Татьяна Корсакова

Цербер-хранитель

Глава 1

Сумерки накатывали на дорогу сизыми волнами. Пока еще волны эти были подсвечены пурпуром заходящего солнца, но очень скоро тьма возьмет власть над миром. Власть не долгую, но все равно пугающую. Большинство людей боятся тьмы, но Харон никогда не относил себя к большинству. Он любил и ночь, и вот этот хрупкий момент умирания уже отжившего свое дня. Работать в ночную смену он тоже любил. Впрочем, как и саму свою работу. Но эти сумерки омрачило нечто непривычно-неправильное. Харон не сразу понял, что не так. Ему всегда было тяжело перестраиваться, успевать за текучестью и суетливостью жизни. Но это неправильное было не из жизни. Харон почувствовал это кончиками пальцев, нервными окончаниями, натренированными познавать мир не только на свету, но и в темноте. Это неправильное выплеснулось под колеса его автомобиля вместе с сумерками. Или вместо сумерек? Оно клубилось над придорожным кустарником черным, то и дело меняющим свои очертания облаком. И воздух пах не так, как должен был пахнуть в преддверии ночи. Не остывающим после дневного жара асфальтом, не дорожной пылью, не лесом. Пахло гарью, чем-то удушливо-химическим.

Харон бы проехал мимо, просто поднял бы боковое стекло, надежно закупоривая салон авто. Он бы даже не стал выяснять, из чего соткано то бесформенное облако, если бы в самый последний момент, когда рука уже потянулась к кнопке стеклоподъемника, не учуял еще кое-что…

К химическому запаху гари примешивался еще один неуместный для этого места и этого времени запах. Пахло свежей кровью…

Харон тяжело вздохнул и направил автомобиль к обочине. Заглушая мотор, он уже отчетливо понимал, что было бы разумнее и рациональнее просто проехать мимо, но он никогда не отменял ни однажды принятых решений, ни однажды взятых на себе обязательств. Он просто посмотрит. Для начала посмотрит, а уж потом решит, как действовать дальше. И стоит ли вообще действовать.

Вне уютного автомобильного салона запахи усилились многократно: и едкий химический, и сладкий кровяной. Животное? Кто-то сбил на этой лесной дороге животное. Ничего удивительного: дорога старая и после открытия новой развязки не особо торная. Пользовались ею только местные, да и то лишь те, чей транспорт обладал достаточной проходимостью. Рыбаки, охотники да вот он – Харон. Ну, и еще кое-кто из молодежи, этих байкеров без мозгов и глушителей. Байкеров Харон не любил. За суетность и шумную сумятицу, которую они вносили в размеренную ночную жизнь. Он вообще не любил шум и сумятицу, ему нравились тишина и предсказуемость.

Сегодня вечером с размеренностью вышел прокол. Прежде чем спуститься вниз по склону оврага, Харон осмотрел дорогу. Не то чтобы он был великим следопытом, но очевидное мог разглядеть. А очевидное оставило на старом асфальте след стремительного торможения. Или стремительного ускорения. Это уже не его ума дело. А его ума дело – вот эта лужа с уже подсохшей, свернувшейся кровью. Харон жадно втянул носом воздух, прикрыл глаза.

Кровь человеческая, в этом не было никаких сомнений. За годы жизни и работы он научился различать нюансы того, от чего простого смертного мгновенно начинало мутить.

И копошащееся над зарослями кустарников облако – не просто гнус, как подумалось сначала. Это летучие мыши, ночные твари, по какой-то удивительной прихоти сбившиеся в стаю. К летучим мышам Харон испытывал необъяснимую симпатию, куда большую, чем к птицам. Пожалуй, из птиц он с определенной долей уважение относился лишь к воронам, и нисколько не удивился бы, если бы над землей кружили именно они. Вороны – падальщики, они всегда там, где оставила свой след смерть. А она оставила. Кровавая лужа – наилучшее тому доказательство. Остается узнать, ушла ли смерть на сей раз с добычей. Ведь бывает по-разному. Ему ли не знать?

Харон задумчиво повертел в руках свою трость с серебряным набалдашником в виде черепа. Ничего особенного – просто дань имиджу, как сказал бы Мирон. Харон никогда не пытался Мирона переубеждать. Он вообще не считал нужным вступать в дебаты с живыми. Он и в диалоги-то вступал крайне неохотно, большей частью по велению долга, а не сердца. Но с Мироном все получилось по-другому. Харон винил в этом только себя – свое однажды принятое решение, а потому смиренно терпел и выходки, и колкости мальчишки.

Пиджак, сшитый у лучшего портного из дорогого английского сукна, он предварительно снял и аккуратно положил на пассажирское сидение. Не хотелось испортить хорошую вещь. Туфли тоже было жалко, но спускаться на дно оврага босиком не хотелось.

Спускался осторожно, раздвигая разлапистые ветки тростью, зорко всматриваясь в уже почти полновластную темноту. В темноте Харон видел хорошо, куда лучше остальных людей. И слух имел отличный. Что уж говорить про нюх? Вот таким уникальным он уродился много-много лет назад.

А запахи становились все сильнее и сильнее. И сладкий кровяной и душный химический. Теперь уже совершенно отчетливо воняло горелым пластиком и краской. Кровью пахло слева, а гарью справа. Харон замер на долю секунды, а потом свернул влево.

Облако из летучих мышей не просто клубилось в небе. Словно невидимой пуповиной оно было привязано к лежащему на земле телу. Харон махнул тростью, летучие мыши с возмущенным писком взмыли вверх, но далеко не улетели. Кружили над головой, примерялись, как бы побыстрее да половчее вернуться обратно. Харон еще несколько раз махнул тростью, отгоняя самых настырных, самых смелых, и шагнул вперед.

Он не сразу понял, кто перед ним. Человек лежал на спине, раскинув руки, неестественно запрокинув голову к небу. Харон посмотрел на лицо, едва различимое в темноте, залитое запекшейся кровью, присел перед человеком и принюхался. К сладкому кровяному духу примешивались едва уловимый цветочный аромат и едкая алкогольная вонь. Виски, пиво, вино…

Прежде, чем проверить пульс, Харон провел пальцами по этому залитому кровью лицу. Высокий лоб, хмурая складочка между бровями, крошечный шрам на левой брови, запекшиеся и удлинившиеся от крови, словно от туши, ресницы, высокие скулы, острый нос, крепко сжатые челюсти, мягкие губы, упрямый подбородок, длинная шея, в яремной ямке – алая лужица, но раны на шее нет. На шее нет, а на голове? Харон запустил пальцы под спутанные, липкие волосы, ощупал затылок. Красивый череп, удивительно правильной формы. Был бы правильной, если бы не кровоточащая вмятина на правой теменной кости.

Пульс можно было не проверять, женщина – а это без всяких сомнений женщина, – была жива. Пока еще жива. Жизнь ее не продлится долго, Харон не сомневался в этом ни секунды.

Жаль. Такая прекрасная фактура. Такой идеальный череп. Лицо под кровавой маской едва различимо, но Харон привык доверять своим пальцам.

У художников и фотографов есть понятие уходящего света. Когда непременно нужно поймать правильный свет, поймать, пленить на холсте или на фотопленке. У некоторых, особо ушлых, даже получается заключить свет в цифровую ловушку. Харон понимал, что чувствует художник, когда прекрасный правильный свет вот-вот уйдет. Досада. Разочарование. Иногда даже физическая боль. Он тоже считал себя художником. В каком-то роде. И его свет тоже уходил прямо сейчас – оставались часы, если не минуты. И действовать нужно быстро.

Белоснежную сорочку Харон заляпал кровью в тот самый момент, как поднял женщину с земли. К черту сорочку! Лишь бы не упустить свет!

Но портить салон своего авто он не стал, как можно аккуратнее, как очень дорогую, но безнадежно поломанную куклу, положил женщину на дорогу. Расстелил на полу салона пахнущий дезсредствами брезент, переложил на него тело, завернул, оставляя на поверхности лишь лицо. Если ему повезет, она не задохнется, не захлебнется рвотой или кровью в пути. Если ему повезет, он поймает свой свет. Просто нужно действовать решительно и быстро. Жаль, что нет времени, чтобы посмотреть, что же там сгорело в лесу. Впрочем, не жаль. Его никогда не интересовали технические механизмы. Ему вполне хватало биологических.

Автомобиль Харон старался вести быстро, но аккуратно, объезжая многочисленные ямы и рытвины, притормаживая на развилках, соблюдая все правила дорожного движения. Он всегда придерживался правил. Особенно тех, что устанавливал сам. Но и с правилами, принятыми в социуме, старался считаться. Так было проще, так было удобнее.

Контора стояла на окраине города. Мрачный двухэтажный особняк со строгими дорическими колоннами, тяжелым фронтоном и мраморной статуей женщины на входе. Обыватели видели в ней полуобнаженную греческую красотку, дорогой новодел, этакое заигрывание со стилем и декором. Правду знали единицы. Вход в Контору охраняла прекрасная Персефона, владычица преисподней. Ленивым взглядом из-под тяжелых век она следила за всеми, кто переступал порог конторы. За живыми, за мертвыми, за пока еще живыми…

Со всеми теми же предосторожностями Харон вытащил свою случайную добычу из салона. Прямо брезентовым кулем и вытащил. Или лучше думать, не кулем, а куколкой, из которой очень скоро может родиться прекрасная бабочка сбросившей бренные оковы души. Душу встретит Персефона, а он позаботится о теле. Но сначала постарается поймать свет.

Проходя мимо Персефоны, Харон привычно замедлил шаг, поклонился. В его поклоне не было ни раболепия, ни страха, ни обожания – обычное приветствие старых знакомых, занятых, по сути, одним и тем же делом. Персефона привычно проводила его пристальным взглядом, от которого зазудело между лопаток, и, кутаясь в ночь, как в шелка, исчезла из виду.

Контора встретила Харона лишь гулким эхом его тяжелых шагов. По ночам он работал один, отпускал всех сотрудников, чтобы не мешали и не отвлекали. По ночам ему хотелось остаться один на один с тем божеством, которому он верой и правдой служил много лет. Прижимая к себе уже пропитавшийся кровью брезентовый куль, Харон включил свет, быстрым шагом направился по строгой анфиладе залов в техническое крыло – так эту часть особняка называли остальные сотрудники. Так им было легче, а самому Харону было все равно.

Техническое крыло охранялось максимально надежно. Не от грабителей и разбойников, а от любопытствующих зевак. Чтобы попасть сюда, нужно было воспользоваться картой-пропуском. Как в банке, шутил по этому поводу Мирон. Он вообще любил пошутить над тем, что нуждалось лишь в тишине и покое. Харона это раздражало, но не настолько, чтобы запретить Мирону приходить в контору. Кстати, и конторой назвал это место именно Мирон. Снова упростил и опростил, низвел до обычного человеческого уровня. А персонал тут же подхватил это дурацкое словечко. Да что там персонал! Сам Харон не раз ловил себя на том, что мысленно называет особняк конторой.

В коридоре технического крыла свет включался от датчиков движения. Очень удобно, когда твои руки заняты пропитавшимся кровью брезентовым свертком. Отличное техническое решение для технического крыла.

Прозекторская, святая святых этого места, была заперта уже на самый обычный замок. Никаких ключ-карт, только олд-скул. Так бы сказал Мирон. Или уже однажды говорил? Прижимая к себе сверток, Харон порылся в кармане брюк, достал ключ, отпер дверь.

Внутри царил идеальный, строго и неукоснительно поддерживаемый порядок. Белоснежный кафель стен. Сияющий хром прозекторских столов. Хирургические лампы над столами. Застеленная белой простыней каталка. Сонно гудящая система вентиляции. Металлический шкаф с инструментами. Рабочий стол с выключенным компьютером. На этом все – ничего лишнего, ничего отвлекающего от главного.

Харон бережно, как новорожденное дитя, положил свою добычу на один из трех прозекторских столов. Остальные два тоже были пусты. Клиентов конторы никогда не оставляли на ночь в прозекторской. Харон уважал их последнее право на приватность и требовал от сотрудников точно такого же уважения.

Тело, завернутое в окровавленный брезент, выглядело в стерильной прозекторской дико и даже чужеродно. Харон покачал головой, снял с вешалки медицинский халат, постоял пару секунд в раздумьях, а затем стащил с себя испачканную кровью сорочку, аккуратно свернул и положил на самый краешек стула. Во всем должен быть порядок. Даже когда свет уходит.

Халат едко пах стиральным порошком, и Харон раздраженно подумал, что нужно будет сделать замечание Майе Петровне, отвечавшей в конторе за хозяйственную часть. В обычной больнице Майя Петровна и была бы сестрой-хозяйкой, но Харон считал контору не медицинским заведением, а храмом. Какие уж сестры-хозяйки в храме? Да и саму Майю Петровну никак нельзя было отнести к техническому персоналу. Она была образована, интеллигентна и умела держать язык за зубами. Пожалуй, выбор слишком резкой отдушки для белья, был единственным ее проколом за долгие годы службы.

Поверх халата Харон надел резиновый фартук, нарукавники и одноразовые перчатки, снял туфли, сунул ноги в удобные резиновые боты, нацепил защитный щиток для глаз, подумал мгновение и отложил щиток в сторону.

К прозекторскому столу он подходил с легким душевным трепетом. Наверное, так влюбленный спешит на свое первое свидание. Харон никогда не был влюблен, но начитанность и воображение помогали представить то, что не удавалось почувствовать. Бережно и осторожно он начал разворачивать брезент. В этот момент он тревожился лишь о том, что женщина могла умереть, так и не дождавшись встречи с ним.

Не умерла. Поверхностное дыхание. Частый пульс. Левый зрачок шире правого – еще одно доказательство того, что дело плохо. И у нее, и у него. У него уходит свет, а у нее уходит жизнь.

– Все будет хорошо, – сказал Харон то ли женщине, то ли самому себе и принялся стаскивать с нее одежду. Сначала кожаную куртку. Затем узкие джинсы и черную футболку. Белье он тоже снял. В этом месте не принято стесняться наготы. Ни своей, ни чужой.

Женщина была хрупкой, ее скромным формам было далеко до форм прекрасной Персефоны. Да и не женщина лежала на холодном прозекторском столе, а девчонка лет двадцати-двадцати пяти. Да, девчонки тоже погибают в автомобильных катастрофах. Этот мир несправедлив. Впрочем, Харон никогда и не ждал от него справедливости.

Он вынул из держателя лейку душа, открыл кран, сначала с холодной водой, а потом и с горячей, проверил рукой температуру. Клиентам конторы должно быть комфортно. И плевать, что кто-то думает, что мертвым все равно. Ему, Харону, не все равно.

Первым делом он смыл кровь с головы девочки. Под запекшейся коричневой коркой оказались светлые, почти белые волосы. Рана на затылке все еще кровила, окрашивая воду розовым, но не эта рана станет причиной ее неминуемой смерти, а то, что под ней, под опасно-хрупкой черепной костью. А рана… Харону ли не знать, каким обильным может быть кровотечение из мягких тканей головы. Иногда оно кажется фатальными, но это всего лишь видимость. К сожалению, не в этом конкретном случае… Приближение скорого конца Харон всегда чувствовал с поразительной точностью. И смерть, кружащую рядом с настойчивостью стервятника, он тоже чувствовал.

Как достался ему этот дар или проклятье, Харон знал доподлинно. Ощущение неминуемости чужой смерти пришло к нему после смерти собственной. Так давно это было, таким маленьким он тогда был, что позабылось почти все, кроме одной единственной картинки…

Женщина поразительной красоты, бледнолицая, темноволосая, с запястьями тонкими и изящными, с улыбкой такой ласковой, что не страшно и умереть. Она что-то говорила маленькому Харону, тогда еще просто Ванечке, говорила и гладила по голове своей прохладной ладонью. Он не запомнил ее слова, но уже тогда решил, что именно так и должна выглядеть смерть. Мама рассказывала, что тогда он выжил чудом, водила его в церковь, ставила на колени перед образами, заставляла молиться и благодарить. Он не противился, в том юном возрасте, в котором он пребывал, любое чудо принимаешь с легкостью, почти как данность. О том, что у чуда есть обратная сторона, он начал осознавать годам к четырнадцати. Наверное, тогда же, когда начал осознавать свою инаковость от других – и от взрослых, и от детей. Примерно тогда же он впервые почувствовал близость смерти, ее легкое касание, ее благоволение. И сейчас Харон точно знал, что лежащей на прозекторском столе девочке осталось совсем недолго, а потому следовало поторопиться.

Разумеется, он не стал спешить. Не в его правилах была бесполезная, ни к чему хорошему не приводящая суета. Может быть смерть настолько ему благоволит, что позволит этой девочке задержаться в мире живых чуть подольше? Чтобы он успел, чтобы поймал свой свет и пополнил свою коллекцию.

В прозекторской было прохладно, оптимально для клиентов конторы. Так бы сказал Мирон. Но девочка не была клиентом, девочка зашла в контору с черного хода. Он сам ее занес. И кажется, ей было холодно, несмотря на теплую воду, которой Харон смывал кровь с ее тела.

Это было непривычно, а потому неправильно. Возможно, впервые в жизни он пошел против правил и включил кондиционер на обогрев, а не на охлаждение. А еще он принес из своего кабинета клетчатый шотландский плед и завернул в него девочку. Отмытая от крови она казалась совсем еще юной, даже более юной, чем он себе представлял. Зато Харон не ошибся в оценке пропорций и фактуры. Девочка стоила того, чтобы стать частью его коллекции. Посмертно, разумеется. Или прижизненно, если ему повезет и удастся поймать свет…

Инструменты и материалы были всегда наготове. Харон делал все сам, не доверял никому из своих сотрудников. Да и как можно доверить обывателю создание произведения искусства? Всегда только сам, всегда только в одиночестве, всегда только под покровом ночи. Всегда только с мертвецами. Но сейчас с живой, пока еще живой. Если прекрасная Персефона будет к нему благосклонна, он поймает момент перехода души из мира живых в мир мертвых, поймает в коварные сети искусства хрупкий миг умирания. Он станет Хароном не по паспорту, он станет настоящим проводником и перевозчиком между мирами, заслужит не только благоволение смерти, но и ее уважение.

Наверное, от осознания важности предстоящей работы, руки Харона дрожали. Впервые в жизни ему пришлось настраиваться и успокаиваться. Ему, который был едва ли не спокойнее собственных клиентов.

Успокоился. Взял себя в руки. Вдохнул, выдохнул и приступил…

Во время работы с живыми существуют определенные физиологические трудности. Он знал, как их обойти, знал, что нужно сделать, чтобы все получилось. Оставалось лишь поймать тот самый момент перехода. Тяжко одновременно творить и ловить момент, но ничего не поделаешь. Он получил нежданный подарок и не собирался от этого подарка отказываться.

Ничего не получилось.

Харон все сделал правильно. Идеальная, можно сказать, филигранная работа. Работа, выполненная с душой. Работа, призванная запечатлеть освобождение души от бренного тела. И ничего не получилось. Работа была сделана, а момент все не наступал и не наступал. Девочка продолжала упрямо цепляться за жизнь, несмотря на то, что Харон чувствовал присутствие смерти прямо тут, в прозекторской, превращенной на эту ночь в мастерскую.

Девочка продолжала жить, а это означало, что все зря, что усилия и время потрачены напрасно. Работа испорчена, а его внутренний навигатор, похоже, сломан.

Харон отошел от стола, медленно стащил перчатки, свернул и бросил в бак с дезраствором. Потом аккуратно убрал инструменты и материалы и позволил себе то, что никогда не позволял в присутствии клиентов – закурил прямо в прозекторской. Пока курил, раздумывал, как поступить с работой. Уничтожить или сохранить жизнь этому мертворожденному ребенку, которому он едва не стал отцом. Или стал?

Харон докурил сигарету, погасил и бросил в бак с перчатками и дезраствором. Утром обязательно нужно будет все убрать до прихода персонала. Все убрать…

Девочка продолжала жить. На оцинкованный стол из раны на голове натекла уже изрядная лужа крови, а она все не сдавалась, не отпускала душу в его уже бесполезную ловушку.

Девочка жила, а смерть все кружила и кружила рядом, заглядывала Харону через плечо, гладила девочку по уже почти высохшим белокурым волосам, не отпускала и не забирала к себе, словно бы тоже решала, ее это дитя или не ее. А потом отступила. Харон отчетливо почувствовал этот момент ухода. В нем не было ни досады, ни злости, ни разочарования, разве только легкое недоумение сущности, давным-давно переставшей удивляться. Приняла решение или просто на время отступила? Харон не знал. Определенно он знал только одно: пришла его очередь принимать решение.

Номер Мирона был в его мобильном на быстром наборе. Мирон сам же его и установил. Харон нажал на кнопку вызова, закрыл глаза, вслушиваясь в раздражающе-громкие трели дозвона. Наконец, в трубке что-то щелкнуло, и сонный голос ворчливо сказал:

– Уж полночь близится.

– Приезжай. – Харон открыл глаза, посмотрел на завернутую в плед девочку. – Это срочно.

– Куда? – голос на том конце из ворчливого сделался встревоженным.

– В контору, – сказал Харон и поморщился.

Глава 2

Вообще-то, Харон был ночной тварью. Это он сам себя так называл, это не Мирон придумал. Но посреди ночи он никогда не звонил. Вот Мирон мог, а Харон никогда. Он жил по своими однажды раз и навсегда установленным правилам и никогда эти правила не нарушал. До сегодняшней ночи. И сиплый, как завывание ветра, голос его показался Мирону взволнованным, хотя быть такого не могло. Харон был биороботом без чувств, без эмоций, без привязанностей. Ну, почти без чувств, если уж быть до конца справедливым. К Мирону он все же испытывал какие-никакие чувства. Наверное, их даже можно было бы назвать привязанностью. Мирон понятия не имел, на какой ступени стоит в иерархии приоритетов Харона – выше его клиентов или сразу после них, но над остальными смертными. Как бы то ни было, Харон никогда не звонил ему ночью и уж тем более не приглашал в контору. Вход в контору ночью был заказан всем. Так что же заставило Харона изменить правила?

Добираться до конторы нужно было через весь город. Днем на это уходило минут сорок, но ночью доехать получилось почти в два раза быстрее. Конечно, ни Харон, неукоснительный блюститель всяких разных правил, ни уж тем более Ба такую лихость не одобрили бы, но Мирон чувствовал, что нынешний случай исключительный, и лучше бы ему поспешить.

Автомобиль Харона, черный хищного вида катафалк, был брошен на подъездной дорожке, прямо возле полуголой античной бабы с подозрительным, как у школьной училки, взглядом. Баба звалась Персефоной, но знали об этом единицы. Большая часть клиентов и гостей считали статую неприличной и неуместной для этой юдоли скорби. Им было невдомек, что она хозяйка той самой юдоли и есть.

Под недобрым взглядом Персефоны Мирон выбрался из салона, поежился от ночной свежести и почти бегом направился к центральному входу. Дверь в Контору была открыта. Вот вам и еще одна странность. Харон всегда запирал двери по ночам. Боялся ли он грабителей? Это вряд ли! Боялся ли всякого потустороннего? Это вдвойне сомнительно. При его-то роде занятий глупо бояться мертвецов. Можно сказать, на мертвецах зиждился весь его похоронный бизнес. А бизнес, между прочим, был весьма серьезный – в городе и районе Харон считался монополистом. Мало того, к нему приезжали клиенты из области. За эксклюзивными, так сказать, услугами. На взгляд Мирона, весьма странными и специфическими. Но кто нынче без странностей? Харон и сам был сплошной странностью, но двери всегда запирал.

Мирон вошел в гулкий, освещенный настенными бра холл и едва удержался от задорного клича: «Есть кто живой?» В стенах конторы его всегда тянуло на всякие глупости. Возможно, потому, что по роду работы он был полным антиподом Харону, можно даже сказать, конкурентом.

Шаги отражались от стен гулким эхом, красный свет бра недвусмысленно намекал на инфернальность этого места, и Мирон ускорил шаг. Он знал, где искать Харона. По крайней мере, догадывался по яркому и одновременно мертвенному свету, струившемуся из окон технического крыла. Самого Харона ни в одном из белых прямоугольников окон не было видно, но это лишь потому, что в прозекторской нет окон. А где еще искать Харона на ночном дежурстве?

Уже оказавшись перед стеклянными дверьми технического крыла, Мирон вспомнил, что забыл дома ключ-карту, придется звонить Харону, чтобы открыл изнутри. Звонить не пришлось, электронный замок щелкнул в тот самый момент, когда Мирон потянулся за телефоном.

В техническом крыле и освещение было по-технически ярким, больше никакой инфернальщины, никакой преисподней. Длинный коридор вывел Мирона к гостеприимно распахнутой двери прозекторской. Мирон принюхался – пахло табачным дымом, чуждым для этого почти стерильного места. Ох, не к добру…

Оказалось, и в самом деле не к добру. Сначала Мирон увидел понуро сидящего на белом вращающемся стульчике Харона, потом аккуратно – ну как же иначе! – свернутую рубашку на краю второго стула. Рубашка была в пятнах крови. А потом он увидел зачем-то завернутую в клетчатый плед покойницу. Девица была молода. При жизни она, вероятно, была хороша собой, потому что даже мертвая вызывала определенный интерес. Или причина в искусно наложенном гриме? Харон был непревзойденным мастером посмертного макияжа.

– Ну, вот он я, – сказал Мирон шепотом, переступил порог прозекторской и тут же обнаружил еще одну странность. Внутри было тепло, а должно быть очень даже прохладно. – Зачем кликал?

– Забирай. – Харон посмотрел на него полным тоски и муки взглядом.

Это Мирон понимал, что тоски и муки, а непосвященный человек уже шарахнулся бы в сторону и осенил себя крестным знамением. Уж больно нестандартной была у Харона внешность. Высокий – полные два метра. Болезненно худой, длиннорукий и длинноногий, полностью лишенный растительности на лице. Полностью – это значит, не только без волос, бороды и усов, но и без бровей и ресниц. И взгляд, тот самый взгляд, который превращал в соляные столбы обывателей, был прозрачно-стылый, как у хрестоматийного серийного маньяка. И вот сейчас в этом стылом взгляде плескалась едва ли не паника.

– Что? – спросил Мирон, присаживаясь на край рабочего стола.

Вообще-то это была непозволительная дерзость, за которую можно было огрести полновесную оплеуху, если не хук слева. Дрался Харон тоже весьма мастерски. Но на сей раз он лишь неодобрительно покачал лысой головой.

– Слезь, – сказал почти шепотом.

Мирон сполз со стола, посмотрел на Харона вопросительно-выжидающе.

– Не что, а кого, – сказал тот уныло, а потом кивнул в сторону покойницы. – Вот ее забирай.

– Ее?! – Мирон тоже посмотрел на покойницу. – А ничего, что я по другому ведомству? Я, уважаемый, больше по живым, чем по мертвым.

– Она жива, – сказал Харон, а потом добавил: – Пока еще.

– Так, похоже, вечер перестает быть томным. – Мирон все еще надеялся, что это какая-то глупая шутка, надеялся, что в Хароне вдруг проснулось вот такое специфическое чувство юмора, поэтому и сам пытался шутить. Надо же как-то поддержать эти нелепые потуги старого друга. Очень старого, если уж на то пошло. – Попытка засчитана. Розыгрыш не так чтобы очень хороший, но для первого раза сойдет.

– Это не розыгрыш. – На покойницу Харон больше не смотрел, как, впрочем, и на Мирона. Он сидел, зажав длинные, с узловатыми пальцами ладони между плотно сжатыми коленями. – Она жива. Можешь проверить пульс.

– А и проверю, – сказал Мирон не слишком уверенно. И так же неуверенно подошел к прозекторскому столу. – Почему у нее волосы мокрые?

– Я ее мыл. Пытался смыть кровь.

– Какую кровь? – Он уже и сам видел, какую. На холодном хроме стола, прямо под маленьким ухом покойницы, натекла лужица крови. Вот только у покойников не идет кровь… – Черт…

Мирон сунул руку под подбородок девчонки, пытаясь нащупать пульс. Нащупал. Так себе пульс, надо сказать.

– Кровь из раны волосистой части головы, – пробубнил Харон.

Рану Мирон осмотрел сразу, как нащупал пульс. Рана глубокая, но очевидно не опасная. Если только… Он потянул вверх сначала одно полупрозрачное веко, потом второе. Глаза у девочки были разные: один небесно-голубой, второй черный. Это ему так показалось в первое мгновение, а на самом деле тот, что черный, черен от огромного, на всю радужку зрачка. Плохо дело… Мирон торопливо развернул кокон из пледа, так же торопливо осмотрел и ощупал тело и конечности.

– Видимых повреждений больше нет, – снова пробубнил Харон.

– Ага, кроме нарастающего внутричерепного давления. Откуда она у тебя, Харон? – В голову вдруг пришла настоящая дичь. – Тебе ее сдали, как… труп?

Он спрашивал, а сам уже бережно запаковывал девчонку обратно в плед, размышляя, как правильнее поступить: везти пострадавшую в больницу самому или вызывать бригаду. Впрочем, в нынешних реалиях бригаду можно было и не дождаться.

– Я ее нашел. – В голосе Харона не было никаких эмоций. – На трассе.

Мирон замер, перестал запаковывать девчонку, вперил взгляд в Харона.

– Ты ее… сбил?!

– Ее сбил кто-то другой, а я ее нашел.

– И приволок в контору, вместо того, чтобы отвезти в больницу?!

– Произошла чудовищная ошибка. – Харон разглядывал носки своих резиновых бот.

– Да уж, чудовищнее не придумаешь! Хозяин похоронной конторы спутал живого человека с мертвым. Слушай, где у вас тут каталка?

Транспортировать девчонку лучше на каталке в катафалке Харона. Кто знает, что у нее с позвоночником.

– Я не перепутал. Каталка вот тут. – Харон встал, направился в другой конец прозекторской.

– Охренеть! – Мирон зачем-то погладил девчонку по чуть влажным волосам. Красивая девчонка. Он принюхался. И пьяная. В этом нет никаких сомнений.

– Виски, водка, пиво… – Харон подкатил каталку к столу. – Еще какие-то коктейли. Я ощущаю запах колы. – Она была пьяна. Возможно, под кайфом.

– Помоги мне! – Мирон подхватил девчонку под плечи, Харон взял за торчащие из-под пледа узкие щиколотки. – Пьяна, под кайфом… Но на хрена ты привез ее сюда?

Вдвоем они ловко переложили девчонку на каталку.

– Она должна была умереть. – Харон пожал плечами. – У нас с ней было мало времени. – Он недобро зыркнул на Мирона из-под тяжелых надбровных дуг.

– Так! – сказал Мирон твердо. – Ничего не хочу знать! Погнали! – Он направил каталку к выходу. – Повезем на твоем катафалке. В мою машину эта бандура не влезет. Ты кати, а мне нужно позвонить. Черт… Харон, ты хоть понимаешь, что наделал? Как мы объясним, почему прикатили ее на твоем катафалке, голенькую и вымытую с шампунем? Что я скажу в приемном покое? Да бог с ним, с приемным! Что я ментам скажу? Где мы ее взяли, а?

– Ее можно одеть. – Харон больше не выглядел понурым – скорее озадаченным. Словно бы решал какую-то сложную математическую задачу.

– Нормально! Пока мы будем ее одевать, она может богу душу отдать!

– Она не умрет. – Харон обошел каталку, взял с соседнего прозекторского стола стопку аккуратно сложенной одежды. – Она должна была умереть, но почему-то от нее отказались.

– Кто отказался?

– Не важно. Я точно знаю, что она не умрет. У нас есть время, чтобы все сделать по правилам.

Харон говорил и быстро распеленывал девчонку. Одевал ее он также быстро, как маленького ребенка или большую куклу. Харон умел и раздевать, и одевать. Работа у него была такая. Так что Мирон еще не успел обдумать его слова, как девчонка уже лежала на каталке в полной экипировке. Даже с аккуратно завязанными шнурками на ботинках.

– Вот, теперь все хорошо, – сказал Харон, смахивая приклеившийся к подошве девчонкиного ботинка листок.

– Хорошо-то хорошо, – простонал Мирон, – да ничего хорошего. Дальше что?

– Скажу правду. – Харон пожал плечами. – Я ехал на работу и нашел ее на обочине.

– Прямо вот разглядел в темноте?!

– У меня хорошее зрение.

– Ее нужно транспортировать на каталке.

– В катафалке была каталка.

– Правда, что ли?

– Нет, но она могла там быть. Я погрузил пострадавшую в катафалк и отправился в больницу.

– А я? Откуда взялся я? Мне нужно быть на операции, Харон! Там сейчас по реанимации дежурит Сёма, а он полный дебил. Я бы ему и кошку не доверил.

– По дороге я позвонил тебе, и ты подъехал уже к больнице. Все, мы готовы. – Харон толкнул каталку, тело девчонки дернулось, рука с черным маникюром, соскользнула вниз, и Харон бережно вернул ее обратно. – Помоги мне погрузить ее в машину, а дальше я сам. Встретимся в приемном покое.

Глава 3

К больнице Мирон подлетел раньше катафалка, оставил машину на почти пустой по ночному часу стоянке и бегом бросился ко входу в приемный покой. В приемном за обшарпанным столом дремала дежурная медсестра Диночка, что было до крайности редким явлением. Не спящая Диночка, а предоставившаяся ей возможность вздремнуть. Приемный – место горячее, вздремнуть здесь получается крайне редко.

– Мирон Сергеевич? – Диночка кокетливо поправила выбившуюся из прически прядь, огладила халатик на выдающемся бюсте. – А сегодня ж не ваше дежурство. Или ваше? – в ее голосе послышалась надежда.

– Сейчас привезут пострадавшую. – Мирон замер, шаря по карманам бомбера. – Диночка, позвоните Семён Сёменычу… – Он вытащил мобильный. – А из хирургов у нас кто?

– Сидоренко. – Диночка выбралась из-за стола. – А что случилось, Мирон Сергеевич? Что за пострадавшая?

– Сидоренко – это хорошо, даже замечательно! – Мирон уже набирал номер. – Сидоренко я тогда сам позвоню. А вы готовьтесь, Дина. Времени у нас с вами в обрез.

В трубке щелкнуло, и сиплый бас заведующего первой хирургией проревел:

– Тебе чего не спится, Мирон Сергеевич?

– Подогнал вам работу, Адам Петрович. Готовьте операционную.

– Лучше б ты мне пузырь коньяка подогнал, Мирон Сергеевич! Что там за пожар?

– Авария. Мне позвонил Харон.

– Кто?

– Харон Иван Акифьевич, владелец похоронной конторы. Это мой знакомый.

– Нормальные у тебя знакомые, Мирон Сергеевич.

– Какие есть. – Мирон направился к лестнице. – Спускайтесь в приемную, Адам Петрович, я сейчас переоденусь и тоже подбегу.

– Так что там с твоим гробовщиком? – По громкому сопению в трубке стало понятно, что Сидоренко уже выбирается из своего любимого кресла. – Давай в двух словах, чего нам ждать?

Взбегая по лестнице на четвертый этаж, Мирон рассказал, чего ждать. Придерживался заготовленной легенды, хотя до последнего не верил, что их с Хароном план выгорит.

– Так что, нам нужно МРТ, – закончил он.

– МРТ нужно всем, – проворчал Сидоренко. – Ладно, Милочку я беру на себя, она мне кой-чего задолжала.

Милочкой звалась заведующая отделением лучевой диагностики Людмила Васильевна Симакова. Была она бабой вздорной и капризной. У Мирона к ней не было никакого подхода, а вот у Адама Петровича, кажись, был.

– На операции хочу видеть тебя, а не Сёму, – проворчал Сидоренко. – Раз уж ты все равно здесь и подогнал нам этакое счастье.

– Буду! Я уже почти! – С этими словами Мирон ворвался в ординаторскую, осмотрелся.

Сёма, ужасно неповоротливый и ужасно ленивый вчерашний интерн, со снулым видом сидел за рабочим столом.

– Мирон Сергеевич, а что такое? – спросил он, зевая.

– Тебе Диночка звонила? – Рыкнул Мирон, стягивая с себя бомбер и зашвыривая его в шкаф.

– Звонила. – Сёма снова зевнул во всю пасть. Мирону захотелось его пришибить.

– Так чего ты тут, а не в приемном? – спросил он, стаскивая с ноги кроссовок.

– Так ведь вы ж приехали.

Логика Сёмы была железной, но от этого желание пришибить его сделалось еще сильнее.

– Дебил ты, Сёма, – процедил Мирон сквозь стиснутые зубы.

Сёма обиженно засопел, но возражать не стал. Сёма проповедовал толстовский принцип непротивления злу насилием, плыл себе по течению, как говно по реке.

Ожил мобильный.

– Мы приехали, – просипела трубка голосом Харона. – Она все еще жива.

– Какое счастье! – сказал Мирон вполне искренне, а потом добавил: – Сам ее не тащи, сейчас подойдет санитар из приемного.

– Уже, – сказал Харон и отключил связь. И хрен поймешь, что «уже». Уже вытащил сам, или уже подоспел санитар.

Мирон чертыхнулся и, на ходу надевая халат, ломанулся вниз по лестнице.

В приемном покое уже царила вполне привычная для этого места суета. «Скорая» только что привезла орущего дурниной детинушку с шиной на ноге. Детинушка был пьян и активен, то и дело порывался сигануть с каталки, а Диночка пыталась его угомонить. Пусть бы не пыталась, дала бы сигануть. На пластиковом стульчике, благостно сложив руки на коленях, сидел какой-то старичок, рядом с ним лежал потрепанного вида тонометр, который старичок, вероятнее всего, привез с собой. Этот никуда не спешил и дурниной не орал, терпеливо ждал, когда до него дойдет очередь. Вид у него был вполне бодрый. Это давало основания верить, что своей очереди он успешно дождется.

Харон стоял у входа, скрестив на груди длинные руки. Рядом у стены стояла его трость с черепушкой. На Харона украдкой и с некоторой опаской поглядывали все, включая пьяного детинушку, а он смотрел прямо перед собой и вид имел отрешенно-задумчивый. Каталки нигде не было видно.

– А где? – спросил Мирон, подходя к Харону.

– Забрали. – Тот пожал плечами, а потом спросил: – Можно мне остаться?

– Конечно, это ж больница, а не твоя контора, тут рады всем и в любое время.

– Я так и подумал. – Харон перевел взгляд на детинушку, тот тут же прекратил дебоширить и затаился. Старичок одобрительно кивнул. Диночка вздохнула с облегчением. – Тогда я подожду на улице.

– Ждать придется долго, – предупредил его Мирон.

– Хорошо. – Харон прихватил свою трость и направился к выходу.

– Это кто? – спросила Диночка, как только за ним захлопнулась стеклянная дверь. – Жуткий какой! – Она выпучила глаза, несколько раз взмахнула накладными ресницами. А Мирон в который уже раз подумал, что имеется прямая связь между длинной накладных женских ресниц и интеллектом. У Диночки ресницы были ну очень длинными…

– Не берите в голову, – сказал он ласково, и, развернувшись на каблуках, рванул по коридору в сторону отделения лучевой диагностики.

Там в небольшом предбаннике его уже ждал Сидоренко.

– Уже? – спросил Мирон, отвечая на крепкое рукопожатие хирурга.

– Не уже, а снова, – проворчал тот. – Ты ж ее еще не видел?

Мирон чуть было не ляпнул, что очень даже видел, но вовремя прикусил язык.

– Нет, но Харон сказал, что дело плохо.

– Плохо – это не то слово, – Сидоренко почесал по бычьи мощную шею. – Хреново дело, Мирон. Я позвонил в неврологию, пусть подбежит кто, глянет. Но тут и без них понятно, что есть внутричерепное кровоизлияние. Это мы ее еще на предмет других травм не осматривали, сразу запихнули в аппарат.

– Нет там других травм, – буркнул Мирон.

– Тебе откуда знать, ты ж ее не видел?

– Харон сказал.

– А Харон у нас типа врач? – Сидоренко усмехнулся, снова поскреб шею.

– А Харон у нас типа патологоанатом. В прошлом. В недавнем прошлом.

– Стало быть, какой-никакой врач.

– Нормальный он врач, получше некоторых. – За Харона вдруг стало обидно.

– Ну, будем думать, что он не ошибся, – сказал Сидоренко примирительно.

Ожидание тянулось мучительно долго. Сидоренко развалился в кресле, устало прикрыл глаза. Мирон кружил по предбаннику, перемещаясь от одного информационного стенда к другому. Стенды были предназначены для пациентов, картинок было больше, чем слов, но чтение и разглядывание картинок успокаивало. Наконец, в предбанник выплыла Милочка. Она была дамой корпулентной, но корпулентности своей нисколько не смущающейся. Характер имела вредный, из-за чего врагов в больнице нажила немало. На Мирона она даже не глянула, сразу взяла курс на Сидоренко.

– Забирай! – сказала чуть сиплым и прокуренным голосом. – Идите мойтесь на операцию, дружочки!

– Хреново? – спросил Сидоренко точно так же, как до этого спрашивал Мирон.

– Сами смотрите. – Милочка поманила их за собой в святая святых, где на монитор компьютера были выведены данные МРТ.

Сидоренко с Мироном посмотрели, молча переглянулись.

– Дело ясное, что дело темное, – сказал Сидоренко задумчиво.

– Девочку жалко, – вдруг сказала Милочка бархатно-мягким, каким-то чуждым для себя голосом, а потом рявкнула: – Чего вы тут картинки разглядывайте? Она сама себе трепанацию не сделает!

На операцию мылись молча, каждый думал о своем. Сидоренко заговорил первым.

– Она – не жилец.

– А вдруг выкарабкается? – Мирону такой прогноз совсем не понравился, хотя и казался едва ли не очевидным.

– А если выкарабкается, то нам с тобой спасибо точно не скажет. Если вообще сможет говорить. – Сидоренко вздохнул, а потом торопливо перекрестился сам и за компанию перекрестил Мирона: – Ну, с богом!

– Не отказался бы от его помощи, – сказал Мирон, выходя под яркий свет операционной и привычно занимая место в изголовье операционного стола. А где еще быть во время операции анестезиологу-реаниматологу?

Наверное, кто-то там на небе все-таки помогал им этой ночью. Или не им, а девчонке, которую Мирон уже мысленно прозвал Джейн Доу. Называл бы по-другому, но никаких документов у нее при себе не было.

Оперировали молча, перебрасываясь лишь короткими фразами, понимая друг дружку с полуслова. Слаженная команда досталась Джейн Доу, в этом тоже виделось некое везение и рука судьбы. Один раз она попыталась умереть. Мирон не дал. Больше не пыталась, не отвлекала бригаду от работы, поэтому можно было сказать, что операция прошла успешно. По крайней мере, закончилась. Впереди был ранний послеоперационный период, потом ранний реабилитационный, и дальше по всем кругам ада до полного выздоровления. Мирон на это очень надеялся.

Он дождался, пока Джейн поднимут в отделение интенсивной терапии, дал указания дежурной медсестре и Сёме глаз с нее не спускать, а сам спустился в приемный покой.

В приемнике царил ад и хаос, за окнами ревели и мигали сразу две «Скорые». Да уж, дежурство у Сидоренко выдалось хреновей не придумаешь. Сам же Мирон намеревался найти Харона и уже вместе с ним дождаться приезда полиции.

Харон нашелся на лавочке под старой липой, которую начмед Горовой, тот еще говнюк, каждое лето порывался спилить к чертовой матери. Горовому нравились «туечки» и «кипарисики», а не вот это безобразие. Он так и говорил «туечки» и «кипарисики». И каждое лето удавалось липу отстоять, вырвать ее хрупкую ботаническую жизнь из беспощадных лап начмеда Горового, чтобы потом посиживать под ее сенью с бутербродами, кофе или сигаретами. За сигареты нещадно ругали, даже табличку в землю воткнули, но народ все равно курил. Особенно в ночную смену.

Вот и сейчас на скамейке под липой курили. Вернее сказать, курила. Милочка сидела в непозволительной близости – всего-то метр! – от Харона. Это было удивительное зрелище. Милочка, откинув все свое крупное тело на спинку скамейки, выпускала в небо ровные колечки дыма, а Харон, упершись тростью в землю и скрестив ладони на серебряной черепушке, эти самые колечки разглядывал. Велась ли между этими двумя какая-то светская беседа, Мирон не знал, но шаг все-таки замедлил, а уши навострил. Оказывается, не зря навострил.

– Альгинат? – Голос Милочки был этаким сипло-воркующим. – Вы серьезно?

– Я никогда не шучу. – А голос Харона был с привычно механическими интонациями, но все же, но все же что-то такое в нем Мирон уловил.

Милочка окинула его долгим, наглым взглядом, а потом кивнула и сказала:

– Уважаю. А я все с папье-маше балуюсь. А альгинат исключительно на морду лица. Знаете, есть такой специальный альгинат?

– Не знаю.

– А про папье-маше хоть слыхали?

– Слыхал.

– Вы чудесный собеседник! – сказала Милочка с искренним восторгом.

– Вы находите? – Харон перестал пялиться на истаявшие дымные колечки и перевел свой стылый взгляд на Милочку.

Любая другая отшатнулась бы от этого взгляда. Отшатнулась, осенила себя крестным знамением и сбежала, но Милочка проявила удивительную стойкость и удивительную дерзость, выпустив струйку дыма прямо Харону в лицо.

– Утверждаюсь в этом с каждой секундой все сильнее, – сказала она, а потом добавила: – Я видела вашу Персефону.

– Что? – Вот теперь голос Харона изменился, вот теперь в нем появилась едва ли не паника, а Мирон подумал, что слишком много потрясений выпало на его долю этой ночью. Сначала Джейн, теперь вот Милочка.

– Говорю, видела вашу Персефону. Хоронили у вас одного нашего сотрудника, пришлось, так сказать, присутствовать. Занимательная у вас контора.

– Контора?

– Ну, заведение. Это уж как вам будет удобно. – Милочка легкомысленно взмахнула рукой с зажатой в ней сигаретой. – Все равно занимательная.

– И чем, позвольте вас спросить? – Харон повернул к Милочке голову, профиль у него был по-птичьи хищный.

– Стильное оно у вас, – сказала Милочка.

– Что?

– Заведение. Чувствуется, что у хозяина есть вкус, что весьма удивительно для здешних мест. Я, знаете ли, не поленилась, прошлась по залам.

– Посторонним ходить по залам запрещено, – сказал Харон строго.

– Ну, запрещающих табличек я не увидела, поэтому прошлась. – Милочка пожала плечами. – Знаете, какой зал мне понравился больше всего?

– Не знаю. – Харон мрачнел на глазах, хотя, кажется, куда уж больше.

– С масками. Это ж вы их делали? Я не ошиблась?

– В зал с масками заходить запрещено.

– Да, вы уже сказали. Но раз уж так вышло, что я зашла, то позвольте мне выразить свое восхищение. Гениально, я вам скажу. Кстати, я Людмила Васильевна. Для друзей – просто Мила. А вы? – Она вопросительно выгнула бровь.

– Харон.

– А для друзей?

– А друзей у меня нет. – Харон отвернулся от Милочки, положил подбородок на скрещенные поверх набалдашника трости руки.

Мирону от этих слов стало обидно. Он-то считал Харона своим другом. Каким-никаким. Несмотря на значительную разницу в возрасте. А тут такое откровение.

– Да выходите вы уже из засады, Мирон Сергеевич! – сказала Милочка, не оборачиваясь.

– Как узнали, Людмила Васильевна? – Мирон шагнул на освещенный фонарем пятачок.

– По парфюму, дружочек. У вас одного в нашей богадельне приличный парфюм.

– Я старался. – Мирон хотел было сесть на скамейку, но прикинув размер посадочного места, передумал, не стал нарушать личное пространство Харона.

– Ну как она? – спросили одновременно Милочка и Харон. Спросили и глянули друг на друга: Милочка восхищенно, а Харон уныло.

– Операция прошла успешно, гематому дренировали. Барышню, отправили на четвертый этаж под наблюдение.

– Но прогноз все равно хреновый. – Милочка загасила сигарету, прицелилась и запулила ее в стоящую поблизости урну. – Не жилец – ваша барышня, Мирон Сергеевич.

– Жилец, – сказал Харон каким-то обреченным тоном.

– Откуда вам знать, Харон? Интуиция? – Милочка посмотрела на него с любопытством.

– Можно и так сказать. – На Милочку он по-прежнему не смотрел, о чем-то сосредоточенно думал.

– А Персефона ваша чудо как хороша! – В присутствии Харона строптивая Милочка проявляла просто удивительную покладистость.

– Дальше что? – спросил Харон, не обращая внимания на Милочку и обращаясь только к Мирону.

– Ждем полицию, дашь показания, расскажешь, где ты ее подобрал.

– А где вы ее подобрали, Харон? – Милочка закурила следующую сигарету.

– В лесу, – ответил тот уныло.

– Прямо в лесу? Вы там грибы собирали?

– Я там ехал на ночную смену. – Харон тоскливо вздохнул, а потом сказал, снова обращаясь только к Мирону: – Давай пройдемся, пока полиция не приехала.

Он встал, коротко, как-то по-старомодному, кивнул Милочке и шагнул в темноту.

Мирон глянул на Милочку, виновато пожал плечами и поспешил за Хароном.

– Было приятно познакомится! – послышалось им вдогонку, и Мирон так и не понял, искренне это было сказано или с издевкой, потому что ничего приятного в общении с Хароном обычный человек не нашел бы даже при большом желании.

– Удивительно настырная особа, – проворчал Харон, бредя по дорожке.

– И не говори! – согласился с ним Мирон. – Вредная баба – жуть!

– Она не вредная. – Харон замедлил шаг. – Она настырная. И очень наблюдательная. И ей понравились мои маски. – В сиплом голосе Харона послышалось удивление. – По крайней мере те, что в свободном доступе.

Удивление это было Мирону понятно, потому что одним из увлечений Харона было создание посмертных масок. Такое себе увлечение, надо сказать, но маски получались столь же жуткими, сколь и реалистичными. Коллекция у Харона была немалая. Он никогда не делал слепки без разрешения родственников. Иногда он даже умудрялся испросить дозволение на посмертный портрет у самого усопшего, так сказать, накануне перехода в мир иной. Некоторые разрешения были бескорыстными, за другие приходилось платить родственникам или предлагать скидку за услуги, связанные с погребением. Почти всегда Харону удавалось договориться. Он не делал посмертные маски со всех своих клиентов. Мирон никак не мог уловить систему, согласно которой тот выбирал натуру для работы, а спрашивать напрямую не хотел. Может, боялся получить ответ, который ему не понравится?

В зале с масками сам Мирон был всего лишь один раз. Ему хватило. Нет, его не мучили кошмары, но ощущения после посещения этого паноптикума остались тягостные. Словно бы Харон умудрялся поймать в свои сети саму смерть, и она злилась, недобро кривила бледные губы, зыркала из черных провалов пустых глазниц. Зал с масками был, так сказать, для личного пользования. Тем удивительнее был тот факт, то Милочка оказалась именно в нем. Еще удивительнее был факт, что Милочку маски не напугали, а заинтересовали. Чуден мир!

– Ты решил, что скажешь в полиции? – спросил Мирон, подлаживая свой шаг под шаг Харона. – Может, порепетируем для начала?

– Не надо. – Харон мотнул лысой головой. – Я скажу правду. Почти правду. Я ехал на работу, увидел на дороге кровь, почуял запах гари…

– Гари? – Мирон замедлил шаг.

– Там что-то взорвалось или сгорело. Какое-то транспортное средство. Если судить по ее одежде, мотоцикл.

– Она слетела в овраг на мотоцикле? – спросил Мирон и сам же себе ответил: – По ходу, так и было. Она ж пьяная вдрызг. Мы взяли кровь на алкоголь, но, думаю, там и дурь какая-нибудь тоже нашлась бы. Накидалась, села на мотоцикл и слетела в овраг.

– Нет. – Харон покачал головой.

– Как – нет, если все сходится? – удивился Мирон.

– Она не слетела в овраг. Сначала она упала на дорогу. Там были следы торможения.

– И?

– И лужа крови.

– И? – Мирон старательно пытался врубиться в то, о чем толкует Харон, но бессонная ночь давала о себе знать.

– Ее, – Харон передернул плечами, словно ему было неприятно само упоминание Джейн, – я нашел внизу, на дне оврага. И где-то там же внизу догорало транспортное средство. Теперь понимаешь?

Мирон начал понимать. Если девчонка слетела с трассы и там же приложилась головой об асфальт, то и найти ее Харон должен был на дороге, а не на дне оврага.

– Может, померещилась? – спросил Мирон на всякий случай.

– Что? – Харон посмотрел на него как на умственно отсталого.

– Кровь на асфальте.

– Не померещилась. И у меня прекрасная зрительная память.

– Ни секунды в этом не сомневался. – Мирон взъерошил волосы. – Выводы какие? Что там на самом деле произошло? Как она оказалась внизу? Сползла с дороги?

– В таком состоянии? – Харон неодобрительно поморщился. – Ты же врач, Мирон.

– А что за следы торможения?

– К следам я не присматривался – только к луже крови.

– То есть, ты сейчас пытаешься мне сказать, что ее кто-то сбил на той дороге?

– Не пытаюсь, я говорю тебе, Мирон, эту… девушку столкнули с дороги намеренно.

– Зачем?

Мирон остановился, дернул Харона за рукав пиджака. Тот мягко, но настойчиво высвободил свою руку.

– Чтобы спрятать, – сказал равнодушно.

– Девушку?

– Тело. Кто бы это ни был, он решил, что она мертва.

– Почему? – Разговаривать с Хароном всегда было тяжело, а сейчас тяжелее в разы. Каждое слово из него приходилось вытягивать клещами.

– Потому что даже я так решил. В первое мгновение.

– А, ну если даже ты так решил, то это весомый аргумент.

На самом деле это и был весомый аргумент. Человек, большую часть своей жизни посвятивший служению смерти, не мог ошибаться в такого рода вещах. Но все равно ошибся. Почти.

– Она должна была быть мертва. – Харон снова побрел по дорожке.

– Ты поэтому привез ее в контору? Ты думал, что ей уже ничем не помочь?

– Я думал, что она умрет с минуты на минуту.

– А она все не умирала и не умирала.

– Ошибка мироздания. – Харон пожал плечами. – До сих пор не могу понять, как такое возможно.

– Слушай! – Мирон нырнул в темноту вслед за Хароном. – А расскажи-ка мне, где все это случилось!

– Зачем? – Харон обернулся.

– Ну, тебе ж еще с полицией беседовать. Так?

Харон молча кивнул.

– А я уже свободен. Могу проявить инициативу.

– Ты хочешь осмотреть место преступления? – спросил Харон равнодушным тоном.

– Почему сразу место преступления? Возможно, место происшествия.

– Зачем тебе?

– Интересно.

– Там нет ничего интересного. Там тьма. – Харон обвел тусклым взглядом дорожку и подступающие к ней кусты пузыреплодника.

– Тьма в фигуральном смысле или буквальном? – спросил Мирон.

– Во всех смыслах.

– Тогда я возьму с собой фонарик. Ну же, расскажи, где ты нашел нашу Джейн Доу!

…Заброшенная дорога была не такой уж и заброшенной. Пользовались ей хоть и редко, но достаточно регулярно, даже несмотря на то, что дорожные службы уже давно махнули на нее рукой, не ремонтировали, не укрепляли подмываемый дождями склон, не вырезали подступившие к самому асфальту деревья. Дорогу эту Мирон знал неплохо, потому что именно по ней кратчайшим способом можно было добраться до дома Харона. И дальний свет он врубил безо всякого зазрения совести. Свет фар в этой глуши мог распугать разве что дикое зверье, которого в местном лесу водилось в избытке. Опасаться, что на дороге в этот час может оказаться другой автомобиль, не стоило, а с тьмой, хоть фигуральной, хоть буквальной, нужно было как-то бороться.

Описанный Хароном участок, Мирон нашел быстро. Остановил машину, не доезжая нескольких метров до предполагаемого места происшествия и, не выключая фары, выбрался из салона. Снаружи пахло лесом, асфальтом, дорожной пылью и приближающейся грозой. Небо еще полчаса назад затянуло тучами так, что исчезли и звезды, и луна. Оттого тьма теперь казалась кромешной. Даже свет фар с ней едва справлялся.

Мирон вытащил из кармана фонарик, направил острый белый луч на асфальт. Сначала ему показалось, что Харон ошибся, описывая место, но вскоре он увидел на дороге следы от протекторов. Джейн, очевидно, была за рулем байка. Вот в этом самом месте байк пошел юзом и упал. А этот размазанный по обочине след – явное тому подтверждение. Байк упал вот здесь, и тут же Джейн вылетела из седла. Мирон присел на корточки, посветил фонариком перед собой и, чертыхнувшись, отшатнулся. На дорогое что-то копошилось. Что-то черное, бесформенное и определенно живое. От его вскрика это черное и копошащееся взмыло в небо, рассекая застывший воздух кожистыми крыльями. Летучие мыши! Чертова туча нетопырей сейчас с негодующим визгом кружила у Мирона над головой. А у его ног тускло поблескивала черная лужа.

Не нужно было быть врачом, чтобы понять, что это за лужа. Харон и тут не ошибся! В этом месте девчонка упала и приложилась головой об асфальт. В этом месте она должна была умереть либо от кровопотери, либо от нарастающего внутричерепного давления. Но не умерла. Мирон поводил лучом фонарика по дороге и в холодном электрическом свете увидел другой след…

Похоже, Харон и на этот раз оказался прав. Джейн не просто по пьяни слетела с байка. Джейн сбили с байка каким-то другим транспортным средством. Ну, так бы выразился Харон, а Мирон видел очевидное: девчонку столкнул с дороги автомобиль. Случайно ли? Нарочно ли? Это еще предстояло выяснить, но в душе уже рождались недобрые предчувствия. Во всем случившемся ему отчетливо виделась злонамеренность. Даже если кто-то сбил байк по неосторожности, то первое, что должен был сделать нормальный человек – это выйти из машины и осмотреть пострадавшую. Осмотреть, отвезти в больницу. Позвонить в «Скорую», на худой конец! Но в больницу Джейн отвез Харон, а не тот, кто едва не отправил ее на тот свет. Или потому и не отвез? Решил, что девчонка мертва? Испугался последствий и ответственности? И что тогда?

А тогда этот ублюдок просто столкнул Джейн в овраг, как сбитую на дороге лису. Столкнул Джейн, а следом столкнул байк. Зачем? Ответ казался очевидным. Чтобы тело не сразу нашли!

Где-то высоко в небе громыхнуло, и по-прежнему кружащие над Мироновой головой нетопыри разлетелись в разные стороны. Он снова чертыхнулся и, подсвечивая себе путь фонариком, принялся спускаться вниз. Спуск оказался крутым, он заканчивался у подножья старого дуба, основание и извитые корни которого тоже были испачканы в крови. Значит, выродок не спустился вниз с девчонкой на руках, а в самом деле столкнул ее вниз, туда, где ее голова уже во второй раз встретилась с чем-то опасно-твердым. Вот с этим вековым дубом встретилась. Кости уцелели лишь чудом. Мирон окинул задумчивым взглядом траекторию полета и встречающиеся на пути кусты. Да, определенно, случившееся можно было считать чудом. Он снова поводил вокруг себя фонариком, втянул в ноздри сгустившийся воздух. Пахло гарью.

Байк, а вернее, то, что от него осталось, нашелся в стороне, метрах в ста от дуба. Он выгорел до самого своего железного остова и сейчас был похож на скелет какого-то доисторического монстра. От него несло горелой резиной и оплавившимся пластиком. Взорваться от падения и удара он никак не мог, такое случается только в дешевых боевиках, а в обычной жизни нет места спецэффектам. Зато в обычной жизни есть место уродам, готовым ради спасения собственной шкуры столкнуть еще живого человека в овраг и сжечь его байк.

Мирон постоял перед оплавившимся мотоциклетным скелетом. Абрисы даже у мертвого, безнадежно испорченного байка были хищно-изящные, намекающие на породистость и немалую стоимость. Но тот, кто не пожалел девчонку, не пожалел и ее железного коня. Вот такой холодной и расчетливой скотиной он был!

Над головой снова громыхнуло, черное небо прочертил белый клинок молнии, и на лицо Мирона упала первая дождевая капля. К тому моменту, как он выбрался из оврага, одежда на нем промокла насквозь, а с дороги вниз по склону стекали уже не ручьи, а реки холодной воды. К утру от улик не останется и следа. Да и станет ли кто-то искать улики? Обычное ДТП всегда предпочтительнее покушения на убийство. Дело – в сейф, а девчонке – штраф с лишением прав. Если она вдруг выживет…

Глава 4

Предположения Мирона оправдались той же ночью. Вернувшись домой и стащив с себя мокрую одежду, он первым делом позвонил в реанимацию Сёме, а вторым – Харону.

Сёма звонку, по всей видимости, был не рад, отвечал вяло, борясь с зевотой. Мирону снова захотелось его придушить. Но желаемого от Сёмы он все-таки добился. Состояние пациентки оставалось стабильно-тяжелым, болталась Джейн между небом и землей, все никак не могла определиться с выбором.

Харон, в отличие от Сёмы, был бодр, но звонку Мирона тоже не обрадовался.

– Ну, как прошло? – спросил Мирон, засыпая в турку кофе.

– Хорошо. – Харон был образцом лаконичности. Иногда это страшно бесило.

– Что ты сказал полиции?

– То, что и планировал.

Мирон мысленно застонал, а вслух сказал:

– И что они?

– Составили протокол.

– Прелестно. Дальше что?

– Собирались осмотреть место аварии.

– И?.. – Мирон бухнул турку на плиту.

– И началась гроза.

– Это значит?..

– Это значит, что осматривать будут после грозы. Место я им описал, не промахнутся.

Мирон отбросил назад лезущие в глаза мокрые волосы. Одна капля упала в огонь, зашипела и испарилась.

– После грозы они хрен там что найдут, – сказал он зло.

Харон ничего не ответил. Еще одна из его дурных привычек – обрывать диалог на полуслове, превращая его в бессмысленный монолог. Про Джейн он тоже не спросил, хотя прекрасно понимал, что Мирон обязательно позвонит в больницу, чтобы справиться о ее самочувствии. Поздно выяснять, что это такое: бесчувствие или особенность психики. Мирон очень надеялся, что второе. Наверняка, у Харона не было подтвержденного диагноза, но синдром Аспергера казался Мирону вполне очевидным. Он никогда не углублялся в природу странностей своего друга, потому что странности эти его не особо напрягали. До сегодняшней ночи. Сегодняшняя ночь вскрыла нечто большее, чем безобидную странность. Сегодняшней ночью Харон терпеливо дожидался смерти человека, не предпринимая попытки хоть чем-то ему помочь. И ему, Мирону, он позвонил лишь тогда, когда потерял терпение. Позвонил не по зову сердца и не по велению совести. Вот это было страшно. Вот это наводило на недобрые мысли. Мирон не выдержал и спросил:

– Тебе ее совсем не жаль?

– Кого? – голос Харона звучал по-механически глухо.

– Девчонку. Она могла умереть, пока ты медитировал над ее телом.

– Она не умерла.

– Но могла! – Мирон и сам не заметил, как сорвался на крик. Наверное, с криком из него выходило напряжение минувших часов.

– Не могла. Она не умрет.

– Откуда тебе знать? – Кричать он перестал, перешел на шепот.

– Я чувствую такие вещи.

– Какие вещи?

– Дыхание смерти.

И ведь Харон не шутил. Шутить он не умел по определению. Впрочем, как не умел он врать и хитрить.

– И что там было не так с этим дыханием?

Кофе вскипел, и Мирон едва успел снять турку с огня.

– Я его сначала чувствовал, а потом перестал чувствовать, – ответил Харон.

Бесполезно было спрашивать, каким образом он чувствует дыхание смерти, и что это вообще за дыхание такое, но Мирона вдруг отпустило, появилась надежда, что его друг не совсем безнадежен и не совсем бесчеловечен.

– Она будет жить, – продолжил вдруг Харон, хотя Мирон уже не ожидал продолжения. – Она будет жить, потому что она особенная. Я жалею, что не взял образец ее крови. – Харон немного помолчал, а потом продолжил: – Ты мне в этом поможешь?

– В чем?

– Мне нужна ее кровь. С кровью что-то не то.

– Нет, – сказал Мирон твердо. – Я тебе в этом не помогу. Я тебе уже и так достаточно помог.

А с ее кровью в самом деле что-то не то, в ней алкоголь и, вероятно, наркотики. Вот такая шальная кровь у нее!

– Ладно. – Голос Харона по-прежнему звучал ровно. – Но было бы любопытно.

– Она ездила на байке, – сказал Мирон неожиданно для самого себя. – Я нашел его на дне оврага. Он выгорел до самого остова. VIN-код уничтожен, номерного знака нет.

Харон ничего не ответил, и Мирон продолжил:

– У нее были при себе какие-нибудь документы? Паспорт? Водительские права?

– Нет, – сказал Харон, не задумываясь.

– А телефон? Телефон есть у каждого. Даже у тебя.

– Мне телефон нужен для работы. А при ней телефона не было.

Можно было бы предположить, что телефон выпал, пока Джейн кубарем катилась по склону оврага, но Мирон почему-то был почти уверен, что телефон забрал тот самый урод, который столкнул ее с дороги. Очень расчетливый получался урод. Расчетливый и методичный. Почти как Харон… Мысль эта была настолько дикой, что Мирон тут же прогнал ее прочь. Харон может быть и бесчувственный, но он не убийца. Да и такой ли уж он бесчувственный? Ведь однажды много лет назад он проявил участие к одному беспомощному и затравленному пацану. Тогда проявил и сейчас проявляет. Как умеет, так и проявляет…

– Ладно, – сказал Мирон устало, – я спать. Утро вечера мудренее.

– Утром ничего не изменится, – пробубнил Харон и отключил связь.

– Вот и поговорили… – Мирон отложил мобильник и перелил кофе в чашку.

Работа реаниматологом и постоянные ночные дежурства приучили его к кофе, но не сделали зависимым. Вот сейчас он выпьет эту чашку до дна и спокойно пойдет спать. И даже уснет почти мгновенно. Это тоже издержки профессии, когда ты можешь моментально засыпать в любых условиях и при любых обстоятельствах и так же моментально просыпаться.

Этой ночью все было иначе. Мирон ворочался с боку на бок, несколько раз взбивал подушку, сбрасывал, а потом снова натягивал на себя одеяло – маялся. Уснул он лишь под утро, чтобы вскочить под бодрые трели будильника. Вскочил, помотал тяжелой, словно с бодуна головой, сполз с кровати и распахнул окно, впуская в спальню солнечные лучи и свежий после недавней грозы воздух, постоял перед распахнутым окном, медленно вдыхая и выдыхая, возвращая организм к привычному ритму. Организм возвращаться не желал, и Мирону пришлось тащиться в ванную, становиться под ледяной душ.

Холодная вода помогла почти мгновенно. Вот еще одно эффективное, хоть и радикальное средство приведения себя в боевую готовность. Можно было бы еще отжаться, разогнать, так сказать, кровь, но Мирон не стал, оставляя на полу мокрые следы босых ног, побрел на кухню. Заступать на дежурство ему только вечером, но вчерашнее происшествие и учиненное вслед за ним расследование не давали ему покоя. Наскоро перекусив бутербродом и запив его чашкой кофе, Мирон вышел из квартиры.

Больница привычно встретила его запахом страданий, дезсредств и невкусной казенной еды. А еще низким гулом множества голосов, словно бы она была не лечебным учреждением, а растревоженным ульем. Мирон поднялся на четвертый этаж, толкнул дверь ординаторской. Сёма привычно дремал в своем кресле, благостно скрестив руки на объемном пузе. В отличие от Мирона, просыпаться от малейшего шороха он еще не научился, лишь недовольно причмокнул во сне губами. Мирон прошел к шкафу, переоделся в медицинский костюм, надел сменку и, нарочно громко хлопнув дверью, вышел из ординаторской.

Этой ночью в отделении дежурила Ольга Станиславовна. Опыта и боевого задора в ней было в разы больше, чем в Сёме. Ни многочисленные внуки, ни домашнее хозяйство, ни запойный муж не сумели погасить в ней этот задор. Работу свою Ольга Станиславовна знала, в отделении считалась незаменимой медсестрой. Мирон с куда большей готовностью оставил бы Джейн под ее опекой, чем под Сёминой. И в отличие от Сёмы, Ольга Станиславовна не спала.

– Ну, как тут? – спросил Мирон шепотом.

– Все живы. – Ольга Станиславовна посмотрела на него поверх узких очков. В очках этих она была похожа на строгую училку. – А ты чего явился? Тебе ж в ночь?

Помимо того, что Ольга Станиславовна была высококлассной медсестрой, она была еще и лучшей подругой Мироновой бабушки, оттого и позволяла себе некоторые вольности. Разумеется, лишь в отсутствие свидетелей.

– А я проведать. – Мирон взял со стола историю болезни Джейн, бегло изучил записи, просмотрел анализы. – Как она, тетя Оля?

В отсутствие свидетелей он тоже позволял себе фамильярность.

– Ну как она?.. – Ольга Станиславовна пожала плечами. – Без динамики. Всю ночь капали и мониторили. Сёма аж три раза заглядывал. Это ты его заставил?

– Это я. – Мирон кивнул и шагнул к ширме, за которой лежала Джейн Доу.

С прошлой встречи она изрядно подурнела. Кожа истончилась, кажется, до состояния пергамента и цветом сравнялась с цветом застиранных больничных простыней. Пепельно-серой была ее кожа. Это если не считать синих теней под глазами и багровых кровоподтеков, которые утром расцвели буйным цветом. Ну и бритая голова ее явно не красила. Волос Мирону было почему-то особенно жалко. Волосы у Джейн были красивые. Когда-то. Но дышала она сама, без аппарата. И жизненные показатели у нее были стабильные, хоть завтра на выписку. Вот только выписка Джейн светила еще очень нескоро. Если вообще светила с таким-то диагнозом.

Мирон в очередной раз подумал, как бы все сложилось, если бы Харон привез девчонку сразу в больницу, если бы не отсиживался в конторе. Или думать нужно было о другом? О том, что Харон запросто мог проехать мимо, что нашел он девчонку просто чудом, и если бы не он, этим утром она бы была мертва окончательно и бесповоротно.

О том, что лучше, смерть или вегетативное состояние, которое никак нельзя было сбрасывать со счетов, Мирон старался не думать. Он был оптимистом, несмотря на выбранную профессию. А может быть благодаря выбранной профессии. Тут уж с какой стороны посмотреть.

– Говорят, ее этот твой дружок привез?

Задумавшись над будущим Джейн, Мирон не сразу заметил, что Ольга Станиславовна выбралась из-за своего стола и встала за его спиной.

– У этого дружка, тетя Оля, есть имя, – сказал он, не оборачиваясь.

– Харон? – Он не мог видеть, но мог представить, как взлетают вверх тонко выщипанные брови Ольги Станиславовны. – Не смеши людей, Мирон! Это не имя и даже не фамилия, это фарс какой-то. Заигрывание со смертью, если хочешь знать.

– Не хочу. – Он легонько мотнул головой.

– А настоящая его фамилия Арон. – Ольга Станиславовна не унималась. – Я точно знаю, мы с ним росли в одном дворе. Всю жизнь был Ванька Арон, а тут, поди ж ты, Хароном заделался! Так это он, да? Динка из приемного сказала, что девочку привез такой странный лысый мужик с тростью.

Мирон ничего не ответил, подошел к Джейн, зачем-то потрогал ее руку. Рука была ледяной, как у покойницы.

– Странный и лысый у нас в городе один. – Ольга Станиславовна шагнула следом, заботливо подоткнула простыню под босые девчонкины ноги, пробормотала: – Не пойму, в палате тепло, а она как ледышка.

Мирон убрал руку, сунул в карман.

– Так это он ее привез? – повторила Ольга Станиславовна.

– Он. – Мирон кивнул.

– А потом сразу ты прилетел. Не в свое дежурство. Это из-за него ты прилетел?

– Это из-за нее я прилетел, – сказал Мирон, отходя от больничной койки, на которой не жила и не умирала Джейн Доу.

– Знакомая твоя? – В голосе Ольги Станиславовны почудилось удивление пополам с любопытством.

– Нет. – Мирон покачал головой. – Просто Джейн Доу.

– Ничего себе имечко! – Ольга Сергеевна неодобрительно поморщилась. – Один Харон, вторая Джейн.

– И только у меня чудесное православное имя, – усмехнулся Мирон. – Ладно, теть Оль, – он обернулся, – вы присматривайте тут за ней. Если что…

– Если что, я вам сразу же сообщу, Мирон Сергеевич, – сказала Ольга Станиславовна официальным тоном, из чего Мирон сделал вывод, что в палате они больше не одни.

В дверном проеме маячил Сёма. Ольгу Станиславовну он побаивался еще со времен интернатуры, поэтому заходить не спешил.

– Ну, как она? – Он тянул короткую шею в сторону Джейн.

– Это ты мне расскажи, Сёма, – буркнул Мирон. – Твое ж было дежурство.

– Так хреновое дежурство, – огрызнулся Сёма. – Всю ночь валили и валили. Не успевал разгребать. – Он с просительным видом глянул на Ольгу Станиславовну, призывая ее в свидетели, но та уже не смотрела в их сторону, проверяла, надежно ли установлена в вене Джейн канюля.

Не получивший поддержки Сёма тяжко вздохнул и сказал:

– Полторы промилле у нее в крови.

– Полторы? – удивился Мирон. Ему казалось, что алкоголя в крови у девчонки будет больше. Впрочем, сколько бы ни было, за руль она уселась пьяная. Вот такая идиотка.

– И этот ваш звонил сегодня. – Сёма зевнул во всю пасть. – Еще шести не было, а он наяривает. Никакого понимания нет у человека.

– Кто звонил? – спросил Мирон, подходя к Сёме.

– Этот, который с божественной фамилией.

– Божественной… – хмыкнула Ольга Станиславовна.

– Мифической, – тут же поправил себя Сёма. – Так и сказал, я Харон, желаю знать, жива ли доставленная этой ночью пациентка с черепно-мозговой.

– А ты что? – спросил Мирон заинтригованно.

– А я сказал, что информацию о пациентах мы предоставляем только родственникам.

– А он?

– А он спросил, соглашусь ли я предоставить информацию о пациентке главному врачу. – Сёма обиженно засопел.

– Шантажировал, значит, – констатировала Ольга Станиславовна и неодобрительно посмотрела на Мирона. Вот, мол, какие у тебя дружки, Миронушка!

Тот в ответ виновато развел руками, мол, какие есть, а вслух сказал:

– Так ты о состоянии пациентки доложил, Семен?

– Доложил. Лучше уж божеству, чем главному. – Сёма снова зевнул.

– А божество что же?

– А ничего, повесило трубку божество. Даже спасибо не сказало.

– Там у них в царстве мертвых все такие, – сказал Мирон, протискиваясь мимо Сёмы. – Никаких тебе понятий о приличиях.

Глава 5

Весь день Мирон боролся с желанием позвонить Харону, выяснить, как у того обстоят дела, но в конце концов решил не звонить. День прошел в мелких бытовых хлопотах, перемежающихся мыслями о Джейн и о том, что же на самом деле с ней случилось на заброшенной дороге. Мысли эти к вечеру вымотали Мирона окончательно, поэтому на работу он отправился с почти забытым студенческим энтузиазмом.

Милочка сидела с папироской в зубах на той самой скамейке, под той самой липой, что не давала покоя начмеду Горовому. Сидела, не таясь, гордо и независимо откинувшись на спинку скамейки.

– Здрасьте, – сказал Мирон, намереваясь прошмыгнуть мимо Милочки, если не незамеченным, то хотя бы нетронутым.

Не вышло…

– Мирон Сергеевич! – Милочка многозначительно похлопала по скамейке рядом с собой. – Присядьте!

– Не могу, Людмила Васильевна, спешу на работу служить Минздраву и Гиппократу!

– Минздрав с Гиппократом подождут. – Милочка снова похлопала по скамейке. – Ногти на ее пальцах были длиннющие, покрытые кроваво-красным лаком. И никто не смел попенять ей за этакое непотребство: ни начмед Горовой, ни главврач, ни вредные тетки из санстанции. Милочка позволяла себе многое, и это многое всегда сходило ей с рук. Злые языки шептались, что причина Милочкиной неуязвимости кроется в близких отношениях с главврачом, но Мирон сомневался.

– Ну как там? – спросила Милочка, когда он не без опаски плюхнулся на скамейку рядом с ней.

– Там – это где? – спросил он осторожно.

Ругаться с Милочкой ему было не с руки. Милочка была полновластной хозяйкой аппарата МРТ, и ее хорошее отношение дорогого стоило. Одного ее слова было достаточно, чтобы бесконечная очередь жаждущих и страждущих чуть-чуть сместилась или чуть-чуть раздвинулась, принимая в свои плотные ряды еще одного счастливчика. Мирон не был в числе Милочкиных любимчиков, но и в опалу к ней пока умудрялся не попадать. Сохранял разумный нейтралитет, держал дистанцию, добивался заветных талончиков на МРТ окольными путями.

– Там – это у вашего друга Харона, – сказала Милочка каким-то странным, мурлыкающим голосом. – Он же ваш друг, я правильно поняла?

– Правильно, – ответил Мирон не слишком уверенно, – в какой-то мере мы друзья.

– В какой мере? – уточнила Милочка, затягиваясь папироской.

– В той, какая вообще возможна в случае с Хароном.

– Он очень любопытный персонаж.

– Примерно то же самое он сказал про вас.

– Правда? – Милочка иронично усмехнулась.

– Немного другими словами. Мне кажется, вы его… заинтриговали.

– Интриговать я умею. – Милочка задумчиво покачала носком туфельки. Каблук у туфельки был высоченный, сантиметров десять. Еще одно нарушение, сходившее ей с рук. – Мирон Сергеевич, – она подалась вперед, пристальным взглядом посмотрела Мирону в глаза.

– Да, Людмила Васильевна. – Собрав волю в кулак, он постарался не отмахнуться от томного облака Милочкиных духов. Третье нарушение, между прочим.

– А хотите абонемент? – спросила она все тем же мурлыкающим голосом.

– Абонемент на что? – осторожно уточнил Мирон.

– Абонемент на МРТ. Ваши пациенты, друзья и родственники по абонементу. В разумных пределах, разумеется. Вы же разумный молодой человек?

– Я очень разумный молодой человек, – согласился Мирон и тут же спросил: – А что взамен?

– Вы не только разумный, вы еще и весьма деловой молодой человек. – Милочка игриво царапнула его по колену алыми коготками. – Как это я вас сразу не разглядела? – Она сощурила ярко подведенные очи. Четвертое нарушение, на секундочку!

– Я старался не отсвечивать, – сказал Мирон скромно, мысленно уже прикидывая, что сможет сделать с Милочкиным абонементом.

– У вас хорошо получалось. Мне нужен Харон. – Вот так сразу, без перехода и прелюдий. Мне нужен Харон…

– В каком смысле? – поинтересовался Мирон, мысленно готовясь потерять абонемент и попасть в опалу.

Милочка расхохоталась, снова царапнула его когтями по колену.

– Я увлекаюсь масками, – сказала, отсмеявшись. – Венецианские маски. Слыхали о таких?

– И слыхал, и даже видал. – Мирон поскреб колено в том месте, где его царапнули когти Милочки.

– Отлично! Тем проще мне будет донести до вас свою мысль. Я их делаю! – сказала Милочка торжественно.

– Маски?

– Венецианские маски!

– И?..

– И они у меня получаются весьма недурственными. Их даже готовы покупать. – Милочка взмахнула рукой. – Но я знаю правду.

– Какую правду? – Мирон украдкой глянул на часы, времени до начала смены оставалось в обрез.

– Я никудышний творец, я ничто в сравнении с вашим Хароном. Я видела его маски. Вы, наверное, тоже? – Она посмотрела на Мирона не просто внимательно, а требовательно.

– Было дело, – ответил тот без особого энтузиазма и тут же взмолился: – Людмила Васильевна, я опоздаю на работу!

– Экскурсия! – отчеканила Милочка, гася сигарету.

– Что?

– Я вам – абонемент, а вы мне экскурсию. То есть не вы лично, а господин Харон. Я хочу, чтобы он провел для меня экскурсию по тому закрытому залу. Это программа «минимум».

– Даже боюсь спрашивать о программе «максимум». – Мирон попытался встать, но Милочка вцепилась в его запястье, потянула обратно.

– Программа «максимум» – это мастер-класс от Харона по созданию масок.

– Охренеть… – Мирон обреченно плюхнулся на скамейку. – Людмила Васильевна, вы, наверное, что-то не понимаете. Это посмертные маски.

– Я понимаю. – Она невозмутимо кивнула. – Посмертные маски. Что вас смущает, Мирон Сергеевич? То, что их снимают с лиц покойников? Вы мало видели в своей жизни покойников? Вы их боитесь? У вас какие-то религиозные предрассудки?

– Я не боюсь покойников, и у меня нет предрассудков. – Мирон мотнул головой. – Я просто не представляю, как уговорить Харона. – Он на мгновение задумался, а потом сказал: – Хорошо! Но я хочу аванс, Людмила Васильевна!

– Я в вас не ошиблась! – сказала Милочка с восторгом. – Разумный и хваткий! Ну, чего хотим?

– Повторное МРТ для вчерашней пациентки. МРТ с контрастированием. Она мне не нравится…

– Ого! – Милочка окинула его задумчивым взглядом, а потом кивнула. – Подозреваете аневризму? В столь юном возрасте?

Мирон молча пожал плечами. Он всякое подозревал, аневризму в том числе. Милочка кивнула.

– Сделаю, – сказала она. – Считайте это авансом за программу «минимум». Не хотите спросить, что я могу сделать за программу «максимум»?

– Хочу, но боюсь, – признался Мирон.

– Я организую вашей протеже консультацию Вышегородцева. Прямо здесь, в больнице. Ну, что скажете? Надеюсь, вы знаете, кто такой Вышегородцев?

– Кто же не знает, кто такой Вышегородцев! – Мирон не верил своим ушам. Затащить светило отечественной нейрохирургии в заштатную районную больницу! Едва ли кому-то такое под силу. Даже Милочке.

– Вижу сомнение в ваших глазах, Мирон Сергеевич. – Милочка усмехнулась. – Саня Вышегородцев – мой однокурсник. Нас с ним когда-то связывали… – она прищелкнула пальцами, – некоторые отношения. Он мне должен.

– Он должен вам настолько, что согласится приехать в нашу Тмутаракань?

– Он мне должен настолько, что согласится провести операцию вашей протеже, если для того будут показания. А мы ведь с вами понимаем, что показания непременно появятся. После МРТ с контрастированием. Ну так что, Мирон Сергеевич? Какую из программ вы готовы осуществить?

– Максимум, – сказал Мирон, мысленно прикидывая, что ему будет стоить уговорить Харона на авантюру с мастер-классом для Милочки.

– Да, – Милочка удовлетворенно кивнула, – я в вас не ошиблась. – Она с поразительной для своей комплекции легкостью вспорхнула со скамейки. – Привозите свою протеже сегодня к девяти вечера.

– Вы остаетесь еще на одни сутки? – удивился Мирон.

– Ради программы «максимум» я готова неделю ночевать в этой богадельне. – Милочка одернула белоснежный халат. – К тому же, мы ведь должны выяснить, стоит ли вообще беспокоить Вышегородцева.

МРТ с контрастированием показало, что светило отечественной нейрохирургии побеспокоить все-таки придется. И как можно скорее.

– Хреновые дела… – сказала Милочка, тыча алым ногтем в монитор компьютера. – Смотрите, Мирон Сергеевич, вот сюда и вот сюда. Надо объяснять, что это может значить? – Она обернулась к стоящему за ее спиной Мирону.

– Не надо, – буркнул Мирон. – Я, знаете ли, тоже в меде учился.

– Значит, звоню Вышегородцеву. – Она не спрашивала, она информировала о почти свершившемся факте. – Мирон Сергеевич, прогуляйтесь-ка пока под луной. Результаты переговоров я вам сообщу.

Мирон молча покинул Милочкин кабинет, постоял в раздумьях в коридоре, а потом вышел на балкон под луну. На балконе висела грозная табличка с надписью «Не курить» и вторая фаталистическая с надписью от руки «Балкон находится в аварийно-опасном состоянии! Больше трех не собираться!» Вторую табличку написал начмед Горовой. Помимо «туечек» и «кипарисиков» он питал слабость к бумажкам, объявкам и табличкам со всяческими запретами. Мирон оперся локтями о перила, запрокинул лицо к небу. В том, что светило Вышегородцев явится по первому Милочкиному зову, он сильно сомневался, зато он не сомневался в исходе, который неминуемо ждет Джейн Доу в том случае, если в самое ближайшее время ей не будет проведена операция. Не то, чтобы он успел привязаться к девчонке, но считал случившееся с ней несправедливым. В аварию она попала не по своей вине. Могла, конечно, попасть и по своей. Вина за полторы промилле алкоголя в крови лежала исключительно на ней, но на дне оврага Джейн оказалась не по собственной воле. И это злило Мирона неимоверно. Как злила его и почти железобетонная уверенность, что расследовать случившееся никто не станет, все спишут на несчастный случай. Так ведь удобнее и бесхлопотнее, чем заводить уголовное дело из-за покушения на убийство какой-то залетной пьяной девицы.

Вот и сыграли полторы промилле свою роковую роль в судьбе Джейн Доу! Возможно, если бы в ее крови не оказалось следов алкоголя, полиция проявила бы чуть больше рвения в поисках того, кто столкнул ее байк с дороги.

– Ну, все! – послышался за его спиной хриплый голос Милочки. – Как думаете, Мирон Сергеевич, в глазах Горового я тяну на одного или сразу на двух человек? – Она многозначительно посмотрела на табличку с надписью «Больше трех не собираться».

– Я думаю, наш начмед сильно переоценивает собственные инженерные познания, – сказал Мирон. – Этот балкон переживет нас всех.

– Согласна! – Милочка сунула в рот сигарету, щелкнула зажигалкой и встала рядом с Мироном. – Я договорилась, – сказала, глубоко затянувшись. – Саня приедет завтра утренним дилижансом. Вашей протеже несказанно повезло. Как раз сейчас Вышегородцев с гастролями в областной больнице. Так сказать, дает мастер-классы тамошним нейрохирургам. С двумя из них, разумеется, самыми одаренными, он и приедет. Девочка послужит науке! Вы же не возражаете? – Она покосилась на Мирона.

– Я не возражаю, Людмила Васильевна. Наоборот, я вам очень признателен, – сказал он, не покривив душой.

– Ну, один мастер-класс в обмен на другой, – сказала Милочка, как отрезала.

Мирон вздохнул.

– Когда ждать звонка от господина Харона? – спросила она деловито.

– Давайте, я ему сначала сам позвоню, а уже потом… доложу, – сказал Мирон без особого энтузиазма.

– Давайте, – согласилась Милочка. – Только долго не тяните, у вас неделя, а потом абонемент аннулируется.

– Карета превратится в тыкву, – пробормотал Мирон, и Милочка хмыкнула то ли саркастически, то ли одобрительно.

Глава 6

Милочка сдержала свое слово. Утренним дилижансом, который в просвещенном двадцать первом веке выглядел как вполне комфортабельный минибус, в больницу заявилось светило в сопровождении верных подмастерьев. Охреневший Горовой метался по больнице как ошпаренный. Не менее охреневший, но куда более сдержанный главврач мрачно поглядывал на невозмутимую Милочку, которая после дружеских лобзаний со светилом уходить к себе не планировала, держалась поблизости, всем своим видом давая понять, что она в происходящем действе человек далеко не последний. Кто бы сомневался!

На консилиуме, который собрали для осмотра Джейн, Милочка тоже, разумеется, присутствовала. Сама присутствовала и Мирона привлекла. Мирон не сопротивлялся, ему и самому было интересно, как работают светила государственного масштаба. Светило работало быстро, складно и ладно! Отмахнувшись от назойливых реверансов начмеда Горового, Вышегородцев сразу же приступил к делу. Он был невысок, головаст, лысоват и слеповат, голос имел тихий, а пальцы музыкальные. В книжках эти пальцы бы непременно так и обозвали – музыкальными. А какие же еще пальцы должны быть у ведущего нейрохирурга? Подмастерья его были разновозрастными, выглядели куда солиднее и представительнее своего гуру, но внимали каждому сказанному слову. Мирон тоже внимал. Тем более что гуру говорил дельные вещи и своей исключительностью не кичился. Тем более что он был готов помочь Джейн, а эта помощь дорогого стоила. Дорогого во всех смыслах.

Операцию назначили на двенадцать часов дня. Мирона тоже пригласили. Его пригласили, а он вдруг некстати подумал, что у врачей не принято лечить своих. Не то, чтобы дурная примета, но лучше делегировать это дело кому-то из коллег, для пущей надежности. Уже потом он подумал, что Джейн ему никакая не «своя», просто так уж вышло, что надеяться ей больше не на кого. Харон потерял к бедняжке интерес сразу же после того, как выяснил, что умирать в ближайшее время она не планирует. Харону простительно, он известный мизантроп, а у Мирона клятва Гиппократу и моральные принципы. И теперь за эти принципы он оказался должен коварной Милочке.

Как бы то ни было, а операция прошла гладко. Настолько гладко, насколько это вообще возможно в условиях районной больницы, оборудованной далеко не по последнему слову техники.

– Ну все, коллеги! – сказал Вышегородцев, когда всю их дружную ораву пригласил к себе в кабинет главный врач. – Все, что от нас зависело, мы сделали. Остальное – в руках божьих. Будем уповать на его милость и на то, что у пациентки молодой и крепкий организм. Случай, скажу я вам, любопытный: можно сказать, что все это время барышня жила вопреки, а не благодаря.

Горовой бросился было благодарить и оправдываться, но Вышегородцев взмахом руки остановил его неискренние излияния, лишь попросил, чтобы о состоянии пациентки его непременно информировали.

Главврач покосился на Милочку и пообещал информировать. Милочка кивнула и тоже пообещала, а Мирон под шумок ретировался из начальственного кабинета. Ему предстояло еще одно довольно сложное, почти невыполнимое дельце. И дельце это не требовало отлагательств.

Харон по старой своей привычке взял трубку не сразу. Мирон насчитал десять гудков, пока в мобильном не послышался наконец хриплый и очевидно недовольный голос друга:

– Слушаю. – Приветствиями и прочими этикетами Харон не заморачивался.

– Ты мне должен. – Мирон решил брать быка за рога и ковать железо, пока горячо.

– Не помню, чтобы занимал у тебя деньги. – В голосе Харона послышалась легкая озадаченность.

– Ты не должен мне денег, ты должен мне… – Мирон сделал глубокий вдох и выпалил: – Ты должен мне мастер-класс по созданию этих твоих масок.

– Тебе? – А вот сейчас озадаченность перешла в удивление.

– Не мне, а Милочке. Ты помнишь Милочку?

– Ее трудно забыть.

– Прекрасно! В таком случае, тебе не слишком напряжет моя маленькая просьба.

– Она меня уже напрягает. – В голосе Харона послышался лед, и Мирон испугался, что прямо сейчас он повесит трубку. Бывали уже прецеденты.

– Так! – сказал он не просительно, а строго. – Я говорю, ты слушаешь, а потом решаешь. Но сразу хочу расставить все точки над «i». Ты позвонил мне, когда тебе потребовалась помощь. Ты позвонил, и я тут же приехал. Теперь помощь нужна мне.

Можно было бы сказать, что помощь нужна Джейн, что они в ответе за тех, кого вытащили из оврага, но Мирон решил, что Харона сантиментами не прошибешь, а вот чувством долга можно попробовать.

– Говори, – велел Харон после недолгих раздумий.

И Мирон заговорил. Старался говорить сухо и кратко, на понятном Харону языке. Только факты – никаких призывов к милосердию. Закончил быстро. Когда только факты, спич сокращается в разы.

– Ты хочешь, чтобы я показал этой женщине, как создаю свои маски? – спросил Харон после долгого молчания.

– Да, именно это она от меня и требует.

– Она могла бы обратиться ко мне лично.

– И ты бы сразу согласился?

– Нет.

– Вот поэтому она и отправила гонца. Так что мне ей передать?

– Передай ей, что я подумаю.

– Нет! – Харон не мог его видеть, но Мирон все равно помотал головой. – Нет, давай я передам ей, что ты будешь рад провести для нее этот мастер-класс.

– Я не буду рад.

– Но проведешь? – спросил Мирон с надеждой.

– Проведу.

От сердца отлегло. И аванс отработал, и абонемент у него в кармане! Свезло так свезло!

– Спасибо.

– Я работаю по ночам, – сказал Харон. – Она должна это понимать.

– Романтическое свидание ночью в конторе. Прекрасно! О лучшем не приходится и мечтать.

– Это не романтическое свидание, Мирон. Это деловая встреча.

– Деловая встреча ее тоже устроит.

– И если она решит упасть в обморок…

– Харон, она врач, она не падает в обмороки при виде покойников.

– Все время об этом забываю, – пробормотал Харон, а Мирон подумал, что для того, чтобы что-то забыть, об этом как минимум нужно хоть иногда вспоминать.

– И кстати, – сказал он, понижая голос, – операция прошла успешно.

– Хорошо. – Харон не стал спрашивать, что за операция. То ли понял, то ли его и в самом деле не интересовала судьба Джейн. – Передай этой женщине, что я буду ждать ее в конторе в субботу в полночь.

– В субботу в полночь, – повторил Мирон. – Как романтично!

– Деловая встреча, – поправил его Харон и отключился.

Милочку Мирон застал все на той же скамейке под липой. Она курила с задумчивым видом, смотрела прямо перед собой, но, кажется, ничего не видела.

– Я договорился. – Мирон присел рядом.

– Это очень хорошо, – сказала Милочка, не глядя в его сторону.

А вот он смотрел во все глаза, изучал неожиданно красивый Милочкин профиль, неожиданно длинную шею и короткий ежик волос. Все-таки в ней что-то было, что-то, что не давало мужчинам пройти мимо. То есть, сам бы Мирон прошел, но большинство замедлило бы шаг.

– Что? – спросила Милочка, и уголки ее ярко-накрашенных губ чуть дернулись в легкой усмешке. Так может улыбаться только уверенная в себе женщина.

– Он ждет вас в эту субботу в полночь, – сказал Мирон, подбирая с земли прутик. – Как вам такое расписание, Людмила Васильевна?

– Меня устраивает.

– Но вы должны понимать, что он несколько… – Мирон замолчал, подбирая правильные слова.

– Особенный?

– Я бы сказал, странный, но пусть будет особенный. Я просто хочу сказать, что не нужно ожидать от него обычной реакции.

– Мирон Сергеевич, я, по-вашему, похожа на женщину, которой хочется обычной реакции?

– Мне трудно сказать, я вас плохо знаю.

– Вы знаете меня достаточно, чтобы не предполагать всякие глупости. – Милочка встала со скамейки, зашвырнула недокуренную сигарету в урну, а потом сверху вниз посмотрела на Мирона: – И я, кажется, теперь тоже кое-что про вас понимаю.

Наверное, она ожидала, что Мирон спросит, что именно она понимает, но Мирон спросил о другом.

– Наш договор в силе?

– Разумеется. Я хозяйка своему слову. Спасибо, Мирон Сергеевич, – сказала она вдруг, и Мирон аж поперхнулся от неожиданности.

– И вам, Людмила Васильевна, – сказал он, а потом добавил: – За вызов светила.

– Эта девочка поразительно везучая. – Милочка одернула халат. – Сначала ваш друг подобрал ее на заброшенной дороге. Потом вы заподозрили аневризму и настояли на повторном обследовании. Потом Вышегородцев ее прооперировал. Что это, как не чертовское везение?

– Я не знаю. – Мирон покачал головой. – Мне кажется, везение – это когда ты не села пьяная на байк и не попала в аварию, чтобы тебя потом подбирали, обследовали и оперировали.

– Вы сейчас говорите о здравомыслии, а не о везении. – Милочка усмехнулась, а потом спросила: – Какой алкоголь предпочитает господин Харон?

– Я бы не советовал. – Мирон тоже встал со скамейки.

– У него аутичное расстройство, я ведь правильно понимаю?

– В какой-то мере.

– Но он достаточно социализирован, чтобы заниматься таким серьезным бизнесом.

– Он любит свое дело.

– Хорошо. – Милочка кивнула каким-то своим мыслям. – Приятно было поболтать, Мирон Сергеевич.

Дожидаться ответа она не стала, направилась ко входу в приемный покой. Мирон постоял несколько секунд в нерешительности, а потом двинул следом. Его смена закончилась, но перед уходом захотелось посмотреть, как там Джейн.

Джейн пребывала все в том же вегетативном состоянии. Чуда не случилось. Мирон надеялся, что пока не случилось. Все жизненные показания Джейн были приемлемыми. По крайней мере пока ее жизни ничто не угрожало.

Глава 7

Домой Мирон добирался по пробкам. Вот кажется, провинциальный городок, а пробки тут как тут! Конечно, не такие масштабные, как в столице, но тоже весьма раздражающие. Стоя в пробке, он позвонил Ба, сообщил, что едет с дежурства домой, обещал навестить в ближайшие дни.

Ба все никак не могла смириться с желанием Мирона жить отдельно. Ей было скучно одной в большом и гулком доме, родовом гнезде, как она его называла. Гнездо построил еще бабулин отец. Сначала сам спроектировал, а потом сам же и построил. Прадед, по словам Ба, был парень хоть куда. Уважаемый в городе архитектор, столп местного общества, весельчак и балагур. Ба любила про него рассказывать, а маленький Мирон любил слушать. Рассказы Ба получались интересные и увлекательные. Куда увлекательнее, чем обычные сказки. И фотографии в старом семейном альбоме Мирону нравилось рассматривать. На этих фотографиях прадед в любом, даже молодом возрасте выглядел солидно. Возможно, причиной тому были его совершенно седые волосы. А возможно, взгляд. Взгляд у прадеда был пронзительный. Как будто он видел то, что другим не дано. По крайней мере, маленькому Мирону так казалось. Однажды он даже спросил у Ба, что у прадеда с глазами, почему он смотрит не на Мирона, а сквозь него. Ба тогда удивилась и, кажется, испугалась, принялась допытываться, с чего это Мироша такое удумал. А Мироша не удумал, он просто видел.

Сколько ему тогда было? Лет пять? В таком возрасте дети – те еще фантазеры и придумщики. В таком возрасте им и самим видится всякое. Ему тоже что-то виделось в далеком детстве. Виделось, а потом забылось, осталось лишь щекотное чувство в районе солнечного сплетения да невероятно яркие сны, которые он тоже забывал, стоило только открыть утром глаза. Ба называла это щекотное чувство интуицией. Рассказывала, что у прадеда тоже была интуиция, и Мирон ее от него унаследовал.

Про интуицию было особенно интересно, в детстве само это слово казалось Мирону подозрительно-загадочным, сказочным. Оказалось, ничего сказочного. Оказалось, что интуиция – это то самое щекотное чувство в солнечном сплетении, когда ты, трехлетний, закатываешь родителям страшную истерику, до синевы, до удушья, и те оставляют тебя с Ба, а сами уезжают в гости без тебя. А ты, трехлетний, хотел совсем другого, ты хотел, чтобы они тоже остались. Хотел, но не сумел объяснить, и они уехали. Уехали и попали в аварию. Смертельную аварию…

Вот это в понимании Мирона называлось интуицией. Вот этого щекотного чувства он боялся, как огня, несмотря на то, что иногда оно было предвестником и хороших событий. Первый раз это был конструктор «Лего» в огромной коробке, который Ба получила на работе по какому-то культурному обмену. Ба много лет возглавляла городской музей, прекрасно владела английским и немецким, вела переписку с иностранцами и пустившими корни за границей эмигрантами. У Ба тоже был свой талант: она умела общаться и рассказывать интересные истории. Наверное, именно за это ее любили и ценили. Как свои, так и пришлые. Пришлых в их большом и гулком доме всегда было много. Ба называла их друзьями по культурному обмену. Сам Мирон в тринадцать лет тоже слетал в Лондон по культурному обмену. Пожалуй, это был первый и единственный раз, когда Ба воспользовалась своим служебным положением. Первый, если не считать конструктор.

Тогда Мирон уже с самого утра знал, что что-то случится. Знал по вот этой щекотке, от которой никак не избавиться, которая исчезнет сама, как только свершится то, что она предвещает. Тем вечером случилось чудо в виде огромной коробки с конструктором «Лего». А в шестнадцать лет случилось еще одно чудо в виде новенького компьютера, который Ба подарила ему просто так, безо всякого повода. И неизвестно, чему Мирон в тот момент обрадовался больше: компу или тому, что предчувствие закончилось не болью, а радостью.

Дальше бывало по-всякому, на какой-то довольно длительный период все устаканилось. Никаких тебе интуиций, никаких щекоток в солнечном сплетении. Так было до тех пор, пока Мирон не начал работать. Работа все изменила, вернула давно забытые чувства, научила прислушиваться к тому, от чего раньше хотелось отмахнуться. Теперь это называлось по-научному красиво – клинической интуицией и здорово помогало Мирону в работе. Вот, например, как в случае с Джейн Доу. Кто мог предположить наличие у молодой девчонки помимо субдуральной гематомы еще и разорвавшуюся аневризму? Мирон и сам не сразу предположил, но стоило только приблизиться к ее койке, как в солнечное сплетение словно бы впивались невидимые коготки. Отчасти именно это чувство и стало причиной заключенной с Милочкой сделки. Мирон заключил сделку и в итоге оказался прав. Возможно, сегодня днем светило отечественной нейрохирургии спас Джейн жизнь. Светило спас, но неладное заподозрил именно он – Мирон. Можно было с чистой совестью расслабиться, завалиться на диван с бокалом вискаря, врубить какой-нибудь боевичок. Хоть какое-то время побыть простым обывателем.

Вместо этого Мирон отправился в спортклуб. Пару часов тренировок обеспечат его куда большей дозой эндорфинов, чем бокал вискаря. Да и форму не хотелось терять. Своей формой Мирон гордился и старался поддерживать ее по мере сил. С двенадцати лет старался, с тех самым пор, как Харон привел его в спортклуб, затолкнул в полуподвальное помещение и сказал, всматриваясь в клубящийся в дальнем углу полумрак:

– Савик, возьми этого мальчика и сделай из него мужчину.

– Здравствуй, Харон. – Из полумрака под свет единственной на все помещение лампочки тогда вышел невысокий, жилистый мужчина.

Он уставился на поникшего, перепачканного в земле и крови Мирона черными, как уголья, глазами, нахмурил кустистые брови, вздохнул.

– Поздновато из него делать мужчину, Харон, – сказал, продолжая разглядывать Мирона.

Он разглядывал, а Мирону хотелось провалиться сквозь землю. Или убежать из этого неуютного, даже опасного места. Не провалился и не убежал, сжал кулаки, стиснул зубы, выдержал взгляд.

– Или не поздновато, – Савик усмехнулся каким-то своим мыслям. – Где ты его нашел?

– За кладбищем, – ответил Харон. Тогда для Мирона он тоже еще был незнакомцем.

– И что он делал за кладбищем? – спросил Савик.

– Отбивался от своры. – Харон тоже посмотрел на Мирона. Посмотрел задумчиво и оценивающе, словно сомневался, а стоило ли вообще тащить его в этот подвал.

– Собачьей своры?

– Человечьей, Савик.

На самом деле Мирон не назвал бы тех четверых людьми. Нет, формально они были человеками: две руки, две ноги, голова. На этом все. Больше ничего человеческого. Ведь нельзя же назвать человеческим желание унизить и уничтожить того, кто младше и слабее. Просто так уничтожить – от скуки и потому, что появилась такая чудесная возможность, такая чудесная жертва в лице домашнего, чистенького, аккуратненького пацанчика, который не разбирается ни в жизни, ни в людях. Нет, интуитивно, уже тогда Мирон понял, что попал. По той самой колючей щекотке, что родилась в районе солнечного сплетения, по сбившемуся дыханию. А потом один из четверых, длинный, наголо бритый, дурно-пахнущий парень, попросил у Мирона закурить. С таким же успехом можно было попросить у него луну с неба. Откуда у домашнего, чистенького и аккуратненького пацанчика сигареты? Беда была в том, что долговязый прекрасно это понимал. Беда была в том, что долговязому хотелось выместить свое дурное настроение на том, кто слабее и не сможет ответить.

Он ударил Мирона без предупреждения, врезал кулаком по лицу. Мирон не сразу почувствовал боль, просто в носу захлюпало и по верхней губе потекло что-то горячее и соленое на вкус. Его никогда не били. Не было в его чистеньком и аккуратном мире ничего подобного, но, наверное, в генетической, древней, как сама земля, памяти сохранилось что-то первобытно-звериное. Беги или нападай!

Мирон попробовал убежать, а когда ему не дали, поймали за шиворот, швырнули в грязь, решил нападать. У него была решимость, генетическая память и медленно вскипающая ярость. Чего у него не было, так это сил и опыта. Его били, он рычал и отбивался. Сначала голыми руками, потом подобранной с земли палкой. Отбивался почти вслепую, потому что глаза заливало что-то густое и соленое. Ориентироваться приходилось лишь на издевательский смех врагов и бесконечные тычки. Все силы уходили на то, чтобы удержаться на ногах, потому что все та же генетическая память подсказывала – пока он стоит, его бьют, но стоит ему упасть, его убьют. Просто так, от нечего делать, из-за пьяного куража и чувства вседозволенности. И Мирон стоял. Сколько мог.

Один против четверых. Любой скажет, что силы неравны, хоть с генетической памятью, хоть без нее. И Мирон упал, ткнулся окровавленным лицом в рыжую глину. Ткнулся и едва не задохнулся, потом что на спину ему запрыгнули, потому что на затылок ему надавили. И все это с диким, нечеловеческим совершенно хохотом, с забористым матерком. Вот так он и должен был умереть: задохнуться в кладбищенской грязи под маты и пьяный смех.

Он бы и умер, потому что сил на сопротивление не осталось совсем. И сил не осталось, и воздуха в огнем горящих легких. Он бы умер, но вдруг случилось чудо. Чудо выглядело, как некрасивый, длинный и лысый мужчина в дорогом пальто и сияющих туфлях. Туфли Мирон увидел первым делом, потому что они были как раз в поле его зрения. Туфли и стальной наконечник черной трости. В том своем состоянии Мирон больше слышал, чем видел. А слышал он странное: сначала все тот же хохот и состоящие из одних лишь матов крики. Эти четверо угрожали мужчине, предлагали не мешать и свалить по-хорошему. Но Мирон понимал, что по-хорошему уже не получится, что теперь у его мучителей стало на одну жертву больше. Двойная забава. Мужчина что-то ответил, но так тихо, что Мирон ничего не расслышал. Воспользовавшись временной передышкой, он встал на колени и принялся торопливо стирать с лица грязь и кровь. Он хотел видеть.

Не успел. Мужчина с тростью действовал слишком быстро. Или это его трость действовала, потому что Мирон слышал свист рассекаемого ею воздуха, глухие удары, сухой хруст и вопли боли. Тишина наступила, когда Мирон окончательно обрел способность видеть.

Его мучители корчились в грязи, а его спаситель стоял неподвижно, опираясь на свою трость, скрестив длинные пальцы на набалдашнике в виде черепа. Мирона тогда поразил не набалдашник и не эта расслабленная поза, и даже не та скорость, с которой была одержана победа. Его поразили туфли незнакомца. Они были по-прежнему чистыми, носки их сияли зеркальным блеском. Наверное, Мирон даже мог бы увидеть в них свое жалкое отражение.

– Сам встанешь? – спросил мужчина.

Мирон молча встал, покачнулся, но на ногах все-таки устоял. Мужчина не сделал попытки ему помочь. Наверно, не хотел испачкать свое дорогое пальто. Он осматривал Мирона своим стылым, как у покойника, взглядом и о чем-то думал.

– Спасибо, – прохрипел Мирон. Он был воспитанным мальчиком, даже в критической ситуации не забывал про вежливость.

– Что ты им сделал? – Мужчина дернул подбородком в сторону поверженных врагов.

– Я? Ничего.

– Почему не убежал?

– Я пытался.

– И?

– Не получилось.

– Почему не сопротивлялся?

– Я пытался.

– И?

– Не получилось.

Захотелось расплакаться от боли, злости и обиды. Мирон закусил разбитую в кровь губу.

– Плохо, – сказал мужчина.

– Куда уж хуже, – согласился с ним Мирон.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга. Наверное, это тоже была какая-то схватка. Не на физическом уровне – на ментальном. Наверное, схватка эта закончилась ничьей, победить в ней Мирон точно не мог, но и не проиграл, потому что мужчина кивнул и вдруг спросил:

– Хочешь, чтобы получалось?

И Мирон, не задумываясь, ответил, что хочет. Уже гораздо позже он услышал крылатую фразу про доброе слово и пистолет, но уже тогда, в неполные тринадцать лет, ясно осознал, что против тварей и нелюдей одного лишь доброго слова недостаточно.

– Я Харон, – сказал мужчина.

– Это ваше имя? – спросил Мирон, рукавом куртки вытирая с лица кровавую юшку.

– Это моя суть, – сказал мужчина, протягивая ему белоснежный носовой платок.

– Я его испорчу. – Мирон брать платок не спешил.

– У меня есть запасной. Как тебя зовут?

– Мирон. Это мое имя.

– Ясно. До сути ты пока не дорос.

Только сейчас Мирон понял, что еще странное в этом человеке. Разумеется, кроме полного отсутствия волос, бровей и ресниц. Странным было его лицо, полностью лишенное эмоций. Это потом, много лет спустя, он научился читать по лицу Харона, а тогда открытие это казалось ему не просто странным, а даже диким.

– Пойдем. – Не дожидаясь и не оглядываясь, Харон шагнул на поросшую мхом каменную дорожку, оставляя за своей спиной старые надгробия, поверженных врагов и растерянного двенадцатилетнего мальчишку.

Мирон догнал его уже на выходе из кладбища и дальше всю дорогу до ютящегося в подвале спортивного клуба держался позади, но не отставал. И в подвал спустился покорно, хотя Ба всегда учила его опасаться незнакомцев.

И вот теперь он стоит в подвале под тусклым светом голой лампы сразу с двумя незнакомцами. И по виду это очень опасные незнакомцы. По крайней мере, один из них. Тот, что с тростью. Он стоит, а они разглядывают его, как какого-то зверька: внимательно, но почти без любопытства.

– Ты знаешь, куда попал, мальчик? – спросил его наконец Савик.

Мирон мотнул головой и тут же поморщился от боли и гула в ушах.

– Легкое сотрясение, – сказал Харон, ни к кому не обращаясь.

– Ты попал в спортивный клуб по айкидо, мальчик. Ты знаешь, что такое айкидо?

– Я узнаю, – пообещал Мирон, не столько этим двоим, сколько самому себе.

– Будет толк. – Савик кивнул, а потом добавил: – Я твой тренер, меня зовут Савик Мусаилович. Тренировки три раза в неделю, плюс выходные по желанию. Когда ему начинать? – Он посмотрел на Харона.

– Завтра, – ответил тот.

– Ты сказал, что у него сотрясение.

– Он справится.

– Хорошо. – Савик Мусаилович кивнул. – Не буду сразу давать полную нагрузку. Ты сейчас куда? – он перевел взгляд на Мирона.

– Домой.

– Мама не обрадуется такому твоему виду.

– Мамы нет. – Он уже почти привык, что нет ни мамы, ни папы, почти перестал чувствовать вину за их смерть.

– А кто есть?

– Ба. Бабушка.

– Бабушка еще больше не обрадуется. – Савик Мусаилович кивнул в сторону неприметной двери. – Там раздевалка и умывальник. Иди приведи себя в порядок.

В раздевалке с двумя рядами выкрашенных ядовито-зеленой краской железных шкафов так сильно пахло потом, что у Мирона заслезились глаза. Он прошел к умывальнику, посмотрел на свое отражение в висящем над ним зеркалом и понял, что привести себя в порядок не получится. Нос распух и почти не дышал, один глаз заплыл, а бровь рассекала все еще кровоточащая рана. Куртка в грязи, джинсы порваны, и в дыру выглядывает разбитая в кровь коленка. Мирон криво усмехнулся своему отражению, решил, что не пропустит ни одной тренировки у Савика Мусаиловича, и принялся смывать с лица кровь и грязь.

И данное однажды самому себе слово Мирон сдержал. До самого поступления в институт он посещал все тренировки в клубе. Сначала ему было тяжело. Сначала у него ничего не получалось и было стыдно перед остальными пацанами. Эти пацаны были сильнее, ловчее и опытнее. Этим они походили на тех четверых. Но эти пацаны никогда не издевались над Мироном. Полгода Мирон мучился и считал себя слабаком, а потом у него вдруг начало получаться. И силы откуда-то взялись, и ловкость, и спортивная хитрость. И в планке он теперь стоял по несколько минут, и отжаться мог, играючи, и подтянуться на турнике. И на соревнования его Савик Мусаилович начал выставлять. Сначала на городские, потом уже и на областные. И до черного пояса он дорос к семнадцати годам. Дорос до черного пояса и понимания того, как сильно ему повезло, что пять лет назад он повстречал Харона и Савика Мусаиловича.

Харон тоже приходил в подвал тренироваться, но делал это тогда, когда в клубе не было никого, кроме Савика. Не любил общество, презирал зрителей. Мирон лишь однажды стал свидетелем этой тренировки. Они оба ему позволили остаться: и Савик Мусаилович, и Харон. Это было знаком наивысшего доверия, зачислением в когорту избранных. По крайней мере, Мирону тогда так показалось.

А еще ему преподали урок того, как вести бой без боя. В схватке Савика с Хароном не было и не могло быть победителя. Постороннему, непосвященному человеку вообще показалось бы, что нет никакого боя, что все это сплошная ерунда и бальные танцы. Про бальные танцы Мирону однажды сказал его одноклассник Женек Степушёнок.

Женек занимался боксом. Вот это был спорт! Вот это была силища! Разумеется, в понимании Женька. Остальное, всякие там айкидо, не укладывалось в его картину мира, а то, что не укладывалось, Женьку хотелось низвергнуть или хотя бы поломать. Мирон долго терпел насмешки и подначивания, избегал прямых столкновений, не лез на рожон. В общем, делал все, как учил Савик Мусаилович. Терпеть и уклоняться с каждым разом становилось все тяжелее.

– Непротивление злом насилию, – сказал Харон, когда Мирон решился поделиться с ним своей проблемой.

Вообще-то, он старался ничем таким не делиться, но… накипело. К тому времени их отношения с Хароном перешли на новый уровень. Мирон пока не понимал, можно ли называть их дружбой, но очень на это надеялся. Один тот факт, что Харон велел обращаться к нему на «ты», обнадеживал.

– Замучился непротивляться. – Мирон помотал головой. – Он называет айкидо балетом. Представляешь?

– И лезет на рожон? – Харон посмотрел на него тусклым, лишенным всякого интереса взглядом.

– Еще как лезет. – Мирон кивнул.

– Ну так сделай ему приятное, прими вызов.

– А как же непротивление злом насилию?

– А у него получится причинить насилие?

– Нет, – ответил Мирон, не задумываясь.

– Ну, тогда не вижу моральной дилеммы.

Вообще-то, самого понятия «моральная дилемма» для Харона не существовало. Он не ставил себя над обществом, но он, однозначно, был вне общества. Наверное, поэтому так упорно отказывался жить по его законам.

– Савик Мусаилович не одобрит.

– Савику Мусаиловичу совсем не обязательно знать обо всех твоих жизненных перипетиях. Я сегодня в одиннадцать вечера приду в клуб. Могу поучить тебя разумному непротивлению.

Вот это было настоящее чудо! Одно дело – наблюдать за тренировкой Харона и совсем другое – стать его спарринг-партнером!

– Я приду, – сказал Мирон, изо всех сил стараясь, чтобы Харон не заметил его радости. В то время, ему хотелось быть похожим одновременно и на Савика Мусаиловича, и на Харона. В то время проявление эмоций казалось ему слабостью.

И Харон той же ночью показал ему, как нужно «непротивляться» в случае с Женьком и подобными ему персонажами. И той же ночью Харон дал ему свое благословение на чуть более активное «непротивление».

С Женьком Мирон разобрался на заднем дворе школы спустя несколько дней после той тренировки. Разобрался без свидетелей, тихо и почти ласково уложив его лицом в песок, не сломав ни единой косточки, не оставив ни единого кровоподтека. Женек не поверил. Даже лежа мордой в землю, он продолжал считать случившееся случайностью. Пришлось повторить. Сначала один раз, потом второй и третий. На четвертый раз под одобрительное улюлюкание невесть откуда взявшихся одноклассников Женек признал, что «непротивление» куда эффективнее грубой силы, и пообещал оставить наконец Мирона в покое.

Он оставил, но ненадолго. Ровно через месяц попросил, чтобы Мирон взял его с собой в спортклуб, познакомил с тренером. Мирон и взял, и познакомил, хотя прекрасно понимал, что скажет про Женька Савик Мусаилович. А скажет он, что парню поздновато ступать на этот путь. Но так же Мирон прекрасно понимал, что если парень решит вступить на него вопреки всему, Савик Мусаилович не откажется его тренировать. Но Женек не решился, остался в боксе. С тех пор их отношения с Мироном ограничивались лишь приветствиями и многозначительными взглядами. В каждом таком взгляде читалось острое желание взять реванш, доказать, что бокс круче, чем балет. На реванш Женек тоже так и не решился. Наверное, здравого смысла в нем было все-таки больше, чем уязвленного самолюбия.

Спорт-клуб находился все в том же полуподвальном помещении, что и десять лет назад. Савику Мусаиловичу нравился его подвал. Единственное, чего смогли добиться его уже повзрослевшие подопечные, это того, чтобы сделать в клубе нормальный ремонт, установить душевые кабины, хороший свет и хорошую вентиляцию. Делать все это пришлось быстро, за месяц, который тренер провел на своей родине. К ремонту подключились почти все: кто-то личным участием, кто-то финансами. Даже Харон внес свой посильный вклад. Разумеется, исключительно денежный. Представить его с малярным валиком в руке Мирон не сумел бы даже при очень большом желании.

Как бы то ни было, а после возвращения с родины Савика Мусаиловича ждал сюрприз. Конечно, он ворчал и требовал «вернуть все, как было», но по глазам его было видно, что произошедшие с подвалом перемены его радовали. В конце концов, делалось все это не для него лично, а для его воспитанников, простых пацанов, решивших променять уличные бои на «непротивление злу насилием».

Мирон запарковал машину на небольшой, специально для клуба отведенной автостоянке, спустился в подвал. Савик Мусаилович ожидаемо был на своем боевом посту. Только пост этот теперь не скрывался за мутным сумраком, а был ярко освещен светодиодными лампами. Вошедшему Мирону он приветственно помахал рукой, мол, работай сам, я пока занят. Второй рукой он прижимал к уху допотопный смартфон и что-то сердито в него говорил.

Мирону работать самому было не впервой, сегодня ему хотелось только «физухи», поэтому помахав тренеру в ответ, он сразу же направился в зал с «железом». Зал был оснащен всем самым необходимым, и народная тропа к нему не зарастала, всегда находились желающие заняться «физухой».

Двухчасовая тренировка согнала с Мирона семь потов, оставила в мышцах приятную боль, а в голове приятную легкость. Домой он явился в состоянии, близком к расслабленному. На диване полежать все еще хотелось, но уже точно без бокала вискаря. Приняв душ и приготовив себе легкий ужин, Мирон позвонил в отделение. Состояние Джейн было без изменений, девчонка не жила и не умирала. Можно было бы еще позвонить Харону, напомнить о данном Милочке обещании, но Мирон не стал. Харону не нужно было напоминать дважды, память у него была отменная. Вместо этого Мирон еще раз позвонил Ба, заверил ее, что у него все хорошо, что питается он нормально, кофе литрами не пьет и в ближайшее время непременно заскочит к ней с визитом. Уж неизвестно, убедили ли его слова Ба, но спать он пошел с чувством выполненного долга.

Глава 8

Засыпал Мирон всегда легко, вот и на сей раз провалился в сон, как в кроличью дыру. Летел-летел, парил в темноте, как в невесомости, а потом приземлился на заброшенной лесной дороге, пружинно шагнул на обочину обутыми в тяжелые берцы ногами, поднимая в воздух пыльное облачко.

Несмотря на вечер, дневной зной никуда не делся, и шкура под «косухой» прела и зудела. Руки в кожаных перчатках тоже потели, но перетерпеть весь этот легкий дискомфорт он мог запросто. Дискомфорт закончится, как только дело будет сделано. А значит, нужно поторопиться.

Тело лежало на засыпанном гравием откосе, рядом с завалившимся на бок байком. Теперь дело за малым – убедиться, что тело не подает признаков жизни и избавиться от следов.

Она не надела шлем. Не надела шлем, села пьяная за руль. Безмозглая, мажористая сука. Теперь уже точно безмозглая после такого падения. Он присел на корточки перед неестественно вывернутым кукольным телом, мазнул взглядом по расплывающейся под белобрысым затылком кровавой луже, удовлетворенно кивнул. Пациент скорее мертв, чем жив. Чтобы убедиться в этом окончательно, нужно проверить пульс. Но он не станет. Он достаточно осторожен, чтобы не оставлять на теле биологических следов. И он достаточно ловок, чтобы закончить начатое. Если начатое вообще нуждается в завершении.

Гравийный откос переходил в поросший кустами и деревьями склон глубокого оврага. Настолько глубокого, что рассмотреть его дно отсюда, с дороги, не представлялось никакой возможности. Он снова удовлетворенно кивнул. Ему нравилось это дело. Беспроблемное. Бесхлопотное.

Первым делом он поднял с земли почти не пострадавший после столкновения байк. Байк был в меру хороший и в меру дорогой. Байк было жаль куда сильнее, чем его безмозглую хозяйку, но дело нужно было довести до конца.

Легкого толчка хватило, чтобы железный конь покатился по склону. Сначала это было медленное скольжение, которое очень быстро превратилось в неконтролируемое падение. Байк врезался в старую сосну, кувыркнулся в воздухе и ушел вправо, оставляя за собой след из пыли и клочьев вырванной из земли травы. О том, что байк достиг дна оврага, он понял по гулкому уханью. Оставалось решить вопрос с девчонкой.

Она была легкой, несмотря на всю свою экипировку. Он ухватил ее за ворот куртки, рывком оторвал от земли, не заботясь о том, что может причинить боль или убить этим резким движением. Он здесь как раз для того: чтобы причинять боль и убивать. И то, и другое нравилось ему в равной мере.

Волоча девчонку за шиворот, он спустился по откосу, посмотрел вниз. Там, где-то в густых зарослях нашел свое последнее пристанище байк. С затылка девчонки на землю капала кровь, и он с брезгливостью подумал, что мог испачкаться. Вслед за брезгливостью пришло нетерпение. С делом нужно было кончать, пока нет свидетелей. Успокаивать себя тем, что дорога заброшена, он не стал, вместо этого покрепче уперся пятками в склон и швырнул девчонку вниз. На какое-то мгновение ее безвольное тело застыло, а потом кубарем покатилось по склону. Падение закончилось ударом о старый дуб, гулким, не оставляющим никакой надежды ей и никаких сомнений ему. Но он все равно спустился вниз, присел на корточки рядом с телом, присмотрелся, пытаясь засечь даже самое легкое движение грудной клетки, пытаясь уловить колебание воздуха у ее губ. Пустая затея! Дело сделано, девчонка мертва. На всякий случай он оттянул верхнее веко, всмотрелся в огромный, на всю радужку зрачок. В этом зрачке он увидел свое отражение. По крайней мере, ему так показалось. Этот зрачок не оставлял места сомнениям. У трупов не бывает узких зрачков. У живых зрачки реагируют на свет. У этой мертвой и поломанной девчонки зрачок оставался по-кукольному широким, словно нарисованным. Можно было уходить. Подняться по склону, запрыгнуть в свой джип и навсегда свалить из этого убогого городишки, но дело не считается сделанным до конца, если остаются следы.

Он обшарил карманы трупа, вытащил документы, мобильный телефон и клочок бумаги. На клочке этом не было ничего, кроме наполовину стершегося рисунка – ни фамилий, ни телефонных номеров. Бесполезная для опознания вещь, которую он зашвырнул в ближайший куст. Ниже по склону лежал обезображенный падением байк, из пробитого бака вытекал бензин. Ударом ботинка он сбил номерной знак и сунул его за пазуху. Никто не заставлял его быть столь скрупулезным, но он привык выполнять свою работу качественно. Какой бы она не была. И не любил оставлять следов. Нет, не так! Он никогда не оставлял следов!

Порывшись в карманах куртки, он вытащил зажигалку, стащил перчатку с правой руки, высек огонь и, отступив вверх по склону, бросил зажигалку в мокрую от вытекшего бензина моховую кочку. Бензин занялся мгновенно. В два счета сожрав кочку, он перекинулся на железный остов байка, лизнул крашеный бок, оплавил наклейку с VIN-кодом, потянулся к покрышкам. Завоняло. Столб дыма попытался прорваться к небу, но запутался в густых ветвях.

Вот теперь можно уезжать. Риск, что огонь перекинется с байка на деревья, невысок. Это там, на гравийной дороге – пыль и жар, а тут, на дне оврага, вечный сумрак и сырость. А даже если и перекинется! К тому времени, когда сюда доберутся пожарные, он уже будет очень далеко. А тело… Ну что тело? Ни документов, ни номеров на мотоцикле. Кто станет копать и разбираться с тем, что тут на самом деле произошло? Спишут все на обычное ДТП с летальным исходом. Неопознанная девица села за руль пьяной – это на случай посмертной токсикологической экспертизы, – превысила скорость и вместе с мотоциклом слетела в овраг. Как и отчего произошло возгорание, ментов особо волновать не будет, у них и без этого проблем хватает. Какое-то время неопознанное и бесхозное тело полежит в местном морге, а потом его закопают, пометив место захоронения безликой табличкой с номером.

Это был один из возможных сценариев. Этот сценарий предполагал, что тело найдут в ближайшее время. Например, в результате тушения пожара. Был и другой вариант, куда более вероятный. Огонь скоро погаснет, не перекинувшись на деревья. Он уже и так начинает захлебываться от сырости и от того, что выжрал весь пролившийся бензин. Еще каких-то десять – двадцать минут, и все закончится. Пожар погаснет сам собой, а тело никто не найдет.

Да и с чего бы кому-то его искать в этом богом забытом месте? Аварийная, заброшенная дорога, по которой почти никто больше не ездит. А даже если ездит, то уж точно не выходит на обочину, чтобы посмотреть вниз. Тело может пролежать там месяцы, если не годы. Неприкаянное, никому не нужное, никем ненайденное.

Он надел снятую на время перчатку и принялся взбираться по крутому склону. Уже оказавшись наверху, тщательно осмотрел свою одежду на предмет следов крови. Не было никаких следов, кроме тех, что остались в том месте, где затылок девчонки касался земли. На мгновение он задумался, будет ли заметно это кровавое пятно из машины, и решил, что не будет. Вот теперь уже точно все, можно уезжать.

Уже включив зажигание, он зачем-то посмотрел в зеркало заднего вида. На дороге, на том самом месте, где всего несколько минут назад лежала девчонка, сидело нечто странное, неоформленное, своими нечеткими абрисами похожее на крупного зверя. И он поступил так, как не поступал никогда до этого: вместо того, чтобы выйти из машины и разобраться, он втопил в пол педаль газа. Мотор зарычал глухо и утробно. Или это был не мотор… Джип дернулся и накренился, словно на крышу его приземлился, разрывая когтями обшивку, огромный птеродактиль. И он снова поступил так, как никогда не поступал до этого: забился в душном и замкнутом пространстве салона. Забился, закричал и вывалился из машины на гравийную дорогу, закрывая лицо и голову обтянутыми кожаными перчатками руками…

Он кричал и бился затылком об землю, отмахиваясь от кого-то невидимого, но смертельно опасного, выпутываясь из кошмара, как из липкого кокона, даже во сне пытаясь убедить себя, что все это не по-настоящему.

Он проснулся от собственного сдавленного крика и глухой боли в затылке. Проснулся не на кровати, а на полу, по самую шею запеленатый в душное, пропитавшееся потом одеяло. А из самого дальнего и самого темного угла комнаты на него смотрели два красных глаза. Это длилось считанные мгновения. Ровно столько понадобилось мозгу, чтобы пересечь границу между сном и явью. Не пересечь даже, а прорваться с боем. По крайней мере, Мирон так это ощущал, когда реальность наконец одержала верх над кошмаром. Никакой тебе гравийной дороги. Никаких чужих, даже чуждых мыслей. И самое главное, никакой красноглазой твари в углу!

Выпроставшись из одеяла, Мирон потянулся к настольной лампе. Через мгновение спальню залил мягкий оранжевый свет, не оставляющий надежды ни теням, ни прячущимся в них монстрам. В углу стоял стул с аккуратно сложенной на нем одеждой. Под стулом прятались тапки с оленями, подаренные Ба еще на прошлый новый год. У тапковых оленей были красные носы. Мирон не знал, святятся ли они в темноте, но цвет их не оставлял никаких сомнений в том, что послужило базой для его кошмара. Во-первых, духота, от которой сбивается дыхание. Во-вторых, одеяло, в которое он зачем-то закутался, ну и в-третьих, эти чертовы красноносые тапки, которые Мирон надевал, исключительно, когда к нему приходила Ба.

Табло электронных часов показывало двадцать минут пятого, но сон как рукой сняло. Сердце трепыхалось и билось о ребра так, словно он был не крепким молодым мужиком, а древним старцем. В горле пересохло, по спине стекала струйка пота. Мирон встал с пола, подобрал лежащее у ног одеяло и зашвырнул его обратно на кровать, прошлепал на кухню, включил кран с холодной водой и сунул под ледяную струю лицо. Он пил жадно и торопливо, как будто недавний кошмар выжал из него все соки, оставив лишь иссушенную оболочку, а напившись, вернулся обратно в спальню и уселся на кровать.

У него и раньше бывали яркие и реалистичные сны. Особенно в детстве. Они приходили и уходили, оставляя после себя лишь тень воспоминаний. Но то, что он увидел этой ночью, было больше похоже на воспоминания, чем на обычный кошмар. Вот только не водилось у него таких воспоминаний! И Джейн он не пытался убить.

А кто пытался? Увиденное во сне не было похоже на непреднамеренное убийство с последующей попыткой сокрытия следов. Увиденное во сне было очень даже преднамеренным, холодным и расчетливым. И он сам во сне был холодным и расчетливым, лишенным души и каких бы то ни было эмоций. За грудиной, чуть повыше солнечного сплетения, заскреблось и зазудело. Это было совершенно ясное и совершенно конкретное чувство, намекающее на то, что увиденное не следует сбрасывать со счетов. Жаль только, что оно не давало никаких инструкций насчет того, что же ему следует делать. В полицию с предчувствиями не пойдешь, а ничего другого у него нет. Все имевшиеся в овраге следы смыло недавним ливнем. Да и какие следы, когда он был в перчатках? Нет, неправильная постановка вопроса! Не он, а человек, который пытался убить Джейн. Человек, который решил, что у него все получилось.

Почему и убийца, и Харон были уверены, что девочка не выживет? С Хароном все понятно: у него какой-никакой договор со смертью. Он прислуживает ей, она делится с ним инсайдами. А что не так с убийцей? Почему он не удостоверился, что довел дело до конца? Из-за излишней самоуверенности? С такой травмой, как у Джейн, не живут? Или у него тоже был договор со смертью?

Мысли эти были столь же нелепые, сколь и пугающие. Это же форменный идиотизм – принимать собственный кошмар за чистую монету! С этаким подходом он скоро и по бабкам-шептухам пойдет. А что такого?! Поверил в убийцу из сна, поверишь и в бабку! Нет, эту лавочку нужно прикрыть как можно скорее, но для начала стоит кое-что проверить.

Мирон распахнул окно, впуская в спальню первые лучи солнца. На дежурствах он особенно любил это предрассветное время и, если уж ему доводилось встретить его на ногах, спать он больше не ложился. Как будто ребенок внутри него боялся пропустить маленькое чудо. Вот и сейчас они с внутренним ребенком не вернутся в постель, а займутся чем-то куда более интересным и бессмысленным – закроют гештальт.

На улице царила приятная прохлада, которую очень скоро сожжет неминуемый июльский жар. Мирон натянул на голову капюшон худи, обвел внимательным взглядом двор. Если уж и сходить с ума, то делать это нужно основательно и красиво, как в американских боевиках про шпионов. И желательно, без свидетелей.

Заброшенная дорога была ожидаемо пустынна и загадочно туманна. В этих местах туман был обычным делом, он высовывал из оврага свои дымно-серые щупальца и обшаривал окрестности в поисках жертвы, как гигантский Кракен. Мирон остановил машину в том самом месте, что и прошлый раз. Здесь туман был особенно густым, и затея с закрытием гештальта больше не казалась такой уж хорошей. Как-то так все время получалось, что в овраге Мирон оказывался в условиях максимально плохой видимости, словно бы кто-то специально перекрывал ему все пути-дорожки. Но сдаваться Мирон не привык. Что ему какие-то там погодные условия, когда гештальт не закрыт?..

К склону оврага он шел по тому же пути, что и в своем сне. Вот тут лежало тело девчонки. Если присмотреться, если сдвинуть носком кроссовка камешки, можно заметить бурые следы от крови. Не справился недавний ливень, оказался хреновым сообщником. А вот эта едва заметная борозда оставлена телом, которое тащили волоком. Это, если допустить, что тело вообще тащили. Мирон шагнул на скользкий от росы склон. Спускаться следовало осторожно, потому что сломать шею тут можно было запросто. Просто чудо, что у Джейн оказались такие крепкие кости и такая крепкая черепушка.

Мирон спускался, борясь с чувством ненормальности происходящего, словно бы он до сих пор не до конца проснулся, но при этом совершенно четко осознавал себя спящим. Старый дуб выплыл из тумана внезапно. Мирон едва успел затормозить и упереться ладонями в его шершавый ствол.

– Приплыли, – сказал он сам себе, развернулся и прижался к стволу уже спиной.

Да, определенно, идея с закрытием гештальта была провальная с самого начала. Даже если на секундочку предположить, что сон его был вещий – Господи, прости! – что он может найти в этаком тумане? А ждать, когда туман уползет в свои подземные норы, можно до второго пришествия. Значит, нужно проявить наконец благоразумие и убраться из оврага.

Не убрался. Уже почти настроился, почти решился, когда краем глаза заметил какое-то движение в ближайших кустах. Разумная и рациональная его часть тут же решила, что это какой-то зверь. А неразумная и иррациональная отчего-то запаниковала. Как тогда, в спальне, когда спросонья примерещилось всякое. Сейчас, наверное, тоже примерещилось, потому что ничего этакого Мирон не заметил. И совсем уж непонятно, почему волосы на загривке вдруг встали дыбом, а футболка прилипла к заледеневшему позвоночнику. Ничего такого вокруг не было: ни обычного, ни необычного. Был рассветный туман, сырость и какая-то прошмыгнувшая по своим делам зверюшка. И плевать, что иррациональная его часть решила, что зверюшка размером с доброго волка! Нет в этих краях волков. Когда-то были, да все повывелись от скверной экологии и дурного соседства с человеками. Но на всякий случай Мирон все-таки шепотом спросил:

– Эй, есть кто живой?

Разумеется, ему никто не ответил, и рациональная его часть воспряла, принялась приводить доводы и доказательства нелепости происходящего, принялась тащить его из оврага. Мирон посопротивлялся какое-то время, а потом решил проявить здравомыслие. Он был уже в нескольких шагах от дерева, когда в том самом месте, где ему примерещилось невесть что, увидел на земле что-то белое. Туман старательно прятал это белое и не особо крупное от посторонних взглядов, маскировал опавшими листьями, отвлекал внимание шорохами и тихим шепотом ветра в кронах. Но Мирон, как охотничий пес, уже взял след и не собирался сходить с пути. И в добычу свою он вцепился с решимостью гончей, выхватил из вороха листьев, поднес к глазам.

Это и в самом деле был клочок бумаги, сначала небрежно вырванный из какого-то блокнота, потом небрежно смятый и брошенный на растерзание туману. Это был клочок бумаги из его, Мирона, кошмара, вот только разглядеть, что же на нем намалевано, в придонной тьме оврага никак не получалось, поэтому он сунул клочок в карман худи и двинул, наконец, вверх по склону. Двинул быстро и решительно, каждую секунду борясь с невыносимым желанием обернуться и посмотреть вниз, недобрым словом вспоминая все просмотренные раньше ужастики. Выдохнул он, лишь оказавшись в салоне своей машины. Захотелось не только выдохнуть, но еще и заблокировать двери и окна, но это была бы уже чистейшей воды паранойя, а Мирон считал себя человеком рациональным.

Сделав несколько глубоких вдохов-выдохов, он расправил на коленях добытый на дне оврага трофей, уставился на плохо различимый, местами стертый карандашный набросок. Несомненно, это был какой-то зверь. Вероятно, волк, а может быть пес. Все бы было хорошо и нормально, если бы у зверя не было три головы вместо одной. И даже если бы головы было ровно три, с этим фактом можно было бы смириться. Вот у Цербера, к примеру, как раз три башки и было. Тут же совершенно некстати подумалось, что если бы Харон решил завести себе домашнее животное, то предпочтение отдал бы именно Церберу. Что ни говори, а оба они были родом из одного мифа, запросто могли подружиться. Но у зверя, нарисованного на листке бумаги, из всех трех голов, нормальной была лишь одна. На две другие даже смотреть не хотелось. Две другие не имели ни шкуры, ни плоти – клыкастые, оскаленные черепа, как на пики, насаженные на шейные позвонки. Хвост у зверюшки тоже был не совсем традиционный – не привычный лохматый, а длинный и хлесткий, кажется, даже покрытый чешуей. В последнем Мирон был не особо уверен, потому что прошедший недавно ливень сохранил сам рисунок, но не пощадил детали.

Нет, все-таки одну деталь он точно пощадил. Мирон сощурился, поднес листок поближе к глазам, а потом для пущей надежности даже включил в салоне свет. Он изучал эту деталь долго и очень внимательно, а потом удивленно присвистнул, аккуратно сложил свою находку и сунул в карман. Что ни говори, а сон оказался в руку. Вот только вместо ответов на вопросы он загадал Мирону еще одну загадку. Очень любопытную загадку.

Уже включив двигатель, Мирон посмотрел в зеркальце заднего вида. Посмотрел точно так, как тот человек из его сна. И точно так же, как человек из сна, увидел на обочине нечто странное. Словно бы туман решил сгуститься до почти материальной плотности над тем местом, где пару дней назад лежало тело Джейн. При наличии хорошего воображения, в этом туманном сгустке запросто можно было разглядеть вполне конкретные очертания. С воображением у Мирона всегда был полный порядок, а вот с психикой, похоже, назревали кое-какие проблемы. На обочине сидел огромный призрачный пес. Не трехголовый, как на картинке, но страшно на него похожий черепастой, лишенной плоти, шерсти и ушей башкой.

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, – сказал Мирон шепотом. Был бы он религиозным, обязательно перекрестился бы в надежде, что чудище убоится крестного знамения и сгинет.

Но он не был религиозным, а чудище было бесстрашным. Оно повернулось в его сторону и беззвучно клацнуло огромными призрачными зубами.

– Хорошая собачка, – сказал Мирон, вжимая в пол педаль газа. – Хорошая, хоть и не красавица…

Машина рванула с места, газанула от натуги и, набирая скорость, покатилась по дороге. Мирон не сводил взгляда с зеркальца заднего вида. Черепастая зверюшка подобралась, готовая к прыжку. Мирон поддал газу. Зверюшка сорвалась с места и прямо в прыжке истаяла. До машины она не долетела совсем чуть-чуть.

– Охренеть, – прохрипел Мирон, вцепившись в руль мертвой хваткой. – Закрыл гештальт на свою голову!

Всю дорогу до города он убеждал себя в том, что черепастая псинка ему примерещилась. Может от недосыпа, может от перегруза, а может пора завязывать с кофе на ночь. Он даже начал прощупывать себя на предмет психических заболеваний. Себя прощупывал, семейный анамнез собирал. Ба у него была совершенно нормальной. Нормальнее не придумаешь! Про родителей она тоже ничего такого не рассказывала, даже словечком не обмолвилось, что у кого-то из них были проблемы. А дальше родителей и Ба Мирон никого не знал. Или все-таки знал? Был ли прадед Митя странный? Инженер-новатор, столп общества, душа компании. Соответствовала ли картинка действительности? От Ба Мирон знал, что во время Великой Отечественной дед, тогда еще совсем молодой, почти мальчишка, сражался с фрицами в партизанском отряде. Вроде бы даже выполнял какое-то особое задание подполья. И там же, на задании, он познакомился со своей будущей женой Соней. Это то, что лежало на поверхности. Это то, чем в любой семье было принято гордиться. А что еще? Откуда эта ранняя седина? Почему информация о прошлом прадеда такая скупая и хрестоматийная, словно бы он был не реальным человеком, а персонажем какого-то рассказа? Почему с раннего детства во всех этих рассказах Мирону слышалась если не фальшь, то уж точно недосказанность? Он ведь пытался узнать у Ба побольше про партизанскую молодость прадеда, а Ба всегда рассказывала одно и то же, как будто и сама ничего толком не знала о прошлом своих родителей, как будто они не хотели ни с кем делиться этим прошлым.

А что там могло быть? Какая-то психотравмирующая ситуация, в результате которой дед поседел? Да запросто! На войне таких психотравмирующих ситуаций было сколько угодно! Бабе Соне тоже, судя по всему, досталось, но она почему-то нисколечко не изменилась и, со слов Ба, характер имела легкий и мягкий. Все, что Ба знала о прошлом своего отца, рассказала ей баба Соня. Ба однажды обмолвилась, что это были удивительные истории. Обмолвилась, но с маленьким Мироном ни одной из этих историй не поделилась. Разве только той, в которой рассказывалось об удивительной интуиции деда. Кажется, про вещие сны там тоже что-то такое было. Разумеется, в те стародавние времена коммунисту и инженеру-новатору видеть вещие сны не полагалось. Все это шло в разрез с линией партии и взятым на атеизм курсом. Наверное, потому ни прадед, ни баба Соня, ни Ба не делились этакими инсайтами, а предпочитали называть дедов дар интуицией.

Мирону от прадеда как раз и перепала интуиция. До недавнего времени он считал, что на этом все, но вот привалило новое счастье. Даже два! Вещий сон он уже узрел. И вот только что узрел еще и какую-то хрень, которую человек, менее просвещенный, назвал бы призраком дохлой собаки, а сам Мирон пока еще не определился с формулировками. Ему и без того теперь со многим предстояло определяться. И самый первый вопрос был одновременно волнующий и пугающий.

Не была ли удивительная дедова интуиция симптомом или предвестником душевного нездоровья? Если окажется, что была, то вот он и есть – отягощенный психический анамнез. Получите, уважаемый Мирон Сергеевич, и распишитесь! А если с душевным здоровьем у прадеда, и у него полный порядок, то получите, Мирон Сергеевич, другую проблему! Распишитесь в собственной уникальности и сверхспособностях.

А что? Потомственный колдун и целитель Мирон! Прекрасная реклама для какой-нибудь желтой газетенки. Можно с гастролями на Битву экстрасенсов. А можно баблишко на месте рубить, прямо в отделении. Раны можно зашептывать, диурез форсировать, сатурацию поднимать силой мысли. Мечта – а не способности!

Додумавшись до таких вот перспектив, Мирон окончательно приуныл. Человека науки в нем сейчас уверенно теснил какой-то средневековый человек, с такими же средневековыми представлениями о мироустройстве.

Когда до города оставалось всего пару километров, Мирон набрал номер Харона. С мироустройством у Харона тоже не все было ладно, он вон чуял дыхание смерти, но как-то умудрялся выкручиваться. Может и его, Мирона, научит смирению? Харон ответил после седьмого сигнала, считай, без задержки.

– Не спится? – спросил равнодушно.

– Дело есть, – буркнул Мирон, бросив быстрый взгляд на наручные часы. – Ты еще в конторе?

– Приезжай, – разрешил Харон и отключил связь.

Глава 9

На территории конторы царил идеальный порядок. Мраморная Персефона окинула Мирона неодобрительным взглядом. Живые человеки ей никогда не нравились. Исключением был только Харон.

– Доброго утречка, несравненная! – Мирон помахал Персефоне и, взбежав по гранитным ступеням, нажал на кнопку вызова.

У Харона все было по-взрослому, входные двери вот тоже открывались дистанционно. Открылись и сейчас, стоило только Мирону убрать палец с кнопки звонка. Он юркнул в полумрак холла, постоял, давая глазам привыкнуть к темноте, и решительным шагом направился в сторону технического крыла.

Харон, к облегчению Мирона, нашелся не в прозекторской, а в своем рабочем кабинете. Он сидел за антикварным письменным столом и изучал какой-то журнал. Краем глаза Мирон успел заметить, что журнал на английском, а изучает Харон статью о бальзамировании.

– У меня к тебе вопрос экзистенциального плана! – Мирон встал напротив стола. – Какова, на твой взгляд, вероятность наличия у меня психического заболевания?

Прежде чем ответить, Харон отложил журнал, окинул Мирона внимательным, ни секунды не насмешливым взглядом.

– При достаточно вдумчивой диагностике те или иные нарушения психики можно найти почти у любого индивидуума.

– И у меня? – спросил Мирон.

– У тебя нет. – Харон покачал головой.

– Почему?

– У тебя налицо все признаки крепчайшего душевного здоровья.

– Аж от сердца отлегло! – Он и в самом деле вздохнул с облегчением.

– А теперь ты мне скажи, что стало причиной твоих сомнений? Ты же не просто так явился ко мне в шесть часов утра?

– Я не просто так, я по делу. – Мирон вытащил из кармана листок, развернул его и аккуратно положил на стол перед Хароном: – Ты же у нас знаток мифологии. Скажи, что это за тварь такая? Лично у меня есть две версии! – Еще совсем недавно у него была лишь одна, но только что родилась вторая. – Это Цербер?

Во взгляде Харона появилась тень удивления.

– Это не Цербер, – сказал он твердо. – У Цербера все в порядке с головами. Второй вариант?

– Змей Горыныч?.. Я просто трехголовых больше не знаю.

– Он не похож на змея. Строение черепа и челюстей указывает на принадлежность этого существа к семейству псовых.

– А хвост у него чешуйчатый, как у рептилии. Змей Горыныч – это же рептилия? Ну, гипотетически.

– Гипотетически, да. Так твой вопрос лежит в плоскости гипотез?

– Мой вопрос лежит в плоскости… – Мирон задумался, – я бы сказал, в эзотерической плоскости он лежит.

– Ты пил? – спросил Харон, втянул воздух ноздрями и сам себе ответил: – Не пил. Где ты взял этот рисунок?

– Это ее рисунок. – Мирон плюхнулся в кресло для посетителей. От заверений Харона, что с психикой у него полный порядок, как-то сразу полегчало. Харон бы врать не стал, не тот он человек.

– Чей?

– Той девчонки с ЧМТ.

– Где ты его нашел?

– Сегодня в овраге.

– Ты снова спускался в овраг? – Наверное, если бы у Харона были брови, они бы непременно уползли вверх. По крайней мере, лоб он наморщил, а это можно было считать максимальным проявлением эмоций. – Зачем?

– Мне приснился сон. Ты веришь в вещие сны?

– Я верю, что подсознание пытается общаться с нами посредством снов. Что было в этом твоем сне?

– Я ее убивал. Ту девчонку. То есть, не я лично, но я был в шкуре того, кто пытался ее убить. Он сначала сбил ее мотоцикл своей машиной, а потом столкнул в овраг. Он был уверен, что она мертва. Он даже не стал проверять пульс.

– Она и была мертва. – Харон переплел тонкие пальцы, положил на них подбородок. – Может быть, клиническая смерть. Может быть, что-то близкое к анабиозу. Я был уверен, что ее скоро призовут.

– А про нее, похоже, все забыли. И на земле, и на небе. Он обыскал ее одежду, забрал мобильник и документы, сбил и забрал с собой номерной знак с мотоцикла. Он не хотел, чтобы ее опознали в случае обнаружения.

– Рисунок? – спросил Харон.

– В моем сне он вытащил этот рисунок из кармана ее куртки. Вытащил и выбросил за ненадобностью.

– И ты, проснувшись, решил наведаться в овраг. Так?

– Идиотизм, правда?

Харон ничего не ответил.

– Да, я спустился в овраг и нашел вот это. – Мирон кивнул на лежащий на столе листок бумаги.

– Он мог попасть туда когда угодно, – сказал Харон задумчиво. – Почему ты решил, что рисунок принадлежал ей?

– Потому что у нас с убийцей есть кое-что общее. Мы оба видели призрака. – Мирон помолчал. – Либо у нас с ним были одинаковые галлюцинации.

– Что ты видел? – Харон оторвал взгляд от рисунка и перевел на Мирона.

– Я видел вот эту зверюшку. Только в моем видении, ну или галлюцинации, это уж как тебе удобнее, зверюшка была с одной головой.

– Обычная собака? – уточнил Харон.

– У обычной собаки четыре лапы, хвост и голова, а у той, которую я видел, вместо башки был череп! Вот точно такой же, как на картинке.

– Оно тебе угрожало? – спросил Харон.

– Оно?

– Это существо.

– Оно на меня скалилось, а потом прыгнуло и истаяло в воздухе. Ну, хрестоматийный же призрак, да? Или все-таки душевное нездоровье?

Прежде чем заговорить, Харон очень долго молчал. Мирон уже начал тревожиться.

– Я бы не стал спешить с выводами. Есть доказанные случаи появления призраков. Или субстанции, которую люди из-за узости кругозора называют призраками.

– Аж от сердца отлегло, – усмехнулся Мирон.

– Видеть их могут не все, – продолжил Харон, не обращая внимания на его сарказм. – Только люди с определенной психической настройкой.

Выходит, рано радовался. Там, где определенная психическая настройка, там и до шизофрении недалеко. Но, с другой стороны, было там еще и кое-что материальное, хоть и странное.

– А летучие мыши – это к чему? – спросил он у Харона.

– Снились? – Харон слегка подался вперед.

– Да нет, летали над местом преступления. Но это уже не утром, а той ночью, когда ты ее притащил. Летучие мыши – это нормально?

– Я не знаю. – Харон пожал плечами, а потом спросил: – Как она?

– Джейн?

– Почему ты называешь ее Джейн?

– Потому что Джейн Доу, неопознанная.

– Джейн Доу называют неопознанных мертвых женщин. Эта девушка все еще жива. – Харон неодобрительно покачал головой. – Мне кажется, это неэтично.

– Приплыли… А как прикажешь мне ее называть?

– Не знаю, но твое определение в корне не верно. Так как она себя чувствует?

– Она себя чувствует хреново. Не живет и не умирает. Это если образно. Сам Вышегородцев провел ей операцию. А Вышегородцев, между прочим, это…

– Я знаю, кто это, – перебил его Харон.

– Отлично! Вышегородцев ее прооперировал, но положительной динамики пока нет. Ждемс…

– Ждите. – Харон снова потянулся за журналом, давая понять, что аудиенция закончена. Да, собственно, так оно и было. Все, о чем хотел, Мирон у него спросил, а тратить свое и чужое время на бессмысленные разговоры, было глупо. Но можно было сделать еще кое-что!

Глава 10

Выйдя из конторы и привычно отсалютовав Персефоне, Мирон отправился не к себе, а к Ба. Ба была ранней пташкой и утренним визитом ее точно не напряжешь. Если только удивишь. Но ничего, всегда можно соврать, что днем у него куча важных дел. Впрочем, Ба была рада любым его визитам в любое время. Жаль только, что кондитерская с любимыми круасанами Ба еще закрыта, придется явиться с пустыми руками.

Дом Ба, а до недавних пор и его, Мирона, дом располагался на окраине города в чудеснейшем месте посреди сосновой рощи. В соседях у Ба были сплошь достойные люди, уважающие свою и чужую приватность. Да и двухметровый забор приватности очень даже способствовал. У Мирона был ключ и от калитки, и от ворот. Но пользовался он в основном воротами, потому что добирался до родового гнезда исключительно на машине. Он все порывался установить автоматические ворота, чтобы ему и Ба было удобнее заезжать во двор, но Ба почему-то сопротивлялась, не желала менять прекрасные кованые ворота на бездушную механику. Потому пришлось выбираться из машины и открывать ворота вручную крупным, винтажного вида ключом. Ключ этот из-за его размера Мирон хранил на отдельной связке и почти никогда не выкладывал из «бардачка». Замок привычно лязгнул, ворота привычно скрипнули и гостеприимно распахнулись.

На подъездной дорожке перед деревянным двухэтажным домом дремал «Миникупер» Ба. Летом Ба никогда не загоняла его в гараж. Мирон припарковался позади «Миникупера», взбежал на крыльцо и толкнул входную дверь. Потому что район был тихий, а соседи все сплошь приличные, Ба никогда не запирала дверь, и Мирон всегда ее за это ругал. В отличие от Ба, он не был склонен идеализировать людей, да и по роду службы навидался всякого. Зачем же далеко ходить? Девчонка, которую Харон запретил называть Джейн Доу, ярчайший тому пример.

В доме привычно пахло духами и свежесваренным кофе, с просторной кухни доносилась музыка. Девятая симфония Бетховена, если Мирону не изменяла память. Ба любила классику.

– Ба? – Мирон сбросил кроссовки. – Ба, ты снова не заперла дверь!

Не дожидаясь ответа, он сунул ноги в еще одни «оленьи тапки», которые Ба держала специально для него, и направился на запах кофе и звуки музыки. Он шел, а в душе поднималось что-то теплое и пушистое, что-то прихваченное из далекого детства, когда каждое утро он, еще не до конца проснувшийся, спускался со второго этажа на звуки музыки и аромат кофе.

Ба ждала его и сейчас. Она стояла у плиты, зорко наблюдая за вскипающим кофе. Она была при полном параде и при марафете, одетая в льняной костюм, с легким макияжем и уложенными волосами. Мирон и забыл, что, в отличие от него, Ба сегодня на работу.

– Здравствуй, Мироша! – Она подставила ему щеку для поцелуя. Щека тонко пахла пудрой, а волосы Ба – духами. Только одной лишь Ба дозволялось называть его этим дурацким именем Мироша. – Решил заехать пораньше? Кофе будешь?

– Кофе буду! – Мирон распахнул холодильник, прищурился, оценивая его содержимое. – И покушать бы чего.

– Можешь сделать бутерброды. Ветчина и сыр на верхней полке.

Ба сняла турку с огня, перелила ее содержимое в чашку. В отличие от большинства бабушек, она не особо заморачивалась с готовкой, чтобы непременно первое, второе и компот. Нет, когда Мирон был еще ребенком, конечно, заморачивалась, а как только он вырос и вылетел из гнезда, перестала. Сама она ела крайне мало. Иногда Мирону казалось, что Ба живет исключительно на кофе и сигаретах. Вот и сейчас она сунула в мундштук тонкую сигарету, распахнула окно и закурила. В ярком оконном проеме темный силуэт Ба выглядел тонким и изящным. И не понять, сколько ей на самом деле лет.

– У меня полчаса, Мироша, – предупредила она, затягиваясь сигаретой. – К обеду приедет комиссия из области, хочу убедиться, что экспозиция готова. А у тебя сегодня выходной?

– Мне в ночь. – Мирон соорудил бутерброд, сел за стол, придвинул к себе чашку с кофе.

– Значит, сможешь постричь газон, – сказала Ба, выглядывая в окно. – Газон у меня, Мироша, совершенно безобразного вида. Стыдно перед соседями.

– Соседи его все равно не видят, – пробубнил Мирон с набитым ртом.

– Я вижу, – Ба покачала головой.

– Сделаю! – Он отхлебнул из своей чашки, блаженно зажмурился. – Ба, ну почему у тебя кофе всегда такой вкусный?

– Обыкновенный у меня кофе, не выдумывай. – Ба погасила сигарету, шагнула к Мирону, провела тонкими пальцами по его волосам, сказала строго: – Зарос. Пора бы постричься.

– Всенепременно, – пообещал он. – И газон постригу, и волосы! А я к тебе с просьбой, Ба. – Он посмотрел на нее снизу вверх, как в детстве.

– Ого! – Ба усмехнулась, обошла стол, села напротив. – Какого рода просьба? – Она бросила быстрый взгляд на изящные наручные часики.

– Я бы хотел поближе посмотреть на один экспонат. – В солнечном сплетении закололо и завибрировало. Верный признак того, что он на правильном пути. Чтобы погасить эту щекотную вибрацию, Мирон залпом допил кофе, сказал: – Давай я сопровожу тебя на работу и там поговорим.

– Дождалась! – Иронично улыбнулась Ба. – Ребенок созрел до вопросов, касающихся культурного наследия.

– Ну, может и не совсем культурного, но точно наследия. – Мирон встал из-за стола, помог встать Ба.

– Заинтригована. – Она окинула его долгим и очень внимательным взглядом. Почти как Харон. Иногда Мирону казалось, что у этих двоих очень много общего, хотя друг дружку они не то чтобы недолюбливали, но общения избегали. – Ну, ты поел? Тогда поехали!

Машину Ба водила лихо. Стиль вождения у нее был, мягко говоря, спортивный. И на юрком своем «Миникупере» до музея она домчалась минут на пять раньше, чем Мирон, а потом дожидалась его на стоянке, нетерпеливо поигрывая связкой ключей.

– Лихачишь, Ба! – сказал Мирон, выбираясь из салона своего автомобиля.

– Может и лихачу, но, прошу заметить, я не нарушила ни одного правила! – Ба сунула ключи в сумочку и пошагала к зданию музея.

Походка у нее была стремительная и уверенная, несмотря на возраст и десятисантиметровые шпильки. Мирон едва за ней успевал.

В здании музея привычно пахло канифолью, старыми книгами и старой мебелью. Запах этот был знаком Мирону еще с детства. Очень часто после школы он шел не домой, а на работу к Ба, потому что до музея можно было добраться пешком вокруг старинного, уже закрытого кладбища. А если не вокруг, а по прямой, то получалось еще быстрее. В Музее Мирон делал уроки и дожидался, когда закончится работа у Ба, а потом они вместе возвращались домой. Тогда Ба ездила на стареньком «Фольксвагене», но точно так же лихо.

Поздоровавшись с вахтершей тетей Лидой, они пересекли анфиладу выставочных залов и оказались в кабинете Ба. В этом Ба тоже была похожа на Харона. В ее кабинет тоже можно было попасть через анфиладу. Но на том сходство заканчивалось. Анфилады Харона были трагично-мрачными, почти готическими, а анфилады Ба были наполнены светом и воздухом. И кабинет Ба был светлый с мебелью в барочном стиле, легкими занавесками на окнах и чудесным видом на цветущий с весны до осени розовый куст.

– Ну! – сказала Ба, бросая сумочку на кресло. – Излагай!

И Мирон изложил. Излагал, старательно обходя острые углы и упоминание найденной в овраге девчонки. Валить все решил на Харона, мол, это именно его заинтересовал данный экспонат. Всем ведь известно, что у Харона странное представление о мироустройстве. Ба так точно известно.

– И вот я бы хотел посмотреть на эту штуку, Ба! – закончил он. – Посмотреть и, если можно, сфотографировать. А она вообще очень ценная? Что-то я не припоминаю, чтобы музей ее когда-нибудь вообще выставлял.

А ведь и в самом деле! Все экспозиции Мирон знал наизусть, изучил за долгие часы пребывания в музее. Та штуковина не выставлялась ни разу!

– Она ценная, – сказала Ба задумчиво.

– Настолько ценная, что ее страшно выставлять в провинциальном музее?

– Я бы сказала, ценность ее такова, что выставлять ее в провинциальном музее не имеет никакого смысла.

– Тогда зачем она тут?

– Она тут на хранении.

– Но она принадлежит музею? – Мирона разбирало любопытство. Уж больно любопытная и загадочная получалась история.

– Вообще-то она никому конкретно не принадлежит. – Ба покачала головой, а потом сказала: – Ладно, Мирон, давай на нее посмотрим. – И то, что она назвала его полным именем, тоже было странным.

Вслед за Ба Мирон вышел из кабинета, прошел по гулкому коридору, спустился в подвальное помещение, где располагался запасник. В отличие от конторы, все двери в музее открывались обычными ключами. Похоже, Ба испытывала какую-то особенную слабость к ключам. В запаснике, просторном, ярко освещенном галогеновыми лампами помещении, царил идеальный порядок. Стеллажи, коробки, ящики, стеклянные витрины. Здесь было сухо и чуть прохладно. Ба говорила как-то, что в музейном подвале естественным образом установился идеальный для хранения микроклимат. Помнится, она очень радовалась этому факту, потому что покупка профессиональной климатической установки была музею не по карману.

Гулко цокая каблуками по бетонному полу, Ба прошла к стоящему в дальнем углу хранилища сейфу. Сейф имел внушительный вид и даже кодовый замок. Не особо таясь, Ба набрала код. Ожидаемо, это оказался Миронов год рождения. Его умилила и подобная сентиментальность, и подобная неосмотрительность. Сам бы он придумал что-нибудь позаковыристее.

– Ну, вот, – сказала Ба, вытаскивая из сейфа черный ящик и бережно ставя его на стол.

– Я могу глянуть? – спросил Мирон.

– Ты можешь даже взять его в руки. – Ба усмехнулась. – У меня что-то никогда не возникало таких желаний. Но вещь, безусловно, заслуживает интереса.

Мирон открыл ящик. На дне его на подложке из пурпурного бархата тускло поблескивал серебряный ошейник. Он доставал ошейник с той же осторожностью, с какой Ба доставала из сейфа черный ящик.

– На какого зверя рассчитана этакая сбруя? – спросил, взвешивая ошейник в руке. – На буйвола, что ли?

Ба подалась вперед, наверное, чтобы рассказать ему историю ошейника. И наверное, даже начала рассказывать, вот только Мирон ее не слышал. Серебряный ошейник в его руке сделался сначала теплым, а потом едва ли не горячим, ощетинился острыми шипами. Или не ощетинился, а это Мирон сам по неосторожности укололся об один из шипов? Укололся, чертыхнулся и сунул пораненный палец в рот, как маленький. В солнечном сплетении сначала защекотало, а потом заворочалось тяжелое, доселе незнакомое по своей силе чувство. Оно было таким сильным, что у Мирона перехватило дыхание. Словно бы шипастый серебряный ошейник был не у него в руках, а у него на шее. И сжимался, и давил, выдавливая из легких остатки воздуха…

Призрак дохлого пса Мирон увидел в тот самый момент, когда выронил из рук ошейник, и тот с громким лязганьем упал к его ногам. Сначала ошейник упал, а потом рухнул и сам Мирон, кулем опустился на прохладный бетонный пол. Наверное, Ба что-то ему говорила. Нет, наверное, Ба что-то кричала, огибая стол со стоящим на нем черным ящиком и непривычно суетливо размахивая руками. Но Мирон не слышал ее голоса. Да и зрение его сделалось туннельным, как будто он смотрел на мир через скрученный в трубочку журнал. Хреновый, надо признать, признак. Ему только инсульта не хватало. Чего доброго, положат его на соседнюю койку рядом с коматозной девчонкой и будет над ними изгаляться неуч Сёма.

Эта мысль была одновременно пугающей и отрезвляющей. Именно она привела Мирона в чувство. Ну, почти привела. Потому что он по-прежнему не слышал Ба и по-прежнему продолжал видеть призрак дохлой псины. Мирон разглядывал псину, а псина разглядывала его. Она сидела возле упавшего серебряного ошейника, склонив на бок черепушку, и движение это было настолько собачье, что Мирон на долю секунды даже сумел представить – или увидеть? – вместо черепушки настоящую песью голову. Голова была большая и лобастая, покрытая жесткой угольно-черной шерстью, она сидела на мощной жилистой шее, на которой отчетливо виднелся след от ошейника. След был, а ошейника не было. И смотрела псина на Мирона не карими собачьими глазами, а красными угольями, от которых в жилах стыла кровь. Смотрела так, словно знала. Или запоминала?

Если бы Мирон был чуть менее рациональным, он бы решил, что по его душу пришел адов пес. Выбрался из преисподней, наслал на него инсульт с параличом, чтобы уже такого, беспомощного и неспособного к сопротивлению, рвать на части вот этими острыми клыками. Мирон застонал, со стоном пытаясь втянуть в себя хоть немного воздуха, а псина приблизилась вплотную и принюхалась. Она точно принюхивалась. Даже на пороге смерти от неминуемого удушья у Мирона не было в этом никаких сомнений. Псина принюхивалась, скалилась, а потом вдруг лизнула черным, длинным языком его окровавленную ладонь. Она лизнула, а Мирон заорал от боли. Ощущение было таким, словно к ладони приложили раскаленный утюг. Зато дышать сразу стало легче. Как говорится, клин клином вышибают.

А псина, теперь уже снова черепастая и безобразная до одури, попятилась от него к ошейнику и, кажется, попыталась поддеть ошейник лапой. Хуже того, ей это удалось: на долю секунд ошейник завис в воздухе, а потом брякнулся об бетонную плиту. Псина снова склонила голову на бок и снова посмотрела на Мирона. Больше не было никаких пылающих глаз – только черные дыры пустых глазниц, но Мирон ясно осознавал, что нездешняя тварь смотрит именно на него. Смотрит одновременно строго и требовательно. Хорошо хоть больше не пытается лизнуть.

Псина смотрела, а в мир Мирона, онемевший и сузившийся до темного тоннеля, начали проникать сначала звуки, а потом и яркие световые пятна.

– Мироша!!! – Кто-то лупил его по щекам и тряс за плечи. – Мироша, что с тобой?!

Голос у этого кого-то был похож на голос Ба. Только у Ба никогда не было таких испуганных, почти истеричных интонаций. Ба не лупцевала бы его по лицу и не шарила сначала по своим, а потом по его карманам в поисках мобильного и не причитала бы: – Да что ж это такое?.. Да куда ж он подевался?..

– Ба, – позвал Мирон сиплым от долгой гипоксии голосом. – Ба, тут не ловит сеть.

Точно не ловит, она сама ему об этом неоднократно говорила. Толщина стен тут такая, что впору устраивать бомбоубежище. Или склеп…

– Мироша! – В голосе Ба послышалось облегчение.

– Все в порядке, Ба. – Мирон скосил взгляд в ту сторону, где всего пару секунд назад видел призрак дохлой собаки. Призрак исчез.

– Что с тобой? Как ты меня напугал! – Ба перестала лупцевать его по щекам, но продолжала тащить за шкирку вверх в тщетной попытке придать вертикальное положение.

– Давай я сам. – Он мягко разжал ее трясущиеся руки, сел. – Все нормально, Ба. Минутная слабость.

– Ты задыхался. – Ба села рядом с ним, прямо на холодный пол.

– Приступ удушья. – Он попытался улыбнуться. – Наверное, реакция на вековую пыль.

– Здесь нет никакой вековой пыли. – Теперь, когда опасность миновала, к Ба вернулась ее рассудительность и почти вернулась невозмутимость. – В хранилище регулярно проводят уборку.

– Тогда приступ клаустрофобии.

– Никогда такого не было, Мироша.

– Никогда такого не было, и вот опять, – сказал он, поднимаясь с пола сам и помогая подняться Ба. – Да переработал я, Ба! – Он выдавил из себя вполне искреннюю и вполне легкомысленную улыбку. – Суточное дежурство, потом тренировка, потом бессонница какая-то одолела. Вот и прилетело.

Это было похоже на правду. В эту версию Ба могла поверить. Почему-то она считала, что Мирон перерабатывает и совершенно себя не бережет. Так что брошенное им зерно упало в подготовленную почву.

– А я всегда говорила. – Она разгладила складки на чуть измявшихся брюках. – Ты с непозволительным легкомыслием тратишь свои ресурсы.

– Я больше так не буду, – пообещал он, косясь сначала на лежащий на полу ошейник, а потом на собственную ладонь, на то место, которое лизнул призрак дохлой собаки. От раны остался лишь свежий белесый рубец. Вот такая поразительная регенерация!

– Ты кричал. – Убедить Ба в том, что все уже в полном порядке, было не так просто.

– Укололся о шип. Слушай, Ба, – он сунул руку в карман пиджака, – а не могут эти шипы быть обработаны каким-нибудь ядом?

Нейротоксичным ядом, если быть точным. Это могло бы объяснить появление галлюцинации в виде черепастой твари.

– Мирон, не говори глупостей! – сказала Ба строго. – Знаешь, сколько людей до тебя брали в руки этот ошейник?

– Сколько? – тут же поинтересовался он.

– Как минимум, двое. Я в том числе. И, как видишь, я до сих пор жива-здорова. Тебе нужно сдать анализы, Мирон.

– Какие?

– Не знаю, тебе виднее. Кто из нас врач?

– Справедливо. – Мирон присел на корточки перед ошейником и, поколебавшись всего мгновение, решительно взял его в руки.

Ничего не случилось! Ни туннельного зрения, ни приступа удушья! Не разверзлась земля, выпуская из своих недр адова пса. И щекотка из солнечного сплетения ушла. Может и в самом деле просто переутомился?

Зато Ба теперь смотрела на ошейник с опаской, словно он и в самом деле мог быть отравлен. Мирон аккуратно положил ошейник на бархатную подушечку и потом вместе с подушечкой вернул обратно в черный ящик.

– Так почему он такой большой, Ба? – спросил, закрывая ящик крышкой. – Где водятся такие собачки?

– Нигде. – Ба забрала у него ящик, вернула в сейф. – Это не обычный ошейник, это, можно сказать, символ.

– Символ чего?

– Власти. Говорят, этот ошейник принадлежал древнему венгерскому роду, передавался по наследству от матери к дочери.

– Передавался один ошейник, без собачки? Ба, в чем смысл и символизм? Что-то я никак не пойму.

– Про смысл я тебе, Мироша, сейчас ничего не скажу, а вот про символизм попробую объяснить, – сказала Ба, беря его под руку. – Только давай поднимемся в мой кабинет. Что-то здесь сегодня холодно.

В кабинете Ба заварила им обоим по чашке кофе, поставила перед Мироном коробку шоколадных конфет.

– Ешь, вдруг у тебя сахар упал.

– Ты уникальный диагност, Ба! – похвалил ее Мирон, беря сразу две конфеты. – Так что там с символизмом?

– Ошейник принадлежал роду Бартане. Аристократический венгерский род со своим гербом и со своей легендой. В средние века такие вещи были в порядке вещей.

Ба подошла к книжному шкафу, сняла с полки какой-то явно старинный талмуд, положила на стол перед Мироном, принялась бережно перелистывать пожелтевшие страницы.

Мирон узнал талмуд сразу, как только увидел иллюстрации. Это была геральдическая книга, достаточно древняя и достаточно дорогая, чтобы сунуть ее в сейф к ошейнику, а не хранить вот так, почти у всех на виду. В детстве Ба иногда позволяла Мирону эту книгу почитать. Вернее, посмотреть иллюстрации, потому что написана она была на венгерском языке. Картинки в ней были чудесные, а родовые гербы казались Мирону сказочными. Вот и сейчас, просматривая вместе с Ба геральдическую книгу, Мирон помимо воли проводил параллели с «Игрой престолов». Множество славных и великих родов, множество удивительных по своей красоте и пафосности гербов. Змеи, вороны, медведи, львы и даже драконы – воинственный бестиарий на щитах и штандартах. Мирон завороженно наблюдал, как на страницах книги появляются и исчезают целые поколения, пока указательный палец Ба не уперся в самый последний, наверняка, когда-то виденный, но полностью позабытый герб рода Бартане. На алом, как артериальная кровь, фоне был нарисован черный трехглавый пес, с серебряным ошейником на бычьей шее, с хвостом, похожим на длинный кнут.

– Цербер? – спросил Мирон скорее сам себя, чем Ба.

– Почему Цербер? – Ба покачала головой.

– Ну, а кто тогда? – вопросом на вопрос ответил он.

– Темный пес. – Ба осторожно провела кончиками пальцев по гербу.

Значит, Темный пес… Ну, от адова пса он точно недалеко ушел. Хотя, если начать придираться, у Темного пса все головы были на своих местах.

– Это типа тотемного животного у семейки Батори?

– Бартане, – тут же поправила его Ба. – И да, наверное, можно и так сказать.

– И что делал этот Темный пес? Ну, гипотетически.

– Гипотетически он защищал женщин рода.

– А почему такая дискриминация? Почему только женщин?

– А почему нет? – Ба посмотрела на него взглядом воинствующей феминистки, а потом сказала: – Я изучала этот вопрос. Мне тоже было интересно. Бартане – один из самых древних и самых загадочных родов Венгрии.

– То есть, эти ребятки могут составить конкуренцию даже графу Дракуле? – усмехнулся Мирон.

– Я считаю графа Дракулу незаслуженно распиаренным персонажем. – Ба раздраженно мотнула головой. – История рода Бартане куда древнее и куда загадочнее. Ты спрашиваешь, почему женщины рода нуждались в защите больше, чем мужчины?

Мирон молча кивнул.

– Предполагалось, что именно женщины Бартане обладали некоторыми… – Ба замолчала, подбирая правильное слово, – способностями.

– Ты на ведьмовство намекаешь, Ба?

Час от часу не легче! Сейчас и в самом деле окажется, что граф Дракула – скучный лузер по сравнению с девчонками Бартане.

– Не было ни официальных доказательств, ни, уж тем более, официальных обвинений. Отчасти из-за того, что родовой замок Бартане располагался высоко в горах – обособленный и неприступный. Отчасти из-за того, что сам род был богат и влиятелен и фактически не имел естественных врагов. Но ходили неподтвержденные слухи.

– Ну разумеется, неподтвержденные, – усмехнулся Мирон. – И чем промышляли девицы Бартане? Купались в крови девственниц?

– Это история графини Батори, – Ба снова неодобрительно покачала головой.

– Я знаю, Ба! – улыбнулся ей Мирон. – Просто мои познания ограничиваются исключительно кровью девственниц.

– Балбес! – Ба потрепала его по волосам. – Ничего такого за девицами Бартане замечено не было, никаких обвинений в ведьмовстве им не предъявляли, но, как говорится, дыма без огня не бывает.

– И для устрашения плебса и конкурентов они придумали себе Темного пса и даже соорудили для него ошейник? А что, очень разумно! Зверюшка где-то гуляет, пасется на тучных адских лугах, а по первому зову является пред ясные очи хозяйки. Сивка-Бурка, встань передо мной, как лист перед травой!

– Перечитал ты сказок, Мироша. – Ба снова погладила его по голове. – Но главное ты уловил.

– А его всегда изображали в таком виде? – спросил Мирон.

– В каком виде? – Ба посмотрела на него с легким недоумением.

– Ну вот таким – красивым, головастым. Не бывало каких-то дефектных Темных псов? Так сказать, бракованных щенков в помете?

– С каких это пор ты заговорил эзоповым языком? – Ба удивленно приподняла брови.

– Тогда скажу открытым текстом. Не рисовали ли Темного пса не трехглавым, а, скажем, двуглавым, чтобы третья голова неполноценная, в виде черепа?

– В виде черепа? – Ба больше не улыбалась, Ба смотрела на него внимательным и жестким взглядом, как будто он сказал что-то недозволительное, даже опасное. – Откуда такие глупые предположения, Мирон? – спросила она и улыбнулась неискренней улыбкой. – Почему тебя вообще заинтересовала эта тема? Это все твой дружок?

– У моего дружка есть имя, Ба. И ты это имя прекрасно знаешь. – Мирону снова стало обидно за Харона. – И интерес мой исключительно обывательский. Согласись, не каждый день слышишь историю про мифического трехглавого пса и точно не каждый день берешь в руки настоящий артефакт. Кстати, Ба, откуда у тебя этот ошейник?

Ба умела держать лицо, ее смело можно было назвать железной леди, но этот невинный вопрос застал ее врасплох. Мирону даже показалось, что она испугалась. Наверное, все-таки показалось, потому что в следующий момент Ба закрыла геральдическую книгу, и посмотрела на него твердо и прямо.

– Это подарок зарубежного мецената, Мироша, – сказала она совершенно спокойным тоном. – Ошейник и вот эта книга. – Ногтем она постучала по кожаному переплету.

– А как звали мецената? Просто любопытно, кто и почему делает такие дорогие подарки.

– Я не знаю его имени. – Ба пожала плечами. – Даритель предпочел остаться анонимным.

– И музей принял такой ценный экспонат из рук неизвестного дарителя?

– Нет. – Ба покачала головой. – Подарок был сделан не музею, а мне лично. Просто я не решаюсь хранить дома предметы старины. Это было бы глупо, не находишь?

– Это было бы глупо, – согласился Мирон. – Но почему тебе, Ба?

– Этого я тоже не знаю. Я разговаривала с тем человеком всего лишь однажды. Он сказал, что история рода Бартане получила свое завершение в наших краях, и ему хотелось бы, чтобы ошейник хранился у человека, осознающего его историческую ценность. Поэтому он выбрал меня. – Ба растерянно улыбнулась, как будто до сих пор не понимала, почему удостоилась такой чести.

– Ты сказала, что ты не хозяйка, а всего лишь хранительница.

– Тот человек попросил меня об этом одолжении. Взамен на счет музея поступило довольно крупное пожертвование.

– Тоже анонимное? – уточнил Мирон.

– Нет, от австрийского культурного центра. Областные юристы проверили все документы и не нашли никакого подвоха.

– Ба, ты говорила про связь с каким-то местом. Что это за место?

Ба снова посмотрела на него долгим взглядом, словно решала, стоит ли ему отвечать, а потом сказала:

– Это Гремучий ручей, Мирон.

Глава 11

Топоним «Гремучий ручей» был ему хорошо знаком еще с детства. Любящая и бережно собирающая крупицы истории Ба однажды даже возила его в усадьбу на экскурсию. Первым пунктом в их вояже стала деревенька Видово, в которой когда-то давным-давно жила семья прадеда Мити. Во время Отечественной войны фрицы сожгли деревеньку почти дотла. В послевоенные годы ее попытались отстроить, но оставшиеся в живых местные жители отказывались возвращаться на насиженные места, предпочли обосноваться в соседних селах или в городе. Вот и дед Митя с бабой Соней приняли такое решение. И долгие годы деревенька не жила и не умирала, пока не дождалась-таки своего звездного часа. Расположена она была крайне удачно, недалеко от города, близко к лесу, реке и живописным оврагам. А что еще нужно для прекрасного загородного отдыха? Землю в Видово постепенно начали скупать горожане. Кто-то покупал старые дома, кто-то строил новые. И за двадцать с небольшим лет Видово превратилось в престижный дачный поселок, многие обитатели которого оставались жить в своих домах даже в зимнее время.

Поскольку от родового гнезда, того самого, из которого выпорхнул дед Митя, давным-давно не осталось и следа, экскурсия по деревне показалась Мирону скучной и малоинформативной. Куда сильнее его тогда интересовала заброшка. Заброшкой в кругу его приятелей называли старинную усадьбу, расположенную на дне глубокой лощины. Долгие годы усадьба пустовала. Со слов Ба, одно время в ней пытались организовать сельский клуб, чуть позже – госпиталь. Не сложилось ни с клубом, ни с госпиталем. Для госпиталя место было слишком уж удаленным от города, а для клуба слишком уж мрачным.

О Гремучей лощине ходили разные удивительные слухи. Местные жители обходили ее десятой дорогой, разговоров о причине своих страхов с чужаками не вели и относились с неизменным скептицизмом к попыткам городской администрации организовать в усадьбе хоть что-нибудь общественно полезное. Об этом Ба рассказала Мирону по дороге, рассказала в красках, не скупясь на яркие эпитеты. Ба считала местных жителей дремучими и противящимися всякому прогрессу, а городскую администрацию недальновидной и неспособной оценить по достоинству столь удивительный архитектурный объект. Мирон подозревал, что, с точки зрения Ба, в усадьбе следовало сделать музей. Ее бы воля, она бы любую заброшку, имеющую маломальскую историческую ценность, превратила в музей. Такой уж она была.

Мирон хорошо запомнил тот солнечный октябрьский день, когда они на старенькой машинке Ба въехали в гостеприимно распахнутые ворота усадьбы. По крайней мере, тогда Мирону показалось, что гостеприимно, а Ба покачала головой и сказала, что это форменное безобразие – оставлять такой ценный объект без присмотра и охраны. Впрочем, оказалось, что охрана в Гремучем ручье все-таки имелась. Когда они подъехали к дому, навстречу им вышел крепкого вида старик, представившийся Акимычем. Акимыч служил в усадьбе одновременно смотрителем и сторожем, приглядывал за парком и занимался ремонтом по мелочи. Он был мрачен и неразговорчив, очевидно, что визит чужаков ему не нравился. Но Ба приехала не просто так, а после звонка какого-то местного шишки, и Акимычу ничего другого не оставалось, как впустить незваных гостей в дом. На этом его содействие закончилось. Пока Мирон с Ба бродили по гулким комнатам старинного дома, он мрачной и молчаливой тенью следовал за ними. Наверное, приглядывал за тем, чтобы они ничего не стянули. По мнению Мирона, воровать в этой заброшке было нечего, но Ба была с ним в корне не согласна. Она то и дело замирала от восторга то перед остатками настенной росписи, то перед фрагментом какой-нибудь вычурной лепнины, то с нежностью гладила печные изразцы. И мебель, та, что еще оставалась в усадьбе, на взгляд Ба, была настоящим сокровищем. Она с негодованием передвинула в другое место старинный секретер, на который из щели в потолке капала вода. Передвинула и с негодованием посмотрела на сторожа Акимыча, сказала строго:

– Как так вообще можно?! Это же антикварная вещь!

В ответ тот лишь равнодушно пожал плечами. Было очевидно, что антиквариат он считал не стоящим никакого внимания старьем.

Акимыч проявил неожиданную активность лишь при попытке Ба спуститься в подвальное помещение.

– Нельзя, – сказал, загораживая проход.

– Почему нельзя, любезный? – с невозмутимым видом спросила у него Ба.

– Потому что подвал аварийно-опасный еще с войны. Вас там завалит, а мне отвечать.

– А что там было во время войны? – спросил Мирон. Ему не нравилось про антиквариат, но нравилось про войну.

– Лаборатория, – ответил сторож с неохотой.

– Лаборатория? – удивился Мирон. В подвале ему виделись застенки, но никак не лаборатория.

– Главный фриц развлекался, – сказал Акимыч. – Говорят, ставил эксперименты.

– Над кем? – спросил Мирон шепотом.

– Над людьми. Над кем же еще упырям опыты ставить?

– Над какими людьми?

– Над всякими. Но в основном над нашими молодыми ребятами.

– Что за страсти такие вы рассказываете? – Ба не нравился этот разговор, как не нравился и интерес Мирона. – Откуда вам вообще знать?

– От бати. – Акимыч посмотрел на нее с явным небрежением и превосходством. – Батя мой по молодости в усадьбе прислуживал, был одним из тех ребят.

– Над которыми ставили опыты? – тут же сунулся к нему Мирон.

– Над батей не ставили, но были те, кому не повезло. Я малой тогда был, когда батя мне вот это все рассказывал, такой, как ты сейчас. – Мирону стало обидно, что его называют малым, но любопытство перевесило обиду. – Ставили фрицы опыты, дамочка! Даже не спорьте! И такие опыты, после которых один семнадцатилетний пацанчик полностью поседел. Вот вы можете себе представить, от чего живой человек может враз сивым стать? – Акимыч вперил взгляд в Ба.

А Ба, наверное, представляла, потому что внезапно побледнела и ухватилась тонкими пальцами за подоконник.

– Так тот хотя бы выжил, – продолжал Аким, не замечая странной реакции Ба. – А сколько их просто сгинуло! Был человек – и нет человека. Батя говорил, что они были чистые черти!

– Кто? – спросил Мирон.

– Фон Клейсты. Брат и сестра. Сестра – та еще гадина была, каждые две недели брала себе новую девчонку в услужение.

– А потом?

– Мирон, достаточно! – сказала Ба резко. – Уважаемый, прошу, прекратите пугать ребенка! – Она обернулась к Акимычу.

– А современных детей еще попробуй напугай, – проворчал тот. – Я вот посмотрел, во что мой внучок в компьютере играет, сам чуть не поседел. Вы же, дамочка, на экскурсию в историческое место явились? Вот и ознакомьтесь с его легендарным прошлым.

– Так куда они девались? – в нетерпении спросил Мирон. – Эти ребята.

– Исчезали бесследно. То есть, это сначала думали, что бесследно, а потом-то, уже после победы, обнаружили их могилки в дальнем углу парка. Вроде как, партизаны их растерзанные тела нашли и по-человечески похоронили.

– Уважаемый! – возмутилась Ба, вставая между сторожем и Мироном, словно прикрывая его собственным телом. – Я бы вас попросила! Мальчику всего двенадцать!

– Так и тем детям было не намного больше. А что ж про них, прикажете, забыть? Вон батя мой до последних своих дней по ночам орал. Про это тоже прикажете забыть?

Глядя в прямую спину Ба, Мирон попятился к выходу. Ему захотелось самому посмотреть на те могилки. Акимыч сказал, что они в глубине парка, а сколько тут того парка? Он успеет вернуться еще до того, как Ба с Акимычем закончат перепалку. По опыту он знал, что Ба – великая мастерица в проведении всевозможных дискуссий, и длиться эти дискуссии могут очень долго.

Он выскользнул из зала в самый разгар спора, пробежал по гулкой анфиладе комнат, выскочил на крыльцо и осмотрелся. Все дорожки в усадьбе были засыпаны опавшими листьями. Смотритель Акимыч не утруждал себя их уборкой, но одна из дорожек была чуть более чистой, чем остальные. Наверное, ей чаще пользовались. Мирон ступил на дорожку, убегающую в глубь парка, сделал один неуверенный шаг, потом второй, а потом перешел на бег. Ему нужно было спешить.

Довольно быстро дорожка перешла в тропинку, петляющую между высокими деревьями, а потом исчезла в густых зарослях какого-то дикого кустарника. От неожиданности Мирон замер, но тут же разглядел в зарослях брешь, в которую запросто мог пролезть даже взрослый. Что уже говорить про ребенка! Воровато оглядевшись по сторонам, он нырнул в эту брешь, чтобы вынырнуть уже в совершенно другом, больше похожем на лес парке. Он вынырнул, а едва заметная дорожка словно сама собой скользнула ему под ноги, поманила, уводя прочь и от дома, и от живой изгороди. Вот только привела она Мирона не к могилкам, а к какому-то странному полуподземному сооружению: то ли погребу, то ли блиндажу.

Он спустился по вырубленным прямо в земле ступенькам к тяжелой, оббитой железными лентами двери. По всему выходило, что такая дверь должна быть непременно заперта, но она неожиданно оказалась открыта, и Мирон шагнул в темный, душный полумрак.

Первое, что он почувствовал, была щекотка. Та самая щекотка в солнечном сплетении, словно бы ему под свитер высыпали банку жуков, и теперь они скребли его кожу своим крошечными лапками. Уже тогда нужно было прислушаться к этому мерзкому чувству и отступить, убраться из погреба, как можно быстрее, но Мирон был двенадцатилетним пацаном, и ему постоянно хотелось что-нибудь доказать, если не другим, то хотя бы себе. Поэтому, вместо того, чтобы сделать шаг назад, он сделал шаг вперед… В ноздри тут же шибануло густым кровяным духом, к горлу подкатил ком тошноты, Мирон сощурился, вглядываясь в темноту.

– Есть кто живой? – спросил срывающимся от решимости и страха голосом.

И от его голоса тьма зашевелилась, заворочалась, обретая плоть. А потом из темноты, звеня и натягивая железные цепи, на Мирона рвануло жуткое, не похожее ни на зверя, ни на человека существо. Отшатываясь и с криком заваливаясь на спину, он успел заметить лишь горящие красным глаза и острые клыки. Тварь все рвалась к нему, все рычала и гремела цепями, пытаясь разорвать сначала их, а потом и самого Мирона, поэтому его сознание не выдержало и отключилось. Отключилось быстро, а возвращалось наоборот – медленно-медленно, глушило звуками, ослепляло мельтешащими перед глазами яркими пятнами.

– Что с ним?! Что у вас тут вообще?! – Этот испуганный и одновременно злой голос, несомненно, принадлежал Ба.

– Ничего у нас здесь, дамочка! Пустой погреб у нас здесь. А что с мальчонкой вашим, откуда мне знать? Может задохся, а может он у вас припадочный. – Этот голос был сиплый и явно мужской.

– Какой припадочный? Что вы такое несете? Мой внук – нормальный, абсолютно здоровый ребенок!

– Значит, задохся. Душно ж там, в погребе, сами видели. Да что ж вы его так трясете? Дайте человеку в себя прийти. Вот видите, он уже и глаза открывает.

Мирон еще не открывал, но уже пытался, сквозь завесу из ресниц глядя на склонившихся над ним взрослых. Над их головами не было темного бревенчатого потолка, над их головами виднелось яркое-яркое, синее-синее осеннее небо. И пахло не кровью и падалью, а прелой листвой и сырой землей. И не было поблизости никакого красноглазого монстра, не звенели сковывающие его цепи.

– Мироша, ты как? – спросила Ба шепотом и положила ледяную ладонь ему на лоб, словно проверяя нет ли у него температуры.

– Я хорошо, Ба. – Мирон открыл глаза, завертел головой в поисках монстра.

Он лежал на ворохе опавших листьев перед входом в погреб. Дверь в погреб была открыта…

– Закройте! – заорал он, что было мочи. – Закройте дверь, пока он не вырвался!

Мирон бы закрыл эту проклятую дверь сам, если бы Акимыч не ухватил его за шкирку.

– Куда? – просипел он. – Ты чего, малой?

– Кто – он, Мироша?! – растерянно спросила Ба и снова потрогала его лоб.

– Там в погребе кто-то есть! – Мирон вырывался из лап сторожа, пытался добраться до двери. – Там какой-то монстр! И там так воняет, Ба!

– Мироша, – сказала Ба ласково и погладила его по волосам, – там никого нет.

– Есть! – заорал он. – Он сидит на цепи!

– Тоже, небось, в компьютерные игры играет? – спросил Акимыч, глядя на Мирона с опаской и жалостью. – Видать, переиграл. Нет там ничего, малой. Ничего и никого. Пустой погреб. Воздух там, конечно, спертый, но ничем особо не воняет, не выдумывай. Мы с твоей бабушкой услышали твои вопли, прибежали, а ты лежишь… – Он неодобрительно покачал головой.

– Мирон, зачем ты полез в этот погреб? – Ба уже приходила в себя, и к ней возвращались ее решимость и невозмутимость. – А вы! – Она ткнула пальцем в грудь Акимычу. – Почему вы оставили дверь открытой?!

– А чего там брать? – огрызнулся тот. – У меня тут, дамочка, гостей с непослушными детьми отродясь не было. Вы первые! И не моя это забота – за вашим недорослем следить! Своих дел хватает.

Взрослые спорили, пререкались, а Мирон все смотрел и смотрел в темноту за полуоткрытой дверью. В темноте этой ему мерещилось всякое, но противная щекотка из организма ушла, оставив на месте желудка гулкую пустоту. Наверное, можно было настоять, спуститься вниз и лично убедиться, что все случившееся – всего лишь плод его воображения, но, во-первых, Мирону было страшно, а во-вторых, ни Ба, ни сторож не разрешили бы. И он безропотно позволил отвести себя к дому, покорно выпил кружку принесенного Акимычем сладкого чая и вслед за Ба уселся в машину. Вот так глупо закончилась та экскурсия на заброшку. Настолько глупо и бессмысленно, что Мирон даже не стал рассказывать о ней друзьям. Да и чем хвастаться? Тем, что испугался темноты и напридумывал себе всякого? Унижение какое…

Но одним лишь унижением та поездка не закончилась, Ба, не на шутку взволнованная его приступом, решила показать Мирона специалистам. Из специалистов он запомнил пожилого, приветливого невролога, сходу назначившего ему МРТ головного мозга. МРТ оказалось идеальной. Невролог так и сказал Ба:

– Идеальная МРТ, никаких отклонений от нормы, никаких органических поражений.

Мирон тогда очень обрадовался, а Ба почему-то расстроилась.

– И какие мои дальнейшие шаги? – спросила она сухо.

– Вот я вам дам номерочек! – Невролог вырвал из блокнота листок, что-то быстро на нем написал, протянул Ба. – Прекрасный психотерапевт, лучший в области. Специализируется на детских психических травмах.

– У моего внука нет никаких психических травм, – сказала Ба ледяным тоном, но листок с номером телефона все равно взяла.

И Мирон познакомился еще с одним специалистом. Этот был молод и прогрессивен, умел увлечь беседой, вопросы задавал безобидные, картинки показывал смешные и даже просил Мирона самого что-нибудь нарисовать. Этот специалист разговаривал с Ба наедине и, наверное, разговор этот Ба успокоил, потому что она больше не водила Мирона по врачам. Лишь изредка он ловил на себе ее полные тревоги и сомнений взгляды, но жизнь его к тому времени полностью наладилась, а воспоминания о монстре из усадьбы «Гремучий ручей» медленно, но неуклонно стирались из памяти. Можно сказать, почти стерлись. И вот Ба с явной неохотой снова о них напомнила.

Мирон распрощался с Ба сразу же после краткого экскурса в историю усадьбы. Экскурс на самом деле был очень краток. Ба словно бы был неприятен сам этот разговор. И смотрела она на Мирона точно так же, как тогда в детстве – с тревогой и непонятным страхом. Он не стал раздражать ее своим присутствием, сослался на ее и свою занятость и отчалил. После недавнего инцидента с призраком дохлого пса, копаться в истории коматозной девчонки он передумал, зато серьезно задумался над тем, чтобы позвонить Милочке и испросить талончик на МРТ головного мозга для себя лично. Ситуация с повторяющимися галлюцинациями его очень беспокоила. И что бы ни говорил Харон, а первым делом стоило исключить самое очевидное – органическое поражение головного мозга. Мысль эта была настолько безрадостной, а сама идея обследования настолько пугающей, что Мирон дал себе клятвенное обещание понаблюдать за ситуацией и сдаться Милочке сразу же, как только что-то подобное повторится, а пока тянуть до последнего.

Кто ж знал, что повторится все в самое ближайшее время?..

Глава 12

Явившись на дежурство в больницу, Мирон первым делом заглянул в палату интенсивной терапии к девчонке-коматознице. После отповеди Харона он даже мысленно больше не называл ее Джейн и на полном серьезе подумывал над тем, чтобы дать ей какое-нибудь имя, потому что «коматозница» – тоже такое себе обращение.

В состоянии пациентки по-прежнему не наступило ожидаемого прогресса, о чем Мирон честно отчитался самому Вышегородцеву. Коллегиально они скорректировали лечение, после чего Вышегородцев велел наблюдать и дожидаться положительной динамики. На том и распрощались.

До наступления ночи Мирон еще пару раз заходил в девчонкину палату в тайной надежде, что она наконец очухается и кинется благодарить его за спасение. Надежда была в равной степени глупой и бессмысленной, а столь частые визиты подозрительными. Тем более что вместо тети Оли на боевом посту дежурила Кристина, девица яркая, хваткая и беспринципная. Яркости ее хватило, чтобы Мирон сдуру сделал ей пару комплиментов, а хватки на то, чтобы попытаться увлечь его во что-то большее, чем легких флирт. Но Мирон был стреляный воробей, романтических отношений на работе не заводил, а ярких, хватких и беспринципных старательно избегал. С Кристиной стратегии уклонения оказалось недостаточно. Кристина жаждала насадить его голову на пику своих дамских побед и в этой решимости творила дурное. Мирон терпел до последнего, а когда терпение наконец лопнуло, ласково притянул Кристину к себе, впрочем, старательно выверяя расстояние, на котором ее бюст оставался на безопасном расстоянии от его торса, заглянул в густо обрамленные искусственными ресницами глаза и спросил:

– Кристина Олеговна, вам дорога ваша работа?

– В смысле? – спросила Кристина Олеговна и сделала рот максимально чувственным. С чувственностью что-то пошло не так. Ну, или Мирон просто не разбирался в таких вопросах.

– В смысле, вы хотите работать в отделении медсестрой, или на рынке продавщицей? – ласково уточнил он.

– В смысле? – снова спросил Кристина Олеговна и взмахнула опахалами из ресниц. Еще она попыталась прижаться к нему бюстом, но Мирон ловко увернулся.

– В том смысле, что, если в вашу прелестную головку еще раз придет мысль повторить в моем присутствии вот это все, – он многозначительно глянул в вырез ее халатика, – вам придется искать работу в другом месте. Вы меня поняли?

Вообще-то, Мирон был вполне нормальным заведующим и все конфликты старался решать миром, но, когда дело доходило до войны, оппонент мгновенно понимал, что связываться с ним не стоит. Кристина Олеговна тоже поняла, домогаться перестала, но обиду затаила. В этом Мирон ни секунды не сомневался. Вот и сегодня на его бодрое приветствие она ответила ледяным взглядом из-под этих своих опахал. Ему-то что? Он и не такие взгляды выдерживал, но Кристина Олеговна не отличалась ни исполнительностью, ни трудовой дисциплиной. Соответственно, доверия ей не было никакого, приходилось бдеть самому.

Эта ночь выдалась на удивление тихой и спокойной. С вечера Мирона не дергали ни на экстренные операции, ни к тяжелым пациентам. Кажется, даже в приемном выдалось непривычное затишье. В такое славное дежурство завалиться бы на диван в ординаторской да прикорнуть на часок-другой, но сон не шел. В голове роились заполошные и небезопасные мысли, от которых Мирон отмахивался, как мог. Отмахивался-отмахивался и, кажется, задремал.

Очнулся он от боли в ладони. Той самой, помеченной серебряным шипом ошейника. Боль была резкой, но кратковременной. Мирон только вскинулся, а она уже прошла. Боль прошла, а вот настырное щекотное чувство вернулось. И затылок заледенел.

Мирон оттолкнулся ногами от пола и медленно развернулся на своем любимом вращающемся кресле. Лучше бы не разворачивался, потому что всего в полуметре от него сидел призрак дохлой собаки. Да, похоже, не получится откреститься от МРТ и полноценного обследования…

– Давно не виделись… – прохрипел Мирон и вместе с креслом попытался откатиться как можно дальше от призрака. – А что ты все один да один? – Кресло уперлось в столешницу и застопорилось. – А где остальные два башки?

Призрак дохлой собаки склонил на бок черепушку, клацнул зубами и сделал шаг к Мирону.

– Ты Цербер? – Что может быть глупее разговоров с порождением собственного больного мозга? Только глупые вопросы.

Призрак склонил голову на другой бок, нервно хлестнул по полу змеиным хвостом, сделал еще один шаг.

А вот Мирону отступать было некуда. Позади стол и окошко. Внизу четыре этажа высоты. Можно было, как в кино, гордо пройти сквозь призрака, но он что-то опасался. А вот призрак не боялся ничего. Приблизившись к Мирону вплотную, он сжал бесплотные челюсти на его запястье. По закону жанра Мирон должен был почувствовать могильный холод, но почувствовал лишь легкое покалывание в почти зажившей ране. Впрочем нет, рука, в том месте, которого касались зубы псины, онемела.

– Тебе чего? – спросил Мирон, не пытаясь высвободить руку. – Проголодался там в своем аду? Так ты имей в виду, я невкусный.

Не разжимая призрачных челюстей, призрачный пес сделал шаг назад, и Мирон вдруг понял! Так ведут себя самые обычные земные собаки, когда пытаются привлечь внимание хозяина. Вот только Мирон не был хозяином, а Цербер не был обычной собакой.

– Ты хочешь, чтобы я пошел за тобой? – Это счастье, что в ординаторской он один и нет никаких камер. Вот бы был позор, если бы призрачная зверюшка объявилась при свидетелях. А так никакого позора – один лишь тихий ужас.

Цербер разжал челюсти и кивнул своей черепастой башкой. Это тоже была ошибка – давать имена собственным галлюцинациям, но с именами Мирону было как-то комфортнее. Обращение по имени способствует установлению доверительных отношений с пациентом. Ну и что, что пациент у него такой странный. В конце концов, можно представить себя ветеринаром.

– Так мне идти? – спросил Мирон, вытаскивая свое непослушное тело из ставшего вдруг страшно неудобным кресла.

Цербер попятился и провалился сквозь закрытую дверь. Может свалил насовсем? Радовался Мирон недолго, псина ждала его в коридоре. Ее похожий на кнут хвост нервно метался из стороны в сторону.

– Уломал, веди. – Прошептал Мирон, воровато косясь по сторонам. На его счастье, коридор был пуст.

Сначала он брел за Цербером совершенно бездумно, а где-то на середине пути начал вдруг понимать, что призрачный пес ведет его не куда-нибудь, а к девчонке-коматознице. И как только к нему пришло это понимание, Мирон с ленивого шага перешел на бег. В палату они с Цербером ворвались одновременно. И тут выяснилось сразу две вещи. Во-первых, Кристины Олеговны не было на боевом посту. А во-вторых, девочка-коматозница умирала… Мирон понял это по ее посиневшим губам еще до того, как глянул на экран монитора. Девочка умирала, брошенная на произвол судьбы в палате интенсивной терапии. В палате интенсивной терапии, мать ее!

Дальше Мирон действовал на автопилоте, который неизменно включался в любых экстремальных ситуациях. Уж что-что, а возвращать людей к жизни его научили. И сейчас вернет! Никуда она не денется! Не в его смену! И вообще, не хрен умирать в расцвете лет!

Пока Мирон, стиснув зубы, делал свою работу, Цербер тоже делал какую-то работу: встав на задние лапы и упершись передними в больничную койку, он склонил свою черепастую башку над девочкой. Мирон хотел было его шугануть, но передумал. Да и как можно шугануть призрака?

Подкатывая к койке столик с дефибриллятором, Мирон краем глаза наблюдал за призрачной псиной. Отчего-то он был уверен, что Цербер не причинит девочке вреда. Да и чем еще можно навредить мертвому? А она ведь умерла. Прямая линия на мониторе и пронзительный писк аппаратуры не оставляли в этом никаких сомнений.

К девочке они подступились одновременно с разных сторон. С одной стороны Цербер, с другой Мирон с дефибриллятором.

– Отойди, а то шарахнет! – рявкнул Мирон.

Цербер повернул к нему голову, в черных провалах глазниц на мгновение полыхнуло красным, а потом состоящая из голых позвонков шея вытянулась, оскаленный череп завис прямо над побелевшим девчонкиным лицом. Из раззявленной пасти мертвого пса к приоткрытому рту мертвой девочки заструилось что-то прозрачное, едва уловимое взглядом. Разбираться что это: реальность или глюки, было некогда.

– Я тебя предупредил! – Мирон включил дефибриллятор. Тело девочки дернулось и выгнулось дугой, а призрачный пес на мгновение оброс плотью и шерстью, превратившись в пса настоящего. Словно бы, заряда дефибриллятора хватило на них двоих.

Второго разряда не понадобилось. Ожил монитор, запищал привычно и размеренно, принялся выписывать цифры, сначала пугающе, но почти сразу же оптимистические. А Цербер снова превратился из красавчика в урода, повернул в сторону Мирона черепушку, кивнул, как будто в знак благодарности, обошел койку и ткнулся башкой Мирону в бедро. Тычка этого Мирон не почувствовал, но на мгновение занялся болью шрам от серебряного щипа. От неожиданности он едва не уронил дефибриллятор, сказал ворчливо:

– Ты полегче, дружок…

– …Что тут происходит? – послышался за его спиной недовольный голос Кристины Олеговны. Недовольный, чтоб ее!

Мирон медленно-медленно вернул дефибриллятор на место и так же медленно развернулся. Ему было нужно время. Не для того, чтобы прийти в себя от случившегося, а для того, чтобы взять себя в руки и не прибить медсестру на месте.

– Ты меня спрашиваешь, что здесь происходит? – Он шагнул к Кристине, и та попятилась. – Пациентка чуть не умерла! Где ты была?

У него получилось контролировать и себя, и голос. Наверное, получилось слишком хорошо, потому что Кристина Олеговна не поняла, что над ее головой сгущаются тучи. Мало того, она кинулась в атаку.

– А что такого? – В атаке главное – эффектно выпятить грудь и подбочениться. – Меня не было всего несколько минут. Могу я выйти в туалет, Мирон Сергеевич? Или я, по-вашему, робот?

– По-моему, ты дура, – сказал Мирон зло и мысленно дал себе клятву с Кристиной Олеговной распрощаться. Даже не ради собственного спокойствия, а ради безопасности пациентов.

Наверное, взгляд его был куда красноречивее, чем слова, потому что Кристина Олеговна вдруг испугалась и засуетилась. Она что-то говорила, пыталась как-то оправдать и собственную дурь, и собственную безответственность, но Мирон ее не слушал, Мирон смотрел на живую девочку, которая всего минуту назад была мертва. Она и сейчас казалась мертвой, об обратном говорили лишь показания приборов. Он вернул ее с того света. Возможно, не один. Возможно, вдвоем с Цербером. Возвращали каждый по-своему, каждый, как умел. И если Мироном двигали человеческий альтруизм и клятва Гиппократа, то чем руководствовался призрачный пес, можно было только догадываться. Может при жизни он служил сторожевой собакой при госпитале, а теперь вот решил вспомнить былое.

Мысли были идиотскими, и Мирон тряхнул головой, избавляясь и от них, и от голоса Кристины Олеговны.

– Работайте! – рявкнул он. – При малейшем изменении в состоянии пациентки, зовите.

Кристина Олеговна пробормотала что-то невнятное, наверное, пообещала работать и звонить. Мирон больше на нее не смотрел, он смотрел на Цербера. Призрачный пес растянулся на полу перед койкой, положив черепушку на вытянутые передние лапы. В этом было что-то одновременно жуткое и трогательное. Как если бы монстру вздумалось присмотреть за маленьким ребенком. В любом случае на Цербера у Мирона было куда больше надежды, чем на Кристину Олеговну. Цербер уже однажды спас девчонке жизнь. Понять бы еще, почему.

Остаток дежурства Мирон провел без сна, несколько раз заглядывал в отделение, чтобы убедиться, что девчонка жива, Кристина Олеговна на посту, а Цербер бдит. Утром он позвонил Вышегородцеву, рассказал о ночном происшествии, выслушал инструкции, но ничего нового для себя не вынес. Где-то в глубине души он надеялся, что после минувшего кризиса, если клиническую смерть вообще уместно называть кризисом, девчонка шустро пойдет на поправку на радость ему и Вышегородцеву. Но девчонка не пошла на поправку, она продолжала болтаться между небом и землей. День за днем…

Глава 13

Мирон проснулся до того, как сработал будильник, сел, свесив на пол босые ноги, глянул в угол. В углу рядом с «оленьими тапками» пристроился Цербер.

– Какая неожиданная встреча! – Мирон потер виски. – Давно ты тут?

Первое время общество призрака его не то, чтобы шокировало, но изрядно нервировало. Цербер отчего-то решил контролировать и не-жизнь девчонки, и жизнь самого Мирона. Когда только успевал? Но куда непостижимее Мирону казалась собственная реакция на Цербера. Он с поразительной легкостью смирился с самим фактом существования в своей жизни потусторонних тварей. По крайней мере, одной такой твари. С той же поразительной легкостью Мирон убедил себя, что Цербер не галлюцинация и не последствие опухоли мозга. Что ни говори, а вера в призрака предпочтительнее веры в неизлечимую болезнь. Хоть психическую, хоть физическую.

Мирон прошлепал на кухню, поставил на огонь турку. Голова гудела, словно набат. Сколько раз он зарекался спать перед дежурством! Сон на закате никогда не шел ему на пользу, пора было уже запомнить. А теперь, если не поможет кофеин, придется пить таблетки. И это в его цветущем возрасте!

– Кофе будешь? – спросил он, не оборачиваясь.

За несколько дней общения Мирон уже выяснил кое-какие привычки Цербера. Призрачному псу не было нужды таскаться за ним по всей квартире, он просто телепортировался в нужное место. Полезный, надо сказать, навык. И если в спальне Цербер облюбовал коврик рядом с «оленьими тапками», то на кухне укладывался прямо возле обеденного стола. Даже к экстравагантной внешности своего нового питомца Мирон начинал потихоньку привыкать и уже не испытывал острого желания перекреститься при его появлении.

– Как там наша пациентка? – Все-таки он обернулся.

Цербер ожидаемо был на месте и ожидаемо ничего не ответил, лишь слабо дернул хвостом. Жест этот означал легкое раздражение, по крайней мере, так казалось Мирону.

– Значит, без перемен. – Он перелил кофе в чашку и, старательно обходя растянувшегося на полу Цербера, присел к столу. Было бы нелишним поесть перед дежурством, но из-за головной боли кусок в горло не лез, поэтому Мирон решил ограничиться только кофе. – Слушай, а ты к нам надолго? – спросил он, скосив взгляд вниз.

Цербер снова легонько дернул хвостом.

– Не подумай ничего плохого, но хотелось бы конкретики. – Мирон сделал маленький глоток кофе, Цербер предостерегающе клацнул зубами. – Понял, вопросов больше нет! – Он сделал еще один глоток. – Мне просто интересно, почему я? У меня даже живой собаки никогда не было. Что уж говорить про мертвую?

Кончик хвоста дернулся чуть сильнее, а клыки сделались чуть длиннее. Не к добру. Больше с Цербером Мирон разговаривать не стал. Да и смысл в таком общении, когда не получается диалога? Проще принять происходящее как данность, чем искать ему разумное объяснение. Хотя, сказать по правде, объяснение можно было бы и поискать. Например, в истории древнего венгерского рода Бартане, выяснить, так сказать, кто потерял щеночка.

Из рассказа Ба, выходило, что щеночек потерялся едва ли не двести лет назад, а последней его хозяйкой была Габриэла Бартане, вышедшая замуж за русского промышленника и переехавшая с супругом в построенную специально для нее усадьбу Гремучий ручей. Да-да, в ту самую усадьбу, которая до недавнего времени оставалась заброшкой, а теперь обрела и новых владельцев, и новую жизнь.

Та история была трагичной и полностью соответствующей духу времени. Из той истории мог бы получиться увлекательный мистический триллер, если бы нашелся кто-то достаточно смелый и достаточно амбициозный, чтобы воскресить призраков. Графиня Габриэла, последняя из рода Бартане, и ее супруг были зверски убиты во время крестьянского бунта. Причина бунта, кстати, была какой-то темной. Ба не помнила точно или просто не хотела рассказывать. Вроде как, молодую графиню обвинили в ведьмовстве и в злонамеренном уничтожении части мужского населения деревни. О том, каким образом она это население уничтожала, история умалчивала. Или не история, а Ба. И чем активнее она уклонялась от разговоров о случившемся в Гремучей лощине, тем любопытнее становилось Мирону. А когда в его жизни появился Цербер, интерес этот перешел из теоретической плоскости в практическую. Мирон шкурой чувствовал, что ответы на вопросы лучше искать не в старинных книгах и не у Ба, а в Гремучем ручье. Он уже и время себе наметил для поисков – ближайшие выходные. И даже выяснил, где живет тот самый сторож Акимыч. Дело оставалось за малым, нужно было дождаться выходных.

Мобильный зазвонил, когда Мирон принял душ и брился перед запотевшим зеркалом. От неожиданности он вздрогнул и порезался. Чертыхнувшись, он наскоро вытер лицо и вышел из ванной. Звонил главврач. Невиданное дело! Обычно главный не снисходил до телефонных разговоров с простыми смертными, предпочитал передавать распоряжения через начмеда Горового.

– Ты где? – спросило начальство, не здороваясь.

– Дома. – Мирон приклеил к порезанной щеке кусочек салфетки.

– Приезжай. Срочно! – В голосе начальства слышалась гремучая смесь раздражения и озабоченности. Сердце замерло, а потом забилось с утроенной силой. Что-то случилось с его девчонкой? Не досмотрели они с Цербером…

Мирон обернулся – Цербер сидел посреди коридора, и вид имел спокойный. Насколько вообще может быть спокойным вид у мертвого пса.

– Что случилось? – спросил Мирон механическим голосом.

– Авария случилась! Автобус с туристами слетел с трассы. Все «Скорые» уже там.

– Пострадавших много?

– Много! Человек десять тяжелых. Все, довольно болтовни! Чтобы через пятнадцать минут был на работе. И этому вашему молодому позвони, пусть приезжает. – В трубке что-то щелкнуло, и послышались сигналы отбоя.

Мирон несколько секунд постоял в задумчивости, а потом принялся собираться. На сборы ушло пять минут. Еще пятнадцать, чтобы доехать до больницы.

В приемном покое царил переполох. Похоже, главный согнал в больницу всех, до кого смог дозвониться. Медсестры, те, которые не были заняты подготовкой к приему пострадавших, стояли наизготовку перед распахнутыми настежь дверями и возбужденно шушукались. На крылечке, наплевав на табличку «Курение строго запрещено», курила Милочка. Одета она была в цивильное, вид имела недовольный.

– Добрый вечер, Людмила Васильевна! – поздоровался Мирон.

– Точно добрый? – Милочка одарила его ледяным взглядом, и Мирон запоздало подумал, что так и не поинтересовался у Харона, как прошло свидание. Спрашивать о таком у Милочки было трюком, опасным для жизни. Поэтому он молча пожал плечами и уже собирался ретироваться от греха подальше.

– Откуда в нашей глуши туристы? – спросила вдруг Милочка.

– Что, простите? – Мирон замер в растерянности.

– Я говорю, кто, будучи в здравом уме и трезвой памяти, попрется в эту Тмутаракань?

Вдалеке послышался рев сирен. Для того, чтобы переодеться и подготовиться к встрече «Скорых», у Мирона оставалось всего пару минут.

– Скоро узнаем, – сказал он и рванул мимо раздраженной Милочки в приемный покой.

Он управился как раз к тому моменту, когда к приемному подъехала первая машина «Скорой помощи». Милочка продолжала стоять на крыльце, скрестив на пышной груди унизанные перстнями руки, наблюдая, как фельдшер с врачом выносят из машины первого пострадавшего. Это был мужчина средних лет. Видимых повреждений на теле мужчины не было, но жесткая шина, поддерживающая его голову в неподвижном состоянии, говорила о многом.

– Это, по ходу, мой клиент, – сказала Милочка тихим голосом. – Мирон Сергеевич, раз уж вы все равно здесь, распорядитесь, чтобы после осмотра его отправили на МРТ.

Мирон тоскливо подумал, что таких вот «клиентов» у Милочки этой ночью может оказаться еще несколько, но говорить ничего не стал, лишь молча кивнул в ответ.

– Что там, Петрович? – спросил он у врача «Скорой».

– Там мрак, – буркнул тот. – Автобус слетел в овраг. Этот, – он указал подбородком на мужчину на носилках, – водила. То ли уснул за рулем, то ли поплохело ему.

– Пострадавший еще много?

Прежде, чем ответить, Петрович устало потер глаза.

– До хрена! Четыре человека погибли на месте. Еще человек двенадцать тяжелых, остальные, вроде, целы, но по виду, словно под наркотой, несут какой-то бред.

– Какой бред?

– Некогда! – Петрович замахал рукой, подзывая санитаров с каталкой. – Принимайте! Оформлять будем потом. Мы за следующими!

К приемному покою, сверкая мигалками и ревя сиреной, уже подъезжала еще одна «Скорая». Времени на расспросы не осталось, Мирона, так же, как и всех остальных, затянуло в хаотичный, но все же не лишенный строгой логики водоворот. Водителю прямо в приемном снимали ЭКГ, чтобы исключить острый инфаркт миокарда. Наверное, инфаркт исключили, потому что, бегло просмотрев кардиограмму, терапевт передала пострадавшего прибежавшему из отделения неврологу. Вот тогда и выяснилось, что Милочка оказалась права: водителю срочно требовалось МРТ шейного отдела позвоночника. И, судя по мрачному взгляду невролога, перспективы у бедолаги были не самые радужные.

Следом в приемный вкатили каталку со спортивного вида мужиком. В груди у мужика, аккурат между вторым и третьим ребром торчала криво обломанная сосновая ветка. Он все время порывался эту ветку выдернуть, а санитар и медсестра Диночка пытались удержать его руки, пока дежурный хирург пытался его осмотреть. Мирон и без осмотра понимал, что у мужика гемопневмоторакс и коллабированное легкое. Он уже начал задыхаться и синеть лицом. Приятного, конечно, мало, но жить будет.

К третьей каталке с неподвижно лежащей на ней женщиной уже спешил заведующий хирургией Сидоренко. Вот за таких неподвижных и молчаливых обычно всегда было страшнее всего, поэтому Мирон двинул следом за Сидоренко.

– Эту готовьте к диагностической лапароскопии. Что у нас с эр-массой и плазмой? Кто-нибудь догадался позвонить на Станцию переливания?

На Станцию переливания позвонить догадались, и Сидоренко молча кивнул, бросил быстрый взгляд на Мирона.

– Селезенка? – спросил тот.

– Хорошо, если так.

А в приемный покой уже вносили молодого парнишку. Правая рука его висела плетью. А из ворота рубашки торчала худая шея с рваными ранами. Мальчишка тоже молчал, был без сознания.

И следующая девушка тоже была тихой, лежала смирненько в залитой кровью футболочке.

А следующая тетенька больше не подавала признаков жизни, поэтому к ней уже толкали тележку с дефибриллятором.

Мирону, на мгновение застывшему посреди всего этого хаоса, подумалось, что вот так и выглядит Армагеддон. А еще ему подумалось, что своими силами они, наверное, не справятся, что нужно вызывать санавиацию, сосудистых и нейрохирургов. Вдруг светило Вышегородцев еще не уехал слишком далеко!

Замешательство закончилось, когда его дернул за рукав взмокший от пота Сидоренко.

– Мирон, давай в операционную!

А за окнами приемного покоя истерично мельтешили сполохи полицейских мигалок, подсвечивая кровавый Армагеддон синим… Кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то матерился в беспомощном отчаянии, кто-то просто молча умирал….

…Мирон вышел из операционной только под утро. Не вышел, а выполз вслед за смертельно уставшим заливающимся потом Сидоренко. Им удалось спасти всех, кого оперировали, не потеряли ни одного. Даже ту тетеньку, которую реанимировали в приемном покое. Помощь из области подоспела часам к трем ночи, и сразу стало полегче. А на рассвете все самое страшное закончилось.

Оно ведь и было страшным. Страшным и странным. Первым странности заметил Сидоренко. Сколько раз за эту сумасшедшую ночь они заказывали эр-массу и плазму для переливания? Много. Чертовски много! А все потому, что в большинстве случаев кровопотеря не соответствовала тяжести полученной травмы. По крайней мере, у тех молчаливых и безропотных не соответствовала. Таких Мирон насчитал пять человек. У таких непременно были на теле рваные раны. У кого-то, как у парнишки с почти оторванной рукой, на шее. У кого-то, как у девочки в окровавленной футболочке, в районе ключицы. У кого-то в локтевом сгибе и в паху. Места залегания крупных сосудов. Порванная, измочаленная плоть, признаки критической кровопотери. Раны, куда более характерные для нападения хищного животного, чем для автокатастрофы.

Глава 14

Они сидели на лавке под липой: Мирон, Сидоренко и Милочка. Маленький перекур перед следующим рывком, пусть уже не экстренным, а плановым, но все равно ответственным и важным. Милочка и Сидоренко курили, Мирон пил кофе из автомата.

– Мда, веселенькая ночка, – сказала Милочка, глубоко затягиваясь. – Давненько я такого не видала.

– Я такого вообще ни разу не видал, – проворчал Сидоренко. – Мила, сколько их всего было, ты не в курсе?

– Я в курсе. – Милочка кивнула. – Успела перекурить с Петровичем, когда они закончили их возить.

– Сколько? – спросил Мирон, с сожалением разглядывая дно опустевшего бумажного стаканчика. Надо было брать сразу два, но сил на то, чтобы сделать еще одну порцию кофе, не осталось.

– Всего в автобусе было двадцать пять человек, включая водителя и экскурсовода. К нам привезли четырнадцать самых тяжелых. На месте осталось четыре трупа. Шестеро отделались легким испугом.

– А еще один? – спросил Мирон.

– Не поняла? – Милочка посмотрела на него удивленно.

– Вы сказали, всего было двадцать пять человек. Четырнадцать тяжелых, плюс четверо погибших, плюс шестеро испуганных – получается двадцать четыре. Или Петрович ошибся в подсчетах?

– Петрович не ошибся. Экскурсовод, одна из испуганных, показала ему список экскурсантов. А людей они там вместе с эмчээсниками пересчитывали по головам. Сначала они там, потом наши тут.

– Значит, одного не нашли, – заключил Мирон, а потом спросил: – А как они вообще оказались в тех оврагах? Вы, Людмила Васильевна, случайно не знаете?

– Случайно знаю, – усмехнулась Милочка. – Заблудились, представляете? Водила вместо объездной свернул на старую дорогу. Может хотел срезать, или навигатор не туда повел. А потом начался туман. Петрович сказал, что такого тумана отродясь не видел. И парочка из напуганных подтвердила. Ну а в тумане слететь с дороги – раз плюнуть. Да еще на наших веселых горках.

– У водилы с сердцем, кстати, все в порядке, – вспомнил Мирон. – Может, инсульт? – Он посмотрел на Милочку.

– Ни инфаркта, ни инсульта. – Та покачала головой. – Перелом шейных позвонков с компрессией спинного мозга. Это если коротенько. Его, кстати, уже забрали в область. Я лично звонила Вышегородцеву. Никак ему от нас не уехать. – Милочка усмехнулась.

– А с напуганными что? – спросил Мирон.

– А что с напуганными? – Милочка посмотрела на него сквозь завесу из сигаретного дыма.

– Петрович сказал, что они были словно под кайфом, несли какой-то бред.

– Бред, говоришь? – подался к ним Сидоренко. – А вот про бред мне тоже интересно, господа хорошие! Мирон, ты видел их раны?

Мирон молча кивнул.

– Ну допустим, у того с гемопневмотораксом легкое могло быть пробито веткой, когда он вылетел из автобуса. Тут вопросов нет. Водила мог просто уснуть за рулем. Или голова закружилась. Парнишка с рукой… – Сидоренко задумался, – ну, тут всякое могло случиться. Но остальные. Согласись, Мирон, странные у них раны, нетипичные. Какие у нас тут водятся хищники, Людмила Васильевна? – Он посмотрел на Милочку.

– В том количестве, чтобы перекусать целый автобус? – Милочка покачала головой. – Во время войны в здешних местах было много волков. Это я точно знаю, мне бабушка рассказывала. А в Гремучей лощине водился какой-то зверь покрупнее, но это уже из области легенд. Вроде бы, нападал и на местных, и на фрицев, которые квартировали в усадьбе Гремучий ручей. Слыхала я и версию про оборотня…

– Прямо целого оборотня? – удивился Сидоренко. – Какой-то нетипичный фольклор, не находите? Да еще во время войны. Может партизаны какие диверсии устраивали? Это ж партизанский край.

– Может и партизаны, – согласилась Милочка, – а может медведь. Не удивлюсь, если бешеный, сунулся в лощину с голодухи.

– А уцелевшие что говорят? – спросил Мирон, мысленно делая зарубку, что нужно будет побольше узнать про зверя из лощины. – Их к нам вообще привозили? Я что-то ни одного не видел.

– Так вы и не могли видеть, Мирон Сергеевич. – Милочка загасила сигарету. – Вы ж из операционной только пару минут назад вышли.

– А вы видели? – спросил он.

– Они не были под кайфом. – Милочка ответила на незаданный вопрос. – Напуганные, шокированные – да, но точно не под кайфом.

– И что они рассказали? Как там вообще все произошло?

– Мне удалось поговорить с девочкой. Ну, из этих, которые постоянно в гаджетах. – Милочка слегка поморщилась. – Она как раз и пялилась в свой мобильник. Я сначала подумала, что ролик какой-то смотрит, порадовалась, что хоть у кого-то не сдали нервы, а девочка вдруг начала тихонечко по стеночке сползать. Я к ней, она бледная, в испарине вся, но в сознании. Говорит, голова закружилась. Я давай ее ощупывать-осматривать, пока вы там на передовой. – Милочка подмигнула Сидоренко. – А она говорит, что с ней все в порядке, просто ей страшно. И сует мне этот свой мобильный, мол, посмотрите, тетенька, что у меня тут есть.

– Тетенька посмотрела? – спросил Сидоренко и в нетерпении подался вперед. Мирон тоже подался. В этот самый момент ему подумалось, что пока они там на передовой спасали жизни, Милочка нарыла что-то необычное.

– Тетенька не просто посмотрела! – Милочка вытащила из кармана свой мобильник. – Тетенька скачала кино к себе на телефон. Желаете глянуть, мальчики?

Мальчики желали. Милочка удовлетворенно кивнула.

– Смотрите, – сказала заговорщицким шепотом и включила видео.

Сначала это было обычное видео из путешествия, не слишком интересное и, на первый взгляд, совершенно бесполезное. Девочка снимала все, что попадало в кадр. Может быть для соцсетей, а может от нечего делать. В кадр попал полутемный салон туристического автобуса, и лысый затылок водителя, из чего Мирон сделал вывод, что девочка сидела в первом ряду, по диагонали от водителя.

– … А мы, по ходу, заблудились! Прикидываете? – послышался за кадром ее немного манерный, но вполне приятный голос. – Заехали в какое-то Лукоморье. Вот полюбуйтесь! – фокус резко сместился и смазался, а потом собрался на картинке за лобовым стеклом. – Видите, какая хренотень! Смотрите, какой туман!

За окном автобуса и в самом деле творилась хренотень: на дорогу, прямо под зажженные фары автобуса выползал туман. Выползал плотными клочьями, оседал каплями росы на лобовом стекле. Водитель чертыхнулся и включил дальний свет, который, впрочем, ничем не помог. Фары могли отвоевать у тумана лишь ничтожный клочок дороги перед автобусом.

– Смотрите внимательно, – велела Милочка. – Я этот блокбастер уже раз пять пересмотрела.

Стоило только ей это сказать, как на дороге, прямо перед автобусом, возник человеческий силуэт.

– Это что за… – только и успел пробормотать Сидоренко, но шепот его заглушил крик девочки и визг тормозов. Автобус сначала пошел юзом, а потом начал заваливаться на правый бок. Картинка на экране замельтешила и тоже начала заваливаться, а потом за кадром послышались крики и скрежет, и экран погас.

– Там кто-то вышел на дорогу, что ли? – спросил Сидоренко, недобро косясь на мобильник в руках у Милочки. – Дай-ка еще глянуть! Что-то непонятно с первого раза!

– Пожалуйста! – Милочка снова включила видео.

– Это человек. – Мирон напряженно всматривался в экран. Из-за тумана и плохого качества съемки нельзя было сказать, кто именно вышел на дорогу: мужчина или женщина. Но, кто бы ни вышел, сделал он это на двух, а не на четырех ногах. Теперь понятно, почему автобус слетел в овраг. Водитель пытался уклониться от столкновения.

– Если это человек, то ему каюк. – Сидоренко покачал головой. – Такая махина. Его бы размазало по дороге.

– Размазанных к нам не привозили, – сказала Милочка задумчиво. – И Петрович ничего такого не рассказывал.

– Там ведь было четверо погибших, – напомнил Мирон. – Может быть, этот человек в их числе?

– Погибших опознали. Все они члены экскурсионной группы. – Милочка задумчиво вертела в руках телефон.

– А остальных идентифицировали?

– Да. Никого лишнего среди пострадавших не было.

– Лишних не было, а одного не достает. – Мирон взъерошил волосы, а потом спросил: – Людмила Васильевна, а не в вашей ли власти добыть список пострадавших и узнать фамилию недостающего экскурсанта?

Прежде, чем ответить, Милочка окинула его задумчиво-оценивающим взглядом.

– Мирон Сергеевич, вы со мной еще не рассчитались за прежнюю услугу.

Значит, все-таки не рассчитался. Харон, подлец, соскочил…

– Я все исправлю, Людмила Васильевна!

– Когда? – спросила она строго.

– В ближайшее же время! Клятвенно вам обещаю!

– Хватит с меня ваших клятв. – Милочка махнула рукой. – Никакой веры нет современным мужикам.

Мирон мог бы поспорить, оправдать хотя бы свое честное имя, но не стал. Милочка была не их тех, кого можно пробрать такой ерундой. А с Хароном он еще поговорит.

– Ладно, – сказала она после долгой паузы. – Добуду я вам этот список.

– Спасибо, Людмила Васильевна! – Мирон прижал ладонь к груди.

– А абонемент отменяется, – добавила она злорадно. – Если вы не держите слово, то кто ж мне запретит?

Определенно, с Хароном нужно поговорить! Как же Мирон теперь без Милочкиного абонемента?

– Ваше право, – сказал он смиренно, а потом, набравшись наглости, добавил: – А можно мне этот видос?

– Зачем? – спросила Милочка. – Собираетесь проводить расследование с этим вашим нелюдимым гробовщиком? – Она обиженно поджала губы.

– Хочу понять, что же там на самом деле произошло. Второй несчастный случай за неделю на одном и том же участке дороги. Странно ведь.

– Ага, еще одна странность в копилку странностей, – проворчал Сидоренко. – Кровопотеря у них какая, видел?

Мирон кивнул. Взгляд Милочки смягчился.

– Та девочка все время твердила о каком-то монстре, – сказала она. – Я ее чаем с шоколадкой отпаивала, а она мне вот это все…

– Что именно? – Мирон повертел головой. Цербера нигде не было видно, а других монстров он не знал.

– Я думаю, это последствия стресса. Может быть, легкая ЗЧМТ. – Милочка говорила медленно, словно размышляла, стоит ли вообще посвящать Мирона в подробности того разговора. – Она сказала, что видела, как монстр уволок в лес человека.

– Какой монстр? Какого человека? – Мирон решил идти до конца.

– Девочка уверена, что тот самый, который спровоцировал аварию. А какого человека, она не рассмотрела в тумане.

– В том тумане вообще ничего нельзя было рассмотреть, – вмешался Сидоренко.

– Она видела тени. И говорит, что слышала что-то странное. Типа одна тень склонилась над другой.

– Пока ничего странного, не сдавался Сидоренко. – Кто-то из выживших пытался помочь одному из пострадавших.

– И при этом урчал? – спросила Милочка.

– В каком смысле урчал? – опешил Сидоренко.

– По словам девочки, одна тень склонилась над второй очень низко, а еще она урчала и причмокивала.

– Типа, как животное? – осторожно уточнил Мирон.

– Типа того, – кивнула Милочка. – Так мне объяснила та девочка. Что они сейчас смотрят? Какие ужастики? Может пересмотрела?..

– И чем все закончилось? – Сидоренко сунул в рот очередную сигарету.

– Девочка наша заорала дурниной, и этот, который урчащий, выпрямился, схватил за шиворот того, кто лежал на земле, и уволок в туман.

– Девочку бы нашу проверить на наличие наркотиков в крови, – пробубнил Сидоренко, прикуривая.

– Но двадцать пятого так и не нашли, – сказал Мирон задумчиво.

Ни Милочка, ни Сидоренко ничего ему не ответили, но посмотрели подозрительно и едва ли не с жалостью.

– Ты эту конспирологию брось, Мирон Сергеевич, – сказал Сидоренко. – Кого надо, того нашли, а остальное – не нашего ума дело. Нам еще с потерпевшими разбираться до морковкиного заговенья, а ты про какого-то двадцать пятого.

Вспомнив про предстоящий нелегкий день, Сидоренко приуныл, разговор перестал его интересовать. В отличие от Мирона. У Мирона созрел план.

Глава 15

Вернувшись с перекура, Мирон первым делом поднялся в реанимацию проведать девчонку. Девчонка ожидаемо была в коме, а Цербер ожидаемо лежал возле ее койки. Место Кристины Олеговны заняла тетя Оля, а это значило, что в ближайшие сутки за жизнь своей пациентки Мирон может не беспокоиться.

Беда пришла, откуда не ждали. Беда пришла в лице начмеда Горового. Мирон как раз выходил из реанимации, когда тот едва не сбил его с ног. У начмеда была дурная привычка изображать бурную деятельность, потому и двигался он слишком быстро, и говорил слишком громко. По большей части, всякую ерунду говорил.

– Ну и ночка, Мирон Сергеевич! – Горовой прижимал к рыхлому пивному пузу кипу каких-то папок. – Кошмар!

Мирон кивнул. Кошмар он видел собственными глазами. А вот Горового в этом кошмаре не видел. Еще одна уникальная способность начмеда – появляться на сцене уже после того, как проблема решена силами коллектива.

– Столько народа! Столько работы на мою голову! – Горовой не спешил уходить и не спешил отпускать Мирона, загораживал узкий проход своей необъятной тушей. – И всех у нас оставили, в область по санавиации только одного забрали, а остальные все на мои руки. Думай теперь, куда их всех. – Горовой покачал головой то ли взволнованно, то ли осуждающе. У вас что с койками? – спросил он вдруг, и маленькие его поросячьи глазки недобро зыркнули из-за толстых линз очков.

– Все заняты, – сказал Мирон, еще не до конца понимая, куда клонит начмед, но уже догадываясь, что разговор этот не к добру.

– Вот и я говорю, все койки заняты. – Горовой поцокал языком. – А вдруг еще какой форс-мажор?! И куда нам с вами пациентов девать?

Мирон пожал плечами.

– А у Митрофанова Юрия Петровича плановая холецистэктомия, – продолжил Горовой вкрадчиво. – Вы же знаете Митрофанова?

Мирон удивленно приподнял бровь. Конечно, он знал первого зама мэра. Кто ж не знает этакую шишку? Вот только логики в речах начмеда он пока уловить никак не мог.

– Операция, конечно, не самая сложная, но, сами понимаете, лучше перебдеть. Заберете его к себе на денек под наблюдение. – Горовой кивнул на дверь, из которой только что вышел Мирон. – Человек он серьезный, сами понимаете.

Мирон не понимал, потому продолжал молчать, и его молчание начинало Горового нервировать. Сказать по правде, начмед Мирона недолюбливал. Не любил он свободолюбивых и не заискивающих перед начальством. А Мирон был как раз из таких.

– В вашем отделении есть лишние пациенты, – сказал Горовой и, как щитом, прикрылся своими папочками.

– В отделении интенсивной терапии нет и не может быть лишних пациентов. – Вот они и подошли к цели визита.

– Ой ли, Мирон Сергеевич?! – Горовой ехидно ухмыльнулся. – А неопознанная пациентка? Та, к которой приезжал аж целый Вышегородцев? – А вот сейчас в голосе Горового послышалась нескрываемая зависть к очевидно более успешному коллеге. – Я изучил историю ее болезни. Пациентка находится в вегетативном состоянии, у нее нет медстраховки, тем не менее она занимает койку.

– Пациентка нуждается в медицинском уходе, – отчеканил Мирон.

За спиной у Горового выкристаллизовался Цербер. Наверное, решил послушать.

– Вот именно! В уходе, а не в лечении. – Горовой поежился и обернулся. Цербер оскалился. – Жизни этой женщины больше ничто не угрожает. Она даже не подключена к аппарату поддержания жизнеобеспечения.

– У нее была остановка сердца.

– Но сейчас с ней все в порядке. Повторяю, я видел ее историю болезни. Мирон Сергеевич, – Горовой предупреждающе вскинул вверх руку, – возражения не принимаются, я уже доложил главврачу, и он поддержал мое решение. Мы лечебное учреждение, а не богадельня. И мы не можем разбрасываться коечным фондом. Сроку вам – двое суток, не больше. И если вы рассчитываете перевести эту женщину в другое отделение, то… – Горовой покачал головой, – не трудитесь. Главврач согласовал выписку, а не перевод.

– Вы только что сами сказали, что пациентка находится в вегетативном состоянии. Она даже есть самостоятельно не может! Куда, по-вашему, я должен ее выписать?!

– А что вы на меня кричите, Мирон Сергеевич?! – Начмед попятился. – Мы действуем по протоколам. Неотложная помощь ей оказана, дорогостоящая операция проведена совершенно бесплатно, так сказать, из чистейшего альтруизма. Дальше пусть с ней разбираются родственники.

– Она не опознана. Мы не знаем, кто она такая, и где ее родственники! – Мирон растерял остатки терпения. – Вы прикажете мне живого человека на улицу выбросить? Как кошку бездомную, да?

Цербер клацнул челюстями, вплотную подошел к Горовому, склонил черепушку, словно бы примеряясь к мясистой ляжке начмеда.

– Ну почему, как кошку? Что же вы так плохо о нас думаете? – Горовой снова обернулся. По его толстой шее стекала струйка пота. – Я могу позвонить в Веселовку. Договорюсь, чтобы они ее, так сказать, приютили.

– В Веселовку? – переспросил Мирон.

В Веселовке не жила и не умирала больница для глубоких и безнадежных инвалидов. И пациенты ее тоже не жили и не умирали, кое-как существовали на дотации и пожертвования. Мирон был там лишь однажды, но и этого хватило, чтобы понять, что Веселовская больница с ее социальными койками – это филиал ада на земле. Антисанитария, отсутствие ухода, нормального питания и лечения. Его девчонка загнется там через пару недель. Сколько нужно времени, чтобы появились сначала пролежни, а потом и сепсис? Пожалуй, пару недель – это слишком оптимистичный прогноз.

– Идеальный вариант! – Горовой широко улыбнулся. Кажется, он и в самом деле считал подобное решение проблемы идеальным. – А палату вы, Мирон Сергеевич, освободите. Это вопрос решенный. И если вы думаете, что сможете уговорить главврача, но не трудитесь. Федор Вениаминович с сегодняшнего дня в отпуске, все вопросы решаю я.

И сразу стало очевидно, как нравится Горовому решать все вопросы, с каким упоением он вершит чужие судьбы. Мирон скрежетнул зубами. Цербер тоже скрежетнул и кинулся на начмеда, наверное, не утерпел. В физическом мире ничего не случилось, призрачный пес пролетел сквозь тушу Горового, но тот вдруг ойкнул и схватился за живот. Папочки его рассыпались по полу. Мирон одобрительно глянул на Цербера, переступил через одну из папок и пошагал прочь. Он очень надеялся, что у Цербера на этот день появилось новое развлечение, а у Горового новые неприятности. А еще он надеялся, что за отведенные ему два дня найдет решение проблемы. Богадельню в Веселовке из списка возможных решений он исключил сразу же.

Оставшийся день прошел в непрестанных хлопотах. Наверное, поэтому, выйдя, наконец, из дверей больницы, Мирон чувствовал себя совершенно опустошенным. Но расслабляться было рано, впереди его ждало еще одно дело.

Впереди ждало дело, а на больничной парковке – Милочка. Она курила, прислонившись крутым бедром к капоту его машины.

– Прокатимся, Мирон Сергеевич! – Она не спрашивала, она раздавала указания.

– Куда? – После разговора с Горовым ему было не до пиететов и реверансов.

– Ясное дело, куда – в овраги! – Милочка загасила сигарету. Хорошо хоть не об его машину. – Вы же еще утром приняли это решение.

Он-то принял, но откуда ей знать?

– Милый мой, я достаточно долго живу на этом свете, чтобы читать мужчин, как открытые книги! – Милочка усмехнулась и, не дожидаясь возражений, направилась к своей яркой, как канарейка, машине. Обернулась она, уже садясь за руль: – Ну, давайте уже поедем, пока медсестры в приемном не посворачивали себе шеи!

Мирон помедлил несколько секунд и уселся за руль своей машины.

До места доехали быстро. Милочка водила так же лихо, как и Ба. Мирон едва за ней поспевал. Первым делом они решили пройтись по дороге. Следов на гравийке было много и разных. Начиная бороздами, вспаханными колесами автобуса, и заканчивая следами от протекторов «Скорых» и машин МЧС. Они без труда нашли то место, где автобус слетел с дороги в овраг. Это было несложно – помятые кусты и поломанные осинки были отличным ориентиром. Но они не нашли ни следа того, кто вышел прошлым вечером на дорогу перед экскурсионным автобусом. А ведь, Сидоренко был прав, человек не успел бы среагировать и избежать столкновения, человека бы непременно размотало по асфальту. Выходит, не размотало. Или не было никакого человека? Может быть, девочке из автобуса удалость заснять какой-то оптический феномен? Ей заснять, а водиле заметить.

Милочка замерла на краю склона, озадаченно посмотрела вниз, а Мирон с досадой подумал, что, если мадам вдруг навернется, обратно ему ее ни за что не вытащить. Не помогут ни тренировки, ни качалка. Наверное, Милочка подумала о том же, потому что, подбоченившись, сказала:

– За меня можете не переживать! Я большая девочка.

Он едва не ляпнул – очень большая, но вовремя прикусил язык.

– Что со списком? – спросил он, не без опаски наблюдая за тем, как Милочка спускается в овраг. – Удалось вам его заполучить, Людмила Васильевна?

– Пока нет, – ответила та, не оборачиваясь и сосредоточенно сопя. – Да и что нам сейчас даст этот список? Вы вообще верите, что мы можем найти тут что-нибудь интересное? А что мы, кстати, ищем? Тут до обеда работала полиция и МЧС. Автобус уже подняли и увезли на экспертизу. Думаете, после них есть вообще смысл искать?

– Людмила Васильевна, зачем вы со мной поехали, если сомневаетесь? – буркнул Мирон. Думал он сейчас больше о том, куда пристроить свою девчонку, чем о потерянном экскурсанте.

– Главное, чтобы вы не сомневались, Мирон Сергеевич! – Милочка игриво качнула бедрами, и он на мгновение испугался, что ей не удастся сохранить равновесие.

Удалось. До дна оврага они добрались без приключений и переломов. И уже там, на дне, растерялись. Никто из них не мог считать себя поисковиком и следопытом. Так, два любителя-дилетанта…

Наверное, осознание это пришло к ним одновременно, потому что, переглянувшись, они одновременно усмехнулись. Милочка вытащила из кармана сигареты, закурила.

– Дурная идея. Да, мистер Холмс? – спросила она, зажав сигарету зубами.

– Похоже на то, доктор Ватсон. – Мирон кивнул и осмотрелся.

Идея перестала казаться ему дурной в тот самый момент, когда он увидел Цербера. Призрачный пес сидел в нескольких метрах от них, прямо на ворохе листьев, примятых и побуревших. Мирон не сразу понял, что это бурое – свернувшаяся кровь. Наверное, кто-то из пострадавших в аварии истекал тут кровью. Или умирал…

Цербер принюхивался. Мирон, почему-то был уверен, что он именно принюхивается. А еще ему показалось, что тут, в овраге, призрачный пес выглядит чуть ярче, чуть материальнее, чем раньше.

– Пустая затея, – сказала Милочка с досадой. – Потеряли время, Шерлок!

Она, как и Мирон, смотрела на ворох окровавленных листьев. Цербера она не видела, но поежилась, как от холода. А Цербер вдруг ощерился, и шерсть на его холке встала дыбом, ощетинилась тысячей черных игл. Это была странная, невиданная раньше реакция. Не то чтобы Мирон так уж много знал о повадках призрачных тварей, но было похоже, что Цербер взял след не жертвы, а кого-то гораздо более опасного.

– Вперед, – сказал Мирон шепотом.

– Что? – Милочка обернулась, посмотрела на него с недоумением.

– Вы выбирайтесь, Людмила Васильевна, а я пройдусь. – Мирон улыбнулся чуть виновато. – Глупо уходить, не попытавшись найти хоть что-нибудь.

– Хоть что-нибудь, – хмыкнула Милочка. – Я с вами, любезный друг! До победного конца!

А ведь нравилась ему эта боевая и нагловатая тетка! И боевитостью своей нравилась, и нагловатостью, и чем-то правильным, человечным.

Мирон шел вслед за Цербером, который то проявлялся в физическом мире, то исчезал. Милочка шла следом. Шла молча, не бухтела и не страдала по бесцельности их затеи. Еще одна монетка в копилку его симпатий.

Шли по дну оврага параллельно руслу обмелевшего ручья. Мирону подумалось, что это как раз и есть Гремучий ручей. А почему бы и нет? До Гремучей лощины отсюда рукой подать. Наверное, еще минут пятнадцать ходу – и они окажутся перед воротами усадьбы.

Цербер материализовался так внезапно и так близко, что от неожиданности Мирон шарахнулся в сторону, едва не упал сам и едва не сшиб с ног Милочку.

– Что такое? – спросила Милочка, хватая его за руку по-мужски крепкой хваткой и не позволяя рухнуть на землю.

Хотелось бы Мирону знать, что такое… Что-то определенно было не так. Таким Цербера он еще никогда не видел. Теперь черная шерсть его была похожа уже не на иглы, а на острейшие пики, в провалах глазниц вспыхивали и тут же гасли красные огни. Цербер нашел то, что искал…

– Приехали… – сказал Мирон шепотом и подошел к вороху прошлогодних листьев, из-под которых выглядывала человеческая кисть.

– Вот и нашли двадцать пятого. – Голос Милочки сделался чуть более сиплым, но не утратил решимости. – Надо посмотреть. Правильно?

Ему не хотелось смотреть. Ему хотелось бежать из этого гиблого места как можно дальше и как можно быстрее, но Милочка именно на него возложила эту почти непосильную ношу, и Мирон с неохотой встал на колени, принялся разгребать листья…

…Это был мужчина. Крепкий и жилистый, спортивного телосложения. Он сошел бы за спящего, если бы не рваная рана на шее, чуть повыше правой ключицы, если бы не открытые слепые глаза и не синюшная кожа.

За спиной Мирона тихо всхлипнула Милочка. Только бы не упала в обморок.

– Все в порядке, просто неожиданное зрелище. – Голос ее звучал вполне себе бодро, падать без чувств она не собиралась. Наоборот, она подошла поближе, присела на корточки перед телом.

– Помер он точно не в результате аварии.

– Никаких сомнений. – Мирон сосредоточенно размышлял над тем, как им следует поступить.

– Какая причина смерти? Как думаешь? – Наверное, от волнения Милочка перешла на «ты».

– Кровопотеря. Сонная артерия повреждена.

– Перегрызена, – мрачно уточнила Милочка. – Но для смерти от кровопотери подозрительно мало крови вокруг. Сонная артерия – тут фонтан должен был быть.

– Впиталась в землю? – предположил Мирон.

– Тут впиталась, а на месте аварии нет? – Милочка покачала головой. – На одежду его посмотри, она ж почти без следов крови. Ох, Мирон Сергеевич, во что же мы с тобой вляпались, милый друг? – Дрожащей рукой она сунула в зубы сигарету, отступила от тела на пару шагов, продолжила: – Надо разбираться!

– Вызовем полицию, пусть разбираются. – Мирон тоже отошел от трупа.

– Ага, эти разберутся. – Милочка мотнула головой. – А как будем объяснять, что мы делали в этой глуши?

– Прогуливались, – буркнул Мирон.

– Скажи еще, грибы собирали! Слушай, тебе самому не интересно, отчего помер этот бедолага?

– Честно? – Мирон посмотрел на нее в упор. – Уже нет!

– А мне вот любопытно. – Милочка прикурила, вытащила из кармана мобильный и побрела прочь.

– Куда? – Мирон дернулся было следом.

– Звонить, – бросила Милочка, не оборачиваясь.

– Кому?

– Кому следует!

С «кем следует» Милочка разговаривала минут пять. Вернулась с переговоров возбужденная и решительная одновременно.

– Ждем! – сказала, усаживаясь на пенек.

– Кого? – спросил Мирон.

– Кого следует. – Милочка закурила очередную сигарету, всем видом давая понять, что не расположена к беседам и разъяснениям.

Ждали не так уж и долго – минут тридцать. Милочка думала о чем-то своем, то и дело поглядывая на наручные часы. Цербер кружил вокруг мертвого тела, то проявляясь в физическом мире, то исчезая. Мирон просчитывал варианты дальнейшего развития событий. Надо сказать, ни один из вариантов ему не нравился. Милочка была права: они впутались в очень нехорошую и очень странную историю.

– Идет, – вывел его из раздумий голос Милочки. – Хоть тут сдержал слово.

Мирон обернулся. Сквозь густой подлесок, словно лось, пробирался Харон. Интересное кино…

– Ого! – Мирон многозначительно посмотрел на Милочку.

В ответ та пожала плечами.

– Он ведь патологоанатом, а нам интересно знать, что случилось с этим человеком.

– Мне не интересно, – буркнул Мирон, вставая навстречу Харону.

– Добрый вечер! – вежливо поздоровался Харон.

Выглядел он так, словно готовился к деловой встрече, а не к спуску в овраг. На нем был черный костюм, белоснежная рубашка и стильные туфли. Одной рукой он опирался на трость, во второй держал винтажного вида кожаный чемоданчик.

– Ну, не такой уж он и добрый, господин Харон. – Милочка вставать навстречу вновь прибывшему не спешила, всем своим видом демонстрировала обиду и равнодушие. – Но, спасибо, что заглянули к нам на огонек.

– Рад служить. Где тело?

Милочка еще не знала, что Харон не различает сарказм. Милочка еще не понимала, что явился он в этот чертов овраг не ради нее, а ради трупа.

– Там. – Мирон кивнул в сторону вороха прошлогодних листьев.

Он уже хотел было спросить у Милочки, откуда у нее телефон Харона, но не успел. Цербер, который рыскал в округе, вдруг материализовался прямо перед Хароном. Материализовался и оскалился. Мирон уже знал, что существенно навредить живому призрачный пес не в силах, но даже кратковременного несварения желудка он не желал своему старому другу. Тем более что старый друг пёр прямо на Цербера. Пёр-пёр, а потом в самый последний момент вдруг остановился и словно бы принюхался. Мирон был уверен, что Харон не видит призрачного пса, но очевидно, он что-то чувствовал, потому что обошел то место, где сидел Цербер, по большой дуге. Милочка, кстати, тоже обошла, встала за спиной Харона, подбоченилась.

– Нас интересует причина смерти, – сказала она таким тоном, словно бы разговаривала с холопом.

– Как вы его нашли? – Натягивая перчатки, Харон обернулся, но не к Милочке, а к Мирону.

– Чудом. – Мирон пожал плечами.

– Слишком много чудес в последнее время, – пробормотал Харон, приступая к исследованию тела. Милочка попыталась было сунуться поближе, но он не позволил.

– Обождите в сторонке, Людмила, – сказал таким тоном, что даже своевольная Милочка не посмела ослушаться, отступила.

Рядом с Хароном и телом остался только Цербер. Он сидел на ворохе листьев и, как показалось Мирону, очень внимательно наблюдал за всем происходящим. Мирон не стал ни наблюдать, ни вмешиваться, с него хватило того, что уже случилось. Что-то слишком часто в последнее время они с Хароном впутываются в сомнительные истории. Сами впутываются, Милочку впутывают…

Харон закончил осмотр довольно быстро.

– Ну, что? – спросила Милочка, не решаясь подойти поближе.

– Что именно вас интересует? – Харон подошел сам. Он был возбужден и заинтригован. В противном случае, никогда бы не сунул грязные перчатки в карман своего дорогого пиджака.

– Причина смерти, – сказала Милочка с вызовом. Как будто это Харон напросился на осмотр, а она ему просто позволила.

– Острая кровопотеря, насколько я могу судить.

– Большая? – спросил Мирон, хотя и не собирался вмешиваться.

– Думаю, около трех литров.

– И где вся эта кровь?

– Возможно, тело переместили уже после смерти. – Харон отвечал Милочке, но думал о чем-то своем. Интересно, о чем?

– Его переместили. – Милочка кивнула. – С места аварии вот сюда. Мы уверены, что этот мужчина – один из пассажиров того автобуса. Вы вообще слыхали про автокатастрофу, господин Харон?

– Разумеется. – Харон посмотрел на нее с мягким неодобрением. Я знаю обо всех смертях, которые происходят в этом городе.

– Кто бы сомневался! – Милочка многозначительно хмыкнула. – Вы же сам Харон!

– Я все помню. – Харон чуть склонил голову, посмотрел на Милочку сверху вниз.

– Что вы помните? – Она не выдержала этого взгляда, отступила на шаг.

– Я помню о данном вам обещании. Завтра вечером я планирую пригласить вас на… – Харон на мгновение задумался, а потом продолжил: – на экскурсию.

– Мастер-класс! – сказала Милочка с вызовом. – Вы обещали мне не только экскурсию, но и мастер-класс тоже.

На лице Харона отразилось замешательство, он бросил на Мирона страдальческий взгляд. Тот едва заметно пожал плечами, но спасательный круг товарищу все же бросил:

– Тебя что-то беспокоит?

– Помимо того, что тело обескровлено почти наполовину? – Харон оперся на трость, слегка подался назад. – Беспокоит. Согласно термометрии, смерть наступила чуть меньше суток назад, но признаков трупного окоченения не наблюдается. А они уже должны были появиться. Если бы я мог провести аутопсию, – сказал он почти мечтательно.

– Даже не думай! – Происходящее не нравилось Мирону с каждой минутой все сильнее.

Харон ничего не ответил, взгляд его был устремлен на труп.

– А что с раной? – спросила Милочка. Кажется, она уже простила Харону все его прежние прегрешения, какими бы они ни были. – Кто его так? Какой-то зверь? – Она перешла на шепот.

– Мне трудно судить. – Харон покачал головой. – Но рана нетипичная. Опять же, массивная кровопотеря. Вообще, в этой смерти довольно много странного. И все-таки как вы его нашли?

– Чудом, – снова повторил Мирон. Ему не хотелось вдаваться в подробности. Особенно в присутствие Милочки. – Шли-шли и нашли.

– Шли-шли и нашли? – Харон усмехнулся.

– Я выяснила, что один из попавших в аварию пассажиров бесследно исчез. – Милочка посмотрела на Мирона с превосходством. И тут ничего не попишешь, это ведь именно она и выяснила. – И еще у нас есть видео с места аварии. – А теперь она посмотрела на Харона. Знала, чем увлечь мужчину.

– Я могу взглянуть на это видео? – вежливо поинтересовался он.

– Конечно, можете. – Милочка улыбнулась. – Я все расскажу и покажу вам завтра.

– Завтра?..

– Во время нашего… мастер-класса. Надеюсь, вы не передумали, господин Харон?

И брать быка за рога Милочка тоже умела! В этом деле ей не было равных.

Харон молчал подозрительно долго. Мирон уже начал волноваться, а Милочка темнеть лицом.

– Я не передумал, – наконец ответил он. – Завтра в полночь я жду вас у себя.

Нормальный мужик заехал бы за дамой лично и повез бы ее не в морг, а на ужин в ресторан. Но Харон был не совсем нормальный, а Милочку это, кажется, вполне устраивало.

– Договорились! – Она протянула Харону руку, которую тот долго и вдумчиво рассматривал перед тем, как осторожно и с явной опаской ответить на рукопожатие. Говорить при этом он ничего не стал.

– А что будем делать с телом? – задал Мирон по-настоящему важный вопрос.

– Тут все просто. Начальник полиции – мой… – Милочка сделала многозначительную паузу, на которую, впрочем, Харон никак не отреагировал. – Мой старый знакомый, – закончила она с легкой досадой. Я позвоню ему, расскажу, что нашла тело.

– Вот тут?! – Мирон недоверчиво покачал головой.

– А что такого? Я женщина любопытная, не лишенная духа авантюризма! – Милочка бросила быстрый взгляд на Харона. – Узнала, что есть пропавший пассажир и решила провести собственное расследование. Спустилась в овраг, нашла тело.

– Так просто? – снова усомнился Мирон.

– А зачем нам какие-то сложности? Правду говорить легко и приятно. Или ты думаешь, что меня могут обвинить в убийстве этого несчастного?

Ответить Мирон не успел, его опередил Харон.

– Не могут. На момент его смерти у вас есть алиби и, думаю, множество свидетелей, готовых подтвердить, что вы были на работе. Вы же были?

– Была! – ответил за Милочку Мирон. – Но вопросы у следствия все равно появятся. Они не нашли, а вы вдруг нашли. Да еще так далеко от места аварии.

– Мирон, – Милочка посмотрела на него с ласковым снисхождением, – мне приятна твоя забота, но не надо за меня переживать. Я в состоянии отбиться от следствия.

На сей раз уже Харон бросил на нее быстрый и слегка удивленный взгляд.

– А вы, мальчики, занимайтесь своими делами.

– Вы не должны оставаться здесь одна, – сказал Харон и тут же торопливо добавил: – Это неразумно. К тому же скоро стемнеет.

– Так я и не буду. – Милочка легкомысленно взмахнула рукой. – Я подожду полицейских на въезде в овраги. Разумно? – Она пристально посмотрела на Харона.

– Весьма. – Тот кивнул, а потом сказал: – Мне нужно в контору. Мне и без того пришлось изменить свой график.

– Решено! – Милочка была храбра, добра и снисходительна. – Выбираемся наверх, я звоню начальнику полиции, и мы разъезжаемся по своим делам. Вас здесь не было, мальчики! Беру все на себя!

Харон уехал первым, уселся за руль своего катафалка и отчалил под восхищенные взгляды Милочки. Мирон попытался до последнего оставаться джентльменом.

– Могу посидеть в засаде в кустах. Подстраховать, так сказать.

– Не надо сидеть в засаде. – Милочка похлопала его по плечу. – Расходимся. Мирон, не лишай меня лавров мисс Марпл. Я разберусь!

– Вы же мне позвоните потом? – спросил он, провожая Милочку до ее машины. – Расскажете, как все прошло?

– Мы теряем время, Мирон! – Милочка плюхнулась за руль. – Все со мной будет хорошо. Езжай.

– Жду вашего звонка. – Он не спешил уходить, стоял, придерживая рукой дверцу с водительской стороны.

– Вот же настырный! Позвоню. Езжай!

– И абонемент. – Мирон тоже решил брать быка за рога.

– Не поняла?

– Мастер-класс состоится. Верните мне абонемент, Людмила Васильевна.

– Еще и шантажист. – Милочка посмотрела на него с восхищением. – Уважаю! Про абонемент поговорим после того, как мастер-класс состоится. – Она включила мотор, и Мирон отступил на обочину.

Несколько мгновений он смотрел вслед уезжающей Милочке, а потом направился к своей машине.

Милочка позвонила ближе к полуночи. Голос ее звучал бодро и решительно.

– Ласточка вызывает Сокола! – И кураж никуда не делся.

– Сокол в гнезде. – Мирон зевнул. После бессонной ночи спать хотелось очень сильно, но он твердо решил дождаться звонка от Милочки. – Как все прошло?

– Хорошо прошло. Все восхитились моей красотой и дедукцией.

– И никаких вопросов?

– А какие у них могут быть вопросы, Мирон? Я сделала за них их работу, отыскала тело пропавшего пассажира.

– А то, что пассажир оказался так далеко от места аварии, их не смутило?

– Я не спрашивала. Думаю, они решили, что он мог сам туда забрести. Так сказать, в состоянии аффекта.

– С такой кровопотерей?

– Слава богу, они ничего не смыслят в кровопотерях. Все, Сокол! Ласточка чистит перышки и ложится спать. Ласточке завтра предстоит увлекательный вечер в гнезде нетопыря. Спокойной ночи!

Ответить Мирон не успел, Милочка отключилась. Он прошлепал в свою спальню, рухнул на кровать, перед тем, как уснуть, посмотрел в угол с «оленьими тапками». Цербер был на месте.

– Как у нее дела? – спросил Мирон, не надеясь на ответ.

Цербер ничего и не ответил, вместо этого он растянулся на полу, положив черепушку на вытянутые передние лапы. Картинка получилась одновременно милая и жуткая, но Мирон, кажется, уже окончательно привык к странностям и нелогичностям собственной жизни. Пожелав Церберу спокойной ночи, он отключился в тот самый момент, как закрыл глаза.

Глава 16

Почти весь день Мила провела в блаженном безделье и предвосхищении. Она посетила маникюршу и парикмахера. Заскочила в магазин женского белья и прикупила себе умопомрачительный красный комплект. Не то чтобы она рассчитывала на что-то особенное в первую же ночь с Хароном, но всякая уважающая себя женщина должна быть готова к любому повороту событий, а красивое белье не будет лишним ни при каких обстоятельствах. Как и туфли на высоком каблуке. Мила была девушкой рослой, далеко не всякий кавалер мог посмотреть на нее сверху вниз. Скорее уж она имела печальную возможность разглядывать их намечающиеся лысины с высоты своего роста. Но Харон был высок. Харон смотрел на нее сверху вниз. И в буквальном, и в аллегорическом смысле. И этот взгляд свысока, нелюдимость, закрытость и загадочность бередили душу. Миле никогда не приходилось добиваться мужчины. Обычно добивались ее. Но этот экземпляр был исключением из правил. И тем увлекательнее должна была быть предстоящая охота.

Загонять зверя Мила собиралась неторопливо и незаметно. Она еще не решила окончательно, нужен ли ей вообще этот охотничий трофей, но противодействие, которое оказывал ее чарам Харон, вызывало раздражение пополам с азартом. К тому же, ей в самом деле хотелось узнать, как он делает свои посмертные маски. В самом слове «посмертная» ей чудилось что-то пугающе-романтичное. И свидание в бюро ритуальных услуг ее нисколько не пугало. В этом тоже было что-то неординарное.

Собиралась на свидание Мила по-солдатски быстро. Да и что там собираться, когда все уже продумано и отрепетировано, когда ты прекрасна, дерзка и уверена в себе, когда на тебе красное шелковое белье?!

На территорию ритуального агентства она въехала без пяти минут одиннадцать, припарковала свою машинку рядом с черным катафалком Харона и под ревнивые взгляды мраморной Персефоны взбежала по гранитным ступеням крыльца. Уже там, на крыльце, Мила вытащила из сумочки маску Коломбины. Эту маску она сделала сразу после посещения Венеции, эта маска была прекрасна, в ней Мила чувствовала себя загадочной и немного сумасшедшей. Мужчинам нравятся женщины с легкой придурью. Это истину она усвоила много лет назад. Усвоила и взяла на вооружение. Надев маску, Мила толкнула тяжелую дверь. Дверь не поддалась, даже когда она подергала за бронзовую ручку.

– Очень гостеприимно! – проворчала она и принялась искать кнопку звонка.

Конторы подобного рода работают круглосуточно, а это значит, у посетителей должна быть возможность связаться с сотрудниками. Кнопка нашлась почти мгновенно. Мила надавила на нее указательным пальцем. С той стороны послышалась мрачно-торжественная трель звонка. Даже в таких мелочах Харон был оригиналом. Убрав палец с кнопки, Мила подняла спрятанное под маской Коломбины лицо к хищно зыркающей красным огоньком камере наблюдения, помахала рукой. Какое-то время ничего не происходило. Ей показалось, что очень долго, а потом в замке что-то щелкнуло, и дверь поддалась под нажимом ее вдруг вспотевшей ладони.

Внутри царил полумрак, подсвеченный красным светом от настенных бра, стилизованных под факелы. В любом другом месте это могло бы показаться романтичным, но сейчас ни полумрак, ни факелы не вызывали ничего, кроме проснувшейся вдруг тревоги. Мила запоздало подумала, что было опрометчиво являться на свидание к незнакомому мужчине в столь уединенное и столь экстравагантное место. Но это был ее выбор, а бояться слишком долго она не привыкла, поэтому решительно вскинула подбородок и спросила у гулкой пустоты:

– Ну, куда дальше?

Словно в ответ на ее вопрос из скрытых в стенах динамиков полилась тихая, будоражащая душу музыка. Мила вздрогнула от неожиданности, сказала, пожалуй, излишне громко:

– Спасибо, что не реквием!

– Это готическая сюита Боэльмана.

Из темноты вышел Харон. Одет он был в черный, наглухо застегнутый костюм. В мрачном свете фальшивых факелов он выглядел одновременно пугающе и интригующе. Граф Дракула во плоти.

– Как добрались? – Голос его звучал по-механически ровно и равнодушно, словно бы он на ходу подыскивал вежливые и светские формулировки.

– На машине добралась. Как же еще добираться в вашу Трансильванию?! – Полным раздражения жестом Мила сдернула с лица маску Коломбины.

– Зря, – сказал Харон.

– Что – зря? – сердце вдруг забилось обиженно-резво. – Зря добралась?

– Зря сняли маску. Она вам очень идет. – Харон сделал шаг к ней навстречу, и Мила едва удержалась от того, чтобы не отступить.

– Нравится? – спросила она с вызовом.

– Неплохая поделка. – Харон кивнул.

– Поделка?! – Страх тут же сменило раздражение. – Неделя работы, между прочим!

– Я не хотел вас обидеть.

– А что вы хотели?

– Я хотел сделать комплемент.

– Мне?

– Вашим способностям. Не всем дано родиться гением, но добиться мастерства в ремесленничестве – это огромный труд и великое достижение.

– А гений у нас кто? – Мила недобро сощурилась. Ее окружение прекрасно знало этот взгляд, знало и понимало, но Харон не был из ее ближнего круга. Наверное, потому с наивным простодушием ответил:

– Я.

– И кто назначил вас гением? – Мила рвалась в бой, но не до конца понимала, с какой стороны подступиться к противнику, который и не нападал, и не защищался, стоял себе расслабленный, опершись на свою дурацкую трость.

– У меня просто есть внутреннее ощущение. – Харон пожал плечами, а потом, словно бы вспомнив о приличиях, спросил: – Я слишком самоуверен, на ваш взгляд?

– Как я со своими поделками, – Мила раздраженно обмахнулась маской, как веером, – могу судить о степени вашей самоуверенности и гениальности?! Куда мне, простой смертной, до самого Харона?!

Ей хотелось, чтобы получилось дерзко и саркастично, а получилось жалко.

– Вы не простая, – сказал Харон и замолчал.

Вот и думай, что он имел в виду, комплимент это или хорошо завуалированное оскорбление?

– Мы так и будем стоять на пороге? – Мила передернула плечами, словно ей было холодно, осмотрелась. Осматривать пока было особо нечего, а маска Коломбины жгла пальцы. Мила швырнула ее на мраморную тумбу у входа. Идея с маской изначально была дурацкой.

– Простите. – Харон посмотрел на нее безо всякого выражения. Робот, а не человек. – Позвольте, я покажу вам свою контору.

Слово «контора» он сказал с какой-то неожиданной теплотой, и Миле подумалось, что было бы неплохо, если бы ее имя он произносил вот так же.

– Показывайте! Всю жизнь мечтала прогуляться ночью по похоронной конторе.

– Правда? – спросил Харон.

– Шучу! – Определенно, этот мужчина ничего не смыслил ни в иронии, ни в сарказме. И как только дожил до своих лет?

– Тогда я не понимаю, зачем вы пришли. – Он и в самом деле выглядел озадаченно. Насколько вообще может быть озадачен биоробот.

– Я пришла на мастер-класс, – отчеканила Мила. – Вы обещали показать мне свои маски.

– Посмертные маски, – поправил ее Харон. – Если вам не нужна экскурсия, может быть, мы тогда сразу приступим к главному?

– Согласна! К черту прелюдии, давайте сразу к делу!

Кажется, она его напугала этим своим сарказмом и прямолинейностью. Кажется, он абсолютно все принимал буквально. Будет ужасно обидно, если сейчас он возьмет и скажет, что она не интересует его как женщина. Но он сказал другое:

– Мне кажется, что такая женщина, как вы, достойна прелюдии.

И ведь снова не понять, издевается он или говорит серьезно! И что он вообще вкладывает в это слово? А еще спросить бы, какая «такая». Но Мила не стала ничего спрашивать, даже улыбаться Харону не стала, просто молча посмотрела в его стылые глаза. Такие глаза запросто могут быть у маньяка или наемного убийцы. Смотреть в них страшно и даже опасно, но тем интереснее выдержать этот немигающий взгляд.

Она выдержала, а Харон нет. Что-то изменилось в его угловатом, но по-своему интересном лице, промелькнуло на дне черных зрачков, дрогнуло в уголках плотно сжатых губ.

– Следуйте за мной, – сказал он, и голос его тоже дрогнул, не выдержал натиска Милиной харизмы.

Они шли по анфиладе залов нога в ногу. Харону постоянно приходилось сдерживать шаг, чтобы Мила от него не отставала. Обычный мужчина предложил бы ей опереться на свою руку, но Харон не был обычным мужчиной. Кажется, он понятия не имел, как вообще следует обращаться с женщинами. Уникальный экземпляр…

Зал с масками был заперт на ключ. Харон вытащил из кармана брюк увесистую связку, нужный ключ выбрал на ощупь, вставил в замочную скважину и толкнул дверь. Как только дверь распахнулась, в зале зажегся мягкий приглушенный свет, заиграла органная музыка. Что ни говори, а Харон был эстетом.

– Прошу вас, Людмила! – Он сделал приглашающий жест и позволил ей первой перешагнуть порог святая святых этого странного места.

На долю секунды Миле стало страшно, что вот прямо сейчас Харон захлопнет дверь за ее спиной. Сначала захлопнет, а потом еще и запрет на ключ. И она останется один на один с его ужасными творениями. Почему-то Миле казалось, что маски Харона непременно будут ужасны. Она соврала, что уже бывала в этом зале. Не бывала, а всего лишь заглянула в щелочку. Толком ничего не увидела, но поняла, что там, за неплотно закрытой дверью скрывается чудо. А потом ее шуганула строгого вида тетка. На тетку не действовало ни Милино обаяние, ни Милина харизма. Тетка была из когорты несгибаемых и неподкупных.

Теперь, чтобы сделать первый шаг, Миле пришлось побороть поднявшийся в душе страх. В конце концов, она сама напросилась! В конце концов, Мирон знает, что сегодня у них с Хароном свидание. И если она завтра утром не выйдет на работу, начнет бить тревогу. Конечно, если Мирон не заодно с этим графом Дракулой.

Ничего непоправимого не случилось, дверь осталась открытой, Харон вошел в зал следом за ней, встал рядом. Смотрел он не на нее, а на стену напротив, и во взгляде его была… нежность. Или что-то очень на нее похожее. Мила тоже посмотрела…

Она смотрела на маски, а маски смотрели на нее. Они не были ни страшными, ни отвратительными. Они казались живыми. Гораздо живее тех людей, с лиц которых были сняты. По крайней мере, Миле так казалось. И эмоции… Она видела живые эмоции в этих гипсовых слепках. Видела скорбь, и улыбку, и боль, и облегчение. Она смотрела на маски и начинала понимать, что Харон не преувеличивал, когда говорил о своей гениальности. Он и был чертовым гением, портретистом и менестрелем смерти.

Мила смотрела на маски, а Харон смотрел на Милу. Она кожей чувствовала его внимательный взгляд. Как будто кто-то провел зажженной свечой у ее щеки, зажигая жаркий румянец восторга и нетерпения. Ей хотелось обернуться и поймать его взгляд, но она понимала, что не успеет, он отвернется раньше, чем она сможет понять про него хоть что-нибудь. Поэтому она просто молча двигалась от маски к маске, а когда закончила осмотр, сказала:

– Я передумала. Мне не нужен мастер-класс.

И обернулась. Сейчас можно было обернуться, не было больше зажженной свечи возле ее щеки, Харон смотрел не на нее, а в сторону.

– Почему? – спросил он своим равнодушно-ровным голосом.

– Потому что это бессмысленная трата моего и вашего времени, господин Харон.

– Вам не понравилось? – Равнодушия поубавилось, а в голосе появились едва заметные трещинки. Харон теперь смотрел только на нее, смотрел одновременно требовательно и даже жадно.

– Наоборот. Вы в самом деле гениальны. – Говорить правду легко и приятно. Не этому ли она сама учила его и Мирона? Себе тоже всегда нужно говорить правду. Этот орешек ей не по зубам. Нет смысла даже пытаться.

– В таком случае я вас не понимаю. – Он и в самом деле не понимал, но пытался понять и оттого всматривался в ее лицо все требовательнее, все настойчивее. Наверное, от этой настойчивости взгляд его сделался по-детски открытым и даже беспомощным. Бывают же чудеса!

– Вы гений – я ремесленник. У вас произведения искусства, у меня забавные поделки. Ремесленнику нет смысла даже пытаться хоть чему-то научиться у гения. – А еще ей нет смысла пытаться удивить, охмурить и завоевать этого мужика. Он ей не по зубам, что бы она там себе не придумала. – Вы исполнили свою часть договора, господин Харон. – Мила улыбнулась. Самой обыкновенной улыбкой улыбнулась, не роковой и не завлекающей. Чего уж теперь?.. – Можете считать себя свободным от обязательств.

Прежде чем ответить, он долго молчал, с какой-то мрачной сосредоточенностью рассматривал ее лицо, как будто готовился снять с него слепок. Интересно, если бы попросил, позволила бы она ему?

– Я исполнил свою часть договора, – наконец сказал он, – но вы не исполнили свою.

– Я обещала вашему другу абонемент на МРТ. – Мила отступила на шаг. – Он получит свой абонемент.

– А что получу я? – спросил Харон, и невидимая свеча снова опалила ее щеку.

– Вам тоже нужен абонемент? – Мила потерла щеку в том месте, где ее лизнуло невидимое пламя.

– Мне не нужен абонемент.

– А что тогда? – Сейчас он скажет, что намерен сделать слепок с ее лица, и погасит все невидимые свечи разом…

– Ради вас я отложил все свои дела.

– И?.. – Мила все еще не понимала, чего он от нее хочет.

– Если вы отказываетесь от мастер-класса, мы должны придумать какое-нибудь иное времяпрепровождение.

У Милы было несколько вариантов иного времяпрепровождения, но приличная женщина не могла о таком даже помышлять, не то что говорить вслух. Беда в том, что сам Харон никогда не додумается даже до самого простенького из ее вариантов. Так уж он устроен.

– Я уже придумала, – сказала Мила решительно. – Мы едем в ресторан!

Он не хотел в ресторан, Мила поняла это сразу. Но так же сразу она поняла, что и расставаться с ней он тоже не хочет. Что было причиной этого нежелания, она не знала. Возможно, определенная ригидность психики, а возможно блажь гения. Романтическую подоплеку она исключила сразу, просто не позволила себе включать нечто подобное в список возможных вариантов. И куда только подевалась вся ее стервозность и вся ее дерзость в присутствии этого человека?!

– Ну что, господин Харон? – спросила она, пытаясь поймать хоть тень эмоции на его лишенном мимики лице.

– Выбирайте ресторан, – сказал он наконец.

Она выбрала. Самый дорогой и самый пафосный, недавно открывшийся, еще неиспробованный. Чай, не разорит господина Харона этакая расточительность!

Расточительность не разорила, но заставила отправиться на второй этаж за кошельком. Мила осталась ждать на первом, но топтаться в ожидании на одном месте она не могла. Никак такое не вязалось с ее деятельной натурой. Слабо освещенные анфилады ее больше не пугали и не смущали. А когда еще представится возможность изучить этот Трансильванский замок?

Под звуки готической сюиты Мила неспешно передвигалась от одного барельефа к другому, от одной картины к другой. Контора все больше напоминала ей музей, а не похоронное агентство. Что ни говори, а у Харона было и чувство вкуса, и чувство меры. Редкое явление в такого рода бизнесе.

Звук Мила услышала уже на подступах к холлу. То ли шорох, то ли короткий смешок. Нет, она не испугалась. Она уже почти смирилась с этим странным местом и была готова принять его со всеми сюитами и со всеми посторонними звуками, которые запросто могли оказаться не посторонними, а просто доселе неведомыми. Стало даже интересно, откуда это все. Может быть, Харон решил еще раз испытать ее на прочность, и звук доносится из какого-нибудь спрятанного в стенах динамика? Наивный! Ее такой ерундой не напугать!

По ногам потянуло сквозняком. Не холодом – откуда же холод в разгар лета?! – а этаким легких дуновением. Еще одна техническая фишка этого места? Какая-нибудь климатическая установка, как в музее? Мила улыбнулась, и сделала шаг в полумрак холла. А из полумрака ей навстречу выплыла маска Коломбины. Она парила в темноте, раскачивалась из стороны в сторону и… хихикала. Несколько мгновений понадобилось Миле, чтобы понять, что маска не парит и не раскачивается сама по себе. Ее надел какой-то идиот. Возможно, запоздалый посетитель. А сквозняк из-за открытой двери, в которую, собственно, идиот и вошел.

– Ничего смешного! – сказала Мила раздраженно. – Вас не учили, что нельзя брать чужие вещи?

А маску теперь она хрен наденет, после того, как ее потаскал какой-то урод! Придется делать другую. Ничего! Сделает новую, краше прежней, назло гениальному Харону.

Урод снова хихикнул, сделал неуверенный шаг навстречу Миле. Он явно был не в себе. Или под мухой. Или под кайфом. Потому что нормальный человек понимает обращенные к нему слова с первого раза.

Этот не понимал. Этот приближался, пританцовывая и слегка подволакивая ногу. Определенно, это был мужчина. Довольно высокий, довольно крепкий, не слишком умный.

– Вы сотрудник Харона? – Мила пока не планировала ни отступление, ни нападение, просто рассматривала наглеца, посмевшего испортить ее маску. – У вас тут принято брать чужое без спроса?

Ответом ей стал еще один идиотский смешок и еще один пьяный шаг в ее сторону. А света в холле явно было маловато. Если бы она знала, как погасить эти дурацкие факелы и врубить нормальное освещение, она бы уже давно это сделала, а так приходилось щуриться, всматриваясь в наглого незнакомца. И злиться. Мила уже была зла не на шутку.

– Я сказала, сними маску, – сказала она тем тоном, которого боялся даже главврач. – И хватит паясничать! Ну, слышишь ты меня?

Он услышал. Замер, перестал раскачиваться из стороны в сторону, потянулся рукой к маске. Рука была странная, неправильная какая-то рука. Миле понадобилось время, чтобы понять, что с ней не так. Ногти. Не ногти даже, а когти. По-птичьи длинные и черные.

– Нормальный у тебя маникюр, дружочек, – сказала она, отступая на шаг.

«Дружочек» издал какой-то странный звук, нечто среднее между воем и стоном. Рука с черными когтями содрала маску с лица, как вторую кожу. Под маской оказалась еще одна маска – белая, черноглазая, синегубая, куда более мертвая и более страшная, чем любая из посмертных масок Харона. Все-таки, это был розыгрыш. Глупый и бессмысленный розыгрыш, проверка ее на прочность. Какая мерзость…

– Да, не ожидала я такого от господина Харона, – сказала она с досадой. – Снимай уже и эту маску, дружочек. Розыгрыш не удался.

А ведь «дружочка» она откуда-то знает. Где-то уже видела. Может быть, минувшей ночью в больнице? Этакий засланный казачок с коготками и в дурацкой маске.

– Харон! – Крикнула Мила. – Где вы там прячетесь? Выходите! Уверяю вас, это совсем не смешно! А ты пошел вон, придурок!

Он не пошел. Он улыбнулся. Прямо этой своей уродливой посмертной маской, обнажая белые десны и частокол из острых зубов, вываливая изо рта черный, распухший язык. И только тогда Мила наконец поняла, что это не маска, а лицо. И вспомнила, где и когда видела этого мужчину. Совсем недавно видела – на ворохе прошлогодних листьев, наполовину обескровленного и безнадежно мертвого… На нее смотрел невидящими глазами, улыбался и хихикал мертвец…

Мила замерла. Здравый смысл убеждал ее в невозможности происходящего, искал логическое объяснение, анализировал, а инстинкт самосохранения криком кричал, что она в беде, в очень большой беде. Мила прислушалась к инстинкту, сделала осторожный шажок назад, проклиная свое решение надеть на это чертово свидание узкое платье и туфли на шпильке. Мертвец сделал шаг за ней, пока еще такой же осторожный и неуверенный, но в его мутных глазах зажегся тусклый огонек. Огонька этого было достаточно, чтобы понять, кто здесь хищник, а кто жертва. И плевать на доводы разума и логику! Эта неживая тварь собиралась не просто напасть, она собиралась поужинать…

– Тихо, тихо… – сказала Мила ласково, как будто кадавра можно остановить лаской. Кадавра можно остановить только серебряной пулей или осиновым колом. Вот такие у нее были познания, все родом из ужастиков и книг. Познания были, а серебряной пули и осинового кола не имелось. – Давай договариваться, дружочек.

У нее были шпильки – двенадцатисантиметровые, острые, как стилеты. Они не помогут ей убежать, но, возможно, сгодятся для другого. Несмотря ни на рост, ни на вес, Мила не была медлительной. Туфли она сбросила в мгновение ока и так же, в мгновение ока, сжала одну из них в руке.

Мертвый «дружочек» не стал договариваться, с голодным урчанием он кинулся вперед. Черный коготь подцепил и порвал бретельку Милиного вечернего платья в тот самый момент, когда двенадцатисантиметровый каблук вонзился в подернутый пеленой смерти глаз. Мила закричала от ужаса, отшатнулась, выпуская из руки туфлю. Та так и осталась торчать в глазнице мертвеца – нелепая и ужасная одновременно. А еще бесполезная, остановившая натиск нежити лишь на пару секунд. Впрочем, секунд этих хватило для отступления. Мила бросилась бежать по длинной и темной анфиладе. Она бежала, не оборачиваясь, не тратя силы на крики. Она следовала какому-то древнему, еще из стародавних времен инстинкту.

Кадавр не отставал. Мила слышала шаркающие звуки его шагов, слышала голодное урчание и причмокивание. Наверное, девочка из экскурсионного автобуса слышала что-то подобное. Но теперь было не до воспоминаний и анализа. Быть бы живу…

Харон появился из темноты так же внезапно, как та тварь, что гналась за Милой. Высокий, чуть сутулый, сосредоточенный. Он не стал спрашивать, что происходит, он просто схватил запыхавшуюся, уже почти поддавшуюся панике Милу за руку и толкнул к себе за спину. Она не возражала. Ей сейчас нужна была хоть какая-то передышка, чтобы перевести дух, чтобы осознать, наконец, что происходит. Ей сейчас нужно было крепкое мужское плечо, но не для того, чтобы опереться на него, а для того, чтобы спрятаться за ним.

– Харон, это наш покойник! – Она должна предупредить. Не все так быстро соображают, как она. И освещение тут еще хуже, чем в холле. Харон просто может не рассмотреть страшную рожу нападающего, может подумать, что все можно решить миром. А миром с кадаврами ничего не решить. Совсем-совсем ничего. – Он мертвец!

– Я знаю, – ответил Харон своим механическим, лишенным всяких эмоций голосом. – Людмила, оставайтесь за мной.

Не собиралась она высовываться! Не рвалась в бой с восставшим мертвецом! Хватит с нее испорченной маски и оскверненной туфли! Но она не хотела, чтобы Харон пострадал. По неосторожности или по недомыслию. Не важно! Ей был дорог этот мужик. И если потребуется, она кинется в бой.

– Как скажете, мой генерал!

Харон ничего ей не ответил. Харон кружил вокруг кадавра в каком-то странном, непонятном Миле танце. Движения его были плавными, почти ленивыми. И казалось невероятным, что такое угловатое тело может так двигаться. И трость Харона тоже претерпела изменения, превратившись из стильного и, на первый взгляд, бесполезного аксессуара, в острую шпагу с серебряным черепом вместо рукояти.

А кадавр метался, огрызался, дергал головой. Голова все время заваливалась на плечо, наверное, из-за разорванного горла. А кадавр не хотел отступать, он хотел жрать.

Поначалу Харон просто уходил от этих дерганых атак, уклонялся легко, будто играючи. Миле подумалось вдруг, что этот безумный танец смерти может длиться до самого утра, а утром их всех заберут санитары. Кого в морг, кого в дурдом. Наверное, Харон тоже понял бессмысленность происходящего, потому что, не глядя на Милу, велел:

– Людмила, поднимитесь наверх, дождитесь меня там. Я скоро.

Она понимала, чего он хочет. Он хочет умертвить умертвие без свидетелей. Может быть, даже переживает за ее хрупкую психику. Впрочем, это вряд ли. Харон не способен на переживания. А еще она вдруг подумала, что может быть произошла какая-то чудовищная ошибка. Что они, все трое, ошиблись с окончательным диагнозом, и этот человек на самом деле был еще жив. А то, что ведет себя так странно, так это от гипоксии мозга. А то, что ногти и зубы… Тут у Милы не было научного объяснения. Но был страх, что вот прямо сейчас, на ее глазах, Харон убьет ни в чем не повинного человека.

– А если он живой? – спросила она шепотом.

– Людмила, он мертв.

И словно бы в доказательство этих слов, существо оскалилось, обнажая острые, ничего общего с человеческими не имеющие зубы. И язык у него был не человеческий. Как он вообще помещался во рту?..

– И что нам теперь делать?

– Тебе – ничего. Уходи наверх, я скоро приду.

Наверное, он все-таки волновался, потому что перешел на «ты».

– Я никуда не уйду, – сказала Мила твердо.

Больше Харон с ней не разговаривал и на нее не смотрел, наверное, понял, что спорить с ней бесполезно. Или просто решился на самый последний шаг.

На острое лезвие превратившейся в шпагу трости кадавр насадился сам, когда с голодным ревом бросился на Харона. Харон просто выбросил вперед руку. Небрежный, но смертельно опасный жест. Он даже не выпустил рукоять. Так и стоял с вытянутой рукой, наблюдая, как мечется нанизанное на шпагу существо, как в последней агонии пытается дотянуться до него черными когтями и черным же языком.

А потом все закончилось. Существо не стало еще более мертвым, оно просто начало медленно оседать на пол. Харон так и не отпустил свою шпагу, и существо соскользнуло с ее острия, с омерзительно громким звуком стукнулось затылком о мраморную плиту. Из раны на его груди не вытекло ни капли крови. О существовании самой раны напоминала лишь дырка на тенниске в районе сердца. Харон хорошо разбирался в анатомии. Впрочем, ничего удивительного, при его-то профессии.

Постояв в раздумьях пару секунд, Харон направился к неподвижному телу.

– Осторожно! – Мила поймала его за рукав пиджака. – Вдруг он еще живой!

– Он мертв уже наверняка. – Харон посмотрел на нее своим странным, каким-то расфокусированным взглядом.

– Откуда ты знаешь? – спросила она шепотом.

В ответ он пожал плечами.

– Просто знаю. Постой здесь, не надо тебе.

Конечно, ей было надо! Она хотела лично убедиться, что они с Хароном не совершили преступление, не убили невинного человека. Да, с себя она тоже вины не снимала, ведь Харон защищал именно ее.

Кадавр был мертвее мертвого. Мила надеялась, что на этот раз навсегда. Он таращился на них единственным мутным глазом, скалил острые зубы в посмертном голодном оскале.

– Как такое вообще может быть? – спросила Мила.

– Я не знаю. – Харон присел перед телом на корточки.

– Только руками его не трогай!

– Не буду. – Он оглянулся, посмотрел на нее снизу вверх, а потом встал, развернулся к ней всем корпусом, сказал: – У тебя кровь.

– Где? – Неожиданно Мила испугалась. До онемевших губ, до мокрых ладоней.

Она уже знала, где. Там, где коготь твари разорвал бретельку платья. Бретельку разорвал и кожу тоже. А она даже не заметила…

– Рану нужно обработать. Пойдем! – Харон взял ее за руку, потянул за собой.

Она шла, механически перебирая босыми ногами, впервые за многие годы по-настоящему напуганная.

– Я теперь помру? – спросила она, то ли у себя, то ли у Харона. – От какой-нибудь инфекции.

– Ты не умрешь, – сказал Харон мрачно.

– Или, если он меня покусал, превращусь… – Она задумалась. – В кого я превращусь? В вампира?

– Он тебя не покусал, а поцарапал.

– Не вижу большой разницы. Мне хана!

Харон вдруг резко остановился, развернул Милу лицом к себе, заглянул в глаза, сказал, чеканя каждое слово:

– Ты не умрешь и не превратишься в вампира. Хватит!

– Почему? – спросила она растерянно.

– Потому что я этого не допущу.

– Какое облегчение. – Ее и в самом деле как-то сразу отпустило. Исчез колючий ком в горле и холод в позвоночнике.

– Я рад. – Харон снова потянул ее за собой, на сей раз вверх по лестнице. – Но рану все равно нужно обработать. Все необходимое есть у меня в кабинете.

У него был классный кабинет: по-мужски аскетичный и одновременно стильный. Мила позволила усадить себя в кресло, зажмурилась, когда раны коснулся тампон с дезсредством.

– Больно? – Голос Харона прозвучал прямо у нее над ухом.

– Терпимо. Рана глубокая? – спросила она, не открывая глаза.

– Поверхностная. Швы накладывать не надо. – А пальцы у него были ласковые, хоть и холодные. Они скользили по Милиной коже, оставляя за собой след из мурашек. И голос больше не казался механическим. – Я наклею пластырь.

Она не хотела пластыря, она думала совсем о другом. Даже умирать передумала от этих сладких мыслей. Но все закончилось, так и не начавшись. Харон ловко приклеил пластырь, чуть повыше ее правой ключицы.

– Вот и все.

– Спасибо. – Мила открыла глаза, улыбнулась. – Платье и туфли жалко, – сказала с досадой.

– Ерунда. – Он отошел на безопасное расстояние, к черному прямоугольнику окна. – Я куплю тебе новые.

Это было обнадеживающее заявление. Очень обнадеживающее. И пусть этот непостижимый мужчина старается держаться в стороне, начало положено. Мила пока еще не знала, начало чему, но под ложечкой уже сладко засосало.

– Ловлю на слове, – сказала она. Сначала хотела сказать игриво, а потом решила не выпендриваться. Все равно Харон не улавливает нюансов. Пока не улавливает. – Что мы будем делать? – Вместо бесполезного флирта она решила перейти к тому, что на самом деле важно.

– Тебе не нужно ничего делать, Людмила. – Харон посмотрел на нее отсутствующим взглядом. Кажется, в этот самый момент он как раз и решал, что им делать. – Я сейчас отвезу тебя домой.

– А сам?

– Тебе лучше не знать.

– Харон, это ведь выходит за рамки нормального, – сказала Мила. – То существо внизу, оно же никак не должно… – Она замолчала, подбирая правильное слово, – существовать. Он был мертв, тот мужчина. Мы все это видели. Ты, я, Мирон. А мы не простые обыватели, мы врачи! Отличать живое от неживого нас учили. Особенно тебя.

– Особенно меня, – он кивнул, тщательно вытер лезвие своей шпаги салфеткой с дезинфицирующим средством, сунул в ножны, маскирующиеся под трость.

– Интересная вещица, – сказала Мила. – Старинная?

– Да. – Он снова кивнул. – Франция семнадцатый век.

– Интересная и рабочая. Из чего сделано ее лезвие? Оно серебряное?

– Почему ты так думаешь? – Во взгляде Харона промелькнуло удивление.

– Потому что больше всего то существо похоже на вампира, – сказала Мила твердо.

– Вампира?

– Знаешь такое выражение? Если что-то ходит, как утка и крякает, как утка, то с большой долей вероятности это утка и есть. То существо похоже на вампира. Не на красавчика из сериалов, а такого… хтонического упыря. Ты видел его зубы?

– Я не видел сериалов про красавчиков-вампиров.

– Ничего не потерял. Так что насчет зубов?

– Строение челюсти у него, определенно, претерпело некоторые изменения с тех пор, как мы видели его в последний раз.

– Да он весь претерпел изменения! Как тебе его когти? – Мила скосила взгляд на пластырь, закрывающий ее рану, вздрогнула.

– Тебе холодно? – спросил Харон.

– Да уж не жарко.

Он молча снял свой пиджак, так же молча набросил ей на плечи. От пиджака вкусно пахло дорогим парфюмом. И вообще, Миле была приятна такая забота. Но благодарить она не стала, мысли ее сейчас занимало совсем другое.

– Что теперь с ним делать?

– В конторе есть крематорий. – Кажется, Харон уже все обдумал.

– Ты что?! Так нельзя! – Мила помотала головой.

– Почему?

– Потому что он человек! То есть, он был человеком. У него есть родные и близкие. Представь, каково им будет, когда выяснится, что тело исчезло.

– Ты считаешь, им будет легче, когда они увидят его вот таким? – спросил Харон без тени иронии.

– Его можно загримировать? Ты можешь сделать так, чтобы он выглядел чуть более… человечным?

– Могу, – ответил Харон, не задумываясь. – А как насчет патологоанатома? Считаешь, у него не возникнет никаких вопросов?

– Я считаю, что исчезнувшее из морга тело – это ЧП, – сказала Мила уверенно. – В бюро будут счастливы его возвращению в любом виде. Ты же ведь знаешь их заведующего?

Харон задумчиво кивнул.

– Спившийся мужик, из последних сил цепляющийся за свою должность. Он уже давно на карандаше у начальства… – продолжила она.

– Я тебя не понимаю.

– Тело нужно вернуть обратно в морг. Подкинуть, говоря простым языком.

– И что дальше? – Харон смотрел на нее с изумлением. Самым настоящим изумлением!

– Они заберут его. По любому заберут и постараются замять случившееся.

– У тела отсутствует левый глаз и колотая рана сердца. Они и это постараются замять?

– Конечно! Они уверены, что смерть была ненасильственной. Я это точно знаю, мне сообщил начальник полиции. В итоге мы имеем акт вандализма, надругательство над телом, который непременно попытаются скрыть.

– Что дальше?

– Дальше они обратятся к лучшему специалисту в городе. Кто у нас лучший специалист?

– Я, – сказал Харон.

– Вот! Значит, к тебе и обратятся! А ты им поможешь.

– Это неправильно. – Он все еще колебался.

– Неправильно оставлять родственников в неведении! Вот, что неправильно. Все остальное допустимо.

– У тебя странное представление о морали.

– Уж какое есть. – Она пожала плечами, ощущая на них приятную тяжесть его пиджака. – Мне больше волнует другой вопрос.

– Какой?

– Что случилось с тем человеком? Почему он стал таким? Какой-нибудь чудовищный штамм какой-нибудь чудовищной инфекции мы ведь исключаем? – спросила Мила с надеждой.

– Исключаем, – ответил Харон вполне уверенно.

– Клыки и когти наводят на мысли… Мистического плана мысли. Ты со мной согласен?

– Согласен.

Теперь пришла очередь Милы смотреть на него с изумлением. Такой рациональный человек взял и согласился с существованием упырей? Да она сама до конца не верит, а у нее в анамнезе хотя бы есть сериалы про вампиров, ее психика подготовлена к невероятному.

– В здешних местах однажды уже случалось нечто подобное, – сказал Харон, глядя в темноту за окном. Профиль у него был красивый, аристократический. Да и сам он был красив какой-то особенной, не всем понятной красотой.

– Нечто подобное – это вспышка вампиризма? – на всякий случай уточнила Мила.

– Да, что-то вроде того.

– Расскажи! – не попросила, а потребовала она.

– В другой раз. – Харон покачал головой, вызывая в Миле одновременно раздражение и надежду. «В другой раз» звучало обнадеживающе, намекало на саму возможность продолжения их общения. – Мне нужно разобраться с телом, пока не рассвело.

– Нам нужно разобраться, – сказала Мила с вызовом.

– Нет. – Он снова покачал головой. – Тебе это ни к чему. Я справлюсь сам.

В чем-то он был прав. Не хватало ей, врачу высшей категории, заведующей отделением, Femme fatale, заниматься подобными вещами. А он ведь в самом деле справится. Он и не с таким, судя по всему, мог справиться.

– Хорошо, – согласилась она и тут же продолжила: – Только провожать меня не надо, я доеду сама. Не теряй время.

– Я провожу тебя до машины. – Харон кивнул, принимая ее условия. Иногда он становился удивительно покладистым.

– До машины – пожалуйста!

На самом деле Мила боялась. Чертовски боялась, что та тварь, которую они оставили на первом этаже, может снова восстать из мертвых. А еще она боялась, что вокруг конторы может бродить еще парочка подобных тварей. Наверное, Харон подумал о том же, потому что, когда они спускались по лестнице, крепко взял Милу за руку.

Кадавр никуда не делся и не восстал, он смирно лежал на спине, вперив невидящий взгляд в лепной потолок. Они обошли тело по дуге, перед приоткрытой дверью Харон остановился, прислушался, а потом с досадой сказал:

– Это моя вина. Обычно я всегда закрываю дверь, но твой визит выбил меня из колеи. – Это было приятное заявление, почти комплимент. – Держись поблизости. – Харон еще крепче сжал ее руку, почти до боли, и первым шагнул на крыльцо.

Снаружи все было спокойно. Никого постороннего. Персефона на своем боевом посту. Харон довел Милу до ее машины, первым сунулся в салон, словно там тоже могла спрятаться парочка упырей, а потом сказал:

– Все хорошо. Ты можешь уезжать.

Ей не хотелось уезжать. Даже в свете случившегося ей было хорошо рядом с этим странным мужчиной. Но и мешать его планам она не хотела, она была слишком умна для этого.

– Спасибо за чудесный вечер, – сказала она, снимая его пиджак.

– Я так и не сводил тебя в ресторан. – Он смотрел куда-то поверх ее головы.

– Еще сводишь. Если я не перекинусь в упырицу. – Она улыбнулась. – А если перекинусь, тебе придется меня убить.

– Ты говоришь глупости, Людмила, – сказал Харон строго, но в голосе его Миле почудилась тревога пополам с чем-то еще не до конца идентифицируемым. – Я не стану тебя убивать.

– Даже если я приду по твою душу? – Ей нравилась эта игра, щекотала нервы.

– Ни при каких обстоятельствах. Тебе нужно ехать. – Он забрал свой пиджак, зачем-то на мгновение поднес его к лицу. – И ты не станешь вампиром.

– Ты должен мне завтра позвонить, – Мила решила брать быка за рога. Уже в который раз за эту сумасшедшую ночь.

– Я тебе позвоню. – Он отступил на шаг и растворился в темноте, словно это он был упырем, а она лишь играла в игры, в которых ничего не смыслила.

Глава 17

…Было холодно. Мирон медленно брел по этому странному, незнакомому месту, оставляя следы босых ног на заметенных снежной крошкой каменных плитах. До него здесь уже кто-то прошел. Вот человеческие следы: маленькие ступни, то ли детские, то ли женские. Вот крупные звериные: то ли собачьи, то ли волчьи. И еще один одиночный по-змеиному извивающийся след. Он не был первопроходцем в этом гулком, подернутом патиной времени, давным-давно выстывшем замке. Он шел по следу, и отчего-то происходящее казалось ему очень важным.

– Эй! – позвал Мирон, и замок отозвался гулким эхом. – Эй, есть кто живой?!

Глупо спрашивать у мертвого замка, осталось ли в его стенах хоть что-нибудь живое. Живое не выжило бы в этом чудовищном холоде, который даже слова превращал сначала в облачка пара, а потом в льдинки. Спрашивать глупо, а вернуться в исходную точку разумно. Вот только Мирон не знал, ни как попал в это чертово место, ни где исходная точка. Путеводной нитью для него оставались лишь вот эти цепочки следов на заснеженных плитах. Но даже их рассмотреть было все труднее и труднее из-за сгущающегося вокруг мрака. Очень скоро он не сможет доверять своим глазам. Очень скоро придется ориентироваться только на звуки. На вот этот металлический лязгающий звук, от которого закладывает уши и стынет в жилах кровь. Или кровь стынет от холода?

– Эй! – снова позвал он, не надеясь получить ответ.

Но замок отозвался – завыл по-собачьи, зазвенел металлом, качнулся из стороны в сторону с такой силой, что не получилось устоять на ногах.

Мирон упал на холодные плиты, больно ударившись об них коленями, чертыхнулся, набрал пригоршню снега и утер им лицо. Словно бы он был мертвецки пьян, а снег мог вернуть ему ускользающее сознание. В этом странном мире все менялось и все ускользало, в этом мире постоянным оставался лишь холод. И это бесило!

– Прости… – Голос прозвучал совсем близко. Незнакомый женский голос. – Прости, я пока не разобралась, как настраивать температуру. – И брякнуло что-то тоже совсем близко. Металлом об камень.

– Ну, хоть кто-то живой! Счастье-то какое! – Мирон встал сначала на четвереньки, по-собачьи, а потом и на ноги, по-человечьи, осмотрелся. – Эй, ты где? – Вокруг все еще было темно – никакого просвета. – Не вижу тебя!

– И с освещением пока тоже не разобралась, – донеслось из темноты.

– Так разберись уже наконец! Давай, выкрути уже свет и тепло на максимум, пока мы тут не околели. – Мирона начинало злить происходящее. И холод, и тьма, и прячущаяся в темноте женщина.

– Мне не холодно, – отозвалась темнота. – Я вообще ничего не чувствую, но подожди секунду, я попробую.

И она попробовала. Кажется, даже успешно, потому что прямо перед лицом Мирона вспыхнул оранжевый огонек. От огонька этого шло реально ощутимое тепло, и Мирон протянул к нему озябшие ладони.

– Это максимум? – спросил он ворчливо.

– Сейчас.

Огонек стал увеличиваться, наливаться цветом и жаром, превращаясь из пламени свечи в полноценный костер. И в свете этого костра Мирон начал различать сначала тени, потом силуэты, а потом он увидел все, что было скрыто от его глаз до этой минуты.

Девчонка сидела по-турецки возле тронутой инеем каменной стены. На ней был застиранный больничный халат в мелкую клетку, в руке она держала массивную железную цепь, уходящую куда-то в темноту. Голова девчонки была обрита наголо, на коротком ежике чуть отросших волос тоже поблескивал иней.

– Какая встреча! – сказал Мирон и сделал шаг к ней навстречу. Снег под его ногами таял, а каменные плиты нагревались. – Очнулась, спящая красавица?

– Мы знакомы? – она посмотрела на него удивленно. Глаза у нее были синими-синими, со снежными искрами на дне зрачков.

– Я с тобой точно знаком.

– Не помню. – Она пожала плечами, а потом потрогала кончиками пальцев свой бритый затылок. – Кажется, я перебрала с коктейлями. – В голосе ее была растерянность.

– Кажется, не только с коктейлями. – Мирон встал напротив, посмотрел на девчонку сверху вниз. – Как тебя зовут?

Это был важный вопрос, потому что надо же ему ее как-то называть.

– Я Лера, – ответила она сразу же, без запинки. Это хорошо, значит, ретроградной амнезии у нее нет. – А ты кто такой?

– Я? – Мирон усмехнулся. – Я Мирон, твой лечащий врач.

Заявление это должно было произвести на нее впечатление, но отнюдь не то, которое произвело. Она вдруг хихикнула.

– А что такое? – спросил он, уже чувствуя, но еще не до конца понимая, в чем подвох.

– С каких пор лечащие врачи приходят к пациентам в трусах?

Мирон окинул себя быстрым взглядом и чертыхнулся. Так и есть – в трусах! Но пасовать перед какой-то девчонкой, перебравшей коктейлей, он не собирался, поэтому сказал:

– Ты, знаешь ли, тоже не в бальном платье, Лерочка. Посмотри, если не веришь.

Лерочка посмотрела, провела ладонью по обтянутой вытертой фланелью коленке, нахмурилась.

– Ничего не понимаю.

– Я тоже, – признался Мирон.

– Что за хрень?! – Она убрала руку с коленок, потеребила вытянутый ворот халата, потом скользнула ладонью по бритой макушке. – Что со мной? – спросила испуганно. – Почему на мне эта хламида? Где мои волосы?

Все ясно: пациентка очнулась, но еще не осознала случившееся. Так бывает.

– Ты попала в аварию, Лера. – Мирону нравилось, как звучит ее имя. Куда лучше, чем Джейн Доу. – Провела в коме почти две недели. Тебе сделали две операции, поэтому голову пришлось обрить.

– Бред! – Она мотнула бритой головой, раздраженно взмахнула руками. Загремела уходящая в темноту цепь, а возмущенный крик подхватило эхо. – Ты говоришь ерунду, доктор в трусах!

– Я-то хоть в трусах, а ты вообще без трусов, – огрызнулся он. – В реанимации, знаешь ли, не положено. Даже халатики вот эти убогие не положены!

И вот тут к Мирону пришло осознание, яркое и жаркое, как июльский полдень. Все это ненастоящее! Нет ни замка, ни холода, ни девчонки Леры. А в трусах он потому, что спит в своей кроватке и видит сон. Такое вот осознанное сновидение на зависть адептам Карлоса Кастанеды!

– Ок, расслабились, – сказал он и уселся напротив девчонки. – Все в порядке, ты мне снишься!

– А ты мне? – тут же спросила она.

– А вот этого я не знаю.

– Я такой сон не заказывала. – Лера покачала бритой головой. Версию со сновидениями она приняла как-то сразу и безропотно. Или это мозг Мирона ее принял.

– Уж, какой есть. – Он пожал плечами, а потом спросил: – Чем ты там все время гремишь?

– Я?! – Она растерянно посмотрела на цепь в своей руке. – Что это?

– А мне откуда знать? – Сон был забавный. Мирону он даже начинал нравиться. Вот бы еще с девицы снять это казенное барахлишко. А то как-то нечестно получается: он в исподнем, а она в халатике.

– Это же твой сон. – Она вперила в него взгляд своих синих глаз, а потом сказала: – Или все-таки мой?

И в этот самый момент сон изменился. Казенное Лерино барахлишко трансформировалось в черную маечку и синие джинсы.

– Значит, все-таки мой? – Она сощурилась.

Заподозрив недоброе, Мирон сказал:

– Мне, пожалуйста, тоже джинсы. Рубашку можешь не изобретать, любуйся моим голым торсом.

Лера хмыкнула, а Мирону вдруг сделалось щекотно. Он скосил взгляд вниз и застонал, обнаружив набедренную повязку из перьев.

– Вертай все взад! – Сказал он строго.

– А то что? – спросил Лера. – Что ты мне здесь сделаешь?

– Здесь – ничего, – ответил он честно, – но есть физический мир, и там ты на правах овоща.

– Как это – овоща?.. – Она враз словно бы поблекла. Маечка и джинсы снова превратились в больничную хламиду.

– А так, – сказал Мирон. – Ты в коме, детка! Вот это все, – он снова скосил взгляд на свою набедренную повязку, – не по-настоящему!

– Нет. – Она замотала головой. – Этого не может быть! Я настоящая!

– Тогда почему ты тут? – спросил он. – Посмотри, какая у тебя реальность! Ты сидишь в какой-то выстывшей дыре на цепи!

– Я не сижу на цепи! Это не моя!

– А чья? – снова спросил он. В обычной жизни ему стало бы ее жаль уже в самом начала разговора, но это всего лишь сон, в котором она еще и издевается над самым дорогим – над его мужественностью.

– Сейчас узнаем!

Лера решительно встала на ноги. На ней снова были джинсы и маечка, но на байкерские ботинки фантазии и сил не хватило. Ноги остались босыми, Мирон отчетливо видел черный лак на ее ногтях. Цепь она так же решительно намотала на правую руку, потянула.

– Плохая идея, – сказал он.

– Нормальная идея! – Она дернула на себя цепь. – А ты молчи, а то превращу тебя в тыкву!

– Спасибо, фея-крестная! – Мирон усмехнулся.

Цепь натянулась и тут же ослабла, а в темноте зажглись два красных глаза, послышался тихий рык. Мирон напрягся. Этот сон не нравился ему все больше. Он не нравился ему ровно до тех пор, пока из темноты не вышел Цербер. Во сне призрачный пес претерпел метаморфозы и обрел плоть. Впрочем, даже с головой он не стал выглядеть менее страшным и менее опасным. Вот сейчас коматозная девочка Лера как испугается, как завизжит…

Она не испугалась и не завизжала. Она повела себя странно даже для этого сюрреалистичного сна. Она потянула цепь на себя. А второй конец цепи, между прочим, крепился к серебряному ошейнику на бычьей шее Цербера. И Цербер тоже повел себя странно. К девочке Лере он подошел на по-кошачьи мягких лапах, подошел, осторожно положил башку на ее худенькое плечо и счастливо зажмурился. А она обхватила его за шею обеими руками, как обхватывает маленький ребенок большую плюшевую игрушку.

– Значит, собачек мы не боимся, – сказал Мирон ревниво. За неделю знакомства с Цербером он привык считать его своим псом.

Лера ничего ему не ответила, она зарылась лицом в густую и с виду колючую шерсть призрачного пса. А Мирон вдруг ощутил, как набедренная повязка трансформировалась в его любимые джинсы. Ну хоть какой-то позитив от этого сна.

– Ребята, вы знакомы? – спросил он все с той же ноткой ревности в голосе.

– Не знаю. – Лера разжала руки, и Цербер вытянулся у ее босых ног. – Но он классный, да?!

– И тебя не смущает ни цвет его глаз, ни крысиный хвостик?

Кстати, теперь он понял, что за следы видел на каменных плитах. Это была не змея, это был выдающийся хвост Цербера.

– А должны? – Лера положила ладонь на лобастую башку пса.

– Ну, в обычной жизни у него еще и череп вместо головы, – проворчал Мирон и, покосившись на Цербера, добавил шепотом: – предатель ты.

– В обычной жизни у него три головы, – сказала Лера, и синие глаза ее вдруг подернулись ледяной коркой, а рука слепо нашарила и погладила серебряный шипастый ошейник.

– Тебе откуда знать? – Шрам на ладони заныл, Мирон почесал его другой рукой.

– Не знаю. – Глаза снова стали синими, и пророческое равнодушие в них сменило изумление. – То есть, знаю, но не знаю, откуда.

Воздух вокруг Мирона вдруг колыхнулся и завибрировал от набатного звона.

– По ком звонит колокол? – спросил Мирон с усмешкой. Так он старался победить дискомфорт и все нарастающую боль в висках.

– По тебе, – сказала Лера грустно. – Тебе нужно уходить. Наверное.

– Похоже на то. – Мирон с тоской наблюдал, как стильные драные джинсы снова превращаются в труселя.

– Придешь еще? – спросила она.

– Сюда?

– Другого места у меня пока нет.

– А может лучше вы к нам? – Головная боль усиливалась с каждым мгновением. Мирон зажал уши руками.

– Я не знаю… не уверена. – Она снова обхватила обеими руками Цербера за шею. Не обхватила даже, а вцепилась. – Ты приходи, – сказала почти жалобно. – Пожалуйста.

– Я постараюсь, – пообещал Мирон, из последних сил сопротивляясь и звону в своей голове, и налетевшему вдруг ветру.

– Я буду ждать. – Ее голос на мгновение заглушил звон, а потом ударная волна вышибла Мирона из сна.

…Он очнулся на полу в своей спальне под доносящийся из динамика смартфона сигнал вызова. Электронные часы показывали полночь. Цербера нигде не было видно… На экране смартфона высвечивалось имя «Харон».

Мирон застонал. Ох, не к добру такие вот ночные звонки. В прошлый раз Харон подкинул ему девочку-коматозницу, которую, наверное, теперь можно называть Лерой. А что в этот раз?

Глава 18

А в этот раз все было значительно круче и эпатажнее!

– Вот он, – сказал Харон. – Они вдвоем с Мироном стояли над мертвым телом. – Узнаешь?

– Я-то узнаю, но что он делает в твоей конторе?

После недавнего сна голова до сих пор раскалывалась. При других обстоятельствах Мирон попросил бы у Харона обезболивающего, но сейчас вдруг как-то сразу стало не до этого.

– Он сюда пришел, – сказал Харон, присаживаясь перед телом на корточки и взмахом руки приглашая Мирона присоединиться к осмотру.

Мирон присоединился. Что уж теперь? Надо же как-то поддержать двинувшегося умом товарища.

– Как пришел? – спросил он осторожно.

– Своим ходом, надо думать. – Харон надел медицинские перчатки и оттянул верхнюю губу покойника, обнажая весьма странный зубной ряд. – Видишь? – спросил, не глядя на Мирона.

– Вижу. К дантисту бы ему. А с виду приличный человек. Был…

– Смотри дальше.

Лучше бы Мирон этого не видел. Если зубы еще можно было списать на неудачные эксперименты с имплантами или винирами, то на что можно было списать длинный, черный язык, он придумать никак не мог, поэтому спросил:

– А где его глаз?

– Людмила выбила его каблуком туфли. – Харон отпустил нижнюю челюсть трупа, и та громко щелкнула в темноте. – Глаз где-то тут, я еще не искал.

– Какие отвратительные подробности. – Мирону вдруг страстно захотелось перекреститься.

– Да, она удивительно смелая женщина. С железной выдержкой.

– А зачем?

Происходящее не укладывалось в голове. Происходящее было еще нереальнее призрачного пса. Но, если Цербера видел только он один, то вот это претерпевшее странные метаморфозы тело было вполне себе материальным.

– Он пытался ее убить. Она защищалась.

– Туфлей?

– Тем, что оказалось под рукой. Я едва не опоздал.

Разговаривать с Хароном было тяжело, информацию из него приходилось вытягивать клещами.

– И что сделал ты? – спросил Мирон осторожно.

– Я его… обезвредил. – Харон задрал тенниску трупа и кивнул на аккуратную дыру в области четвертого межреберья слева.

– Меткий удар. – Захотелось уже не обезболивающих, а чего-нибудь покрепче. – А чем ты его?

– Этим. – Харон кивнул на свою трость.

– Вот и пригодилась безделушка. – Мирон встал, отступил от тела на несколько шагов. – Все-таки я не понимаю, что тут случилось. Этот человек был мертв, когда мы нашли его в овраге. Ты сам констатировал его смерть. Так?

Харон молча кивнул.

– Его забрали в городской морг?

Харон снова кивнул.

– А потом он пришел в контору?

– Выходит, так.

– Мертвый?!

– Да.

– Как чертов зомби?!

– Я бы сказал, как вампир.

Если бы Харону было доступно чувство юмора, Мирон бы решил, что это какой-то дурацкий розыгрыш, но Харон не умел не только шутить, но еще и врать. И если он говорит, что труп в контору не подкинули, а он пришел своим ходом, значит, так оно и есть. Только вопрос, что теперь делать с этим знанием?

– Почему вампир? – спросил Мирон, оглядываясь по сторонам. Слишком уж темно было в конторе, слишком много теней и укромных уголков. – Откуда ты знаешь?

– Я не знаю, я… чую.

– Чуешь? – Мирон отступил еще на шаг. – Харон, ты меня пугаешь. Скажи еще, что ты тоже из этих.

А вот сейчас как возьмет и как скажет! И что тогда делать?

– Я не из этих. – Харон покачал головой. – Если под «этими» ты имеешь в виду вампиров.

– Слава богу! – Мирону и в самом деле полегчало. Не придется вставать перед этической дилеммой, как поступить с другом-упырем. – Но, знаешь, а ведь похож.

И в самом деле похож. В кастинге на роль графа Дракулы у Харона не было бы конкурентов. Причем, ему не понадобился бы даже грим. Опять же, ночной образ жизни и прочие мелкие странности.

– Он стал таким уже после смерти. – Харон ожидаемо не услышал иронии в голосе Мирона. – В овраге я осматривал его ротовую полость. Ничего этого не было.

– Может невнимательно осмотрел?

Харон глянул на него с упреком и ничего не ответил на такое оскорбление.

– Так, ладно! – Мирон взъерошил волосы. – Допустим! – Он поднял вверх указательный палец. – Допустим, что этот человек ожил после смерти и явился сюда. Почему сюда?

– Может быть, взял след? – Харон склонил голову на бок. – Мы нашли его, я его осматривал, брал материалы для анализа.

– То есть, он пришел с тобой поквитаться?

– Он пришел покушать, – сказал Харон таким тоном, что и без того взъерошенные волосы Мирона встали дыбом. – Он был голоден. Чтобы он не навредил Людмиле, мне пришлось его убить.

– Во второй раз?

– Во второй раз.

– И Милочка может подтвердить каждое сказанное тобой слово? – Вот где правильный свидетель! Милочка ерунды не нафантазирует. – Кстати, где она?

– Уехала к себе. Я не хочу впутывать ее в это дело.

– Чудесно! – Мирон хлопнул себя по коленкам. – Значит, Милочку ты решил не впутывать. Вместо этого ты позвонил мне!

– Так и есть.

– А зачем? Что мы должны, по-твоему, предпринять?

– У Людмилы есть план. – В голосе Харона послышалось некоторое замешательство.

– Ну, излагай!

Излагал Харон, уже сидя за рулем своего катафалка. Тело повторно убиенного лежало там же, в катафалке.

– Да, Милочка еще та интриганка, как я погляжу! – сказал Мирон, когда Харон закончил свою короткую речь. – Но знаешь, план может сработать. Вот только почему я чувствую себя расхитителем гробниц?

– Ты можешь остаться в машине, – предложил Харон. – Я все сделаю сам.

– Один ты его не дотащишь. К тому же, я знаю, где там камера наблюдения. Мы же не хотим попасть в криминальные новости?

– Я не хочу ни в какие новости. Я просто хочу вернуть человека на место.

Человека на место они вернули беспрепятственно, как и предполагала дальновидная Милочка, аккуратненько положили на лавочку рядом с моргом и, аки тати, отступили в темноту. Но покидать место преступления Мирон не спешил.

– Что? – спросил Харон шепотом.

– Я хочу понять, как он выбрался. Постой здесь!

Дожидаться ответа он не стал, направился обратно к моргу. План был простой: осмотреть периметр, входы и выходы, понять, что тут на самом деле произошло. Ответ нашелся быстро. Дверь запасного выхода была открыта. То ли покойник попался смышленый, то ли дежурный санитар оказался нерадивый. От мысли о том, что в здании может быть кто-то из сотрудников, Мирона бросило в холодный пот. Не то чтобы он до конца поверил словам Харона, но богатое воображение тут же нарисовало страшную картинку, поэтому он продолжил свой обход, пока не остановился перед единственным окошком, в котором горел тусклый свет ночника. Заглядывать в это окошко было почти так же страшно, как в пасть то ли зомби, то ли упыря, но Мирон себя заставил.

В крошечной комнатенке, закинув на стол ноги, спиной к окну, лицом к телевизору сидел санитар. В голубоватом свете экрана его лицо казалось мертвенно-бледным, а сам он походил на одного из тех, чей покой должен был охранять. Морок развеялся в тот самый момент, когда санитар потянулся за пачкой с чипсами. Мирон вздохнул с облегчением и отступил в темноту.

Харон терпеливо дожидался его на прежнем месте.

– Проверил, живы ли живые, – ответил Мирон на незаданный вопрос. – Спасибо, что спросил. Санитар жив, жрет чипсы. Как считаешь, это верный признак того, что он не вампир.

– Как минимум, весьма убедительный. Спасибо, что помог. Кажется, я снова у тебя в долгу.

– И я снова знаю, чем ты можешь мне помочь! Поехали, по дороге расскажу.

На обратном пути излагал уже не Харон, а он сам. Рассказал о своей беседе с начмедом и о том, что спасенной ими девчонке грозит богадельня в Веселовке.

– И эту гниду уже не переубедить. Он меня ненавидит еще с мединститута. А девочку реально жалко. – Вот так он закончил свой спич, на такой пессимистичной ноте, но тут же добавил: – На тебя вся надежда. Ты же, как-никак, столп общества. Поможешь?

Харон молчал, ничего не отвечал, и Мирон продолжил:

– На крайняк, заберу ее к себе, найму сиделку, но, сам понимаешь, ни Ба, ни общественность не оценят такой альтруизм.

– Она может пробыть в таком состоянии еще очень долго, – заговорил, наконец, Харон. – Она может вообще из него не выйти.

Крыть было нечем. От девочки Леры, кажется, открестился даже светило нейрохирургии. Харон, несомненно, был прав, но и отправлять ее в Веселовку Мирон не собирался.

– Я занимаюсь благотворительностью. – Харон словно бы разговаривал сам с собой. Или думал о чем-то еще. Такой уж он был многозадачный.

– Благое дело, – похвалил его Мирон, еще не до конца понимая, к чему он клонит.

– Думаю, у меня получится устроить ее в Гремучий ручей.

– Куда?! – А он-то думал, что эта ночка уже исчерпала все свои сюрпризы.

– В усадьбу Гремучий ручей, это недалеко от города.

– Я знаю, где это, бывал там в детстве на экскурсии.

– Примерно год назад усадьбу взяли в аренду, отреставрировали и обустроили.

– Обустроили под что?

– Под пансионат. Что-то связанное с оздоровлением, омоложением и перезагрузкой. Во всяком случае, именно так написано в их рекламном буклете. В Гремучей лощине уникальный микроклимат и, помимо прочего, источник с минеральной водой.

– Тоже уникальной?

– Обыкновенной. Железистой. Уникален, скорее, красноватый цвет этой воды.

– Ясное дело, красноватый. Из-за повышенного содержания железа.

– А клиентам рассказывают про особые целительные свойства. – Харон пожал плечами.

– Так, а как вся эта уникальность может помочь в решении нашей проблемы? – спросил Мирон.

– В Гремучем ручье есть паллиативное отделение.

– Типа того, что в Веселовке?

– Одним из условий долгосрочной аренды усадьбы стало участие в благотворительных проектах города. Часть коечного фонда была отдана под социальные нужды.

– Какая часть? – спросил Мирон.

– Очень незначительная, несколько коек, но уход там обещают хороший.

– И ты можешь пристроить туда нашу девочку?

– Я могу попытаться. Утром я позвоню мэру.

– Божечки, какие у тебя связи! – сказал Мирон радостно. Он и в самом деле был искренне рад за Харона, но куда сильнее он был рад за Леру, которой, возможно, перестало угрожать жалкое прозябание в Веселовке.

– Просто у меня социально-ориентированный бизнес, – сказал Харон скромно.

Какое-то время ехали молча, а потом Мирон не выдержал, спросил:

– Что мы будем делать?

– С твоей пациенткой?

– Скорее уж с твоим пациентом. Это ненормально, Харон. Ты же понимаешь?

– Понимаю.

– И как ты относишься к происходящему? Ну, кроме того, что нас с тобой могут обвинить в вандализме и надругательстве над телом усопшего.

– Нужно разбираться, – сказал Харон, не отрывая взгляда от дороги.

– Значит, мы будем разбираться?

– Я буду, а ты, как знаешь.

Вот сейчас бы взять, да и рассказать Харону и о своих дурацких снах, и о Цербере. Интересно было бы увидеть выражение его лица. Но Мирон ничего не стал рассказывать, слишком уж все это было странным. Едва ли не более странным, чем восставший мертвец.

– Ну я, пожалуй, впишусь. – Мирон вздохнул. – Интересно же, черт побери, что у нас тут вообще происходит.

– Не менее интересно то, что происходило тут в прошлом. – Харон бросил на него быстрый взгляд. Может ожидал, что Мирон захочет поддержать эту увлекательную беседу.

– А что тут происходило? – спросил Мирон. Сам он пока владел лишь малой толикой информации, да и та касалась исключительно событий, случившихся в усадьбе Гремучий ручей почти два века назад. Интересна ли такая инфа Харону?

– Мне нужно работать, – сказал Харон после недолгого молчания. – И кое-что проверить.

– А потом мы поговорим?

– А потом мы поговорим. – Катафалк въехал на территорию конторы и притормозил рядом с автомобилем Мирона. – Езжай домой. – Харон заглушил мотор.

– Не забудь про нашу девочку! – Мирон выбрался из салона.

– Я никогда ничего не забываю. Завтра я тебе позвоню.

Глава 19

К себе Мирон вернулся под утро.

– Эй, кто в домике живет? – позвал он с порога в надежде, что на этот зов в прихожей материализуется Цербер.

Не материализовался. Может сторожит Леру в реанимации, а может застрял в ее сне. Как бы то ни было, а самому Мирону было бы не лишним хоть немного поспать. Именно поспать, без этих дурацких сновидений.

Поспать удалось целых три часа и, когда в мобильном сработал будильник, он был вполне себе бодр, хотя какое-то время события минувшей ночи казались ему обрывками очередного дурного сна.

Цербер сидел на своем месте рядом с «оленьими тапками». Мирону подумалось, что к этим идиотским тапкам призрачный пес испытывает какую-то особую слабость.

– Доброе утро! – поздоровался он и тут же спросил: – Она тебя отпустила, да?

Цербер ничего не ответил, просто переступил с лапы на лапу.

– А я, кажется, придумал, как решить ее проблему. – Мирон встал с постели, побрел в ванную комнату. – Мы пристроим нашу девочку в чудесное местечко! – прокричал уже оттуда. По какой-то причине Цербер не любил ванную и никогда сюда не заглядывал. – Усадьба Гремучий ручей, почти лакшери! Слыхал про такое ме…

Договорить он не успел, шарахнулся от появившегося в зеркале черепастого отражения. Цербер стоял прямо у него за спиной и недобро скалился.

– Ты меня так не пугай, дружок! – сказал Мирон, украдкой вытирая со лба холодный пот. – Этак и заикой можно остаться. Но топоним, я так понимаю, тебе знаком?

Цербер снова клацнул челюстями.

– Значит, знаком. Интересненнько. – Мирон выкрутил кран с холодной водой, сказал с укором: – Ты бы сходил погулял пока я тут…

Договорить он снова не успел – Цербер исчез так же внезапно, как и появился.

На работу Мирон пришел на полчаса раньше. Милочка уже ждала его на скамейке под липой. В руке ее привычно дымилась сигарета, но в позе не осталось и следа от прежней расслабленности. Милочка явно была взволнована, если не сказать – напугана. Завидев Мирона, она призывно махнула рукой и чуть подвинулась, давая ему возможность присесть рядом.

– Как спалось? – вежливо поинтересовался он.

– Никак. Харон тебе рассказал о наших вчерашних приключениях?

– Рассказал. – Мирон кивнул.

– И?

– И еще он сказал, что вы удивительная женщина с поразительной выдержкой.

– Прямо так и сказал? – Милочка усмехнулась.

– Слово в слово, Людмила Васильевна!

– А про остальное сказал? – Она затянулась сигаретой.

– Вы имеете в виду те удивительные метаморфозы, которые приключились с нашим общим знакомым?

– Я имею в виду упыря, который пришел в контору по мою душу. – Этим утром Милочка не была расположена к аллегориям. – Вы решили вопрос?

– Решили. – Мирон кивнул.

– И нашли причину?

– Ищем.

– Что-то ты стал подозрительно неразговорчивым, Мирон Сергеевич. – Милочка сощурилась.

– Так обстоятельства способствуют, Людмила Васильевна.

– Мне можешь не рассказывать про обстоятельства. – Она поморщилась. – Я до сих пор боюсь, что могу превратиться в вампиршу.

Мирон сочувственно покачал головой. Историю про боевую рану Милочки он уже знал от Харона, но искренне надеялся, что зараза к заразе не липнет.

– Он обещал мне позвонить, – сказала Милочка.

– Кто?

– Твой дружок. И если он не позвонит, я приеду и разнесу его контору к чертовой матери.

– Почему так сурово?

– Потому что вам, мальчики, не удастся от меня так просто отделаться. Я уже в этом деле по самую маковку. И про абонемент можешь забыть, если что.

– Да хватит уже шантажировать меня этим абонементом, – огрызнулся Мирон. – Можно подумать, я для себя стараюсь. Ладно! – Он встал с лавочки. – Пойду работать, если вы не возражаете.

– Так он мне позвонит? – спросила Милочка уже другим, совершенно нормальным тоном.

– Раз обещал, значит, обязательно позвонит. Он всегда держит данное слово.

А в отделении его уже ждал Горовой, сидел, развалившись на полдивана, учил жизни ошалевшего от внимания начальства Сёму. Завидев Мирона, Горовой расплылся в мерзостной ухмылочке:

– Уже на боевом посту, Мирон Сергеевич? Похвальное рвение! Ценю!

– Что надо? – спросил Мирон, не особо заботясь о субординации.

– Да вот! – Горовой с кряхтением встал. – Пришел проинформировать, что вопрос с Веселовкой решен. Я даже договорился насчет транспорта.

– Когда?

– Завтра утром. Не благодарите! – Горевой потрусил к выходу, остановился на пороге и уже оттуда, с безопасного расстояния, продолжил: – И распорядитесь, чтобы подготовили VIP-палату.

– У нас нет VIP-палат.

– Не важно, главное, что мы с вами друг друга поняли, Мирон Сергеевич.

Захотелось швырнуть стаканчиком кофе в спину уходящего начмеда, но Мирон не стал, пожалел кофе. Вместо этого он отправился в отделение.

Лера привычно лежала в коме. Цербер привычно лежал у ее ног.

– Ну привет, – сказал Мирон шепотом. – У нас с тобой, Валерия, намечается новоселье.

Цербер снова недобро оскалился. Лера, ясное дело, никак не отреагировала на его заявление. Сегодня она выглядела лучше, чем вчера, и даже лучше, чем в его, Мирона, сне. Сегодня на ее впалых щеках даже появился намек на румянец. И жизненные показатели ее были в норме. Показатели в норме, а сама она, к сожалению, нет.

– Ладно, буду держать тебя в курсе! – Мирон легонько коснулся ее ладони. Цербер дернулся было с места, но почти сразу же остановился. Как ни крути, а его призрачный пес держал за своего.

День прошел в заботах и хлопотах, которые не давали Мирону возможности даже вспомнить про события минувшей ночи, не то, что обдумать их как следует. Харон позвонил ближе к вечеру.

– Хочешь съездить со мной в Гремучий ручей? – спросил он, не здороваясь.

– Ты договорился? – Мирон сбросил рабочие боты, сунул ноги в кроссовки. – Я хочу и уже готов.

– Мэр замолвил слово, едем договариваться.

– Буду готов через пятнадцать минут!

– Не спеши, Людмила тебя дождется.

– Людмила?

– Я обещал держать ее в курсе.

Мирон ничего не ответил, лишь тяжело вздохнул. Если Милочка что-то решила, переубедить ее не сможет никто, даже Харон.

Милочка ждала его на стоянке, нетерпеливо расхаживая туда-сюда под зорким присмотром медсестер и санитарок из приемного. Ох, и начнутся сплетни…

– Едем сразу на место, – сказала она.

– Вы знаете, куда? – уточнил Мирон на всякий случай.

– Я знаю даже, как туда добраться! – Милочка уселась за руль своей машины. – Не отставай!

В последнее время водительская доля Мирона была какой-то незавидной: ему все время приходилось гоняться за весьма энергичными дамами. Сначала за Ба, теперь вот за Милочкой. Обе были резвы без меры, обе лихачили на дороге так, что приходилось постоянно втапливать в пол педаль газа.

Харон ждал их на окраине той самой деревеньки Видово, которая нынче была не деревенькой, а дачным поселком. Он стоял перед своим катафалком, изучал что-то в смартфоне. Милочка лихо припарковала машинку рядом с катафалком, выбралась из салона.

– Добрый вечер! – сказала каким-то противоестественно бодрым тоном.

– Добрый. – Харон оглядел ее с ног до головы пристальным и немного даже бесцеремонным взглядом. – Как ты себя чувствуешь?

Похоже, ничто так не сближает людей, как совместное отражение атаки вампира. Вот эти двое уже перешли на «ты».

– Как видишь, пока не перекинулась в упырицу. – Милочка подмигнула Мирону, и он улыбнулся в ответ. – Какие новости? Какие планы? – тут же спросила она.

Мирон и Харон переглянулись.

– У меня никаких новостей и никаких планов, – признался Мирон.

– У меня только планы. – Харон переложил трость из одной руки в другую.

– Ну, тогда слушайте новости! – Милочка подбоченилась. – В морге все прошло без шума и пыли. Тело на рассвете нашел вышедший покурить санитар. Охренел, напугался, позвонил начальству. Начальство приехало пьяное и недовольное. Испугаться не смогло по причине изрядной дозы принятого на грудь, но после беглого осмотра тела тоже охренело.

– Откуда инфа? – Мирону нравилось, как она пересказывает события.

– Из надежного источника. Крупский, тамошний врач – мой однокурсник. Рассказал все в малейших подробностях, попросил совета.

– И вы посоветовали?..

– И я посоветовала обратиться к специалисту. – Милочка посмотрела на Харона: – Поэтому жди звонка.

Тот молча кивнул.

– Внешний вид подкидыша их не сильно смутил? – уточнил Мирон.

– Не сильнее возможных разборок с родственниками, начальством и прокуратурой. Поэтому дело уже замяли. О случившемся знают лишь четыре человека, включая меня. Я, разумеется, поклялась молчать. И теперь у меня в морге абонемент. – Милочка подмигнула Мирону.

– Сомнительный какой-то блат, – он покачал головой.

– Вдруг пригодится.

– Не приведи Господь! – Мирон перевел взгляд на Харона, спросил: – С кем будем договариваться в Гремучем ручье?

– С тамошним главврачом Литте Мартой Генриховной. Она нас уже ждет. Предлагаю вам пересесть в мою машину, обсудим произошедшее по пути.

Они не стали спорить, молча погрузились в катафалк. Мирон заговорил, как только Харон тронул автомобиль с места.

– Ты обещал рассказать про упырей.

– Ого! – Милочка посмотрела на Харона с изумлением. – А есть, что рассказывать?

– Не особо много. – Харон не сводил взгляд с дороги. – У меня есть свидетельства некоторых очевидцев тех событий, но должен признать, информации мало, и ей не особо хотели делиться.

– Каких событий? – Не выдержал Мирон, хотя прекрасно знал, что подгонять товарища не стоит.

– Во время Великой Отечественной немцы сожгли эту деревню почти дотла. – Харон бросил на него неодобрительный взгляд. – Часть жителей погибла, а другой части удалось убежать в лес.

– Повезло, – сказала Милочка.

– Не повезло. – Харон покачал головой. – Почти все те, кто тогда спасся, погибли уже в лощине при загадочных обстоятельствах. Определенно, их смерть была насильственной и весьма жестокой. Отрубленные головы, колотые раны…

– Колотые раны какой области? – спросил Мирон, уже предвидя ответ.

– Всегда области сердца. Почти такая же история случилась с немецким карательным отрядом. Пожалуй, за исключением того, что там головы были не отрублены, а оторваны каким-то неведомым зверем.

– Обалдеть… – прошептала Милочка, а Мирон просто тихо обалдел. Знал он одного такого неведомого зверя…

– И квартировавшийся в усадьбе Гремучий ручей немецкий гарнизон тоже был уничтожен почти подчистую примерно в те же сроки. Свидетелей не осталось, но есть свидетельства.

– Чьи свидетельства? – тут же спросила Милочка, но на нее Харон зыркать с укором не стал.

– Черных копателей. Приходил ко мне один лет десять назад, приносил кое-что любопытное.

– Что? – Мирон тоже не выдержал.

– Там, на сидении.

Разумеется, Милочка его опередила, первая цапнула завернутую в белую холстину штуку. Цапнула, развернула и взвизгнула. На белой холстине лежала черепушка с выдающейся во всех смыслах челюстью.

– Людмила, прошу, аккуратно, – сказал Харон, не оборачиваясь на ее крик. – Это очень ценный экспонат.

– На! – Милочка сунула холстину с черепушкой Мирону, полезла в сумочку за сигаретой.

А черепушка была занятной не только необычными клыками, но еще и пулевым отверстием аккурат в центре лобной кости.

– Как думаете, в него стреляли до или после смерти? – спросил Мирон.

– Упыря нельзя убить пулей, – сказала Милочка, затягиваясь сигаретой.

– Этот череп был обнаружен во время раскопок в овраге за усадьбой, – продолжил Харон свой рассказ. – Тот человек сказал, что череп принадлежал немецкому офицеру. В овраге, по его словам, было много человеческих останков.

– Дыра в черепе – это контрольный выстрел? – предположил Мирон.

– Похоже на то. – Харон кивнул.

– Партизаны?

– Ходили слухи про тщательно продуманную диверсию, организованную совместно партизанами и городским подпольем, но документального подтверждения этому нет. Зато есть рассказы современников.

– Очевидцев? – уточнила Милочка.

– В том деле не было очевидцев. – Харон мотнул головой. – Только слухи, домысли и разговоры.

– О чем? – Милочка с отвращением покосилась на тряпицу в Мироновых руках, и он вернул сверток на место. – Руки продезинфицируй! – Она сунула ему упаковку влажных салфеток. – Вдруг это до сих пор заразно.

– Местные жители были уверены, что весной сорок третьего года в этих местах бесчинствовали не только немцы, но и упыри, – сказал Харон. – Такая вот эпидемия.

– И с чего началась эта эпидемия? – спросил Мирон.

– Я могу предположить, что с каких-то опытов, которые проводили немцы в усадьбе.

– Типа, филиал Аненербе?

– Да. Всем руководил офицер СС Отто фон Клейст. Кстати, он тоже пропал без вести вместе со своей сестрой Ирмой.

– Надеюсь, сдох! – сказала Милочка.

– Вероятнее всего. Нет доказательств того, чем именно эти двое занимались, но в усадьбе сгинуло много местных ребят. – Харон обернулся, посмотрел на Мирона. – Твой прадед тоже был среди тех, на ком ставили опыты.

– Прадед?! – Мирон не верил своим ушам. Это была информация, которой Ба, хранительница семейных историй, почему-то решила с ним не делиться.

– Дмитрий Григорьевич Куликов. Он был одним из немногих, кто выжил после опытов фон Клейста. Там была небольшая группа ребят, предположительно, сотрудничавших с подпольем, но их имен в документах не сохранилось. Все лавры по проведению операции достались тогдашнему командиру партизанского отряда Власу Головину.

– Можно спросить у него, – сказала Милочка. – Или у его потомков.

– Нельзя. – В голосе Харона почудилась досада. – Влас Головин был репрессирован и сослан в лагерь куда-то в Сибирь. Я пытался найти хоть какую-нибудь информацию, писал запросы, но его след оборвался. Думаю, этот человек погиб.

– И что мы имеем в итоге? – спросил Мирон.

– Мы имеем подтверждение тому, что много лет назад в этих местах уже случалось нечто подобное тому, что мы с Людмилой наблюдали прошлой ночью.

– Вспышка вампиризма? – Милочка передернула плечами.

– Давайте пока называть это явление именно так.

– Ладно, предположим, тогда это было дело рук фрицев, а что сейчас? Откуда взялся наш вампир? – Милочка снова с отвращением покосилась на сверток с черепом.

– Если я правильно понимаю, парня кто-то обратил, – сказал Мирон и чертыхнулся. – Извините меня, господа-товарищи, за этакое дикое предположение.

– Все верно, – успокоила его Милочка. – В сериалах про вампиров все именно так и происходит.

– Доверяю вашему экспертному мнению, – усмехнулся Мирон.

– А другого у вас пока и нет, мальчики! – Она с вызовом вздернула подбородок. – Поэтому давайте исходить из того, что есть. В вампира нормальный человек может превратиться после укуса. Ну, предположим, есть какая-то неизученная доселе инфекция. Да простит меня Гиппократ.

– Нет, – сказал Харон, не оборачиваясь. – В то существо, которое мы наблюдали ночью, превращается человек, не просто укушенный вампиром, а убитый им.

– Откуда инфа? – спросил Мирон.

– Тебе не понравится. – Харон все-таки обернулся, хотя обычно никогда не отвлекался от управления машиной.

– Мне уже не нравится, – проворчал Мирон, – но я готов потерпеть.

– Первой жертвой этой… эпидемии, – Харон снова уставился на дорогу, – стала жительница Видово Зоя Куликова.

– Кто? – переспросил Мирон, хотя все прекрасно расслышал.

– Твоя прапрабабушка, мать Дмитрия Куликова. Ее растерзанное и обескровленное тело нашли в Гремучей лощине, трагедию тогда списали на нападение дикого животного.

– Но?.. – Сказать по правде, Мирон уже пожалел, что решил выслушать Харона. Уж больно жуткой получалась история его рода.

– Но слухи ходили разные. Тело осматривал местный врач, он потом ушел к партизанам и там погиб. После него остался дневник. Не дневник даже, а разрозненные записки. Я выкупил их у его потомков. Потом могу дать почитать, если захочешь.

– Мы захотим, – ответила за Мирона Милочка и тут же спросила: – А скажи-ка, любезный друг, как звали того сельского доктора?

– Гордей Зосимович Симаков.

– Приплыли! – Милочка откинулась на спинку сидения, хлопнула себя по коленкам.

– Знакомая фамилия! – Мирон посмотрел на нее с изумлением. – Это ваш, выходит, предок, Людмила Васильевна?

– Дальний. Родной брат моего прадеда. Их было четверо братьев в семье. Признаюсь, я ни с кем из родни плотно не общаюсь. Так, поздравляем друг дружку с праздниками, если вспоминаем. Так что там написал в своих записках мой далекий предок? – спросила она, вперив взгляд в затылок Харона.

– Он осматривал тело Зои после нападения и обнаружил признаки обескровливания.

– И странности в анатомии тоже заметил? – Милочка задавала вопросы, которые хотел, но был не в силах задать ошалевший от услышанного Мирон.

– Нет, с анатомией все было в порядке. Странности начались через пару дней, кто-то из местных жителей обнаружил, что могила Зои Куликовой разрыта, а гроб пуст.

– Ты сейчас хочешь сказать, что мою прабабку убил вампир, а потом она и сама превратилась в вампиршу? – Мирон потер онемевшие вдруг ладони. – И что с ней стало дальше?

– У меня нет ответов ни на один из твоих вопросов, – сказал Харон. – Но, если верить записям доктора, в самой деревне больше не происходило ничего подозрительного.

– То есть, Миронова бабуля никого не убила? – спросила Милочка. – Почему?

– Может быть, не успела. – Харон пожал плечами.

– А где происходило подозрительное? – Мирон знал своего друга чуть лучше, чем Милочка, поэтому задал правильный вопрос.

– В партизанском отряде. – Харон снова бросил на него быстрый и, кажется, предупреждающий взгляд. – Гордей Зосимович столкнулся с уникальным клиническим случаем, он даже собирался после войны опубликовать его в медицинском журнале, но, как вы понимаете, не успел. Он оперировал доставленного в отряд мужчину. Смертельно раненного мужчину. Двенадцать пулевых ранений, большая часть из которых была летальна. Но пациент не только пережил операцию, но и пошел на поправку с удивительной стремительностью.

– Как его звали? – спросил Мирон.

– Доктор в своем дневнике называл его подопытным. Наверное, уже мысленно готовил статью для медицинского журнала.

– И что стало с этим подопытным?

– Он ушел из отряда спустя несколько дней после операции, чем очень расстроил доктора.

– Спустя несколько дней? – уточнила Милочка.

– Так он написал.

– А на что ты сейчас намекаешь? – спросил Мирон. – На то, что этот подопытный тоже был вампиром?

– Не обязательно вампиром, но поразительная живучесть и скорость регенерации тканей наталкивают на некоторые размышления.

– Они же невменяемые, – сказала Милочка и поежилась. – То существо, у него ж было лишь одно желание – сожрать меня с потрохами!

– В партизанском отряде кто-нибудь погиб при загадочных обстоятельствах? – Мирон устало потер глаза.

– Нет. Тот человек, или существо, как вам будет угодно, никому не навредил. И, насколько я понял, он был нормальным.

– В каком смысле?

– В общечеловеческом. Он казался обычным человеком и не проявлял агрессии.

– А что еще написал мой уважаемый родственник? – спросила Милочка. – Может там в его записях есть еще что-нибудь, не очевидное на первый взгляд, но важное?

– К сожалению, Гордей Зосимович погиб спустя несколько дней во время нападения на отряд немецких карателей. Больше никакой информации мне найти по этому делу не удалось, – сказал Харон, а Мирону вдруг стало интересно, с чего вдруг он вообще искал подобную информацию. Выходит, что свои изыскания Харон начал задолго до случившихся на днях событий.

– Это что же получается, тот тяжело-раненный боец мог тоже быть вампиром? – снова спросила Милочка.

– Гипотетически.

– Но при этом, он никого не убил, никому не перегрыз горло?

– Может быть, тоже не успел? – предположил Мирон. – Это у доктора в дневнике написано, что он ушел из отряда, а на самом деле его просто могли завалить и где-нибудь прикопать.

– Я не исключаю такой вариант. Мы, кстати, почти приехали. – Харон снизил скорость, давая им с Милочкой возможность насладиться открывшимися видами.

– А что за дымка такая? – спросила Милочка.

– Особенности рельефа и микроклимата. В Гремучей лощине даже времена года сменяются не так, как в поселке и городе. Этому феномену даже посвящено несколько научных статей.

Катафалк медленно катился по аллее, которая из-за высоких деревьев была больше похожа на тоннель. Мимо проплывали статуи то ли нимф, то ли каких-то греческих богинь. Стояли они не вдоль аллеи, а словно бы выглядывали из-за деревьев. А сторожил все это мифическое царство винторогий Фавн.

– Новодел? – спросил Мирон.

– Частично – новодел, а частично – реставрация, – отозвался Харон, останавливая катафалк перед закрытыми воротами.

А когда-то давно, в детстве Мирона, ворота эти скрипели и раскачивались на ветру. Под ложечкой вдруг засосало, голову словно сжало железным обручем, а в ушах зазвенело. Нет, не зазвенело. Мирону будто кто-то нашептывал что-то на ухо. Тихо-тихо, ласково-ласково, страшно-страшно…

Глава 20

Ворота открылись автоматически. Наверное, где-то была спрятана видеокамера, раз их появление не стало для новых хозяев усадьбы сюрпризом. На дорогу вышел одетый в синюю униформу охранник, приветственно и одновременно требовательно взмахнул рукой. Харон опустил стекло, посмотрел на охранника сверху вниз:

– Мы к Марте Генриховне, – сказал ровным, не терпящим возражений голосом. – Нас ждут.

Охранник кивнул, сделал приглашающий жест и отступил в сторону.

– Какой-то режимный объект, а не санаторий, – сказала Милочка с раздражением.

Мирон ничего не сказал, он боролся с шепотом в голове и пытался вспомнить, а было ли с ним раньше что-то подобное при посещении этого места.

– Прямо по аллее, – инструктировал тем временем охранник. – Вас уже ждут.

Как только катафалк въехал не территорию усадьбы, ворота тут же закрылись. По эту сторону ворот жизнь била ключом и казалась картинкой из рекламного буклета. Цветущие клумбы, идеальный газон, старые, но ухоженные парковые деревья. А по тенистым дорожкам парка прогуливались те, для кого и создавалась вся эта красота, те, кто мог позволить себе отдых, лечение, омоложение и прочие блага в подобном месте. На лицах некоторых из них были золотые маски.

– И вот это все прямо у нас под носом, а мы не знаем?! – удивилась Милочка. – Что у них с лицами? Зачем маски?

– Вопрос приватности, я думаю. – Харон припарковал катафалк на стоянке для машин. На недоуменно-раздраженные взгляды обитателей Гремучего ручья он не обращал никакого внимания.

– Мы приперлись на катафалке в эдемский сад, – усмехнулся Мирон. – Не думаю, что этим ребяткам нравится напоминание о смерти в столь прекрасный летний денек.

– О смерти нужно думать в любой день, – отозвался Харон, галантно помогая Милочке выбраться из салона.

– Пусть подумают, – сказала Милочка не без злорадства и свысока оглядела нарисовавшихся поблизости зевак. – Не о марципанах же им все время думать!

А Мирон разглядывал не зевак, а дом. Он был одновременно узнаваемым и неузнаваемым. Словно бы совместили два негатива, старый и новый, изменить саму суть не сумели, но замаскировали неплохо. Если не знать, как тут все было раньше, легко можно обмануться.

На крыльце их уже дожидалась невысокая, сухонькая и чопорная дама преклонных лет. Таких дам Мирон видел только в английских сериалах, а в жизни никогда не встречал. На ней, несмотря на жару, был деловой костюм, застегнутый на все пуговицы. Седые волосы дама укладывала в строгую и одновременно какую-то затейливую прическу, на вновь прибывших смотрела поверх узких очков.

– Какая-то училка, – прошептала Милочка и взяла Харона под руку. Тот глянул на нее растерянно, но руку не убрал.

– Добрый вечер! – Дама не сделала и шага им навстречу, смотрела поверх их голов на катафалк. – Странный выбор транспортного средства, – сказала со сдержанным неодобрением.

– В следующий раз приедем на велосипедах! – Милочка опередила Харона, который, кажется, уже собрался вдаваться в разъяснения. – Место у вас дивное! Располагает, знаете ли, к расслабленности!

Дама на Милочку даже не глянула. Впрочем, как и на Мирона. Главным в их компании она определила Харона.

– Марта Генриховна вас уже ждет, господин Харон. – Или не выбрала, а предварительно навела справки о визитере? – Вы не предупреждали, что приедете со спутниками. – В голосе ее снова послышался намек на укор.

– Он со спутниками. – Милочка вздернула подбородок.

– Я Розалия Францевна. – Подавать руку ни одному из них дама не стала. Даже Харону. – Помощница Марты. Следуйте за мной! – Она вперила взгляд в смелое декольте Милочки. – И прошу вас не шуметь. Это место располагает к созерцанию, покою и медитациям. Вы и без того нарушили все мыслимые правила.

Закончив свою отповедь, Розалия Францевна распахнула входную дверь.

Внутри царила тишина и кондиционированная прохлада, едва уловимо пахло дорогим парфюмом. Обычной для подобных мест стойки рецепции Мирон не обнаружил. Изнутри дом казался самым обычным домом. Ни на отель, ни на санаторий он не походил. Мирону захотелось, чтобы Розалия Францевна провела им экскурсию по усадьбе, но та решительным шагом направилась прямиком к кабинету хозяйки.

Кабинет скрывался за тяжелой дубовой дверью, в которую Розалия Францевна небрежно стукнула костяшками пальцев.

– Входите, прошу вас! – послышался с той стороны приглушенный, но все равно мелодичный женский голос.

Заходить вместе с ними в кабинет Розалия Францевна не стала, наверное, у нее имелось еще очень много неотложных дел. А кабинет был во всех смыслах стильный и приятный. Впрочем, как и его хозяйка. Она стояла у распахнутого настежь окна, и проникающий внутрь приглушенный свет выгодно подчеркивал и необычный платиновый оттенок ее волос, и изящный силуэт. Марта Генриховна была из тех женщин, возраст которых невозможно определить с наскока, но красота ее не вызывала никаких сомнений. Красота эта была по-нордически прохладная, как свежий ветерок в душный день. Определенно, Мирону нравилось то, что он видел перед собой. Нравилось настолько, что он расплылся в самой обаятельной из своих улыбок.

И голос у нее был приятный, с легким, едва уловимым акцентом. И платье на ней было строгим, но сексуальным. Куда до этой выдержанной сексуальности Милочке с ее декольте! А Милочка сразу же почувствовала в Марте соперницу, приосанилась, приготовилась к бою, но бой не состоялся.

– Надеюсь, Розалия Францевна не слишком напугала вас своей строгостью? – Марта улыбнулась. – На самом деле она хорошая, но долгие годы работы с детьми наложили отпечаток на ее характер. А я Марта Генриховна, меня назначили главным врачом этого… – она прищелкнула пальцами, – заведения! Но, прошу вас, называйте меня просто Мартой, мне так будет проще и приятнее.

Они тоже представились. Сначала Харон, потом Мирон, последней – раздраженная, но старательно сдерживающая свое раздражение Милочка. Марта ничего не сдерживала, она вела себя так, как и положено вести себя гостеприимной хозяйке: распорядилась подать кофе, но не в кабинет, а на залитую розовым закатным светом террасу, не спешила и не давила, но и светской беседой не злоупотребляла. Чудо, а не женщина!

– Разумеется, мы с радостью предоставим все необходимое для вашей пациентки, – сказала Марта, усаживаясь в уютное плетеное кресло. – Мы стараемся уделять внимание не только зарабатыванию денег, – усмехнулась она, – но и благотворительности. У нас имеется небольшой флигель, специально оборудованный под нужды особенных гостей.

– Ей понадобится сиделка. – Харон отпил кофе из крошечной фарфоровой чашки и удовлетворенно кивнул. Харон был тем еще гурманом. – Прекрасный кофе!

– Кенийский. – Марта улыбнулась. – Закупаю его в промышленных масштабах. – Если хотите, могу поделиться.

– Я бы предпочел, чтобы вы поделились со мной контактами поставщика. – Харон не улыбался, но его суровый вид, кажется нисколько не смущал эту удивительную женщину.

– С радостью поделюсь и тем, и другим, – сказала она и тут же добавила: – Я распоряжусь, чтобы во флигеле организовали сестринский пост. Когда ожидать нашу гостью?

– Завтра утром. Мой друг, – Харон посмотрел на Мирона, – лично займется перевозкой.

– Займусь. – Мирон кивнул и спросил: – Как в вашем раю обстоят дела с посещениями?

– Честно? – Марта бросила на него лукавый взгляд. – Специфика нашего рая такова, что, пока длится лечебно-реабилитационный процесс, присутствие на территории посторонних не приветствуется.

– Это почему? – Милочка взяла с блюдца крошечную пироженку.

– Режим, – сказала Марта просто. – У каждого из наших гостей своя собственная цель. Реабилитация, омоложение, курс детокса. Каждому свое. Двадцать один день – вполне терпимый срок для добровольной самоизоляции и оптимальный для создания и закрепления правильных нейронных связей в мозгу. Вы же меня понимаете?

Они понимали. В конце концов, все они были врачами. В объяснениях Марты имелся свой резон.

– Некоторые гости, те, которые проходят курс омолаживающих процедур или пластик, сами не расположены встречаться с внешним миром до того, как завершится их полная трансформация. Думаю, вы уже видели маски? – Марта задумчиво посмотрела на присевшую на краешек ее чашки бабочку. – А тем, кто намерен сбросить лишний вес, визиты друзей и родственников и вовсе категорически противопоказаны. Контрабанда, понимаете? – Она взмахнула рукой, и бабочка вспорхнула с чашки. – У нас уже был печальный опыт, который показал, что полагаться на силу воли гостей не стоит. Теперь этот пункт отдельно прописан в договоре.

– Наша пациентка не нуждается в омолаживающих процедурах и уж точно не станет запасаться впрок едой, – сказал Мирон, наблюдая за витиеватой траекторией полета бабочки. – Но она нуждается в уходе и внимании.

– Она вам так дорога? – Марта смотрела прямо ему в глаза. Взгляд у нее был по-мужски прямой и решительный.

– В некотором смысле. – Он кивнул. – Я анестезиолог-реаниматолог.

– Понимаю! – Она улыбнулась. – Вы спасли этой несчастной девушке жизнь и теперь считаете себя обязанным.

– Вы совершенно правы, Марта. – Мирон кивнул. – Поэтому мне бы хотелось иметь возможность беспрепятственно навещать ее в вашем раю.

– Хорошо, – ответила Марта после недолгих раздумий. – Я распоряжусь, чтобы вам выписали пропуск, но и у меня будет к вам встречная просьба, Мирон. Мы нуждаемся в услугах анестезиолога. Один из наших специалистов очень некстати сломал ногу. Сейчас он на больничном, искать кого-то на замену долго и хлопотно хотя бы в силу географического расположения усадьбы. Вы могли бы поработать у нас? Ориентировочно, до конца лета. Скажем, два-три раза в неделю меня вполне устроило бы. Мы не проводим каких-то сложных операций, но не можем обойтись без качественной анестезии и высококлассного специалиста.

– Вы уверены в моей квалификации? – спросил Мирон.

– Скажем так, я навела кое-какие справки. – Марта едва заметно усмехнулась. – Не думаю, что вам доверили бы заведование отделением, не будь у вас должной подготовки и необходимой категории. Опять же, мы еще не обсудили вопрос оплаты, но уверяю вас, ни один из наших сотрудников не имеет повода жаловаться. Ну и в качестве бонуса вы сможете беспрепятственно посещать свою подопечную, а имеющиеся в нашем арсенале средства реабилитации могут поспособствовать ее быстрейшему восстановлению. Соглашайтесь, Мирон. – Она улыбнулась ему чуть лукавой улыбкой.

Раздумывал Мирон недолго, можно сказать, вообще не раздумывал. Что ни говори, а загадочное происшествие, случившееся с ним в усадьбе, могло сойти за незакрытый гештальт. Не любил он гештальты: ни закрытые, ни открытые. Опять же, возможность подзаработать. Опять же, возможность приглядывать за Лерой. Да, вот именно в такой последовательности: гештальт, деньги, Лера.

И по взгляду Милочки было видно, как сильно ей хочется, чтобы он согласился на предложение Марты. Засланный казачок в стане врага – вот так Милочка расценивала нынешнюю расстановку сил. Харон же сидел с непроницаемым лицом, оставляя право выбора за самим Мироном.

– Я согласен! – Мирон тоже цапнул пироженку с фарфорового блюда. – Только нужно будет согласовать графики работы.

– Я рада. – Марта улыбнулась, как ему показалось, с облегчением. – Вот мои контакты. – Она положила на кофейный столик визитку, бросила взгляд на изящные наручные часы. Не то, чтобы взгляд этот был многозначительный, но Мирон все понял.

Мирон понял, а вот Милочка – нет.

– Хотелось бы прогуляться по вашему раю, – сказала она, забирая последнюю пироженку.

– Боюсь, что это невозможно. – Марта покачала головой.

Наверное, Милочка ни в чем никогда не знала отказа, потому что от удивления даже на какое-то время потеряла дар речи.

– Это почему? – спросила она с вызовом. – Боитесь, что мы распугаем ваших пациентов?

– Гостей, – вежливо поправила ее Марта. – Разумеется, мы не видим угрозы для наших гостей, но мы тоже связаны условиями контракта, который не предусматривает длительного пребывания на территории центра посторонних.

– А это точно лечебное заведение, а не тюрьма? – Милочка недобро сощурилась, наверное, приготовилась к атаке.

– Но у нас есть система абонементов. – Марта эти приготовления проигнорировала, а Мирон, услышав про абонемент, мысленно усмехнулся. – Для гостей, которые дорожат своим временем и не готовы надолго оставаться в центре. Вот подарочный сертификат. – Она придвинула к Миле конверт, запечатанный винтажного вида сургучной печатью. – Внутри то, что непременно заинтересует любую современную женщину. Прошу вас, Людмила!

Милочка усмехнулась, взяла конверт, подковырнула ногтем печать, извлекла нечто похожее на открытку, углубилась в чтение.

– И вот это вот у вас тоже есть? – Она указала на один из пунктов в сертификате.

– Конечно. – Марта улыбнулась ей заговорщицкой улыбкой, и Мирон с Хароном тут же почувствовали себя исключенными из какого-то тайного, но весьма элитного клуба.

– И сколько раз? – Милочка приподняла бровь.

– Полный курс, разумеется. Как же иначе? Мы договорились?

– Еще бы! – Милочка тоже улыбнулась, на сей раз, совсем не воинственно.

– А что там? – сунулся к ней Мирон. Не из любопытства, а из вредности.

– Это только для девочек! – Милочка спрятала сертификат в сумочку. Выглядела она при этом задумчивой и даже чуть мечтательной.

– Боюсь, что мне и в самом деле пора! – Марта выпорхнула из кресла с той же грацией, с какой бабочка вспорхнула с ее чашки. – Людмила, пожалуйста, позвоните по указанному в сертификате телефону, уточните часы приема. Мирон, ждем вас завтра с вашей подопечной!

А Харону она просто улыбнулась. От такой улыбки растаял бы любой, но не Харон. Тот в ответ лишь чопорно поклонился и, опираясь на трость, тоже поднялся из кресла.

За дверями кабинета Марты их поджидала Розалия Францевна. Наверное, побоялась, что незваные гости решат без присмотра прогуляться по усадьбе, решила, так сказать, предвосхитить. Проведя их по дому тем же путем, она сухо попрощалась с ними на пороге и с удивительной для ее тщедушной комплекции силой захлопнула дверь за их спинами.

– У нее тоже, – сказала Милочка задумчиво.

– Что – тоже? – спросил Мирон, прислушиваясь к чуть стихшему, но никуда не исчезнувшему шепоту в голове.

– У этой старой грымзы тоже есть какой-то акцент. Откуда они, Харон? Ты не в курсе?

Харон отрицательно покачал головой, и Милочке пришлось домысливать самостоятельно.

– Имена диковинные, фамилии неправославные, волосья белые, темперамент нордический, одежки от Макс Мары. Точно нездешние! – Она немного помолчала, а потом добавила: – Но, надо признать, щедрые.

– Это вы про сертификатик, Людмила Васильевна? Серьезный абонемент?

– Да уж посерьезнее того, что у тебя! – Милочка усмехнулась и, пошатываясь на высоченных шпильках, поспешила вслед за удаляющимся Хароном.

Мирон замешкался, а потом решительно шагнул не на подъездную аллею, а на узкую дорожку, огибающую дом. Прямо сейчас он пытался воскресить в памяти воспоминания детства. Той дорожки, по которой он ускользнул от Ба и сторожа в парк, наверное, больше не существовало. Но парк-то никуда не делся. Вполне вероятно, что и погреб на месте. По хребту потянуло холодком, а грудную клетку словно бы кто-то царапнул изнутри острым когтем. Мирон покачнулся и едва не налетел на невесть откуда взявшуюся на дорожке даму. Налететь не налетел, но отшатнулся, потому что наружность у дамы была весьма специфическая. Одета она была в белый халат с логотипом пансионата и такие же белые тапки. На голове ее была навинчена чалма из махрового полотенца, а на лицо намазано что-то буро-зеленое.

– Напугала? – Голос у дамы был бархатистый и очень даже секси, хотя определить ее возраст у Мирона не было никакой возможности из-за вот этого буро-зеленого. – Совершила побег от своей косметички!

Дама похлопала себя по карманам халата, вытащила изящный портсигар и закурила не менее изящную папироску.

– Страшно хочу курить! – Она сделала глубокую затяжку.

– А в раю не положено? – Вежливо улыбнулся ей Мирон.

– Заметят – конфискуют! Новенький? – Дама зыркнула на него из прорезей косметической маски. Теперь Мирон точно знал, что это маска, а не просто что-то буро-зеленое.

– В каком-то смысле. – Его наконец отпустило, и даже шепот почти исчез. – Сотрудник. Будущий.

– Дайте угадаю! Вы массажист или инструктор по фитнесу? – Маска пришла в движение, наверное, дама многозначительно пошевелила бровями. Ох уж эти дамы неопределенного возраста! Везде-то им мерещатся инструкторы по фитнесу!

– Почти угадали! Я врач-анестезиолог.

– Жаль, – сказала дама весело.

– Почему? – удивился Мирон. Все-таки возраст у нее был вполне определенный, если судить по коже рук. Кожа была молодая, пальцы изящные. Впрочем, что он знает про возможности современной косметологии?

– Потому что я не планирую оперироваться, а вот от услуг хорошего фитнес-тренера не отказалась бы. Как вас, кстати?.. Черт! Ну-ка, возьмите! – С удивительным проворством дама сунула в руку Мирону свою сигаретку. – Не сдавайте меня, – тут же шепнула заговорщицки.

Буквально в тот же момент из кустов на дорожку вынырнула юркая тетенька в стильной розовой униформе. Вынырнула и запричитала со сдержанным неодобрением:

– Астра! Ну что же вы?! Ну куда же вы подевались, моя дорогая? Время снимать маску!

Дама, которую, оказывается, зовут не лишь бы как, а цветочком Астрой, страдальчески закатила глаза, а потом подмигнула Мирону.

– Все хорошо, Машенька. Вот вышла на свежий воздух, встретила приятного молодого человека, отвлеклась.

По всему видать, Машенька была той самой косметичкой, от которой скрывалась Астра. На Мирона она глянула зорким взором хорошо натасканного сторожевого пса.

– Вы кто, молодой человек? – В голосе ее не осталось и следа от недавнего подобострастия.

– Я ваш новый доктор, Машенька, – представился Мирон. Зажженную сигарету он неловко сжимал большим и указательным пальцем. – Приятно познакомиться.

Его невозмутимость сбили с косметички Машеньки боевой запал, но, видать, не до конца.

– На территории пансионата курение запрещено! – сказала она с явным осуждением.

– Вот и я молодому человеку о том же! – Астра снова украдкой ему подмигнула. – Нельзя курить в этом чудесном месте! Никак нельзя! Дружочек, погасите, наконец, эту богомерзкую сигарету!

Мирон в растерянности огляделся. Гасить богомерзкую сигарету было негде. Пришлось притоптать ее ногой, а потом под осуждающим взором косметички Машеньки и насмешливым взором Астры подбирать с дорожки уже погашенный окурок. Наверное, от этакого вероломства что-то сбилось в его настройках, потому что окурок он сунул себе в карман и попятился.

– Приятно было познакомиться! – Астра помахала ему рукой на прощание. – Надеюсь, еще увидимся!

– Это вряд ли, – буркнул Мирон себе под нос и, стремительно развернувшись, бросился к автомобильной стоянке, где его уже дожидались Милочка и Харон.

– Прокачиваем харизму, Мирон Сергеевич? – спросила Милочка с насмешкой.

– Навожу мосты с аборигенами! – Уже отсюда, с безопасного расстояния он помахал Астре и Машеньке.

– Выясняли рецепт маски? – Вот что за язва такая?!

– Ну, у меня же, в отличие от вас, нет чудесного сертификата! – огрызнулся Мирон, и первым полез в салон катафалка.

Глава 21

Дома Мирон оказался уже ближе к ночи, сил хватило только на то, чтобы заскочить в супермаркет и прикупить на ужин пачку пельменей. Подобный выбор не одобрили бы ни Ба, ни Харон, ни тренер, но холодильник был стерилен и пуст, а становиться к плите не хотелось категорически.

– Есть кто живой? – уже привычно спросил Мирон, переступая порог своей квартиры.

Разумеется, ему никто не ответил, но Цербера он нашел на кухне. Тот лежал на своем привычном месте и при появлении Мирона приветственно клацнул челюстями.

– Как наша девочка? – спросил Мирон, ставя на огонь кастрюлю с водой. – Можешь не отвечать. Раз ты здесь, значит без перемен. Кстати, эвакуация назначена на завтра.

Шрам на ладони словно обожгло кипятком. Ощущение неприятное, но уже знакомое, возникающее в том случае, когда Цербер вдруг решает наладить контакт. Физический контакт.

Мирон обернулся – призрачный пес стоял прямо у него за спиной, недобро зыркал красным глазом.

– Что? – Мирон потер зудящий шрам. – Ты бы поосторожнее, дружок, с ласками. Что-то мне от них дурно.

Цербер снова клацнул челюстями и отступил на несколько шагов.

– Тебе не нравится название или само местечко? – спросил Мирон. – Поверь, ты еще не слыхал про Веселовку. Вот где веселое местечко! Прости за каламбур. – Он и сам отступил от пса на шаг, просто так, на всякий случай. – А скажи-ка, любезный друг, не промышлял ли ты в Гремучей лощине лет этак восемьдесят назад? Я сегодня услышал прелюбопытнейшую историю, в которой фигурировали откушенные головы. Твоих зубов дело?

Цербер кивнул. Вот именно кивнул! Ничего такого Мирону не показалось, ничего он не придумал! Вот и налаживается контакт с потусторонним миром! Радость-то какая!

– А ты их из гастрономических побуждений или идейных? – спросил он и снова отступил на шаг. Не то чтобы он боялся за собственную голову, но какие-никакие опасения у него все же оставались.

Цербер сидел неподвижно, не мотал головой в знак отрицания, не кивал в знак согласия. Все-таки нужно выработать какие-то более четкие способы коммуникации, раз уж они теперь партнеры.

Думал Мирон недолго. Не зря Ба считала его очень сообразительным.

– Предлагаю такой вариант, – сказал он, присаживаясь на корточки. Теперь их с Цербером глаза были почти на одном уровне. – Я задаю вопросы, ты семафоришь в ответ. Один раз мигнешь глазками – это «да». Два раза – «нет». Договорились?

Какое-то время ничего не происходило, а потом в провалах призрачных глазниц вспыхнул и погас красный огонек. Есть контакт!

– Замечательно! – Мирон уселся на пол по-турецки. – Значит, фрицев укокошил ты?

Цербер моргнул один раз. Мирон удовлетворенно кивнул.

– А деревенских? Тех, что погибли в лесу?

Красные огоньки вспыхнули два раза. От сердца отлегло. Приятно осознавать, что нежить, которая живет – уж простите за каламбур! – под твоей крышей, откусывает головы только плохим парням.

– А кто тогда деревенских? – Мирон сначала спросил, а потом уже понял глупость своего вопроса. – Переформулирую! Деревенских убили вампиры? Ты вообще в курсе про вампиров?

Цербер мигнул сначала один раз, а спустя ощутимую паузу еще раз. Получилось два раза «да».

– Ясно, хоть и тяжело поверить. – Мирон рассеянно взъерошил волосы. – Но знаешь, я вчера видел одного из вампиров своими собственными глазами. Представляешь?

Цербер мигнул один раз, а потом встал, нервно переступил с лапы на лапу.

– И, я так понимаю, все началось с появления в наших краях Леры. Ее же Лерой зовут, да?

Цербер снова мигнул один раз.

– Но Лера же не вампир? – Сама мысль была дурацкой! Где клыкастые кровососы, а где Лера?!

Цербер мигнул дважды.

– Ты здесь из-за нее? – Вот с этого вопроса, пожалуй, и следовало начинать! – Ты ее охраняешь?

Цербер мигнул один раз.

– А ошейник из музея был твой?

Еще одно «да».

– И на самом деле у тебя не одна, а целых три головы?

И снова «да».

– А где две другие?

Цербер ничего не ответил, огоньки в его глазницах горели ровно и, кажется, чуть раздраженно.

– Так, добавляем еще один пункт! – Сказал Мирон. – Мигни три раза, когда захочешь, чтобы я отвалил.

Цербер клацнул зубами и мигнул-таки три раза. Вот такая умная собачка.

– Ну, как ни крути, а кое-что мы с тобой выяснили. Лед тронулся. Давай вернемся к Гремучему ручью. Я могу отвезти туда Леру? Ты не переживай, за ней там будет хороший…

Договорить Мирон не успел, Цербер мигнул один раз.

– Хорошо. Ей там станет лучше?

Еще одно «да» в ответ.

– Она там уже бывала раньше?

Огоньки мигнули дважды. И снова ничего непонятно. Лера никогда не бывала в лощине, но Цербер уверен, что там ей станет получше. Все-таки сложности коммуникации оставались, и стоило бы подумать над тем, как их устранить. Но пока у Мирона оставалось еще несколько важных лично для него вопросов.

– Ты знал моего прадеда? – спросил он, не особо надеясь на ответ, но Цербер мигнул утвердительно. – Вот это на самом деле круто! Над ним ставили какие-то опыты? Это правда?

Цербер снова мигнул один раз.

– Но он был хороший человек, да?

Еще один утвердительный ответ вселил в сердце Мирона радость. Как будто порождение преисподней вообще умело делить людей на хороших и плохих. Но вот, видимо, умело!

– А я? – спросил Мирон и усмехнулся в ответ на три быстрые вспышки. – Понял тебя! Отваливаю!

Пельмени Мирон ел в одиночестве. Цербер исчез. Наверное, отправился проведать Леру. Мирон и сам рассчитывал на скорую встречу. Если получилось однажды, почему бы не попробовать еще раз? По той же причине, несмотря на жару, спать он лег в пижамных штанах, подаренных Ба. Чтобы никаких набедренных повязок, никаких глупостей!

…Замок был гулкий и выстывший, по его каменным плитам змеилась поземка, но не было больше никаких следов: ни собачьих, ни человеческих. Дорогу Мирон запомнил еще с прошлого раза, но все равно шел с оглядкой, внимательно всматривался в потемневшие то ли от времени, то ли от небытия стены, разглядывал бегущие по ним трещины и на всякий случай пытался найти запасной выход. Почему-то именно наличие запасного выхода казалось ему важным в этом осознанном сновидении. О том, что оно осознанное, говорили пижамные штаны. В этом сонном царстве они поблекли и выглядели малость обветшавшими, но все еще вполне приличными. Только босым ногам было холодно ступать по промерзшим плитам, но не ложиться же спать в кроссовках!

Свет вспыхнул задолго до его приближения к той комнате, где он в прошлый раз нашел Леру. Свет этот был пока еще робкий, чуть помигивающий, но все равно уютный. Мирону даже почудилось потрескивание дров в камине.

Впрочем, не почудилось. Камин был внушительного и одновременно винтажного вида. В нем, наверное, запросто можно было зажарить крупного вепря. Или что там было принять жарить в каминах?

– Пришел? – Голос доносился откуда-то из недр развернутого спинкой к Мирону кресла.

– Привет! – Мирон на всякий случай еще раз проверил, на месте ли штаны, обошел кресло.

– Привет! – Она сидела, поджав под себя ноги. На ней была застиранная больничная роба. Перед ней на полу растянулся Цербер. – Симпатичные штанишки! – На ее бледном лице промелькнула тень улыбки.

– Старался. – Мирон тоже улыбнулся, огляделся в поисках посадочного кресла.

– Присаживайся, – сказала Лера, и рядом с ним материализовалось геймерское кресло, на которое он давненько заглядывался, но все никак не решался купить.

– Может еще и выпить нальешь? – Мирон плюхнулся в кресло, с удовольствием потянулся.

– Пока не могу. Не разобралась, как тут все работает. – Она снова улыбнулась. – Как там мои дела? – спросила с плохо скрываемой надеждой.

– Все еще без положительной динамики. – Мирон хотел бы ответить уклончиво, но врать этой изможденной, измученной комой девчонке не хотелось. – Ухудшений тоже нет.

– Обнадеживающе. – Она нервно хихикнула, провела ладошкой по ежику волос. – Мне кажется, они немного отросли?

– Тебе не кажется. А ты сама что-нибудь вообще чувствуешь? Какие-нибудь перемены?

Лера покачала головой.

– Холодно и скучно. Хорошо, что он почти все время со мной.

Она погладила подсунувшегося прямо ей под ладонь Цербера. Здесь, в мире коматозных грез, Цербер выглядел с каждым разом все краше и реалистичнее. Крупная башка его уже обросла и плотью и шерстью, ноздри тревожно раздувались, заостренные уши ловили каждое сказанное Лерой слово, а красные глаза по-кошачьи щурились. Здесь, в мире коматозных грез, Цербер был настоящим красавчиком.

– А если добавить дровишек? – спросил Мирон, косясь на камин.

– Пробовала, не помогает.

– Может тебя в реальной жизни получше укрыть? – сказал он задумчиво. – Вообще-то у нас там сейчас даже жарко, но мало ли что. – Укрыть?

– Ну, попробуй. – Она горько усмехнулась.

– Попробую, – пообещал Мирон. – А мы с Цербером к тебе с новостями.

– С Цербером? – спросила Лера удивленно.

– С ним! – Мирон кивнул на призрачного пса, который больше не казался таким уж призрачным.

– Почему он Цербер? – Лера снова погладила пса по голове.

– Потому что в реальной жизни у него было три головы.

– Точно три? Точно в реальной жизни? – Лера невесело усмехнулась.

– Цербер мигни! – велел Мирон.

Цербер не мигнул, вместо этого он глухо рыкнул. Рык этот подхватило и разнесло по замку эхо, но ответ казался очевидным – рыкнул пес всего один раз.

– Способ коммуникации, – сказал Мирон в ответ на недоуменный Лерин взгляд. Изобрел я, но ты пользуйся. Если он гавкнет… – Цербер оскорбленно заворчал и оскалился. – Пардон! Если он рыкнет один раз, это будет означать «да». Если два – «нет». А если три… – Он замялся.

– Если три? – Лера нетерпеливо подалась вперед.

– Ну, в нашей с ним системе координат это означает «отвали».

– А если он не знает ответа на вопрос? – спросила Лера.

Мирон пожал плечами.

– Так далеко мы с ним еще не заходили. Наверное, тогда четыре раза придется того…

Цербер снова покосился на него с неодобрением. Ему явно не нравилась идея лаять без перерыва.

– Короче, сама разбирайся! И вообще, – Мирон повертел головой, осматривая зал с камином. – Ты не могла бы провести для меня экскурсию?

– Не могла бы. – Лера зябко поежилась.

– Почему?

– Я несколько раз пыталась выйти из этого зала. У меня ничего не получается. Здесь я могу как-то… обустраиваться, но что творится за его пределами, не знаю. Такие вот игры разума. – Она невесело усмехнулась, а потом сказала: – Можно тебя кое о чем спросить?

– Валяй!

– Как я здесь оказалась?

– В замке?

– В коме.

– А ты сама не помнишь?

– Нет. – Лера покачала головой. – Я помню байк и дорогу…

– Ты села за руль пьяная, – сказал Мирон с укором. Он не хотел морализаторствовать, но и проигнорировать этот факт не мог.

– Я не помню, – снова повторила она.

– А что ты вообще помнишь?

– Помню дорогу, лес. Кажется, был туман.

– Дальше?

– Всё. Я очнулась в этом месте. – Лера невесело усмехнулась. – Кругом холод, темнота. Вот почти кромешная темнота! На мне это рубище. – Она с отвращением посмотрела на свою больничную робу. Знаешь, что я подумала?

– Даже представить себе не могу.

Мирон и в самом деле не мог представить, что можно подумать, оказавшись в подобном месте.

– Я подумала, что меня похитили. Какой-нибудь маньяк.

На самом деле ее не похитили, а едва не убили. Можно сказать, Мирон видел это своими собственными глазами. Но нужна ли ей сейчас такого рода информация? Какой-то урод сбил ее на заброшенной дороге, а потом, заметая следы, столкнул в овраг вместе с мотоциклом. Во всей этой последовательности событий Мирона кое-что тревожило. Уж больно холодно и расчетливо для простого обывателя вел себя тот урод. Это если допустить, что он реальный человек, а не плод Миронова воображения. И в свете подобных размышлений идея перевезти Леру в Гремучий ручей выглядела все более заманчивой и все более разумной. Хотя бы потому, что пансионат охранялся, и попасть в него извне было довольно проблематично. Не то чтобы Мирон в самом деле думал, что Лере что-то угрожает в стенах больницы, но, если есть возможность подстраховаться, почему бы не подстраховаться?

– Тебя не похитили, – сказал он. – Твой байк сбили на заброшенной дороге, а мой друг тебя нашел.

– И спас?

На самом деле на ангела-спасителя Харон мало походил и жизненные ценности у него были весьма специфические, но, как ни крути, а своим спасением Лера была обязана именно ему, поэтому Мирон ответил почти без колебаний:

– Да, нашел и спас.

– А дальше спасал ты?

– А дальше тебя много кто спасал. – Забирать все лавры себе Мирон не собирался. Да можно ли назвать настоящим спасением нынешнее Лерино состояние? Нужно быть очень большим оптимистом, чтобы считать кому – прорывом в лечении.

– Наверное, я должна тебя поблагодарить, – сказала она, и невесело усмехнулась. Видимо сама все прекрасно понимала про спасение.

– Можешь не благодарить. Собственно, пока не за что. – Мирону вдруг стало неловко. Словно бы он стал причиной ее несбывшихся надежд. Мы пока думаем, как тебя вытащить. Вот нашли для тебя уютное местечко с отличным уходом. Настоящий курорт.

– Для моего тела, – поправила его Лера бесцветным голосом, и Мирон не нашелся, что ответить. Впрочем, она и не ожидала ответа. – Знаешь, когда до меня дошло, что это не похищение, а что-то такое… – Она прищелкнула пальцами, и пламя в камине вспыхнуло с новой силой, – необычное, я подумала, что умерла и попала в ад. Согласись, в раю должно быть как-то повеселее.

Мирон снова ничего не ответил.

– А потом ко мне пришел он. – Лера почесала Цербера за ухом, и тот блаженно зажмурил красные глазюки.

– Напугал? – предположил Мирон.

– Нет. Как он может напугать? – Лера смотрела на него с искренним изумлением. Похоже, в ее глазах Цербер и в самом деле выглядел настоящим красавчиком. – Я выла часами. Голосила, как дура, без остановки. От страха, от одиночества и неведения. А он пришел, и я сразу успокоилась.

– Это хорошо, – сказал Мирон искренне. – Цербер, у нас молодец.

Цербер зыркнул на него и трижды глухо рыкнул. Не зло, а так… по-свойски.

– А вслед за ним пришел ты, – сказала Лера, глядя на Мирона так пристально, что по хребту его снова побежал холодок. – И стало еще спокойнее.

А ведь он и в самом деле пришел в это место по следам Цербера. Как у него это получилось – отдельный вопрос, но факт остается фактом. Думать сейчас нужно о другом. Думать нужно о том, что Лера только что взвалила на его плечи тяжкий груз ответственности. Она на него надеется, а это плохо, потому что в ее положении надеяться нужно только на Господа Бога.

– У меня начало получаться вот это. – Она снова щелкнула пальцами, и на стылых каменных стенах зала проступил диковинный растительный орнамент. Словно бы невидимому татуировщику вздумалось сделать огромную татуху. – И вот это! – Еще один щелчок – и в каменной пасти камина распустился огненный цветок.

– Кто ты по профессии? – спросил Мирон, наблюдая за тем, как прямо на его глазах один настенный узор трансформируется в другой.

– Я? – Она посмотрела на него растерянно и, наверное, утратила контроль, потому что узоры на стенах поблекли и превратились в уродливые трещины, а огненный цветок рассыпался на мириады искр.

– Да. Расскажи о себе, о своих родственниках. Может быть у тебя есть парень?

Вот эти вопросы нужно было задать Лере в первую очередь. Где все те, кто должен заботиться о ней? Почему ее никто не ищет?

Она долго молчала. За это время стены зала покрылись инеем, а огонь в камине погас. На щеку Мирону упала снежинка.

– Я не помню. – В голосе ее снова была растерянность, но уже с изрядной долей паники. – Мирон, я вообще ничего не помню.

– Вспомнишь, – сказал он твердо, самой этой твердостью пресекая возможную истерику. – Придешь в себя и вспомнишь.

– А если нет? Если не приду в себя? Или приду в себя, но все равно не вспомню?

Цербер тихонечко зарычал. Это было успокаивающее рычание. Обычный пес, наверное, заскулил бы при виде расстроенной хозяйки, но Цербер не был обычным псом. А это давало надежду на то, что и Лера не обычная хозяйка.

– Разберемся, – сказал Мирон снова твердо и решительно.

– Обещаешь? – В ее голосе послышалась надежда.

– Детка, я дипломированный врач! – Мирон откинулся на спинку своего геймерского кресла, и то противно заскрипело. Наверное, из-за того, что расстроенная Лера потеряла контроль над своей реальностью.

– Звучит многообещающе. – Она слабо улыбнулась. Кресло тут же перестало скрипеть, подстроилось под изгибы Миронова тела, а в камине снова вспыхнул огонь.

– А еще я, кажется, чертов медиум. – Он покосился на Цербера. – Вот этого славного парня я могу видеть не только здесь, но и в реальном мире. Кстати, предупреждаю – там он не такой красавчик.

Цербер посмотрел на него с мягким укором и три раза рыкнул. Лера хихикнула и обхватила пса за шею. А Мирон услышал далекий колокольный звон.

– Кажется, мне пора, – сказал он. – Труба зовет! Ты слышишь?

Лера ничего не слышала, но ее мир – или их общий мир? – пришел в движение, завибрировал и потек, превращаясь в карусель из огненных сполохов и цветочных узоров. От этой карусели у Мирона закружилась голова, и он закрыл глаза, а когда снова их открыл – сквозь неплотно задернутые шторы в спальню уже нагло врывались солнечные лучи, прямо под аккомпанемент орущего будильника.

Глава 22

Из патологоанатомического бюро позвонили только через сутки. Непростительная неспешность в ситуации, требующей нестандартного решения.

– Харон Иван Акифьевич? – спросила трубка визгливым, то ли женским, то ли мужским голосом.

Харон ничего не ответил. Он ждал, когда звонящий представится сам. Дождался.

– Я от Людмилы Васильевны. – В бесполом голосе послышалось раздражение.

Харон продолжал молчать.

– Я из бюро по тому щекотливому делу. – Последовала многозначительная пауза, прерывать которою Харон тоже не стал. – Эй, вы там вообще живы? – Раздражение перерастало в злость.

– Представьтесь, – сказал Харон сухо.

– Супатый Ростислав Викторович, заведующий патологоанатомическим бюро. Вы должны меня помнить, мы встречались с вами на семинаре по судебно-медицинской остеологии в прошлом году. Помните?

Конечно, он помнил это ничтожество, которое по какой-то удивительной случайности занимало такой ответственный пост. Впрочем, по случайности ли? Супатый был отъявленным карьеристом, знал с кем, когда и где пить, с кем договариваться, перед кем лебезить. Знал, как выкручиваться из щекотливых ситуаций. Вот и сейчас собирался выкрутиться с помощью его, Харона, талантов. При любых других обстоятельствах Харон бы ему отказал. Но, во-первых, у него в этом деле был собственный интерес, а во-вторых, о встрече с Супатым его попросила Людмила. Харон пока еще не определился со своим отношением к этой женщине, но считал ее решительной и смелой, пусть и не слишком талантливой в вопросах создания масок.

– Слушаю вас, – сказал Харон, игнорируя вопрос.

– Людмила Васильевна посвятила вас в суть проблемы? – спросил Супатый почти шепотом.

– В общих чертах.

– Вы должны приехать. Это очень важно. – Супатый выдохнул в трубку.

– Я вам ничего не должен. – Харон уже на полном серьезе начал раздумывать, а не завершить ли этот бесполезный разговор. – Если я правильно понял, это вам нужна моя помощь, а не мне ваша.

– Нужна! – Супатый согласился почти сразу. Наверное, целые сутки ушли у него на поиски приемлемого решения, которое так и не было найдено. – Нам очень нужна ваша помощь! Именно поэтому вы должны приехать в бюро!

– Нет, – сказал Харон.

– То есть, как это нет?! – спросил Супатый на такой высокой ноте, что в ухе зазвенело. – Вы же обещали! Вы дали слово!

– И я не оказываюсь от своих слов, но я привык работать на своей территории, поэтому привозите тело сюда.

– Как?.. Вы вообще в своем уме? Как я привезу в частную контору подотчётный труп?

– Вы уже делали вскрытие? – Оборвал Харон его причитания.

– Нет. Я не понимаю…

– И вскрытие тоже сделаю я.

– Но это против правил и всякого здравого смысла… – простонал Супатый.

– У меня для вас есть ровно три часа и тридцать минут. – Харон посмотрел на свои наручные часы. – Жду вас в своем бюро.

– Нет, погодите! Давайте…

Дослушивать причитания Супатого Харон не стал, отключил связь. Он и без того потратил на общение с этим никчемным человеком слишком много своего бесценного времени. А потратит еще больше, если тот решится на его предложение.

Конечно, Супатый решился. Ровно через полчаса тело упыря уже лежало на одном из прозекторских столов в лаборатории Харона. Тело лежало смирно, а Супатый, толстый, одышливый, с явным избытком эстрогенов и потому похожий на истеричную бабенку, метался по прозекторской. Несмотря на поддерживаемую мощным кондиционером прохладу, он то и дело вытирал потное лицо носовым платком.

– Я буду присутствовать при вскрытии. – Он то останавливался, то снова срывался с места, чем очень нервировал Харона. – У вас вообще есть необходимая квалификация?

– Сядьте, – сказал Харон таким тоном, что Супатый сначала замер, а потом попятился от стола. – Не нужно мне мешать. У меня есть все необходимое для того, чтобы решить вашу проблему.

Супатый обреченно взмахнул рукой и, наверное, смирился с судьбой. Ткнув пальцем в сторону тела, он спросил:

– Вы сможете что-нибудь сделать с его лицом?

– Это единственный вопрос, который вас интересует? – спросил Харон сквозь стиснутые зубы.

– На данном этапе да.

– Вы проводили первичный осмотр? Вас ничего не смутило?

– Смутило. – Супатый глянул на него почти с мольбой. – Меня смутило, что какая-то сволочь выкрала и совершила акт вандализма над вверенным нам телом. Вы вообще можете себе такое представить?!

Харон вздохнул, но Супатого уже было не остановить…

– А санитар… санитар клянется и божится, что ночью глаз не сомкнул и ничего подозрительного не слышал. Я его утром отправил на освидетельствование. Думаю, напился паразит и рассказывает мне теперь сказки.

– А он? – спросил Харон, надевая перчатки.

– А он совершенно трезвый. Но это только усугубляет, знаете ли…

– Следы взлома?..

– Я бы сказал, попытка. – Супатый плюхнулся наконец на стул, старательно вытер мокрое лицо носовым платком, снова перешел на шепот: – Странная какая-то попытка. Людмила Васильевна сказала, что вам можно полностью доверять. – Он с надеждой посмотрел на Харона.

– Можно. – А Харон в задумчивости смотрел на лежащее на столе тело.

– Хорошо! Пренеприятнейшая и в то же время поразительная история у нас приключилась! В прошлом году мы установили камеры видеонаблюдения. Не везде, разумеется, но коридор и центральный вход на них просматриваются. Дверь в прозекторскую, кстати, тоже. Записи мы просмотрели первым делом. На них – ничего подозрительного. В том смысле, что никто ночью из прозекторской не выходил и не входил. Санитар пару раз прошел по коридору, но исключительно в уборную и обратно. Входные двери по ночам у нас всегда закрыты изнутри. Привычка у персонала, знаете ли.

Привычка была правильная. Харон и сам всегда настаивал на том, чтобы на ночь контора запиралась на ключ. Настаивал, но сам же и сплоховал.

– Я до сих пор не могу понять, как его вытащили, – сказал Супатый растерянно. – То есть, попытка была… – Он замолчал.

– Какая попытка? – спросил Харон.

– Окно в прозекторской было раскрыто. Открывается оно только изнутри. Пластиковые рамы, только в позапрошлом году установили.

– Сотрудники могли забыть закрыть с вечера.

– Сотрудники уверяют, что окна были закрыты. Но тут другое любопытно. Я говорил, что у нас на окнах решетки?

Харон не стал отвечать. Вопрос показался ему риторическим.

– Так вот кто-то пытался выломать прутья в одной из решеток. Выломать, разумеется, не получилось. Там арматура двенадцать миллиметров в диаметре! Но прутья разжали.

Харон бросил на Супатого быстрый взгляд. Вот они, наконец, и перешли к по-настоящему интересной части истории.

– Дыра между прутьями небольшая. Голова может еще и пролезет, но все остальное тело ни за что! Он же не гуттаперчевый – этот наш покойник! Его ж как-то нужно было между прутьями пропихнуть! Правда ведь?

Харон снова ничего не ответил. У него возникла идея, подтвердить или опровергнуть которую могла только аутопсия. И аутопсия дала ответы на его вопросы. Пусть и не на все, но хотя бы на некоторые.

Помимо морфологических признаков массированной кровопотери он нашел перелом правой ключицы, обеих лобковых костей и разрыв лонного сочленения. Переломы, по мнению Харона, были посмертными и объясняли, как упырь выбрался из морга на волю. Вот так и выбрался: протиснулся между прутьями ценой сломанных костей.

Сообщать Супатому о своих догадках он не стал. Тем более что куда больше Супатого интересовало внешнее, а не внутреннее состояние тела.

– Надо его как-то привести в приличный вид, – зудел он за спиной у Харона. – В рот трупу, я надеюсь, никто заглядывать не станет, а вот лицо надо как-то облагородить. Без глаза как-то нехорошо получается. И кто только додумался? У кого только рука поднялась совершить этакое изуверство?!

Харон знал, у кого поднялась рука. Даже орудие преступления было при нем, стояло у рабочего стола. Но сам он считал его не орудием преступления, а орудием защиты и, разумеется, ничего не собирался сообщать Супатому. Вместо этого он сообщил Супатому номер своего счета и сумму, которую рассчитывал получить за свои услуги. От суммы Супатый ошалел до такой степени, что на долгое время потерял дар речи. Харон терпеливо ждал. Все сведения, которые интересовали лично его, он уже получил в результате аутопсии упыря, остальное волновало его мало.

Супатый попробовал было торговаться, но Харон умел смотреть на людей так, что у тех отпадала всякая охота вступать с ним в дискуссии. Вот и сейчас отпала. Одного такого взгляда хватило, чтобы Супатый смирился и выполз из прозекторской.

Дальше Харон работал в благословенном одиночестве. Для него было делом чести облагородить и довести почти до совершенства то, что отобрала у его клиента смерть. А упырь теперь, как ни крути, был его клиентом, и Харон не собирался халтурить.

Он сделал свою работу настолько хорошо, насколько это вообще было возможно. Пластический грим восстановил дефект верхнего века и скрыл синюшную бледность кожных покровов. Клыки пришлось подпилить, чтобы вернуть лицу человеческие очертания, с языком ничего делать не пришлось. Увеличившись в длину, он стал заметно уже и улегся в ротовой полости вполне органично. Отросшие ногти на руках тоже требовали маникюра, но с этим справится любой из сотрудников Супатого. Харон всегда был внимателен к деталям, но его попросили привести в приличное состояние именно лицо, что он и сделал.

Заказчик остался доволен, насколько вообще можно быть довольным, потеряв приличную сумму денег. После того, как тело погрузили в перевозку, Харон протянул Супатому свою визитку.

– Зачем? – спросил тот растерянно. Кажется, все мысли его сейчас были заняты чем-то другим.

– Отдайте родственникам усопшего, скажите, что моя контора сделает для них скидку.

Научный интерес никогда не мог затмить интересы бизнеса. Харон умел решать несколько задач сразу.

– Передам. – Супатый сунул визитку в нагрудный карман, промокнул лицо носовым платком, а потом спросил: – Я же могу обращаться к вам напрямую? В случае чего…

– В случае чего, можете. – Харон кивнул. – Для постоянных клиентов у меня есть программа лояльности.

– Вы шутите? – Супатый попятился.

– Я не шучу. – Харон посмотрел на него с недоумением. – Мой бизнес не располагает к веселью.

Глава 23

Придя утром на работу, Мирон первым делом заглянул к Лере и распорядился укрыть ее не тонкой больничной простыней, а еще и одеялом. На посту дежурила Кристина Олеговна. Приказ Мирона она выслушала с непроницаемым лицом, и он сделал мысленную зарубку, что нужно будет обязательно проверить скорость его исполнения.

В ординаторской Мирона уже ждал Горовой.

– Доброго утречка! – Его жирное лицо лучилось благостным оптимизмом, но в самых уголках глаз затаилось плохо скрываемое злорадство. – Ну что, Мирон Сергеевич? Я уже подписал бумаги о переводе. Везем вашу подопечную в Веселовку.

– Везем, – Мирон кивнул, – только не в Веселовку, а в Гремучий ручей.

– Гремучий ручей? – Горовой ошалело моргнул. – Мы сейчас говорим о недавно открывшемся реабилитационном центре?

– О нем самом. Пациентку уже ждут. – Не обращая внимания на начмеда, Мирон принялся стаскивать с себя медицинскую робу.

– И за чей счет банкет? – послышался за его спиной голос Горового.

– За городской счет, разумеется! – Мирон повесил робу в шкаф, снял с вешалки рубашку, обернулся.

Горовой смотрел на него с ненавистью. Не успел, гаденыш, вовремя среагировать.

– И кто курирует это мероприятие? – Лоснящаяся морда Горового расплылась в неискренней улыбке.

– Не знаю точно. – Мирон натянул рубашку. – Но, думаю, мэр. – Он пожал плечами.

Не то чтобы ему так уж хотелось уязвить это ничтожество, но намекнуть Горовому о своих связях было нелишним, чтобы не зарывался и не вставлял палки в колеса. Со следующей недели Мирон собирался уйти в отпуск, а с Горового станется тормознуть это дело исключительно из вредности. Теперь, после упоминания мэра, не тормознет. Кишка тонка!

Распоряжение Мирона насчет утепления Леры Кристина Олеговна выполнила, но как бы наполовину. В том смысле, что одеяло не доходило Лере даже до талии. И наброшено оно было небрежно, так, что одним краем доставало до пола. Мирон сделал еще одну зарубку. Он не был мстительным человеком, но считал, что свою работу каждый должен выполнять добросовестно. Особенно такую работу.

Для транспортировки Горовой выделил самую ушатанную из имевшихся в больничном штате машин – древнюю «буханку», которая угрожающе дребезжала и дергалась так сильно, что всю дорогу Мирону приходилось придерживать носилки. Цербер, которого утром не было в палате реанимации, нарисовался в кузове «буханки», прямо у Лериного изголовья. Наверное, тоже решил лично контролировать транспортировку.

В Гремучем ручье их уже ждали, потому что ворота открылись беспрепятственно, Мирону даже не пришлось выходить на переговоры с охранником, достаточно было лишь высунуться из окна. Небольшая заминка вышла уже на территории усадьбы: им пришлось дожидаться сотрудника, который должен был указать дальнейший путь. Сотрудником оказался крепкого вида санитар. Он же помог Мирону занести носилки с Лерой внутрь уединенно стоящего флигеля. Внутри их уже ждала пожилая женщина с простоватым лицом, натруженными руками и лучиками морщин вокруг глаз. Мирон предположил, что она сиделка, но ошибся. Женщину звали Анной Семеновной, и в штате пансионата она числилась медсестрой.

– Я год как на пенсии. – Анна Семеновна пристально следила за тем, как Мирон с санитаром перекладывали Леру на современную функциональную кровать. Таких кроватей в их районной больнице было всего несколько штук, да и те появились исключительно благодаря спонсорской помощи. – Думала за этот год с ума сойду, а тут такое счастье!

Анна Семеновна погладила Леру по голове. Это был правильный, какой-то домашний жест. Этого хватило, чтобы Мирон проникся к медсестре уважением и доверием.

– Правда, пришлось переехать из области, но я не жалею. – Она бережно уложила руки Леры поверх шерстяного одеяла, глянула на Мирона: – Господи, руки ледяные. Мерзнет девочка?

– Мерзнет. – Он кивнул. – Анна Семеновна, а где вы живете?

– Да вот прямо тут и живу, во флигеле. – Она улыбнулась, и сразу стало понятно, что морщины вокруг ее глаз из-за привычки улыбаться. – Тут же места полно! Две комнаты оборудованы под палаты. До сегодняшнего дня обе пустовали. Я уже начала переживать, что не будет у меня работы. А кто ж станет платить человеку ни за что? Капитализм же.

Мирон усмехнулся. Духом капитализма в Гремучем ручье было пропитано буквально все. Впрочем, дух этот никак нельзя было назвать отвратительным.

– Вот, значит, две палаты и комната для меня. Чтобы круглосуточный пригляд за гостями.

– Вы тут будете работать одна, Анна Семеновна? – спросил он.

– Ай, да не зовите вы меня так официально! – Медсестра взмахнула рукой, смотрела она при этом только на Леру. Внимательным, профессиональным взглядом смотрела. – Я Семеновна. Мне так проще.

– Ну, а я тогда Мирон, – отрекомендовался он. – А ее зовут Лера.

– Красивые имена. – Семеновна снова погладила Леру по голове и продолжила: – Да, сменщицы у меня нет. Да мне и не надо. Выходные мне не нужны. Ни в деревне, ни в городе я никого не знаю. Сплю мало. Еду мне могут приносить вот прямо сюда. Да вы не переживайте, я справлюсь! – В голосе ее послышалась тревога, словно бы от Мирона зависело ее будущее.

– Да я и не сомневаюсь, – сказал он искренне. – Я рад, что она в надежных руках. Если бы у вас не было работы, я бы вас вообще к себе переманил.

– Это куда же? – Семеновна бросила на него быстрый взгляд.

– В отделение интенсивной терапии. Но работа там… – Мирон развел руками.

– Да я знаю! – Семеновна расплылась в улыбке. – Сорок лет я там отработала верой и правдой, а как пришло время, так сразу: «Прощайте, Анна Семеновна, в ваших услугах мы больше не нуждаемся. Дайте дорогу молодым!» – Она покачала головой, а потом заговорила уже совершенно другим, деловым тоном: – Я за нашей девочкой присмотрю, Мирон. Вы не сомневайтесь! Помою, переодену, накормлю. Здесь ей будет лучше, чем в больнице.

– Я в этом не сомневаюсь. – Мирон посмотрел на Цербера, который улегся возле окна, наверное, чтобы не мешать Семеновне ухаживать за Лерой.

– А родственники у нее есть? У нас визиты не приветствуются. Устав тут странный, но кто я, чтобы его обсуждать?

– Мы не знаем, есть ли у нее родственники. – Мирон решил, что Семеновна, коль уж она будет ухаживать за Лерой, должна знать если не всю, то почти всю правду. – Она попала в аварию. Закрытая ЧМТ, трепанация, аневризма, операция, кома. Вот в такой последовательности. Документов у нее при себе не было, поэтому о родственниках мы ничего не знаем. Вот придет в себя, и выясним.

– А имя? – спросила Семеновна. – Вы называете Лерой.

– Надо же ее как-то называть. – Мирон положил на прикроватную тумбочку свою визитку. – Вот тут номер моего мобильного, звоните мне, если что. – Он немного подумал, а потом добавил: – В любое время дня и ночи. И если вдруг ей что-то потребуется…

– Здесь есть все необходимое. – Семеновна взяла визитку в руку. – И в медицинском плане, и в бытовом. Сегодня придет физиотерапевт, назначит ей процедуры. А массаж я умею сама. У меня есть корочки, Мирон. Я делаю хороший массаж.

– Семеновна, – Мирон прижал ладонь к груди, – если вдруг вам надоест в этом раю, сразу же звоните мне!

Она ничего не ответила, лишь улыбнулась уголками губ. Мирон постоял пару секунд в нерешительности, а потом сказал:

– Ну, я пойду. Мне еще нужно к вашему начальству заскочить. Работу мне предложили. Так что, надеюсь, видеться мы с вами будем часто.

Оставив Семеновну и Цербера присматривать за Лерой, Мирон вышел из флигеля. Снаружи было не то чтобы сумрачно, но далеко не так солнечно, как в городе. Что-то такое Харон говорил про особенный микроклимат лощины? Похоже, он и в самом деле особенный, словно бы все краски и все звуки выкрутили до расслабляющего минимума. Еще бы избавиться от этого то ли шума, то ли шепота в голове, и было бы вполне комфортно. Но шепот – это, похоже, его персональный баг. Ни Милочка, ни Харон ни на что подобное не жаловались.

Марты на месте не оказалось, но ее с успехом заменила Розалия Францевна. Мирону даже не пришлось объяснять цель своего визита. Похоже, эта строгая дама была в курсе всего, происходящего в усадьбе. Она проводила Мирона в отдел кадров, где ему оформили необходимые документы, внесли его данные в базу, выдали униформу и пропуск, который ему надлежало иметь при себе во время пребывания на территории пансионата.

После отдела кадров Розалия Францевна отвела его в ординаторскую. Наверное, все врачи были на своих боевых постах, потому что ординаторская пустовала. Мирон повесил униформу в шкаф, бегло осмотрелся.

Ординаторская была хороша. Не в пример той, к которой он привык. Два удобных дивана, четыре не менее удобных кресла. Кулер, кофе-машина, холодильник, микроволновка, кондиционер – вот неполный список того, что полагалось здешним врачам для полноценного отдыха.

– Расписание завтраков, обедов и ужинов вам пришлют на телефон. – Розалия Францевна поправила стоящие в вазе розы, сложила аккуратной стопкой лежащие на журнальном столике буклеты. – Сотрудники питаются в строго отведенное для них время.

– И в строго отведенном для них месте, – не выдержал Мирон.

– В столовой. – Розалия Францевна посмотрела на него с укором. Так строгая учительница смотрит на нерадивого ученика. – В Гремучем ручье нет дискриминации сотрудников, если вы на это намекаете, молодой человек. – Персонал принимает пищу в общей столовой, но после того, как поедят наши гости. По-моему, это разумно. Вы так не считаете?

– Конечно, разумно! – В общении со строгими дамами Мирон предпочитал занимать конформистскую позицию и не спорить. Этому его научила жизнь с Ба. Ба была хоть и любящей, но авторитарной. Приходилось искать подходы и вырабатывать стратегию. – Ни секунды в этом не сомневался, Розалия Францевна! Мне уже не терпится приступить к работе.

Наверное, его ответ ее удовлетворил, потому что она кивнула и продолжила:

– Марта заботится о своих сотрудниках. Все мы здесь – одна большая и дружная семья.

По мнению Мирона, от словосочетания «большая и дружная семья» попахивало если не сектой, то новомодными корпоративными приблудами, вроде тимбилдинга. Лично ему не нравилось ни первое, ни второе.

– На территории усадьбы есть мини-гостиница на случай, если кто-то из сотрудников решит остаться здесь на ночь. Ваш пропуск, – Розалия Францевна кивнула на болтающийся на шее Мирона пластиковый прямоугольник, – одновременно может работать как ключ-карта от любого свободного номера. Коды доступа генерируются ежедневно, поэтому предварительно вам следует обратиться к администратору, чтобы он перепрограммировал ваш пропуск. Я понятно объясняю? – Она снова посмотрела на Мирона поверх очков.

– Понятнее не бывает! – заверил он ее.

– Этот же пропуск вы должны показывать охранникам на воротах, поэтому призываю вас быть внимательным и всегда иметь его при себе.

Мирон подумал, что дальше она скажет, что потеря пропуска карается расстрелом на месте, но Розалия Францевна решила, что инструктаж закончен и отпустила его восвояси. Оказавшись вне поля ее внимания, он выдохнул с облегчением. Теперь, когда при нем был пропуск, Мирону хотелось прогуляться по территории усадьбы и осмотреться. Время для прогулки, похоже, было самое подходящее. Пациенты, которых Розалия Францевна настоятельно советовала называть гостями, то ли все еще завтракали, то ли разбрелись по процедурам. В парке было почти безлюдно. На газонах уютно стрекотали поливальные установки, над кустами роз порхали бабочки. Красота и благолепие!

Вот только Мирона не интересовал ни газон, ни бабочки, с вымощенной цветной плиткой дорожки он свернул на едва заметную тропинку, убегающую в глубь парка. Цивилизация вместе со всем благолепием закончилась неожиданно быстро, стоило только пересечь невидимую, но ощутимую черту между парком и лесом. Вроде бы все было то же самое: те же деревья, тот же кустарник, но ощущение дикости и первозданности здесь делалось сильнее и отчетливее. Мирону вдруг стало интересно, какую площадь занимает усадьба, и где заканчиваются ее границы. Он уже собирался заглянуть в Гугл-карты, когда между похожими на колонны стволами деревьев замаячила какая-то странная, похожая на башню конструкция.

При ближайшем рассмотрении конструкция и оказалась башней – водонапорной башней. Окна нижнего этажа были заколочены досками, следовало ожидать, что и дверь будет закрыта. Дверь Мирон толкнул безо всякой надежды, из детского какого-то упрямства. Он толкнул, а дверь неожиданно поддалась. Она раскрылась приглашающе и совершенно беззвучно, словно бы кто-то специально смазал ее старые петли. Мирон остановился перед черной рамкой дверного проема, не решаясь шагнуть из мира пусть приглушенного, но все же света, в мир почти кромешной темноты. За грудиной заворочалось и защекотало. Чувство это было в равной мере предупреждающее и подначивающее.

– Подумай дважды, Мироша, – сказал он тоном Ба. – Подумай, надо ли оно тебе!

По всему выходило, что надо, что ему позарез надо туда, в это непроглядную и тревожную тьму. Словно на аркане его туда кто-то тянул. Опять же, водонапорная башня – это не погреб. В прошлый раз накрыло его под землей, а не над землей. Чего бояться?

Переступая порог, Мирон подумал, что сейчас ему бы не помешало присутствие Цербера. Шастать по заброшкам в обществе призрачного пса было бы интереснее и веселее, но Цербер нес свою вахту у постели Леры. Значит, придется одному.

Темнота внутри была вовсе не кромешная. Приглушенный дневной свет проникал сюда через щели между досками. Мирон осмотрелся. Эта заброшка ничем не отличалась от остальных таких же позабытых и неприкаянных заброшек. У хозяев усадьбы явно не дошли до нее руки. Да и кому сейчас нужна водонапорная башня? Что с ней делать в прогрессивном двадцать первом веке?

Судя по царящему внутри запустению и вопиющему беспорядку, нога Розалии Францевны ни разу не переступала ее порог.

Собственно, рассматривать в башне было нечего. Из примечательного тут имелась то ли допотопная печь, то ли допотопный котел с похожей на люк круглой дверцей. Удивительно, как всю эту конструкцию до сих пор не распилили и не растащили на металлолом.

В большей степени Мирона манила к себе лестница. Она была деревянной, но вполне крепкой на вид. Захотелось подняться наверх и взглянуть на усадьбу с высоты птичьего полета. Или мышиного. Вверху, высоко над головой, слышалось едва различимое попискивание и шелест кожистых крыльев. Обычное дело: чердаки всегда занимают если не голуби, то летучие мыши. Мирон не боялся ни тех, ни других, ни высоты, поэтому решительным шагом направился к лестнице.

Поднимался вверх он осторожно, проверяя и прощупывая деревянные ступени. Если уж решился на безрассудный поступок, то нужно хотя бы проявить осторожность.

Наверху было светлее, чем внизу. Доски, закрывавшие одно из окон, почти полностью сгнили, и свет внутрь проникал беспрепятственно. Над головой у Мирона был деревянный потолок, а мышиная возня сделалась отчетливее и громче, но самих летучих мышей нигде не было видно. Мирон подошел к одному из окон, выглянул наружу. Волосы тут же взъерошил ветер. Так же, как волосы Мирона, он ерошил макушки деревьев. Вот тебе еще один экологический феномен: у земли не чувствовалось даже легкого движения воздуха.

Рассмотреть окрестности в деталях Мирону не дали все те же деревья. Они обступали башню плотной стеной, загораживали раскидистыми кронами и обзор, и горизонт. Мирон отошел от окна, огляделся. Внутри тоже не было ничего интересного. Пожалуй, кроме вмурованного в стену ржавого кольца и процарапанных чем-то острым насечек. Насечки были похожи на те, которые в приключенческих романах вырезали на стенах своих темниц узники, отсчитывая прожитые в заточении дни. Мысль была дикой, но дикость эта не отменяла саму вероятность подобного. Как не отменяло ее и ржавое кольцо.

Что-то подобное Мирон уже видел. Только не над землей, а под землей. Тот раз закончился для него приступом.

– Я был впечатлительным ребенком. – Мирон взъерошил и без того растрепанные ветром волосы, подошел к стене.

Разумный и рациональный человек просто спустился бы по лестнице, вышел из башни и сообщил бдительной Розалии Францевне о творящемся в ее владениях беспорядке. Но он, похоже, был недостаточно разумным, потому что вместо этого положил ладонь на ржавое кольцо, закрыл глаза и приготовился…

Ничего не случилось. Ровным счетом ничего. Никаких видений, никаких ощущений. Ощущение собственной дурости не в счет.

– Впечатлительный ребенок вырос и превратился в непрошибаемого дяденьку. – Мирон убрал руку от кольца, обвел задумчивым взглядом помещение и принялся осторожно спускаться по лестнице.

Вот эту бы осторожность, вот это бы благоразумие ему проявлять и дальше, топать себе на свежий воздух, прочь от всяких там заброшек. Но не получилось. Мирон был уже почти на пороге, когда услышал тихий скрип. И даже не факт, что услышал. Вполне возможно, что скрип ему померещился. Обстановочка располагала.

Как бы то ни было, а порог, отделяющий тьму от света, он так и не переступил, развернулся на сто восемьдесят градусов и направился то ли к печке, то ли к котлу. Просто, чтобы проверить, что там такое скрипит.

Скрипела та самая похожая на люк дверь. Может и не скрипела вовсе, но была приоткрыта. Наверняка, открылась она не только что, а уже давно. Просто разглядеть это со стороны не представлялось никакой возможности. А теперь вот возможность представилась не просто разглядеть, но и заглянуть внутрь то ли печки, то ли котла.

И он заглянул. А кто бы не заглянул?

Люк поддался с трудом, заржавевшие петли заскрипели так пронзительно, что у Мирона заложило уши. Как в самолете. Вот тебе первый звоночек: бросай все и уноси ноги! А он, дурак, последним усилием распахнул люк и заглянул внутрь…

…Они смотрели на него белыми мертвыми глазами. Они цеплялись за края люка тонкими, полупрозрачными пальцами с обломанными ногтями, силясь выбраться наружу из ужасающей темноты своего логова. Или могилы?..

Мирон отшатнулся. Остался бы воздух в легких, непременно заорал бы, но весь воздух внезапно куда-то подевался, а в груди разгорался маленький, но болезненный огонек.

– Твою ж мать… – Он зацепился ногой за кусок арматуры и едва не упал. – Да что ж тут творится?..

Шрам на ладони зачесался, Мирон обернулся. Цербер сидел в полуметре от него, зыркал красными глазюками.

– Ты вовремя! – Сразу стало полегче, а разгоравшийся в груди огонь, который на самом деле не был огнем, а был панической атакой, почти унялся. – А я тут что-то нашел… Кого-то нашел… Кажется… Ты побудь тут, не уходи далеко. Ок?

Ох, и не доставало ему благоразумия! Вместо того, чтобы полагаться на помощь призрачного пса, было разумнее унести наконец отсюда ноги, а уже потом размышлять над увиденным. Но с благоразумием была беда, и вместо шага назад Мирон сделал шаг вперед, обратно к раззявленной пасти люка. Цербер шагнул следом. Хорошая собачка…

…Внутри не было никого и ничего. Никаких тебе мертвых девушек, никаких тебе белых, невидящих глаз и обломанных ногтей. Темнота, пустота, холод – вот, что было внутри.

– Глюки, – сказал Мирон, присаживаясь на корточки перед люком. – Крыша у меня едет, дружочек, мерещится всякое.

Цербер подошел поближе, мигнул два раза.

– Успокаиваешь? – Мирон едва не погладил его по черепушке, удержался в последний момент.

Цербер снова мигнул дважды.

– Я видел там мертвых девочек. Мертвее не придумаешь. А теперь там пусто. Но ты утверждаешь, что у меня нет галлюцинаций.

Цербер мигнул один раз.

– Тогда что это? Подожди, дай я сам догадаюсь! Призраки? Ты же призрак, и я тебя вижу.

Цербер мигнул дважды.

– Интрига, однако. – Мирон крепко зажмурился, пытаясь собрать мысли в кучу. – Они не призраки, но я их видел. Почему я их видел? Потому что они когда-то здесь были? Мертвые были, да?

Он открыл глаза. Цербер сделал шаг к нему и мигнул утвердительно.

– Так. – Мирон помотал головой. Для надежности, чтобы собранные мысли снова не разбрелись. – Это как слепок прошлого? Их тут убили много лет назад, а я такой крутой, что нечаянно считал эту инфу? Я не слишком сложно изъясняюсь?

Цербер мигнул сначала один раз, а потом после небольшой паузы еще трижды.

– Ладно, не обижайся, друг! Просто, знаешь ли, тяжело привыкнуть к мысли, что ты чертов медиум. Жизнь меня к такому не готовила.

Цербер склонил голову на бок, совсем как обыкновенная собака, переступил с ноги на ногу. Мирон отступил от люка на безопасное расстояние.

– А прикинь, меня вот так закоротит где-нибудь в теплой компании коллег! Решат, что я припадочный. Что тогда?

Цербер ничего не ответил. Наверное, он, решил, что Мирону больше ничего не угрожает, потому что через мгновение его и след простыл. Мирон еще пару секунд постоял перед открытым люком, а потом вышел из башни. Все-таки, надо предупредить Розалию Францевну, что у них тут аварийно-опасный объект без присмотра. Пусть примет меры, пока кто-нибудь из ретивых гостей не свернул себе шею. Но это потом, а пока нужно закончить начатое: выяснить, наконец, какие границы у усадьбы.

До границы, обозначенной трехметровым забором, Мирон добрался минут через пятнадцать. В заборе имелась железная дверь, но в отличие от двери башни, эта была надежно заперта на внушительного вида замок. Мирон мысленно прикинул, что там дальше за этой дверью. Получалось, что ничего особенного и интересного. Стена отделяла усадьбу от оврага. Не от того ли оврага, в котором черные копатели откопали для Харона диковинную черепушку? Думать об этом прямо сейчас не хотелось, и Мирон отправился в обратный путь, правда, несколько изменив траекторию. Пользоваться старыми путями ему не хотелось, а новые привели его к могилам…

О том, что это именно могилы, говорили три покосившихся, полусгнивших креста. На могилах не было табличек с указаниями имен, но могил было три. И мертвых девочек в его видении тоже было три. Наверное, можно было бы попробовать дотронуться до одного из крестов, но Мирон не стал рисковать, решил, что на сегодня с него достаточно. Само присутствие могил на территории пансионата казалось странным. Да, место уединенное. Да, не всякий гость забредет так далеко. А если все-таки забредет? У Мирона складывалось четкое ощущение, что и сам он переступил какую-то невидимую черту, за которую обычный человек просто не подумал бы заходить. Ну кому из гостей усадьбы захочется лазать по буреломам и заброшенным водонапорным башням? Они здесь совершенно с другими целями, в их распоряжении целый рай. И какой смысл обследовать его задворки?! Вот даже ему уже расхотелось.

Прежде чем уйти, Мирон сорвал растущие поблизости блекло-белые от дефицита освещения цветочки, положил по одному на каждую могилу. Жест по-своему наивный и бессмысленный, но ему показалось, что так будет правильно.

Обратно в рай он вернулся спустя двадцать минут блуждания по одичавшему парку. Первым признаком того, что он на верном пути, стали торные тропинки, взявшиеся словно бы из ниоткуда. Тропинки эти, как ручейки, сливались в полноводные реки вымощенных плиткой дорожек. А все дорожки в раю неизменно вели к импровизированной площади перед главным зданием. Мирону туда не хотелось, Мирону хотелось собраться с духом и зализать душевные раны где-нибудь в сторонке. Поэтому он и присел на притаившуюся под сенью жасминового куста скамейку. Подумалось вдруг, а не совершил ли он ошибку, привезя Леру в это странное, только с виду надежное и благолепное место? Не станет ли ей здесь еще хуже, чем было раньше? Вот, к примеру, ему здесь не нравится. За внешним блеском и лоском тут чудятся заброшенные могилы и одинокий остов водонапорной башни. Или не чудятся, а чуются? Обострилось в нем в последнее время вот это все странное и не особо приятное. То, что не хочется принимать, от чего хочется откреститься.

Мысль была новая и нуждалась в детальном осмыслении. Впрочем, в осмыслении и даже переосмыслении теперь нуждалось очень многое. И видения были самой малой из его проблем. Оживающие и превращающиеся в упырей мертвецы казались Мирону куда более опасными, чем призраки мертвых девочек. А с Лерой он поговорит этой ночью. Если, конечно, ему удастся прорваться в ее сон. Пусть она скажет, как чувствует себя на новом месте, появилось ли что-то новое в ее иллюзорном мире. Если скажет, что ей страшно и вообще все хреново, тогда придется ее отсюда забирать. На худой конец, можно будет снять ей квартиру и попробовать переманить Семеновну.

– …Я присяду? Не возражаете?

Задумавшись о своем, Мирон не сразу заметил остановившуюся перед скамейкой эффектную блондинку. В отличие от большинства постояльцев усадьбы, она была одета не в белый махровый халат, а в шелковый брючный костюм, чем-то смахивающий на пижаму. На очень стильную и, очевидно, очень дорогую пижаму.

– Прошу! – Мирон подвинулся, освобождая для блондинки место на скамейке. Он еще успел подумать, что голос ее кажется ему знакомым, но сформулировать эту мысль до конца не успел.

– Вы уже на работе, Мирон? – спросила блондинка и с ловкостью фокусника извлекла из складок своей пижамы серебряный портсигар.

– Астра? – Он смотрел на свою визави с недоверием и недоумением.

– Не узнали? – Она усмехнулась. – Вот что грязь животворящая делает! Все, как обещала моя косметичка: каждая маска – минус пять лет. Согласны?

– Не знаю. – Мирон покачал головой. – Мне трудно судить, мадам. Без камуфляжа я вижу вас впервые, но думаю, что лишние пять лет в вашем случае погоды не сделали бы.

Она и в самом деле была хороша. Было в ней что-то, что неуловимо роднило ее с Мартой. И это точно был не цвет волос. Астру можно было смело назвать женщиной без возраста. Во всяком случае, опыта Мирона явно не хватало на то, чтобы хотя бы приблизительно определить, сколько ей лет. Опыта Мирона хватало лишь на то, чтобы понять, что Астра очень привлекательная женщина.

– Обожаю комплименты! – Она сжала сигарету накрашенными алой помадой губами, щелкнула серебряной зажигалкой. – Кстати, спасибо, что выручили в прошлый раз. Машенька женщина хорошая, и руки у нее золотые, но вот это ее стремление соблюдать все правила… – Астра покачала головой. – Если бы не их уникальная СПА-программа, ноги бы моей здесь не было. Но приходится терпеть, прятаться по кустам, как школьнице. – Она многозначительно глянула на пропуск Мирона. – Смотрю, вы уже в штате.

– С завтрашнего дня. Сегодня у меня экскурсия. – Врать незнакомой женщине, да еще такой привлекательной, не было никакого смысла.

– И вы отправились на экскурсию в одиночестве?

– Хотел составить собственное впечатление об этом месте.

– Составили?

Мирон кивнул.

– И как вам тут?

– Так же, как и вам. Если бы не их уникальная программа, ноги бы моей здесь не было. – Он усмехнулся.

– Не нравится в раю? – Астра затянулась сигаретой и выпустила идеально ровное колечко дыма.

– Не уверен, что это рай. – Все-таки, он излишне откровенен с незнакомой женщиной, пусть и такой привлекательной. – Дисциплина, пропуска, правила… Ну, вы меня понимаете.

– Понимаю. – Астра кивнула. – Но лично мне как раз и не хватает дисциплины. Видите ли, я существо до крайности хаотичное и бессистемное, а тут все по плану, все по расписанию. Опять же, скука смертная, хочешь – не хочешь, а начнешь заниматься полезным делом.

– Можно спросить? – Мирон покосился на Астру. Профиль у нее был удивительно четкий. Наверное, без пластических хирургов дело не обошлось.

– Спрашивайте!

– Кто вы по профессии?

Подумалось вдруг, что такая женщина, как Астра, запросто может оказаться женой какого-нибудь олигарха, светской львицей и прожигательницей жизни. Впрочем, на львицу Астра была похожа, а вот на прожигательницу не очень.

– Ой, какая профессия?! О чем вы? – Она взмахнула рукой с зажатой в ней сигаретой. – Я в некотором роде бездельница, Мирон.

Вот и не угадал, сама призналась, что бездельница. Стало даже немного обидно. И за собственный промах, и за ту легкость, с которой Астра призналась в своей бесполезности и никчемности. Задавать вопросы расхотелось, но Астра, оказывается, еще не закончила с ответами.

– Я писательница, – сказала она заговорщицким шепотом и тут же рассмеялась: – Не спрашивайте меня про жанр! Мальчики такое не читают.

– В смысле, настоящая писательница? – От сердца отлегло. Все-таки, писатель – это тебе не бездельник, а вполне себе нормальный член общества, хоть и не особо часто встречающийся.

– Ну, как вам сказать? – Астра задумалась. – Можно ли считать писателем человека, издавшего всего одну книгу?

– Как по мне, писателем можно считать даже человека, написавшего всего одну книгу, – сказал Мирон.

– Вы такой великодушный молодой человек! – Астра усмехнулась то ли ласково, то ли иронично. А может быть, одновременно и ласково, и иронично. – Ну, в таком случае, я самая настоящая писательница.

– И вы сбежали в этот рай, чтобы творить? – Мирон тоже усмехнулся. – Атмосфера, покой и все дела?

– Ага, – Астра кивнула. – Творить в перерывах между СПА-процедурами. Пока получается не очень. Хотя, сказать по правде, на это место я возлагала большие надежды.

– В плане атмосферы?

– В плане истории. Вы местный, Мирон?

– Я из города, но Ба говорит, что корни мои отсюда. В смысле, не из усадьбы, а из близлежащей деревни Видово. А вы пишите исторический роман? Ну, раз вам нужна история.

– В каком-то смысле. Но тут неинтересно, Мирон. – Астра покачала головой. – Все вылизано, все выхолощено. Мне кажется, не осталось ничего от прежней усадьбы. Новодел, понимаете?

– А вам хочется чего-нибудь этакого? Загадочного и заброшенного?

– Ну, было бы интересно.

Мирон чуть было не порекомендовал ей прогуляться к водонапорной башне. Остановился в самый последний момент. Конечно, мертвых девочек Астра в башне не увидит, но вверх подняться обязательно захочет. А лестница все-таки достаточно крутая, а каблуки у Астры почти такие же высокие, как у Милочки. Нет, лучше уж пусть скучает в безопасности, чем шастает по заброшкам, рискуя свернуть себе шею.

– А у вас есть на примете что-то интересное? – спросила она с надеждой.

– Нет. – Мирон покачал головой. – Но, если вдруг найду, обязательно вам сообщу.

– На вас вся надежда! – Астра вспорхнула со скамейки. – Было бы обидно помереть в раю от скуки. Ладно, у меня массаж. Еще увидимся!

Шла она легкой, летящей какой-то походкой. И то ли шелковый костюм, то ли шелковая пижама так эффектно подчеркивали стройность ее фигуры, что Мирон аж засмотрелся.

Перед тем, как уехать из Гремучего ручья, он заглянул во флигель. Семеновна не обманывала, когда говорила, что устроит Леру с максимальным комфортом. Устроила. Лера лежала в веселенькой бирюзовой распашонке на белоснежных простынях, заботливо укутанная одеялом до самых подмышек. Выглядела она такой же бледной, как и раньше, но куда-то исчезло ощущение безысходности, которое окружало ее все это время.

Цербер нес вахту возле окна, а на подоконнике стоял букет роз. В больничной палате не было места ни живым цветам, ни ярким краскам, но комната во флигеле почти ничем не напоминала больничную палату. И пахло здесь не болью и страданиями, а вот этими самыми розами.

Наверное, Мирон слишком долго смотрел на букет, потому что Семеновна вдруг всполошилась:

– Договорилась с садовником. Он каждый день обещал приносить свежие. Вам не нравится, Мирон? Убрать?

– Почему не нравится? Очень даже нравится, – успокоил он ее. – Вы прекрасно тут все обустроили. Ей бы тоже понравилось.

Последняя фраза прозвучала как-то неправильно, словно бы Леры уже не было в живых, и Мирон с досадой мотнул головой.

– Делайте все, как считаете правильным. Уверен, она оценит, когда придет в себя.

Семеновна улыбнулась простой и искренней улыбкой, подошла к окну, чтобы поправить занавески. Лежащего на ее пути Цербера она обошла. Мирон был уверен, что призрачного пса она не видит, но, наверное, даже обычные люди могут чувствовать его присутствие. А Цербер мог бы и подвинуться. А то разлегся тут, понимаешь…

Наверное, Цербер умел читать его мысли, потому что беззвучно клацнул челюстями и мигнул трижды. Мирон украдкой погрозил ему пальцем и, попрощавшись с Семеновной, вышел из флигеля.

Глава 24

– И что у них с анатомией? – спросила Людмила.

Она ловко орудовала вилкой и ножом, разрезая стейк с кровью. Стейк она выбрала сама, и Харон мысленно порадовался, что их вкусовые пристрастия совпадают.

Этот вечер он планировал провести в одиночестве над полученными в результате аутопсии упыря препаратами, но позвонила Людмила и попросила – нет, потребовала! – чтобы Харон отвел ее наконец в ресторан.

И он отвел ее в свой любимый ресторан. Собственно, ресторан был во всех смыслах его – осторожной попыткой расширить свои бизнес-горизонты и, кажется, вполне удачной инвестицией. По крайней мере, кухня тут была отличная, а шеф-повара Харон переманил из области.

– Кроме того, что мы уже видели, ничего особенного.

Харон придвинул к себе тарелку со стейком, потянулся за приборами. Было что-то удивительно уютное в том, что они могли разговаривать о таких вещах за ужином. Никто не закатывал глаза, не бледнел и не готовился рухнуть в обморок. Тема их разговора никоим образом не влияла на аппетит Людмилы. И это было просто замечательно!

Харон не считал себя социопатом в классическом смысле этого слова. Да, ему было удобнее и проще в одиночестве, но коммуницировать с другими людьми он тоже умел. Пусть не любил, но интересы бизнеса требовали его непосредственного участия в процессе. Его нельзя было назвать обаятельным, но и мрачным дикарем он тоже не был. А еще он был мужчиной, со свойственными любому мужчине потребностями. Прежние попытки пригласить понравившуюся даму на свидание неизменно заканчивались провалом. То ли из-за его излишней прямолинейности, то ли собственную коммуникативность он все-таки немного переоценивал. Трижды потерпев фиаско на любовном фронте, Харон пришел к выводу, что за удовлетворение физиологических потребностей куда проще и куда рациональнее платить звонкой монетой, а не романтическими ужинами.

Людмила стала первым исключением из правил за долгие годы. Даже тот факт, что она сама напросилась на ужин, казался Харону невероятным. Что уж говорить про то, как отчаянно и решительно она отбивалась от упыря. Почти голыми руками отбивалась. Разве можно считать полноценным оружием дамскую туфлю? И стейк она ела с кровью. И аутопсию обсуждала за столом с той же легкостью, с какой иные дамы обсуждали поход к маникюрше. Удивительная женщина. Удивительная!

– Кстати, что у него там с пищеварительной системой? Знаешь, я сегодня специально прочла трактат по анатомии и физиологии вампиров.

– Трактат? – Харон посмотрел на нее с изумлением.

– Ну, не настоящий трактат, разумеется! – Людмила взмахнула вилкой с наколотым на нее кусочком стейка. – А такой… гипотетический. Типа, в каждой сказке есть доля правды. Понимаешь?

– Стараюсь понять. И что там в трактате?

– О, там много всякого интересного! Представляешь, народ попытался подвести научную базу буквально под все! Например, обращение человека в упыря объясняется вирусной инфекцией. Угадай, какой путь передачи?

– Гематогенный.

– Правильно, через укус. Поехали дальше! Уверена, ты знаешь про лимит Хейфлика? Это ограничение числа делений живой клетки. Именно им объясняют старение.

– Я знаю. Пятьдесят, пятьдесят два деления максимум. Дальше смерть.

– А у вампиров каким-то образом этот лимит преодолен. Поэтому они способны жить так долго. Отсюда же и способность к регенерации.

– Мы не видели особой регенерации. – Даже в таких вот гипотетических изысканиях Харон предпочитал быть точным.

– Мы не увидели ее, потому что ты его укокошил, – сказала Людмила, подавшись вперед и перейдя на заговорщицкий шепот.

– Допустим. – От нее пахло чем-то терпко-тяжелым, удовым. Харону нравился этот неординарный аромат.

– Переходим к физиологии. Вампир считается живым трупом.

– Кем считается? – уточнил Харон. Он не хотел обидеть Людмилу недоверием, но коль уж у них случилась почти научная дискуссия…

– Не знаю, кем. Летописцами. Ну там отсутствие сердцебиения, гипотермия…

– Я уверен, у той особи было сердцебиение.

– Когда? – Людмила сощурилась. – В овраге, когда ты проводил первичный осмотр и констатировал смерть?

– Туше. – Харон едва заметно улыбнулся. Он умел принимать собственные промахи. – Но остановил его именно удар в сердце. Я обнаружил гематампонаду перикарда во время вскрытия. А это означает…

– Это означает, что какое-никакое кровообращение у него все-таки было, – закончила за него Людмила. – Но, прошу заметить, гемотампонада произошла уже во время второй его смерти. И отсюда вывод: первый раз он умер не до конца. Просто все его физиологические и метаболические процессы замедлились до такого состояния, что определить их обычными методами стало невозможно. В той статье написано, что состоявшийся вампир может сознательно регулировать свой метаболизм: разгонять до запредельных возможностей или тормозить до состояния трупа. Будь добр, налей мне еще вина! Шикарное у них тут вино!

Харон чуть не сказал, что лично занимался составлением винных карт и подбором поставщиков, но вовремя прикусил язык. Людмиле совсем необязательно знать, что этот ресторан принадлежит ему. Почему-то Харону казалось, что в ее глазах его ценность в качестве патологоанатома куда выше, чем в качестве ресторатора.

– А вот по поводу анатомии мнения ученых разошлись. – Людмила пригубила вино и сощурила свои удивительные, кошачьего разреза глаза. – Одни считают, что пищеварительная, дыхательная и выделительная системы у вампиров носят рудиментарный характер, другие утверждают, что в этом смысле нет никаких анатомических особенностей.

– Все системы на месте. – Харон отпил из своего бокала.

– Я так и думала! Теперь зубы. У полноценных вампиров клыки прячутся в альвеолы и выдвигаются исключительно во время приема пищи. Обалденный стейк! – Людмила подцепила вилкой еще один кусочек мяса. – Наш, выходит, не совсем полноценный. Зубья ж у него на месте?

– Пришлось даже немного подпилить.

– И твоя черепушка тоже от неполноценного вампира, – сказала Людмила с легким злорадством. Почему-то конкретно этот артефакт ей очень не понравился.

– Не обязательно. Я допускаю, что окончательная смерть отключает эту опцию.

– Типа, зубы больше не задвигаются в челюсть?

– Если говорить языком обывателя, то да.

– Да, в таком разрезе я эту проблему не рассматривала. Давай теперь поговорим про жажду крови! – Людмила склонила голову, посмотрела на Харона лукаво.

– Давай поговорим. – Как же ему нравился этот псевдонаучный разговор! Кто бы мог подумать!

– Предполагается, что жажда крови связана с дефицитом некоего вещества, которое приводит к нарушению работы головного мозга, особенно лобных долей. Красиво, да?

– Лобная психика?

Идея и в самом деле казалась Харону красивой. Ведь всякому врачу известно, что лобная психика проявляется у пациента расторможенностью и приступами немотивированной агрессии. Это помимо игнорирования социально-этических норм.

– Ага. – Людмила кивнула.

– Этиология лобной психики предполагает физические изменения в тканях и сосудах мозга. А ты сейчас пытаешься объяснить все метаболическими причинами.

– Это не я пытаюсь. – Милочка усмехнулась. – Это авторы трактата пытаются, а я просто пересказываю тебе прочитанное. Согласись, сама идея красивая! Я вижу прямую аналогию, скажем, с острым дефицитом глюкозы в крови. Вот только у обычного человека гипогликемия заканчивается комой, а упырь растормаживается и становится смертельно опасным для окружающих.

– И что это за вещество? – спросил Харон. – Про него что-то написано в трактате?

– Нет. – Мила покачала головой. – На то он и псевдонаучный, чтобы в нем имелись недоказуемые допущения.

– Плохо. Любой трактат должен иметь свою логику.

– Дорогой мой, ты слишком многого требуешь от увлеченного обывателя. Мне ситуация видится так! Есть некое вещество, гормон, медиатор или что-то похожее, которое не способно синтезироваться в зараженном вирусом вампиризма организме. Опять же, возвращаемся к аналогии с сахарным диабетом первого типа. У человека дефицит инсулина, поэтому для качественного функционирования ему требуется поступление инсулина извне. У вампира дефицит некоего вещества, присутствующего в крови, поэтому ему требуется поступление крови извне. А с учетом того, что этот дефицит вызывает нарушение работы головного мозга, мы получаем картину бесконтрольной агрессии в результате голода. Гладко получается?

– С точки зрения увлеченного обывателя вполне.

– Теперь давай поговорим про светобоязнь. Кстати, как ты думаешь, она вообще существует? Вот, к примеру, в «Сумерках» вампиры могли спокойно выходить на свет.

– В «Сумерках»? – переспросил Харон.

– Ай, книжка такая. Не бери в голову!

– И что сказано насчет светобоязни в трактате? – Харон наполнил вином опустевший бокал Людмилы.

– Ты не поверишь! – Она поднесла бокал к глазам, посмотрела на Харона сквозь тонкое стекло.

– Снова некое вещество, которое разрушается от действия ультрафиолета? – предположил он.

– Не угадал!

Харон чуть было не оскорбился. Он никогда не гадал, он строил предположения! Он уже собрался сообщить об этом Людмиле, но не смог, не захотел рушить этот ее почти детский восторг от таких же детских псевдонаучных изысканий.

– Версия в трактате другая! В клетках организма вампиров находится некое вещество. – Здесь Харон не выдержал, иронично усмехнулся. – Некое вещество, – повторила Людмила, – которое под воздействием ультрафиолета вступает в бурную фотохимическую реакцию с образованием огромного количества свободных радикалов со всеми вытекающими. Но! – Она подняла вверх указательный палец с длинным, выкрашенным в кроваво-красный цвет ногтем. – Но у древних вампиров со временем может выработаться некий защитный механизм, останавливающий эту реакцию!

– Некий? – Харон отсалютовал Людмиле своим бокалом, пригубил вино.

– Я думала, тебя смутит слово «древний». – Людмила отпила из своего бокала, блаженно зажмурилась. – Потому что прямо сейчас мы переходим из плоскости медицинской в плоскость этнологическую. А нет! – Она взмахнула рукой с бокалом, и несколько рубиновых капель упало на белоснежную льняную скатерть. Харон поморщился. Он терпеть не мог беспорядок. – Еще немного физиологии! Есть вампиры чистокровные. Ты знал?

Он покачал головой, усилием воли отвел взгляд от испачканной скатерти.

– Чистокровные обладают куда большим пакетом опций, чем обращенные. Объясняется это тем, что инфицирование и обращение в их случае происходит еще в материнской утробе, сразу с учетом генетической информации, зашифрованной в геноме вируса. Ну, а обращенным приходится до всего доходить самостоятельно, так сказать, методом проб и ошибок. Кстати, ты знал, что женщины-вампиры стерильны?

– Откуда же мне? – Харон не удержался от улыбки.

– Я тоже не знала, но факт интересный. Способностью к фертильности обладают только особи мужского рода. Заметь, исключительно чистокровные.

– Вижу нестыковку, – сказал Харон. – Если особи женского рода стерильны, откуда вообще берутся чистокровные вампиры?

– От связи мужчины-вампира с обычной женщиной. Женщина, к слову, после рождения ребенка погибает.

– От вирусной инфекции?

– Вот уж не знаю, но можно же предположить, что на протяжении беременности плод каким-то образом защищает организм матери от преждевременной гибели?

– Предположить можно, доказать – нет.

– Как бы то ни было, а судьба у женщины, связавшейся с вампиром, трагична. Кстати, первородные вампирши в иерархии стаи стоят ступенькой ниже, чем первородные вампиры, именно по причине своей непригодности к продолжению рода. Вот и начались этнологические изыскания. – Людмила промокнула губы салфеткой и этой же салфеткой прикрыла пятно от вина на скатерти. – Собственно, у них там самый банальный, самый отвратительный патриархат.

– Меня волнует другое. – А вот зря он не поддержал Людмилу в ее феминистических порывах. Вон как она нахмурилась. – То есть, неравноправие полов – это, безусловно, пережиток прошлого. – Оплошность все еще можно было исправить, пусть даже и так грубо.

– И что же может быть важнее равноправия полов? – Людмила перестала хмуриться, но лицо ее оставалось каменным, как у его любимых масок.

– С точки зрения науки, – осторожно начал он, – мне кажется важным тот факт, что обращенные вампиры не обладают должным интеллектом. Сомнительно, что в реалиях современного мира они могут прожить какой-то достаточно долгий срок. Вспомни того, что напал на тебя.

Наверное, она вспомнила, потому что по каменному ее лицу прошла легкая рябь хорошо скрываемой паники. Все-таки, какой бы сильной, какой бы уникальной женщиной не была Людмила, она все равно оставалась женщиной. В том смысле, что должен быть кто-то, способный ее защитить. От этой мысли где-то в животе сделалось жарко и колко, а на коже выступила испарина. Все это: и жар в животе, и испарина, были предвестниками чего-то опасно-непредсказуемого, чего-то такого, от чего Харон старательно открещивался всю свою взрослую жизнь. Это чувство нельзя было измерить звонкой монетой и загасить бокалом дорогого вина. Это чувство нуждалось в тщательном обдумывании и взвешивании.

– Согласна! – Людмила поразительно быстро взяла себя в руки. – Он не показался мне разумным в достаточной степени. Черт побери, он вообще не показался мне разумным! – Она покосилась на проходящего мимо официанта и перешла на шепот: – Но ведь можно предположить, что все это от голода, да? Вот скушал бы он рабу божью Милочку и стал бы на порядок умнее. Возможно такое?

– Не знаю. – Харон в сомнении покачал головой. – Из той информации, которая у меня есть…

– Это насчет Гремучего ручья? – Не дала она ему закончить.

– Да, там не было разумных вампиров.

– В какой среде?

– В среде обращенных селян. Наверняка, и в среде тех немцев, тела которых нашли в овраге. Они не были самодостаточными особями с сохранным интеллектом. Я почти в этом уверен.

– Не согласна! – Людмила снова подняла вверх указательный палец. Харон посмотрел на нее изумленно: – А как насчет того смертельно-раненного, но чудом выжившего мужчины, которого описывал в дневнике мой родственник? Насколько я поняла, регенерация у него была на высочайшем уровне, а мозгов хватило на то, чтобы не загрызть никого в отряде.

– Мне кажется, не только мозгов, но и эмпатии, – сказал Харон задумчиво.

Да, под таким углом он этот вопрос никогда не рассматривал. Случай, описанный старым доктором, виделся ему любопытным медицинским феноменом, но выжившего мужчину он никогда не рассматривал как самодостаточную личность.

– Ты хочешь сказать, что среди них встречаются хорошие ребята? – Людмила подалась вперед. Харон тоже подался, не в силах отвести взгляд от чудесной картины, внезапно открывшейся в вырезе ее шелкового платья. На мгновение он даже потерял дар речи: и от картины, и от собственных догадок.

– Давай предположим, что среди них встречаются высокоинтеллектуальные особи, способные контролировать свои… инстинкты. – И взгляд от Людмилиного декольте он мужественно отвел. В конце концов, чем он хуже вампиров? Он тоже в состоянии контролировать свои инстинкты.

– Тогда это должен был быть первородный вампир. – Людмила лукаво улыбнулась и откинулась на спинку своего стула. Неужели, догадалась о том, какие низменные, какие приземленные у него мысли? – Но ты сам говорил, что эпидемия вампиризма началась после того, как в Гремучем ручье поселились эти… – Она задумалась, вспоминая фамилии.

– Фон Клейсты, – помог ей Харон. – Да, я смею утверждать, что именно с их подачи началась эта трагедия. Возможно, в результате каких-то научных экспериментов.

– То есть, ты на полном серьезе предполагаешь, что они могли ставить эксперименты на живых людях?

Харон кивнул. Людмила несколько секунд о чем-то размышляла, а потом тоже кивнула.

– Хорошо. Сам факт вампиризма не отменяет научный прогресс. Этот фон Клейст мог быть высокообразованным упырем. Так сказать, с научным подходом. Но даже с таким допущением мы снова упираемся в одну и ту же проблему.

– Какую? – Ему и в самом деле было интересно. Сказать по правде, ему было интересно даже тогда, когда эта женщина говорила полную ерунду. Вот такой феномен.

– От первородного вампира не может произойти разумный обращенный вампир. Они плодили безмозглых голодных зомби. Так?

– Получается, что так, – согласился Харон.

– И глупо было бы представить, что сам раненный аж двенадцать раз Отто фон Клейст явился в партизанский отряд, где его мужественно спас мой предок. Уж кого-кого, а этого упыря все местные партизаны должны были знать в лицо. Согласен?

Харон снова кивнул.

– И тот человек покинул отряд, оставив всех в живых, не натворив никаких бед. То есть, проявил не только силу воли, но и в какой-то мере гуманизм. В итоге мы имеем вампира, который наверняка не был первородным, но при этом во время обращения…

– Инфицирования, – мягко поправил ее Харон.

– Ок, пусть будет инфицирование! Который после инфицирования сумел сохранить не только интеллект, но и душу. Как бы пафосно это не звучало. Так?

– Вполне вероятно. – Харону нравилось с ней соглашаться. И дело было не в феминизме и не в патриархате. Просто нравилось и все.

– В таком случае, у меня первый вопрос. Кто он? Кто этот разумный и высокодуховный вампир?

– Я бы задал другой вопрос.

– Задавай!

– Каким образом ему удалось сохранить разумность и высокодуховность?

– Это вопрос научный. – Людмила мотнула головой. – А меня интересует практическая часть истории. Какой человек сумел пережить инфицирование и в каком-то смысле все равно остаться человеком? Есть что-нибудь необычное в твоих исторических заметках? Хоть какой-нибудь намек?

– Нет, – сказал Харон.

– Ты мог забыть. Или не обратить внимание.

– Я не мог забыть, Людмила. У меня фотографическая память. Я помню каждую строчку. Там не было никаких имен и никаких намеков.

– Значит, грош – цена твоим историческим заметкам! – Заявила она. – Нужно искать новые. Нужно искать доказательства. Но этим вопросом мы займемся потом, а сейчас позволь мне продолжить список. – Дожидаться дозволения она, разумеется, не стала, продолжила почти мгновенно: – Если вампиры живут дольше, чем обычные люди, то можно предположить, что этот человек… – Она на мгновение задумалась, – что этот вампир жив до сих пор.

– Я не обладаю достаточной базой знаний, чтобы утверждать это наверняка, – осторожно ответил Харон.

– Ну, а я обладаю достаточной смелостью, чтобы утверждать. Тот вампир мог запросто дожить до наших дней.

– Теоретически.

– А мы пока только теоретизируем, Харон, строим догадки, делаем предположения. Отто Фон Клейста и его сестрицу убили партизаны. Это неоспоримый факт?

– Прямых доказательств у меня нет, но вероятность такого исхода очень велика.

– Хорошо. Заметь, я пока не спрашиваю, как простой смертный может убить почти бессмертного…

– У меня есть предположение, – сказал Харон неожиданно даже для самого себя. Людмила посмотрела на него вопросительно и немного недоверчиво. – Исходя из результатов аутопсии и псевдонаучных предположений. – Он улыбнулся чуть виновато.

– Валяй! – разрешили она. В голосе ее был совершеннейший азарт.

– Один из вариантов мы доказали на практике. Удар в сердце – полностью прекращает их жизнедеятельность. В этом у меня нет никаких сомнений. Второй вариант следует из того, каким способом были убиты люди, найденные в овраге.

– Пуля в лоб! – Глаза Людмилы горели колдовским блеском. Уникальная женщина!

– Да. Необратимое разрушение структур головного мозга. Пуля в лоб в современном мире, декапитация – в мире средневековом.

– Усекновение башки? Красиво. – Людмила улыбнулась. В мягком свете свечей в этом своем сексуальном платье, с этой своей алой помадой она и сама была похожа на вампиршу. Очень привлекательную вампиршу. – Наверное, осиновый кол в сердце – это тоже средневековая интерпретация шпаги. Не напасешься шпаг на каждого упыря.

– Вероятно, ты права.

– А как насчет серебра? Серебра, святой воды и прочих атрибутов веры?

– Я не знаю. На этот счет у меня нет никаких догадок.

– Ладно, хорошо уже то, что этих тварей можно убить.

Ужинающая за соседним столиком дама с легким укором посмотрела в их сторону. Не каждому разговоры об убийствах могут поднять аппетит. Харон поклонился даме и виновато улыбнулся.

– Надо же, какие церемонии, – проворчала Людмила. В голосе ее ему почудились ревнивые нотки.

– Давай попробуем говорить чуть тише. – Ей Харон тоже улыбнулся. Только не виновато, а так, как не улыбался никогда раньше. Наверное, Людмила почувствовала эту исключительность, потому что мгновенно перестала дуться.

– Следующий вопрос, – сказала она, придвигая к себе салат с креветками. – Если фон Клейсты давно мертвы, то кто обратил… кто инфицировал нашего клиента?

И вот это был самый правильный, можно сказать, единственно важный вопрос! Кто сейчас, спустя почти сотню лет, повинен в случившемся в овраге? Харон не сомневался, что именно этот человек, или кто он там на самом деле, виноват в автокатастрофе и нескольких человеческих жертвах.

– Мы с тобой сейчас думаем об одном и том же? – спросила Людмила шепотом.

– Я не знаю, я не умею читать мысли.

– Тогда я тебе их озвучу. Реальность такова, что в нашем благословенном, на хрен никому не нужном городишке появился настоящий вампир. И появление его ознаменовалось аварией экскурсионного автобуса. – Она ненадолго замолчала, а потом продолжила чуть растерянно: – Харон, а ведь он покусал многих. Этот упырь погрыз не только нашего клиента. Я помню раны, с которыми привозили в больницу пострадавших. Это были нетипичные для автомобильной аварии раны. Рваные, словно от зубов. Надо будет уточнить у Мирона. Может быть, делали какие-то экспертизы. Хотя, о чем я?! Какие экспертизы?! Авария и есть авария, что там выискивать? – Она снова замолчала, на сей раз надолго. Харон уже начал тревожиться, но Людмила заговорила снова, и в голосе ее звучал страх: – Послушай, если он их покусал, то они должны тоже того… перекинуться в вампиров?

И это тоже был один из вопросов, требующих незамедлительного ответа. Харон не знал про те странные раны. Ни Мирон, ни Людмила его об этом не информировали.

– Ну, чего ты молчишь? – спросила Людмила требовательно. – Могут или нет?

– Я не знаю. Дай мне время подумать.

– Думай, а я пока займусь делом. У них тут отличный шеф-повар. Надо будет попросить книгу жалоб и предложений.

– Зачем?

– Написать, что повар гениальный, и его следует поощрить материально.

Харон едва не сказал, что зарплата у повара такая, что ни в каких дополнительных поощрениях он не нуждается, но вовремя одумался. Вместо этого он сказал другое:

– В случившемся мне видится некоторая несостыковка, которая дает нам надежду на то, что больше обращений не будет. Но моя версия противоречит версии вирусной природы самого феномена вампиризма. Обращается не тот, кого просто укусили, а тот, кого почти полностью обескровили, считай, довели до смерти. Предположу, клинической смерти. Наверное, именно на этом этапе условного физического небытия и происходит финальная трансформация.

– В некоторых книгах окончательное обращение происходит лишь после того, как вампир поделится своей кровью с жертвой, – сказала Людмила.

– В каком смысле поделится? – уточнил Харон.

– Ну, например, в кино все это выглядит весьма красочно. Прекрасный и страшно одинокий перед лицом вечности вампир дает не менее прекрасной и не менее одинокой девице испить собственной кровушки. Вот тебе и алиментарный путь заражения, так сказать, через продукты питания. Но, наверное, можно допустить случайное попадание крови вампира в кровеносное русло жертвы. Из-за небольшой ранки, к примеру. И тогда мы имеем то, что имеем: одного обратившегося и нескольких пострадавших от вампира, но выживших.

– Они должны были видеть того, кто на них напал. – Предположение это было вполне разумным и логичным. Странно, что Людмила сама до него не додумалась.

– Это просто. – Людмила легкомысленно взмахнула рукой. – Он заставил их забыть, задурил голову.

– Задурил голову? – переспросил Харон.

– Классика жанра: вампиры обладают силой внушения. Они могут внушить жертве все, что посчитают нужным.

– Очень удобно, – сказал Харон. – Амнезия жертвы решает множество проблем.

– Подведем итоги? – предложила Людмила и приподняла свой наполовину полный бокал.

– Подведем.

– Значит так! – Она залпом, совершенно по-мужски, допила вино. Эстетики в этом было мало, а вот завораживающей, какой-то животной страсти с избытком. – В нашем городишке объявился вампир.

Наверное, это было слишком громкое заявление, во всех смыслах громкое, потому что дама за соседним столиком посмотрела на них одновременно с любопытством и неодобрением.

– Собираемся косплеить «Сумерки»! – Людмила помахала ей рукой. – Увлеклись!

– Косплеить «Сумерки»? – шепотом переспросил Харон.

– Не бери в голову, это ради конспирации. – Она тоже перешла на заговорщицкий шепот. – У нас появился вампир. И мы не можем доподлинно знать, первородный он или обращенный, но точно знаем, что он достаточно опытный, чтобы выжить в нашем суровом мире и сохранить свою суть в тайне.

– Не похож он на опытного, – возразил Харон. – Опытные не работают так грязно.

– Был голоден – увлекся. – Людмила не собиралась сдаваться.

– А тут подвернулся целый автобус с туристами? – спросил он.

– Черт! – Людмила принялась рыться в своей сумочке. – Я же совсем забыла показать тебе это! – Она вытащила смартфон, поклацала алым коготком по экрану и придвинула Харону. – Смотри, это момент, предшествовавший аварии. Видео мне дала одна из пассажирок автобуса. Я хотела показать тебе его в тот вечер, но как-то стало не до того. А потом я просто забыла. Смотри!

Харон посмотрел. Увиденное было странным и лишенным логики.

– Этого не может быть, – сказал он, возвращая смартфон Людмиле.

– Почему? – спросила она.

– Ни у одного живого существа не может быть такой реакции. Если на пути автобуса встал человек…

– Его бы размотало по асфальту, – закончила за него Людмила зловещим шепотом. – Но никого не размотало. В числе жертв ДТП оказались только пассажиры автобуса. Ну, какие выводы, господин Харон? – Она посмотрела на него с вызовом, словно бы проверяла его на сообразительность. Это было немного обидно, но Харон все равно ответил.

– Кроме того, что это существо обладает нечеловеческой реакцией?

Людмила молча кивнула в ответ.

– Он охотился.

– Вампир? – Лицо Людмилы вдруг сделалось смертельно бледным, с ее щек тут же сошел хмельной румянец.

– Да, он специально спровоцировал аварию, чтобы получить в свое распоряжение как можно больше жертв.

– Пикник на обочине. – Людмила промокнула салфеткой выступившую на лбу испарину.

– Можно и так сказать. Наверное, он не планировал оставлять следы.

– Но что-то пошло не так, и он сорвался, выпил одну из жертв до конца! – Румянец медленно возвращался на лицо Людмилы. – И это значит, что он не умеет держать себя в руках.

– Или ему плевать на социальные нормы.

– Или и то, и другое сразу. И я тут подумала. – Людмила посмотрела на него испытующе. – Почему ты думаешь, что это «он»? Вести себя так… импульсивно может и женщина.

Он чуть было не спросил, судит ли она об этом по себе, но в который уже раз удержался на самом краю. Да, Людмила была до крайности импульсивной женщиной, его предположение могло ее как повеселить, так и оскорбить. Поэтому лучше было не рисковать.

– Надо бы позвонить в морг. – Она так быстро меняла тему разговора, что Харон не всегда за ней поспевал.

– Зачем? – спросил он.

– Попытаюсь выяснить, не поступали ли к ним тела со странностями. Ну, там обескровленные, покусанные… – Людмила замолчала, припоминая, что еще можно счесть за странность.

– Спроси у меня, – сказал Харон.

– Не поняла? – Она посмотрела на него с недоумением.

– Почти все тела в этом городе проходят через мою контору.

– Как я могла забыть! Ну и как, ты видел странных мертвецов?

Он не видел странных мертвецов, но он, несомненно, видел кое-что странное. Оно было настолько странным, что он впервые за свою карьеру ошибся, спутал живое с неживым, распахнул дверь смерти, но она отказалась входить и отказалась забирать ту, которую он для нее приготовил.

– Что? – спросила Людмила.

Определенно, эта женщина невероятно чутко чувствовала, как меняется его настрой. В этом было что-то одновременно лестное и пугающее. – Ты вспомнил что-то странное, Харон?

– Это вряд ли связано с нашим делом.

Вот у них уже появилось «наше дело». Как быстро и как легко удалось Людмиле втянуть его в эту авантюру! Или Людмила тут ни при чем, а всему виной его собственный интерес? Ему ведь интересно! Странности в привычном и незыблемом мире всегда одновременно раздражали и возбуждали его. А на теле той девочки не было иных следов, кроме как от травм. Харон был в этом совершенно уверен. Он доверял и своим глазам, и своим рукам, и своему профессионализму. Доверять-то доверял, но все равно умудрился так оконфузиться, спутать живое с неживым. А может быть, причиной всему то, что девочка – не совсем человек? Может быть, это именно она вампир. Молода, экспрессивна, безрассудна и неосторожна. Может быть он и не почуял ее суть потому, что она не человек? Может быть, она потому и не погибла в той аварии, из-за особенности метаболизма и уникальной регенерации?

Идея была настолько хороша, что Харон чуть было в нее не поверил, но снова остановился в самый последний момент. Девочка из оврага не могла быть вампиром, хотя бы потому, что на автобус с туристами напали, когда она пребывала в глубокой коме. Ведь не станет он на полном серьезе допускать, что пациентка, находящаяся в вегетативном состоянии, может незамеченной выбраться из палаты интенсивной терапии, совершить преступление и незамеченной же вернуться! Или может? Со всеми этими вампирскими хлопотами он совсем о ней позабыл. Вверил в заботливые руки Марты ее беспомощную оболочку и успокоился. А ведь в этой девочке, несомненно, есть что-то особенное, что-то, что зацепило сначала его, а потом и Мирона. Слишком быстро он сбросил со счетов ту аварию.

– Эй! – Людмила тронула его за руку, и он вздрогнул от неожиданности. – Ты сейчас думаешь про эту девчонку, да? – Все-таки, она уникальная женщина! Есть в ней что-то ведьмовское. – Она разбилась на мотоцикле в том же овраге, почти на том же самом месте. Если бы ты ее тогда не нашел, она бы непременно умерла.

А вот с этим утверждением он не мог согласиться. Девочка оказалась куда крепче и куда живучее.

– Она и сейчас жива исключительно в формальном смысле, – сказал он.

– Но надежда все равно есть. Как ни крути, а она невероятно везучая особа! Она попала в аварию на заброшенной дороге, по которой почти никто больше не ездит.

– Я езжу, – возразил Харон.

– Я и говорю – везучая. Ты поехал по той самой дороге в тот самый момент, когда ей была нужна помощь. Ты отвез ее в больницу, где почетный вымпел доброго самаритянина у тебя перехватил Мирон. А дальше ей снова повезло: поблизости оказался нейрохирург с мировым именем, который совершенно бесплатно провел ей высокотехнологическую и весьма недешевую операцию.

– Ты исключила из этого перечня счастливых совпадений себя, – сказал Харон. – Это ведь ты уговорила того нейрохирурга.

– Грешна! – Людмила не стала отпираться. – Иногда я испытываю странную потребность творить добро направо и налево.

Да, это действительно была странная потребность. Сам Харон предпочитал творить добро только за деньги. Исключение он делал лишь для друзей, а друзей его можно было пересчитать по пальцам одной руки.

– Может быть тогда ты его спугнул? – спросила Людмила, наблюдая, как официант ставит перед ней кофе и чудеснейший, вкуснейший десерт. – Он, типа, обкатывал схему. Сначала авария, потом нападение на беспомощную жертву. Ай, нет, – она покачала головой. – Для него ты тоже беспомощная жертва. Он мог поужинать и тобой тоже, а потом заставить тебя все забыть.

А вот это было неожиданно обидно. Харон не считал себя беспомощной жертвой, на то у него были все основания. Доказательство этого сейчас лежало в городском морге с дырой в сердце и аккуратно подпиленными клыками. Досадно, что Людмила думает иначе.

– Прости. – Она снова коснулась его руки. – Я знаю, на что ты способен в честном и открытом бою. Но та тварь куда умнее и куда опаснее нашего клиента. Она могла напасть на тебя исподтишка.

В сказанном была своя логика, но Людмила все равно сильно ошибалась на его счет. Почти все люди ошибались, а он не стремился их переубеждать. Ему было комфортно существовать в собственном, под собственные нужды созданном мире. В этом мире было удобно хранить свои тайны. Но в одном Людмила точно была права: пришло время действовать. Больше не получится отсидеться, ограничиваясь исключительно научными изысканиями. Пришло время выйти из тени, в прямом и переносном смысле.

Глава 25

– Ну, как тебе на новом месте?

На сей раз Лера подготовилась к его визиту основательнее: компьютерный стул заменила на удобнейшее кожаное кресло, подкинула дровишек в камин, расставила на пыльных подоконниках хрустальные вазы с чуть поникшими, но все же похожими на живые розами.

– Спасибо, здесь мне лучше. Кажется.

На ней теперь была та самая веселенькая сорочка, в которую ее обрядила Семеновна. Сорочка была не только веселенькая, но и довольно короткая. Лере приходилось то и дело натягивать ее на голые коленки.

– У меня появились розы. – Она кивнула в сторону окна, перед которым растянулся Цербер.

– Там у тебя тоже есть розы, – сказал Мирон, вытягивая перед собой гудящие от усталости ноги. – И отличная сиделка. Ее зовут Семеновна. Она дипломированная медсестра и хорошая тетенька. Цербер, подтверди!

Цербер подтвердил – рыкнул один раз. Лера улыбнулась. Улыбка ее была невеселая. Да и чему радоваться, когда ты, как в клетке, заперта в собственном иллюзорном мире?

– И волосы отрастают быстро, – сказала она, словно разговаривая сама с собой.

Волосы ее и в самом деле изрядно выросли. Еще один медицинский феномен? Не слишком ли много феноменов на одну девчонку?..

– Только никак не могу привыкнуть, – она провела ладонью по этим своим отросшим волосам.

– К чему? – спросил Мирон.

– К шепоту. Я теперь все время слышу какой-то шепот.

Интересные дела! Выходит, он не одинок в своих слуховых галлюцинациях.

– Тебя это напрягает?

– Нет. Наоборот, мне нравится. Я пока ничего не понимаю, но иногда мне кажется, что скоро я начну различать слова.

Это вряд ли, потому что Мирон незадолго до того, как лечь спать, выяснил, что то, что они с Лерой называют шепотом, на самом деле является неким акустическим феноменом Гремучей лощины. О нем даже сказано пару слов в статье местного эколога. Об акустическом феномене и микроклимате, обусловленном особенностями ландшафта. В особенности Мирон не вдавался, ему хватило научного подтверждения тому, что сам он считал слуховой галлюцинацией.

– Расскажи мне что-нибудь, – попросила Лера и одернула сорочку.

– Что? – спросил Мирон. На самом деле он сам рассчитывал вытянуть из нее что-нибудь полезное, что-то, что позволило бы связаться с кем-то из ее родственников, но, почуяв ее тоску, отложил расспросы.

– Тут так… – Лера прищелкнула пальцами и цветы в вазах мгновенно завяли, а хрусталь потускнел. – Так грустно и одиноко. Как в тюрьме, понимаешь?

Мирон понимал. Цербер, похоже, тоже, потому что он подошел к Лере и положил голову ей на коленки.

– И скучно. – Она провела ладошкой по графитово-черной шкуре Цербера, тот зажмурился. – Что там интересненького в мире?

– Интересненького?

Наверное, было опрометчиво и безответственно рассказывать находящемуся в коме человеку сказки про вампиров, но сказки эти были не только пугающими, но и весьма увлекательными, их запала хватило, чтобы вернуть во взгляд Леры искру жадного интереса. Пусть так! Сначала жажда информации, потом жажда жизни! Психолог из него, конечно, тот еще, зато рассказчик великолепный!

Мирон рассказал ей все без утайки. Ну, почти без утайки – не стал рассказывать про то, что Харон отвез Леру сначала к себе в контору, чтобы снять с ее лица посмертную маску, и только потом стал действовать не как маньяк, а как нормальный человек. Момент этот показался Мирону не совсем этичным, да и не хотелось, чтобы у Леры сложилось о Хароне предвзятое мнение. А оно бы непременно сложилось, расскажи он ей всю правду.

И про свои видения Мирон тоже не стал рассказывать, побоялся, что Лера сочтет его ненормальным. Это было смешно и иронично одновременно. Тот факт, что он может видеть призрак мертвой собаки, казался Мирону уже не просто нормальным, а почти обыденным, а вот призраки мертвых девочек в водонапорной башне до сих пор пугали его до чертиков.

А Леру, похоже, ничто не могло напугать. Историю о вампирах она слушала с тем же радостным возбуждением, что и историю о прошлом усадьбы, в которой волей судеб оказалась. Но больше всего ей понравился вольный пересказ Мирона о том, как Милочка мужественно сражалась с пришедшим по ее следу упырем. Кажется, тут, в своем выдуманном замке с увядшими розами на подоконниках, Лера абсолютно все воспринимала как сказку. Или как сон. Собственно, это и был сон, только очень глубокий.

Мирон уже почти закончил, когда Цербер вдруг насторожился и зарычал. Глаза его теперь горели ровным красным светом.

– Что? – спросили они с Лерой почти одновременно.

– Там что-то происходит? – Мирон выбрался из своего кресла, которое вдруг сделалось чудовищно неудобным.

Цербер рыкнул и оскалился.

– Ей угрожает опасность?

– Мне?!

Последнее, что они успели увидеть перед тем, как призрачный пес исчез, были вспыхнувшие в темноте красные огни. Один раз вспыхнувшие…

– Как ты себя чувствуешь? – Мирон сдернул Леру с ее кресла, принялся ощупывать быстро и бесцеремонно.

– Что ты делаешь?!

Она попыталась вырваться, но он не отпускал, прижимал к себе. В условиях непонятной угрозы, ему казалось важным держать ее в своих объятьях. Этакая отчаянная попытка создать в нематериальном мире хоть что-нибудь материальное. Пусть даже и из их с Лерой тел.

– Как ты себя чувствуешь? – повторил он.

– Никак. – Она мотнула головой. – Как может себя чувствовать коматозница?! – Ее голос сорвался на крик, и огонь в камине зашипел и потух, а на оконных стеклах появилась паутина мелких трещин.

– Тихо. – Мирон погладил ее по голове. Волосы ее были мягкими, от них вкусно пахло чем-то травяным. – Не бойся. Все хорошо.

А вот это он зря. Нельзя давать человеку ложные надежды, тем более, когда сам ты собираешься бросить его посреди его собственного сна. Сна, который в любой момент может обернуться кошмаром.

– Не уходи. – Наверное, Лера что-то почувствовала, предвосхитила его намерение. – Мирон, не оставляй меня здесь одну. – Голос ее звучал спокойно, но он уже слышал эхо приближающейся паники.

– Мне нужно. От меня там будет больше пользы, чем здесь. Понимаешь?

Наверное, она еще не понимала того, что с болезненной остротой только что осознал он сам. Если с телом Леры что-то случится в физическом мире, этому иллюзорному миру тут же придет конец. Ему нужно возвращаться туда, а для этого нужно бросить ее здесь одну.

– Все будет хорошо. – Мирон с усилием расцепил ее сомкнутые вокруг его шеи руки. Оказывается, теперь уже она держалась за него. Как утопающий за спасательный круг. Вот только хреновый из него спасательный круг. Он даже не знает, как выйти из этого сна. Не понимает, где вход, где выход. – Лера, помоги мне!

– Как? – Она больше не цеплялась за него, стояла напротив, спрятав руки за спиной.

– Мне нужно выти из твоего сна. Выпусти меня.

Наверное, он бы сумел сделать это самостоятельно. Помучился немного и научился бы методом проб и ошибок. Но сейчас у него не было времени ни на то, ни на другое.

– Выпусти меня! – заорал он прямо ей в лицо.

Он заорал, а она обиделась. Зрачки ее расширились, сделались черными, на всю радужку.

– Иди! – закричала она на него в ответ. – Пошел вон из моего сна!

Он не пошел, он полетел. Так летит подхваченный ветром опавший лист. Вот только у листа не кружится при этом голова. Вот только лист не орет при этом благим матом от ужаса. Вот только лист не падает камнем на пол и не матерится от боли.

Окончательно в себя Мирон пришел не сразу. Несколько минут ушло на то, чтобы переждать головокружение. Наверное, переход из сна в реальность произошел слишком быстро, потому что голова не только кружилась, но еще и раскалывалась от боли. Мирон встал на ноги, покачнулся, как пьяный, и снова едва не упал. Одевался он по-стариковски: сидя на кровати и тщательно выверяя каждое движение. Выверенности этой с грехом пополам хватило на то, чтобы натянуть джинсы и футболку. Дальше дело пошло легче. Мирон, уже почти не шатаясь, прошел в кухню, забросил в рот сразу две таблетки аспирина и мельком подумал, что чувствует себя как после сильнейшего перепоя. Вот тебе и обратная сторона осознанных сновидений.

Когда Мирон садился в машину, было еще темно, но на горизонте уже занималось пурпурное зарево. К усадьбе он подъехал на рассвете, показал пропуск мрачному охраннику и, едва дождавшись полного открытия ворот, рванул вперед.

Флигель утопал в утреннем тумане, в окнах его было темно. В окнах темно, но входная дверь приоткрыта. Мирон взлетел по ступеням крыльца, ворвался внутрь, сразу же с порога налетел в темноте то ли на комод, то ли на тумбу. В голове зло пульсировала недобитая аспирином боль, а сердце трепыхалось в грудной клетке беспомощно и испуганно.

Дверь, ведущая в комнату Леры, была распахнута настежь, дверь спальни Семеновны приоткрыта. Наверное, это было сделано специально, чтобы слышать малейший шорох. Мирон же сейчас издавал не шорох, а грохот. Плевать! Хоть бы успеть!

Он успел. Лера лежала на своей навороченной функциональной кровати. Цербер лежал у ее ног.

– Что тут? – Мирон нащупал пульс под Лериным подбородком и только потом облегченно выдохнул. – Цербер, она в порядке?

Пес мигнул утвердительно.

– Типа, ложная тревога? – Цербер ничего не ответил, смотрел, немигающим взглядом. – Не знаешь?

Пес мигнул один раз.

– Интересное кино. Выходит, мы…

Договорить он не успел.

– Мирон, а что вы здесь делаете? – В комнату вошла Семеновна. Поверх ночной сорочки она набросила цветастую шаль, вид имела растрепанный и взволнованный. – С кем вы разговаривали?

– Ни с кем! – Он обернулся, улыбнулся медсестре как можно более беспечно. – Пришел на дежурство, решил навестить нашу пациентку.

– Так рано? – Семеновна смотрела на него с подозрением.

– Я ранняя пташка! Шел мимо, смотрю, а у вас дверь открыта. Вот и заглянул.

– Дверь открыта? – Теперь к подозрению добавилась еще и растерянность. – Я не оставляю двери открытыми на ночь. Понятно, что тут все свои, но вот… привычка у меня такая.

Семеновна бочком прошла к кровати, включила ночник, осмотрела сначала Леру, потом комнату. Мирон тоже осмотрел, но ничего подозрительного не заметил. Если, конечно, не считать подозрительным открытую входную дверь.

– Может быть вы просто забыли? – Он уже окончательно успокоился, покосился на отошедшего к окошку Цербера. Тот тоже выглядел вполне спокойным. Значит, и в самом деле ложная тревога.

– Может быть. – Семеновна потерла глаза и тут же встрепенулась: – Но все равно странно. Как это я проморгала…

Она подошла к окну, поправила стоящие в вазе розы, снова вернулась к Лериной кровати.

– Да все нормально! – Мирону уже и самому было неловко. Ворвался ни свет ни заря в чужой дом, напугал достойную женщину, учинил допрос. А с Лерой все хорошо. Вот она – целая и невредимая. Ну, относительно невредимая. Напутал что-то Цербер. Или просто решил перестраховаться. – Это я тут… погорячился, не подумал, что нормальные люди еще могут спать. Я пойду, выпью кофейку перед работой. А вы отдыхайте. Извините.

Мирон попятился к выходу, многозначительно посмотрел на Цербера. Мол, выходи, друг безголовый, разговор есть. Цербер все понял правильно, поднялся на ноги и, старательно обходя застывшую посреди комнаты Семеновну, направился к входной двери. Хотя мог просто пройти сквозь стену.

Переговоры Мирон решил вести вдали от посторонних глаз, поэтому уселся на ту самую скамейку, на которой не так давно вел светскую беседу с Астрой.

– Ну, и как это понимать, милый друг? – спросил он, потирая виски руками. – Что это такое вообще было?

Цербер уселся напротив. Теперь их с Мироном глаза были на одном уровне. Смотрел он, не мигая. Наверное, ждал более конкретного вопроса. Вот только Мирон не знал, что именно спрашивать.

– А это не опасно, оставлять ее сейчас там одну? – спросил он наконец.

Цербер мигнул дважды.

– Уже легче. Но опасность была?

Цербер мигнул утвердительно, и в висках заломило еще сильнее.

– И что за опасность?

Очевидно, что вопрос был задан некорректно, поэтому Цербер его проигнорировал.

– Но мы успели вовремя?

Снова никакой реакции. Понимай, как знаешь, эту капризную призрачную зверюшку! Аж зло берет!

– Я, между прочим, могу и обидеться. – Мирон отвернулся от наглой черепастой морды, но не потому, что хотел продемонстрировать Церберу степень своей обиды. Просто от полыхающего в его глазницах огня головная боль делалась почти невыносимой. А ему еще день работать.

Шрам на ладони привычно заныл, пришлось-таки посмотреть на Цербера. Тот, оказывается, положил лапу Мирону на колено. Почти как обыкновенный пес, только очень большой. Разумеется, веса лапы Мирон не почувствовал, а вот боль от контакта с призраком – очень даже.

– Я одного понять не могу, – сказал он, мужественно превозмогая дискомфорт от контакта с нематериальным. – Как нам быть дальше? Как вытаскивать ее из вот этого всего, а?

Цербер ничего не ответил, лишь склонил голову на бок.

– Значит, у тебя никаких идей?

Цербер оскалился.

– Но Лера тебе очень дорога?

Цербер мигнул.

– И ты пришел, чтобы ее охранять.

Еще одно «да».

– Значит, она особенная?

Этот вопрос можно было и не задавать, Мирон и сам понимал, что Лера особенная. Даже очень особенная.

– Она слышит шепот. Я, кстати, тоже. Она как-то связана с этим местом?

И снова «да».

Уже что-то. Пусть сама Лера и утверждает, что никогда раньше не бывала в Гремучем ручье, но Цербер точно бывал, раз уж его ошейник хранится в сейфе у Ба. Вот только зачем призраку ошейник?

Отвечать на этот вопрос Цербер не стал, отвернулся, как когда-то сам Мирон, а потом и вовсе исчез. Но исчезновение его было будничное, а не стремительное. Оказывается, Мирон уже научился разбираться в нюансах.

До начала рабочего дня оставалось еще очень много времени. Потратить его можно было бы с пользой. Например, поискать тот погреб, в котором его накрыло в далеком детстве. Но Мирон здраво рассудил, что не готов снова встретиться с реальными или выдуманными демонами. Вместо этого он решил просто прогуляться по парку.

Прогулка по парку в условиях почти нулевой видимости из-за укрывшего лощину тумана оказалась тем еще испытанием. В какой-то момент Мирон понял, что заблудился и, кажется, очутился на дикой половине парка. В этом не было ничего страшного. Какое бы направление он не выбрал, все равно рано или поздно вышел бы, если не к дому, то к внешней стене.

Он и шел, вернее, брел, стараясь не обращать внимания на головную боль, а прислушиваться к шепоту, этой забавной природной аномалии. В какой-то момент, боль прошла, а шепот наоборот усилился. Теперь он слышался не в голове у Мирона, а словно бы откуда-то со стороны. И не шепот даже, а так… с трудом сдерживаемый смешок. Женский или вовсе детский. Вот только откуда в Гремучем ручье дети? Да и что им делать в такую рань на дикой половине парка? В области желудка почти мгновенно появилось давно знакомое щекотное чувство.

– Эй, кто здесь?

Мирон остановился, крутанулся на пятках с такой стремительностью, что утихшая было головная боль снова дала о себе знать острым уколом в висок. А еще в затылок. Даже чуть пониже затылка, в то место, где голова переходит в шею, как раз в незащищенную воротом футболки ее часть. Мирон чертыхнулся от неожиданности, хлопнул себя по шее ладонью. Так прихлопывают зарвавшегося, в конец оборзевшего комара.

…Его комар оказался каким-то мутантом, потому что на ладони у Мирона остался кровавый след. А издевательский смешок, который всего пару секунд назад слышался сзади, теперь доносился из тумана перед ним.

– Что за черт… Кто здесь?

Мирон вытер ладонь о джинсы, прислушался и напрягся. На сей раз, не на шутку. В происходящем не было ничего веселого. Признаться в том, что ему страшно, Мирон пока еще был не готов, но инстинкт самосохранения заставлял его держать ухо востро. Творилось что-то неправильное, что-то не особо поддающееся контролю. Вполне вероятно, что творилась охота, и Мирону в ней была отведена роль беспомощной жертвы. Неужто, одним упырем не обошлось?

Мысль эта была уже по-настоящему пугающей. От нее у Мирона волосы на загривке встали дыбом. А может не от мысли, а от острого чувства неминуемой опасности? Опасность приближается, кружит в тумане, с каждым витком сжимая круг. А у него, как назло, нет при себе ни Милочкиной боевой туфли, ни шпаги Харона. У него ничего при себе нет! И Цербер не придет на помощь, потому что присматривает за своей настоящей хозяйкой. Какое ему дело до приблудного Мирона?

А хихиканье, до этого так нервировавшее, так пугавшее, вдруг прекратилось. И это было плохо. Очень плохо. Раньше Мирон мог ориентироваться на этот дурацкий смешок, а теперь потерял даже такой сомнительный ориентир.

Ориентир потерял, зато нашел оружие, наскочил на него в тумане, едва не свалившись с ног. Оружие было похоже на длинную палку. Собственно, это и была длинная палка, сантиметра четыре в диаметре и полтора метра в длину. Так себе оружие, но какое есть.

Над головой просвистело в тот самый момент, когда Мирон склонился за своим оружием. По затылку пробежал холодок от дуновения воздуха. Сначала пробежал холодок, а потом потекло что-то горячее. Сучок впился в судорожно сжатую ладонь, Мирон распрямился, развернулся и ткнул палкой в туман. Наверное, попал, потому что туман разразился таким пронзительным визгом, что от него заложило уши.

– Ну, давай, – сказал Мирон, поудобнее перехватывая палку и чувствуя себя одновременно монахом Шао-Линя, рыцарем-крестоносцем и идиотом с палкой. – Ну, покажись!

Визг оборвался, как будто кто-то выключил аудиозапись. Несколько мгновений тишину нарушало только тяжелое дыхание Мирона, а потом туман перед ним начал медленно сгущаться, пока еще не обретая плоть, но обретая очертания женской фигуры. А потом доказательством реальности из тумана выпросталась тонкая женская рука с… когтями. Мирон отшатнулся, наблюдая, как рука слепо шарит в пустоте, в том самом месте, где он был всего мгновение назад. Пока еще слепо, но что будет дальше? Сколько их там в тумане? Хорошо, если одна. А если сразу три? Три мертвые девочки из водонапорной башни, решившие разобраться с тем, кто нарушил их покой? И словно в подтверждение его страхов из тумана послышался полный издевки смех.

На раздумья и рефлексию не осталось времени. Однажды смех уже превращался в визг боли, а это значит, что тому, кто прячется в тумане, можно сделать больно.

И Мирон сделал. Воткнул в плоть тумана свою палку, навалился всем весом и провернул. На том конце палки кто-то забился, задергался, точно загарпуненная рыба. Очень большая рыба, а смех перешел в утробное рычание.

Рычал не туман и не тварь, прикидывающаяся туманом, рычал вставший рядом с Мироном Цербер. Или Мирону просто почудился этот его рык? Воодушевленный неожиданной подмогой, он еще раз провернул свою палку, дернул ее на себя. Палка вышла с противным чавкающим звуком, а на той стороне, за плотным пологом тумана снова послышался отчаянный визг. Цербер сорвался с места и истаял прямо в прыжке. Мирону тоже хотелось истаять, потому что там, за плотным пологом, происходило что-то страшное, что-то неправильное и бесчеловечное.

Все стихло в тот самый момент, когда Мирон уже почти решился снова ринуться в бой. В наступившей тишине не было слышно ничего. Ни визга, ни смеха, ни шепота лощины, ни рыка Цербера, ни собственного Миронова дыхания. Мир погрузился в глухую, космическую какую-то тишину, в которой Мирон барахтался, как барахтается в невесомости вышедший в открытый космос астронавт. Вот такие одновременно удивительные и дикие были у него ощущения.

А потом из тумана вынырнул Цербер. Он встал перед Мироном, широко расставив лапы, словно предчувствуя, что Мирону захочется посмотреть, заглянуть за полог. Ему и хотелось! Интересно же выяснить, с кем он воевал почти вслепую.

– Мне нужно увидеть. – Мирон сделал шаг к Церберу, в твердой решимости обойти призрачного пса.

Не получилось обойти. Цербер двигался куда стремительнее и куда решительнее, не позволяя Мирону продвинуться ни на сантиметр. Цербер не брезговал даже применением запрещенных приемов, и каждое его прикосновение отдавалось жгучей болью уже не только в шраме, но и во всем теле.

– Так, стоять! – Взмахом руки Мирон остановил замах огромной призрачной лапы. – Я сдаюсь.

Цербер замер, но в мельтешении красного в его пустых глазницах чудилось настороженное недоверие.

– Ты не хочешь, чтобы я видел? – спросил Мирон, стирая с задней поверхности шеи горячее и липкое, на поверку оказавшееся его собственной кровью.

Цербер мигнул один раз.

– Боишься за мою психику?

Цербер мигнул трижды и клацнул челюстями.

– Приплыли… – Интересно, насколько глубокая рана? Насколько глубокая и насколько опасная? – Ты ж, вроде, знаешь о вампирах? – спросил Мирон.

Цербер мигнул утвердительно.

– Это меня вампир того?.. – Мирон посмотрел на свою раскрытую окровавленную ладонь.

Цербер снова мигнул.

– И я теперь тоже того?..

Цербер мигнул трижды, и от сердца отлегло. Почти.

– Ты уверен?

Утвердительная и, кажется, издевательская вспышка в ответ.

– Не перекинусь, не буду носиться по городу, как полоумный зомби? Не явлюсь к Ба в полнолуние? – Все-таки для надежности было бы нелишним получить что-то большее, чем обещание призрачного пса. Но пока придется довольствоваться тем, что есть.

Цербер мигнул дважды, снова клацнул челюстями, красноречиво намекая на то, что им нужно уносить ноги. Ничего! Мирон вернется сюда позже, при свете дня. Если потребуется, прочешет всю дикую половину парка, а пока нужно постараться запомнить хоть какие-нибудь ориентиры.

Ориентир выплыл из тумана на сто тридцатом по счету шаге. Водонапорная башня казалась то ли стволом гигантского дерева, то ли ногой гигантского животного. Это ж как разбушевалась у него фантазия! Мирон сделал мысленную зарубку, теперь он точно знал направление предстоящих поисков и примерно знал расстояние. Уже хоть что-то.

Цербер покинул его на подступах к дому, ушел по-английски, даже не мигнул на прощание, а Мирон, воровато оглядываясь по сторонам, прошмыгнул сначала в дверь запасного входа, потом в коридор, а потом и в ординаторскую. Ординаторская ожидаемо была пуста, не было в Гремучем ручье дураков, готовых приезжать на работу за несколько часов до ее начала.

Первым делом Мирон направился в санузел, где в ярком электрическом свете изучил свое отражение. Отражение выглядело взъерошенным, малость напуганным и слегка окровавленным. Мирон стащил с себя футболку, куском бумажного полотенца стер кровь с шеи. Рассмотреть рану не получалось, но получилось ощупать. Рана оказалась длинной и довольно глубокой царапиной. Еще одна царапина ощущалась на голове, под волосами. Ничего страшного, если не думать о той твари, которая оставила на нем эти метки. Если не думать о возможном инфицировании. Тут фантазия Мирона сплелась в экстазе с его клиническими знаниями и принялась выдавать на-гора одну версию страшнее другой, начиная бешенством и заканчивая вампиризмом. Чтобы прийти в себя, Мирон сунул голову под струю ледяной воды. Холод помог, привел Мирона в тонус. Так что, вытирая волосы полотенцем, он чувствовал себя уже почти нормально. И щекотка в солнечном сплетении исчезла окончательно, оставив после себя ноющую, голодную боль.

Испачканную кровью футболку Мирон застирал, как умел. До конца дня она обязательно высохнет. А до этого у него есть униформа. Он вернулся в ординаторскую, переоделся в рабочую одежду, повесил футболку на вешалку и сунул в дальний угол шкафа. Теперь, когда следы заметены, а нервы почти спокойны, можно сделать вид, что это самое обыкновенное утро, и испить чашечку кофе.

Кофе в ординаторской был хороший, кофемашина отличная. К кофе полагались шоколадки, печеньки и завакуумированные бутерброды. Мирон взял сразу и первое, и второе, и третье. Сделал себе двойной эспрессо и плюхнулся в кресло дожидаться начала первого трудового дня.

Если не считать утреннего происшествия, день выдался вполне спокойным, наполненным знакомством с персоналом и всякой бумажной волокитой. Никаких операций на этот день запланировано не было, поэтому как-то так вышло, что уже после обеда Мирон был предоставлен сам себе.

Решение пришло сразу, его даже не нужно было вынашивать и взращивать. Мирон должен был окончательно убедиться, что те девочки в водонапорной башне – это всего лишь плод его воображения или, на худой конец, призраки. Ну, и обследовать место, где на него так вероломно напали, было бы нелишним. Перед тем, как отправиться на разведку, Мирон заглянул во флигель. С одной стороны, ему хотелось убедиться, что за Лерой хорошо ухаживают. С другой – что Цербер несет свою вахту у ее кровати, не станет путаться под ногами.

За Лерой ухаживали хорошо. В почти домашнем интерьере выглядела она скорее спящей, чем больной. Утром ее навестил инструктор лечебной физкультуры, а ближе к вечеру должен был зайти физиотерапевт. Ну и Семеновна бдела, делала все от нее возможное, чтобы обеспечить своей подопечной максимальный комфорт. Цербер тоже был на месте: лежал возле окна, положив черепастую голову на передние лапы. Что же такое здесь произошло минувшей ночью? Уж не то ли, что и с ним в парке? Что, если во флигель попытался забраться упырь? Позарился на легкую добычу, так сказать.

Сама вероятность того, что по территории усадьбы могут шастать упыри, не позволяла Мирону расслабиться. Наоборот, она заставляла задуматься о том, правильно ли он поступил, определив Леру в Гремучий ручей. Да, ее охраняет Цербер, но Цербер всего лишь призрак. Какой максимальный ущерб он может нанести живому человеку? Легкий дискомфорт и сиюминутную боль? Или с упырями история совсем другая? Ведь как-то же удалось Церберу отогнать от Мирона ту тварь. И судя по всему, твари встреча с Цербером очень не понравилась.

Ладно, разбираться с возможностями призрачного пса он будет позже, а пока нужно разобраться с тем, что можно увидеть собственными глазами и пощупать собственными руками. Нужно обследовать дикий участок парка при свете дня. Ведь при свете дня упыри должны прятаться по своим норам?

Мирон неспешной походкой шел по парковой дорожке. Привлекать к себе ненужное внимание не хотелось, а несущийся, сломя голову, врач непременно бы его привлек. Поэтому приходилось изображать праздность. Хотя бы на культурной половине парка.

А на культурной половине парка жизнь била ключом. По дорожкам парами и в одиночку прогуливались гости. Лица некоторых из них закрывали золотые маски. Под такими вот личинами скрывали свои истинные лица знаменитости, приехавшие в Гремучий ручей за молодостью, красотой и стройностью. Именно по этой причине в усадьбе не было видеокамер. Администрация свято блюла право своих гостей на приватность. Даже в больничных картах не было ни фамилий, ни имен. Каждому пациенту присваивался индивидуальный номер, а дальше он уже сам решал, открывать свою истинную личность остальным гостям или оставаться инкогнито.

К примеру, Астра не скрывала ни лица, ни рода занятий, по территории усадьбы прогуливалась с гордо поднятой головой, от остальных пряталась только тогда, когда собиралась перекурить. Вот и сейчас она, похоже, собралась нарушить режим. Причем, дважды.

Мирон заметил ее стоящей у ствола старой липы. В одной руке у Астры была сигарета, а во второй запрещенный в Гремучем ручье телефон. Запрет на интернет и любые средства связи был одним из условий не столько физического, сколько ментального детокса. По всему выходило, что Астра нарушила оба детокса разом.

Чтобы не помешать разговору и не нарушить ее приватность, Мирон сначала замедлил шаг, а потом и вовсе остановился, раздумывая, как бы половчее обойти Астру, не привлекая ее внимания. В конце концов, у него тоже было право на приватность.

Он бы что-нибудь придумал, нашел обходной путь, если бы вдруг не напоролся на острые и колкие нотки в медовом голосе Астры.

– Да, я уверена. – Мирон не мог видеть ее лица, но видел напряженную спину и облачко сигаретного дыма, сплетающегося над ее белокурой головой в призрачную диадему. – Он проявляет активность. Весьма опасную активность.

Подслушивать было нехорошо, но то, как она говорила, и то, что она говорила, заставляли Мирона затаить дыхание и слушать. Астра тоже слушала своего собеседника. Наверное, он сказал что-то, что ей не понравилось, потому что она рассмеялась чуть раздраженным смехом, глубоко затянулась сигаретой и вместе с облачком дыма выдохнула слова:

– Нет, у меня нет других версий, я почти уверена. Да, я вполне могу решить эту проблему самостоятельно. Надеюсь, ты не сомневаешься в моих способностях?

Наверное, то, что на сей раз ответил ее собеседник, Астре понравилось, потому что смех ее сделался звонким и немного легкомысленным.

– Не бери в голову, проблема пустяковая. Ага, потеряла сноровку, но все в наших руках, мон шер! – И почти сразу за этим уютным «мон шер» последовало жесткое: – Я думаю, его нужно убрать.

Внутри у Мирона все заледенело и покрылось колючей коркой, а в солнечное сплетение уже во второй раз за сегодняшний день впились острые невидимые коготки.

– Послушай, мон шер! – Астра взмахнула рукой. Жест получился одновременно изящный и нетерпеливый. – Кто из нас автор? Ты или все-таки я? Это мой персонаж, я его придумала, и мне решать, как с ним поступить. Да плевать мне на издателей! Нет, на читателей не плевать, но решать все равно буду я. Он перестал мне нравиться, мон шер! Да, в конце концов я женщина, могу и передумать. Хорошо, постараюсь не перебить всех героев. До встречи!

Ледяная корка пошла трещинами и просыпалась осколками к ногам. Невидимые коготки тоже спрятались, оставляя после себя неприятное, но все же вполне терпимое сосущее чувство под ложечкой. И в этот же самый момент Астра обернулась, обвела парк внимательным взглядом. Мирон отступил в тень старого вяза, перевел дух.

– Эй, есть кто живой? – В голосе Астры послышались озорные нотки. – Кто не спрятался, я иду искать! – А сейчас к озорным добавились ледяные, и Мирон порадовался, что спрятался. Астра ему нравилась, но, по всему видать, характер у нее был не лучше, чем у Милочки. Было бы крайне неловко, если бы она заподозрила его в слежке. И искать его не нужно. Зачем же ему такой позор?..

Астра не стала. Она спрятала контрабандный смартфон в карман своей расчудесной шелковой пижамы и танцующей походкой направилась к главному корпусу, а Мирон еще пару минут отсиживался в засаде. Просто так, на всякий случай.

Первым делом он решил осмотреть место, где на него напали, а для этого, поравнявшись с водонапорной башней, принялся считать шаги. Свою брошенную палку он нашел на сто тридцать четвертом шаге. В том, что это именно она, не было никаких сомнений: на узком, обломанном под острым углом конце палки виднелись следы крови. И если верить этим следам, проникла она в чью-то плоть достаточно глубоко, сантиметров на пятнадцать. Вполне себе смертельное оружие получилось. Особенно, если принимать во внимание тот факт, что палку Мирон еще и провернул перед тем, как вытащить обратно. Значит, ничего ему не примерещилось. Значит, напавшая на него тварь была вполне материальной. Значит, следы ее должны были остаться не только на палке, но и где-то поблизости.

Мирон осмотрелся, но больше ничего не нашел. Ни следов ног, ни следов крови, ни ошметков разорванной плоти. Похоже, твари удалось выжить и уползти с поля боя. Понять бы еще, чей это был бой. Мирон не собирался умалять собственные заслуги, но все же, но все же… И райское местечко на поверку получалось не таким уж и райским. А у него оставался нерешенным еще один пункт. И надо признать, что этот пункт пугал Мирона даже сильнее, чем погреб из далекого детства, но расследование не могло считаться завершенным без повторного осмотра водонапорной башни. Мирон отшвырнул палку, развернулся на сто восемьдесят градусов и начал обратный отсчет. Можно было и не считать, но ему так было легче.

На двери башни висел замок. Наверное, кто-то из гостей усадьбы все-таки пожаловался администрации, и та приняла меры. Вот тебе и веский повод бросить все к чертовой матери и начать, наконец-то, заниматься не всякой ерундой, а своими непосредственными обязанностями.

К сожалению, повод оказался недостаточно веским, а сам Мирон недостаточно благоразумным. Минут десять он осматривал фундамент башни и подбирающуюся к ее стенам траву. Удача улыбнулась ему, когда надежда уже почти покинула. Из-под кучи камней он выудил кусок проволоки, достаточно узкой и достаточно длинной, идеально подходящей для его целей.

Никто не учил Мирона взламывать замки: ни тренер, ни Харон, ни уж тем более Ба. У него это получалось как-то само собой. С той же легкостью, с какой он разбирался в устройстве человеческого тела, он разбирался и в устройстве механизмов. И эти почти криминальные навыки его уже несколько раз выручали.

Выручили и сейчас. Замок только с виду казался большим и неприступным, но поддался всего за пару минут. Наверное, Мирон управился бы значительно быстрее, если бы ему не приходилось преодолевать внутреннее сопротивление.

Внутри царили полумрак и прохлада. А еще ничем не нарушаемая тишина.

– Есть кто живой? – спросил Мирон шепотом. Похоже, этот дурацкий вопрос нынешним летом вошел в моду.

Ответа, разумеется, не последовало. И хрен поймешь, хороший это прогностический признак или плохой.

– Значит, живых нет, – сказал Мирон и шагнул в полумрак, прохладу и тишину.

…Люк был закрыт. Не просто закрыт, а задраен. А он точно помнил, что после увиденного не стал его закрывать. Не поднялась рука, не хватило духу. Интересно, теперь хватит?

Духа хватило. А может, не духа, а дурости. Это уже с какой стороны посмотреть. Набрав полные легкие ставшего вдруг обжигающим воздуха, Мирон отодвинул чугунную задвижку и потянул на себя люк. Он все делал быстро, не давая себе времени ни на раздумья, ни на сомнения. В правой руке он сжимал окровавленную палку, при свете дня очень сильно напоминающую осиновый кол. Если кто-то из трех девиц решит броситься на него…

…Не было никаких девиц. Но черная утроба котла не была и пустой. Скрючившись, сложившись даже не пополам, а в три погибели, в котле лежал мужик. Крепкий, пустоглазый, совершенно мертвый мужик. Мирон сначала попятился, а потом сделал несколько решительных шагов вперед, присел перед люком на корточки, посвятил в утробу котла мобильником, в тайной надежде, что электрический свет развеет морок и разгонит к чертям собачьим всех призраков. Призрачных девочек ведь разогнал.

Призрачных девочек разогнал, а вот с мужиком не справился. И все потому, что мужик был хоть и мертвым, но вполне себе материальным. Мирон сделал медленный вдох и еще более медленный выдох, направил луч света в лицо мужику и тихо выругался. Это был не просто какой-то бедолага. Это был мужик из его сна, тот самый, который сначала столкнул байк Леры с дороги, а потом сбросил и саму Леру в овраг. Сейчас на нем была другая одежда, и выглядел он куда хуже, но, несомненно, это был он. Физически крепкий, высокий, опасный и безнадежно мертвый. В последнем у Мирона не было никаких сомнений. Голова мужика была повернута на сто восемьдесят градусов. Думать о том, какой силой должен был обладать человек, это сделавший, он даже не собирался. Огромной силой! В этом нет никаких сомнений. Да и запихнуть тело в бак еще нужно было постараться. Не у всякого так получится.

По-хорошему, стоило бы тело осмотреть, а одежду обыскать. Ведь не просто так мужик сначала оказался в Гремучем ручье, а потом вот тут, в черной утробе водонагревательного котла. Но Мирон четко понимал и про отпечатки, и про биологический материал, который мог оставить на теле. По-хорошему, нужно было звонить в полицию.

Он и позвонил. Только не в полицию, а Харону. Рассказывать про свой странный сон не стал. Не время и не место. Но про мертвого мужика рассказал в деталях. Как ни крути, а у Харона были какие-то уникальные отношения со смертью, мог посоветовать что-то дельное. Или просто успокоить. Тоже было бы нелишним.

Харон не стал успокаивать, вместо этого он сказал:

– Уходи оттуда. Не нужно, чтобы тебя видели на месте преступления.

– Ок. – Мирон поднялся на ноги, отошел на пару шагов от люка. – Что потом?

Чувствовал он себя странно, словно был не живым человеком, а радиоуправляемой игрушкой.

– Дожидайся меня где-нибудь поблизости.

– Тебя или полицию? – На всякий случай уточнил Мирон.

– Сначала меня, а там будет видно. – Харон отрубил связь еще до того, как Мирон успел что-нибудь возразить. В этом был весь он.

Мирон отошел еще на пару шагов от люка, на котором неминуемо остались отпечатки его пальцев. Вот тебе и еще одна дилемма. Если стереть свои отпечатки, то сотрутся и отпечатки возможного убийцы. А если не стирать, то у полиции возникнут вопросы. Впрочем, они и так возникнут. Например, кто, находясь в здравом уме и трезвой памяти, станет ломиться в запертую на замок водонапорную башню? Ладно, ломиться – это еще полбеды! Кто станет заглядывать в водонагревательный котел? Зачем? С какой целью? Мирон бы на месте полицейских непременно насторожился. Уж больно странная получается история, уж больно сказочная. Он уже почти решил, что отпечатки нужно стереть, когда в кармане его штанов завибрировал мобильный. Может быть, Харон решил дать еще какие-то ценные указания?

Звонил не Харон. Звонила Марта, и в голосе ее отчетливо слышалась тревога:

– Мирон, вы где? – спросила она, минуя всякие светские условности. Одно это уже само по себе казалось подозрительным.

– Я тут, – сказал Мирон и добавил: – В смысле, в усадьбе. Решил прогуляться по парку. Что-то случилось?

– Случилось! – Она не тратила время на разъяснения. – Нам нужна ваша помощь. Как можно быстрее подходите к крылу «А». Вы помните, где у нас крыло «А»?

– Я помню. – Он даже кивнул в подтверждение своей крепкой памяти.

– К косметологическому кабинету, пожалуйста! Я уже бегу.

Представить Марту бегущей у Мирона никак не получалось, а вот представить причину, по которой она может сорваться на бег, запросто. И даже не одну причину. Поэтому и сам он не пошел, а побежал. Ни отпечатки не стер, ни люк не задраил, ни башню не запер. Мчался по дикой половине парка, уже нисколько не заботясь о том, что о нем подумают гости центра. Главное успеть. Главное, что бежать нужно к корпусу «А», а не к флигелю.

К корпусу «А» они подбежали вместе с Мартой. За Мартой трусила процедурная медсестра, в руке у нее был оранжевый чемоданчик с реаниматологической укладкой.

– Кто? – спросил Мирон, пытаясь унять сбившееся от бега дыхание.

– Там! – Марта махнула в сторону косметологического кабинета. – Машеньке стало плохо! Предполагаю, анафилаксия!

Дверь в косметологический кабинет была распахнута, а на сияющем кафеле рядом с кожаной кушеткой извивалась и сипела косметичка Машенька. Ни ее мучительные и почти бесплодные попытки сделать вдох, ни посиневшее и распухшее лицо не оставляло сомнений в том, что Марта была права насчет анафилаксии. Рядом с Машенькой на коленях стояла массажистка, имя которой Мирон еще не запомнил. Дышала она почти так же тяжело, как и Машенька, только от испуга, а не из-за асфиксии.

– Марта Генриховна, слава богу! Видите, что у нас тут?!

– Видим! – в один голос сказали Мирон и Марта.

Дальше действовал уже один Мирон, на то он и реаниматолог, а Марта учинила допрос с пристрастием массажистке. Допрос Мирон слушал краем уха, пока проводил осмотр, набирал в шприц эпинефрин и делал Машеньке спасительную инъекцию.

Массажистку, работавшую в соседнем кабинете, позвала к Машеньке Астра. Она же позвонила по внутренней связи в процедурный, а Марте Генриховне позвонила уже сама массажистка. Ну а Мирон оказался последним в этом длинном списке. Хорошо хоть, успели вовремя. Не растерялась Астра, не бросила Машеньку в беде, подняла всех на уши.

Эпинефрин подействовал быстро, Машеньке легчало на глазах. Она уже порывалась сесть и даже пыталась что-то сказать.

– Раньше такое случалось? – спросил Мирон, хотя и понимал, что для расспросов еще не время.

– Машенька кивнула, прохрипела:

– Орехи…

– Орехи?

Мирон обвел внимательным взглядом кабинет. Кабинет был уютный, если не сказать гламурный. На рабочем столе Машеньки лежала надкушенная шоколадка. Он подошел к столу, взял в руки шоколадку.

– С дробленым фундуком? – Мирон перевел изумленный взгляд на Машеньку. Ни один аллергик не станет по собственной воле принимать аллерген. Нет дурных! – Машенька, это ваше?

Она испугалась так сильно, что следом испугался и он сам – хоть бы не повторился приступ, только на сей раз сердечный.

– Вы не заметили? Съели шоколад, не обратив внимания, что в нем есть орехи?

Машенька энергично и, как ему показалось, благодарно закивала в ответ.

– Надо все-таки быть внимательнее, – сказал Мирон. – В следующий раз читайте состав.

– Для приема пищи у нас есть определенное время и определенное место! – Послышался за их спинами скрипучий голос Розалии Францевны. В пылу спасательной операции они не заметили, как она вошла в кабинет. – И благодарности от пациентов, – она многозначительно посмотрела на злосчастную шоколадку, – в нашем учреждении запрещены!

– Это не благодарность… – засипела Машенька, – это мое… моя… – Она была готова расплакаться, но Мирон не позволил.

– Это оплошность, а не преступление, – сказал он, глядя прямо в стылые глаза Розалии Францевны.

– За эту так называемую оплошность, – та поморщилась, – она едва не поплатилась жизнью, а мы – репутацией центра.

– Розалия Францевна, да полно вам! – Марта бросила озорной взгляд на Мирона. Мол, смотрите, Мирон Сергеевич, администрация на вашей стороне. Он улыбнулся в ответ. – Все же закончилось хорошо, никто не пострадал.

– Чудом! Чудом никто не пострадал! – отчеканила Розалия Францевна и удалилась с гордо поднятой головой. – А вы продолжайте играть в демократию, Марта Генриховна! – послышалось уже из коридора. – Доиграетесь!

Лицо Марты на мгновение сделалось растерянным, а потом она махнула рукой, сказала:

– Не обращайте внимания, Мирон Сергеевич. Розалия свято верит, что без нее в Гремучем ручье все развалится. Отчасти так оно и есть, но лишь отчасти. Машенька, – она перевела взгляд на косметичку, – полежите часик-другой в процедурном кабинете под наблюдением, а потом, если у Мирона Сергеевича не будет возражений, ступайте к себе. На сегодня ваш рабочий день закончен.

– Но как же?.. – Машенька смотрела на нее с благодарностью. – Но кто же вместо меня? У меня запись до вечера.

– Ничего страшного, вас заменит Соня.

– Сони ж нет… – Машенька закашлялась и снова слегка посинела. – Она ж второй день в отгуле, все ее клиенты теперь на мне.

– В отгуле? – Марта слегка нахмурилась, а потом сказала решительно: – Разберемся. А ваш трудовой день в любом случае уже закончен. Машенька, нам здесь не нужны подвиги.

Мирон подозревал, что дело тут вовсе не в подвигах, а в нынешнем виде несчастной косметики. Нельзя такую красоту выпускать к клиентам. Ох, нельзя.

– Мадам Астра меня убьет, – сказала Машенька, впрочем, без особого страха перед грядущим.

– Если бы мадам Астра хотела вас убить, – усмехнулся Мирон, – она бы просто не позвала нас к вам на помощь.

– И выбросьте эту злополучную шоколадку от греха подальше! Это чудо, что все закончилось благополучно. Поздравляю с боевым крещением, Мирон Сергеевич! – Марта посмотрела на Мирона, он рассеянно улыбнулся в ответ.

Теперь, когда жизни Машеньки ничего не угрожало, думать он мог только о скрученном в бараний рог и аккуратно утрамбованном в котел мертвом мужике. Может так статься, что Розалия окажется права, и центру грозят неприятности. Вот только не из-за объевшейся орехов косметички, а из-за врача-анестезиолога, в первый же свой рабочий день умудрившегося найти на территории неучтенный труп.

Астра поджидала его на дорожке, в том самом месте, где они познакомились. В руке она сжимала незажженную сигарету.

– Ну что? – спросила она требовательно. – Надеюсь, с Машенькой все в порядке?

– Вашими молитвами, сударыня!

Астру следовало похвалить. Если бы не ее расторопность, не видать косметичке Машеньке завтрашнего дня.

– Пустое! Я видела такое раньше. Отек Квинке, я ведь права?

– Абсолютно. – Мирон украдкой глянул на наручные часы, но взгляд этот не укрылся от Астры.

– Куда-то спешите?

Он кивнул. Когда не хочется врать, проще сказать хотя бы часть правды.

– Жду старого друга, он должен скоро подъехать.

Астра понимающе кивнула и щелкнула зажигалкой.

– Тогда не смею задерживать! День у вас выдался сложный.

– Бывали и сложнее! – А вот теперь он соврал. Сложные дни, может, и бывали, но вот чтобы с трупами… – Ну, я побежал?

– Да бегите уже! – Астра взмахнула рукой, и Мирона обдало сорвавшееся с ее запястья облачко терпких духов. – Не компрометируйте себя общением с такой злостной нарушительницей режима, как я.

Харон объявился в усадьбе минут через пятнадцать после того, как Мирон распрощался с Астрой. На шее у него болтался гостевой пропуск – особая привилегия для спонсоров и столпов общества, надо полагать.

– Быстро ты, – сказал Мирон, не здороваясь и не скрывая своего облегчения.

– Был поблизости. – Харон глянул на него сверху вниз, взгляд его был сосредоточен и мрачен. – Ты сделал так, как я велел?

– Ну, приблизительно. Возникли непредвиденные обстоятельства, пришлось на время покинуть боевой пост.

– Очень безответственно. – Харон покачал лысой головой.

– Исключительно по делам службы. Одной из сотрудниц внезапно поплохело, пришлось спасать.

– Спас? – спросил Харон очень серьезно.

– Обижаешь!

– Хорошо. Надеюсь, с нашей… знакомой все хорошо?

– Об этом я тоже хотел бы с тобой поговорить. Но сначала ты должен все увидеть собственными глазами.

Глава 26

– Ну вот смотри!

Мирон не стал подходить к котлу, остался за спиной у Харона.

– На что я должен смотреть? – Чтобы заглянуть в котел, Харон сложился в три погибели.

– На труп, разумеется. Что скажешь?

Харон выпрямился, посмотрел на Мирона немигающим взглядом.

– Что? – От этого взгляда захотелось попятиться.

– Здесь нет никакого трупа. – Харон сделал шаг в сторону, уступая место Мирону. – Можешь убедиться сам.

Трупа и в самом деле не было. Никого больше не было в котле: не призрачных девочек, ни мертвого мужика! В свете фонарика Мирон сумел разглядеть лишь несколько пустых банок из-под пива. Было глупо биться в истерике и доказывать Харону, что он не сумасшедший и не полный придурок, что еще полчаса назад в котле лежал скрученный в бараний рог дядька, а до этого призраки мертвых девочек. Харону ничего не нужно было доказывать – Харону просто нужно было рассказать всю правду.

И Мирон рассказал. И про Цербера, и про свои странные сны, и про встречи в этих снах с Лерой, и про видение, в котором ныне мертвый, а тогда еще вполне себе живой мужик пытался убить Леру. На это понадобилось некоторое время и некоторое мужество, но Мирон справился. Харон справился тоже. Он слушал очень внимательно, лицо его оставалось каменной маской, но Мирон давно научился читать спрятанные за этой маской эмоции. Харон ему верил, и на данном этапе это было самым важным, это поддерживало пошатнувшуюся было незыблемость окружающего мира и давало какую-никакую опору.

– Ну, что скажешь? – спросил Мирон после того, как закончил свой похожий на исповедь отчет.

– У меня две версии. – Харон потер высокий лоб, что было верным признаком его глубочайшей вовлеченности в процесс. – Нет, даже три.

– Излагай! – Мирон выдохнул с облегчением. По крайней мере, Харон не усомнился в его психическом здоровье.

– Если ты видел здесь тело, а теперь его нет, то предположить можно следующее. Во-первых, его могли перепрятать в другое место.

– Кто? – спросил Мирон растерянно. – Куда перепрятать?

– Отвечаю на первый вопрос. Забрать тело из котла мог тот, кто его туда поместил.

– То есть, убийца?

– То есть, убийца. Отвечаю на второй вопрос. Спрятать тело в Гремучем ручье можно без особых проблем. Уверен, здесь есть множество тайников и укромных уголков.

– Почему не спрятали сразу? – В словах Харона была своя рация, не согласиться с ним было сложно.

– Возможно, просто не успели. – Харон пожал плечами. – А возможно, не ожидали, что кто-то может оказаться настолько любопытным, что полезет в запертую на замок башню. Ты ведь сам сказал, что заперли ее только сегодня?

Мирон молча кивнул.

– Потому и заперли – чтобы тело быстро не нашли.

– Хорошо, допустим. Как выглядят остальные версии?

– Остальные – это, собственно, вариации одной и той же версии. Этот человек мог уйти сам.

– Сам?! – Мирон не удержался от саркастической улыбки.

– Ты проверял наличие у него витальных функций? – спросил Харон тоном терпеливого учителя.

– Да не было там никаких витальных функций! – Мирон сорвался на крик, но тут же снова перешел на сдержанный шепот. – Ты думаешь, я не смог бы отличить живое от неживого?

– Я однажды не смог. – Харон смотрел на него, не мигая. – Дважды, если быть точным. Сначала я ошибся с этой твоей… Лерой, а потом с тем человеком в овраге.

– То есть, ты допускаешь, что мой покойник тоже может оказаться упырем? – До Мирона наконец дошло.

– Это третья версия.

– Приплыли… – Мирон прислонился спиной к каменной кладке, скрестил руки на груди. – Тебя послушать, так у нас тут целый упыриный заповедник!

– Когда-то так оно и было. – Харону были неведомы ни сарказм, ни ирония. – История, как ты понимаешь, циклична.

– Нормальная такая цикличность! Просто зашибись! – Он злился. Наверное, это была реакция на пережитый стресс. А может быть, это была попытка отмахнуться от страха.

– Как он умер? – спросил Харон. – Ты осматривал тело?

– Знаешь, он был скручен так, что хрен поймешь, что стало причиной смерти. Судя по положению головы, ему свернули шею. Не могу сказать, при жизни или после. Позвоночник, наверняка тоже сломали в нескольких местах, но это точно уже после. Для пущей компактности. Он был здоровый черт. Типа тебя. И знаешь, я даже представлять не хочу, как он, вот такой переломанный и перекрученный, выбирался наружу. Поберегу психику, ей сегодня и без того досталось.

– А не может так статься, что это он утром напал на тебя в парке? – спросил Харон. Миронова тирада его нисколько не тронула, его такой фигней не прошибешь.

– Нет. – Мирон решительно покачал головой. – Там была женщина.

– Почему ты в этом так уверен?

– Женский голос, женский смех. Или у упырей меняется речевой аппарат?

– Устройство гортани точно не меняется, – сказал Харон, и Мирон позавидовал крепости его психики. Во всей этой чертовщине его друг искал рациональное зерно, ко всему пытался применить научный подход. Вон даже упыриную анатомию успел изучить.

– Значит, точно женщина. – Мирон оттолкнулся от стены, устало потер глаза. – Кстати, она тоже исчезла бесследно.

– Ты говорил, на нее напал этот… – Харон задумался, подбирая научное определение призраку.

– Цербер! – Опередил его Мирон. – Цербер, это Лерин домашний питомец, как бы дико это не звучало. – И да, он пытался меня защитить. Кажется, вполне успешно, раз я до сих пор жив и не превратился в упыря. Я только не могу понять, как у него это получилось. Вампиры вполне себе материальны, а Цербер…

Договорить он не успел – Цербер материализовался прямо между ним и Хароном, мигнул приветственно.

– Легок на помине, – сказал Мирон, указывая подбородком в сторону призрачного пса. – Харон, ты его не видишь, но поверь мне на слово, Цербер уже здесь.

– Почему не вижу? – спросил Харон ровным, едва ли не равнодушным тоном. Смотрел он, кстати, аккурат в ту сторону, где сидел Цербер. – Я вижу некий сгусток материи. – Харон сделал шаг к Церберу, протянул руку. Призрачный пес клацнул челюстями, но с места не сдвинулся, позволил Харону положить ладонь себе на черепушку. Ну, по крайней мере, со стороны все выглядело именно так. Любой другой при контакте с призраком непременно отдернул бы руку, а Харон лишь чуть удивленно склонил голову на бок и сказал:

– Любопытные ощущения. Не слишком приятные, но вполне осязаемые. Говоришь, у него вместо головы череп?

Цербер снова клацнул зубами, на сей раз, раздраженно и мигнул трижды.

– Он злится, – сказал Мирон. – Я бы на твоем месте убрал руку.

– Прости. – Харон сунул руку в карман пиджака. – Я не хотел нарушать твои границы.

Цербер мигнул один раз.

– Он принимает твои извинения, – перевел Мирон.

– Вы с ним общаетесь? – В голосе Харона почудились нотки зависти. Наверное, все же почудились. Подобные низменные человеческие чувства были чужды его высокоорганизованному другу.

– В каком-то смысле. У нас с ним очень ограниченный набор опций: «да», «нет» и «пошел к черту».

Словно в подтверждение его слов Цербер мигнул трижды.

– Ты мне тоже нравишься! – Мирон отвесил псу поклон. – Он мне семафорит глазюками – вот и вся коммуникация.

– Я ничего не вижу, только вот это… какое-то искривление пространства в том месте, где он находится. Это похоже на дрожание воздуха над разогретым асфальтом. Понимаешь?

Мирон понимал. Пока Харон был единственным человеком, кроме него самого, разумеется, кто хоть как-то мог видеть Цербера. Все-таки, у него уникальный друг!

– Он был в овраге, когда вы позвали меня осмотреть тело? – Вдруг спросил Харон.

– Был. – Мирон кивнул. – А откуда ты?..

– Те же ощущения. – Харон не дал ему договорить, нахмурился, наверное, припоминая ощущения.

– Ладно. С введением в мир духов мы закончили. Давай вернемся в материальный мир. – Мирон многозначительно посмотрел в сторону котла. – Как я понимаю, полицию вызывать бессмысленно?

– Я бы сказал, неразумно. И отпечатки пальцев я бы стер. – Харон вытащил из кармана пиджака пачку спиртовых салфеток и пару перчаток, протянул Мирону. Мол, работай, дорогой друг, ты наследил – тебе и убирать!

Мирон убрал. Как ни крути, а уничтожение отпечатков было в его же интересах. Внутренность бака он тоже изучил с максимальным пристрастием. Вдруг там остались какие-то следы пребывания мертвого тела. Очевидных следов не осталось, а неочевидные невооруженным взглядом не обнаружишь.

– Я думаю, он пришел сюда за Лерой, – сказал Мирон, стаскивая перчатки и кивая в сторону пустого котла. – Наверное, узнал, что она выжила…

– Каким образом узнал? – спросил Харон.

– Может, просматривал полицейские сводки. Или, к примеру, некрологи. Или просто переговорил с кем-то из полиции. Мало ли как! Важно, что он понял, что не довел дело до конца. Я почти уверен, что он уже приходил в больницу, искал Леру там.

– Но мы перевезли ее в Гремучий ручей. – Харон в задумчивости смотрел на то место, где сидел Цербер.

– А он об этом узнал и явился следом. С этим все более-менее понятно. Мне не понятно, что было дальше, как он оказался здесь? – Мирон снова покосился на котел. – Я думаю, что этой ночью он пытался проникнуть во флигель. Нет, я уверен, что он туда проник, но его кто-то спугнул.

– Или что-то. – Харон, не отрываясь, смотрел в сторону Цербера.

– Это был ты? – спросил Мирон.

Цербер ничего не ответил, лишь склонил черепушку на бок. Иногда он мало чем отличался от обычного пса.

– Ладно! – Мирон устало потер виски. – Как бы то ни было, а у нас теперь новая проблема. Если этот гад обернулся упырем, то теперь он, наверняка, бродит где-то поблизости, а это реальная опасность не только для Леры, но и для всех обитателей усадьбы.

– Если он обернулся упырем, то у нас уже не одна проблема, а сразу две, – сказал Харон задумчиво. – Ты забыл о той женщине, – он замялся и сам себя поправил: – О той твари, которая напала на тебя на рассвете. Выходит, теперь упырей, как минимум, два.

– Размножаются гады! – Мирон с досадой покачал головой.

– Вампиры не могут размножаться.

– Откуда ты знаешь?

– Мы с Людмилой провели кое-какие научные, вернее сказать, псевдонаучные изыскания.

– С Людмилой? – Мирон не удержался от многозначительной ухмылки.

Харон эту многозначительность проигнорировал и продолжил:

– И если принять как данность версию, что обращенные вампиры не способны создавать себе подобных, то мы получаем еще одну очень серьезную проблему.

– Кто-то плодит упырей! – закончил его мысль Мирон. – Где-то поблизости есть тварь, достаточно сильная, чтобы сотворить десяток-другой безмозглых кровопийц, и достаточно хитрая, чтобы при этом не попасться.

– Первородные вампиры. – Харон выглядел слегка смущенным, словно бы одной только этой фразой отрекся от фундаментальной науки в пользу средневекового мракобесия, но продолжил с отчаянной решимостью: – Первородные вампиры должны обладать достаточно высоким интеллектом. Они не безмозглые голодные твари, а высший вид. В каком-то смысле, – закончил он совсем уж шепотом.

– И один из представителей этого высшего высокоинтеллектуального вида оказался белой вороной, – сказал Мирон мрачно.

– Почему белой вороной? – Харон посмотрел на него с искренним удивлением.

– Потому что никто, находясь в здравом уме и трезвой памяти, не станет творить вот это все! – Мирон раскинул в стороны руки. – Согласись, глупо охотиться там, где живешь.

– Мы не знаем, где он на самом деле живет, – мягко поправил его Харон. – И, если быть объективным, он допустил ошибку лишь однажды – с тем мужчиной в овраге.

– Или она.

– Что?

– Не факт, что это был он. Этим твоим высшим вампиром запросто может оказаться женщина.

– Людмила тоже так думает. – В голосе Харона послышалось удивление. – Она считает, что его действия слишком импульсивны для мужчины.

– Ну, Людмиле виднее. Импульсивность – ее второе имя.

– Как бы то ни было, – продолжил свою мысль Харон, – это существо ошиблось только однажды, когда допустило обращение одной из своих жертв. Людмила предполагает… – Он смущенно замолчал, а потом решительно продолжил: – Людмила предполагает, что в больших дозах человеческая кровь может действовать на этот вид как алкоголь или наркотик. А после аварии было много крови. Очень много.

– Ладно, допустим, Милочка… Людмила права, и в овраге эта тварь упилась вусмерть и облажалась. Но скажи мне, пожалуйста, откуда тогда взялись еще два упыря?

– Какие? – Харон снова смотрел на него своим змеиным немигающим взглядом. Виной тому, что взгляд казался змеиным, наверное, было полное отсутствие ресниц и бровей, но факт оставался фактом: не всякий смертный мог спокойно выдержать этот взгляд. Мирон мог.

– Я уже говорил, на меня кто-то напал утром. – Он повернулся спиной к Харону, потянул вниз ворот своей медицинской робы. – Видишь царапины? Точно такие же имеются на скальпе.

Его боевые раны не произвели на друга никакого впечатления. Даже обидно. А Цербер так и вовсе мигнул четыре раза, наверное, это был какой-то издевательский посыл. Надо будет потом уточнить.

– Ты ведь не видел нападавшего?

– Не видел.

– Это могла быть она сама.

– Кто – она сама? Наша первородная тварь?

Харон кивнул, не удосужив его ответом.

– И почему она оставила меня в живых? Я ей так сильно понравился? Или она реально испугалась вот этого? – Мирон кивнул в сторону Цербера. Цербер мигнул трижды, наверное, оскорбился, что Мирон сомневается в его мощи.

– Может быть она с тобой просто забавлялась? Играла как кошка с мышкой? Наличие высокого интеллекта не исключает желания развлечься.

Крыть было нечем, но у Мирона оставался еще один козырь в рукаве.

– А наш киллер? Что случилось с ним?

– А тут мы встаем на зыбкую почву предположений. Вполне возможно, что он мертв.

– То есть, мертв окончательно и бесповоротно?

– Я бы не исключал такую вероятность.

– Дело ясное, что дело темное, – сказал Мирон с досадой. – От чего ушли, к тому и вернулись.

– Но, судя по характеру травм, которые ты описал, – продолжил Харон, – убить таким способом физически крепкого, тренированного мужчину смог бы далеко не всякий.

– Я бы сказал, никто не смог бы.

– Я бы смог. – Взгляд Харона снова сделался змеиным, и по хребту Мирона пополз холодок. – Моей силы на это хватило бы. А если использовать конечности как рычаги…

– Не продолжай! – взмолился Мирон.

– Кстати, о рычагах. Ты говорил про палку, которой ткнул то существо из тумана.

– Первородную тварь? – Мирон усмехнулся. – Да уж, пригодились тренировки.

– Где она?

– Выбросил.

– Зачем? – Харон посмотрел на него с недоумением. – Это же улика.

– По-твоему, я должен был прибежать на вызов с осиновым колом наперевес? Да тут она, где-то поблизости. Цербер, не поможешь найти?

Цербер мигнул трижды, встал, лениво потянулся и исчез. Наверное, отправился на поиски палки.

– Он ушел? – спросил Харон, глядя на то место, где всего пару секунд назад сидел призрачный пес. – Я его больше не вижу.

– Пошел искать улику.

– Хорошо. Если там осталась кровь, возможно, получится сделать кое-какие анализы.

– Даже не хочу знать, какие. – Мирон бросил прощальный взгляд на закрытый люк и вышел из башни. Харон вышел следом.

Цербера они нашли там, где Мирон и предполагал. Он сидел перед окровавленной палкой, которая и в самом деле напоминала осиновый кол.

– Это не осина. – Харон осторожно взял палку в руки, поднес к глазам. – Лещина. Я видел тут поблизости целые заросли.

– Вот потому, наверное, она и не сдохла, что это лещина, а не осина, – сказал Мирон с мрачной улыбкой. – Так и попрешься через всю усадьбу с этой дубиной?

– Зачем же? – Легким, каким-то едва уловимым движением Харон отломал тот край палки, на которой отчетливо виднелись следы крови, бережно завернул обломок в носовой платок и сунул во внутренний карман пиджака.

– Только не говори мне, что это тоже был рычаг, – сказал Мирон.

– Это тоже был рычаг. – Харон растянул узкие губы в подобии улыбки. Получилось не очень. С таким выражением лица лучше вообще не улыбаться.

Глава 27

Перед тем, как распрощаться, они с Хароном решили прогуляться по парку. Точнее, это Харон решил, а Мирон не стал возражать. Место, где состоялся утренний бой с первородной тварью, Харон осмотрел с особой тщательностью и кое-что нашел. Это были едва различимые на прошлогодней листве капли крови. Наверное, твари на самом деле досталось. Следы крови вели к внешней границе парка, дикой его части. Они встречались все реже и делались все неприметнее, пока окончательно не оборвались у запертой на замок калитки. Впрочем, назвать калиткой эту крепкую железную дверь можно было лишь с очень большой натяжкой. Не обладая специальным инструментом и специальными навыками, такую дверь не откроешь. К счастью, у Мирона имелись специальные навыки, а в кармане штанов лежал специальный инструмент в виде проволоки. Собственно, дверь можно было и не открывать, но ему было интересно, что же там – за высоким забором, поэтому он вскрыл замок и был вознагражден кровавым отпечатком ладони на обратной стороне забора.

Ни у него, ни у Харона не возникло сомнений по поводу того, кому он может принадлежать. Любопытным было другое: отпечаток был перевернут, как если бы тот – или та? – кто его оставил, сначала забрался на высоченный забор, а потом не просто спрыгнул с него, а сполз головой вниз, как какой-нибудь человека-паук. Или как упырь.

– Какая тут высота? – спросил Мирон, изучая бетонный забор. – Метра три?

– Три метра двадцать сантиметров, – сказал Харон, внимательно разглядывая отпечаток. – Несомненно, это женская рука. Узкая кисть, длинные пальцы, вот царапины от ногтей.

– Когтей, – поправил его Мирон. – У этой первородной твари – когти, а не ногти.

– И ты ее ранил.

– Но не убил.

– Очевидно, не убил. Думаю, с их возможностями к регенерации она уже почти восстановилась.

– А если предположить, что она успела перекусить нашим киллером, то не почти, а полностью. Что тут вообще? Овраг?

– Овраг. – Харон кивнул. – Это дикая часть Гремучей лощины.

– Тот череп нашли где-то поблизости? – спросил Мирон.

– Да. Если свернуть направо и держаться стены, минут через двадцать можно выйти к главным воротам.

– Хочешь прогуляться?

– Нет. Я должен отметиться на выходе из усадьбы. – Харон многозначительно посмотрел на свой гостевой пропуск. – Нам же не нужны неприятности?

– Неприятности никому не нужны, – согласился с ним Мирон, а потом спросил: – Возвращаемся?

Харон молча кивнул, потом так же молча дождался, пока Мирон приладит замок на место. Заговорил он только тогда, когда они почти поравнялись с башней.

– Ты на машине? Могу подвезти.

– Нет, спасибо. У меня еще остались кое-какие дела. Уеду чуть позже.

– Ты же не станешь делать глупости?

Если бы Мирон знал Харона чуть хуже, то подумал бы, что тот за него волнуется, но Харону было несвойственно волнение, он просто не хотел, чтобы Мирон нарушил порядок вещей. Исключительно по глупости, разумеется.

– Зайду к Лере, посмотрю, как она там. – И снова он не солгал, но и не сказал всю правду. – Кстати, ты не хочешь составить мне компанию?

– Нет. – Харон покачал головой.

– Почему?

– Потому что, в отличие от тебя, у нас с ней нет способов коммуникации, а в общении с человеком, находящимся в коме, я не вижу никакого смысла.

– Да уж, пустая трата времени, – попытался поддеть его Мирон.

– Ты прав. Время можно потратить с гораздо большей пользой, но ты можешь передать ей от меня привет и пожелания скорейшего выздоровления.

– Непременно!

– Я сожалею, что не обладаю твоими возможностями, Мирон. – Харон посмотрел на него искоса и зачем-то потрогал спрятанный в нагрудном кармане обломок кола, который, оказывается, не из осины, а из лещины.

– Которым из них? У меня их, как выяснилось, много.

– Ты умеешь видеть то, что не дано простым смертным.

– Сомнительное удовольствие, нужно признаться.

– Он с тобой общается.

– Кто?

– Цербер.

– А тебе не хватает общения в принципе или общения со зверюшкой из преисподней?

Харон ничего не ответил, посмотрел на него с легким укором и решительным шагом направился к выходу из усадьбы, а Мирон не менее решительным – к Лериному флигелю.

Во флигеле все было спокойно. Лера, на сей раз одетая в розовую пижаму, лежала на своей навороченной функциональной кровати. Цербер лежал у ее ног, а Семеновна сидела в удобном кресле с книгой в руках. Появлению Мирона она обрадовалась, принялась рассказывать, как прошел их с Лерочкой день. День был наполнен массажем, лечебной гимнастикой и физиопроцедурами. День, наверное, прошел для Леры не зря. По крайней мере, для ее оставленного без присмотра тела.

Прежде, чем уйти из флигеля, Мирон многозначительно посмотрел на Цербера. Тот все понял правильно, и спустя пару минут материализовался перед скамейкой, на которую уселся Мирон.

– Я останусь тут на ночь, – сказал Мирон тоном, не терпящим возражений. – У персонала есть такая возможность.

Цербер мигнул.

– Присмотрим за ней вдвоем. На всякий случай.

Цербер снова мигнул.

– Ты же дашь мне знать, если кто-нибудь к ней сунется?

Еще один утвердительный ответ.

– Что-то ты подозрительно покладистый, дружок.

Цербер мигнул три раза и испарился, а Мирон отправился в столовую, перекусить перед ночным бдением.

По прикидкам Мирона, самая движуха должна была начаться после захода солнца. Не то чтобы он так уж много знал о вампирах, но даже с практической точки зрения творить темные делишки лучше под покровом ночи. А это означало, что в запасе у него есть пару часов на сон. За эти пару часов он планировал убить двух зайцев сразу: отдохнуть и навестить Леру.

Комнаты для дежурного персонала были небольшими, но уютными и оснащенными всем самым необходимым. Приняв душ и переодевшись в джинсы и футболку, Мирон рухнул на кровать, закрыл глаза. Теперь, когда он научился управляться со своими сновидениями, способность засыпать в любом месте и при любых обстоятельствах казалась ему весьма удобным дополнением к основным умениям. Подумать об этом Мирон успел ровно за несколько мгновений до того, как провалился из яви в сон. На сей раз бродить по заброшенному замку не пришлось: он сразу оказался в каминном зале. Прокачал скилл, отточил мастерство!

Лера, похоже, тоже времени зря не теряла, потому что узилище для ее разума с каждым разом становилось все краше и все уютнее. Теперь помимо роз, каминный зал украшали затейливые средневековые гобелены, а пол застилал пушистый ковер. Мирона ждало удобное кожаное кресло, а на сервировочном столике стоял поднос с разномастным алкоголем.

– Я не знала, что ты пьешь, поэтому вот… – Лера сделала широкий жест в сторону столика, – все, что помнила!

Сама она сидела в кресле, привычно поджав под себя босые ноги. На ней была та же розовая пижама, что и в реальной жизни. Рядом с креслом делал вид, что дремлет, Цербер. При появлении Мирона, он приветственно мигнул одним глазом.

– Да у тебя богатые познания в алкоголе, детка! – Мирон плюхнулся в свое кресло, вытянул ноги, едва не задев недовольно заворчавшего Цербера. – Это настораживает.

Это на самом деле настораживало, особенно, принимая во внимание то состояние, в котором она села на байк.

– Я не алкоголичка! – Наверное, пребывая в чужом сне, он не особо хорошо владел лицом. Или, пребывая в собственном сне, Лера умела читать мысли. – Обычно я никогда…

Собственным лицом она тоже владела не особо, потому что вдруг сделалась похожей на одновременно злую и напуганную маленькую девочку. Розовая пижама сильно способствовала этой иллюзии.

– Хорошо-хорошо! – Мирон успокаивающе поднял вверх обе руки. – Я тебе верю. Тогда скажи, что тебя заставило сесть за руль бухой?

– Я не была бухой!

– Полтора промилле, детка! Легкая степень алкогольного опьянения. Против фактов не попрешь. Так что случилось, Лера?

Она хотела было что-то сказать, судя по сведенным к переносице бровям и ироничному изгибу губ, что-то резкое, но вдруг застыла, моргнула растерянно и потерла глаза обеими руками, как не выспавшийся ребенок.

– Ты чего? – спросил Мирон с опаской.

– Я не помню. – Она выглядела почти такой же растерянной, как в самый первый день их виртуального знакомства. – Понимаешь, я не помню, что со мной было до вот этого всего!

– Амнезия. Обычное дело для черепно-мозговой травмы. – Мирон хотел ее успокоить, но получилось не очень. Почти так же неуклюже, как у Харона.

– Это вообще лечится? – Лера смотрела на него с надеждой, а ему подумалось, что для начала было бы неплохо вывести ее из комы, а уже потом разбираться с амнезией.

– Лечится, – сказал Мирон так уверенно, как только мог. Цербер посмотрел на него одобрительно. Ему тоже не нравилось, когда Лера расстраивалась или, что еще хуже, пугалась. – Вообще, ты – уникальный клинический случай. Смотри, что ты вытворяешь, лежа в коме! Я даже боюсь представить, что ты сделаешь, когда очухаешься.

– А если не очухаюсь? – спросила она с такой тоской, что Цербер тихонько завыл.

Мирону тоже захотелось завыть, потому что он не знал, что ответить этой испуганной девчонке, а врать не хотел.

– Ты ведь не знаешь, сколько все это продлится? – Она смотрела прямо ему в глаза. Взгляд ее было так же тяжко вынести, как и взгляд Харона.

– Я не знаю, – сказал Мирон.

– Я могу очнуться уже завтра, а могу не очнуться никогда. – Она не спрашивала, она констатировала факт. Поэтому он не стал отвечать. Если нет четко поставленного вопроса, можно ведь и промолчать.

– Я так не хочу, – сказала Лера после долгой паузы. – Я сойду здесь с ума. Это тюрьма, Мирон! Да, я могу украсить ее, но от этого она не перестанет быть тюрьмой!

И снова построенный Лерой мир начал рушиться, стоило только ей утратить контроль. Розы осыпались чернеющими на глазах лепестками, пушистый ковер рассыпался в прах, обнажая покрывающиеся трещинами каменные плиты. Огонь в камине испуганно зашипел, но пока еще держался. Бутылки на сервировочном столике взрывались одна за другой, обдавая Мирона холодными брызгами.

– Мы с Цербером будем тебя навещать, – сказал он, а потом подумал, как на самом деле звучит его дурацкое обещание и добавил: – До тех пор, пока ты не очухаешься.

– Ты должен мне пообещать! – Лера вперила в него требовательный и одновременно упрямый взгляд. – Обещай!

– Конкретизируй. – Ох, и не нравилась Мирону ее решимость.

– Я буду стараться. – Она перешла на шепот. – Я буду делать все, что от меня зависит, чтобы выкарабкаться. – Легким взмахом руки она вернула мертвые розы к жизни.

– Правильный настрой, – похвалил он.

– Но, если у меня ничего не получится, ты не станешь меня держать там, в реальном мире. – Теперь в ее голосе была мольба, и ожившие было розы снова поникли. – Я не хочу оставаться овощем! – добавила она зло.

А Мирон вдруг тоже разозлился. До покалывания в солнечном сплетении, до белых мух перед глазами!

– Как?! – Заорал он. – Как я, по-твоему, должен буду поступить?! Там, в реальном мире, ты не на аппарате, детка! Тебя не вырубишь, выдернув штекер из розетки! Предлагаешь придушить тебя подушкой, чтоб не мучалась?! Так я тебя разочарую! Я врач, меня учили людей спасать, а не убивать!

Наверное, он орал бы еще долго, если бы крик его не заглушил грозный рык. Цербер вскочил на ноги, шерсть на его загривке ощетинилась черными иглами, а в глазах полыхало красное пламя. Наверное, он орал бы еще очень долго, рассказывал про клятву Гиппократу и прочую деонтологию, если бы не напоролся на Лерин взгляд. Вот именно напоролся, налетел с размаху, как упырь на осиновый кол. Сделалось вдруг больно, прямо там – в солнечном сплетении. Но больно не за себя, а за нее, за вот эту идиотскую истерику, за собственный страх. Он ведь тоже боялся, просчитывал вероятности и понимал, что случиться может всякое. Признаваться себе не хотел, прятал страх за дурашливостью, отвлекался на ловлю упырей. Он готов был делать что угодно, кроме самого важного. Он должен был ее защищать и успокаивать, а вместо этого лишил надежды.

– Ты прав, Мирон, – сказала она очень тихим и очень ровным голосом. Словно бы он уже выдернул штекер, словно бы уже отключил ее от розетки. Ее тихий голос почему-то заглушил все остальные звуки, даже рычание Цербера. – Тише-тише. – Она выбралась из кресла, обеими руками обхватила призрачного пса за шею. – Не злись на него. Он не сделал ничего плохого.

Вот только Цербер не злился. Если бы он злился… В рычании его не было угрозы, а было предупреждение. Мирон вскочил на ноги:

– Что? Ты что-то почуял? За ней кто-то пришел?

Цербер мигнул утвердительно. Тело его завибрировало и начало терять четкость. Теперь Лера обнимала не черного пса, а черного призрака с черепом вместо головы. Обнимала пару мгновений, а потом Цербер исчез.

– Лера, – Мирон сжал ее плечи, заглянул в глаза. – Лера, мне тоже нужно уйти. Выпусти меня.

– Там что-то происходит? Кто за мной пришел?

– Все будет хорошо. Выпусти меня.

– Иди, – сказала она так тихо, что он едва расслышал. – Я тебя отпускаю.

Этого хватило, чтобы получить права админа в ее сне и начать действовать. Этого не хватило, чтобы уйти без объяснений.

Он не стал объяснять, он просто ее поцеловал. Власти админа в чужом сне хватило на то, чтобы почувствовать вкус ее холодных губ и ее злых слез. Так себе объяснение, но какое есть.

– Я вернусь, – сказал он, разжимая онемевшие пальцы. – Я вернусь, и мы поговорим. Обещаю.

Она ничего не ответила, она сосредоточенно смотрела прямо перед собой, и в воздухе между ней и Мироном распускался смертельно красивый и смертельно опасный огненный цветок. Захотелось вдруг сорвать этот цветок. Плевать на ожоги, которые, наверняка останутся и в реальной жизни. На все плевать! Пусть она знает, что он не слабак…

Мирон протянул руку к извивающемуся, оплетающему Лерино запястье стеблю, но в тот самый момент, когда пальцы почти коснулись острых, как пики листьев, цветок просыпался к Лериным босым ногам мириадами искр.

– Иди, Мирон, – сказала Лера, а потом, когда он уже почти отчаялся, добавила: – Я буду тебя ждать.

Из Лериного сна он выпал мягко, почти без головной боли и тошноты. Один судорожный вдох – и вот он уже не в каминном зале, а в крошечной комнатушке, готов к бою, подвигам и прочей дурости. И соображал он тоже довольно быстро, потому что первым делом осмотрелся в поисках Цербера. Не нашел. Призрачного пса нужно было искать не здесь, а рядом с его хозяйкой. С телом хозяйки.

В каком-то смысле Мирон сейчас тоже чувствовал себя верным псом, не таким грозным, как Цербер, но таким же решительным и готовым к действию. Наручные часы показывали полночь, время, когда кареты превращаются в тыквы, а упыри выходят на охоту на невинных и беспомощных жертв. Ничего, он тоже готов к охоте. Приготовился загодя.

Мирон вытащил из-под кровати осиновый кол. Он сделал его своими собственным руками еще вечером. Специально спускался в овраг в поисках подходящей осины, специально заострял ее стянутым из ординаторской столовым ножом. Получилось, что получилось. Оставалось уповать на то, что фольклор не врет, и вампира можно убить осиновым колом.

До флигеля Мирон добрался быстро. Входная дверь была заперта изнутри, и он впервые с того момента, как выпал из Лериного сна, смог вдохнуть полной грудью. Дверь закрыта – уже хорошо. Плохо другое. Плохо, что окно нараспашку.

В это окно Мирон и влез. Уцепился за подоконник, подтянулся на руках и перевалился на ту сторону. Осиновый кол он сунул сзади за пояс джинсов, чтобы был под рукой на всякий пожарный.

В палате Леры царили темнота, тишина и покой. Мирон замер, давая себе возможность освоиться, а потом крадучись двинулся вперед.

Лера была на месте. Живая и, кажется, невредимая! Ее дыхание было сбивчивым, а пульс частил, но никаких следов, никаких ран на ее теле Мирон не обнаружил. По всему видать, Цербер встретил незваного гостя. Сначала встретил, а потом и проводил. Мирон замер, прислушиваясь. В час, когда кареты превращаются в тыквы, а упыри восстают из могил, все чувства обостряются. Даже у простых смертных.

Он услышал то ли тихий смех, то ли тихое урчание, то ли клекот какой-то ночной птицы, закогтившей зазевавшуюся жертву. Его тоже закогтили, впились острыми когтями в солнечное сплетение, потянули прочь из флигеля, навстречу злу, которое пряталось в темноте парка.

Было ли это чувство похоже на гипноз? Мирон был уверен, что нет. Вперед, в темноту, его гнала не чужая, а собственная воля. И осиновый кол он стискивал в руке исключительно по собственной воле. Теперь главное – не сбиться с пути, не опоздать и не промахнуться. Потому что, если не разобраться с этой ночной тварью сейчас, потом может быть поздно. Думать о том, что силы, очевидно, окажутся неравны, он себе запретил. Безумие и отвага – вот его девиз на эту ночь!

Сначала получалось ориентироваться на звуки. Те самые, то ли смех, то ли урчание, то ли клекот, а потом, когда Мирон уже углубился в дикую часть парка, все стихло. Он замер, медленно провернулся вокруг собственной оси, пытаясь уловить хоть что-нибудь, поймать хоть какой-то ориентир.

Поймал. Это был тихий звук, похожий на треснувшую под ногой ветку. Хорошо если под ногой. Хорошо, если ветку… В солнечном сплетении сделалось совсем уж плохо, почти до тошноты. Мирон поудобнее перехватил осиновый кол, который следовало бы сделать подлиннее, чтобы орудовать им как копьем, чтобы не думать, как управляться с этим полуметровым огрызком. Но кто позволил бы ему разгуливать по усадьбе с осиновым колом наперевес? И теперь он имел то, что имел: полуметровый огрызок и украденный из ординаторской столовый нож. Безумие и отвага не в счет – это его постоянные опции.

За хрустом послышалось затихающее шипение. Словно из проколотого шарика выходили остатки воздуха. Мирон сделал шаг в темноту. И темнота сделал шаг ему навстречу, выдвинулась темной громадой водонапорной башни.

…Силуэт был тонкий, если не сказать изящный. Силуэт был очевидно женский. Не ошиблась Милочка…

Луна зацепилась неровным боком за край водонапорной башни, повисела немного, приноравливаясь, и вырвалась наконец на волю, заливая бледным светом и саму башню, и стоящую спиной к Мирону женщину.

– А вот и первородная тварь, – пробормотал Мирон, покрепче сжимая свой теперь уже очевидно бесполезный осиновый кол.

Тварь замерла, а потом с кошачьей грацией потянулась, переступила с одной босой ноги на другую. Шелковая пижама изящно качнулась, обвивая гибкое тело.

– Тварь?.. – Женщина обернулась. – Мирон, я разочарована. Настоящий мужчина не должен опускаться до подобных выражений в общении с дамой.

– Так это, если с дамой, – сказал Мирон мрачно. – А вы, Астра, разве ж дама? Мне вот кажется, что вы упырь.

Рукавом пижамы она стерла кровь с уголка алого рта, улыбнулась, обнажая острые клыки и сказала:

– Что поделать? Нет в мире совершенства…

Продолжение следует…

Content

Татьяна Корсакова
Цербер-хранитель

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27