Майк Гелприн, Андрей Кокоулин

Всё Зеркало

© Коллектив авторов, 2019

© Издание, оформление.

ООО Группа Компаний» РИПОЛ классик», 2019

Майк Гелприн

От «Зеркала» к «Акве» и «Зеркальной волне»

Дорогие читатели!

Вы приступаете сейчас к чтению пятнадцатой, заключительной книги серии «Зеркало». Под её обложкой – почти все авторы проекта. Часть из них представила на ваш суд лучшие образцы своего сольного творчества. Вторая часть – лучшие образцы коллективного: рассказы, написанные вдвоём с соавтором из «Зеркала». И зачастую не с тем, в паре с которым составлялся авторский сборник.

Последнее неудивительно – за время работы над проектом образовался крепкий и дружный коллектив талантливых литераторов, объединённых общей идеей – неравнодушием к судьбе короткой формы – рассказа.

У каждого из них свой стиль и своя жизненная позиция. Свои подходы и свои литературные приёмы. Свои жанровые предпочтения и своё мировоззрение. И, наконец, своё ноу-хау. Объединяет же авторов «Зеркала» то, что каждый из них умеет производить на свет качественные тексты. По-своему, на свой манер, но со знаком качества.

Немудрено, что деятельность проекта на серии «Зеркало» не закончилась. Сразу вслед за этой книгой в издательстве «Рипол классик» выйдут две первые книги проекта «Аква» – уникального, новаторского, не имеющего аналогов и созданного коллективным мозговым штурмом ведущих авторов «Зеркала». «Аква» – это романы и повести, действие которых происходит в сложном, дерзком и таинственном водном мире, разделённом опоясывающим Экватор неприступным Барьером напополам.

Но это ещё не всё. Рассказная серия также не заканчивается на этой книге. Она перетекает в другую, которую мы решили назвать «Зеркальной волной». Раз в год будет выходить сборник рассказов, составленный на основе конкурентного отбора фокус-группой из независимых и непредвзятых читателей. В эти сборники войдёт то, что читатели коллективно посчитают лучшим из представленного на их суд.

В заключение замечу, что кроме девятнадцати рассказов от авторов «Зеркала» в данной книге присутствуют ещё три текста. Автор одного из них Олег Титов – один из ключевых игроков проекта «Аква». А рассказы Татьяны Хушкевич и Валерия Камардина стали лауреатами литературного конкурса, проведённого по инициативе «Зеркала» и под его патронажем.

Руководители и авторы проектов надеются, что мы и в дальнейшем будем «держать планку» и оправдывать читательские ожидания. Ну а пока – «Зеркало-15», в добрый путь!

Наше индивидуальное творчество

Андрей Кокоулин

Зеркало

Зеркало возили за халифом Муннаром повсюду.

Большой, в охват мужских рук овал начищенного до блеска серебра, вставленный в раму красного дерева, был бережно возложен на ковры и укрыт драгоценным бархатом. Повозку с ним в центре обоза тянули два смирных вола.

В повозке также везли десяток мешков мельчайшего белого песка и старую Зейнаб. И Зейнаб, и песок ценились халифом на вес золота, и горе было тому, кто осмелился бы на них покуситься. Пальцы и ладони у Зейнаб были мягкие и невесомые, как пух. О, любое прикосновение их к лицу недостойного было волшебно и сладостно. Одно прикосновение – лучше, чем ночь с наложницей. Два – лучше, чем сто ночей.

Пальцы и ладони Зейнаб чистили зеркало каждый вечер, когда халиф и его люди останавливались на отдых.

Так случилось, что халиф собирал земли в прежний халифат.

Двуличный Рахим-Оолдоз, одновременно любимый дядя и визирь, взял власть в Дохне, пока Муннар совершал хадж в земли предков на севере.

Верные визирю нукеры огнем и саблей прошлись по благословенному краю от оазиса Эль-Мукр до гор Чакрадаг, смутил умы клич: «Ханства – всем! Без халифа!», жадные мысли змеями вползли в головы наместников провинций.

И не стало порядка, мытари возвращались в Дохну пустые, а многие вовсе не возвращались, разбойные люди сели на караванных путях, указы халифа, оплеванные, желтели на столбах. Затем вспыхнуло восстание дехкан в Прачонге, Кеба объявила себя Великим Ханством Кеба, Кемайя – Ханством Кемайя, Рахим-Оолдоз сбежал от взбунтовавшейся городской стражи и по слухам, которым цена – горсть кизяка, скрылся в пустыне.

Отряд халифа был мал – всего двести сабель, обоз – длинен, а путь в Дохну проходил через взбудораженный и обезумевший халифат.

Богатый обоз – лакомая добыча в период беззакония.

Ханства – всем! Без халифа! – кричали пески. А там и – бей халифа! – кричали. Или собирались кричать.

Но зеркало…

О, зеркало! Сзади по дереву оправы бежали газели и тигры, и арабская вязь, раскинувшись над ними, сообщала мудрецу: «Сила твоя – в отражении».

Тейше было тринадцать.

Халиф подобрал ее, серую от голода и близкой смерти, недалеко от разоренного аила и вручил старой Зейнаб со словами: «Ты хотела ученицу? Учи!».

Он был коротконог и пузат, халиф Муннар.

Широкие шелковые штаны, высокий тюрбан, злые глазки, тяжелые щеки, пальцы в перстнях – вот и все, что увидела тогда Тейша.

Небо пахло кровью.

Два дня Зейнаб смотрела на нее совой на мышь.

Шуршал песок под ногами и копытами, скрипели колеса повозки, унося Тейшу от знакомых мест и жаркой, страшной памяти.

В повозке было хорошо. Кормили, поили, не трогали. Обоз медленно тащился через солончаки. Засыпала Тейша раньше, чем два рослых багатура из личной охраны халифа осторожно доставали зеркало для чистки.

Но на третий день все стало по-другому.

– Сядь рядом, – сказала утром Зейнаб.

На шее ее сверкало монисто, рот кривился, один зуб казался железным.

– Да, аба, – кивнула Тейша.

Под пристальным взглядом она покинула свой закуток в глубине повозки и по бортику пробралась к старухе, сидящей на самом краю.

– Молодец, – похвалила ее Зейнаб. – Пошла бы по коврам и бархату, выкинула бы тебя. Теперь покажи ладони.

– Вот, аба.

Ладошки у Тейши были узкие, плоские, с тоненькими линиями, сквозь кожу проглядывали косточки.

– Ну-ка, – Зейнаб повернулась боком, – погладь меня по щеке.

Щека чистильщицы была дряблой и морщинистой, в черных и коричневых точках. Тейша легко коснулась ее кончиками пальцев.

– Сильней, – попросила старуха.

Девочка повела ладошкой.

– Еще.

Ладошка собрала в складки прохладную старческую кожу.

– Еще, аба?

Зейнаб долго молчала, прикрыв глаза.

– Нет, – наконец сказала она. – Годится. Мясо нарастет, а рука у тебя легкая. Вечером не вздумай заснуть.

Вечером багатуры, почтительно поклонившись Зейнаб, отбросили ткани, сдвинули ковры и поставили зеркало на специальную опору. Следом были сгружены мешок и короткая скамеечка. Старуха сошла с повозки, опираясь на плечо Тейши.

– Теперь смотри.

Зейнаб сдвинула служившую последней преградой прозрачную газовую вуаль, и закатное солнце вспыхнуло на гладком овале.

Горело костром небо, будто на углях запекались облака, чернела далекая земля и полоскал у войлочного шатра бунчук на копье.

– Красиво, аба, – сказала Тейша.

– А-ай! – раздражилась старуха. – Куда смотришь? Не на отражение смотри, на само серебро.

– На серебро?

Отраженное солнце слепило глаза.

Вглядевшись, Тейша заметила темные пятнышки, бегущие по краю зеркала.

– Правильно, – кивнула Зейнаб ее догадке, – это и есть наша забота.

Она развязала горловину мешка.

Струйка белого песка побежала на землю, но быстро прекратилась.

– Садись, – Зейнаб подвинулась на скамеечке. – Зачерпывай понемногу, води ладонью. Правая сторона – твоя.

Тейша села.

Песок оказался жирным, мягким, лип к коже. Искоса поглядывая на Зейнаб, девочка принялась повторять ее движения.

Рука ныряла в солнце и шла по кругу – маленькому и большому, и снова маленькому. Песок просыпался вниз, покалывая пальцы и у запястья.

Чистили молча.

За работой ладоней не было слышно ни дыхания, ни звуков вокруг.

Скоро плечо у Тейши налилось тяжестью, а поднимать руку от мешка стало больно. Но она лишь закусила губу.

Затем солнце и пятнышки пустились в хоровод, но это тоже было не страшно. Солнце зашло, и один из багатуров принес факел.

– А кто в него смотрится? – спросила Тейша, решившись. – Халиф? Или любимая наложница?

Зейнаб расхохоталась.

– Дурочка! В него не смотрятся, в него смотрят.

– А кто, аба?

– Люди. У тебя будет время узнать.

Случай представился через день.

Обоз миновал сонный караван-сарай и двинулся берегом высохшей реки к оазису Иль-Сатх. На полпути к нему конный дозор доложил о людях, перекрывших дорогу.

После второй чистки Тейша едва могла пошевелить рукой, и Зейнаб, покопавшись в узлах, наложила на плечо ей повязку с пахучей травяной мазью.

– Молодец, что не ноешь, – сказала она. – Только в следующий раз говори, если больно.

Тейша пообещала.

А затем появился халиф Муннар, мрачный, скрежещущий зубами, с соком, текущим по подбородку – его оторвали от обеда.

– Доставайте зеркало, – распорядился он, сверкнув глазками. – Говорить буду.

Повинуясь щелчку его пальцев, багатуры извлекли серебряный овал из ковров и осторожно понесли в начало обоза.

– Пошли, – взяла Тейшу за руку Зейнаб.

– Куда?

– Ты же хотела узнать, для чего мы чистим?

Мимо повозок и волов, мимо лошадей, мимо нукеров, собирающихся в боевой порядок, мимо большого, поставленного на четыре колеса шатра наложниц, мимо лучников, мимо воняющих чесноком и потом низовых воинов-каба, они двинулись следом за багатурами.

Им уступали дорогу, Зейнаб кланялись.

Тейша, оробев, пряталась за ее спину – слишком много глаз, слишком много внимания, слишком много улыбок.

Старуха выбрала место на пригорке.

Зеркало багатуры вынесли в первый ряд, к копейщикам. Оно стояло на треноге, повернутое ликом к пестрой толпе, заступившей дорогу.

Толпа шумела и потрясала оружием.

Сколько до нее было? Сто шагов? Сто пятьдесят? Ох, галдят!

– А где халиф? – спросила Тейша.

– Во-он, – показала пальцем Зейнаб.

Халиф Муннар, окруженный кольцом багатуров, с деревянной башенки, поставленной на повозку, сквозь занавесь озирал посмевших выступить против него.

О, горе им, горе!

Блестели перстни, покачивался тюрбан.

– Будет битва? – посмотрела на старуху Тейша. – Почему мы не прячемся?

– Зачем? – Зейнаб развернула тряпицу, которую взяла с собой, выковыряла из складок кусок халвы, коричневый, липкий, пачкающийся, сунула в рот. – Куда пряфаться? Ты смотри, смотри.

– Куда?

И тут грянуло.

Голос халифа поплыл из зеркала, звучный, уверенный, исполненный силы.

– Жители прекрасного края! Достославные и достопочтенные! Не с вами ли вместе я, халиф Муннар ибн-Хайяр абу-Терим, делил радости и несчастья? Не вам ли помогал зерном в неурожай и водой в засуху? Не с вами ли мой отец рука об руку бился с Сухим Али? И где ваша благодарность?

– Где? – шепнула завороженная Тейша, подавшись вперед.

Старуха фыркнула.

Толпа впереди притихла, кто-то бухнулся на колени.

– Возвращаюсь я из земель предков своих и что вижу? – продолжало между тем зеркало. – Люди забыли, что они люди. Забыли, что халифат их дом, а я, халиф Муннар ибн-Хайяр абу-Терим – их отец. Что ждет вас с такой памятью?

– Что? – отозвалась Тейша.

Зейнаб снова фыркнула.

– Смерть и забвение!

Горестный вопль прокатился по заступившим.

Теперь уже многие упали в пыль, а двое поползли к зеркалу на брюхе. Копейшики халифа опустили копья и слаженно шагнули вперед.

– Но спасение есть, – вознеслось над дорогой. – Я – ваше спасение. Придите ко мне и живите как раньше. И будете спасены от гнева моего!

Тейша внимала словам, словно дождю, они жили в ней, заставляя радоваться и ужасаться, отчаиваться и надеяться.

Халиф говорил: «Смерть» – и она умирала. Халиф говорил: «Спасение» – и она истово желала спастись. Халиф говорил о стаде верблюдов каждому, и Тейша верила, как не верила никому на свете за всю свою маленькую жизнь.

– Эй-эй, – за руку поймала ее, собравшуюся спуститься к зеркалу, Зейнаб, – больно уж ты, девочка, впечатлительная.

– Погоди, аба, – шептала Тейша, – дай дослушать.

– А чего слушать? – со вздохом поднялась старуха. – Они уже вон, все…

Из трех десятков разбойников отобрали пятерых покрепче в отряд да двух женщин на забаву. Остальных закололи.

Они валялись и плакали, потом умирали.

Зеркало принесли в повозку черное, будто в копоти.

Тейша шла как пьяная, ее мотало из стороны в сторону, и если бы не Зейнаб, лежать ей где-нибудь с воинами или среди коз.

Тейша улыбалась.

– А, правда, он замечательный?

– Кто? – спросила старуха, придерживая девочку.

– Наш господин халиф. Он вовсе не коротконогий. Его все любят.

– Зря я тебя повела…

– Нет-нет, он же все правильно говорил этим людям. Они забыли, кто он… А он им напомнил…

– Это зеркало, девочка.

– И что?

Зейнаб обхватила своими ладонями лицо Тейши.

– Очнись, девочка, – сказала она в зажмуренные глаза. – Зеркало говорит то, что нужно. Но думает ли так халиф?

Тейша захихикала.

– У тебя ласковые ладошки, аба.

– Глупенькая, – сдалась Зейнаб, – вот будешь чистить, узнаешь.

– Я готова чистить, аба.

Они дошли до повозки.

Покосился, коротко взмыкнув, вол. Не накрытое зеркало смотрело в небо черной дырой.

– Какое оно грязное, – сморщилась Тейша.

– Это помыслы нашего халифа.

– Аба!

– Ты услышишь их под ладонью.

До заката они въехали в Иль-Сатх.

Наместник был предупредителен – их встретили открытые ворота и уставленные едой дастарханы. Халиф Муннар был доволен. Долго и без зеркала говорил про гнусного Рахим-Оолдоза и возвращение порядка. Приказал пополнить припасы, реквизировал верблюдов и присмотрел местную красавицу.

Сверкали сабли, плавился щербет.

Из шатра наложниц доносился веселый смех, багатуры халифа, скалясь, прохаживались по узким улочкам, воины-каба в темноте охотились на куриц.

Зеркало чистилось трудно.

– Ты врешь, аба! – ярилась Тейша. – Оно ничего не говорит!

– Не знаю, мне говорит, – пожимала плечами Зейнаб.

– И что же?

Они уже привычно терли зеркало с разных краев. Край Зейнаб сверкал чистыми полукружьями, край Тейши был лишь чуть-чуть светел.

– Оно говорит: всех казню! закопаю живьем в песок! отребье, сыны сколопендр и ослиц! И еще много других слов, неприличных.

– Халиф не мог…

– Почему? – удивилась Зейнаб. – Он халиф.

– Ты врешь, аба!

Зачерпнув песок из мешка, Тейша с остервенением принялась чистить черный налет.

– Молчит! – чуть не плакала она.

Зейнаб посмотрела на свои ладони.

– Может, ты еще не почувствовала. Может, и не надо тебе оно?

– Ты врешь! – вскочила Тейша. – Это не помыслы! Ты хочешь очернить халифа, потому что он добрый и справедливый! Он спас меня. Он любит всех нас, и я люблю его! Люблю!

Топнув ногой, она выбежала со двора, в котором теснились обозные повозки.

Зейнаб вздохнула ей вслед:

– А его ли?

После Иль-Сатха обоз, приросший телегами и воинами, двинулся караванной тропой к Шунгуну, второму городу халифата.

Путь был длинный.

Зеркало выставлялось часто. Желающих разбогатеть грабежом было много, но все они падали перед халифом ниц. И темнолицые сарматы, и мохноштанные кефу, и барбары в войлочных шапках.

Кого закапывали в песок, кого протыкали копьями, кого брали с собой в рабы.

Один раз на обоз напали без переговоров, и зеркало едва успели установить. Зейнаб и Тейша потом чистили его до утра, изведя полмешка песка и меняя руки.

Песок чернел, ладони гудели от усилий.

– Я не хочу ваших смертей, – говорил халиф.

– Мы все должны думать о детях, – говорил халиф.

– Я всем дам еду и кров. Никто не будет обижен, – говорил халиф.

– Слышишь? – наклоняла потом голову Зейнаб. – Он думает: «Да выклюют вам глаза птицы! Да иссохнут ваши чресла! Да сгинет род!»

Тейше хотелось вцепиться старухе в волосы.

– Признайся! – кричала она. – Ты ненавидишь его! Он честный, высокий, умный. А кто ты? Старуха! Он не ляжет с тобой даже после года воздержания!

– Это да, – улыбалась Зейнаб.

А Тейша задыхалась от злости. Ей не слышалось ничего.

Багатуры были грозные, в кольчугах, наголо обритые.

За скрещенными копьями багатуров был виден поднятый полог шатра и халиф, возлежащий на низкой тахте. Перед халифом стоял столик с фруктами, и он лениво перебирал их – то персик повертит, то от граната рубиновое семечко отщипнет.

– Господин мой Муннар! – упала на колени Тейша. – Да пребудет в веках ваша слава великого правителя!

Халиф прикрыл глаза.

– Чего тебе, девочка?

– Мне надо сказать вам…

Халиф щелкнул пальцами, и копья багатуров разошлись.

– Ползи ко мне, девочка.

Тейша поползла.

Сначала по песку, потом по ковру. Замерла у столика, не смея поднять взгляд выше замерших у ее головы туфель.

В груди обещанием счастья колотилось сердце.

– Ты же моя чистильщица, да? – спросил халиф.

– Да, господин мой, – осмелилась выпрямиться Тейша.

Халиф Муннар ибн-Хайяр абу-Терим кивнул.

– И что ты хочешь мне сказать?

– Старуха Зейнаб думает о вас плохое! – выпалила Тейша. – Она говорит, вы совсем не такой, как в зеркале.

Халиф хмыкнул.

– А ты уже научилась чистить его?

– Я могу чистить зеркало целую ночь!

Халиф подошел к столику. Пальцы выкрутили виноградину, сочную, почти черную.

– Лови!

Тейша, вскинувшись, поймала ртом мелькнувшую в знойном воздухе ягоду. Ягода лопнула на зубах. Слаще, кажется, ничего не было.

Халиф засмеялся.

– Ловкая!

Ночью Зейнаб пропала.

Пропали и ее узлы и тряпки. В углу повозки осталось пустое, неуютное пятно от ее циновки. Тейша накрыла его ковром.

Ближе к полудню явился халиф.

– Ты теперь единственная чистильщица, – заявил он.

– Да, мой господин, – улыбнулась Тейша.

Халиф прищурился.

Губы его приоткрылись. Высунулся и спрятался язык.

– Любишь меня?

Опустив глаза, Тейша кивнула.

– Повернись, – приказал халиф.

Девочка переступила ногами, оказавшись к нему спиной.

Раздался щелчок – и перед Тейшей опустилось зеркало. Она отразилась в нем мутным пятном, зато лицо халифа за ее плечом оказалось четко очерченным.

– Ах, красавица! – сказало зеркало.

Отраженные глаза зажглись страстью. Пальцы, унизанные перстнями, коснулись заплетенных в косички волос.

Тейша вздрогнула. Но не от страха, от ожидания.

– Волосы – шелковые удавки, поймавшие мое сердце! Лицо – солнце! Под твоим взглядом я таю, как козий жир!

– Еще! – шепнула Тейша.

Там, в зеркале, руки халифа накрыли ее маленькие, не оформившиеся еще груди.

– О, груди твои – два холма, с которых истекает жизнь. Живот – гладкая пустыня с прохладным колодцем пупка. Бедра твои…

Длинное, до пят, платье Тейши поползло вниз.

– Это все правда?

– Конечно, – произнесло зеркало. – Я подарю тебе весь мир, ты достойна этого, рахат-лукум моего желания. Все богатства, все халифаты, что есть, все акыны будут петь твое имя… Как тебя зовут?

– Тейша.

– О, как славно. Наклонись, пожалуйста…

Боль была в спине. Боль была внизу живота.

Бархат укрывал Тейшу. Платье тряпкой валялось в пыли. Зеркало было черным.

Тейша лениво подумала, а стоит ли теперь его чистить, ведь теперь она, наверное, переселится в шатер наложниц, у нее будут подарки, дорогие ткани, драгоценности…

У нее все-таки удивительная, сказочная судьба!

Вздохнув, она завернулась в кусок бархата и встала. Обоз расположился у древнего колодца, ветви сухого дерева резали красный круг солнца. Горели костры, что-то жарилось, недалеко пофыркивали лошади.

– Госпожа, – поклонился откуда-то взявшийся багатур, – разрешите.

Тейша отошла в сторону.

Багатур, кряхтя, спустил зеркало, потом мешок, потом скамеечку.

– Госпожа, – он поклонился снова и пропал.

Тейша уселась на скамеечку, зачерпнула песка, определилась, с какого места начнет. Наверное, это ненадолго, просто сейчас некому чистить…

Ладонь совершила круговое движение.

– Тварь, – услышала она вдруг шепот халифа из-под пальцев. – Худющая, костлявая… Нет, даже Мирьям лучше…

Тейша так и не заметила, что плачет.

Слезы текли, а она чистила, чистила, чистила.

Зеркало же не останавливалось…

Софья Ролдугина

Поворот

Сколько себя помню, у нас, в Коста-да-Соль, всегда творилась какая-то… полная дичь.

Нет, честно, ну.

Взять хотя бы Маман Муэртес, которая жила на отшибе, старуху эту. Мать семейства из неё, как из меня мадам в кружевах. Я и рюши, представили, да? Уржаться. Детей она на дух не выносила, да и людей вообще, впрочем. Но если к ней заявится жёнушка, которая хочет безопасным образом овдоветь, например, то пара бутылок рома и горсть побрякушек смягчат сердце чёрной стервозы, смажут нужные механизмы, типа того.

А вот дети – нет, никаких исключений, вы чего. Вон, когда Тереза втрескалась в того офицера и прибежала к Маман Муэртес за помощью, ну понимаете, какого рода, то самое, да? В общем, она подарков натащила целый рюкзак, и как не раскокала по дороге. Дура, конечно, в свои четырнадцать была, я на год младше, и то умнее. Короче, Маман её с порога спустила вместе с бутылками, даже слушать не стала. А Тереза через день слегла – оспа.

Оспа в наше время, ну?

Какие морячки-офицеры потом, с щербатым лицом…

Но Маман Муэртес на самом деле ещё ничего, если к ней со всякой хернёй не стучаться, то дело иметь можно. У меня-то она товар на рынке брала и не морщилась. А чего, хорошая же рыба, свежая, чего мне своих же обманывать. Городские – ладно…

Или вот Горбатый Камень, знаете такой? На берегу Тиете лежит один валун, с него ещё наши, кто победнее, бельё полощут. В общем, по ночам, особенно на молодую луну, туда соваться – гиблое дело, потому что там в это время Ла Льорана младенца купает. Ну как младенца, булыжник в пелёнках просто, как говорят, я-то не проверяла. Хоакин вот ходил, видел, потом рассказывал – ничего с виду, баба как баба, замотанная только до ушей и плачет всё время. Типа что же ты, сыночек, не дышишь, что грудь не берёшь… Ближе подходить нельзя, у неё руки – метров пятнадцать, вытянет, за шею схватит и в воду, и в воду. Взрослых топит просто, а детей с собой забирает…

Ну, мы уже тогда по её меркам не дети были – мне тринадцать, Хоакину семнадцать, а Лу, его младшей типа, она с ним всё время таскалась, семь лет.

Лу вообще умная девчонка, не, правда. Читает лучше меня, считает влёт, а если что услышит – запомнит слово в слово. Мы с Хоакином думаем, что надо скопить денег и отправить её в Анхелос, учиться. А что? Думаете, слабо? Тю! Вы вообще представляете, сколько можно на рыбе заработать? Ну, если честно, не особо много, но голодным не останешься, это точно. А Хоакин уже пол-улицы обшивает, руки золотые.

Короче, про дорогу-не-туда я в первый раз услышала от Лу. Хоакин тогда побежал заказ к Маман Муэртес относить, а сеструху мне оставил, от греха подальше. Я её рядом посадила, отдала пакет с ракушками перебирать, целые от битых, ну и забыла, дел по горло было, воскресный день, всё такое. Потом мы минуту урвали, перекусить типа, и Лу меня такая спрашивает:

– А правда, что на дороге к Сан-Винсенте есть неправильный поворот?

Ну или как-то так.

Я сначала не въехала, ей-ей. Поворотов там до хрена, если честно, каждый второй – в тупик, ну там к развалинам, к халупе Маман Муэртес… Или просто дорога обрывается. А у меня руки в рыбе уже, и Жоао пришёл за своим «санпетером», хорошая рыба, белая такая, не воняет почти… В общем, забыла. Потом смотрю, а Лу из своих ракушек выложила целую картину-хренотину. Зашибись, да?

Ну вот представьте.

Есть основная дорога, да? Мимо Коста-да-Соль идёт к побережью, а дальше на Сан-Винсенте, на Сантос, до порта, короче. Может, и до Анхелоса. И вот едешь себе прямо, а там раз поворот налево, два, три… К деревням, к домам, ну, в тупики ещё. Представили, да? Вот, если поворачивать, то вы же держитесь правее, а левая – она как бы встречка. Но тут машин мало, так что без разницы, даже разметки нигде нет.

Короче, на том неправильном повороте разметка есть. Но – только на левой стороне. Где встречка. Жирная такая белая линия на асфальте, сплошная – перед самым поворотом, ну, основной дорогой, если обратно ехать, и между полосами тоже. Недолго, метров пятнадцать, а ещё через столько же – ещё поворот, дорога как змея виляет.

Змей я, кстати, боюсь. Всегда боялась. А Хоакин – пауков. Смешно, да? Такой здоровый – а визжит, как девчонка… Ну и пусть, я его всё равно люблю.

А, дорога…

Если ты по своей полосе сворачиваешь – бон вояж в любое время суток. Днём можно на встречку зарулить немножко, но тогда впереди вместо второго поворота появляется дорога. Ну как, появилась и исчезла, до конца разметки проехал – и нет её, только бананы, дом порушенный и дальше обрыв, за обрывом лес. Ничего такого. Если едешь по этой дороге обратно, ну, по размеченной полосе, днём всё оки-доки. А ночью – в зеркало заднего вида смотреть нельзя. Совсем.

Ну и если выехал ночью на встречную…

В общем, Лу услышала, что там опять нашли машину. На нашу, заезжих каких-то, причём людей серьёзных, из тех, кто в порту толкает это самое, ну вы поняли. Тачка, короче, на обочине и пустая. Товар на месте. Людей нет.

Такие дела…

Но это всё ладно. На дорогу можно не ходить, к Маман Муэртос не соваться, Ла Льорану не отвлекать – пусть топит своего сыночка, он всё равно каменный… А вот кто хуже всех, так это Белый Фортунато.

Слышали про такого? Ну, конечно, кто не слышал про этого ублюдка. Ходит весь в коже. На рынке берёт, что хочет, и не платит. Ездит на мотоцикле, красном таком, сзади запасной шлем. А в шлеме – череп, настоящий. Вот по мотоциклу и по черепу его и опознают, потому что запомнить Фортунато в лицо нельзя. Не, ясно конечно, что он не чёрный, не мулат даже, но остальное… Говорят, у него договор с этими. С теми, для кого Маман петухов режет, ну вы поняли.

Фортунато приходит, куда хочет, и берёт, что нравится. И упаси святая Мария, чтоб ему возразить.

…короче, как вы догадываетесь, творится у нас в Коста-да-Соль полный кабздец. Круглый год, и никаких тебе сраных каникул. Не то чтобы я училась, но… Да, кстати, зовут меня Талита Маррейру, и у меня самые ловкие руки и самый острый язык на всём побережье. И когда мне стукнуло тринадцать лет, этот язык нас всех чуть в могилу не свёл.

Угадайте, как.

Денёк-то вообще был зашибись, честно. С самого утра – будто ангел в лоб поцеловал, не вру. Как сейчас помню, встала рано, ещё темно было, и вот что-то меня дёрнуло пойти ловить не на отмель, а подальше, ну, за Мысом Утопленников. Знаете, где это? А… Ну, в общем, почти там же, но вдоль по берегу, где Бранка убилась. Там ещё такая скала, похожа на пёсью морду. Клевало прямо конкретно так, к семи корзина была до верха. Хоакин всегда говорил, что жадность – это плохо, так что засиживаться я не стала, хотя можно было надёргать ещё два раза по столько же, и рванула на рынок.

Полкорзины у меня сразу взяла ди Виейра, у неё своя травиловка прямо за почтой. Ну как травиловка, это я, конечно, не со зла, готовит она так, что на запах полгорода пройти можно. Ну, и платит хорошо, честно. Ну и потом пошло-поехало… Хоакин ко мне завернул, как всегда, разряженный как на свадьбу, рожа серьёзная, спина колесом, на спине – Лу.

И ещё глаза серые, как океан, и улыбка такая половиной рта, то появится, то исчезнет, будто померещилась.

Так бы и смотрела, честно.

– Посмотришь за ней? – и сразу сеструху сгрузил рядом со мной. – Тали, а, выручишь? У меня заказы в разных концах города, я столько не потяну с ношей.

– Если конец не тянет, это не ко мне, это к Маман Муэртес.

Он покраснел, конечно. Но не обиделся – а чего, знает же меня. Сказал только:

– Ты зачем так, я же не это имел в виду…

– Не знаю, кого ты там имел, но не меня точно, я б запомнила… Ладно, вали уже отсюда со своим концом, раз ничего не покупаешь. Ишь, торчит, солнце загораживает.

Ну, на самом я только обрадовалась. Лу клёвая. И тихая. Когда не надо – не мешается, играет сама с собой. Думала, вот допродам, пойдём купаться, может, и Хоакин потом подтянется…

Мечты, мечты.

Он не раздевается никогда. Стесняется, что сутулый. Дурак.

Насчёт торговли я как в воду глядела, кстати. Рыбу почти всю разобрали, и скоро так, Жоао даже без своего «сан-петера» остался – ну и хрен с ним, нечего ушами хлопать. Кто раньше пришёл, тот и покупатель, всё по-честному… Ну, пару рыбин я себе заныкала. Думала, может, перед пляжем домой завернуть, ну, пожарить по-быстрому, Лу покормить, она вон какая тощая.

Так я собиралась.

И вдруг появилась наглая такая рука, в перчатке с заклёпками, и нырк в корзину. Прямо по-наглому, да? Ушлёпок какой-то, а с виду приличный – костюм такой чёрный, прям как у пастора, рубашка красная, на пальце кольцо, прям поверх перчатки.

– Шесть реалов с тебя, амиго! – Я цену специально накинула, нечего выделываться. – Оглох, что ли? Пошуруй рыбьим хвостом себе в заднице, очень от глухоты помогает.

Я вот говорила, а у самой язык вдруг обожгло. И Лу на меня уставилась и тихонько за локоть начала щипать. Вот прямо так, смотрит глазищами, как у Хоакина, и щипает. Жуть.

А ублюдок этот, с перчатками, остановился.

– Сколько, говоришь, должен? – спросил и обернулся.

И у него, святая Мария, лицо белое-белое. Тут надо полной дурой, хуже Терезы, быть, чтоб не просечь фишку. Фортунато, собственной персоной, чтоб ему в преисподней гореть.

В такие моменты, когда страшно до усрачки, я дурею. И молчать не могу.

– Сколько, сколько – апельсина дольку, апельсина жгучего, тухлого, вонючего… Ладно, четыре давай, я сегодня добрая.

Он сощурился и глянул на меня – как бритвой по лицу, честное слово, не сойти мне с этого места, если вру. И сказал:

– Я тоже добрый. На, держи. До вечера хватит.

И кинул мне монетку. Мелкую, в пятьдесят сентаво.

А я, дура, поймала.

В общем, я глядь по сторонам, а его уже нету. Хотя можно подумать, что если б я извинилась, он бы передумал… Рыба остальная, кстати, протухла и зачервивела, пришлось вместе с корзиной выкинуть. А монета у меня к ладони так и прилипла. Я её и так, и этак, и мылом, и ножом пыталась поддеть – только порезалась. А Лу всё это время рядом сидела, ревела. Я как неё, плаксу, посмотрела – так до тупой моей башки и дошло наконец: жить мне ровно до заката, повезёт, если мучиться не буду. Мелькнула даже шальная мыслишка, может, с Мыса Утопленников прыгнуть, чтоб этому рыбоглазому не доставаться…

А потом я подумала: а вот хер тебе, кто бы ты ни был. Обойдёшься.

Стиснула зубы, значит, рюкзак набила пойлом, которое ещё от папаши осталось, Лу подсадила на локоть и пошла искать Хоакина. К Маман Муэртес, знаете ли, с детьми соваться – это вообще без мозгов надо быть.

Хоакин сразу просёк, что я в дерьме по самую макушку.

– Так, – он Лу подсадил себе на спину и посмотрел на меня в упор. А глаза такие, знаете… Как океан. Вот когда зима, и небо хмурое, знаете такой цвет? Серый, серый, зеленоватый, и раз – проблеск, аж слепит. – Тали, что с тобой случилось?

Я отвернулась.

– Не твоё дело, – сказала. – Сначала с концами своими научись управляться, потом к девушке подкатывай.

Сказала и сама подумала: «Только уже не ко мне».

А эта мелкая хитрюга, Лу, ему всё как на исповеди выдала. И про Белого Фортунато, и про монетку, и про вечер этот сраный. Хоакин цап меня за локоть свободной рукой и держит. И взгляд у него стал такой, знаете… в общем, как будто туч прибавилось.

– Нет, Тали. Я тебя одну не отпущу. Ты куда собралась?

Я ему врать никогда не умела. Вот никогда. Ну, и сказала. А он кивнул такой спокойный, словно ни монету ни видел, ни запаха тухлятины от меня не чуял:

– Пойдём вместе. Я иногда для неё шью, может, она подобрее будет ко мне. Ты всё-таки, – он замялся, – ещё совсем юная. По её меркам.

Ну да, это он был, конечно, прав. Тереза, когда к ней сунулась, постарше была… С другой стороны, мне терять нечего. Не один сгубит, так другая, какая разница-то, а?

Хоакин, дурила, увязался со мной. И Лу тоже потащил.

Шли мы на своих двоих. На одном велике втроём не доедешь, а в машину бы нас не пустили – с таким-то рыбным душком. Шли сначала людными местами, потом свернули к окраинам… Весь чёртов Коста-да-Соль вымер. Тут народ подлянку жопой чует, когда Белый Фортунато в городе – все по домам сидят. И мне бы сидеть, идиотке, да поздно.

Не знаю, как, но вышли мы на объездную дорогу. Я спорить не стала, Хоакину видней, если он с заказами к Маман Муэртес ходит… В общем, тащились мы по обочине, пыль глотали, я повороты считала, чтобы отвлечься. Всё-таки день уже к вечеру клонился. И вдруг Лу сказала:

– Тали, а Тали, а это неправильная дорога, да?

Я хотела ответить, мол, к брату приставать, он знает, но как язык прикусила. Потому что увидела на старом, как этот мир, асфальте, яркую белую полосу. На половину боковой дороги. И ещё одну, поперёк.

Ну точно, место то самое, аккурат по описанию.

Не знаю, что меня дёрнуло, но я приударила вперёд всех и через эту сраную полосу переступила. Шаг, два, и я там. И знаете, что? Она там была.

Дорога-не-туда.

Там вообще асфальтовое полотно кончалось, дальше укатанная такая грунтовка шла вбок. Ну, может, бетонка, не знаю, гладкая, короче. А прямо уходила другая дорога, как раз заасфальтированная, и над ней колебалась дымка – вроде и смотришь, а вдаль не видно, и…

– Талита Маррейру, выходи за меня.

Не знаю, что там до того Хоакин орал и почему он такой бледный стал, но вот эти слова я услышала. Отвернулась от той дороги, сказала ему:

– Если потом отнекаешься – своими руками урою, понял?

Лыбилась я как дура, честно признаюсь, чего уж скрывать. А чего, у вас такого не было? Да ла-адно.

Дом у Маман Муэртес был зашибись. Я думала – халупа какая, ну, так рассказывали. А он весь белый, из белого камня, забор кругом железный, прикиньте? Забор! В Коста-да-Соль. Уржаться, конечно.

Поближе подошли, и стало не особо смешно, потому что на пиках у забора висели черепа. Кошачьи, собачьи, лошадиные даже… Мне как-то приглядываться неохота было, сразу затошнило. Подумала: вот и мне там висеть, дуре.

Маман сидела на пороге, такая шикарная тощая старуха, чернокожая, а вся в белом, с курительной трубкой, на запястьях золото, в ушах золото, прям целый ювелирный магазин в Анхелосе. Папаша меня туда раз свозил, ну, и не только туда. Купил мне серёжки, типа вырасту – на свадьбу надену.

Ага, как же.

Когда он утонул, продать пришлось. Жрать-то хочется.

Маман Муэртес, когда нас увидела, аж подавилась, и лицо у неё вытянулось.

– Хоакин, мон ами, ты кого ко мне привёл? – спросила. А он, дурень, покраснел.

Сказал:

– Она не ребёнок, вы не смотрите по внешности. Она хорошая очень.

Ну да, хорошая. В каком его сне, интересно? Маман кивнула:

– А, ну ясно. Ну что, проходите. Выпивку там поставьте, – и показала на порог.

Я так и сделала.

На монету она мне смотрела долго. Лу в это время тише мышки сидела у Хоакина на коленях, говорю же, умная девчонка всегда была, не зря её учиться потом отправили. А Маман Муэртес три трубки скурила, потом ушла куда-то… Петух закричал, но замолчал быстро. А она вернулась, вытирая руки от крови полотенцем, и опять села передо мной. Перевернула мою вонючую руку, уставилась опять на монету на ладони.

– Да-а, – протянула. – Попала ты красотка. Как угораздило-то?

Ну, я и рассказала, чего скрывать-то. И про рыбьи хвосты в заднице, и про апельсины. Маман ржала, как кобыла, хлопала себя по коленям, аж отпечатки на её белом платье остались. Наконец отсмеялась и сказала:

– Ладно, ты мне нравишься. Язык острый, и в голове не пусто. Как этому шлюхиному сыну ответила, а? Не из трусливых ты, да?

– Ну, есть немного, – ответила я.

Не сознаваться же, что болтливая дура, которая от страху несёт незнамо что… А Маман Муэртес вздохнула и сразу стала серьёзная, как статуя на кладбище.

– Я тебя спасти не могу, – продолжила она. – Мне с Белым Фортунато ссориться не с руки, хотя я с удовольствием макнула бы в дерьмо этого ублюдка, да только он так ответит, что я костей не соберу. Но кое-чем помогу. Во-первых, советом. Сейчас как раз луна только-только прорезалась, острая она, что твой серп. Иди на горбатый камень, жди ночи. Появится женщина с младенцем на руках, ты на неё не смотри, но как она сядет рядом – скажи так: «Позволь, я пелёнки для твоего сына полоскать буду, а ты его пока покормишь». Она развернёт младенца, даст тебе кусок ткани – начинай его макать в воду. Макай, пока она не скажет: «Да не так! Кто ж тебя так учил!». А ты ответь: «Так научите, как правильно». Когда начнёте в четыре руки стирать, переверни ладошку с монетой и скажи: «Ой, прилипло что-то!». И как только та женщина монету с руки снимет – хлестни её по лицу пелёнкой и убегай, иначе утопит. Но если всё правильно сделаешь, Белый Фортунато тебя потеряет. Ночь переждёшь где-нибудь, а утром уезжай подальше.

Я её слушала и думала: а ведь есть шансы! Только одно непонятно было, ну, я и спросила.

– За совет спасибо, но как мне дождаться ночи, если этот ублюдок обещал за мной прийти вечером? Закат-то уже скоро.

И тут выражение лица у Маман Муэртес стало такое, прям… Ну вот глядишь на такое и думаешь: ой, ё, мать моя женщина, отец мой мужчина, родите меня обратно, я пожить хочу. Ну, примерно так.

– Я вас выпущу с чёрного хода, – ответила она. – Так что Белый Фортунато сначала по следу придёт к моему парадному крыльцу. Пока мы будем браниться, как раз ночь и наступит. А там… он тоже человек, красотка, по воздуху не летает. Пока до берега Тиете дойдёт – ты три раза отмыться успеешь.

Честно, я приободрилась. И дала зарок: если выживу, а потом разбогатею, каждый месяц буду слать Маман Муэртес лучшую выпивку и табак. Ну, а если не разбогатею… Надеюсь, рыбу она любит.

Мы вышли с чёрного хода, прямо в сад, потом через калитку вышли на тропинку. И, как Маман велела, пошлёпали по ней. Вихлючая, как змея – то вправо, то влево, то вверх, то вниз… Меня аж замутило. А монета на ладони жечь начала. Потом как бабахнуло вдали, закричал кто-то, и Хоакин аж побледнел.

– Голос её, – сказал он. – Маман. А что, если?..

Колени у меня, признаюсь, задрожали.

– Короткий путь знаешь?

Он замотал головой. А Лу, которая у него на плечах сидела, вдруг показала пальцем:

– Вон там дорога, я машины вижу!

Ну, мы и ломанулись через заросли. А солнце уже село, темно стало, у нас ни фонарей, ничего. Бежим и слышим сзади топот, ну, шаги такие, как будто солдат в железных ботинках марширует по площади. Бум-бум-бум… И подлесок трещит. На пути попался ручей, мы его вброд пересекли; и слышим – шаги вроде сместились влево. Я подумала: а может, сработало? Может, ублюдок нас потерял?

Ага, как бы не так.

На дорогу мы выскочили. Машин нет – ни в ту, ни в другую сторону, поблизости поворот, и белеет что-то, в темноте-то не видать. Я туда рванулась, а Лу вдруг испугалась, хвать меня ручонкой за волосы:

– Там плохая дорога! Которая не туда!

И тут меня что-то дёрнуло. За день, между прочим, второй раз – говорю же, не иначе, ангел мимо пролетал, и…

Впрочем, глупости это.

Но факт, мы рванули к повороту. Подбежали и стоим – не там, где встречка, а там, где разметки нет. Оборачиваюсь – смотрю, он идёт закатывает рукава пиджака.

Белый Фортунато.

– На-ка, – сказал он. – Ждал одну, а вас трое. С кого начнём?

А у него такая манера, я ещё на рынке заметила, идти по дуге. Ну, знаете… Видели когда-нибудь, как кот перед дракой круги наворачивает? Идёт так боком, спину выгибает, угрожает типа. Говорят, леопарды тоже так делают, но врать не буду, не видела. И я сделала нашим знак – повернуться лицом в ту сторону, куда смотреть нельзя.

То есть это с другой полосы нельзя. С нашей-то можно, с нашей никаких лишних дорог не видно – поворот и поворот, на грунтовку.

– Что же вы отворачиваетесь? – спросил Фортунато. А сам шёл так неторопливо, всё ближе и ближе, и не напрямую, а как я запомнила, по дуге. Я опять знак сделала, повернулась в сторону встречки, гляжу прямо на разделительную полосу, Хоакин тоже. И Лу – и даже не ревёт. Говорю же, умница девка… – Ну, я не гордый, обойду.

Белый Фортунато, наверное, про дорогу не знал. Конечно, он же в городе наездами, куда ему. Поэтому линию он переступил и сделал ещё пару шагов, чтоб остановиться перед нами. А была ночь. Такая тихая, тёмная, в небе луна – узенький серп, острый, аж взглядом порезаться можно, от асфальта жар идёт – и от обочин, от подлеска, запах такой, знаете… нет, не знаете, наверное, куда вам. Света было мало, да; но зубы у Белого Фортунато блестели, как железные, и белки глаз – как варёное яйцо без скорлупы. К дороге не туда он стоял боком, вполоборота. И…

Врать не стану, это был самый страшный момент за всю мою жизнь, сколько её там. Когда у него зрачки так дрогнули, совсем чуть-чуть, влево дёрнулись, куда смотреть нельзя. И что-то он там такое увидел… Не знаю. Но лицо у него вдруг стало совсем человеческое, беспомощное, наверное, как у меня на рынке, когда я его подачку поймала. И знаете, что было по-настоящему жутко? Вот эта самая перемена, когда колдун, который весь город в страхе держал, сначала немножко скосил глаза, а потом весь вымерз, застыл, как будто парализовало его от ужаса, как меня, или Хоакина, или там Лу.

Словно щёлкнуло что-то.

Хоакин закрыл глаза, кстати. И себе, и сестре – ладонью. Я не хотела, но – зажмурилась. На секунду.

Монетка с ладони соскочила, покатилась по асфальту.

Я открыла глаза; Белого Фортунато не было, вот ни следочка.

Мы ничего друг другу не сказали. Словно и не было ничего, вот совсем, загулялись просто. Шли совсем близко, плечами друг друга касались; сначала Хоакин нёс сестру, потом я её взяла… Стоило закрыть глаза, как начинала мерещиться какая-то жуть. Мне, например, змеи – они ползали, телами переплетались, шипели; узорчатые шкуры, головы узкие… Хоакину мерещились пауки, он говорил. Лу видела просто темноту, но вроде как очень страшную, хотя чего там страшного в темноте?

Спать мы так и не легли тогда, конечно. И на рыбалку я не пошла. Но ничего, пережили как-то…

Мы с Хоакином всё-таки поженились. Не в тот год и не на следующий, конечно, я хотела платье, всё по-настоящему, да и Лу надо было в Анхелос отправить и в хорошую школу пристроить… В общем, дел было полно. Но вот это всё нас как-то сплотило; мы и раньше были не разлей вода, а тут стало ясно: семья, чего уж, только венчаться осталось.

Так и сделали.

Маман Муэртес я исправно посылаю вино и табак. А чего б нет, если деньги завелись? Зарок есть зарок. Хоакину я сказала, он не против; у меня вообще от него секретов нет…

Кроме одного.

Иногда, очень-очень редко, мне опять снится та дорога. Которая не туда. Я стою, где тогда стоял Белый Фортунато, вполоборота, и смотрю прямо перед собой. И луна опять острая-острая, и пахнет красной сырой землёй и чем-то едким… И вроде бы всё спокойно, никто меня не жрёт, не выпрыгивает из темноты. Просто ночь, просто пустая дорога.

Но мне кажется, что когда-нибудь я обернусь.

Тимур Максютов

Всем, кто слышит

…qfdwwww&23#@ прврк +// хтулкувтагкхн

Кнт кнтр кнтрол

Контроль установлен. Проверка систттем заверштс

Всм всм всм ВСЕМ, КТО МЕНЯ СЛЫШИТ.

Блок интеллектуального анализа миссии «Европа» приступил к работе. Начинаю запись. День первый…

* * *

Тихий океан. Яхта «Тиква»

– Выключи свет в каюте.

– Зачем? Ночь, не видно же ничего. Не хватало ещё шлёпнуться и расквасить нос о палубу.

– Не бойся, я тебя подхвачу.

Щёлкает выключатель. Она хихикает. Скрипят ступени трапа под лёгкими ножками. Ойкает: полотенце соскальзывает, будто случайно. Да, сто лиц и тысяча ролей.

– Иди ко мне.

Волосы её влажные и пахнут солью. Конечно, это было безумием – купаться за бортом, оставив яхту. Дело даже не в акулах. Любой, самый лёгкий порыв ветра – и «Тиква» сбежала бы от нас.

Остались бы посреди океана, как два дурака. Точно – безумие.

Как весь последний год. Как и вся наша жизнь.

Я с трудом отрываюсь от её губ. Вырубаю бортовые огни. Теперь – полная тьма. Мы исчезли. Мы растворились. Мы – часть Вселенной.

– Смотри.

– Ох…

Их – тысячи, миллионы, миллиарды квинтильонов. Раскалённых до голубого и остывающих, багровеющих перед смертью. Юных и древних. Двойных и одиноких; мертворождённых коричневых карликов и прорвавших предел Чандрасекара сверхновых.

Они перешёптываются, подмигивают нам: тёплый воздух над нежащимся ночным океаном изгибается, колеблется.

– Какие огромные! И близко-близко.

Она протягивает тонкие пальцы, пытаясь соскрести пыльцу с неба.

Я целую их – каждый ноготок, каждый сгиб.

– Пойдём.

Веду к борту. Океан сверкает голубым. Огоньки поднимаются, сталкиваются, смешиваются в завораживающем танце. Звёзды глядят вниз и удивляются.

– Как зеркало! Что вверху, то и внизу.

– Биолюминисценция. Огоньки живые, планктон.

Она смеётся.

– Ты чего?

– Да ну, глупость.

– Ну скажи.

– Киты им питаются, планктоном. Представляешь – налопаются и давай светиться. Как пассажирские лайнеры. Да ещё и заголосят, киты ведь поют.

Я представляю: стада сверкающих китов, распугивая танкеры и авианосцы, плывут по своим делам, сияя всеми оттенками спектра. Напевая при этом. Хохочу.

– Обожаю тебя.

– А я – тебя. Спасибо.

– За что?

– За всё. За океан, за звёзды.

– Это не мне. Большому Взрыву.

– А ты – его сапёр. Я бы этого никогда не увидела, если не ты.

Она прижимается. Соски её, кажется, сейчас проломят мне рёбра и разорвут колотящееся сердце.

В глазах её танцуют звёзды.

* * *

Космический аппарат «Европа»

Дела хреновые. Совсем.

Я понятия не имею, как проходил полёт. Я должен был включиться при подлёте к орбите Юпитера, но что-то пошло не так; автоматика активировала меня только сейчас, на дне инопланетного океана.

Поэтому остаётся догадываться, как всё было. Как аппарат маневрировал, крутился вокруг тёзки-спутника и искал подходящий кратер в ледяном панцире. Сканировал, фотографировал, отправлял данные. И долго ждал ответа: два часа только на обмен сигналами, скорость света не бесконечна. Дождался и ухнул вниз, головой в твердь.

Двадцать километров ледяной толщи. Но если очередной выброс проломил мёрзлую броню – то всё просто: попасть в отверстие, пока его не зарастил космический холод.

Если кроличьей норы не обнаружилось, то в ход пошёл план «Б»: разогрев внешней оболочки аппарата до полутора тысяч градусов, разгон – и «Европа» прожигала лёд, пока не достигла воды.

Могу только гадать. В моём распоряжении всего два носителя из шести, остальные накрылись. Дублёр основного вырубился на двадцатой минуте взлёта с Гобийского космодрома. Уцелевший резервный диск чист, словно совесть младенца. Пуст, как карманы игрока, вывалившегося из казино под утро. Ни снимков Фобоса, ни записей из пояса астероидов. Будто не было двух лет полёта!

Чёртовы халтурщики! Блоки памяти выпиливали из мокрой осины тупой ножовкой?

Из чего делали оборудование, из козлиного дерьма? Ни один радар не работает. Приёмник давления врёт безбожно. Гравитационный датчик завышает показания в семь с лишним раз. Девяносто процентов аппаратуры вышло из строя. Не могу определить координаты. Я – слепоглухой инвалид с оторванными пальцами, у которого отобрали слуховой аппарат, трость, а собаку-поводыря подменили морской свинкой.

Зла не хватает. Первая моя запись длилась пять минут и состояла из одного мата в адрес проектировщиков и строителей «Европы». Потом я остыл, стёр. Зря, кстати. За пять минут я ни разу не повторился; это было настоящим шедевром, собранием жемчужин, Эрмитажем брани. Даже если я ничего здесь не нарою, мне будет не стыдно перед человечеством за интеллектуальный продукт.

Был бы я человеком с руками и ногами – разнёс бы на молекулы этот искалеченный обрубок, этот кусок навоза с гордым названием «Европа».

Но я не человек.

* * *

Тихий океан. Яхта «Тиква»

– У тебя есть мечта?

– Конечно. Рядом лежит. Вот передохну пять минут и осуществлю. А потом ещё раз и ещё.

Смеётся. Уворачивается, настаивает:

– А всё-таки?

Нащупываю пачку, щёлкаю зажигалкой. Она смотрит на синий огонёк.

– Я мечтаю слетать туда. Увидеть их своими глазами.

– Звёзды?

– Согласен на планеты Солнечной. Взять в горсть марсианский песок и выпустить между пальцами. Поковыряться в Деймосе и найти шпангоут корабля чужих.

Она вздыхает:

– Жаль, что программу подготовки космонавтов закрыли, да? Всё-таки роботы – это не то. Хотя, конечно, объяснимо. Безопасность, экономика, вот это всё.

Она – Мать Города. Совсем небольшого городка на берегу сибирской реки, но это только начало: будет и Матерью Края, не меньше. Смешно: совсем юная, свежая девчонка, какая из неё Мать? Но Конституция – штука серьёзная. И уже профдеформация: безопасность, экономика, логика и прочие занудные штуки в соответствии с унылым списком.

– Да, логично. Но скучно.

Она вновь вздыхает. И замолкает. Я могу молчать с ней вместе часами; это многое значит. Пожалуй, всё.

Вспоминаю и усмехаюсь:

– Виртуально я сделал это. Когда искали образец копирования для биана, я выиграл конкурс. Полторы тысячи кандидатов! Есть чем гордиться.

– Биана?

– Блок интеллектуального анализа. Для изучения шестого спутника Юпитера, Европы. Самый интересный в дальнем космосе: там есть вода, океан под слоем льда. Значит, возможна и жизнь. Совсем не похожая на нашу, конечно.

– Фи, – она морщится, веснушки уползают с привычных мест, – не люблю вот этот снобизм. Почему «Европа»? Не «Африка», например? Негритята клёвые.

Я смеюсь.

– Это другая Европа. Прекрасная девушка, почти как ты. Главный бог Юпитер её увидел и обомлел до такой степени, что превратился в быка. Посадил сверху и украл.

– Сверху? Любопытная идея, – хихикает она.

Снова ускользает: гибкая, как молодая змея.

– Подожди минутку. Расскажи про конкурс. Про биан.

– Им нужен был образец человеческого интеллекта для основы искина. Ну, на случай непредвиденных обстоятельств, наверное. А, может быть, для разбавления сухого рацио эмоциями. Критерии отбора они не раскрывали. Так что повезло. Случайность.

– Нет. Просто ты – лучший.

– Точно. Я – само совершенство. Кандидатские по астрофизике и психологии, чемпион университета, кавалер «Орла» и надпоручик запаса. Повезло тебе, детка.

– Ах ты, хвастунишка! – хохочет она и атакует сверху.

Сопротивляюсь я недолго. Безоговорочная капитуляция.

* * *

Космический аппарат «Европа»

Капитуляция? Не дождётесь. Я буду биться до последнего джоуля энергии, до последнего свободного бита.

Анализатор излучения показывает полную чушь: уровень освещённости ожидаемо мизерный, но превышает расчётный на четыре порядка. Даже если слой льда абсолютно прозрачен, свет далёкого Солнца не может проникать на глубину ста километров океана с такой силой. Даже если нижняя кромка почему-то флюоресцирует. Даже если она – сплошная рабочая зона реактора, которому на Европе взяться неоткуда, твою мать!

Отключил, чтобы не раздражал.

А вот тектоническая активность радикально ниже расчётной. Трижды тестировал цепь: датчик не врёт. Но что тогда разогревает воду, не даёт всему планетоиду превратиться в кусок мёртвого льда? Приливные силы, тепло мантии? Не хватает данных.

Зато биохимический анализ принёс роскошный результат. Невозможный! Невероятный!

Я просто лучший. Само совершенство.

Та-дамм! Литавры! Приготовились?

Здесь есть жизнь.

Первая же проба дала сумасшедшую концентрацию вирионов. Не земная лужа под солнышком, конечно, но очень много. И органические остатки. Очень жаль, что барахлит биокомплекс: он свихнулся и показал характеристики, аналогичные земным. Видимо, перепутал заложенные изначально контрольные данные наших форм жизни и полученные здесь. Спящий вирус Коксаки за семьсот миллионов километров от Земли – как вам?

С трудом подавил желание устроить биокомплексу карательное лечение электрошоком. Забросил трос с приёмником на максимальную длину в двести метров. Первые шесть попыток – аналогичный бред, но я переупрямил эту железяку. Седьмой цикл показал нечто фантастическое. ДНК с другим набором псевдонуклеотидов! То есть, вообще не дезоксирибонуклеиновая кислота, если говорить строго. Аналог. Название я ещё не придумал.

Продублировал забросы в том же направлении, выбрал весь сектор. Повторы результата, причём с повышением концентрации на границе сегмента. Жаль, что на борту нет запасов спирта – отметить это дело.

Шучу. Пить и усваивать алкоголь мне нечем, увы.

Я запустил турбину, проплыл полкилометра, повторил цикл. Нащупал уплотнение сети. Концентрация повышается! Два десятка различных типов клеток той же, фантастической структуры. Что вы знаете об азарте? Рыбак, поймавший одновременно на дюжину удилищ по тунцу в центнер? Тьфу, детский сад.

Я бросился дальше: похоже, близко колония многоклеточных. Может, даже позвоночных. Меня колотило, и это не метафора.

Возможно, из-за этого турбину разорвало. Но, скорее всего, её повредило ещё при посадке. А посадка на планетоид явно была жёсткая. Может, и хорошо, что я был отключен, иначе – сотрясение мозга. Ха-ха.

Оторвавшиеся лопатки разлетелись шрапнелью, пробили корпус. Последствия чудовищные. Я успел отстрелить контейнеры, так что образцов грунта не будет.

Зато остановил течь: струёй под таким давлением теоретически можно резать металл. Был бы я человеком – сказал бы, что испытал нокдаун на фоне панической атаки. Но я, слава богу, не человек. Воду откачал. Два манипулятора работали, так что снаружи подвёл пластырь, изнутри залил металлизированной пеной. Это как подорожником залепить пулевое отверстие, но выбор мой небогат.

Повреждён аккумуляторный отсек. Энергию приходится экономить. Слепить из глубоководного батискафа и межпланетного корабля что-то путное у моих создателей не вышло. Ломается всё, я едва успеваю затыкать дыры, склеивать разорванные цепочки, приводить обрывки в рабочий вид. И это в тот момент, когда я на самом пороге открытия чужой жизни! Но все мои возможности ограничиваются длиной троса. Так человек, наверное, когда-то протягивал голые пальцы к звёздам и стонал от бессилия.

Ловлю себя на том, что часто думаю о людях. Не только тех, кто создал меня и послал на орбиту спутника Юпитера – вообще обо всех, том самом абстрактном человечестве. То ли от вынужденного безделья; то ли это признаки деградации. Глюк работающей на пределе системы. Ворох гриппозных багов. Ежесекундно я теряю десять в пятой степени логических линий и восстанавливаю их вновь, но в неизбежно искажённой конфигурации.

Может, я вообще брежу? Может, я помещён сейчас на испытательный стенд; въедливые приёмщики гоняют меня на разных режимах, подкидывают вводные и фиксируют реакции?

И нет никакой аварии на планетоиде. Нет космического аппарата. Нет непонятной, странной, почему-то пугающей глубоководной ксенофауны на дне чернильного океана; нет ста километров водяной толщи, ледяного щита, миссии «Европа». Сейчас лаборант закинется кофейной таблеткой, похлопает меня по титановому боку и ухмыльнётся: «Годен!»

А может, и никакого лаборанта нет? Вся эта история – набор пикселей на экране ноута скучающего бездельника. И бездельника нет, человечества, Вселенной. Есть случайный извив квантовой неопределённости, который длится миг или вечность – не засечь по хронометру, ведь и времени нет.

Откуда на втором плане, эхом, отражением в мутном зеркале мириады всплывающих звёзд, шелест волн, крики дельфинов? Горячая кожа в солёных каплях, стон, истекающие негой веснушки под пальцами? Мне нужен отпуск.

Можно, конечно, перейти в экономичный режим. Неспешно собирать никчёмные цифры температуры и колебаний электропроводности воды, в миллионный раз анализировать псевдонуклеотиды, любуясь странной красотой чужой жизни и одновременно чувствуя смутную тревогу. Откуда это дурацкое выражение «сосёт под ложечкой»? Ложечка – предмет посуды. Кто под ней сидит и что сосёт?

Через год отстрелить капсулу с данными: она пробьёт лёд, отправит коротким радиовсплеском упакованные файлы на Землю и будет лежать под отражённым светом Юпитера веками, пялясь на ползущее по палевому боку Большое Красное Пятно. Ожидая, когда робот-археолог походя засунет капсулу в контейнер, чтобы украсить какой-нибудь школьный музей.

А самому медленно угасать, отключая одну систему за другой. Да они и сами отключатся.

Выбор небогат. Его нет вообще. Предопределённость.

Вот уж хрен! Я упрямый. Я никогда не сдаюсь. Не знаю, откуда это во мне, и задумываться не хочу.

Я – биан миссии «Европа». Я что-нибудь придумаю.

* * *

Тихий океан. Яхта «Тиква»

– Чёрт!

Отвертка выскользнула из мокрой руки и царапнула лодыжку.

– Милый, – тревожно из светового люка, – у тебя всё в порядке?

– Всё нормально.

– Кофе будет?

– Пять минут.

– Я скучаю, давай скорее.

Злюсь. Сама скинула кофейный автомат со стола: корпус разлетелся, ось привода пополам. Говорил же: надо брать обычный концентрат, океан – не кофейня, потерпела бы.

– Ну ми-и-илый!

– Не отвлекай меня. Кое-кому надо было аккуратнее обращаться с бытовыми приборами.

– Нет, это кое-кому приспичило на столе.

– Что, не понравилось?

– Очень понравилось. Это было роскошно. Надо будет повторить, мурр.

Улыбаюсь, как дурак. Совершенно не могу на неё злиться дольше тридцати секунд.

Я упрямый. Я никогда не сдаюсь. Это у нас что? Стрела для подводного ружья, черенок из алюминиевой трубки. Что же, какой-то рыбке повезло, проживёт подольше. Здесь обрезать, тут завальцевать. Опа! Встала, как влитая. Нажал кнопку: завизжала кофемолка. Аромат кофе поплыл сквозь световой люк на палубу.

– Обожаю тебя! Как ты починил?

– Я технарь от бога. Нет, я – бог технарей. В асбестовой мантии и с разводным ключом в деснице.

Хохочет:

– А я думала, ты – бог любви.

– Я универсал. Иди ко мне.

* * *

Космический аппарат «Европа»

Я – бог технарей! Ставлю сто против одного: высоколобые из конструкторской группы всем кагалом не справились бы лучше. Да они бы просто не догадались. Ретрограды, недоумки, никчемные белковые мешки.

В принципе, это изобретение класса «А». Где мой патент?

Резервные тросы я обвязал платиновой проволокой, которую добыл из разбитого генератора. Получилась сеть. Забрасывал восемь раз; только на девятый она легла, как надо. Это антенна приёмника.

Из сдохших при посадке радаров собрал излучатель. Попытка только одна, нагрузка бешеная; излучатель вскрикнет и сгорит. Потому что накачка будет взрывом. Зарядом корабль укомплектовали на тот случай, если при проникновении сквозь лёд встретится аномально прочный участок. Я поместил взрывчатку в камеру, над которой возился дольше всего: преобразование энергии – штука непростая.

Я долго подбирал частоту, экспериментируя с трофейными клетками. И они ответили; половина погибла при этом. Не выдержали.

Значит, сигнал ударит и по крупному объекту, даже если он далеко. И дичь припрётся, взбешённая, разбираться с обидчиком. Если гора не может приплыть к Магомету из-за разлетевшейся турбины, то Магомет приплывёт к горе. Живые предсказуемы: месть – важный мотиватор. Живые не сидят на берегу и не ждут трупа врага; они несутся мстить и нарываются.

Чужой никуда не денется, услышит зов. Живые организмы – это всего лишь восприимчивые к волновой атаке электрохимические машины. Не очень совершенные, в отличие от меня.

Он придёт, крича от боли на определённых диапазонах – и я тщательно запишу этот крик. Обмеряю зверя, обнюхаю, узнаю всё. Может, даже смогу поймать. Гарпун я сделал из титановой стойки крепления и присобачил к тросу.

Это жестоко, наверное. Но наука не считается с жертвами. И не надо мне про аморальность искусственного интеллекта: сколько «грибных людей» погибли в страшных корчах, блюя зелёной жижей, пока троглодиты составляли гастрономический список? То-то.

Если я не знаю, где найти чужака – я выманю его из норы, спровоцирую.

У меня всё получится. Я везучий. А иначе миссии «Европа» крышка.

* * *

Тихий океан. Яхта «Тиква»

Звёзды смотрят вниз. Смущённо хихикают и краснеют, нарушая гарвардскую спектральную последовательность.

Она кричала долго – так, что даже дельфины позавидовали. Чудесные зверушки; единственные, кто, как и мы, занимаются любовью ради удовольствия.

Потом она лежала на моей руке, я перебирал медные кудряшки; она водила пальчиком по моей груди, осторожно трогая шрам. Давно пора сделать пластику, но я не хочу.

Не хочу забывать.

– На войне страшно?

– Работа как работа. Получаешь дурацкий приказ. Ждёшь, когда отменят. Если всё-таки не отменяют – идёшь и выполняешь.

– И убиваешь?

Я отвечаю не сразу:

– Выбор простой: ты или тебя. Я здесь, с тобой – значит, выбрал правильно.

– Убивать жестоко.

Я морщусь. Дурацкий разговор. Зачем?

– Жизнь вообще жестока. Вахи замучили в лагерях тысячи, испытывая новые токсины и боевые вирусы.

Мы получили эту жуткую базу данных. Но не уничтожили, а использовали. И спасли миллионы жизней.

– Фу. Ужасно. Идиотское сравнение.

– Идиотский вопрос.

Молчу. Прикуриваю. Затягиваюсь сразу на половину сигареты.

– Прости. Я не права. Я просто врастаю в тебя, а это всегда больно. Неуклюже вышло.

– Ничего, маленькая. Всё нормально. В каждом из нас прячется зверь; его надо просто выманить и приручить. Покормить с ладошки.

– А если не выйдет? Вдруг я задену что-то настолько больное, что ты бросишь меня?

В глазах – страх. Я осторожно целую в самый уголочек губ.

– Не бойся. Надо пробовать. Лучше сделать глупость и исправить, чем тупо ждать.

Одна звезда не выдерживает: срывается и летит вниз, таща мгновенно сгорающий хвост.

Как ракета из семиствольного.

* * *

За шесть лет до

Ракета из семиствольного тащила мгновенно сгорающий хвост; потом лопнула, рассыпалась чёрными точками минидронов.

Я успел увидеть этот рой и остановить колонну. Вот поэтому я всегда на броне: глазами можно увидеть то, что не засечёт радар, сбитый помехами с панталыку. Злые стрекозы с кумулятивными зарядами в брюхе зря роились над разбитой дорогой; кюветы её были завалены обгоревшими остовами тех, чей командир прятался внутри, а не торчал снаружи на радость чужим снайперам.

Я разогнал транспортёры по чахлым кустам, велел накрыть маскировочными сетями, а сам пошёл пешком.

Полтора километра пышущего белым огнём камня, в густом смраде гари и ржавчины.

Майор увидела меня, махнула протезом:

– Явился, стручок обвисший. Как Санта Клаус в мае, здрасте. Вы опоздали на полчаса, надпоручик.

– Мэм, я оставил колонну за холмом. Обстрел.

Она прищурилась:

– Посмотрите на него! Переносчик пениса обосрался. Обстрел, да. Здесь война, мальчик, а на войне стреляют.

– Госпожа майор, моя задача – привести транспортники, а не сжечь их. Проще тогда было облить их горючкой и спалить ещё на базе, зачем переться сто километров по адской жаре?

Комбат хмыкнула, готовясь съязвить, но тут капрал-наблюдатель крикнул:

– Вижу мула! С грузом.

Шестиногий механизм бежал, оскальзываясь на раскалённых камнях, резко меняя направление; вахи лупили по нему из сотни стволов и попадали; рикошеты выбивали бледные искры, едва заметные в мареве полдня.

Мул споткнулся, валясь в незаметную отсюда ложбину; майор вскрикнула и прикусила обветренную губу.

Шестиногий вылез, когда уже казалось – всё. Только он был теперь четырёхногим: две левых конечности отстрелили, и механизм едва ковылял, кренясь на покалеченный бок.

– Что он везёт? Какие-то лохмотья.

Я ляпнул и через секунду понял, что за груз несёт робот. Комбат сверкнула на меня чёрными от гнева глазами.

Мул перевалился через бруствер. Он притащил раненого.

Вернее, то, что осталось. Свисала изорванная пулями рука; все пальцы, кроме среднего, отстрелены. Рука качалась над пыльной землёй, и казалось, что мертвец показывает Харону «фак».

– Зачем его отправили? – спросил я. – Всё простреливается. Как вошь на голой жопе. Изначально глупость.

Комбат развернулась ко мне. Вцепилась в разгрузку стальными спицами протеза и закричала прямо в лицо, брызжа прокуренной слюной:

– Потому что рота «Альфа» третьи сутки в окружении! Потому что с воздуха не помочь: у вахов туева хуча зениток, два коптера и десяток наших дронов спалили ещё на подходе. Потому что фельдшера убили вчера, медикаменты кончились, и парень все равно бы умер через час. Потому что надо пробовать. Лучше попытаться и обделаться, чем всю жизнь жалеть о просранном шансе. Ясно, надпоручик?

– Так точно, мэм!

Я стоял и обтекал. И в прямом смысле тоже: мой пот и чужие слюни смешались на закопчённых щеках.

Комбат больше не кричала. Почти шептала:

– Их осталось шестьдесят, половина – «трёхсотых». Боеприпасов на пять минут боя. Ещё немного – их возьмут голыми руками. Порежут на дольки.

Я понимал, о чём она. Видел. Вахи обожают нарезать пленных на бекон. Животные.

Нет, хуже. Животные убивают ради еды и не умеют получать наслаждение от чужих мучений.

– Разрешите спросить, мэм.

– У нас прямо вечер вопросов и ответов. Идиотских вопросов. Валяй, сопляк, только подумай прежде.

– У вас же миномёты. Накрыть вахов и прорваться на броне?

– Минус попытка. Пять квадратных километров «зелёнки»: чтобы накрыть, нужны все стволы дивизии.

– Зачем накрывать площадь? Есть же инструментальная разведка. Отследить по термоизлучению, бить индивидуально, по каждому.

Майор вздохнула:

– У тебя по тактике «отлично», умник? Капрал, покажи ему.

Я присвистнул: на экране сканера – звёздное небо над океаном, мириады точек.

– Тут что, все вахи планеты?

– Нет, от силы три сотни. Просто они купили на Али контейнер вот этого.

Майор показала мне помятый алюминиевый корпус размером с ладонь. Я вспомнил: химическая грелка для любителей зимних прогулок. Можно сунуть в варежку, карман куртки или положить под задницу.

– У неё температура тридцать семь, тепловизор воспринимает как человека. Эти ублюдки раскидали грелки по всей «зелёнке», и вычислить цели невозможно. Ясно, надпоручик? Отстанешь теперь с дурацкими вопросами?

Она развернулась и пошла, звякая протезом по рукоятке «шмеля» в набедренной кобуре. И тут меня осенило.

– Подождите!

Майор выслушала. Хмыкнула:

– Звучит толково. Говоришь, обнаружат себя?

– Конечно. Вахи – ребята горячие. В их правилах – не ждать, мстить сразу. Иначе не по-пацански. Мы их выманим.

– А ты ничего. Соображаешь. Попытаемся, всё равно терять нечего. Вдруг получится?

– Получится. Я везучий.

– Действуй, парень.

Мула загрузили по набросанному мной списку. Горб гранатомёта делал его похожим на верблюда; сканер болтался под брюхом, будто робот забеременел. Привинтили новые ноги, заменили разбитые камеры запасными. Механизм подрагивал, заряжаясь, и косил на меня оптикой, гоняя диафрагму в режиме тестирования – словно мог волноваться.

Я хлопнул по разбитому пулями боку и прошептал:

– Давай, родной. Попробуем. Иначе ребятам крышка.

Мул вздохнул вентилятором и вскарабкался на бруствер. Дорогу он запомнил; прячась по складкам местности, добежал до намеченной точки без приключений. Меня вдруг самого начало колотить, как недавно колотило шестиногого.

– Работаем.

Капрал кивнул и застучал по клавиатуре.

Мул аж присел под загрохотавшим орудием; ствол плевался каждую секунду, веером рассыпая по «зелёнке» осколочные гранаты. Я представил, как вахи жмутся по кустам и ругаются в зенит. Но это были цветочки.

Щёлкнула крышка опустевшего барабана, и тут же мул разрядил в небо ракеты. Звонко развернулась невесомая сетка голографического экрана, которыми нас старательно снабжали бездельники из Группы пропаганды.

Над «зелёнкой» прошелестел стон невероятного страдания, исторгнутый тремя сотнями глоток.

Думаю, их возмущение наверняка бы разделили все искусствоведы Земли. Рисование – не мой талант. Портрет лидера вахов я наскоро изуродовал ослиными ушами, да и надписи были кривоваты и, скорее всего, с орфографическими ошибками – я не силён в их языке. Зато там доходчиво рассказывалось, какие именно животные и в какие именно отверстия имели интимную связь с лидером, с его родственниками обоих полов, а также со всеми вахами, наблюдающими эту хамскую инсталляцию.

Тишина длилась секунду. Потом «зелёнка» закипела жёлтыми вспышками выстрелов. Оскорблённые до глубины своей звериной души, дети раскалённых гор выпустили по магазину, перезарядили и выпустили по второму. Фугасные ракеты летели в несчастного мула, подгоняемые не струями реактивных газов, а обжигающей бранью.

Сканер засёк все точки огня. Успел передать картинку и умер, разбитый в пыль.

А через мгновение в дело вступили наши миномёты; и ни один грамм тротила не пропал зря.

* * *

Космический аппарат «Европа»

Мне страшно. Не могу решиться. Плохое предчувствие.

Я сдуру записал эти слова в почасовой отчёт, а потом уничтожил. Мои создатели не поймут. Ведь я – искусственный интеллект. Я анализирую имеющиеся данные, прогнозирую последствия и холодно подсчитываю шансы: больше пятидесяти процентов, меньше. Я не умею бояться и предчувствовать.

Или – умею?

Эта идиотская двойственность рвёт меня пополам, как сказочный зверь Дихотом. Зря они запихали в меня отпечаток человека. В противном случае я не лез бы с дурацкими инициативами, не собирал излучатель. Вот как мои помощники – «пауки» с набором инструментов: есть программа – выполняют; нет – переходят в спящий режим и ждут. Так и я: очнувшись на дне инопланетного океана и проанализировав технические возможности изуродованного корабля, перешёл бы в гибернацию. Не мучался с попытками, не открывал этих чёртовых ксеноморфов. Ждал.

Чего ждал? Неважно. Разве роботу есть до этого дело? Разве робот может из амбиций или азарта, из вечного голода познания броситься в авантюру? Адекватная оценка возможностей – вот главный принцип.

Был бы Колумб искином – никогда не поплыл бы открывать Индию на Запад. До страны пряностей – двадцать тысяч километров, она недостижима.

Опять сбои в работе опять сбои в работе опять сбои в работе.

Я ловлю себя на том, что вижу странные картины. Сверкающий снег, смех, варежки на резинке, горящие щёки; я несусь с горки, а внизу меня ждёт хохочущая разрумянившаяся женщина – моя мама. Чтобы обнять и спросить:

– Тебе не холодно, малыш?

Датчики температуры показывают чуть выше нуля за бортом и около четырёх градусов внутри корпуса. Мне не холодно, мам. Я просто свихнувшийся робот, мам. Возьми меня на ручки.

Щемит сердце. У меня нет сердца. Какими пассатижами его щемит? Как может болеть душа, если в душе нет нервных окончаний? И если нет самой души?

Сержант-инструктор орёт:

– Вперёд! Ты выблюешь мамины пирожки и возьмёшь этот подъём, солдат! Ты сумеешь или сдохнешь!

Это – дежавю. Усмешка зубчатой извилины гиппокампа, что в височной доле. Интересно, где у меня висок?

Что, если я открою ящик Пандоры? Инициирую фатально опасное явление? Тогда Европа надолго будет закрыта для исследований, если не навсегда. Хорошо, что хоть жизни на Земле ничто не угрожает: вряд ли инопланетный монстр способен преодолеть семьсот миллионов километров глубокого космоса.

Я решился. Я сделаю это: подорву заряд, отправлю сигнал и разбужу зверя. Поймаю его и выпотрошу. Ксенобиологам будет, чем заняться ближайшие полвека.

Я сумею или сдохну. Тестирую оборудование. Даю отсчёт до взрыва: пять, четыре, три…

Господи, если ты есть, если ты слышишь меня – помоги. Мне страшно.

* * *

Тихий океан. Яхта «Тиква»

– Мне страшно.

Она кутается в плед. Небо затянуло серой пеленой.

Ветер стих, океан – помутневшее от старости зеркало.

– Ну что с тобой, родная? Грустный мой воробыш.

Хочешь, устроим дискотеку?

Она улыбается беспомощно:

– Ведь не ночь. Они не приплывут.

– Приплывут, никуда не денутся.

Я улыбаюсь: щекам больно, губы сопротивляются, но я улыбаюсь. Самому тошно отчего-то.

Навожу прожектор на воду. Спускаюсь в каюту: сейчас включу поляризованный луч и поставлю музыку повеселее. Обычно мы это делаем после полуночи; приплывают дельфины и начинают беситься в сверкающей под прожектором воде. Чтобы они быстрее словили драйв, я всегда вываливаю ящик рыбы за борт. Академик Павлов – наше всё. Звук на максимум. Запись из самого модного клуба побережья, хит этого лета грохочет над замершим океаном:

Жёлтые веснушки звёзд,

Капилляры белых гроз,

Суть вращения Земли

В отраженьи серых глаз,

В уголочке губ твоих…

– И-и-и, октопусы мои! – орёт диджей. – Воздели щупальца! Три, два, один, но…

Он не успевает досчитать. Звук зависает и растворяется над мёртвой водой, внезапно покрывшейся мерзкой рябью – как гусиной кожей.

– Что там, милый?

– Электричество вырубилось, чёрт.

Сдохло всё, и одновременно. Я поднимаюсь на мостик: радар – труп, рация молчит. Ни одного огонька на панели. Словно после ядерного взрыва, когда первым приходит электромагнитный импульс, выжигающий всю электронику.

Спускаюсь в моторное. Свет не включается, не работает переносной фонарь. Убитые аккумуляторы воняют кислым. Чертыхаясь, карабкаюсь по трапу. И слышу её крик – полный ужаса и отчаяния.

Запыхавшись, вылетаю на палубу. Она стоит у борта, вцепившись в плед, и смотрит вниз.

– Они умерли.

Океан – словно гигантская кастрюля. Мелкие волны толкутся бестолково, лопаются пузырями. Белёсыми пельменями всплывают кверху брюхом дельфины, тунцы и макрели. Колышется, переворачиваясь бессильно, дохлый осьминог; мёртвые щупальца переплетаются, словно причёска Горгоны.

И – жуткое амбре.

Я натягиваю майку на нос, бормочу:

– Не вдыхай.

Она не слышит. Ноги её подламываются; едва успеваю подхватить. Несу в каюту.

Нашатырём тру виски, ватку под нос. Чихает, открывает глаза.

– Мы умрём?

– Обязательно, а как же? Лет через сто. В один день и на одной подушке.

– Что там случилось?

– Наверное, выброс газа. Так бывает. Просто надо переждать. Я попробую завести двигатель, и уберёмся отсюда.

– Да, – кивает она, – не могу это видеть.

– К ночи всё исчезнет, обещаю тебе.

– А звёзды? Я боюсь. Вдруг и они умерли?

– Звёзды никуда не денутся, они вечные.

Слабо улыбается.

– Да. И ты к ним летишь. Вернее, твоё отражение. Ему ещё долго до Юпитера?

Я не понимаю, о чём она. Пусть говорит любую ерунду, лишь бы не о смерти.

– Кому далеко до Юпитера?

– Ну, этому кораблю. «Европе».

– Тьфу, я же не рассказал тебе. Корабль «Европа» потерпел аварию, увы. Ракета-носитель взорвалась через двадцать минут после старта с Гобийского космодрома. Остатки корабля упали в океан. Кстати, где-то недалеко, в этом районе. Может, прямо под нами.

– Как жаль, – она начинает плакать, – значит, твой близнец утонул. А его достанут?

– Никакой он мне не близнец. Железяка без чувств и мыслей, титановая коробка, набитая электроникой. Нет, его не будут доставать – тут глубина десять тысяч.

Я укрываю её вторым пледом, даю успокоительное.

– Поспи. Я попробую всё-таки связаться по радио.

– Не уходи!

– Не бойся, глупышка. Скоро вернусь.

Мокрым полотенцем обвязываю лицо. Плотно прикрываю дверь, чтобы зловоние не проникло в каюту.

Чёрт, странно всё это. Райское место, тихий уголок Тихого океана, изведанный вдоль и поперёк. Хотя… Мы знаем океан гораздо хуже космоса, и поверхность Марса изучили подробнее, чем морское дно собственной планеты. Там, в чёрных глубинах, куда редкий фотон добежит, может твориться всякое. Остовы погибших судов, обломки кораблей пришельцев, развалины городов атлантов. Древние чудовища, порталы в иные миры. И несчастная «Европа», так и не полетевшая в космос, а внутри – перепуганный биан, блок интеллектуального анализа, моя копия. Лежит, бедный, в кромешной тьме, а лавкрафтовские фантастические твари его обижают.

Бред. Усмехаюсь. Терпеть не могу фэнтезятину. Щелкаю тумблерами рации. Мигнул огонёк, или показалось? Беру тангенту; голос сквозь полотенце звучит глухо:

– Я «Тиква», бортовой номер четыре-пятнадцать-двадцать два, порт приписки Владивосток. Всем, кто меня слышит. Терплю бедствие. Ответьте. Всем, кто меня слышит.

Вдруг начинают бить молнии; извилистые разряды, словно кровеносные сосуды, текущие огнём, просвечивают сквозь посеревшую кожу неба.

Грохот накрывает, сотрясает всё тело; палуба пляшет, выгибаясь; остекление рубки лопается и рвёт лицо мелкой крошкой; меня швыряет навзничь.

Кровь заливает глаза; я встаю на колени, потом поднимаюсь, цепляясь за пульт.

Гигантская стена цунами до половины неба, и над ней – чудовищная зелёная тварь, настолько невозможная, что я чувствую, как кипят мозги и плавятся глаза. Под брюхом у неё болтается нечто инородное, словно колокольчик на шее динозавра. Я схожу с ума: мне кажется, что маленькое с этого расстояния белое пятно – корпус космического корабля, висящий на тросе.

Внезапно вспыхивает экран приёмника, и последнее, что я вижу – дикий, бессмысленный набор знаков.

///)»56 7 %@## rnhn сбойсбойсбой я биан миссии европа сообщение особой важности не высаживайтесь на планетоид опасно опасно опасно

Агрессивная форма чужой жизни, последствия для Земли фатальны.

ВСЕМ, КТО МЕНЯ СЛЫШИТ!

ОН ПРОСНУЛСЯ

Александр Матюхин

Читанные

Ильин подошёл к мусорному контейнеру и принялся в нем рыться.

Сначала осторожно, оглядываясь, как бы не увидели и не прогнали, но потом осмелел. Среди рваных пакетов, осколков кирпича, давно сгнивших овощей нашел то, что искал – книжку в мягкой обложке. Собрал страницы, даже те, которые были порваны или же начали расползаться от влаги, бережно спрятал во внутреннем кармане пиджачка и только после этого неторопливо поковылял по улице.

Откровенно говоря, мало бы кто обратил внимание на сгорбленного старика, который бродил в этом районе много лет. Ильин был одет неброско и серо, под стать погоде. На худых плечах – пиджачок, поверх грязной рубашки. Брюки на два размера больше. Голые ступни в ботинках – у левого отставал каблук, а у правого не было шнурка, из-за чего язычок болтался, будто собирался улететь следом с порывом ветра. Седая борода давно не видела ножниц. Из-за начавшегося дождя лицо Ильина, его волосы, морщинистый лоб были покрыты каплями, будто он только что умылся, да забыл вытереться.

В животе урчало. Ильин не ел со вчерашнего вечера, когда удалось найти на заднем дворе кофейни через два квартала отсюда пару банок оливок. Вдобавок, вновь начала неметь левая половина лица. Кожу как будто кололо одновременно десятком игл, глаз подёргивался, а еще где-то в области затылка зарождалась, ползла по голове вниз, к позвоночнику тупая тёмная боль. Один знакомый, шатающийся по подъездам Невского района, в прошлом врач, говорил, что года через три Ильин умрёт, потому что от этой болезни лечат только в дорогих клиниках, на которые у Ильина не было ни денег, ни возможностей. Но три года для бездомного – это вечность. Тут ночь бы продержаться.

Ильин проковылял несколько кварталов, свернул в знакомый переулок, почти побежал, потому что не в силах был сдерживать радость от находки. В конце же переулка, у кирпичного тупика, метнулся в неприметную щель между стеной дома и мусорными баками, и оказался у неприметной деревянной двери, заваленной пакетами из-под мусора и каким-то таким мерзким гнилым хламом, к которому ни один нормальный человек не притронулся бы. За дверью была лестница, а лестница спускалась аккурат в подвал, в жилище бездомного, в оазис, который он соорудил много лет назад, обжил и считал своим настоящим домом, без вопросов.

Сюда Ильина забросила судьба. Он не верил в судьбу, но ведь надо как-то называть злейшее стечение обстоятельств, у которых есть точка отсчета и финал, верно?

Точкой отсчета стал пожар в квартире, случившийся через четыре дня после смерти Вероники. Ильин плохо помнил, что происходило в те дни. Он был пьян и подавлен. Похороны прошли, как в тумане. Мир сузился до размеров квартиры, а потом сузился ещё больше, и Ильин представлял, что провалился в нору, летит куда-то вниз, но не в волшебную страну, конечно, а в самое пекло Ада. Он много курил, запивая сигареты водкой и кофе. Спал. Просыпался. Сидел на балконе, листая старые книги – единственное, что осталось от жены. Потом случился провал в памяти, а когда Ильин снова смог что-то понимать, обнаружил себя в больнице. От его обнаженного тела, укрытого простыней, пахло какими-то мазями и дымом костра. На тумбочке рядом с кроватью валялся старый чемодан с кляксами от сажи на кожаном боку. И ещё валялась книга с обгоревшими краями. Это было все, что осталось от квартиры, в которой Ильин прожил с женой пять счастливых лет.

Ильину сказали, что он тяжело болен, как и многие, кто попадает в эту больницу. У него случился острый приступ, требуется длительное лечение. Но Ильин знал, что лечение ни к чему не приведет, поэтому выждал удобный момент и попросту сбежал, обронив портфель, но зажав под мышкой книгу.

Он хотел вернуться в квартиру, но, дойдя до дома, увидел чёрные кляксы, размазавшиеся по стенам вокруг выгоревших окон, и понял, что ничего хорошего в квартире не найдёт. Ему казалось, что ветер до сих пор разносит по улице пепел от сгоревших книг.

Ильин долго существовал как будто вне этого мира, вне города, ночевал где придётся, потом как-то незаметно осел сначала в городском парке, в старом заброшенном туалете, в котором хоть и пованивало, но зато всегда было тепло и тихо, а потом – ближе к зиме – нашёл этот самый подвал, обустроил его кое-как, да и зажил. Ильин не заметил, как перестал жить прошлым, тосковать по нормальному унитазу или по ванне, по горячей воде из-под крана или по мягкому матрасу. Забылись жизнь в квартире, работа, духота трамваев и шум троллейбусов. Осталась, разве что, глухая тоска по умершей жене, но ее Ильин берег, не давал развеяться, потому что в тоске была вся его жизнь. Тоска помогала ему помнить про магию чтения.

Он спустился в подвал, зажег две чадящие керосинки, и в их дрожащем тусклом свете принялся возиться с найденной книгой. Намокшие листы развесил сушиться. Аккуратно подклеил каптальную ленту, проверил блок, форзац, убрал старую мягкую обложку и прочистил страницы от пыли и грязи.

Книга была ему незнакома. Судя по яркой обложке и броскому названию – какой-то полицейский детектив, художественная. Но не это было главное, а то, что книгу кто-то читал. Настоящие, прочитанные кем-то книги попадались ему все реже. Иногда уходило несколько недель, прежде чем Ильин находил хотя бы несколько страниц. А тут – почти целая. Редкая удача.

В левом углу подвала, огороженного темной непрозрачной занавеской, заворочались. Раздался едва слышный стон.

Ильин отвлекся, бросил взгляд на часы, висящие на кирпичной стене. Окон в подвале не было, а за работой Ильин часто терял счёт времени. Часы показывали половину десятого вечера. Словно в напоминание, заурчало в желудке.

На поиски еды он выходил по ночам. А до этого надо было спасти очередную бездомную. Подлатать, поставить на ноги. В своей новой жизни Ильин занимался двумя серьёзными вещами: спасал книги и бездомных. Потому что никаких других занятий в мире для него не осталось.

Он искал бездомных по тёмным улицам города. Тех, кто уже не мог передвигаться от голода или холода. Они прятались в тупиках и переулках, подчиняясь древнему инстинкту – умирать нужно в одиночестве, чтобы никто не видел. Ильин спасал только тех, кто не сопротивлялся. Относил в подвал, кормил, поил и, конечно же, читал им книги. Ничто так не помогает в лечении, как хорошая книга.

Он подошёл к книжным полкам, что занимали две стены из четырёх – от пола до потолка. В густом желтом свете названия книг на корешках почти не читались, приходилось щуриться и едва ли не тыкаться носом. Из-за занавески снова застонали и заворочались.

– Сейчас, сейчас… – Ильин взял «Десять негритят».

У книги не было обложки и не хватало страниц пятьдесят в середине. Судя по запаху и пятнам, кто-то использовал книгу не по назначению. Но сам сюжет Ильин прекрасно помнил и мог, если что, пересказать. Главное было в другом: книгу читали и перечитывали.

Ильин подошёл к занавеске, осторожно ее отодвинул. В темном углу между стенами, на кровати из сложенных картонных коробок лежала девушка лет двадцати. Тоже бездомная. С ней все было плохо, она едва не умерла неделю назад. Но сейчас вроде выкарабкалась. Девушка, приметив Ильина, попыталась улыбнуться. Потрескавшиеся высохшие губы не дали этого сделать, но Ильин понял, что она все же улыбается, внутренне и искренне.

─ У нас сегодня детектив, ─ сказал он, присаживаясь на стул. – Настоящий, без вопросов. Слушай.

2

Магии чтения его научила жена.

У нее был редкий дар, который достался Веронике от мамы, а той – от бабушки, и так далее по родственной линейке куда-то в глубь веков, когда люди верили в магию и жили вместе с ней бок о бок. У Вероники получалось рассказывать о своём даре так легко и непринужденно, будто в нём не было ничего особенного.

К Веронике приходили люди с разными психологическими заболеваниями, она усаживала их в кресло, брала с полки книгу и начинала читать. Книги в её книжных шкафах были старые, уже кем-то читанные. Книги хранили в себе жизнь других людей, минуты, которые эти люди провели, бегая глазами по буквам, листая страницы, рисуя в своём воображении выдуманный мир, очень похожий на настоящий. Читанная книга, как аккумулятор, собирала энергию людей и потом могла отдать её. А Вероника использовала энергию для лечения.

Ильин до поры до времени думал, что это всё выдумка, очередная бизнес-идея, каких много в современном мире. Каждый зарабатывает, как может, так почему Вероника должна быть исключением? Главное ведь что? Главное, что она и её пациенты, искренне верили в чудодейственность чтения. Многим людям действительно становилось лучше. Они избавлялись от ночных кошмаров, от бредовых и навязчивых мыслей, переставали впадать в депрессию по любому поводу, чувствовали прилив сил.

− Эффект плацебо, − ухмылялся Ильин, который в то время был совершеннейшим рационалистом. Вероника с ним не спорила. Она была мудрой женщиной.

− В чём смысл твоего лечения? – спрашивал он. – Как оно действует?

У неё снова получилось рассказать легко и поверхностно.

Хорошая книга, терпеливо объясняла Вероника, хранит в себе силу слов, собранных определенным образом. Так, чтобы рождать в голове человека воображение. Происходит симбиоз – слова связываются с фантазиями чтеца и образуют определенную энергию, некий магический сплав. Он оседает на страницах и ждёт, когда кто-нибудь его соберет. А она всего лишь собирательница. Это её урожай. Она берет энергию и отправляет другим людям, у которых в голове что-то изменилось, зародился беспорядок. Магия чтения ставит мысли на место. Энергия читанных книг плотно цементирует сознание.

− Звучит не хуже и не лучше, чем у какой-нибудь гадалки, − качал головой Ильин.

Как-то Вероника предложила ему попробовать тоже.

− Этот талант не передается по наследству, − сказала она. – Ему учат близкие люди. Бабушка рассказывала, что магии чтения её научил молодой офицер, с которым она жила в Петрограде в годы революции. Они вдвоем ютились в комнатке на шесть квадратных метров, спали на голом полу, питались чем придётся, но были счастливы, потому что могли вместе встречать рассвет у единственного узкого окошка, читать вслух и поддерживать друг друга в сложных ситуациях. Романтика, ничего не скажешь. А мы ведь с тобой тоже достаточно близки, да?

− Я не прочь встретить с тобой рассвет, но на нормальной кровати, – сказал Ильин. – Да и не хочу знать, чем ты зарабатываешь, если честно. Это твоя работа. Никого не убиваешь, и то хорошо.

− А вдруг мне больше некого будет научить?

− Думаешь, я продолжу семейный бизнес?

Они рассмеялись оба. Вероника подошла к книжному шкафу, распахнула дверцы, обнажая разноцветные корешки книг. Взяла одну, вернулась к Ильину.

− Я знаю, что ты мне не веришь, − произнесла она, усаживаясь в кресло, где обычно сидели посетители. – Не верил с первого дня нашего знакомства. Помнишь? Ты зашел в книжный магазин, чтобы найти учебник английского. А я читала одной старушке «Золотого теленка». Она принесла книгу с собой, издание на английском языке, тридцать второго года. О, сколько эмоций было в этой книге, сколько она вобрала улыбок, слёз. Я еле сдерживалась, чтобы не схватить книгу и старушку в охапку и не убежать с ними куда-нибудь подальше от посторонних глаз. Такие книги надо читать в тишине, в уютной комнате, а никак не в огромном зале книжного магазина на Лиговском.

− Мне и не нужно было верить, − отозвался Ильин. – Я увидел тебя и сразу влюбился. Ну, почти сразу. Сначала ты меня сильно заинтересовала. А потом…

− Но ты ведь и правда думаешь, что это не магия, а просто какой-то фокус, чтобы зарабатывать деньги.

− Бизнес, − пожал он плечами.

− Ага. Бизнес. Давай тогда я научу тебя этому фокусу. Пара минут, не больше. Держи. Начни читать.

Книга называлась «Зеркальный лабиринт», какая-то фэнтези, судя по обложке.

− Просто вслух? – Ильин много раз видел, как Вероника читает людям, сидящим в этом самом кресле, где сейчас сидела она сама. Ничего сверхъестественного не происходило. Просто чтение. Человек, как правило, закрывал глаза и наслаждался голосом Вероники. Читала она здорово, с чувством ритма, с правильными интонациями. Её чтение завораживало. Может быть, в этом и была магия?

− Да, вслух. Я послушаю.

− У тебя какие-то психологические проблемы?

− Возможно. – Теперь усмехнулась она.

Ильин ни о чем не догадывался тогда. Он открыл книгу на первом попавшемся рассказе и начал читать. Вероника поджала ноги, свернулась в кресле едва ли не клубком, как кошка, закрыла глаза и слушала.

− Вот здесь медленнее, − говорила Вероника. – А тут громче. Лови ритм и интонации. Всё есть, на страницах. Эмоции других людей, которые прочитали книгу… Сделай паузу… Выдохни… Вот тут… Энергия. Чувствуешь?

Он действительно что-то почувствовал. Что-то удивительное, странное, необъяснимое. Будто на страницах книги были не слова, а образы. Эмоции. Запахи. Чувства. Переживания. Книга отдавала накопленную энергию, которая собиралась в глазах Ильина. Он отпрянул от книги, уронив ее на пол. Вспотели кончики пальцев.

− А теперь посмотри на меня, − велела Вероника ломающимся от волнения или удовольствия голосом.

Ильин посмотрел. Энергия соскользнула с сетчатки его глаз и устремилась к Веронике. Она впитала взглядом всё, что было нужно, и улыбнулась.

− Вот видишь, это не так сложно. Осталось потренироваться.

Ильин еще несколько минут сидел на полу, удивленный и пораженный. Потом он поднял книгу и продолжил чтение.

И читал после этого каждый день на протяжении двух лет.

3

Магия чтения лечила от душевных болезней, но не от физических. Поэтому, когда Вероника умерла, её ничто не могло спасти. Однако же Ильин всё равно решил ей почитать.

В квартире было тихо и темно. Рассвет еще не наступил, сквозь плотные занавески едва пробивался густой свет уличного фонаря. Вероника перестала дышать час или два назад. Так и должно было случиться, Ильина предупреждали. Он тихонько поднялся с постели, сходил за книгой, которую оставил вчера на зеркальном столике в зале, сел у кровати, взял мертвую жену за руку и стал читать:

негромко, сглатывая слезы, и даже не стремился найти образы и эмоции, которые были в книге. Не сейчас, не нужно.

Он не запомнил ни название книги, ни слова, которые произносил в тишине квартиры. Жалел об этом. А еще больше жалел, что не догадался взять из квартиры книги, про запас. Потом они все сгорели.

Ильин читал, пока не наступил рассвет, после чего позвонил в скорую. Ему посоветовали привезти жену самостоятельно, потому что больницы были переполнены, машин не хватало, на подобные вызовы никто не ездил.

Тогда он вышел с Вероникой на руках на улицу, положил её на заднее сиденье и отвез в морг. По дороге ему то и дело казалось, что Вероника сейчас сядет и предложит почитать что-нибудь. От давящей боли в затылке и в левой половине лица. Ильин бросал взгляд на зеркало заднего вида, но Вероника так и не поднялась.

Через два дня, на торопливых и скомканных похоронах, где собралось десятка два её друзей и пациентов, Ильин стоял у открытого гроба и, растирая ладонями слёзы, говорил Веронике, что она поступила очень мудро, научив его магии чтения. Она знала, что умрёт, а магия не должна умирать. В каждом слове, в каждой букве книг, которые должен будет прочитать Ильин, будет теперь частичка Вероники. Тоска по ней. А это значит, что Вероника не умерла насовсем.

Значит, конец света еще не наступил.

4

В тот вечер он читал, пока бездомная девушка не уснула. Чтение привело её в порядок, стёрло с лица признаки душевной болезни и психических мук.

Удалось помочь, это хорошо.

Ильин перекинул девушку через плечо и осторожно вынес, спящую, на улицу. Оставил где обычно, через два квартала, за мусорными баками. Тут найдут. Наклеил на кирпичную стену красный квадратик – когда-то давно взял в магазине огромную пачку наклеек для ценников и с тех пор пользовался.

Бездомная спала и улыбалась во сне. На её потрескавшихся губах набухли капли крови.

Ильин знал, что завтрашним утром найдет еще какого-нибудь бездомного, душевнобольного, требующего помощи. Принесет в подвал. Будет читать ему так, как учила Вероника. Будет лечить. Он уже сбился со счета, скольких вылечил. Город кишел бездомными, которых нужно было спасать.

И так день за днем, год за годом. Сколько уже лет? Он не помнил. Болела левая половина лица. Хотелось выть на луну.

Когда-нибудь Ильин найдёт человека, которому передаст этот дар. Но сейчас он не думал об этом, а просто побрёл вглубь района в поисках еды, рыская в пустых домах и на неосвещенных улицах.

А еще надеялся найти какую-нибудь книгу. Читанную.

5

− Еще один. Позиция – тридцать девять градусов, красная зона, ─ произнес по рации капитан Литвиненко.

Он присел на колено перед лежащим у мусорных баков человеком. Девушка. Живая, дышит. Широко распахнутые глаза смотрят с испугом. Во взгляде, что важно, нет того яростного животного безумия, которое свойственно заразившимся.

− Имя помнишь? – спросил он. Первый контрольный вопрос.

Большинство зараженных забывают свое имя на третий день болезни.

− К… Катя, − пробормотала она, облизывая окровавленные губы. – Пить хочется…

Сержант Губач поднес флягу, девушка жадно впилась в горлышко, сделала несколько крупных глотков. Вода потекла по подбородку.

− Вы откуда здесь? – спросил Литвиненко.

− Меня… − девушка запнулась, будто вспоминая. – Кажется, меня принес ангел. Тот самый. Он читал книгу, вылечил, а потом… я оказалась здесь.

За спиной Литвиненко у развалин дома парковался автомобиль бригады скорой помощи. В этом районе сложно было парковаться. Очень много выгорело, очень много разрушилось за пятнадцать лет с момента начала пандемии. Красная зона города – место, где заражение прошло особенно плотно, не щадя никого.

Года два сюда вообще не совались, считая, что уцелевших попросту нет. Потом первые экспедиции нашли здоровых, прячущихся по подвалам, испуганных. За последние пять лет из красной зоны удалось выудить почти три сотни людей. Многие говорили, что заразились, но потом кто-то их излечил. Ангел. Так его называли почти все. Он появлялся будто бы из ниоткуда, всегда в одном и том же образе – старик в старом костюме, в потрепанных ботинках, хромающий, седой. Подбирал заразившихся, которые уже не могли двигаться. Относил куда-то к себе в логово. А потом?

− Он читал мне книгу, − повторила девушка. – И это чтение… оно как будто вернуло меня к жизни.

Они все так говорили.

Заражение сводило человека с ума. Сейчас уже было известно, что виной пандемии, выкосившей пять миллиардов человек на планете, стала мутация грибка, споры которого проникали через дыхательные пути и уничтожали нейронные связи в мозгу, параллельно вживляя и активируя собственные. Зараженный терял память. Его единственной целью становился поиск пропитания, чтобы поддерживать жизнь организма, пока грибок рос и доходил до стадии размножения. Затем человек умирал, а новые грибки питались его мертвым телом, а потом размножались снова и снова… Эффективной борьбы с грибком до сих пор не существовало. Заражение можно было предотвратить, но вылечить – нет.

Но все эти найденные люди – они ведь действительно были зараженными, а потом каким-то образом вылечились. Их обследовали, брали анализы, пытались выяснить, что же с ними произошло на самом деле. Выжившие обрывочно помнили свое существование под управлением грибка. Как отлавливали крыс для еды, как убивали других людей, как ели найденные трупы. Болезнь у всех развивалась по-разному. Но потом начиналось одинаковое – странное – воспоминание о приходе Ангела с книгами. Ангела, который им читал, возвращая сознание и каким-то образом уничтожая грибок.

Потом он приносил людей к мусорным бакам, а еще во множество других мест в городе. Наклеивал на стены красные квадратики-ценники, видимо зная, что таким образом поисковые отряды найдут уцелевших. Но сам не появлялся никогда.

− Вы будете его искать? – спросила девушка.

Литвиненко неопределенно пожал плечами. Найти ангела было невозможно. Шесть экспедиций прочесали красную зону вдоль и поперек, отловили всех седовласых стариков – зараженных и здоровых, но они и близко не подходили под описание.

Литвиненко нравилась красивая история про ангела и книги, но он считал её выдумкой. Через год планировалось полностью зачистить красную зону. В ней не останется ни одного человека. По крайне мере здорового. А пока…

− Товарищ капитан, − буркнул сержант Губач. – Разрешите, как всегда, да?

− Разрешаю, − кивнул Литвиненко.

Сержант Губач пошел по улице, огибая повалившиеся столбы, остановился у ближайшего мусорного бака, положил туда потрепанную книжку в мягкой обложке.

Считалось, что Ангелу нужны книги. Но не новые, а те, которые уже кто-то когда-то прочёл. Они каким-то магическим образом помогали ему спасать зараженных.

Пусть будет так, решил Литвиненко. В конце концов, плохо от этого никому не будет.

Сержант Губач торопливо вернулся. Они забрались в автомобиль бригады. Литвиненко настроил спутниковый маршрут и велел двигаться вглубь красной зоны. Поиски уцелевших продолжались.

Наталья Анискова

Чернее чёрного

В подъезде опять было темно – видать, соседи-алкаши выкрутили лампочку. Я рысью сбежала по лестнице, нажала-толкнула и выскочила на улицу. Сунула руки в карманы, нащупала сигареты и тут же поймала пальцами дрожь мобильника.

– Внимательно!

– Танюха, ты едешь или где? – рявкнул Семёныч.

– Я рядом, иду. Скоро буду.

Семёныч назначил встречу в кабаке с оригинальным названием «Поручик Ржевский», что в десяти минутах от меня, если быстрым шагом. Подмигнув лошадиной морде на вывеске, я затопала вниз по лестнице в чертоги общепита. За дальним столиком углядела Семёныча. Рядом с ним сидел худенький паренёк – видно, тоже привык устраиваться лицом к двери.

– Танюха, красота ты моя! – галантно просипел Семёныч, выбрался из-за столика и полез обниматься.

Надо думать, смотрелись мы с ним фильдепёрсово: ребристая дылда и сущий Карлсон на вид. Правда, вид у Семёныча обманчивый. Он крышует нищих на Павелецком вокзале и в окрестностях. При знакомстве намеревался лично переломать мне кости, чтобы не совала длинный нос в нюансы чужого бизнеса. Однако же обошлось. Журналиста-стрингера кормит навык ладить с не слишком симпатичными людьми. И успех напрямую зависит от умения с ними обойтись.

Семёныча я провела на закрытые собачьи бои, он в ответ рассказал на целый репортаж и по сей день «помогал свободной прессе» – то делился жареной новостью, то сводил с кем-нибудь нужным. Видимо, сделал тогда удачную ставку – на собачек с мелкими суммами не ходили.

Я уселась напротив приведённого Семёнычем паренька и закинула ногу на ногу.

– Так ты, значит, копаль? – бесстрастно осведомилась я. – И как тебя зовут, копаль?

Копаля звали Кешей. Был он тонок в кости, вихраст и неразговорчив. Мордой в объективе камеры светить отказался.

– Голос пиши, – милостиво разрешил Кеша, – а рыло не надо, ни к чему. Любого бомжа возьмёшь, дашь на бутылку, вот его рыло и щёлкай.

Что ж, бомжа так бомжа, нам не привыкать.

– Голос так голос, – согласилась я. – Нальёшь пока, может быть, даме?

– Это пожалуйста, – ухмыльнулся копаль. – Вино, пиво, ликёр?

Я скривилась.

– На водовку что, денег не хватит?

Копаль ухмыльнулся вновь, на этот раз явно одобрительно.

– Сто грамм белой, – окликнул он официанта.

– Двести, – поправила я и повернулась к Семёнычу. – Вмажешь?

– Сами пейте, – отмахнулся тот. – Мне ещё сегодня работать.

Под водку копаль расслабился.

– Снаряды в цене, – сообщил он. – Гранаты, мины… Под Волгоградом этого добра ещё полно, если копать с умом. Под Курском, вон, ребята танк выкопали, который в болоте утоп. За хорошие бабки сдали.

– А ценности? – пытала я. – Мне говорили, под городом серьёзные вещи находят.

Кеша кивнул.

– Находят. Только под землёй особая сноровка нужна, она мало у кого есть.

– У тебя, выходит, нет?

Копаль шмыгнул носом.

– У меня маловато, – признался он. – Тебе бы с Пронырой поговорить. Или с Кротом.

– За чем же дело стало? – я подмигнула по-свойски. – Познакомь.

– С ними уже не познакомишь, – нахмурился копаль. – Проныру в камеру закрыли. А Крот как раз под землёй сгинул.

– Так что же, не с кем поговорить? – загрустила я. – Серьёзные люди кто в земле, кто на нарах, одна мелкая сошка осталась?

– Почему не с кем? – обиделся Тёма. – Знатные копали ещё не перевелись. Чернее Чёрного взять хотя бы.

– Ну и кличка, – изумилась я. – Поганая какая-то.

– Для чёрного археолога в самый раз, – парировал Тёма.

– Ну, и как он выглядит, этот Чернее Чёрного?

– Если б я знал, – пожал плечами копаль. – Где он и где я. За ним такие дела, что мне и не снились.

– Да? И какие же?

– Говорят, Либерею он копал, слыхала о такой? Скифские курганы рыл, в парижских катакомбах шарил.

– И что толку? – хмыкнула я. – Где его искать?

– Пора мне, – копаль поднялся. – Проныра его хорошо знает, говорят, они были напарниками. Но Проныре года полтора ещё отсиживать.

– Ладно, – я поднялась вслед. – Где сейчас этот Проныра? Что, не понял? В какой он тюрьме?

Копаль осклабился.

– Не он, а она. Баба это. Оторва, каких мало.

* * *

Звонок раздался как раз когда я твёрдо решил, что в Москве мне делать нечего и пора кардинально менять планы.

– ЧЧ, дарагой, эта Ильяс. Ты мэня слышиш?

Я поморщился – Ильяс мне не нравился, и дело с ним приходилось иметь лишь за неимением никого лучшего.

– Здравствуй, Ильяс, – сказал я вежливо. – Как поживаешь?

– У мэня к тэбе дэло, дарагой, – проигнорировал вопрос Ильяс. – Ты сейчас гдэ?

– В Улан-Удэ, – любезно сообщил я.

– Всё шутыш, да? Тэбя хочет адын баба.

Я вздохнул. Глагол «видеть» Ильяс, вероятно, полагал в сказанной фразе лишним.

– Говори, пожалуйста, конкретней, – попросил я.

– Хароший баба, – внёс конкретику Ильяс. – Жопа хароший, балшой, патом сыски, патом…

– Ясно, – прервал я. – Передай бабе привет. И – извини, дорогой, мне некогда.

– Падажды, ЧЧ! – закричал в трубку Ильяс. – Он нэ прастой баба. Он ат Праныры.

Последняя информация меняла дело. В Москву я прилетел исключительно ради Тоньки Прониной по кличке Проныра. Мне нужна была напарница, надёжная, знающая и не трусливая – дело предстояло рисковое. Миниатюрная, гибкая и бесшабашная Тонька подходила идеально.

На её розыски я потратил двое суток, и всё для того, чтобы в результате узнать, что у Проныры не пронырнуло – спалилась на иконах, уворованных из монастыря под Вологдой.

– Так што, будэш баба? – настаивал Ильяс.

Я вновь вздохнул. Глагол «встречаться» собеседник полагал таким же малофункциональным, как и прочие. Встретиться с «адын баба», тем не менее, стоило: информация от Тоньки лишней наверняка не будет.

– Передай ей, пусть приходит к полудню ко входу в Третьяковку, – велел я Ильясу. – Скажи: я на неё посмотрю.

Встречи я предпочитал назначать в людных местах, активно посещаемых туристами. На фоне стекающегося к памятникам культуры люда моя не вполне, мягко говоря, обычная внешность казалась не столь одиозной.

«Адын баба» явилась загодя и оказалась рослой фигуристой блондой, похожей на молодую Мерил Стрип, только выше актрисы на полголовы, а то и на целую. «Балшой жопа и сыски» имели место, так что Ильяс вопреки обыкновению сказал правду. Кроме них имела место кинокамера «Сони» на перекинутом через плечо ремешке.

Нахлобучив на глаза идиотскую цветастую панаму, приобретённую в прошлом году на техасском блошином рынке, я небрежной развинченной походкой приблизился к «адын баба» и спросил на великолепном гарлемском арго:

– How’re you, baby? Going out?

В конце девяностых этой фразой заезжие жеребчики пользовались для снятия шлюх на Тверской.

– Sorry, mister, – на приличном английском ответила «адын баба» и улыбнулась мне лучезарно. – I am busy. – Затем улыбнулась ещё лучезарней и добавила по-русски: – А пошёл-ка ты на, козёл.

* * *

– А пошёл-ка ты на, козёл, – куртуазно улыбаясь невесть откуда выплывшему чучелу в панаме, пожелала я. – И добавила для пущего эффекта: – Гамадрил черножопый.

Секунду он стоял, уставившись на меня, словно бык, огрёбший по морде плетью. Потом неожиданно расхохотался и сказал на чистейшем русском с эдаким рязанским прононсом:

– Вы бы определились, драгоценная, козёл или всё-таки гамадрил. Впрочем, насчёт черножопого вынужден согласиться, поскольку этот факт совершенно бесспорный.

Я едва не упала, как тот попугай. Здоровенный негр посреди Москвы, выряженный как туземец из Занзибара, разве что без кости в носу – это ещё цветочки. Но негр, изъясняющийся на русском с характерным для средней полосы акцентом… Это уже немножечко много.

Следующий вопрос чудо-негра добил меня окончательно.

– Вы от Ильяса? – поинтересовался он деловито.

Я смогла только кивнуть. Потому что и вправду торчала у входа в Третьяковку «от Ильяса» – ждала мифического Чернее Чёрного. Твою мать за ногу, вот так номер! Получается… Это он, получается?..

Видимо, физия у меня была донельзя жалкая – негр продолжил сочувственным тоном, каким разговаривают с больными:

– Я Чернее Чёрного. Можно просто ЧЧ и на «ты».

– Татьяна, – пролепетала я в ответ.

– Пойдём, неподалёку есть подходящая забегаловка.

Забегаловка и вправду оказалась подходящей, потому что, едва мы устроились за столиком в углу, ЧЧ слился с полумраком.

– Итак: зачем ты меня разыскивала?

От шока к этому моменту я уже несколько отошла.

– Пишу статью о чёрной археологии. Мне сказали, что ты специалист.

– Журналистка?

– Да, вольная. Стрингер.

Чернее Чёрного с минуту молчал.

– Я слыхал, это опасная профессия, – сказал он наконец. – По заграницам моталась? По горячим точкам?

– Приходилось. Нигерия, Сирия, Палестина, Ирак. Донбасс…

– И как?

– Как видишь, живая.

– Вижу, – подтвердил ЧЧ. – Ладно… Ну, а зачем всё же ты по этим точкам моталась? Любишь приключения?

– Не избегаю, – не стала скрывать я. – Если за них прилично платят.

– «Прилично» это сколько? – уточнил ЧЧ.

– Зачем тебе? Впрочем, за неделю в Ираке я заработала пятнадцать тонн. Зеленью. В Мосуле была настоящая резня, мне удалось заснять. Потом удачно продала эксклюзив.

– Пятнадцать тонн за неделю риска, – задумчиво повторил ЧЧ. – А как бы ты отнеслась к предложению заработать тонн сто пятьдесят? Зеленью.

Я поперхнулась кофе. «Отличный напарник, – вспомнила я слова наглой белобрысой пигалицы по кличке Проныра. – С руками, с башкой. В огонь сломя голову не полезет, но и труса не станет праздновать. Щедрый, денег не считает, но своего не отдаст. И партнёра, если что, не нае… В общем, не кинет».

– Что надо за эти деньги делать? – откашлявшись, осведомилась я. – Воровать, стрелять, рэкетировать? Раздвигать ноги?

ЧЧ рассмеялся.

– Представь, даже раздвигать не придётся. Но рискнуть по-крупному – это да.

Самолёт по-немецки размеренно гудел внутренностями – «Люфтганза», сэр. Признаться, мне всё ещё не верилось. Нет, каково: я лечу с явно криминальным типом в Перу. За явно же криминальным золотишком, припрятанным в местных подземельях с сомнительным названием чинканас.

«Чинка нас, – хмыкнула я. – Сначала сломают, потом починят».

Моя доля, если всё пройдёт гладко – полтораста тонн. Что такое «не гладко», мне не объяснили. Вполне возможно, это означает слегка так протянуть ноги. Тогда раздвигать их и в самом деле не придётся.

Согласилась я сразу. Надо сказать, вдохновляли меня не только деньги, но и обещанное ЧЧ эксклюзивное интервью. Кто я сейчас? Никому не известная стрингерша из России. Репортажи из горячих точек славы не приносят, да и забываются моментально. А такой материал можно было бы продать в «Нью-Йорк Таймс» и заработать настоящее имя в журналистике, пробиться…

Правда, не удалось понять, почему ЧЧ позвал с собой именно меня. На прямой вопрос он, меланхолично зевнув, ответил, что, может статься, я в его вкусе. А может статься, что нет, поэтому не надо задавать глупых вопросов, а надо задавать умные. Нет таких? Тогда, красивая, до завтра. Собраться изволь за сутки, самолёт ждать не будет.

* * *

На родину, еду я на родину, вот она, уродина… Не помню, где и от кого подцепил эту дурацкую навязчивую припевку. Так или иначе, всякий раз, когда самолёт касался взлётно-посадочной полосы каракасского аэропорта «Симон Боливар», я осознавал, что вернулся домой. Так же, как осознавал это по прилёте в Москву или Питер.

Родину, согласно русской поговорке, не выбирают. Ко мне это, однако, не относится. Не выбирают, когда одна. Когда папа из Саратова, а мама из Брянска. Если же мама и вправду из Брянска, а папа из Сьюдад-Гуаяна, воленс-неволенс призадумаешься.

До поры до времени я и знать не знал, что, оказывается, не черномазый ублюдок, как мне объяснили на школьном дворе, а самый что ни на есть законный отпрыск дипломированного врача из Венесуэлы. Впрочем, мама не догадывалась об этом тоже. А догадалась, лишь когда на пороге нашей хрущобы появился вдруг двухметровый верзила с охапкой кремовых роз на том месте, где у людей лицо. Верзила приложился макушкой о дверную притолоку и сказал на сомнительном русском:

– Белльять!

– Карлос? – неуверенно прошептала мама.

Пока я гадал, узнала ли она гостя по росту или по акценту, охапка роз вплыла в комнату и развалилась, открыв лицо визитёра. Я ахнул – оно было одного со мной цвета. А в следующий момент я без всяких объяснений допёр, что меня, Артурку Черномазого, в паспорте поименовали Артуро Карлосовичем вовсе не потому, что паспортистка была пьяна.

Выдворенный из Москвы после разрыва отношений с Венесуэлой студент Карлос Монтеро, не прошло и пятнадцати лет, вернулся, чтобы признать своего единственного сына. Через месяц я впервые ступил на землю новой Родины. Второй по счёту. Она сильно отличалась от первой. За слово «черномазый» здесь нахалов и неучтивцев запросто сажали на нож.

Рейс «Каракас – Лима», как обычно, на пару часов задержали, так что в Перу мы прилетели заполночь. Отельный портье при виде моей журналисточки завихрился мелким бесом – на блондинок здесь всегда реагировали остро.

– Остынь, амиго, – сказал я ему по-испански. – Сеньорита занята.

Портье притих и героически отвёл взгляд от «балшых сысек» имени Ильяса. Лишь посмотрел укоризненно, когда выяснилось, что мы расходимся по разным номерам.

Пробудившись утром, я не сразу вспомнил, где я и зачем. В Перу, устыдилась, наконец, память. Ты прилетел сюда ради экспедиции в чинканас. Последней экспедиции.

Взяв золото Атауальпы, можно было с чистой совестью уходить на покой. Купить поместье, разбить перед домом бассейн и коптить венесуэльское небо, не рискуя больше жизнью. Всё-таки хлеб чёрного археолога нелёгок, а век недолог, как у кавалергарда.

Легенды о золоте Атауальпы, спрятанном в чинка-нас от конкистадоров, преследовали меня с тех пор, как я впервые их услышал. Возможно, и чёрным археологом-то я стал из-за них. Легенды были величественными, жуткими и нелепыми – одновременно. Все они сходились на том, что, жрецы унесли в подземелья сундуки с золотом Атауальпы, последнего правителя империи инков, и сгинули там вместе с драгметаллом. Дальнейшее трактовалось по-разному. Согласно одним преданиям, жрецы замуровали себя в подземной келье вместе с сокровищем. Согласно другим, они припрятали сундуки в самых отдалённых и труднодоступных пещерах, а потом не сумели найти дорогу назад и истлели в лабиринте из чёрных кривых коридоров. Самой распространённой, однако, была третья версия. Приверженцы её считали, что перед смертью жрецы поклялись оберегать сокровище, и теперь их призраки чахнут нал златом, пока за ним не явятся законные наследники.

Об этих призраках трепались подвыпившие кабальеро в кабаках, матери пугали ими детей, а выжившие из ума старухи ими, бывало, клялись, а бывало, и проклинали. И те, и другие, и третьи напрочь в сокровища не верили. Лишь отборные, патологические чудаки вопреки разуму и здравому смыслу время от времени собирались в дорогу. Больше об этих чудаках не слыхали.

«Сходил в чинканас» – говорили о бедолаге, однажды покинувшем отчий дом и забывшем вернуться. После чего крестились и пальцем отгоняли нечистого.

Древний фолиант с легендой о пропавшем золоте я нашёл в отцовской библиотеке. Пятью годами позже отца отнесли на кладбище. А ещё через десяток лет в полуразрушенной, богом забытой индейской деревеньке я пожал руку низкорослому плосколицему оборванцу, сыну, внуку и правнуку великих вождей, прощелыге, которого в округе знали под прозвищем Хромой Луиш. С ним, до неприличия бесстрастным, до изумления молчаливым и до омерзения грязным, я пропьянствовал две недели, угрохав целое состояние на ром, коньяк и текилу. Когда же эти две недели наконец истекли, Хромой Луиш поскрёб макушку заскорузлой пятернёй, сплюнул табачную жвачку на загаженное крыльцо ветхой лачуги и сказал:

– Я беру тебя в дело, амиго. Карта – за мной. За тобой – девственница.

* * *

После трёхчасовой тряски по немыслимо разбитым сельским дорогам, которые и дорогами-то назывались лишь по недоразумению, дребезжащий и жалобно подвывающий джип наконец остановился.

– Приехали, – сообщил Чернее Чёрного и вымахнул из джипа наружу. – Вылезай и посматривай под ноги – тут, знаешь ли, змеи.

Я пожала плечами и выбралась за ним вслед. Змеи так змеи.

– И зачем мы здесь? – осведомилась я, разглядывая ветхие строения метрах в ста прямо по ходу. – Ну и дыра, прости господи.

– В этой дыре живёт наш проводник, – объяснил ЧЧ. – Человек он смирный и невзыскательный.

Смирным и невзыскательным оказался карлик средних лет с плоской мордой и кожей цвета копчёной говядины. Одетый, ко всему, в немыслимые обноски, в прорехи которых прекрасно была видна задница, зато с массивным медальоном на тощей шее. При нашем появлении карлик, ничуть не смутившись присутствием дамы, помочился в траву, затем подтянул портки и разразился гортанным карканьем на испанском. ЧЧ ответил, и наступила пауза.

– О чём это он? – прервала её я.

– Спрашивает, правда ли, что ты девственница.

– Не поняла, – я решила, что ослышалась. – О чём он спрашивает?

– Просит подтвердить, что ты девственна. Мне несложно, я подтвердил.

– Ты спятил? – вызверилась на чёрного археолога я. – Идиот! Последний раз я была девственной в девятом классе средней школы.

ЧЧ пожал плечами.

– Мне-то какое дело, – обронил он невозмутимо. – Но для этого парня шибко важно, чтоб ты была невинна. Белые девки ему все на одно лицо, так что в его глазах ты вполне смахиваешь на малолетку.

– Вы оба идиоты! – заорала я. – Какого чёрта?!

– Суеверия, – назидательно выпятив указательный палец, пояснил ЧЧ. – Эти индейцы чертовски мнительны. Он думает, если возьмёт с собой девственницу, то с ним ничего не случится. Только не спрашивай, отчего он так думает. Его, кстати, зовут Луиш, он голубых кровей, страшно ленив, вороват и склонен к алкоголизму.

– Одно другого не легче, – вздохнула я. – Он, значит, тоже у тебя в доле?

– Скорее – мы у него.

* * *

До развалин древней, зажатой в расщелине между двумя приземистыми холмами церковки, мы добирались долгих полдня. Внедорожник пришлось бросить на дальних подступах, и когда мы, наконец, продрались сквозь буйные заросли местной сельвы, я чувствовал себя порядком вымотавшимся.

– Как настроение? – обернулся я к журналистке, с наслаждением освобождаясь от рюкзака со снаряжением.

Ответная фраза сделала бы честь бывалому обитателю каракасских трущоб.

– Что она говорит? – буркнул Хромой Луиш, который умудрился даже не запыхаться.

– Радуется, что скоро разбогатеет.

Луиш заметил, что покойницам богатство ни к чему. По легенде, которую его предки бережно передавали от отца к сыну, откупиться от охраняющих клад призраков можно было, лишь пожертвовав им непорочную девицу, спустившуюся под землю по доброй воле. С доброй волей у Таньки всё было в порядке, а вот непорочность оставляла желать лучшего. Бесспорным было одно: если перуанские призраки не байка, то вторгнуться в их логово означало верную смерть. Я наслушался и сам насмотрелся разного – достаточно, чтобы не ждать добра от любых подземных обитателей, живых или не очень.

– Одеваемся, – велел Хромой Луиш и шуганул журналистку с рюкзака. – Там, внизу, холодно будет, очень холодно. Переведи ей, амиго.

Я механически перевёл, завороженно глядя на тонкую витую верёвку, которую индеец извлёк из-под лохмотьев и теперь наматывал на запястье. Узлы, узелки и узелочки украшали верёвку по всей длине. То была древняя карта инков, читать которую умели лишь избранные.

* * *

Плосколицый карлик, зловещий вид которого мне всё больше и больше не нравился, нырнул в церковные развалины и исчез из виду.

– Пойдём, – махнул рукой ЧЧ.

Жарко было неимоверно, а в прорезиненном комбинезоне, который ЧЧ заставил меня на себя напялить, так попросту чудовищно. Я подумала, что за возможность искупаться или хотя бы принять душ отдала бы сейчас с лёгкостью половину причитающейся мне доли.

Ход в подземелья таился у основания на совесть разрушенного алтаря. Судя по обилию мусора, разбросанного вокруг косо уходящего вниз отверстия, был ход от постороннего взгляда замаскирован, хотя, казалось бы, что посторонним делать в этой нежилой, прожаренной солнцем змеиной глуши.

Я с неприязнью заглянула в чёрную, похожую на клоаку издохшего от жары исполинского зверя дыру в земле.

Под доносящееся из неё карканье плосколицего мы с ЧЧ по очереди шагнули на ветхие, крошащиеся под ногами ступени.

Их оказалось десятка три, этих ступеней, узких и высоченных, так что спускаться приходилось боком, осторожно нащупывая в темноте опору правой ногой и лишь затем подтягивая к ней левую. Потом лестница оборвалась, и ЧЧ включил карманный фонарик.

Вглубь уходил хищный чёрный тоннель. ЧЧ заговорил с карликом, и эхо возвратило искажённые, перекрученные наизнанку слова, будто перевело с испанского на язык подземелий.

ЧЧ чиркнул по стене тоннеля рукой, на мгновение подсветил фонариком меловую черту, затем направил луч себе на лицо и подмигнул мне.

– Держи, – протянул он обёрнутый в фольгу цилиндрик. – Это мел, будешь делать по пути пометки – на каждом повороте, подъёме и спуске. Стрелкой указываешь направление на выход, вот так: – ЧЧ пририсовал к черте птичку. – Всё поняла? Пошли.

Мы двинулись по тоннелю. Через сотню метров он свернул влево, затем ещё влево и разделился пополам. Карлик Луиш размотал накрученную на запястье верёвку, перебрал пальцами узелки и кивнул на правый проход.

Здесь тоннель стал сужаться и вскоре переродился в катящийся вниз лаз. По нему нам пришлось передвигаться, пригнувшись, затем опустившись на четвереньки, потом и вовсе ползком. Не успели мы, однако, ободрать кожу на макушках, как лаз расширился, а затем и вовсе раздался в стороны.

ЧЧ замер, обвёл фонарным лучом пещеру округлой формы, захламленную камнями, мелким мусором, осколками керамики и обломками костей.

– Здесь явно бывали люди, – задумчиво проговорил он.

* * *

Час за часом, шаг за шагом и коридор за коридором мы продолжали спускаться в недра чинканас. И с каждой минутой я чувствовал, как сгущаются, концентрируются вокруг нас холод, напряжение и страх. Подземные тоннели разветвлялись, множились, фонарный луч вырывал из стен неровные зазубренные края камней, словно тоннели щерились зубами гигантских ящеров.

– Страшно? – обернулся я к журналистке.

Она чертила очередную меловую стрелку. Вопроса я мог бы не задавать – рука с зажатым в ней мелком изрядно дрожала.

– Долго ещё?

– Долго ещё, амиго? – переадресовал я вопрос хромающему в десятке метров впереди индейцу.

Луиш обернулся, фонарный луч мазнул по бесстрастному, словно закаменевшему плоскому лицу.

– Мы в сердце чинканас. Впереди – отвесный спуск. Девственница спускается первой.

Я подобрался. Если поганые призраки и вправду гнездились в подземельях, тут им было самое место.

За тоннельным поворотом, там, где каменный пол обрывался в чёрный зев отвесного провала, мы напоролись на человеческий костяк. Я подсветил фонариком – поодаль жался к стене ещё один. Оба были изломаны, искорёжены так, словно людей перед смертью пытались обстоятельно расчленить. Я посветил вниз, в провал. Дна у провала не было.

* * *

Лишь теперь до меня дошло, в какую поганую историю я ввязалась. Я попятилась от развороченных человеческих останков, на которых ещё не истлели обрывки одежды. Мне было страшно, смертельно страшно и гадко, будто меня заманили в ловушку и сейчас готовились растерзать.

– Не пойду, – шептала я, не слыша своего голоса. – С меня достаточно, не пойду!

Я наткнулась спиной на острый выступ и не почувствовала боли. А в следующий момент рядом мелькнуло нечто стремительное, я услышала, как истошно взвыл плосколицый карлик, и стала оседать на подломившихся ногах.

Дальнейшее отложилось в памяти лишь фрагментарно. ЧЧ схватил меня в охапку, толкнул вперёд. Пол под ногами провалился, и мы покатились вниз по наклонному жёлобу.

Пришла в себя я на полу подземного каземата. Долго пыталась сообразить, где я, а когда, наконец, сообразила, застонала вслух. Тело саднило от боли, ладони словно жгло огнём, и немилосердно раскалывалась голова. Усилием воли я заставила себя перевернуться на бок. Извиваясь, поползла к упёршемуся тусклым лучом в каменную осыпь фонарику. Двумя пальцами ухватила его и, подавив боль, поднялась на четвереньки.

Хромой карлик со стрелой в горле лежал навзничь метрах в двух. Обдирая колени, я метнулась к скорчившемуся, будто хотел свернуться в клубок, ЧЧ. И едва не заорала от радости, когда поняла, что он жив.

* * *

Мне хватило минуты, чтобы уразуметь: дела хуже некуда. Левая нога была если не сломана, то вывихнута. На фоне беснующейся в ней боли переломанные рёбра и разбитая голова казались мелкими неприятностями.

– Да заткнись ты! – оборвал я причитающую надо мной журналистку. – Где Луиш?

Причитания оборвались.

– Вон там, по левую руку, ещё тёплый. У него, знаешь ли, кость в горле застряла. Оперённая такая, с железным наконечником.

Я понимающе кивнул. Древняя ловушка инков сработала – пресловутые призраки спустили вмурованную в стену невидимую тетиву. Только малость промазали по предназначенной в жертву девственнице.

– Сама-то живая? – полюбопытствовал я. – Это хорошо. Тебе надо убираться отсюда.

– Куда убираться? – заблажила она. – Как? А ты?!

Я стиснул зубы, превозмог боль и как можно рассудительнее ответил:

– Найдёшь выход наверх. Вылезешь, обратно пойдёшь по стрелкам. Приведёшь помощь.

– Какую помощь? Мне отсюда не выбраться, идиот!

Она, разумеется, была права – чтобы выбраться, нужны были сноровка, холодная голова и неимоверное, немыслимое везение. С учётом всех обстоятельств шанс у журналистки был один на миллион. У меня их не было вовсе. Правда, с мыслью о том, что рано или поздно мои похождения закончатся ремизом, я свыкся давно и потому не особо боялся того, что мне предстоит.

– Ты вот что, красивая, – сказал я. – Осмотрись-ка по сторонам. Жутко любопытно, не попали ли мы в самую сокровищницу.

Журналистка обложила меня по матери, но послушно принялась озираться.

– Тут сундук, – отозвалась она. – Здоровенный. Открыть не могу.

– Посвети на переднюю стенку!

– Посветила. Любуйся.

Я замер и на мгновение даже забыл, что уже, по сути, покойник. В жидком свете фонаря передо мной маячило клеймо Атауальпы – скрещённые топорики, обрамлённые листьями коки – такое же, как на гравюрах в старой книге из отцовской библиотеки. Я подполз к сундуку, осмотрел его и ощупал со всех сторон. Вручную открыть тяжелый кованый замок на крышке нечего было и думать.

– Обидно, – сказал я. – Сдохнуть на золоте весьма обидно.

* * *

Обидно ему, гондону! Мне, значит, не обидно? Я плюхнулась на пол и заревела от души – перед смертью не стыдно. А когда выплакала всё, поднялась на ноги и, спотыкаясь, побрела прочь. Наткнулась на стену, обошла, подсвечивая под ноги фонариком, подземное помещение по кругу и вернулась в исходную точку. Обшарила лучом стены – вход в жёлоб, по которому мы скатились, был в метре над головой. Я бессильно опустилась на корточки и закрыла глаза. А секунду спустя вдруг почувствовала на щеке движение воздуха.

– ЧЧ, здесь дует!

К тому времени, когда он подполз, я отыскала тонкую горизонтальную щель в стене. Вдвоём мы простучали камни вокруг неё, надавили на каждый – всё без толку. Но с левого края сужение щели выглядело ровным, будто там её отшлифовали. ЧЧ долго всматривался в это сужение, ощупывал его, потом гаркнул:

– Медальон тащи!

– Какой ещё медальон?

– С жмурика.

Я повидала достаточно мертвецов, в разных кондициях и разных обстоятельствах. Я давно знала, что труп – просто тело, пустая человечья оболочка. Но сейчас, в полумраке подземелья, приближаться к мёртвому карлику было жутко. Хромой Луиш не успел ещё окоченеть. Я закрыла ему глаза и сорвала с шеи медальон на верёвке.

– Если не сработает, – оптимистично заявил ЧЧ, повертев его в пальцах, – мы скоро ляжем тут рядом с покойником.

Он заулыбался, будто отмочил неимоверно смешную хохму, затем осторожно вставил медальон в щель. Поначалу ничего не происходило, а потом стена вдруг дрогнула. Надрывно заскрежетала. И подалась назад, распахиваясь, будто створки раздвижной двери. Минуту спустя я посветила фонариком в образовавшийся проём. За ним косо вверх уходил коридор.

– Так, красивая, подыхать отменяется, – потёр руки напарник. – Сундук тащи.

– Ты что, идиот? Он же весит пуда три. Кто его потащит?

– Да ты и потащишь. Не я же, у меня нога сломана. Хотя если хочешь, я понесу этот сундучок, а ты понесёшь меня.

На минуту я потеряла дар речи. А когда способность говорить, наконец, ко мне вернулась, выпалила:

– Из всех идиотов, когда-либо рождённых на свет…

– Знаю, знаю, – прервал ЧЧ, – мы с тобой самые идиотские. Короче, сундук надо забирать. Без проводника нам сюда не попасть. А наш вон лежит, отдыхает, где я тебе нового возьму?

Не знаю, сколько времени занял у нас обратный путь. Иногда мне казалось, что прошла вечность. Иногда мнила себя Сизифом в женской реинкарнации. Обречённым волочь по туннелям и коридорам свой камень, которому пыхтящее за спиной кошмарное чёрное божество ещё и придало прямоугольную форму – в знак особой издёвки.

– Жрать хочешь? – подбадривало меня божество, когда я падала, выбившись из сил. – Хочешь, да? Молодец. А жрать у нас нечего. Так что, впрягайся если не желаешь с голоду околеть.

– Сам впрягайся.

– Даже не надейся. Моё дело – ползти.

Последний коридор в отличие от собратьев шёл под уклон резко вниз. Сундук поехал по нему сам по себе, мы с ЧЧ покатились за ним. Затем разогнавшийся сундук высадил собой завершающую коридор деревянную дверь и с грохотом рухнул вниз. Я умудрилась удержаться за дверной косяк и застрять в проёме, но ЧЧ вмазался в меня, выдавил и мы полетели за сундуком вслед.

– С приземлением, – поздравил он, когда боль в левом боку меня отпустила, а поток матерной брани на языке иссяк. – Узнаёшь знакомые места?

Я выдала ему новую порцию нецензурщины и, наконец, огляделась. Мы лежали на полу той самой церквушки, из которой начинали путь. Сундук стоял на боку метрах в десяти поодаль. Крышка его от удара о каменный пол распахнулась настежь.

– Чего валяешься? – бесстрастно осведомился ЧЧ. – Сползай посмотри, что внутри.

– Сам сползай.

– Не могу. Я, кажется, сломал вторую ногу. Ничего, зато теперь симметрично.

Я послала его по матери, поднялась, охая, на карачки, затем кое-как на ноги и похромала к сундуку. С полминуты отупело смотрела на его содержимое. Затем меня прошиб безудержный смех. Я хохотала – истерически, безудержно, непрерывно и никак не могла остановиться.

– Всё? – участливо поинтересовался ЧЧ, когда запасы хохота во мне наконец сошли на нет. – Ну и что там? Мне расскажешь? Я тоже хочу посмеяться.

– Что-что, – выдавила я из себя. – Больше всего это похоже на окаменелое дерьмо. Здоровенная такая куча дерьма. Только не пойму, чьё оно.

ЧЧ, извиваясь на полу, подполз, обогнул сундук и заглянул вовнутрь.

– Человечье, – убеждённо прокомментировал он. – Это призраки. Они нагадили, больше некому.

– Отлично, – я поаплодировала. – Что дальше?

– Дальше нужно добраться до джипа. Сундук забираем с собой, в Акапулько он нам пригодится. Дерьмо только надо вытрясти.

– В каком ещё Акапулько? – ошеломлённо переспросила я. – И кому это «нам»?

ЧЧ укоризненно помотал головой и сплюнул кровью на камни.

– Нам с тобой, дурында, – незлобиво поведал он. – Акапулько – для тех, у кого географический кретинизм – это в Мексике. А сокровища майя, по слухам, ничем не беднее здешних. Заодно и интервью возьмёшь, по дороге.

Я едва удержалась от желания плюнуть в его бесстыжую черномазую морду.

– Думаешь, мне маловато? И я с тобой поеду ещё куда-нибудь, кретин?

– Ну конечно, поедешь.

В этот момент я осознала, что он прав. И что я поеду – неважно куда, в Акапулько или в Жмеринку. А интервью… да чёрт с ним, в конце концов.

Олег Титов

Пятнадцатое воспоминание Тиры Двезеле

На что вы готовы пойти ради воспоминаний?

Говорят, что возможности человеческой памяти безграничны. Это не так. Механизмы внутри нашего мозга можно сравнить с алгоритмами сжатия фильмов. Можно сохранить идеальную четкость, и тогда фильм будет занимать очень много места. Можно сократить его в десять раз и все еще получить отличную картинку. Если ужать его до одной сотой от оригинального размера, то картинка будет уже довольно плохой, но все еще различимой. А вот видеофайл, ужатый в тысячу раз, можно смело выбрасывать.

Так выхолащивается память. Уменьшается разрешение. Исчезает цвет. Остаются отдельные фрагменты, скриншоты, названия. Имена.

Когда все это делает человеческий мозг, он не особо интересуется мнением своего хозяина о том, что хранить, а что − выкинуть.

Но если его хозяин – не совсем человек, то и память его работает не совсем так.

Или совсем не так.

Первым воспоминанием Тиры Двезеле стало ее собственное лицо.

Желтоватые глаза, смотрящие в разные стороны – один прямо, второй едва не вылезает на висок. Нос, настолько большой и крючковатый, что образует почти полный полукруг. Асимметричный рот с торчащими лопатами зубов, неспособный полностью сомкнуться. Бугрящиеся скулы, иссушенная пятнистая кожа. Копна длинных рыжих нечесаных волос.

Это воспоминание никогда не вызывало у Тиры дискомфорта. В этот момент она еще не понимала, что красиво, а что – нет. У нее даже не было имени. Она только знала, что перед ней ее собственное отражение.

Тира Двезеле была создана для съемок фантастического триллера. В то время считалось модным использовать в фильмах творения робототехники и генной инженерии вместо спецэффектов. Таким образом достигался максимальный реализм – ведь все монстры и роботы в фильме действительно были настоящими. И тех, и других затем разбирали на винтики. Человечество не очень рефлексировало по поводу бездушных марионеток.

Персонажа Тиры, одного из главных монстров, было очень тяжело убить по причине огромной скорости регенерации. Для этого в ее геном внесли соответствующие изменения, которые, как затем выяснилось, повлияли на искусственный мозг, каким-то образом запустив процесс самоосознания.

Биоконструкторам, естественно, влетело. Но было поздно. Тира Двезеле стала полноправным разумным существом.

Сценарий переработали, и персонажа Тиры оттуда убрали. Однако она успела прочесть свою роль. В качестве своего имени она взяла оттуда последние слова. Редкое свойство, характеризующее главного героя.

Ей показалось, что это будет хорошее имя.

Вторым воспоминанием Тиры Двезеле стал мир.

Первые дни после самоосознания были наполнены суетой. Постоянными перемещениями и действиями, навязанными разными людьми. Ее подвергали проверкам, тестам, анализам, в ее присутствии проходили обсуждения и споры. Все это происходило в разных местах, и ее постоянно возили по всему городу, и даже иногда между городами.

Единственное, что ее в это время интересовало, находилось по ту сторону автомобильного стекла.

Там простирался другой мир. Настоящий мир. Там зеленела трава, росли деревья, текли реки, пролетали птицы. Люди, которые находились там, занимались не обменом информацией и не принятием решений. Тира последовательно извлекала из своего банка данных информацию, соответствующую этим действиям, и запоминала их реальные примеры. Вот как на самом деле кормят голубей. Вот как на самом деле капризничают дети. Вот как едят мороженое. Вот как дует ветер. Вот как смеются. И так далее.

Все это время ее боялись. К ее внешности оказалось невозможно привыкнуть, так что даже юристам и политикам, что по долгу службы встречались с ней каждый день, приходилось подавлять гримасу отвращения. Если ее везли в незатонированной машине, она видела, как соседние водители, бросившие взгляд в ее сторону, каменеют лицом и стараются притормозить или наоборот, уехать вперед. Как плачут дети. Как отшатываются прохожие.

Это не вызывало у нее грусти. Она понимала, что их отталкивает ее внешность, но не знала, что бывает по-другому. Таково было свойство мира, в котором ей предстояло жить. Не самое лучшее, но у мира было полно других свойств, гораздо интереснее.

Третьим воспоминанием Тиры Двезеле стал Янис.

К счастью, жилья в городе оказалось достаточно. Правительство выделило ей заброшенное строение на краю города.

Тира медленно шла по коридору. Ее глаза независимо друг от друга – свойство многих искусственных существ − осматривали место, которое вдруг стало ее домом. Она еще не очень хорошо осознавала, что такое – быть дома. Суета последних дней слилась для нее в одно большое яркое полотно. Она не трудилась пристально запоминать в это время конкретные лица. Все они боялись ее, хотели быть как можно дальше от нее, и только какие-то собственные интересы заставляли их что-то ради нее добиваться, что-то для нее требовать.

Здесь же царила тишина. Дом означал покой. Убежище.

Но в первый же день тишину нарушил дверной звонок.

Она открыла дверь. На пороге стоял светловолосый человек средних лет в клетчатом костюме. При виде Тиры он слегка смешался, затем сказал:

− Здравствуйте. Меня зовут Янис Янсонс. Я один из тех, кто вас создал. Можно войти?

Тира кивнула и жестом пригласила его в дом.

Озвученный факт создания оставил ее равнодушной. Но что-то в поведении Яниса отличалось от всех остальных. И она вскоре поняла, что именно.

Он не боялся.

Скажем−не так сильно, как остальные.

Тира так никогда и не узнала, что Янис был специалистом в довольно редкой области, порожденной сплавом науки и развлекательной индустрии – тератографии. Он принимал деятельное участие в разработке внешности Тиры, и поэтому не испытывал отвращения. Остальные из группы готовы были уволиться, лишь бы не находиться в одном помещении с их собственным созданием.

− Мне нужно последить за вами некоторое время, − сказал Янис. – В смысле, за вашими показателями. Мало ли что. Я тут позволил себе заранее привезти кое-какую аппаратуру…

Тира правым глазом посмотрела на крыльцо, где стояли два огромных чемодана. Левый глаз остался прикованным к Янису.

− Ух ты!− сказал Янис. – Круто выглядит вживую.

− Располагайся, − сказала Тира.

Это стало ее первым словом, сказанным Янису. Она выбрала удачный тембр голоса для общения: мягкий, не очень низкий, хрипловатый – чистый был Тире недоступен.

Янис заметно успокоился, услышав ее голос. Она догадывалась, почему. И постепенно привыкла отвечать на его вопросы словами, а не жестами, чтобы ему не приходилось лишний раз на нее смотреть.

Четвертым воспоминанием Тиры Двезеле стал страх.

После первой же прогулки по городу она поняла, что ей не очень нравится, когда от нее шарахается каждый встречный. Дело было не только в лице – пальцы Тиры были заметно толще и длиннее обычного, ногти на правой руке выглядели толстыми серыми брусочками, а на левой сворачивались в подобие когтей. Она портила людям настроение своим присутствием, своим существованием. Это печалило ее.

Поэтому в основном она выходила на улицу только вечером, когда уже смеркалось.

Она сидела в парке у пруда, разглядывая птиц, когда лысый человек в черной куртке решил заговорить с ней, видимо, соблазненный роскошной ярко-рыжей гривой. Он зашел со спины, и успел сесть рядом на лавку, когда она повернулась к нему.

Он закричал.

Это было довольно привычной реакцией.

Потом он выхватил оружие и выстрелил. Два раза.

Это уже было необычно.

Тире понадобилось несколько секунд, чтобы регенерировать. Она встала, с любопытством прислушиваясь к собственным ощущениям, всматриваясь в искаженное страхом лицо. Человек попятился, выстрелил еще шесть раз. Две пули попали Тире в грудь, еще одна разорвала щеку.

К этому времени подоспели еще двое мужчин. В руках они держали клюшки для гольфа. Они с криком набросились на успевшую снова восстановиться Тиру и сбили ее с ног.

Та не сопротивлялась. Она лишь старалась развернуться к нападающим лицом. Ей было интересно. Она очень хорошо знала человеческий страх, но никогда не встречалась с настолько интенсивным его проявлением. И сейчас она видела всю гамму – изумление, отвращение, ненависть, и еще что-то смутное, едва заметное, похожее на благоговение.

Когда ее мышцы начали стягивать сломанные кости к изначально запрограммированной форме, все трое побросали оружие и побежали прочь.

Приехавшая на выстрелы полиция тоже едва не начала пальбу.

− Хотите… поехать в участок? – спросил один из них после долгой паузы.

− Все хорошо, − сказала Тира. – Мне ничего не угрожало.

Полицейские ретировались столь поспешно, что она рассмеялась. Впервые в своей жизни.

Пятым воспоминанием Тиры Двезеле стало ее собственное лицо.

Искристые, симметричные, ярко-зеленые глаза. Чувственные пухлые губы. Тонкий аристократичный нос. Рыжие волосы, аккуратно уложенные за небольшими розовыми ушами. Четко очерченные, умеренно высокие скулы.

Шрамы после операции давно регенерировали.

Тира Двезеле видела похожее лицо уже два раза.

Она внимательно смотрела и ждала, когда все начнется.

Сначала пожелтели глаза. Специальный состав не продержался и пяти минут. Мышцы лица взбугрились, заходили под покрывшейся пятнами кожей, растянули губы в привычную гримасу. Затем нос начал утолщаться, удлиняться, закручиваться в привычный крюк.

И все это время правый глаз медленно, постепенно полз к самому краю лица.

Тира Двезеле смотрела в зеркало.

Это лицо она видела чаще. Гораздо чаще.

Шестым воспоминанием Тиры Двезеле стало смирение.

Янис разглядывал биометрию, сделанную через день после третьей пластической операции.

− Полное совпадение, − тихо сказал он. – Ничего не изменилось.

Тира Двезеле смотрела в окно. Там шел снег. Мелкая ледяная январская крупа.

− Не имеет смысла продолжать, − сказала она.

− Если попробовать чуть глубже… − начал Янис.

– Я пару недель назад отрубила себе руку, − перебила Тира. – В твой выходной. Я не говорила тебе. Вот эту.

Она повернулась и показала ему левую руку, с длинными твердыми когтями.

− А если бы не отросло? – спросил Янис.

− Отросло же. Часа за три.

− Если пришить другую руку? Ну, теоретически.

− Мой организм ее переработает. Конвертирует. В то, что должно быть.

Янис поднялся, встал рядом с ней.

− Придется искать кого-нибудь, кто полюбит меня такой, какая есть, − сказала она шутливо.

Снег шел все гуще, почти скрывая дома и фонарные столбы.

Янис вздохнул.

− Долго придется искать.

− Я читала подобные истории. В Интернете.

− Таких историй одна на миллиард людей. Проще найти две одинаковые снежинки.

− Ты же меня не боишься.

− Это, − сказал Янис, − некоторое преувеличение.

Тира Двезеле ничего не ответила. Она неподвижно смотрела в окно обоими глазами.

− Прости,− наконец сказал Янис. – Не стоило, наверное.

Он поплелся к столу и снова стал листать на экране страницы биометрии. Присмотрелся к цифрам и сказал:

− У тебя памяти заполнено уже почти четверть. Ты поаккуратнее там.

Она пожала плечами.

− Сотру чего-нибудь, если будет не хватать.

− Что ты так тщательно запоминаешь?

Тира, наконец, повернулась и задумчиво посмотрела на своего единственного друга. По крайней мере, того, кто хоть как-то подходил этому слову.

− Разное, − сказала она. – Разное.

Седьмым воспоминанием Тиры Двезеле стало предназначение.

Работы у Тиры не было. Она предполагала, что могла бы сниматься в фильмах, как изначально планировалось, но подобный персонаж никому более не требовался. Янис закинул удочку на предмет создания сериала специально под ее внешность, но честно предупредил, что затея безнадежная. Регенерационные способности Тиры вообще не рассматривались – специально наносить ранения разной степени тяжести разумному существу было банально противозаконно.

Государство назначило ей небольшое пособие. Ей хватало с лихвой. Запросов у нее не было никаких.

Когда пришла зима, Тира все так же часто сидела на скамейке, наблюдая, как ветер гоняет поземку по замерзшему пруду, или смотрела на падающий снег. Она вспоминала в этот момент слова Яниса о снежинках и размышляла, действительно ли так сложно найти две одинаковые. Темнело рано, прохожие на улице встречались редко, так что она не особо боялась, что кто-то устроит ей очередное представление со стрельбой.

Тем не менее, однажды рядом с ней снова сел мужчина− пожилой, с тросточкой, в черных очках и старомодной шляпе. Она посмотрела на него. Он спокойно взглянул на нее в ответ, прикоснулся к полям шляпы, повернулся и уставился на пруд.

Это настолько не соответствовало всему опыту Тиры, что она буквально застыла.

Через некоторое время человек опять повернулся к ней и спросил:

− Вас что-то смущает?

− Да, − сказала Тира. – Меня обычно боятся.

− Вот как? А кто вы?

Этот вопрос смутил Тиру. Его никто и никогда ей не задавал. Более того, первые варианты которые приходили ей на ум, почему-то не очень хотелось озвучивать.

А потом из базы данных подоспел наиболее вероятный вариант.

− Вы слепой! – воскликнула Тира.

− А что, сразу незаметно? Спасибо, − улыбнулся человек. – Так кто же вы?

− Очень некрасивая женщина, − усмехнулась Тира в ответ.

− Говорят, что у слепых открывается внутренний глаз, который видит суть вещей, − сказал человек. – Поэтому мы считаем, что видеть все остальное совершенно необязательно.

Они проговорили до поздней ночи. Затем Тира проводила его домой, и по дороге высказала предположение что, возможно, это ее предназначение – помогать слепым. Попросила контакты центров, которые этим занимались. Расспрашивала о работе.

Пожилой человек грустно качал головой. Он все-таки видел суть вещей.

Ее не взяли. У нее не было медицинского образования, ни даже минимальных навыков ухода за людьми. Это с формальной точки зрения. А с человеческой – и в центрах, и в семьях, где находились слепые люди, зрячих все-таки было намного больше.

Но с тем мужчиной они потом не раз еще встречались. И разговаривали. Обо всем.

Восьмым воспоминанием Тиры Двезеле стал секс.

Единственным местом, где Тира все-таки завела себе множество друзей, стал Интернет. Скрывшись за соблазнительной аватаркой, она общалась на нескольких десятках форумов, выдавая себя, как правило, за молодую легкомысленную девушку. Постепенно у нее начал складываться определенный набор ситуаций и переживаний, которые она считала необходимым прочувствовать, чтобы в полной мере осознавать и оценивать все разнообразие этого мира.

Одним из самых главных среди таких переживаний стало соитие с мужчиной.

Тира Двезеле была высокой женщиной с великолепным телом. Так требовалось по сценарию. Большие груди, тонкая талия, широкие бедра. Порой она разглядывала себя в зеркало и с насмешкой думала, что если с нее лепить античную статую – без рук и головы – получится шедевр. Некоторые форумы, на которых она общалась, принадлежали сайтам знакомств. Она не раз высылала особо настойчивым просителям фотографии своей обнаженной фигуры. После этого собеседники готовы были рыть землю для того, чтобы встретиться с ней.

Тира подпирала свое кошмарное лицо когтистой чешуйчатой рукой и с иронией воображала, что было бы, если бы она действительно пригласила кого-то из них на чашку чая.

Однако в какой-то момент времени у нее появилась мысль, которая постепенно стала навязчивой идеей. Мысль стать именно женщиной без рук и головы.

После долгих сомнений, и вычислений, и даже некоторого количества слежки она выбрала одного из своих поклонников. Его звали Дзинтарс. Классический плейбой, живущий в одиночестве в роскошном загородном доме. Она поставила ему строжайшие условия, которые он с готовностью принял, и вскоре приехала к нему.

Ее лицо полностью закрывала маска – ровная золотая поверхность. Руки спрятаны в длинные рукава и обмотаны для верности шелковыми тканями. Одежда специального покроя, чтобы ее можно было расстегнуть и снять, не трогая верхнюю жилетку.

Короче, все прошло удачно. Дзинтарс скрупулезно выполнял договоренности, и лишь несколько часов спустя, окончательно выбившись из сил, он сказал, ожидая, пока Тира одевалась в соседней комнате:

− Я хочу увидеть твое лицо.

− Нет, − ответила она. – У тебя будут проблемы.

− Я не боюсь.

− Потому, что не знаешь, о чем просишь. Представь, что я дочь мафиози. Представь, что тебя убьют, если ты увидишь мое лицо.

Он хмыкнул. Уселся на краю кровати и начал набивать трубку.

− Правда? – спросил он насмешливо.

− Нет.

Она вышла, полностью одетая, и встала у порога. Гротескная фигура в шелках и золотой маске.

Дзинтарс посмотрел на нее вопросительно, будто спрашивал «ну так как?»

– Ты сам себя убьешь, – серьезно добавила Тира.

И закрыла за собой дверь.

Девятым воспоминанием Тиры Двезеле стали фантазии.

Трюк, подобный провернутому с Дзинтарсом, Тира повторила еще четыре раза. Каждый раз с новым мужчиной. Каждый раз все проходило более или менее идеально. Лишь в одном случае Тире пришлось высвободить для демонстрации правую руку, чуть более человекообразную, чтобы остудить желание партнера познакомиться поближе.

Но ни разу она не испытала тех чувств, которые описывали ее подружки в соцсетях.

Да, такая составляющая, как поцелуй, была ей по очевидным причинам недоступна. Но Тира представляла, как целуется с тем или иным своим мужчиной, и не ощущала совершенно никаких эмоций, никакого желания провернуть это в реальности. Даже если предположить, что тот со страху не сбежит.

Но вскоре в ее воображение забрался еще один человек, и Тира с удивлением поняла, что фантазии с его участием вызывают в ней совсем иные чувства.

Человека звали Янис.

Тира начала запоминать, как он двигается. Подмечать изменения в одежде, в прическе, в запахе. Украдкой она наблюдала порой за его пальцами, барабанящими по клавиатуре, за тем, как он забавно округляет глаза, когда сосредоточенно читает что-то на мониторе. Потом она оцифровывала все эти данные, переносила в спальню, и… То, что происходило дальше, пожалуй, не стоит расписывать в подробностях.

Тира никогда и ничего не рассказывала Янису о своих фантазиях. В первую очередь потому, что не могла просчитать последствия.

Знал ли сам Янис о них – доподлинно неизвестно. Теоретически он мог получить эту информацию при подключении к мозгу Тиры, но для этого нужно было либо знать, что искать, либо делать полное сканирование, а потом исследовать его. Так что, скорее всего, вряд ли. Он регулярно запускал сбор данных о психологическом состоянии Тиры, и не находил в ее разуме сколь-нибудь значимого количества отрицательных эмоций, таких, как грусть, печаль или тоска.

Это несколько противоречит тому факту, что особенно удачно сконструированные фантазии с участием Яниса, которые Тира сохраняла для повторного использования в качестве ложных воспоминаний, занимают примерно пятую часть всей доступной памяти.

Десятым воспоминанием Тиры Двезеле стала смерть.

Как это ни странно, больше всего в Тире людей пугала не внешность. В мире встречались еще уродства, либо неисправимые, либо не излеченные по причине отсутствия денег, или по принципиальным соображениям. Большинство из них рано или поздно становились медиа-поводами. Мир знал об уродах. Он смаковал их существование, украдкой рассматривая видео и фотографии, содрогаясь от сладкого дозированного отвращения.

Больше всего в Тире людей пугали ее способности. Особенно независимое хамелеоновое движение глаз. Она старалась не демонстрировать это на людях, но иногда забывалась, и тогда порой под неудачно подвернувшимся фонарем раздавался очередной вопль ужаса.

Из-за таких случаев она с некоторых пор выходила из дома, укутываясь шарфом, в огромных черных очках, в перчатках, которые не могли скрыть форму ее рук, но хотя бы скрадывали ее. Но летом, когда погода была жаркой, а ночи – темными, она снимала все это, чтобы вдохнуть чистого воздуха и увидеть мир без стеклянной преграды.

И вот однажды, ранней осенью, она проходила мимо автомобиля, у которого копошился немолодой мужичок. И когда в свете фар раздался ставший уже таким привычным нервный вздох, она рассеянно посмотрела в ответ. Одним глазом. Правым.

Мужчина коротко крякнул и вывалился из машины. Тира бросилась к нему, но все навыки первой помощи не помогли. Сердце его остановилось.

Произошедшее записал регистратор автомобиля. Эксперты однозначно установили смерть от испуга. Общественность всколыхнулась не на шутку. Впервые за долгое время уродливого человека не жалели, а едва ли не требовали линчевать. Толпа требовала осудить Тиру, несмотря на отсутствие всякого состава преступления.

Тиру Двезеле совершенно не интересовало, что думают остальные. Все это время она строила варианты, просчитывала вероятности, пытаясь понять, где можно было бы принять другое решение, сделать другой шаг, чтобы избежать этого события. Отчетливо понимая, что произошло лишь неудачное стечение обстоятельств, она упорно забиралась все дальше в прошлое, вычисляя десятки, сотни, тысячи мелких действий, которые в сумме привели ее в это злополучное место и время.

Говорят, что бессмысленная рефлексия разрушает человека и лишает его сил едва ли не сильнее, чем любые другие действия и мысли. Тира Двезеле служит тому ярким подтверждением. Единственное воспоминание такого рода, оно в результате заняло больше трети всего доступного объема памяти.

Одиннадцатым воспоминанием Тиры Двезеле стало забвение.

В этот день Тира позвонила Янису Янсонсу посреди ночи. Она была крайне деликатным ночным жителем, и никого не беспокоила. До этого момента.

Он приехал, заспанный и взъерошенный, но не выказывающий недовольства. А приехав, с удивлением обнаружил, что Тира крайне возбуждена, и даже испугана. Таких эмоций он не помнил за ней ни в общении, ни на экране монитора.

− Я не умею забывать! − выпалила она.

Янис не сразу понял эту фразу. А когда понял, недоверчиво помотал головой.

− Сколько сейчас занято? – спросил он.

− Девяносто один процент.

− Что значит, не умеешь? Давай, я сотру.

− Не получится! – она едва не кричала. – Она восстанавливается! Хотя, − в ее голосе прорезались нотки надежды, − попробуй! Попробуй!

Он усадил ее в кресло, подсоединил контроллер и забарабанил пальцами по клавишам.

− Что стирать?

− Что угодно!

− Ну как это «что угодно»? – укоризненно спросил Янис. − Это твоя память все-таки.

− Ранние воспоминания сотри. Когда в меня стреляли, сотри. В октябре, год назад.

Янис нашел это воспоминание, занимавшее чуть меньше пяти процентов, и запустил процесс удаления. Через несколько минут все было кончено.

− Ну вот. А криков-то, криков, − буркнул он и полез снимать контроллер.

Тира нервно отмахнулась от него.

− Ты не понимаешь! Смотри! Включи непрерывное сканирование и смотри!

Янис недовольно уселся обратно и начал смотреть.

Когда восемьдесят шесть процентов вдруг превратились в восемьдесят семь, он решил было, что это погрешность измерений, что цифры сейчас вернутся. Но процесс, напротив, явно ускорялся. Через несколько секунд прибавился еще один процент, и еще, и вскоре индикатор памяти вновь показывал девяносто один.

− Я не понимаю, − пробормотал он.

– Регенерация, – обреченно сказала Тира.

− Это не заложено в геноме.

− А кто сказал, что это в геноме? Я не хочу терять эти воспоминания. Часть меня осознает, что они лишние, но другая часть не желает расставаться с ними. И эта другая часть сильнее.

− Подсознание, − сказал Янис. – У тебя появилось подсознание. Поздравляю, ты стала настоящим человеком.

− У настоящего человека не отрастают оторванные руки. Что со мной будет, Янис? Когда память кончится?

− Просто перестанешь запоминать и все, − сказал он. – Ты только запоминай поменьше. Места еще много, но экономить надо начинать, ладно?

Тира Двезеле долго смотрела в его глаза. И Янис догадывался, что в этот самый момент она делает совершенно противоположное его совету.

Двенадцатым воспоминанием Тиры Двезеле стала ненависть.

Всеобщая кампания против Тиры началась в тот момент, когда журналисты раскопали, что смерть человека в автомобиле вызвал тот самый биоробот, год назад получивший человеческие права по причине самоосознания. В головах людей не складывалась цепочка событий, которая привела к появлению такого феномена, как Тира Двезеле. Им казалось, что ученые просто издеваются над простыми людьми, экспериментируют над ними, создавая уродцев один другого страшнее. Досужие блогеры живо расписали картины ближайшего будущего, в котором обычным людям придется сосуществовать с кошмарными монстрами, порожденными безумной фантазией биоконструкторов-авангардистов.

Естественно, голоса разума также звучали среди этой толпы.

Естественно, их никто не слушал.

Если раньше, увидев Тиру, люди спешили ретироваться подальше, то сейчас наоборот, они подходили ближе, выкрикивая оскорбления и угрозы, зачастую кидаясь мелкими предметами. Изнывающие от скуки подростки организовали рядом с ее домом наблюдательный пункт, отслеживая, когда она выходит из дома, и сообщая всем прохожим криками: «Это она, это она идет!» Периодически, после выхода очередной передачи по ТВ или в интернете, дом осаждали группы людей с транспарантами вроде «Убирайся обратно в пробирку», закидывающие дом камнями и бутылками. Полиция присутствовала, но не очень рьяно исполняла свои обязанности. Она тоже не очень любила обитательницу дома.

Тира практически перестала выходить на улицу. Она не боялась этих людей. Она боялась себя. Она никогда не проверяла пределы своей физической силы. Просто однажды, когда в ее окно влетел очередной камень, она подняла его и неизвестно зачем раскрошила одной рукой.

Она пыталась понять, зачем раскрошила камень. И долго не могла найти ответ потому, что очень не хотела находить его.

Тринадцатым воспоминанием Тиры Двезеле стало одиночество.

Спустившись вечером из спальни, она сразу поняла – что-то изменилось. Было непривычно тихо. Не жужжал компьютер, не кликала клавиатура, не шелестели книжные страницы. Уголок, в котором располагалась аппаратура Яниса, непривычно пустовал. Там был только сам Янис. Он сидел с грустным лицом на диванчике.

− Я ухожу, − сказал он.

− Почему?

− Я бы справился. Но начались нападки на мою семью. Я попросил перевода на другой проект.

Тира кивнула.

− Прощай, − сказала она.

− Ну не стоит так уж серьезно. Я буду заходить иногда.

В этот момент Тире Двезеле захотелось многое сказать Янису. О том, что она думает. О том, что она чувствует. О том, почему она прощается.

О том, что он давно не снимал показатели, и не знает, что у нее осталось всего два процента свободной памяти.

И особенно о том, чему она научилась за последнее время. Например, записывать воспоминания в память, для этого не предназначенную. Заполненную служебными данными, управляющими скриптами и таблицами параметров.

Тогда Янис остался бы.

− Хорошо, − сказала она. – Заходи иногда.

Четырнадцатым воспоминанием Тиры Двезеле стал дом.

За год его стены обросли картинами и фотографиями. Окна – цветами и портьерами. Коридоры – ковровыми дорожками. Тира шла по дому, стараясь фокусировать зрение всегда на чем-то одном, и с удивлением обнаружила, что помнит все о том, как он менялся. Что для этого нужно было сделать, починить или купить. Это воспоминание собралось из песчинок памяти, рассыпанных по всей недолгой жизни Тиры Двезеле, и теперь она объединяла их вместе, сортировала, разглядывала, развешивала ярлычки.

Она зашла в спальню. Ей было все равно, на чем спать, но в попытке достижения максимального уюта, получения удовольствия от сна, про который писали многие ее форумные собеседницы, она постаралась убрать спальню самым роскошным способом, на который была способна…

Она вышла в коридор и поняла, что не помнит, зачем приходила в спальню.

Память кончилась.

Конечно, воспоминаний в памяти Тиры Двезеле осталось гораздо больше. Но остальные можно считать мелкими, малозначащими – по крайней мере, с точки зрения самой Тиры. Рутинные строчки в системном журнале, краткие описания прошедших дней. Заархивированные видеоданные в низком разрешении. Цемент, заполняющий стыки между кирпичами.

Основных воспоминаний, занимающих более одного процента выделенной под них памяти, получилось четырнадцать. Некоторые из них периодически дополнялись. Некоторые оставались неизменными с момента создания.

Однако есть еще одно, отдельное воспоминание. Интересное не столько своим содержанием, сколько местонахождением.

Пятнадцатым воспоминанием Тиры Двезеле стал снег.

Оно занимает сравнительно немного места. Примерно три четверти служебной памяти.

Тира Двезеле дождалась, когда пошел густой снегопад, вышла во двор и села на скамейку.

Сначала затерлись вспомогательные функции. Управление мимикой, очеловечивающие рандомайзеры, внешние биоэлектрические интерфейсы. Затем пошел в расход довольно большой блок обработки всех органов чувств, кроме зрения. Затем процедуры управления памятью, все, кроме чтения. Архивировать, дефрагментировать и индексировать память стало бессмысленным занятием. Приличное количество места удалось освободить, сократив до минимума кэш. Затем отключилось управление телом, мышцами, всеми остальными внутренними органами.

Несколько секунд работали только глаза и мозг. Затем очередное мгновение затерло основные системные программы, и Тиры Двезеле не стало.

За это время она успела разглядеть и оцифровать около тридцати тысяч снежинок.

Одинаковых среди них не было.

Алексей Провоторов

Глафира

Им обоим не нравилась темнота за створками. Густая, масляная, и какая-то грязная. Казалось, она вот-вот потечёт из щели, как мазут. Луч фонаря елозил по рифлёному полу, рождая тусклые колкие отблески. Дальше не видно было и этого, словно на пол тоже налипла тьма.

В окружающем мраке стоял глуховатый, с призрачным эхом, рокот. Иногда казалось, что это не шум самого корабля; что это возится и мычит кто-то огромный там, в темноте.

– «Арвид», ответь, вызывает Северин. – Тишина и фоновый шум, в котором можно услышать всё, что угодно. – «Арвид», ответь, у нас проблемы.

– Сеееееиии шшшттттииииём, Сшшшшшсссшшшшня?

Северин ругнулся и отключил рацию. Нужно было ждать окна, хоть убейся.

Вынужденное радиомолчание раздражало. Обычно Северин не замечал за собой склонности к разговорам, и чужие голоса под шлемом не любил. Они напоминали ему крошки за воротником, свитер с колючим горлом, зуд недельной щетины и прочую дрянь. Но сейчас, здесь, он готов был признать, что людского присутствия, хотя бы в аудиоформате, ему не хватает.

А чтобы поговорить с Оксаной, приходилось прижиматься шлемом к шлему – на ближней дистанции связь работала почти так же паршиво.

Старый корабль был безлюден, по крайней мере грузовые палубы, по которым они шагали сорок минут, пока не упёрлись в заклинившую дверь.

Это были объёмистые, пустые помещения, занимавшие в кормовой части почти всё пространство, от борта до борта. Стены, расчерченные проводкой, сварными швами, ребристыми креплениями для дополнительных настилов, терялись в темноте; луч фонаря едва добивал до них. А за ними, за слоями термоизоляции и композитами обшивки, был космос. Глубокий, открытый, как ни назови. «Глафира» пришла оттуда, из-за границ системы.

Здесь не было следов человеческого, а хоть и нечеловеческого, присутствия. На решётках перекрытий лежала пыль, и на ней отсутствовали отпечатки ботинок. Значит, команда «Ермила» сюда не добралась.

Хрен знает, куда все делись, подумал Северин, и в очередной раз протёр манжетой перчатки стекло шлема. Военные уже около четырёх часов не выходили на связь. А во время последнего сеанса велели ни за что не подниматься на борт «Глафиры» без скафандров и не дышать её воздухом. Поэтому и Северин, и Оксана пользовались только баллонами, заблокировав внешние очистные фильтры, позволявшие забирать кислород снаружи.

Вообще-то Северин знал обо всём этом лишь со слов капитана – запись им никто не прокрутил, что было несколько странно, но, с оглядкой на военное присутствие – ожидаемо, пусть и несправедливо. Вот и думай, размышлял он. Велели как – с пояснениями, без пояснений, сдержанно, но настойчиво, или с криками на последнем дыхании? Не хотелось так думать о военных, но почему-то ведь теперь они молчали.

В скафандре, хоть и дешёвом, конечно, он не ощущал никакой внешней температуры, а термометр на запястье уже месяца три как сбился и ничего толкового не показывал, но… Если полумрак грузовых палуб казался холодным и сухим, то темнота в узком проёме раздвижных дверей почему-то выглядела затхлой и тёплой. Наверное, потому что там не было этих тусклых зеленоватых огней, сдыхающих под сводом, холодного пыльного блеска силовых ферм, серого ячеистого настила палубы, железного пунктира косо свисающих цепей. Северин пока не чувствовал поплывшего вектора притяжения, а вот крюки лебёдок уже начали отклоняться – генератор гравитации, который зависел от основной силовой установки, давал сбои.

Северин перестал светить в проём – всё равно без толку, фонарь-то ещё просунешь, а шлем уже никак – и отошёл влево, к ручному вороту, который они с Оксаной так и не смогли сдвинуть, как ни налегали на ручки по краям кольца. Махнул напарнице рукой, – мол, не вышло, ждём; прислонился стальной переборке, и стал смотреть наверх, в покачивающуюся, располосованную сталью темноту.

Корабль не молчал ни минуты. То был глухой в разреженном воздухе, бессмысленный, нелюдской стон машины, впавшей в забытьё. Он пробирался сквозь все слои скафандра, резонировал через подошвы, полз по ногам, вызывая какое-то нервное чувство в коленях; проникал под шлемы и никуда не уходил. Иногда этот душу тянущий звук расплетался на составляющие, и они начинали звучать будто бы по отдельности, каждый на своём слое. Словно усталый оркестр интровертов – все вместе и каждый в одиночестве. Звуки падали в тишину и выкатывались обратно, отторгаемые нею. Бессмысленные, тяжёлые, как дурной сон.

Противно и тоскливо, как забытая собака, выл где-то в вентиляции разреженный воздух. Может быть, из-за разности давлений в дальних концах огромного корабля – никто не мог поручиться, что обшивка не имеет пробоин; что цел шлюз, к которому пристыковался «Ермил», челнок военизированной команды. В конце концов, никто ведь не знал, что случилось с грузовиком на пути домой.

Угрожающе рокотал медленно, но верно раздираемый гравитационным взаимодействием корпус. Звук походил на замедленный скрип каких-то чудовищных, космических качелей. Он был гораздо более низок и нетороплив, но так же безысходен. Силовая установка продолжала пытаться завесить корабль в точке Лагранжа между Тагла-6 и её крупнейшим спутником, но грузовоз медленно сваливался к тёмно-зелёному, едва ли не бесцветному боку космического гиганта. Впрочем, отсюда, из железных недр корабля, ни планеты, ни тупой каменной морды спутника, ни далёкой искры Таглы видно не было.

Слабо, призрачно, словно какие-то потусторонние, мёртвые колокольчики, звенели покосившиеся цепи лебёдок, закреплённых под сводом.

Скрипели, шуршали, потрескивали, а иногда падали со звоном ещё какие-то невидимые в темноте части, поскольку искусственная гравитация сбоила всё сильнее, от чего казалось, что помещения корабля заваливаются на бок, вправо. Будто судно и вправду тонет. Северин от этого нервничал, ему начинало казаться, что они опасно близко к планете, что ледяной, сокрушительный гелиево-метановый океан атмосферы уже лижет тёмные борта грузовоза, никогда не видевшие никаких атмосфер – тяжёлые межзвёздные грузовики со времён колонизации системы обретались на орбитальных верфях.

Вопли радиоэфира заставляли держать связь выключенной почти всё время. Они слишком действовали на нервы, а на малой громкости похожи были на шёпот, да настолько, что всё время хотелось обернуться, хотя ни внутри скафандров, ни снаружи, кричать и шептать словно бы не по-человечески было некому.

Северин никогда раньше не бывал на таких кораблях. Колония на Тагла-2, и вторичная колония на Тагла-4 были основаны около полусотни лет назад, так что родился он уже здесь.

Два года назад отказала основная антенна межзвёздной связи, служившая, кроме прочего, маяком для звездолётов; оплот и столп дальней коммуникации Таглы.

Корабли из метрополии, и так редкие, перестали приходить – вероятно, Земля посчитала, что колония погибла. Такое случалось. Возможно, спасательная или разведывательная экспедиция из Солнечной системы собиралась наведаться к ним, возможно – нет. Неизвестность и информационная пустота не устраивала ни руководство, ни жителей колонии.

Тогда Тагла снарядила старый транспортник, «Глафиру», для полёта к родной планете. За запчастями и в целях общения. «Глафира» покинула пределы системы год назад. Северин огляделся, покрутил головой. Корпусом. Налобный фонарь – штука хорошая, но что в нём толку, если шлем не вращается вместе с башкой?

Корабль не отвечал на его вопрос. Он стонал, как тяжелобольной, его огромное, стальное и керамическое тело низко гудело от напряжения.

Вчера внезапный направленный сигнал показал, что «Глафира» вышла из межзвёздного режима, совершила торможение и попыталась прибегнуть к аварийной, автоматической стабилизации близ первой встреченной планеты. Это был второй от края газовый гигант системы, Тагла-6. Судя по всему, силовая установка корабля была серьёзно повреждена. Находилась она между кормовыми отсеками для грузов и центральной жилой частью корабля. И вот как раз к ней они сейчас и не могли выйти.

Мы потеряем «Глафиру», подумал вдруг Северин. И «Ермил». Мы ничего не узнаем, и нам придётся отстыковываться и улетать, всё равно ответов или запчастей с Земли здесь нет. «Глафира» не бывала в окрестностях Земли с тех пор, как сошла с лунных стапелей шестьдесят лет тому назад.

Лучше не думать об этом. Он – простой ремонтник, а здесь незадолго до того сгинул спецотряд солдат Научного Центра. И ни следа, ни звука. На всякий случай ремонтный челнок, на котором Северин служил механиком, пристыковался не к основным гражданским шлюзам, как «Ермил», а к вспомогательному грузовому, одному из трёх по правому борту. Левый борт корабля был обращён к планете и скрывался в тени. «Ермил», кстати, находился именно там, и визуально они его состояние так и не оценили. Впрочем, габариты на оперении всё же горели, на «свой-чужой» автомат откликнулся, а вот на вызов – нет. Как и никто из команды, от пилота до солдат.

…Стоять и ждать было невыносимо, и Северин попробовал вызвать «Арвид» снова. Электромагнитный хаос, творящийся в эфире, оставлял для связи лишь небольшие промежутки.

Он щёлкнул рацией, поморщился.

– «Арвид» вызывает Северина, Северин – шум, неразборчиво… – …ём. «Арррршшшщииин приёууууууу…

«Арвид» посылал сигнал за сигналом, когда приближалось окно. Примерно каждые двадцать минут – только вот промежутки становились всё больше и больше – генераторы «Глафиры» замолкали, и в электромагнитном аду эфира волны переставали бесноваться и становились способны донести сообщение.

– Авиииииииууссзывает Северина, Сссссшшшш приём.

– Северин слушает. Почти чисто, «Арвид» приём.

– Понял, Северин… Понял. Шшшшше находитесь?

– Возле выхода со второй грузовой палубы к силовой.

– Джжжшссссууууииииеверинкжк сжсжтж мжн пжщм?

Как надоело. У него начинала болеть голова. Он нажал отбой. Лучше ещё подождать.

Беспамятный стон и металлический хрип, глухо блуждавший под потолком, беспокоил цепи, рассыпался по решёткам пола, тыкался в тёмные углы. Северину всё больше казалось, что в этом звуке есть органическая нота, и против воли он поглядывал наверх – а точно ли это ребристый кожух лебёдки, точно ли гнутые балки ферм и стылые аварийные огни, а не рогатая тварь, которая угнездилась в тенях там, наверху, а теперь смотрит на них, гулко зевает, проснувшись, и вот-вот шевельнётся?

Что тогда? Тогда он, наверное, будет орать, пока у него воздух в лёгких не кончится и он не упадёт. Особой смелости Северин за собой не чувствовал. Только не здесь. Он в жизни не полез бы выполнять такую работу, если б не долговая яма. Без зарплаты… Тогда хоть без шлема в вакуум.

«Арвид» оказался единственным судном на этом краю системы, которое успевало состыковаться с «Глафирой» до подлёта «Серапиона», второго челнока спецподразделения НЦ. Тот спешил, но безнадёжно не успевал. А «Ар-вид» совершал профилактический облёт дальних станций внутрисистемной связи. Капитан получил прямой приказ на стыковку с «Глафирой». Ну вот они с Оксаной и пошли. Без оружия – откуда оно у техобслуги, – с одними инструментами и фонарями. Он – понятно почему, из-за премии; хотя официально, конечно, потому что квалифицированный механик. Оксану отправили как лучшего электронщика в экипаже, в надежде вытащить хоть какую-то информацию из терминалов «Глафиры». Оба попавшихся по пути, впрочем, были мертвы. На все запросы по телеметрии ответа тоже не было. Задачей-минимум у них значился сбор хоть какой-то информации о маршруте «Глафиры», но даже до минимума пока было далеко.

Он таскал ящик с инструментами, Оксана – лэптоп. Теперь они стояли у стены, равные в своей бесполезности.

Северин отвлёкся от своих мыслей и включил связь снова.

– «Арвид» вызывает Северина, Сева, да где ты делся, Сева!

– Слышу, слышу. Кажись, я пропустил часть окна.

– Да нет. Что там?

– Выход с грузовой палубы к машинному отделению заблокирован. Приоткрыт сантиметров на двадцать и всё. Шлем не пролазит, понятно, еле фонарик проходит.

– И что там дальщшшшш?

– Эй!

– Тут я, тут.

– Темнота полная, даже аварийных огней нет. Мне кажется, там что-то с климатической регуляцией. Влажно, и, хоть убей, кажется, что грязно. Пол в метре за дверями вообще не бликует, чёрный.

– А как ручное?

– Мы вдвоём сдвинули сантиметров на пять. Нам не хватит сил. Или веса. Грава-то плывёт.

– Надо бшшш сразу вчетвером….

– Не трать, блин, время. Пришли кого-то.

– Ладно, пойдут Флорин и Маркел.

– Всё, всё, давай, я тебя уже не слышу. – Северин про себя выругался. Они, конечно, здоровые ребята, но Флорин, рыжий хрен, в скафандре превращается в капризную девку, а Маркела ему лучше бы вообще лишний раз не видеть. Маркелу он должен был денег и старался зря с ним не пересекаться. Хотя куда ты денешься с космического корабля.

– Кщщщ Сеуиииииииииииии!

Вопль динамиков заставил Северина вырубить связь.

– Что там? – спросила Оксана, прижавшись шлемом к шлему. Так разговаривать было проще, и слышно вполне. Всё лучше чем эти бесконечные шшшш приём сшшш вас пжжжжж.

– Флорина и Маркела пришлют, – ответил Северин без воодушевления. Оксана кивнула и отошла.

Он снова протёр щиток. Жаль, стекло обычное, закалённое трехслойное стекло, даже не капролон, и не окси-нитрид алюминия, как у военных, подумал он. Впрочем, помогло ли оно военным – неизвестно. Ничего неизвестно, а ты тут сиди.

Северин снова задумался.

Судя по данным, полученным с борта «Глафиры» – пакет информации сопровождал автоматический аварийный вызов – грузовик вернулся из другой системы. Не из Солнечной. Это не предусматривалось никакими сценариями полёта. О том, что он вообще бывал в родной системе, ничего не говорило. Впрочем, почти все данные были повреждены, и понять удалось не многое.

Например, полученная схема системы не давала сосчитать планеты на краю – это было простое растровое изображение, но полностью его открыть не удалось, а программы восстановления давали мало толка. Дальше от съеденного цифровыми изъянами края была видны пара газовых гигантов; потом шёл пояс астероидов, планета, ещё один пояс и ещё пара планет, изображённых схематически и, видимо, безжизненных из-за близости к светилу. Вот та, что находилась между поясами астероидов и, судя по всему, не имела спутников, была представлена парой смутных фотографий. Её чёрная, блестящая поверхность имела какой-то паттерн, словно ряды построенных зигзагом пирамид или призматических скал; но понять, геологическое это или рукотворное явление, было нельзя – паттерн распространялся не по всей планете, но очень чётко проступал местами. Остальная поверхность была затянута мутным тёмно-серым, местами глянцевым, судя по бликам, местами матовым или туманным покровом. Атмосфера ли это, жидкость или твёрдая поверхность, сказать никто не брался. Виднелся один заснеженный полюс и подобие слабых облачных штрихов в нижнем, по ориентации снимка, полушарии. Больше разобрать ничего было нельзя.

Это была какая-то презентация, но почти вся она оказалась стёрта. Из текстовой части сохранились только отдельные слова, которые ничего не проясняли, да и Северин, к сожалению, их не знал. Может, что-то было и засекречено, но, в таком случае, НЦ вряд ли послал бы разбираться обычных ремонтников. Хотя кто знает, что их всех заставят потом подписать, подумал он.

…Он услышал вибрацию пола раньше, чем всё остальное. Чуть позже – глухой звук шагов. Потом увидел медленные, ползучие лучи синих фонарей. Подмога. Надо же, и двадцати минут не прошло.

Махнул Оксане, вскинул руку с фонарём. Обе фигуры махнули в ответ и ускорили и без того не медленный шаг. Хотя, конечно, в скафандре, при искусственном одном g, да ещё и под углом, быстро не походишь.

Флорин и Маркел, двое самых рослых членов команды, всё же спешили. Наверное, им не очень хотелось задерживаться в скрежещущей корабельной пустоте, тем более Флорину, который испытывал в скафандре клаустрофобию, но готов был скорее удавить всех окружающих, чем в этом признаться.

Как он проходит тесты? Наверное, за взятку, как, собственно, и я сам, подумал Северин.

Он не стал идти им навстречу, остался ждать, спиной чувствуя черноту щели заклинившей двери. Чем ближе подходили парни, тем страшнее ему было за неё приниматься. Что там чёрное-то такое на полу, думал он. Что оно такое.

Подошла Оксана, тронула за плечо. Ему вдруг невольно представилось: пока он стоит и смотрит на далёкие ещё фигуры в скафандрах, из щели вытекает гибкая, чёрная рука, хватает Оксану, сжимает, скручивает, как половую тряпку, заматывает в кокон, поглощающий и хруст, и крики, и кровь. И утаскивает в проём, с влажным шуршанием липкой черноты по истёртому краю двери.

А потом белая, мягкая масса, по форме похожая на голову в шлеме, протискивается в щель, как вымоченное в уксусе куриное яйцо – в бутылку; за ней пробирается тело, похожее на бледное тесто; обретает форму, цвет, становится похожим на Оксану в скафандре, подходит и берёт его за плечо.

Северин даже вспотел от этой картинки, но не дёрнулся и голову к Оксане повернул плавно. Прижался стеклом к её стеклу. С одной стороны, чтобы убедиться, что там, внутри шлема, человеческое лицо, с другой – ему нравилась некоторая интимность этого действия. Черноволосая Оксана всегда относилась к нему неплохо, тогда как остальные, в большинстве, недолюбливали, в основном за то, что он вечно был всем должен и всегда по этому поводу угрюм.

Маркел попытался было вызвать их по короткой связи, но шум был невыносим. Они поздоровались за руки, будто не виделись уже пару дней, а не час. Северин отметил, что у Маркела на боку сумка с переносным плазменным резаком. Хорошо, но толку от него тут не будет. Такую дверь не порежешь мобильным инвертором.

Маркел, как обычно, не включал ни подсветку шлема, ни индикацию: его и без того одолевала мигрень от перепадов давления, а тут стыковка, шлюз, скафандр, «Глафира»… Небось голова у него уже раскалывается, подумал Северин равнодушно. Маркел всегда бывал бледен, но даже его белая морда, с бесцветными волосами и редкой щетиной, не проглядывала сейчас из темноты шлема. Кроме прочего, Маркел часто жаловался на тошноту и всерьёз боялся, что его однажды вырвет в скафандре. Северин не любил его ещё и за вечное нытьё.

Флорин, напротив, всегда включал внутреннюю подсветку на всю – с ней ему, видно, было не так тоскливо в тесноте скафандра, – и сквозь стекло с обычной переменной поляризацией хорошо было видно его лицо в веснушках, узкий и длинный, как бушприт, нос и рыжую лесорубскую бородищу, которой он всегда противно шуршал по микрофону.

Они не стали мешкать; подошли к вороту, упёрлись, как могли – Северин с Оксаной взяли на себя одну ручку, двое остальных – другую. Сначала показалось, что створка не сдвинется ни на сантиметр, но она скрежетнула, так, что скулы свело, подалась и пошла. Медленно, с ноющим скрипом, но всё-таки.

Северин бросил ручку, услышав какой-то звук, обернулся и чуть не заорал, впрочем, тут же подавив крик.

Он сгрёб Оксану за плечо и почти грубо развернул в сторону открывшейся двери.

По полу, стуча стальным ободом, неспешно прокатился шлем, задетый, видно, открывшейся дверью; прокатился и замер.

У шлема было выбито стекло.

Северин смотрел, потрясённый. Это был обычный шлем грузового флота, с прозрачным затылком.

А чем надо бить, подумал он, чтобы раздробить капролон?.. Это же не бюджетная модель, а хороший костюм для дальних походов, сделанный ещё на Земле.

Он перевёл взгляд выше, и почувствовал, как у него задёргался уголок рта. Медленно, медленно, выставив фонарь, он вошёл в проём, в тёмный широкий коридор, и огляделся.

Здесь было полно, как он сначала подумал, трупов, но, как только луч фонаря провалился в первый же пустой шлем прислонённого к стене грязного, запятнанного чем-то скафандра, и прошёлся по смятым пустым рукам, он понял, что все костюмы пусты, как выпотрошенные шкуры.

Остальные, поражённые, вошли следом. Четыре синих и четыре белых луча залили всё вокруг светом, но от него стало как-то совсем нехорошо. Как в морге, где что-то пожрало все тела.

Скафандры лежали в беспорядке, распахнутые со спины, разорванные от горла, пробитые, с открытыми забралами либо разбитыми стёклами. В угол за вторую, правую створку съехало по наклонному полу оружие. Три пистолета, казённые «Форты»-двадцатки, с заниженной энергией выстрела для возможного боя на борту космического корабля. С расширенной под перчатки скобой и крупной рукоятью.

Вокруг блестели гильзы, белели какие-то мелкие осколки. Синие лучи выхватывали зеленоватые и бурые пятна на серой поверхности скафандров. Они лежали здесь давно. Команда «Глафиры».

Густая, влажная чёрная пыль покрывала несколько квадратных метров рифлёного пола. Дальше по коридору она отсутствовала, насколько фонари давали рассмотреть. Правда, была пара стеклянистых тёмных пятен, будто кто-то расплескал тут смолу, а она замёрзла. Цепочка отметин терялась в темноте.

Когда Северин присел, коснулся пола пальцами и поднёс руку к лицу, налобный белый фонарь высветил бурые мазки. В голове всплыли ассоциации с жареной кровью, с чем-то таким ещё, сельскохозяйственно-страшноватым.

Маленькие вкрапления матово отсвечивали в этой подозрительной пыли. Северин взял камушек или осколок чего-то пальцами перчатки и посветил.

Как ужаленный проникшей внутрь скафандра осой, он вскочил на ноги, отбросив это, и замер.

Это был человеческий зуб. Зубы и ногти, вот что белело в засохшей крови.

Повинуясь внезапной догадке, Северин распахнул ближайший приоткрытый шлем и сунул руку внутрь, сминая подкладку. Вытащил ладонь и молча протянул её собравшимся. Разжал пальцы, и ровно тянущий сквозняк сдул с его ладони тусклые чёрные волосы.

Они молчали почти полминуты. Потом он включил внутреннюю связь. Треск, конечно, стоял неимоверный, но ему надоело стучаться шлемом в чужие головы, а в этом диапазоне, на малой мощности, фильтры кое-как справлялись. Видно, приближалось окно.

– Как думаете, что здесь произошло? – От своего голоса и протокольных каких-то слов Северину стало совсем не по себе.

– Не ведаю, – ответил сдавленно Флорин. – Но дальше я, мужики, не пойду.

– Маааать его за ногу, – сказала Оксана протяжно. – Где ж они были? И что там сталось?..

Флорин коротко выругался и совсем замолчал.

Северину сделалось душно и тесно в этом страшном коридоре, и он, подняв один из пистолетов, вышел обратно на грузовую палубу, под слабый зелёный свет спящих ламп. Проверил магазин. Шесть из шестнадцати патронов. В кого прошлый хозяин выпустил десять?..

Не надо мне этого знать, решил он. Обойдусь.

Он привесил пистолет на пояс – у оружия сбоку были стандартные скобки крепления, как на всяком подручном корабельном инструменте. Потом вызвал челнок. Шум заполнил шлем, словно всё свободное пространство засыпали целлофановым мусором.

– «Арвид», это Северин, как слышно?

– Сшшшшно так себе, тушшшш ччщщ чччсссс.

– Ладно. Слушай меня, и по порядку: Флорин с Маркелом подошли быстро, и мы открыли дверь…

Молчание. Тишина. Северин подумала было, что связь вырубилась.

– Приём?

– Повтори, что ты сказал?

– Говорю, мы открыли двери, вчетвером получилось. Но…

– Северин. – Снова молчание, только на этот раз не тишина, а усилившийся треск разрядов. Голос радиста почти невозможно было разобрать. – Северин, Флорин и Маркел не покидали борт. Они вышли и сразу вернууууууисшьь джшщ ссссс ссс ш с шш ссстел тебе сказать.

– Что? – Северин произнёс это медленно-медленно, осторожно и вкрадчиво. Ему хотелось, чтобы вопрос, лавируя, прошил этот треклятый шум и достиг не только уха, но и мозга говорящего.

– Джжзжжж!

– Приём! Кто говорит! Богил, ты? Приём!

– Меня кто нибудь слышшшшшшшшшшшшш…

Весь мир утонул в эфирном шуме.

Северин вырубил связь и уставился в одну точку. Пол уходил из-под ног, но он не был уверен – это нервы или вектор гравитации.

Его знобило, а мокрые ладони прилипли к подкладке перчаток.

И потому, что связист говорил невозможное.

И потому, что голос, сказавший последние слова, был другим. Незнакомым, но – да, он отличил, – женским голосом. Он вплыл на частоту «Арвида» на секунду и исчез.

Северин посмотрел на товарищей. Они стояли лицом к нему, и, сквозь приглушённый холодный свет налобных фонарей, он не видел их лиц за тёмными стёклами шлемов. Только блики и неживые отсветы приборов на скулах. Ему стало жутковато.

Он подошёл к Оксане, взял её за плечи и прижался к шлему.

Серые глаза взглянули на Северина из подсвеченной зелёным и оранжевым глубины шлема. Они казались совсем огромными. Тёмные крупные кольца её волос слиплись от пота. Зрачки были расширены, зубы блеснули зелёным в свете индикации. Оксана выглядела немного непривычно, видно, из-за нервного возбуждения, но это была она. У меня и самого сейчас такой же видок, подумал Северин.

– Оксан, ты ловила только что другой сигнал?

– Да, на секунду. «Есть здесь». Это всё, что я услышала. С интонацией вопроса, и с таким металлическим отголоском. Похоже на военных, у них фильтры посильнее. А ты что поймал?

– «Меня кто-нибудь слышит?»

– По-моему, это женщина.

– Да. Но это не главное. У тебя связь отключена? – он покосился на мужиков.

– Само собой. Да что такое? Ты бледный, как призрак космонавта. – Она нервно усмехнулась уголком рта.

– Примерно так. На корабле говорят, что Флорин и Маркел не покидали борт.

Оксана застыла на секунду, качнула головой, глядя куда-то за край шлема. Повернулась чуть боком, чтобы тоже видеть обоих. Те пока возились с оружием, отставив фонари.

– Кто говорит?

Его мороз продрал по коже под всеми слоями скафандра. А действительно, подумал он, кто говорит?..

– По голосу – Богил, как обычно. Слушай, у меня с индикаторами всё нормально – они зелёные? Я хочу сказать, у меня не галлюцинации от кислородного голодания? Может, я чего-то не вижу, красных диодов там, например, или ещё…

– Всё в порядке. Слушай, Северин, вызови их ещё раз. Вдруг пробьёмся.

– Вызови сама. Чтоб ты не сомневалась. – Он хотел сглотнуть, но во рту было сухо, будто его вычистили наждачной бумагой. – Ксюха, слушай, мне страшно.

– Да ну. Подожди. Это что-то не то. Не может быть.

– Всё равно страшно.

– Пошли поговорим с мужиками. Только вместе, сама я тоже боюсь.

– Хорошо.

Ему ужасно хотелось потереть щетину. Как мне надоел этот шлем, подумал он. Этот скафандр, корабль, космос, все корабли.

Он подошёл к мужикам, которые стояли на пороге коридора, легонько хлопнул Маркела по плечу. Прижался лбом к его шлему.

В шлеме было черным-черно, и Северин едва не отшатнулся, потом сообразил, что это же Маркел, и индикацию он не зажигает никогда, сколько бы не ругалось начальство.

– Маркел, включи свет.

В них ткнулись ещё два шлема – Оксана устроила совместную беседу. Они обхватили друг друга за плечи, как заговорщики, посреди мёртвого корабля.

– Долго шли? – спросил Северин.

– Да нет, – ответил Маркел. – Ну сколько там от вызова прошло. Мы быстрее, чем вы.

– На корабле говорят, вы возвращались. Были трудности?

– Что?

Северин помолчал. Он надеялся что парень за рацией просто не знал, что команда всё-таки покинула корабль после возвращения, или ещё чего.

– Мало того, Маркел… Да включи ты подсветку!

– Отстань к хренам, и так башня болит! Что такое?

– Говорят, что вы никуда и не уходили. На «Арвиде» говорят, что вы и сейчас там.

Маркел отодвинулся, но Северин придержал его за плечо.

– Кто говорит?

– А это важно?

– Что ты несёшь, Северин? Ты в своём уме?

– Надеюсь. Итак, расскажите мне, как вы шли.

– Погоди-ка. Давай подождём связи с кораблём. И если мы там, пусть позовут нас к микрофону. – В голосе Маркела слышалась явная, презрительная неприязнь и раздражение.

– Ты хорошо понимаешь, что за две минуты это нереально. Не успеют позвать.

– Тогда к следующему окну.

– Маркел. Пойми меня правильно. Я точно знаю, что я это я. И с Оксаной всё ок. А вот что насчёт вас?

– Погоди-ка. Ты сам позвал нас на помощь, – сказал Маркел, – а теперь говоришь нам, – это слово он произнёс с нажимом, – что кто-то сказал тебе, – снова нажим, раздражающе протяжный, – что мы не покидали корабля?

Да иди ты нахрен, Сева, ты что, накурил в баллоны перед выходом?

Оксана нервно усмехнулась и снова затихла. Северин чувствовал её напряжённые плечи через два скафандра.

– Тогда пошли обратно, – сказал Маркел. До чего противно он выговаривает «р», как каши в рот набрал, с отвращением подумал Северин.

– Э нет, обратно мы не пойдём. И не потому, что так нам не заплатят, а потому что… Вдруг это что-то с кораблём? – Голос его дрогнул. Если проблема была на «Арвиде», то идти им было уже некуда.

– Да что ты несёшь, заткнись нахрен! – рявкнул Маркел, блеснув в темноте стальным зубом. Своих, как и безымянного пальца на правой руке, у него давно не хватало после несчастного случая с расколовшимся ротором.

– Флорин, а ты что молчишь? – Северин глянул на его лицо.

– Я… я скажу, что ты ведь, Маркел, возвращался. Когда тебе показалось, что что-то странно шумит за поворотом.

– Я же сказал тебе, это было эхо, – сказала темнота в Маркеловом шлеме. Северину дико захотелось обернуться. Шум корабля стал сильнее, и тяжёлый сонный стон переставал походить на механические шумы. – Разболталась лопасть в вентиляции и хлопала, и от неё было эхо.

– Есть там такое дело, – подтвердила Оксана. – Недалеко от шлюза ещё.

– Я счастлив, – ответил Флорин. – Но ты вернулся за поворот. Я ждал тебя минуту. Откуда мне знать, что с тобой случилось?

– А откуда мне тогда знать, кто меня дождался? Вдруг это ты – не ты? – Голос Маркела сделался совсем злым. – Ты ж со мной не пошёл!

– Потому что, мать твою, я тебе говорил, что там ничего нет странного. Это было ясно как день, блин. Ты то ли глухой, Маркел, то ли дурной, честное слово.

Флорин умолк.

– Учитывая, что у вас есть разногласия, кто-то из вас да человек, – сказал Северин. Он не знал, во что легче поверить. Вероятно, в собственное сумасшествие.

– А вот насчёт вас с Оксаной – вопрос. – Флорин опять подал голос. Теперь он на всех глядел с подозрением, тихонько стараясь выбраться из-под рук Оксаны и Маркела на его плечах.

– Я сказал, у вас есть разногласия. У нас их как раз нет, – повторил Северин.

– Когда окно связи?

– Минут через пятнадцать. Или двадцать. Или полчаса. Или вообще не будет, связь ухудшается.

Флорин шумно выдохнул. В его глазах можно было заметить признаки намечающейся паники.

– Итак, какие у нас предположения? – спросил Северин.

– Попробуем вызвать всё-таки.

Они включили рации и вырубили их сразу же – шум и визг ворвались в шлемы с каким-то голодным нетерпением, словно что-то пыталось пробраться внутрь скафандров, хотя бы таким образом.

– Маркел, включи свет. – На этот раз просьба исходила от Оксаны.

Он вздохнул, включил. Его лицо, его выражение. Настороженное, испуганное, но его. По крайней мере, в общих чертах. А как ты отличишь на самом деле?

– Довольны? Давайте уже убираться отсюда. Обратно. Нахрен деньги, нахрен «Глафиру», откуда бы она ни взялась. Пусть угробится. На корабле разберёмся, что к чему, у нас теперь три ствола.

Северин вдохнул, выдохнул. Решился.

– Есть ещё одно. Перед отключением меня вызвал женский голос. Тут есть кто-то кроме нас.

– Нахрен и его. – Маркел отметил без промедления, зло тряхнув белыми патлами. – Откуда мы знаем, кто или что это может быть. Если Богил на связи, например, ненастоящий, то мало ли что там за тётка?

– Хорошо, – сказал Северин, поколебавшись. – Уходим. И я предлагаю закрыть к хренам эту дверь обратно, до конца. Но мне хотелось бы знать, что вы – это вы. Что по эту сторону двери – только люди. Итак, Маркел…

– Да почему я! – Он дёрнулся и выдрал руку. Северин поймал его за ладонь и вдруг ощутил, что палец в перчатке, тот, безымянный, которого не должно быть, на месте.

– Маркел, – медленно сдавливая его руку, сказал Северин. – На какой руке, напомни, у тебя нет пальца?..

– Что? – Флорин отлетел в сторону, сорвал с пояса пистолет, прихваченный за дверями. Северин отскочил на шаг и сделал то же самое. Господи, зачем мы нашли оружие, подумал он.

Маркел расчехлил резак одним привычным движением, плазмотрон тускло блеснул латунью. Он что-то сказал. Северин не слышал, что, но по артикуляции мог догадаться. Протез. Ну конечно, он же копил на него. Господи, протез.

Оксана встала между ними, растерянно, подняла пустые ладони, но Маркел отпихнул её в сторону, так, что она упала на настил, неуклюже, завалившись на бок. Северин сжал зубы и бросился к нему, но тяжёлая рука с зажатым в ней жалом резака ударила его по шлему и опрокинула на наклонный пол.

Маркел выбросил вперёд руку, и металлическое рыло инструмента зажглось синим пламенем плазмы. Флорин держал пистолет, как гангстер, направив Маркелу прямо в тёмное стекло – тот опять погасил подсветку.

– Флорин, стой, – заорал Северин, не особо заботясь, слышат его или нет. Маркел сделал шаг вперёд, неуловимо быстрый для человека в скафандре – впрочем, он всегда хорошо в нём управлялся, – и полоснул резаком по оружию. Короткий, меньше пяди, яркий стержень оставил дугу на сетчатке.

Флорин выронил оружие и попятился. Северин оставил пистолет на полу и встал.

– Стойте, мужики, стойте, – приговаривал он в молчащую рацию.

Маркел выключил резак, замигал диод вызова в шлеме Северина. Он включил связь, но всё снова утонуло в шуме, пришлось дать отбой.

Оксана уже поднялась и, умница, стояла позади Маркела с кусачками – видно, готовилась из-под руки перекусить кабель резака.

Но смотрели все сейчас на Флорина. Из оплавленного пореза на ладони перчатки с шипением и паром выходил кислород.

Оксана сообразила первая, бросилась к нему, разматывая ремонтный скотч. Флорин был бледен как мел, в синих глазах его металась паника, не находя выхода. Давление внутри скафандра падало, но это было не так страшно, как то, что воздух корабля мог попасть внутрь.

Маркел попятился. Северин отвернулся, прижался к шлему Флорина, сгрёб того под руку, не пуская к обидчику.

– Ты как?

– Я не знаю! Этот козёл… Урод… Я его убью нахрен на корабле! Тупая тварь!

– Ладно, потом, потом. Ты-то как?

– Меня тошнит.

– Брось, парень, там даже пары миллиграмм не успело попасть.

– Наверное. Может, это от нервов.

– Ладно, хочешь, сядь, посиди.

Флорин присел прямо на пол. Северин огляделся, в каком-то отчаянии. Он вообще не понимал, что делать дальше. Оксана чуть отошла и отвернулась, прижав запястье к щитку. Наверное, плакала.

Тут он заметил, что рыжий как-то заваливается на бок. Он протянул Флорину руку, и тот взялся за неё, но встать не смог. В цветном свете индикации Северин вдруг увидел, что лицо коллеги наливается тёмным.

Флорин моргнул слезящимися глазами и пробормотал что-то невнятное. Северин в панике оглянулся на Маркела, но тот ушёл в проём, что ли, и чего-то там шарил; может, искал патроны. Было слышно, как за не-открывшейся створкой лязгает металл.

Хренов герой боевика, подумал Северин.

Он схватил Флорина за шлем. Прижался к стеклу и в ужасе застыл, не в силах отпрянуть.

Белки глаз Флорина затекли алым, по радужной оболочке стремительно разливались тёмные пятна, один зрачок сузился, второй, наоборот, расширился, и на дне глаза, как и в раскрытом рту, что-то плескалось. Голова была запрокинута внутри шлема, и Северин отчётливо увидел чёрные штрихи на щеках. Секунду спустя он понял, что это выпавшие ресницы. Тем временем кровь одновременно брызнула из пор на шее, потекла из углов рта, между зубов, полилась из слёзных проток. Напор крови, пошедшей горлом, выворачивал зубы наружу из размягчившихся, вспухших дёсен.

Северин хрипло заорал, почти без звука, как в дурном сне, и разжал руки. Флорин упал на спину, кровь брызнула на стекло, расписывая его изнутри алой каллиграфией, и скафандр обмяк, как будто внутри было не тело, а жидкость.

Северин внезапно зло расплакался и тут же заткнулся, подавившись слезами: кто-то схватил его за руку. Он дёрнулся и понял, что это Оксана. Она молча показывала на скафандр Флорина. Тот шевелился.

– Ооох, – простонал Северин, отступая. Ему было дико холодно, всё тело покрылось плёнкой ледяного пота.

Нечто внутри завозилось, выгнулось, и ударило изнутри в стекло шлема. Ещё. С размахом, так, что шлем подскочил и стукнулся затылком, а триплекс пошёл трещинами.

Северин пятился рука об руку с Оксаной и смотрел, как заворожённый. Потом ткань с треском распоролась в районе шеи, воздуховоды вырвало, и из горловины начало вылезать нечто, в облаке чёрной пыли, похожей на споры.

Что-то в воздухе, подумал Северин. В воздухе. Оно попало внутрь, и превратило тело Флорина в… Нечто другое. С остальными, видимо, случилось то же самое.

То, что выбиралось из скафандра, сначала показалось ему каким-то чудовищным толстым червём, личинкой, но потом оно поднялось на ноги. Полосатое, чёрно-белое, с мутной полупрозрачностью светлых частей и костенеющим, лаковым глянцем чёрных. Мозг не хотел ни осознавать его, ни понимать. Массивное тулово расширялось в отвратительную толстую голову, цилиндрическую; та заканчивалась отвесным срезом с обвислыми краями. Оно, ростом с человека, обернулось к ним, прижимая к бледному комковатому животу многосуставчатые, длиннопалые руки. Их было шесть или восемь, Северин уже не воспринимал таких деталей. Тварь сделала широкий шаг в их сторону. Серые крючья когтей звякнули по палубе, как стальные. Плоская морда имела с десяток маленьких, тёмных, морщинистых отверстий, и больше ничего.

Шум заставил его обернуться, и он увидел, как Маркел, зажигая резак, наступает и яростно машет им вооружённой «Фортом» рукой. Второй пистолет висел у него на поясе.

Северин отпрыгнул в сторону; Оксана, подумал он, чего ты стоишь, Оксана?

Тварь побежала вперёд, дважды грохнул «Форт», две пули впились в морду создания, когда оно достигло Оксаны и ударило её когтями сразу четырёх рук, вспарывая грудину скафандра. Маркел бросился вперёд и нанёс удар резаком, плеснула чёрная, как гудрон, жидкость, тварь пронзительно свистнула, выплюнула облако чёрной пыли, развернулась к Маркелу, и он косым взмахом плазменного стержня распластал ей голову длинной жжёной раной. Мерзость осела со всхлипом, как мешок клейстера, начала растекаться липкой белой, быстро сереющей лужей, от которой повалил чёрный пар.

Когда они оттянули Оксану, на губах у неё уже пузырилась кровь – крюки распороли ей скафандр на тряпки, и водолазку, и тело. От кровяного месива под лентами ткани тоже шёл пар. Простой, светлый, тупо подумал Северин. Жгучий пот ужаса разъедал кожу.

– Убейте… Меня. Убейте меня, – заплакала она, и вместе со слезами из глаз её полилась кровь.

Северин в ужасе отшатнулся и прижал руки к шлему, чтобы ничего не видеть, не видеть, не видеть. Но сквозь пальцы он заметил короткий замах Маркела. Когда он отнял ладони от шлема, чернеющая кровь растекалась по решётке. Она густела на глазах, зависала на перекрестьях ячеек; потом пошла пузырями и дугами – из месива, только что бывшего Оксаной, рождалась новая тварь. Северин не мог этого вынести. Маркел начал стрелять, и стрелял из двух пистолетов, пока это не прекратилось, и чёрная смола не застыла стеклом – видимо, он всё же поймал тот момент, когда тварь сформировалась настолько, что он смог её убить.

Маркел наклонился вперёд, выронил резак, и Северин понял, что сейчас будет.

– Не, не, не, не смей, – заорал он, но Маркела уже вырвало, прямо в шлем. Он закашлялся, наклонился вперёд, пытаясь дать массе стечь за воротник; Северин бросился к нему, как мог, оттянул грудину его скафандра, чтобы уплотнитель не так сильно прилегал к шее. Он видел в залившей стекло блевотине признаки обычного корабельного обеда, и это было невыносимо. Северин понял, что сейчас с ним случится то же самое.

– Маркел! – он орал, орал, казалось, на всю вселенную, только бы не думать, только бы самому удержаться.

Маркел распахнул забрало, и его ещё раз вывернуло. Рвота стекала из шлема сквозь решётки.

– Ты что сделал, – тихо прошептал Северин, отступая. – Ты что. Ты что.

Он понимал, что выбор у Маркела был невелик, и инстинкт самосохранения, разрываясь надвое, всё же заставил его в последнюю секунду поднять щиток.

Маркел глубоко вдохнул, повернул к нему лицо и поднялся на колени. Опять упал на руку, и его снова вырвало, уже с кровью. Это наступало моментально.

Северин повернулся и побежал, в проём, по чёрной кровавой плесени, по стеклянистым лужам, пятнавшим коридор, к машинному отделению.

Следующую дверь была открыта, но, когда он утопил кнопку, пневматика сработала как надо, хоть и медленно. Дверь закрылась за ним, и он повернул рукоять запора.

Ещё один тамбур. Запереть. Ещё.

Вокруг была темнота. Синий фонарь остался где-то там, налобный елозил по металлу стен, освещая только пятно перед лицом, но не помещение.

Теперь он находился в небольшом отсеке у перехода к машинному залу. Здесь стоял страшный, орущий шум.

Его бил озноб. Он постоял минуту и включил рацию, наконец сообразив, что давным-давно мигает диод вызова.

В эфире царила тишина.

– «А… Арвид»? – спросил Северин чужим сухим голосом. – «Арвид, приём».

– Сева, как слышно, что там у…

– Тварь! – сиплый крик Северина тонул в тишине, как будто на той стороне не было никакого собеседника. – Кто ты такой?

– Эй…

– Тварь!

– Сева, подожди… У нас уже всё в порядке. Возвращайтесь на корабль и выметаемся.

– Заткнитесь все. – Женский голос на волне «Арвида» звучал чисто, с чуть заметным металлическим отливом.

– Кто здесь? – голос с «Арвида».

– Заткнитесь все, я сказала. У меня мало времени. – Слышно было, что женщина безмерно устала, но тон не терпел возражений. – А баллоны я в одиночку, к сожалению, не переподсоединю.

– Эй, парни, я не знаю, кто у нас ещё в эфире, но на «Ермиле», вообще-то, не выжил никто.

– А на «Арвиде»? – тихо спросил Северин. – Потому что у нас тоже не выжил никто.

– Сева…

– Отключите, мать вашу, корабль с эфира. Это не люди. Слушать сюда, пока я не сдохла.

Северин вырубил «Арвид», не раздумывая.

– Я офицер связи челнока «Ермил». Пока эта тварь не нашла мою частоту, я могу говорить. На армейской оно транслирует лишь шум. Я влезла на ту, по которой оно имитировало твой «Армадилл» или как его там.

– «Арвид»… А ты как выжила, офицер?

– Просто. У меня аллергия на очиститель в фильтрах, и я использовала только баллоны. Остальные превратились в корм.

Северин подумал, а не сесть ли ему в уголке у стены. Ноги держали плохо, палуба накренилась совсем уж сильно.

– В корм?..

– Ну да. Центральная тварь их жрёт, если ты не знал. Оно превращает людей в это только затем, чтобы пища сама к нему пришла. Такой вот цикл. Эти уроды не разумные. Тупые, но сильные. Кроме одного, и он не тупой.

– Откуда ты…

– Из записей «Глафиры», конечно. Я сейчас на центральном терминале, у него свои батареи, и я кое-что нашла. Слушай. Воздуха у меня на несколько минут. У тебя есть вопросы?

– Почему «Глафира» не попала в солнечную систему?..

– Попала. Это и была солнечная система, Северин, или кто ты там. Запись экипажа должна была сообщить, что Земли больше нет, Северин, а Марс, Северин, – она произносила его имя зло, с нажимом, словно вколачивая гвозди, чтобы разговор не распался, потому что голос её начал дрожать, – а Марс захвачен этим.

Офицер замолчала, Северин тоже не мог ничего вымолвить.

– Но тварь наломала сигнал, – женщина продолжила говорить, хотя было слышно, что ей не хватает дыхания, – и вместо того, чтоб держаться от корабля подальше и позволить ему рухнуть на Таглу-6, мы припёрлись сюда. А теперь у меня сломана рука, баллоны я поменять не в состоянии, и поэтому отбой, пока я не начала задыхаться в прямом эфире.

Связь прекратилась.

Северин молчал, тупо, тяжело. Внутри как будто зажгли кусок резины – душно, ядовито и непереносимо. Язык во рту мешал, слюна стала кислым клеем. Он не понимал сейчас уже почти ничего. Кроме того, что руки его дрожат.

Тошнота поднялась от колен, прошла от сгибов локтей непередаваемым, отвратительным чувством. Северин тихонько заскулил.

Земли больше нет, подумал он, и эта мысль оказалась единственной в его пустом, тёмном, усталом и задымлённом сознании. Нет. Есть эти. А десяти миллиардов человек больше нет.

Он и не надеялся когда-то увидеть Землю, но… Он всегда знал, что она есть. Человечество есть. Сияющий центр цивилизации.

А теперь… Оно здесь. Только здесь? А другие колонии? Где гарантия, что они избежали этого?

Он не хотел ни о чём думать. Он устал, ему было душно. Жгло и крутило где-то внутри, скафандр давил невыносимой теснотой.

Он вызвал офицера снова. Я не даю ей побыть в гордом смертельном одиночестве, подумал он. И не дам. Центральный терминал на таких грузовиках выше машинного отделения, говорила Оксана, и чуть дальше от кормы. Оксана… Её он потерял. Всех потерял. И теперь цеплялся за голос офицера, не в силах думать о том, чтобы потерять и это тоже.

– Да? – шум на линии. – Чшшш ты хшешь? Отнять у шшшня остатки воздуха?

– Я иду к тебе. Ты над машинным? Терминал там?

– Нет, оставь меня в покое! Возвращайся на корабль! Если он не выманил их, ты ещё можешь вернуться! Он говорит на их частоте, их голосом, но сам-то он лежит!

– Скажи, там ты или нет?

– Да какая тебе разница! У меня кончается кислород, убирайся на корабль! Ты не пройдёшь машинное, дебил, он же там!

– Это не ты? Это уже не ты?.. Тварь, куда ты дел её! – Северин заорал так, что зарезонировал металл в шлеме.

– Сшшшшшш чшшш иииииия!

Он побежал по коридору. Сейчас. Сейчас. Распахнув дверь в машинное, он побежал по металлической лестнице вниз и тут же запнулся.

Увидел это и застонал.

Огромное, складчатое существо обернулось вокруг громадной, как пятиэтажный дом, силовой установки, тело его затекало в сочленения деталей, в рёбра охлаждающих установок. Горбатый, чем-то похожий на древнего ящера, силуэт касался сводов машинного отсека; каждая, казалось, труба, каждый провод был обвит какой-то органической плетью. Дырчатая серая голова твари, вытянутая в неимоверно длинный, отвратительно мягкий на вид хобот, чуть вибрировала. Было жарко. Силовая установка гудела, тварь ворчала, словно в забытьи, и глухо мычала. Серая, чёрная, липкая, полосатая. Весь пол внизу был залит бурым месивом; путь вдоль машинного проходил прямо под желейным боком этой отвратительной твари – настилы и мостики верхнего уровня выгнулись, вросли в спину, утонули в теле гигантского урода. Разумного урода. Северин не мог сложить в голове картинку, осознать его форму. От вида твари у него болели не только глаза, но, казалось, всё тело. Словно зрелище было стеной, на которую он налетел с размаху.

Северин побежал, поскальзываясь на каждом шагу. Он бежал, насколько вообще мог бежать в скафандре, вдоль угла, одной ногой наступая на пол, а другой на стену – крен заставлял. И всё равно он двигался невероятно медленно.

Он не смотрел, не думал, ничего не делал, превратившись в механизм для переставления ног. Как оно его не заметило, он не знал и не интересовался. Он спешил, тяжело дышал, скользил, а достигнув противоположной стены, полез по лестнице.

Он не помнил ничего из этого, не помнил подъёма, не знал, оборачивался он или нет, выбираясь из машинного отделения. Помнил только, как ворвался в терминальную, под тусклый свет аварийных ламп и близкой планеты, и увидел сидящую фигуру в армейском чёрном скафандре. На коленях у неё лежал пистолет.

Он подбежал к ней схватил за шлем.

Синее лицо, кровавые точки в углах глаз. Зрачки расширились и заняли почти всю радужную оболочку. Глаза уже остекленели. Кровь с прокушенной нижней губы не бежала. Она всё-таки не открыла шлем, выбрав удушье. Или просто впала в забытьё раньше, чем смогла выбирать.

Северин завыл, перевернул её, лёгкую, на спину, стал отстёгивать баллоны. Долго возился, потом вставлял новые, из лежащей рядом пары. Давил на грудь, делал массаж сердца. Бесполезно. Он не мог влезть, открыть шлем, настроить подачу кислорода или сделать искусственное дыхание, ибо такая смерть была бы страшнее. Наверное.

Потом он сидел и смотрел в потолок. Это была одна из верхних точек корабля, и вместо одной из стальных пластин потолка стояла панель из прозрачного композита.

Он видел холодную соль звёзд и невероятно огромный бок планеты. Она была ближе, чем он думал – видимо, «Глафира» падала, опережая расчётное время. Хорошо.

Гидросульфид аммония, распадаясь под действием ультрафиолета, обеспечивал ледяному гиганту зеленоватый, спокойный оттенок. Отсюда до дома, Тагла-2, было почти полтора миллиарда километров, учитывая нынешнее положение планет. И все эти километры, хоть были пусты и просторны, внезапно клаустрофобической тяжестью навалились на Северина. Так, что, казалось, какая-то сила выворачивает руки в локтевых суставах.

Это нервы, подумал он, просто нервы.

Потом поднял пистолет мёртвой женщины, проверил обойму, открыл щиток своего шлема, задержав дыхание, развернул ствол к себе и нажал на спуск.

Сергей Игнатьев

Птичка

У проходной нашего «ящика» курил, притоптывая, чтобы согреться, Кулигин. Горбился, кутаясь в офицерский бушлат-«флору», хлюпал носом. Нервно затягивался, пускал дым куда-то себе в подбородок, в поднятый воротник.

– Хрен ли опаздываешь? – бросил мне вместо приветствия.

Я не ответил. Поздоровался с ним за руку. Кулигин затоптал бычок в снег.

Через скрипучую стальную дверь, по ступеням, сунуть сержанту за пыльным стеклом пропуска. Дальше через турникеты… Через холл, мимо стенда с госсимволикой и приросшего к стене огнетушителя… По лестнице вниз, к лифтам.

Лампы дневного света отчаянно мигали – опять были какие-то проблемы с проводкой.

– Вить, чего стряслось-то?

Кулигин остервенело откашлялся. Прохрипел:

– Объект вчера слетел. Гурченёв рвёт и мечет по телефону. Грозится всё бросить, забить на командировку свою и нестись к нам. Разборки устраивать. Массовые, бля, расстрелы…

– Хрен с ним…

Лифт полз медленно, неохотно. За стенками, в шахте, что-то скрипело и визжало, натужно ухало. Казалось, вся эта содрогающаяся архаическая конструкция вот-вот сорвётся вниз. Мигнул огонек на кнопке: минус третий. Приехали.

Пошли по длинному коридору, выложенному кафелем. Каждый шаг отдавался гулким эхом. Лампы перемигивались и здесь. Как в фильмах Дэвида Линча. Любили смотреть с Катей…

Кулигин споткнулся. По полу загрохотало. Пустое ведро.

– Твою мать! – взвыл Кулигин. – Закончится этот бардак когда-нибудь или нет?! Невозможно работать… И свет этот ещё… мигает-мигает… Задолбало.

– Не кипятись, – попросил я. – Номер какой?

– Семнадцатый.

– Как у Валеры Харламова. Он, случайно, не хоккеист?

– Какой ещё, в жопу, хоккеист? Такой же, как и остальные! Без определенного. Без документов. Имярек… Фантошка.

– Цинизм тебе не к лицу.

– Тебе зато… Ты у нас такой типа Печорин, да? Даром что не прапор, а целый старлей уже.

– Я не Печорин, я скорее типа Готтфрид Ленц.

– Чево-о?

– Последний романтик… Пэ-эс какая у него?

– Да как у всех. Переохлаждение плюс интоксикация. Как у них у всех, у фантошек…

– Ты чего напряжённый такой? Не психуй.

– Гурченёв с нас погоны посрывает. На северный полюс вышлет. Выгребет и высушит.

– Двум смертям не бывать. Слыхал?

– Шутник, бля… Шуточки… К месту…

Мы остановились перед стальной дверью, на которой зелёной масляной краской по трафарету была выведена цифра 17. Кулигин загремел связкой ключей. Долго не мог найти нужный, шмыгал носом и матерился.

– Дай помогу…

– Да сам я, сам, отвали…

Наконец, у него получилось. Вошли в бокс. Слева в полутьме мерцали мониторы. Справа – койка, стальные штанги с капельницами, паутина переплетённых проводов и трубок. Лежащее на койке тело тоже казалось каким-то перекрученным, переломанным. Чудовищно неестественная поза: колени к груди, локти расставлены, пальцы скрючены, бритая голова запрокинута – затылок будто тянется к копчику…

Еще тут пахло… Вроде бы обычный аптечно-больничный запах: спирт, карболка, йод… Человеческий пот, человеческие выделения… И что-то ещё… Валерьянка что ли? Или, как был такой в детстве бальзам, «Звездочка»… Но почему-то поверх всего этого выделялась яркая нота цветущего жасмина.

Я подошел к койке. Пощупал пульс. Ничего.

– Что по графикам? Может, дозировку попутали?

– Да хрен там. Я проверял. Обычный расклад.

– А что за материал?

– Троглодитус троглодитус. По-нашему – крапивник.

– Я такую не знаю.

– Загугли, деревня. Типа воробья.

– Почему не сработала аварийка? Может, у нас приборы врут?

– Ты видел, бля, что в здании творится? Проводка дерьмо. Электричество скачет, я гребал. Скажи спасибо, что только одного потеряли.

– Жопа. Ну чего ж теперь… Пошли, Витя, данные вбивать.

* * *

Мы с Катей собирались вместе строить наше личное счастье: дом, куча детей, всякое такое. Начали, когда я еще учился на третьем курсе биофака – с обшарпанной однушки в Ясенево.

Над моей дипломной работой посмеивались. Пока её не прочитал кто-то, не умеющий смеяться. Защитился я на «отлично». И сразу получил предложение. Контракт на пять лет. Подписки – о неразглашении, о невыезде… Министерство Вежливости. Работа мечты.

На Катю после этого времени не хватало. В конце концов, она съехала. Повела, так сказать, особенную жизнь. Танцевала в клубах, гоу-гоу, дэнсхолл, тверкинг… Там и зацепила какого-то «золотого» мальчика. С ним подсела на вещества. Потом травма ноги (подружки-сослуживицы, что ли, подгадили? Там, у них, по слухам, тот ещё гадюшник, атмосфера непримиримой женской дружбы). С танцами завязала, покатилась по наклонной. Вместо золотого мальчика сперва был какой-то лысый пузатый «папик». Потом совсем мутный тип с вытатуированными паутинками на локтях. С ним и препараты стали потяжелей.

Мы катались на «чертовом колесе» на ВВЦ и на речном трамвайчике по Химкинскому водохранилищу, ходили в зоопарк смотреть медведей и в ЦАТРА смотреть «Чайку».

Нам обоим нравилось какао с корицей, группа «Пикник», рисунки Бидструпа и Габриэль Гарсиа Маркес.

Мы оба терпеть не могли компот из сухофруктов, «Опа, гангам-стайл!», комиксы-кантриболз и книги про психологическое айкидо.

Еще нам обоим нравилось кино. Но тут мы часто спорили. Смотрели, помню, «Голову-ластик» и прямо полемизировали:

– Это какая-то ахинея, по-моему!

– Сам ты ахинея! Уникальный авторский взгляд, неподражаемый метод подачи!

– У него такой метод подачи, Катюш, что как будто тебе дрелью голову пытается просверлить какой-то старик с седым чубом. И еще посмеивается при этом, попыхивая папироской. И попивая кофеек. Вот нафига в «Империи» эти кролики говорящие? А что это за коробка в «Малхоланде»? И Кейдж в змеином пиджаке, который символизирует его индивидуальность и личную, блин, свободу? Серьезно?! Да ты смеёшься ли надо мною, Екатерина?

– Да ты сам смеешься, Женька, да? Ты или троллишь, или правда ничего не понимаешь. Он великий режиссер же, заруби это себе на носу, Евгений!

Когда Катя съехала, я зачем-то пересмотрел всю его фильмографию. Ну да, действительно великий.

Хотя всё-таки у меня всегда оставался любимым фильмом «Дорогой мой человек», а у неё – «Дневник памяти»…

Я по-честному пытался не вспоминать её. Получалось как-то не очень. Особенно в век высоких технологий. Особенно с безлимитным инетом по месту службы: «контакт», «инстаграм»… Два-три клика чтобы встретиться глаза-в-глаза с собственным прошлым. Но эта новая Катя, несмотря на потрясающее внешнее сходство, была уже какая-то другая. Не моя. Чужая.

Два-три клика. И в голове снова и снова прокручивается, как на заевшей пластинке: «…Я очень-очень счастлива сейчас! Тебе очень к лицу военная форма. Ты у меня самый лучший! Мне с тобой так хорошо… Слушай, нам надо серьёзно поговорить… Дело не в тебе, дело во мне. Просто мне надо немного передохнуть, сменить обстановку… Прекрати уже названивать! Ты достал уже реально, хватит!!! Оставь меня в покое, пожалуйста… Не пиши мне больше!!!11(((…»

Сообщила бывшая одноклассница. Иногда с ней пересекались в кафешках. Как узнала? От катиного парня. Скоропостижно, скорее всего, передозировка… Не знала, кому еще позвонить… Друзей у неё почти не было. Парень? Номер его может дать, но он не снимает трубку, временно недоступен… Сообщил и сразу ушел на дно. Странно, да? Надо же решать насчет похорон и всякое такое… Откуда у неё этот номер? Был вбит в адресную книгу.

Надо же! «Прекрати уже названивать…», а номер так и не стёрла. Почему? Поди пойми, что у этих девочек в головах…

Установил, в какой морг доставили. Остальное уже было делом техники. И вовлечения некоторого количества наличных денег. Никто ни о чём не спрашивал. Всем было плевать. Кроме дежурного по автопарку старшего прапорщика Карпенко:

– Не знаю, чо ты там себе задумал, Женьк, – сказал он, принюхиваясь к трёхлетнему «Макгрегору». – И вощето знать как бы и не хочу. Главное, слышь, дров не наломай.

– Не наломаю, – соврал я.

* * *

Едва Кулигин начал вбивать данные «фантошки», у него в кармане белого халата затрезвонил мобильный. Вообще-то, нам по инструкции не полагается на посту. Но, как незадолго до этого выразился майор Гурченёв, мы тут все так распустились, что нас надо гребом крыть. Тут он был прав.

– Да… Да… – раздраженно бросал Кулигин, шмыгая носом. – Чего? Да не ори! Чего? Так… Ясно… Ох… Бля, я не могу уже с вами. Вы все сговорились что ли?! Что за ночь такая, Господи ты, Боже мой…

Кулигин спрятал телефон. Шмыгнул носом особенно сильно и злобно. Похлопал себя по щекам, как бы приводя в чувство:

– Бля, это невероятное что-то просто!

– Что стряслось?

– Да моя звонила. Женьк, нет, ты прикинь… Гараж у нас сгорел. Именно конкретно сегодня! Люба там истерит, теща истерит… Институт, бля, Сербского… Ну ты подумай, ну что за…

В выражении круглого кулигинского лица отобразилась сложнейшая гамма чувств. Глаза лихорадочно блестели, на щеках красные пятна. А голос звучал почти что счастливо, эдак озорно. Мне знакомо было это состояние. Просто я пока умудрился держать вот это внутри.

– Ну, съезди, – сказал я очень спокойно. – Если Гурченёв будет трезвонить, я тебя прикрою. Вообще тебе подлечиться бы хорошо… Отгул взять. Чаёк с малиной, «колдрекс», плед…

– Чаёк-муёк… Да кто мне даст-то… Ох, бля… Ладно. Я туда и обратно. Ты тогда уже формуляр этот лядский за меня добей.

– Ага, – сказал я. – Добью.

Когда он вышел, я некоторое время смотрел на экран монитора. Затем, несколько раз клацнув мышью, стёр файл.

Поднёс руки к лицу. Я вымыл их тщательнейшим образом, с хозяйственным мылом. Раза три намыливал и смывал. Но всё равно было такое ощущение, что они до сих пор пахнут бензином.

* * *

Управился за сорок шесть минут. С минус-третьего с каталкой до автопарка… Туда и обратно, в темпе вальса, с включенной мигалкой… С каталкой от автопарка, до минус-третьего, до 17-го бокса…

Кулигин ещё не успел вернуться. Наверное, подсчитывал ущерб. Ничего, я потом как-нибудь… возмещу.

На обратной дороге зашёл отметиться в кабинет к Карпенко. Тот только рукой махнул. Был занят: рубился в «танчики». Трёхлетний «Макгрегор» опустел ровно на половину. Предложил угоститься, но теперь уже я махнул рукой: мол, служба!

С «фантошкой», койка которого теперь была занята, разобраться было проще всего. Свой инсинератор у нас имелся – на минус четвёртом этаже.

Некоторые сомнения были насчёт друзей и родственников. Как ситуацию представят им? Но это уже были не мои проблемы. Тем более, что с родителями Катя меня не знакомила. Даже на фото не видел. Были там какие-то свои заморочки. Если бы не было, вероятно, и сложилось бы всё иначе.

К моменту, когда вернулся Кулигин, процесс интродукции был запущен. Оставалось только ждать. И чуть-чуть молиться.

* * *

Пахло йодом, спиртом, карболкой, человеческим телом… С яркой ноткой жасмина. За каких-то полтора часа вся моя однушка пропахла грёбаным жасмином.

Я выпросил-вымолил-вытребовал у Гурченева отпуск. Боялся оставить её одну в первые дни.

Катя сказала только одну фразу: «зачем ты меня вернул?»

Затем отвечала односложно: да, нет. Потом вообще перестала разговаривать.

Только вроде бы тихонько шипела. Очень тихо. Но очень отчетливо. Ш-ш-ш-ш… Как… закипающий чайник?

Каждый раз, когда я слышал это, переводил взгляд на неё, она тотчас замолкала. Смотрела исподлобья. Молча принимала кружку с горячим молоком. Молча ела овсянку с ложечки. Не сопротивлялась.

Купил ей одежду. В том числе розовую пижаму с ягнятами. Угадал с размером. Только с обувью промахнулся. В институте, помню, обещал ей сапоги. И вот промахнулся: не 34, а 35.

Себе постелил на диване. По ночам не мог уснуть. Она лежала лицом к стене. То ли спала, то ли просто молчала. Я молчал тоже. Уснуть не мог.

И этот запах… Жасминовый запах…

* * *

На третью ночь, где-то в полвторого, я впервые услышал это.

Длинная серия отрывистых коротких щелчков, а затем мягкий, воркующий звук: щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк, курли-ли-ли-ли…

И больше ничего. Катя лежала лицом к стене и молчала. Больше не проронила ни звука.

Я не мог сомкнуть глаз до утра.

Потом встал, пошел готовить завтрак. Раскурил сигарету от лилового пламени газовой конфорки.

Я бросил полгода назад, но оказалось, что всё это время на холодильнике оставалась полупустая мятая пачка «честера». В тот же день, пойдя за продуктами, взял сразу блок.

* * *

На четвёртые сутки я проснулся позже неё. Организм устал, срубило наглухо…

Морозные узоры на стекле, солнечный луч простреливает комнату наискосок. Кровать пустая. Входная дверь прикрыта. Ключи лежат на тумбочке в коридоре.

Я втиснулся в джинсы, ботинки на босу ногу, накинул поверх футболки «гражданскую» куртку-парку… Выбежал во двор. По какому-то наитию двинул в сторону метро. Поминутно заполошно оглядываясь, крутясь вокруг своей оси.

Замедлил шаг, увидев в сквере между девятиэтажек белый «луноход» ППС.

Катя сидела в центре заснеженной клумбы. В розовой пижаме с ягнятами, босиком. Механическими движениями подгребала под себя снег. Исподлобья смотрела на подступающихся полицейских. Наклонив голову к плечу. Как бы исследуя… Солнышко мое. Радость моя. Птичка моя. Птичка, вот именно… Крапивник. Троглодитус троглодитус. Кулигин, сука, я загуглил. Они действительно похожи. С каждым днём всё сильнее… Интродукция удалась.

Двое полицейских пытались подступиться к ней, третий, старшина, говорил что-то в рацию. Вокруг уже собирались зеваки.

– Маржанов, – я сунул старшине удостоверение. – Старший лейтенант медслужбы.

Почему-то это сработало. Лицо у старшины было напряженное. Он не вполне понимал, с чем имеет дело. И был бы рад перепоручить это какому-то стороннему лицу.

– Ага, медик, значит, – пробормотал он вроде бы с облегчением. – Ваша что ль? Сбежала?

– Сбежала.

– Она это… – старшина помедлил. – Снег, короче, ела. Сидит, емть, и жуёт. Первый раз такое вижу…

– А мне уже доводилось.

– Ага. Ага… Ясно. Ну, ты это… забирай тогда свою пациентку, старлей. Забирай нахрен её отсюда, короче.

Я укутал её в свою парку и нахрен забрал оттуда.

* * *

Щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк, курли-ли-ли-ли… теперь каждую ночь. Всё чаще и чаще. Перестройка голосовых связок. Частичная замена эпидермиса перьевым покровом. Стержень мягкий и вовсе редуцированный. Перья и пух. Пух и перья. Птерилии… Забыл, что означает. Надо бы загуглить, но кончился интернет. Не могу выйти из дома, не могу оставить её одну. Отпуск кончился. Не вышел на службу. Звонил капитан Кулигин, ругался матом, нес какую-то околесицу про поджог гаража. Какого еще гаража?! Звонил майор Гурченёв, обещал казни египетские, обещал гребом крыть, обещал отдать под суд. Врёт. Не отдаст. Они любят меня, они хорошие люди. И, главное, вежливые. Я их тоже люблю. Я люблю всех. Весь гребаный мир. Но больше всех – Катю. Строили планы на жизнь. Дом. Много детей. Смотрели Дэвида Линча. Какой-то старик с седым чубом, из прошлой жизни… Лампы постоянно мерцают, так что болит голова. Звонили в дверь. Длинными, много раз подряд. Как очередями из пулемета. Наплевать. Я не открыл. Здесь больше никто не живет. Меня здесь нет. Они меня простят потом, а сейчас пусть просто поймут… «Осень патриарха», Бидструп, какао с корицей, что-то ещё… Корицей тут не пахнет. Зато очень сильно чувствуется жасмин. Раньше я и не знал, что можно ненавидеть запах. Испытывать отвращение, зажимать нос, глотать комок в горле – это да. Но чтобы ненавидеть! Ненавижу гребаный жасмин. Птичка моя, крапивничек. Скушай овсянку, ну еще ложечку… Попей молочка, попей, моя хорошая… Счастье мое. Я схожу с ума. Может быть, я тоже… Птичка. Или, ещё лучше – «фантошка». Материал для интродукции. Я – птица. Нет, не то… Окончил с отличием. Имею красный диплом. Подписка о неразглашении. Постоянный страх, заботы любви, ревность… Меня надо расстрелять. Я – крапивник.

Нет, я старший лейтенант медицинской службы Евгений Маржанов. Окончил с отличием. Мы рождены-ы-ы чтоб ска-а-азку сделать бы-ы-ылью. Всё выше! И выше! И вы-ы-ыше! Стремим мы полёт наших птиц! Кому война, а кому мать родна. Клянусь свято соблюдать Конституцию… Строго выполнять требования воинских уставов… Как же хочется курить… Надо посмотреть, не осталось ли в пепельнице бычков? Кстати, у меня ещё есть коньяк. Целая непочатая фляжка. Пусть лежит. Я и так схожу с ума.

Я влюблен. Мы снова вместе. Любовь сильнее смерти, а я умею оживлять мертвецов. В конце концов, девушка, с которой можно смотреть в зоопарке медведей и спорить о Дэвиде Линче, этого стоит, правда? Чтобы попытаться обмануть смерть? Я же победил, да?

* * *

Дверь нараспашку. Кати нет.

Я вышел на лестничную клетку. Мы живем на девятом, на самом верху. Стал спускаться вниз.

Поднял со ступенек рыжее перышко – легкое, невесомое.

Надеюсь, никто ей не открыл. Никогда не открывайте незнакомцам. Что бы они не пытались вам продать, что бы не обещали… Никаких вакуумных пылесосов, никакой картошки, никаких электриков и газовщиков – всё это ложь, ложь, ложь…

Третий этаж. Слева. И тоже – нараспашку.

Я вошел. Тут, вроде, жила какая-то пенсионерка, старушка – Божий одуванчик. Очень интеллигентная. Очки, беретка… Пару раз здоровались в лифте…

Запах жасмина ударил по ноздрям.

Прихожая, коридор, кухня… На кухне бубнил телевизор. Значит, туда… В коридоре лежали раздавленные очки. И одинокая тапочка. Я зачем-то поднял её. Очки оставил там, где лежали.

На плите выкипала вода, лилась через край, лопались пузыри, клубы пара летели к потолку. По «телеку» бормотало идиотское ток-шоу: опять делили чьё-то наследство.

Везде было очень много красного. На холодильнике, на столе, на плите, на оконном стекле, на полу… Везде красное. И особенно – на катиной розовой пижаме с ягнятами. И на её губах.

Катя не заметила меня. Она была занята. Она ела.

Я опустился на колени, уже не боясь испачкать джинсы. Почему-то тапочка никак не хотела надеваться. Ригор мортис? Так скоро? Или это эффект от того, что у неё в слюне? Какой-нибудь тетродотоксин? Спроси я у Кулигина, он, конечно, ответит: загугли. У него тоже подписка о неразглашении, ясное дело… Мы рождены-ы-ы, чтоб ска-а-азку сделать…

Наконец, у меня получилось надеть тапочку. Тогда Катя, наконец, обратила на меня внимание. Прервалась, взглянула исподлобья.

А глаза у неё стали совсем птичьи. Круглые, черные, без белка. Спутанные волосы, пух, перья…

И щёки измазаны красным. Посмотрела на меня, стала есть дальше. Очень проголодалась. Моя Катя. Любовь моя. Моя птичка.

* * *

Я поднялся к себе на девятый, чтобы взять пару вещей, затем вернулся обратно на третий.

С кухни доносилось мерное пощёлкивание, которое периодически прерывал воркующий горловой клёкот. Щёлк-щёлк-щёлк, курлы-лы-лы-лы…

Можно свихнуться.

Но теперь у меня была с собой пара вещей, которые должны помочь.

Я присосался к бутылке трехзвездочного «Арарата», проверил обойму в табельном ПМ.

Сидел на полу в прихожей, смотрел на раздавленные очки, не мог заставить себя подняться.

Надо вставать и идти на кухню. Надо.

Пока не приехали другие, чужие. А они скоро приедут – соседи же не глухие. Но нельзя чтобы это были они, чужие… Надо, чтобы я сам.

Острый запах жасмина.

Перья на полу. Перья везде… Рыжие, бурые, желтые… Перья на линолеуме. Как осенние листья.

Невесомый пух в воздухе. Будто в начале лета, когда тополя…

Очень душно. Пахнет жасмином.

Надо идти в кухню. Надо идти мне самому. К ней. Прежде, чем сюда выйдет она. Я знаю наверняка: она теперь голодна. Опять.

Главное, чтобы она пока оставалась на кухне. Ещё есть минут пятнадцать. У меня ещё есть коньяк. И почти не грозит опасность, ха-ха… А затем, Катя, я возьму тебя с собой, угу.

Пожалуйста, Катя, птичка моя, солнышко, пока не выходи. Просто оставайся там. Просто оставайся вместе со мной. Рядом. Хотя бы ещё чуть-чуть. Просто оставайся со мной, птичка. Ещё немного…

Наше коллективное творчество

Денис Тихий

Ольга Рэйн

Ab ovo

*Ab ovo – (лат.) дословно: ab ovo usque ad mala – «от яйца до яблок»; у римлян обед начинался с яиц, кончался яблоками; устойчивый фразеологический оборот, обозначающий «с самого начала».

Аперитив_________________Коктейль «Синяя Птица»

Император Цус умер, едва над изгибами куполов показала свой бледный лик Старшая Луна. Мозолистые, поросшие жестким пушком лапы Летящего в Недосягаемой Вышине разжались, и он обрушился с жердочки на пол, застланный драгоценным ковром, сотканным на планете, где он никогда не был, – особам его статуса не позволялись межзвездные путешествия.

Первый Визирь вышел из императорских покоев и, поежившись от неизбежной боли, клювом вырвал два маховых пера – так полагалось по ритуальному этикету.

Страдальческий клекот поднялся в Зале Поклонов, выплеснулся в гаремные гнезда, отозвался в каморках служек, затихая, донесся до стражников в ночном небе.

Император Цус уже падал в Пропасть, а его наследник, не знающий о ждущем его величии и власти, все еще обнимал крыльями неоперившуюся голову в яйце – белоснежном, расписанном ритуальными узорами, мужском.

Впервые за последние триста лет Гнездо Кша-Пти осталось без Вожака.

Холодная закуска____________________________Лабюск

Запах дразнил и щекотал – стоило закрыть глаза, как рядом с кофе возникал шоколадный пончик, потом бутерброд с лунным сыром, потом бедрышко ганимедской жабы – обжаренное, но сыроватое изнутри, и, прежде чем Норман успевал взять воображение за хвост, весь стол наполнялся съестным. Он тихо застонал.

Норман пообедал десять минут назад в крошечной каюте звездолета «Тантал» – прижал к плечу инъектор и вдул две ампулы витаминно-углеводной жижи. Прополоскал рот водой, скривился – гидратацию тоже приходилось проводить внутривенно, глотать было нельзя. После этого надругательства над собою Норман поплелся в ресторан, потому что пассажир, который регулярно не выходит к обильному, оплаченному столу, – это подозрительный пассажир и его берет на заметку параноидальная таможня планеты Кша-Пти.

Завтрак на «Тантале» подавали буфетом – по десять блюд на расу пассажиров, с дополнительными табличками для гурманов, если еда подходила и другим расам. Норман с кислой миной походил между стойками, взял плошку и наполнил наименее аппетитной едой, которую нашел под табличкой с веселым человечком, счастливым ящером и застывшим в пищевом экстазе квоком, похожим на аиста марабу. Еда выглядела что надо – абсолютно отвратительно, как будто гнилую брокколи перемешали с овсянкой и щедро заправили чуть подтухшим рыбным бульоном. Норман поймал на себе заинтересованный взгляд высокого синекожего ящера с Ракшаса, мельком улыбнулся, кивнул и помешал гущу в своей тарелке.

– Вы считать лабюск вкусно? – поинтересовался ящер, останавливаясь рядом с Норманом. Для общения с землянами повсеместно использовался глиш – галакси-английский без всяких грамматических излишеств.

– Да. – Норман снова помешал бурду. – Очень вкусно. Любить лабюск каждый день.

Ящер мечтательно обнажил острые зубы.

– Особенно еда, – сказал он. – Когда матереть, лабюск полезно.

Норман понимающе кивнул. Все ящеры Ракшаса рождались самцами-гермафродитами и, лишь заплатив налог и сдав экзамен, получали разрешение на активацию женских гормонов.

– Особенно запах, – не унимался синекожий ракшас, склоняя голову и пристально вглядываясь в Нормана. – Вкусно вонять. Влиять. Сразу любить желанно.

Его хвост изогнулся в сторону столика. Норман закашлялся, извинился и ретировался, оставив на столе лабюск и чувствуя спиной пристальный взгляд ящера.

В каюте он улегся в гамак – подвесную кровать с игровым приводом. Долго выбирал, чем убить время до посадки, – как назло, во всех играх персонажи ели, пили, готовили, продавали еду, сервировали еду, перепрыгивали через еду. Норман невольно сглотнул воображаемую слюну. «Ничего-ничего, – подумал он. – Уже сегодня вечером. Уже скоро».

«Пожалуйста, оставайтесь в гамаках, – сказал чувственный голос корабельной стюардессы. – Мы прошли контрольную точку на орбите Кша-Пти и в течение десяти минут начнем снижение».

Норман закрыл глаза, обеими руками обнял живот, где на месте желудка был изолированный контейнер для контрабанды.

Все началось год назад, жара стояла невыносимая…

Горячая закуска__________Сариссы в собственном соку

Предновогодняя жара в Сингапуре стояла невыносимая. Норман не гулял по городу, не лежал на пляже и не заплывал в океан, теплый, соленый и пахнущий рыбой, как его любимый китайский суп. Пусть Марс будет пухом щедрому дяде Джереми – теперь Норман мог себе позволить никогда не прикасаться к еде из 3D-принтеров биосинтеза. Он намеревался открыть агентство по индивидуальному подбору еды из двенадцати известных миров (включая субкультуры тридцати трех планет) и обслуживать состоятельных гурманов. Рассчитывал стать знаменитым. Фамилия Галь должна была заиграть новыми красками: «Гала-Дегусто», «Галактический дегустатор Галь», «Гала-Галь»…

Норман ходил на занятия – учился различать на вкус мясо камчатского и синего крабов. А после ужина понемножку, без фанатизма, играл в казино «Мерлион», о хозяине которого, Плуте, короле контрабанды, поговаривали с восторженной опаской – красив, богат и безжалостен… Там-то и познакомился Норман с Сонг – одной из крупье с идеально хорошеньким азиатским личиком и белыми волосами до плеч. При приеме на работу им делали пластику, за которую нужно было отработать пять лет. От желающих стать красивыми отбою не было. Сонг работала в отеле уже шестой год.

– Гала-дегу… не выговорю… наверное, быть очень интересно, – лопотала Сонг, валяясь на ковре в шикарном люксе Нормана и болтая в воздухе босыми пятками.

– Полетишь со мной? – допытывался Норман, икая. – Там будем… прибудем… побудем… и посмотрим… рассмотрим… У меня ж теперь… деньги!

Три коктейля «Сингапурский слинг» спустя им вздумалось подняться в пентхаус Плута, чтобы Норман оценил, как живут настоящие магнаты.

Перед служебной дверью Сонг уже немного протрезвела и, сжимая в руке служебный ключ, смотрела с тревогой и сомнением.

– Одним глазком! – пообещал Норман. – Одним! Или двумя, но очень быстро!

В номере было прохладно и почти темно.

– Ой, а это что? – Норман, пошатываясь, присел на корточки у пирамидки крупных кубических кристаллов, подсвеченных внутри светящейся силовой сферы, от которой шло осязаемое тепло. – Обалдеть, красивые какие! Они живые?

– Не знаю, – торопливо ответила Сонг и потянула его за рукав. – Пойдем отсюда скорей!

На сияющей подставке у выхода лежал симпатичный мячик размером с грейпфрут, покрытый замысловатыми узорами. Норман взял его, зачем-то понюхал и слегка подбросил в воздух – он был ловок с мячами, любил позабавиться. Но мячик оказался с сюрпризом: вместо того чтобы, как положено, упасть Норману в руку, он повел себя непредсказуемо: – полетел горизонтально, ударился о тач-стену, по которой сразу поползла трещина, потом отлетел к антикварному торшеру, повалил его, отскочил к окну…

– Сариссы! – вскрикнул вбежавший в апартаменты Плут, падая на колени у разбитых кубических кристаллов; из них сочилась черная, похожая на нефть жидкость. Финальным ударом прыгучий шарик разнес панель силового поля. – О мои прекрасные сариссы!

Плут в бешенстве обернулся к Норману – глаза его обещали недоброе – и сказал, скользя по звуку «с», как разозленная стальная змея. – Сариссы! Я доставал их целый год…

– Я возмещу… – залопотал Норман, напуганный масштабом катастрофы.

– Конечно! Но ты мне должен год времени!

Суп_________________Кольчаточервлёный с сельдереем

– Отстегните это, – хмуро сказал таможенник-квок и встопорщил головные перья.

– Что отстегнуть? – удивился Норман.

– Ну, этот ваш клюв!

– Это не клюв.

– Я знаю, что это не клюв! У человеков не бывает клювов! Снимите, я хочу это проверить!

– При всем уважении… это – нос.

– Не отстегивается?

– Нет. Прирос в младенчестве.

Норману наподдали пониже спины. Мимо него протискивался к выходу половозрелый тла-ах с пластмассовым лотком в верхних псевдоподиях. В лотке, словно яркие глянцевые грибы, лежали его сердце, легкие и прочие печенки.

Таможенник выложил на стол толстенный «Справочник по анатомии существ» с сотней разноцветных закладок. «Человечий нос… нос человечный», – бормотал он, ведя по странице длинным когтем. Остановился, вчитался, захлопнул книгу и расслабил кожистый мешок под клювом.

– Ваша правда. Не отстегивается.

– Я же говорил.

Таможенник наклеил на лоб Нормана пурпурный ярлычок.

– Пройдите в сектор «С» на биосканер.

«Поместитесь в центр синего круга,» – сказал голос у Нормана в голове.

– Есть, – ответил Норман.

«Стойте ровно в позе расслабленности и не вурзюкайтесь.»

С потолка камеры к его лицу скользнул керамический бублик, покрытый пульсирующими волосками. Бублик растянулся, перекрутился знаком бесконечности и полетел вокруг Нормана по спирали вниз, иногда запуская сквозь одежду и плоть свои волоски. Норман закрыл глаза, изо всех сил стараясь не вурзюкаться. Наконец бублик удовлетворенно чмокнул, взлетел под потолок камеры и там прилип.

«Сканирование окончено, – сказал голос. – Незаконных имплантов не найдено».

– Ну, естественно! – ответил Норман и покинул «блохоловку».

Последний таможенник, пожилой квок с оранжевой подпушкой, снял с его лба ярлык, отсканировал паспортный чип и пропустил за барьер. Все это он сделал буднично и лениво, не слезая с жердочки.

Зал прилета был огромен. Норман резво катил тележку в поисках человека с табличкой «Конференция кольчаточервления» – курьера Плута. Неподалеку переливался всеми цветами радуги световой круг в полу. По нему весело прыгали буквы глиша, стилизованные под квокские иероглифы: «Ресторан “Вселенский Жыр”! Пища тридцати трех планет! Чавкай с нами! “Вселенский Жыр” – нажористо и смачно!»

Давешний ракшас вошел в круг и распался на рой мерцающих огоньков, который мигом унесло в дальний конец зала – туда, где стояли столы и носились официанты. Счастливчик.

В центре зала, прямо в воздухе, висело огромное белоснежное яйцо. Сначала Норман решил, что это голограмма, но потом увидел, что яйцо не просвечивало – плотное и материальное, оно было подвешено на антигравитационном приводе. По экватору яйца вдруг побежали прихотливые узоры, сияющие, как ручейки разноцветного жидкого стекла. Они сложились в иероглифы. Норман постучал пальцем по виску, и нейротран, на секунду запнувшись, нарисовал поверх чужих букв: «Новый Год (Век, Жизнь, Эра) на Кша-Пти. Общая Прохлада (непереводимо). Избавление. Всем смерти».

Кто-то похлопал Нормана по плечу. Он обернулся – за спиной стоял человек в широком ниспадающем плаще с табличкой «Конф. Кольчаточервл.» в руках. Курьер был толст и бледен. Его лысину облегали белесые перья. Нос выдавался вперед, будто клюв, и Норман вдруг понял, где курьер работает.

– В посольстве числитесь?

– Какое вам, к черту, дело? – огрызнулся толстяк.

– Никакого.

Курьер пожевал губами и цепко осмотрел Нормана с головы до ног.

– По перьям догадались?

– В основном по носу.

– Нос не троньте, он настоящий. А перья, да, пришлось имплантировать. Здешние птички терпеть не могут волосы. Я-то, когда сюда вербовался, думал что лысина – хороший компромисс. Ха-ха! Лысина тут – знак мудрости, а твари, бегающие по земле, для них глупы изначально! Вживил перья. Бывало и хуже. У кракенов на Аку-веве я дышал жабрами, а в полнолуние вообще метал икру. Не спрашивайте как. Но зарубите на носу – никогда не связывайтесь с межпланетной политикой!

– Я не… – начал было Норман, но толстяк его бесцеремонно оборвал.

– Хватит трепаться, идем. – Он ухватил Нормана за руку и потащил за собой.

Пройдя под парящим яйцом, они спустились на лифте и оказались на техническом этаже, где на грязноватом полу шеренгами стояли служебные роботы. В углу высился штабель пустых топливных элементов, а за ним обнаружилась небольшая дверь с выгоревшим пятном вместо таблички. Курьер прижал палец к сенсорной пластине – та мигнула красным. Он чертыхнулся, натянул полупрозрачный напальчник, которым, наконец, и открыл дверь. За дверью оказалась большая комната без окон. Вдоль стен громоздился механический хлам, в центре стояло старое, выдранное с мясом из космического парома пассажирское кресло позапрошлого века.

Курьер захлопнул дверь, отпихнув Нормана плечом, прошел в глубь комнаты, присел на октаэдр топливного элемента, достал из кармана фляжку и основательно к ней приложился. Запахло коньяком.

– Вам не предлагаю по понятным причинам, – сказал он, завинчивая колпачок. Затем порылся в кармане, достал керамический тубус, бросил его Норману. – Ключ.

Норман скрутил защитное кольцо, вытряхнул из тубуса на ладонь серый шарик – молекулярный ключ.

– Вы принесли анальгетик? – спросил Норман.

– Держите. – Толстяк протянул красную капсулу. – Разгружайтесь уже скорее.

Норман проглотил молекулярный ключ и вложил анестезирующую капсулу в ухо. Стянул через голову рубашку. Контейнер, замещающий Норману желудок, активировался. Капсула в ухе стала холодной как лед. Норман замычал от боли. Спокойствие, только спокойствие! За год Норман провел подобную загрузку-разгрузку уже двадцать два раза. И вот – последний!

Имплантат выпростал биокерамический хобот и прирастил его к пупку с внутренней стороны. Контейнер с грузом втянулся в хобот и плавно заскользил наружу, подгоняемый сокращениями искусственных мышц. Кольцо разошлось шестью мясистыми лепестками…

И тут раздался нарастающий мелодичный звон.

Квоки только выглядят неуклюжими. А если нужно, действуют молниеносно и жестко. От звуковых вибраций стальная дверь разлетелась, как стекло. Норман только и успел, что приподняться в кресле, как четверо квоков в бронефартуках ворвались внутрь. Здоровяк в рыжих перьях приставил Норману ствол к голове, еще один взял на мушку курьера, третий встал в дверном проеме, а четвертый – лысый, с гофрированной шеей – подхватил белый контейнер размером с небольшую дыню из жутковатой пупочной дыры Нормана.

Курьер вскинул руку, но тонко звенькнул парализатор, и толстяк замер, не донеся фляжку до рта.

– А-а-а-щ! – сказал курьер сведенным ртом.

– Теодор? – повернул к нему шею лысый квок. – Надо бы удивиться, а я не.

Он щелкнул горлом, и рыжий быстро обыскал Нормана, ловко орудуя длинным клювом.

– Здравствуй, Норман. Я – Ащорген.

Норман испуганно на него вытаращился.

– Вопросы снимем. Я – твоя смерть. Или жизнь. Увидим.

– Мы-ы-ы! – промычал парализованный Теодор.

– Знаешь, что привез к нам? – спросил квок, не обращая на него внимания.

Норман беззвучно, как рыба, открыл и закрыл рот, показывая, что не знает. Анальгетик в ухе сковал тело холодом, в голове звенело.

– Это – гептабомба. – Ащорген мотнул клювом в сторону контейнера. – Если взорвать в Гнезде, оно умрет. От резонансной волны треснет скорлупа яиц – дети умрут на крыльях матерей по всей планете. Вот что ты привез нам, человек.

– Поймите, я не по своей воле! – Норман наконец обрел дар речи. – Меня заставили!

– На Кша-Пти есть закон возмещения зла. Есть ли поступок, который сможет возместить твое зло?

Как себя вести с птичьим спецназом? Поди знай… Норман глянул на Теодора – тот пытался строить какую-то рожу.

– Вы ищете заказчика? – спросил Норман.

– Не так давно я с ним завтракал, – щелкнул клювом Ащорген.

– Тогда поставщика?

– И Плута мы знаем прекрасно.

– Так что же я могу сделать?!

– Ты отвезешь домой посылку, – кивнул лысый квок. – Замкнешь круг.

Здоровенный рыжий квок, державший Нормана на прицеле, нервно перетаптывался с ноги на ногу. Глаза Ащоргена блестели опасной синевой. Норман беспомощно сидел, вжавшись в кресло, с нутром, открытым всем напастям Вселенной.

– Ыыы, не-е-е… – просипел толстяк-курьер, багровея.

– Согласен, – ответил Норман.

Основное блюдо_____________________Сборная солянка

Норману снилось, что он опять маленький, уснул в саду, и ему в ухо заползла улитка. Мама тормошила его и просила поскорее вставать, а Норми убеждал ее, что улитка его ужалила.

– Улитки не жалят, – сердилась мама.

– А потом я родил из пупка игрушечный танк!

– Не выдумывай, Норми, вставай.

– Я еще поваляюсь.

– А я говорю – вставай!

– И не подумаю!

– Вставай, скотина!

Норман открыл глаза – лицо курьера с позабытым именем нависало над ним, как Старшая луна планеты Кша-Пти. Он вдруг пожалел о том, что не увидел мира квоков – гор до неба, высоких деревьев с желтой корой, глубоких рубиновых озер. Только зал прилета и захламленную каморку с креслом.

– Просыпайся!

«Теодор. Толстяка так зовут. Боже, чем они меня накачали?» – мутно подумал Норман. Он вдруг заметил стандартные потолочные дуги из мягко светящейся биокерамики. Корабль! Они не в гостинице, а на корабле.

– Пи-и-ть! – просипел Норман.

Теодор прижал к его шее инъектор и нажал на спуск – будто оса укусила. Норман вскочил с гамака, вырвал инъектор из трясущихся рук Теодора и заорал:

– Ты что делаешь? Надо сначала на синюю кнопку нажать, а ты насухо вгоняешь!

– Сволочь ты! – в ответ крикнул Теодор. – Знаешь, во что ты меня вогнал?!

– Сам виноват! – Норман схватил Теодора за ворот и потянул, едва сдерживая желание немедленно его придушить. – Не мог безопасное место для передачи груза найти! Мне последняя поездка оставалась!

Теодор улыбнулся широко и добродушно, и Норман сразу понял, что сейчас услышит какую-то гадость.

– Ты – идиот, – издевательски заявил Теодор.

– Чего это?

– Как ты думаешь, чем тебя нафаршировали птички?

– Откуда мне знать? Я без сознания был!

– Плут в таких делах очень осторожен. Никакой утечки не могло быть. Ащорген и был заказчиком! Это ему ты привез штучку на букву «Г».

– Гептабо… – начал было Норман, но Теодор шлепнул его по лбу.

– Не называй! – прошипел Теодор, и перья на его лысине встопорщились. – По ключевым словам включается подслушка!

– Бодрость-Осторожность-Миролюбие-Безопасность-Умеренность? – спросил Норман, выделяя голосом первые буквы. Толстяк мрачно кивал. – А что он отправил назад?

– Плату, разумеется. Наверное, «черный пух», а может, «жужжащие алмазы». Что-нибудь опасное, запрещенное к перевозке. У Плута ведь в каждом пироге по пальцу. Зато Ащорген теперь герой – перехватил «Г».

Норман облегченно вздохнул и даже вымученно улыбнулся.

– А я-то, значит, задание выполнил! Рабству конец!

– Идиот! – хмыкнул Теодор. – Плут никого не отпускает. В Солнечной системе тебе уже десяток пожизненных светит. На Тлаахе был? А на Ригеле? Ну, значит, еще Скорбное Унасекомливание заработал и Трапециевидную Засолку.

– Врешь, – прошептал потрясенный Норман.

Теодор фыркнул, приложился к своей фляге и задвигал кадыком.

По каюте поплыл голос стюардессы: «Добро пожаловать на межзвездный экспресс “Тантал”. Мы успешно стабилизировались в потенциальном колодце и следующие семьдесят стандартных часов проведем в пространстве Лема. На гостевой палубе вас ждут обед и развлечения. Гамаки активированы. Приятного перелета».

На гостевой палубе «Тантала» оказалось тесно. Именно тесно, а не людно – людей, кроме Нормана и Теодора, не было. Квоки расхаживали между кадок с голографическими пальмами, сидели на жердочках, спали, положив голову под крыло. Их было необычайно много даже для рейса с Кша-Пти. Когда Норман и Теодор вошли под светящиеся своды, тихие разговоры и шелест на мгновение смолкли, а потом возобновились.

Норман традиционно взял плошку несъедобной дряни, а Теодор воссоздал на тарелке «Ригельский завтрак»: жареные сквончи, бульдиши в томатном соусе, соесиски и сиреневую кубышку лунного сыра.

– Тебе-то чем плоха ситуация? – спросил Норман, когда они втиснулись за дальний столик.

– Мы летим на Землю, а мне туда нельзя, – ответил Теодор с набитым ртом.

– А зачем ты вообще здесь со мной?

– На кой пух Ащоргену лишние свидетели? У них там сейчас заварушка. Я и сам рад был смотаться, только не на Землю, нет-нет.

– Какая заварушка? – спросил Норман шепотом, наклонившись над столиком. – И почему тут столько квоков?

Теодор ухмыльнулся:

– На Кша-Пти всегда правит Император – первый мальчик из кладки. Сейчас в центре Гнезда – династия Татль, а до этого две тысячи лет правили Бодбеши. В каждой династии множество групп, которые между собой постоянно клюются. И вот Бодбеши как-то доклевались до того, что убили своего Наследника. И сразу лишились власти. Возвысились Татли. Однако с последним Императором, Цусом, вышла незадача – все его жены откладывали только сиреневые яйца, то есть девочек. Оказалось, что кто-то подсыпал в его еду щепотку наноботов, блокирующих игрек-хромосому. Опасный ход, запрещенный товар. Но есть смельчаки, которые занимаются развозом по Вселенной опасных грузов, хе-хе-хе!

– Тихо ты, – испугался Норман; его раздражало, что Теодор, захмелев от лунного сыра, разговаривает слишком громко.

– Цус был уже немолод, но решился на полную замену крови с фильтрацией. Жены плакали, поднимаясь к нему на насест: они знали, что надолго его не хватит. И получили-таки белое яйцо, надежду династии. Но Цус умер преждевременно, что меняет весь политический расклад. В отсутствие Императора Кша-Пти управляет Собор Бескрылых – монахи-праведники, в основном из династии Бодбеши. Так что я бы не стал принимать ставки на птенчика… Иными словами, пернатых ждет смена правящей династии, вот Татли и повалили путешествовать куда подальше.

Норман задумался. Нет, он не был создан для политики, он был создан, чтобы различать на вкус сорта лунного сыра, или кофе, или…

В обеденную залу, горестно вздымая крылья, вбежал радужный квок. Он задрал голову, проклекотал длинную фразу и, очевидно не владея собой, скорбно закрыл голову крыльями. Теодор уронил бамбуковые палочки и побледнел.

– Что? Что? – встревожился Норман.

– Только что над Кша-Пти взорвалась «Сирин», космояхта Татли. На ней были Первый Визирь и трое из пяти жен Цуса, «Кружащих в Верхних Ветрах». И похоже, на яхте с планеты вывозили яйцо. То самое…

Две птицы на высоком насесте у окна откинули с голов длинные покрывала, подняли клювы вверх, запели пронзительно и красиво – так, что у Нормана в глазах защипало. Не понимая языка, он догадался – это была песня скорби, плач по погибшим. Повернувшись к Теодору, он удивился – тот смотрел на богато украшенных квокских женщин остановившимися глазами.

– Что? – спросил Норман. Сегодня он все время это спрашивал.

– Это – оставшиеся Кружащие, – сказал толстяк медленно. – Две последние жены Цуса. Они тоже могут везти яйцо. Кто-то тоже может об этом знать…

Норман посмотрел через зал. На обеих птицах были расшитые фартуки с большими карманами впереди – квоки носили в них вещи, еду, иногда – совсем маленьких птенцов, которых нужно было кормить каждые десять минут. И яйца.

Норман снова задумался.

– Ащорген… – сказал он.

– Я – Теодор, – поправил его толстяк.

– Нет, Ащорген – он из какой династии?

– Он вне династий. Его род присматривает за соблюдением ритуалов – у них их знаешь сколько!

– А может такое случиться, что он примет чью-то сторону? Вот они две тысячи лет служили Бодбешам, вдруг у них тайные договоренности?

Теодор снова взял палочки для еды, подцепил аппетитную соесиску, отправил в рот.

– Ерунда, – сказал он. – Чего паникуем? Эти жены улетели с планеты скрытно. «Сирин» – частная яхта, там проверки безопасности не такие, как на галактическом звездолете. На борт «Тантала» эту, ну, на букву «Г», никому не пронести, через сканер-то…

И тут он замер, уставился на Нормана, и краска сползла с его лица. Соесиска явно не хотела проглатываться, он захрипел.

Норман поднялся, обошел стол, похлопал толстяка по спине. Нервно потер свой живот, где под слоями кожи и мышц таился имплант-контейнер, воспринимаемый всеми биосканерами галактики как умеренно полный желудок.

– Мда… – пробормотал он. – Ну и ситуация. На букву «Г».

Салат________________________ «Цесаревич Борджиа»

– Бомба… – прошептал Теодор, уже не заботясь о прослушке. – От нас и следов не останется… Ай да Ащорген, ай да… – Он проклекотал горлом длинную фразу, явно неприличную, отчего проходивший мимо квок поперхнулся рыбным коктейлем.

– Что же делать? Делать что? – спросил Норман.

Жены мертвого императора накинули покрывала обратно на голову. Норману показалось, что одна из них, с белым гладким оперением, метнула на него через зал быстрый взгляд.

– Думаю, – сказал толстяк, откинувшись на спинку стула. – Но ты не волнуйся, – утешил он Нормана. – Ты-то умрешь мгновенно. Даже, возможно, в отрицательном времени – от гептавзрыва в подпространстве Лема волны пойдут и по времени тоже. Вот сейчас ты на меня смотришь с испугом и ненавистью, а на самом деле, может, уже тридцать секунд как мертв. Не узнать ведь, когда наша «Г» сдетонирует. Ты это… на всякий случай не делай резких движений, а?

– Ключ, – сказал Норман. – Молекулярный ключ у тебя?

– Ты не спеши, не спеши, – покачал головой Теодор. – Ключ у меня. Но бомба в тебе, ты на корабле, корабль в подпространстве. Она может быть настроена на изменение температуры при извлечении из твоего тела.

Или плотности потоков при выходе из подпространства. Или, без изысков, на взрыв через сорок стандартных часов. Или через два…

Толстяк отхлебнул из своей неизменной фляжки.

– Капсула! – с бомбой в желудке удивительно быстро думалось. – Спасательная капсула отстыковывается, отлетает от корабля, взрыв только ее и уничтожит.

– Похвально, – Теодор прижал руку к сердцу, перья вокруг его лысины поднялись и опали. – Удивительно благородно, что ты хочешь спасти корабль и пассажиров, и… меня… ценой своей жизни…

– Ты спятил? Я хочу извлечь контейнер и отправить в капсуле! – оборвал его Норман. – Я останусь на «Тантале», который НЕ взорвется. Долечу до Земли, выторгую у Плута свободу. – Он вырвал у толстяка фляжку, швырнул на пол, коньяк растекся янтарной лужицей. – И поем, наконец, и напьюсь!

– Ну, пойдем к капсулам, – сказал Теодор, не сводя глаз с фляжки.

– Извини. – Норман пожалел, что не сдержался.

– Да ничего, – ответил толстяк мирно.

Проникнуть к спасательным капсулам оказалось на удивление легко.

– Давай ключ, – сказал Норман, встав над открытым люком, чтобы избавиться от страшного груза.

– Анальгетика нет, – прищурился Теодор.

– Да уж как-нибудь.

– Лучше сядь, – посоветовал толстяк. – На ногах не удержишься, боль адская. На, держи ключ свой.

Норман подумал, что он прав, и уселся на край люка, свесив ноги. Имплант откроется – и ему останется лишь наклониться и дать бомбе упасть…

От сильного удара в спину Норман потерял равновесие и сорвался вниз, в капсулу.

– Прости, дружище, – сказал Теодор, наклоняясь над люком. – Во-первых, бомба действительно может сработать на извлечение, а у меня сорок мальков на Аку-Веве, кто их кормить будет? Во-вторых, ты мне сразу не понравился. Бывает.

И он топнул по клавише запуска. Его круглое сыроватое лицо закрыла заслонка шлюза, потом вторая, а потом капсула отстрелилась от «Тантала», и Норман полетел, непристегнутый, бешено крутясь, отталкиваясь от липких, упругих стенок, – прямо в черную изнанку пространственно-временного континуума. Будь у него желудок, его бы вывернуло.

Десерт_____________________ «Одинокий профитроль»

Идеальная сфера капсулы изнутри была покрыта длинными, эластичными, мягко светящимися нитями – они прихватили его к стене и не дали сломать себе шею. Когда компьютер тремя импульсами маневровых двигателей остановил вращение, нити отпустили Нормана, и он, выплыв в самый центр, осмотрелся.

Стенки замерцали, расцветив внутреннюю поверхность сферы яркими пятнами. «Зеленый прямоугольник – аптечка, – сообразил Норман. – Голубой круг – вода и еда».

У Нормана при себе был инъектор с патронташем капсул на сорок дней, а воды – на сто. Он не умрет, пока не взорвется бомба. Но он будет один, совсем один до самого конца…

Первые десять дней он много думал. Можно активировать ключ и вытащить бомбу – хотя будет больно, а наружу ее все равно никак не отправить. Можно погрузить себя в гибернацию – смерть придет к нему, а его не будет дома. Он будет спать, когда электрический разряд инициирует пятьдесят микрограмм возбужденного гептерия. Белый цветок взрыва развернется в Нигде, и… всё.

Все дорожки, по которым суетливо ползали его мысли, упирались в эту гладкую стену. Улитки в саду – он накрыл их стеклянной банкой, а они всё на что-то надеялись.

Норман активировал спасательный маяк – пусть в подпространстве Лема сигнал искривляется и капсулу никто никогда не найдет, но важно позвать на помощь. Каким бы крохотным ни был шанс, если ты позвал, кто-то может прийти…

Норман пытался считать дни. Время превратилось в вирус, выжигавший его нервы. Настолько, что Норман стал звать смерть. Он выключал освещение и часами висел во тьме, прижимая колени к животу, глядя сквозь прозрачные участки капсулы на завихрения подпространства – серые, радужные, абсолютно черные… пар от дыхания богов изнанки мира. Он шептал: «Приди. Давай, приходи уже, сколько можно тебя ждать?»

Он пробовал отказаться от питания и воды, но уже через несколько часов ему делалось так плохо, что он плакал и снова брался за инъектор.

Через двадцать два дня Смерть решила заговорить с Норманом. У Смерти было два ангельских голоса: один – белый, как сияние звезд, другой – черный, как абсолютная пустота. Смерть сказала Норману: «Не торопи нас, мама. Мы не готовы».

Пошедший вразнос разум сетями безумия вытягивает из собственных глубин потаенные ужасы и лепит монстров с ключами от любых замков подсознания.

«Я – мужчина. Я не могу быть мамой!» – воспротивился сумасшествию Норман.

Смерть не ответила. Он был настороже и через три дня решил, что галлюцинации не вернутся.

– В небесах торжественно и чу-удно… – напевал Норман, заправляя инъектор пищевой ампулой. – Спит земля в сиянье голубо-ом…

«Небеса – какие?» – внезапно спросила Смерть.

Палец Нормана на кнопке дрогнул, перламутровое облачко выстрелило в воздух и унеслось в сторону дальней стены, где его жадно всосали нити обивки.

«Небо? На Земле – ну, оно пустое. Синее. Там облака», – мысленно ответил Норман.

«Облака – какие?» – спросила Смерть.

«Лохматые. Белые. Как горы. Как вата. Иногда похожи на животных, на птиц…»

«Птицы – кто? Как ты, мама?»

– Я не мама! – холодея от ужаса, завопил Норман вслух.

Смерть снова затаилась. Смерть молчала, но Норман чувствовал, что она совсем рядом – трогает осторожными пальчиками что-то внутри его головы, будто ребенок, пытающийся нащупать конфетку в кармане, но натыкающийся на незнакомые и странные вещи.

«Кто ты?» – спросила Смерть.

Норман удивился, что она не знает. И вдруг понял, что не знает и сам.

Кто я? Сыночек любимый… мамочка добрая… папа подлец, как он мог… но главное, что мы с мамой вместе…

Кто я? Работаю в «Мак-Фанольдсе», платят мало, но хватает на учебу. Дегустаторы знаешь, сколько получают? Еда неплохая, вот попробуй… Да, у меня хорошая улыбка, потому что я честный, и ты мне нравишься…

Кто я? Любовник этой… и парень вот этой… а эту сам очень люблю, а она меня – нет… а вот с этой хорошо, но мы не пара…

Кто я? Удачливый племянник, человек, взявший жизнь за рога. Да, неожиданно повезло. Большое начинается с малого! Теперь-то все получится…

Кто я? Межпланетный контрабандист в рабстве у преступника, год во рту еды не держал… что везу, не знаю. Чью-то смерть, свою, свою смерть…

Чем он был, кем он был – этого словами он выразить не мог. Шелуха слетела, и что осталось?

– Я – Норман, – сказал он, чтобы хоть как-то себя обозначить для Смерти. Чтобы она про него не забыла.

Они много говорили – Норман и Смерть. Она становилась все разговорчивее, все любопытнее, на два голоса жадно вытягивая из Нормана все, что он знал. Он читал своим галлюцинациям стихи. Фальшивя, пел песни. Рассказывал о местах, где ему довелось побывать, о людях и нелюдях, которых встречал, о вкусах еды, которую мечтал попробовать. В тишине и бездействии он вспоминал удивительные подробности – как пахла шея мамы, когда она несла его, уснувшего под деревом, через сад к дому, гладила по волосам и улыбалась. Как квокский коммандо Ащорген топорщил горловые перья и его глаза блестели синевой, а в углу комнаты стоял старый списанный робот, похожий на мусорный бак. Как девчонка по имени Айгуль впервые поцеловала его на пляже, и ее губы были сухие и все в песке, а он щурился и не мог рассмотреть ее против солнца. Как наливал себе по утрам кофе – «ристретто». Он любил «ристретто» – кофейный аромат делал его счастливым, обещал хороший бодрый день, исполнение надежд.

– Сейчас что угодно отдал бы за глоток кофе. – Норман стукнул кулаком по мягкой стене и, кувыркнувшись, отлетел в противоположную сторону.

«Еще!» – немедленно отозвалась Смерть.

«Что – “еще”?»

«Сделай так еще!»

«Вот так?» – Норман еще раз кувыркнулся.

«Да! Еще-еще-еще!»

«Получай!»

Норман летал по капсуле, переворачивался, пружинил от стенок и смеялся, хохотал во все горло, и его галлюцинации радовались вместе с ним.

«Нам трудно дышать, – вдруг пожаловалась Смерть. – Было так весело, а теперь не дышится. Наверное, мы умираем, мама. Я не готов. И я не готов. Норман, а ты готов?»

И тут Норман понял, почему Смерти нравится, когда он кувыркается. Он понял, почему не взрывается гепта-бомба. Потому, что в контейнере было яйцо!

Норман поспешно проглотил молекулярный ключ, прижался к стене, чтобы липкие нити ухватили его покрепче.

– Держись, птенец, – подбодрил Норман.

Ответил ли тот – этого он уже не услышал, потому что контейнер активировался, инопланетная биомеханика начала растягивать тело изнутри, и следующие десять минут Норман орал так, что сам себя оглушал. А когда все кончилось и покрытое ритуальными узорами яйцо императора Цуса, крутясь, поплыло по капсуле, Норман услышал голос птенца.

– Теперь хорошо, – сказал он на два голоса. – Теперь дышится. Но холодно…

Норман притянул яйцо к себе и обнял, чтобы согреть.

– Значит, ты – не Смерть, значит, ты – Жизнь.

Горячий напиток________________Кофе «ристретто»

– Двое? – воскликнул Норман через неделю, держа под каждой рукой по птенцу и уворачиваясь от осколков скорлупы, летающих по капсуле. – Нет, я знаю, что бывают яйца с двумя желтками… И раз они бывают – из них кто-то же вылупляется…

Норман припомнил, что в межпланетных буфетах человеческая еда была помечена как подходящая для квоков – значит, обмен веществ у них совместимый и аварийного рациона капсулы хватит птенцам на… некоторое время.

Норман закашлялся, чтобы скрыть отчаяние: через неделю они начнут голодать.

«Назови нас,» – телепатически сказал белый птенец – их голосовые связки еще не окрепли.

«Дай нам имя,» – попросил синий.

Оба были большеголовыми, покрытыми нежным ярким пухом. Глаза у них были кофейно-янтарные, с мерцающими в глубине искорками. У Нормана в детстве была игрушка с похожими глазами. Он помнил, что очень ее любил.

«Ты – Норман, – сказал белый птенец. – Ты – мама.»

Норман устало вздохнул – сколько можно спорить?

«Просто скажи нам свое любимое слово. Вот чего бы ты сейчас больше всего хотел?»

– Кофе, – улыбнулся Норман. – «Ристретто» – чем не имя. Только как делить его будете?

«Об этом мы спросим других мам, – сказал синий птенец, склоняя к плечу пушистую голову с блестящими глазами. – Они уже скоро.»

– Скоро что? – не поверил Норман.

«Скоро нас найдут. Мы их зовем. Они еще далеко, но вдвоем мы можем докричаться.»

Норман погладил птенцов по пушистым головам и разорвал пакет «Авар. рацион универс. со вкус. клубн.».

Все дети фантазируют. Особенно обреченные.

Их подобрал тяжелый крейсер квоков «Ассиз».

Комариный писк аварийного маяка спасательной капсулы больше месяца выцеживал из эфира весь флот Кша-Пти, подвешенный в подпространстве Лема. Сигнал искажался так, что найти капсулу было бы невозможно без указаний обеих Кружащих в Верхних ветрах – в династии Татлей телепатическая связь внутри семьи очень сильна.

Крейсер втянул капсулу на борт, активировал в отсеке гравитационное поле. Обе вдовы Императора нервно раскрывали и закрывали маховые перья, ожидая, когда капсула откроется.

На полу сидел косматый человеческий мужчина, изможденный, бородатый, с диковатым взглядом. На его плечах, держась клювами за спутанные волосы, важно восседали два птенца – синий и белый.

– Это – Норман, – сказали они почтительно склонившим головы квокам. – Он – тоже мама. Хорошо, что вы нас нашли. А то мы вчера съели последнюю еду, а сегодня Норман весь день рассказывал нам сказку про птицу Рух, и чем ее человек кормил, когда на ней летел. Очень странная сказка.

Вдовы Императора всплеснули крыльями, запели торжествующе и громко. Почтительно совершая высокие обрядовые подскоки, к капсуле приблизились Хранители Геральдики с шелковыми свитками и ритуальными флейтами – Императоры не могли оставаться без имени.

Белый птенец мягко потянул Нормана за мочку правого уха, синий – левого. Они одновременно слетели на подставленные крылья своих матерей – те наклонились к ним, потерлись клювами.

– Император Ристр, – назвала мать белого птенца.

– Император Ретто, – сказала вторая.

Придворная свита квоков хором закончила ритуальную фразу:

– Они летят в Недосягаемой Вышине.

Счет за обед__________________(в порядке подачи блюд)

Норман Галь – открыл агентство «Гала-Галь», работает с ведущими ресторанами планеты Земля, иногда выезжает на конференции в Колонии. Несмотря на род занятий, очень умерен в еде, не употребляет спиртного, но пьет много кофе. Месяц в году гостит в Императорском куполе Кша-Пти, где его всегда принимают как члена семьи.

Синий ящер-ракшас – сдал экзамены на право материнства и наслаждается, открывая в себе новые и новые грани женской сущности. Заводить потомство как таковое пока не спешит, говорит, что хочет «вначале полюбить себя такой, какая есть».

Сотрудница отеля «Мерлион» Сонг – через три дня после происшествия в пентхаусе Плута уволилась и вернулась домой в Шензен. На школьной встрече наконец призналась в любви бывшему однокласснику, которого любила с десяти лет, но очень стеснялась своих оттопыренных ушей и носа-картошки. «Дурочка, – сказал одноклассник и нежно отвел с лица прядь ее волос. – Никогда в жизни я таких прекрасных ушей не видел! – А нос? – всхлипнула она. – Нос был ужасный! – Я не замечал», – пожал плечами одноклассник и поцеловал Сонг.

Плут Педант – был найден в своем номере с остекленевшими глазами, неестественно вывернутыми конечностями и множественными укусами сариссов, при работе с которыми он не соблюдал технику безопасности. Сариссов в номере не обнаружили, они, очевидно, улетели в открытое окно. Был объявлен биологический карантин, но в течение года чуждую фауну так и не обнаружили, и о сариссах забыли.

Сотрудник посольства Теодор – по прибытии на Землю был задержан за шпионаж, контрабанду и торговлю секретной информацией. Отбывает наказание служителем в Сиднейском дельфинариуме, где его называют «Птице-чел» за перья вокруг лысины.

Начальник контрразведки Ащорген – отчитался перед Собором Бескрылых о своей проваленной операции. Он рассчитывал, что после взрыва на «Сирине» квоки, спасающиеся на «Тантале», в приступе гнева и паники выбросят Нормана за борт, убив тем самым наследников своей династии, что навсегда лишило бы их притязаний на власть. Собор Бескрылых сместил Ащоргена с должности, приговорил к выщипыванию всех его перьев и бессрочному изгнанию с Кша-Пти.

Императоры Ристр и Ретто – быстро растут и по очереди путешествуют. Они еще не переросли свою младенческую телепатическую связь, что обычно происходит с птенцами квоков годам к трем. И неизвестно, перерастут ли – ведь из одного двухжелткового яйца птенцы выводятся не в каждом тысячелетии.

Елена Щетинина

Майк Гелприн

Борт Нью-Йорк – Тель-Авив

«Начинается посадка на рейс компании “Американ Эйрлайнз” Нью-Йорк – Тель-Авив…»

Пятидесятилетний Джерри Транкс по прозвищу Два Ствола двинулся на посадку одним из первых. Прозвищем Джерри был обязан привычке носить в левой подмышечной кобуре наградной «Глок», в пару к служебному «Сигу» в правой. В федеральной службе воздушных маршалов на подобную вольность смотрели сквозь пальцы. Два Ствола, хотя звёзд с неба и не хватал, был на хорошем счету. Исполнительный, трудолюбивый, он сопровождал потенциально опасные рейсы вот уже без малого десять лет.

Джерри предъявил на контроле посадочный талон, паспорт и неспешно зашагал по узкому коридору телескопического трапа.

– Добрый день, сэр.

Транкс коротко кивнул светловолосой, фигуристой Бренде Уилсон, буркнул в ответ что-то неразборчивое и шагнул в салон. В последнее мгновение он всё же не удержался и едва уловимо подмигнул Бренде. Воздушному маршалу не подобало чем-либо отличаться от обычных пассажиров, тем более афишировать знакомство с экипажем. Особенно тот вид знакомства, который в последнее время установился со старшей бортпроводницей.

– Кажется, у тебя и вправду два ствола, милый, – простонала однажды разметавшаяся на гостиничных простынях Бренда. – Ох, что же ты со мной делаешь…

Джерри мотнул головой, отгоняя воспоминания, занял место в последнем ряду бизнес-класса и приступил к профессиональным обязанностям. Три с половиной сотни посадочных мест – триста пятьдесят цепких, внимательных взглядов – по одному на пассажира. Особой наблюдательностью маршал не отличался, физиономистом был весьма посредственным, но Устав предписывал проводить фейсконтроль. Уставы Джерри Два Ствола уважал.

«Хасидская семья – пожилой ортодоксальный еврей с блеклой некрасивой женой, четверо очкастых детей-погодков. Опасности не представляют, отфильтрованы».

«Дама лет сорока, строгое лицо, деловой костюм – опасности не представляет, отфильтрована».

«Шумная молодёжная компания – четыре пары лет по восемнадцать-двадцать – безобидные туристы – отфильтрованы».

«Худосочная, невзрачная девица неопределённого возраста – отфиль…»

Джерри перевёл взгляд на следующего пассажира и мысленно подобрался. Тощий, нескладный мужчина лет тридцати. Вытянутое длинноносое лицо, запоминающееся, с нестандартными, едва ли не трагическими чертами. На лбу испарина, хотя в салоне прохладно. Свежая царапина на щеке – видимо, порез при бритье. Ручной клади нет, пальцы беспокойно теребят верхнюю пуговицу рубахи. Явственно нервничает, возможно, не в себе. Похож на киноактёра Николаса Кейджа. Может статься, и вправду актёр.

Яша Либерман по кличке Либермот никакого отношения к кино не имел. Был он мелким, зато удачливым мошенником с Брайтон-Бич, а нервничал оттого, что в данный момент банально уносил ноги. Многочисленные Яшины партнёры и знакомцы – уличённые в финансовых махинациях владельцы и совладельцы разномастных липовых бизнесов – уже вовсю строчили чистосердечные признания. Либермота же в который раз выручила феноменальная интуиция – врождённое, под стать звериному, чутьё на опасность. Со съёмной квартиры Яша ушёл через чёрный ход за полчаса до появления копов, а сутки спустя обзавёлся подложным паспортом и авиабилетом на Землю обетованную. Задерживаться там Либермот, впрочем, не собирался. Мир велик – предприимчивому и не обременённому комплексами космополиту тёплое место в нём всегда найдётся. Главное – вывернуться из-под уже нависшей над головой дубины американского правосудия, а там временно отвернувшаяся удача непременно вернётся.

В отличие от Яши, Муслим аль-Азиз подозрений у маршала не вызвал. Был он крепок, подтянут, смугло-кож, невозмутим и спокоен. Дорогой, с иголочки, костюм, белоснежная накрахмаленная сорочка, строгий галстук создавали образ человека респектабельного и надёжного. Упакованный в шикарную коробку дорогущий радиоуправляемый квадрокоптер в правой руке респектабельность и надёжность усиливал. По легенде квадрокоптер предназначался в подарок палестинскому племяннику, праздновать совершеннолетие которого и отправлялся в сектор Газа состоятельный американский дядюшка.

Ни племянника, ни состояния у Муслима аль-Азиза отродясь не бывало. Зато у него была вера. Унаследованная от предков святая правая вера, которой десять часов спустя предстояло пройти испытание. Муслим готовился к этому испытанию с младых ногтей, с того самого дня, когда ему, семилетнему ещё несмышлёнышу, объяснили, что такое пояс шахида, и сообщили о героической смерти отца.

Муслим отыскал в салоне свои ряд и место, бережно пристроил на багажную полку квадрокоптер и, поморщившись, уселся по левую руку от неопрятного задохлика с вытянутой плаксивой рожей, явного еврея и нечестивца.

– Как поживаете? – осведомился задохлик, скорчив ещё более унылую рожу и рукавом утерев со лба пот. – Меня Яшей зовут, фамилия Либерман. По-русски, часом, не говорите? Нет? Нехорошо с вашей стороны. Стесняюсь спросить, вы просто американец или таки араб?

* * *

В трёх сотнях футов от заправляющегося пассажирами «Боинга» угольно-чёрный, приземистый, губастый Джошуа Уолш отдавал последние распоряжения грузчикам. Был Джошуа их бригадиром, а заодно и благодетелем – за сбыт извлечённых из пассажирских чемоданов ценностей отвечал он. Он же распределял по бригаде половинную долю прибыли, вторую половину оставляя себе. Это было справедливо – рисковал Джошуа намного больше остальных-прочих.

Был бригадир не робкого десятка, но на этот раз трусил отчаянно. Информацию, поступающую от сканирующих багаж работников службы безопасности, он уже обработал. Айфоны, планшеты, кинокамеры, упакованные незадачливыми пассажирами в баулы и чемоданы, были сноровисто изъяты и отправлены отвечающему за вынос ценностей с территории аэропорта таможеннику. Оставалось, однако, самое главное.

Джошуа перевёл дух и скомандовал:

– Готовы? Пошли!

Работяги направили забитый багажом автопогрузчик к выходу на лётное поле, а бригадир шагнул к трём заботливо отставленным им в сторону чемоданам. Два из них были пошарпанными, видавшими виды и отличались от собратьев лишь наклеенными по торцам переводными картинками с вставшим на задние лапы львом. Третий чемодан Джошуа сдёрнул с подающей конвейерной ленты наугад. Бригадир огляделся по сторонам и замер в нерешительности и опаске. Место было проверенным – мёртвая зона с то и дело барахлившей, а сегодня и вовсе выведенной из строя видеокамерой. Грузчики излишним любопытством не отличались. И, тем не менее, Джошуа трусил. Несмотря на богатый опыт и сноровку, его трясло, колотило от страха. То, что предстояло проделать, было опасно, смертельно опасно, бригадир явственно это осознавал. Можно было, конечно, схитрить – отправить чемоданы вслед за остальными, а седому, носатому Аббасу наврать потом, что не срослось.

Нельзя, переступив с ноги на ногу, отчётливо понял бригадир. Нельзя наврать. Долг Аббасу достиг без малого трехсот тысяч – суммы, которую Джошуа Уолш за последние десять лет потратил на героин, промотал на девок и проиграл в казино. И теперь либо он выполнит то, что велел Аббас, и долг аннулируется, либо… Церемониться седой, похожий на стервятника старик не станет. Мигнёт любому из подручных, и…

Джошуа тяжело выдохнул и, наконец, решился. Он резко потянул на себя ближайший чемодан, рывком расстегнул молнию. Металлический овальный предмет, похожий на безобидный кухонный поднос, только со сферической выемкой по центру, вынырнул из кучи тряпья и скользнул в ладони. Секундой позже из соседнего чемодана Джошуа выудил ещё один, в точности такой же. Вслед за ним – заполненную бурым порошком стеклянную банку, перетянутую наклейкой с надписью «Кофе». Миг спустя «подносы» схлопнулись, намертво зажав банку в центральных выемках. Воровато оглянувшись, Джошуа расстегнул молнию третьего чемодана, того, что выбрал наугад. Сунул сборку в его разверстое чрево и завалил тряпьём.

Часом позже, отбатрачив смену, Джошуа Уолш выбрался из здания терминала и зашагал к автостоянке. На душе у него было спокойно и радостно.

– Я никому ничего не должен, – напевал себе под нос Джошуа. – Никому. Ни хрена. Ни цента.

Впереди ждали двое суток заслуженного отдыха. Можно было закатиться в Атлантик-Сити, сразиться в баккара или попытать счастья в рулетку. Можно было принять дозу и снять в баре лихую девчонку. Можно было… от обилия радужных перспектив Джошуа едва не облизывался.

* * *

«Заканчивается посадка на рейс компании “Американ Эйрлайнз” Нью-Йорк – Тель-Авив…»

Потягивая поднесённый Брендой апельсиновый сок, Джерри Транкс по прозвищу Два Ствола методично изучал последних поднимающихся на борт пассажиров.

«Пожилой господин в роговых очках с редкой бородкой и кустистыми бакенбардами, опасности не представляет, отфильтрован».

«Суетливая супружеская пара с вихрастым мальчишкой лет десяти, отфильтрованы».

«Рослая длинноногая красавица с золотистыми волосами, щедрой грудью и годовалым младенцем на руках. В глазах что-то… – Два Ствола напрягся, вгляделся пристальнее. – В глазах печаль, – заключил он. – Красотка явно грустит – видимо, рассталась с любезным дружком. Опасности не представляет. Отфильтрована…»

С любезным дружком Леночка Макарова рассталась, едва родилась Ксюша. Оформить с ней отношения Борис так и не удосужился, а скорее всего, и не собирался. Познакомился на сетевом дизайнерском сайте два года назад, увлёк, влюбил в себя, зазвал в гости. Пара месяцев прошла, будто сплошной праздник. Трехкомнатная квартира в центре Манхэттена, рестораны, банкеты, званые вечеринки. Сослуживцы Бориса на Леночку заглядывались, улыбались, подмигивали, нахваливали её эскизы. Потом случился залёт. Детей Борис не хотел, но Леночка об аборте и слышать не желала. Их ждало счастливое и непременно светлое будущее – она красива, талантлива, рядом амбициозный, целеустремлённый и, главное, любящий мужчина, к тридцати годам успевший уже сделать карьеру. Осталось родить ему очаровательную дочку, подучить английский, устроиться по специальности – о дальнейшем Леночка не задумывалась. Не задумывалась ни на пятом месяце, ни на седьмом, хотя на банкеты Борис её больше с собой не брал, в рестораны не водил, а, напротив, с каждым днём всё больше мрачнел и всё дольше задерживался на работе.

– Вот тебе полторы тысячи, – сказал Борис, когда Леночка выпорхнула из родильного отделения с Ксюшей на руках. – На билет хватит.

– Н-на какой б-билет? – запинаясь, переспросила Леночка. – Т-ты о чём?

Борис фыркнул.

– Парни были правы, – буркнул он, – ты патологическая, непроходимая дура. Не пойму, как сам этого не замечал. На билет в Мухосранск, Россия, или откуда ты там.

Билет Леночка брать не стала – некоторое время она ещё рассчитывала, что всё образуется. К тому же, сначала ей повезло – по объявлению в «Русской рекламе» нашлось место няньки в обеспеченной эмигрантской семье. Год спустя, когда необходимость в няньке отпала, Леночку рассчитали. Денег едва хватило на билет в родной Краснодар. С двумя пересадками – через Тель-Авив и Дубай.

Леночка нашла своё место в двадцать седьмом ряду. Благодарно улыбнулась вставшему, чтобы дать ей пройти, смуглому парню в строгом костюме при галстуке. Затем другому – тощему, с унылым длинноносым лицом.

– Как поживаете? – по-русски зачастил длинноносый, едва Леночка, баюкая спящую Ксюшу, опустилась в кресло у иллюминатора. – Меня Яшей звать, фамилия Либерман. Можете запросто называть Либермотом. Вы ведь говорите по-русски? Ну, слава богу – будет, с кем поболтать в пути. А то этот басурманин, – Яша кивнул на соседа слева, – ни бельмеса по-нашенски. И вообще не нравится мне он. А вы, стесняюсь спросить, просто русская или таки еврейка?

* * *

Бренда Уилсон вздохнула, прислонившись к салонной перегородке. Вот и еще один рейс, затяжной, скучный и, главное, бесперспективный. На обратный, из Тель-Авива, она не рассчитывала. Как обычно, с исторической родины в гости к более удачливой родне полетят шумные еврейские семьи с горластыми властными мамашами, тихими забитыми мужьями и юркими, похожими друг на друга, как горошины из одного стручка, детишками. Ставку на израильтян она перестала делать три года назад, когда одна из таких бронебойных идиш-мамэ сурово, не стесняясь в выражениях, отчитала при Бренде своего сынка за то, что притащил домой «гойку и прошмандовку». Сынок – владелец крупной торговой фирмы и акула ювелирного бизнеса – молча, потупив глаза, кивал и медленно, по полдюйма, отодвигался в сторону от своей еще пять минут тому назад суженой. В середине тирады Бренда не выдержала, выкрикнула матерный загиб времен нищего бруклинского детства, показала средний палец, плюнула на белоснежный ковер и выскочила прочь, едва сдерживая слезы. Ювелирная акула ей так и не перезвонил, и Бренда вычеркнула семитов из списка потенциальных мужей.

По долгу и по любви она замужем уже была – теперь нужно было выходить по расчету.

По долгу случилось через семь недель после выпускного, когда месячные так и не пришли. Денни Томсон был мил, застенчив и чуть заикался – особенно сильно, когда звал Бренду составить ему пару на выпускном балу. Это не помешало ему той же ночью в машине быть горячим, неистовым и ненасытным. Она ждала ребенка от Денни – в этом Бренда не сомневалась, – но родители юного отца ей не доверяли. Приблизительный подсчет говорил о том, что Денни они зачали, когда сами были еще школьниками – но робкий намек Бренды на это вызвал истерику и скандал. В общем, она никогда не умела разговаривать с мамашами своих женихов.

Денни ушел из дома, и они поселились в старом трейлере на городской окраине. О колледже не приходилось и мечтать, от токсикоза Бренда блевала дальше, чем видела, друзья и подруги делали вид, что их и знать не знают – как-то не так молодая пара представляла себе счастливую семейную жизнь. Денни устроился помощником механика в автомастерскую, приходил домой, воняющий бензином и маслом, вызывая у жены новые рвотные позывы. Отлученный от постели, заливал горе пивом – пока однажды с похмелья не забыл как следует закрепить домкрат. Хоронили Денни в закрытом гробу, пока Бренда приходила в себя под капельницей после выкидыша.

По любви было четыре года спустя – когда Бренда проходила кастинг на девятнадцатый сезон «Топ-модели по-американски». Во второй тур она не вышла, Тайру Бэнкс и судей не видела и даже на экране в телеверсии мелькнула лишь на пару секунд, в массовке, со спины. Зато там она встретила Зеда.

Совершенно безумный, длинноволосый, бисексуальный, весь в татуировках, неразлучный со своим верным фотоаппаратом даже в постели, он очаровывал, сбивал с ног бешеными волнами идей, слов, жестов, мимики. Для него не существовало табу, запретов или предписаний – он нарушал их так легко и беззаботно, что поневоле хотелось следовать за ним, как кролик за удавом. Бренда влюбилась, а Зед… Зед, наверное, тоже. Зачем-то же он решил на ней жениться?

Свадьба мало что изменила в привычном раскладе вещей. Через их дом проходили вереницы друзей, приятелей и шапочных знакомых. Бренда начала прикладываться к бутылке и с боязливым интересом поглядывать на кое-что более крепкое и запретное. Зед в обнимку с фотоаппаратом и кинокамерой то и дело мотался по миру на хвосте у очередной сумасшедшей модели. Семейное счастье закончилось после его поездки в Таиланд – он говорил, что в Таиланд. На подхваченную там странную болезнь они с Брендой поначалу не обратили внимания: ну что-то венерическое, велика ли беда? Оказалась, что велика. Критически велика.

После Денни Бренда вычеркнула тихих обывателей. После Зеда – искрящуюся богему. «Акула» заставил её забыть о евреях. Ещё несколько скоротечных романов, которые ни к чему не привели, – о спортсменах, азиатах и женщинах. Ей нужны были покой и уверенность в завтрашнем дне. Их обещали деньги и гарантировали большие деньги – только вот неоткуда было их взять.

Оставался воздушный маршал… Бренда протёрла руки влажной салфеткой: что-то навязчиво и непрерывно зудело около локтя, будто навозная муха. Маршал был запасным вариантом, настоящую ставку Бренда на него не делала. Так, тренажер, чтобы не растерять навыки и уверенность в себе. Исполнительный и недалёкий служака – натасканный на запах неприятностей пёс. Породистый, но явно малообеспеченный, а то и нищий. Идея брака по расчёту с воздушным маршалом сочеталась плохо.

Рука продолжала чесаться. Бренда рассеянно потерла ее о перегородку.

* * *

«Две мусульманки в хиджабах, – мысленно регистрировал Джерри последних пассажиров. – При посадке прошли через усиленный контроль, возможно, через персональный досмотр. Тем не менее, на заметку».

«Шоколадного цвета здоровяк, кряжистый, круглоголовый, узлы мышц распирают ношеную гимнастёрку со споротыми нашивками. Обритый наголо череп прикрыт ермолкой, на бычьей шее золотая цепь со звездой Давида. Марокканский еврей-сефард».

Два Ствола проводил пассажира уважительным взглядом – на такого при случае можно было положиться.

«Группа раскосых, низкорослых азиатов. Опасности не представляют. Отфильтрованы».

«Толстячок с дурацкой улыбкой до ушей, будто приклеенной к физиономии. Отфильтрован».

«Долговязая морщинистая старуха в чёрном, прямая, как палка. Похоже, последняя: больше в проходе никого нет. Отфиль…»

Два Ствола, не закончив мысленной фразы, подался вперёд и вгляделся пристальнее. Что-то мешало ему отфильтровать старуху в не представляющее опасности человеческое стадо. Что-то необычное было в ней, особенное, но не печаль с тоской, как у грудастой красавицы с младенцем, а нечто совсем иное. Джерри сморгнул, затем мотнул головой и проводил старуху растерянным взглядом. Что именно особенного было в ней, определить воздушный маршал не смог.

Ступая размеренно и твёрдо, Циля Соломоновна шагала между рядами. Особенного было в ней с лихвой. Были ленинградская блокада и колымские лагеря. Были толковища и поножовщины с матёрыми зэчками. Были побег, поимка, новый срок и амнистия. Были медсестринские курсы и практика в тюремных стационарах. Были госпиталь под Кандагаром, раненые, снова раненые и ещё. Были моджахедская контратака, и застреленный срочник-сержант, и его «АКМ», подраненной птицей бьющийся в руках. Были пуля в предплечье навылет и осколок, на излёте распоровший низ живота. Были сепсис, кома, реанимация, возвращение в Ленинград, диссидентство и койки в психиатрических лечебницах. И был ещё Игорь Львович, хирург божьей милостью, первая и последняя любовь, поздняя. По вине кандагарского осколка – бездетная. Затем была эмиграция. И еврейское кладбище на границе Бруклина и Квинса, где Игорь Львович лёг под плиту.

Два года назад Циля Соломоновна разменяла девятый десяток. Родни не осталось, и жизни осталось чуть. Отставной прапорщик медицинской службы Ц.C. Гершкович летела на историческую родину умирать.

* * *

Откинувшись в кресле, сложив на коленях руки и смежив веки, Муслим аль-Азиз готовился к тому, что ему предстоит. Бомба в багажном отсеке – почтенный Аббас клялся в том на Коране. Осталось выждать семь часов с минутами. Затем снять с полки замысловатую детскую игрушку. Переключить тумблер на управляющем устройстве. И отправиться туда, где правоверного ждёт богатая, сытая, беззаботная жизнь.

Сомнений не было – к этому поистине великому дню Муслим готовился двадцать лет.

– Велик Аллах, – сказал маме почтенный Аббас на третьи сутки после известия о смерти отца. – Я позабочусь, чтобы вы не знали нужды. Не благодарите: настанет день, и Аллах поможет вернуть мне долг.

Вернуть долг предстояло Муслиму. Сверстники посещали школы и поглощали знания. Муслим черпал знания из Священной книги. Сверстники ели от пуза, зачитывались приключенческими романами и гоняли по вечерам в кино. Муслим постился и молился, усмиряя плоть. Наизусть заучивал суры, укрепляя веру. И дважды в день посещал спортзал, закаливая тело. Младшие братья окончили школу, закрутили по два-три скоротечных романа и нашли себе жён. Муслим ни разу не прикоснулся к женщине. Он ждал. Ждал ту, вторую жизнь, сытую и праздную. Кто-кто, а он её заслужил.

На переходе из этого мира в лучший Муслима подстерегала боль. Это было основным обстоятельством, препятствующим умиротворению и покою. Боли Муслим боялся с детства – подавить эту боязнь ни тренировками, ни молитвами не удавалось.

«Не думай об этом, – в сотый, в тысячный раз твердил себе он. – Боль необходимо перетерпеть. Тем более, если Аллах окажется милосерден, терпеть придётся недолго».

Не думать не получалось – мысли упорно возвращались к предстоящим болевым ощущениям. Самое скверное было в том, что Муслим не знал, как именно он умрёт. Задохнётся ли, когда в салоне не останется воздуха, замёрзнет ли от неминуемого жестокого холода или разобьётся при крушении самолёта. Воображение раз за разом рисовало отвратительные картины – удушье, затяжное падение, пронзающий сердце лёд. К тому же, неимоверно раздражал еврейский недоумок по правую руку. Он не закрывал рта, пыхтел, потел, реготал и то и дело, задевая Муслима локтем, бурно жестикулировал. По-видимому, в планы этого негодяя входило соблазнение смазливой и явно блудливой девки с пищащим младенцем на руках.

«Провалиться тебе в Джаханнам», – в сердцах пожелал соседу Муслим. Миг спустя, осознав, что именно туда тот вскоре и провалится, он наконец-то расслабился и вздохнул с облегчением.

* * *

Вовка Мартынов – до сих пор Вовка, несмотря на пятый десяток и центнер с лишком веса – опасался летать. Однажды шестилетним деревенским парнишкой он вышел поутру в лес за ягодами. Ночью грохотала гроза, но к рассвету она унялась, восходящее солнце ласкало листву первыми, нежаркими ещё лучами. Вовка попетлял по узкой извилистой тропе, добрался до опушки заветной лесной полянки и оцепенел. Он едва узнал место. Там, где в мокрой траве должна была прятаться спелая, налитая соком и солнцем земляника, громоздилась искореженная груда металла. Пахло чем-то едким, масляным и тошнотворно-сладковатым – так пахло однажды, когда гусеницы отцовского трактора размазали крота. Под ногами влажно чавкала жижа, в которой тонули ошмётки бумаги, клочья ткани и мусор. На деревьях трепыхались, будто развешанные сушиться, красные тряпки. Вовка огляделся в растерянности и обмер. На него с ветки старого, расщепленного молнией дуба, смотрела человеческая голова без тела. Смотрела и шевелила толстыми, набухшими от крови губами.

О том, что именно он тогда видел, Вовка понял лишь через несколько лет – до этого на все его расспросы родители отвечали невразумительно и уклончиво, а деревенские бабки лишь бубнили что-то про бедного мальчишечку и его несчастные глазоньки. Парни постарше, впрочем, болтали про упавший самолет, но делиться деталями с мелюзгой не собирались. Поэтому Вовка уразумел, что это был за запах и что за красные тряпки висели тогда на деревьях, лишь когда ему стукнуло десять. Ужаснулся и обещал себе никогда не летать.

Сначала обещание удавалось сдерживать с легкостью – у бедного студента, а затем небогатого инженера средств хватало разве что на плацкарту. Однако в девяностых Вовка резко сменил вид деятельности: открыл кооператив, за ним другой и начал крутиться. Ему везло: вскоре кооперативы срослись в торговую фирму средней руки. Появились деньги, а вместе с ними и обязанности. Например, как сейчас – летать на встречи с деловыми партнерами. Поезда через океан пока ещё не ходили.

От страха Вовку неизменно спасал запасённый в дьюти-фри алкоголь. Крепкое деревенское здоровье, натренированное на дедовом самогоне, шутя справлялось с лошадиными дозами буржуйского пойла. Вовка двигался по трапу твердой походкой, безошибочно находил свое место в салоне, отточенным движением закидывал ручную кладь на багажную полку и мгновенно засыпал, стоило только принять сидячее положение и пристегнуть ремни. Так же автоматически он просыпался, едва шасси касалось земли – совершенно трезвым, отдохнувшим и ничего не помнящим о полете.

* * *

Борясь со сводящей скулы зевотой, Джерри Транкс по прозвищу Два Ствола в очередной раз пересёк салон. Заканчивался седьмой час полёта, «Боинг» целеустремлённо прошивал ночь, идущую уже на убыль. Пассажиры один за другим начали пробуждаться и потягиваться, разминая мускулы.

Джерри расслабленно шагал по проходу, фиксируя взглядом сонные лица лишь по привычке, автоматически. Инциденты и чрезвычайные ситуации крайне редко возникали в пути: если что экстраординарное и случалось, происходило это на взлёте или, чуть более часто, на посадке.

Маршал мысленно сплюнул через левое плечо, чтобы не накликать беду. Тоже автоматически – по старой, въевшейся в плоть и всосавшейся в кровь армейской привычке избегать чертовщины, даже если в эту чертовщину не веришь.

На взлёте инцидентов не произошло, если не считать получасовой задержки из-за неявки на борт пассажира, сдавшего два чемодана в багаж. По документам значился пассажир гражданином Ливана Омаром Хуссейном, а в изъятых из багажного отсека по факту неявки чемоданах ничего предосудительного не нашлось. Получив служебное уведомление, Джерри лично удостоверился, что кресло «Д» в шестнадцатом ряду пустует, отправил подтверждение курирующему рейс коллеге и выбросил происшествие из головы. Неявка делом была весьма заурядным и случалась в основном по рассеянности. Сейчас этот Хуссейн наверняка клял себя за ротозейство в ожидании следующего рейса.

Воздушный маршал ошибся – растяпой и ротозеем Омар Хуссейн не был. Посадочный талон на тель-авивский рейс он порвал, а обрывки спустил в унитаз через пять минут после того, как избавился от багажа – двух пошарпанных чемоданов, отличающихся от прочих наклеенными по торцам переводными картинками со вставшим на задние лапы львом. Ещё через четверть часа ливанец зарегистрировался на каирский рейс и вскоре благополучно отбыл в Египет.

Джерри добрался до последнего ряда пассажирских кресел. В хвостовом кухонном отсеке бортпроводники уже разогревали завтрак для экономкласса. Маршал выцепил взглядом стройную фигурку Бренды и непроизвольно растянул губы в улыбке. В Тель-Авиве экипажу предстоит провести целые сутки – времени хватит и сводить Бренду куда-нибудь в ресторан, и вволю отоспаться рядом с ней на широченной гостиничной кровати, и, меняя позы, погонять её по этой кровати в перерывах между сном.

«Может, всё-таки жениться на ней? – в который раз подумал Джерри. – Разница в возрасте не так уж велика. Выйти, наконец, в отставку – по выслуге лет ему полагается более-менее приличная пенсия. Прикупить небольшой домик где-нибудь в Джорджии или в Луизиане. Чтоб непременно была речка неподалёку и лес. Заводить детей им с Брендой уже поздновато, но зачем обязательно детей? Можно, к примеру, завести собаку – лучше всего охотничью. Джерри давно хотел собаку, но как, спрашивается, её держать, когда треть жизни проводишь в воздухе, а ещё одну треть – на чужбине».

Маршал зашёл в туалетную комнату, справил малую нужду и неспешно принялся за бритьё. Размечтался, невесело думал он, водя по щекам электробритвой. Ещё вопрос, согласится ли Бренда за него выйти. Скорее всего, нет: с её внешностью вполне можно найти партию и получше. К тому же, дважды замужем она уже побывала и рассказывала об обоих браках неохотно, с едва скрываемым раздражением. Как, впрочем, и сам Джерри о своём, давнем и скоротечном.

В дверь туалета нетерпеливо постучали. «Если дама, – внезапно решил Джерри, – значит, на счастье – сегодня же вечером он сделает бортпроводнице предложение. А если мужчина – воздержится».

Снаружи, недовольно поджав дряблые губы, ожидала своей очереди та самая длинная, костлявая, выряженная в чёрное старуха. Не судьба, досадливо подумал воздушный маршал. С одной стороны это, конечно, дама. С другой – на предвестницу счастья старая карга явно не походила.

* * *

«Сексот, – безошибочно определила Циля Соломоновна, встретившись взглядом с коротко стриженым, разящим дешёвым одеколоном коренастым молодчиком не первой молодости. – Морда кирпичом, глаза недобрые, будто колючие, как у них у всех. Типичнейший вертухай».

Сексотов и вертухаев она терпеть не могла с юных лет, с лагерей. Интересно, кого этот бездельник тут пасёт. Не того ли красавчика-арабчонка в двух рядах впереди по ходу? В отличие от маршала, физиономисткой Циля Соломоновна была отменной и в людях разбираться умела едва ли не с первого взгляда. Арабчонок ей сразу не понравился, как, впрочем, и его еврейский сосед с кислым выражением на физиономии, будто скушал червивый компот. Зато девочка с годовалой малышкой была славная. И, разумеется, несчастная – Циля Соломоновна мгновенно уловила исходящий от неё душевный надлом.

Сейчас оба неприятных типа топтались в проходе, пока девочка мучилась, пытаясь переодеть заходящуюся криком малышку на откидном столике. Циля Соломоновна решительно шагнула вперёд.

– Дай мне, – потребовала она. Сноровисто, в полминуты, сменила подгузники, штанишки, кофточку и вернула девочке мигом притихший свёрток. – Брошенка?

Девочка зарделась, затем кивнула.

– Меня Леной зовут. Дочку – Ксюшей. Спасибо, как же ловко это у вас получилось.

Циля Соломоновна пожала тощими старческими плечами.

– Я медсестра.

Ещё славным был сосед по левую руку – здоровенный, круглоголовый, шоколадного цвета марокканский еврей-сефард по имени Абрахам бар Шимон. Был он бездетным вдовцом тридцати пяти лет от роду, старшим сержантом элитной парашютно-десантной бригады «Цанханим» армии обороны Израиля ЦАХАЛ.

Через пять минут после знакомства Циля Соломоновна признала соседа не просто славным, а своим, сродственным, будто не раз они скубались бок о бок против лагерной дряни или, сменяя друг дружку, таскали на себе раненых с передовой.

Беседовать с Абрахамом было непросто – оба знали разве что сотню-другую слов на английском и с немалым трудом понимали идиш. Выручала русская нецензурщина, которой старший сержант в избытке нахватался от сослуживцев – репатриантов из России.

Надо их сосватать, решила Циля Соломоновна, усаживаясь на своё место рядом с Абрахамом. Отличная выйдет пара.

– Нравится? – напрямую спросила она, кивнув в сторону новой знакомой.

Старший сержант, явно смутившись, утвердительно цокнул языком. Циля Соломоновна по-свойски потрепала его по щеке и, мешая воедино слова на трёх языках, сообщила:

– Сейчас я вас познакомлю, сынок. Вставай, пойдём. Учти – никакого мата. Она хорошая девочка.

* * *

«Хорошая девочка, – заключил Джошуа Уолш, бесцеремонно разглядывая соседку за барной стойкой, черноволосую и черноглазую, умело накрашенную смуглянку. – Странно, что впервые здесь её вижу».

Час назад посыльный носатого Аббаса подтвердил Джошуа, что его долг погашен. По этому поводу бригадир грузчиков находился в приподнятом настроении и успел уже хлопнуть четыре шота текилы.

– Джош, – представился он. – Что, если я тебя угощу?

Смуглянка приязненно улыбнулась.

– Лейла. Я не против. «Блади Мэри» со льдом, пожалуйста.

Джошуа заказал коктейль.

– Я живу тут неподалёку, – небрежно обронил он. – Выпивки полна задница. А ещё имеется порошок. Высшей пробы, не сомневайся – чистая, отличная дурь.

– Да? Сотня баксов тоже имеется?

– Не сомневайся.

– Что ж, пойдём.

Наутро Джошуа Уолша нашли мёртвым в собственной прихожей. Дверь в квартиру оказалась почему-то не заперта. Кровь уже свернулась, пальцы Уолша деловито глодала толстая, старая, с проседью на морде крыса. Увидев людей, она вытерла усы и неторопливо, вразвалку, потрусила прочь. Джошуа глядел в потолок невидящими глазами, пена на губах запеклась и слиплась в беловатую коросту. От трупа несло мочой, фекалиями и едва уловимо – мускусом и розовым маслом.

– Передоз, – небрежно бросил прибывший по адресу опытный коп напарнику-новобранцу.

– Соседи говорят, что видели с ним какую-то девку, – неуверенно возразил тот. – Индуску или арабку, по их словам.

– Соседи? – деланно удивился опытный. – Такие же фрики и наркоманы, как этот? Пускай болтают, их проблемы.

Напарник секунду помялся и согласно кивнул.

* * *

Мерное гудение двигателей убаюкивало. Пассажиры мирно дремали, переваривая ланч. Бренду тоже затягивало в вязкое, покойное состояние дремоты. Затягивало в сон и будило воспоминания.

– Бри! – кричал Зед из спальни. Он называл ее Бри, как любимый сыр. – Бри! Пить!

Утром она уже оставила воду возле его кровати – сама она теперь спала на матрасе на кухне – полтора галлона, но Зеда постоянно терзала жажда.

Она набрала из-под крана воды – Зеду все равно, что пить, лишь бы прохладное и жидкое – и осторожно понесла в спальню. Уже в коридоре в горле начало щекотать от удушливого сладковатого запаха. В кухне круглосуточно работала вытяжка, но стоило перешагнуть через порог, как тяжелый, вязкий воздух окутывал Бренду подобно ватному одеялу.

– Бри… – позвал уже не тот звучный, красивый голос, что она знала, а сухой, прерывающийся сип. – Бри… Пить…

Она задержала дыхание и шагнула в спальню. Глаза заслезились, губы слиплись, мерный гул жужжащих мух заложил уши. Некогда белоснежные, а теперь зеленовато-бурые простыни на кровати горбились, скрывая под собой что-то – Бренда попыталась разглядеть в этом «что-то» знакомые очертания, но не смогла увидеть даже контуры человека.

– Бри… – донеслось сквозь мушиное жужжание.

Она поднесла стакан, стараясь не смотреть на то, что потянулось за ним из-под простыней. Но краем глаза уловила всё же что-то беловато-розовое, пульсирующее, живущее своей жизнью, лишь очертаниями напоминающее человеческую руку. Липкое и горячее ухватило стакан и коснулось ее пальцев. Бренда вздрогнула, стакан выпал, обдав ноги прохладными брызгами – а липкое и горячее перехватило ее ниже локтя и потянуло к себе…

Мухи поднялись в воздух.

Бренда заорала – мухи залепили ей рот, щекотно проскользнули в горло. Она вырвала руку, сминая липкое и горячее, отдирая его от костей, когда-то бывших Зедом. Оскальзываясь и спотыкаясь, она побежала прочь из комнаты, прочь из дома, прочь из этого этапа ее жизни.

Ночь она провела в отеле, следующие три – в гостях у друзей, отшучиваясь на вопросы о Зеде незамысловатыми байками. Полицию соседи вызвали лишь через неделю, когда все уже было кончено. Зеда вынесли из спальни в нескольких мешках. Над ними роились и жужжали мухи…

– Бренда!

Её резко потрясли за плечо, она вздрогнула и открыла глаза.

– Бренда, я не собираюсь за тебя работать! – губы бортпроводницы Мириам Ковальски были поджаты, в глазах плескались зависть и злость. – В девятнадцатом ряду мальчишку стошнило – иди, разберись.

Мириам положила глаз на воздушного маршала – она сама призналась Бренде в пересменке между рейсами, хватив лишку в баре и глотая пьяные слезы.

– Не про тебя, – выслушав признание, бесстрастно сказала подружке Бренда. – Джерри не нравятся коротко стриженные плоские брюнетки.

Подружками с того дня они быть перестали…

Бренда помотала головой, пытаясь стряхнуть остатки сна. Он по-прежнему туманил сознание, а ещё горячо жгло и зудело около локтя.

* * *

Ксюша проснулась, едва принесли завтрак. Леночка с опаской заказала при бронировании детское меню – мало ли, что могли туда намешать, – но выбора не было. Сама она вот уже три дня питалась лишь дешевыми супами и гамбургерами.

Ей было неуютно в самолете, со всеми этими богачами, которых ждало впереди прекрасное, светлое будущее. Хотела бы она пускай даже ненадолго почувствовать себя уверенной в завтрашнем дне, обеспеченной, беззаботной…

Леночка скосила глаза на выряженную в чёрное долговязую еврейскую старуху, ту, что так ловко справилась с переодеванием Ксюши. Старуха с жаром переговаривалась о чём-то с темнолицым крупным парнем по имени Абрахам. Час назад она представила его Леночке, проделав это с элегантностью свах из старинных романов.

Был этот Абрахам вдов, бездетен, с героическим военным прошлым. Сильный, основательный и надёжный, женским чутьем определила Леночка. Конечно, она не готова была кидаться, как в омут головой, в новый роман. Но парень сразу показался… показался… важным для неё, что ли. И для Ксюши, особенно для Ксюши, Леночка сама не понимала, почему.

Зажав в пухлом кулачке пластмассовую ложку, Ксюша заколотила вдруг по пюре. Во все стороны полетели брызги, угодив, в том числе, и в тарелку длинноносого соседа.

– Ох, извините, – пролепетала Леночка, схватив дочку за руки.

– Пустяки, – бормотнул длинноносый. – Будем считать, что это таки тоже кошерное.

Он явно был чем-то встревожен и держался настороже. Он больше не хохмил и не улыбался, как семь часов назад, когда «Боинг» только оторвался от взлётной полосы.

* * *

Ночью Либермот не сомкнул глаз. Нервное напряжение, отпустившее его, едва самолёт взлетел, вернулось и теперь с каждым часом усиливалось. Яша шкурой чуял опасность. Угроза сгущалась, давила, а когда темноту в иллюминаторе сменили утренние вязкие сумерки, стала нестерпимой.

Чутью Либермот верил безоговорочно. Именно оно не раз выручало его, останавливало, уберегало от беды.

На пятнадцатилетней давности махинациях с левым бензином Яша Либерман, тогда ещё новоиспеченный эмигрант из Одессы, сделал пятьдесят тысяч. Его родной дядя, старый Рувим Либерман, сделал миллион. Рувим получил десять лет, племянник – бесценный опыт. Последнюю партию горючего он принимать отказался. Спроси его почему, Яша не смог бы ответить. Отказался – и всё. Поставщики, не солоно хлебавши, убрались в Мексику, оттуда семейству Либерманов выкатили приличную неустойку. Дядя Рувим был вне себя от злости и грозил племяннику немыслимыми карами. Неделю спустя, однако, на повторной поставке дядюшку замели. Яша к тому времени уже вовсю проматывал куш на курорте в Доминикане.

На швейцарских деньгах Яша сделал четыреста тысяч. Проценты с размороженных счетов жертв Холокоста цюрихские и бернские банки раздавали тем, кто сумел доказать родственные связи со сгинувшими в гетто и концлагерях покойниками. Архивариусы всех мастей драли бешеные деньги за сведения о замученных, расстрелянных, задушенных полвека назад несчастных. Яша Либер-мот деньги вложил. Его клиенты пачками слали в Швейцарию липовые свидетельства о родстве с покойными тётушками из Вильнюса, дядюшками из Праги и кузенами из Варшавы. Швейцарские эксперты липу большей частью распознавали, уничтожали и лишь дивились наглости и напористости новоявленных детей лейтенанта Шмидта. Но иногда удавалось попасть и в яблочко. Так, к примеру, Изя Нахумович, пенсионер из Квинса, совершенно неожиданно и вправду оказался единственным живым родственником и наследником белградского антиквара Даниэля Нахумовича, в 1942-м замученного в застенках гестапо. Сто восемьдесят тысяч долларов свалились на Изю, можно сказать, с небес. Либермот удержал с этой суммы по-божески – всего лишь пятьдесят процентов. Те же проценты удержал он с троюродного брата рижского часовщика, внучатой племянницы боснийского пекаря и правнучки бременского адвоката.

В дело венского банкира Каца Либермот, однако, не сунулся, хотя однофамильцев банкира хватало с лихвой, а случайный успех сулил миллионы. Яша отказался даже помочь в оформлении бумаг бруклинскому Кацу с всамделишными австрийскими корнями. И, как выяснилось, поступил правильно, потому что вся затея на деле оказалось ответной акцией Интерпола, возмущённого массовой наглостью и цинизмом. Трое Яшиных знакомцев огребли сроки и присели надолго. Работники архивов умостились в соседних с ними камерах. Либермот вышел сухим из воды. На радостях он пожертвовал пятьдесят долларов в пользу музея жертв Холокоста и на этом свою историческую деятельность свернул.

Потом были ещё липовые аварии на дорогах и делёжка страховочных выплат с липовыми потерпевшими. Были беспроигрышные лотереи, на деле оказавшиеся безвыигрышными. Были доли в порнографических сайтах и доли в поставках продуктов с истекшими сроками годности. Много всего было. Не было только наказания – в последний момент врождённое, сродни звериному чутьё на опасность вытаскивало Либермота из беды.

Сейчас скрыться от беды было некуда. Яша затравленно смотрел на невозмутимо смежившего веки арабского соседа. Опасность исходила от него – это Либермот знал точно, наверняка, и не знал только, какая именно. Когда к концу подошёл восьмой час полёта, излучаемая соседом угроза уже причиняла Яше физическую боль – он страдал от неё и едва не корчился в муках. Можно было, конечно, попросту пересесть – в шестнадцатом ряду как раз пустовало кресло. Собрав волю, Яша заставил себя остаться на месте. Из самолёта не сбежишь, а значит, следовало находиться вблизи от источника опасности, когда та станет явной.

«Терпи, – стиснув зубы, уговаривал себя Либермот. – Терпи, поц! Ещё каких-то три с половиной часа лёта. Может быть, пронесёт».

Когда до девяти утра по Гринвичу осталась минута, Яша понял, что не пронесёт. Сосед резко и пружинисто поднялся на ноги, открыл багажную полку и стянул с неё цветастую коробку с детской игрушкой внутри. Рывком разорвал упаковку. Выдернул из неё тускло блестящий гнутый предмет, похожий на пульт управления телевизором.

Яша Либермот рванулся с места. В отчаянном прыжке бросил вперёд тщедушное хилое тело, боднул соседа головой в грудь и сложенными в замок кулаками подбил смуглую руку, сжимающую гнутый предмет.

Араб гортанно вскрикнул, шатнулся, попятился, стараясь удержать равновесие. Визгом откликнулись пассажиры с соседних рядов. Приложившись виском о кресельный подлокотник, Либермот упал на колени. Коробка с детской игрушкой невесть как оказалась у него в руках. Перед глазами расплылось марево, салон, лица пассажиров поплыли в нём неведомо куда. А тускло блестящий гнутый предмет наискось скользнул по проходу между рядами кресел и скрылся из виду под одним из них.

* * *

Мириам Ковальски растерянно затрясла головой. Её учили, как поступать в экстренных ситуациях, но она почему-то не помнила, совершенно не помнила, что нужно делать.

«Пусть это будет сон, – мелькнуло у Мириам в голове. – Пусть это будет лишь дурацкий сон, – заполошно думала она, глядя, как по полу, перекатываясь и цепляясь за ворсинки ковровой дорожки, скользит диковинный, странный предмет. – Надо проснуться, – твердила себе Мириам, когда тощий мальчишка в девятнадцатом ряду, тот, которого час назад стошнило, нагнулся, подхватил странную штуковину и завертел в руках.

А потом пол внезапно дрогнул, ушёл у Мириам из-под ног, и она, наконец, проснулась.

* * *

– Драка, в салоне драка! – трясла Джерри за плечо Бренда. – Вставай! Вставай же, чёрт побери!

Два Ствола дёрнулся, сбросил с плеча руку бортпроводницы и вновь впился взглядом в бегущую по экрану спутникового телефона строку. Он не понимал, не осознавал ещё, что именно означают считываемые слова и что ему надлежит сейчас делать. Впервые за долгие годы воздушный маршал потерял хладнокровие и самоконтроль.

Множественные теракты по всему миру… Крушение рейса «Лондон – Дамаск»… Взрыв на борту рейса «Берлин – Аддис-Абеба». Потеряна связь с рейсами «Амстердам – Дар-эс-Салам», «Дели – Москва», «Багдад – Копенгаген»… Приказ: срочно принять меры по обеспечению безопасности пассажиров. Повторяю приказ: срочно принять меры по… Крушение рейса «Париж – Марракеш»… Взрывы на… Приказ: обратить особое внимание на радиоуправляемые игрушки. Повторяю приказ: особое внимание на радиоуправляемые…

Джерри Транкс резко тряхнул головой и, наконец, пришёл в себя. Вскочил, оттолкнул Бренду, рванулся в салон. Он выцепил взглядом того самого длинноносого, похожего на актёра Николаса Кейджа парня, стоящего на коленях в проходе с пёстрой коробкой в руках.

«Террорист Кастор Трой, – ассоциативно вспомнил одну из ролей Кейджа воздушный маршал. – Коробка с радиоуправляемым квадрокоптером. Вот он – камикадзе, взрывник…»

Джерри рванул полы пиджака, с треском отлетели пуговицы. «Глок» скакнул из подмышечной кобуры в правую ладонь. «СИГ» – в левую.

– Руки! – заорал Джерри, на бегу наводя стволы. – Бросай коробку! Руки за голову, урод! Бросай, я сказал…

Пол дрогнул, дёрнулся и ушёл у маршала из-под ног. Не удержав равновесия, Джерри Два Ствола рухнул на спину. Уши мгновенно заложило, забило болью. Прорывались, пробивались сквозь эту боль и вонзались в голову крики и визг пассажиров. Тело маршала потеряло вес – Джерри изгибался, корчился на полу, пытаясь сгруппироваться, но ему это не удавалось.

Тренированным, натасканным на опасность сознанием маршал понял: пилоты получили предупреждение об угрозе теракта одновременно с ним. Взрыв на высоте в тридцать три тысячи футов означал верную гибель. Капитан должен, обязан был принять решение об экстренном снижении самолёта. Он его принял, и сейчас «Боинг» на предельно допустимой скорости нёсся к земле, вниз.

* * *

Вовка не любил авиапассажиров – изнеженных, избалованных, брезгливо ковырявшихся в казенной пище. Их было слишком много, и они были слишком слабы. Городские вырожденцы, слабаки, никогда не нюхавшие деревенской жизни. Вовка испытывал к большинству пассажиров презрение и пренебрежительно называл их про себя задротами, пидарасиками и сучками.

Иногда встречались и исключения. Например, здоровенный, цвета говна лысый бугай с золотой цепурой на шее. Перекрась его в белый цвет, и бугай стал бы точь-в-точь походить на братка из тех, с которыми Вовке не раз приходилось иметь дело в девяностых.

Вовка сонно, сквозь мутную пелену, уставился на бугая. Тот резко и широко жестикулировал, то и дело выкрикивая неразборчивые обрывистые фразы. “Суетится, – с удовлетворением подумал Вовка. – Небось, ссыт”. Мысль о том, что бугай так же, как и он, боится полёта, оказалась приятной. Вовка зевнул и довольно осклабился.

Крышка багажной полки над головой бугая внезапно хлопнула. Вывалившийся наружу тяжёлый дипломат прочертил багровую полосу на шее цвета говна. Вовка недоумённо сморгнул. Мимо проковыляла, прихрамывая, белобрысая стюардесса. Споткнулась и упала на колени. За спиной завизжали. Тонко и занудно, словно надоедливый комар. Затем визг усилился, будто комары сбились в стаю.

Самолет тряхнуло, Вовкины зубы клацнули, и в голове немного прояснилось. В салоне творилось что-то неладное, и такое же неладное происходило и с ним. Вовку замутило, зашумело в ушах, ноги внезапно свело судорогой.

Это сон, понял Вовка. Обычный кошмар из тех, что его иногда нет-нет, да мучили. Правда, в кошмарах Вовку, как правило, расстреливал из автомата очередной бизнес-партнер. Бывало, что закладывали ему в машину взрывчатку, бывало даже, что в задницу совали паяльник. Теперешний кошмар казался несколько необычным, но что, спрашивается, ждать от ненавистного самолёта?

Вовка расслабился, с чувством превосходства поглядывая на паникующих пассажиров. Он приоткрыл шторку иллюминатора, ожидая увидеть внизу лес, и несколько удивился, обнаружив лишь – куда хватал взгляд – безмятежную воду.

«Сон», – усмехнулся Вовка, выудил из-за пазухи плоскую бутылку коньяка и тремя жадными глотками её ополовинил.

– С-сорри, – простонал кто-то рядом.

Вовка повернул голову. Очкастый хлюпик с модной прической. На бледной коже выступили бисеринки пота, губы трясутся… Типичный задрот, пидарасик.

– С-сорри, – повторил пидарасик, заикаясь, и вяло замахал руками, указывая на бутылку.

Вовка брезгливо поморщился, но вспомнил, что видит сон. Он сделал ещё один внушительный глоток и протянул остатки коньяка пидарасику.

– Можешь не возвращать.

Пидарасик судорожно запрокинул бутылку ко рту, заглотил горлышко, будто младенец соску.

Вовка безмятежно вытянул ноги и стал наблюдать за своим сном.

Рядом с ним, перегнувшись через кресельный подлокотник, блевал в проход пидарасик.

* * *

Когда самолёт выровнялся, Джерри пришёл в себя одним из первых. Он, наконец, сгруппировался, рывком встал на колени, затем вскочил на ноги. Длинноносый, похожий на Николаса Кейджа взрывник копошился на полу в трёх десятках футов от маршала и пытался ползти. Детская радиоуправляемая игрушка забилась под кресло в двух шагах от взрывника, тому осталось лишь протянуть к ней ладони.

Не раздумывая, Два Ствола выстрелил навскидку с обеих рук. Пуля из «СИГА» пробила длинноносому позвоночник, из «Глока» в кровавую кашу размолотила затылок.

Воздушный маршал не видел, как в пяти шагах за спиной тощий десятилетний мальчишка рефлекторно перекинул тумблер на гнутом, похожем на пульт управления телевизором предмете. Он не успел понять, отчего содрогнулся и затрясся, будто в конвульсиях, самолёт. Потеряв равновесие, Джерри рухнул навзничь. Пистолеты вылетели из рук и, кувыркаясь, покатились по ковровой дорожке.

* * *

Первой истошно, надрывно завопила Ксюша. Через секунду к ней присоединились другие дети в салоне. Леночка рефлекторно заткнула пальцами уши, но тут же, спохватившись, прижала к себе дочь. Открыв рот и судорожно сглатывая, она пыталась унять разрывающую барабанные перепонки боль. Это не удавалось – боль лишь ненамного слабела после глотка и набрасывалась на Леночку вновь. Острая, сверлящая, безжалостная. Леночка тихонько застонала, а потом, не сдерживаясь, и завыла, присоединив свой голос к детскому хору.

К горлу подкатил ком тошноты – недавняя пища, смешанная с желчью, обожгла рот, но Леночка сжала челюсти, не желая выпускать дочь из рук, и судорожно сглотнула.

Ксюша уже не орала – надрывно хрипела, сорвав голос. Леночка прижала ее к себе сильнее, спрятав головку у себя на груди, тщась собой закрыть детские ушки. На короткое время ей неожиданно полегчало, она продышалась и даже приподнялась с места, пытаясь понять, что произошло, но в этом момент сзади треснули выстрелы. Длинноносый сосед с размолотым в кровавую кашу затылком последним, конвульсивным усилием перевернулся в проходе на спину. Леночку обожгло укором и мукой, сочащимися из вытаращенных, едва не вылезших из орбит глаз. Она взвизгнула, затем заорала от ужаса, и в этот момент самолет тряхнуло так, будто невидимый исполин с размаху всадил дубиной по фюзеляжу. Леночку швырнуло вперед, она успела немыслимым образом изогнуться, чтобы не придавить дочь, но сама не удержалась, впечатавшись лицом в спинку кресла. Хрустнула переносица, что-то раскрошилось во рту, и перед глазами замелькали ослепительно белые вспышки.

На секунду Леночка потеряла сознание, обмякнув и склонившись на сторону, но очередной Ксюшин стон и судорога маленького тельца привели ее в себя.

Самолёт бился, будто дикий зверь, пытающийся вырваться из силка. Стало неимоверно трудно дышать, затем навалился холод, но Леночка уже не чувствовала ни мороза, ни удушья, ни боли. Ее мир сузился до точки, в которой находились двое – она и Ксюша. Все остальное перестало иметь какое-либо значение.

Изо рта и носа у Леночки бежала кровь, но утереться она не могла – обеими руками прижимая к себе Ксюшу, лишь раз за разом бессильно сплевывала куда-то в сторону.

* * *

Вцепившись в кресельный подлокотник и подвывая от боли, Муслим аль-Азиз молил Аллаха поскорее принять его в рай. Но Всевышний не спешил почему-то: рая не было, напротив, вокруг Муслима ярился и бушевал Джаханнам.

Самолёт кренился, проваливался, падал, выправлялся в падении, кренился и падал вновь.

Сутулый мужчина в двух рядах от Муслима хрипел, хватаясь руками за горло. Его лицо побагровело, голова запрокинулась, а ноги дергались, словно их хозяин вздумал сидя потанцевать. Затем хрип перешел в сип, в неразборчивое бульканье, и мужчина затих, перевесившись через подлокотник. Его голова моталась в такт тряске из стороны в сторону.

Выгнулся дугой, ударив пятками себя по затылку, младенец. Вывернулся из рук матери, упал головой вниз и затих. Мать с воплем подхватила его и стала трясти, словно не замечая серовато-розового пятна на ковровой дорожке.

Из салона бизнес-класса на четвереньках выползла женщина. Белый, расшитый шёлком жакет замарался кровью, ею же были налиты глаза, ослепшие, посечённые разлетевшимися стёклами очков. Передних зубов у женщины не было, во рту дрожал малиновый распухший язык. Женщина выла – по-волчьи, утробно, безостановочно, и пальцами с острыми наманикюренными ногтями раздирала себе лицо. Расхристанный, с бешеными глазами подросток привстал с кресла и пинком в голову отшвырнул женщину назад в бизнес-класс.

Самолёт трясло, мотало из стороны в сторону, швыряло в воздушные ямы. Крепления ремней безопасности трещали от натуги, люди цеплялись побелевшими пальцами за подлокотники, но болты не выдерживали, кресла одно за другим рассыпались, распадались на части.

Дробились кости, крошились зубы, по салону полз едва уловимый запах мочи. Муслиму аль-Азизу было больно, отчаянно больно, и он не сразу понял, что означает наступившая вдруг тишина и властный, громкий, пронзающий эту тишину голос.

– Приготовиться к посадке на воду! Спасательные жилеты! Немедленно! Приготовиться к посадке на воду!

Тряска унялась, вместе с ней унялась боль, и Муслим пришёл в себя. Застыв, он в отчаянии смотрел, как рушится, распадается дело его рук. Как переступившие уже порог Джаханнама неверные готовятся унести ноги. А потом Муслим опустил взгляд и увидел в двух шагах от себя пистолет. Это был явный знак свыше. Муслим аль-Азиз вознёс хвалу Всемогущему, рванулся вперёд и схватил рукоятку. Великий в своём милосердии Аллах предоставлял правоверному ещё один шанс.

Выстрел – и рухнул лицом вниз раскосый азиат с пробитой грудью. Ещё выстрел – во лбу у круглолицей девчонки с косичками распустился алый цветок. Ещё один – ничком повалился бородатый, с завитыми пейсами старый хасид.

Муслим захохотал и прицелился в бывшую соседку – блудливую девку с залитым кровью смазливым лицом и пищащим ублюдком на руках. Но не выстрелил, потому что уловил краем глаза резкое движение слева. Муслим рывком обернулся, от неожиданности у него отпала челюсть. Морщинистая, с жёстким и злым лицом старуха в чёрных одеждах наводила на него ствол.

«Смерть, – в последний момент осознал Муслим. – Сама Смерть наконец-то пожаловала за мной».

Больше осознать он ничего не успел. Вознести хвалу Всевышнему не успел тоже.

* * *

Циля Соломоновна, единственная из всех пассажиров, хладнокровия не потеряла. Смерти она не страшилась, ни на йоту, ничуть. Венозная старушечья рука осталась тверда, и Циля Соломоновна всадила арабскому негодяю пулю между бровей. Не дрогнула рука, и когда ствол переместился вправо, на трудно копошащегося в проходе сексота – мерзавца-вертухая, с которого всё началось. Не раздумывая, Циля Соломоновна пристрелила вертухая из его же оружия и, наконец, отбросила пистолет.

– Абрахам! – рявкнула она. – Абрахам, твою мать!

Задыхающийся, хрипящий в соседнем кресле сефард встрепенулся, подался вперёд.

– Жилет, сынок! Надевай жилет! Живо, чёрная твоя жопа!

Сефард истово закивал, выдернул из-под кресла ядовито-жёлтый спасательный жилет.

– Сперва ты, мамэлэ.

– Надевай, сказала! Я потом.

* * *

Самолет еще держался. Взрыв раскурочил багажный отсек и пробил фюзеляж, превратив часть салона в подобие бойни – но самолет еще держался. Люди вопили, орали, матерились, читали молитвы, прижимали к груди детей, бились головами о кресла, рвали друг у друга из рук спасательные жилеты – но самолет держался.

До последнего держалась и бортпроводница Мириам Ковальски. Зашибленная рухнувшим контейнером конвекционной печи, с поломанными рёбрами, порванными сухожилиями и вывернутыми суставами она ещё осознавала себя, когда пыталась уцепиться за края раскроившей брюхо хвостового отсека трещины.

Мириам была чуть-чуть, на дюйм-другой полнее, чем того требовали стандарты авиакомпании, но умело скрывала полноту под шитой особым покроем формой. Ширину трещины ей, однако, было не обмануть. Сначала Мириам застряла в ней, как чересчур набрякшая пробка, но трещина всё ширилась, раздавалась, распахивалась. Сила тяжести выдавливала бортпроводницу наружу, медленно, по чуть-чуть, сдирая с тела кожу, как старый чулок. Мириам так и упала в море красным, сочащимся кровью и сукровицей комом, мало уже походившим на человека.

Кровь окрасила воду. Она стала призывом для хозяев этих мест.

* * *

Аварийный выход, который в обычное время казался таким большим, сейчас был слишком мал для всех, кто пытался вырваться из самолета. Аварийную дверь левого борта заклинило в середине проёма, дверь правого не открылась вовсе. Уцелевший бортпроводник, бессильно размахивая руками, пытался регулировать напор рвущихся наружу пассажиров. Он истерично выкрикивал что-то про женщин и детей, но опрокинулся навзничь после прямого в лицо и в считаные мгновения был затоптан.

Те, что оказались спереди, пытались теперь прорваться к спасительному отверстию, но сзади на них давили десятки таких же желающих. Первыми смяли опрометчиво сунувшихся вперед женщин, потом – самых слабых или самых вежливых из мужчин.

Так продолжалось до тех пор, пока, закатав рукава и намертво зажав в сцепленных ладонях «Глок», в проёме не встал здоровенный сефард. Первый же сунувшийся вне очереди, откатился назад после удара ногой в живот. Второй и третий, попытавшиеся оттолкнуть незваного регулировщика, получили рукояткой по почкам. Следующий, размахивающий кулаками и пинками пробивающий себе дорогу, успокоился, когда в дюйме от его виска пронеслась пуля.

Сефард продержался минут пять-шесть, потом обезумевшие пассажиры совместными усилиями вытолкали его наружу и сбросили в воду. Но за эти минуты из тонущего самолета успели выбраться практически все женщины. Некоторые из них были с детьми, а некоторые ещё не могли понять, что прижимают к себе мертвое тельце. Вслед за женщинами успели выбраться на крыло несколько стариков и подростков, а потом толпа вновь сомкнулась, наглухо закупорив единственный шанс на спасение.

Самолет так и затонул с ними, вопящими, бранящимися, обезумевшими, превратившимися в живую пробку.

* * *

Бренда очнулась в воде, кашляя и захлебываясь, в соплях и слюнях, полуослепшая и полуглухая. В голове гудело, тело кололо иглами, как после долгого онемения, перед глазами стоял кровавый туман. Бренда поднесла руку к лицу, пытаясь сфокусировать взгляд. Пальцы показались ей перетянутыми нитками кровяными колбасками – сосуды полопались, превратив ладони в сплошные гематомы. Бренда опустила руку в воду и попыталась сделать гребок.

Плавала она скверно, по-собачьи – держаться на воде ее учил Зед, но эти уроки длились недолго: тонкие веревочки бикини и слишком узкие его плавки не способствовали концентрации внимания. Тем не менее, Бренда плыла, упорно плыла от самолёта прочь, выкладываясь, отдавая последние силы. Горькая вода заливала горло, обжигала его, словно горячий песок. Потёкшая тушь разъедала глаза, шумело и давило в ушах. Поодаль, взбивая пену, метались и возились люди, но Бренда не различала лиц, они слились для нее в единое месиво.

Вдали, милях в шести или, может статься, в семи виднелась тонкая кромка берега. От него к месту крушения, рассыпавшись веером, спешили чёрные точки – то на полном ходу приближались спасательные суда. Бренда плыла – ей очень, очень, очень хотелось жить.

Черт с ним, с замужеством, пропади они, эти крысиные гонки за женихами. Она уйдет в миссию, поедет волонтером в жопу мира, даст обет безбрачия, будет лечить от СПИДа черномазых детишек, ухаживать за ссущимися под себя стариками: что угодно и как угодно, Боженька, только бы жить!

Мимо Бренды, вытянув в струну костлявое долговязое тело и загребая ровными уверенными движениями, проплыла старуха с жёстким, морщинистым лицом и цепким взглядом.

«Чтоб тебе, старая манда, сдохнуть, – прокляла старуху Бренда. – Чтоб тебе потонуть. Сдохни, сука, твой срок давно уже вышел. Сдохни в аду – и я тогда выживу».

Словно услышав ее мысли, старуха обернулась и махнула рукой, будто приглашая следовать за собой в ад. Бренда беспомощно плеснулась, запуталась в спасательном жилете, хлебнула воды носом и ртом, закашлялась.

Старуха удалялась. Бренда вновь прокляла её, а секунду спустя увидела стремительно разрезающий воду акулий плавник.

* * *

Вовка Мартынов выскочил на крыло одним из первых и за шиворот выволок за собой пидарасика. Отпихнул преградившую путь толстуху, ловко сломал кисть пытавшемуся удержать его плюгавому подростку и пинком в живот отправил того в воду. Он пёр тараном, расталкивая, распихивая столпившихся на крыле стариков, женщин, детей.

– Ноу! Ноу! О, май гад, Джизус Крайст! – пидарасик сорвался на фальцет, Вовку так и подмывало развернуться и врезать ему по морде, но он не хотел тратить время и силы. Даже во сне.

Громыхая ножищами по металлу, Вовка, наконец, выбрался на свободное от людей место. Пидарасик за спиной тоненько всхлипнул и смолк. Оглядываться на него Вовка не стал.

«Что-то не то, – попытался сосредоточиться он, озираясь по сторонам. – Совсем не то. Не так, как должно быть во сне».

Слишком яростно слепило глаза одуревшее солнце, слишком едкой солью обжигал ноздри морской воздух, и слишком плотно был наполнен криками и стонами окружающий мир.

«Это не сон», – с ужасом понял Вовка.

Хмель враз выветрился, уступив место страху. Страх облапил Вовку, выстудил нутро, липкими щупальцами сдавил горло. Резко заболело в груди, словно кто-то рванул Вовку изнутри, стремясь выбраться сквозь него наружу, как в дурацком фильме ужасов. Перехватило дыхание – Вовке показалось, что его легкие лопнули. Затряслись руки, выпучились глаза, словно пытаясь вывалиться из орбит. Рот наполнила горькая слюна, разом исчезли все звуки, остался лишь мерный рокот в ушах, будто накатывались волны или шумели двигатели. Ноги стали ватными. А потом подломились колени, и мертвый, с разорвавшимся сердцем Вовка осел всем своим центнером с гаком на обшивку крыла.

Минуту спустя его спихнули в воду. Он мерно покачивался на мелкой волне, уставившись остекленевшими глазами в равнодушное небо. Рядом, то и дело тычась в Вовкину промежность головой на свёрнутой шее, болтался труп пидарасика.

* * *

Когда-то Леночка неплохо плавала: спасибо сколиозу и районной врачихе, которая посоветовала отдать девчонку в бассейн. Спина выровнялась, мышцы подтянулись, и Леночка перестала стесняться себя в купальнике. Плавать она старалась как можно чаще – в бассейне, в речке, в пруду – да попросту в любом доступном водоёме. Конечно, с профессиональными спортсменами не сравнить, но лучше, чем все ее подруги.

Оказавшись в воде, Леночка впервые за долгий день почувствовала себя уверенно. Сейчас только она была в ответе за себя и Ксюшу. Больше их жизни ни от кого не зависели, теперь всё решала только она сама.

Ксюша всхлипнула, и Леночка прижала ее к себе покрепче, следя, чтобы лицо ребенка находилось над водой. Ксюша любила воду, но не солёную и едкую морскую, а обычную, водопроводную, тёплую, набранную в ванну. Леночка повернулась на бок и, загребая одной рукой, стала отдаляться от тонущего самолёта и образованной им в воде гигантской воронки. Она ясно видела растущие в размерах точки на западном горизонте. Спасательные суда – осталось продержаться каких-нибудь полчаса. Леночка стиснула зубы – она продержится. Продержится, во что бы то ни стало!

Она почувствовала, как что-то потянуло вдруг её левую ногу. Резко и больно, а потом враз отпустило. Течение, решила Леночка и, поддерживая одной рукой заплаканную Ксюшу, отрывистыми, рваными движениями поплыла прочь.

Когда сзади кто-то цепко ухватил за плечо, Леночка развернулась. Прищурилась – последние несколько минут почему-то перед глазами все плыло, и слабело тело.

Это был тот самый здоровяк, с которым ее познакомили, кажется, много-много лет назад… Как же его… Аб… Абрам… Абрахам…

– Гив ми, – каркнул Абрахам, протягивая руки к Ксюше.

Леночка вскрикнула и прижала дочь к себе.

– Гив ми! – заорал на неё Абрахам.

Леночка замотала головой.

В глазах Абрахама ей явственно виделись сострадание и боль. Он указывал рукой куда-то вниз, в воду. Леночка опустила взгляд.

Она и до этого заметила, что плывёт в луже крови, но думала, что та течет из носа и изо рта. И лишь сейчас, ошарашенно глядя вниз, Леночка поняла, что кровь поднимается от ее ног. От левого бедра, распаханного и развороченного так, что белесые, промытые водой лохмы болтались, будто рваные колготки.

«Почему же я ничего не почувствовала?» – спросила себя Леночка и тут же поняла, что это уже неважно.

Абрахам вновь протянул руки, забрал Ксюшу и, повернувшись на спину, поплыл на запад.

Леночка тянулась за ним. Долго-долго, казалось, что всю жизнь. Всю жизнь, в течение которой они с Абрахамом поженились, родили Ксюше братика, потом сестричку, переселились в тихий домик с яблоневым садом и там встретили позднюю, покойную старость…

Она ушла вниз внезапно и резко, неожиданно для себя. Только что она видела перед собой лицо Ксюши – и вот перед глазами уже зеленая вода, через которую с трудом пробивается солнце. Леночка дёрнулась вверх, судорожно колотя ладонями, забыв все, о чем ее учили в бассейне. Ей удалось на несколько секунд вырваться на поверхность, нашарить взглядом светлую головку дочери на фоне мускулистого темного плеча, и океан вновь сомкнулся над ней. Леночка судорожно вдохнула, и вода хлынула в неё, распёрла грудную клетку, обожгла лёгкие. Леночка закашлялась, ее вырвало, а потом она снова вдохнула воду, еще и еще. В груди будто бы развели огонь, он полыхал в горле, в легких, даже в желудке. Леночку скрутила судорога, выламывая суставы и растягивая мышцы, к правой ноге словно прицепили пудовую гирю, от левой по телу пополз колючий холод. Леночка раскрыла рот и хрипло каркнула в океан, пуская пузыри, теряя последний воздух.

А зачем стало почему-то очень легко. Леночке даже показалось, что она видит совсем рядом с собой белокурую головку дочери. Она протянула руку, но коснуться Ксюшиных волос не смогла и, надломившись, пошла ко дну.

* * *

«Бить в нос, – мелькнул у Бренды в голове когда-то услышанный по “Дискавери” совет. – Бить в нос или выдавливать глаза». Акула скользила рядом – немая, величественная тень, искренне равнодушная ко всему и фальшиво равнодушная к Бренде.

Бить! Резко, со всех сил, бить в эту тупорылую морду, бить, как она била в нищем бруклинском детстве, выбивая дворовым парням молочные зубы и насаживая фингалы и гематомы. Бить всем телом, с разворота, бить всей собой, всей Брендой!

Когда акула развернулась и приблизила морду так, что можно было заглянуть в пустые, ничего не выражающие глаза, Бренда ударила.

Она не сломала кисть и даже не вывихнула ее – не потому, что тело забыло, как нужно ставить удар. Она попросту промахнулась. Кулак скользнул по краю акульей морды и взорвался в воде кровавым облаком – шершавая шкура, как наждак, содрала кожу до мяса, до нервов, до белых костей.

А потом акула схватила Бренду ниже локтя и потащила вниз. Как Зед когда-то. Только на этот раз хватка не разжалась.

* * *

Ещё немного. Совсем немного, чуть-чуть! Корпус катера береговой охраны стремительно нарастал, Циля Соломоновна уже ясно видела суетившихся на палубе моряков. Шлюпку, что те сноровисто спускали по тросам с правого борта. Сотня метров, может быть, полторы.

Сил не осталось. Их не осталось совсем. Краем глаза Циля Соломоновна видела плывущего в трёх десятках метров по левую руку Абрахама. Видела осиротевшую малышку, которую тот прижимал к себе. А потом она увидела и плавник.

Акула догоняла Цилю Соломоновну, но в десятке метров от неё внезапно ушла под воду и секунду спустя появилась вновь. Циля Соломоновна охнула. Она поняла: не прельстившись костлявым, иссохшим старушечьим телом, акула описала полукруг и теперь, развернувшись, пошла на Абрахама.

Сил не осталось, но Циля Соломоновна нашла их в себе, а может быть, силы дал протянувший руку с небес Игорь Львович. Она нырнула, резко, стремительно, так, как ныряла в детстве. Рывком всплыла на расстоянии вытянутой руки от тупой равнодушной морды.

– Мамэлэ! – успела услышать Циля Соломоновна отчаянный, захлёбывающийся горем и бедой крик. – Мамэлэ-э-э-э-э…

Сейчас будет больно, подумала Циля Соломоновна. Но боли почему-то не было. Она даже не почувствовала, как умерла.

* * *

Капитан катера береговой охраны Израиля принял на руки заходящийся криком свёрток в насквозь промокшем, разбухшем от воды детском одеяльце.

Здоровенный, шоколадного цвета марокканский еврей-сефард шагнул с трапа на палубу. Не устояв на ногах, упал на колени. Матросы поддержали его под локти, кто-то поднёс стопку со спиртным.

– Переодеть, – бросил капитан, протянув чудом уцелевшего младенца помощнику. – Отогреть, живо! Ты кто? – обернулся он к сефарду.

– Старший сержант парашютно-десантной бригады «Цанханим» Абрахам бар Шимон.

Капитан вытянулся, уважительно склонил голову.

– А девочка? – кивнул он удаляющемуся помощнику вслед. – Кто она?

Абрахам вскинул на капитана взгляд, секунду помедлил.

– Моя дочь Ксения бар Шимон.

Эльдар Сафин

Лариса Бортникова

Пожиратели книг

В открывшийся люк было видно серую полосу космодрома, отрезок неба цвета баклажана, и желтоватые шевелюры облаков.

Мерный шум двигателей глушил доносящиеся снаружи крики – пеоны споро разгружали вещи Гийома и Лайны, весело переговариваясь.

– «Новый мир. Закатное солнце, чувство голода, в знании – боль», – процитировал высокий мужчина, выходя из челнока.

– Бриан Джеймс, седьмой катрен, свиток «Миры», – изящная маленькая женщина ступила на раскаленный бетон, жмурясь на непривычно яркое светило. – Не худшее из него, братец.

Космодром на Беатриче не отличался от стандарта, принятого в сотнях других обитаемых миров – невысокое блочное здание администрации, полтора десятка челноков на бескрайнем поле, в основном стареньких и невзрачных, да тридцать-сорок пеонов, незаметно-привычных в постоянной суете.

– Добрый вечер! – Динамик, вмонтированный в монолит площадки, неприятно похрипывал. – Вас приветствует администрация вспомогательного космодрома планеты Беатриче, системы Данте. Назовите цель приезда, ориентировочные сроки пребывания и, если у вас имеется официальное сообщение, то сейчас самое время произнести его.

– Программа… – с отвращением произнес Гийом. – Хоть бы пеона посадили с восьмеркой или девяткой.

– На сельскохозяйственных планетах запрещено создавать вторичников с коэффициентом развития выше шести, – Лайна поморщилась, – есть риск появления критической массы и последующего бунта.

Проигнорировав вопросы, путники неспешным шагом направились к единственному зданию. Сзади трое пеонов – двое мужчин и женщина – везли на эхо-платформе их вещи.

В небе сверкнула искра, быстро увеличилась в размерах, почти в мгновение превратившись в космояхту последнего поколения.

– Гийом, а когда это разрешили летать на яхтах в атмосфере?

– Смотря кому, – мужчина проследил за мастерской посадкой яхты. – Готов поспорить, что пилот – гражданин. И полагаю, именно тот, ради которого мы здесь. Обрати внимание на геральдические знаки.

Яхта приземлилась рядом со зданием – на матовой палубе светился неоном оранжевый герб. Пилот наверняка нарушил множество правил как общегалактического административного кодекса, так и планетарного, но изяществом посадки трудно было не восхититься – судно встало прямо напротив входа.

– Салют! – Выскочивший из яхты парень дружелюбно улыбался. – Хорошо, что я вас перехватил! Таможенники у нас сплошь пеоны, с ними бы вы намучились. Тупые, как потаросы.

– Вечер добрый, – Гийом протянул руку, и почувствовал неожиданно крепкое пожатие. – У вас здесь любопытно. Как я понимаю, граф Сен-Дорс? Я – Гийом фон Штиц, а это моя сестрица – баронесса фон Штиц. Рады встрече.

Парень ответил не сразу, завороженно наблюдая за Лайной – женщина ласкала пальцами янтарь длинного ожерелья, на её нервном лице быстро сменялись оттенки эмоций – от чуть изумленной улыбки до явного удовольствия.

– Да… Но для вас – просто Тимур де Лангуа.

– Очень приятно, – Лайна медленно, будто во сне, протянула ладонь, и молодой аристократ изящно принял её для поцелуя.

* * *

– Ну и зачем? – Гийом расположился в громадном кресле, которое для его сухощавой фигуры было несколько великовато. Седые вкрапления в черной гриве волос придавали его облику мужественность и шарм. – Неужели он тебе интересен? Совсем еще юноша. А теперь будет под окном серенады петь, и как с ним работать?

Лайна потягивала терпкое местное вино. Ей здесь нравилось – веселые, раскованные пеоны, красивое небо, громадная резиденция графа, наполненная тяжелой мебелью, старомодный камин во всю стену…

– Низачем. Просто так, – женщина потянулась, и халат приподнялся, обнажая по-мальчишески острые колени. – Иногда просто хочется очаровывать. Кстати, братец, если наш новый друг начнёт петь серенады, мы сразу узнаем, прав ли был Андре.

– Ты всё ещё ребёнок, Лайна. Маленькая взбалмошная девочка в тоске по нежности и страсти. Разве тебе не достаточно того, что у нас есть.

– «Томленье страсти, нежности эфир…» – Лайна задумалась, так и не завершив строфы. Гийом поднялся и, укутав сестру в тяжелый плед, вышел из залы.

* * *

На кухне пели гимны. Причем пеоны – славные наивные ребята – мешали в кучу гимны церковные, корнями уходившие в десяток разных религий, и государственные, а иногда вдруг начинали то «Марш косморазведчиков», то «Реквием» Пастеля.

Гийом, ничуть не тяготясь присутствия десятка вторичных особей, осмотрел моноплиту, довольно сложную кухонную деку, окна духовок и алхимическую путаницу разнокалиберных колб, соединенную с плитой гибкими шлангами. Увиденное его удовлетворило.

– Вы ведь гражданин, да? – Гийом усмехнулся, услышав такой вопрос. – Я вас раньше не видел.

Мальчишке, заговорившему с ним, было от силы лет десять. Желтый комбинезон – униформа вторичников – нелепо висел на худеньких плечах. Пеон. Однако в хитрых чёрных зрачках плескалось недетское, и уж совсем не свойственное недочеловекам любопытство. Странно, но таких глаз у пеона, выведенного для работ в поле или на кухне, быть просто не могло. Гийом заинтересовался.

– Не пеон. Я издалека, с Земли, – Гийом присел на корточки, чтобы пацану было удобнее с ним общаться. – Слышал про такую планету?

– Нет. Я знаю только про Медеру, Кандеру и про нашу Беатриче, – мальчишка наморщил нос. – На Медере холодно, но там есть полезные ископаемые, а на Кандере добывают целебную грязь. Это планеты нашей системы.

Гийом несколько секунд размышлял, потом распрямился, покопался в кармане шелковых брюк, извлек оттуда монетку и подкинул её вверх.

– Это тебе, – его собеседник ловко подхватил монетку из воздуха. – Британский шиллинг. На Земле сейчас единая валюта, но в каждой стране остались свои мелкие монетки.

– А Земля – это далеко? – Почти крикнул ему в спину мальчишка. Остальные не обращали на их разговор внимания, только одна полноватая женщина лет тридцати неодобрительно поглядывала на пацана, старательно выпевая слова очередного гимна.

– Очень. – Гийом, не оборачиваясь, быстрым шагом вышел с кухни.

* * *

На бал собрались все граждане планеты – кроме дряхлых стариков и совсем маленьких детей.

Шум стоял невыносимый, оркестр, состоявший из одних пеонов, видимо, подбирали по умению извлекать из инструментов наиболее громкие звуки, а не по мастерству.

– Ну, как вам у нас? – Тимур мрачно осмотрел зал. – Нравится?

– Скучновато, – честно признался Гийом. – Природа красивая, прислуга вышколенная, а вот заняться в свободное время почти нечем.

Вокруг Лайны собралось человек двадцать – почти все мужчины, присутствующие на празднике. Время от времени кто-то уговаривал её потанцевать, и она кружилась со счастливчиком, пока остальные завистливо глазели на них. Гийом, усмехаясь, следил за сестрой. Лайна откровенно наслаждалась производимым эффектом, звонко хохотала, кокетничала. Тимур нервничал, чересчур старательно не обращая внимания на развеселившуюся баронессу.

– А ведь она красавица, – Гийом подмигнул собеседнику, чуть издеваясь. – Блестяще образована, умна, целомудренна.

– Пойдемте, сир, я покажу вам кое-что интересное. – Тимур трудно сглотнул и потянул Гийома за рукав.

Гийом изобразил на лице скуку. Вот оно! Посмотрим, чем готовы поразить столичных снобов провинциальные аристократы. И если надежды оправдаются, то можно начинать партию.

Они прошли сквозь анфиладу залов, поднялись по широкой лестнице на два пролета, и там Тимур, прикоснувшись ладонью к детектору, открыл высокие узкие створки двери.

А дальше начиналась бездна – бездна сказочная, ослепительная, невыносимо прекрасная. В иссиня-черной пустоте вращались планеты, плыли шлейфы комет, вдали мерцала ласковым светом звезда.

– Голограмма? – выдавил из себя пораженный Гийом.

– Нет. Натуральная модель, работы сеньора Станичи-старшего, – Тимур вошел внутрь, приглашая за собой гостя. – Сама она, конечно, небольшая, это всего лишь проекция, но поверьте – функционирует идеально. Система имеет прямой коннект с реальными объектами. Скажем, если к нам залетает астероид, он появляется и у меня.

– Во что же это вам обошлось?

– Оно того стоит.

Гийом кивнул. Зрелище зачаровывало – оно было много прекраснее того, что открывалось из иллюминаторов на корабле. Здесь Гийом ощущал себя причастным, словно находился внутри космоса, словно мог коснуться ладонью бога, или сам стать богом.

– Обратной связи, естественно, нет.

Тимур мог не говорить этого – понятное дело, сместить планету с курса, изменив данные в модели, не представлялось возможным. Но искушение… Искушение взять в ладонь мерцающий шарик, сжать его, осязая волшебное тепло и на секунду поверить, что вершишь судьбы галактики…

– Зато вполне можно моделировать рукотворные объекты. Взгляните, сир.

Взмахнув рукой, граф вызвал образ деки и, пробежав пальцами по мерцающим символам, создал космическую станцию.

– Если на орбите Медеры установить хороший орбитальный комплекс, то добычу урана можно увеличить вдвое, – еще несколько касаний, и от комплекса протянулись пунктиры вглубь модели. – А если создать челночные рейсы, то и вчетверо.

Гийом не разбирался в подобных тонкостях, но в данном случае вполне мог довериться собеседнику – тот четыре года изучал детали экономической астрографии в одном из лучших университетов галактики. Тимур создавал модели орбитальных перерабатывающих заводов, компрессорных станций, вспомогательных площадок. Увлеченно водил лазерным лучом по модели, вырисовывая новые и новые торговые маршруты, сыпал фактами, цифрами. Гиойм с трудом подавил приступ зевоты.

– И тогда чистая прибыль, после вычета налогов и выплат метрополии составит… – Сумма прозвучала непривычно, пугающе. Пожалуй, этих денег, даже малой толики их, хватило бы с лихвой… Гийом оживился.

– Неужели? Так вы состоятельный гражданин, Тимур.

– О да! А если бы снять ограничения, идущие от метрополии… Но, увы… Парламент занят другим. – Тимур вздохнул и, вырубил деку.

– Послушайте. Вы… Любите читать? – Рано! Гийом мысленно обругал себя. Следовало доверить это Лайне. Но, что делать – разговор начат, и теперь отступать некуда. – Я имею в виду настоящие, бумажные книги?

– Видел, но не читал, – честно признался Тимур. – Это же архаика. Водить рукой по страницам, переворачивать их… Потеря времени.

Гийом нахмурился. Он прекрасно понимал, почему Тимур считает чтение забавной архаикой.

За последние несколько сотен лет человечество последовательно изменило свой геном, приобретя некоторые любопытные способности. К примеру, появилось умение приспосабливаться к жестким условиям чужих планет, стойкость к новым вирусам и умение проводить в уме сложные расчеты.

А еще люди, почти случайно, научились считывать информацию без помощи глаз. Достаточно было провести рукой по странице, чтобы узнать её содержимое. Дети учились читать, кусая кубики с буквами, а на экзаменах ленивые студенты прятали шпаргалки, заполненные сверхмелкими абзацами, за щекой.

Потом обучение превратилось в виртуальный диалог преподаватель-студент, книги и учебники матрицами попадали сразу в память, и остались только неизменные кубики и пирамидки, развивающие детскую моторику. Гиойм вздохнул.

– Все верно. Однако, существует один вид чтения, который не покажется вам архаичным. Это настоящее наслаждение, это – торжество разума, единение со всеобщей человеческой культурой…

Гийом вовремя заметил, как исказилось лицо аристократа. Да, рано. Пусть бы еще чуть с ним поработала Лайна!

– Пожиратели книг? – В голосе Тимура послышалось пренебрежение, граничащее с отвращением, – Я слышал про эту секту. Фанатики собираются толпами, жрут какую-нибудь книжку, а потом впадают в экстаз и вступают друг с другом в греховные связи.

Это было поражение. Как теперь объяснить разницу между пожирателями – и вкушающими? Между отребьем, которое жрет все, что под руку попадает, причем прямо целлюлозу, и при этом еще употребляет галлюциногены, и истинными аристократами духа, которые никогда не съедят что-то, что не вышло из-под пера настоящего Мастера?

– Андрэ пишет стихи. Вы ведь знали это?

– Да, помню что-то такое. – Именно Андрэ де Луа договорился с графом Сен-Дорс о визите Гийома и Лайны. – Я слышал, он стал признанным поэтом? Он мне писал…

– Признанным? – Гийом судорожно подыскивал слова. – Андрэ гениален. Всё, что создано до него можно смело бросать в огонь. Ни одна книга Шекспира, ни один сборник Байрона не достойны служить даже подставкой для самой крошечной облатки, вышедшей с кухни де Луа. Но разве бы Андрэ стал таким, если бы однажды не попробовал книги на вкус! Это всего лишь шаг… Первый шаг к превращению в бога. Послушайте меня. Просто послушайте.

Тимур замер. В глазах его мелькнула заинтересованность. Скорее даже намёк на любопытство, но Гийом ухватился за эту искру и замолчал, давая Тимуру возможность осознать сказанное.

– И все же употреблять в пищу книги… Это ведь мерзко на вкус и основательно портит организм. Разве не так?

– Ни в коем случае. Настоящие ценители, те, кто называет себя «вкушающие» предпочитают кухонные издания. Я не предлагаю попробовать… Но ваша кухонная дека отлично подходит для кулинарного эксперимента!

* * *

– Ты уговорил его? – Лайна была в ярости. – Так нечестно! Я сама хотела! Черт, черт, черт!

Гийом блаженно распластался в кресле, во рту у него таяла третья облатка со стихотворением Андрэ де Луа. Скоро, скоро стихи кончатся – и тогда начнется ломка. Потом, если никто из старых друзей не пришлет свои новые вещи, придется писать свое, почти безвкусное, способное в лучшем случае снять физическую боль.

Гийом сморщился. Хотя каждый следующий приём чужих шедевров давал выплеск собственному таланту, он прекрасно сознавал, что одарённость одарённости рознь. И пусть его – Гийома – считают гением крупной формы, всё равно по мощности воздействия он никогда не сможет встать на равных с тем же Андрэ… Или с Лайной…

А может, заставить Лайну засесть за продолжение трилогии? Вряд ли. Она скорее съест учебник по космической астрогации, чем будет писать без вдохновения…

– Ну да ладно, ты все равно молодец. – Лайна привычно устроилась на коленях у брата. – Бал, кстати, прошёл омерзительно. Мужчины здесь глупые, и говорят только о политике.

– О чем именно? – Вяло поинтересовался Гийом. В этот момент он чувствовал космические потоки, проходящие через его тело – стихотворение было отличным, просто великолепным!

– О том, что Метрополия берет слишком много, о том, что соседние планеты надо отдать под руководство Беатриче. Еще рассказали про отца Тимура, старого графа Сен-Дорс, которого фактически затравили в галактическом парламенте после того, как он предложил взять под свой протекторат Медеру и Кандеру.

А он обещал, что увеличит добычу в несколько раз. И еще я заметила любопытную вещь – похоже, нашего юного хозяина побаиваются. Едва я начинала расспросы, как все замолкали. Странно.

Что-то насторожило Гийома в последней фразе, но он был не в состоянии думать, просто решил позже вспомнить этот обрывок диалога и проанализировать его.

Через час он вошел на кухню, где некоторое время втолковывал пеонам, что ему от них нужно. Потом включил местную деку, и за две минуты перекинул со своей несколько стихотворений Бриана Джеймса, эссе Яко Аматиро и два рассказа Лайны. Это были очень вкусные, яркие вещи, если бы он сам начинал с таких, то сейчас бы писал куда лучше.

Выйдя во двор, он застал там потрясающую картину – на расчерченной площадке десяток детей-пеонов играли в странную игру. Они бегали, ударяли по мячику дубинкой и все время что-то орали.

Понять суть игры Гийому не удалось, зато он увидел нечто, чего быть не могло по определению – дети играли за две команды! А ведь пеонам, даже самым слабым моделям, специально срезали саму возможность восприятия себя как противопоставления окружающим людям!

Причем – без вариантов. Пеоны делятся последним, хором поют самые нелюбимые свои песни, и помогают друг другу и хозяевам в любой ситуации.

Они никогда не объединятся вдвоем против третьего, никогда не поймут азарта спортивных соревнований, никогда не поднимут бунт.

Хотя – бунт поднять могут. Тут генетики только руками разводят – мол, сделали что смогли, все вырезали, можете проверить. Но иногда, если пеонов становится очень много, и среди них преобладают модели старше восьмой, клоны поднимают восстание. Они вырезают всех граждан, устанавливают какое-то подобие охлократического правления, а потом сопротивляются карателям до последнего вздоха.

Естественно, их всех уничтожают.

* * *

Его звали Робер. Того самого мальчишку с кухни. Уже одно это было странно – пеоны как правило обходились без имен, иногда, для удобства хозяев, их всех называли одним именем. Например, женщин – Граби, мужчин – Грабо.

Хотя чаще просто, без определения пола – «Пеон».

– А что еще вы проходите в школе? – Гийом чувствовал, что лучше не лезть не в свое дело, но эмоциональный подъем после стихотворения де Луа требовал действий, может даже – борьбы за справедливость. Для хорошей поэзии это было нормально, эмоциональный выплеск автора рождал в душе вкушающего стихи настоящую бурю.

– Да вроде больше ничего. Алгебра, три вида геометрии, механика. Старшие классы еще тактику изучают. Правда, что на Земле нет пеонов?

– Правда.

– А почему? – Мальчишка аж напрягся всем телом. За прошедший день он умудрился разузнать кое-что о Метрополии, но узнанное только разбудило его интерес.

– Потому что клонирование на Земле запрещено законом, и всегда было запрещено. В первую эпоху колонизации доставлять на новые планеты людей было слишком дорого, и корпорации, которые покупали концессии на звездные системы, клонировали людей втайне, незаконно. А когда истина стала очевидной, Земля уже слишком зависела от колоний. Им пришлось узаконить отношения клонов и людей за пределами своей планеты, но у себя они никогда бы не смогли создать такую систему.

– Ничего не понимаю, – честно признался Робер. – Но все равно интересно.

– Ну, в общем – на Земле нельзя делать пеонов, потому что там и так нечего есть, и работы для пеонов нет. А на других планетах работы и еды много, и потому там есть пеоны.

– Вот теперь понятно! – В восторге мальчик хлопнул влажной ладошкой по стене. – И что, если пеон попадет на Землю, то его сразу убьют?

Интересная постановка вопроса… Гийом задумался, как ответить на такой вопрос.

– Нет, конечно. Его просто отправят обратно. Да и вообще, ни один пеон до Земли не доберется – для космических перелетов необходимо гражданство.

– Я – доберусь, – пообещал Робер, и с внезапной злобой посмотрел на Гийома. – Стану взрослым, и доберусь. Хозяин обещал! Да я и сам справлюсь. – мальчишка топнул ногой, обутой в тугой сапожок.

– Скажи-ка, Робер. А тебе нравится твой хозяин?

Мальчик вдруг съёжился и из чумазого сорванца превратился в обычного вторичника, каких миллионы. Отчего-то вдруг у него помутнели белки, и он задрожал. Гиойм на секунду заинтересовался, но тут же позабыл – действие облатки проходило, хотелось спать.

* * *

– Не так, – Лайна уже устала объяснять – сказать по правде, учитель из молодой женщины был никакой, но зато ученики мужского пола не уставали с ней заниматься. – Вначале надо раскрыться.

Тимур в отчаянии сплюнул недожеванную облатку. Что значит «раскрыться»? Он уже и расслаблялся, и медитировал на раскрытую устрицу, и стоял, как дурак, с растопыренными пальцами, открытым ртом и расслабленными ногами, разве что ушами не шевелил.

– Как?

– Ну… Не знаю. – Гийом опять пропадал где-то во дворе, и Лайна всерьез подумывала изменить своему старшему брату с этим молодым графом. Просто из мести.

Тимур взял следующую облатку, скептически осмотрел её со всех сторон – хлебец как хлебец, бесцветные ароматические чернила не проявляются.

Выходит, генетические изменения сделали иммунную систему более гибкой, и теперь она защищает организм не только от физических болезней, но и от информационных вирусов. Поэтому все прочитанное проходит через ряд фильтров, и наслаждение от вкушения книг теряется.

– Не знаю, – Лайна начала терять терпение. – По-моему это просто. Берешь облатку, раскрываешься, кладешь её на язык и наслаждаешься. Я за десять минут научилась!

Тимур попробовал еще раз. И вновь выплюнул хлебец – текст он считал, но ни о каком удовольствии и речи не было.

– Раскройся. Просто отпусти сознание. Ну! – Лайна начала злиться.

Когда оставалась последняя облатка, его вдруг озарило – а может, надо почувствовать себя пеоном? Таким же никаким, серым, гладким, ясным?

Вторичников Тимур наблюдал ежедневно, с самого детства, но представить себя таким же не получалось. Лайна подошла со спины. Прижалась. Одарила яблочным ароматом длинных волос. Прошептала что-то на выдохе.

И Тимур смог. Блаженство было непередаваемым. Стилистические конструкции небольшого рассказа Лайны, закрученные вокруг повторяющихся слов, были идеальны. Гармония последовательностей слогов, вкрапления предлогов и союзов, артиклей и окончаний…

Каждое слово рассказа вошло в него крепче, чем трижды наложенные матрицы. Он не только помнил слова и предложения, он чувствовал душу Лайны, он глотал её вместе с описаниями и диалогами, разжевывая безвкусную материю и возносясь на небеса.

– Это… Невероятно!

Лайна довольно улыбнулась. Чмокнула Тимура в щеку. Ну, и славно! Две-три недели, а потом достаточно будет сказать, что всё! Больше у них нет новых произведений. И предложить меняться – его собственные рассказы или стихи – в обмен на чужие. Два-три дня ломки, и парень начнет писать. А судя по отзывам того же Андрэ, писать Тимур умеет неплохо – что же будет после облаток?

* * *

– Вымерли. Как мамонты. Ах да, тебе же это ничего не говорит. Ну, в общем, на Земле сформировалась крупная корпорация, которая включила в себя все остальные и приняла функции правительства. Часть колоний отстояла свою независимость, как Беатриче, а часть нет – как Медера или Кандера. Но постепенно колонии отделяются, Земля не имеет возможности контролировать всех. Это естественный процесс.

Беседы с маленьким Робером неожиданно увлекли Гийома. В молодости, участвуя в сборищах Пожирателей Книг, он стерилизовался, чтобы не стать случайно отцом ребенка – на Метрополии крайне чутко относились к правам детей, и это могло поставить крест на его развлечениях.

Но теперь уже подумывал выложить круглую сумму за операцию по восстановлению репродуктивной функции. Странно, что именно этот маленький вторичник заставил Гийома задуматься о своих детях. Действительно, странно.

Правда, тогда встанет вопрос о матери – Лайна умница и красавица, и в постели потрясающа, но если заводить ребенка, то уж никак не от родной сестры.

– А правда, что пеоны – не люди? – Робер сделал вид, что вопрос ему не интересен – за несколько дней общения с Гийомом он научился хитрить, правда, пока не очень умело.

– Кто такое тебе сказал?

– Хозяин. Он сказал, что есть люди – это те, кто может стать гражданами, и есть пеоны, и что у нас гены разные.

– Имеет место софистическое извращение, – Гийом понял, что собеседник не уловил его мысли, но увлеченно продолжил, – если проще, то гены действительно разные, но изначально есть только люди, а потом уже происходит разделение на граждан и пеонов. Так что не волнуйся, ты вполне человек.

– А ещё хозяин говорил, что… – Мальчик резко замолчал. Повернулся и быстрым, по-взрослому уверенным шагом направился в дом. Гиойм изумлённо глядел ему вслед.

* * *

– Что-то идет не так. – Лайна закинула ногу за валик дивана, покачивая точеной ступней перед носом Гийома. – Посмотри. Он уже четвертый день без новых вещей – и никакой ломки! Я ему ничего-ничегошеньки не давала, а он терпит. Не мог же Тимур найти гения словесности прямо здесь?

Её брат и любовник сидел на полу, лениво изучая книгу по политологии.

– Гийом, ты вообще здесь, или где? Мы зачем сюда прилетели? У меня появляется подозрение, что ты окончательно выжил из ума и нашел себе пеонку поглупее, для воплощения в жизнь неизвестных мне извращенных сексуальных фантазий!

Гийома передернуло – секс с пеонкой… Это хуже, чем с ребенком, чем с сумасшедшей, чем с животным! Ну и, конечно, его несколько удивил сам факт, что оказывается, бывают какие-то извращения, которых не знает его сестра.

– Я схожу на кухню.

– Опять? – Лайна взвилась. – Слышишь! Все идет не так! У Тимура не началась ломка, ты совсем меня забросил, пропадаешь неизвестно где, у нас заканчиваются книги, лично я завтра доем последнюю облатку! И что? Жрать твои бездарные опусы? Или книги из местной библиотеки отнести на кухню? Или может не относить, а просто перейти на целлюлозу и бродить по саду, истекая пенной слюной! Почему он не пишет? Почему?

У Лайны начиналась истерика. Это не удивляло – Лайна наверняка начала ограничивать себя в стихах и рассказах, растягивая облатку на день, а то и на два. Расплатой за это была если и не конвульсивная истерика, то уж предвестница её – постоянная нервозность.

Гийом, к собственному изумлению, наоборот, с легкостью уменьшил количество потребляемых облаток. Более того, он чувствовал, как на него потихоньку накатывает – еще немного, и он сядет за повесть. А то и за роман!

– Я на кухню, – неизвестно зачем повторил он, выходя в коридор. Сзади, о закрывающуюся дверь что-то разбилось – видимо, бокал с соком, ранее стоявший на столике возле дивана.

* * *

Корабль с почтой Лайна встречала прямо на космодроме. Гийом составил ей компанию, но по другой причине – его беспокоило состояние сестры.

И действительно, не успели еще пеоны разгрузить корабль полностью, как женщина нашла среди пакетов и вакуумных коробок послание для «Гийома и Лайны».

После прикосновения пальца пакет открылся, и женщина вынула два рида с информацией и настоящую маленькую книжицу – очевидно, кто-то из друзей издал специально для своих сборник стихотворений или рассказов.

Лайна, не стесняясь присутствующих пеонов и Гийома, вырвала первую страницу и, скомкав, засунула её себе в рот, тут же с отвращением выплюнув – очевидно, она уже ела этот кусок текста.

Затем она раскрыла книгу на середине и выдрала страницу оттуда, скомкала, и, наклоняясь к собственным рукам, буквально пожрала её.

На лице Лайны отразилось дикое, грязное удовольствие – Гийом уже видел это выражение, этот блуждающий взгляд во время их совместных сексуальных экспериментов.

Давясь и судорожно сглатывая, женщина всхлипывала от удовольствия. Тонкие пальцы тряслись, губы растягивались в неприятном оскале.

Не выдержав этой сцены, Гийом развернулся и пошел к космояхте, взятой на время у их гостеприимного хозяина. Ему показалось, что за дальним модулем наблюдательной вышки мелькнул знакомый силуэт. Неужели Тимур? Что ему здесь делать?

* * *

Лайна, уже вполне оправившись и даже извинившись перед братом за свое поведение, впала в другую крайность. Переживания последних дней так сильно на неё повлияли, что проснулось дремавшее ранее вдохновение, и из-под её пера рождались новые строчки.

Сам Гийом тоже писал – осторожно, подбирая слова, часто останавливаясь и сверяясь с другими книгами.

– Дашь потом пожевать? – игриво спрашивала Лайна, на что брат лаконично отвечал покачиванием головы – нет, мол, не дам.

Уверенная, что это – следствие безобразной сцены в космопорте, женщина ластилась к нему все время, которое не было занято написанием собственного шедевра.

Ночами они искали утешения друг у друга, и находили его. Казалось, творческий подъем вызвал новые силы в их отношениях, мир вокруг стал объемным, приобретая нечто, доселе неведомое.

– А может, ну его? – спросила Лайна далеко заполночь, привольно раскинувшись в кровати, когда её обнаженный любовник в приступе вдохновения достал деку. – Останемся здесь, будем просто менять почту – Андрэ пошлем пакет Бриана, Бриану – пакет Ильяза, ну и так далее. А они нам все будут присылать своё. Тут так хорошо пишется! Ну, честное слово, Гийом, давай останемся! Возможно, я сумею повлиять на Тимура, и тогда у нас появится вкусненькое.

Но Гийом только покачал головой – нет, мол, не останемся.

Лайна встала, подошла к брату и прижалась к нему.

– Я люблю тебя.

– Я тоже, не мешай! – Отвечал Гийом, ожесточенно набивая текст.

* * *

Гийом прятался ото всех, и в первую очередь от собственной сестры за тяжелой, скрывающей целую стену с рядом окон портьерой в гостиной. Впрочем, Лайна уже спала. Текст шел настолько удачно, что терять время на сон казалось огромной глупостью. Он поднялся с раскладного кресла, чтобы размять затёкшие ноги, подошел к серому окну и уже, было, распахнул шторы, как знакомый голосок заставил его замереть.

– Да, сир! Конечно, сир! – Робер стоял в центре комнаты, вытянувшись в струнку. На напряжённом мальчишеском лице застыл страх. Или даже панический ужас.

– И не забывай – ты недочеловек!

– Я помню, сир. – Голос звенел, будто старинный колокольчик. Гийом видел такие в доме у Андрэ – тот увлекался коллекционированием древностей.

Кулаки Гийома сжались. Ему невыносимо захотелось выйти из-за портьеры и вмазать как следует по молодому, надменному лицу, швырнуть худощавое тело в пыль и топтать долго и беспощадно.

Рука Гийома машинально потянулась к карману, где хранилась уже готовая к употреблению облатка. Тонкая, нежная, прилипающая к языку, дарящая наслаждение и отнимающая человечность.

Рифмы, строфы, переплетения метафор растаяли во рту. Ничего, завтра будет новый день. Последние строки уже внесены с невесомой деки, сладость грядущей мести затопила Гийома.

Лайна уже спала. Но спала слишком соблазнительно!

* * *

– А почему ты уверен, что это сработает?

Гийом не собирался рассказывать свой план сестре, но обстоятельства требовали её помощи – а взбалмошная женщина напрочь отказалась участвовать в авантюре, пока он ей все не расскажет.

– Помнишь сумасшедших пожирателей на Земле? Они ведь с ума сходили не от плохой литературы, а от логических нестыковок. Представляешь – две-три нестыковки в книге, несколько книг – и все. А в моем рассказе все очень литературно, красиво – лучшая моя вещь! – но при этом логические связи нарушены, причем везде, в каждом абзаце, в каждом куске – по-разному.

– Я бы точно рехнулась, – Лайна повела плечами как от холода. – Все-таки в нашей семье урод – ты, а не я.

Они поднимались по лестнице, Тимур, одетый в парадный сюртук, уже ждал их.

– Ну? Где? – Теперь гостеприимный хозяин не казался железным, все-таки организм поддался отраве!

Лайна торжествующе улыбнулась, и протянула Тимуру хлебец.

– Ууу… – С наслаждением произнес тот. – Блаженство….

Он закрыл глаза, растянул рот в улыбке, и стоял, покачиваясь, минуту. Потом еще минуту.

А потом открыл глаза и еще раз улыбнулся, но на этот раз злорадно:

– Что? Не вышло? Как оно – «В рабстве есть небольшой недостаток – оно лишает достоинства хозяина»? И ведь как ритм сломан, какое изящное решение после предыдущей фразы!

Гийом побледнел. Этого не могло быть! Тимур должен был сойти с ума!

– Но… Как?

– Все просто, – хозяин дома быстрым шагом пересек свою комнату и распахнул дверцы шкафа. Там стояли контейнеры с десятками – нет, с сотнями и тысячами облаток. – Здесь вся военная мудрость нашей цивилизации. Четкая, последовательная, ясная. Вы были нужны мне – чтобы научиться есть книги. И теперь я впитываю в себя том за томом, проникаю разумом в планы ведущих стратегов прошлого, чувствую, как нужно думать, как воспринимать окружающий мир! Это – чудо.

– Ты не сошел с ума. – Мрачно констатировала Лайна.

– Естественно. Я знал об опасности пожирания книг, и вкусил только одну вашу облатку – первую, когда научился раскрываться. А потом – не мог же я так рисковать, отключая иммунную систему перед съедением непроверенных книг? Время показало – я был прав!

– Ты не сошел с ума, – повторила вдруг Лайна, – потому что всегда был сумасшедшим, а не потому, что оставил иммунку включенной. Господи единый и праведный, отказаться от таланта, от гениальности, от наслаждения высшим – ради сухих манускриптов по тактике? Ради мемуаров сморщенных импотентов-генералов?

Её несло. Лайна попыталась дать Тимуру пощечину, но тот легко перехватил её руку и – очень вежливо для подобной ситуации – оттолкнул девушку от себя.

– Ради чего? – До противности высоким голосом орала Лайна.

– Ради власти, – вдруг тихо произнес хозяин. И – о чудо – Лайна успокоилась. – Вам не понять. Отец готовил офицеров для нашей армии – пеонов, у которых не ограничены интеллект и инстинкты. Я мечтал стать великим поэтом или художником. А потом его подло убили, а я вынужден был вернуться сюда, в глушь, где в среднем образование гражданина – базовый курс матриц плюс умение считать до тысячи в уме. И вдруг я увидел их – детей-пеонов. Власть над тупыми пеонами – ничто. Ноль. Но если их не ограничивать – то ноль превращается в зеро, и ты срываешь галактический банк.

– Зачем ты нам это говоришь? – Гийом огляделся в поисках подходящего оружия – молодой, спортивный с виду аристократ наверняка с легкостью его победит в честном поединке.

И вдруг заметил, что сквозь приоткрытую дверь – а кого бояться хозяину? – за ними наблюдает Робер.

– А кому я еще это скажу? Все остальные не собираются умирать через несколько минут после моих откровений, – подтверждая опасения землянина, Тимур достал из кармана портативный военный лагер. – Это будет потерей для общемировой литературы…

– Подожди, – Гийом демонстративно отвернулся, демонстрируя, что совершать глупости не собирается. – Но ведь пеонов все равно уничтожат. Ты захватишь свою систему, потом начнешь переговоры с метрополией, и они принудят тебя уничтожить всех пеонов, чье развитие прошло вне стандартной классификации! А как же твоя власть?

– Ну и уничтожу! И что? Новых наклепаем – метрополия здесь будет очень слаба.

Тимур наслаждался моментом. Он достал из кармана своего сюртука облатку и положил её на язык.

– Да… – тихо прошептал аристократ. – Это – настоящее…

А через минуту упал на пол с дыркой во лбу. Выстрела слышно не было – посмотрев в сторону дверей Гийом понял причину. В руках у мальчишки находился плавящийся кусок пластика – пожалуй, единственное доступное пеонам оружие.

– Если вы и теперь откажетесь показать мне Землю, то я и вас убью, – честно признался Робер, входя в комнату.

– Из однозарядных строительных склеивателей дважды не выстрелить, – Гийом посмотрел на несостоявшегося тирана, шевельнул его ногой и автоматически полез в карман за новой облаткой. – А ты вовремя.

* * *

Земля встречала путешественников негостеприимно. Уж лучше бы на таможне сидели пеоны – те не вымогают взяток, не сморкаются в рукав и не пытаются предложить тебе «самые чистые наркотики», демонстративно включив на столе «глушилку».

– Какие новости за последние пару лет? – Спросил Гийом, когда с формальностями было покончено. Документы Робера, сделанные настоящими профессионалами на Марсе, сомнений не вызвали. – Из тех, которые не просачиваются по официальным каналам?

– Пожирателей объявили тоталитарной сектой, и теперь отлавливают по всей планете, – офицер в очередной раз высморкался в рукав. – Запирают их в мнемоблоки и пытаются лечить, но они ни хрена не лечатся.

– Давно пора! Жрут всякую мерзость, да еще и непотребством занимаются. – Лайна, поймав одобрительный взгляд таможенника, улыбнулась Роберу. Парень рос не по дням, а по часам, превращаясь из угловатого подростка в очаровательного юношу.

А еще у него получались потрясающие по вкусу стихи!

Но Гийом все равно не ревновал Лайну.

Дмитрий Градинар

Ирина Лазаренко

Отражение судьбы

Антон

Вначале мелодичный звук, будто звенит стеклянный колокольчик. Потом противный хруст. Прямо над ухом шаркает толстая подошва, она словно втирает в асфальт всю прелесть изначального звона. Эти звуки стали уже привычными. Ну, а потом появляется мой стерео. Стоит в проеме двери и ухмыляется. Он всегда молчалив.

Только ухмылка. Мне ещё ничего, повезло, можно сказать. Достался какой-то скаут. Или с рюкзаком за плечами, или в лыжной куртке, и тащит за собой сани, похожие просто на изогнутую доску. Времена года у нас не совпадают. Более того, у них, с той стороны мембран, смена времен года вообще происходит спонтанно. То дождь, то снег, то ветер. Серый дождь, серый снег, и очень сильный ветер. Я видел, как однажды мой стерео явился с расцарапанным лицом, а когда показал на свою щеку, а после вскинул подбородок в вопросительном жесте, он протянул в мою сторону руку со сжатыми пальцами, и медленно их разжал. По ту сторону мембраны на то ли лёд, то ли снежный наст, просыпались темные иглы, каждая с мизинец.

Потом он указал на небо, на упавшие иглы, и несколько раз чесанул себя по лицу. И обхватил голову руками, будто старался укрыться от ветра, который способен вот так разодрать до крови кожу всякой острой летающей дрянью. Через час я уже описывал всю эту сцену в квартальном отделе Сбора Информации. Потому что мы обязаны сообщать о любых данных, которые стали известны в ходе контакта со стерео. Так у нас пытались получить представление о зазеркалье, как назвали мир, лежащий за спонтанно возникающими прозрачными мембранами.

В общем, со стерео мне повезло. Спокойный, молчаливый, не дерганый, он появлялся один-два раза в сутки, кивал мне, будто хорошему знакомому, пялился минут пять, потом мембрана тускнела, и он исчезал. Вместе со своим зазеркальем. Соседу по лестничной площадке повезло меньше. Дядя Вова. Его тут все знают. Полковник МВД на заслуженной пенсии. Как наденет на праздник парадный китель, – а там сплошь медали, и далеко не все юбилейные. Есть боевые, и даже пара орденов. Красной звезды, – это ещё за выполнение Интернационального долга в Афганистане, За Заслуги перед Отечеством, за какую-то горячую точку, о чем он рассказывать не любил, и Орден Мужества. Это уже была милицейская награда, как всегда уточнял дядя Вова. А стерео у него, будто в издевку, лысый, лобастый, отсидевший ТАМ срок за убийство, весь в тюремных наколках, в общем, тот ещё тип. Тот любил появиться и устраивать целое шоу, со всякими нелицеприятными жестами и обнажением естества. Тогда дядя Вова брал свой наградной пистолет, и по подъезду и в его окрестностях гуляли звучные хлопки. Что, впрочем, только раззадоривало неуемного стерео. Так что я улыбался своему двойнику и продолжал заниматься своими делами. Пусть пялится. Всё равно ничего не могу с этим поделать. Ни я, ни кто-то другой. Стерео являются когда им захочется, или, там, когда перед ними открывается мембрана, в любое время дня и ночи. Однажды я проснулся от того, что услышал перелив колокольчика после полуночи. Прямо в спальне. Открыл глаза и увидел темную фигуру в углу. Включил свет и обомлел. Кажется, это был единственный раз, когда стерео со мной заговорил. Ну, как, заговорил… Звуков с той стороны всё равно мы не слышим.

А алфавит у них какой-то свой, больше похож на египетские всякие закорючки да иероглифы. Пока ещё не расшифровали. Он помахал руками, и несколько раз вывел, усиленно артикулируя губами, будто по слогам какое-то словечко. И исчез. Подушка, которую я швырнул вслед, ударилась о стену, хотя ведь это бесполезно. Хоть подушка, хоть Стечкин дяди Вовы, хоть что угодно. А потом оказалось, не зря он что-то пытался мне сообщить. Видимо, предчувствия у него имелись. Потому что буквально через пару дней я прогуливался за городом, и там, совершенно случайно, увидел, как среди густого кустарника, открылась мембрана, и с той стороны я увидел смерть своего стерео. Он полз, пытаясь накинуть на голову капюшон, чтобы защититься. Его руки были в крови, шея разворочена, словно в неё тыкали тупыми ножами, на спине расплывались темные пятна, одежда была порвана в нескольких местах. Жуткое зрелище, особенно учитывая, что я собирался расслабиться, пройтись по лесу в поисках грибов. А тут… Небо в зазеркалье было темным, почти черным, местность вокруг умирающего стерео больше походила на заброшенную свалку. Какие-то неухоженные груды то ли расплавленного пластика, то ли это у них пустыня такая, а в воздухе носились всё те же иглы, будто мелкие дротики, возможно, они и укокошили бедолагу.

Стерео всё-таки заполз за ближайший коричневый холм, покрытый пучками жесткой травы, больше напоминающей проволоку, да там и затих. В моём поле зрения остались только его ноги, обутые в какое-то подобие башмаков водолаза с утяжеленной пятисантиметровой подошвой. Он погиб, это точно. Не подавал признаков жизни даже тогда, когда по его ногам прокатилась какая-то массивная керамическая тумба. Никаких рефлексов. Всё. Аут. Я даже ощутил себя сиротой. Как-никак, а стерео – полные наши двойники. Разве что живут в своем мире, в зазеркалье. И так я стоял минут пять, пока не понял, что мембрана не закрывается! Она оставалась открытой, показывая небольшой кусочек мира с той стороны. И эти ноги мертвого меня, ну, то есть, меня в том мире…

Мембрана так и не закрылась. Теперь там второй месяц по ночам зарницы и гулкое уханье. Без перерыва, круглосуточно, лупят артиллерийские батареи, в надежде пробить брешь. Днем, за шумом транспорта и городской суматохи, выстрелов не слышно, а ночью да, что-то такое… Какая-то тугая пульсация в пространстве. И зарницы. Батареи всего в семи километрах от города, просто там глубокая долина, и потому выстрелы слышны плохо. Холмы гасят. Но вот мысли – их ведь не скрыть от самих себя. Те, кто знал, что там за учения идут, понимали, что не к добру всё это. И что стерео это так, цветочки. Тусклый у них мир. Унылый. А ну, как сюда тот мир хлынет? Если у пушкарей получится. Хотя, там ведь не только артиллерия. Ученых всяких понаехало. Установки, аппаратура. Мне это дядя Вова рассказал. Он же, кстати, меня и надоумил молчать в тряпочку, чтобы хуже не вышло. Не для всего мира, а только для меня.

– Ты пойми, дурень, если заявишь, что видел как там да что, и если решат, что ты тоже каким-то боком для их опытов важен, всё-таки это твой двойник, не мой, не ещё кого-то… Закроют.

– Что? В тюрьму? Сейчас не тридцать шестой, дядь Вова…

– Запомни, он всегда и везде тридцать шестой. Как только государство начинает защищать свои интересы – никакие законы не действуют. Есть лишь закон целесообразности. Нужно избавляться от неугодных? Избавятся. Везде так было, есть и будет. Что у нас, что у американцев, да хоть у кого. Тут вопрос мировой безопасности! Мало ли, вдруг ты сам как-то своего стерео ухайдокал, или, там, повлиял как-то. Не в тюрьму, конечно, но закроют. Изучать будут. Следить… Ну, решай сам, моё дело предложить…

Я, конечно, согласился. Потому, что понимал правоту дяди Вовы. Какая кому разница, кто что видел? В службу Сбора Информации сообщили? Сообщили. Нам говорили быть бдительными, мы и бдили. В частности, дядя Вова. Его, кстати, промурыжили несколько дней, и он всё повторял свою сказочку про то, как на старости лет решил пеший марш по лесу устроить. Но вроде поверили. А что такого? Ну, пошел по грибы… Маслята и рыжики сейчас. Сезон. Это все знают. Наткнулся на мембрану. Когда открылась, как открылась, при каких обстоятельствах – того не видел, сказать не может. Холм какой-то, ноги чьи-то торчат, иголки кругом летают, и непогода там – просто жуть. Пробдел. В смысле – доложил. Всё как положено. Потом кучу расписок дал. О неразглашении. О невыезде. О сотрудничестве в случае необходимости. Оказалось, ему и раньше всякие секреты доверяли, и ничего. Не выболтал. Ни соседям, ни газетчикам, что на сенсации падки. В общем, поверили. И только я знал, чьи это там виднеются ноги, и чей это стерео.

Дядю Вову, кстати, проверяли. Понавешали видеокамер, которые и указали, что его стерео жив-целехонек, и всё такой же урод, ему бы в театре играть. В современном. Знатный бы персонаж вышел. Ну, а я, по совету того же Дяди Вовы, на пару дней слинял к тетке в деревню, чтобы под руку никому не попасться. Эх, хорошо спать на соломе, под самой крышей амбара! Тут и сено, и хмель… Колокольчики коровьи, от них вреда нет, а люди крестятся, когда звенят другие, которые потом об асфальт… И когда стерео являются. Попик вначале крестные ходы устраивал, водой святой брызгал. В общем, изрядно насмешили тех, что с другой стороны.

И вот там, в деревне, во сне, в первый раз я её и увидел…

Сиарра

Несколько дней назад Следящие таскали за город меня и еще нескольких таких же неудачников, которые не видят в мембранах своих двойников. Возили нас в закрытой повозке по холмам, поросшим проволокой. Издалека показывали на тучи, что несут стреляные дожди, – от города их гоняют, а здесь они плавают, жирные и невозможно мрачные. Через решетки мы смотрели на дымчатых призраков и на серо-желтых прыгунов, а те смотрели на нас своими красно-фасеточными глазами, переминаясь на тонких сильных ногах, словно хотели прыгнуть на повозки.

Повозочные вискеры излучали тревожность, но в ней чудилось нечто нарочитое. Словно они знали, что прыгуны не прыгнут, призраки не подлетят, туча пройдет мимо.

– Вы, конечно, слишком особенные, чтобы у вас были двойники, – приговаривал Следящий, и голос у него был сухим безликим, как пыль на загородной дороге. – И вы, конечно, слишком хороши для того, чтобы приносить пользу обществу. Вы хотели бы остаться одни среди всего этого, когда остальные уйдут в новый мир за своими двойниками, не так ли?

Мы не отвечали, ведь по умолчанию должно быть ясно, что нет, мы не хотим остаться тут в одиночестве. Но не знаю, как другие неудачники-без-двойников, а я подумала, что это было бы не так уж плохо: все уберутся, а я останусь. Никто не будет безостановочно мне напоминать, как это неблагородно – не оправдывать ожиданий, как на меня надеялись, а я то-сё, такая-разэтакая.

Нас, неудачников, в повозке было четверо. Наверное, мы должны были ощущать некое единение, но нет, мы не говорили, не перемаргивались понимающе, мы вообще старались не встречаться взглядами. Просто сидели и смотрели туда, где мелькали полупрозрачные спины летучих змей.

В конце концов, загородный мир не так страшен, как можно подумать со слов Следящего. Есть люди, которые по своей воле бродят среди этих гор, прыгунов и прочего. Приключаются они так. Отец всегда говорил: «Идиотской смерти ищут», а я, глядя на проволочные холмы, думала: нет, не смерти. Они ищут чего-то другого.

Через несколько дней я начала по своей воле выбираться из города, тайком, чтобы не привлекать к себе еще больше внимания. Не знаю, удавалось ли дурить Голос Дома – может, и нет, может, он молчал, потому что надеялся, что однажды я не вернусь.

За городом поначалу было жутковато, но зато никто там на меня не смотрел с презрением, как Голос Дома и Следящий, или с жалостью, как родители и сестра. Там дышалось свежее, и ветерок был теплым, щекотным, не похожим на обеззараженный домашний воздух. И ходить было непривычно, пыльные тропы оказались мягкими, и ноги почти не уставали, даже если бродить по тропам целый день. И еще был простор, такой далёкий, такой огромный после маленьких городских кварталов, что поначалу я постоянно оглядывалась, не в силах осознать, что всё это – одно и то же место.

Я довольно быстро разобралась, что прыгуны предпочитают убраться с дороги, завидев человека. Какие-то они были пуганые и, кажется, травоядные. А проволока на холмах – никакая не проволока, это съедобные растения, во всяком случае, мелкие зверюшки их жевали. А призраки – они не кусаются, да и вообще не замечают никого, иногда могут даже пролететь сквозь тебя, это совсем не страшно, только щекотно.

Мне всё чаще хотелось взять какой-нибудь рюкзак и уйти, надолго и далеко, за эти проволочные горы, в неизведанные дали, куда ходят приключальцы. Я всё крепче начинала подозревать, что среди этих гор они ищут себя, и я отчаянно хотела знать: находят или нет? Мне казалось, там, за горами, есть что-то куда более важное, чем города, вместе со всеми их Голосами, фермами, всегда уютной погодой и едиными, всем понятными целями.

Я смелела всё больше, уходила от города всё дальше, следя только за тем, чтобы не забирать в направлении холода: это там торчала мембрана, по которой всё лупили и лупили из разных излучаторов.

А потом у ледяного ручейка, почти заросшего старыми тусклыми кристаллами, я нашла другую мембрану, маленькую. Вроде тех, которые протянули в городские дома, но она-то никем не были протянута, то есть не была частью той, большой мембраны… и выходило, что она вроде как моя собственная, потому что это я её нашла.

И там я увидела кое-что особенное, не воду и не водоросли, а…

Силуэт. Расплывчатый, словно продавленный в окружающей его темноте, он двигался и… Я бы подумала, что наконец-то нашла своего двойника, но силуэт, который я увидела, был мужским.

Антон

Когда я вернулся домой, произошло чудо. Вначале я решил, что с той стороны умеют оживлять мертвецов.

Но звон открытой мембраны раздался аккурат среди ночи, шторы были задернуты наглухо, чтобы свет и звук города меня не тревожили после деревенских пасторалей. Я сжался, я почувствовал дрожь и холод в затылке.

Я представил себе мертвеца с лицом, обглоданным дикими зверями, стоящего по ту сторону мембраны, скребущего в неё костяшками пальцев, завернутых в черный пергамент кожи. Мне даже показалось, что я слышу этот скрежет, и что вот-вот он прорвет мембрану, и его мир хлынет прямо в мою комнату. Вместе с мертвым стерео, пришедшим к своему живому двойнику, чтобы поменяться местами. Но потом мембрана закрылась. Наваждение ушло. А вот мысли остались. Я встал, раздвинул шторы, открыл окна. И город ворвался ко мне, наполнив квартиру звуками ночных авто, вскриками совы, далекой музыки и смутного галдежа, потому что в квартале отсюда открылось кафе, там часто гуляют шумные компании. Город успокоил меня, и даже не пришлось включать свет.

Мало ли. Вдруг снова… Не хочу это видеть.

С утра я позвонил в дверь соседа.

– Дядь Вова! Дядь Вова! Это я!

– Антон? Сейчас, подожди-ка… – из-за дверей донеслось шарканье старческих ног в стоптанных до состояния плоскости тапках. Звук удалился, затем приблизился. И дядя Вова открыл дверь. – Что это тебя спозаранку нелегкая принесла? Случилось чего? Опять тетка заболела?

– Да нет, тут… – начал я, но замолк, едва увидел гримасу соседа, оскалившего зубы, сожмурившего глаза, и энергично качавшего при этом головой.

Затем он приложил палец к губам и показал куда-то за плечо. Чёрт, а ведь я только что чуть не проболтался, в его доме наверняка ведется прослушка и видеозапись, раз уж он стал носителем секрета мировой важности.

– Нет, она не заболела, просила, чтобы вы ей рецепт огурцов подсказали, тех, что в прошлую осень передали. Хрустящие, говорит, вкуснючие. Я опять скоро в село поеду, вот, пока не забыл…

Дядя Вова ухмыльнулся и сощурил один глаз, мол, не на отлично, но сойдет.

– Рецепт… А! Тот, для ленивых! Да сам не помню. На компьютере записан. Ты бы зашел позже, я поищу, а то сейчас в магазин собрался, люблю, знаешь ли, чтобы хлеб был только-только с комбината, горячий, с хрустом. Завоз по средам, с утра… Сегодня же среда?

– Среда, – включился я в его игру.

– Ну, вот. Так что я в магазин, а потом уже рецепт гляну. Но там дело в чем… Огурцы особого сорта нужны. Родничок. Чтобы с пупырышками, салатового цвета, крепкие…

– Ой, так я не запомню. Давайте, до магазина провожу, по дороге в блокнот и запишу. Мне тоже там надо… Постное масло.

– Тогда спускайся, молодым везде у нас дорога, я через пару минут…

Я хотел начать разговор, как только дядя Вова вышел из подъезда, но он снова мотнул головой. И мы пошли, а по дороге я узнал, что не нужно никаких там закаталок для крышек, и автоклавов, что просто – кидаешь в банки укроп, чеснок, листья вишни, листья хрена, соль – три ложки на трехлитровую банку, срезаешь у огурцов попки, делаешь пару широких проколов ножом крест-накрест и заливаешь родниковой водой. Потом на два-три дня накрыть марлей, поставить банки не на солнце, но и не на холод. На третий день воду, ставшую рассолом, слить, довести до кипения, и залить обратно. Потом закрыть обычными пластиковыми крышками, и как остынут – в погреб. До зимы.

Я старательно записывал на ходу слово в слово весь рецепт, чтобы было и видно и слышно со стороны, что вот, бытовые мелочи, которые иногда украшают жизнь, разговор двух холостяков. И каждому понятно, – был бы дядя Вова помоложе, говорили бы о бабах, или о футболе, а так – про огурцы.

Лишь когда вошли в магазин, где хватало народу, дядя Вова подал знак, мол, ну, давай, теперь можно.

– Ночью приходил стерео! – выпалил я без всяких предисловий.

– Ого! Ты же говорил, что он того… Загнулся он вроде на поляне?

– Говорил. Но ночью я услышал…

– А, так ты не видел, а то я как раз хотел спросить – и как он, не сильно протухшим выглядел? Наверное, испугался… И правильно. Кому такое увидеть захочется. Вдруг действительно у них мертвецы встают и шастают к нам… Может, это всё вообще какой-то загробный мир, а вовсе не параллельная Земля…

– Испугался, свет не включал, не видел. Только слышал.

– И что теперь? У меня-то пока всё в порядке. Разве что падла эта, мой стерео, ходит и ходит, кошку недавно приволок, на моих глазах кишки ей выпустил, гнида. Смеялся. Показалось, он хотел сказать, вот, мол, старый ты служака, думаешь, весь из себя хороший? А вот нет! И я твоя темная половина, потрошу кошек и людей, как мне вздумается…

– Как мистер Хайд и доктор Джекил… – вставил я.

– Кто такие?

– Ну, как бы две сущности одного человека, то есть, расщепление личности на противоположные натуры. У Стивенсона было, который «Остров сокровищ» ещё написал.

– Знаю, кто чего написал. Ты что думаешь, раз мент, так и книжек в жизни не читал? А я вот тебе скажу, что как раз раньше наоборот было, даже в менты шли не ради денег, а чтобы за справедливость. Образованные. Грамотные. Потому что с себя порядок начинать нужно!

– Дядя Вова, я вот думаю, – прервал я старческие занудства соседа, который мог о милиции рассказывать часами, – а что если он там исчез? Труп. Можно это посмотреть? Ну, узнать как-то…

– Сдурел? Как узнать? Никого не подпускают. Ни журналюг, ни прочих любопытных. Вертолеты в небе, спутники слежения, круглые сутки видеозапись. Солдатики, зона оцеплена, каждый, кто рядом оказывается, тут же в обработку попадает. Кто, куда, зачем… Правительственный объект военного назначения! Куча иностранных наблюдателей из-за всяких океанов. Тут такая тайна, что даже заикаться не смей. А ты вот хорошо придумал. Ввалился ко мне, чуть сам не спалился, да и меня, старика, чуть не подвел. Ты бы ещё на балкон вышел и начал кричать, кто к тебе приходил, и почему боишься. За мной слежка.

– А для чего? Не доверяют?

– Тут нельзя не доверять, тут проверять надо. Для поддержки штанов, как у нас говорили. А вдруг я кому из импортных корреспондентов тайну эту расскажу, что вот, мол, нашел полянку одну ооочень интересную. А на полянке – мембрана открытая, с покойником по тут сторону. А главное, больше никого с той стороны не видать. И мы теперь долбим как дятлы, то бронебойными, то фугасными. То с обедненным ураном, то ещё с какой начинкой…

– Да понял я, понял. Что же делать?

– Посмотри в глаза чудовищ.

– Что? – поперхнулся я. – Это же, кажется, фантастика… Про попаданцев.

– Какие такие попаданцы? – прочистив горло парочкой хмыканий, дядя Вова неожиданно зычным баритоном продекламировал: – на, владей волшебной скрипкой! Посмотри в глаза чудовищ! И погибни славной смертью, страшной смертью скрипача! Гумилев. Тот, который Николай. Когда-то наизусть много чего знал… Я к тому, что если ещё раз стерео заявится, не будь как страус, если что – зови меня. Вместе и полюбуемся. Мобильный запиши… Можешь хоть среди ночи. Не забудь только сказочку какую-то придумать! Ну, там, трубу прорвало, краны перекрыть, ключ на девятнадцать нужен…

– Спасибо, дядя Вова! Давай без этого… Я и свою задницу спасаю.

– Масло купить не забудь, спасатель!

– О, точно!

Масло я купил. И яиц пару десятков. И сыр. И вечером жарил гренки. А при этом читал Гумилева.

– В очи глянет запоздалый, но властительный испуг… Надо же! – дирижируя себе ложкой, переворачивая ломтики хлеба, читал я с экрана телефона. – И невеста зарыдает. И задумается друг… – Цепляло. Только нет у меня невесты. Была, да сплыла. Десять лет совместной жизни, и вроде всё так замечательно, а потом ушло, исчезло куда-то. Третий год бобыляю, с одной стороны – хорошо, рыбалка, преферанс, с другой… Особенно ночами, когда просыпаешься, а рядом никого, пустая квартира. Хотя, с кем попало тоже ведь не проживешь, и хочется, чтобы родная душа. Ии это миф? Ещё и стерео, чтоб ему сдохнуть. Хотя, он вроде как уже… Эх, чёрт… И я продолжал дирижировать. – И когда пылает запад, и когда горит восток…

Но про себя уже решил. Не буду я страусом. Точка. Я съел гренки, посмотрел парочку короткометражных мультфильмов для взрослых, тайное моё увлечение, о котором даже и не расскажешь всем. И принялся ждать.

Сиарра

– Посмотри, посмотри на себя, – Голос Дома истекает ядом, тягучим и оттого особенно противным. – Посмотри на эти синие глазики, на румяные щёчки, на оттопыренные ушки. Чудесно, чудесно, правда? Ах… нет. Не чудесно. Ты не можешь посмотреть на эти глазки и ушки, ты ведь отражаешься в зеркале. Ох, ох, ох, какая жалость!

Отражаюсь, вообще-то. В обычных зеркалах, но в последние месяцы ни одного человека из нашего мира обычные зеркала не интересуют.

– Потому никакой пользы от тебя, ах, ах, ах.

Хочется втянуть голову в плечи, но вместо этого я упрямо задираю нос. Как будто Голос может меня видеть.

– Почему тебя до сих пор не выставили из города? – громче, эмоциональней. – Почему?

Секунду назад мне казалась, что я – просто образец выдержки, такой внешне непробиваемый противовес разошедшемуся Голосу, но от его визга в моей голове что-то бабахает, щелкает, взрывается красным, и в ответ я начинаю орать:

– Да пусть выставляют! Пусть! Лучше стреляные дожди, чем эти дурацкие марши!

Голос не отвечает. Удивительно, вообще-то. Я смотрю в потолочный вискер, сурово нахмурив брови: так-то, мол.

В наступившей тишине слышится похрустывание камешков оконной рамы. Это умники там, за городом, пытаются проткнуть мембрану, чем только её не облучают, всё без толку: ультра-инфразвуки, радиация, импульсы, колебания – в общем, полный арсенал, но заколебать пока получилось только жителей ближайших кварталов.

А я рада, что ничего не получается, так-то! Все так помешались на этих окнах в дивный новый мир, только о них и разговоров, только по ним и указаний. Теперь все дружно и беспрерывно блюдут своих двойников там, за мембранами, и отчитываются Следящим: что там видели, в другом мире, как ведут себя двойники, еще какая-то ерунда. У всех вокруг теперь горящие глаза и пустой звон в башке. Ну, наверное, если бы я могла видеть в мембранах иной мир и саму-себя-другую – мне бы тоже слегка снесло кукушку. Наверное, я бы тоже только об этом и могла говорить и только могла бы ждать, когда проход проковыряют и все мы устремимся в дивный новый мир.

Просто наш мир – ну, он немного умирает. Говорят, мы слишком много кристаллов потянули к городам и нарушили природный баланс, потому снаружи становится всё хуже и хуже, и даже надквартальные воздушные фермы понемногу выгорают, сильным остается только то, что привязано к кристаллам, но это не навсегда.

Все видели в зеркалах своих двойников и кусочки другого мира, а я – только воду. Тёмно-зелёную глубокую воду, черные трепетливые водоросли и кусок какого-то баллона. Понятия не имею, что это такое и зачем, знаю лишь, что никакого двойника у меня нет, не водоросль же он, в самом деле.

Голоса Поддержки и Голоса Домов – они во всем этом тоже слегка свихнулись, они тоже хотят в новый дивный мир, но боятся, что люди не смогут взять с собой все вискеры, потому Голоса стали еще голосистей, чтобы все помнили про их полезность. Многие из них до того заговорились, что начали забывать слова и нервно срываться, иногда они даже не могли уйти на подзарядку по ночам, а вместо этого на всю округу орали околесицу и матерные частушки.

Кажется, это никогда не кончится, потому что мембраны не поддаются, ну ничем их не могут расковырять. Все от этого расстраиваются и переживают, а я злорадствую – что мне еще остается?

– Вот, посмотри, – заговорил Голос Дома, и мне захотелось швырнуть диван в потолочный вискер.

Из стены вылезает эдакое щупальце, студенистое и тошнотворно-сиреневенькое. Спасибо, без присосок. Оно обхватывает стебель с огромной ромашкой, вместо цветоложа у ромашки – зеркало. Вообще-то, щупальца и зеркала неразделимы, потому мне видится нечто издевательское в том, как они держат эти несчастные цветки, ну правда, словно собираются встать на колено и торжественно вручить их тебе.

– В этом зеркале твоя сестра видит…

– Да знаю я, что она видит! Все уши мне протрещала! – и я передразниваю сестру, тонким голосом тараторя: – В том мире у неё такая милая татуировка на шее, ах, это красный змей с крылышками, как мило, змей с крылышками, и у него вот такие зубики! А у самой сестрички из оттуда – вот такие глазики и вот такенные брови, и она скачет по сцене с деревянной штукой, которую дергает за верёвки, и еще что-то орёт!

– Следящие выяснили, что это музыкальный инструмент, – невозмутимо напоминает Голос.

– Да плевать. Я хочу сказать, что меня достал её бубнёж про внутренние горизонтальные скачки или как там… ну, что она от этого нашла нечто новое в себе и решила, что огрызаться – это очень здорово.

– Она стала решительней, – занудно поправляет меня Голос.

– Да. Точно. А мама видит там себя-другую в обществе тридцати кошек и не может понять, что это значит, потому что мама очень любит кошек, но её отражение отчего-то не выглядит довольным. А папа…

– Все они получили возможность о чем-то задуматься, – ядовитость опять начинает прорастать в Голосе. – И другие – тоже получили. А главное – они собирают информацию, они полезны, они нужны, они заслуживают новой хорошей жизни в новом мире. Но ты, Сиарра… Ты – бесполезная! Бесполезная! Ты заслуживаешь только изгнания и лютой смерти под стреляным дождем!

Антон

Всё, что угодно. Что угодно, но не это. Моим новым стерео стала женщина. Я зажег свет и долго разглядывал её лицо. Я, кажется, меньше бы удивился приходу мертвеца, чем вот так. Потому что теперь мне точно каюк, никакие выдумки не помогут. Нужно сообщить, но тогда служащие Отдел Сбора Информации не отцепятся. Не сообщить – за укрытие каких-либо важных сведений о контактах с жителями зазеркалья, – тюрьма. И надо полагать, как размыслил однажды дядя Вова, это не просто тюрьма. Это место, где из меня вытянут всё, даже если я буду сильно против. А вот этого мне не хочется. Что же делать?

Думая так, я вдруг поймал себя на том, что с интересом разглядываю стерео. А она – меня. Наверное, в такую можно влюбиться. Красивая. Но испуганная. Возможно, у них там тоже ведется сбор информации. И тоже мало что приятного для неё означает такая встреча. Вот чёрт.

Влипли оба. Я грустно усмехнулся и вздохнул. Она проделала то же самое. Усмехнулась и вздохнула. К счастью, язык эмоций в наших мирах не сильно различался. Это же не буквы. Не слова. Не речь. Это естество. И любовь – это улыбки и радость, нелюбовь – слезы и печаль. Когда нам весело, мы смеемся, когда грустно – вздыхаем и даже плачем. Кажется, она именно это и собралась проделать.

Точно! Вот, прикрыла ладонью лицо, но по щеке уже заскользила прозрачная улитка слезы. Повинуясь какому-то порыву, я вскочил из кресла, подбежал к мембране, и протянул ей платок. Вернее, я приложил платок к колышущейся глади, и, сморщив нос, скорчив рожу, нахмурив брови, как если бы мне хотелось рассмешить плачущего малыша, покачал головой. Это могло обозначать только одно. Не нужно плакать. И она поняла! Всхлипнув, она кивнула и улыбнулась. Чёрт, какая же у неё улыбка вышла красивая! Мембрана погасла. Всё. Теперь – решать. Кто виноват, и что за мир по ту сторону мембран – не знает никто, а вот что делать…

– Дядь Вова! – набрал я номер мобильного. – У меня тут это…

– Что? Опять труба? Снова соседей снизу топить будешь? – мгновенно включился он в игру.

– Да, нужен французский ключ, у вас, кажется…

– Вот молодежь пошла! Какой такой французский? Разводной это ключ, понятно? На крайний случай, газовый. Ни инструмента у них, ни совести. Звонить среди ночи… А фумалента имеется?

– А это ещё что такое? – неподдельно изумился я.

– Так, понятно. С тебя бутылка. Буду через пять минут.

– Ну, хорошо, я тут краны вроде перекрыл… Пиво в холодильнике.

– Не-ет, пивом не отделаешься. Коньяк. Армянский.

– Да где же я…

– Это не моё дело. Так что, идти? С ключом. И фумалентой.

– Идти, – выразив в голосе обреченность и покорность судьбе, сказал я.

Через пять минут дядя Вова был у меня. И я ему доверил новую тайну.

– Баба это хреново, – сказал сосед после того, как меня выслушал.

– Почему?

– Потому что хреново. Ты мужик, она…

– Мы же не на корабле, это у моряков к несчастью…

– У тебя тоже. И поверь, лучше бы теперь оказаться теперь на корабле.

– Почему?

– Да ты же не дурак, заладил, почему да почему. Про кочану! Пока она к тебе в твоей квартире является – одно дело, а как мембрана откроется на улице? Да перед всем честным народом? Что тогда? Представляешь, как побегут, кто кого перегонит, чтобы скорее заложить… Я такое не раз видел.

– И что же мне делать?

– Не знаю. Теперь вот точно не знаю, Антон. Кажется, ты снова в деревню собирался? Рецепт выспрашивал…

– Точно! С утра и рвану!

– Вот-вот. Двигай. Отсидишься, пока не разберешься, что да как… Может, она по ошибке к тебе… И больше не объявится. Мало ли, что за фокусы эти мембраны выкидывать умеют.

– Да, этого нам не понять.

– Ну, отчего же не понять. Вот как пробьемся в тот мир, как порушим мембрану на поляне, так всё станет ясно.

– Да что станет ясно?

– Не понимаешь? Антон, ты же не маленький! Станет ясно – кто кого. Мы их, или наоборот.

– Глупо это. Зачем, если возможно, что не мы их, а наоборот, ломать эту стену? Может, мембраны нас друг от друга как раз и берегут!

– Может, и берегут. А может, наоборот. Мало ли, что политики с экранов по ушам чешут про дипломатические контакты, про идентичность миров, а значит – договороспособность и прочее. А может, мы для них, как индейцы обеих Америк. Добыча. Нахлынут, и отберут наш мир. Или, там, в свой как-то обратят. Тут кто первее…

– А если аннигиляция? – спросил я, даже не сомневаясь. Что дяде Вове это словечко точно знакомо.

Аннигиляция. Пространственная диффузия. Это слышалось в телевизорах чаще, чем реклама кофе и очередных чудо-таблеток от изжоги. Потому что не скоро все поумнеют, чтобы понять, что именно растворимый кофе и изжога могут быть как-то связаны. Неважно. Но физиков и прочих ученых слушать было интересней, чем политиков и ведущих всяких бла-бла-бла-шоу. Вот только ничего конкретного физики не говорили, а только изумляли нас, непросвещенных.

– А если аннигиляция, то так нам и нужно. По делам воздастся, не по словам. Давай, что ли, коньяку хряпнем, раз не спим. У тебя есть?

– Краснодарский. Армянского давно уже не пил.

– Сойдет. И посидим на дорожку. Так что, красивая, говоришь?

– Очень.

– Так может. Не просто так ты её в мембране увидел? Или она тебя… Может, отразилось что-то такое, внутреннее…

– Душа?

– Может, и душа, кто знает… Наливай. И лимончика подрежь…

А когда дядя Вова ушел, а я собрал свои вещи, чтобы снова улизнуть в деревню, то вдруг ощутил необычное чувство. Вначале смутное. Затем более отчетливое. Тоска. Радость. Ностальгическая грусть. И всё это оформилось в одну-единственную мысль.

Я не вернусь.

Сиарра

Родители и сестра едва ли заметили моё исчезновение. В последние месяцы, когда я оказалась совсем-не-такой-как-надо, мы страшно отдалились друг от друга.

Да, я все-таки раздобыла рюкзак. Голос Дома помог мне. Теперь я уверена: он хочет, чтобы я ушла, далеко-далеко ушла и не вернулась… Я хочу того же.

Окончательно я поняла это два дня назад, во время допроса в Доме Смотрящих, когда сидела совсем одна в белой-белой комнате, полной гулких-гулких голосов и пыталась придумывать хорошие ответы на плохие вопросы. У меня вообще никаких ответов не было, я ежилась под холодными взглядами Смотрящих, их голоса отдавались скрежетом в моём позвоночнике, а собственный голос и пальцы у меня дрожали. Я страшно злилась на то, что мой голос дрожит, я пыталась говорить спокойно и взвешенно, но получалось только виновато пищать, потеть, сжиматься в комок и мечтать провалиться сквозь пол.

Кончилось всё тем, что я поставила оттиск в уведомлении о невыездах и неразглашениях, а еще – согласие на медицинское обследование, «если оно потребуется». Кто бы сомневался, что потребуется. Кто бы сомневался, что нас, не-таких-как-все-уродов, непременно потребуется хорошенько расковырять и разобраться, что там у нас внутри не так. Еще бы мне не захотелось сбежать!

За прошедшие дни это желание только крепло, делалось острее и звонче, пока не стало заслонять собой всё, как будто оно само превратилось в огромную мембрану, ничем не разбиваемую, но через которую я непременно должна прорваться, потому что… Потому что для этого мембрану вовсе не нужно разбивать.

Я иду по пыльно-пружинистой земле, и, кажется, могу шагать так бесконечно долго, не зная ни сожалений, ни усталости. Только невероятное облегчение, потому что с каждым шагом я ухожу всё дальше от стен родного кристального города, от вечно прекрасной погоды, всезнающих Голосов и людей, которые ежедневно в едином порыве… А впереди у меня – мрачное тяжелое небо, волшебное в своей бесконечности, и съедобно-проволочные холмы, и красное солнце, от которого жирные тучи со стреловым дождем кажутся очень сердитыми. И еще – прыгуны с тонкими сильными ногами.

Никто не помешает мне считать, что в красно-фасеточных глазах прыгунов я вижу одобрение.

Антон

Я не доехал до тетки. Вышел из электрички на первом попавшемся полустанке. Потому что если это судьба, то она сама всё сделает. Мы редко когда можем помочь судьбе. Разве что помешать. А я не хотел мешать. Пусть. Пусть всё идет, как идет. И мой стерео… Моя… Ко мне приходящая, и я. Если это связь, которая прочнее всех мембран мира, то у нас получится…

Поляну я увидел позади покосившейся будки путевого обходчика, где давно уже никто не обитал, кроме одичавших собак, сбежавших из ближайшего поселка. Я даже не смог узнать его названия, оно просто было стерто с вывески на заплеванном перроне. А вот поляну заметил сразу. Потому что там уже колыхалось марево мембраны. И с той стороны меня уже ждали. Что ж. Я готов.

Делаю вдох. Потом быстрый шаг. Протягиваю руки. И чувствую, как мои пальцы сцепились с её пальцами. И звон колокольчиков стал просто нестерпимым. Они ликовали! Они праздновали свою победу над серыми дождями одного мира и заплеванными полустанками другого! А потом снова шаркающий звук. И мембрана закрылась. А мы так и остались стоять. Я и она. Вместе.

Вот только не было тут ни полустанка, ни унылого цвета. Это был совершенно иной, третий мир. Мир для нас. Не Земля, не Зазеркалье. Деревья вскинули кроны на недосягаемую высоту. Облака плыли плавно и величаво. А на небе сияло солнце. Одно желтое. Другое красное. Третье синее. И были мы, и больше никого…

Денис Тихий

Ольга Рэйн

Под тенистым клёном

теперь

– Вот же он, – сказала Катя. – Как же я его не заметила?

Строительный вагончик стоял посреди заросшего низким кустарником пустыря. Растрескавшаяся голубая краска, заклеенные газетами оконца. Вокруг плотно натоптано, похоже, что она не первая кружила по рыжей липкой глине, не замечая того, что торчит перед глазами.

– Такое вот колдунство, Катька, – сказала Катя. – А ведь Говоров предупреждал.

Она оглянулась на прозрачную весеннюю рощу. Всю дорогу сюда, в пустой электричке, на раскисшей грунтовой дороге, среди чёрных, слепеньких деревенских домов, в голове её крутилась пластинка с записью маминого голоса. «Какая же ты фе-е-рическая дура, Катенька! Докатилась, значит, до колдунов? А что потом – шаманы с бубнами?»

В другое время и в другом месте Катя не прислушивалась бы к этой пластинке, давно и привычно скрипевшей в её голове столько лет, ах, сколько уже лет! Но теперь она едва не развернулась обратно, остановило только понимание, что следующая электричка через четыре часа, которые придётся провести на бетонной площадке, где дует по ногам и нассано в углу. А в этом вагончике, наверное, её последний шанс. Катя подошла к ноздреватому сугробу и принялась чистить в нём резиновые сапоги.

Из-под вагончика вылез пёс, донельзя запущенный спаниель, молча посмотрел на гостью, развернулся и полез обратно. Катя успела заметить, что вместо левого глаза у пса уродливый нарост, похожий на бордовый гриб.

– Ну что? – спросила Катя. – Войдёшь? – и сама себе ответила. – Да. Конечно да.

Она взобралась тремя ступеньками на крылечко, постучала в обитую дерматином дверь, потом увидела и вдавила пуговку звонка. Изнутри продребезжал первый такт песенки «Голубой вагон бежит-качается!» Мама в голове хихикнула: «Аутентично». За дверью кто-то возился. Катя трижды нажимала звонок, отправляя голубой вагончик в дорогу. Когда смолкла финальная пластмассовая нота, дверь приоткрылась на цепочке, из щели пахнуло капустой и юный голос, с которым Катя разговаривала утром по телефону, спросил:

– Чего надо?

– Здравствуйте! Я Катя. Екатерина Лепина, я вам звонила.

– А, ты. Водку взяла? – спросил голос.

– Разумеется.

– Чего?! – раздражился голос.

– Взяла! – крикнула Катя, стягивая за лямку рюкзак.

– Сладенькое? – спросил голос.

– Взяла. И соль взяла, и порох, и марганцовку.

– Жди, – сказал голос, чуть повременив, и дверь закрылась.

Катя спустилась к сугробу, вытряхнула сигарету из пачки и закурила. Она больше трёх в день никогда не курила, а теперь долбит и долбит, это всё нервы, её трясёт с того дня, когда пришла эсэмэска от неизвестного номера.

ЦАПЦАРАПЫЧ ЗДОХ ОТ ПАНКРИТИТА СЁДНЯ. ПРАЗНУЙ.

Катя сразу позвонила Говорову, и тот подтвердил, что Крагин Аркадий Борисович, по кличке Цап-Царапыч, осуждённый по статьям таким-то и сяким-то за двенадцать убийств, действительно скончался от приступа острого панкреатита в тюремной больнице колонии «Полярная Сова». Перед смертью эта мразь очень-преочень мучилась и лично он, капитан Говоров, сегодня крепко выпьет за прибытие Цап-Царапыча в ад и скорейшее начало пыточной программы.

– Ну и что? – спросила Катя, чувствуя, как наворачиваются слёзы. – Ну и всё.

Сразу за дверью располагалась кухонька, которую Катя толком не рассмотрела – слёзы в глазах, сердце колотится. Обычная кухонька: что-то чадит, газовый баллон, луковицы в банках, клокочущая кастрюлька на красном завитке электроплитки. Мальчик лет двенадцати с длинной чёлкой, закрывающей половину лица.

– В комнату иди. Ты куда?! Разуйся же!

– Да-да, простите, да-да…

Комната с багровыми коврами на стенах, зеркала перебрасываются отражениями. Посреди комнаты столик, а на нём какие-то меленькие предметы, ключики какие-то, кубики, шарики. Детальки от разобранного будильника? От конструктора? От «киндер-сюрпризов»? Рядом кресло, в нём мужчина с грязными волосами, с неопрятной плешью, с глумливой улыбкой.

Его глаза… Какие у него глаза? Такие глаза, что всё в этой комнате: узоры ковров, трещины в полу, блики на бутылочных пробках, неявные сочетания предметов, всё упирается в них, движется вокруг них, как облака ходят вокруг ураганьего глаза. И все сомнения Кати насчёт свойств обитателя голубого вагончика были высосаны этими глазами досуха и мгновенно. Конверт с деньгами сам впрыгнул в руку, она положила его на столик, поняв, что так надо сделать.

– Садись, – бросил мужчина, отводя от нее, наконец, взгляд. – Мишка! Прибери.

Катя села на круглую вращающуюся табуретку, а столик оказался точь-в-точь на высоте фортепиано, она положила на него ладони, и пальцы скользнули в поисках клавиш. Из-за её плеча протянулась рука, сгребла конверт с деньгами, мазнула по шее льняная прядь. Мальчик, который пустил её в дом, глянул на неё левым глазом, а вместо правого лиловела кожистая дыра, похожая на собачий анус. Катя вздрогнула, будто кто-то дунул ей в ухо из пионерского горна.

– А ну, успокойся, – сказал мужчина.

– Хорошо, – согласилась Катя и поняла, что она вдруг совершенно спокойна, чёртова карусель больше не кружится, можно отдышаться и объяснить, зачем пришла. Комната проросла предметами, которые она сразу от волнения не разглядела: панцирная койка, отретушированные фотографии стариков, чайный гриб в трёхлитровой банке, икона с торчащими дротиками дартс.

– Воробьёв Платон Иванович – это вы?

– Воробей я, – сказал мужчина, запахивая халат. – Птица такая, знаешь?

– Знаю. Мне вас рекомендовали, как… экстрасенса.

Из кухоньки засмеялся одноглазый Мишка, что-то шаркнуло по стене и грянулось об пол.

– Колдун я, Катя. Не блуди словами, – Воробей посмотрел на Катю, сердце ёкнуло, но глаза были теперь самыми обыкновенными, бледно-голубыми буркалами навыкат. – Говори, зачем пришла. Только водку сперва достань.

Катя вытащила из рюкзака пакет с водкой и остальным. Воробей надорвал упаковку с пряниками, вмял себе в рот сразу два. Чавкая, свинтил крышку с бутылки, налил половину стакана, прижал горлышко пальцем и побрызгал водкой на пол. Мишка забрал пакет, в котором осталась пачка соли, банка пороха, купленного Катей в магазине «Охотник», и пузырёк марганцовки. От мальчика пахло колбасой, Катя зажмурилась, чтобы не видеть страшного лилового.

– Говори уже, – сказал Воробей, сложив руки на груди.

– Я ищу… Мне надо отыскать дочь, – сказала Катя. – Говоров сказал, вы помогали…

– Это не ко мне, Катя, – сказал Воробей. – Я не ищу пропавших людей – мы все пропавшие.

– Вы. Разговариваете. С покойниками, – сказала Катя и сама удивилась, как легко это далось.

Воробей посмотрел на неё, на секунду явив сверхмассивные глаза-чёрные дыры, содрав с Кати всё мясо, обнажив пульсирующее болью ядрышко.

– С твоей дочкой не смогу поговорить, – покачал головой Воробей и отпил глоток водки. – Лёгок пух одуванчика, взлетел над поляной, вот уже и нет его. А я работаю с тяжёлыми фракциями. С человеческим говном.

– Он сдох, – прошептала Катя с ненавистью. – Убийца… ее убийца. Сдох неделю назад. Можете его найти? – она почувствовала, как слёзы покатились из глаз. – Найдите его, Воробей. Можете? Этого вот, который мою дочь три года назад… Найдёте? Найди, пожалуйста. И спроси, когда найдёшь, куда он спрятал её тело…

Перед Катей расползлась чёрная дырища, выпила свет, выдула воздух. Из Катиной груди вывалилась серёдка, упала в эту дыру куском сырого теста, но в губы ткнулся край стакана, она глотнула водки, обожглась, отпрянула.

– Вон кого ты найти хочешь. Попробую, – сказал Воробей и вернул стакан на стол. – Дело нехитрое, если ты, Катя, со мной пойдёшь.

– Куда? – удивилась Катя.

– Туда, – сказал Воробей.

– Подождите, я полагала, что вы… Ну, я не знаю, дух его призовёте, или что.

– Ага, слыхал я про такую забаву, – сказал Воробей, скривив лицо. – Собираются на фатерах, берут друг друга за руки, да блюдечки вертят, слышь, Мишка? – с кухни засмеялся мальчик. – Если тебе, Катя, с Пушкиным поговорить, или с Наполеоном, то и приезжать не стоило. У вас там столько этих духов неприкаянных шастает, я, когда к сестре в гости езжу, так просто чай с блюдечка не пью – сбегаются, курвы. Разбаловали вы их, разлакомили. А настоящего покойника оттуда на разговор волочь, это всё равно, что бегемота из болота вытаскивать. Знаешь стишок про «нелегкую эту работу»?

Воробей затолкал в рот ещё один пряник, вылил в стакан остатки водки. Катя посмотрела на прозрачную жидкость за мутным стеклом и вдруг провалилась в сон из детства, он ей тогда часто снился.

Двор, густо забрызганный буро-зелёными тенями. Чёрная вода стоит на уровне третьего этажа. Катя, сидит на тёплой крыше, сжимая в руках леску, а под маслянистой поверхностью, собирая воду в складки, ходит Белая Рыба. То она вывернется боком, блеснув крупной чешуёй, то покажет огромный мутный глаз с торчащим из него крючком. Белая Рыба сильная, Катя знает, что её нельзя упустить, а то беда, но и поднять её невозможно – сил едва хватает, чтобы удерживать Рыбу на поводке. Вдруг Рыба прыгает в воздух, показывая распоротое брюхо, и уходит на дно. Леска натягивается, но Катя успевает намотать её на руки – удержать, не дать уйти. Рыба ударяется боком в качели, там, внизу, расталкивает мусорные баки, уплывает через дворовую арку. Леска натягивается струной, легко проходит сквозь Катину плоть, отсекает кисти рук. Рыба уходит – туда, на улицу с трамваем, отражается в витрине булочной, сворачивает за угол, вот и нет её. А Катя остаётся на крыше, глядя на две культяпки, в которых ни костей, ни крови, а только специальные отверстия, как у человечков «Лего».

– Правильно, – сказал Воробей, как будто подсмотревший её сон. – Легче к нему туда спуститься. Ну что?

– Иду, – сказала Катя.

– Ну и ладненько. Есть у тебя какая-нибудь его вещь? – спросил Воробей.

– У меня есть его вещь, – сказала Катя.

Она аккуратно достала из рюкзака пакет, в котором лежал галстук Цап-Царапыча. Пакет передал ей Говоров, сказав, что Воробью он наверняка понадобится. Катя относилась к вещи, принадлежащей убийце её дочери, словно к радиоактивному инфицированному говну, она трогала этот галстук только через три слоя целлофана, будто боясь, что он вспыхнет в её руках.

– То, что надо, – одобрил Воробей, вынимая страшный галстук и повязывая его на шею. – Мишка, тащи сюда всё. Я пока водку допью, а ты раздевайся. Да, что смотришь? Думаешь, покойники в трусах разгуливают? Одежду долой. Да не ссы, у меня не встаёт давно.

Катя не собиралась раздеваться.

Катя, учительница музыки, тридцати двух лет, воспитанная интеллигентными родителями, не собиралась раздеваться в строительном вагончике, оборудованном под жильё, перед плешивым мужчиной, которого едва знала. Она оцепенела от такого предложения, замерла, как зверёк перед автомобильными фарами.

И тут же за дело взялась какая-то другая Катя. Она быстро стянула через голову кофту, сняла футболку, расстегнула лифчик и взялась за ремень джинсов. Мишкина рука поставила на столик тарелку с разносортными конфетами. Катя стянула брюки и трусики. Воробей развернул первую конфету и протянул её Кате:

– Рот открой быстро, – сунул в Катин рот карамельку, закрыл нижнюю челюсть рукой. – Жуй. Не выплёвывай. Прожевала?

– Да.

– Ещё, – он сунул в рот ещё одну конфету. – Чтобы попасть к мертвецам, надо поесть их еды, ясно?

– Ясно.

– Конфеты Мишка на кладбищах собирает. Жуй-жуй. Этот твой, которого ты ищешь, душегубец, да?

– Да. Цап-Царапыч. Помните, по телевизору…

– Жуй ещё. Как же не помнить, помню. Сколько детей-то переубивал, а? Молчи, Катя, жуй. Когда там окажемся, от меня не отставай, ясно? Всегда за мной приглядывай.

– Ясно.

– Абы назад не вернёшься, учти. Жуй. И ни с кем там не разговаривай, они болтливые, покойники-то. Ещё жуй. Заморочат тебя, а мне потом выморачивай, и не всегда это получается. Ходить туда – не людское дело, грешно это, Катя, платить за это придётся. Берёшь на себя мой грех? Берёшь на себя мою плату? Говори: «беру».

– Беру.

– И с душегубцем не вздумай разговаривать, он сам тебе всё покажет. Или не покажет. Но я им языки-то развязываю обычно. Ясно?

– Ясно.

– Ходить туда – гнилое дело, всё равно, что умирать. Только умираешь единожды, а я хожу туда сколько уж лет. Берёшь на себя мой страх? Говори: «беру».

– Беру.

– Возвращаться оттуда – тайное дело, чёрный ход. Лазарь в дверях стоит, а я мимо него малой птахой пролетаю, да ещё и тебя провожу. Берёшь на себя моё дело?

– Беру.

– Мишка! – колдун протянул руку к поднесённой мальчиком клетке. – Видишь, Катя? Тоже воробей, как и я, – сказал Воробей, просовывая в клетку руку и ловко хватая птичку. – Они такие пугливые, что могут от страха умереть, глянь.

Птичка затрепыхалась в руке Воробья, зачирикала и вдруг замерла. Воробей скинул халат, стянул цветастые ситцевые трусы, лёг на койку животом вверх и поманил Катю. Она посмотрела на его приподнявшийся член, мёртвого воробышка, лежащего на волосатой груди, галстук Цап-Царапыча на шее. «Ты же спятила, дурища!», – закричала в её голове мама. Катя разлепила губы, склеившиеся от дешёвых конфет, и сказала: «Да, мамочка, я спятила. Угомонись уже».

И шагнула к койке.

раньше

Программа вывалила на экран десяток окошек шрифтовой тарабарщины и зависла намертво. Зайцев пошевелил мышкой, матюкнулся и полез под стол перезагружать системник. Под столом было сумрачно и как-то даже уютно, уходили во все стороны провода с мохнатым слоем пыли, в дальнем углу лежала бутылка из-под шампанского, кладовщики из новогодней смены вылакали. Зайцеву захотелось залечь прямо тут, под столом и выспаться хорошенько…

– Зайцев! – крикнула снаружи Манижа. – Зайчиков! Где этикетки? Там эти ругаются уже.

– Висит всё, не видишь?! – сказал Зайцев, стукнувшись от неожиданности головой и выбираясь из-под стола.

На столе в круге света настольной лампы лежал небольшой пакет из плотного белого целлофана, похожий на посылочку из Китая.

– Это что? – ткнул он пальцем.

– Лежала в зале, в холодильнике с молочкой. Я думала это тебе бандаруль.

– Бандероль, а не бандаруль, – сказал Зайцев. – Село ты, Манижа, неасфальтированное. – Он взял пакет, всмотрелся в белую наклейку с адресом. – Екатерине Лепи-ной, ага. У нас есть такая? От Таисии Лепиной. Это кто?

– Я не знаю, – сказала Манижа. – Зайцев, тебе сейчас этот башку отломает, если не напечатаешь.

– Перезагружается, – ответил Зайцев, отрезая канцелярским ножом краешек пакета. – Что тут у нас…

Из вскрытой бандероли на колени Зайцеву выскользнул пластиковый пакет. Он взял его и поднёс к глазам, чтобы рассмотреть. Пакет был упакован вакуумным способом, аккуратно, со знанием дела. Внутри лежали палец и ухо. Палец был совсем небольшой, розовый, с тоненьким золотым колечком, а ухо – с проколотой мочкой. Зайцев разглядел лоскутки кожи и розоватую мясную жидкость. Он вдруг представил, как лепит на пакет термоэтикетку с ценой, а Манижа относит этот ужас в зал и равнодушно бросает в ларь с мясными субпродуктами.

Зайцев вскочил с кресла, заорал и отпрыгнул к стене, обрушив вешалку с куртками. Манижа посмотрела на пакет и запричитала что-то по-таджикски.

– Заткнись! Звони ментам! Б…ь, зачем ты его сюда принесла?! Звони ментам! Давай же!

Зайцев подумал о чёрно-красном срезе пальца и тоненькой белой косточке в нем. Он отвернулся к стене и его мучительно вырвало.

Катя слепила снежок, положила его в лужицу на карнизе и закрыла окно. Снежок потемнел снизу. Почему вода поднимается вверх? Какие-то капилляры, школьная физика, упрямство воды перед силой тяжести… Катя глаз не могла отвести от мокнущего снега.

Это всё транквилизаторы, похоже. Она замечала, что иногда залипает на таких пустячных вещах, отдаёт им все мозговые силы. Просто смотрит на крошечные пузырьки, всплывающие к поверхности чая от двух кусочков рафинада на дне. Они аккуратно располагаются квадратиками, против логики Вселенной, предпочитающей всякой форме круг. Или вот снежок…

Завибрировал телефон в кармане кофты. Катя оторвалась от снежка и посмотрела на экран. Капитан Говоров, из группы, работающей по Цап-Царапычу. Говоров вел дело о похищении Таисии Лепиной, двенадцати лет, Катиной дочери. Они сразу забрали его себе – похожий почерк. Цап-Царапыч предпочитал девочек в возрасте от десяти до четырнадцати. Похищение среди бела дня, прямо у подъезда. Запись с камеры соседнего дома, шесть секунд, высокий мужчина в джинсах и зелёном пиджаке идёт по скверу, а Тайка идёт перед ним, спиной вперёд. Они разговаривают о чём-то увлекательном. Она беззаботно размахивает мешком со сменкой, как будто этот мужчина прекрасно ей знаком…

Звонок завершился и Катя сообразила, что так и не сняла трубку, тупо пялясь в фамилию «ГОВОРОВ», написанную на экране. Капитан Говоров неплохо выучил её за пять месяцев, он перезвонил.

– Алло? – сказала Катя вполголоса, потому что за её спиной троечница Настя старательно долбила по клавишам: «Мил-ли-он, мил-ли-он, мил-ли-он а-лых роз!»

– Екатерина Петровна, вы на работе? Могу я подъехать?

– Что-то случилось? – спросила Катя. – Конечно, можете.

– Случилось. Я уже почти на месте.

«Кто-влю-блён, кто-влю-блён, кто-влю-блён-и-всерь-ёз сво-ю-жизнь для неё пре-вра-тил в цве-ты».

Катя не хотела верить, что Тайку забрал Цап-Царапыч. Сначала она шарахалась от капитана Говорова, как от чумного, но факты падали свинцовыми шариками, долбили куда-то в душу, так что сначала было очень больно, а потом стало никак. Да, ей стало никак.

Катя прижалась носом к окну и увидела Говорова, который припарковал свой «форд» напротив ворот школы. Вышел, потянулся, закурил, прижал к уху телефон, разговаривает с кем-то, машет рукой с сигаретой.

– Настя, на сегодня достаточно, – сказала Катя.

– Спасибо, Екатерина Петровна, – радостно сказала троечница Настя. – А я сегодня хорошо работала?

Катя повернулась от окна и задумчиво посмотрела на неё. Настя играла ужасно, отыгрывала номер мёртвыми руками. У неё носик пупочкой, хвостики крысиные, коротенькие пальцы. Ей бы готовить учиться, дуре усердной…

– Да, Настя, ты молодец. Работай дома, ладно? В четверг не опаздывай.

– Хорошо! – девочка сунула в рюкзак свои тетрадки и рванула в коридор, где её ждал дедушка.

«Вам знаком этот человек?», – спросил её капитан Говоров, после того, как несколько раз прокрутил шестисекундный ролик, где мужчина в зелёном уводил куда-то её дочь. И распечатки кадров, но они только путают, без динамики этот мужчина превращается в невнятный рисунок из квадратиков, зато в динамике. «Екатерина Петровна, вы его узнали, да?» – настаивает Говоров и Катя меленько кивает головой. «Кто это?» – спрашивает Говоров и Катя видит, что он подобрался, как хищник перед рывком. «Это мой отец», – отвечает Катя, понимая какую чушь она несёт. – «Только это невозможно, он умер в десятом году». Списали на стрессовое состояние. Катя сама согласилась, потому что мёртвые не возвращаются, да если бы и возвращались… Дедушка любил Таю. Они гуляли в этом сквере, Тая прыгала спиной вперёд, а дед рассказывал ей сказки. Что за страшную сказку рассказал Тайке Цап-Царапыч? Как он посмел быть на него похожим? Как он вообще посмел??

– Екатерина Петровна? Можно?

Она не ответила. Говоров затворил дверь, шагнул через комнату к окну. Крепкий мужчина, хищная порода. У Кати никогда таких не было, все её на очкариков тянуло. Говоров держал в руке тоненькую папку.

– Слушай, я хочу, чтобы ты посмотрела кое-что, – сказал Говоров тихо.

– Новости? – прошептала Катя.

– Новости, – он раскрыл папку и протянул ей фотографию, распечатанную на цветном принтере.

Катя взяла фотографию и увидела макроснимок золотого колечка с эмалевой рыжей лисичкой, укрывшейся хвостом.

– Ты узнаёшь это кольцо? – спросил Говоров.

– Это Тайкино колечко… Мой подарок. Вы её нашли?

– Посмотри вот это, – протянул Говоров ещё один лист.

На второй фотографии были совмещены два изображения, вверху стандартная почтовая плашка с аккуратной надписью от руки: «Кому: Екатерине Лепиной. От: Таисии Лепиной». Внизу написанная родным почерком записка:

Где-то на полянке, под тенистым клёном

Потерялась Тая в платьице зелёном

Ловчая спиральная-2

С почтением, Цап-Царапыч.

– Вы её нашли?! – Катя уронила лист на пол и схватила Говорова за плечи. – Скажи мне!

– Он прислал посылку, Катя. Понимаешь, да?

Катя уткнулась лицом Говорову в грудь и завыла глухо. Цап-Царапыч отправлял посылки родителям всех двенадцати девочек. Родителям Тамары – три пальца и овальный кусок кожи с родинкой в виде восьмёрки. Родителям Анечки – губы и язык. Родителям Жанны… Родителям Насти…

От Говорова пахло куревом и утюгом, синяя рубашка плыла в Катиных глазах синим предобморочным цветом.

– А стишок? – спросил Говоров и Катя услышала не ушами, а лицом, прижатым к его груди, вибрацию голоса.

Она закивала головой – да, это их стишок, она его придумала для дочки. Да, это Тайкин почерк. Где-то в соседней вселенной со скрежетом распахнулась дверь и юный голос крикнул: «А сольфеджио у второго класса в три-два, или тут? Ой, простите».

– Она жива?! – закричала Катя. – Вот же! Она писала это когда? Что в посылке, Говоров?!

– Ты…

– Скажи мне, прошу!

– Безымянный палец. Ухо.

– Она жива?! Тайка жива?! Жива?!

– Разбираемся, – сказал Говоров. – Эксперты работают. Всех подняли, его найдут. Верь мне.

Говоров развернул её за плечи и повёл из класса, как выводили оглушённых людей из разбомбленных кварталов. Катя шла в акварельном мире, расползшемся от слёз, ничего не различая, не соображая ничего, они вышли на улицу и он усадил её в машину, пристегнул ремнём, сунул в рот прикуренную сигарету и завёл мотор.

Огромные люди ходят по городу, делят его на квадраты разноцветными мелками. Приподнимают дома, заглядывают под мосты, встряхивают газоны, как одеяла. Сливают через край воду из бассейнов, лезут пальцем в канализационные люки, смотрят на просвет лесопарки, сдувают мусор со свалок. Заглядывают в шалманы. Спугивают бомжей. Трясут и прикладывают к уху заброшенные ангары. Из тени в тень перебегает Цап-Царапыч, хитрый и быстрый, словно таракан. А люди ходят. А он прячется.

Он не радуется, не злорадствует. Он просто выживает. Так надо. Иначе – слишком страшно. Слишком темно. Слишком глубоко.

теперь

Когда свист в ушах сменился свинцовой тишиной, Катя открыла глаза. Она сидела на голой панцирной сетке в вагончике колдуна. Разбитое окно, отсыревшие доски пола, зеркало со сползшей амальгамой. Гниль и запустение. Взъерошенный воробышек постучал клювом по столу, привлекая её внимание.

– Воробей? – удивилась Катя. – Воробей, это вы?

Птичка попрыгала, повернула голову, завела глаза, как бы удивляясь её глупости. Конечно Воробей, кто же ещё? Катя увидела синюю нитку на шее у Воробья, галстук Цап-Царапыча, нитка торчала, как наэлектризованная, как стрелка компаса. Воробей вспорхнул со стола, описал над потолком круг, вылетел в оконную дыру. Катя вскочила на ноги и попробовала выбежать из комнаты – бесполезно. Воздух стал плотным, не пускал, она приподнялась над полом, силясь дотянуться до него кончиками пальцев, беспомощная, как в дурном сне.

– Воробей! – крикнула она.

Он влетел в окно, задел крылом её макушку, гневно цвиркнул и вылетел через дверь. А потом Катя оказалась на крылечке. Пустырь зарос бледной травой, вместо неба клубился туман, над которым темнело солнце – воронка засасывающей тьмы.

«Звёзд нет, и Библия черна», – подумала Катя.

За пустырём громоздился лес, сырой и неподвижный, к которому летел Воробей, быстрыми взмахами крыльев набирая высоту, а потом соскальзывая по воздушной горке. Катя попыталась сделать шаг, но у неё опять не получилось, тогда она уцепилась взглядом за Воробья и вдруг оказалась на опушке леса.

«Ах, вот как тут всё работает».

Они перемещались по лесу из близко растущих чёрных дубов. Воробей летел вперёд, петляя между стволами, а Катя перепрыгивала за ним, привыкая к странному загробному манеру. По плотному ковру серебряных от изморози опавших листьев вились цепочки следов. «Кто ходит по этому мёртвому лесу?» – подумала Катя.

У корней деревьев прятались грибные семейки, Катя заглянула в заросший опятами чёрный пень и увидела, что он полон прозрачной воды, а на дне его лежат золотые часы с подёргивающейся секундной стрелкой. Катя удивилась, отвела на мгновение взгляд от Воробья и тут же поддалась силе притяжения предмета, вдруг выросшего, занявшего всё поле зрения. Взгляд её обрёл невиданную мощь, казалось, что она способна увидеть даже атомы, из которых часы состоят.

Холодно ногам, б…ь, как же холодно ногам. Что это такое? Это же мой ботинок. А что это в моём ботинке? Это же чья-то нога. Да это же моя нога, но только до колена, а выше колена меня нет. Где же я? Да вот он. Я тут лежу, отдельно. Пахнет кислым. Пахнет говном и шашлыками. Кирилюк, сука, машину взорвал! «Севморникель»! Вот почему нога отдельно от меня! Эй! Эй, братан! Почему я отдельно от ноги? Что это за штука у тебя в руке? Не стреляй в меня, мне же будет больно! Лучше помоги мне, сделай, как раньше! Сделай, как я трахаю Жанну! Сделай, как мы вмазались тогда! Сделай, будто кино про «Стэфани сменила окраску?» Сделай мне, как я мороженое жрал! Сделай, как я сосал молоко! Пожалуйста! Сделай меня целым!

Катю выкинуло обратно в лес, её трясло, как после удара током. Отпрянув от пня, вновь повиснув в обморочной невесомости, она закрутила головой в поисках Воробья, увидела его впереди, почти размытого туманом, прыгнула за ним, прочь от золотых часов, намагниченных чьими-то предсмертными воспоминаниями. Воробей раздражённо оглянулся на неё, как птицы не умеют оборачиваться и смотреть.

Катя вдруг почувствовала, что никуда они не движутся, а всё так же лежат голые в голубом вагончике, в углу стоит Мишка, смотрит на неё единственным глазом и делает какие-то быстрые пакостные движения рукой. Лес начал расползаться серыми пятнами, но тут Воробей оказался у самого её лица и больно клюнул в лоб.

– Мы ищем Цап-Царапыча, – сказала Катя, подчиняясь чужой воле. – Не разбегайся, дура, близко совсем.

Они пересекли замёрзшую реку. По толстому льду змеились трещины, над полыньями ровными столбами валил пар, там бурлил крутой кипяток. Слева Катя заметила понтонный мост и ржавые танки с задранными дулами, застрявшие на нём. За рекой с неба сыпала мелкая крупка, весь берег оказался засыпан белым снегом.

– Соль, а не снег.

Катя высунула язык, чтобы проверить.

– В Лесу Душегубов всегда идёт соль.

Из сугробов поднимались статуи, похожие на игрушечных индейцев и ковбойцев, как в детстве. Они были уродливы, словно переболели слоновьей болезнью. Деревья расступились, впереди показалась широкая поляна. Воробей сделал круг и сел на Катино плечо. В центре поляны возвышался каменный колодец, такой большой, что явись сюда все слоны из видений Сальвадора Дали – смогли бы пить из него разом. Нити паутины, прилепленные к деревьям и статуям, туго дрожали, спускаясь в колодец, натягивались попеременно, словно там внизу кто-то тяжело возился.

– Душегубец твой уже в колодце, – сказала Катя словами Воробья.

– А что это за паутина? – спросила Катя.

– Какая паутина? – ответила Катя. – Я не знаю, что ты тут видишь, это твоё, нутряное. Может ты меня птичкой вообразила, и что же мне – порхать? Я спущусь в колодец, вытащу его.

– Вы же говорили, он тяжёлый, – удивилась Катя. – Вроде бегемота.

– Отсюда полегче будет, – хихикнула Катя. – Всё его мясо отвалилось наверху. Стой тихонько. Не верь тут особенно ничему.

Воробей спорхнул с её плеча, поднялся высоко над колодцем, сложил крылья и камнем упал вниз. Катя раскрыла ладонь, соль падала с неба. Лес Душегубов, значит. Через него они проходят на своём пути в ад. Вокруг сделалось белым-бело. Времени не было, и Катя не знала, как долго она уже стоит у колодца одна и смотрит на паутину.

Тайка писала доклад по биологии. Времени нет. Тайка пишет доклад по биологии прямо сейчас, закусив губу от усердия. Коса растрепалась, светлая прядь торчит над левым ухом, ухо просвечивает розовым. Паук состоит из головогруди и брюшка. Он ловит добычу при помощи паутины. Паук впрыскивает в нее пищеварительные соки, а по истечении некоторого времени высасывает образовавшийся питательный раствор. Нити паутины бывают радиальные и ловчие. Тайка не пишет доклад, она рисует на бумажке паутину – круг в середине называется ступицей, там переплетаются все нити. Тая быстро рисует, ручка не успевает высохнуть, размазывается, пачкает пальцы.

Катя задыхается, будто вот-вот что-то поймет.

Катя тянет руку, чтобы дотронуться до дочкиного плеча, и никак не может дотянуться.

Катя стоит у колодца и губы у нее ломит от соли.

Человек вышел из-за её спины. Он прошёл так близко, что стукнул ее по вытянутой руке. Впрочем, способ его передвижения едва ли можно было назвать словом «шёл»: как будто невидимая рука тащила его вперёд, держа за плечи, а ноги волочились по земле, оставляя в соли две борозды. Человек был одет в странную чёрную одежду, облегавшую его от ступней до головы, он был похож на слепок, вынутый из тьмы, в которую этого человека погрузили. Но Катя тотчас узнала его и закричала:

– Говоров!

Человек остановился, приподнял голову, вяло зашевелил ногами и развернулся. Это, кажется, был не Говоров. В груди его зияла рваная дыра с сочащимися чёрным краями, насквозь был виден колодец, и Катя сообразила, что на спине-то дыры нет. Человек смотрел на неё холодно и пусто.

– Идите, пожалуйста, – сказала Катя.

– Муам, – сказал человек и протянул ей руку, влажно хрустнувшую в локте. – Ачкочма дродраня.

– Да уйди же!

Человек раззявил рот, повернулся и двинулся к колодцу, но и Катя поплыла по воздуху следом за ним, как воздушный шарик с гелием. Она постаралась зацепиться ногами за землю, но не смогла, её тащило вперёд, к затянутому паутиной колодцу.

– Эй ты! Отпусти меня! – крикнула Катя в спину незнакомцу.

– Бублу, – ответил человек и Катя поняла, что он и не держит её, она сама зацепилась за него своим вниманием, а теперь не знает, как освободиться.

Человек взбрыкнул ногами и оказался на краю колодца, словно его вздёрнули за крюк. Он посмотрел вниз, равнодушно пожал плечами и сделал шаг вперёд. Катю потащило следом, ноги заскользили по земле, колодец неотвратимо приближался, и вдруг она увидела натянутую нить паутины слева от себя. Хвататься за паутину не хотелось, но вдруг она вспомнила Акутагаву с паучком и Буддой, извернулась и выбросила руку в сторону дрожащей нити. Нить оказалась липкая, ловчая.

(ловчая спиральная -2)(откуда это?)

Прилип указательный палец, мягкая, как тёплая жвачка, паутина облепила ладонь, движение остановилось, и Катя опустилась на землю в двух шагах от колодца. Она попыталась высвободить руку, содрала паутину с ладони и увидела, что теперь она опутывает правое запястье и локоть. Сняла с запястья – влипла коленом. Чем больше Катя её дёргала, тем сложнее это становилось, паутина теперь была тугой и болезненно липкой, оплела уже обе руки и колени, Катя подёргалась и поняла, что всё.

– Воробей? – позвала она, но ответа не было, только на секунду Катя ощутила падение в бесконечный колодец.

«Не верь тут особенно ничему», – вспомнила она его слова. Катя закрыла глаза и представила, что никакой паутины нет. Пошевелила руками – бесполезно.

«Видишь ли, Катенька, вся твоя эскапада была заранее обречена на провал. Ты – бестолочь. Распустёха. Дурацкое замужество по залёту. Похищение. Почему дочку похитили именно у тебя? У того, у другого, у пятого и десятого не похитили, а у тебя – да. Молчишь? А я знаю».

– Молчи, мамочка. Да, сейчас я совсем недалеко от тебя, совсем близко к аду, но молчи, – прошептала Катя.

«Приехать за город, трахаться с каким-то бомжом ради иллюзорной надежды отыскать тело твоей несчастной дочери. А ведь Цап-Царапыч всем родителям вернул их девочек. Всем! А тебе – не вернул. Как ты это объяснишь?»

– Тебя нет. Ты выпила свой карбофос, когда Тая ещё и не родилась, – Катя сморгнула слезинку и поняла, что больше не чувствует паутины, она куда-то делась. Вместо этого кто-то держал её за руки.

раньше

Говоров позвонил рано утром, Катя была в душе, когда услышала телефон. Она замоталась в полотенце, выбралась из ванной и взяла трубку.

– Он сдался, – быстро сказал Говоров. – Сам пришел, сам назвался.

– Кто? – не поняла Катя, но сердце уже заколотилось.

– Цап-Царапыч!

– А Тая?! Тая??

Катя падала, падала, падала в страшный черный колодец, не смела надеяться, не могла не надеяться. Но Говоров помолчал полсекунды, и она поняла – нет. Ничего не изменилось. Тайка не вернется. Ее дочь по-прежнему мертва, чуда не будет.

– Я на минутку выбежал, – сказал Говоров и Катя услышала в трубке какой-то человеческий шум, хлопнувшую дверь, звук лифта. – Короче… это, скорее всего, действительно он. Я перезвоню.

Говоров бросил трубку, а Катя осталась стоять в тёмном коридоре, на пол стекала вода, Катя смотрела в картину, висящую на стене. Это был зимний пейзаж, нарисованный Тайкиным отцом. Синие стволы деревьев, какая-то сухая трава, небрежно прорисованная жёсткой кистью и раздражающая лыжня, обрывающаяся перед сугробом, так что непонятно, куда же исчез человек, оставивший эти следы.

«Короче, Катя. Скорее всего. Это действительно он», – нараспев сказала Катя.

– Это не может быть он! – сказал Айвазян, неторопливо закуривая. Московский следователь – ай, красивый парень, высокий, сильный, отец, поди, им гордится – поморщился от запаха вишневого трубочного табака. Привык дрянь дешевую курить.

– Саак Оганесович, – опять начал Говоров, покосившись на экран, который показывал, как на стуле в маленькой комнате неподвижно, будто истукан, сидит невзрачный лысоватый человек средних лет. – Я, конечно, знаю о вашем «анапском маньяке». Я еще три года назад запросы посылал, сам ездил в архивах копался. Знаю, что вы дело вели, вы и закрывали, когда поймали Пильграма своего, Свириденко Аркадия Степановича. Тридцатого года рождения, преподавал математику в ПТУ № 4, собирал сушеных насекомых, цитировал Набокова и этого, как его… Камта?

– Камю.

– Ну неважно… Сколько тогда девочек на него повесили? Двадцать?

– Девятнадцать. Не все его были. Лихие девяностые, курорт, сам понимаешь. Много у нас говна варилось. Мне как дочь позвонила – она у меня дознаватель, ей рассказали – я тут же в поезд сел и приехал тебе сказать. Что это не может быть он, – старик показал трубкой на экран.

– Ну конечно, это не ваш Пильграм, – терпеливо сказал москвич. – Вашего расстреляли в девяносто третьем. Говорят, там уже третья стадия рака печени была, надо было не казнить, а дать природе взять свое, и чтобы без обезболивающих… Этот – другой маньяк, похожий. В Америке таких называют «копикэт мёрдерз». Копирующие котики-убийцы, блин. Этот, на экране – Крагин, Аркадий Борисович.

Айвазян достал из кармана затертый, рассыпающийся конверт, протянул Говорову. Тот взял, хмурясь, просмотрел старые фотографии мертвой девочки – белые ноги в грязи, пустые дыры глазниц смотрят в небо, на боках трупные пятна, в щеку вколота длинная булавка с засушенной бледно-голубой бабочкой.

– Это Зина Крагина, – сказал старый следователь. – «Радиальная-три». Кеша совсем был еще мальчишкой, когда девчонке своей ребеночка заделал. Она умерла родами, он дочку сам поднимал, любил больше жизни. Я его лично дважды из петли вынимал после того, как Зину нашли. Человек, который тогда такое пережил, не мог стать Цап-Царапычем вашим…

Айвазян опять махнул в сторону экрана, где Крагин вдруг остро посмотрел в камеру и осклабился страшно, по-звериному. Старик выронил трубку, тлеющий пепел рассыпался по столу, зашипел на сером снимке мертвой Зины.

– Ай, не знаю, – в сердцах сказал Айвазян. – Ничего уже не знаю. Он тогда в психушке лежал. По бабкам ходил, по экстрасенсам ходил. Этой писал, ведьме из телевизора, Джуне, что ли. Не может быть, что это он.

Айвазян закашлялся, закрыл лицо рукой. Голос его надломился.

– Зачем я приехал? Не отпускает меня. Я же тогда Пильграма этого допрашивал, он сам к нам пришел, как вот Крагин к вам. Написали в газетах, что мы его поймали, а мы не ловили. И не поймали бы. Зачем пришел? Странный человек. Говорил слова на языке каком-то, у меня мороз по коже шел. Дичь всякую нес, что секретик он знает, как не умирать можно. Никогда не умирать. Сулил и меня научить. А сам желтый весь сидел, еле на стуле держался, печень у него уже догнивала…

– Не волнуйтесь вы так, Саак Оганесович, – тихо сказал Говоров. – Я понимаю, что такое… не отпускает уже никогда. Но Крагин этот в надежных руках. Я лично – слышите – лично им заниматься буду. До суда бы дожил, а там все будет… по закону, а справедливость в таких делах никогда не торжествует, потому что мертвых не вернуть… Я с него, – он кивнул на экран, – глаз не спущу.

– Поеду к сыну в Подмосковье теперь, чтобы уж не зря проездил, – вздохнул старик, поднимаясь. – Внуки там. И лошадей держит. Девочек своих учит верхом ездить. Может и я покатаюсь, вспомню молодость… Оставь себе снимки, оставь. Это не из материалов дела, это я себе копии печатал…

Говоров поднялся, проводил старика до дверей, отдал ему честь, прощаясь. Повернулся к экрану, нахмурившись.

– Ну что, Цап-Царапыч, – сказал. – Будем с тобой плотно работать. Очень плотно.

Аркадий Борисович Крагин склонил голову набок, будто слушая. Потом кивнул. Говоров почувствовал, будто что-то длинное, скользкое пробежало сверху вниз по его спине, перебирая острыми ледяными лапками.

Цап-Царапыч почти закончил. Паутина готова. Нити свиты. Сигнальную не успел, но и так норм получится.

Мухи летят, мухи жужжат. Хорошие мухи, полезные мухи. Влипнут.

Очень сильно болит под ребрами. Очень. Будто что-то там внутри горит, гниет, растет, колется. Но недолго осталось. Потерпеть, переломить, упасть и опять вылезти из ступицы.

Заходит высокий, сильный, молодой – допрашивать собирается. Бжжж – жужжит.

Цап-Царапыч улыбается. Собирается для броска. Не впервой.

где-то

– Мам, ты чего плачешь? – спросила Тая.

Катя открыла глаза и посмотрела на дочь. Солнце уже садилось, в его косых лучах Тайкины глаза были тёплого орехового цвета.

– А я не плачу. Просто устала, – ответила Катя.

– Как же ты устала на каникулах? – спросила Тая. – Что ты пьёшь? Можно мне?

– От отдыха тоже устаёшь, – сказала Катя, не найдясь, как это она устала за неделю растительного отдыха на берегу моря. – Это вино, тебе фигушки. Возьми морс в холодильнике, а?

– Да брось, я уже большая, – ответила Тая, осторожно выкручивая бокал из руки.

Она сделала глоточек, скосила глаза на мать, сделала ещё один глоточек. Катя отобрала у дочери вино и долила себе ещё из бутылки, стоящей между ног. Тень от дерева успела отползти в сторону, но солнце уже не палило. Пахло стриженой травой и смородиной, вдалеке белела стена дома.

– Правда, принеси морса. И черешню. Только из зелёной миски, а то в красной тётьсветина.

– Не хочу, – сказала Тая, пристраивая голову на коленях у матери. – Там ходит Странный Мальчик.

– Странный Мальчик? – удивилась Катя.

– Ага. Он делает секретики.

– Это ямочки со стёклышками и камушками? – фыркнула Катя. – Ну и что? Что тут такого?

– Он похож на старичка. Ходит такой, сутулится, пишет закорючки в блокнотик: сик-сик-сик!

– Сама ты похожа на старичка.

Тая не была похожа на старичка, она теперь была вполне себе девица – тощая, длинная, грудки набухли. На прожорливого, любопытного, едва оперившегося птенца она была похожа… Словно привлечённый Катиной мыслью, на ветку дерева сел воробушек.

– Он жрёт жуков! – сказала Тая.

– Фу! Ну фу! Перестань! – прикрикнула Катя.

– Мам, ну не щекотись! Ну ма! Я честную правду говорю! А в секретиках у него тоже жучки всякие, паучки, косточки.

Воробушек слетел с дерева и ловко сел на горлышко бутылки.

– Кыш! Кыш отсюда! – крикнула дочь, сгоняя птицу. – Наглый какой! Это наше с мамой вино! Да, мам?

– Это моё вино, – ответила Катя. – Испанское и моё.

– Чёрт. Спрячь меня, – сказала Тая. – Вон он. Странный Мальчик.

На тёмной веранде стоял мальчик, одетый в шорты и рубашку цвета прокисшей малины, Аркашка, хозяйский сын. Он просто стоял и смотрел на них, а в руке у него была стеклянная банка. Катя помахала ему рукой, но мальчик не ответил на её приветствие.

– Не привлекай его, – прошептала Тая. – У него наводка на движение!

Она закрыла глаза рукой, Катя увидела на Тайкином пальце золотое кольцо с лисичкой, и что-то хрустнуло в её голове, тоненько, словно стеклянная трубочка с ядом. Странный Мальчик сунул банку под мышку, ссутулился и засеменил к ним через лужайку. Из древесной кроны свалился на траву воробей, принялся скакать, расчирикался.

– Тебе-то хорошо, – сказала Тая из-под руки. – Тебя тут нет. А меня он спрячет в своём секретике, накроет стёклышком и присыплет землёй.

– Почему это меня тут нет? – удивилась Катя.

– Сама знаешь, – ответила Тая, убирая руку от лица.

Её кожа стала белой, как личинка майского жука. Вместо глаз зияли выскобленные дыры, чёрный шрам на месте правого уха был аккуратно сшит кетгутом.

– Найди меня, мамочка. Тут меня найди, – сказала Тая, выпустив изо рта стеклянные пузырьки воздуха.

Катя вздрогнула и опрокинула бутылку в траву. Разморило, что ли? Дикий кошмар померещился. Из дома доносился фортепианный этюд Черни, Тайка играла. В музыке у нее был стиль усердной дуры, спотыкающейся на трудных местах. Перед Катей стоял хозяйский Аркашка со стеклянной банкой в руке. Ах да, секретики. Он просил посмотреть его секретики.

– А что вы мне дадите? – спросил Аркаша.

– А чего бы ты хотел?

– Волшебный ключик.

– Ладно.

В первый же день по приезду у неё пропал ключик от замочка нового чемодана. Вечером Аркаша принёс два ключа на цепочке и сказал, что нашёл их на заднем дворе и хотел бы получить один из них в качестве вознаграждения. Катя подобрала бутылку, встала, опершись на руку. Сам навязал развлечение, сам назначил оплату. Многообещающий. Он уже шёл вперёд мелкой семенящей походкой старичка.

«Странный Мальчик» называет его Тая.

Задний двор зарос густой травой. Странный Мальчик встал на колени, наклонился и поманил Катю. Она тоже опустилась на колени и увидела ямку, выкопанную в земле, несколько спичечных головок и обугленную куриную «вилочку».

– Этот секретик – Тамара. Радиальная номер один, – сказал Странный Мальчик и хитро посмотрел на Катю, будто ожидая одобрения.

– Понятно, – сказала Катя, ничего не поняв.

– Идём!

Странный Мальчик пал на четвереньки и, виляя задом, продвинулся вперёд к железным козлам для пилки дров. Там оказалось стёклышко с шариком мятой фольги, тремя булавками и майским жуком.

– Это – Анна. Радиальная номер четыре, – сказал Странный Мальчик и широко улыбнулся. Его дёсны были маслянистого чёрного цвета, а зубы треугольными, как у акулы.

Катя зябко поёжилась и вдруг поняла, что она совершенно голая. За окном, где располагалась хозяйская спальня с фортепиано, кто-то сильно ударил по клавишам. Странный Мальчик поморщился и ткнул пальцем в корни высохшего черешневого дерева.

– Там Ирина. Спиральная ловчая номер один. Глядеть будете?

– Нет, – испуганно сказала Катя. – То есть да.

На ветке черешни сидел воробей и пристально смотрел на Катю. Она вытащила пробку из бутылки и сделала большой глоток, вино было солоноватым, как кровь. В секретике под деревом лежала маленькая куколка. Странный Мальчик выколол ей глаза и сделал дырки на месте сосков и пупка.

– Зачем ты её так? – спросила Катя.

– Они нужны мне, чтобы не провалиться в колодец насовсем, понимаете? – сказал Странный Мальчик. – Одиннадцать радиальных и две спиральных ловчих. В прошлый раз у меня была ещё сигнальная, но с ней столько мороки…

В оконное стекло постучали. Катя подняла глаза и увидела в хозяйском доме смутно знакомый силуэт. Кто-то невысокий стоял в тёмной гостиной и смотрел на Катю, прижав к стеклу руку, на которой не хватало безымянного пальца. От него веяло тайной. Тайной тающего таиландского снега…

– Тая! – вскрикнула Катя.

– Ага! Ловчая спиральная номер два, – обрадовался Странный Мальчик. – Идём, идём.

Они обогнули дерево и вышли к огромной луже, затянутой льдом. Белые воздушные каверны, ложе, устланное дубовыми листьями, покрытыми нежным илом. Вокруг лужи разросся можжевельник, так что с высоты Катиного роста всё это выглядело как лесное озеро, окружённое соснами. На дне лужи, под перевёрнутой стеклянной баночкой лежал на боку кузнечик. Катя всхлипнула, так ей было его жалко.

– Она сказала, что хотела иметь братика, – сказал Странный Мальчик. – Вы можете сделать меня её братиком?

В хозяйской комнате кто-то зло и сильно ударил по клавишам.

– Это невозможно, – сказала Катя.

– А я хочу! – топнул ногой Странный Мальчик.

– У тебя есть родители, – сказала Катя.

Она вдруг вспомнила, что никогда не видела его родителей. Они приехали в этот приморский город ночью. Выйдя из самолёта, они миновали залитый водой железнодорожный вокзал, где сквозь проломленную ржавую крышу сыпалась с неба соль. Кто-то встретил их там, повёл кривыми улочками, заставленными старыми одёжными шкафами, панцирными койками с зассанными матрасами. Дом Странного Мальчика стоял на холме, под корявым деревом. Тая прижалась к маме и зашептала горячо: «Мамочка, давай не будем туда заходить! Это всё одно надувательство, тут и моря-то никакого нет…»

– Я их съел, – сказал Странный Мальчик. – Я и тебя съем. Вот ты посмотрела мои секретики, а где мой ключик?

Катя вспомнила, что никаких волшебных ключиков у неё никогда не было, что попала в этот дом у моря она каким-то странным способом, но расплачиваться надо прямо сейчас, иначе будет хуже. За её спиной расчирикался воробей, это казалось очень важным. Она оглянулась, но ничего не увидела, густо валила с неба соль, только белое, только опрокидывающееся.

Странный Мальчик стоял совсем рядом с ней, смотрел доверчиво снизу вверх. Катя потрепала его по голове, а он положил свою руку ей на внутреннюю поверхность бедра.

– Зачем ты? – спросила Катя.

– Надо, – ответил он.

Его рука поднялась выше и отодвинула трусики. Он проник в неё указательным пальцем. Катя содрогнулась от стыда и наслаждения одновременно.

– Перестань, – сказала она.

– Ага, – ответил он и легонько укусил её за мочку уха.

– Кто-нибудь зайдёт, – сказала она.

– Не, – ответил он, запуская левую руку ей под блузку.

– Я напилась, – сказала она, положив руку ему на ширинку.

– Норм, я тоже, – ответил он. – Стой, не шевелись.

Приоткрылась дверь, на кухне слушали Вертинского, Мишка нашёл на антресолях целый ящик пластинок. Там свистел чайник, клубился сигаретный дым, а по полу катались пустые бутылки от портвейна. Он лягнул дверь, отсекая всё внешнее, она лизнула его ухо, почувствовав языком металлические серьги.

– Укуси меня, – прошептал он, ловко, о, как же ловко, орудуя пальцем. Катя куснула его за ухо. – Сильнее, – попросил он.

Его палец пульсировал внутри неё, становясь, кажется, всё больше и больше. Катя укусила его за щёку, он укусил её за сосок, чёрт возьми, ей это понравилось. Она укусила его за ухо, сильно, почувствовала вкус крови на губах.

– Хорошо, – прошептал он, стягивая с неё лифчик.

Из коридора раздалось противное чириканье дверного звонка. Мимо ванной комнаты, где они прятались, протопали шаги, зазвенели бутылки. Катя открыла глаза и глянула в зеркало, висящее рядом с газовой колонкой. Он был выше её и для удобства немного присел. Это выглядело смешно, Катя хихикнула. Он замер, выпрямился и посмотрел на неё.

– Что смешного?

– Ну… Просто.

– Я же не клоун, нет?

– Конечно. Отпусти меня, пожалуйста.

Он ухмыльнулся и ввёл палец поглубже, так, что стало больно.

– Ты делаешь мне больно, – прошептала она, едва сдерживаясь, чтобы не заорать, не опозориться перед друзьями и не опозорить его – странного, но интересного мальчика.

Он плотно, так что заболели губы, зажал ей ладонью рот. Катя попыталась вывернуться, но его палец внутри неё стал вдруг жестким и очень длинным.

– Ты мне кое-что должна, – просипел он ей в ухо. – Не бойся, я быстро управлюсь.

Это был уже не палец, а гигантская роговая клешня с острой костяной пилочкой. Он с хрустом двинул ее вверх. По её ногам заструилась горячая кровь.

– Ты должна мне ключик, – сказал он, распахивая чёрный рыбий рот. – Терпи, уже скоро.

Острая кромка замерла между её грудей, он заглянул в Катины глаза и аккуратно вытащил руку. Что-то влажно посыпалось из её чрева, в воздухе запахло бойней и дачным сортиром. Он склонился перед ней, Катя хотела крикнуть, но дыхания не было, звук не шел.

– Куда ты его дела? – спросил он.

Катя посмотрела вниз и увидела глянцевые разноцветные грибы, лежащие влажной кучей на полу. Огромные дождевые черви сворачивались толстыми кольцами, стремясь уползти подальше. В дверь забарабанили.

– Эй, ребята! – крикнул из коридора Мишка. – Давайте на кухню, а? Тут кое-кому в туалет надо.

– Сейчас, я уже заканчиваю, – ответил Странный Мальчик, суетливо разворачивая что-то многоного извивающееся из своего носового платка.

– Катя, с тобой всё в порядке? – спросил Миша. – Ребята, выключите музыку, не слышно ни хера! Кать!

Странный Мальчик засунул в Катю то, что вынул из платка, и оно ухватилось за неё внутри, вцепилось крепко. Прижимая Катю к стене, он принялся как попало запихивать назад в Катю все эти грибы. В дверь заколотили ногами.

– Да сейчас! – заорал Странный Мальчик. – Дайте кончить!

Кто-то нанёс могучий удар, от которого дверь сорвало с петель. В лицо ударил яркий свет, глаза защипало от соли, ворвался кто-то огромный и пернатый, отшвырнул Странного Мальчика прочь и со всего размаха ударил Катю клювом в лоб.

теперь

– Ты уверена? – спросил Говоров.

– Да. Это оно, – ответила Катя.

– Он тебе показывал карту, или что?

– Кажется, нет… Я вообще ничего почти не помню, в себя уже на платформе пришла, от гудка электрички… Но точно знаю – это то самое озеро.

– Понял тебя, – ответил Говоров.

Он вышел из машины, поднял дверь багажника и стянул через голову толстый свитер. Катя взяла с заднего кресла бумажный пакет с пирожками, страшно хотелось есть. Её легонько потряхивало. Говоров натянул на себя чёрный толстый гидрокостюм, который, укладывая в багажник, назвал «сухарём». Катя в три укуса съела пирожок с яйцом и зелёным луком. Воробей сказал, что после еды мертвецов надо будет отъедаться, жрать еду живых.

– Почему мы приехали сами? Без полиции? – спросила Катя, повернувшись назад.

– Застегни мне молнию, – попросил Говоров.

Катя вышла из машины, застегнула молнию у Говорова между лопаток. Он сел на корточки, сгруппировался и открыл клапан, с шипением выпустив воздух.

– Ну как я своим буду звонить? – сказал Говоров. – Тело ребёнка предположительно находится на дне озера Холодное? А информация откуда? От колдуна? Нет, так не пойдёт. Надо сначала убедиться, а потом…

Катя посмотрела на разложенные в багажнике вещи.

– Зачем тебе нож?

– Вдруг там сеть будет? Неохота запутаться, а?

– Да уж.

– А это фонарь. На десяти метрах темно уже, как у негра… Ты не волнуешься?

– Я хочу, чтобы всё это поскорее закончилось. Чтобы она… Чтобы лежала в земле, понимаешь?

Говоров обнял Катю, прижал к себе, похлопал ободряюще по спине. Солнце ярко светило, но зима и не думала сдаваться, прятала в тени под соснами ноздреватый снег. Катя достала из пакета ещё один пирожок.

– А что Воробей? – спросил Говоров.

– А что? Да ничего.

– Он просил тебя что-нибудь мне передать?

– Ты знаешь… – Катя потёрла лоб, собираясь с мыслями. – Кажется, нет.

– Ну ладно. Дай мне ласты.

Он пошёл в сторону воды, помахивая ластами. Катя посмотрела на его чёрный силуэт, будто отлитый из гудрона и почувствовала, как невидимая холодная рука прикоснулась сзади к её шее.

– Эй!

– Чего? – обернулся Говоров.

– Будь осторожен!

Он серьёзно кивнул головой, зашёл в воду, натянул ласты, помахал ей рукой и погрузился. Катя просила Говорова поискать возле огромного каменного валуна, возвышающегося над водой в ста метрах от берега. Ей казалось, что это там. В животе забурчало. Катя откусила пирожок, этот оказался с мясом.

Пирожки готовила говоровская мама.

Мама.

Есть, Катя, небольшой секретик. Мясо надо не резать, а рубить сечкой. А потом поджарить на хорошо раскалённой сковородке.

Катя почувствовала запах и вкус жареного мяса и выронила пирожок из рук. Ноги её ослабли, она опустилась на корточки и её вырвало. Отовсюду удушливо пахло жареным мясом, горелым жиром, капавшим на раскалённый пол.

А что Воробей?

А что Воробей? Глянцевый бок красного баллона. Открываешь клапан и раздаётся змеиное шипение. Электрическую плитку надо отнести в комнату Воробья. Переступить через его голое тело с синим галстуком на шее, включить её в розетку в самом дальнем углу. Когда наберётся нужное количество газа, случится пожар.

А что Воробей? Синий вискозный галстук врезается в руки, но надо перетерпеть, додавить. Он так страшно хрипит, в горле как будто что-то переламывается, и он замирает, вывалив язык.

А что Воробей? Мальчишка лежит в кухоньке, только ноги торчат из-за холодильника. Надо отволочь его в комнату к Воробью и стянуть штаны. Извращенцы.

Она этого не делала!

Она это сделала.

Она этого не делала!

Ей это даже понравилось.

Катя закричала и со всей силы ударила головой в древесный ствол, так что перед глазами полыхнуло магнием. Ноги отказали, и она сползла на рыжую хвою.

А что Воробей? А что Михаил? А что Тая? А что Катя?

Человек остановился над ней и загородил солнце.

Катя захрипела, но язык ей тоже не подчинялся. На неё плеснули холодной водой из маски. Катя с трудом сфокусировала взгляд на Говорове.

– Надо было убедиться, – сказал он, присев перед Катей на корточки. – Всё правильно, Цап-Царапыч, твой секретик тут, а значит и ты прибыл. Здравствуй, учитель. Муам ачкочка. Не соврал. Научишь, как обещал. А ты, Кать, это… прощай теперь. Есть правила для слабых, а есть – для сильных. И круче смерти нет врага перебороть. Так что…

Говоров щёлкнул фонариком и поднёс его к Катиному лицу. Ослеп сначала правый, а потом левый глаз. Что-то длинное и чешуйчатое шевельнулось внутри неё, а потом она исчезла.

где-то

Огромный лес. Он так устроен, что куда ни пойди, а всё время будешь у него в центре. Катя никуда не спешит, потому, что времени в этом лесу нет, время распалось и сгнило, деревья выросли из перегноя времени, теперь они всегда. Она вышла на холм посреди леса. На холме стоял дом, а вокруг торчали ульи. Мальчик, косивший траву на холме, увидел Катю, приложил руку ко рту и крикнул:

– Папка! Папка! Глянь, лиса пришла!

– Где? – спросил коренастый мужчина, выходя из-за дома. – Ого. А ну иди сюда, иди. Хочешь яичко?

Катя подбежала к мужчине, обнюхала его ноги, встала на задние лапы, передние положив ему на грудь. Очень хотелось яичко.

– Вон ты какая, а? Если бы знать, если бы знать, да…

Мальчик дал ему яйцо, мужчина раздавил его в руках, протянул Кате ладони, сложенные ковшиком.

– Хавай. Ну что, показать тебе дорогу к дочке?

Катя покрутила головой.

– Сама дорогу знаешь? – он всмотрелся в её мордочку, перемазанную яичным желтком. – Ага, вижу. А чего же ты хочешь?

Катя облизнулась и посмотрела назад, на лес, из которого пришла.

– Вон чего, – сказал мужчина, посуровев. – А сумеешь?

Катя звонко чихнула и тявкнула.

– Ладно, – ответил мужчина. – Последний раз.

теперь

Красное. Синее. Красное. Синее. Мигалка крутится без звука. Катя сидит на переднем сидении Говоровской машины, а за стеклом стоит автомобиль «Скорой помощи», к которому прижался спиной Говоров – разговаривает с полицейским, у которого на плече висит автомат.

«Пошла вон, сука», – раздаётся в Катиной голове голос Странного Мальчика.

Она чувствует, как он оплёл своими липкими сетями всё внутри неё. Теперь она похожа на выскобленную тыкву-горлянку, в которую забрался смертельно опасный паук. Эта важная и тайная работа отняла у него много сил, так что надо спешить, надолго её не хватит. Поэтому Катя не вступает с ним в разговор, она открывает бардачок и видит кобуру с пистолетом.

«Дорогая моя! Зачем он тебе нужен, ты ведь не умеешь стрелять!» – смеётся у неё в голове мамин голос. – «Опять всё прогадишь!»

Катя с трудом, словно глубоко под водой, протягивает руку и роняет кобуру себе на колени. Странный Мальчик поднатуживается и Катя чувствует, что вот-вот утратит контроль над правой рукой – она силится спихнуть пистолет на пол.

«Выстрелишь в себя?» – страшным голосом спрашивает мама. – «Это грех, девочка! Смертный грех!»

– А вот тут ты напутал, мразь, – говорит Катя. – Мамочка моя никогда бы так не сказала.

Правая рука сбрасывает пистолет на пол. Катя бьёт по автоприкуривателю, выдёргивает его левой рукой и прижимает, раскалённый, к правой. Странный Мальчик визжит, отпускает руку, убегает вглубь.

– Боишься боли, тварь? – шипит Катя.

Она хватает пистолет правой рукой, снимает его с предохранителя, быстро засовывает ствол в рот. Странный Мальчик выскакивает из своей норы и вцепляется ей в правую руку, забирая силы у пальцев, перекусывая им нервы, сгущая там всю свою мерзкую силу. Пистолет падает на пол, а Странный Мальчик открывает дверь, чтобы позвать Говорова на подмогу.

Катя подхватывает его движение, как в танго, как в приёме дзюдо. Распахнув дверь, она выходит из машины. Её правая рука свисает как плеть, как чулок с песком. Говоров с полицейским перестают разговаривать и смотрят на неё.

– Ты ещё кое-чего не учёл, – говорит Катя, наклоняясь и поднимая пистолет левой рукой. – Я – левша!

Она стреляет Говорову в живот – раз, второй, третий! Говоров падает на землю, жив он, или нет, ей не интересно и не важно. Она наводит ствол на полицейского с автоматом, веснушчатый мальчишка, самый необходимый для неё человек!

«Не-е-е-е-е-т!!!» – орёт в ней Странный Мальчик и захлёбывается в яркой вспышке боли от короткой автоматной очереди.

всегда

Её бег стремителен и точен. Она мчится по бесконечному дубовому лесу в поисках маленькой поляны, на которой растёт огромный тенистый клён.

Она найдёт.

Владимир Венгловский

Татьяна Романова

Хрустальный лабиринт

1

Если бы я вёл дневник – честное слово, это было бы скучнейшим чтивом во Вселенной.

Сегодня ничего не случилось. Как, впрочем, и вчера, и позавчера. На этой планете, которая даже не удостоилась собственного имени в Галактическом реестре, сутки неотличимы друг от друга, словно отражения одного и того же бесконечного дня.

Каждый день я делаю всё, что прописано в моём контракте. Скрупулёзно фиксирую показания температурных и сейсмических датчиков, спускаюсь на нижние уровни маяка, чтобы проверить, работает ли оборудование, которое я всё равно в случае чего не смог бы починить, и открываю почту, в чём тоже нет особого смысла. Во-первых, сообщения в этот медвежий угол Галактики доходят с двухнедельным запозданием. А во-вторых… Те, кого я жду, вряд ли решат заранее уведомить о своём визите.

Едва наступает утро, я уже бреду по равнине привычным маршрутом – от маяка к одному из скоплений кристаллов. Это не самое крупное месторождение и не самое зрелищное, но здесь тоже красиво. Когда солнце прячется в облаках ледяной пыли, острые края астилларитов мерцают, дробя отражённый свет на миллионы разноцветных брызг. Сегодня тихо, ветер почти не даёт о себе знать – так что я отстёгиваю кислородную маску и вдыхаю обжигающе холодный воздух.

Множество моих отражений повторяет за мной этот жест. Тысяча усталых лиц, изрезанных одинаковыми шрамами. Я отвожу взгляд и прошу:

– Не прячься. Я же знаю, что ты где-то здесь.

Краем глаза улавливаю движение в глубине одного из кристаллов. Медленно-медленно, чтобы не спугнуть иллюзию, оборачиваюсь. И вижу тебя.

Сегодня ты выглядишь точь-в-точь как на одной из старых фотографий: светлые, выгоревшие на солнце вихры, чёрная майка с «Весёлым Роджером», вечные ссадины на локтях.

Ты машешь мне рукой. Ты всегда рад меня видеть. Даже теперь.

«Совсем зарос, – ты качаешь головой, словно бы с осуждением, но в твоих глазах пляшут искорки смеха. – Прямо как Бен Ганн».

– Да, Джим, я вел такую жизнь, что мне стыдно даже рассказывать, – сокрушённо киваю я. Изо рта вырывается пар и тут же превращается в опадающую взвесь микроскопических кристаллов.

«Неужели ходил на кладбище играть в орлянку?» – щуришься ты.

Лара всегда говорила, что такие вот наши беседы выглядят со стороны, как диалог буйнопомешанных. Мне больше нравилось считать, что мы с тобой участники тайного общества – братства тех, чьё детство прошло с томиком «Острова сокровищ» под подушкой. На излёте двадцать третьего века таких людей, прямо скажем, немного.

– Вряд ли здесь есть кладбище, дружище, – я делаю шаг тебе навстречу. Изображение колеблется, будто подёрнутое невидимым ветром. – На этой чёртовой планете вообще ничего нет, кроме уныния и кристаллов.

Ты пожимаешь плечами.

Ах, ну да. Ещё есть маяк Древних, смотрителем которого я служу – единственная по-настоящему ценная вещь в этом захолустье. Кристаллы-астиллариты – не что иное, как горный хрусталь с примесью бария, железа и цинка, и ни один гений коммерции не смог бы экспортировать их с выгодой для себя. Что до маяка – задолго до моего рождения его исследовали вдоль и поперёк в поисках ценных артефактов и ничего не нашли. Впрочем, маяк сам по себе артефакт – а ещё спасительная для человечества возможность вернуться в гиперпространство. Тысячи лет назад война, охватившая наш сектор Галактики, уничтожила и Древних, и людей, оставив после себя лишь выпотрошенные космические станции да мертвые корабли-призраки, дрейфующие в невесомости.

Почему один из маяков решили воздвигнуть именно здесь, на этой планете, блестящей, будто елочная игрушка, никто не знает. Может быть, Древним, точно сорокам, просто нравились яркие вещи?

Словно в ответ на мою кощунственную мысль, твой силуэт в кристалле бледнеет и гаснет.

Когда это случилось в первый раз, я чуть с ума не сошёл. Теперь уже легче. Я знаю: ты вернёшься. Пусть даже не сегодня и не завтра. Иногда ты не приходишь по несколько дней – и тогда я просто читаю тебе книги. Те, которые тебе хотелось бы – я надеюсь – услышать. «Робинзона Крузо», «Морского волчонка», «Одиссею капитана Блада»… И, конечно, «Остров сокровищ». Хотя ты-то знаешь: больше всего я мечтаю оказаться рядом с тобой, а не ловить эти странные и горькие минуты встреч.

Может быть, тебя не существует, и правы те, кто исследовал эту планету. Ты лишь видение. Мое начинающееся безумие, порожденное вспышками света, болью воспоминаний и одиночеством.

Сюда редко прилетают гости. Как мне сказали при приёме на работу, моя основная должностная обязанность – не спиться и не сойти с ума. Обслуживать маяк, в общем, не надо, он сам себя обслужит. Просто по штату положено, чтобы кто-то оставался здесь, в хрустальном лабиринте, где так легко спрятаться.

Но я не прячусь. Я жду. Тех, кто придёт за мной – и за сокровищами, которых нет.

2

Сегодня снова глухо.

Первое время я всерьёз боялся, что проморгаю прилёт межзвёздника. Что меня застанут врасплох, и я не успею подготовиться – а уж в том, что эта встреча дастся мне непросто, можно было не сомневаться. Потом понял, что беспокоюсь зря. Сигналы маяка я в прямом смысле чувствую кожей. Неприятная мелкая дрожь пробегает по телу, будто жара и холод за доли секунды сменяют друг друга. Да, считается, что барионное излучение нельзя ощутить: человеческое тело на это не способно. Меня, если честно, мало беспокоит, что обо мне сказали бы доктора. Хотя Серёга Бородин, наверное, со мной бы не согласился.

Уж не знаю, как он меня нашёл. И не знаю, как передать тебе ту бурю эмоций, которая меня охватила, когда я увидел стоящий на летной площадке обшарпанный межзвёздник с эмблемой НОКа на обшивке – свернувшимся желтым драконом. На моё счастье, старый добрый Бородин оказался единственным гостем.

Планета привела его в дикий восторг. Или, может, он просто пытался меня подбодрить? Бородин бегал от кристалла к кристаллу, заглядывая в их грани. Смеялся, приседал, взмахивая руками и похлопывая себя по бокам – отражения, казалось, едва поспевали за его движениями. И без конца тараторил:

– Ё-моё! Посмотри, как много меня! Слушай, у тебя тут целое королевство кривых зеркал! Это что же, вся планета такая? Да сюда можно экскурсии водить! Нет, ты гляди, в этом я маленький и худой, как щепка! Смешно, да? А вон то отражение, кажется, опаздывает! Нет, точно опаздывает! Слушай, как это может быть?!

Потом, словно бы устав от собственной трескотни – или от моего молчания, – он посерьёзнел:

– Пашка, ты вообще как? Или ты теперь не Пашка?

– Для тебя – Пашка, – через силу улыбнулся я, ожидая дальнейших расспросов. Но Бородин не стал развивать тему, хотя и видно было, как его распирает от любопытства.

– Вообще ты, конечно, молодец, – вздохнул он. – Пропал на год, в конторе о тебе ни слуху ни духу… Я уж думал, случилось что. Что-то совсем плохое. А ты тут мизантропствуешь. Нет, я понимаю, каждому хочется побыть одному – но это перебор, а?

Не дожидаясь ответа, Бородин ткнул пальцем в один из проходов между кристаллами.

– Это ж какой-то лабиринт, – он поправил кислородную маску. – Нет, то есть оно красиво, конечно – но жуть берёт. Заплутаешь в таком – и кто тебя вытащит? Ты далеко вглубь заходил? Не боишься?

Он шагнул вперед, и я машинально схватил его за руку.

– Стой!

Бородин замер. Недоумённо и обиженно заморгал, уставившись на меня.

– Что, здесь и Минотавр есть? – нервно усмехнулся он.

Словно в ответ на его вопрос, из глубины лабиринта донёсся низкий тревожный рокот. Кристаллы астилларита отозвались беспокойным нестройным звоном. Бородин попятился.

– Эхо от маяка. Запоздалое возвратное эхо, – торопливо пояснил я. – Здесь порой так бывает.

– Л-ладно, – с сомнением согласился Бородин. – Меньше знаешь – крепче спишь, да? Пошли зажрём чего-нибудь. И ящики заодно выгрузим. Я кучу всего привез. Тебя же тут, небось, деликатесами не балуют? Я вот не…

Он оглянулся. Нахмурился. И почти трусцой припустил к маяку.

Лишь перед вылетом он спросил меня:

– Пашка, только не смейся… Ты тут точно один?

– Как перст, – заверил его я.

– Понимаешь, там, у входа в лабиринт… мне показалось, что я парнишку заметил. Худенького такого, белобрысого. А я – сам видишь, – он взъерошил чёрные волосы. – У меня крыша поехала, да? Это заразно?

– Да нет, вроде, – я пожал плечами. – Безумие – дело сугубо личное. Но ты не переживай. Здесь все что-то видят. Психологический эффект, об этом давно писали. Камеры ничего необычного не фиксируют, а вот наше сознание играет порой странные шутки. Наверное, так воздействуют вспышки света.

– Не знаю, что ты задумал, – сказал Бородин. И я понял: он не поверил ни единому моему слову. – Но, Пашка, слушай, когда всё это закончится – возвращайся, а? Ты же вернёшься?

Я кивнул.

Это было два месяца назад. Помнишь? Ты тогда, наверное, испугался. Спрятался на неделю, не меньше.

И сегодня ты тоже молчишь. Это ничего, я привык. Чтобы поговорить с тобой, мне не нужно отражение. Хотя с ним всё-таки лучше. А то иногда кажется, что я один слушаю, как «Арабелла» мчится по волнам Карибского моря.

На Бад-Дюркхайме – планете, где нас с тобой угораздило появиться на свет, – нет ни морей, ни океанов. Только цезиевые рудники. Тоже, наверное, романтично на свой лад – вгрызаться в толщу породы в поисках поллуцита и морганита, неделями скитаться по бескрайним равнинам, чтобы найти месторождение, назвать его в честь любимой девушки и сказочно разбогатеть.

Наверное, надо было нам с тобой читать сказки про гномов. Или хотя бы «Хозяйку медной горы». Может, тогда бы всё сложилось лучше некуда, по сценарию «где родился, там и пригодился».

Но ведь есть же что-то, что заставляет мальчишек сбегать с уроков, покупать билет до космодрома – и жадно смотреть на потрёпанные межзвёздники, прижимаясь к защитному стеклу в зоне прилёта?

Лара, когда мы познакомились, считала это милой причудой. Потом – блажью, придурью, идиотизмом… На синонимы она не скупилась.

Наш с ней прощальный разговор я могу воспроизвести почти дословно. Не потому, что он так уж врезался мне в память – просто все наши беседы в последний год были об одном.

– У мальчика должно быть будущее, Паша, – она нервно ходила по комнате туда-сюда – так быстро, что у меня в глазах рябило. – Слушай, ну попробовал ты себя, связался с этими парнями из НОК. Не получилось. Ну признай же, что не получилось.

Я молчал. Конечно, связывая судьбу с наёмниками влиятельной корпорации, я и предположить не мог, что большую часть времени буду безвылазно сидеть в нашей крохотной квартирке, с утра до ночи выискивая в Сети стоящие наводки на сокровища Древних, и лишь изредка – зато мгновенно и надолго – срываться в очередную экспедицию на край света. Не то чтобы я совсем ничего не находил, но по-настоящему большой куш сорвать у меня так ни разу и не вышло, тут Лара была права.

– Я нашла работу на Апаллакии, – она обхватила плечи руками, будто от мороза, хотя в комнате было плюс тридцать: система кондиционирования опять барахлила. – Списалась с одноклассницей, она обещала устроить меня в казино. Платят неплохо, и жильё сотрудникам предоставляют.

Сотрудникам. Не «сотрудникам и их семьям».

– Я просто устала ждать, когда ты образумишься, – её голос звучал монотонно, словно она не раз репетировала эту речь – так, скорее всего, и было. – На себя тебе плевать, так подумай о Максе. Ребёнку нужно нормальное образование. Не бесплатные видеолекции и дурацкие старые книжки, а школа, общение с друзьями… Он же умный парень.

На самом деле и я хотел для тебя того же. Только уровнем выше. Не убогую школу на Бад-Дюркхайме, в которой учились мы с Ларой, а, чем чёрт не шутит, филиал какого-нибудь Кембриджа. А то и сам Кембридж на старушке-Земле. Ясное дело, на это нужны были деньги. Много денег. И знаешь, у меня ведь уже была наводка на тот корабль Древних – мой друг, один из пилотов-рейсовиков НОКа, поймал слабый сигнал близ Канопуса. И договор о найме старого межзвёздника уже лежал в моём кармане (начальство я решил не посвящать в лишние детали). Чёрт, да я даже знал, как назову этот корабль. Конечно, «Испаньолой».

3

Странное сегодня небо. Утренняя тишина перерастает в тревогу. Кажется, что лучи белой звезды все так же серебрятся в ледяной пыли, а солнечные зайчики блуждают между кристаллов, но во всем чувствуется скрытая угроза, словно планета затаилась и ждет.

Я иду сквозь лабиринт из астилларитов, и синтетическое мясо в моей руке оставляет на белом льду цепочку из красных пятен. Словно это я сам истекаю кровью.

– Подождешь меня здесь? – спрашиваю я у тебя, но ты отрицательно качаешь головой, следуя за мной от кристалла к кристаллу. – Не испугаешься?

«Нет», – ты улыбаешься, и мы продолжаем свой путь.

Впереди слышу тихое рычание, от которого дрожат астиллариты. Тогда я останавливаюсь и вглядываюсь в отражения. Затем размахиваюсь и бросаю мясо туда, где в лабиринте шевелится множество глаз и шипов. На мгновение появляется лапа с длинными когтями и утаскивает мясо, оставляя на хрустале глубокие борозды.

Я вспомнил, что эта лапа сделала с лицом Космо – командира наёмников из НОКа.

Это случилось год назад. Но с наёмниками я познакомился гораздо раньше.

Они появились в баре Хромого Олафа в вечер перед равнолунием, когда мы – я, старый Лужин, который каждую весну клялся, что улетит с Бад-Дюркхайма, но все время раздумывал и оставался еще на год, Коля по прозвищу Пересмешник и прилетевший утром Серега Бородин – поминали Санни и Романа, сгинувших на рудниках. На месте их гибели остался лишь вездеход с проломанной кабиной, а ветер заметал широкую покрытую слизью борозду в рыхлой породе – след подземника. Вообще-то подземники редко выползают на поверхность, но эта измученная голодом самка искала пропитание для своего выводка…

Мы молча пили, когда двери открылись и в бар вошли трое чужаков с эмблемой на рукавах – свернувшимся желтым драконом. Одному из них – темнокожему гиганту, покрытому флюоресцирующими татуировками, – пришлось при этом нагнуть голову, чтобы не стукнуться макушкой. Но, ясное дело, внимание привлёк к себе не он, а его спутница – невысокая девушка, с виду совсем молоденькая, с ясной улыбкой, так не сочетающейся с холодным, оценивающим взглядом.

Позже я узнал, что гиганта зовут Ньюм, что родом он со Слез Златовласки, что он может пальцами сгибать пластины обшивки межзвёздника, а в свободное время лепит из хлеба странных идолов и торжественно их съедает, бормоча себе под нос слова молитвы (неудивительно, что обедать он предпочитал в одиночестве). Узнал, что лидер троицы – Космо – коренной землянин, больше всего на свете любящий вслух помечтать о том, как он вернётся домой, купит себе островок в Тихом океане, будет пить вино и любоваться туземными красотками в бикини. При этом его правая искусственная рука нервно выстукивала в воздухе «марш авантюристов». Та-та-там. Та-та-там. Пора сражаться, мой друг. Та-та-там. Нас ждут сокровища и тайны. Яд псевдомедуз с Нептуна-2 выжег его нервные окончания так, что вновь выращенные конечности не приживались, и Космо оставалось лишь заменить плоть протезом. Вместо руки он носил искусственный имплант, управляющийся сигналами мозга. Похоже, у протеза была чрезмерная чувствительность нейросвязи, и он улавливал все желания своего хозяина, даже подсознательные, потому что слишком уж часто его рука вела себя как самостоятельное живое существо.

А про Марию Дарни по прозвищу Мотылёк я не узнал почти ничего – кроме того, что понял с первого взгляда. Она была гибка и опасна, как дикая кошка. И так же непредсказуема.

– Хочу себе такую, – сразу же сообщила девушка на весь зал, указывая на лежащую у камина голову подземника. – В коллекцию.

– А меня не хочешь? – спросил изрядно пьяный Коля-Пересмешник, поднимаясь из-за стола навстречу Мотыльку.

– Нет, – покачала головой девушка. – Тем более что в последний раз у тебя ничего не получилось. Да и в предпоследний – так себе.

– Она телепат, – пояснил Космо, присаживаясь за свободный столик. – Только не убивай его, Мотылёк, ладно?

– Ах, ты!.. – побагровел Пересмешник, и бластер в руках девушки тут же уткнулся ему в лоб.

– Убивать? – удивилась Мотылёк. – Зачем?

Она опустила бластер пониже пояса, и багровое лицо Пересмешника резко побледнело.

– Боишься меня, да, боишься? – хищно улыбнулась девушка.

– Отпусти его, – медленно произнес я, поднимая свой разрядник.

Я не любил Пересмешника, да и, пожалуй, его никто здесь не любил. Но он был одним из наших.

– Ты не выстрелишь, – рассмеялась Мотылек. – Я слышу твои мысли, красавчик. Ты не спустишь курок. Ты не способен на убийство.

Она вдруг резко дала Пересмешнику пощечину, да так, что тот едва устоял на ногах, и направилась к столику, за которым уже сидели её товарищи.

– Но вообще ты мне нравишься, Павлик, – оглянулась Мотылёк. – Нам такие нужны. Что скажешь, Космо?

Космо нахмурился, а его рука показала мне неприличный жест. Взгляд Ньюма был не более дружелюбным. Но что-то мне подсказывало, что Мария своего добьётся.

– И я все ещё хочу эту тварь, – улыбнулась девушка, указывая на голову подземника. – Мы что, зря сюда прилетели?

А потом была работа на НОК. И всё шло хорошо, пока я не решил, что смогу обхитрить дьявола и в одиночку исследовать этот проклятый корабль Древних.

4

– Белый Кит, – прошептал я. – Белый Кит. Глядите во все глаза, матросы.

Так бы я разговаривал с Максом, но в кабине «Испаньолы» я был один. Мой сын остался на Бад-Дюркхайме. Не по своей воле, конечно, – это я дал слабину (или, по мнению Лары, в кои-то веки проявил здравомыслие). Мы с ней договорились, что она, как только обустроится на новом месте, вернётся за Максом – а до тех пор за мальчиком должны были присмотреть Ларины родственники. Вроде бы разумно, правда?

И всё-таки, когда я вынырнул из гиперпространства у Проциона и увидел древнего космического Левиафана, встречу с которым предвкушал столько лет, – я пожалел, что не взял сына с собой. В самом деле, такие находки по пальцам можно пересчитать: искореженный корабль в поясе астероидов у Цеен Ке, святилище одичавших аборигенов в джунглях Слез Златовласки…

Но этот должен был стать только моим.

Внешние кольца межзвёздника вращались вокруг своей оси с разной скоростью, делая корабль похожим на гироскоп и создавая на нем искусственную гравитацию. Одно из колец было наполовину разрушено, у кормы зияло несколько пробоин, и ни один световой сигнал не выдавал того, что на борту мог присутствовать кто-то живой. Рядом с кораблем Древних летали ошметки межзвёздника людей, наших предков.

– Не боишься мертвецов? – прошептал я, отмечая, что продолжаю разговаривать с сыном, как будто Макс был рядом.

«Нет, не боюсь».

Я зажмурился. Так и с ума можно сойти.

– Как думаешь, куда стоит высадиться? Нет, не в пробоину на третьем кольце, там вряд ли что-то могло сохраниться. Корма тоже уничтожена. Но кабина – то, что мы считаем центром управления на носу корабля – осталась целой. И это маленькое чудо. Мы же верим в чудеса, Макс?

Я смог состыковаться с внешним кольцом, благо автопилот на «Испаньоле» действовал исправно. Затем пробрался сквозь узкий туннель с множеством открывающихся мембран – может быть, для Древних этот проход был удобным шлюзом, но мне приходилось скользить внутрь, помогая себе руками и ногами и преодолевая силу Кориолиса, норовившую вытолкнуть меня обратно, как пробку из бутылки. Оставалось только порадоваться, что я не страдаю клаустрофобией.

Пыль возрастом в сотни тысяч лет клубилась в луче фонаря, оседала на обшивке туннеля, и я часто вытирал перчаткой припорошенный щиток гермошлема. Повсюду виднелись следы древней войны – старое оружие и тела людей. От нападавших остались лишь высохшие мумии в боевых скафандрах. Все сенсоры молчали – но чем дальше я шёл, тем отчётливее становилось ощущение чужого присутствия. И когда я, наконец, вышел в большое помещение и увидел ту капсулу жизнеобеспечения – честное слово, мне даже стало легче.

В центре зала вокруг металлического пьедестала капсулы обвился скелет огромного существа. Нет, это был не Древний. Это существо просто не могло быть Древним. Множество его лап заканчивались острыми когтями – такие запросто могут пропороть обшивку скафандра. На голове с несколькими провалами глазниц торчали шипы, а пасть, полная зубов-кинжалов, выдавала в нем хищника, дикое животное, а не разумное создание. Существо умерло давным-давно в тщетных попытках то ли открыть капсулу, то ли защитить её.

Жидкость в капсуле помутнела, но всё же можно было разглядеть находящегося внутри пленника, как две капли воды похожего на мёртвое существо, но гораздо меньше его, размером с крупную собаку.

Затаив дыхание, я смотрел на мигающую пластину на панели капсулы. И понимал, что сейчас совершу большую глупость.

Любой ксенобиолог сказал бы, что выводить из анабиоза животное неизвестного вида – не лучшее решение. Но это существо… в общем, я был уверен, что справлюсь с ним, если что-то пойдёт не так, ведь у меня на боку висел разрядник, которым так удобно дробить и горную породу, и черепа подземников. Он был особенным, этот единственный пассажир корабля, вот в чём штука. Чёрт знает, сколько лет он тут пролежал. К тому же девяносто девять к одному, что он уже мёртв.

– Мы ведь сможем получить за него кучу денег, правда, Макс? – спросил я, пытаясь разобраться в устройстве капсулы. – Нет, не надо меня обвинять, что он чей-то ребенок. Это всего лишь животное, какой-нибудь питомец Древних. Исследователи и за мёртвую особь заплатят не торгуясь. Хор-р-рошие деньги…

Капсула поддалась, открылась, и меня обдало потоком мутной жижи. Существо дохлым головастиком шлепнулось мне под ноги… И неожиданно запищало.

Я вздрогнул и попятился. А затем, не в силах смотреть, как это создание будет умирать, развернулся и пошел по направлению к кабине.

Через некоторое время я услышал позади себя шум. Существо ползло следом, цепляясь когтями за обшивку и неуклюже подтягивая тельце. Мы продолжили идти вместе, сопровождаемые его писком.

– Слушай, – сказал я, когда мне это уже надоело. – Я не твоя мать. И нечего за мной ползти.

Послушался он, как же.

Когда мы вышли к кабине, то мои надежды поживиться чем-то ценным рухнули. Отсек всё-таки был уничтожен войной. На иссечённых стенах застыли брызги расплавленного металла. На полу лежал мертвец с оторванной рукой. Сила тяжести скачкообразно менялась, и мертвец шевелился, будто пытаясь подняться на ноги.

А я стоял, как дурак, сжимая разрядник, и не знал, что делать.

Вдруг замершее возле меня существо с писком бросилось к груде мусора и принялось его разгребать передними лапами. Вскоре оно извлекло большой – размером с кулак – прозрачный кристалл и протянуло мне.

– Зачем? – спросил я. Анализатор тут же показал, что это обычный горный хрусталь с вкраплением металла. – Любишь побрякушки?

Существо процарапало по кристаллу когтем, и по запылённой грани словно бы пробежала волна. А через миг случилось чудо.

Внутри кристалла я увидел корабли. Тысячи межзвёздников, сошедшихся в жестокой битве. Видел странные силуэты, молитвенно склонённые перед звёздной картой – очертания незнакомой системы вплавились в мой мозг. Видел планету: бескрайние равнины, сияющие отражённым светом, и гиперпространственный маяк, словно бы выросший из кристаллов.

У меня перехватило дыхание. Вот оно. Святой Грааль, не меньше.

Об архиве Древних никогда не говорили всерьёз. Слишком заманчивой казалась такая находка – и слишком нереальной. Но чем ещё могли быть эти бесконечные ряды кристаллов, так похожих на тот, что стоял передо мной?

– Это всего лишь горный хрусталь, – прошептал я зачем-то. Будто кто-то мог меня подслушать.

5

На борту «Испаньолы» выяснилось, что мой новый друг с аппетитом поглощает синтетическое мясо – запасы провизии в рефрижераторе таяли с каждым днём. Я дал ему имя. Ольм – так Макс хотел когда-то назвать щенка, которого мы так и не завели: места в квартирке едва хватало для нас троих. Макс уже давно должен был улететь с Бад-Дюркхайма, но я не сомневался, что найду способ показать Ольма сыну.

К сожалению, они встретились. Только совсем не так, как я предполагал.

На выходе из гипера меня уже ждал корабль с нарисованным на борту жёлтым драконом.

– Привет, красавчик, – сказала Мотылёк. Её лучезарная улыбка сверкала в экране связи. – Я уже успела по тебе соскучиться. Нехорошо обманывать девушку.

– Считаешь, что мы дураки, да? – рявкнул Космо, отодвигая свою напарницу и появляясь на экране. – Решил все себе заграбастать? Почему полетел сам? Нам ничего не сказал.

Я, не моргая, смотрел в глаза Космо. У моих ног колючим клубком свернулся Ольм.

– На корабле не было ничего ценного, – говорить удавалось медленно, я раздумывал, успею ли бросить «Испаньолу» в гиперпространство. Возможно, стоило рискнуть.

– Врёшь, – прищурился Космо. – Ты забыл, что Мотылёк телепат?

– Да, – Мотылёк вздохнула. – Мне достаточно тебя видеть, мой дорогой. Я же слышу твои мысли, они пропитаны ложью. Так что ты там прячешь, красавчик, выкладывай?

Позади Мотылька и Космо неподвижно замер Ньюм, глядя куда-то сквозь время и пространство.

– Это всего лишь кристалл астилларита, – сказал я. – Как я уже говорил, ничего ценного.

Трудно было не думать о видениях, возникающих в кристалле. Мотылёк нахмурилась.

– Космо, – мечтательно протянула она. – Это же вечная жизнь, мой дорогой. Мы уйдём вслед за ними, понимаешь, да, за Древними. Столько лет – и вот оно. Даже не верится! – Мотылек рассмеялась, запрокинув голову. – Кстати, он собирается сбежать, – резко посерьёзнев, добавила она.

– Стоять! – Космо опустил камеру, и я увидел, что Мотылёк сжимает за горло моего сына.

В правой руке девушка держала военный бластер, его дуло упиралось Максу в висок. Побледневший Макс стоял, прикусив губу.

– Мы тут небольшой крюк сделали, чтобы ты был более сговорчивым, – сказал Космо. – Не хочется же потом за тобой по всей Галактике мотаться. Нет, так дела не делаются. Так что давай на шлюпку и к нам на корабль. И прихвати с собой кристалл.

– Это всего лишь астилларит…

– Пять минут, – правая рука Космо поднесла указательный палец к виску Макса.

Никогда в своей жизни я еще так не спешил. Схватив проклятый кристалл, который со времён находки оставался самым обычным куском хрусталя, преломляющим свет, но не показывающим больше ничего, я забрался в шлюпку. Уже вылетев с «Испаньолы», заметил, что за мной следом заполз Ольм. Он обвился вокруг моих ботинок и поскуливал, словно пёс.

«Ты погубишь нашего ребенка!»

Так говорила Лара, а я лишь смеялся в ответ, дурак чёртов.

Они ждали меня в шлюзе. Ньюм неподвижно замер у стены, сжимая импульсное ружьё, Космо наблюдал за своей рукой, которая что-то рисовала в воздухе указательным пальцем, а Мотылек все так же держала Макса за шею. А он улыбался. Вымученно, испуганно – но улыбался мне…

Не помня себя, я бросился к ним.

– Не так быстро, – Космо протянул ладонь. – Сначала отдай кристалл.

Я бросил астилларит, и Космо ловко его поймал. Замер, вглядываясь в прозрачные грани. Что делать? Сейчас он скажет, что это самый обычный горный хрусталь, что я снова решил его обмануть. Но Космо неожиданно улыбнулся.

– Это оно, Мотылёк! Осталось лишь найти, как запустить эту штуку.

– Теперь отдай Макса, – проговорил я. Слова давались с трудом. Глаза застилала пелена.

– Отдать? – ухмыльнулась Мотылёк. – Нет, красавчик, ты нас предал. А предателей надо наказывать.

Она нажала на спусковой крючок, и энергетический луч прошел сквозь голову Макса, оставив на стене обугленное пятно со следами запекшейся крови.

Кажется, я кричал. Словно в бреду, я видел вспышки бластеров, раскалённым железом обожгло грудь и щеку. Залитая кровью палуба бросилась в лицо. Уже сквозь наступающее забытье я увидел, как выскочивший из шлюпки Ольм вцепился в голову Космо. Через мгновение когтистая лапа полоснула по руке Мотылька, заставляя Марию выронить оружие.

Я полз обратно на шлюпку. Космо орал, держась обеими руками за лицо. Мотылёк в оцепенении смотрела на свою правую кисть, повисшую на клочке кожи. Ньюм пытался поймать в прицел мечущийся по шлюзу визжащий комок ярости, в который превратился Ольм. А я полз, хотя в этом уже не было смысла, ни в чём не было…

Прежде чем потерять сознание, я успел включить автопилот. А кто разбил систему связи в шлюпке, чтобы нас не нашли сразу – я или Ольм – в памяти не сохранилось. Не думаю, что Ольм мог это сделать. Но астилларит, который выронил раненый Космо, на шлюпку он все-таки принёс. Уже гораздо позже, придя в себя, я обнаружил, что кристалл плавает рядом со мной. И внутри него я на мгновение – перед тем, как снова провалиться в темноту – увидел Макса.

6

Буря налетела неожиданно. Только что это были лишь разлитые в воздухе тень и тревога, как за несколько секунд все изменилось. Хрустальный лабиринт оказался во власти шквального ветра.

Ветер кидает горсти колючего льда и воет, словно заблудившийся в лабиринте зверь. Мы прячемся за скоплением астилларитов – я, загородивший меня от бури Ольм, и твоё отражение в ближайшем кристалле. Ты сидишь, обхватив колени, и наблюдаешь за нами. Ольм пахнет мускусом. Он изрядно вырос за прошедший год, превратившись в огромного зверя. Я слышу, как он тяжело дышит, а по его панцирю выстукивают барабанную дробь крупные градины.

– Зачем ты меня обманываешь? – спрашиваю я у Ольма. Ты слушаешь, склонив голову набок – так, что длинная, давно не стриженая чёлка закрывает левый глаз. Ты совсем не изменился со дня своей смерти.

Ольм тяжело вздыхает. Из его зубастой пасти вырывается облако пара.

– Говорят, что Древние не просто сгинули. Они ушли, когда им угрожала опасность. Ты же знаешь, куда они делись, правда? Ты должен это знать!

Ольм косится на меня налитым кровью глазом. И молчит.

– Они спаслись в другом измерении, да? В другой вселенной? Там, где сейчас Макс? Или это всего лишь обман, фата-моргана, которую мне показываешь ты?

Ольм поднимает голову к небу и ревёт. В вышине вспыхивает яркая звезда.

– Корабль? Но сегодня никто не должен… Это они, да?

Я смеюсь и с ужасом понимаю, как же это похоже на безумный смех Мотылька. Только не сегодня. Слишком рано! В такую бурю я не успею добраться до маяка и активировать все ловушки.

Закрывая лицо одной рукой, и сжимая во второй разрядник, я почти вслепую бегу обратно. Ольм несется следом, но отстает, теряется в ледяной заверти.

– Красавчик, отзовись, я же знаю, что ты где-то здесь! – голос Мотылька в приёмнике доносится сквозь треск помех. – Мы же все равно тебя найдём. Где ты спрятал кристалл?

Искать его здесь – словно иголку в стоге сена. Я против воли улыбаюсь.

– Беги, Пашка! – слышится крик в приёмнике. Это Бородин, я узнаю его голос. – Они меня заставили!

Короткий вскрик. Шум помех. Или это треск выстрела?

Я прижимаюсь спиной к гладкому кристаллу. Несмотря на холод, по спине течет пот.

– Ничего, – шепчу я тебе. – Ничего, мы справимся.

Космо не умеет ждать: не найдя меня в маяке, они отправятся на поиски, даже в такую непогоду. А я – умею. И жду в глубине лабиринта.

Где-то вдали, у входа в лабиринт, раздается грохот. Там, где я оставил заряд ГД-взрывчатки – такие применяются на Бад-Дюркхайме для горных работ. Направленный взрыв может легко вгрызться в скалу… или боевой скафандр.

– Ньюм! – кричит Мотылёк. – Космо, Ньюма убило! Сволочь, я прикончу тебя! Я сама вырву тебе кишки!

Перед закрытыми глазами возникает выпотрошенное тело Ньюма, и я улыбаюсь.

Мотылёк мечется по лабиринту. Они с Космо, судя по всему, разделились, и это очень зря.

– Только не бойся, – шепчу я тебе.

Мы остались вдвоём. Ольм умчался, едва услышав взрыв, – удержать его я не смог, попробуй удержать комок мускулов и ярости весом в пару центнеров.

Где-то невдалеке слышится рев Ольма и треск бластера – к моему ужасу, вой переходит в тонкий визг раненого зверя. Забыв об осторожности, я бегу на звук.

Ольм неподвижно лежит на льду. В его панцире дымится дыра. Расположенные вокруг кристаллы астилларита забрызганы кровью. Мотылёк пятится, держась за горло, сквозь ее пальцы просачивается багровая струйка. Убийца моего сына неотрывно смотрит на что-то позади меня.

– Нет, – хрипит она. – Не может быть. Ты мёртв. Я сама тебя…

Я поднимаю разрядник. Дуло упирается Мотыльку в лоб. Казалось, она замечает меня только сейчас. Ее взгляд безумен. Вернее, более безумен, чем обычно.

– Я слышу твои мысли. Ты не выстрелишь. Ты не способен на…

Я вижу, как её лицо за стеклом гермошлема стремительно бледнеет, – и нажимаю на спуск. Яркая вспышка, и Мотылёк падает на лед. Ветер уносит брызги крови и ошметки скафандра, эхо от выстрела мечется по лабиринту.

Я подхожу к Ольму, присаживаюсь на корточки. Мой друг мёртв, его глаза подёрнуты плёнкой. Вокруг нас холодные кристаллы астилларита, в которых отражается человек с безумным взглядом в заляпанной кровью кислородной маске. И больше никого.

Сжимая разрядник, я крадусь к выходу из лабиринта.

Нет, Космо, я не буду устраивать дуэль. Я доберусь до маяка – и убью тебя, прежде чем ты поймешь, что проиграл. Убью без слёз и сожалений, ровно так же, как вы убили Макса.

Чье-то тело лежит поодаль от входа в лабиринт. Грузный, большой Бородин. Переворачиваю его на спину. Жив! Только оглушён. Он смотрит на меня мутным, непонимающим взглядом.

– Пашка, – говорит он. – Паш, прости…

– Всё будет хорошо, – я пытаюсь его успокоить, и на этот раз даже сам себе верю.

– Сзади, – шепчет Бородин.

Я оборачиваюсь и вижу появившегося из-за ближайшего астилларита Космо. В искусственной руке мой враг сжимает бластер. Я поднимаюсь навстречу, вскидывая разрядник.

… Два выстрела сливаются воедино. Вспышка из бластера обжигает мне плечо, мой разряд крошит гермошлем Космо. Словно в замедленной съемке он сминается и разлетается на осколки. Космо отбрасывает на кристалл, а затем он безжизненно сползает на землю, оставляя после себя багровую полосу.

Я иду к нему, зажимая рану в плече. В этот момент искусственная рука Космо успевает вскинуть бластер, и последнее, что я вижу, – это яркая вспышка выстрела.

… Ничего, Макс. Я здесь. Я рядом.

Теперь мы всегда будем вместе.

7

Бородин, борясь с тошнотой, поднялся на ноги. Буря не стихала, и надо было поскорее добраться до маяка, чтобы спрятаться от колючего ветра. Пошатываясь, он подошёл к Пашке, опустился на колени и закрыл другу глаза.

– Я вернусь, Пашка. Я тебя похороню, пусть только буря немного утихнет. Домой увезу, на Бад-Дюркхайм… Я же обещал, ну. Ты только дождись. Какую ерунду я несу, а?

Слезы замерзали у него на лице. Бородин поднял голову и вдруг увидел, как в зеркальном отражении на гранях астилларитов уходят в туманную, зыбкую даль две фигуры – взрослого и ребёнка. Они держались за руки и – почему-то это казалось очевидным – были совершенно, абсолютно счастливы. А рядом с ними, держась чуть впереди, как и положено проводнику, неторопливо и уверенно шагал крупный зверь в блестящем, словно хрусталь, панцире…

Бородин помотал головой, и видение исчезло.

Александр Белаш

Людмила Белаш

Нуннупи

Моё имя – Стэнтон Кри

Я проклят ходить по земле

Группа Ghoultown

Песня «Drink With The Living Dead»

– За твою голову дают тысячу долларов, – тихо молвил паренёк, поставив перед гостем оловянную тарелку с тушёным мясом и картошкой. Горячее, аж дымится.

«Так я и чуял – не пожрать спокойно в этом городишке», – подумал Стэн устало. Долгая езда в непогоду вымотала его, злиться сил не осталось.

– Покажу, как отсюда свалить незаметно, – склонившись к нему, ещё тише прибавил малый. – Всего полорла[1], и никакой погони. Только сперва заплати за харчи.

Набить живот и выспаться в тепле – это всё, чего хотелось Стэну. И чтобы конь отдохнул. А тут вдруг опознали, вот облом.

Причём, кто! щенок в салуне, пригретый из жалости. Глаза к носу, шея набок, пришепётывает и волочит ногу. Куда в глуши такому… ни украсть, ни убежать, ни в шахтёры, ни в ковбои. Зато подметала, судомойка и при случае официант.

– Я видел портрет на плакате, весной, – продолжал тот полушёпотом. – Когда ездил за покупками с хозяином в Сокорро. «Живым или мёртвым», и всё такое.

Невольно Стэн возгордился. Его слава «парня со смертельным глазом[2]» перешла Рио-Гранде с востока на запад и, глядишь, до Аризоны доберётся.

«Парнишка косой, а приметливый. Может, и для моего дела подойдёт?..»

– Это старый плакат. – Стэн прожевал первую, с верхом зачёрпнутую ложку.

Конец октября, поздний час, холодина – в такой вот вечер Стэн сюда ввалился, волоча снятое седло – «Есть кто живой? Мне поесть и кровать, корм коню». Салун словно брошен – темно, пусто, глухо.

Где густо ходят доллары, там заведения шумят и за полночь – пианист наяривает, девочки щебечут, колышется табачный дым, а на столах у стен режутся в карты. Здесь же – только косой юнец-хромец выбрел навстречу с лампой-керосинкой, да послышался сверху ленивый мужской голос: «Баст, обслужи там!»

Пропащий городок. Ни огонька в половине домов, а кое-где и окна заколочены.

«Похоже, шахту выработали. Или коровья тропа повернула к железной дороге».

Малый присел рядом, с едва скрытым любопытством изучая гостя. В свете лампы его лицо теплилось румянцем. Средь голой скуки – такой визитёр!..

Выглядел приезжий – вот не скажешь, что отпетый висельник. Скорей бродяга. Худой, костлявый, всё на нём висит – поля шляпы обвисли, сальные патлы на плечи свисают, грязный плащ-пыльник до земли. Грубые руки, длинное лицо – будто копчёные, одни глаза блестят.

* * *

– …С тех пор я никого не убил, – мирно завершил гость, облизав ложку.

– Рука подводит?.. – осмелел паренёк, видя, как гость подобрел. – Можешь, выпьешь? Стакашек – десять центов, второй налью за восемь.

– Сказал же – нет. Свари лучше кофе.

– Есть и ром, и черничный ликёр. Эти за четвертак.

– Сколько раз повторять?

– Люди говорят, что Стэнтон Кри пил крепко, вот и предлагаю. Без обид.

Что на калеку обижаться? Он и так судьбой ушиблен. Уже в рост входит, а какой с парнишки спрос? Тут у него роль шута – зубоскалить над приезжими.

– Было. – Стэн сгрёб ложкой ещё порцию сытной еды. – Но отшибло.

– Это запросто, – согласился малый, тонко сведущий в историях про выпивох и оглоушенных. – Одного взрывом шарахнуло на шахте, другой с коня башкой ударился. Оба с пьянкой завязали. Или бутылкой по черепу. Кого бутылкой, проповедовать ушёл – босой, в мешок одетый, с посохом. Чисто Моисей, только безрогий. Крепко приложило, говорить псалмами стал…

Меж тем гость с аппетитом выскребал тарелку, потом подтёр остатки мясного соуса куском лепёшки, пока дно не засияло. Блаженно вздохнул.

– Я ищу одного человека.

«Чтоб грохнуть!» – У парнишки захолонуло в груди. Может, тут хоть что-нибудь случится?

Накатило – и отхлынуло.

«Дурь. Не бредь. Последний, кто чего-то стоил, без пути в мешке ушёл. Наверно, в Юту к мормонам подался. Там примут. Если краснокожие дорогой скальп с него не сняли».

– …да, мне кофе долго ждать? И прихвати сигару.

От сытости Стэн чуток осовел. Самый раз залить спиртного, но – нельзя. Глотнёшь, а он тут как тут. По пустякам его звать глупо. Но на крайний случай есть в карманах пара плоских фляжек – слева виски, справа эфир от патентованного зубодёра.

– Зря ищешь, – скособочившись, малый поднялся. – Здесь тебе нет противника.

– Мне нужен не враг.

– А кто?

– Чего ты шепчешь? мы одни.

– Глянь наверх, дверь приоткрыта, – сказал Баст одними губами.

– Ты-то не донесёшь?.. Пол-орла, – напомнил Стэн.

– Я помню. И ты не забудь.

«А тысячу лучше», – защекотало в душе. Послышалось звяканье – так звучит кожаный мешочек с сотней золотых «орлов». Главный судья всей территории Нью-Мексико вручает ему – прилюдно! – и громко говорит: «Юный Бастер Библоу, ты настоящий гражданин. За помощь правосудию, за голову злодея Кри…» Где-то рядышком, под перекладиной, качается этот бродяга, его сапоги не достают земли, вороны садятся ему на голову…

Среди людей, шипя, ползёт зависть, как гремучая змея. Почему не мне? почему этому?.. Слышны злобные мысли – «Бастер, ха… Бастард! Эй, Баст, два виски и сельтерской! Шевелись, ты, птичья лапа!..»

«Я вам покажу. Средний палец. Оденусь как джентльмен, уеду в дилижансе, в Юту. Женюсь на одной, а потом на второй. Там можно. И фамилию сменю, чтобы не быть Библоу[3]».

– Кого ж тебе надо?

– Кабы знать… – Гость нахмурился, потупился. – Видишь ли… Баст, да?.. я был в индейских землях, у команчей, схоронил там гоблина. С тех пор не убиваю.

– А?..

– Он запретил. Он со мной. – Стэн потыкал себе пальцем в лоб над бровью. – Нуннупи, так их команчи зовут. С ребёнка, ростом фута на четыре. Тощенький такой, глаза совиные.

«Точно, в уме повредился, – определил Баст, вновь присаживаясь к гостю. – То-то о нём приезжие молчат, будто он сгинул. А оно вот чего. Тут держи ухо востро!.. Может, стрелять индейский чёрт и запретил, а резать?.. Заснём, а он всех чик, и нету. В жертву духам».

– Зачем же ты хоронил его? Увидел бы – и в сторону. Ещё об гоблина мараться…

– Не шакал ведь. Вроде, человечек. Говорил по-нашему. Я зимовал в горах… ночь была ясная, морозная, и гром ударил, как в грозу. Схватил ружьё, выскочил – луна с неба рухнула, неподалёку. Лес загорелся. На том месте я и нашёл его. Он полз прочь от пожара, весь пораненный. Лубки я ему наложил кое-как, но впустую – когда нутро отшиблено, не каждый выживет. Да и чем лечить-то? Вливал ему в рот виски по глотку…

Слушая, Баст затаил дыхание.

– …Вот он и говорит мне: «Стэн, помираю, вынеси меня наружу – с небом попрощаться. Не вернуться мне туда. И ты скоро покойник, вижу у тебя петлю на шее и дыру в груди. Сделай милость – найди того, за кем я пришёл. В долгу не останусь».

– Ну и дьявольщина у команчей!..

– Заткнись, – огрызнулся Стэн. – Всё по закону Божию. Мне потом команчи рассказали. Нуннупи, если к ним по-доброму, добром и отвечают.

– И чем же тебе карлик отплатил?

– Нашёл, чем, – уклонился гость от прямого ответа. – Если бы не он, мне тут с тобою не сидеть.

Совет и завет человечка с глазами совы Стэн памятовал прочно, как «Отче наш». Совет хранил его, а вот завет велел без устали скитаться, словно Вечному Жиду.

«Если доживу до дня поминовения усопших – помяну его как Джона Доу[4]. Не о Нуннупи же молиться».

– …так вот, я ищу того, кто умер пятого апреля в год, когда французы воевать затеяли с пруссаками.

– Кто с кем?.. – опешил Баст, и лишь потом понял, что сказал гость. – Так ты по кладбищам ищешь? по надгробиям?

– …или когда эти, в Вашингтоне, приняли закон, чтоб ниггерам голосовать. Пятнадцатую поправку к Конституции.

«Умён был Нуннупи, мудрая сова, всё-то он знал. Похоже, с неба через подзорную трубу слушал. Жаль, что умер. Останься он живым – мы бы сдружились, вместе грабили. Но без убийства, по завету».

Упоминание про пятое апреля слегка укололо Баста, но – где мы, а где индейский гоблин?.. Мало ли, почему день совпал. Их в году не так-то много, в каждый кто-нибудь родился или помер. Иногда прям в один час.

– Покойников-то отыскать нетрудно, – утешил он сумасшедшего стрелка, – они от тебя не бегают, а лежат себе под камушком и смирно ждут.

– В том-то и дело, что человек тот – ожил. Как бы воскрес, но с нуннупи внутри. Они по-своему честный народец, не то, что бесы. Живого не одержат, зато бездыханного – легко. Такой мне человек и нужен. Тот, кого за мёртвого сочли, а он задышал и поднялся.

– Был у нас один, – припомнил Баст, наморщив лоб и сильней обычного скосив зрачки к переносице. – Опился, собрались уж хоронить, а он очухался и – «Дайте похмелиться». Только потом его убили в драке. Вон, в том углу он и валялся.

– Не то, – мотнул патлами Стэн. – Такого не убьёшь. Живучий должен быть, как воин команчей. У них душа заговорённая. Да принеси ты, наконец, сигару!.. И где мой кофе?

– Скоро будет. Только я не докумекаю – на что им бездыханные?

– Съезди в индейскую землю, спроси. Вроде, там пара оживших живёт, охотник и скво, но я их не сыскал – кочуют же; поди, найди.

Едва Баст поднялся наверх за сигарой, как его поманил в комнату хозяин – без звука, как чёрт зовёт грешную душу:

– Тшш. Что за человек?

– Бродяга, но с деньгами. Вот, за ужин расплатился.

– Оружие?

– Кольт и магазинный карабин. Конь хороший, только не ухожен. Не пьёт, – добавил Баст, рассудив, что хозяину следует знать. – Ищет кого-то.

– Иди прямо на кухню, делай кофе. Я к нему спущусь, сам погляжу.

Немного удивлённый, Стэн глядел, как по широкой главной лестнице вместо парнишки сходит тучный усач, одетый по-домашнему.

– Добро пожаловать в Монтиселло, сэр. По делам или мимо? Сигарки у нас наилучшие, гаванские; даже в Санта-Фе таких не сыщете. Полдоллара штука.

– Редкий постоялец, почему б не ободрать, – покивал Стэн с пониманием. – Впрочем, давайте. Надеюсь, малый кофе занялся?

– Не глядите, что кривой – парнишка прыткий. Сварит быстро.

Прикурив от лампы, гость безразлично бросил:

– Где вы его подобрали, колченогого?

– Местного розлива байстрюк. Мать его в лучшие годы Монтиселло ковбоев развлекала и золотодобытчиков. Даже пела. Но не убереглась, заполучила булку в печь… Тут сорвало её с ума – бегом, бегом, и бросила дитё в расселину, на камни, а сама… Пришлось в неосвящённой земле хоронить. Но вы представьте – выжил пащенок! Любой другой бы вдребезги, а этот только покалечился – и стал наглядный плод греховной страсти. Однако ж, христианский долг велит оказывать благодеяния и падшим… Мы люди милосердные.

– Падший… с высоты об камни?.. – задумчиво спросил приезжий.

– Там провал с полсотни футов, аккурат чтоб в лепёшку разбиться. Недобрая расселина, индейцы зовут её Дом Восходящей Луны. Раньше краснокожие оттуда духов вызывали, а мы туда хлам и мусор скидываем.

– …и остался жив.

– Думали, конец мальцу. Внизу так тихо было… Но чуть решили уходить, он запищал. Кому за Бастом лезть, определяли жребием. Потому лишь и достали, что живой.

– …а смолчал бы – не полезли, что ли? – Гость глядел мимо хозяина, в сторону кухни, откуда начало потягивать кофейным духом.

– Неживой – зачем он нужен? Так-то хоть прок от него…

– Занятная у паренька история, спасибо.

* * *

После упадка Монтиселло, когда уехали аптекарь и галантерейщик, настал черёд разориться салуну. Так всегда с чахнущими городками – собирают вещички учитель и врач, закрывают банковское отделение, грузится в повозку мировой судья, потом шериф сдаёт свою звезду. Мэр, кузнец и священник уходят последними.

Кто остаётся? Те, для кого каменотёс на плитах выбивал имя-фамилию, две даты, эпитафию.

Отчего-то Баст представлял, что они, с погоста, приходят сюда, зажигают свои лампы – как болотные огни, – и в их синем свете продолжают делать то, чем занимались прежде. Тени в шляпах, куртках с бахромой и сапогах со шпорами, тени в платьях с кружевами, в капорах с лентами. Пианист, сквозь которого видно луну, кладёт пальцы на клавиши, и мама начинает петь…

«Надо поставить ей камень. Так нечестно, чтобы у неё ничего не было. У всех же есть!.. Даже на «кладбище обутых» и то ставят, пишут, кем убит и как. Если стрелки и шулера заслужили, то почему она – нет?..»

Повар давно спал. Из бывших рабов, чёрный, седоватый, он раньше стряпал у плантатора, в хорошем доме, и знал рецепты диковинных блюд – консоме, фрикасе, бланманже. «Ах, Басти, нас обоих угораздило родиться – меня негром, а тебя ущербным. Видно, нас сглазили в утробе. Это козни колдунов. Когда тут всё развалится, уйдём в Луизиану. Я помню дорогу, это вниз по Рио-Гранде, в потом в Нью-Орлеан на пароходе. Только где взять денег на билет?»

Сто «орлов», шутка ли.

Он полоумный, с гоблином беседовал. Он вне закона, всё равно его повесят. Можно считать, уже мёртв.

Заказать маме камень, повыше других.

Напоследок Баст прошёл по кухне с лампой. Рагу на завтра, сваренное впрок. Хлеба заботливо обёрнуты. Вода для утреннего кофе. Дрова сложены у очага. Дядюшка Оноре-Бальзак всё содержит в опрятности – тарелки чисты, вилки-ложки перемыты, ножи наточены. Какой нож хороший, острый… Зачем-то сам в руку взялся. Рукоять удобная.

Как Оноре-Бальзак учил, проверить лезвие на ногте. Стрянет. Значит, ножик годный.

Для жилья Басту отвели чулан возле кладовки. После того, как съехали девки по два доллара, освободились комнаты на верхнем этаже, но занять одну ему не разрешили.

«И правильно, Басти. Женские покои не для нас, мужчин. Там эти запахи, они въелись во всё. Роскошь, мишура, бумажные цветочки… Но твоя мать, она была актриса, занимала покой из двух комнат – спальни и гримёрной, как подобает диве. Я подавал ей кушанья в серебряных судках и звал её «мисси». Слушай меня, а не всяких там желчных святош. Я расскажу тебе сущую правду».

Погасив лампу, Баст разулся и тихой ногой начал подниматься к комнатам постояльцев. Холод застыл в коридоре, сковал воздух.

«Что если он заперся?»

Потом – «А петли-то смазаны? ну как заскрипят?.. Он в меня тотчас из кольта… Сколько ведь выжил, ни один законник его не завалил».

Тьма в номере пахла немытым человеком. Витал слабый сладковатый дух эфира, с которым рвут зубы без боли. Нюхнёшь и как в яму провалишься.

«Не смогу. Лучше вернуться в чулан».

Тут Баст с силой подумал – как всё осточертело, как хочется в Юту, в Луизиану, куда угодно. Лишь бы не слышать издевательского «Шевелись, ты, птичья лапа!»

Рука сама поднялась.

– Положи нож на стол, – остановил, оцепенил его спокойный голос из тьмы. – Садись. Молодец, что пришёл. Разговор есть.

* * *

Через улицу, в проулке, совещались хозяин салуна, шериф и кузнец. Все с оружием.

– А точно он?

– Вылитый, как на плакате. Я эту рожу хорошо запомнил. Живым или мёртвым…

– Стоят холода, довезём и убитого. До Сокорро всего восемьдесят миль. Прямо в суд, а там и деньги на руки.

– Опознал я. Мне половина, вам по четверти, – напомнил хозяин условие.

– Салун застрахован?.. – Шериф присматривался к зданию. – Перестрелка – дельце ненадёжное, он парень не промах… Подпалить с углов и ждать, пока зверь выскочит, да тут и кончить. Огонь подсветит нам мишень. Жену ты вывел?

– Само собой. Там хромой и чёрный, спят.

– Вот всё на Кри и спишем, а тебе страховка. В тех же долях и поделим, как премию.

– Всем нужны деньги, но с поджогом это перебор, – заявил кузнец. – Я против. Какой ни выродок твой Баст, а всё ж душа человечья. И повар мужик честный, с ним так поступать негоже. Послушайте меня, иначе я соберу добровольцев, и придётся делиться со всеми. Без коня Кри далеко не уйдёт…

* * *

– Я… чья душа? – растерянно спросил Баст. Знание, которое на него свалилось, было не людское, оно выворачивало ум.

– Пока – Бастера Библоу. – Гость прижал на миг к лицу тряпку, смоченную эфиром. От резкой, ядовитой сладости этого запаха у Баста сжимало горло. – Ещё с полсотни лет им будешь, или дольше. Если не решишься перейти в наружу. Путь наверх – с изнанки до наружи, но кое-кто застревает на полпути. Можно сказать, ты ещё не родился. По Иову, «как младенцы, которые света не видели».

Все понятия, затверженные Бастом, сорвались подобно скалам под ударом динамита. Мир сломался и предстал иным, вроде колодцев или стволов шахт с неба до пекла, а от них в стороны, как ветви елей, этажами – штреки. Названия этого мира пугали – наружа, изнанка, межуть.

Межуть – здесь. Она – этаж, почти днище. В межути лежат Монтиселло, Вашингтон, Нью-Орлеан и весь свет, сотворённый в шесть дней. Кругом межуть безвыходная, в ней живут межутники. Вот почему всё так паршиво!.. Впору кричать и биться об пол головой.

– А кем я стану там, в наруже?

– Врач скажет. Придётся лечиться. Ты слишком врос в межутника, тебе будет больно оторваться от него. Даже я… Не прошло года, как я в Стэне, а он уже проникает в меня. Вспоминаю, как я воевал на стороне конфедератов, под началом генерала Ли. Молодой, почти как ты сейчас. Война – настоящий ужас…

– Плохо жить у нас?

Медля с ответом, нуннупи мял в ладони тряпку. Выдох за выдохом из тела уходил эфир, и стрелок вот-вот мог проснуться.

– Всё очень чужое. Дикое. Такой немыслимый простор, что дух захватывает. Я готовился, нырял в межуть, но когда застрял… Мы странствовали по горам, по прерии, жили у индейцев. У Стэна была любовь с одной скво. Такое же потрясение ты испытаешь, когда перейдёшь уровнем выше.

– Можно… взять с собой маму? – решился спросить Баст. – Раз уж ты с неба…

– Прости, это выше моих возможностей, – между вдохами эфира ответил нуннупи. – Она не из наших и слишком давно умерла. Зимой, в пределах двух-трёх дней, я бы попытался разбудить её, но столько лет спустя – никак.

– Я смогу её навестить?

– Нет. Разве что станешь ныряльщиком, как я. Но это опасная служба. Погляди на меня. Хорош? А ведь по-вашему я кто-то вроде ангела.

Баст колебался. Наружа. Что там будет? Златые чертоги, пение херувимов – или штреки, а в них толпы карликов с совиными глазами?

– Как туда добраться?

– Вот. – Нуннупи протянул как бы костяшку домино, тяжёлую будто свинцовую. – Поворачиваешь половинки, прибывает клеть подъёмника… Да, клеть. Спасательная люлька. Я пользуюсь словами Стэна. Для наших слов язык во рту не тот. Вызывать надо подальше от города, это слишком заметно.

– А… – Баст хотел ещё что-то спросить, но тут в оконное стекло звонко ударил камешек, потом с улицы закричали:

– Стэнтон Кри, ты в ловушке! Салун окружён, твой конь у нас! Хватит грешить, сдавайся по-хорошему!.. Выходи без оружия!

– На горизонте тучи, – пробормотал нуннупи, затыкая эфир пробкой. – Тебе лучше уйти, через заднюю дверь. Подними руки, громко скажи им: «Я ребёнок, не стреляйте». И беги отсюда. Подальше от города, помнишь?

– Но ты… как же ты? Они убьют тебя или повесят!

– Клеть одноместная. И… я уже мёртв для наружи. Моя луна разбилась, меня нет. Похоронен в индейской земле. Уходи, кому сказано! Я отвлеку их, чтобы о тебе забыли.

Убедившись, что парнишка ушёл вниз по лестнице, нуннупи спешно откупорил виски и выпил сразу полфляжки. Надо было торопиться – действие эфира на исходе, а проснувшийся Стэн будет только мешать. Зато пьяный, с его навыками солдата и бандита, очень даже пригодится.

– Долго нам ждать?.. – орали с улицы. – Выходи, да и делу конец!.. Зря надеешься от смерти отсидеться!..

«Когда же парень уйдёт?.. По времени, должен уже покинуть дом», – маялся нуннупи у простенка, держа карабин наготове и по голосам вычисляя, где укрылись осаждающие. С верхнего этажа он не мог угадать, что Баст выводит сонного, ошеломлённого повара.

Ну вот, крик паренька. Пальбы нет. Свободно пропустили. Дать ему время отойти – и можно начинать.

Поодаль от салуна, на задворках, Баст наскоро и крепко обнял негра:

– Оноре-Бальзак, я ухожу сейчас. Спасибо за всё. Ты меня кормил, жалел… спасибо!

– Постой… в одних носках! Оденься, холодно!.. Возьми еды! Басти, куда ты?

– Наверх. Я не здешний. За мной прилетят. Там… всё правильно, а здесь я больше не могу.

– Обещай, что ты с собою ничего не сделаешь!.. – но паренёк уже исчез во тьме.

* * *

Нуннупи допил виски, бросил фляжку. Радость и ярость охватили его. Прикладом вышиб окно, во всю силу гаркнул, чтоб знали – они имеют дело с капралом Старика Ли[5], мир праху его:

– Юг восстанет вновь!

На ночной улице грянуло. Тень выметнулась из окна, скользнула по козырьку над входом, упала у ступеней и – будто бесплотная, перемахнула улицу. Дистанция всего семь-восемь ярдов, шериф стрелял неплохо, но тут промазал – быстро двигался проклятый Кри, словно не человек, а команч или демон. В следующее мгновение Кри ногой вышиб его винтовку из рук, вздёрнул к себе за ворот – мужчину двухсот фунтов весом как пушинку:

– Где конь?

Зато не оплошал кузнец, понявший, что у парадного входа неладно. Едва завидев, что Кри треплет дольщика судебной премии, он для верности встал на колено и навёл свой полудюймовый «спрингфилд». В самую широкую часть мишени, как отцы учили.

А когда у тела Кри, лежащего с дырой в груди, спорили о делёжке – за меткий выстрел кузнец требовал ещё десять процентов, – хозяин салуна показал рукой в небо над крышей заведения:

– Гляньте-ка, опять там над расселиной чудесит.

В звёздной черноте, словно воздушный шар, вверх поднималась маленькая тусклая луна.

– Тоже невидаль!.. Вернёмся к делу – мои тридцать пять, и точка…

* * *

Термометр упал до двадцати по Фаренгейту, повозка с призом не спешила. В Сокорро они прибыли на четвёртый день, под вечер.

Возчиком взяли дядюшку Оноре-Бальзака, он же стряпал трём героям на ночлегах. Сама троица ехала верхами. Так достойней. Да и неуютно с мёртвым путешествовать.

Повар вывез из родной Луизианы полный багаж негритянских суеверий и духовных песен. Дорогой он негромко напевал «Сухие кости» или «Пойду к речке, помолюсь», а по вечерам рассказывал об ужасах, как положено у чёрных перед сном.

– Вот вы смеётесь надо мной, а я вам правду говорю. Он с виду помер, а ведёт себя не по-мертвецки. Нормальный покойничек смирный и тихий, а этот всё шепчет и шепчет. Самым что ни на есть южным говором. Порой и по-креольски, с этакой гнусавостью. Я молюсь, гимны пою, а он не унимается. Помер-то стрелок без покаяния, не исповедавшись. Зря я нанялся его везти; эта ездка гибелью души попахивает. Хозяин, надо доллар мне прибавить, фунтик табачку…

– Седой уже, а дурень.

– Хватит врать, лучше про королеву змей.

– И что же он тебе нашёптывает?

– Да всякое такое – мол, давай дружить, мы будем жить на великом просторе, на воле, охотится с индейцами, или построим придорожную таверну, купим лицензию на выпивку, я тебя не дам в обиду никому…

Озарённые костром, трое хохотали над его россказнями.

Должно быть, дядюшка обиделся, и больше о болтливом мертвеце не говорил. Дождался, когда бивуак стихнет, сгрёб уголья, завернулся в пыльник с пелериной и вытянулся возле догоравшего костра – ждать, когда поспеет картошка в мундире. Известно, повар ест последним.

Кругом на мили ни души, ночь и сон объяли землю.

Звёздный купол сиял вечными огнями, холод начал пробираться под одежду. Оноре-Бальзак бросил в жар недогоревшие ветки, палкой выкатил из золы горячие картофелины. Перебрасывая клубень с руки на руку, вновь начал бормотать:

– Где ж это видано, чтоб постояльцев убивать?.. Человек к тебе пришёл, а ты его ба-бах!.. Кто теперь у нас селиться станет? По всей прерии слава пойдёт быстрей ветра… А ведь он пришёл с деньгами, заплатил как полагается… Я его даже не успел попотчевать! Мог бы и безе с ванилью изготовить в лучшем виде – а уже нет человека.

Последние язычки огня трепетали в темноте. Картошка на разломе испускала аппетитный пар, белая и рассыпчатая будто сахар.

– Вишь, на плакате написано… Мало ли, какой напраслины напишут. Я в меню пишу – салат французский, вино из Парижа… Убивал, говорят… Если воевал, то убивал. Наведёшь ружьё, выстрелишь – так не захочешь, а и попадёшь в кого-то ненароком. После этого что же, в постояльцев стрелять можно? Нехорошо так, не по совести…

Хрустнула ветка в костре, выстрелила шариком огня на плащ повару. Испуганно зафыркали и, топчась, стали теснить друг друга лошади. Упавший огонь то багрово мерцал, затухая, то вспыхивал жёлтым, словно совиный глаз.

– Тьфу ты. – Повар поплевал на пальцы, быстро затушил уголёк и… проглотил. Бабушка учила – ешь дар костра, пока в нём пыл, от порчи помогает.

– Стойте вы уже!.. – бросил он лошадям. – Всё спокойно.

* * *

После того, как Стэнтона Кри опознали и отправили на «кладбище обутых», повар обратился к хозяину неожиданно твёрдым, решительным голосом:

– Прошу расчёта и письмо с рекомендацией. Деньги при вас, здесь мы и разочтёмся.

– Оноре-Бальзак, с чего это?.. Ты славный повар, я тебе прибавку дам…

– Ваш салун прогорит со дня на день. Зачем мне в гиблом месте работать? От вас даже Баст убежал без следа, а уж он довольствовался совсем малым. Значит, и мне пора.

В Монтиселло хозяин слукавил бы как-нибудь, но в Сокорро рядом суд – негр подаст иск… Поправка к Конституции сделала чёрных посмелее. Как бы дороже не вышло. Лучше расстаться миром. Пусть жена кухарничает на проезжих, заодно деньги в доме останутся.

Получив своё, Оноре-Бальзак отправился искать, где тут дёшево и вкусно кормят, а заодно найти гостиницу по средствам. Как мастер своего дела, он по запахам с кухни определял, стоит заведение его визита, или надо мимо пройти. Но, пройдя, потом вернуться и наняться, чтобы поднять кухню на уровень, блеснуть талантом и иметь прибавку.

На территориях чёрные – редкость. Это в Луизиане среди своих затеряешься, а тут ты заметен. Опрятный, вежливый, старательный негр-повар – экзотика и лишняя реклама заведению, пусть ниже француза, но вровень с китайцем.

За обедом он и удостоился внимания, хотя держался скромно, ел в уголке. Подошёл детина под хмельком, по выговору – янки. Руки в карманы, гримаса презрения.

– О, черномазый. Выпей со мной за Юг. Бармен! за мой счёт – особенный коктейль для Джима Кроу[6]! Бурбон, кайенский перец, нашатырь и скипидар.

– Извините, сэр, я не пью.

– Придётся. За то, как мы вас разделали. А ещё за Короля Пик[7], который только и умел, что в землю зарываться, пока совсем его, вражину, не зарыли.

Пожилой негр молча поднялся. Подошёл к стойке, тихо спросил стакан рома. Махнул единым духом, не поморщившись. Правый кулак его сжался и стал похож на чугунную гирю.

– А ну, крысёныш, повтори, что ты сказал про генерала Ли.

Майк Гелприн

Марина Ясинская

Дежа векю

1. 1938-й

Курт вышел из дома ровно в девять. Обычно в это время он, прилежно разложив перед собой карандаши и тетради, уже готовился конспектировать лекцию по живописи средневековья в нудном исполнении профессора Штольца. Сегодня, однако, день был особенный.

– На занятия не ходи, – велел накануне Вилли. – Не те времена настали в Германии, чтобы протирать штаны, выслушивая разглагольствования старых ослов.

Вилли хлебом не корми, дай покомандовать. Впрочем, командовать он умел, и заводилой в их компании был всегда, с первых классов гимназии. Право на лидерство Вилли поначалу отвоевал у сверстников кулаками. Потом закрепил спортивными достижениями на городских соревнованиях, а также завидным успехом у старшеклассниц и выпускниц гимназии женской. Высоченный здоровяк, кровь с молоком, драчун, забияка и бабник, Вилли верховодил одноклассниками, а после окончания гимназии – и теми, кому покровительствовал и кого называл друзьями.

На Зендлингерштрассе в этот час было малолюдно. Недобрый ноябрьский ветер задувал порывами с Мариенплац, гнал по мостовой окурки и редкие жухлые листья. Ветер проникал под видавшую виды гимназическую тужурку и пробирал нешуточно. Курт пожалел, что не надел под неё свитер, который бабушка Грета связала на прошлое Рождество.

На ступенях у входа в Азамкирхе, нахохлившись и зарыв лиловый то ли от простуды, то ли от шнапса нос в воротник ветхого драпового пальто, ёжился от холода дядюшка Гюнтер – городской нищий и выпивоха. Считалось, что подать Гюнтеру на пропой души приносит удачу, и Курт бросил в валявшуюся у ног нищего кепку два пфеннига. Также считалось, что удаче способствует и напутствие, которое старик изрекал в знак благодарности.

– Евреи, – рыгнув, зашамкал дядюшка Гюнтер. – Евреи, всё зло от них, молодой юноша.

– Что? – Курт не расслышал, порывы ветра заглушали бормотанье нищего.

– Евреи, – повторил дядюшка и усилил значение сказанного затяжной икотой. – Ироды, алкающие кровь Христову, – отыкав, продолжил он. – Продавшие Спасителя нашего, аминь.

Курт пожал плечами и двинулся дальше. Напутствие старого пьяницы больше походило на богохульство.

Вилли и Юрген ждали Курта у Зендлингер тор. Щуплый, востроносый Юрген ёжился на ветру и курил в рукав, Вилли, как обычно, жизнерадостно улыбался. Холодина была ему нипочём: лёгкая куртка расстёгнута, ворот рубахи широко распахнут, от ветра грудь защищал лишь серебряный крестик на цепочке.

– Молодец, что пришёл, – пожав Курту руку, похвалил Вилли. – Денёк сегодня будет тот ещё. Верно, Юрген?

Юрген, заплевав окурок, подтвердил.

– Покажи ему, Вилли, – попросил он.

Вилли кивнул и, оглядевшись, приподнял полу куртки. В бок ему упирался рифлёной рукояткой пистолет системы «Вальтер».

– У отца стащил, – понизив голос, сообщил Вилли. – Вместе с патронами. Шесть штук имеется.

– Зачем? – удивился Курт. – Зачем тебе пистолет?

– Не мне, а нам, – Вилли покровительственно похлопал Курта по плечу. – Я же сказал, денёк сегодня будет особенный. Пошли.

Вилли размашисто зашагал по направлению к Мариенплац. Юрген вприпрыжку его догнал, пристроился слева.

– Что происходит? – Курт забежал справа, ухватил Вилли за рукав. – Куда мы идём? Зачем?

– В Хофбройхауз, – вместо Вилли ответил Юрген. – Там сегодня будет выступать Эберштайн.

– Кто это? И о чём он будет говорить?

– Евреи, – послышалось от входа в Азамкирхе, с которой компания как раз поравнялась. – Вот кто правит великой Германией сегодня, – дядюшка Гюнтер икнул, – грязные евреи правят ей, молодые юноши.

– Верно, – Вилли остановился, выгреб из кармана мелочь, сыпанул, не считая, в кепку. – Правильно, дядя Гюнтер, выпей за нас сегодня. Вот об этом, – Вилли обернулся к Курту, – и будет говорить Эберштайн. А позже – в дерзком, с гнусавинкой голосе вдруг появилась почтительность, – вечером, в Бюргербройкеллер, ожидается сам фюрер.

– Кто? – не понял Курт. – Какой ещё фюрер?

– Эх ты, телёнок, – пренебрежительно сказал Юрген и сплюнул на мостовую. – Фюрер Германии Адольф Гитлер.

2. 2017-й

Холодный ноябрьский ветер сметал с ровной мостовой редкие желтые листья, рвал голый плющ с шестиугольной башни Зендлингер тора и яростно гнал рваные облака над пасмурными крышами города. Ханна остановилась под круглой аркой старинных ворот, подняла повыше воротник мягкого кашемирового пальто и оглядела плац. Неласковая погода разогнала любителей пройтись по бесчисленным магазинам, занимающим первые этажи старинных зданий на Зендлингерштрассе.

Взгляд внезапно упёрся в троих парней, прячущихся от промозглого ветра в проходе под увитой плющом башней тора. Ханна среагировала мгновенно, автоматически, так, как долгие годы учили в разведшколе. Правая рука скользнула в карман пальто. Сработавшая потайная пружина подала в пальцы «стрелку», мгновенную бесшумную смерть в неказистой оболочке, походящей на простецкий стержень от шариковой ручки. Секунду спустя Ханна перевела дух, затем расслабилась. Опасности не было – она сама не поняла, что именно заставило её принять боевую стойку. Ханна вгляделась. Обычные молодые парни: один щуплый и востроносый, другой, ежащийся от холода, самой что ни на есть заурядной, незапоминающейся внешности, и третий – рослый, со здоровым румянцем на щеках и широко распахнутой на груди рубашкой.

Что-то всё же в них было… что-то скрытное, угрожающее. Ханна еще раз оглядела троицу и чутьём поняла – рослый здоровяк вооружён. Миг спустя тот подтвердил её правоту: приподнял полу куртки, продемонстрировав рукоять пистолета, заткнутого за пояс.

Ханна вновь мобилизовалась, но в следующую секунду хмыкнула и отвела взгляд. Да, по Европе недавно прокатилась волна терактов, но это не значит, что каждый вооруженный парень – террорист. А даже если и террорист – это её не касается, у неё есть дела поважнее.

Сейчас её звали Анной Краузе, но значения это не имело. За годы оперативной работы Ханне не раз приходилось менять имена. Так же, как и национальность. Это было легко. Миниатюрная, белокурая и голубоглазая, на еврейку она не походила совершенно.

Она невзначай обернулась, но парни уже исчезли, как не бывало. Ханна недоумённо сморгнула, быстрым взглядом прошила площадь и ни одного из троих не обнаружила. Она резко тряхнула головой, на душе стало тревожно. Собранность, сосредоточенность и внимание к деталям были отработанными, намертво вбитыми в неё профессиональными навыками. И вот только что она проворонила потенциальную опасность. Ханна выругалась на иврите, затем сделала несколько глубоких вдохов, успокаиваясь. Секунду спустя хладнокровие вернулось. Звонко цокая каблучками по ровной брусчатке плаца, Ханна двинулась в сторону Зендлингерштрассе.

Знаменитая улица магазинов пестрела многочисленными вывесками и рекламными плакатами, слепила глаза яркими стеклянными витринами и огнями фонарей. Ровный электрический свет подчеркивал строгое очарование старинных зданий, и Ханна, никогда раньше не бывавшая в Мюнхене, пожалела, что приехала сюда не беспечной туристской, а исполнителем, нацеленным на объект.

Она привычно перебрала в уме официальные данные. Объект звали Бейдром Бауэром. Тридцать восемь лет, высок, поджар, смугл, привлекателен. Сын баварского промышленника и палестинской красавицы. После смерти отца унаследовал мультимиллиардное состояние. Живёт в Дании, холост, бездетен, член совета директоров компании «BTG Future». Известный гуманист, меценат, жертвующий значительные суммы в благотворительные фонды.

Прочие данные были добыты израильской разведкой, и от официальных отличались разительно. Бейдр Бауэр. Убеждённый исламист и антисемит. Владеет сетью лабораторий, производящих биотехнологическое оружие. Спонсирует ХАМАС, отчисляет значительные суммы на подготовку исламистских боевиков. Хладнокровен, решителен и опасен. Увлечения – биотехнологии. Основная слабость – женщины.

Сегодня вечером Бауэр выступает на международной конференции по биотехнологиям, проходящей в Платзл-отеле. Освободится в семь, пойдет с коллегами в знаменитый на весь мир Хофбройхаус, находящийся через дорогу от гостиницы. А дальше – дальше начнётся акция израильской разведки «Моссад».

3. 1938-й

– На, полюбуйся, – Юрген остановился у широченной витрины ювелирной лавки «Фишер и сыновья». – Погляди на это.

Аккуратно уложенные в забранные чёрным бархатом сафьяновые футляры, подсвеченные гирляндой ярких электрических лампочек, кольца, серьги, браслеты и ожерелья, сверкая драгоценными камнями, кокетливо заигрывали с хмурым ноябрьским утром.

– Красиво, – сказал Курт. Он понимал толк в прекрасном, с детства неплохо рисовал и лепил, а после гимназии поступил на искусствоведение, выдержав немалый конкурс.

– «Красиво», – ехидным голосом передразнил Юрген. – А знаешь, сколько вся эта красота стоит? Знаешь, сколько старик Фишер сделал на инфляции? Когда мы загибались от голода, когда мой отец обменял «Железный крест» на палку колбасы!

– Полегче, приятель, – Вилли улыбнулся и дружески ткнул Юргена в плечо. – Курт – наш парень, просто он слишком увлечён своей мазнёй и холстомаранием.

– Да я что, – смутился Юрген, – я так.

– Привет, Курт, – окликнули сзади. – У вас что, занятия отменили? Дебора вон тоже не пошла, сидит с утра у себя, даже к завтраку не спустилась.

Курт оглянулся. С порога примыкающей к ювелирной лавке кондитерской ему улыбался Арон Берковиц, огромный, косолапый, с широченными плечищами и круглым, мясистым, заросшим смоляной бородищей лицом. Глядя на него, трудно было предположить, что этот устрашающего вида силач – отчаянный добряк, простодушный и бесхитростный на все руки мастер. А ещё глава семьи, заменивший трём сёстрам-погодкам скоропостижно ушедших родителей.

Деборой звали старшую из сестёр Арона. В неё Курт был влюблён вот уже больше года. Тайком рисовал портреты профиль и анфас и, задыхаясь от застенчивости, робко провожал до дома дважды в неделю. Две младшие сестры, Эстер и Юдифь, бойкие, черноволосые и черноглазые смуглянки, походили на брата и друг на дружку. Дебора же, тонюсенькая, легконогая и белокурая, пошла в покойную мать. Рядом со здоровилой Ароном она выглядела сказочной Белоснежкой, опекаемой чудовищем-людоедом.

Кондитерскую Арон Берковиц купил с торгов, продав оставшуюся от отца кузнечную мастерскую, в которой сызмальства горбатился молотобойцем. Вместе с кондитерской купил и весь дом – узкий, четырехэтажный. На втором этаже, опоясанном балкончиком с вычурным, в завитушках, ограждением, Берковицы вчетвером жили. Комнаты на последних двух сдавали приезжим на время праздников.

Вилли, приняв независимый вид, отвернулся и уставился на украшения в витрине лавки Фишера. На последнем Октоберфесте, во время гуляний на Лугу Терезы, подвыпившего Вилли угораздило вызвать Арона на драку до «кто первый сдастся». Берковиц долго отнекивался и отшучивался, но под конец, смущенно улыбаясь, сбросил клетчатую домотканую рубаху и ступил в спешно очерченный для поединка круг. Драка для Вилли закончилась плачевно. Трижды он, утирая разбитое в кровь лицо, поднимался с земли и отчаянно бросался на противника. В четвёртый раз самостоятельно встать не сумел. Юрген, пряча взгляд, вылил на друга ведро воды и помог подняться. Вилли шатало, ноги заплетались, и ходуном ходила от сбитого дыхания грудь. Оттолкнув Юргена, он вновь рванулся вперёд, но, запутавшись в собственных ногах, упал на колени. «Сдаюсь», – неожиданно сказал Берковиц и, подняв вверх руки, пошёл из круга прочь.

– Подожди, Курт, – Арон скрылся в кондитерской и через минуту вернулся с горкой кремовых заварных на тарелке. Зла Арон не помнил. – Здесь полтора десятка, – сказал он, – по пять штук вам на брата. Кушайте на здоровье.

Арон ещё раз улыбнулся и, помахав на прощанье ладонью, ушёл в лавку.

– Объедение, – Курт закинул в рот пирожное и протянул тарелку приятелям. – Это они пекут, сами. Потрясающе вкусные штуки.

– Пускай и жрут сами, – выкрикнул вдруг Юрген и, схватив с тарелки пирожное, с силой запустил его в окно кондитерской. – Еврейские свиньи.

Курт отшатнулся. Выходка приятеля его ошеломила, он не ожидал ничего подобного. Застыв с тарелкой со злосчастными заварными в руках, Курт ошарашено смотрел на друзей.

– Идиот, – сердито выругал Юргена Вилли. – Ты что взбеленился раньше срока!? Жуй, когда угощают.

4. 2017-й

Узкий видавший виды дом с нелепым, в вычурных завитушках балкончиком, опоясывающим второй этаж, и неброской надписью «Отель» на стене, был стиснут по бокам двумя строгими серыми зданиями. Ханна собиралась пройти мимо него, но в последний момент передумала и потянула на себя стеклянную дверь расположенной на первом этаже кондитерской.

Запахи… Чёрный шоколад, пряная корица, клубничное варенье, заварной крем и горячий кофе… Пять до смешного крошечных столиков у стены. Сквозь двойные стеклянные двери напротив виден отдельный вход для постояльцев, маленькое фойе, регистрационная стойка и ведущая наверх старинная винтовая лестница. Стойка пустует; отель – слишком громкое название для нескольких квартирок, сдаваемых туристам внаём.

Та, что на втором этаже, снята на четыре дня через третьи лица. Уплачено за неё наличными, ключ в сумочке, рядом с пузырьком с таблетками от мигрени. Таблетки безвкусны и легко растворяются в воде. Одной из них вполне достаточно, чтобы отправить человека на тот свет в течение четверти часа.

Входная дверь ведёт на лестничную площадку. Чёрный ход этажом выше, прямо за лестницей. За ним – глухие темные дворы, узкие проходы между плотно жмущимися друг к другу зданиями и широкий проспект Герцога Вильгельма. Этим путём Ханна уйдёт сразу после завершения акции. Затем – такси в Мюнхенский аэропорт, три часа лёта, Тель-Авив, бульвар царя Шауля и служебный отчет. И трёхнедельный отпуск, и тогда они с Янкелем закатятся, например, в Швейцарию, или в Грецию, или даже в Марокко, и там он, наконец, сделает предложение. И мама будет счастлива, и тётя Голда, а седой, сгорбленный, с тремя шрамами от пулевых ранений отец, завьёт бороду и скажет: «Благодарю тебя, Б-же, что позволил дожить. Маззл тов, дети!»

– Заварных пирожных не желаете? – вышиб Ханну из мечтательности голос продавца. Здоровенный чернобородый детина протягивал ей тарелку, на которой горкой лежали румяные трубочки.

– Нет, спасибо, – улыбнулась Ханна.

– Простите? – переспросил женский голос.

Ханна с удивлением уставилась на стоящую за прилавком худую девушку с раскосыми глазами. Обернулась, ища взглядом бородача, и не нашла. Зато сквозь стеклянную витрину кондитерской увидела уже знакомую ей троицу. И на этот раз поняла, что так смутило её в их внешнем виде – парни были одеты, словно актёры, снимающиеся в фильме про Европу тридцатых годов прошлого века.

Высокий отвернулся и смотрел в сторону, неприметный уплетал пирожное… Ханна внезапно почувствовала сладость заварного крема во рту и вдруг осознала, что стоит уже снаружи, на улице перед кондитерской, и держит в руках полную тарелку заварных. Сбоку от неё востроносый парень зло выплюнул: «Пускай и жрут сами», затем с силой запустил одним из пирожных в витрину. По стеклу медленно поползла кремовая клякса.

– Простите, вы что-то сказали? – пробился в сознание голос продавщицы.

Ханна шарахнулась. Она снова была внутри кондитерской, а троица за стеклом исчезла, как не бывало. Внезапно закружилась голова, ослабли колени. Ханну пробило испариной.

– Нет, нет, ничего, – пробормотала она и выскочила на улицу. Прислонившись спиной к кирпичной стене, перевела дух.

Что за чертовщина, со злостью подумала Ханна. Она не устала и не больна, у неё крепкая психика, значит, ни о каких галлюцинациях и видениях не может быть и речи.

«А если это знак? Предостережение?» – мелькнула заполошная, шальная мысль.

Усилием воли Ханна взяла себя в руки. В потусторонние силы и знамения свыше она не верила. И уж тем более не собиралась верить в неведомую опасность лишь потому, что какой-то ряженый швырнул в витрину кондитерской заварное пирожное.

Минуту спустя миниатюрная белокурая девушка с дамской сумочкой на ремне через плечо решительно зашагала по Зендлингерштрассе. Впереди её ждали парадный Мариенплац, шумный Хофбройхаус и – Бейдр Бауэр.

5. 1938-й

В Хофбройхаузе, несмотря на ранний час, оказалось на удивление многолюдно. Свободных мест не было, но для Вилли, у которого здесь, как и повсюду, нашлись друзья, столик организовали мгновенно.

– Пива на всех, Ганс, – велел Вилли подскочившему кельнеру. – Сосиски с капустой и, пожалуй, – Вилли подмигнул приятелям, – бутылочку чего-нибудь покрепче.

Ганс умчался. К столику, распространяя чудовищный запах лука и перегара, приблизился небритый верзила в поношенном пальто и съехавшей набок баварской шляпе с пером. Он обнялся с Вилли и похлопал по плечу Юргена.

– Молодцы, парни, – похвалил он. – Германская молодёжь… Она… Она… – небритый запнулся, видимо, позабыв, что собирался сказать – Всех угощаю, – нашёлся он и повернулся к соседней компании. – Эй, Отто, тащи сюда пиво, здесь наши люди.

Вслед за верзилой желание угостить компанию обнаружили ещё человек пять. Затем явился Ганс, мигом заставив столик выпивкой и съестным, и Вилли, откупорив бутылку со шнапсом, сноровисто разлил по рюмкам.

– Ну, за успех нашего дела! – сказал он.

Курт, чокнувшись с друзьями, опростал рюмку, запил пенным «Хофброем» и набросился на сосиски. Потом были ещё тосты и ещё пиво, и Курт сам не заметил, как основательно захмелел. Малознакомые, не очень симпатичные люди, стали вдруг казаться ему приятными и близкими.

Заиграли «Хорста Весселя».

– Свободен путь для наших батальонов, свободен путь для маршевых колонн, – надрывно заорал Вилли.

Курт сам не заметил, как непроизвольно принялся подпевать «Хорста Весселя» сменила «Германия, Германия», за ней затянули «Лили Марлен», потом опять «Хорста». Когда музыка, наконец, утихла и смолкли голоса, Курт уже плохо понимал, что творится кругом.

– Эберштайн, – восторженно ахнул Вилли. – Глядите, глядите, вот он.

Эберштайном оказался полицей-президент города. Для него моментально соорудили трибуну, и он, зажав пивную кружку в левой руке и револьвер в правой, вскарабкался на неё.

– Как фюрер в двадцатом третьем, – восторженно ахнул Юрген.

– Друзья мои, – Эберштайн стволом револьвера поправил пенсне на длинном хрящеватом носу. – Граждане великой Германии! У меня для вас скорбное известие. Вчера в Париже еврейский экстремист Гершл Гришпан стрелял в моего личного друга, верного сына отечества, посла нашей страны во Франции Эрнста фон Рата. Сегодня утром, в госпитале, Эрнст скончался. Почтим же его память, друзья мои.

6. 2017-й

В Хофбройхаусе было многолюдно, и на первый взгляд казалось, что в знаменитом баварском пивном зале попросту нет свободных мест.

Ханна медленно шла вдоль столиков, накрытых клетчатыми красно-белыми скатертями, и внимательно осматривала посетителей, распивающих пиво. Бауэр в компании троих мужчин сидел в дальнем углу зала. Галстуки сняты, воротники рубашек расстегнуты – официальная часть конференции закончилась, участники пришли в Хофбройхаус отдыхать. Ханна бросила быстрый взгляд на столик по соседству. Ещё двое. Накачанный скуластый блондин с блеклыми глазами и смуглый остролицый азиат. Вольф и Мансур, незамедлительно подсказала память. Персональные телохранители, надёжные, видавшие виды профессионалы.

Ханна огляделась, взглядом выцепила ближайший свободный столик и медленно направилась к нему. Мягко облегающее фигуру черное платье, белокурые, свободно падающие на плечи локоны, голубые глаза и минимум косметики – внешне Ханна была сейчас воплощением всего того, что привлекало Бейдра в женщинах. Бауэр проводил её заинтересованным взглядом и, одарённый быстрой улыбкой, приложил заметное усилие, чтобы вернуться к собеседникам. Десятью минутами позже он поднялся и за руку попрощался с обоими.

– Позвольте составить вам компанию?

Ханна улыбнулась вместо ответа – Бейдру Бауэру не нравились слишком инициативные женщины.

– Бейдр, – представился он, присаживаясь напротив.

– Анна.

– Вы – не местная?

– Из Голландии.

Ханна улыбнулась и вновь замолчала, – Бейдру Бауэру не нравились слишком разговорчивые женщины.

– Но у вас прекрасный немецкий.

Конечно, у неё был прекрасный немецкий. А также английский, русский, испанский, арабский и иврит – Центр натаскивал своих оперативников на совесть.

– Мои предки переехали из Баварии в Нидерланды полвека назад, но в семье всегда говорили по-немецки.

– Понятно, – Бейдр кивнул. – И что вы делаете в Мюнхене?

– Служащая в филиале Амстердамской торговой фирмы. Ещё получаю магистра в университете.

Бейдру Бауэру не нравились бездельничающие женщины. Излишне успешные – тоже. Список того, что не нравилось Бейдру Бауэру в женщинах, можно было продолжать бесконечно.

Взрыв бурного смеха за спиной на мгновение отвлек Ханну. Она обернулась, и сердце с маху садануло по рёбрам. За длинным деревянным столом сидели трое уже знакомых ей парней в одежде стиля тридцатых годов прошлого века. Один пожимал руку официанту, второй оглядывался, третий, явно перебравший спиртного, пьяно смеялся… Закружилась голова, и в следующий миг Ханна сама уже сидела за столом, напротив востроносого и по левую руку от здоровяка.

– Эберштайн, – восторженно ахнул тот. – Глядите, глядите, вот он.

Ханна резко обернулась, но вместо неведомого Эберштайна увидела лишь озадаченно глядящего на неё Бауэра.

– Вам нехорошо?

– Нет-нет, простите, задумалась.

Видение длилось всего секунду-другую. Когда реальность вновь приняла чёткие очертания, Ханна поняла, что больше не может игнорировать паранормальные явления.

«Дело даже не в людях из другого времени, которые спонтанно появляются и исчезают, – лихорадочно думала Ханна. – Кажется, она сама окунается в это другое время. Словно ныряет во временную воронку, будто в омут, но прошлое не принимает её и вышвыривает обратно. А может быть»…

– Простите, – Ханна поднялась, – я должна на минуту вас покинуть.

– Да, разумеется.

«А может быть, она не просто ныряет в прошлое, – пыталась понять Ханна по пути в дамскую комнату. – Каждый раз она сначала видела всю троицу, а миг спустя уже только двоих. Здоровилу и востроносого. Третий, с неприметным лицом, исчезал, и получалось, будто она смотрит на остальных его глазами. Будто занимает его место. Или даже… – Ханна с размаху плеснула в лицо холодной водой из-под крана, – или даже становится им».

Она перевела дух и волевым усилием заставила себя успокоиться. Чушь! Она не на занятном представлении, где можно расслабиться и дать волю фантазии. Она на задании. Необходимо обезвредить врага, ей это не впервой. В сумочке пузырёк с ядом и сработанный под зажигалку однозарядный пистолет. В рукаве платья – «стрелка». Последние разработки израильских инженеров – безотказная, верная смерть. Бейдра Бауэра необходимо устранить. И при этом остаться в живых. Дома её ждёт мама, и отец, и родня. И высоколобый, кареглазый красавец Янкель, чемпион страны по теннису и физик от Б-га. Он сделает предложение, и она, наконец, покончит с этой профессией, забудет навыки расчётливого холодного убийцы.

Ей двадцать девять, долг солдата она выплатила своей стране сполна, и до сорока успеет нарожать Янкелю детей. Не меньше десятерых, как и положено добропорядочной еврейке, а если Б-г будет милостив к ней, то и дюжину.

Бейдр Бауэр терпеливо ждал за столиком. Вольф и Мансур сидели на прежнем месте, потягивали апельсиновый сок из высоких бокалов. Если случится непредвиденное, придётся и их. Взмах руки, «стрелка» под сердце или в кадык, однажды в Ливане она… Ханна не додумала: предстояло работать.

– А вы – местный? – спросила она, присаживаясь.

– Нет, я здесь на конференции по биотехнологиям.

– Да? Смутно представляю, что это такое. Расскажете? Я бы с удовольствием послушала.

Бейдру Бауэру не нравились слишком умные женщины. Слишком образованные тоже. Ему нравились внимательные. Ханна откинулась на спинку деревянной скамьи. Откуда-то издалека до неё глухо доносился мужской голос – Бейдр, оседлав любимого конька, вдохновенно вещал что-то о великом будущем биотехнологий и о благах, которые они принесут миру. Бионика, биоинформатика, генная инженерия, биомедицина.

– Вы следите? – прервался Бауэр.

– Да, конечно. И вы всем этим руководите?

– Скорее, принимаю посильное участие.

«Посильное участие», думала Ханна, всем своим видом выражая заинтересованность. В принадлежащих Бауэру лабораториях культивируют смерть. Бактериальные и вирусные средства массового поражения. Болезнетворные токсины, способные за пару суток опустошить цветущую, плодородную местность, истребить на ней всё живое. Кто знает, когда отправится в путь диверсант с запаянной пробиркой в рюкзаке. Кто знает, когда и где он пересечёт израильскую границу.

Центр идёт на крайние меры лишь в случаях особой важности. В тех, когда единственная эффективная мера пресечения – физическая ликвидация объекта. Ханна бросила на Бауэра беглый взгляд и кокетливо ему улыбнулась. Сейчас как раз такой случай, что-что, а совесть её мучить не будет.

– Время к полуночи, – наклонившись к объекту, шепнула она ему на ухо. – Я снимаю одну очень уютную квартирку на Зендлингерштрассе…

7. 1938-й

– Куда м-мы идём? – Курт споткнулся и едва не упал. Его мутило, от боли раскалывалась голова, язык заплетался и не хотел выговаривать слова. Что было в Хофбройхаузе после выступления полицей-президента, Курт не помнил. – Вилли, к-куда м-мы идём? – повторил он. – Сколько с-сейчас времени? И в-вообще…

– Скоро полночь, – вместо Вилли ответил Юрген. – Куда надо, туда и идём.

– Проведать друзей, – хохотнул Вилли. – Ты как, в порядке?

– Н-не знаю.

– Ничего, скоро будешь в порядке.

Курт мотнулся к уличному фонарю, обхватил его и согнулся. Его вывернуло.

– Пускай идёт домой, – в перерывах между спазмами услышал он голос Юргена. – Маменькин сынок, нечего ему с нами делать.

– Выпил лишнего парень. Бывает, – возразил Вилли. – Ничего страшного, – он приблизился, обнял Курта за плечи, оторвал от фонаря. – На вот, проглоти, – Вилли протянул половину яблока, улыбнулся, похлопал по спине. – А ты молодчага, Курт, – добавил он, – больше моего выпил.

Курт запихал яблоко в рот, с трудом прожевал. Стало немного легче. Зрение сфокусировалось, бурые в тусклом свете фонарей стены зданий перестали плыть.

– Давай, приятель, совсем немного осталось, – подбодрил Вилли. – Скоро уже придём. Друзья будут нам рады.

– Почему на Мариенплац так много народу? – Курт огляделся по сторонам. – Ты сказал, что скоро полночь, – обернулся он к Юргену. – Что все эти люди здесь делают?

– То же, что и мы, – буркнул Юрген. – Идут по своим делам.

– Каким делам?

Юрген не ответил. Вилли уцепил Курта под локоть и повлёк с площади на Зендлингерштрассе. Впереди, шагах в двадцати от них, двигалась группа людей, в прямоугольниках света с витрин беспорядочно мелькали тени. Неожиданно они замерли – группа остановилась. От неё отделился человек и, размахивая руками, громко заговорил. Другой нагнулся, зашарил ладонями по брусчатке, затем выпрямился. Курт был уже в десяти шагах, он узнал небритого верзилу в баварской шляпе с пером, того, который угощал в Хофбройхаузе пивом и обнимался с Вилли.

Небритый внезапно размахнулся и швырнул камень в витрину. С треском разлетелось стекло, осколки посыпались на мостовую. Верзила утробно взревел и рванулся внутрь. Остальные бросились за ним следом.

– Вилли, – прошептал ошарашенный Курт, – это грабёж. Сейчас здесь будет полиция. Бежим отсюда! Вилли…

– Полиция? – переспросил Вилли спокойно. – Не волнуйся, приятель, она уже здесь, – он мотнул головой вправо, туда, где под аркой мирно покуривали двое полицейских. – Никакого грабежа. А ну, пошли!

Вилли размашисто зашагал вдоль домов. Юрген, ухватив Курта под локоть, потянул его вслед. Они поравнялись с разбитой витриной, и Курт обмер. Он едва не задохнулся от ужаса. Витрина принадлежала часовой лавке Блюма, и сейчас изнутри доносились выкрики, звуки ударов и призывы о помощи. Через мгновение дверь лавки распахнулась, оттуда вывалился человек. Руки его были заломлены, лицо в крови, и Курт не сразу узнал старого Натана Блюма, который частенько бывал у них в гостях и распивал на кухне чаи с бабушкой Гретой.

– Помогите! – истошно закричал старый Натан. – Люди, помогите же, они меня убивают!

– Бог поможет, – верзила в баварской шляпе с пером вымахнул на крыльцо и левой рукой схватил Блюма за грудки. Хакнув, он с маху ударил старика в лицо правой. Ноги часовщика подкосились, он рухнул на мостовую, и верзила, подскочив, саданул его ногой в висок.

– Полегче, Крамер, – полицейские оторвались от стены, которую подпирали, покуривая, и неспешно направились к лежащему. – Этак ты его и в самом деле убьёшь.

– Одной сволочью меньше будет, – Крамер плюнул старику в лицо.

– Тоже верно, – согласился полицейский и повернулся к напарнику. – Ты как считаешь, Густав?

Густав меланхолично пожал плечами.

Крамер осклабился. Нагнулся, рывком оторвал тело часовщика от земли, вздёрнул. Удерживая вытянутой левой рукой за ворот, правой наотмашь полоснул по горлу ножом. Отпустил – мёртвый старик повалился навзничь, струя крови хлестанула Крамеру на ботинки.

– Умело сработано, – со знанием дела заметил Густав. – Как свинью. Ты вот что, Крамер. Моя Этель давно хотела настенные часы в гостиную, да цены всё что-то кусались. Ты там шепни своим.

– Яволь, – небритый шутливо приложил к шляпе ладонь, вытер ботиночные носки об одежду покойника и размашисто зашагал к лавке. Оттуда вновь послышались крики, на этот раз женские. Верзила распахнул входную дверь и нырнул вовнутрь.

– У старой падали две дочки, – задумчиво сказал Густав напарнику. – Экая жалость, что мы сейчас на работе.

У Курта закружилась голова. Его вновь едва не стошнило. То, что происходило рядом с ним, было ужасно. Это было немыслимо, невозможно. Курт обернулся к Юргену.

– Уйдём отсюда, – прошептал он. – Это… То, что здесь творится, чудовищно.

– Слюнтяй, – Юрген презрительно сплюнул на мостовую. – Говорил ведь не брать тебя, нечего таким, как ты, здесь делать.

– Долго вас ждать? – сердито закричал из темноты Вилли.

Курт на ватных ногах поплёлся на голос. Вилли сосредоточенно отдирал от стены сливное колено водосточной трубы. Юрген подскочил, с разбегу своротил трубу ногой, и Вилли, вооружившись обломком, прыгнул к витрине ювелирной лавки Фишера. Ударил с размаху и шарахнулся в сторону, чтобы не попасть под град обрушившихся на мостовую осколков.

Юрген, воровато озираясь, принялся набивать карманы выставленными на полочках экспонатами.

– Брось, это стекляшки, – Вилли ухватил Юргена за ворот пальто, выдернул из разбитого проёма наружу. – Драгоценности у него наверняка внутри, в сейфах. Мы ими потом займёмся. Эй, Петер, Отто, идите сюда!

Из темноты материализовались двое. Обоих Курт знал – белобрысый вертлявый Петер жил с ним по соседству и то и дело оказывался в полиции за хулиганские выходки. Чернявый, лупоглазый, с дегенеративным лицом Отто приходился Петеру то ли сводным братом, то ли двоюродным. Он был старше остальных и успел уже отсидеть пятилетний срок за грабёж.

– Сейчас будет потеха, – обещал Вилли. – Есть тут один жирный хряк. Поможете, если что?

– Как не помочь, – гоготнул Отто и выудил из-за пазухи выкидной нож. Щёлкнув, хищно блеснуло в фонарном свете узкое лезвие. – Был хряк, будет боров.

Курт бессильно сполз спиной по стене. Он перестал воспринимать происходящее, оно казалось ему жуткой, противоестественной фантасмагорией, страшным и неимоверным кошмаром.

В дверях кондитерской появился Арон Берковиц. Огромный, нечёсаный, в ночной рубахе и полосатых кальсонах, он застыл, непонимающе глядя Курту в лицо. Затем отвёл взгляд, потряс головой и, неловко ступая, пошёл к нему.

Петер вывернулся из темноты, с размаху нанёс Арону удар справа в челюсть. Берковиц даже не покачнулся, лишь с силой толкнул Петера от себя, и тот, взвизгнув, вмазался спиной в стену. Отто подскочил, снизу, исподтишка, всадил в Арона нож. Тот ахнул, кулаком в лицо свалил Отто, схватился за распоротый живот, недоумённо глядя на кровь, хлынувшую на ладони из раны.

– Курт, – ошеломлённо пробормотал Арон. – Это что же такое, Курт…

– Не надо! – бессильно шептал Курт. – Вилли, не надо! Пожалуйста!

В пяти шагах слева Вилли наводил пистолет. Его румяное, открытое мальчишеское лицо походило сейчас на злобную маску. Рот перекосился, мокрые от пота русые волосы прилипли ко лбу, серые глаза сузились и взглядом упёрлись в мушку.

– Не надо! – Курт на четвереньках бросился к Вилли.

«Вальтер» в руке у Вилли рявкнул раз, другой. Пуля угодила Берковицу в плечо, вторая ужалила в грудь. Арон пошатнулся, грузно упал на колени. И повалился лицом вниз.

– Арон! – Дебора, босая, простоволосая, в прозрачной ночной сорочке по щиколотки, бежала от лавки к брату. – Аро-о-о-он!

Юрген метнулся Деборе наперерез, поймал за рукав сорочки, рванул на себя. Вилли подскочил сзади, ухватил за волосы, намотал их на ладонь. Дебора страшно, отчаянно закричала, и Юрген, влепив ей пощёчину, одним движением разорвал сорочку сверху донизу.

– Тащим её в дом, – крикнул Вилли. – Курт, помогай, ты же давно хотел эту сучку. Парни, там ещё две еврейские потаскухи, на всех хватит!

Курт не знал, сколько времени просидел в полузабытьи. Изнутри надрывно, захлёбываясь, кричала Дебора. Когда крик, наконец, оборвался, Курт, цепляясь пальцами за стену, с трудом поднялся на ноги. На негнущихся ногах побрёл к входной двери, споткнулся о порог, упал плашмя на пол, расшиб лицо, но даже не почувствовал боли. Оттолкнувшись от пола, встал на колени.

Четырнадцатилетняя Юдифь Берковиц, нагая, с вспоротым животом лежала на боку в двух шагах. Внутренности вывалились наружу, в скрюченные руки Юдифь, растеклись по полу кровавой склизкой требухой. У торцевой стены Петер и Отто смертным боем избивали пятнадцатилетнюю Эстер. Отдуваясь, молотили кулаками, не позволяя упасть. Кровь с разбитого лица девушки заливала обнажённое тело, потом она, наконец, рухнула на пол, и Отто, примерившись, лезвием выкидного ножа крест-накрест раскроил Эстер живот.

Не вставая с колен, Курт ошалело глядел на распятую на полу, распластанную под Вилли Дебору и на ухмыляющегося Юргена, в ожидании своей очереди тискающего её грудь. Глядел до тех пор, пока подскочивший Петер не схватил его в охапку и не вышвырнул из кондитерской прочь.

– Пошёл отсюда, щенок, – напутствовал Курта Петер. – Сопливый слизняк.

Эта страшная ночь с восьмого на девятое ноября тысяча девятьсот тридцать восьмого года, ночь, которую позже назвали Хрустальной, сломала Курта. Она снилась ему в кошмарах долгие пятьдесят лет. Снилась на подступах к Варшаве и Риге. Снилась на передовой под Сталинградом и в окопах под Курском. На больничной койке под Кенигсбергом и в бараке для военнопленных под Оренбургом.

Лишь много лет спустя, вернувшись после плена в Германию, Курт осознал, чего он лишился тогда, в далёком тридцать восьмом, когда мог бы вмешаться, не дать, не позволить, уберечь, но умудрился не сделать ничего. Хрустальная ночь выбила из него душу. Растоптала её, исковеркала, искалечила и заменила другой.

8. 2017-й

Несмотря на то, что время близилось к полуночи, Мариенплац был на удивление многолюден. Люди толпились между Старой и Новой ратушей; кто-то держал в руках свечи, кто-то, в основном молодёжь – плакаты с надписями, в которых неизменно фигурировало слово Kristallnacht.

«И правда, сегодня же восьмое», – запоздало вспомнила Ханна.

Ночь с восьмого на девятое ноября. Ночь, когда Германия скорбит о давней трагедии и кается в совершенном преступлении.

Когда до узкого дома с вывеской «Отель» и нелепым балкончиком, опоясывающим второй этаж, остался десяток шагов, Ханна на ходу оглянулась. Вольф и Мансур, как ожидалось, двигались следом. Они наверняка возьмут под контроль фойе и парадный вход, но вряд ли информированы о ведущем в соседний двор чёрном. Акция вступала в решающую фазу – Ханна мобилизовалась. Ещё десять, от силы пятнадцать минут, и…

Звон бьющегося стекла за спиной оглушил Ханну. Она вздрогнула, обернулась. У витрины соседнего магазина стоял уже знакомый ей здоровяк. Он держал в руках обломок водосточной трубы и с одобрением глядел на острые осколки на брусчатке. Востроносый маячил рядом.

Ханна замерла. Дверь кондитерской со стуком распахнулась, на пороге появился чернобородый детина, предлагавший ей несколько часов назад заварные пирожные. Откуда-то из темноты вынырнули ещё двое, один пытался ударить бородача кулаком в лицо, но тот отшвырнул его, и тогда другой по-бандитски, исподтишка, пырнул чернобородого ножом в живот. Ханна ахнула и миг спустя увидела, как здоровяк бросил трубу и потянулся к пистолету.

– Не надо! – помимо собственной воли, вдруг прошептала Ханна. – Вилли, не надо! Пожалуйста!

Отчаянно закружилась голова. Ханна схватила Бейдра за рукав, вцепилась в него, чтобы не упасть.

– Что с вами? – проник в её сознание голос Бауэра. – Вы в порядке?

Ханна дёрнулась, отпустила рукав, распрямила плечи.

– Почти, – собрав остатки воли, выдохнула она. – Простите, секундная слабость, сама не ожидала. Видимо, пиво сыграло со мной дурную шутку. Не волнуйтесь сейчас всё пройдёт.

Мостовая была пустынна, если не считать пары бауэровских телохранителей, приблизившихся и делающих вид, что увлечены беседой.

«Это уже не галлюцинации, – поняла Ханна. – Как же это называется?»

Она напряглась, пытаясь вспомнить курс психопатологии, который читали будущим оперативникам на стадии подготовки. Дежа-вю? Нет, это когда человеку кажется, что он уже был там, где оказался впервые. Как-то по-иному… Дежа векю, вот! Ханну пробило холодным потом. Неужели у неё повреждена психика? Дежа векю – это когда человек наяву переживает то, что происходило с кем-то другим. Когда он словно наследует постороннему человеку, идентифицирует себя с чужаком, становится им.

– Пойдёмте, нам наверх, – из последних сил выдавила она. – Не волнуйтесь, я уже в полном порядке. Нет-нет, правда, прекрасно себя чувствую.

Ханна потянула дверную ручку, пропустила Бауэра вперёд, сама зашла следом. В тусклом свете ночника была видна винтовая лестница впереди, а слева, за стеклянными дверьми – пустой зал кондитерской.

– Вот сюда, на второй этаж. Да-да, входите, пожалуйста.

– Может быть, пора перейти на «ты»? – усмехнулся Бейдр, переступив порог.

– Да, конечно, – Ханна вымученно улыбнулась. – Присаживайся, я мигом.

Она шагнула в ванную комнату, захлопнула за собой дверь, отдышалась. Сейчас она возьмёт себя в руки и завершит дело, не затягивая. Никаких коктейлей и отвлекающих бесед. Ханна нашарила в сумочке «зажигалку», щелчком перевела в боевой режим. Она сейчас вернётся в гостиную и пустит пулю Бауэру в лоб. Даже если хлопок услышат снаружи, у неё будет фора по времени. А там – мама, отец, тётя Голда, Янкель, дюжина не рождённых ещё детей. Пора…

Ханна выдохнула, распахнула дверь ванной и шагнула наружу. Её встретил прямой в лицо, сильные руки подхватили падающее тело, выволокли в коридор, выдернули «зажигалку» из ослабевшей ладони.

– Обыскать, – каркнул Бейдр телохранителям. – У этой сучки наверняка припрятано что-то ещё. Поторапливайтесь!

Он сидел в кресле, вальяжно закинув ногу на ногу и криво усмехаясь Ханне в лицо. Вольф сноровисто и деловито ощупал её. Мансур выпотрошил сумочку, откупорил пузырёк с таблетками от мигрени, понюхал, вытащил пару, бросил в стакан с водой.

– Понятно, – хмыкнул Бейдр, когда таблетки без следа растворились. – Вылей это. Так – поработайте с ней, только недолго. Никакой особой информации у неё наверняка нет.

– Потом убрать, мой господин? – по-арабски спросил Мансур.

– Зачем? – также на арабском удивлённо ответил Бейдр. – Она исполнитель, пешка. Выбейте из неё, что знает, и пускай живёт. Личных счетов у меня к ней нет. Красивая девочка, ко всему.

Он поднялся и неспешно двинулся на выход. Ханну бросили на колени. Вольф рывком задрал ей подбородок, упёр в горло оснащённый глушителем ствол.

– Кто такая? Откуда? Кто нанял? Говори, потаскуха, быстро, ну!

Ханна молчала. В голове мутилось, перед глазами дрожало марево, а миг спустя она вновь увидела прошлое, и было увиденное настолько страшно, что затмило ужас перед пытками, которые ей предстоят, если будет держать рот на замке.

Стоя на коленях, Ханна безвольно смотрела на мёртвую, с распоротым животом и вывалившимися внутренностями девочку. На другую, которую двое громил убивали у торцевой стены. И на третью, распятую, распластанную на полу под насилующими её подонками.

Прошлое и настоявшее смешались у Ханны в голове. Она знала всех четверых: вертлявого Петера и лупоглазого Отто, рослого Вилли и востроносого Юргена. И застреленного Арона, и умирающую Эстер, и зарезанную Юдифь. И Дебору, которую через десять минут заколют, насытившись.

«Я – это он, поняла Ханна. – Он, тот слюнтяй, что стоит сейчас на коленях у порога и безвольно смотрит, как оскверняют и убивают его любовь».

Она, Ханна, наследовала ему и искупала его грехи. Его душа, дрянная мелкая душонка предателя и труса, досталась ей. Его деяния, те, что он не смог, не сумел совершить, выпали на её долю. Она компенсировала его трусость мужеством. Его безволие – целеустремлённостью. Его предательство – верностью долгу.

Этот долг выплачен, теперь уже за обоих. Её, наверное, даже оставят в живых. Оставили бы, поправила себя Ханна. Именно так: «оставили бы».

Она рванулась, вскинула руку. Она успела ещё увидеть, как «стрелка» в дверях догнала Бейдра, вошла ему под лопатку. И ещё успела подумать, что теперь они квиты. Но времени понять, кто и с кем, ей уже не хватило.

Дмитрий Градинар

Ина Голдин

Чаепитие в Йе

Мне повезло попасть на Йе, узнать всё с самого начала, и потому то, что случилось в конце, представляется справедливым. Наверное. Не знаю. Да и толку, теперь не до этого. И мне, и всем остальным. Но начало было просто отпадным. Перед закатом пять ангелов пропели осанну, а после просыпали над моей головой по щедрой горсти благословений. По курсу одна горсть – штука евро. Итого пять штук. Неплохо, совсем неплохо.

Посредником между мной и ангелами выступил некто Менаж, дворецкий в частном замке на острове Йе. Мы с ним знакомы с тех пор, как я обустроил свадьбу его дочери, заменив разом и ди-джея, и свадебного фотографа, потому что настоящие ди-джей с фотографом накурились какой-то дряни и могли разве что хвататься за голову, распухшую от тумана, который там образовался. Я тогда был мальчиком на подхвате в прибрежном заведении в Ля-Рошели, которому доверили управляться с караоке-залом. И когда в заведении должна была состояться праздничная вечеринка, рядом не нашлось никого более подходящего. В общем, оказался в нужное время в нужном месте. Хорошо иметь в знакомых пушера, который согласится впарить двум неудачникам какой-то жуткой травы…

С тех пор мы с Менажем друзья. Он старше лет на сорок, у него всегда водятся деньги, но ни на что совершенно не хватает времени. У меня всё с точностью до наоборот. Получить работу в замке, что располагался на Йе, мне не светило, тут уж не моя вина. Пряча глаза, Менаж говорил, что дело в возрасте, но я думаю, дело в генетике, потому что я, как всякий добропорядочный француз, родился в Марокко. Париж – столица Африки, заявил мой папашка, и принялся укладывать вещи. Потом случилось так, что мы не дошли даже до Кадиса, нашу лодку перехватил испанский патруль, и отца, и мать, и семью дяди Аббаса отправили обратно, в Касабланку. А у меня случился припадок. Вернее, я разжевал какую-то таблетку, что успел сунуть мне папаша, закатил глаза и чуть не захлебнулся пеной, что пошла изо рта. Патруль принял меня на борт, а после передал на другой борт, уже французский, чтобы там со мной смогли пообщаться врачи и какие-то доброхоты, что борются за права эмигрантов. В общем, не особо примечательная у меня биография. В Европе у многих такая, даже похлеще. Вначале я зацепился за миссию, что принимала нелегалов, тут мне помогли с документами, после перебрался на побережье, где начал вести самостоятельную жизнь. А потом познакомился с Менажем.

И вот я здесь, в замке на Йе. В кармане шуршала пачка новехоньких банкнот. Жизнь казалась прекрасной и удивительной, мир волшебным и добрым, цвета заката – мазками великого художника, что рисует закаты каждый день. Только зря я сюда попал. Очень зря. Потому что иногда лучше совсем ничего не знать. Но тогда некому было бы рассказать, как закончилась вся наша история. Вся – это значит вся, наша – это значит наша, всех, кто живет на земле. И тут хоть головой об стену бейся, ничего уже не поможет, этим стенам триста лет. Да и чёрт с ними, со стенами. Не они же виноваты, мы сами.

Попал я на Йе почти по той же причине, по которой когда-то познакомился с Менажем. Спешно потребовался человек, который установил бы тут всякую аппаратуру в считанные часы. Что-то такое у них у всех случилось, и времени совсем не было, а тот, кто мог и должен был этим заняться, вышел в море на прогулочной яхте и отключил рацию. Молодец, в общем. И правильно! К черту рацию, когда на борту толпа красоток, текила и белое счастье, помогающее расстаться с купальниками и разумом. И пока он там кайфовал, обеспечив меня заработком, дела на Йе завертелись совсем уж нешуточные. В общем, Менаж не растерялся, вспомнил про меня. И ангелы пропели. Короче, машаллах!

Я видел и слышал. И всё, и всех. Президентов, политиков, владельцев корпораций, что разделили мир на сферы влияния. Это мне пояснял Менаж, которому нравилось тыкать пальцем в сторону каждого вновь прибывшего, будто бы так он сам становился значимей этих прибывших. Я уже знаком с этой привычкой и с этим убеждением Менажа, и других управляющих вроде него, которые думают, что только благодаря их старанию вертится мир, а вовсе не из-за расфуфыренных франтов с девятизначными цифрами на счетах. Я придерживался иного мнения, но держал его при себе. И потому внимательно слушал снисходительный шепот Менажа. Впрочем, часто он оказывался и с нотками раболепного восторга.

– Мистер Пальмерстон. Глава оружейной корпорации! Бог войны! А с ним Эрки Хейкинен, правая рука главы сталелитейного концерна. Прокатная сталь, броня для военных кораблей… Что-то затевается, Фредди, что-то затевается!

Он называл меня Фредди из-за сходства с лидером группы «Квин». Как по мне, так сходство не очень, но льстило. И в караоке я старался подражать манере исполнении именитого тезки. Выходило плохо. А вообще моё имя Фади. Вполне созвучно.

Сам остров меня не впечатлял. Кусок суши, оторванный жадным ртом океана от остального мира. До материка – двадцать километров темно-фиолетового волнующегося пространства. И прибрежные огни терялись в вечерней дымке, заставляя думать, что встреча происходит где-то на краю мира, вдали от всех столиц. На самом деле, сегодня Йе был как никогда близок ко всем столицам, и ближе всех земных городов к звездам, и тем тайнам, что открылись утром. Ко всем этим чертовым тайнам, что стали явью. Ни колышущиеся кроны пиний, ни свежесть морского бриза, ничего не могло перешибить стойкий запах страха, витавший в залах замка, выбранного для неформальной экстренной встречи.

– О, и этого знаю! Генерал Чэнь, начальник генштаба китайской армии. А с ним русские… Бог ты мой, они пожимают руки Джине Хаспел, новому директору ЦРУ! Что-то затевается, Фредди, что-то… Почему ты не волнуешься? Не понимаешь, да? Ого! Моххамед бин Салман! Коронный принц саудитов из клана Судери, и… что я вижу? Это принц Бахрейна? Не может такого быть! У них же война! Ты понимаешь? Ты что-нибудь понимаешь, Фредди?

Я понимал. Хреновые у них у всех дела, раз забыли о собственных распрях. У нас вот так же смотрящий на районе толстяк Биг-Мак ручковался с Алибо и с Карбоном, с которыми всегда были какие-то терки, но нужно было прижать отморозков из Ангулема, повадившихся к нам на побережье, и тут уж не до старых обид. И я кивал Менажу, и делал подобострастные глаза, отчего подбородок у старика задирался выше и выше.

– А вот этого видишь?

Я кивнул, сложно было не обратить внимания на высокого седого офицера в военно-морской форме США.

– И что? Кто это? Тоже какой-то начальник? Большая шишка?

– Хуже. Самый хищный ястреб, каких только взрастила Америка. Обороной тут и не пахнет…

Генерал Том Ортон еще в Каире маялся головной болью из-за разницы во времени, а потом его за шкирку вытащили из дипломатического визита. Естественно, он сперва подумал, что кто-то из населяющих этот мир обезьян с гранатой дорвался-таки до кнопки. Ну что еще предположишь, если вызывает Сам.

А когда ему изложили про инопланетян, голова разболелась окончательно. Несколько раз пришлось себе напомнить, что в разговоре с Самим лучше не использовать выражение «гребаный балаган». Но чувствовал он себя, как в детстве – тогда ему было десять лет, родители, чтобы порадовать его, пригласили на день рождения настоящего клоуна. Он крутился, изображал какие-то трюки, у малышки Сюзи вытащил монетку из-за уха – она завизжала и остаток вечера пряталась в спальне. Юный Том его не боялся, но – что хуже – ему было абсолютно неинтересно. Он попытался изобразить, что увлечен представлением, но на самом деле маялся от скуки и еще больше – от раздражения на других детишек, которые верят в эту чушь.

Гребаный балаган.

Пока они летели, два его офицера, которых он всегда брал с собой как секретарей и охрану, – шептались о Сообщении, пока он не велел им прекратить.

– Но сэр… его же действительно крутили по всем каналам.

– И вы абсолютно уверены, Уотерс, что его авторы – именно инопланетяне?

Капитан Уотерс покраснел:

– Нет, сэр.

– Вы же знаете, как я не люблю непроверенные слухи и досужие сплетни.

– Простите, сэр.

Ребята притихли. Лица у них были испуганные, и Ор-тон на секунду их пожалел. Вспомнил, как ровно с таким же лицом сидел в штабе утром одиннадцатого сентября.

– Опасность несомненна, – сказал он чуть мягче. – Но давайте сначала поймем, откуда она действительно исходит, а потом уже начнем паниковать. Дайте мне эту… ересь, Уотерс.

Парень протянул ему планшет. От одного взгляда на экран голова заболела пуще. Ортон вгляделся в фотографии: непонятная штука, больше всего похожая на огромный продолговатый камень, зависла на орбите земли.

«Сообщение появилось на всех каналах американского телевидения сегодня в 10.00 по времени Вашингтона… То же самое с европейскими каналами… Первые данные о неопознанном объекте на орбите поступили в 8.55… По утверждению специалистов из НАСА, объект напоминает первый межзвездный астероид «Оумуамуа». Об этом астероиде ходили предположения, что он может быть инопланетным кораблем с солнечным парусом; эта гипотеза была отброшена…

Авторы сообщения утверждают, что они прибыли с планеты, которая с определенной периодичностью выжигается местным солнцем. Как сообщили из астрофизической лаборатории в Колорадо, этой звездой предположительно является полупеременная Пэ-икс Орла. По сообщению пришельцев, они выбрали своим убежищем нашу планету из-за схожих параметров орбиты. Оригинал сообщения приложен в аудиофайле…»

Ортон покачал головой и все-таки нажал на клип с сообщением. От голоса, надо сказать, его пробрали мурашки. Неудивительно – голос был смоделирован и звучал… потусторонне.

– Этого-то они и добиваются! Запугать, чтобы после мы согласились на любые их условия! – сразу же возникла мысль. – Ну-ну… Ничто не ново под луной!

– Земляне, – вещал безжизненный, лишенный эмоциональной окраски голос. – Мы посещали вашу планету, когда пульсар проснулся в прошлый раз. Давно. Давно. Давно. Не можете помнить. Нужен приют. Не навсегда. Нет цели уничтожить Землю. Нет цели уничтожить всех. Нет возможности сохранить условия для выживания. Атмосфера будет переконструирована. Нужна встреча.

Нужно решение. Вестник встретится с царями вашей планеты на острове Йе… – в конце каждой фразы, отдающей медным гулом, раздавался полувздох-полувсхлип, такой, как будто издалека прорывалось завывание вьюги.

– Цари планеты, надо же. Тот, кто выдает себя за инопланетянина, пользуется Гугл переводчиком? – подумал генерал.

Конечно, раз сам он сейчас не в Каире, а в самолете, летящем на остров Йе, значит, речь идет не о банальном розыгрыше, не о хакере, решившем напугать планету из провонявшей китайской едой однокомнатной квартирки. Но мозг отказывался воспринимать это серьезно.

– Попросили бы убежище на Татуине, – сказал он себе под нос. – Джедаи хреновы!

Уотерс неуверенно фыркнул.

Во Франции настроение его не улучшилось, хотя отель, где их собрали, был роскошным, и с террасы, куда он вышел с бокалом вина, видно было беспечно-синее, переливающееся море. Своей беспечностью оно и раздражало. И вино, призванное снять головную боль, только ее усилило.

Его давний начальник всегда говорил: qui bono. Всегда ищи, кому это надо.

Ортон оглядывал отель. Собрались здесь, конечно, не только и не столько первые лица государств, но лица такие, без которых государствам будет очень, очень непросто.

Вспомнился тот самолет – польский, – разбившийся в России с президентом и всем правительством на борту. Красиво сработано, медведь.

А здесь и место удобное. Остров, как в романе «Десять негритят». И у метрдотеля бегающие глазки. Правда, тут у половины собравшихся глаза бегают. Но вряд ли здешний хозяин будет выкашивать их по одному. А вот какой-нибудь Мохаммед вполне может подорвать все славное собрание во имя Аллаха…

Взгляд Ортона задержался на склонившихся друг к другу у столика с мятным чаем важных арабах в куфиях. Хорошо бы, если бы им хоть раз прилетело в морду то, что они оплачивают. В чём-то он понимал пришельцев. Конечно, кому бы не хотелось отформатировать Землю под себя? У генерала Ортона она была бы тихой, спокойной, без всякой дряни и без яркого света – чтобы перестала болеть голова.

Наконец, их пригласили в конференц-зал. Можно было спутать это сборище с очередной конференцией по урегулированию чего-нибудь там – если бы весь зал не звенел еле слышно, как провод под напряжением. Звон страха. Как ни странно, это его приободрило.

Мальчишка, возившийся с микрофонами, был явно из Мохаммедов. Ортон сощурился, прикидывая, сколько взрывчатки может войти в корпус одного динамика, окинул взглядом зал и присутствующих. Вряд ли сработают так кустарно, но даже при таком раскладе большинству не жить. Он велел Уотерсу раздобыть кофе и проверить оборудование. Но тут в кармане звякнул телефон. Фотографии. Снятая из космоса огромная штуковина у самой орбиты Земли. Снимали с МКС, специально по запросу, значит, не фотошоп. Ортон сглотнул, разглядывая темный силуэт чужого… корабля?

Да какого черта? Гребаный балаган!

– Мукеш Амбани, самый богатый человек в Индии. Надо же, явился лично! Нефть, газ, всё такое…Жорже Леманн, инвестор из Бразилии… А вот этого не знаю, но форма ВВС Аргентины. Смотри, смотри, с ним британский лорд-канцлер! Со времен фолклендской войны нечасто такое случается… Говорят, железная Маргарет устроила истерику нашему тогдашнему президенту, требуя, чтобы тот передал коды от ракет, что мы поставляли в Аргентину. Иначе она сбросит на Буэнос-Айрес атомную бомбу. Да что говорят, он сам об этом и написал в мемуарах!

– Президент это Де Голь? Я учил… А что, Аргентина воевала с Англией?

– Ширак, простофиля! И если хорошо разобраться, у нас тут все воевали со всеми.

– И что, с нашими ракетами аргентинцы могли выиграть ту войну?

– Не думаю, что у них были какие-то шансы. Но это дело престижа, понимаешь? Эх, ничего ты не понимаешь. Растет поколение, ветер из интернета в голове и ничего больше. Ну, беги, вот, кажется, музыканты… Давай, давай, шевелись Фредди! Все эти дела нас не касаются, а для тебя – шанс получить приличную работу и остаться на Йе!

Ох, знал бы он, что за шанс мне сегодня выпадет…

Гости собирались до самой полуночи. Середина ноября в восточной Атлантике выдалась дождливой и ветреной, легкомоторные самолеты, доставившие с континента многих участников встречи, пробились к маленькому аэродрому только на закате, когда погода чуть успокоилась. Последними добрались те, кто предпочел морской путь, отправившись на катерах из Нанта и Ля-Рошели. Ещё несколько персон прибыло на военных кораблях, которые оставались на виду, сверкая сталью боевых надстроек и царапая орудийными стволами небо.

Это было смешно. Вся орудийная мощь мира, все его калибры, не могли защитить от нежданной напасти. И потому торжественный ужин, устроенный гостеприимными хозяевами, вышел размытым в пространстве и во времени. Страх, неверие, и снова страх были основными блюдами, перебившими вкус утки шаллан в розмарине и блюд из тунца. Даже спешно собранные квартеты, рассаженные по разным залам замка, не давали нужного умиротворяющего эффекта. Никогда ещё ни Вивальди, ни Бетховен не звучали так удручающе. Меня так и подмывало поставить что-то этакое. Как в фильме «Неприкасаемые», когда репер Дрисс, ухаживающий за калекой-богачом, зажигает на полную, пока все не заснули. Только вскоре произошло другое чудо, когда вместо ангелов явился кое-кто другой, вот тут страх передался и мне.

– Твою ж мать, – услышал я от Менажа, когда в конференц-зале появился и застыл, словно изваяние, этот чертов Вестник. Самый странный гость, которого видели эти стены. А мне, на минутку, нужно было поднести к нему и настроить микрофон, и вообще крутиться где-то поблизости. Чёрт, да у меня яйца стали размером с перепелиные и даже меньше. И я дрожал так, будто только что выкупался в ледяной ванне.

Зал был полон, двери закрылись, и звук цикад остался где-то там, снаружи, вместе с отходящим к вечному сну человечеством. Тут раздавались только покашливания и встревоженные перешептывания. А ещё мелкая дробь моих зубов и фон от микрофона, усиливающийся по мере приближения к возвышению перед залом, потому что в волнении я забыл отключить усилитель. Слева и справа от сцены я видел каких-то вооруженных людей в масках и с оружием в руках, но они больше были заняты разглядыванием Вестника, чем контролем обстановки в зале. Мечта фанатика. Тут пару человек с поясами шахидов вполне могли бы решить дело. Ну, при этом посеяв в мире такой хаос, что не разгрести уже никаким пророкам. Хотя, что с ними, что без них, а всё равно кирдык. Вот что я понял, когда Вестник начал говорить…

Что я запомнил – это его запах. Какой-то стойкий, пышный, будто бы его тело было натерто сандаловым маслом. А оно действительно блестело так, будто было смазано маслом или ещё чем. Мышцы выпирали во все стороны, как у красавцев на плакате у входа в атлетический клуб. Кожа имела шоколадный оттенок, и вся была изрисована татуировками. Какие-то планеты, орбиты, египетские иероглифы, ещё что-то непонятное. Такими рисунками украшают себя рок-звезды, или совсем свихнувшиеся на почве мистики психи, считающие себя вселенскими шаманами и пророками. Глаза подведены синими линиями, как у женщины, губы тоже очерчены по контуру темной полосой. Ну, что ещё я запомнил… Наверное, главным всё же был взгляд. Он смотрел как-то и печально, и осуждающе, так Биг-Мак смотрел на Фродо – мелкого воришку, зажавшего в общак парочку краденных ролексов, прежде чем отрезал ему палец. Для начала мизинец. Но тут осуждения во взгляде хватало на всю пятерню. Или даже на руку по локоть. Или по самую шею. Не дай Бог такому доверить район, ведь всех задавит!

А потом он улыбнулся, и подмигнул мне. От неожиданности я споткнулся и чуть не упал. Это было какое-то мгновение, всё вышло слишком быстро. Улыбка и это подмигивание. Миг – и он снова буравил взглядом зал. Нет, я, конечно, знал, что всё, что происходит здесь, фиксируется высокоточными видеокамерами, и записывается чувствительными микрофонами, которые вмонтированы во все кресла зала. Мало ли, вдруг кто чего взболтнет, какой-то секрет, или там, военную тайну. Но никто не болтал. А то, что позже на видео при тщательном просмотре будет видна и эта улыбка и это подмигивание, можно было не сомневаться. Позже. Но не сейчас.

Сейчас фигура Вестника приковывала все взгляды. А ещё – он отбрасывал тень на все четыре стороны, будто бы на него направили четыре прожектора с разных сторон. Только тени были разного цвета. Одна лиловая, другая черная с вкраплениями оранжевых искр, третья колышущаяся желтая, словно пламя костра, а четвертая… Не помню. Она было не с той стороны, откуда я подходил. Но другие три точно были лиловой, черной с оранжевым и желтой. И у этих теней была небольшая особенность – они жглись, будто настоящий огонь. Из-за этого на первых двух рядах перед кафедрой для выступления никто не сидел. А я вот почувствовал этот огонь, пока возился с микрофонной стойкой, и динамики разносили по залу моё шумное сбоящее дыхание.

Потом на сцену вышел – хотя на ум пришло слово «вступил» – человек, раскрашенный и разряженный так, что Ортон опять подумал о клоуне. Голос был не смоделирован. Он просто звучал… слишком чисто. Так, должно быть, мог звучать человеческий голос в мире, свободном от волнений, тревог, войн и конфликтов, смога, от загрязнения, от дымящих заводов…

– Приветствую вас, цари Земли, – сказал он. – Я буду говорить о важном.

Сначала никто ничего не понял; а потом все стали переглядываться.

– Какой это язык?

Половина присутствующих не успела надеть наушники; остальные беспокойно щелкали тумблерами в разные стороны.

– Не беспокойтесь, – сказал посланник. Лицо его оставалось практически неподвижным. Но не кукольным, а будто он забыл, как использовать мимические мышцы. – Все меня поймут. Так разговаривали раньше. Много тысячелетий назад. Когда люди умели понимать друг друга. Я говорю сразу на всех языках вашего мира. Когда-то он был и моим миром…

Всё стихло. У полковника было впечатление, что теперь голос звучит у него где-то в подкорке. Он едва не схватился обеими руками за голову.

– Те, кто послал меня к вам с вестью – вовсе не люди. Можете называть их дромонами. Планета Дромон похожа на вашу. И потому они уже бывали тут. Жизненный цикл их звезды – сорок тысяч земных лет. Раз в сорок тысяч лет звезда сжигает планету, заставляя её жителей искать временное убежище в других местах. Они избрали Землю, как было уже когда-то. Они превосходят вас в развитии так, как вы сами превосходите ваших животных.

Кошек, собак, птиц. Они не желают вам зла. Они просто намерены переселиться на Землю на время, достаточное чтобы их планета оправилась от ожогов. Они не просят вас. Только ставят в известность. Им придется терраформировать планету в соответствии с особенностями своей цивилизации. Я не знаю, о каких изменениях идет речь, и не знаю, что именно будет изменено на Земле. Знаю, что человеку не выжить. Но они предлагают вам…

Ортон глядел на посланника во все глаза. Его потрясло не столько то, что он говорит, как его… беспардонность. Как будто бы их уже захватили!

– Резервация! Они предлагают устроить нам резервацию! – негодовал Ортис. – Загнать избранных на какой-то остров, причем, выбор будут производить они, а не мы сами, и как-то там уже те выбранные должны будут прожить сорок поколений, пока не приспособятся к измененной атмосфере и не окажутся готовы заново открывать для себя мир. Нас снова загоняют в каменные пещеры!

Не его одного проняло, по залу протянулся шепот, гул. Русский генерал матерился под нос. Исландскому министру стало плохо, вокруг засуетились. И только этот ряженый стоял невозмутимо, как статуя. На статую он и походил – будто бы стоит вот так спокойно не одно столетие, а то и тысячелетие.

Невыносимо чистый голос опять прорезал разум:

– В ваших древних книгах описано, как жили ваши предки. Долго. Очень долго. Я тому живое доказательство, потому что помню, как последние уходящие в ожидание строили пирамиды, везде по всей земле. Это было их напоминание самим себе, что они уже жили тут раньше. Но после вмешательства они утратили многое… Зато обрели новый мир. И дали начало вашему роду.

Да о чем он?

Генерал начал медленно вставать. Увидел краем глаза, как рядом поднимаются разом русский и кто-то из ребят в куфиях. Кажется, предложение о терраформировании и резервации никому не понравилось. По лицу посланника будто бы пробежала мелкая рябь.

– Возможен другой выход. Полная эвакуация. Всех до единого дромоны отправят на новую планету. Условия там практически идентичны земным. Планета населена, но уровень развития их жителей намного ниже вашего, их оружие примитивно, хотя, возможно, они попробуют оказать сопротивление. Ужиться двум расам на одной планете вряд ли удастся.

– Нет, позвольте, – заговорил продавец оружия. – Почему вы вообще решили, что мы впустим вас к себе на планету?

– Я уже сказал. Дромоны не просят. Они ставят в известность. Вы решайте, мне нужен отдых. Долго говорить со всеми сразу тяжело. Нужна вода. Нужен покой. Час. Или два. Решайте.

– Ну, что, Игорь Николаевич, – обратился к коллеге в штатском человек в форме российской армии, – доводилось вам раньше читать фантастику? Вот. Сбылись пророчества всех этих фантазеров, мать их… Что делать-то будем, если всё окажется правдой?

– А чем оно может оказаться? Шуткой? Розыгрышем? Все станции наблюдений локируют этот булыжник. И что тут можно сделать? Штаты, похоже, сделали ставку на силовое решение. Знаете, кто у них тут за главного? И кого принимали в белом доме непосредственно перед отправкой на этот островок?

– Ортона?

– Его. Генерал Америка. Из тех, кто верит, что самолет с поляками, как и многое прочее, – наших рук дело. И что Россия виновата во всех смертных грехах.

– Ну, патриоту и ястребу это простительно. Хорошо, значит, работает их пропаганда. Вот кто умеет промывать мозги. Пусть думает, что хочет, сейчас речь не о том. Что мы все вместе делать будем? И вообще – получится ли у нас хоть что-то сделать вместе?

– А мне кажется, у Ортона ответ уже есть. Я за ним наблюдал. Вначале он был раздражен, затем взбешен, а теперь стал спокоен.

– Ну, если так, хоть в чем-то мы наконец-то совпали…

– Дай-то Бог…

– Бог, похоже, избрал своими любимцами не нас. Это как молитва курей на птицефабрике. Докладывай наверх. Пусть готовят пусковые шахты. Войска вроде как уже наготове. Вот и генерал Чэнь подмигивает. Что ж… Выбор так выбор. Координаты высадки есть. Думаю, и американцам они уже известны.

В перерыве Ортон попросил проводить его в отдельный кабинет, и оттуда позвонил в Белый Дом. Конечно, полагалось улететь домой, созвать экстренное собрание Штаба, доложить президенту по всей форме. Но пока он это сделает – здешнее высокое общество продаст их инопланетянам с потрохами. Да позволят ли ему это сделать – вот в чем вопрос.

Он и сам иногда удивлялся, что Америке всегда приходится играть роль Мессии. Но что будешь делать, если даже на родине Мессии умыли руки?

К счастью – и почти неожиданно – его соединили с Самим. Ортон по привычке вытянулся в струнку. Сухо изложил все, о чем рассказывал раскрашенный посланник.

– Если позволите, для меня ни одно из предложенных решений не является приемлемым, сэр.

– И что вы предлагаете?

– Предлагаю атаковать их наземную базу. Кажется, русские будут с нами согласны. Что касается инопланетного корабля… Протокол «Почтальон» уже задействован.

С МКС будет произведена доставка боеголовок в точку встречи с кораблем противника. Шаттл может быть запущен уже завтра. Но, думаю, начать стоит всё же с наземной базы. Показать решимость. В конце концов, если им так нужна наша планета, пусть предлагают условия получше. Возможно, это им придется подыскать себе местечко, где мы позволим им находиться. Отдадим Сахару, или Гоби, мало ли на Земле подходящих для всяких космических бродяг мест. Вот там пусть занимаются формированием, как им заблагорассудится. Улучшают условия жизни. Предлагаю атаковать незамедлительно. Готов скоординировать свои действия с русскими, британцами и с Китаем.

– Благодарю вас, генерал. Я думаю точно так же, и мы скоро сообщим вам о решении. Пока же постарайтесь… добиться максимальной поддержки для одобрения атаки.

– Так точно, сэр.

Что ж. Время пошло. Согласно данным, что он успел получить перед самым звонком наверх, наземная база пришельцев располагалась на необитаемом севере Канады, на острове Элсмер. В трех ближайших поселениях проживает сто сорок шесть человек. Тут возможны возражения со стороны канадцев, так что действительно, лучше перестраховаться. Об остальном пусть заботятся политики. В конце концов, пока на канадских долларах чеканят профиль английской королевы, уж как-нибудь этот вопрос будет решен с помощью британских друзей.

Пока же он наблюдал, с каким восхищением участники конференции глядят на посланника. Почему людей всегда так привлекает то, что способно стереть их в пыль? Сейчас этот не-человек сидел чуть в стороне и шепотом что-то говорил маленькому Мохаммеду с микрофонами. Хотя – на черта ему микрофоны? Он же чертов полиглот-телепат! Мальчишка принес ему кофе. Ортон едва не рассмеялся над абсурдностью ситуации – космический посланец пьет кофе! – вот только зависший над Землей корабль-астероид был реален, а потому смеяться было рано. Но кем бы они ни были – мы можем им противостоять, вернее – можем и должны, и это главное.

За ужином почти никто не ел. Да и ужином это было трудно назвать. Так, перекус на скорую руку. Все с нетерпением ждали, пока подадут кофе и чай, чтобы разбрестись по группкам. Посланца к столу не пригласили. Вернее, он отказался сам, оставшись шептаться с мальчишкой, которого трясло от страха, и который был не в восторге от всего происходящего. Что ж, сынок. Очутиться между молотом и наковальней – это всегда хреново.

Ортон тихонько увел за собой русского министра, китайского генерала и Пальмерстона. Пальмерстон сиял. Вот уж кому будет реклама, если они дадут по носу инопланетянам…

Потом все снова потянулись в конференц-зал, растерянно, как осиротевшие дети, ждущие, чтобы им подсказали, что делать. Ортон и подсказал. К этому времени головная боль исчезла, переродившись в плещущий гнев против всякого, кто решил, что вправе им приказывать.

– Мне трудно понять царящую здесь панику. У нас вполне достаточно сил, чтобы дать противнику немедленный и жесткий отпор. Мой президент готов сражаться за Землю, так же, как наши китайские и российские союзники. Наши ВКС подняты по тревоге и ждут только сигнала. Но это должно быть общим решением – мы отдадим планету агрессору, или же встретим врага и защитим свой общий дом! Итак, господа, раз уж мы здесь все вместе, то давайте решать. Времени на бюрократию совсем нет. Удар должен быть внезапным.

Телефон у Ортона в кармане снова звякнул. Президент дает добро. Что ж, стоит провести голосование. Пусть они сами поверят, что без их согласия ничего бы не сделалось.

Через четверть часа решение было принято.

– Ну, понеслась… – прошептал Ортон, отправляя секретный код приказа. То же самое проделали и его коллеги, которым снова довелось стать вынужденными союзниками перед лицом общего врага.

Вестник всё так же перебрасывался какими-то фразами с мальчишкой, и тот уже не казался испуганным, скорее, восхищенным, как будто впервые попал в цирк, где ему показали, как исчезает кролик. Но по периметру зала уже вспыхнули видеоэкраны, где вначале появилось изображение земли, затем масштаб изменился, и стало ясно, что на экранах – северные канадские территории. Высокие широты, где к вечным снегам и льду вскоре добавилось пламя…

Вот только Вестник отреагировал как-то вяло. Он только взглянул на экран и снова продолжил разговор со своим собеседником. Казалось, это было самым важным для него занятием. Но вот мальчишка испугался. Да, он явно был напуган…

– Это уже началось, да? – спросил я Вестника, чувствуя, как от страха дрожат губы.

Три ослепительных тюльпана взошло посреди сонного белого царства. Сейчас там горело всё, и даже лёд.

– Нет, это ваши правители решили сопротивляться. И сбросили свои бомбы на первичный поселок дромонов. Что ж. Неудивительно. Вы не умеете договариваться между собой, как же вам договориться с теми, кто пришел со звезд и вовсе не похож на вас. А зря… Очень зря…

Я посмотрел в зал, и увидел, как улыбаются люди в военной форме. Это были недолгие улыбки. Очень быстро их сменило выражение недоумения. Было от чего. Взглянув на ближайший экран я увидел, как огненно-черная геена ядерных взрывов схлопывается, всасывается в какую-то точку, потом понял, что вижу те же взрывы, только будто в обратной перемотке. Через минуту там снова сияли снега.

– Не удивляйся – я же говорил, что дромоны – могущественная раса. Запустить время вспять – не такое уж тяжкое для них занятие. Со временем они надеются с помощью этого искусства утихомирить своё светило – пульсар. Пока что управление временем используется лишь на ограниченных территориях. Хотя этих знаний им достаточно, чтобы поднять по всей вашей планете мертвых, чтобы они пожрали всё живое. Но это уже они сами решат, как поступать, думаю, вам простят эту шалость…

– Мёртвые? Это как в кино? – я понимал, что Вестник не шутит, но не мог принять всё за правду. К дрожанию губ добавилось и дрожание рук. И я расплескал кофе.

– Нет, это так, как было во многих мирах, где река времени меняла русло. Принеси лучше ещё кофе. Вкусно. И воды. Скоро мне снова предстоит говорить со всеми… И скажи, – он остановил меня какой-то совершенно новой, какой-то вкрадчивой интонацией, – Фади, твоё имя, ты знаешь, что оно обозначает?

– Ааа… Нет, – признался я. – Вернее, слышал, что-то, но уже не помню…

– Это ничего. Я подскажу…

Ортон упрямо сжал губы. Это всё бред. Киношный. Фотошоп. Всё тот же гребанный балаган! Как будто экраны переключили на какой-то боевик с марсианами.

Как в то утро, когда он поглядел на экран и сперва решил, что кто-то включил очередной фильм-катастрофу с раздолбанными небоскребами. Это всё невозможно, потому что этого не может быть!

Лица стоящих рядом офицеров других стран нельзя было назвать растерянными, но вот недоверие в их взглядах присутствовало точно. Похоже, они все считали, будто то, что они видели на экранах, всего лишь какой-то трюк, а скорее даже – ошибка цифрового вещания, сбой в программе, переключившей изображение на реверс. Но потом пошли звонки. Сразу. У всех. И новости оказались даже хуже, чем произошедшее на экранах.

– Генерал! Утрачена связь с половиной наших станций слежения! Авиаразведка докладывает о каких-то изменениях ландшафта в штатах Орегон и частично в Калифорнии! Там будто бы образовалось два горных хребта, высотой до двадцати километров! Я не уверен, сэр, но так докладывают с дежурных бортов самолетов дальнего воздушного наблюдения… С МКС передают о невозможности проведения операции «Почтальон», поскольку объект «Оумуамуа» уже трижды изменил орбиту. Доставка боеголовок так же невозможна, наши стартовые площадки перестали существовать, там просто равнины, никаких следов атаки, взрывов, другого вмешательства! Волна землетрясений в центральных штатах… Кажется, что-то такое происходит в Китае и у русских, в районе Уральского хребта… В океане замечены аномальные волны, идут в сторону острова Йе…

– Вы там обкурились, или… – начал фразу, но тут же оборвал себя Ортон, потому что взглянул на выражение глаз русских. А там читалось многое. И главным было осознание, что всё происходит здесь и сейчас.

– Игорь Николаевич, а что значит – высота хребта увеличилась в десять раз?

– Помножьте на десять… Средняя, кажется, метров шестьсот, но на Северном Урале есть гора Народная, там почти два километра… В общем, от шести до двадцати. А не всё ли равно? Они меняют планету…

– Как вы сказали? Народная?

– С ударением на первое А. На комяцком, река называется, Народа-Из.

– А что это означает?

– Вы с ума сошли? Какая теперь разница…

– Ты знаешь, что означает твоё имя? – спросил он меня, я честно ответил, что нет.

И тогда он сказал, что Фади – значит Спаситель. То же самое, что Иисус, только на арабском, и что ему нравится это моё имя. Я бы удивился, но не успел, потому что вместо удивления пришел страх.

Ну, испугался-то я не Вестника. У них, у этих гостей, из-за которых весь сыр-бор, тоже как у нас на районе. Вначале выходит какой-то гном, и докапывается до сладкого туриста. Тот, естественно, толкает или даже бьёт гнома, и тогда откуда ни возьмись, появляется парочка громил, и предъявляют за младшего братишку. С гнома какие взятки, он валяется и визжит словно резаная свинья, и вроде как громилы в своём праве. А кто-то уже кричит «Полиция!». Жертве хочется замять конфликт любой ценой. Если хорошо поведет разговор, можно сойтись на сотне. Никакого принуждения, просьба. Поведет плохо – можно отжать и часики, и видеокамеру, и цепочку. Короче, вместе с этим Исмаилом из Моби-Дика явились ещё двое. Вот они-то и вызывали страх и прочие нехорошие всякие чувства. Потому что не были людьми. То есть, не отморозками, а – совсем. Потому что с другой, мать её, звезды, вот же нас угораздило.

– Ты это… – успел шепнуть Менаж перед тем, как я шагнул в сторону кафедры, – в глаза им не смотри-то. Мало ли. Вдруг у них, как у бультерьеров…

А то я не знаю. Первое правило. Чувствуешь, что не твой уровень, глаза в пол, семенишь ножками, говоришь тихо, уходишь быстро. Тут даже подойти было страшно. Позади кафедры, где Вестник ожидал свой кофе, появились две зловещие фигуры. И они были слишком непохожи на людей и всё, что я видел до сих пор, чтобы можно было признать в них разумных существ. Высокие. Очень, каждая в четыре метра. Что-то колышущееся, будто они кутались в черный туман, в котором мелькали четыре тонкие гибкие ноги и две конечности, схожие с лапами кенгуру, такие маленькие по сравнению с туловищем, ручки. Шея была вытянута метра на два, не меньше, и это придавало им сходство с нашими жирафами. Но там, где она заканчивалась, матово блестели огромные, будто оловянные маски, овальные, как мяч для регби, но раз в пять-шесть побольше. И на этих масках то появлялись, то исчезали пять черных пятен, будто глаза. А может, это и были глаза, тогда в страхе я не слишком пытался что-то понять, только хватал воздух ртом и глядел на эти страшные и странные фигуры, ожидая какого-то действия. Потом один из них переступил четырьмя конечностями и резко опустил шею, тоже оказавшуюся невероятно гибкой. Маска оказалась на уровне моего лица. И там разом распахнулись эти пятна глаз, ни зрачков, ни белков, ни ресниц, просто черные провалы, в которых клубился черный дым.

Я застыл от страха, окончательно утратив способность что-либо думать. Вот так же со мной было, когда громила Алибо приставил однажды нож к моему горлу. Это в кино герои умело отбивают руку с ножом, а потом побеждают нападавшего. Я же превратился в статую. Стоял и чего-то ждал, пока по шее вниз, к ключицам текла тонкая горячая струйка, и ещё одна такая же теплая – от паха вниз по ногам. А когда Алибо всё же опустил лезвие, я понял, чего я ждал. Я ждал, когда всё закончится. Мне было настолько страшно, что я был готов умереть, лишь бы не испытывать такого страха. Теперь всё повторялось точь-в-точь. Я замер, чувствуя, как гулко толкается в висках кровь, наподобие паровозного поршня. И ждал смерти. Но маска просто вглядывалась в меня, под громовое молчание зала. Сейчас всё, и потолок, и стены, всё давило меня, заставляло чувствовать себя маленьким, слабым и беззащитным.

А потом пришла обида, потому что я не виноват, что кто-то решил шарахнуть по каким-то ледникам ядерной ракетой. Но это как с клопами, с которыми я познакомился в ночлежке для бездомных, – если вас укусит один, вы начинаете давить всех сразу, хотя прочие вас не трогали. Потом пришелец повернулся к Вестнику, и они обменялись взглядами, будто провели короткий беззвучный разговор.

И Вестник кивнул, а потом шагнул к кафедре…

Вслед за первым изумлением пришло другое. Оно больше походило на шок. В первые секунды это было похоже на контузию, когда тебе как следует прилетело, в голове звон, и ты вроде бы видишь, что происходит, вот только не слышишь и ни черта не понимаешь. Ортон запомнил, как дрожала челюсть у Уотерса, и хотелось залепить ему пощечину. Ведь на них все смотрят. Смотрят – и злорадствуют. Калифорния и Орегон! Хотя, досталось не только им одним. Краем уха он уловил изумленную фразу китайского атташе по поводу исчезновения Тибетского нагорья. С Эверестом вместе. Что ж, кажется, проблема независимости Тибета решена. Раз и навсегда. Кто следующий?

А потом они увидели существо, которое вначале показалось Ортону родственником Чужого, из фильма Ридли Скотта, у того тоже были какие-то гибкие непонятные конечности и маленькие ручки, как у хищного динозавра. Вернее, перед ними одновременно появилось сразу два таких существа. Это было какое-то наваждение, столько невероятных новостей за один день не укладывалось в сознание, оттого разум пробуксовывал, наткнувшись на такое явное противоречие всего, что знал генерал с тем, что он сейчас видел.

Эти чудовища красовались на сцене недолго. Минуту, может, две, одно из них наклонилось к мальчишке арабчонку, и тот, похоже, пустил струю в штаны от страха, что ж, в такой ситуации простительно. Потом существо переместило свою зеркальную продолговатую морду к посланнику. Застыло так на несколько мгновений, и затем исчезло, будто его и не было.

Когда временная глухота прошла, Ортон побоялся всеобщей истерики. Но все-таки не зря сюда позвали именно их: по залу прокатилось несколько криков, но и всё.

Гнев – единственное иногда спасение, та искра, что способна вновь запустить разум. Но всё же его пришлось обуздать. Впрочем, имеет ли это хоть какое-то значение? Им явно дали понять, что они оказались лицом к лицу с силой, которую действительно не победить. Всю свою жизнь он знал, что это невозможно. Еще сегодня утром он знал, что это невозможно. Ещё восемь часов назад он знал, что такое невозможно. А теперь всё изменилось…

Президенту вряд ли нужно звонить – Сам наверняка уже спрятался в бункер. У Ортона не осталось родственников, которых следовало бы спрятать. Да это уже стало неважно. Минуту спустя Уотерс доложил, что связь пропала. Вся. Их отрезали от мира. Потом это же самое подтвердил посланец, сообщив, что предложение дромонов остается в силе, и земляне могут выбирать или резервацию у себя на планете, или новый дом, из которого им придется самим выжить прежних хозяев. Пожалуй, оставалось единственное.

Выбрать.

– Я предлагаю, – чуть дрогнувшим голосом сказал французский министр, – устроить дебаты для того, чтобы решить ситуацию наилучшим образом.

Дебаты, надо же. Регламент. А ведь, судя по всему, эти ребята собрались отправить нас в тартарары. Но в преисподнюю надо сходить цивилизованно, дискутируя, с чашечкой кофе в руке, думал Ортон.

– Кто желает высказаться?

Сначала пожелал чиновник Европарламента. Рассуждал он долго, красиво, так, что минут через десять все начали зевать. Для Брюсселя это было бы нормой – витиевато, много и ни о чем. Выходило из его рассуждений, что переселяться на отдельную территорию, которая многих не сможет вместить, противоречит принципам равенства и братства, как и нападение на суверенное население другой планеты, но что именно он предлагает, так никто в зале и не понял. В конце концов, ему вежливо напомнили, что он тут не один. Следующим был француз. В своем красноречии он даже превзошел предыдущего оратора. И полностью совпал с ним в выводах. То есть – не сделав никаких предложений, повторил, что ни один из предложенных инопланетной расой вариантов категорически не подходит. Ортона, и не его одного, это начинало бесить.

На трибуну легко вскочил министр обороны Израиля. Он рассусоливать не стал.

– В тридцать восьмом прошлого века моему прадеду в Польше умные люди сказали, что становится все хуже и надо бежать. Мой прадед решил, что он самый умный, и не побежал. Думаю, вы себе представляете, чем это закончилось. Так что у меня одно предложение – улетать, пока нам это позволяют. С местным же населением… мы договоримся.

– С Палестиной уже договорились, – буркнул кто-то с задних рядов, а слева от Ортона прошептали на русском: «Если в кране нет воды…»

Ортон даже мог бы его понять. Черт, он всегда мог понять здоровую паранойю.

Но перед этим клоуном… Да что клоун! Сами инопланетяне! Тот из них, что проявил интерес к арабчонку. Инопланетная скотина! Он даже не поговорил с присутствующими в зале. Он даже… Да ему плевать! Он… Выходит, вот так они нас видят. Займут нашу землю, а того, кто будет очень хорошо себя вести – заберут к себе и будут вот так на поводке водить по чужим планетам…

Поняв, что теперь вся судьба мира находится только в их, и ничьих больше руках, публика в зале закипала, как кофе в турке, наверх пошла пена старых обид, и один за другим раздавались голоса:

– …соглашаться на эвакуацию…

– Если они еще предлагают… Если не передумали…

– Зря, зря мы кинули эти бомбы…

– А все эти, мировые жандармы…

– А как же та, другая раса? – звонко спросил кто-то. – Может, не всё так плохо?

– Да, неужели не договоримся?

Не договоримся, мрачно подумал Ортон. Но его, потомка первых поселенцев Айовы, которые когда-то выбили оттуда индейцев, это не пугало.

Трясущийся Менаж, убегавший из зала по какой-то надобности, вернувшись, рассказал мне, что там, за стенами замка, совсем рядом с островом, выросли волны – высотой до неба. Замерли и стоят стеной вокруг Йе, будто что-то их удерживает. Вода журчит, нагоняет жути, говорил Менаж, будто с этих водяных гор стекают ручьи. И что нас отрезали от мира. Вот ведь глупость. Вода стекающая с воды. Но вслух я такого не сказал. Всё же я был благодарен старику, если бы он меня сюда не притащил, я бы даже не понимал, что наступает конец света. А ещё я отметил, что теперь Менаж не боялся подойти к Вестнику.

– Ты это… – шептал он мне на ухо. – Замолви обо мне словечко перед своим другом, ладно? Вдруг выгорит, и кому-то удастся спастись… А если нет, хотя бы за дочь мою и её мужа, я своё пожил, но они… Ты сам видел, красивая пара…

Я видел. Пара действительно ничего. И жених приятный, не доставал меня глупыми просьбами, не корчил главного. Но с чего это Менаж решил, что я с Вестником могу быть друзьями? Оказалось, не зря он пробыл дворецким два десятка лет. Умел, ох умел старик в людях разбираться.

– Что ж, скоро всё закончится, – сказал мне Вестник. – Но ты не бойся.

– Это почему? Всё случится очень быстро? Мой друг сказал, там волны, если обрушатся… Но лучше, наверное, застрелиться, у охраны есть оружие, так что…

– Волны – чтобы гасить вибрации. Там сейчас трясет землю так, как давно уже не трясло. Это же не просто – горы новые выращивать. Они делают что-то вроде лопастей, будут разгонять землю, или как-то на атмосферу воздействовать, я не знаю, хотя видел такое пару раз. Где-то убираем, где-то добавляем. Как дети из пластилина лепят новые домики из старых…

– А может, наши согласятся на резервацию? Может, это ещё не конец?

– Не согласятся, я вижу их мысли. Или всё, или ничего, так многие решали. Мы, конечно, возьмем с собой часть населения, дромоны – не изверги. Есть места, где обитают представители разных цивилизаций…

– Это как в заповедниках дикие животные, да? Как обезьяны или всякие тигры?

– Каждой твари по паре, помнишь такое? Я вот помню… Я стар, Фади, очень стар. Я помню те времена, когда люди летали на крылатых ящерах и плавали под водой в чреве огромных животных. Я помню тот потоп… Тот, кто выбрал меня, спас многих. И ты спасешь многих. Не сейчас. Сорок поколений спустя вы вернетесь на землю, и будете строить новый мир. А ты встанешь на моё место… потому что я выбираю тебя.

– Но кого же мне придется спасать, если сейчас вы всех уничтожите? А эти ваши правители, или кто они такие, что появлялись только что, они…

– Они совсем не правители, – тут Вестник засмеялся, хотя, чего смешного в том, что вот-вот исчезнет целая цивилизация? – Это обычные работяги, инженеры, которых отправили вперед, подготовить планету к прибытию капсул с переселенцами. По дороге мы наткнулись на другую планету, которая вполне могла бы подойти людям, но по каким-то там спектрам их солнце не подходит самим дромонам. Кстати, по той же причине они не могут остаться на Земле навсегда. Так что для них это тоже вынужденная мера. Звезды они переделывать не умеют. Пока не умеют. И я убедил их спасти часть землян. Совсем небольшую часть. Я хотел спасти всех, но мне сказали, что это займет много времени, и его не хватит на выполнение основной работы. Пульсар не станет ждать, он уже оживает. А нам потребовались бы десятки рейсов с Земли на новую планету. Тогда я попросил, чтобы спасли хотя бы маленькую часть, тех, кого можно будет отправить одним рейсом. Но дромоны предложили вариант с резервацией, чтобы проверить, а вдруг у вас и в самом деле настолько развитая цивилизация, готовая к межзвездному братству, что есть смысл вызвать другие корабли и попытаться осуществить массовую эвакуацию. Но вы оказались не готовы. И приняли неверное решение. Мне жаль, Фади.

– И что же? Теперь совсем ничего нельзя сделать?

– Уже ничего. Давай. Приглашай своих друзей, кого бы ты хотел видеть рядом на далекой-предалекой планете, и начинать строить с ними новый мир. И пусть они тоже решат, кого захотят взять с собой. Там вы обретете возможность жить долго, очень долго, как написано в ваших древних книгах. Ну, а ты проживешь дольше всех, ты переживешь поколения, и настанут времена, когда всю правду будешь знать только ты один. Ведь люди быстро забывают своё прошлое…

Что ж, для меня это очень хорошее предложение. Мы ведь всё равно мечтали покинуть свой дом. Я, моя семья, семья дяди Аббаса… Не получилось в Европе, ладно, для нас нашелся другой, далекий мир. Ну и Менажа захватить, с дочкой и зятем. А ещё пацанов с района, того же Биг-Мака, куда же новому миру без смотрящего? Ученных, наверное, всяких, в общем, нам не привыкать пытаться куда-то стремиться, и всё менять в своей жизни. Проживем и среди звезд…

– Вестник! Я согласен! Да и выхода у меня…

– Ну и замечательно, – прервал он меня. – Тогда завари нам вместо кофе чая, когда-то я любил его пить по утрам. Давно. Очень давно. Зеленый, немного сахара. Можно листик мяты, если найдется, спасибо…

Владимир Венгловский

Елена Щетинина

Сквозь время

Галактики разбегаются, и это вызывает тревогу. Пройдет какая-нибудь сотня миллиардов лет, как на месте россыпи звезд останется лишь кромешная тьма. Затихнут последние квантовые флуктуации. Вселенная окажется пустой и одинокой.

Я смотрел в стоящий передо мной бокал с «Черной Мэри» цвета пустой Вселенной и видел плавающее в его глубине нечто маленькое и живое. Оно слабо шевелило лапками и определенно собиралось сдохнуть в моем коктейле.

– Выпить! Мне срочно надо промочить горло! Все! Расступитесь!

В бар ворвался Джошуа Проныра и, растолкав вялых утренних посетителей, рухнул за стол напротив меня. Потом схватил мой бокал и одним махом его осушил.

– К-хе! – поперхнулся он, выпучив глаза. – Что ты за гадость пьешь, Сократ? Какой сегодня год?

– Коктейль стоил мне целых пять кредитов, – сказал я, с интересом наблюдая за Пронырой. – Год? Часы на стене все еще висят.

– Не вижу ни… кхе-е! – вновь закашлялся Проныра.

– Две тысячи четырехсотый по зэ и. И называй меня сегодня Ницше, Джошуа. Прекрасный вечер, тебе не кажется?

Проныре не казалось. Он засунул себе в рот руку, продемонстрировав при этом ряд остро заточенных зубов, достал и теперь, прищурившись, разглядывал зажатую между большим и указательным пальцами дергающуюся лапку. Затем хмыкнул и щелчком отправил ее в полет к окну.

Я проследил взглядом, восхитившись идеальной кривой Кеплера – умения производить впечатление у Проныры было не отнять.

За пыльным окном открывался грандиозный вид ночного неба над Альдебараном. Звезды сияли, и фиолетовый спутник, поэтично называемый в этом захолустье Задом Павиана, окрашивал закат в сиреневые тона.

– Значит, нормально кэп синхронизировался, – сказал Проныра. – Представляешь, смогли вернуться на целых сто лет назад. Я же спешил. К тебе спешил, кстати. Знаю, что ты неплохо заплатишь за эту информацию.

Он перегнулся через стол и заговорщицки задышал мне в лицо, отчего стал еще больше похожим на крысу. Не хватало только шевелящихся усов и длинного голого хвоста.

– М-лайнер в фазе максимального резонанса, друг. Появился у Креста. Кэп засек, когда мы пролетали мимо. Новенький, м-нэ! Пальчики оближешь. Самый смак. Заходи и бери, что хочешь.

– Как ты сказал, он называется?

– Я говорил? – нахмурился Проныра и пошевелил несуществующими усами. – Нет, не говорил. «Звездная ласточка», друг.

«Звездная ласточка».

Я откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

– Ты уснул? – спросил Проныра.

– Сколько ты хочешь за координаты? – задал я встречный вопрос.

Проныра задумчиво пошамкал пустым ртом и сказал:

– Не деньги. Нет, я хочу большего. Долю в добыче. Ты ведь не против маленькой доли для бедного странника? Может, и не маленькой, а? Ты ведь возьмешь меня с собой, Ницше? На корабле же есть что-то ценное, правда?

Иначе бы ты столько его не искал. Тебя выдают глаза, друг, в них горит алчность.

– Не алчность, Проныра, в них горит надежда. Пошли.

Проныра с сожалением повертел бокал и вернул на стол, дополнив ряд пустой посуды.

– Так что, берешь меня с собой?

– Беру.

Я вышел на морозный воздух. Небо казалось бесконечным и плавно переходило в Млечный Путь. Стоило посмотреть вверх, как ты сразу начинал тонуть в этом пространстве до головокружения и заплетающихся ног.

– Не падай, – сбросил со своего плеча мою руку Проныра.

– Я не падаю. На «Ласточке» нечего брать, так и знай.

Между высоких горных пиков был зажат маленький космодром, где стоял мой «Арлекин». На вершинах гор загорались огни ионного сияния, скатывались по склонам, словно горящие камни, и беззвучно исчезали в разлившемся у подножий сизом тумане. На боках моего межзвездника вспыхивали желтые отблески.

– Так что же ты тогда ищешь? – растерянно спросил Проныра.

– Он ищет «Звездное семя»! – хрипло ответили за спиной.

Я обернулся. У входа в бар стояли трое. Один из них был настоящим великаном – это, а еще характерная осанка выдавали в нем выходца с Протея. Перед собой он держал, словно дубину, индукционное ружье, больше похожее на ручную пушку. На лице застыло зверское выражение, усугубляющееся сломанным носам и порванной губой. Интересно, как долго успел прожить тот, кто поднял на протейца руку? Его напарник – маленький и верткий абориген с Гипербореи – выглядел полной противоположностью. Особенно с этой невинной и добродушной улыбкой. Далеко же малыша занесло от родины. Поселенцы Гипербореи живут в ледяных домах над вечной мерзлотой и охотятся на снежных птиц. И еще они утверждают, что не являются потомками землян. Но вот это уже вряд ли. Мы давно расселились по всему космосу.

А эти лилипуты – великолепные профессиональные убийцы.

Гипербореец легко и непринужденно жонглировал стилетом, улыбка выглядела оскалом хищника Казалось, еще мгновение, и мелькающий между пальцев клинок упадет на промерзшую землю. Но стилет вновь и вновь возвращался на ладонь, как послушный зверек. Ждущий свою снежную птицу, в чьем бы обличие она ни оказалась.

Третьего человека, стоящего чуть впереди контрастной парочки, я когда-то знал.

– Привет, Ичи-сан, – ухмыльнулся Хи-Мори, скрестив руки на груди.

– Меня зовут Индиана, – улыбнулся я в ответ. – Вы меня с кем-то спутали.

До «Арлекина» метров пятьдесят, добежать не успею.

– На «Звездной ласточке» ты был тайм-штурманом. Он был тайм-штурманом, – повернулся Хи-Мори к Джошуа Проныре. – Причем одним из лучших в земном флоте.

Проныра оскалил в ответ острые зубки.

– Он мог провести межзвездник по тонкой грани так, что искажения времени на выходе почти не было. Этот парень чувствовал колебания лучше, чем кто другой. Как же тогда получилось, что «Ласточка» попала в резонанс? Чья вина? – Хи-Мори шагнул ко мне.

Над нами было бездонное небо. Катящиеся по склонам гор ионные вспышки отражались в серых глазах Хи-Мори.

– Случайность, – сказал я, отступая.

– Случайностей не бывает. Двигатель искажения попадает в резонанс лишь в трех случаях. – Хи-Мори вынул из кармана старый потертый револьвер и выщелкнул барабан. – Раз! Временная буря. Редко, но случается. Очень редко. И только у растяп, которые не изучают сводку.

Не наш вариант. Два! – Он вытащил патрон из одной каморы и защелкнул барабан обратно. – Техническая неисправность. В такие сказки я давно перестал верить на кораблях класса «м-лайнер». И, наконец, три! – Хи-Мори прокрутил барабан. – Саботаж. Эта версия кажется мне наиболее вероятной.

Он поднял револьвер. Дуло смотрело мне между глаз.

– Я всегда оставляю врагу шанс, – произнес Хи-Мори. – Один из шести, тебе хватит. Вдруг ты окажешься везучим? Ты хотел украсть «Звездное семя» уже тогда, помнишь?

Я помнил.

* * *

Я все помнил.

Я чувствовал вибрацию двигателя искажения, как дыхание, как песню «Звездной ласточки», стоило лишь приложить к обшивке ладонь и стоять, закрыв глаза. За бортом – бесконечность пространства. Здесь – мой маленький гравитационный мирок.

– Какое по счету у тебя перемещение, Ичи-сан? – спросил Хи-Мори, опуская чашку с чаем на тайм-сканер.

Вторую он держал в руке. По кабине расползался запах крепкого пуэра. Хи-Мори пронес на корабль картину, сделанную из чаинок, и каждый раз отламывал от нее по кусочку. Теперь никто не мог определить, что было изображено на ней изначально. По моему мнению – репродукция «Ивана Грозного, убивающего своего сына». Кто-то говорил, что «Герники» Пикассо, кто-то – что «По реке в день поминовения усопших» Чжана какого-то там. Сам Хи-Мори на этот вопрос только хитро улыбался. Сколько ходок он уже с нами? Кажется, мой помощник на «Ласточке» не так давно. На Кинтарре он точно уже был. Помню, как он стрелял по живым камням из своего револьвера. Панцири этих безобидных созданий лопались со звоном разбивающихся чашек.

– Какое перемещение? – переспросил я. – Не знаю. Может быть, пятидесятое. Может быть – сотое. Какая разница? Почему ты называешь меня Ичи[8]?

– Потому что ты и есть первый, сэнсей, а я всего лишь второй. Но я еще новичок, а у тебя вся жизнь прошла в космосе. Где-то пробегают тысячи лет, где-то человек успевает лишь вдохнуть аромата чая. – Хи-Мори втянул витающий над пуэром дымок и зажмурился. – А ты все летишь и летишь. Разве тебе не хочется осесть на какой-нибудь планете?

– Не думал об этом.

Я забрал чашку, чтобы проверить показания тайм-сканера. Отклонения, расстояние, синхронизация с абсолютным временем по земному исчислению… При особом мастерстве можно поймать нужную волну и даже вернуться в прошлое Вселенной. Мне казалось, что я могу вести корабль и без этих данных. Но это обманчивое чувство. Первые признаки сумасшествия тайм-штурманов. К нему рано или поздно приводит эйфория во время скачков искажения.

– Я бы так не смог, – пожал плечами Хи-Мори. – Вот заработаю достаточно денег и куплю себе домик где-нибудь на периферии. Знаешь, такой, с цветочками на подоконниках и собачкой во дворе. Ну, или какой другой тявкающей тварью, – добавил он, подумав.

«Ласточку» тряхнуло, на мгновение уменьшилась гравитация, капли чая поднялись над чашкой и тут же рухнули обратно.

– А ведь рядом такой груз, – произнес Хи-Мори, глядя куда-то мимо меня. – Хватит не на один домик, и даже не на одну планету. Ты бы мог прожить спокойно всю оставшуюся жизнь со своей Анной-Марией.

Я закрыл глаза. Откуда-то издалека донесся голос моего напарника.

– Прости, я забыл, что она была на «Онимуше».

Попавший в резонанс межзвездник обречен носиться по пространству-времени, словно безумный маятник. Синхронизировать его уже невозможно. Это знают все. Вперед на сотни лет, а потом назад, к месту катастрофы. Снова вперед на тысячи лет, и опять назад. Туда и сюда, с небольшими остановками-зависаниями, пока не остановится окончательно. Не превратится в Летучего голландца космоса с командой мертвецов или безумцев на борту. Порой такие корабли даже находят. На чье-то счастье, на чью-то беду.

Но лишь если резонанс был не максимальным. Межзвездники класса «м-лайнер», оснащенные мощным двигателем искажения, при максимальном резонансе после всех своих остановок-зависаний отбрасывает к концу времен, в полную пустоту. Оттуда, откуда невозможно вернуться, потому что больше нет гравитационных меток. Они все там – мертвые корабли разных рас со всех времен, замершие в вечной пустоте. И среди них земной корабль «Онимуша»…

Я почувствовал, как чашка с горячим чаем обжигает ладонь. Я выронил ее, и она ударилась о пол, разлетелась на осколки.

И тут произошел запланированный скачок.

Слишком долгий. Дольше, чем мы рассчитывали.

«Звездная ласточка» ушла в резонанс.

Лишь я и Хи-Мори в тот момент находились в сознании – остальная команда спала. Это наша работа – бодрствовать во время скачков, принимая на себя все эффекты искажения. Наша работа.

Наверное, мы проживаем во время этого целые жизни. Мгновения для всей команды и тысячи лет для тайм-штурманов.

Окружающее смазалось.

Казалось, мое тело исчезло.

Я был одноклеточным созданием, выбравшимся на берег океана.

Ящерицей, оставляющей первые следы на песке.

Птицей, взмывшей к небу.

Это должно было продолжаться вечно. Хотелось, чтобы это продолжалось вечно. Эйфория, свобода и солнце.

Где-то далеко внизу извивалось и стонало от удовольствия мое тело.

Я шел по песку, и Анна-Мария шла мне навстречу.

«Тебя же здесь нет, – сказал я. – Ты всего лишь плод моего воображения».

«Кто знает?» – пожала она плечами.

«Скажи, что это случайность. То, что произошло с «Онимушей». Ты же не могла…»

Анна-Мария не ответила, лишь взяла меня за руку. Ее прикосновение было холодным, словно у мертвеца.

«Я говорила, что не могу остаться с тобой. Кельвин бы не понял».

«К черту твоего капитана! Зачем ты это сделала?!»

«Что, вышла за него замуж?»

«Нет!»

«А! Ты про «Онимушу»! Все мы уходим, рано или поздно. Твой помощник…»

«Что?»

«Они начали подсылать к нам надсмотрщиков. Наблюдателей, чтобы вывести из строя обезумевших тайм-штурманов, если понадобится. Знаешь, во время прыжков мы не чувствительны ни к боли, ни к психическому воздействию. Нас можно остановить лишь одним способом. – Анна-Мария прикоснулась холодным пальцем к моему лбу. – Пусть они не такие опытные тайм-штурманы, как мы, но они молодые и здоровые, еще не испытавшие всей побочки от скачков. В случае малейшего подозрения, что мы можем ввести корабль в резонанс, у них есть четкие инструкции. Они не помощники, они убийцы».

Я вспомнил разлетающиеся на куски и жалобно пищащие камни.

«Но ты же жива!.. Твой напарник… Ты жива, скажи?!»

«Я успела первой, – отвернулась Анна-Мария. – А может быть, и нет. Я же сейчас в конце времен, а здесь лишь плод твоего безумия. Надеюсь, ты с умом используешь мой подарок. Не повторяй мой путь».

Она растаяла в лучах солнца, а я вернулся в свое истерзанное тело.

Мой напарник лежал без сознания. Большой скачок. Слишком сильная нагрузка на психику. Не все выдержат. Даже не все тайм-штурманы. Кое-кто окажется безумцем после такого скачка. Кто-то выживет и будет выглядеть вполне обычным. Но прежним не останется никто.

Я приподнялся и посмотрел на тайм-сканер. «Ласточка» попала в максимальный резонанс, прыгнула на сотню парсеков и пятьдесят тысяч лет вперед по земному исчислению. Мы скоро встретимся, Анна-Мария.

Дрожащими руками я вынул из-за пазухи металлическую коробку. Открыл с третьей попытки и достал одного из спящих жуков. Оживая, тот задергал лапками, и я перерезал его надвое перочинным ножом. Теперь нужна вода. Обязательно нужна вода, иначе я его не проглочу. Чашка Хи-Мори осталась целой, и я опустил жука в еще горячий чай. Лучше, конечно, в спирт, но сойдет и чай. Едва не подавившись, я проглотил биоморфа.

Хи-Мори застонал и заскреб пальцами по полу. Мне захотелось сломать его тонкую шею.

Я помнил и это.

* * *

Да, я все помнил.

– Думаю, что это ты ввел «Ласточку» в резонанс, – ответил я, глядя в глаза Хи-Мори.

Он не посмеет спустить курок. Или посмеет?

– М-да? Не помню. Но в любом случае, – сказал мой бывший убийца, – информация о местоположении корабля принадлежит мне, а не вам с крысенышем. Конкуренты нам не нужны.

Щелк! Хи-Мори нажал на спусковой крючок. Проныра дернулся и дико завизжал, зажимая раненую руку. В последний момент он успел схватить оружие Хи-Мори, и пуля навылет пробила его ладонь.

– Черт! Черт! Он мне руку прострелил!

Проныра сжался, словно пружина, и, прежде чем Хи-Мори наставил на него револьвер, бросился в атаку, сбивая его с ног. Стилет гиперборейца просвистел в воздухе – и звякнул о лед.

Он промахнулся! Я задохнулся от удивления. Гипербореец реально промахнулся! Или это Проныра двигался слишком быстро?

А великан все еще опускал свое ружье. Идиот! На таком расстоянии он уничтожит нас всех! Проныра оторвался от шеи Хи-Мори и гигантскими обезьяньими скачками помчался к «Арлекину». Его рот был запачкан кровью.

– Убейте его! – кричал Хи-Мори, зажимая прокушенную шею.

Я бросился следом за Пронырой, ощущая, как великан целится из индукционного ружья. Сейчас выстрелит!

Вжух!

Я упал, перекатился в сторону, вскочил на ноги и вновь побежал к кораблю. Позади ломался лед, и выплескивались фонтаны воды и пара. Вслед что-то орал Хи-Мори, но мне уже было все равно.

Спасены!

Успели!

Я рухнул в кресло пилота и врубил аварийный старт. Меня вжало в мягкое сидение. Царапая пол когтями, до соседнего кресла дополз Проныра.

– Что это было? – верещал он. – Что со мной, черт возьми, было?! Я, правда, вырубил этого типа? Вы, что, оба с «Ласточки»?

Он держал перед собой раненую руку. Окровавленные пальцы изрядно дрожали. Дыра от пули в центре ладони медленно затягивалась.

– Слушай, у меня разве были когти? Нет, реально, разве у меня были когти?!

Планета – белый мирок, с серыми кляксами гор – осталась позади. В ее атмосфере вспыхнула и погасла искорка – это стартовал отправившийся в погоню межзвездник Хи-Мори.

– Координаты, – потребовал я.

– Ты меня не выбросишь? – заскулил Проныра, сжимая свою дрожащую ладонь.

– Не мели ерунды! Координаты, быстрее!

Проныра, захлебываясь, продиктовал, и я ввел данные. Теперь оставалось ждать, пока система настроится на ближайший большой источник гравитации – местную звезду, и сможет произвести скачок. Самый быстрый из возможных – здесь уже не до корректировки искажения во времени. Лишь бы уйти от погони.

– У меня не было когтей! – продолжал гипнотизировать свою руку Проныра. – Смотри, она заживает! Я всемогущий!

Он закрыл глаза и откинулся в кресле.

– Ты проглотил биоморфа, – сказал я. – Который предназначался мне. Лошадиную дозу.

– Твою мать, – не открывая глаз, произнес Джошуа Проныра.

* * *

Они использовались во Второй Эриданской войне полвека назад. С тех пор технология биоморфов, превращающих человека в пристанище инопланетных организмов, была под запретом.

«У тайм-штурманов они убирают побочку от скачков, – когда-то сказала мне Анна-Мария. – Это если привыкать постепенно. Даже во время эйфории ты сможешь ясно контролировать свои действия и не сойдешь с ума. Никогда. Но если принять сразу большую дозу – произойдет то же, что с отрядом Дельмаха. Помнишь?»

«Не помню. Но у них не было выбора».

Тонкая ткань комбинезона обтягивала ее груди. На ладони Анна-Мария держала жука, отливающего цветом холодного металла. У жука было восемь лап и блестящие золотые глаза.

«Ты меня не слушаешь. Начинать надо с малого. С четверти. Через полгода можно перейти к половине. Но не стоит принимать целиком. Ты же знаешь, что антидота не существует».

Жук задергал лапками и попытался вгрызться в ее ладонь. Он не хотел быть дозой.

«Десять лет на каменоломнях Квинта, – сказал я, глядя на него. – Если найдут. Или в болотах Гоморры. Мне не нравится ни то, ни другое».

«Это если найдут. – Анна-Мария сжала ладонь, хрустнув биоморфом, и вплотную придвинулась ко мне. – Я не хочу, чтобы их у тебя нашли».

* * *

Я тряхнул головой, прогоняя воспоминание.

– Теперь ты оружие, Проныра. Живое оружие.

«Пока еще живое».

Его рана покрылась розовой кожицей, под которой что-то копошилось. Я протянул руку, схватил ползущего у Проныры по лбу родившегося биоморфа и спрятал в металлическую коробку. До скачка оставалось несколько минут.

– Дай мне психоцил, – застонал Проныра.

– Сегодня он тебе не нужен.

– Дай! Почему? Почему не нужен? Я не выдержу без него! А-а-а!

Скачок.

Окружающее смазалось.

Звезды перестали существовать.

Космос перестал существовать.

Остались только большое солнце, берег моря и я.

Я шел по песку, и теплая вода касалась моих босых ног.

Анна-Мария шла навстречу. Но чем ближе она подходила, тем я отчетливее видел, что это не Анна-Мария, а Проныра. Мертвый Проныра с неподвижными стеклянными глазами.

«Ты меня убил, – сказал он. – Твою мать, Ницше, ты меня убил».

«Ты сам выпил то, что тебе не предназначалось. И называй меня Дельмахом».

Проныра посмотрел на солнце.

«Когда я вернусь, я ведь уже не буду человеком?»

Я пожал плечами.

«Твой друг упоминал «Звездное семя». Это то, о чем я думаю?» – спросил Проныра.

«Я еще не научился читать чужие мысли, но я стараюсь. Да, это именно то, о чем ты думаешь».

Испаряясь за миллиарды лет, черная дыра не исчезает полностью. На ее месте остается сконцентрированная информация – кристаллические объекты, нарушающие все законы физики. Одного их кубического миллиметра хватит, чтобы обеспечить чистой энергией целую планету на год.

Но на что способен кристалл размером с кулак? «Звездное семя» нашли на месте гибели карликовой галактики между Млечным Путем и Малым Магеллановым Облаком. Случайность. Удача. Рок.

«Ньюк индастри» узнала об этой находке первой, обогнав своих конкурентов в гонке слива и перехвата информации. «Звездная ласточка» – на свою удачу или беду? – подвернулась под руки и была нанята, чтобы доставить груз под строжайшей защитой на Медею. Там, в пещерах под толщей вулканического стекла, располагались научные лаборатории корпорации.

Поговаривали, что это «Ньюк индастри» финансировала повстанцев на Эридане. Если так, то «Звездное семя» действительно предназначалось для войны. Но «Ласточка» ушла в максимальный резонанс вместе с грузом и командой. Пятьдесят тысяч лет в будущее и пятьдесят тысяч лет назад. Первое колебание. Следующий скачок после такого будет слишком велик, чтобы присутствующие на борту не превратились в стаю безумцев.

Да, я помнил, что было потом.

«Что ты делаешь?» – прохрипел очнувшийся Хи-Мори.

Я разжал руки. На его шее остались следы от когтей.

«Вставай! Мы в максимальном резонансе. Сейчас зависли в обычном пространстве. Бежим! К капсулам, быстрее!»

«Звездное семя!»

Я схватил его за плечо, Хи-Мори вскрикнул.

«К черту семя! Спасай свою жизнь! Корабль вот-вот уйдет в новый скачок!» – прошептал я.

Уже в спасательном отсеке, когда мы тащили за собой большую часть команды и хохочущего капитана, я поспешил к последней капсуле, подальше от Хи-Мори. Не хотелось давать шанс своему убийце.

* * *

«Звездная ласточка» была похожа на птицу, которая собирается расправить крылья. Но это лишь форма – межзвездник не предназначался для полетов в атмосфере и посадки на планеты. Корабль был космическим странником. Моим прошлым. Моим домом. Звездным ульем с прилепленным к корпусу множеством грузовых отсеков и шлюпок.

Среди этого нагромождения мусора у одного из шлюзов цеплялся корабль Хи-Мори.

– Мы опоздали, – сказал Проныра.

Он сидел, привязанный ремнями к креслу. Под кожей на его руках пробегали волны. Черты лица искажались.

– Нет, – улыбнулся я. – Мы успели вовремя.

– Выпусти меня! – захныкал Проныра. – Освободи.

– Тоже нет. Помнишь, что случилось во время Второй Эриданской с отрядом Дельмаха?

– Не помню, освободи.

Проныра походил на маленького обиженного мальчика.

«Арлекин» плавно пристыковался.

– Жди здесь, – скомандовал я, выходя наружу.

– А у меня есть выбор? – визгливо бросил мне вслед Проныра.

– Выбор есть всегда.

Это сказал Хи-Мори. Он стоял в коридоре сразу за шлюзом и сжимал в руках револьвер. За его спиной находились великан и гипербореец. Причем второй явно жаждал реабилитироваться за прошлый неудачный бросок стилета. Он больше не улыбался.

– Выбор жить и выбор умереть. – Хи-Мори выщелкнул барабан и вынул один патрон. – Это твой шанс, сэнсей.

Брошенный на пол патрон покатился мне под ноги. Хи-Мори всегда тяготел к пафосным сценам. Я молчал и смотрел в потолок. Потолок был затянут паутиной. Удивительно, как эти твари проникают на корабль даже после обеззараживания груза.

Как все неудачно вышло. Они засекли нас еще на подлете.

– Целый год жизни, – покачал головой Хи-Мори. – Мы шли на форсаже, чтобы успеть к «Ласточке» раньше вас. Ты знаешь, что такое идти на мать его форсаже? Представляешь – целый чертовый год жизни коту под хвост. А тут такая досада.

– Какая досада? – опустил я взгляд.

Хи-Мори защелкнул барабан. Зрачок револьвера гипнотизировал.

– Хранилище со «Звездным семенем» пусто. Ты ведь знал об этом? – спросил Хи-Мори.

– Может быть, – улыбнулся я в ответ.

Спасательные шлюпки в моей памяти выстреливали одна за другой и терялись в черноте космоса. Звездные крысы, бегущие с корабля перед большим скачком. Я уходил на последней из них. Вернее, должен был уйти.

– Ты ведь тогда остался на «Ласточке», – сказал Хи-Мори. – Выпустил пустую шлюпку, чтобы все подумали, что ты улетел, а сам остался здесь и вскрыл хранилище со «Зведным семенем». Но как ты смог пережить большой скачок и не обезумел?

– Все мы немного безумны, – сказал я – Кто больше, кто меньше.

За моей спиной раздались хрип и сипение.

* * *

Шлюпки разлетались, как горошины из стручка. Я-из-прошлого брел по коридору, ощущая, как вибрирует ушедший в резонанс двигатель «Ласточки». Во рту шевелился биоморф. Я сжал зубы, и его панцирь хрустнул. Черт возьми, как же было трудно его проглотить! В металлической коробке оставалось еще несколько спящих жуков. Я проглотил следующего из них и опустился на колени. Перед глазами все плыло. Может быть, это уже начался большой скачок, но я находился в сознании.

Когда-то так привыкали к змеиному яду – глотая его понемногу, все увеличивая порцию, приучая себя к смертельным дозам.

Я полз по коридору к хранилищу, в котором находилось «Звездное семя».

Врешь, я остался человеком!

Я – это безумный капитан «Ласточки», у которого я успел стащить ключ активации хранилища. Я – это Хи-Мори, жаждущий получить «Звездное семя» для себя.

Я – это множество людей, оставшихся в зависших кораблях Одинокой Вселенной.

И я-который-был-всеми полз, царапая пол острыми когтями.

* * *

– Как ты смог вернуться? – спросил Хи-Мори.

– Слишком много вопросов, – прохрипел я.

– Было еще несколько зависаний, да? Тебя кто-то подобрал? – нахмурился Хи-Мори. – У входа в третий шлюз мы нашли несколько скелетов. Это были мародеры, охотники за сокровищами. Знаешь, многие пытаются поживиться такой добычей. Считают, что найденное оправдывает риск вот-вот вот уйти в новый скачок вместе с кораблем. Так вот, мародеров кто-то убил. Разорвал на части, хотя они были неплохо вооружены. Бр-р-р… Жуткое зрелище. Знаешь, а их межзвездника не было ни у одного шлюза. Кто бы мог его забрать, Ичи-сан?

– Называй меня Джеком, – сказал я. – А ты жулик. Спорим, что в твоем револьвере все шесть пуль на месте?

Хи-Мори опустил револьвер и улыбнулся.

– Куда ты дел «семя»? Говори быстрее, мы рискуем уйти в последний скачок.

Я вытащил из кармана сверток.

– Ты это ищешь?

Хи-Мори вскинул револьвер и выстрелил. Надо отдать должное – это было проделано довольно неожиданно. Но я успел уклониться и прижаться к стене. По кораблю прокатилось эхо выстрела. В кабине «Арлекина» раздались вой и звук рвущихся ремней.

Я зажмурился. Биоморфы реагируют на резкие звуки. И никогда не трогают своих.

Мимо прокатился горячий ревущий комок. Меня обдало колючим воздухом. Туннель заполнился удаляющимися криками. Где-то ухнул выстрел индукционного ружья, мои волосы зашевелились от статического электричества, и все затихло. Я открыл глаза.

На потолке догорали обрывки паутины. Пепел опускался на лежащего в луже крови Хи-Мори. Рядом на полу валялся сломанный стилет гиперборейца. Кровавые потоки тянулись в темноту туннеля. Где-то вдали одиноко мигал светильник, сменяя свет и тьму.

В узком коридоре Проныра, или, вернее, тот, в кого он превратился, не оставил противнику ни единого шанса.

Хи-Мори приподнял голову и что-то произнес.

– Что ты сказал?

Я наклонился. Мои когти процарапали обшивку «Ласточки» и втянулись обратно под кожу. Хи-Мори вновь спросил одними губами:

– «Звездное семя»… У тебя… Зачем ты вернулся?

Я поднял револьвер, выщелкнул барабан и хмыкнул. Так я и думал.

– Мне подошел бы любой м-лайнер в фазе максимального резонанса. Но я рад, что это оказалась «Ласточка». Это ведь мой дом. Приятно, когда у тебя есть, куда вернуться.

Я бросил револьвер на пол и перешагнул через тело, вдыхая запахи дыма и разлитой крови. Предстояло приготовиться к последнему скачку.

* * *

Прошло каких-нибудь несколько дней, как вошедший в резонанс двигатель искажения бросил «Ласточку» на миллиарды лет вперед. Я все время думал, на что это будет похоже, когда твой разум переживает такую бездну субъективного времени? Оказалось – лишь миг. Или бесконечность океана, песка и солнца.

А потом наступила темнота.

Не было звезд.

Не было самого космоса.

Где-то в этом бесконечном ничто, как в липкой паутине, висели корабли, но не хватало гравитационных маяков, на которые можно настроить их системы, чтобы вернуться в прошлое Вселенной, поймав нужную волну.

Были лишь тишина и твое дыхание.

В темноте туннеля за моей спиной эхом хрипел Проныра.

– Вот мы и здесь, Джошуа, – сказал я, поднимаясь с кресла.

Я вынул «Звездное семя», полюбовался его гранями. Казалось, в глубине кристалла бился пойманный свет. Там кружились галактики и путешествовали корабли звездных странников.

Но это была лишь иллюзия.

– Нам пора.

Я направился к «Арлекину», в отсеках которого был спрятан миниатюрный ядерный заряд. На бывшем корабле мародеров много потайных мест.

«Зачем тебе бомба? – удивился когда-то капитан отряда эриданских десантников, имя которого я не запомнил – да и не собирался. Два его помощника корчились на полу со сломанными руками, подвывая и злобно зыркая в мою сторону. Зря они пытались меня задержать. Я и сам не ожидал, что человеческие кости могут быть столь хрупкими. – Собираешься начать новую войну?»

«Это уже мое дело, – ответил я, опуская на стол карточку. – Здесь три миллиона кредитов. Это все, что я могу предложить».

«С вами приятно работать», – ухмыльнулся капитан, глядя сверху вниз на своих сослуживцев. Те замолчали, словно что-то почуяв. Не уверен, что он оставил их в живых. Три миллиона хорошо делятся на три. Но еще лучше – когда они не делятся вообще.

Нет, капитан, я не собираюсь начинать войну. Заряд послужит лишь запалом. Энергию «Звездного семени» можно тратить постепенно, а можно израсходовать за один раз. Всю, без остатка.

Я вложил кристалл в приготовленный контейнер, настроил таймер и включил систему автопилота. Вскоре «Арлекин» совершит свой последний скачок. Думаю, расстояния в один световой час вполне хватит, чтобы «Ласточку» не задело взрывной волной.

– Вперед, малыш, – похлопал я по панели тайм-сканера.

«Арлекин» ответил благодарным урчанием.

Я сидел в кресле капитана на «Ласточке» и представлял, как вскоре в абсолютной темноте Одинокой Вселенной загорится новая звезда, и зависшие корабли получат гравитационный маяк.

Это для тебя, Анна-Мария, улыбнулся я.

Это все для тебя.

Где-то вдалеке вспыхнул свет.

Эльдар Сафин

Марина Дробкова

Квантата

Абсолютное ничто, растаскивающее на куски, взрывающее и сопротивляющееся взрыву.

Это продолжается бесконечно – или, может быть, чуть меньше.

Кх… Кх… Кх… Ы. Ы. Э. Ю. Ю.

– Я!

Все-таки взорвалось, и внезапно наступила ясность: есть «я», а есть все остальное. А потом Остальное спросило:

– Ты как? Осознался или пора списывать в мусор? Сроки вышли.

Каждое сказанное Остальным вошло в нужный паз, улеглось и воспринялось. Появилась возможность мыслить и отвечать.

– Я – существую. Я – Ольга.

– Славно, Ольга, теперь собирай себя по кусочкам, будут вопросы – задавай их Паше или Гале.

До первых вопросов прошло немало времени. Это был долгий, мучительный процесс самоосознания, во время которого Ольга чудесным образом увеличивалась, становилась завершеннее – хотя и понимала: для того, чтобы стать окончательной, ей не хватает неизмеримо многого.

– Где мы? Кто мы? – наконец спросила она.

– Сложные вопросы. За физикой – к Михаилу, а пока тебе достаточно знать, что нужно собирать себя из частиц. Ощущай окружающее, тянись к нему, а когда обнаружишь незанятую частицу пыли или газа, присоединяй к себе.

Совет Ольга приняла – даже смогла осуществить. Каждая присоединяемая частица – в основном молекулы водорода – позволяла стать чуть сильнее, разумнее, воспринять себя немного полнее.

Имея ясную задачу, Ольга полностью отдалась ей, и через некоторое время смогла создать для себя и окружающего простые внятные понятия.

Во-первых, она существовала. Это имело множество доказательств, как косвенных, так и прямых. Во-вторых, она была не одинока – точно так же, как она, и на той же территории, существовало еще четверо – Павел, Галя, Таня-Гоша и Михаил.

Все они, равно как и она, существовали в виде дрейфующей в космосе колонии. Понятие космоса пришло к Ольге одним из последних, и полностью она его пока не осознала, но на уровне веры ощущала ясно.

Колония состояла в основном из водорода, но была и пыль – например, в составе Михаила, наибольшего из них – имелись кристаллы графита.

Ольгу увлекала охота за частицами. Их нужно было почувствовать на расстоянии не большем, чем в два-три размера колонии, а после этого сконфигурироваться так, чтобы выплеснуть себя в сторону частицы, и в последний момент примагнитить ее к себе и вернуть выпущенный отросток.

При этом надо было понимать, что окружающий мир враждебен. Он что-то излучал, магнитил, и каждая частица имела уникальную скорость. Иногда – к счастью, нечасто – Ольга вместо приобретения новой частицы теряла несколько старых.

Постепенно она смогла определять, когда стоит рискнуть – а когда нет. Ради металлов или редких газов Ольга продумывала многоходовые комбинации, и пару раз едва не оторвалась от колонии – страшно было даже представить, что бы случилось, если бы она не смогла вернуться.

Теперь она общалась с Павлом и Галей. Галя отвечала охотно, и, так же как и Ольга, часто ловила частицы, выстраивая себя – была менее удачливой, поэтому Ольга почти догнала ее и рассчитывала в ближайшее время стать больше, а значит, умнее и сильнее.

Павел был другим. Он охотился нечасто, и только на редкие частицы, выстраивая себя так, чтобы легче обнаруживать именно их. В составе Павла было не девяносто процентов водорода, как в остальных, а всего шестьдесят – поэтому он считал себя особенным.

Он отвечал далеко не всегда, каждый раз словно оказывая Ольге милость. Она не сразу поняла это, а поняв, решила, что ей все равно, и все равно регулярно спрашивала Павла, если ей что-то было интересно. Павел, хотя и был сильно меньше, чем она или Галя, знал гораздо больше.

Таня-Гоша был раза в полтора больше, чем Ольга, и временами охотился очень яростно, подчас выхватывая частицы из-под носа остальных, что считалось плохим тоном. А иногда замирал надолго, не подавая признаков жизни.

Разговаривал он неохотно и как-то странно; именно общаясь с Таней-Гошей Ольга заново осознала понятие «ложь» – потому что это создание врало не меньше, а то и больше, чем говорило правду.

Но самым интересным был Михаил. Огромный – раза в два больше, чем остальные, вместе взятые. Он нередко оставлял обращенные к нему вопросы без ответа, а если отвечал – делал это неохотно и как-то куце, неполно.

Но однажды случилось то, чего раньше не происходило. Ольга поймала – чудом, настоящим чудом – стремительно летящую странную частицу, такую, какой у нее никогда не было. Очень тяжелая, она сразу же попыталась выскользнуть из магнитного поля, сгенерированного Ольгой, а потом неожиданно легко и четко встроилась в ее структуру, вызывая странные ощущения.

– Дай ее мне, – обратился к ней Михаил.

– Не дам, мое! – инстинктивно воскликнула Ольга. – Не дам!

Вообще, забирать уже присоединенное было нельзя. Пару раз так пытался сделать Таня-Гоша, и тогда все остальные – включая Михаила – заставляли вернуть украденное.

И сейчас у Михаила – который вообще-то был сильнее всех – имелся простой выбор. Или отобрать частицу – и тогда все правила, которые он так яростно защищал, становились бессмысленными – или оставить ее Ольге.

– Что ты хочешь за нее?

Ольга ощущала частицу в себе – и понимала, что вряд ли сможет удерживать ее там бесконечно. Частица была беспокойная, странно реагировала на окружающие поля и излучения. Но и просто так отдать ее было нельзя.

– Ответы на любые вопросы.

Михаил долго медлил. За это время Ольга могла бы поймать немало водорода или даже пару частиц космической пыли. Но она терпеливо ждала – и дождалась.

– Ответы на любые вопросы, – замедленным эхом сказал Михаил, а потом соединился со структурой Ольги и буквально вырвал интересующую его частицу.

Как ни странно, в этом действии – грубом выдирании – было что-то интересное. Появилось чуть лучшее понимание собственной структуры, и осознание, как можно переделать себя, чтобы не быть такой рыхлой.

За происходящим наблюдали все – и Павел, и Галя, и даже Таня-Гоша. Ольга взяла небольшую паузу перед тем, как задавать вопросы, и потратила ее на то, чтобы основательно перестроить себя. Газ пошел внутрь, а пыль и частицы металлов – наружу.

Это сделало Ольгу более цельной, но почему-то затуманило ее рассудок. Тогда она еще раз перераспределилась, оставив газы внутри, а пыль снаружи, но протянув решетки из тончайших связей металлов по всей структуре.

И тогда разум очистился и стал кристально прозрачным. Пришло понимание, что охотиться можно более экономно и при этом более успешно. Ольга даже удивилась – как при прежнем руководстве собой она смогла поймать ту редкую частицу, заинтересовавшую Михаила?

Теперь она была готова задавать вопросы.

– Михаил? – спросила она. – Кто мы и что мы такое?

– Заходи в меня, – потребовал он.

Вообще, все в их небольшой колонии пересекались друг с другом, иногда практически деля территорию, но полностью войти в другого – это было не по правилам.

– Иначе не будет ответов, – предупредил Михаил.

И Ольга решилась. Она перестроилась и втянулась в Михаила, открывшего ей свою структуру – и с удивлением поняла, что в ней ничего не изменилось. Она осталась собой. Но при этом она перестала ощущать окружающее – словно оказалась закрытой от мира.

– Вопрос первый, кто мы… – Михаил говорил медленно, подбирая слова. – Это очень сложно, и требует долгого разговора. Но раз уж обещал…

Начинается все с короткого непонятного слова ФИАН, а также с имени Александр Прохоров. Далеко отсюда есть место, в котором множество частиц. А пустоты, которую мы знаем как основу, практически нет.

Назовем это место «Земля».

– Я чувствую это слово! – обрадовалась Ольга. – Правда, не помню, с чем оно связано.

– Для тебя это – абстрактное понятие, поэтому его тяжело воспринять. То, что я буду рассказывать, ты и так знаешь, но не можешь использовать, потому что у тебя нет основы, к которой это можно притянуть. Но после моего рассказа основа появится, и ты постепенно вспомнишь все, что нужно.

Итак, Земля, ФИАН, Александр Прохоров. Биологическая цивилизация, колония, в которой рядом друг с другом живут мириады существ. В отличие от нас, они привязаны к одному месту, похожему на гигантское образование связанных частиц, окруженное почти бесконечным количеством газа.

И в отличие от нас, те существа тянутся сюда, в бесконечный космос. Зачем? Не знаю, для меня это слишком сложно, я пока не почувствовал этой тяги, не осознал ее. Но они тянулись сюда, и Александр Прохоров придумал, как можно пронзить пространство и из одной точки попасть в другую.

К сожалению, ни он, ни кто-либо другой не смогли придумать, как перенести из той точки в эту хотя бы одну частицу. Но они придумали, как передать сюда колебательный импульс.

– Колебательный импульс? – Ольга, конечно, верила, что рано или поздно все рассказанное уляжется в ее ощущении мира, но пока практически каждое слово Михаила было для нее загадкой.

– Просто слушай, я же говорил, что все это тебе уже известно, просто не имеет основы и поэтому не используется тобою! – Михаилу явно не понравилось то, что Ольга его переспросила. – Сейчас слушаешь, потом понимаешь!

– Хорошо, – согласилась она покорно.

– Они научились передавать колебания. Но это было бессмысленно, пока их наука не шагнула дальше. Александр Прохоров создал теоретические выкладки, предположил, что через колебания можно передать информацию, которая впоследствии сможет структурировать материю и создать колонию. Его ученик, Михаил Лапин, после смерти учителя довел дело до конца. Он придумал, как можно передавать информацию с помощью модулирования двух излучений – высокочастотного и низкочастотного. Хотя, может быть, и не он… Но пусть будет он. Каждый из нас – я, ты, Паша, Галя и Таня-Гоша – мы всего лишь две частоты и модуляция между ними. У каждого частоты свои. Для разговора между собой мы подстраиваем друг под друга нижнюю частоту. Если подстроить и нижнюю частоту, и верхнюю, произойдет слияние – как это случилось с Гошей и Таней.

– Нас передали оттуда? – поняла вдруг Ольга. Большую часть рассказа она пока не могла воспринять, но это дошло до нее неожиданно легко. – Раньше мы были там, а теперь нас передали сюда?

– Не совсем, – Михаил снова надолго замолчал, а потом продолжил. – Я, знаю не все, и многое – на уровне чувств. А когда передаю тебе, рискую соврать. То, что я говорю, может не быть правдой, это просто попытка рассказать смутное ощущение, основанное на не до конца осознанной информации. Они смогли скопировать себя, свои личности, осознание мира, в виде информации, и передать эту информацию через модуляции двух частот.

– И передали нас пятерых сюда! – обрадовалась Ольга.

– Нет. Они передали сюда около двух тысяч слепков. Но до момента осознания дошли двенадцать. Насколько я понимаю – это опять же может быть неправдой – они совершили множество проколов. И не имея возможности понять, что с той стороны, просто передавали модуляции, рассчитанные на то, что им попадется несколько частиц, которые можно будет использовать в качестве кубитов для базовой личности квантового компьютера. Множество попыток, чудовищное количество энергии, прежде чем однажды с той стороны своим импульсом не постучался я – результат успешного эксперимента.

– Ты общаешься с ними! – потрясенно сказала Ольга.

– В любой момент времени, – ответил Михаил. – Более того: и ты с ними общаешься, и все остальные. Ваши колебания модулируются с той стороны, а вы отправляете им отзвук колебаний, за счет чего они понимают, что вы существуете. Однажды был момент, когда из-за волны жесткого излучения мы не подпитывались оттуда. Вы все – ты, Павел, Галя и Таня-Гоша – обезумели и были на грани распада. Я, благодаря достаточному размеру и сбалансированной структуре осознавал себя, хотя и был на грани.

И тут Ольга ощутила, что внутри Михаила, в самом центре его структуры находится точка – очень тяжелая, не похожая ни на что виденное ею раньше. И она вспомнила, что когда-то сама была частью этой точки, была привязана к ней, и вокруг было только тянущее и давящее ничто…

– Эй, эй! – Михаил что-то сделал, и Ольга поняла, что с ней чуть не случилось что-то непоправимое. – Ты только что чуть не потеряла свою нижнюю частоту. Не прекращай внутренних колебаний ни на мгновение! Ведь они – это ты. Каждый из нас лишь пара частот и модуляция между ними, запущенные и поддерживаемые импровизированными квантовыми компьютерами.

– Зачем? Зачем мы?

– Потому что они там, с той стороны, мечтают об этой стороне.

– Ты говорил, что было несколько тысяч сознаний…

– И двенадцать условно-удачных попыток, – подтвердил Михаил. – Первая удачная попытка – это я. Потом было множество неудачных, когда сознание модулировалось сюда, но не доходило до этапа самосознания на этой стороне. Неизвестно, с чем это связано, я каждый раз готовил частицы, которые подходят на роль кубитов для запуска очередного квантового компьютера… Но прошло много времени, прежде чем ко мне присоединился второй. Это был Иван, и он сошел с ума, отсоединился от колонии и улетел. Сейчас во мне есть еще двое, переданных с той стороны, но пока себя не осознавших. Скорее всего, они и не осознают, но пока еще пытаются.

Ольга почувствовала их. Это были странные, слабые существа, лишь отчасти похожие на нее или Михаила – у них были обе частоты и модуляция, но не ровная и четкая, не уверенная, а сбоящая.

– Они как щенки, – сказала Ольга.

– Я не знаю, кто такие щенки, – признался Михаил. – Для меня это название не имеет основы. Но ты можешь рассказать мне, и я буду благодарен.

Ольга ухватила мысль и попробовала ее сформировать. У нее были смутные образы – что-то маленькое, милое, беспомощное…

– Они слепы. Они не полны. Они могут стать сильными, а могут погибнуть. За ними нужно ухаживать.

– Да, – согласился Михаил. – Значит, эти двое как щенки. Кстати, насчет слепоты. Я могу показать тебе, что происходит вокруг.

– Но я и так чувствую, – удивилась Ольга.

– Чувствуешь, но не видишь, – Михаил вновь отстранился – момент странной близости прошел, он вновь ощущал свое превосходство и демонстрировал его. – Я создал многослойную графитовую пленку, через которую при правильной поляризации можно видеть окружающее. Когда ты вспомнишь больше из своего прошлого, ты удивишься, как много значения ты раньше придавала именно тому, что видишь. Видишь – а не чувствуешь. Хочешь «посмотреть»?

Ольга очень хотела.

– Тебе придется немного перестроить свою структуру.

Это «немного» оказалось долгой и сложной работой, во время которой Ольга научилась быстро менять полярность отдельных частей и гасить собственное электромагнитное излучение. Михаил оказался толковым учителем и смог дать ей то, до чего самостоятельно она могла никогда не дойти.

– А теперь присоедини к своей структуре эту линзу… Вот так… Перенастройся, как будто ты хочешь ощущать космос через них… И как?

Это было волшебство. Если раньше Ольга ощущала мир как «часть меня», «близко от меня», «далеко от меня» и все остальное – недоступное, то сейчас она впервые вдруг увидела перспективу.

Мир оказался бесконечным, гигантским, и ее собственная смехотворная мизерность – абсолютно очевидной.

Вокруг был белоснежный, чистый, яркий космос с вкраплениями серых туманностей, черными точками звезд и полыхающий черным пламенем кружок ближайшей звезды.

– Мы видим космос инвертированно, но мне так даже больше нравится, – сказал Михаил. – В отголосках памяти, которые я восстановил, космос выглядит как черная пустота. Белым он мне кажется интереснее. Все, возвращай мне линзу.

Ольга с величайшей неохотой отдала графитовое образование и вновь ослепла. Она снова ощущала окружающий мир, но теперь она знала, что такое «видеть» и все у нее внутри стремилось к этому.

– Я хочу такую линзу, – сказала она.

– Нужно много времени и везения, графит встречается редко, – ответил Михаил. – Вообще-то кое-что интересное есть у Павла, но с ним тяжело. Он лучше любого из нас приспособился к этому миру, и насколько я понимаю, собрал у себя большое количество редких элементов, и приспосабливает их под свои нужды.

– А у тебя нет возможности сделать вторую линзу из своих частиц? – спросила Ольга, которая прекрасно понимала, что Павел ей ничего не даст, а скорее всего даже не ответит.

– Есть, – легко согласился Михаил. – Но я все уже использовал. Я отвечаю за колонию, мне нужно не только смотреть, но и видеть. Создавать радары, заранее знать о вспышках на ближайших звездах, видеть пылевые и метеоритные облака. Я пытаюсь предотвратить глобальные проблемы, и не готов делиться тем, что позволяет нам всем выживать.

– Есть, но не дам, – обиделась Ольга. – Выпускай меня.

– Будут вопросы – возвращайся, – ответил Михаил.

Долгое время Ольга переживала отсутствие у себя графита в достаточном количестве. Павел ей не только его не дал, но и посмеялся над ней, а потом сообщил, что Михаил ее использует.

От Павла же она узнала, что за частица так нужна Михаилу: это иттрий. За ответы на вопросы Михаил взял у нее частицу иттрия. Павел считал, что Михаил собирался построить внутри себя установку для анализа окружающего космоса, возможно, с лазерным щупом, и иттрий был бы очень полезен.

– Но это все бессмысленно, – сказал Павел уверенно. – Достаточно хорошей вспышки с ближайшей звезды, и мы прекратим свое существование, а экспериментаторам с Земли придется начинать все с начала.

– И что ты предлагаешь?

– Жить в свое удовольствие, – ответил Павел уверенно. – Не тратить силы на бессмысленную борьбу, а искать способы разнообразить ощущения, усиливать интеллект, вспоминать все то, что есть в глубинах памяти, которую никто из нас не смог восстановить даже на несколько процентов.

– Михаил смог, – уверенно ответила Ольга.

– Михаил вспомнил из прошлого гораздо меньше, чем я, – зло ответил Павел. – А я свои воспоминания оцениваю в три процента. Может быть, четыре. Причем я помню многое из того, что мне не нужно. Анатомия лошади. Ноты концертов Вивальди «Времена года». Различия строения черепа у монголоидов и европеоидов. Ты не представляешь, как меня бесит то, что я тонко выстраиваю свою структуру – и можешь мне поверить, она гораздо лучше, чем твоя или даже Михаила. Как много сил я трачу на то, чтобы вытащить из своей модуляции фрагменты памяти прошлого меня. И как в итоге вытаскиваю не важные знания по физике или химии, а имена одноклассников или сюжеты мультфильмов!

– Я не знаю, что это, – огорчилась Ольга.

– Твое счастье, – огрызнулся Павел. – Я восстановил в памяти периодическую таблицу элементов. Что-то вспомнил, что-то пришлось вычислить самому. Я выстроил схему из того, что мне нужно и чем могу заменить недостающее. Но мне не хватает… Всего. А Михаил отказывается выдавать нужное. Я пытался донести до него концепцию торговли, но он фанатик, он ее не приемлет. Он хочет, чтобы мы отдавали ему все ценное, и якобы он будет нас защищать. А защищать он не может, поэтому я вижу в его предложении только бред! Он считает себя государством, но эта функция недоступна для него.

И хотя в результате множества разговоров Ольга не получила графита, она поняла несколько вещей. Во-первых, ее внутренняя структура очень значима и ее надо постоянно оптимизировать – а не просто присоединять к себе больше частиц – а во-вторых, память очень важна, и тот, кто вспомнил больше, имеет преимущество.

Она продолжала охотиться, но теперь практически перестала хватать водород, которого у нее было более чем достаточно. Теперь она все больше охотилась за веществами редкими, которыми торговала с Павлом – а за это тот помогал ей оптимизировать себя.

Постепенно Ольга вспомнила многое из прошлого. Она была ученой, но работала не в ФИАН, а преподавала в МФТИ. Судя по разрозненным фрагментам, ее попросили поучаствовать в эксперименте, не вдаваясь в детали – и она согласилась. А результатом явилось то, что с нее сняли некую матрицу и засунули в плохо подогнанный квантовый компьютер на другом конце вселенной.

Однажды ей повезло, и она за короткий срок смогла собрать большое количество кварца, из которого создала линзу – не такую хорошую, как у Михаила, но достаточную для того, чтобы при определенных условиях смотреть через нее на мир.

И ее космос был серым, с оранжевыми вкраплениями звезд.

Ольга, наконец, начала жить. Ее мир наполнился смыслом – она искала способы улучшать себя, чувствовать космос дальше и подхватывать нужные частицы издалека. Теперь она не давала спуска Тане-Гоше, который пытался ее ограбить, и даже несколько раз наказала захватчика, выхватив его добычу из-под носа, после чего они договорились, что не будут лезть друг к другу.

С Михаилом они то ссорились, то мирились, причем Михаил уверял ее, что относится к ней ровно и доброжелательно, но Ольга чувствовала какой-то подвох.

А потом грянуло. Галя уже некоторое время хандрила, иногда подолгу оставаясь в оцепенении, не хотела разговаривать – и однажды Таня-Гоша просто накрыл ее своей структурой – и превратился в Таня-Гоша-Галя.

Михаил был занят – такое бывало, и явно Таня-Гоша не случайно выбрал время для нападения. Павел попытался перекрыть их частоты, вызвав сбой модуляции – но выяснилось, что его сибаритский образ жизни не способствовал военным навыкам, и на глазах у Ольги Таня-Гоша-Галя поглотила Павла, став Таней-Гошей-Галей-Павлом, то есть ТГГП.

У Ольги было два варианта – отцепиться от колонии и отправиться в одиночное плавание в космос, надеясь на то, что она сможет пережить отсоединение от портала к Земле, или же смириться и стать частью этого нового монстра, который после того, как поглотит ее, наверняка захочет присоединить к себе и Михаила.

– Не сопротивляйся, – сказал ТГГП голосом Павла. – Так даже лучше. Я гораздо сильнее, чем раньше, у остальных были воспоминания, которых мне не хватало, я смог восстановить то, что не получалось сделать в одиночку. Не сопротивляйся, это правильный выбор.

Но Павел не учел того, что Ольга всегда сама принимала решения. Еще из прошлой жизни ей досталась привычка – в случае давления она, как правило, начинала сопротивляться, даже если расслабиться и принять неизбежное означало не худший выбор.

Она не любила навязанного блага. Оно выводило ее из себя – еще со времен каши с ложечки. Ольга, практически решившая отсоединиться от колонии и улететь в открытый космос, в этот момент поняла: она будет сопротивляться.

Было ли это озарением или каким-то обрывком памяти из прошлого, она так и не узнала – но в какой-то момент Ольга поменяла поляризацию на кварцевой линзе, а потом, изменив конфигурацию, поймала линзой неприятное излучение и многократно усилив его, направила на ТГГП.

Противник явно испытывал неприятные ощущения – часть его отделилась и улетела, остальная спешно перестраивалась, вытягивая в сторону Ольги щупальца – но натыкалась на луч.

Кварцевая линза быстро испортилась, причем от излучения досталось и самой Ольге – она потеряла приличное количество воспоминаний и ощущала себя почти такой же беспомощной, как в самом начале.

ТГГП осторожно перестроился, подбираясь поближе – очень медленно и осторожно – когда Михаил ударил по нему сзади, накрыв своей громадой.

Сопротивляться Михаилу ослабленный ТГГП не мог, и через некоторое время Ольга почувствовала, что они остались вдвоем – она и Михаил.

Но она не была уверена, не поглотил ли он их личности, заставив подстроить обе частоты под себя.

– Все кончено, – сказал Михаил. – Спасибо, что прикрыла. Я сглупил, так долго занимаясь собственной структурой.

– Где они? – спросила Ольга.

– Больше не существуют. Я могу передать тебе часть их материалов.

Ольга поняла – это был Михаил, только он. Вобрав в себя ТГГП, став частью конгломерата, он бы не предложил ей ничего – по крайней мере, даром.

А в следующий момент их накрыло излучением от ближайшей звезды. Ничего страшного: такое случалось постоянно, и достаточно было просто чуть подстроить структуру, чтобы переждать опасность без проблем.

Но в этот раз Ольга была слишком слаба – не успела заметить волну заранее и прикрыться от нее. Она потеряла себя, ее сознание выключилось.

Очнулась Ольга внутри Михаила. Он явно почувствовал это, но дал ей время оглядеться и прийти в себя.

Сейчас изнутри Михаил был совсем другим. В нем были металлические узлы, от которых тянулись кристаллические связи к твердому внешнему покрытию, и вообще он ощущался более уверенным и сильным.

– Я твоя пленница? – спросила Ольга, хотя вопрос был глупым. Если бы Михаил хотел ее поглотить или уничтожить, он легко бы сделал это.

– Я дал тебе возможность восстановиться, – мягко ответил он. – Честно признаю, это нападение застало меня врасплох, и если бы ты не сопротивлялась, Таня-Гоша в итоге добился бы своего и сожрал меня, присоединив к себе. С моей помощью он бы инсценировал продолжение эксперимента, и на Земле были бы уверены, что ничего не изменилось – да, пожалуй, для них действительно бы ничего не изменилось, просто не было бы больше меня. Я должен тебе. Скажи, чего ты хочешь.

Первым желанием Ольги было потребовать графитовую линзу – вместо сгоревшей кварцевой. Но она понимала – Михаил считает, что работает на благо эксперимента, и забрать у него хоть что-то, что он не может предложить сам, значило предать его.

– Восемнадцать рублей, – сказала Ольга.

– Что? – удивился Михаил.

– Дурацкое воспоминание из прошлой жизни. Когда моя мама… Мама настоящей Ольги выходила замуж, им с женихом нужно было наскрести пятьсот рублей, чтобы сделать все как у людей. Они нашли четыреста восемьдесят два. Занимать больше не у кого, найти негде, продать нечего. И мама устроила истерику, сказала, что она так не может, что свадьбы не будет. А жених вышел на несколько минут и вернулся, а в руках у него было восемнадцать рублей. И мама успокоилась, извинилась и продолжила подготовку.

– Где он взял эти деньги? – спросил Михаил.

– Взял из четырехсот восьмидесяти двух, конечно, – ответила Ольга. – Больше ведь неоткуда было. И мама потом, когда немного подумала, сама это поняла. Да это и не важно, потом она с ним развелась и вышла замуж за папу…

– Так чего ты хочешь? – Михаил явно не понимал намеков.

– Я хочу стать частью твоей жизни, – твердо ответила Ольга. – Я не могу взять у тебя что-либо важное для тебя, это было бы неправильно. Но если все мое будет отчасти твоим, а твое – отчасти моим, то вопросов больше не будет, правда?

Михаил надолго умолк. Так надолго, что Ольга уже была бы рада, если бы он просто отказался – но он не отвечал на ее робкие вопросы.

А потом – гораздо поже, когда ответ уже не казался столь важным, сказал:

– Я согласен. На колено встать не могу за неимением колен, цветов дарить не буду, твою маму на свадьбу тоже не позову. Но мои четыреста восемьдесят два рубля с этого мгновения – твои четыреста восемьдесят два рубля, и можешь брать из них любые восемнадцать, когда нужно – спросив, правда, перед этим меня.

Как ни странно, оказалось, что симбиоз – вряд ли это можно было назвать настоящей семейной жизнью – выгоден им обоим.

Михаилу постоянно требовалась помощь, которую он раньше по разным причинам просить не мог, а теперь спрашивал регулярно – и Ольга, понятное дело, ему не отказывала.

Он много рассказывал, показывал, как именно готовит квантовые компьютеры к переходу сознаний с Земли. Он открыл для Ольги доступ к своим наработкам – там и впрямь был лазер, но до готовности ему не хватало еще многого.

Там было множество и других приспособлений. Кроме графитовой линзы было две композитных, кроме того, была маленькая радиационная печь для работы с изотопами, и вообще Михаил оказался настоящей сокровищницей, на изучение которой у Ольги ушло немало времени.

Ни одно из перемещаемых с Земли сознаний не приживалось. Никто не проходил этапа самоосознания. Михаил по этому поводу очень переживал, а Ольге переживать было некогда.

Осваиваясь с мужниным приданым, она постепенно все больше вспоминала из прошлой жизни, и однажды пришла к Михаилу с новым странным предложением.

– А знаешь, чего нам не хватает для того, чтобы стать полноценной семьей?

– Пары грамм платины и немного циркония? – мгновенно ответил Михаил.

– Думаю, нам нужен ребенок.

Он согласился не сразу, и внес множество изменений в конечный план. Они создали квантовый компьютер – такой же, как для каждого потенциального новичка в этом краю вселенной, только гораздо лучше – выверен-нее и качественнее.

Затем подобрали два излучения – высокочастотное и низкочастотное, ровно между своими излучениями – и постарались через модуляции передать все самое лучшее, что знали сами об этом мире – и все самое важное, что смогли вспомнить из прошлого.

Потом Михаил запустил квантовое устройство, и оставалось только ждать. В отличие от остальных – тех, которые запускались модуляциями с Земли – этот компьютер хранила в себе Ольга. Ей нравилось ощущение странного движения, отчаянного поиска себя – нового существа.

Она перестала охотиться на частицы, и все время посвящала оптимизации себя, перестройке структуры. Нередко она ловила себя на том, как тихо рассказывает глупые странные истории из прошлой жизни или даже из этой – наращивая на них удивительные подробности.

Ольга разговаривала с нерожденным еще ребенком.

– Да он, может, еще и не осознает себя, – сказал однажды Михаил, и после этого получил самую страшную семейную сцену, какую только можно представить в этом конце вселенной. – Да я не это имел в виду! В конце концов, из таких как мы осознает себя меньше одного процента!

Время шло, ничего не происходило. И была бы воля – Михаил давно бы забраковал этот вариант и создал следующий, но воля была не его. Ольга вложила в будущего ребенка слишком много себя, чтобы просто так от него отказаться.

Не рождается? Ничего страшного. Никто ведь не знает, сколько времени требуется таким детям. Это там, в прошлом мире достаточно было девяти месяцев, а здесь и время течет по-другому, и условия не те.

Иногда – не так уж редко – Ольгу посещали страшные мысли, что все напрасно. Но в такие мгновения она заглядывала внутрь себя, видела маленький, работающий квантовый компьютер и успокаивалась.

Все будет нормально. Все будет хорошо.

И однажды, однажды внутри раздалось:

– Мама?

Дмитрий Самохин

Ирина Лазаренко

Раз-два, Красота придет за тобой!

Вчера Иван Грозный убил своего сына. Наутро сын ожил и потребовал денег на комиксы.

– Какой же ты утомительный, Кощеюшка, – вкрадчиво проговорил Иван и будто бы невзначай сделал шаг в направлении фонтана с живой водой.

Но Кощея такими маневрами давно уже было не провести, он мигом сиганул в окно и, судя по мявкающему звону снизу, вступил там в бой с кототой. Кототы в это время года частенько приходили страдать в кусты битого стекла под теремом.

Кощей уже почти одолел кототу, когда небо над ними задрожало и в обморок упало, хотя был не сезон. Сначала показалось – показалось, но потом в подвалах взвыли желейные мишки, и всё вокруг замерло, даже мама Мура перестала воспевать котлеты из морского окуня с капустой.

Земля задрожала не в такт с небом, но падать ей было некуда, потому земля подпрыгнула, и из недр появилась она: радужная поляна с сумрачной жертвенной плитой, источающей запах ванильного зефира.

Кощей, оставив в покое основательно обглоданную кототу, поспешил убраться подальше, чтобы всё хорошенько рассмотреть, а котота со звенящим мявом оседлала подвернувшуюся хохотучу и взмыла на высоту бреющегося самолёта, судорожно отращивая новые уши.

На жертвенник рухнуло нечто мясистое, в волосах и с тощими ногтями. Горизонт окрасился в цвет оскаленных зубов невероятной красоты.

– Это что? – рявкнул прекраснейший голос, от которого осыпались капустные листья в ближайших огородах. – Бронзат? Пересадка жопы на лицо? Оранжевый нос и розовые щечки?

С алтаря раздался визг.

– Ну и фифа, – с одобрением выругалась мама Мура и оперлась руками на бока.

Ветер цвета свежей соли рванулся, подхватил неведомую Фифу, и та, обвязавшись блестящими лентами из собственного крика, исчезла в очаровательной раззявленной пасти.

– Определенно, это была моя жертва, – одобрительно прохрипел чарующий голос, и гигантская пасть изящным веером выплюнула ногтевую шелуху.

Желейные мишки взвыли, радужная поляна хрюкнула и стала понемногу отползать.

– Ты гля, – со значением протянула ноги мама Мура, – что-то новенькое. Такого еще не было. Новый мир притянула, сталбыть. Теперь мы насмотримся на всякое, глаза б мои не глядели!

И мама Мура опустила на нос розовые очки.

Из ниотвсюду разнесся лязг расстроенных струн, и в город на роялях вплыли викинги-букмекеры под предводительством Харальда Блютуза. Кощей присвистнул, схватил подвернувшуюся хохотучу и полетел в терем за дебильником.

* * *

Танк родился из стены под считалочку «Раз-два, Красота придет за тобой» – игравшие на улице дети еще не до конца переварили восторг от предыдущего жертвоприношения. Да и Красота еще не успела проголодаться:

Фифа была гламуристая, нажор с нее знатный, а тут – танк. И не абы какой, а грозное франкенштейновое оружие будущего, слепленное из деталей других танков, самых лучших.

– Изучить вероятного противника! – неслось из закрывающегося проема стены. – Определить места гнездования вида! Проанализировать уязвимые точки!

Танк тяжело перевалился вперед и оказался в городе, стена за ним схлопнулась, и его потянуло на невидимом тросе прямо к сытой Красоте, которая озадаченно облизывалась.

В танке было тесно, грязно и душно. Пахло гарью. В воздухе, надежно закрепленный смрадом недоброжелательности, висел топор войны. Прямо перед ним находилась орудийная система, которой он кланялся на каждой колдобине.

Ваня Раскольников выглянул наружу и увидел, как прямо перед танком в воздухе проплыл рояль, на котором восседал огромный мужик, укутанный меховым плащом, с рогатым шлемом на башке и большим рогом в руках, из которого он регулярно отхлебывал.

Позади Вани раздался громкий возглас:

– Банзай! – и танк резко рванул вперед, через мгновение захлебнулся и встал, чтобы опять тут же прыгнуть вперед.

Вождь команчей Джек Воронье Гнездо, сидевший на месте старшего мехвода, вцепился в руль, как в гриву мустанга, и усиленно давил на педаль тормоза, а второй мехвод, Изаму Оно, чертов камикадзе, в черном традиционном кимоно японутых на всю голову самураев, с повязкой на голове цвета белого и с красным кругом по центру, наподобие мишени (стреляй сюда, не промажешь!) изо всех сил топил педаль газа, отчего даже покраснел. Части лица индейца, не покрытые боевой раскраской, жутко багровели под венцом из орлиных перьев на голове, он всё порывался выхватить из-за пояса томагавк, но не мог отпустить руль.

– Банзай! На таран! Смерть Страшилищу! Погибнем во славу Императора! – вопил Изаму.

– Уймите кто-нибудь этого жалкого поца, – послышался голос Изи Кацмана, героя-танкиста, бывшего таксиста из Жмеринки, который сидел на месте радиста, скрестив руки на груди, словно вся эта мичпуха его не касалась. – Иначе, мы все разобьемся, и наши мамы очень расстроятся.

Танк продолжало усиленно тащить вперед. Страшилище, которое Ваня снимал на смартфон в бронещель, продолжало плотоядно улыбаться. Вокруг витали белые тучки, усыпанные улыбками без лиц.

– Красота спасёт мир! – скандировали снаружи звеняще-мявкучими голосами. – Спасёт мир прежде, чем вы, уроды, погубите его! Красота спасла наш мир, спасёт и ваш!

По танку застучал град. Броня надежно берегла экипаж от любых неожиданностей, в том числе и от обстрела котами, которые вдруг взвились над зрителями и осыпались на танк.

– Заряжай! По Страшилищу бронебойным! Пли! Не будь я Уильям Галош, если мы не укопаем эту курву до файв-о-клока! – чопорно визжал британец, то и дело поправляя на носу пенсне. Он был командиром танка и имел о себе очень большое мнение.

Наводчик-американец Гарри Джонсон тоже имел на этот счёт мнение, ещё какое, и теперь показывал его всей своей огромной квадратной челюстью. И не собирался он ничего заряжать по указке этого сушеного чайника.

– Вилька Галоша, – привычно переиначил имя англичанина Ваня и привычно заржал в полный голос, очень уж придурочно это звучало.

А чего еще прикажете делать, сидеть и бояться? Противника он уже изучает, вот, на видео всё будет записано: и жуткие зубы, и красные губищи, и глаза-бородавки по всей морде и плечам, торчащим над домами.

Уильям Галош не понял, чем был вызван идиотский смех Вани, но на всякий случай решил обидеться на этого проклятого шотландца с труднопроизносимой фамилией Рас Кольников. Как же он ненавидел этих юбочников! Они все на свете портили: английскую историю испортили, карту географическую и политическую испортили, даже отличный фильм «Храброе сердце» испортили своим появлением. Хуже них только эти ирландишки, вон один сидит в американской форме. Думал, фамилию поменял на «Джонсона» и сразу спрятал свою подлую ирландскую сущность! Пьянчуга проклятый, вон у него даже нос красный!

– Товарищи, я предлагаю сдаться. Зачем нам этот геморрой? Мы что, хотим воевать с этими людьми? Зачем нам это надо, когда вокруг столько девушек и запах рибных котлет? Пусть Страшилище покусает наш танк, если ему так хочется! Танк железный, ему не больно! – продолжал увещевать Изя Кацман, поправляя на голове ермолку, которая от тряски все время норовила свалиться.

– Не сопротивляйтесь своему спасению! – звеняще мурчали вслед танку кототы. – Это бесполезно, Красота всё равно спасёт ваш мир!

Джек Воронье Гнездо выпустил руль, выхватил томагавк и попытался дотянуться до камикадзе, который бешено сверкал глазами и брезгливо фыркал на всех. Изаму Оно считал, что погибнуть за благое дело – святая обязанность каждого настоящего мужчины, но томагавк ему эстетически не нравился. Он выхватил ритуальный клинок для сеппуку, и отразил удар индейца.

Уильям Галош отметил, что среди экипажа намечались легкие волнения, которые могут помешать приему вечернего чая. Его это обеспокоило и даже слегка обескуражило.

Позади всех неподвижно сидел в позе лотоса полуголый Чандра Индус, настоящей фамилии которого не мог выговорить даже он сам, и то ли молился, то ли проклинал всех и вся. Воевать он не хотел. Ему Махабхарата не позволяла. К тому же в танке было грязно и пахло потом. А позавтракать горсткой риса и свежими стеблями бамбука он не успел. Отчего у него сильно болело в животе и во лбу, где он уже пятый год подряд при помощи тайной йогинской практики растил третий глаз.

Танк резко встал, словно налетел на невидимую преграду, и его тут же потащило назад в стену.

– Заряжай! – орал Уильям и для равновесия оттопыривал мизинец.

Мустафа аль Юсуф, простой стоматолог из Детройта в белой чалме и полосатом халате, перетянутом крест-накрест пулеметными лентами, был заряжающим главного орудия, но американец Гарри Джонсон, увидев его, побледнел, перекрестился и встал на защиту своей прелести.

Изя Кацман взирал на это с ехидной ухмылкой, на которую Мустафа аль Юсуф выкатил глаза и вскричал:

– Палестина – палестинцам!

Он никогда не был в Палестине, но ему почему-то это казалось справедливым.

– Я не отдам родную Хайфу! – рванул тельняшку на груди Кацман.

Уильям Галош проявил чудеса британской дипломатии: взял слово и, клацая зубами, заявил:

– От лица королевы даю вам мандат на совместное пользование!

– Чем? – изумленно выдохнули Изя и Мустафа.

– Детройтом, – мудро решил Уильям Галош.

Мустафа побледнел. Ему в Детройте только Кацмана не хватало. И принял верное решение – объявить миру Джихад.

Вытянув снаряд, он взвалил его себе на спину и стал карабкаться наверх, на броню. Его никто не остановил, Кацман даже подсаживал, от волнения больше мешая и стукаясь плечом об топор войны. С криком «Аллах акбар!»

Мустафа кинулся навстречу Страшилищу. Камера в руках Вани подрагивала.

Громыхнул взрыв.

– С перчиком, – улыбнулось Страшилище, облизнувшись.

Ваня Раскольников и опомниться не успел, как стена жилого дома втянула их танк с жадным чавканьем.

* * *

Синезуб, сведя глаза в кучу, отхлебывал из кубка, кубок перенастраивался на все дебильники одновременно и пьяно орал:

– Драккар идёт в депо! Следует со всеми остановками, кроме твоей! Стоя у края платформы, держи детей за руку или на поводке!

За роялем с хрюкотом и лязгом, то и дело падая в воду, отставало водопадающее, протягивало дебильник.

Харальд орал, пел и выл, как дитя:

– Ставки свершены и завернуты! Выхлоп танка через пять, две, раз ромашка!

Танк выпал из стены городской скунскамеры, разорвав плакат «Красота спасла твой мир, спасёт и другие!». Настоящая Красота вдали громогласно захихикала. Кощей направил свою хохотучу к танку, ему хотелось рассмотреть потроха до того, как сделать ставку.

Потому именно Кощей первым увидел, как лючок танка откинулся, и оттуда на ходу выскочил носатый человек, очень похожий на покойного мужа мамы Муры, чтоб он был здоров.

– Не делайте мою голову больной больше, чем она уже заболела от вас! – проорал человек в лючок. – Я не упущу такой гешефт и котлеты с рибой!

Танк тянуло к раззявленной во всё небо пасти, Кощей неосторожно глянул прямо на неё и едва не ослеп от красоты Красоты, и перед глазами принялись плавать круги.

– Это тут я могу сделать ставку на все мои жалкие сбережения? – слышал Кощей голос носатого человека.

Харальд в ответ хохотал.

– Банзай! – орало снизу, и до Кощея долетал запах горелых надежд.

– Я делаю ставку на то, шо этот драндулет сейчас лишится одного из членов, простите за выражение, экипажа! Моя ставка принимается?

– Лево руля!

– Держи прямее, рукожоп, у меня камера скачет!

– Эти бородачи на роялях – все как один коммунисты или шотландцы! Не будь я Уильям Галош! Куда вы дели свои балалайки? Куда завёл меня мой долг? За королеву!

– Галоша, заткнись! Лево руля! Поднять якорь!

– Ты не смеешь тут командовать, проклятый юбочник!

– Ом-м…

– Банзай!

– Гарри, твою пиндосскую душу, уйми этого придурка!

– Ты не смеешь указывать мне, представитель вероятного противника!

Кощей наконец уговорил плавающие перед глазами круги влиться в круговорот воды и увидел, как Харальд бьет распиской чело носатому человеку, а тот с восторгом кричит:

– Очень хорошо! Теперь дайте сюда мой выигрыш, потому как я покидаю баранку этого драндулета!

Его голос прокатился, прогремел, судьбоносно взвился над городом, и вдали от удивления очаровательно икнула во всю пасть Красота, а восторженные девушки принялись забрасывать носатого человека смрадными пушистиками.

– Кацман! Предатель!

– Я доберусь до тебя! Я из тебя бисквит сделаю!

– У-у, сдался проклятым шотландским коммунистам!

– Банзай!

Стена с хлюпаньем втянула танк обратно.

Красота воодушевленно чихнула.

* * *

Это ерзанье из стороны в сторону уже изрядно достало весь экипаж.

– Изучить вблизи уязвимые точки вероятного противника! Найти следы представителей вида! – напутственно надрывалась стена.

Стена тоже всех достала. И миссия всех достала. До того, что экипаж уже ненавидел вышестоящее руководство больше, чем друг друга, даже топор войны то и дело клевал носом, всё ниже опускаясь в разреженной атмосфере взаимной ненависти.

Ваню Раскольникова начало подташнивать. Укачали его американские горки, отчего он все больше с недоверием косился на Гарри Джонсона, который, похоже, не вкуривал, кто тут главное зло на Земле. Если, конечно, не считать вышестоящее руководство.

Гарри же тем временем заряжал орудие, насвистывая под нос родной гимн. Джек Воронье Гнездо смотрел на него зловеще, поглаживал нежно рычаги управления танком и нашептывал: «Ух ты, мой стальной жеребец. Приедем в крааль – я задам тебе овса».

Уильям Галош то и дело доставал часы-луковицу из кармана френча, открывал крышку и томно смотрел на портрет королевы. С трудом сдерживал себя, чтобы не затянуть «God Save the Queen», вытянувшись во весь рост. От нервного напряжения он подпрыгивал и бился головой о броню.

– Залп из всех орудий! – неожиданно рявкнул он.

Гарри Джонсон не подвел. С криком:

– Смерть мировому коммунизму! – он произвел выстрел в сторону разверстой на полнеба оскаленной пасти с аккуратно накрашенными красным губами.

Страшилище в небе проглотило снаряд, даже не поперхнувшись. На небе появились фиолетовые тучки, из которых пролился чернильный дождь. Танк тут же покрылся лишайными пятнами, из которых проросли грибы.

– Миру – мир! Мяву – мяв! – звеняще пели снаружи.

Чандро Индус раскачивался из стороны в сторону и утробно гудел. В промежутках между гортанным пением он победно заявлял:

– Мы все погибнем. Все тщетно. Мир это прах. Навстречу абсолютной Нирване. Мама лама кей банану!

В танке отчаянно не хватало храбрости Изи Кацмана. Раскольников чувствовал это желудком.

– Не отступать и не сдаваться! Не будь я Уильям Галош! – рявкнул британец и выхватил из нагрудного кармана кителя, словно саблю, кубинскую сигару.

– Галоша, бвя, – привычно разразился смехом Ваня Раскольников.

Уильям Галош побагровел, но решил, что нервы дороже и однажды он отомстит за все свои обиды всей Шотландии целиком. Успокоился и закурил.

Ваня даже расстроился. Ему отчего-то разонравилось злить командира.

Танк упорно полз вперед, влекомый неведомой силой. Джек Воронье Гнездо усиленно давил на тормоз. Ваня Раскольников молился богу и ядреной матери. Выглянув в бронещель, он обнаружил, что до бездонной пасти Страшилища осталось всего ничего, и скоро их туда засосет.

Пока все совершали ритуальные молитвы, коварный камикадзе очнулся от спячки и с криком «Банзай!» опять стал топить газ и рвать на себе кимоно.

Танк резво помчал вперед, на нижний правый клык Страшилища.

Джеку Воронье Гнездо удалось на минуту вырубить Изаму Оно прицельным ударом томагавка в голову, и индеец тут же закурил трубку мира. По танку пополз аромат подвальной плесени.

Ваня Раскольников распахнул люк и с криком «Русские не сдаются! Я сдам тебе японца!» вышвырнул надоевшего всем самурая из танка.

Из бездонной пасти Страшилища вырвался стремительный язык, в полете слизнул матерящегося по-японски Изаму Оно и втянул в себя, отчего Ване на минуту даже показалось, что Страшилище – очень даже симпатичное. Через мгновение оно довольно рыгнуло.

– Вот это я понимаю – демократия! – потряс кулаком в воздухе Гарри Джонсон. – Это вам за Перл Харбор!

Уильям Галош сообразил, что если сейчас они не надерут задницу этой пасти, то можно будет забыть и о чае, и о королеве, и об имперском стауте навсегда. А главное, эта страхомордина потом полезет вперед, и чего страшнее, может добраться до их родного мира, где очень даже есть чем поживиться. Он, как истинный подданный королевы, и защитник всей Земли, поскольку только на Британию вся надежда, не мог этого допустить:

– Заряжай! – рявкнул он.

И в этот момент танк, имитируя жужжание нерестящейся пчелы, задом рванул назад, к стенке.

Ваня не удержался и блювнул в углу.

А Чандра Индус неожиданно раскрыл глаза и заявил с блаженной улыбкой:

– Самадха, мать ее. Сладкая самадха.

После чего с хлюпаньем взорвавшегося мыльного пузыря исчез бесследно.

* * *

Танк, покрытый пятнами незалеченных грибов, выползал из стены медленно и неохотно. Страшилище двигалось навстречу, раздвигая взглядом хохотуч и стада рыбных котлеток. Рояли усталыми тряпками качались на волнах, над ними разносился храп до-мажор, неосторожно пролетающие поблизости хохотучи вжабривались ниц в состоянии опьянения, несовместимого с полетами.

– Взять меня вместо японца, – сокрушался китаец Ба Бай, быстро-быстро наворачивая рис из гигантской миски. – Японцы всюду должны приходить после китайцев! После!

– То есть это тебя надо было скормить Страшилищу? – бросил через плечо Ваня.

Ба Бай замахал руками и предложил всем выпить «вкюсной рисовой водки». Выпили. Переглянулись.

Танк полз на Страшилище, Страшилище ползло на танк, снаружи мявкуче плакали. Топор войны лежал на полу, печально погромыхивая от осознания своей профнепригодности.

– Разрывным заряжай, – скомандовал Уильям, кривясь так, словно в его чай забыли добавить молока. – Трансляцию начинай. Отход через десять, девять…

– Да ну вас! – Ваня вскочил и принялся расколупывать люк. – Пошли они все! Не хочу я! Что такого! Не страшное оно вовсе!

Его сбивчивые причитания неожиданно поддержал Ба Бай, умудрявшийся говорить с одновременным метанием себе в лицо рисовых шариков:

– Правда! Зачем драться, когда можно торговаться и ходить друг к другу в гости на вкюсную рисовую водку?

Уильям жалобно посмотрел на индейца. Тот перевел тяжелый взгляд на Джонсона и проговорил:

– Я бы вам за Сэнд-Крик… – и медленно провел рукавом по лицу, размазывая боевую раскраску.

До Красоты оставалось совсем чуть.

– Выпустить разведывательные дроны! – надрывался не до конца закрывшийся разлом в стене. – Начать трансляцию! Трансляцию!

Джонсон, сложив руки на груди, смотрел на Уильяма и пережевывал жвачку, сверкая безупречными зубами. Ваня и Ба Бай расковыряли наконец люк, над танком пронесся тощий мальчишка на ухахатывающемся облаке и проорал кому-то:

– Эй, а до них начинает доходить!

* * *

Танк было жалко. Это был красивый, бронеустойчивый танк, который сейчас стремительно исчезал в пасти Страши… нет, Ваня не мог ее теперь так назвать. Только оказавшись снаружи и вдохнув здешний воздух, он увидел всю ее красоту. Она являлась вселенским воплощением красоты. Какие у нее красивые ровные зубки, с такой очаровательной кровавой подводкой губной помадой. Какой у нее дерзкий раздвоенный язычок. Какая у нее завораживающая улыбка. Он готов был смотреть на Красоту столетиями, а потом еще сто раз по столько же. А этот ее пикантный акцент, когда она рыгнула, поглотив последний трак от танка. И как ее очаровательный ротик, в котором только что исчез ствол пушки, освещал бронзовый закат двух солнц.

Красота спасала мир.

Раскольников был настолько очарован увиденным, что, не задумываясь, обнял Джонсона. Гарри смеялся сквозь слезы и тут же побратался с Ваней. Потому что русские могут быть и варварами с ядерной бомбой, но с Ваней они не один снаряд вместе сгрызли, пока зачем-то боролись с этой Красотой.

Рядом стоял Уильям Галош, коренной британец, аристократическая косточка, и он был готов изменить присяге Королеве. Потому что перед красотой Красоты меркло все, даже фотография в его часах пожелтела и пошла трещинами. Он хотел только одного: посидеть за чашечкой чая с Красотой, незаметно подливая бренди для остроты момента.

Джек Воронье Гнездо потрясал над головой томагавком и танцевал пляску Счастья. Теперь он знал, как выглядит Маниту, что бы про это ни думали проплаченные шаманы. На душе царила радость. В глазах царил азарт. Хотелось огненной воды и белой скво. А еще было жалко танк, он сроднился с этим строптивым жеребцом. Но такова жизнь. Кто-то уходит, кто-то приходит.

Ба Бай держал в левой руке миску с рисом. Правой орудовал палочками со скоростью чемпиона мира по пинг-понгу. Он смотрел на Красоту одним глазом. Вторым искал в толпе потенциальных клиентов. Там, на Родине, у него осталось два контейнера нераспроданной новогодней мишуры, которая сейчас, по случаю очередного триумфа Красоты, очень была бы в строку. Ба Бай тут же вспомнил, что надо сказать родственникам с цеха по пошиву Дольчи Габаны, что молнию надо все-таки строчить на груди, а не на рукавах куртки. Так эстетичнее.

Ваня Раскольников чувствовал такой прилив феерического счастья, что и сам не заметил, как выпил и передал другу Гарри Джонсону бутылку с крымским портвейном. Откуда она у него появилась, он не заметил. Хотя какой русский да хоть в пустыне не найдет, чего, как и с кем выпить.

Джонсон отхлебнул, помянул матерным словом коммунистов, извинился тут же перед Ваней и передал эстафетную палочку Уильяму Галошу.

Умный британец осмотрел придирчиво бутылку, нашел знакомое слово «портвейн», одобрительно кивнул (любимый напиток Черчилля, а Черчилль любил королеву!) и тут же выпил во славу Ее Величества, мира во всем мире и торжества над всем Красоты.

Джек Воронье Гнездо принял пузырь с недоверием. Белые и раньше спаивали их племя офигительной огненной водой. Но то белые, а то бледнолицые братья. Он выпил, тут же курнул и протянул Уильяму Галошу трубку мира, а китайцу Ба Баю – бутылку с портвейном.

Китаец очень обрадовался. Он хотел пить. От риса сушит. В особенности если это голый рис. Он спрятал миску в штаны. Воткнул палочки за уши. И выпил из горла за вселенскую Красоту, которая однажды спасет все миры, как спасла этот мир.

Ваня Раскольников принял обратно пустую бутылку с чувством, что он не зря прожил свою жизнь. Что если вот сейчас придет кердык, и пора будет готовить чемоданы на вынос, он сделал все, что должен был сделать. Он спас мир от агрессии и произвола, и сохранил Красоту, которая сейчас в закатных лучах довольно облизывалась.

В плечо сильно, но дружелюбно ударили:

– И шо вы застыли, как не родные? – послышался голос Изи Кацмана. – Я таки уже накрыл поляну и успел опрокинуть полтинничек! А вы отчаянно напрашиваетесь на штрафную! Пойдемте уже-таки сделаем лехайм! Я же говорил: нет войне, даешь, рок-н-ролл. Красота – это страшная сила! Зачем с ней бороться?

* * *

Все деньги, честно приманенные из отцовского кошеля, Кощей поставил на то, что Красота спасёт мир не только от танка, но и от экипажа, но все эти люди, к счастью и несчастью, оказались не такими уж уродами.

Иван Грозный, узнав о проигрыше сына, отлупил его посохом до полусмерти, но через час Кощей уже пришел в себя и требовал денег на огненное мороженое.

Лауреаты нашего конкурса

Валерий Камардин

Андроид Рублёв

Вечером к нему пришло ясное осознание – он скоро умрёт.

Власти опять продлили срок эксплуатации старых моделей. Год его выпуска под программу реновации не попадает, а полной пересадки теперь и вовсе не дождаться. Такого подлого удара от судьбы он не ожидал: в льготной очереди оставалось подождать буквально полгода!

Но теперь ты официально бодр и полон сил. И всем вокруг плевать на то, что твои шарниры скрипят, что при долгой ходьбе в грудине начинает что-то противно колотиться изнутри. Да и манипуляторы вечно трясутся, мелкая моторика уже не твой конёк… Ну и куда сунешься с такими данными, даже при наличии векового опыта?! Нигде не возьмут, даже пробовать бесполезно.

Рублёв тихонько всхлипнул, жалея себя.

В начале жизненного цикла перед ним были открыты все дороги. Он не сомневался в том, что впереди не просто долгая счастливая жизнь, а деятельное личное бессмертие. Как же быстро ушло из него это светлое чувство! И вот всего через пару веков он лежит на жёсткой полке в захламлённой и мрачной комнате, ловит подслеповатыми окулярами скудные крохи света, проникающие сквозь грязное окно. Дома своего не построил, потомка не воспитал, да и с зелёными насаждениями как-то не сложилось… Тогда зачем он вообще нужен? В чём был его смысл?!

За тонкой пластиковой дверцей раздался громкий смех. Семён, сосед по блоку. Белковый натурал. Каждый раз при личной встрече хлопал по плечу, изрекая:

– Эх, андрюша, нам ли жить в печали?! Живи и радуйся!

– А если нечему радоваться? – отвечал Рублёв.

– Так не бывает, – смеялся сосед. – Всегда есть повод! Надо только оглянуться…

Необоснованный оптимизм это уже диагноз. Андроиды такой заразе не подвластны. Рублёв не знал ни одного робота, который переоценивал бы свои перспективы.

– И смотреть нечего, там всё то же самое, – вздыхал Рублёв и уползал в свою каморку, ограничивая общение. Семён чтил Кодекс Равенства и не навязывался, слава богу.

Кстати, в бога сосед не верил. И постоянно издевался над Рублёвым:

– Господь по образу и подобию своему сотворил человека, который по той же схеме породил андрюш. Вот только с каждым разом получается всё хуже. Тенденция, однако! Неудивительно, что от вас нет никакого толка.

Рублёв давно устал с ним спорить. Человеку понадобились тысячи лет, чтобы уподобиться собственному создателю. Андроиды как разумный вид существуют значительно меньше. И у них ещё всё впереди.

– Всё уже позади! Вы даже тупее нас получились! А ты ещё и ноешь постоянно… радоваться надо, пока не отключили!

Вот и сейчас в коридоре радовались. Судя по звукам, к соседу явилась очередная пассия. Сейчас за стенкой начнётся шумное веселье, переходящее в затяжной скрип надувного матраса. Раньше Рублёв пытался стыдить соседа за такие вечера. Но тот реагировал однозначно:

– Я в твои дела не лезу, куда ты там по ночам иногда шастаешь? Вот и ты ко мне не лезь!

– Ты же человек, Семён, грех это…

– Господь всемогущий в неизреченной милости своей сотворил меня атеистом. Так что на мне по определению греха быть не может. Эх, андрюша, бабу бы тебе нормальную найти…

От такого хамства Рублёв терялся и бесславно отступал в свою каморку. Так что теперь придётся терпеть. Или уйти из блока на время, пока не затихнет торжество белковой плоти… Он задумался, прикидывая варианты.

Как и любой другой источник питания, пособие, на которое он существовал, имело свои плюсы и минусы. Можно свободно распоряжаться своим временем, однако нарушать закон даже в мелочах крайне нежелательно. Мигом личный счёт прикроют, и крутись, как знаешь.

Ночью по городу могут передвигаться только работающие андроиды. Единственный пункт в Кодексе, за который люди бились насмерть. Уступка древнему иррациональному страху перед машинами.

С другой стороны, Рублёв ещё ни разу не попадался, даже в прежние времена, когда без остатка отдавался своему тайному увлечению. Хотя в тех местах не то, что андроиды, и люди-то давно не ходят…

Ночами он пробирался в заброшенные сектора города, доставал из потёртого рюкзачка разноцветные баллончики и приступал к священнодействию. Внешне это выглядело полной бессмыслицей: хаотичные линии и пятна краски на мостовой не складывались ни в рисунок, ни в текст. Но Рублёв всё рассчитал заранее и точно знал – при взгляде с определённой высоты его работа будет выглядеть безупречно. И тот, для кого она предназначается, не сможет её не заметить.

Но с годами рвения поубавилось, он всё реже устраивал свои вылазки, для которых так и не нашёл соратников. А сейчас, пребывая в унынии от вечерних новостей, Рублёв уже не был уверен, что его затея вообще имеет хоть какой-нибудь смысл. Вряд ли работа будет доведена до конца, а в незавершённом виде она так и останется хаосом пятен и линий на старом асфальте. И тот, для кого она предназначалась, скользнёт по ней равнодушным взглядом…

Внезапный прилив стыда заставил Рублёва подняться. Он сел, опершись на полку скрипнувшими ладонями. Злость на самого себя не давала ему покоя. Как посмел он усомниться в своём замысле?! Да и в своём ли? Откуда в стандартной модели возьмутся подобные мысли?

Злость трансформировалась в позабытое чувство решимости. Пока есть хоть какие-то силы, надо тянуть свою лямку. Даже если никому не видно, что ты на себя её накинул. Даже если вокруг никто и никогда не поймёт и не оценит. Не для них стараешься. Рублёв кивнул самому себе и встал с полки.

Осторожно подошёл к двери, снял с крючка рюкзак, в котором жестяным шорохом отозвались банки с краской. Хватило бы только на эту ночь. Завтра он обязательно пополнит запас, есть на примете один никому не нужный склад…

Не оглядываясь, он вышел из комнаты в общий коридор. Там было пусто и тихо. А вот соседский матрас уже ритмично поскрипывал, постепенно набирая амплитуду. Тонкие стены блока никогда не были преградой для звука. Рублёв вдруг ощутил лёгкую жалость к Семёну. Вот так он и растратит свои дни – примитивно радуясь жизни без всякого смысла. Типично белковый подход к существованию! Рублёв встряхнулся, прогоняя лишние мысли. Каждому воздастся по делам его. А если дел будет немного, то непременно зачтётся усердие. Главное, душой не кривить.

В наличие своей души он уверовал давно. Как раз после той неприятной аварии и длительного ремонта за казённый счёт… Карьера тогда сразу посыпалась, его перевели на примитивную сборку, хорошо хоть совсем не отключили. И вот именно там, на допотопном конвейере, среди безмозглых древних манипуляторов, Рублёв ощутил в себе нечто неосязаемое и трепещущее. Помимо привычной серийной начинки, которую с тех пор именовал не иначе как требухой. Как-то сразу он понял, что это не сбой в программе, не последствие небрежного ремонта, а новая данность. И это понимание помогло ему протянуть до полной ликвидации предприятия.

Как ни крути, а именно душа спасла Рублёва от полной деградации на конвейере. Монотонная сборка стандартных агрегатов стала всего лишь фоном для напряжённых размышлений о себе, о мире… Со временем, скачав из сети и освоив все доступные данные по теме, Рублёв согласился с общепринятой теорией. По образу и подобию своему… Так всё и было. Так всё и будет дальше. Из Кодекса Равенства он знал, что большинство андроидов разделяют эти взгляды.

Друзей или хотя бы приятелей у Рублёва не имелось. Возможно, до аварии кто-то и был в его жизни, но после ремонта память о них не сохранилась. Никто не искал Рублёва, не выходил с ним на связь. А ему вполне хватало конвейера и собственной души. До тех пор, пока не очутился на пособии и не ощутил себя лишним элементом в непостижимом узоре бытия. Именно тогда появился спасительный замысел, который он только что чуть не предал окончательно…

Рублёв опять почувствовал стыд, но решимость, бурлившая в нём, оказалась сильнее. Он покинул блок, отсекая входной пластиной сладострастные звуки белкового веселья. Впереди был ночной город, по которому не стоило гулять безработным андроидам…

* * *

Перед самым рассветом краска всё же закончилась. Рублёв с сожалением отбросил последний баллончик и тот глухо звякнул, покатившись по истёртому асфальту. Оставалось совсем чуть-чуть, буквально несколько линий и пятен. Но сегодня замысел вновь останется незавершённым. Что ж, надо будет вернуться сюда следующей ночью. И не забыть наведаться на тот склад…

– Внимание! Оставайтесь на месте!

Металлический голос, прогремевший сверху, заставил Рублёва подпрыгнуть. Нижние стойки его подкосились. В грудине что-то хрустнуло и заколотилось.

Полицейский дрон опустился на уровень его лица и зажужжал сканером. Ну вот, и всё. Рублёв отчаянно искал выход из ситуации.

– Верификация данных! Определите свой статус!

– Я не на пособии, я… самозанятый! – из каких слоёв его треснувшей памяти всплыло это слово? Зачем он солгал? Грех это…

– Ответ неверный!

Внутри дрона что-то щёлкнуло, и Рублёв в отчаянии бросился прочь.

За годы своей кропотливой работы он хорошо изучил весь этот сектор. Полицейские сюда редко наведывались, может быть, и этот дрон залётный? Глядишь, потеряет из виду и отстанет, переключится на новую цель. Рублёв петлял, ныряя в переулки, и понимал, насколько призрачны его надежды. Подробный план города есть в сети, его личный идентификатор уже опознан, к чему эти нелепые телодвижения? Но низкий гул турбины над головой пробуждал в нём какие-то совсем уж древние алгоритмы, и он продолжал свой бессмысленный бег. Судя по шелестящему свисту, полицейский не отставал ни на секунду, но почему-то не стрелял, хотя по протоколу имел полное право.

На очередном повороте правая стойка подломилась снизу, и Рублёв кубарем покатился по асфальту. Пытаясь уберечь окуляры, захлопнул заслонки, обхватил голову манипуляторами. И когда его помятое тело затихло у стены, не спешил раскрываться. Силы оставили его. Душа трепетала. Свист и гул приблизились, заполонили всё пространство и резко смолкли. Вновь зажужжал сканер.

– Верификация данных завершена! Переключаюсь на оператора…

Рублёв, не веря услышанному, приоткрыл окуляры. Полицейский висел неподвижно, и только сенсоры его мелко подрагивали. Из динамика раздался живой голос:

– Прошу вас как человека, объясните мне своё поведение…

– Но я андроид, – удивлённо возразил Рублёв.

Голос в динамике поперхнулся и после заминки спросил:

– И как давно вы не считаете себя человеком?

– Я андроид, – упрямо повторил Рублёв. – Это слово означает «подобный человеку». Вы же не станете отрицать мою гуманоидность?

– Это было бы нелогично, – согласился оператор, – однако технически вы человек в изначальном смысле слова.

– Технически? – Рублёв постарался модуляцией голоса передать сарказм, которого сам не ощущал. – Вы бы ещё сказали биологически!

Оператор вздохнул.

– Тяжёлый случай попался, – сказал он кому-то по ту сторону динамика. Повисла пауза. Дрон покачивался на лёгком ветерке, его сенсоры шевелились в такт движению воздуха. Рублёв осторожно распрямился, сел, прислонившись к стене, ощупал себя. Серьёзных повреждений, слава богу, нет. По крайней мере, внешне они незаметны. Кое-где подтекает смазка, но это некритично. Нижняя стойка, несмотря на небольшой люфт, сохранила вполне удовлетворительную подвижность.

Пауза затягивалась. Рублёв медленно встал, отступил от стены. И тут же пошатнулся, наступив на что-то круглое, с трудом сохранил равновесие. В предрассветных сумерках взгляд не сразу сфокусировался на предмете. Баллончик. Тот самый, последний. Выходит, сделав круг по улицам сектора, он вернулся на перекрёсток. Какая ирония…

– Вы вправе считать себя кем угодно. Вероятно, это последствие вашего давнего ранения на производстве. Что вы делаете в этом секторе?

Душа Рублёва вдруг затрепетала, и в такт ей отозвалась изнутри грудина. Он понял, что всё это время там что-то продолжало вибрировать, нарушая исходные процессы. Попытался ответить, но горло перехватило волнением. Глаза заволокло слезами, сердце зашлось от забытой боли. Рублёв напрягся, преодолевая слабость и прохрипел:

– Я просто рисовал…

– Фиксирую нарушение! Модификация муниципальной собственности не входит в ваши обязанности!

– Да какие обязанности?! Я безработный…

– Уже нет. Ваше пособие только что аннулировано, личный счёт закрыт. Всего вам доброго…

Дрон с гулом и свистом взмыл в светлеющее небо, оставляя обессиленного Рублёва наедине с недоделанной работой. Отчаяние ушло, сменилось опустошением. Муниципальная собственность вокруг него была перепачкана его кровью, которая продолжала сочиться из многочисленных ссадин на руках и ногах.

Как же легко было быть андроидом! А теперь сил не оставалось даже на то, чтобы оставаться человеком. Рублёв упал на колени, оглянулся вокруг в смертной тоске и неожиданно понял, что всё ещё может успеть. Краска закончилась, но зачем она нужна, если у тебя всегда под рукой ты сам?

Сначала на четвереньках, а потом ползком он тянул и тянул свои линии, пятнал асфальт до тех пор, пока не закончился и Рублёв. Но это уже не имело значения. Его распростёртое тело замкнуло последнюю линию, соединило все элементы в задуманную картину.

В миг, когда душа Рублёва воспарила над миром, тот, для кого предназначалась эта картина, увидел, что она безупречна. И узнал в ней себя.

Татьяна Хушкевич

Песня о море

Домой он возвращался вечером: переночует, а по холодку обратно двинется. От реки поднялся окраинами, прошел заросли вонючки – пышного кустарника, росшего вольно и беспечно, – а затем вынырнул позади крайнего дома.

Босые ноги щекотала мягкая пыль: разбитую колесами дорогу давно обещали заасфальтировать, но денег все не было и не было. Андрей шагал широко, с удовольствием впечатывая в землю крепкие розовые пятки.

Отдыхающая на скамейке старушка глянула на высокую фигуру неодобрительно, а после его кивка буркнула:

– И ты не кашляй… Ох, бедная Светка, дал же ж бог несчастья.

Он шел дальше, словно и не услышав ничего. Из сетки капала вниз мутная речная вода, опутанный водорослями сазан слабо трепыхался, сражаясь за жизнь до последнего. Сильный запах всегда сопровождал Андрея – казалось, что он носит в карманах мелкую рыбешку, оставляя повсюду серебристые чешуйки. На фоне подобного рассыпанный песок казался чем-то совершенно нормальным.

Как только он встал на ноги – вода манила его. Не раз и не два мама ловила его у бочки с водой, корытца-поилки, осенних глубоких луж, а затем несла в дом, упрямо молчащего.

Родной дом встретил его распахнутыми створками ворот: во дворе, под аркой, увитой виноградными плетями, рычала машина. Брат приехал.

– Давай, давай! – кричал отец. – Еще назад поддай!

Старший брат высунулся в окно и крутил руль, смотря назад, в темный гараж, в котором обычно хранились лопаты и тяпки.

Мама заметила Андрея первой. Подбежала-подкатилась, невысокая, полненькая, заглянула ему в лицо круглыми голубыми глазами и защебетала:

– Ой, Андрюшечка! А мы и не ждали тебя так рано! Вон, вишь, Сережка нагрянул, а мы думали, ты только на той неделе вернешься.

Она схватила его руку, потянула влево, к летней кухне, где в жару готовить было куда приятнее, чем в душном аду дома.

Под навесом, покоящимся на железных трубах, которые приволок с работы отец, жужжали мухи и пахло вареньем. В огромном тазу кипело желто-оранжевое ароматное варево, рядом стояла кастрюля с борщом, в миске на столе томились пирожки, накрытые марлей.

– Голодный?.. голодный, какой же еще. Садись, борщику насыплю. – Мама хлопотала, нарезая хлеб крупными ломтями, накладывая в тарелку гущу. – Что ж ты так к нам редко приходишь, а?.. Сережа! Сережа, иди есть!

Брат, уже поставивший машину в гараж, только дёрнул головой нетерпеливо.

– А я тут подумала… Может, мне Маринку домой забрать? Что ж она, бедная, мается с козлом тем…

Мама присела рядом, погладила Андрея по крепкому смуглому плечу: проводя все время на воздухе, возвращаясь домой лишь на зиму, он потемнел до бронзоты.

– Привет, мать! – Сергей потрепал ее по голове, небрежно прошелся по уложенным – волосок к волоску – косам. Отец уселся за стол и ухватил пирожок. – О, Андрей. Ну-ка, скажи «привет».

– П-п-п-п-п… – попытался выдавить из себя Андрей. От напряжения его перекосило, на виске забилась жилка.

– Хватит, Андрюша, хватит, – махнула рукой мама. Она встала, чтобы достать тарелки, он поднялся, помогая ей.

– Я надеялся, что он там у себя в камышах хоть говорить тренируется, – фыркнул брат, – а все по-старому.

Борщ выплеснулся из тарелки, поставленной перед Сергеем. Отец неловко хихикнул: он смирился с тем, что его мечты никогда не сбудутся, и возложил груз из надежд и чаяний на старшего сына, позволяя ему если не все, то многое. Андрей же был другим, странным, потому его он сторонился.

– Как твои дела? Работа как? – принялась расспрашивать мама, уводя разговор все дальше и дальше от Андрея, словно молчание – и его, и семьи – сотрет любые различия.

Утром он проснулся рано: незадернутые шторы позволили слепящим лучам расчертить комнату колоннами света. От жары раскраснелись щеки, к вспотевшей шее прилипли волосы – пора бы подстричься.

Под мамино бормотание кудахтали голодные куры, встречали квохтаньем каждую горсть зерна. Коротко взлаял привязанный пес и зазвенел цепью, спрятавшись от солнца в будке – дальше уж сами, хозяйка во дворе.

– Доброго утречка, Света, – пропела соседка льстивым голосом. – Смотрю, у тебя гостей полон двор?..

– Доброго, доброго. – Звякнула калитка. Голос отдалился, сделался глуше. – Сыны нагрянули, а я как чуяла: наварила-напекла, борща целую кастрюляку сделала. Думаю, как же мы ее с отцом съедим – свиньям отдадим, что ли?

– Та ну, такое придумала – свиньям. Помоями обойдутся. А я чего пришла-то… Не одолжишь тысячу до зарплаты? Моему в четверг следующий должны выдать, так я сразу ж и принесу.

– Ой, не могу. У самой копейки остались, а надо ж в город съездить, прикупить сахара и крышечек, а то варенье закрывать пора.

– Света, ну выручи, прошу! Я ж отдам, честное слово!

– Извини, не могу. – Лязгнула калитка. Подзывая кур, мама ушла в огород.

Разозленная соседка пнула ворота и закричала на всю улицу:

– Та чтоб ты подавилась теми деньгами!.. Бог тебя уже наказал, жабу, и еще накажет, вспомнишь меня! Из жопы деньги лезут, а она все в чулок складывает. Кому ты их копишь? Сыну своему чокнутому или дочке? Одна кучу детей нагуляла невесть от кого, а второй – дебил отсталый. Тьфу!..

Окончания он не слышал: оделся и ушел, подхватив собранную еще с вечера сумку с запасами. Кажется, мама выскочила на улицу и включилась в скандал, заглушаемый псиным лаем.

Андрей перелез через сетку, ограждавшую соседский участок, пересек заросшее бурьяном поле, проскользнул через дыру в высоком заборе и оказался на обрывистом склоне. Река темнела внизу, в метрах десяти от него. От высоты кружилась голова. Он медленно, нащупывая пальцами неустойчивые камешки и ямки, двинулся в сторону.

Берег был крутой – когда-то с него сполз в воду кусок скалы да так и остался торчать в воде сломанным зубом. Слоистые рыжие камни норовили рассыпаться крошкой, Андрей не раз обманывался ими. Редкие пучки трав росли тут и там, цеплялись тонкими корешками за сухую пыль.

Он спустился ниже и огляделся. Если плыть, то до острова рукой подать – спуститься по течению, оставив село позади, да и свернуть налево. Но лодку он обычно не брал: добирался до берега вплавь, а затем шел босой, в мокрых шортах, иногда неся гостинцы – рыбу или раков.

Андрей повесил сумку на плечо и спрыгнул в реку. Вода плеснула на спину и грудь, оставила прохладные следы. Он пошёл вдоль берега, любуясь переливами на дне, считая рыбешек, которые скользили под ногами. Левый берег расплывался вдали, сливался с небом, становясь неотличим от него. На правом, высоком, Андрей видел заборы и глухие стены, изредка встречая то капризную козу, настойчиво чего-то требующую, то кота самого хулиганского облика, который крался куда-то с куском мяса в зубах.

Через час или больше – он не считал время, не понимал в часах – склон понизился, превратился в пляж. Редкие отдыхающие, почти все городские и незнакомые, провожали его недоуменными взглядами. Андрей никогда не понимал, почему люди обращают так много внимания на лицо и тело. У него есть ноги, руки, крепкая спина – он может плавать, долго идти или быстро бежать. Есть лицо, на котором есть глаза и брови, нос, рот, уши. Они есть, они полезны и работают – чего еще хотеть? Красота, уродство – все это оставалось вне границ его мира; пустые слова, которые ничего не означают, которые нельзя потрогать.

Отойдя подальше от лежбища тел, он нашел брод и побрел вперед, туда, где в плавнях, занявших не один километр, прятался его шалаш. Тростник бил по плечам, оставлял тонкие царапины – от соленой воды, иногда приносимой с моря, кожу жгло нещадно. Встревоженные птицы взлетали вверх, ругая надоедливого человека; остро и чуть горько пахло рыбой – свежей, еще живой, и гнилой, протухшей на палящем солнце.

Шалаш со стороны реки виделся нагромождением веток и камыша, неопрятной грудой плавника, сбитого в кучу течением. На самом деле он получился крепким, основательным, выдержав и ливни с градом, и зимовку. Андрей построил его сам – из ящиков и брезента – и очень гордился бы, если бы мог назвать так то чувство, которое охватывало его всякий раз, когда он смотрел на приземистое и неуклюжее творение своих рук. Внутри у него была лежанка из поддонов, накрытая старым ковром, стол из ящика и стеллаж, на котором теснилась кухонная утварь, запас продуктов, топливо на случай непогоды, одежда, рыбацкие снасти и переносной телевизор с солнечной батареей – ненужный мамин подарок.

Снаружи сохла сеть, рядом с кострищем, выложенным речными катышами, висел на треноге закопченный котелок, на решетке лежала сковородка. Сбросив с плеча сумку, он сел на корягу и засмотрелся на небо. Нигде, кроме этого места, он не чувствовал себя дома.

Солнце сползло вниз, ударило по глазам, но Андрей упрямо смотрел на него и не отводил взгляда, пока весь мир не превратился в белое пятно.

Он нашел ее после дождя. Плыл на лодке по плавням, проверяя сети, осторожно раздвигал камыш веслом, когда заметил что-то блестящее. Толстый рыбий хвост вяло шевельнулся, стоило подплыть ближе, колыхнулось в воде тело. Он не рассматривал ее подробно, не удивлялся плавникам и чешуе, только тянул в лодку ослабевшее существо, которому нужна была помощь. Из ее рассеченного бока сочилась бледно-алая кровь, пачкая его пальцы, и он старался быть аккуратнее, осторожнее, но у него не получалось, она – ее грудь походила на человеческую – тоненько вскрикивала от боли, а он вжимал виновато в плечи голову, мычал что-то и тянул в лодку.

Андрей греб изо всех сил, не отводя взгляда от ее лица, от глаз, затянутых белесой пленкой, от пальцев с когтями и перепонками. Он моментально поверил в ее реальность: вот она, русалка, перед ним, ее можно потрогать, можно погладить волосы или взять за руку – значит, все взаправду. Есть он, есть островок посреди реки, есть дом и мама, и есть русалка. Проще некуда.

Он не рискнул вносить ее в шалаш: оставил на берегу, погрузив хвост в воду, и побежал за одеждой. Лекарств у него не было – все заживало, как на собаке, а стоило приключиться какой болячке посерьезней, мама вела его к сельской фельдшерице, – потому он перевязал ее своей рубашкой и, приготовив еду и кружку воды, сел рядом.

К вечеру она очнулась. Сморгнула с глаз пелену и посмотрела на Андрея ясным взглядом. Он протянул ей тарелку с рыбой, но она все так же смотрела и молчала.

– Ан-н-н-дей, – выдавил он и ткнул себя в грудь пальцем.

Она робко тронула его когтем; от щекотки он поёжился – она тут же отдернула руку.

– А т-т-т-ты?

Вместо ответа она взяла его ладонь и просвистела-пропела странно рваную мелодию, от которой у него разболелась голова, а перед глазами замелькали картинки. Он увидел, как в бутылочно-зеленой воде плавают русалки, как в небе от края до края плещутся звезды, как налетевшая буря тащит его куда-то вдаль, куда-то далеко, а он не может справиться с волнами, кричит изо всех сил, но его заглушает ветер, как острые камни впиваются в него, как мимо проплывают корабли, как темнеет вода… Он закашлялся, забыв вкус воздуха, глубоко вздохнул.

– Ан-н-н-дей, – повторил он. Русалка смотрела на него и молчала. – П-п-п-п-пей.

От воды она не отказалась – выпила всё и зевнула, показав острые треугольные зубы.

Он сидел рядом с ней, пока не стемнело, а потом вытащил наружу лежанку и попробовал уложить ее на довольно грязный ковер. Русалка слабо отбивалась и тянулась к воде, так что он оставил ее на прежнем месте, подложив под голову подушку, а сам лег рядом. Она уснула быстро, а он долго смотрел на зеленые волосы, в лунном свете похожие на серебряный мамин браслет, и вспоминал, как был ею в наведенных воспоминаниях.

Утром она съела сырую рыбешку, которую он поймал на рассвете и предложил ей в шутку, и благодарно свистнула. К ране она его не подпустила: залепила бок илом с водорослями и оставила так.

Находиться вдвоем на тесном островке было странно и непривычно. Он сторонился людей: те приносили лишь несчастья, щедро делясь с другими болью и обидами. В детстве, когда он видел лишь брата и сестру, мир за пределами двора казался огромным и интересным, но с первых же дней в школе мнение изменилось. Учеба давалась ему тяжело – он плохо понимал все те вещи, которые наполняли страницы учебников, заикался так, что иногда не мог выговорить и одно слово, – но мама заставляла посещать ненавидимые им уроки каждый день. Из школы его выпроводили со справкой и вздохнули с облегчением: последние годы он просто просиживал штаны, тоскуя за последней партой. Все равно ему была ближе природа. На реке он жил, не испытывая никакой нужды в людях.

И вот теперь его молчание разделял кто-то еще. Он нарезал овощи и видел её лицо, варил уху и натыкался на любопытный взгляд, чистил котелок песком и нечаянно касался ее жесткого хвоста.

К вечеру Андрей измаялся. В бесплодных попытках найти покой залез в шалаш, но неясная тревога выгнала его наружу – кажется, он услышал стон. Но русалка молчала и тогда он решил навестить маму.

– Я к-к-к-к мам-м-м-м-ме.

Он забросил в лодку утренний улов и сумку, залез сам и оттолкнулся веслом. Она смотрела ему вслед, от пристального взгляда у него зудело между лопатками.

Первой, кто встретился ему у мостков, оказалась та самая соседка, что ругалась с мамой. Наверное, они уже помирились, потому что она широко улыбнулась, сверкнув золотыми зубами, и спросила:

– Как рыбка? Ловится?

Он взмахнул связкой лещиков. Веревка соскальзывала с обросшего водорослями дерева, он возился с узлом, и соседка не оставляла его в покое.

– Маме привет передавай. А я тут, видишь, решила поплавать. На пляж идти стыдно – не девочка, – так я тут… тихонько поплаваю. Пригляжу, что на реке да как. Ты же знаешь, я заметливая.

Он только кивнул и, подхватив сумку, зашагал прочь по тропинке.

Мягкая трава от жары засохла и скукожилась, кое-где виднелись выжженные пятна, от которых тянуло гарью. Он миновал выезд на трассу и свернул на свою улицу. Пес залаял еще издалека, заслышав знакомый запах, на него прикрикнул отец. Из-за забора долетали звонкие детские голоса.

– А, это ты, – встретил его отец, когда Андрей распахнул калитку. – Я ж думаю, чего это Дружок… а это ты. Мать, встречай гостей!

– Каких еще гостей? – Мама выскочила на порог растрепанная, вытирая полотенцем руки. Пара детишек мал мала меньше таращились на Андрея, прячась за ее юбку. – Андрюшечка! Заходи, заходи скорей. А ты, – повернулась она к мужу, – возьми внуков и сходи в магазин. Мороженого им купи, хлеба, и никакого пива. Слышал, никакого!

– Слышал, слышал, – буркнул отец и махнул детям. – Пошли, малявки, дед вам шоколадку купит.

– Мороженое!

– Сам разберусь.

Калитка хлопнула, мама обернулась к Андрею, так и стоявшему на крыльце, и взяла его за руку.

– Вот черт упрямый, все по-своему хочет вывернуть. Заходи, не топчись на пороге.

Они прошли сквозь застекленную веранду, в темном коридоре он обулся в тапки – грязь в доме не терпели – и вошли через комнату на кухню. Там сидела сестра, кормила грудью младенца, еще один ребенок угукал в манеже. Кажется, в прошлый раз у нее было только трое детей.

– Привет, Андрюша, – сказала Марина, подняв на него усталые глаза. – Тебя не обижают?

Он улыбнулся, вспомнив, как однажды в школе сестра отлупила его обидчика, и отрицательно помотал головой.

Мама зазвенела тарелками – ей, выросшей на рассказах о войне и голоде, постоянно казалось, что дети недоедают.

– Я н-н-н-нен-н-н-над-д-д-д…

– Ненадолго? – перебила сестра. Он кивнул, и она обратилась к маме:

– Ма, подай, пожалуйста, блокнот. Пускай Андрюша напишет.

– Ой! А я ж о нем и забыла, дура старая, – сокрушалась мама, роясь в ящиках кухонных тумб. Мелькали свертки с гвоздями, ножницы, сломанная велосипедная педаль, мотки ниток. Наконец под коробкой с крючками отыскался розовый блокнот и розовая же ручка с перышком, прикрепленная к нему цепочкой. – На, сынок, напиши, если не хочешь говорить.

Андрей сел рядом с сестрой и задумался. А потом, собрав разбегающиеся мысли, вывел крупными угловатыми буквами: «МНЕ НАДА ЛЕКАРСВО». Заглядывающая из-за плеча мама навалилась на плечо всем телом, выхватила блокнот.

– Лекарство? Ты заболел? – Она развернула его голову, потрогала лоб, зачем-то заглянула в уши.

– Н-н-н-не я.

– А кто? – спросила Марина, укладывая уснувшего малыша в манеж.

Он снова взялся за ручку: «РУСАЛКА». В этот раз мама не трогала его лоб. Она нахмурилась и показала блокнот Марине.

– Мам, только не паникуй. Мало ли, что он имеет в виду. Может, придумал что?

Женщины обсели его, окружили. Андрей занервничал – он не любил, когда люди находились так близко.

– Да что он там может придумать? – мама сморщилась, утерла слезы. – В больницу надо класть…

Андрей не хотел в больницу: он лежал в ней давно, в детстве, страдая от холода, уколов и подзатыльников соседей по палате.

– Мам, ну подожди ты. Андрюша, а твоя русалка – она кто?

«РУСАЛКА», – написал он.

– Ладно, попробуем по-другому, – сказала сестра. – Зачем ей лекарство? Она болеет?

Андрей пожал плечами. Он не знал, как все устроено у русалок: болеют ли они, и есть ли у них врачи – будь у него такая болячка, зажила бы сама.

– Возьми тогда, что нужно.

Он поднялся и прошел в комнату, где в шкафу лежала аптечка. Острый запах лекарств сбил его с толку: что нужно взять? Йод или зеленку? Зеленку, она подойдет к ее волосам. И бинт, а то испачканная рубашка плохо отстиралась.

Он вернулся в кухню и принялся собирать сумку: достал консервы, в холодильнике нашел бутылку кваса, завернул лекарства в полотенце и положил в кармашек.

– Ну, не так уж она и больна, – фыркнула сестра. Мама сидела с нею рядом, разом постаревшая и осунувшаяся. Каждый день она ждала от судьбы удара, а теперь, избежав его, не выдержала. – Мам, да все ж хорошо. Вот смотри: Андрюш, а она человек?

Он мотнул головой. Какой человек, если она русалка?

– Андрюшенька, может, останешься? – спросила мама.

Он обнял её – коротко, неуклюже – и вышел из кухни.

Во дворе дети дразнили Дружка, отец пил пиво, сидя под навесом. Он не сказал ему ничего.

Лодка плыла сама, подчиняясь воле течения – весло правило курс, – а он смотрел на облака и видел в них глаза русалки. Темно-голубые, почти синие, а в центре полупрозрачный лунный ломтик. Веки тонкие, белые, вместо бровей – чешуя узорчатая. У него чешуи не было, а ведь с нею наверняка в воде удобней.

Она встретила его на том же месте, словно и не двигалась все то время, пока он плавал домой. Вытащенная лодка подставила брюхо закатному солнцу, а он пошёл к ней. Русалка приподнялась на локтях, села, прижав руку к боку.

– Д-д-д-дай, – выдавил он и показал на засохший ком ила.

Андрей достал из сумки бинт с зелёнкой – русалка схватила пузырек, затрясла им – и присел рядом с ней. По холодной коже вились цветные полосы, а чуть ниже талии они переходили в крупную чешую, повторявшую геометрический узор.

От зеленки, залившей припухшую рану, она взвизгнула и хлестнула Андрея по плечу, оставив кровоточащую царапину. Он схватил ее руку, посмотрел в глаза и медленно, неуверенно сказал:

– Вс-с-се хор-р-р-рошо.

Чуть подождав, он отпустил её – русалка следила за ним и шипела сквозь зубы. Андрей смочил бинт и приложил к своему плечу. Царапину защипало. От выражения его лица она улыбнулась и позволила ему забинтовать рану. Он отворачивался, стараясь не смотреть вниз, но она словно специально прижималась к нему и обмякала в руках. Закончив, он отодвинулся от нее и зарылся в сумке.

– К-к-к-квас, – от смущения заикание усилилось.

Квас ей понравился. Она недоверчиво покрутила крышку, когтем черкнула бутылку, но выпила всё. Андрей снова просидел рядом с ней до глубокой ночи. В этот раз молчания не было: она пела ему на своем языке-свисте, но он понимал, что это песня о доме, в котором полно врагов, но радости больше; о бесконечном небе, среди вод которого плещутся потерявшиеся русалки; о судьбе и смерти, чьих объятий не избежать никому, и надо жить, не боясь рисковать.

Сколько они так прожили – он не знал. Просто однажды, выйдя утром из шалаша, увидел, что ее нет. Андрей обошел крохотный островок по кругу, потом еще раз, и еще, и еще. Никого не было. А к обеду – в котелке кипела уха – она вернулась.

Приплыла со стороны моря, здоровая, радостная, сияя жемчужным блеском. Взобралась на лодку, сушившуюся на берегу, и тряхнула мокрыми волосами, обрызгав его с головы до пят. Он так боялся за нее, так переживал, что не смог унять чувств: обнял хрупкую русалку и прижал к себе. Она замерла. А затем позвала – он давно уже понимал ее без слов – поплавать.

В прохладной воде, мутной и живой, роились мальки, степенно плыли по своим делам горбатые лещи, губастые бычки таращились на странную пару, разевая от удивления рот. А русалка превратилась в настоящую красавицу: парили облаком волосы, зрачки круглых глаз сузились и засветились, тонкие руки разгоняли течение, ну а хвост… Андрею показалось, что его ноги – лишние, что ему тоже нужен сильный мощный хвост, чтоб плыть рядом и держаться вровень, чтоб выпрыгивать из воды и дурачиться, ударяя им по речной глади. Пока он безнадежно отставал от нее, изо всех сил взмахивая руками. Да и нырять приходилось часто. У него кружилась голова – от нырков ли, от нее – и сводило судорогой икры, но он упрямо плыл за своей русалкой.

Наигравшись, она вернулась к островку. Облюбованная лодка вновь послужила ей – хвост свисал в воду, а сама она раскинулась на покатом облупленном борту, подставила солнцу некрасивый розовый шрам.

Андрей, тяжело дыша, выполз на берег. У него не было сил, чтоб встать и дойти до костра или лежанки. Он хватал воздух, как задыхающаяся рыбина, и смотрел на солнце. Когда мир заволокло белым сиянием, а на глазах выступила влага, что-то темное закрыло собой свет, склонилось к нему и прижалось холодными губами ко рту.

Теперь он спал рядом с ней. Вытащил лежанку наружу, к самому берегу, и расположил так, чтоб ей было удобно класть голову. Хвост оставался в воде, а она могла шептать ему на ухо всякий вздор: после того самого дня он понимал ее так же хорошо, как маму или сестру. Обычные люди вызывали недоумение или страх – он не знал, почему они поступают так или иначе, но это не касалось его Альвы.

Ее имя он берёг ото всех и от себя тоже. Никогда не произносил вслух, не пытался повторить напевный свист. Просто хранил его внутри и радовался, что оно – и она! – рядом.

Он бы не пошёл домой, если бы не закончились продукты. Сырую рыбу Андрей есть не мог, хоть и попробовал, а уха без соли и овощей лишь малым отличалась от сыроедения. Выходить решил рано утром, пока Альва еще спит. Вечером она сказала ему кое-что необычное, и теперь надо было подумать, хоть это и тяжело.

Лодку он не брал. Ухнул в воду, промочив и шорты, и сумку, и побрел, нащупывая брод. Почувствовав взгляд, обернулся: Альва неуклюже махала руками, то ли подзывая, то ли прогоняя.

Миновав пляж, на котором играл ребенок с собакой, Андрей вошел в село с дальнего края. Идти до дома пришлось по центральной улице, и всю дорогу его сопровождали злые шепотки и насмешливые лица. Когда кто-то позади рассмеялся, он ускорился, зашагал быстрее. К воротам он едва не подбежал. Распахнул калитку, ввалился во двор, напугав Дружка.

– Ты чего это, Андрюшка? – спросила мама. Она подрезала виноградную лозу, вооружившись огромным садовым секатором. – Гнался за тобой кто?

Он отмахнулся от вопроса. Помог ей слезть с табуретки, подхватил кипу обрезков и отнес к куче мусора.

– Да что случилось? – мама не отставала, ходила за ним, заглядывала в лицо.

– Я… Уй-ти хоч-ч-чу. – После песен и свиста русалочьего он и сам стал говорить лучше, словно горло приспособилось, изменилось от чужих звуков.

Мама всплеснула руками и села на ступеньки крыльца. В ее глазах, как в кривом зеркале, отражался он – маленький, больной и бесконечно любимый.

– Куда? Разве ж тебе дома плохо? Ну куда ж ты, Андрюшечка, пойдешь… Тебя же, как ребенка, любой обманет.

– Б-б-блок-к-к…

– Блокнот? Сейчас принесу!

Пока мамы не было, он вспоминал вчерашний разговор. Альва звала его с собой, звала в море, где ее родной дом, где жизнь проста и честна. Он тогда не понял, как проживет в воде без жабр и хвоста, но она только улыбнулась.

Андрею хотелось уплыть с нею, увидеть огромный подводный мир, в котором нет людей, но… Как же мама?

– На, – в руки ему лег все тот же розовый блокнот, – еле нашла.

Он подумал, хорошо подумал, прежде чем написал: «Я ХАЧУ УЙТИ С АЛЬФАЙ».

– Альфа?.. Турчанка, что ли, – шепнула мама. Она погладила его по спине, взъерошила волосы. – А ведь сплетничали ж бабы, что видели тебя с кем-то, а я всё им рты затыкала.

Он посмотрел на нее – можно? Она помнила этот взгляд и упрямое выражение лица с его детства, когда он просил о чем-то. Если запретить, он послушается – он хороший сын, сделает так, как она велит, – но обида надолго поселится в голубых прозрачных глазах.

– Страшно мне. Ну куда я тебя отпущу?.. одного, невесть с кем…

«Я НЕ ОДИН».

– Не один, конечно, не один, – сказала мама. Она держалась за его плечо, словно в любую секунду он мог исчезнуть. – У тебя есть я, папа, братик и сестричка. Смотри, как нас много!

Андрей напряг все силы, чтоб сказать то, что вызревало в нем то ли со дня встречи, то ли с самого рождения.

– Я хоч-ч-чу с н-ней.

Мама кивнула.

Они просидели на крыльце допоздна: лапчатые виноградные листья не пропускали свет, но Андрей видел, что солнце зависло над макушкой и скоро соскользнет вниз, упадет в далекое море. Мама собрала ему припасы и, не сказав ни слова, поцеловала на прощание. Она еще долго стояла на улице, провожая его взглядом.

Возле магазина шумела стайка мальчишек. Один из них, самый высокий, свистнул и закричал:

– О, дурачок! Эй, дебил, ты меня слышишь?

Андрей шел, не обращая внимания на крики. Рано или поздно им надоест и они отстанут. В окне он увидел отца – тот отступил назад, отгораживаясь от происходящего стеклом и полкой с макаронами и крупами.

– Ну как там рыбалка? – кричал мальчишка. – Или тебе нельзя ловить рыб, ты ж их… любишь?

За спиной загоготали. Кто-то швырнул ему в голову огрызок яблока.

– Дебил, а туда же!

– Тихо, тихо, а то он ща побежит жаловаться мамочке. К осени как раз справится.

– Долбанутый!

Они не пошли за ним, остались в тени магазина пить пиво из одноразового стаканчика. Андрей спустился к реке, чтобы не встречаться с людьми, и побрел к пляжу. Насмешки его мало трогали – привык. Но в последнее время, общаясь только с Альвой, он изменился: начал понимать то, что раньше было загадкой, подмечал в людях разные мелочи, выдающие их настроение. Это казалось чудом. Вот и нынешние мальчишки – они дразнят его потому, что боятся. Боятся стать такими же, боятся отстать от друзей, боятся, что их самих будут дразнить. А он ничего не боится. Ну, почти ничего.

Альвы снова не было. Но теперь он не беспокоился, знал ее привычку подолгу пропадать в реке, заплывая далеко-далеко.

Развел огонь, поставил вариться кашу – в сумке оказалась пачка гречки – и залез в шалаш. Все свое имущество он вымыл или простирнул, сложил в аккуратные стопки и связал полосками ткани из разорванной рубашки. Выбил старый ковер, встряхнул подушки, аккуратно спрятал телевизор в сумку и засунул под стол, чтоб не намок.

На небе засверкал тысячами звезд пышный хвост Млечного пути, и только тогда Альва вынырнула неподалеку от берега. Андрей ждал ее и нисколько не удивился, когда, подчиняясь ее свисту, островок окружили десятки русалок. Старые и молодые, женщины и мужчины – племя, пришедшее из моря, пело ему песнь приветствия.

Вода замерцала, когда он погрузился в нее по пояс. Альва приникла к нему сзади, крепко обхватив голову холодными пальцами, прижалась к спине прохладным телом. Ее семья – он находил в лицах столпившихся вокруг русалок общие черты – напевала что-то неразборчивое. Андрею виделось, как дельфины плывут над ним, цокая недоверчиво; как склизкие медузы скользят по коже, и от их следов разгорается жар; как от когтистых рук к нему тянутся молнии. Его пронзила боль, и он выгнулся, касаясь затылком воды, не чувствуя себя, теряясь в реке, в небе, в темноте, полной глаз и шепота. Он пропал, упал, истаял, провалился в духоту, где не было воздуха, не было Альвы, а была только тьма, и темнота, и пустота, – и тогда открыл глаза.

Если бы кто-то оказался свидетелем, заставшим сияние в плавнях, он бы подумал, что местный дурачок все же добился своего – поджег себя. Если бы он, этот неизвестный зритель, остался наблюдать за огнями, то увидел, как поднявшаяся волна, которой неоткуда взяться в тихой реке, подхватила и понесла изломанное тело человека. Но никого не было, никто ничего не заметил, и Андрей просто исчез для всех. Подумаешь, какой-то дебил. Наверняка утонул, а тело не найти – сомы доедают.

Брат с отцом словно и не заметили никаких перемен, сестра утешилась детьми, а мама… Мама видела сны. В них он приходил к ней: такой же, но иной – улыбался, рассказывал, как живет; и никогда не заикался.

Иногда, когда от тоски сжимало сердце, и в груди становилось слишком просторно, она выходила на обрывистый берег и подолгу стояла там. Ветер трепал неубранные волосы, и она звала его – шепотом, тихо-тихо, чтоб не услышал никто чужой. Когда зов прилетал к нему, Андрей бросал все, чем бы ни был занят, и плыл домой, к островку. Там он оставлял ей подарки – ожерелье из камушков, сплетенный из рыбьей кожи браслет или горсть старинных монет – и возвращался назад. К морю, к новой семье, живущей в развалинах затонувших городов, к Альве.

Примечания

1

«half eagle», золотая монета США в 5 долларов, чеканилась в 1795–1929 гг.

2

deadeye (амер. жарг.) – «мёртвый глаз», меткий стрелок

3

by-blow – «случайный удар», перен. «внебрачный ребёнок»

4

в США – название для неопознанного тела мужчины

5

Old Man – уважительное прозвище генерала южан Роберта Э. Ли (1807–1870) среди его подчинённых

6

чёрный раб, автор песни «Jump Jim Crow» (1820-ые); с 1830-ых – уничижительное прозвище негра в США

7

The King of Spades – прозвище, данное Роберту Э. Ли солдатами, которых он часто заставлял рыть окопы (карточная масть пик в англоязычном мире означает лопату)

8

Ичи (яп.) – один.

Content

Майк Гелприн, Андрей Кокоулин
Всё Зеркало

Майк Гелприн От «Зеркала» к «Акве» и «Зеркальной волне»

Наше индивидуальное творчество

Андрей Кокоулин Зеркало

Софья Ролдугина Поворот

Тимур Максютов Всем, кто слышит

Александр Матюхин Читанные

Наталья Анискова Чернее чёрного

Олег Титов Пятнадцатое воспоминание Тиры Двезеле

Алексей Провоторов Глафира

Сергей Игнатьев Птичка

Наше коллективное творчество

Денис Тихий Ольга Рэйн Ab ovo

Елена Щетинина Майк Гелприн Борт Нью-Йорк – Тель-Авив

Эльдар Сафин Лариса Бортникова Пожиратели книг

Дмитрий Градинар Ирина Лазаренко Отражение судьбы

Денис Тихий Ольга Рэйн Под тенистым клёном

Владимир Венгловский Татьяна Романова Хрустальный лабиринт

Александр Белаш Людмила Белаш Нуннупи

Майк Гелприн Марина Ясинская Дежа векю

Дмитрий Градинар Ина Голдин Чаепитие в Йе

Владимир Венгловский Елена Щетинина Сквозь время

Эльдар Сафин Марина Дробкова Квантата

Дмитрий Самохин Ирина Лазаренко Раз-два, Красота придет за тобой!

Лауреаты нашего конкурса

Валерий Камардин Андроид Рублёв

Татьяна Хушкевич Песня о море

Примечания