошо барабанить для них, – говорит он и показывает колотушкой на поле.

– Я знаю все песни, которые мы сегодня исполняем?

– Большинство. Остальное наверстаешь по ходу дела.

– Спасибо, брат, – говорит Томас.

– Вложи свое «спасибо» туда. – Бобби указывает на середину барабана.

– Я просто хотел сказать спасибо, что пригласили меня сюда, – говорит Томас, но Бобби уже не слушает. Он разговаривает с кем-то из барабанщиков. Бобби такой. Вроде как с тобой, а в следующее мгновение исчезает. Он не думает обо всем этом, как о личном одолжении. Ему просто нужен барабанщик. И ему нравится, как Томас играет и поет. Томас встает и потягивается. Ему действительно хорошо. Пение и дробь барабана снова наполнили смыслом его существование, принесли чувство полноты и правильности, показали то место, где он должен находиться прямо сейчас – в песне и ее истории.

Томас бродит возле торговых рядов, присматривается к украшениям, одеялам и всякому барахлу. Поглядывает по сторонам, нет ли поблизости кого-то из Индейского центра. Ему следовало бы найти Блу и извиниться. Тогда сегодняшний день стал бы еще лучше. Его барабан зазвучал бы еще лучше, еще правдивее. Наконец он видит ее. Но вдруг доносятся какие-то крики. Томас не может сказать, откуда.

Лутер и Лони

Солнце не щадит Лутера и Лони там, на трибунах. Они уже не знали, на что еще пожаловаться друг другу, и тяготились молчанием, нарастающим между ними. Не сговариваясь, они встают и идут искать Орвила. Лони говорил, что хочет подойти к барабану, послушать, как тот звучит вблизи.

– Чертовски громко, ты оглохнешь, – пробовал отговорить его Лутер.

– Да, но я хочу посмотреть.

– Ты его еще услышишь, – сказал Лутер.

– Ты знаешь, что я имею в виду.

Они направляются в сторону барабанной группы – Лутер крутит головой, высматривая Орвила. Он сказал Лони, что они подойдут к барабану, если сначала выпьют лимонада. До этого момента Лони не проявлял ни малейшего интереса к пау-вау и тому, чем занимался Орвил. Но после звуков барабана его зацепило, признался он. Лони не предполагал, что это будет так громко и что голоса певцов могут так звучать в реальной жизни.

– Как они поют, слышишь? – говорил он Лутеру еще до того, как они спустились с трибун.

– Да, слышу, и мы сто раз это слышали из наушников Орвила, – сказал Лутер.

Они проходят мимо танцоров, поднимают глаза и чуть ли не вздрагивают. Люди не замечают их, и приходится лавировать в этом танцующем потоке. Лони все норовит свернуть в сторону барабана. Лутер то и дело хватает его за рубашку и тянет в другую сторону, к лимонаду. Они уже почти добрались до палатки с напитками, когда оба оборачиваются на звук, похожий на истошные крики.

Дэниел Гонсалес

Дэниел в очках виртуальной реальности. Они тяжеловаты и немного тянут голову вниз. Но под таким же углом летит беспилотник – нагруженный сверху. В этом смысле создается полное ощущение полета, и Дэниел испытает это, когда зависнет над стадионом.

Дэниел выжидает, прежде чем отправиться в полет. Просто не хочет зря расходовать запас батареи. Он не хочет пропустить главное. Он хочет, чтобы все прошло гладко. Чтобы они исполнили задуманное. Но еще больше он не хочет, чтобы в ход пошло оружие. Всю неделю, предшествовавшую пау-вау, его мучили кошмарные сны, и он просыпался среди ночи. Ему снилось, как люди бегут по улицам, обстреливаемые со всех сторон. Поначалу он думал, что это обычные сны из серии зомби-апокалипсиса, пока не заметил, что эти люди – индейцы. Не то чтобы он узнал их по одежде – просто знал, как это бывает во сне. Все сны заканчивались одинаково. Тела на земле. Тишина смерти, горячая неподвижность пуль, застрявших в человеческой плоти.

* * *

День ясный и солнечный, и, когда Дэниел поднимается над стадионом, он слышит, как мама спускается по лестнице. Это озадачивает, ведь она не спускалась по этой лестнице с тех пор, как не стало Мэнни.

– Не сейчас, мам, – говорит он. Ему становится стыдно, и он добавляет: – Подожди секунду. – Дэниел сажает беспилотник на верхней трибуне – пустующей, если не брать в расчет чаек. Он не хочет, чтобы мама увидела очки. Она наверняка подумает, что они выглядят дорого.

– Ты в порядке? – спрашивает Дэниел, стоя у подножия лестницы. Она уже на полпути вниз.

– Что ты там делаешь?

– То же самое, что делаю всегда, мам. Ничего.

– Иди сюда, позавтракай со мной. Я тебе что-нибудь приготовлю.

– Ты можешь подождать? – Дэниел улавливает нотки нетерпения в собственном голосе. Он хочет вернуться к дрону, который сидит на трибуне стадиона и растрачивает заряд батареи.

– Хорошо, Дэниел. – В ее голосе проступает легкая грусть, но этого достаточно, чтобы Дэниелу захотелось бросить свой дрон, бросить все на свете и просто пойти позавтракать с ней.

– Я скоро приду, мама. Хорошо?

Она не отвечает.

Блу

Блу не знала, почему вдруг так забеспокоилась из-за сейфа. Или знала, но не хотела знать, почему начала думать о сейфе. Деньги. Все утро она даже не вспоминала про них. И в процессе подготовки к пау-вау деньги как будто ничего не значили. В конце концов, это подарочные карты, и сейф тяжелый, да и кому придет в голову грабить пау-вау? Ей хватало других забот и проблем, и было о чем подумать. Она только что увидела свою маму. Возможно. Возле шатра крутятся какие-то парни несколько бандитского вида. Блу не нравится, что ее беспокоит их присутствие.

Эдвин сидит рядом, жует и глотает семечки. Это лишь добавляет ей беспокойства – ведь положено сначала снять шелуху, отделить семечки и уж потом смаковать, а он просто засовывает их в рот пригоршнями и пережевывает, после чего проглатывает месиво.

Эти парни все ближе подбираются к столу. Как будто подкрадываются. Она снова спрашивает себя: «Кто станет грабить пау-вау? Кто вообще додумается до такого?» Блу отбрасывает эту мысль, но все-таки заглядывает под стол, чтобы убедиться, что сейф все еще на месте, накрыт красно-желто-бирюзовым пледом от Pendleton. Эдвин смотрит на нее, и в кои-то веки на его лице гордая улыбка во весь рот. На зубах шелуха от семечек. Она ненавидит и любит его за это.

Дин Оксендин

Дин сидит в своей студии, когда слышит первые выстрелы. Пуля со свистом проносится сквозь кабинку. Он отступает в угол и прижимается спиной к деревянному столбу. Он чувствует удар в спину, а затем черные занавеси стен рушатся вокруг него.

Наспех сколоченная конструкция наваливается на него сверху. Он не шевелится. А может? Он и не пытается. Он знает или думает, что знает, что не умрет от того, что ударило его в спину. Он протягивает руку назад и нащупывает кусок дерева, один из четырех толстых шестов, на которых держалась вся эта хрень. Отбрасывая деревяшку в сторону, он чувствует, что в ней застряло что-то горячее. Пуля. Она пробила дерево и почти вышла наружу, почти вонзилась в него. Но шест остановил ее полет. Шест спас ему жизнь. Будка, которую он построил, – это все, что встало между ним и той пулей. Выстрелы не стихают. Он выползает из-за черных занавесок. На секунду дневной свет ослепляет его. Он трет глаза и видит перед собой то, что кажется полной бессмыслицей, если бы не одно обстоятельство. Келвин Джонсон, парень из оргкомитета пау-вау, стреляет из белого пистолета в лежащего на земле человека, а двое других парней ведут стрельбу слева и справа от него. Один из них в регалиях. Дин падает на живот. Лучше бы он оставался под обломками своей будки.

Орвил Красное Перо

Орвил возвращается на поле, когда слышит выстрелы. Он думает о братьях. Бабушка убьет его, если он выживет, а они погибнут. Орвил бросается бежать, когда слышит грохот, который наполняет тело таким мощным низким звуком, что прижимает его к земле. Он улавливает запах травы возле самого носа, и он знает. Он не хочет знать, что он знает, но он знает. Он чувствует теплую влагу крови пальцами, когда они тянутся к животу. Он не может пошевелиться. Он кашляет и не уверен, что выходит изо рта – кровь или слюна. Он хочет услышать барабан еще раз. Ему хочется встать, взмыть в воздух и улететь во всех этих окровавленных перьях. Он хочет вернуть назад все, что когда-либо делал. Он хочет верить, что умеет танцевать молитву и молиться за новый мир. Он хочет дышать. Он должен продолжать дышать. И помнить о том, что нужно продолжать дышать.

Келвин Джонсон

Келвин стоит, склонив голову к телефону, но взгляд то и дело отрывается от экрана. Шляпа низко надвинута на лоб, и он держится позади того шатра, где сидят Блу и Эдвин, так что они его не видят. Он смотрит на Тони – тот слегка подпрыгивает на месте, как будто разминается перед танцем. На Тони возложено само ограбление. Остальные – на подхвате, на случай, если что-то пойдет не так. Октавио никогда не говорил, почему он хочет, чтобы Тони был в регалиях и почему именно Тони должен взять деньги. Келвин находит только одно объяснение – грабителя в регалиях сложнее идентифицировать, и в конечном счете это затруднит расследование.

Октавио, Чарльз и Карлос шатаются поблизости и явно нервничают. Келвин получает групповое сообщение от Октавио, предельно краткое: «У нас все хорошо, Тони?» Келвин не может удержаться и направляется к шатру, когда видит, что Тони следует туда же. Но Тони останавливается на полпути. Октавио, Чарльз и Карлос наблюдают за ним, пока он стоит на месте, слегка дергается. Келвин чувствует, как что-то обрывается внутри. Тони пятится назад, все еще глядя на них, затем поворачивается и идет в другую сторону.

Октавио не медлит и делает следующий шаг. Келвин никогда раньше не держал в руках оружие. Оно обладает собственной силой притяжения. И эта сила заставляет Келвина приблизиться к Октавио. Тот направляет пистолет на Эдвина и Блу. Жестом показывает на сейф. Он совершенно спокоен. Келвин держит руку на пистолете, спрятанном под рубашкой. Эдвин наклоняется, чтобы открыть сейф.

Октавио выходит из-под навеса с пакетом, полным подарочных карт, и смотрит по сторонам, когда тупоголовый Карлос направляет на него пистолет. Келвин видит это раньше Октавио. Чарльз тоже наводит ствол на Октавио и кричит, требуя, чтобы тот положил пистолет на землю и отдал ему пакет. Карлос выкрикивает то же самое следом за ним. Чертовы Чарлос.

Октавио швыряет в Чарльза пакет с подарочными картами и тотчас делает несколько выстрелов. Чарльз отшатывается и открывает ответный огонь. Октавио ловит пулю и стреляет еще несколько раз в Чарльза. Келвин видит, как парнишка в регалиях падает шагах в десяти позади Чарльза. Это конец, но у Келвина нет времени думать об этом, потому что Карлос выпускает три или четыре пули в спину Октавио. Он мог бы выстрелить еще, но беспилотник Дэниела обрушивается ему на голову, и Карлос падает. Келвин держит пистолет наготове, палец на спусковом крючке, когда чувствует, как первая пуля ударяет его в бедро, в кость. Опустившись на одно колено, Келвин получает следующую пулю в живот, и внутри разливается тошнотворная тяжесть, как если бы он разом заглотнул слишком много воды. Как может дырка заставить его чувствовать себя разбухшим? Падая на землю, Келвин успевает заметить, как в Карлоса летят пули со стороны Тони.

Распластанный на земле, Келвин видит, как его брат стреляет в Тони. Он чувствует каждую травинку, обжигающую лицо. Острые как бритва, эти травинки – все, что он может чувствовать. А потом он уже не слышит выстрелов. Он вообще ничего не слышит.

Томас Фрэнк

Он не думает о выстрелах, как о самих выстрелах. Он ждет, когда услышит в них что-то другое. Но потом видит, как люди бегут, спотыкаются, падают, кричат и вообще теряют голову, потому что спустя какие-то мгновения, даже краткий миг, после того как он подумал, что выстрелы окажутся чем-то другим, в его сознании и перед глазами отчетливо вырисовывается самая настоящая стрельба. В растерянности, Томас пригибается. Садится на корточки и тупо наблюдает. Он не может разглядеть стрелка или стрелков. Ему даже хватает глупости подняться, чтобы лучше видеть, что происходит. Он слышит резкий свист поблизости, и, как только до него доходит, что это звук пуль, пролетающих мимо, одна из них попадает ему в горло. Ему следовало пригнуться как можно ниже, он должен был упасть на землю, притвориться мертвым, но он этого не сделал и теперь все равно лежит на земле, схватившись за шею, прошитую выстрелом. Он не может понять, откуда прилетела пуля, и это не имеет значения, потому что кровь хлещет на руку, которой он придерживает разорванную шею.

Он знает только то, что пули все еще летят, а люди кричат, и кто-то маячит у него за спиной, потому что его голова лежит на чьих-то коленях. Но он не может открыть глаза, и адски горит в том месте, откуда, как он знает или чувствует, что знает, вышла пуля. Тот, у кого он лежит на коленях, возможно, оборачивает что-то вокруг шеи – может, рубашку или шаль? – и затягивает, пытаясь остановить кровотечение. Он не знает, то ли его глаза закрыты, то ли все это внезапно ослепило его. Он знает только, что ничего не видит, и этот сон кажется ему лучшей идеей в его жизни, и неважно, что этот сон может означать, даже если только сон, бесконечный сон без сновидений. Но рука хлещет его по лицу, и глаза распахиваются сами собой; он никогда не верил в Бога, но в этот момент чувствует, что Бог – в ощущении собственного лица, исхлестанного чьей-то рукой. Кто-то или что-то пытается заставить его остаться. Томас пробует приподняться, но не может. Сон плывет где-то под ним, просачивается под кожу, и он теряет ритм дыхания, дышит все реже; и сердце, которое билось для него все это время, всю его жизнь, тоже пропускает удары; теперь ему не остается ничего, кроме как ждать следующего вдоха и надеяться, что он придет. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким тяжелым, как сейчас, и это жжение в шее не сравнится ни с одним ожогом, который он когда-либо чувствовал. Детский страх Томаса перед вечностью в аду возвращается к нему огнем и прохладой дыры в шее. Но страх приходит и уходит, а сам он оказывается на территории Состояния. Не имеет значения, как он сюда попал. Или почему он здесь. И не важно, как долго там пробудет. Состояние совершенно, и это все, о чем он мог бы когда-либо просить – чтобы на секунду, минуту или мгновение принадлежать этому Состоянию, умереть в нем и жить вечно. Поэтому он не тянется вверх, он не опускается вниз, и он не беспокоится о том, что грядет. Он здесь, и он умирает, и ему хорошо.

Билл Дэвис

Билл слышит приглушенные выстрелы за толстыми бетонными стенами, что отделяют остальной мир от служащих стадиона. Он думает об Эдвине, прежде чем успевает понять, что означают эти глухие удары. Но, как только до него доходит, он встает и бросается навстречу звукам. Он пробегает через дверь, которая ведет к киоскам. Чувствует запахи пороха, травы и земли. Смесь ужаса и долго дремлющей отваги перед лицом опасности струится по коже ручейками нервного пота. Билл мчится вперед. Кровь стучит в висках. Он перепрыгивает через ступеньки, спускаясь на поле. Когда он приближается к стенке инфилда, в кармане вибрирует телефон. Он замедляет шаг. Это могла быть Карен. Может быть, ей позвонил Эдвин. Может, ему звонит Эдвин. Билл опускается на колени, ползет между вторым и первым рядами. Заглядывает в телефон. Это Карен.

– Карен.

– Я уже еду к вам, милый.

– Нет. Карен. Остановись. Разворачивайся.

– Но почему? Что?..

– Тут стреляют. Вызови полицию. Встань на обочине. Позвони им, – просит Билл.

Билл прижимает телефон к животу и высовывает голову, чтобы проверить обстановку. И тут же чувствует, как в правой части головы взрывается жгучая боль. Он прикладывает руку к уху. Оно плоское. Мокрое. Горячее. Даже не думая о том, чтобы приложить трубку к другому уху, Билл подносит ее к зияющей дыре на месте прежнего уха.

– Кар… – начинает Билл, но не может закончить. Еще одна пуля. Эта попадает ему в лоб, пробивая чистую дырку над правым глазом. Мир переворачивается.

Билл падает, ударяясь головой о бетон. Телефон лежит перед ним. Он смотрит, как мелькают на экране цифры счетчика – время их разговора. Голова пульсирует, но не от боли, а от сильных ударов, которые превращают ее в огромную опухоль. Его голова – как растущий воздушный шар. На ум приходит слово «прокол». Все звенит. Откуда-то снизу, из-под него, доносится глубокий свистящий звук волн или белый шум, и вибрация отдается в зубах. Он смотрит, как кровь сочится из головы, растекаясь полукругом. Он не может пошевелиться. Интересно, чем они это почистят? Порошок перекиси натрия лучше всего оттирает пятна на бетоне. Билл думает: «Пожалуйста, только не это». Карен все еще на связи, секунды отсчитываются. Он закрывает глаза. Видит только зеленое пятно, все утопает в зеленой дымке, и ему кажется, что он снова смотрит на поле. Но его глаза закрыты. Он вспоминает, как однажды уже видел такое же зеленое пятно. Рядом упала граната. Кто-то крикнул ему, чтоб бежал в укрытие, но он оцепенел. Тогда он тоже оказался на земле. Тот же звон в голове. Тот же гул в зубах. Ему интересно, удастся ли выкарабкаться на этот раз. Это уже не имеет значения. Пятно тускнеет. Он покидает поле. Билл уходит.

Опал Виола Виктория Медвежий Щит

По всему стадиону гремят выстрелы. Воздух наполняют крики. Опал уже бежит так быстро, как только может, вниз по лестнице на первый уровень. Ее толкают сзади. Она шаркает вместе со всеми. Опал удивляется, как ей раньше не пришло это в голову, и достает свой телефон. Сначала она звонит Орвилу, но слышит бесконечные длинные гудки. Она звонит Лутеру. Тот берет трубку, но связь все время прерывается. До нее долетают лишь обрывки слов. Треск. Она слышит его короткое: «Ба». Она закрывает рот и нос рукой, всхлипывает в ладонь. И продолжает вслушиваться, в надежде, что связь восстановится. В голове проносится мысль: «Неужели действительно кто-то пришел, чтобы добить нас здесь? Сейчас?» Она сама не понимает, что имеет в виду.

Опал наконец-то выбирается на поле и видит своих мальчиков. Но их только двое: Лутер и Лони. Она бежит к ним. Лутер все еще держит в руке телефон и жестом показывает ей на экран. Она не слышит, что он говорит, но читает по его губам: «Мы пытаемся ему дозвониться».

Джеки Красное Перо

Рука Харви лежит на плече Джеки, толкает ее вниз. Он пытается убедить Джеки пригнуться вместе с ним. Джеки бросает на него взгляд. Его сильно нахмуренные брови говорят о том, насколько серьезно он воспринимает угрозу. Джеки идет на звук, и его рука соскальзывает с ее плеча.

– Джеки, – доносится сзади его шепот-крик. Джеки слышит пули, грохот и свист. Где-то совсем близко. Она слегка горбится, но продолжает идти. На земле куча тел. Они выглядят мертвыми. Она думает об Орвиле. Она только что наблюдала за ним во время торжественного прохода.

На секунду в голове мелькает мысль, что, возможно, это какой-то перформанс. Все эти люди в регалиях, на земле, как будто идет бойня. Она помнит, как мама рассказывала им с Опал об Алькатрасе: небольшая группа индейцев, человек пять-шесть, впервые захватила Алькатрас во время перформанса – за пять лет до того, как это произошло в действительности. Джеки всегда это завораживало. Что все началось именно так.

Она видит стрелков, обводит глазами поле тел, пытаясь обнаружить цвета регалий Орвила на земле. Они особенные, потому что в них присутствует ярко-оранжевый, почти розовый оттенок оранжевого, который обычно не встречается в регалиях. Ей не нравится этот цвет, что облегчает задачу различить его в этом пестром море.

Прежде чем Джеки смеет признаться себе, что это он, прежде чем может почувствовать, подумать или решить что-либо, она устремляется к своему внуку. Она знает, как рискованно идти по полю. Идти под пули. Но для нее это не имеет значения. Она не замедляет шага. Ее взгляд прикован к Орвилу.

Его глаза закрыты, когда она подходит к нему. Она прижимает два пальца к его шее. Пульс есть. Она кричит, взывает о помощи. Но в ее крике нет слов. Этот звук идет из-под ног, вырывается из самой земли, и с этим звуком Джеки поднимает на руки тело Орвила. Она слышит выстрелы за спиной, пока несет тело внука к выходу.

– Простите, – говорит она, пробираясь сквозь толпу. – Пожалуйста.

– Кто-нибудь! – слышит она свой крик, когда выходит на свободу. А потом она видит их. Прямо у входа. Лутера и Лони.

– А где Опал? – спрашивает она. Лони плачет. Он показывает в сторону парковки. Джеки переводит взгляд на лицо Орвила. У нее трясутся руки. Лутер подходит и обнимает ее за плечи, смотрит на своего брата.

– Он белый, – говорит Лутер.

Когда подъезжает машина Опал, Джеки видит Харви – он бежит к ним. Она не знает, зачем он здесь, почему она зовет его по имени, машет ему рукой. Они все загружаются на задние сиденья фургона «Форд Бронко», и Опал жмет на газ.

Блу

Блу и Эдвину удается довольно быстро добраться до ее машины. Эдвин еле дышит и выглядит довольно бледным. Блу пристегивает его ремнем безопасности, заводит мотор и мчится в больницу. Она покидает стадион, потому что еще не слышала звуков сирен. Она уезжает, потому что Эдвин развалился в кресле, и его веки полузакрыты. Она везет его сама, потому что знает дорогу и может добраться туда быстрее, чем кто-либо, даже те, кто еще не приехал.

Когда стрельба прекратилась, Блу едва могла разобрать, что Эдвин кричит ей с земли.

– Нам надо ехать, – сказал Эдвин. Он говорил о больнице. Он хотел, чтобы она отвезла его. Он прав. Они не успеют вовремя пригнать на стадион достаточное количество машин «Скорой помощи». Кто знает, сколько там жертв. Эдвину хватило одного выстрела – в живот.

– Ладно, едем. – Блу попыталась помочь ему подняться, обхватила рукой за плечо и потянула. Он слегка поморщился, но в целом держался по-мужски невозмутимо.

– Надави посильнее, чтобы она не так кровоточила, – сказала Блу. Эдвин прижимал к животу свернутые три или четыре безразмерные футболки с надписью «Большой Оклендской пау-вау». Он протянул руку за спину, и все краски сошли с его лица.

– Она прошла насквозь, – сказал Эдвин. – Сзади.

– Хреново, – вырвалось у Блу. – Или хорошо? Черт. Я не знаю. – Блу обхватила его рукой и позволила ему опереться на нее. Так они доковыляли через весь стадион до машины Блу.

Когда Блу въезжает во двор больницы Хайленд, Эдвин отключается. Всю дорогу она что-то говорила ему, кричала на него, орала, лишь бы он оставался в сознании. Возможно, были больницы и поближе к стадиону, но она знала только Хайленд. Она держит руку на клаксоне, пытаясь разбудить Эдвина и вызвать кого-то из персонала на помощь. Свободной рукой она хлопает Эдвина по щеке. Эдвин слегка трясет головой.

– Ты должен проснуться, Эд, – говорит Блу. – Мы уже на месте.

Он не отвечает.

Блу бежит внутрь, чтобы позвать кого-то с носилками.

Когда она выходит из дверей приемного покоя, во двор заезжает «Форд-Бронко». Все двери разом открываются. Она видит Харви. И Джеки. Джеки держит на руках мальчика, подростка в регалиях. Когда Джеки проходит мимо Блу, две медсестры вывозят каталку для Эдвина. Блу сразу догадывается, что возникнет путаница. Должна ли она позволить Джеки и мальчику занять место Эдвина? Впрочем, не имеет значения, что решит Блу, потому что медсестры уже укладывают мальчика на каталку и увозят. Харви подходит к машине Блу, смотрит на Эдвина и кивает ей, показывая на него, словно говоря: «Давай поднимем его».

Харви несколько раз хлопает Эдвина по щеке, и тот слегка реагирует, но не может поднять голову. Харви выкрикивает что-то малопонятное, пытаясь позвать кого-нибудь на помощь, затем вытаскивает верхнюю часть туловища Эдвина из машины и закидывает его руку себе на плечи. Блу протискивается между машиной и Эдвином, хватает другую его руку и кладет себе на плечи.

Двое санитаров укладывают Эдвина на каталку. Блу и Харви бегут рядом, пока они катят его по коридорам, а потом заталкивают в распашные двери операционного отделения.

Блу сидит рядом с Джеки. Джеки смотрит в пол, упершись локтями в колени, застывшая в той позе, какую обычно принимают, когда ждут известия о смерти, чтобы покинуть здание больницы; ждут, когда любимого человека с разбитой улыбкой вывезут в инвалидном кресле; когда врач уверенным шагом подойдет с хорошими новостями. Блу хочет что-то сказать Джеки. Но что? Блу смотрит на Харви. Он действительно похож на Эдвина. И если Харви и Джеки вместе, значит ли это?.. Нет. Блу обрывает эту мысль, не додумывая до конца. Она переводит взгляд на тех, кто сидит напротив. Там два мальчика помладше и женщина, немного похожая на Джеки, но крупнее. Женщина смотрит на Блу, и Блу отводит глаза. Она хочет спросить женщину, почему та здесь. Она знает, что это как-то связано с пау-вау, со стрельбой. Но нечего сказать. Ничего не остается, кроме как ждать.

Опал Виола Виктория Медвежий Щит

Опал знает, что Орвил справится. Она повторяет это себе снова и снова. Она бы выкрикнула эту мысль, если бы можно было выкрикивать мысли. Может, у кого-то и получается. Может, она это и делает, чтобы заставить себя поверить, что есть причина надеяться, несмотря на то что, возможно, нет никакой причины надеяться. Опал хочет, чтобы Джеки и мальчики тоже увидели это на ее лице, эту веру вопреки всему, которая, возможно, и есть настоящая вера. Джеки выглядит неважно. Все в ней словно говорит о том, что если Орвил не выживет, то и она уйдет вместе с ним. В этом Опал с ней согласна. Никто из них не сможет вернуться к жизни, если он этого не сделает. Ничего уже не будет.

Опал оглядывает комнату и замечает сплошь поникшие головы. Даже Лутер и Лони не торчат в своих телефонах. Это огорчает Опал. Она почти хочет, чтобы они вернулись к своим мобильникам.

Но Опал знает, что сейчас то самое время, если оно и было когда-либо в ее жизни, чтобы верить, молиться, просить о помощи, даже несмотря на то, что она оставила всякую надежду на помощь извне еще на тюремном острове, в одиннадцать лет. Она старается успокоиться и закрывает глаза. Она слышит, как что-то доносится оттуда, из потайных уголков сознания, куда, как ей казалось, она давно и навсегда закрыла дверь. Это оттуда звучал голос ее старого плюшевого мишки Два Башмака. Там она черпала мысли и фантазии, когда была слишком юной, чтобы запрещать себе это. Голос, звучавший оттуда, принадлежал ей и не ей. Нет, все-таки только ей. Он не может прийти откуда-то еще. Есть только Опал. Опал должна попросить. Прежде чем она сможет хотя бы подумать о молитве, она должна поверить в то, что может верить. Она заставляет голос прийти, но и позволяет ему прийти. Голос прорывается, и она думает: «Пожалуйста. Вставай», – говорит она, на этот раз вслух. Она разговаривает с Орвилом. Она пытается перенести свои мысли, свой голос в ту комнату, где лежит он.

– Останься, – говорит Опал. – Пожалуйста. – Она произносит все это вслух. – Останься. – Она признает, что есть особая сила в произнесении молитвы вслух. Она плачет, крепко зажмурившись. – Не уходи, – молит она. – Ты не можешь уйти.

Выходит врач. Всего один врач. Опал думает, что это, может, и хорошо; они, вероятно, сообщают о смерти в парах, для моральной поддержки. Но она не хочет смотреть на лицо доктора. Она знает и не хочет знать. Она хочет остановить время, чтобы дольше длилась ее молитва, чтобы она могла подготовиться. Но время только одно и умеет – идти вперед. Несмотря ни на что. Опал вдруг ловит себя на том, что начинает считать, сколько раз туда и обратно качнутся створки распашных дверей операционной. Доктор что-то говорит. Но она пока не может ни поднять на него глаза, ни слушать его. Она должна подождать и посмотреть, что скажет ее нумерология. Двери замирают на итоговой восьмерке, и Опал делает глубокий вдох, выдыхает и поднимает взгляд, чтобы увидеть лицо доктора.

Тони Лоунмен

Тони оборачивается на звук выстрелов, думая, что стреляют в него. Он видит, как пуля, выпущенная в Чарльза, попадает в мальчишку в регалиях, и тот валится на землю. Тони поднимает пистолет и идет к ним, не зная, в кого целиться. Тони видит, как Карлос стреляет Октавио в спину, а затем дрон приземляется на голову Карлосу. Пистолет Тони стреляет достаточно долго, чтобы выпустить в Карлоса две или три пули, или сколько там потребуется, чтобы тот перестал двигаться. Тони знает, что Чарльз стреляет в него, но он еще ничего не почувствовал. Спусковой крючок застрял. Пистолет слишком горячий, обжигает руку, и Тони роняет его. В этот момент в него попадает первая пуля. Быстрая и горячая боль ощущается в ноге, хотя он знает, что дальше пуля не пройдет. Чарльз снова стреляет в него и промахивается. Тони понимает, что, промахиваясь, Чарльз убивает тех, кто вокруг, и его обдает жаром злости. Тело наливается упрямой силой, крепчает. Тони знакомо это чувство. Он видит черное пятно на периферии поля зрения. Какая-то частица его существа пытается уйти, снова погрузиться в тучу мрака, откуда он лишь недавно вынырнул. Но Тони хочет остаться, и он остается. В глазах проясняется. Он готов к броску. Чарльз шагах в тридцати от него. Тони бежит и чувствует, как развеваются за спиной и хлопают, словно крылья, все его бахромы и галстуки. Он знает, куда бежит и на что обрекает себя, безоружный, но чувствует себя сильнее, сильнее всего того, что может на него обрушиться – скорость, жар, металл, расстояние, даже время.

Когда вторая пуля прошивает ногу, он спотыкается, но не теряет темпа. Их с Чарльзом разделяют двадцать шагов, десять. Еще один удар – на этот раз в предплечье. Пара пуль попадает в живот. Он чувствует их и не чувствует. Тони бросает им вызов, таранит их головой. Горячий тяжелый вес и скорость пуль пытаются оттолкнуть его назад, потянуть вниз, но его не остановить, не сейчас.

Уже в нескольких шагах от Чарльза, Тони улавливает в себе что-то настолько спокойное и безмятежное, что кажется, будто это излучается в мир, заглушая его до состояния расплавленной тишины. Тони готов пройти сквозь любое препятствие, что встанет у него на пути. Звук рождается в его теле – прорастает из живота, выходит через нос и рот. Рев и грохот крови. Тони чуть пригибается, приближаясь к Чарльзу, и атакует его в прыжке.

Тони тяжело приземляется на Чарльза. Чарльз тянется к горлу Тони, сдавливает его. Тони снова видит, как наползает темное пятно. Он отталкивает лицо Чарльза, тычет большим пальцем ему в глаз, надавливает. Он замечает пистолет Чарльза, что валяется на земле возле его головы. Собирая остатки сил, Тони перемещает свой вес, сваливается боком, хватает пистолет. Прежде чем Чарльз успевает оглянуться или снова потянуться к шее Тони, тот выстреливает ему в висок и видит, как падает тело, из которого уходит жизнь.

Тони перекатывается на спину и тут же тонет. Зыбучие пески. Небо темнеет, или темнеет у него в глазах, или он просто погружается все глубже и глубже, устремляясь к самому центру Земли, где он мог бы соединиться с магмой, водой, металлом или чем-то еще, что остановит его, поглотит, удержит там навсегда.

Но погружение прекращается. Он ничего не видит. Он слышит какие-то звуки, похожие на плеск волны, слышит далекий голос Максин. Ее голос отдается эхом, как бывает, когда она на кухне, а он рядом, под столом или шлепает магнитами по дверце холодильника. Тони гадает, не умер ли он. И не окажется ли кухня Максин его последним пристанищем и смертным одром. Но ведь Максин жива. И это определенно ее голос. Она поет древний шайеннский гимн, который часто напевает себе под нос, когда моет посуду.

Тони осознает, что может снова открыть глаза, но держит их закрытыми. Он знает, что в нем полно дырок. Он чувствует каждую из тех пуль, что пытаются прибить его к земле. Он вырывается из своей оболочки, воспаряет и с высоты смотрит на свое тело, вспоминая вдруг, что на самом деле никогда не был собой настоящим. Он никогда не был Тони, точно так же, как никогда не был Дромом. Оба были масками.

Тони снова слышит, как Максин напевает на кухне, и вот он уже там. Ему четыре года, на дворе лето, и можно не ходить в детский сад. Он на кухне с Максин. Он – не двадцатиоднолетний Тони, вспоминающий себя, четырехлетнего. Он просто снова там, пройдя обратный путь к себе, четырехлетнему Тони. Он стоит на стуле и помогает ей мыть посуду. Окунает руку в раковину с мыльной водой и пускает на Максин пузыри со своей ладошки. Она не находит это забавным, но не останавливает его. Просто пересаживает эти пузыри ему на макушку. Он все спрашивает у нее: «Кто мы такие? Бабуля, кто мы такие?» Она не отвечает.

Тони опускает руку обратно в раковину с мыльной водой и снова выдувает на пузырьки. Какие-то остаются у нее на лице, и она не смахивает их, а невозмутимо моет тарелки. Тони думает, что это самое смешное зрелище из всего, что он видел в жизни. И он не знает, знает ли она, что это происходит, или их действительно там нет. Он не знает, что его там нет, потому что он там, в том моменте, который не может вспоминать как прошлое, потому что это происходит с ним сейчас. Он на кухне, с Максин, пускает мыльные пузыри.

Наконец, отдышавшись и сдерживая смех, Тони говорит:

– Бабуля, ты же знаешь. Ты знаешь, что они там.

– Что такое? – недоумевает Максин.

– Ба, ты играешь, – говорит Тони.

– Играю во что? – спрашивает Максин.

– Они там, ба, я вижу их собственными глазами.

– Иди-ка лучше поиграй и дай мне спокойно закончить. – Максин улыбается. И ее улыбка говорит ему, что она знает о пузырях.

Тони играет с трансформерами на полу своей комнаты. Он заставляет их сражаться, как в замедленной съемке. Он теряется в истории, которую придумывает для них. История всегда одна и та же. Сначала битва, потом предательство и в финале – жертва. Хорошие парни в конечном итоге побеждают, но один из них умирает, как Оптимус Прайм в фильме «Трансформеры», который Максин разрешила ему посмотреть на том стареньком видеомагнитофоне, хотя и сказала, что он еще слишком мал для такого кино. Однажды они смотрели его вместе и в тот момент, когда поняли, что Оптимус умер, переглянулись и увидели, что оба плачут, и это заставило их рассмеяться. Волшебный миг, когда они вместе смотрели фильм в темноте спальни Максин, и оба смеялись и плакали одновременно.

Когда Тони уводит трансформеров с поля боя, они говорят о том, как бы им хотелось, чтобы все сложилось по-другому. И жалеют о том, что выжили не все. Оптимус Прайм у Тони говорит: «Мы сделаны из металла, сделаны твердыми, способными держать любой удар. Мы созданы для того, чтобы трансформировать себя и становиться лучше. Так что если у тебя появится шанс умереть, спасая кого-то другого, используй его. Каждый раз. Вот для чего сюда поместили автоботов».

Тони снова на поле. Каждая дырка – ожог и разрыв. Теперь ему кажется, что он не сможет всплыть вверх, но вместо этого провалится внутрь чего-то, что находится под ним. Там якорь – то, к чему он был привязан все это время, как будто в каждой дырке от пули торчит крючок, и невидимые нити, что крепятся к этим крючкам, тянут его вниз. Ветер с залива проносится сквозь стадион, просвистывает сквозь него. Тони слышит птицу. Не снаружи. Ее голос доносится из той глубины, к которой он привязан, из середины его середины. Из самой сердцевины его. Птица в каждой дырке от пули. Поет. Хранит его. Не дает ему уйти. Тони помнит, что сказала ему бабушка, когда учила его танцевать.

– Ты должен танцевать, как птицы поют по утрам. – И показала ему, как легко парит в танце. Она подпрыгнула, и пальцы ее ног устремились туда, куда позвало тело. Ноги танцора. Не знающие гравитации. Сейчас Тони, как никогда, нужна эта легкость. Пусть ветер завывает в его изрешеченном пулями теле. Он будет слушать пение птиц. Тони никуда не уйдет. И где-то там, внутри, где он есть, где он будет всегда, даже сейчас царит утро, и птицы, птицы поют.

Благодарности

Я бесконечно благодарен моей жене Катери, моему первому (лучшему) читателю/слушателю, которая с самого начала верила в меня и в эту книгу; и моему сыну Феликсу за то, что помогает мне и вдохновляет меня стать лучше как писателю и человеку. За вас обоих я готов отдать жизнь. И без вас у меня бы ничего не получилось.

Выпустить эту книгу в мир помогли усилия и поддержка многих людей и организаций. Я благодарю всех и каждого. Издательство The MacDowell Colony – за поддержку моей работы задолго до того, как она стала тем, чем является сейчас. Дениз Пэйт из Оклендского Фонда культуры и искусств – за финансирование проекта сторителлинга, хотя он увенчался успехом разве что в беллетристике, в одной из глав этого романа. Пэм Хьюстон – за все, чему ты меня научила, и за то, что первая поверила в эту книгу настолько, чтобы сделать рассылку рукописи. Джона Дэвиса – за поддержку, оказанную мне и программе MFA (Института искусств американских индейцев), которую я окончил в 2016 году, за неоценимую помощь в редакторской работе и за веру в меня с самого начала. Шерману Алекси – за то, что помог этому роману стать лучше, и невероятную поддержку с того самого дня, как рукопись была куплена издательством. Терезе Мэйлхот, которая постаралась, чтобы наши писательские жизни шли параллельно друг другу; поддерживает меня во всем и не перестает восхищать меня своим талантом писателя. The Yaddo Corporation – за предоставленную возможность комфортно работать над завершением книги. Writing by Writers, вы чрезвычайно помогли мне со стипендией в 2016 году. Клэр Вэй Уоткинс, спасибо за то, что терпеливо слушала, как я читаю, и сочла книгу достойной, чтобы отправить ее своему агенту. Дереку Паласио – за ценные советы в работе над рукописью и за поддержку, оказанную мне после окончания университета. Всем писателям и педагогам IAIA, которые многому меня научили. Моему брату Марио и его жене Дженни – за то, что позволяли мне спать на их диване, когда бы я ни приехал в город, и за их любовь и поддержку. Моим родителям, которые всегда верили в меня, за что бы я ни брался. Кэрри и Ладонне. Кристине. За все, что мы пережили и всегда помогали друг другу на этом пути. Мэми и Лу, Терезе, Белле и Секвойе – за то, что сделали нашу семью такой дружной. За то, что помогли мне найти время для писательства. За то, что окружали моего сына заботой, теплом и любовью, когда я бывал в отъезде, чтобы работать над книгой. Дяде Тому и тете Барб – за то, что помогают и любят всех в нашей семье. Саб и Кейси. Мой дядя Джонатан. Марта, Джери и Джеффри, спасибо вам за то, что были рядом, когда наша семья нуждалась в этом больше всего. Моему редактору Джордану – за любовь и веру в книгу, которую ты помог сделать лучше, чем я мог бы об этом мечтать. Моему агенту Николь Араги – за чтение рукописи по ночам и на рассвете, когда, казалось, мир разваливается на части; за все, что ты сделала для меня и для этой книги с тех пор. Спасибо всем, кто трудится в Knopf, за их неиссякаемую поддержку. Туземной общине в Окленде. Моим ныне живущим шайеннским родственникам и моим предкам, которые прошли через невообразимые страдания и трудности и усердно молились за всех нас, кто пришел им на смену, и мы будем так же усердно молиться и упорно трудиться для тех, кто придет за нами.

Об авторе

Томми Ориндж родился и вырос в Окленде в штате Калифорния. Занесен в список членов племен шайеннов и арапахо в штате Оклахома. Томми преподает в Институте искусств американских индейцев, ведет программу MFA. В настоящее время проживает в городе Анджелс-Кэмп в штате Калифорния с женой и сыном.

Книга набрана шрифтом «гранжон», названным в честь Робера Гранжона, типографа и печатника, работавшего в Антверпене, Лионе, Риме и Париже с 1523 по 1590 годы. Линотип «гранжон» спроектирован Джорджем У. Джонсом, который основал свой рисунок на шрифте, используемом Клодом Гарамоном (около 1480–1561). «Гранжон» в большей степени напоминает собственный шрифт Гарамона, чем любой из современных шрифтов, носящих его имя.

Примечания

1

«Королем Филипом» Метакомета прозвали английские поселенцы – якобы за внешнее сходство с испанским королем Филиппом II.

2

Обряд благодарения Матери-земли за плодородие у ряда индейских племен. (Здесь и далее прим. перев.)

3

Британская колония в Новой Англии, самая северная из тринадцати колоний, позже реорганизованная в провинцию Массачусетс-Бэй.

4

Имеется в виду фильм Мела Гибсона «Апокалипсис» (2006). Действие фильма из жизни индейцев майя происходит в Центральной Америке на полуострове Юкатан в начале XVI века и наполнено жестокими натуралистическими сценами.

5

Урожденный Эспера Оскар де Корти (1904–1999) – американский актер, итальянец по происхождению, получивший признание за исполнение ролей индейцев в голливудских фильмах.

6

Имеется в виду рекламная кампания некоммерческой организации Keep America Beautiful («Сохрани Америку красивой»), существующей с 1953 года.

7

У индейцев – обряд с участием колдуна, часто с угощениями, плясками и т. п. В наши дни пау-вау – специфическое мероприятие, на котором современные жители США и коренное население собираются танцевать, петь, общаться, обсуждать культуру индейцев. На пау-вау проходят танцевальные соревнования, зачастую с денежными призами. Пау-вау может длиться от нескольких часов до трех-семи дней.

8

Политика прекращения опеки над индейскими племенами и общинами в 1950–1960-е годы, предполагавшая ликвидацию особого статуса коренного населения США и отказ от обязательств федерального правительства оказывать индейцам помощь.

9

Американский индеец, сотрудничающий с «белыми» властями.

10

Хавьер Мариас (р. 1951 г.) – испанский писатель, переводчик, журналист. Цитата из первого романа его трилогии «Твое лицо завтра».

11

Фетальный алкогольный синдром (ФАС) – совокупность врожденных пороков развития, обусловленных тератогенным воздействием этилового спирта на развивающийся плод.

12

БАРТ («Скоростная система Зоны залива») – система метрополитена в городах Сан-Франциско и Окленд. Общая протяженность линий – более 120 км.

13

MF Doom (Дэниел Думилей) – родившийся в Англии американский рэпер и продюсер, известный постоянным ношением маски, необычной манерой исполнения, а также текстами песен, в которых он отыгрывает роль злодея.

14

Metal Face (англ.).

15

Got more soul than a sock with a hole. Далее обыгрывается созвучие слов «soul» (душа) и «sole» (подошва) (англ.).

16

Американская писательница с индейскими корнями.

17

Kangol (англ.) – фирменное название головных уборов производства одноименной британской компании.

18

Так называются в Мексике родившиеся в Европе белые. А родившихся в Мексике потомков белых называют креолами.

19

Имеется в виду залив Сан-Франциско. Окленд находится на восточном берегу.

20

Тег (в граффити) – надпись псевдонима райтера. Требует особой проработки. Среди райтеров ценятся теги, поставленные в труднодоступных, но видных местах.

21

Ральф Стедман (р. 1936 г.) – британский иллюстратор, карикатурист, мультипликатор. Одной из высших точек его карьеры является иллюстрирование книг Льюиса Кэрролла про приключения Алисы.

22

Товарный знак канцелярских маркеров различного назначения, в том числе с нестираемыми или несмываемыми составами, производства компании «Санфорд».

23

Культовый научно-фантастический фильм Стэнли Кубрика 1968 года, ставший вехой в развитии кинофантастики и мирового кинематографа в целом.

24

Американский политический деятель, 48-й мэр Окленда (с 2007 г. по 2011 г.).

25

Трэш-арт – направление в современном искусстве, связанное с включением мусора в арт-объект либо с созданием творчества исключительно из мусора.

26

Гертруда Стайн (1874–1946) – американская писательница, теоретик литературы.

27

Около 3 метров.

28

182,88 метра.

29

Алькатрас – остров в заливе Сан-Франциско. С ноября 1969 по июнь 1971 года остров был оккупирован группой индейцев из Сан-Франциско на волне активности коренных американцев по всей территории США, и в 1970-х годах прошли массовые акции протеста.

30

Североамериканские индейцы не отмечают День благодарения, считая, что этим праздником власти прикрывают геноцид коренного населения.

31

Неистовый Конь (ок. 1840–1877) – военный вождь племени оглала. Принадлежал к группе непримиримых индейцев, боролся против федерального правительства США, остановил продвижение генерала Крука летом 1876 года, разбил кавалерию генерала Кастера в долине Литтл-Бигхорн.

32

История мишки Тедди связана с именем 26-го президента США Теодора (Тедди) Рузвельта. Со временем плюшевый мишка Тедди помог Рузвельту взойти на президентский пост во второй раз, став его талисманом во время предвыборной кампании.

33

Rock – камень, скала; Rocky – каменистый, скалистый (англ.).

34

Помещение для обрядового или лечебного потения у большинства индейских племен. Для получения пара льют воду на раскаленные камни, при этом достигается температура +60 – +77˚ по Цельсию. У некоторых племен на западе и юго-западе США используется лишь жар костра.

35

Американская корпорация, онлайн-издатель новостей и информации, касающихся здоровья и благополучия человека.

36

Ретрит (от англ. retreat – «затворничество», «уединение») – времяпрепровождение, посвященное медитативным практикам, уходу от плохих мыслей, мирской суеты.

37

Игра «Вторая жизнь» – трехмерный виртуальный мир с элементами социальной сети, который насчитывает свыше 1 млн активных пользователей. Проект запущен в 2003 году.

38

100 фунтов = 45,36 кг.

39

Здесь игра слов: defecate (англ.) – испражняться.

40

Около 14 кг.

41

Имеется в виду технологическая сингулярность – гипотетический момент, когда технический прогресс станет настолько быстрым и сложным, что окажется недоступным пониманию.

42

«Племя красных людей» (досл.) – канадская электронная музыкальная группа, сочетает инструментальный хип-хоп, регги, мумбахтон и дабстеп с элементами музыки «первых наций».

43

«Первые нации» – термин этнической принадлежности коренного населения в Канаде, которые не являются ни эскимосами, ни метисами.

44

Бренд вина, известен своими коробочными винами, продаваемыми в 3- и 5-литровых картонных коробках.

45

Американский писатель и журналист, основатель гонзо-журналистики, наиболее известен как автор романа «Страх и отвращение в Лас-Вегасе».

46

Американский писатель и поэт, знаковая фигура контркультуры 1960–1970-х.

47

Жаргонное название фенциклидина, принятое среди наркоманов.

48

Один из самых распространенных жанров мексиканской народной музыки, являющийся неотъемлемой частью традиционной и современной мексиканской культуры.

49

Фильм, снятый в 1985 году по сюжету Стивена Спилберга. Лотни Слот Фрателли – один из персонажей фильма.

50

Что за черт? (аббрев.)

51

Кокопелли – одно из божеств плодородия у североамериканских индейцев.

52

Туземная американская церковь (Церковь коренных американцев) – религиозная конфессия в США, практикующая пейотизм, то есть употребление галлюциногенного кактуса пейот в культово-церемониальных целях.

53

1 жидкая унция = 180 мл.

54

Онлайн-словарь англоязычного сленга.

55

Чанселор Джонатан Беннетт – американский независимый хип-хоп-исполнитель из Чикаго, выступающий под псевдонимом Chance the Rapper.

56

Американская сеть ресторанов быстрого питания.

57

Тако – традиционное блюдо мексиканской кухни. Состоит из кукурузной или пшеничной тортильи c разнообразной начинкой – говядиной, свининой, курицей, морепродуктами и пр.

58

Джордж Армстронг Кастер (1839–1876) – американский кавалерийский офицер, воевавший на Западе против индейцев.

59

Шони и Джуд Шиммель – профессиональные баскетболистки, представительницы коренного населения Америки, выступающие за права индейцев.

60

Idle No More – протестное движение коренных народов Канады: индейцев, метисов и эскимосов (англ.).

61

Движение американских индейцев (аббревиатура читается, как слово «aim» – цель).

62

Индейцы (молодежный сленг в интернете).

63

Стартап StoryСorps – мобильное приложение, позволяющее записать рассказ собственный или другого человека и сохранить на будущее.

64

Позиция, характеризующаяся признанием собственного индивидуального сознания в качестве единственной и несомненной реальности и отрицанием объективной реальности окружающего мира.

65

Пейот, или мескалин, – растительный галлюциноген, в малой концентрации находится в кактусах. Это вещество широко применяли в лечебных целях индейцы.

66

Почтовая служба США.

67

Манера исполнения популярной музыки, характерная для певцов и ансамблей (особенно 1960–1970 гг.), которых записывает компания звукозаписи «Мотаун» в Детройте.

68

Прозвище от уменьшенного имени Sixto (six – шесть).

69

Madden NFL – серия симуляторов американского футбола, выпускаемая издательством Electronic Arts с 1988 года.

70

Повсеместно принятое название для традиционного переносного жилища кочевых индейцев Великих равнин.

71

Религия Пейоты, или Путь Пейоты, – наиболее распространенная современная религия индейцев.

72

Blue – голубой (англ.).

73

Сайт электронных объявлений, пользующийся большой популярностью у американских пользователей интернета.

74

Gangsta lean (досл. «гангстерский наклон») – распространенный стиль вождения, когда водитель держит руль левой рукой, наклоняясь телом вправо, к пассажирскому сиденью, обычно качая головой в такт «забойному» ритму.

75

Традиционное блюдо мексиканской кухни – тонкая лепешка (тортилья) из кукурузной муки, в которую завернута начинка.

76

«Гордость коренных народов» (англ.).

77

Традиционная часть мужских регалий, которую носят во время танцевальных демонстраций или пау-вау. Изготавливается из перьев орла или ястреба в виде веера, прикрепленного к поясу или ремню.

78

Национальное общественное радио США.

Content

Томми Ориндж
Там мы стали другими

Пролог

Часть I Следы прошлого

Тони Лоунмен

Дин Оксендин

Опал Виола Виктория Медвежий Щит

Эдвин Блэк

Часть II Возвращение утраченного

Билл Дэвис

Келвин Джонсон

Джеки Красное Перо

Орвил Красное Перо

Интерлюдия

Тони Лоунмен

Келвин Джонсон

Дин Оксендин

Джеки Красное Перо

Часть III Расплата

Опал Виола Виктория Медвежий Щит

Октавио Гомес

Дэниел Гонсалес

Блу

Томас Фрэнк

Часть IV Пау-вау

Орвил Красное Перо

Тони Лоунмен

Блу

Дин Оксендин

Опал Виола Виктория Медвежий Щит

Эдвин Блэк

Келвин Джонсон

Дэниел Гонсалес

Джеки Красное Перо

Октавио Гомес

Эдвин Блэк

Томас Фрэнк

Лутер и Лони

Дэниел Гонсалес

Блу

Дин Оксендин

Орвил Красное Перо

Келвин Джонсон

Томас Фрэнк

Билл Дэвис

Опал Виола Виктория Медвежий Щит

Джеки Красное Перо

Блу

Опал Виола Виктория Медвежий Щит

Тони Лоунмен

Благодарности

Об авторе

Примечания