Мишель Нюридсани

Уорхол

Michel Nuridsany

Warhol

© Flammarion, 2001

© Е. А. Макарова, перевод с французского языка, 2019

© Палимпсест, 2019

© ООО «Издательство «Этерна», издание на русском языке, 2019

* * *

Посвящается Катрин

Предисловие

«Нам дано искусство, чтобы не умереть от правды».

Ницше

Сегодня во всем мире молодые художники оглядываются на Уорхола. Это – новость. Это – знак. Дюшан[1] уже больше не безоговорочный эталон. Дюшан закрывает за собой двери, Уорхол их открывает.

Повсюду ретроспективы, повсюду выставки, где он – в центре, повсюду ошеломляющее эмоциональное воздействие. Его популярность достигла неимоверных вершин. Никогда Уорхол не был настолько узнаваемым и влиятельным, настолько современным и живым. Очередная попытка изучить и познакомиться с ним сейчас, в свете сегодняшних знаний о нем, позволит нам заново открыть его неиссякаемую фантазию, его юмор, его сложность, его противоречия, его искренность, его робость, его лучезарность, по-новому увидеть это выдающееся явление искусства XX века, эту знаковую, в Нью-Йорке периода между 1960-ми и 1980-ми годами, личность с обширными интересами, сменяющими друг друга с частотой колебаний метронома.

Для начала мы особенно подробно рассмотрим здесь три аспекта:

– чрезмерное увлечение католицизмом, повлиявшее на его искусство, в котором главным направлением стала иконопись;

– позднее творчество (с 1968 по 1987 год), его нужно рассматривать в перспективе.

Говорили, что после покушения на его жизнь Уорхол стал светским, салонным художником, всецело поглощенным встречами со знаменитостями и стяжательством. Мы увидим, что, с одной стороны, он всегда был таким, а с другой – все это нисколько не мешало развиваться его гению. Среди его последних работ такого уровня, как изображения Мэрилин Монро, «Банка с супом Кемпбелл», «Катастрофы», «Коробки Брилло» или фильм Sleep[2], мне хотелось бы поговорить об «Инверсиях», «Ретроспективах» или о необыкновенных «Камуфляжах», так мало и плохо изученных, не считая головокружительных вариаций «Тайной вечери» Леонардо да Винчи;

– свидетельства близких (семья, друзья, коллеги), с которых необходимо решительно стряхнуть пыль забвения и внимательнейшим образом перечитать. Почти во всех книгах, статьях, воспоминаниях тех, кто его знал, нарисован не портрет Уорхола, а шарж на него: он предстает извращенцем, манипулятором, вуайером – любителем подсматривать тайком, ложным гением, копирующим все подряд, выдавая чужие идеи за свои и воплощая их, опять-таки, за счет других…

Готовясь писать эту книгу, я не проводил тысячи часов, расспрашивая тех, чьи жизненные пути пересекались или приближались к нему. Я остановил свой выбор на тридцати свидетельских показаниях, из них на первом месте стоят его собственные, написанные в несколько приемов, затем – записки Роя Лихтенштейна[3], сделанные в 1980 году; Роберта Раушенберга[4], Роберта Индианы[5], Алена Жаке[6], Марка Брюса, которому все известно о «Фабрике»[7]; Армана, с ним Уорхол собирал подержанные вещи; Коонса, одного из главных его последователей; его верного помощника, поэта, вдохновителя шоу неистовых танцев Герарда Маланги[8]; одной из его «суперзвезд» Ультра Вайолет[9]; Лу Рида – из рок-группы The Velvet Underground; Йонаса Мекаса[10] – директора «кооператива кинематографистов», где были задуманы главные фильмы Уорхола, он отвечал за работу камеры при съемке фильма Empire[11] и был его рьяным защитником, почти пропагандистом в The Village Voice[12]; Джона Джорно[13], блестящего поэта и звезды одного из самых известных его фильмов Sleep; галеристов Лео Кастелли, Илеаны Соннабенд; Боба Бенаму, у которого Уорхол покупал старинную антикварную мебель и чей портрет впоследствии написал; Роберта Розенблюма – историка искусства и куратора его наиболее спорной выставки портретов; Стенли Бёрда – управляющего отеля «Челси»; Микки Раскина – хозяина клуба «Max’s Kansas City», с ним Уорхол познакомился в конце 1970-х годов; священника церкви Святого Винсента, которую художник посещал каждое воскресенье, а порою и чаще, проводя там целые дни.

Иногда я отклонялся от главного направления и шел окольными путями, но только для того, чтобы найти свою собственную дорогу. Я пропитывался воздухом Нью-Йорка, много разговаривал с такими художниками, как Клод Левек, Бертран Лавье, Бернар Вене, Пьер Юиг, Ален Кирили, чтобы постараться уловить, почувствовать внутренний мир этого застенчивого, чудовищно закомплексованного, страшно умного и обаятельного человека. Он встряхнул до самого основания современное искусство и, как никто другой, имеет право считаться «лицом» и нового времени, и нового искусства.

Уорхол изменил искусство не только тем, что втолкнул его в эпоху индустрии и массового потребления, со всеми техническими и производственными новшествами, внедряя принцип многократного воспроизведения, вытесняя другие возможные логические пути развития искусства как системы, но, главным образом, преобразовав автора (в данном случае художника) в производителя. При этом художник проявил такую изобретательность и многословие, какими до него мог похвастаться только Пикассо.

Перед вами Уорхол. Положение в перспективе.

Глава первая. Нью-Йорк – США

«Я так люблю это переполнение зрелищем, всю эту неудержимую силу, эту неистовость, даже в заблуждении. Это очень молодо».

Фернан Леже, Нью-Йорк, Cabinet d’art, 1931

Оглушительный рёв полицейских сирен, осколки звуков ударяются по стеклянным стенам небоскреба в конце широкой авеню, где еще долго пульсируют эхом и, увязавшись за машинами, с новой силой заходятся испуганным воплем на перекрестках, отскакивая назад, отброшенные металлическими рекламными щитами. Это и есть Нью-Йорк: шум, лавина шумов. Легковые машины, грузовики, металлические сооружения, конструкции которых трутся друг о друга, оглушительно гудящие водопады, резкие и неожиданные приступы ярости, взрывы, рвущие воздух короткими вспышками.

Это стреляет, это вибрирует, это скручивает, это рычит, это орет. Затем разливается, все собой заполняя, необычная тишина, там, где приморский воздух. Замечательная музыка.

Здоровенный негр, распевая во все горло, на роликовых коньках с трудом взбирается по улице вверх, не обращая внимания на автомобили. Старый армянин улыбается, стоя на ветру, который гонит по тротуару пыль. Шоферы такси, индийцы или тамилы, с прижатыми к уху мобильными телефонами, с мрачным видом управляют машинами резко, грубо. Они целиком погружены в свои мысли.

Улица светится электрическим светом.

«Я пью скорость», – писал Блез Сандрар[14], когда приехал в этот город в 1912 году. «Нью-Йорк – это быстро, – говорил Моран[15] в 1929 году, – Нью-Йорк изменился за один век так, как ни один город во всей мировой истории, все прочие – эволюционировали, он же – словно вылупился из яйца». Нью-Йорк сразу же отнесли к мужскому роду.

Как вспоминает Барнетт Ньюман[16]: «Искусство Парижа, казалось, было чересчур женственным, чтобы противостоять грубому натиску угроз, которые ослабляют западную культуру. Мужественность Нью-Йорка пришлась как нельзя кстати».

В 1930-х годах сравнивали Уолл-Стрит, «которая решительно удаляется от моря», с гигантским насосом, заглатывающим мировые столицы и иссушающим Европу. Моран писал об электрическом освещении Нью-Йорка: «Вечером раздеваешься в ореоле искр, которые, словно блохи, прыгают по всему телу и покусывают его. Если пройтись по ковру, а затем прикоснуться к выключателю или взяться за трубку телефона, произойдет разряд и кончики ваших пальцев озарятся голубым свечением». Восхищенный Фернан Леже[17]пишет: «Там механизированная жизнь достигла апогея», «Удивительная страна, где жилые дома намного выше церквей, где мойщики окон становятся миллионерами, где проходят футбольные матчи между полицейскими и заключенными».

Сегодня Нью-Йорк видится многим как перекресток, с бесконечным движением людей всех рас, но в первую очередь – всевозможных проектов. А еще – надежд, идей. Нью-Йорк – это одиночество и это энергия.

Здесь очень часто применяется термин «энергия», которым характеризуется все что угодно: театральная постановка, известный человек, страна или даже отдельный квартал, политика.

Нью-Йорк – «вертикальный город», как говорил с восхищением Сандрар. Да, но сегодня все города таковы. Небоскребы? Но еще в 1935 году Корбюзье[18] находил их слишком маленькими. Газета New York Herald Tribune с возмущением напечатала эти слова. Небоскребы в Гонконге впечатляют гораздо сильнее, в Сан-Пауло их намного больше, как мне кажется. Что же касается «энергетики» этих построек, то в Шанхае она наиболее сильная на сегодняшний момент. В то время как Нью-Йорк сам придумывает себе прошлое, которое манит молодых энергичных специалистов, одержимых идеей реконструкции старых кварталов, Шанхай, безжалостно, грубо, варварски, стремительными ударами бульдозеров все разрушив, позади развалин возводит город заново, не жалея сил, в едином диком порыве. Поразительно! Шанхай – это молодость города, в котором полным ходом идут изменения, и город их не страшится. Так же было и в Нью-Йорке в конце позапрошлого и начале прошлого века, когда его открыл Корбюзье. «Урбанистическая катастрофа, – говорил он, а затем добавлял: – Фееричная катастрофа».

Вот в таком городе обосновался Уорхол. На этой сцене, где все действующие лица теснят друг друга, жадно ловят успех, вызывающе и грубо ведут себя. В самом центре ветров, которые устремляются в пересечение улиц. Нью-Йорк, постоянно меняющийся город, не имеющий привязанностей, становится все более красивым по мере своего обновления. Этот город – место изгнания, жестокий к беднякам, с судорожным укладом жизни, открытый всем излишествам и невоздержанностям. Он разрывается во все стороны, живет по сухому закону в 1960-х и 1970-х годах, прошел путь от сурового пуританства отцов-основателей до вседозволенности крайнего либерализма.

«В Нью-Йорке все курят, даже улицы, – пишет изумленный Фернан Леже. – Я помню, как молодые девушки говорили, что курение во время приема пищи отвлекает от еды и не дает вам толстеть – вот такая неожиданная связь между сигаретой и элегантностью». Однако, посмотрите, на тротуарах, в подъездах и на лестничных площадках домов, которые больше не «скребут» небо, а пронзают его, множество безукоризненных секретарш, знаменитых, чуть смущенных, бойких парней с тревогой в глазах – у всех, кто курит, виноватый вид, голова с грустью опущена.

Нью-Йорк, как и вся Америка, не является «реализованной утопией», и этим не нравится Бодрийяру[19]. Нужно ли напоминать, что в городе существуют гетто и гангстеры; наркотики во всех формах – это настоящая действительность повсюду; что из-за недостаточных денежных средств, выделяемых частной компанией, владелицей железных дорог, знаменитый экспресс Нью-Йорк – Монреаль с 1987 по 1989 год не мог проехать больше ста километров, поэтому далее пассажиры следовали автобусами; South Bronx, лежащий к северу от Манхэттена, где еще недавно, патриархальным укладом, жили семьи рабочих и мелкой буржуазии, в мгновение ока, словно взрывной волной, был сметен с лица земли и превратился в урбанистическую пустыню; в 1976 году Нью-Йорк не избежал банкротства, которое только благодаря ссуде, выданной федеральным правительством, в последний момент было отсрочено.

Тем не менее Нью-Йорк не перестает восхищать. Нью-Йорк остается рупором всего мира. Нью-Йорк стал местом нереальных возможностей, в нем меняется буквально всё и все.

«Этот силуэт неправильной формы, который, словно по волшебству, проступает из тумана, поднимающегося над заливом, и растворяется в небе, как мечта о прибавлении богатства, увеличении власти, умножении человеческой энергии. Ни одно воображение не в силах его воспроизвести» – так писал в 1897 году Монтгомери Шуйлер[20]. На самом деле до сих пор это так.

Непостижимая вера в будущее, в молодость побудила New York Times отдать, как само собой разумеющееся, первую страницу молодым художникам, потому что ошибиться – это пара пустяков, потому что доверие придает сумасшедшую динамику всему, к чему это доверие обращено. Взгляните на первую страницу Times, которая сразу же после открытия выставки Синди Шерман[21] в музее Уитни напечатала ее фотографию на фоне одной из работ, в результате чего эта картина была продана за очень высокую цену. Каждый вправе надеяться, что однажды и с ним произойдет такое. Какому-нибудь молодому человеку его возможности, данные природой, могут показаться востребованными во всех областях и быть очень значимыми. Дальше все зависит от человека. Нью-Йорк вас начнет продвигать. Здесь ищут эйфорию, динамизм и ничего другого, и не важно, сопровождается ли это разгромом или крушением – ведь от Нью-Йорка меньше всего ждут примера, как сохранить ценности прошлых лет, но в большей степени – как стремительно и мощно стартовать в будущее.

Стремительность должна быть постоянной. Она предназначена для видов деятельности, основывающихся на воображении, как самых эфемерных и быстро улетучивающихся. Никакой стабильности и определенности.

Посмотрите на Сохо. Успех к району, расположенному в нижней части Манхэттена, пришел совсем недавно. Галеристы здесь появились в конце 1960-х годов, после них стали селиться художники, приобретали или нанимали здесь почти задаром брошенные просторные складские помещения.

Сохо – это небольшая территория, ограниченная на севере Хоустон-стрит, на юге – Уолл-стрит, на востоке – Чайнатауном. Центр Сохо пронзает Бродвей, к которому примыкают две диагонали: Лафайет и Уотс. На Принс-стрит, Спринг-стрит, Мерсер-стрит, Грин-стрит, Вустер-стрит, Брум-стрит, Гранд-стрит еще совсем недавно располагалось большинство наиболее активных галерей Нью-Йорка и, само собой разумеется, всего мира.

Тем не менее в начале 1960-х годов, когда Уорхол появился на сцене искусства, все или почти все ньюйоркцы посещали верхний город, располагавшийся вверх от Мэдисон-авеню, к началу 57-й улицы. Первых художников-концептуалистов, работающих в области лэнд-арта, например Смитсона[22], часто можно было застать в маленькой квартирке в верхней части города. Илеана Соннабенд устраивала выставки тоже у себя в квартире, над магазином, что на углу 77-й улицы и 5-й авеню. Здесь же неподалеку, на первом этаже красивого дома с коваными железными входными дверями, жил Лео Кастелли[23]. В холле была устроена выставочная галерея, которая прекратила свое существование совсем недавно.

Сохо, а затем Челси

Только в конце 1960-х годов нижняя часть города, а именно Сохо, становится привлекательным местом для созидательных творческих натур: художников, поэтов, артистов, интеллектуалов и коллекционеров-галеристов. Один из них – Уолтер Герман, директор Die Hague, знаменитой фирмы, специализирующейся на перевозке произведений искусства. Он помог Лео Кастелли найти помещение для показа скульптур, отлитых из свинца, Ричарда Серра[24] в самом дальнем конце города, в месте, которое никак не ассоциировалось с современным искусством, а также подыскать выставочное пространство в Сохо. Это будет знаменитый дом 420 по Вест-Бродвею.

«Галерея разместилась в здании картонной фабрики, – рассказывает Илеана Соннабенд. – Там везде были темные линии на полу: это следы, оставленные станками, которыми резали картонные листы. Несмотря на толщину сложенного в штабели картона, резаки вонзались в пол. Мы сохранили эти прорези на память. В то время, в 1971 году, в этом квартале ничего не было, кроме одного-единственного кафе “Фарини”, где готовили одно или два блюда, и огромного количества грузовиков, чьи водители их ели. Вскоре все начало меняться, постепенно, поэтапно. Совсем не так, как в Челси. Ничего похожего. Процесс абсолютно иного порядка. В Сохо все было органично. В Челси все слишком искусственно».

Почему художники и торговцы произведениями искусства устремились в Сохо? Потому что там цены, буквально на все, были гораздо ниже запрашиваемых за то же самое на 57-й авеню. Потому что в Сохо имелось огромное количество подходящих помещений для показа работ неформальных художников, для них часто требовалось весьма обширное пространство. В Сохо без труда можно было найти свободные, пустующие и обширные склады, которые арендовали или покупали Илеана Соннабенд, Лео Кастелли, Джон Гибсон и другие, и все для того, чтобы соответствовать запросам прогрессивных художников, дышавших полной грудью.

Сохо… Сегодня этот район вызывает такие же эмоции, как некогда во Франции мечты о Монмартре. Сохо мертв… или в предсмертной агонии.

Еще совсем недавно по субботам улица наполнялась продавцами хот-догов, пирожков, мороженого, солнечных очков, ремней, галстуков, футболок, дешевой бижутерии, сигарет, и, естественно, на тротуарах располагались те, кто предлагал публике приобрести картины, более или менее талантливые, написанные акриловыми, акварельными красками либо выполненные карандашом или пером и тушью. Секты тоже широко раскинули свои сети, стараясь быть многообещающими и привлекательными. Экологи колебались между рекламными слоганами и более содержательными объяснениями. Витали запахи масла и пыли.

Публика лениво и как бы нехотя лавировала между этими столиками. Они таким же ленивым шагом заходили в галереи, беглым взглядом окидывали картины, скульптуры, выставленные предметы, фотографии или просматривали видео, попадавшиеся им на пути, и выходили на улицу, чтобы купить мороженого или почтовую открытку, затем возвращались и возобновляли осмотр.

Галеристы боялись этих «народных» уик-эндов, так как в эти дни им выпадала тяжелая работа присматривать за непрерывным потоком людей, опасно приближающихся к выставочным экспонатам, ничуть не заботящихся о сохранности работ, чьи художественные качества им казались сомнительными (либо вовсе отсутствующими), а продажная цена вызывала недоумение. Большинство людей трогали полотна, «чтобы получше рассмотреть», хватали руками экспонаты, как привыкли делать на ярмарках, придирчиво разглядывая понравившийся шейкер или выбирая не слишком мятые помидоры.

Вскоре здесь обосновались продавцы одежды и мебели, привлеченные беззаботной, простодушной, ничем не занятой публикой, готовой в этой толчее потратить деньги на что угодно. Эта часть раскаленного города, с короткими и узкими улицами, тесными, прижатыми один к другому, бутиками, продолжает жить по провинциальному, деревенскому укладу, хотя всего в двух шагах расположен Гринвич Виллидж, а чуть подальше – взметнулись здания из стали, стекла и бетона.

Продавцы одежды перекупили галереи одну за другой, договоры на их аренду, стены. Guggenheim Downtown, едва успев открыться, уже перепродал бо́льшую часть первого этажа фирме Prada. Не осталось ни одной галереи. Все произошло очень быстро. Даже Илеана Соннабенд, душа квартала, и та покинула его: она, как и все, ринулась в Челси.

«Меня к этому вынудили, – грустно рассказывала она. – Владелец здания не стал возобновлять договор аренды на помещения, занимаемые галереей, которая после ухода Лео Кастелли понемногу стала пустеть… а потом все переехали туда, в Челси, даже галереи из Up town[25], так что…»

Так что, новая улица к западу? Таким вопросом задавались некоторые газеты. Это еще не точно. Впрочем, Челси расположен на северо-западе. Еще одна миграция. Как обычно, надо было правильно распорядиться информацией и быть удачливым. Первые ухватили самые лакомые кусочки. За смехотворные цены они разобрали наиболее просторные помещения. Без сомнения, на операциях с недвижимостью они заработали больше, чем на продаже картин… которые, впрочем, в то время почти не продавались, а если и продавались, то совсем немного. Разная логика торговли признает разные формы искусства в таком противоречивом городе. Лучше всего это заметно, даже ночью, в самом центре, наиболее шикарном и изысканном, где можно найти настоящее итальянское кафе, настоящий французский багет и бутики, в которых продаются восхитительно затейливые и элегантные вещицы. Это Нью-Йорк, может быть, не такой нервный и резкий, зато жадный до перемен, как никогда ранее.

Удивительно, как этот город позволил прийти в упадок целым жилым кварталам, обезлюдеть до такой степени, что на всей улице невозможно было увидеть ни единой живой души, практически разрушиться, чтобы возродить их уже в другом времени. Порой в центре города заброшенный пустырь неожиданно переставал быть пустырем или давно покинутые склады, заводы в мгновение ока подновлялись и преображались до неузнаваемости, как снаружи, так и внутри.

В этих, пропитанных приморским воздухом, новых выставочных пространствах, расположенных между 20-й и 26-й улицами, между 10-й авеню и Гудзоном, а также на Гудзон-стрит, у художников появилась возможность пересмотреть размеры своих работ, увеличив их высоту. Теперь скульптуры или инсталляции Мэтью Маркса, Барбары Глэдстон, Гагосяна[26] становятся такими гигантскими, что «выходят за все рамки», если можно так сказать. Теперь «не пропадает» ни одного сантиметра.

Этим объясняется все, и в первую очередь логика гигантизма, которой следовал Томас Кренс, директор Фонда Гуггенхайма. Разве не он вместе с неподражаемым Mass Moca[27] создал в Коннектикуте музей нового типа с огромнейшими выставочными площадями, который никто другой не смог бы выстроить в центре города. Предчувствуя скорое развитие нового движения, какое он сам сформировал и запустил[28], Томас Кренс обосновался в двухстах километрах от центра. «Дело в том, – говорил он, – что в эпоху решения проблемы, как цивилизованно использовать свободное время, вам самим придется пуститься в дорогу, чтобы посмотреть работы Брюса Наумана[29], Раушенберга или Розенквиста[30]». Причем Розенквист сам обратился с просьбой разместить здесь его гигантскую композицию, так как было абсолютно невозможно везти ее в Нью-Йорк, будь то Гуггенхайм, Уитни, МоМА[31], или в любую из самых больших галерей Челси.

Нью-Йорк открывается

Нью-Йорк меняется. До настоящего времени довольно протекционистский (чтобы выставляться в его галереях, надо жить в нем), Нью-Йорк открывает двери всему миру. Теперь в самых лучших галереях можно увидеть работы англичан, азиатов (на китайцев в то время был большой спрос), немного африканцев, много южноамериканцев; выставляются удивительный русский Олег Кулик[32], бразилец Эрнесту Нету[33], Дэмьен Хёрст[34], и повсюду – французы. Из тех, кто регулярно здесь выставляется, весь год или бо́льшую его часть живут в Нью-Йорке: Бюрен[35], Арман[36], Кирили[37] и не так давно появившиеся Брижит Наон[38] и Гада Амер[39].

За последние годы весь квартал Челси претерпел большие изменения. Громадное скопление галерей привлекало сюда богатую шикарную публику в лимузинах с шоферами. Некоторые художники последовали их примеру, вместо того чтобы, как в Сохо, вводить иной образ жизни и манеру поведения. Модные бары и рестораны, утонченный чайный салон и несколько бутиков с предметами роскоши действуют рядом с выпавшими из времени ремесленными мастерскими, обитатели которых настороженно следят за царящей вокруг блестящей суетой.

Сами галеристы постоянно в курсе новинок в одежде и мебели, потому как регулярно субботними вечерами посещают облюбованные салоны продаж этих товаров. «Они убивают Сохо», – сетуют владельцы галерей. Однако без них не сложился бы новый художественный квартал. Возрожденный. Он стал настолько привлекательным для сети магазинов модных товаров Comme des Garçons, что один из них уже открыт здесь.

Это вызывает беспокойство? Да, несомненно. Некоторые уже подумывают о Бруклине, куда в последние два года перебрались около тридцати наиболее популярных галерей, и даже о Гарлеме… Они рассуждают так: там чудесные дома; конец квартала, со стороны 100-й улицы соседствующий с самой шикарной частью Манхэттена, как Сохо на юге, примыкает к деловому центру… Несмотря на ворчание, что Челси пустует почти всю неделю, дела галеристов процветают, как никогда не бывало в Сохо. Феномен привлекательности этого места продолжает играть им на руку, и нет пока причин ожидать его скорого упадка.

Легендарный отель

Если двигаться по 23-й улице чуть дальше на восток, в верхнюю точку 222 West, то вскоре можно увидеть знаменитый отель «Челси», памятник истории с узнаваемым фасадом из розового кирпича. Рядом с тем местом, где Уорхол снимал фильм «Девушки из “Челси”», расположено садомазохистское кафе с французским названием La Nouvelle Justine вот с таким меню: улитки «де Сад» – 8,95 доллара; филе семги «Разнузданность» – 17,95 доллара и несколько вариантов оскорблений официантов, которые должны это вытерпеть, на выбор – в общей сложности за 20 долларов. Садизм и мазохизм для туристов – бесспорное попадание в «десятку». Впрочем, через год меню изменилось: салат зеленый – 4 доллара; гамбургер люкс – 10,50 доллара; сандвич с цыпленком – 6,50 доллара и несколько предложений «публичных оскорблений», но в скобках значится уточнение: согласно имеющимся в наличии. Можно подтрунивать над таким соседством, особенно если вспомнить, что в 1966 году газета Time назвала Уорхола «Сесиль Б. де Сад» андеграундного кино[40]… Через несколько метров по той же улице, в доме 208, можно наткнуться на такую вывеску – Andy and Drafting Supplies, где продаются репродукции, открытки и принадлежности для рисования.

Отель «Челси» тоже переделывался, но внешний облик его остался таким же, как в прошлом или даже в позапрошлом веке: одиннадцатиэтажный фасад отделан розовым кирпичом с коваными железными решетками балконов. В вестибюле висят бесчисленные картины, среди них, ровно в центре, «Завтрак на траве» Алана Жаке. Директор Стенли Бард принимает посетителей в той же самой пыльной комнатушке, заваленной книгами, бумагами и разными предметами, которую занимал до него его отец Дэвид, бывший управляющий отеля с 1942-го до середины 1960-х годов. Затем комната стала служить кабинетом для его сыновей Михеля и Дэвида, начавших работать вместе с ним, как он когда-то со своим отцом.

Сегодня постояльцами отеля в основном являются туристы, пришедшие на смену знаменитостям и богеме прошлых лет. «Челси» 2000-х годов постепенно становится по отношению к «Челси» 1960-х примерно тем же, чем современный ресторан La Coupole, входящий ныне в группу компаний Flo, – самому знаменитому в начале XX века парижскому ресторану La Coupole.

«Шестидесятые годы прошлого века – самое блистательное время для “Челси”, и оно может вернуться, поскольку отель вновь оказывается в центре событий, – утверждает Ален Жаке, который прожил в нем очень долгое время. – Это огромное здание, выстроенное около 1880 года как доходный дом для сдачи внаем квартир класса люкс. Историческая память о той эпохе – величественные постройки, небоскребы – все это деловые комплексы, сосредоточение рабочих кабинетов… Через некоторое время затея с жилыми апартаментами потерпела крах, и здание было приспособлено под отель. В 1960-х годах здесь побывал каждый, если не внутри, то возле. Отель был таким громадным, что казалось, будто это целый город. Кто только не встречался в его лифтах. Они двигались так медленно, впрочем, так было всегда. На каждом этаже и на улице перед ними выстраивались очереди, зато все разговаривали, завязывались знакомства. Здесь жил писатель и сценарист Артур Миллер[41]. Мой номер располагался на одном этаже с его. Ларри Риверс[42], Христо[43], Арман и другие американские художники. Праздники устраивались без конца. Каждый принимал в них участие – один раз в месяц, а то и в две недели, но с таким количеством художников, писателей, рок-музыкантов, праздники были каждый день. В отеле не было нужды куда-то выходить. Часто приходил Уор-хол на поиски актеров для своих фильмов. Вирджил Томсон[44] провел здесь всю жизнь. Тем, кто собирался пожить здесь месяц или год, директор отеля, Стенли Бард, выдавал специальные разрешения. Я, например, выменял мой “Завтрак на траве” на право проживания в отеле в течение некоторого времени. Не скажу, что это была выгодная сделка, но, принимая во внимание хлопоты с этими разрешениями, вполне приемлемо. Впрочем, в холле висели картины художников со всего света. “Челси” был очень занятным местом. Здесь случались и смерти, и убийства…

Мы с Аманом чуть не сгорели: избежали верной смерти только потому, что смогли выпрыгнуть в окно, на автостоянку, возле отеля. К счастью, наши комнаты находились на третьем этаже! Но прежде Арман побросал из окна свою коллекцию африканского искусства. Комната по соседству с его номером сгорела полностью, этажом выше – тоже. Да уж, жизнь в “Челси” была полна неожиданностей! Но что бы ни говорили, наркотиков там было не больше, чем в любом другом месте. Нет, было здорово!»

Двести пятьдесят номеров, которые больше похожи на квартирные апартаменты, каждый – из четырех комнат с кухней, разделенные широкими коридорами, под стеклянным куполом в довольно плохом состоянии. Те комнаты, которые можно видеть сегодня, обставлены специально под старину. Нельзя сказать, что это красиво, но не лишено некоторого очарования, особенно старинные камины, в рабочем состоянии, оснащенные всем необходимым, содержание которых, несомненно, стоило приличных денег. Каждая комната не похожа на другую. Одна в более или менее «викторианском» стиле; другая – со столиком для рукоделия и занавесками с оборочками на окнах; в третьей красуется старинный деревянный комод, потемневший от времени, рядом очаровательный круглый столик, а стены обиты тканью цвета молодого миндаля. Такая атмосфера, обстановка предполагает, что здесь будут жить постоянно, а не останавливаться на одну-две ночи.

Входя в отель, слегка чувствуешь себя как в музее – невольно думаешь о прошлом. Когда один журналист из New York Times захотел провести здесь уик-энд с женой, он запросил «номер, пропитанный Историей». Знаменитые фамилии сыпались из уст служителя отеля, моего провожатого. В то время добропорядочные туристы записывались в редакции газеты, где им выдавали складной буклет с выдержками из статей Wall Street Journal, там они могли прочитать о том, что «место расположения музея “Метрополитен”, возможно, с точки зрения культуры более значимо, однако “Челси”, как источник, питающий творческую среду, из которой берут начало все виды искусства, безусловно, более важен для человека». Здесь еще живут художники, писатели, певцы, но славу этому месту приносит постоянная атмосфера праздника. Все с удовольствием вспоминают спокойный уклад этого места, где не было заведено отдавать визиты, где в атмосфере «креативности» каждый уважал частную жизнь, право другого на закрытое личное пространство. Некоторые жили здесь с супругами, детьми и собаками… Да, отель «Челси» изменился!

Директор упоминает фамилии О. Генри (он прожил здесь недолгое время в 1907 году), Юджина О’Нила, Дилана Томаса[45], Брендана Биэна[46], Артура Миллера (жил полгода), Теннесси Уильямса, Томаса Вулфа[47] («комната 829», – уточняет он), Роберта Мэпплторпа[48], Патти Смит[49], Боба Дилана[50], Леонарда Коэна[51], Ларри Риверса, Армана, Алена Жаке. Однако, припоминая, что Уильям Берроуз[52] написал здесь «Голый завтрак», а Артур Кларк[53] «2001. Космическая одиссея», он «забыл» Уорхола.

– Уорхол никогда не жил в «Челси», – небрежно ответит он.

– А как же фильм «Девушки из “Челси”»? – удивитесь вы.

– Да, «Девушки из “Челси”»… – и больше вы ничего от него не добьетесь.

Также ничего не удастся вытянуть из него, если вздумаете говорить о смерти юной Нэнси, которую ударил ножом Сид Вишес[54]. Он повторит только то, что сказал Майклу Кауфману[55] из New York Times: «О, он был очень вежливым», или произнесет те же слова, что на телепередаче в октябре 1978 года: «Да, они пили много пива и поздно возвращались…»

Может, воспоминания об Уорхоле слишком болезненны? Может, его фамилия привлечет нежелательных клиентов? Может быть.

В фильме отель «Челси» предстал, при участии звездной труппы, отобранной Уорхолом (Бриджид Полк, Нико, Сюзан Ботомли и др.), модным местом гибели и разврата, где не существует никаких запретов и дозволено почти все. Непрекращающейся чередой показаны визиты действующих лиц то в одну комнату, то в другую. Бриджид Полк, одна из близких подруг Уорхола, настолько увлекается посещениями разных номеров отеля, что заглянуть в собственную комнату удается лишь один раз в неделю и то на короткое время. «Девушки из “Челси”», культовый фильм Уорхола, в Бостоне был запрещен к показу по обвинению в порнографии.

Отстраненный наблюдатель, Уорхол записал в своем дневнике после того, как увидел в телевизионных новостях репортаж об аресте Сида Вишеса, обвиненного в убийстве, совершенном им в отеле «Челси»: «Они пускают неизвестно кого, этот отель опасное место, вполне возможно, что каждую неделю здесь кого-нибудь убивают…»

Прошлое, которое сегодня здесь придумывают и рафинируют, – такой же миф, как и во времена Уорхола, но более «культурный». Забыты, вычеркнуты крики, наводящие ужас, галлюцинации наркоманов, грохочущая музыка (в зависимости от предпочтений) на всех этажах, тихие убийства в кругу друзей. Нью-Йорк рассылает во все стороны света свое возбуждение, страсть к бродячей жизни, свою энергию.

Что останется от легендарного Нью-Йорка Уорхола, если снять с него мишуру, соскрести цинизм, отбросить прочь скандалы и суету?!

Плавильный котел

Max’s Kansass City[56] на 213-й Южной Парк-авеню, между 17-й и 18-й улицами, возле Площади Союза, закрыт в 1981 году. Сегодня на его месте располагается ничем не примечательный Deli (Delikatessen), на вывеске которого значится: «Фреш, салат-бар, сэндвич-бар, соки-бар». За входной дверью, в зале видны несколько столиков и стульев, все из пластика, черные, тоскливые. Здесь можно сжевать купленное и запить это содовой или пивом из автомата. Легендарное место конца шестидесятых, Max’s было чем-то вроде ресторана, шумного и прокуренного, больше напоминавшего клуб, где собирались знаменитости от моды, музыки, кино и искусства, в основном андеграунда. Здесь полагалось иметь «свой» столик, сюда набивалось столько людей, что было не протолкнуться, здесь красный неоновый свет Flavin освещал угол, где скульптуры Чемберлена[57] и Джадда[58] украшали вход. Заведение процветало, Микки Раскин, как и Стенли Бард, оказывал услуги некоторым постояльцам «Челси»: обменивал обеды и ужины на картины или скульптуры. На этих стенах висело немало работ Уорхола. Счастливый оттого, что этой публике нравился его ресторан, пребывая на седьмом небе от рекламы, которую эти люди ему создавали, он не мешкая договорился с художниками и скульпторами, что время от времени они будут дарить ему свои произведения, а он в свою очередь предоставлял им открытый счет.

Вот такой любопытный «плавильный котел», еще один питомник для фильмов Энди… и для другого тоже.

На Восточной 54-й улице больше нет студии CBS, также исчез знаменитый ресторан Studio 54[59], сначала закрытый полицией, затем вновь открытый, но через несколько недель ликвидированный окончательно. Уор-хол отмечал там свое пятидесятилетие. Стив Рубелл, один из владельцев, зная любовь художника к деньгам, наполнил ведро восемьюстами однодолларовыми купюрами, смятыми и скатанными в комочки, затем, под громогласный хор гостей, поющих Happy Birthday, высыпал содержимое на голову юбиляра. Уорхол, встав на четвереньки, тщательно собрал все банкноты, вернул их в ведро и выставил этот новый экспонат в своей «Фабрике» как произведение искусства. Через полгода в журнале Interview, принадлежавшем Энди, была помещена фотография Стива Рубелла. Еще через некоторое время инспекторы налоговой полиции обнаружили восемьсот долларов, подаренные Уорхолу, в расходных книгах ресторатора, рядом с суммами, потраченными на другие подарки (кокаин, попперсы[60]), в которых заведение никогда не отказывало «привилегированным» клиентам. Это был такой ход для привлечения публики, принадлежавшей к миру шоу-бизнеса, высокой моды, политики и большой журналистики.

Из чего возникла сверхпопулярность дискотеки в «Студии 54»? Официантами там работали очень юные, красивые и почти нагие юноши и девушки. Повсюду витал запах травки, особенно густой в галерее, нависавшей над танцевальной площадкой, где парочки с воодушевлением предавались флирту. В подвале, у котельного отделения, гости «особого значения» предавались куда более пикантным удовольствиям. Атмосфера была экстравагантной, сюрпризы подстерегали на каждом шагу. В обстановке ничем не ограниченной свободы повсюду разворачивались эффектные зрелища. Все казалось возможным. Все таковым и было.

Уорхол находился в центре всего этого, словно король, как магнитом притягивал к себе толпу красивых девушек и знаменитостей, которые поднимали или считали, что поднимают, реноме заведения: Бьянка Джаггер[61], Лайза Миннелли, Элтон Джон, Майкл Джексон, Кирк Дуглас, Арнольд Шварценеггер, Дэвид Хокни[62], Гюнтер Закс[63], Трумен Капоте[64], несколько принцев и графинь, нефтяных королей и даже некто Виктор Гюго – «консультант по искусству» из Гальстона, владелец газетных издательств под тем же названием. Снаружи обезумевшая толпа, не обладавшая ни титулами, ни громкими именами, осаждала входные двери, умоляя портье пропустить их…

Теперь почти неизвестен бар «Сан-Ремо», в нижней части Манхэттена, который в былые времена облюбовали художники, абстрактные экспрессионисты. В этом баре Уорхол проводил чуть ли не каждую ночь в 1950-е годы и в начале 1960-х. Именно там он встретил Ондин, «самую чудесную девушку, какую я знал в 1960-е годы». Здесь блистали и перемогались королевы амфетаминов, а кроме них – недавние выпускники Кембриджа, среди которых особенно выделялась некая Эди Седжвик[65].

Исчезновение

От первой мастерской Уорхола, которая располагалась в общежитии пожарных на 87-й улице, возле Лексингтон-авеню, где он проработал до 1963 года, не осталось больше ни следа.

Исчезло здание старого завода на 47-й улице, возле станции «Большой канал», там он устроил первую «Фабрику», где стены его мастерской были оклеены серебристой фольгой. На освободившемся месте построили гараж, напротив – Железнодорожная ассоциация молодых христиан.

В 1968 году Уорхол покидает Middle town[66] и обосновывается еще дальше по улице, в доме номер 33, Union Square West. Фасад дома выходил на приятную взгляду площадь, довольно просторную, с высокими деревьями, под которыми располагались приезжавшие в определенные дни фермеры и продавали свои продукты: мед, овощи и даже разносортные и разноразмерные, а не специально отобранные по величине, яблоки. Студия Уорхола располагалась на седьмом этаже, ее стены были выкрашены в белый цвет и увешаны зеркалами. Вход в здание охранял бдительный страж, не позволяя проникнуть внутрь никому постороннему. Времена действительно изменились! Сейчас к этому зданию прилепился магазин Wine Emporium, где предлагают впечатляющий ассортимент вин весьма посредственного качества. С другой стороны – модный ресторан Blue Water Grill, встречающий посетителей прохладным голубым светом.

Летом 1974 года «Фабрика» покинула дом 33 на Union Square West и обрела новый адрес, в двух шагах от прежнего: Бродвей, дом 860, на пересечении с 17-й улицей. Тогда первый этаж строения занимал Petco Supplies, что-то вроде салона красоты для собак, а Уорхол снял три остальных этажа и устроил там загадочный Scient, pke.

Дом, в котором Уорхол жил со своей матерью до 1971 года (в этом году он отправил ее в Питтсбург к своим братьям Полу и Джону, потому что она постепенно превратилась в немощную старушку и за ней требовался постоянный уход), – узкое двухэтажное здание, построенное в викторианском стиле, усыпанное толстым слоем листьев, закрывавшим до половины редкие окна. Здание казалось заброшенным, несмотря на то что в вестибюле стоял чей-то гипсовый бюст, намекавший на то, что жизнь здесь еще теплится. На двери лаконичная надпись: Protected by Amerigard, Alarm and security protection[67].

Дома 242 по Лексингтон-авеню, где он жил с матерью в 1950-е годы, больше нет.

Доллары исчислялись миллионами

Так где же он, Нью-Йорк Уорхола?! Возможно, в Up town, на 6-й авеню, в богатых залах «Сотбис» и «Кристис», где в буквальном смысле взметнулась до небес его слава. Там Уорхол – это реальность, значительность и даже будущее. Достаточно того, что он составил каталог своих доходов.

Четыре миллиона долларов заплатили в 1989 году на «Кристис» за Red Shot Marilin, то есть за одну из пяти Marilin, простреленных Дороти Подбер[68] осенью 1964 года, в первое «покушение» на Уорхола. Чуть позади Виллем де Кунинг[69] с его картиной Interchange, она была продана в том же году на аукционе «Сотбис» за 20,6 миллиона долларов, и Джаспер Джонс[70] с его False Start – 17 миллионов долларов в 1988 году на аукционе «Сотбис». В 1998-м произошел мощный рывок вперед: цена за портрет Мэрилин Монро на оранжевом фоне, выполненный Уорхолом, после ожесточенных телефонных торгов-переговоров с двумя покупателями, не присутствовавшими на все том же аукционе «Сотбис», взлетела до 17,3 миллиона долларов, передвинув автора на второе место в числе современных художников, чьи работы были проданы за самую высокую цену – позади Де Кунинга, но впереди Джаспера Джонса. «Заслуженный успех для этого идейного вдохновителя XX века» – так сказал Тобиас Мейер, отвечавший за отдел современного искусства в Доме Сотбис. И это только начало.

Если вы спросили, займут ли его картины достойное место в истории искусства, Уорхол окинул бы вопрошающего безмятежным взглядом и, не слишком раздумывая над непостоянством вкусов будущих поколений, ответил, что картины, не обязательно его любимые или которые считались лучшими по оценочным критериям того времени, поскольку были приобретены музеем Untel, не пожалевшим значительную сумму за эти работы, пожалуй, останутся в истории. Вероятно, останутся. Циничная точка зрения и неверная с позиции эволюции всего сущего, в том числе и произведений искусства.

Uptown и Уорхол в настоящее время отвоевывают позиции, и достаточно уверенно. Их можно встретить повсюду: на книгах, галстуках, чашках, шариковых ручках, ковриках для вытирания ног, в бесчисленных галереях, как самых известных, так и второстепенных, на художественных ярмарках.

Но были и неприятности. Почитайте дневник Энди Уорхола, запись с датой «четверг, 3 февраля 1983 год»: «Выставка Кита Харинга[71] была отличной. Представленные холсты были прилеплены прямо на стены, на слой краски, наложенный им собственноручно, ну прямо как моя ретроспектива в Уитни – наклеенная на обои с коровами». Или 25 января 1986 года: «Джулиан Шнабель[72] дал мне почитать свою книгу, чтобы я сказал свое мнение о ней, а я думал о том, что он попал под влияние ПО-Пизма». Вот еще, 5 сентября 1986 года: «Вернулся домой (такси 6 долларов), чтобы прочесть книгу Тони Занет-та[73]. Он рассказывает, что Дэвид Боуи начал копировать Уорхола, который якобы подал ему эту идею, чтобы обратить на себя внимание медиа».

Уорхол становится неким расплывчатым понятием, центр которого – где угодно, а границы – нигде.

Майк Бидло[74]снова вернулся к теме своего «Супермена» в 1989 году и назвал новую работу «Не Уорхол». На выставке 1985 года Кит Харинг представил Микки-Мауса с головой Уорхола с зажатой в левой лапке кистью с набранной красной краской, которой он только что написал: «Энди Маус».

Уорхола все больше и больше.

В игре и вне игры

Уорхол очень интересовался художниками, рисующими граффити. Его приводили в восторг их молодость, дерзость, чувство юмора. Он понимал их стиль в рисовании, чувствовал его, а их жизненная сила действовала на него как допинг. Энди использовал эти приемы точно так же, как использовал все, что его окружало, но и молодые граффитисты с не меньшей наглостью заимствовали его идеи. Его это не расстраивало. Кит Харинг его забавлял, Жан-Мишель Баския[75], с которым он рисовал картины в четыре руки (даже в шесть рук – с Клементе[76] вдобавок) и которого он фотографировал обнаженным, когда тот вставал с постели с возбужденным пенисом, его очаровывал. Он испытывал к нему глубокую нежность, но в то же время и ужасался им. Уорхол признавался, что впадал в глубокую тоску, видя своего друга, «подсевшего на героин», и наблюдая, как из-за постоянного употребления кокаина «в его носу образовалась дыра». Еще больше он встревожился, когда понял, что его друг, скорее всего, хочет оставить о себе память как «художник, умерший в самом молодом возрасте». Некий Раммелзи[77] вспоминает, как его ошеломила фраза, брошенная Уорхолом: «Развлеки меня, расскажи, почему ты такой гениальный, – а через некоторое время добавил: – Я совершенно раздавлен. У него были длинные, длинные ресницы. Мы хотели пойти поужинать в Кантинори».

Уорхол чувствовал себя раздавленным не только потому, что молодой чернокожий граффитист обладал длинными ресницами и большой дерзостью, не только потому, что не раз видел Жан-Мишеля Баския в состоянии наркотических галлюцинаций. Он знал, что тот продавал направо-налево их совместные работы, советовал приберечь их или даже выкупить обратно, чтобы продать позже, «сохранить их на черный день», как он сам говорил. Движение жизни, обновление искусства, этот новый вихрь, в центре которого он хотел быть и управлять им, на самом деле ускользал от него, и все чаще он оставался один на один с самим собой. В 1985 году он сильно хандрил, чувствовал себя старым, брошенным. Иногда, в особенно меланхоличном настроении, Энди сетовал: «У меня впечатление, что я прошел мимо множества интересных вещей в жизни». Он был опустошен, не было никаких идей. Уорхол сказал: «Я купил еще одну фигуру Деда Мороза. Я больше не знаю, что рисовать». Стоимость картин Джаспера Джонса, которым он так восхищался, упала – не более 3,5 миллиона долларов – максимум для художника, живущего в те годы. Рой Лихтенштейн мог предложить Уорхолу за его работы лишь 300 тысяч долларов, и он был рад. Его работ было много, и хорошую цену за них не давали.

«Забавно, – говорил он, – но мои картины серии “Катастрофы” находятся “в игре”. “Банки супа Campbell” – “вне игры”. По-настоящему мною интересуются только два коллекционера: немного Саатчи[78] и немного Ньюхаус. Что с того, что Рой Лихтенштейн и другие коллекционеры, вроде него, имеют в своих собраниях по пятнадцать – двадцать моих работ. Я, наверное… не очень хороший художник». Уорхол реалистично смотрел на вещи, однако с нарастающей внутренней тревогой: «Я считаю себя коммерческим художником. Надо смотреть правде в глаза». Еще далеко до сенсационных заявлений, когда он говорил, но уже совсем в другом тоне и в излюбленной, отточенной до мастерства манере все переворачивать с ног на голову, что он коммерческий художник. «У меня такое впечатление, что я так и не жил никогда», – говорил он Жан-Мишелю, когда они отдыхали в Гонконге, в компании с некой Дженнифер. Возможно, Уорхол прожил свою жизнь на краю опасности, именно так, как хотел бы прожить.

Во время интервью одному телевизионному каналу в ноябре 1984 года, еще до того, как стало известно имя нового президента США, на вопрос, за кого Уорхол отдал свой голос, он ответил: «За победителя». В это время, умирая от скуки, он думал про себя: «Если бы они увидели однажды все видеозаписи со мною, они поняли бы, какой я идиот, и перестали бы задавать мне вопросы».

Однако именно в это время восхищение со стороны его фанатов достигло апогея. Никогда не было столько имитаций, подделок под Уорхола и откровенного плагиата. Даже для тех, кто был далек от его искусства и не симпатизировал тому образу, который тот создал для себя, Уорхол был неким ориентиром. Хотя некоторые беззастенчиво пользовались его идеями, пытались отнять уважение, которое принадлежало ему по праву, намеренно лишая его авторства, Энди, как ни в чем не бывало, всегда оказывался в эпицентре событий. На протяжении всех 1980-х годов было много шума вокруг Bad painting[79] одного неоэкспрессиониста, тот, находясь частенько в наркотическом угаре, пересказывал свои видения-галлюцинации, питавшие, в свою очередь, фантазию художника[80]. Он стал и долго оставался своеобразным маяком для Уорхола.

Вспомните, к примеру, Гилберта и Джорджа[81], они представляли себя «живыми скульптурами», одевались в одинаковые костюмы, немного тесные по крою и очень посредственные по качеству, так называемый средний класс. Они вели себя как манекенщики: бесстрастно, бесстрашно и всегда с улыбкой. Чем не уорхоловские типажи?!

Если посмотреть вокруг, то не кажется ли вам, что весь мир и вправду становится самым что ни на есть уорхоловским?!

Уорхол не просто вышел на сцене жизни в первый ряд актеров, он проник внутрь, в дух самого времени.

Но сам он говорил не слишком много, действительно не хвастался своей славой и популярностью. Одно из значений фамилии «Уорхол» – это сера (желтый). В последние годы своей жизни он сыпал остротами как из рога изобилия, развлекался согласно своему имиджу экстравагантного человека, стареющей звезды, находящейся в центре мира абсолютной сексуальной свободы, в галактике, где вращаются геи, амфетаминщики, кокаинисты и те, кто согласился быть их спутниками и вращаться по заданным орбитам.

Наследие

Интересно, почему Джефф Кунс[82], показывая свои Inflatable Flowers[83] (1978 год), ни разу не упомянул «Цветы» Уорхола, созданные им в 1964 году? «Это были надувные цветы. Я их прикрепил к маленькому зеркалу в стиле Смитсона», – скромно говорит тот. Ссылаться на «причастность» Смитсона, очевидно, не имело никакого смысла… Вспоминать об Уорхоле – тоже.

В 1975 году некоторые из «Изображений моделей» Болтанского[84] повторили, ни больше ни меньше, серию тех же самых «Цветов», «по крайней мере, живописью», как выразился Серж Лемуан[85]. Портреты The 62 Members of the Mickey Mouse Club in 1955’[86] – фотографии, размещенные в строгом порядке на стене, неизбежно вызывают в памяти Thirteen Most Wanted Men[87]того же Уорхола. В 1975 году я не меньше двадцати раз брал интервью у Болтанского и часто задавал ему вопрос, чем он обязан Уорхолу. Он говорил о Герхарде Рихтере[88], Йозефе Бойсе[89], Леви Страуссе[90] и ни разу, ни слова о том, кто должен был бы для него значить больше, чем другие.

Восходящая звезда из перечисленных выше, наугад взятых имен, из «имитаторов» или работающих в стиле «нео-гео»[91], Джефф Кунс после первой персональной выставки под названием «Равновесие», состоявшейся в Нью-Йорке, в Восточном Вилледже, в 1975 году, единогласно был назван истинным наследником и продолжателем Уорхола, а вовсе не граффитистов, окружавших его. Именно у него, следовавшего в собственном направлении, имелся потенциал развивать искусство поп-арта в стиле Уорхола и далее, в границах еще более расширенных, под защитой идей суперизвестного философа Жана Бодрийяра. Был ли мир Джеффа Кунса таким же холодным или, точнее, мертвецки холодным, как мир Энди Уорхола?!

Посмотрите на его мячи, находящиеся в удивительном равновесии, застывшие ровно посередине двух стихий: водной и воздушной, в самом центре аквариума – словно стоп-кадр, но эта остановка произошла в непрерывно движущемся потоке, как в замедленном темпе разворачивается перед глазами кошмар внезапной гибели Вселенной, которая все замедляет свой бег до полной остановки в оглушительной пустоте. Посмотрите на его «Акваланг» 1985 года – отлитый из бронзы скафандр с кислородным баллоном, или «Спасательную шлюпку» – набор оборудования для выживания, но на котором уже лежит печать смерти. Эти работы сразу же ассоциируются со «Светом маяка» (1958) Джаспера Джонса и «Серебряными облаками» (1966) Уорхола. Ясно, что эти объекты были выбраны из-за общности их функциональной принадлежности, несмотря на разницу действительного применения, и незыблемость этого применения запечатлена в бронзе.

В искусство Джефф Кунс пришел из финансовой сферы, как Уорхол – из рекламы. Он занимался размещением вкладов на Уолл-стрит. Спекулируя в области инвестиций, в конце концов он стал ведущим брокером, специализировавшимся на продажах хлопка. «Я был отличным продавцом», – ничуть не стесняясь признавался Кунс, когда ему задавали вопрос о его прошлой деятельности. Джефф Кунс испытывал такую же, как Уорхол, страсть к занятным вещицам, поделкам и безделушкам. Страсть находилась в гармонии с его внешним равнодушием, почти холодностью. Однако Уорхол узурпировал эту культуру, сделал эту манеру поведения своей визитной карточкой, полностью вжившись в придуманную роль стороннего наблюдателя за всеми и ни за кем в частности. Что касается Кунса, то он обращался, по его собственному определению, к мелкобуржуазной публике, чей «посредственный» вкус интересовал в свое время Бурдьё[92].

Как и Уорхол, Кунс включал в свои работы денежные купюры. «Я говорил коллекционерам, что им стоит так же серьезно относиться к моим работам, как к произведениям Кифера[93], хотя бы потому, что они, совершенно точно, возместят затраченные на них суммы», – объяснял он с напускным, лживым чистосердечием и насмешливым взглядом бесшабашного парня. Когда он заявляет: «Я хочу, чтобы люди вспоминали Джеффа Кунса всякий раз, когда они видят пылесос» – и утверждает: «Работая с фарфоровой посудой, я хочу соответствовать социальным и экономическим запросам людей, давая им почувствовать, что и они могут стать королями и королевами, хотя бы на один день», можно ли поверить, что он не повторяет сказанное Уорхолом? Пусть и не дословно. Джефф Кунс – художник приятный во всех отношениях.

По крайней мере внешне… Представ в образе сексуального партнера своей жены, Чиччолины, профессиональной порнозвезды 1980-х годов и депутата партии радикалов итальянского парламента, на гигантском фотографическом панно Made in Heaven[94], размещенном на всеобщее обозрение в самом сердце Манхэттена, этот художник достиг вершин провокационной и двусмысленной популярности, которую Уорхол никогда не стал бы осуждать.

Когда Энтони Хейден-Гест[95] сказал в интервью, опубликованном в номере журнала Flash Art за февраль – март 1987 года: «Мне кажется, что вы – следующий после Уорхола художник, который наилучшим образом умеет извлечь пользу из средств информации», Кунс ответил, что это справедливо только по отношению к массмедиа, но не к Уорхолу.

Что говорит Кунс об Уорхоле, когда на него наседают, забрасывают настойчивыми вопросами? «Для меня он был художником, воплощавшим идеи Дюшана, причем таким способом, чтобы общество их поняло. В чем я с ним не согласен – это в том, что Уорхол полагал возможным проникнуть в массы через товары массового потребления, а я продолжаю считать, что такое проникновение можно осуществить только посредством распространения идей». Вот и всё. Немного.

Влияние Уорхола очень неоднозначно, поскольку весьма необычно его отношение к католической церкви: «Я не католик, но я восхищаюсь католическими образами. Особенно я люблю, как церковь окружает себя предметами искусства, словно армией преданных воинов». Позже мы увидим, что это определение, трактуемое самым широким образом и даже переворачиваемое до насмешки и зубоскальства, обязательно должно быть заново обдумано, как, впрочем, и многие другие его заявления.

Уорхол не перестает нас удивлять.

Образец для подражания

Николя Буррио[96], конечно, несколько преувеличивал, когда заявлял с пафосом: «Все происходит так, будто система воспроизведения, придуманная Раушенбергом, Джонсом, Уорхолом, Лихтенштейном, Розенквистом и некоторыми другими, стала для нашей эпохи такой же решающей, как монокулярная перспектива – для эпохи Ренессанса». Кроме этого, очевидно и другое: поп-арт Уорхола вызвал глубокие, возможно бесповоротные, изменения в образе существования художника, в установившихся необычных взаимоотношениях искусства и денег. Он открыл то, что Дюшан закрыл, или наоборот: закрыл то, что Дюшан открыл. Он изменил сознание.

Некоторое время назад в Париже Брис Дельспергер[97], молодой художник, член Toasting Agency, не имеющей собственного выставочного пространства, был приглашен «влиться» в процесс задуманного показа выставки, которая как бы «посещает» другую выставку. Он использовал цветную упаковочную бумагу от предыдущих выставочных экспонатов, оклеил ею стены галереи и демонстрировал на этом «экране» ремейк фильма Брайана де Пальмы[98]. Такая придумка настолько близка тому, что делал Уорхол, взять хотя бы обои с изображениями коров, выполненные им для своей ретроспективы в музее Уитни, что невольно задаешься вопросом: не включал ли ремейк Бриса Дельспергера каких-либо уор-холовских остроумных находок. Он, меньше всего собираясь распространяться на тему ремейка, влияния или заимствования, зато с широкой улыбкой произнес то, что доставило мне огромное удовольствие: «Я обожаю Уорхола!»

Впрочем, все молодое поколение «обожает» Уорхола. Желание. Декоративность. Генератор идей. Подражание. Более или менее тайком использование его манеры. Для своей «Штрафной площадки» в Бургундии, в середине 1990-х годов, современный таиландский художник Риркрит Тиравания[99] (Tiravanija) создал на выставочной площадке атмосферу безмятежного отдыха: он поставил холодильник, наполненный всевозможными напитками, три кресла, положил один носочек и повесил на стену литографию Уорхола из коллекции Frac в качестве украшения интерьера.

В конце 1998 – начале 1999 года в парижском музее современного искусства (ARC), на выставке с участием Пьера Юига[100] и Доменик Гонзалес-Фёстер[101] Филипп Паррено[102] приклеил к потолку подушки из серебристого материала, надутые гелием, на манер «Серебряных облаков» Уорхола.

Также на этой выставке Пьер Юиг продемонстрировал кинозапись с Джоном Джорно, снятым как и в известном фильме Уорхола Sleep, появившемся в 1963 году, в котором мужчина спит на протяжении пяти с половиной часов. Кинопоказ провел связующую нить между Джорно вчерашним, звездой фильма Уорхола, с Джорно сегодняшним, снятым Юигом двадцать пять лет спустя.

В 1998 году Пьер Юиг утверждал, что «фильм – это товар, отложенный до тех пор, пока у кого-нибудь не появится желание им воспользоваться», «он может стать образцом реальности, вновь переданной актерской игрой». На биеннале Manifesta в Люксембурге он восстановил в том же виде фильм Уорхола, добавив к этому завораживающему видеоряду аудиозапись с комментариями самого Джона Джорна. Однако эту запись можно было услышать только после завершения осмотра всей музейной экспозиции. Пьер Юиг разделил музей на две части: нельзя было пройти в «звуковую» половину, минуя предшествующие ей залы музея, где размещались работы других художников. Осмотрев все работы, посетитель подходил к завершающей части выставки, уже немного подзабыв первую ее часть, «разорванную» таким необычным образом. «Я хотел, чтобы в воображении зрителя проносились самые разные образы, словно сны, которые видел Джон Джорно и которые он пересказывал вслух, нескончаемым монологом». Он вспоминал, как в 1960-х годах к Уорхолу пришла идея сделать такой фильм, как он на ощупь пытался в одиночку реализовать свою идею фикс. Пьер Юиг назвал свой фильм Sleetalking. Его предназначение он определил как «способ сосуществования двух разных частей, без отрицания или критики: этакий переговорный процесс».

Газета New York Times от 7 ноября 1999 года в статье, посвященной электронной музыке, стилю hip-hop, эстрадной танцевальной музыке, группам The Chemical Brothers, Underworld, Fatboy Slim, назвала Уорхола отцом-основателем умения приспосабливать все для создания произведений искусства.

Одна группа даже взяла его имя. Другая, немного его изменив, стала называться Dandy Warhols. На исходе второго тысячелетия Тьерри Мюглер[103] для обложки осенне-зимнего каталога Trois Suisses взял, как он сказал, «двойника Мэрилин и раскрасил на манер Энди Уорхола».

После того как модель автомобиля назвали «Пикассо», были выпущены новые духи фирмой Cofinluxe, а ее основатель Жан-Пьер Гривори, пользуясь случаем, объявил, что создание духов – «искусство того же порядка, что и живопись, писательство и кулинария»… Вслед за духами Salvador Dali в начале 2000 года появились два вида туалетной воды Andy Warhol: один – для женщин, другой – для мужчин. На каждом флаконе была отпечатана картина с наиболее известными сюжетами: «доллары» – для него, «цветы» – для нее. «Это был самый простой способ погрузиться в атмосферу “Фабрики”, завода по производству картин, где Энди Уорхол работал в компании своих друзей, одним из которых был Баския», – писал в заключение журналист.

Пресса подавала это под любым соусом. Кто-то говорил о клонировании в статье о «живых поделках». Вот что писал один журналист: «Клон человека никогда не будет совершенным повторением клонируемого. Задумывался ли об этом Уорхол, когда в 1960-е годы тиражировал портреты Мэрилин Монро?»

В 1999 году организаторам одной вечеринки пришла в голову банальная идея снять «домашнее видео» с приглашенными музыкантами, а затем, во время концерта, показывать его за их спинами, что можно квалифицировать только как «в манере Уорхола».

Это означает только одно – Уорхол жив и скрывается под настолько неприметной маской, что его никто не узнает.

Современный Орфей

В начале прошлого века Уорхол был повсюду, но свободнее всего он чувствовал себя среди молодежи.

Почему? Чувствуя себя неотъемлемой ее частью, он смог избавиться от влияния Дюшана. «Сегодня, – говорил Пьер Юиг, – глядя на тех, кто нас окружает, мы уверены в постоянном присутствии Уорхола. То, что он когда-то предчувствовал, сейчас подтверждается с абсолютной точностью и не только в отношении образов или объектов… В Лос-Анджелесе, в MOCA, я видел его коробки Brillo, и выглядело это так, будто они попали в музей лишь вчера. Другие экспонаты не менее замечательных художников были датированы и подписаны, но только не коробки Brillo. Они отлично вписываются в современность… Это настолько свежо: такое впечатление, что в хронологическом ряду образовалась дыра!»

Для Бертрана Лавье[104] Уорхол «воплощал современный источник творческой энергии», а по выражению молодого критика Эрика Тронси, находящегося в оппозиции к Дюшану, он разбросал семена своего творчества по всему полю, на котором позднее взошли молодые ростки артистической среды следующего поколения.

Продолжительное время свежесть Уорхола называли не иначе как «гниющая привлекательность». Ее оценила и использовала для собственного старта Шерри Левайн[105], быстро завоевавшая популярность в конце 1980-х – начале 1990-х годов. Очевидное стремление избирать Уорхола неким «образцом» часто пугало общество, его считали эпигоном или приверженцем, а в лучшем случае – продуктом современной моды. Уорхол не перестает быть актуальным даже спустя много лет после смерти, несмотря на то что Бойс заявляет о его полном забвении и убеждает в отсутствии его влияния на современное поколение. Тем временем Уорхол появляется то тут, то там, как обязательный фон происходящих событий. Сияние Уорхола долгое время воспринимали как ночную звезду, оно продолжает изливаться, только с разной интенсивностью.

Не напоминает ли Уорхол, упрямо «поющий» и после смерти, Орфея, разрубленного на куски, но голос которого продолжал звучать?!

Давайте вспомним: согласно древнегреческому мифу, Орфей был убит и разрублен на куски разъяренными фракийскими женщинами за то, что не позволил им участвовать в религиозных обрядах. Пережив горе после смерти своей жены Эвридики, Орфей, как говорят, стал женоненавистником, что распространилось и на его сексуальное поведение. В тот день, когда мужчины Фракии и Македонии пришли в большой храм Аполлона, чтобы совершить обряд инициации, они оставили оружие на пороге. Женщины воспользовались этим моментом. Разгневанные пренебрежением своих мужей, они взяли оружие и убили всех мужчин, потом, разрубив Орфея на части, бросили их в море. Вскоре в этом городе вспыхнула чума. Жители бросились за советом к оракулам. Те ответили, что если им удастся найти голову Орфея и похоронить ее, возможно, придет избавление от беды.

После долгих поисков, сопровождавшихся злоключениями и трудностями, благодаря одному рыбаку, голова была найдена в устье реки Мелес. Она до сих пор поет…

Глава вторая. Какая биография?

«Всего охотнее я носил бы маску и менял имена».

Стендаль, «Письма»

Как персонаж, носящий маску, Уорхол на публике всегда старался показать себя любителем вареных овощей и травяного чая, в то время как в своем окружении, на ночных вечеринках, набрасывался на шоколад, коньяк, водку. Он не только скрыл смерть матери даже перед близкими ему людьми, но в течение многих лет на вопросы о ее самочувствии неизменно отвечал: «О, превосходно»… Ему удалось сохранить в секрете одну из самых любопытных черт своего характера: вплоть до 1 апреля 1987 года, когда прошел месяц со дня его похорон в Питтсбурге, на католическом кладбище Saint-Jean-Baptiste, где находятся могилы его родителей, священник, совершавший памятную мессу в нью-йоркской церкви Святого Патрика, перед пятьюстами тысячами приглашенных на церемонию лиц открыл эту тайну. После слушания отрывков из «Волшебной флейты» Моцарта, «Хвалы бессмертию Иисуса» Мессиана и отрывков из «Книги мудрости», прочитанных Бриджид Берлин[106], весь бомонд Нью-Йорка узнал, что Уорхол каждое воскресенье, а в последние годы ежедневно, посещал службы в церкви Saint-Vincent-Ferrer, что на углу Лексингтон-авеню и 60-й улицы, раздавал деньги беднякам и посвятил себя делу милосердия, держа это в тайне ото всех.

Он!

Он, который в глазах всего мира был воплощением самой разнузданной сексуальной свободы, свободы нравов, свободы принимать наркотики и много чего еще, черт возьми!

В то время только очень близкие знали и иногда разделяли его религиозные порывы, поэтому понятно удивление присутствовавших в тот день на мессе. Стало явным, насколько был скрытен этот человек. Казалось, не было ни одного отрезка его судьбы, оставшегося в тени, поскольку вся жизнь протекала на виду у всех, ярко освещенная общим жадным вниманием.

Сегодня обо всем этом можно прочитать в опубликованном впервые в 1989 году «Дневнике» Энди Уорхола, где в лаконичной манере, ясно, черным по белому написано обо всем без утайки, но, возможно, не все его читали или принимали всерьез.

Несмотря на шок, который испытали все в тот день, когда скрытое от посторонних глаз вышло наружу, потом, как мне кажется, никто не уделил должного внимания ни изучению этой стороны личности Уорхола, ни анализу, как художник, родившийся в семье иммигрантов, горячих католиков ортодоксального направления, принимал эти традиции, использовал их в своем авангардном искусстве. Никто не заинтересовался, как влияло на его искусство и на всю жизнь католическое вероисповедание, тоже совершавшееся на особый манер.

Я не хочу говорить о внешних признаках, вокруг которых поднимают шум то одни, то другие, словно речь идет о невиданной доселе эксцентричности: например, о фосфоресцирующем кресте, нарисованном у себя на шее, с которым он появился на вечеринке в апреле 1966 года. Или о замечании, сделанном Дэвидом Бурдоном[107] по поводу той главы «Дневника», где говорится о внутренней жизни «Фабрики»: «Там всегда находились около десятка завсегдатаев, помимо разных общих интересов у них была другая точка соприкосновения, которая их объединяла, – католическое образование, даже если они из него кое-что и подзабыли». То же самое заметила и Ультра Вайолет, к ее мнению Уорхол всегда прислушивался, она в своих записках «Моя жизнь с Энди Уорхолом» так вспоминала о «Фабрике»: «Так случилось, что почти все мы были католиками». Или давала ей такую характеристику: «Место скрывающихся католиков, какими мы были».

Я не хочу говорить о том, что имела в виду Пэт Хэкетт[108], назвав Джо Даллесандро[109] «соблазнительным администратором-вышибалой “Фабрики”», которому в фильме Flesh[110], снятом Полом Моррисси[111]вместе с Уорхолом, досталась роль обезоруживающе обаятельного парня, занимающегося проституцией, чтобы собрать необходимую сумму на аборт для своей подружки. Позднее сам Даллесандро заявит: «Я был воспитан в строгих правилах католической религии. Полагаю, я согрешил, приняв участие в этом фильме, но я ходил исповедоваться в Нью-Йорке, и кюре мне сказал, что ничего страшного нет и я могу продолжать. Мне нужны были деньги, чтобы жить самому и помогать семье. Это для кюре и было самым важным».

Тем более я не хочу говорить о двух последних рисунках Уорхола, испещренных такими призывами, как «Одумайся! Больше не греши!». Не стану комментировать приходящиеся на воскресенья записи Уорхола в его «Дневнике», которые почти в точности повторяли одна другую: «Церковь», «Был в церкви», «Я проснулся и пошел в церковь», «Я встал, оделся и отправился по жаре в церковь», «Месса, потом – домой».

Спустя некоторое время появляются такие записи: «19 марта 1978 год. Вербное воскресенье. Я зашел в церковь, но какая-то усердная женщина забрала все веточки (…). Хорошо еще, что удалось получить немного святой воды для дома. Я забыл. Они ее раздавали даром при входе в церковь».

«Воскресенье, 26 марта 1978 года. Пасха. Я пошел в церковь. Взял с собой пустую банку из-под арахиса, чтобы набрать в нее святой воды. На это у меня ушло почти два часа. Все входили, нажимали кнопку, текла святая вода, все наполняли свои емкости и уносили их по домам. Еще три часа мне понадобились на то, чтобы окропить свой дом».

«3 августа 1986 года. Я зашел в церковь, но там был только орган».

«8 февраля 1987 года. Приехал Стюарт забрать меня из церкви. Очень неловко было спускаться по церковным ступеням, чтобы сразу сесть в черный лимузин».

Не хочу рассуждать о том, что, кажется, отпечаталось в сознании каждого, поскольку до сих пор все в Нью-Йорке это вспоминают: 1985 год, новогодние праздники, Пейдж Пауэлл, который занимался рекламой и сбытом журнала Interview, доставил Уорхола в церковь Heaven Rest раздавать суп нуждающимся, и тот был искренне рад, что встречает Пасху с друзьями. «Впервые я видел его в таком месте, никто понятия не имел, что он там бывает, а он был счастлив», – вспоминал Вильфредо Розадо[112], член редакционного совета Interview, он тоже был тогда с Уорхолом. Чтобы не грешить против истины, надо признать, что скромность в том действии была весьма относительной, но ведь существуют журналистские выражения-клише для описания определенных событий…

Не хочу возвращаться и к тому факту, что племянник Уорхола Пол, находившийся с ним рядом в трагический момент 1968 года, учился в семинарии Католического университета в Вашингтоне.

Не хочу обсуждать известную фотографию, на которой Уорхол рядом с Фредом Хьюзом[113], в первом ряду огромной толпы, оттесненной металлическими барьерами, стоит перед Папой, который протягивает к ним руку с благословляющим жестом.

Не хочу подробно останавливаться на словах, произнесенных в разговоре со мною ректором церкви Saint-Vincent-Ferrer: «Уорхол приходил часто, даже среди недели, чтобы собраться с мыслями, сосредоточиться, но находился здесь совсем недолго, чуть ли не несколько минут. Даже по воскресеньям. Он стоял в глубине церкви и очень редко оставался до конца службы».

Все это верно. Такой набор фактов, полученных из разных источников, может показаться важным, но едва ли он многое объясняет. Зато все это может быть перевернуто, интерпретировано на разные лады, изменено до неузнаваемости.

Изобилие

Проникать в сущность вещей – работа, которая подходит Уорхолу. Все остальное зыбко и малозначительно. Более тонкая в жизни, нежели представшая перед нами в своей книге, написанной на документальном материале, но по каким-то причинам упрощенно изложенной, Ультра Вайолет сказала мне как-то в 1998 году на выставке картин Уорхола: «Все работы, сделанные Энди в последние три года своей жизни, – из области духовного: его “Тайная вечеря” по мотивам Леонардо да Винчи, его мадонны, всё, им написанное, – не что иное, как духовный свет. Таков был его выбор. В “Тайной вечере” присутствуют три символа, более или менее зашифрованные: GE, 59 центов и синяя голубка Dove, марка самого распространенного в США мыла. В этих символах легко угадать смысл и сокровенное значение: мыло вас отмывает от грязи; голубка парила над головой Христа; число 59 прописано над Иудой, который за эти деньги продал Христа; GE – аббревиатура General Electric, компании, производящей электричество, говоря иначе, дающей свет».

Католицизм Уорхола, о котором Ультра Вайолет отозвалась как о весьма странном и двусмысленном, вероятнее всего, таковым и был. Это мало что нам объясняет в его проявлении чувств, видимых или едва уловимых для постороннего взгляда. По большому счету – это факт биографии. Единственно, где это имеет значение, – его работа.

Она несет в себе стигматы католицизма, отражает его целиком, глубокий импульс прокладывает путь в глубь души, в глубь истории, в самые недра памяти, подталкивает к развитию, к открытию и освоению новых пространств.

Пуританизм проявляется в поиске общности, убежища, ограничения, экономии средств. То же самое присуще минимализму и концептуальному искусству. Католицизм же щедро расточает себя. Allegro vivace[114].

Ален Кирили отмечал, что «плодовитость Уорхола сравнима с рабочим энтузиазмом Пикассо. Любая его работа – гигантского размера. Везде у него избыточность, щедрость через край. Уорхол переполнен идеями. Ты все время узнаешь, что он опять использовал какую-то новую технику гораздо глубже и чаще, чем любой другой американский художник. Его постоянно меняющаяся творческая деятельность – это трансгрессия пуританизма. Уорхол тебя постоянно стимулирует, вызывает эротическое возбуждение. Любую его выставку ты покидаешь со жгучим желанием что-то создать самому. Никогда не остается впечатления, что ты находился в замкнутом пространстве. Там ты испытываешь чувство свободы и прилив положительной энергии, чего никогда не бывает после картин Пикассо. Я считаю, что католицизм – это столица в стране Уорхол».

Магия церкви

Открытый для всех медиумов, для всех попыток любого воздействия на себя, никогда не закрывавшийся в какой-то одной системе, Уорхол, как все католики, верил в силу икон. Многие другие поклоняются идолу концепта. Здесь и пролегает разделительная черта.

В иконе католики видят аналог инкарнации. Таким образом, они твердо убеждены, что через икону люди могут созерцать Бога. Искусство переживается католиком как затрагивающая все его чувства форма религиозного догмата, средство отправления ритуала и служения церкви. Реформация объявила такое проявление чувств ложью и вне закона. По ее мнению, почитание икон было ересью и пережитком язычества. Как можно было допускать моление перед образами?! Любое посредничество между человеком и Богом – греховный обман.

Тем, кто сегодня нападает на Уорхола, совершенно необходимо вспомнить об этом фундаментальном противоречии.

Тяжелая поступь истории даже в Америке оказывает влияние на духовную силу в искусстве.

В конце Ренессанса кризис церкви, разделенной Реформацией на два противоборствующих лагеря, достиг Рима, разоренного Карлом V. Мартин Лютер[115] сжег папскую буллу об отлучении его от церкви, после чего часть Европы приняла новое учение Реформации, в Англии возникла англиканская церковь, а во Франции началась долгая кровавая война между двумя религиозными течениями. В ответ на это Игнатий Лойола[116] учредил Общество Иисуса, преобразованное Павлом III в орден иезуитов, положивший начало инквизиции. Затем, в 1545 году, в итальянском городе Тренте был созван совет, который называли «последним прибежищем церкви во времена больших бедствий», завершил он свою работу в 1563 году – через 18 (!) лет, очистив доктрину и проведя реформу всего религиозного порядка[117]. Новое учение решительно выступало против предопределения, которое обрекает человека на пассивное принятие Божественного промысла, поощряя, напротив, активную деятельность человека, наделяя его свободой воли, повышая значение участия человека в таинствах и обрядах церкви. Католическая церковь утверждает, что у человека всегда есть возможность погибнуть или спастись, смотря по тому образу жизни, который он ведет по собственному выбору и разумению.

Таким образом, церковь перешла в контрнаступление, да так удачно, что в юбилейный 1600 год для Рима, на святом престоле которого находился Папа Климент VIII, настали благополучные времена. У католицизма открылось новое дыхание, что принесло надежду на лучшее и невероятный всплеск развития.

Искусство барокко отражает эту веру: жизненная сила бурлит и искрится счастьем, выплескиваясь наружу в роскоши и блеске. Это фонтан. Это неудержимый поток, обгоняющий любое движение, затмевающий любое богатое убранство. Этот поток несет свои яростно кипящие волны на штурм самого неба, дерзко взмывая ввысь. Изобилие здесь – в меньшей степени для убеждения, но в большей – для вовлечения в общий ликующий круг.

«Защита и придание большей значимости образам (иконам), а значит, искусству, их создающему, – в этом огромная заслуга барокко, – писал Арган[118].

В противовес Реформации, которая в неприятии изображений богов и святых впала в такую крайность, как иконоборчество, католическая церковь, напротив, приобретала шедевры изобразительного искусства все в больших количествах, возведя их в идеал Ренессанса, утверждая тем самым, что, если рукотворная красота может нравиться людям, она может послужить средством убеждения. Она поощряет художников на создание самых блестящих шедевров искусства.

«Я в восторге от способа, каким церковь поставила себе на службу искусство, используя его, как армию агитаторов», – писал Джефф Кунс, который прекрасно понимал сущность такого католицизма.

С XVII века начинается так называемая эпоха иконописи. Барокко – это тоже своего рода реакция на кризис, созревший в искусстве, возник маньеризм. Однако его целью являлось не абсолютное и всеобъемлющее восстановление формы, а открытое утверждение самостоятельной и независимой манеры изображения. Речь шла о глубоких изменениях: у теоретиков XVII века имелось устойчивое мнение, что термин «гений», примененный относительно творчества художника, – это воображаемый рубеж, совершенно четко отделяющий его от того, кто производит идеи и понятия, и даже от того, кто способен соединить воедино процесс мышления и воображения, что в эпоху Ренессанса представляло такую же ценность, как стремление к единству воспринимаемых форм и абстрактных концептов.

Уорхол более или менее осознанно чувствовал это. Все его творчество говорит, подтверждает, кричит об этом. Его картины – это иконы. Разве о «Мэрилин» на позолоченном фоне, что находится в Нью-Йоркском музее современного искусства, не говорили, что это – икона XX века?!

Чересчур завышенная оценка?

Нет, все, видевшие его работы, согласятся со сверхъестественной, таинственной силой, исходящей от картин Уорхола, которая превосходит обычный талант высокопрофессионального рабочего-полиграфиста или обычного художника.

Да, если верить и утверждать, что икона – это нечто большее, чем «простое» посредничество между Богом и его созданием, или если настаивать, что она – не творение рук человеческих, как говорит Андрей Грабар[119]: «Что касается христианских образов с живыми лицами, которые, в сущности, и составляют категорию икон, – это религиозный культ, он должен способствовать, со своей стороны, развитию традиции иконопочитания. В самом деле, такие реликвии, как литургические сосуды и Священное Евангелие, – сами по себе являются сакральными объектами, в то же время ковчежцы самых разнообразных форм, в чем хранятся почитаемые реликвии, – также сакральные объекты. Непосредственный контакт с ними предусматривал до некоторой степени такое “иерархическое” изменение. Итак, начиная с V века, то есть после первого опыта отправления религиозных обрядов, эти ковчежцы стали украшаться религиозными образами (…). Эти образы стали сакральными, благодаря расширенному толкованию значения сакральности реликвий, которое распространилось и на них».

Аналогичным образом, но с гораздо большей интенсивностью, некоторые прекрасные иконы, как, например, Дева Мария, написанная, по преданию, святым апостолом Лукой, одаренная чудотворной силой, или образ младенца Христа на руках у Богоматери, свидетельствуют о духовной ценности, приписываемой некоторым образам.

Это явление, возможно, того же порядка, что и внезапное появление образа Нерукотворного Спаса (то есть «не сделанное руками»). В этом случае Христос выступает сам автором своего изображения, отпечатавшегося на куске ткани.

Эти образы в гораздо большей степени, чем другие, способствуют развитию иконопочитания. Спас Нерукотворный – это не просто икона, но образ-реликвия, который своим сверхъестественным возникновением занимает наивысшее место над всеми остальными. Это обновленное воплощение. Верили, что через этот образ Христос снова и снова возвращается в мир, что этот образ был послан верующим, как когда-то первое библейское слово.

В VI веке Евагрий Схоластик[120] говорил, что нерукотворный образ был явлен в соборе в городе Эдессе и помещен над святым престолом, потом в религиозные праздники с ним часто устраивались процессии. Обернутый в белую и пурпурную ткань, образ, сопровождаемый шествием священнослужителей с кадилами и горящими лампадами, торжественно обносили вокруг храма, словно отдавая почести суверену-победителю. Здесь приведены наиболее яркие примеры, которые, возможно, помогут понять, каким воплощением для католиков (или православных) является икона. Сила образов Уорхола несколько сродни этому чудодейству.

«Чудо – этим словом Уорхол мог упиваться часами, – говорит Ультра Вайолет в своей книге воспоминаний. – Чудо – здесь, чудо – там. В некоторых есть чудо, в других – нет. Все есть чудо. Некоторые делают чудеса, другие – нет. Все это – просто чудо. Чудо, что есть такая разница. Сам Энди был великим волшебником. Во всей истории католицизма Энди почитал чудо церкви. Он даже носил талисман, камушек, который его мать привезла из Чехословакии и зашила в подкладку его одежды. Он стремился овладеть силой пророчества и пытался это сделать любыми средствами».

Правда и ложь

Почему Уорхол держал в тайне свою причастность к католической церкви, зато открыто демонстрировал интерес к гомосексуализму, садомазохизму и трансвестизму?

Стефан Цвейг, знаменитый и интереснейший биограф Бальзака, Стендаля, Ницше, Толстого и многих других выдающихся мыслителей, писателей, был прав, говоря, насколько часто эти гиганты хотели сохранить в тайне невзначай вырвавшиеся и не по их воле получившие огласку мысли о героизме, да и другие откровенные признания.

«Такой правдолюб, как Жан Жак Руссо, с подозрительной чрезмерностью раструбил на весь свет обо всех сексуальных аномалиях и признался с раскаянием, что он, автор “Эмиля”, отдал своих детей в воспитательный дом. Это показное проявление силы духа позволило ему в реальности умолчать совсем о другом, гораздо сильнее ранящем его сердце – что, возможно, у него никогда и не было детей, так как он не мог их иметь».

Уильям Берроуз в каталоге, изданном по случаю большой ретроспективы Уорхола в Центре Жоржа Помпи-ду, писал так: «На момент смерти Уорхола я был с ним знаком двадцать три года и очень удивился, узнав, что он верующий католик. Но когда я стал об этом думать, то перестал удивляться, потому что все складывалось самым логичным образом. Он был очень закрытым человеком, держал недосягаемым свой внутренний мир, причем делал это без малейших намеков на холодность или высокомерие». Генри Гельдцалер[121] вспоминал, что «Андрей Вархола[122], который разговаривал со своей матерью на смешанном чешско-английском языке, ходил вместе с ней в церковь довольно часто – несколько раз в неделю». Он добавлял: «Он сознательно окутывал тайной некоторые эпизоды своей биографии, потому что не хотел раскрывать перед всеми свою личную систему ценностей».

Почему? Потому что Уорхол создал теорию взаимопроникновения со своими работами, а сама его жизнь, как описание, или историческая «правда», или биографические сведения, значит очень мало, если совсем ничего не значит.

«Серьезная биография создается отнюдь не талантливыми историками», – писал Набоков своему биографу Эндрю Филду, объясняя тому, что самое главное, о чем хотел сказать, он написал в «Других берегах», в своей настоящей биографии, не без оснований квалифицированной Филдом как «фееричная».

Интересно почему? Из-за дат? Из-за фактов? Возможно, но каких фактов, каких дат? Во всем, что касалось Уорхола, вплоть до точного года его рождения, долгое время царила полная неясность. 1925? 1928? 1929? 1933? В одном источнике дается одна дата, в другом – другая, а в некоторых – вообще четыре разных варианта. Сейчас согласились считать годом рождения Уорхола 1928-й. Самого главного заинтересованного лица с нами больше нет, поэтому он не сможет больше запутать следы, следовательно, надо самим пускаться в исследования, тем более что доступ к самым разным документам имеется. Надо отсечь все сомнительное, но здесь речь идет о том, чтобы проверить простейший факт. Например, по утверждению многих, Энди – младший из троих детей Андрея и Юлии Вархола, хотя один из авторитетнейших знатоков жизни и творчества Уорхола в своей книге утверждает, что он – второй ребенок в семье. Из других источников вырисовывается более сложная картина. Существование творческой личности, кем бы она ни была в жизни, складывается не только из самых ключевых моментов биографии: даты и места рождения, учебы, первых шагов в профессии, наград и неудач, быстрого завоевания авторитета или медленного, любовных увлечений, заключения брака(-ов), развода(-ов), наступления отцовства или материнства, встреч, путешествий, приобретений в копилку жизненного опыта, болезней, несчастных случаев…

Многие детали в жизни любого человека остаются за пределами главного русла: например, какие-то мысли или медленное созревание задуманных проектов, черновые наброски работ, метания, отказ от милых и приятных вещей, тайные страхи, переживаемые в одиночестве, неразделенные страсти, сексуальные нарушения и невроз из-за того, что о них (нарушениях) вот-вот станет всем известно, или панический стыд тела и души, и еще тысячи мелких, почти забытых обстоятельств, но которые, неведомо по каким причинам, вдруг всплывают в памяти. Вдруг тайная жизнь, о которой порой не осмелишься признаться самому себе, питает творчество более обильно, чем любой другой источник. Вот еще детство, сам Уорхол говорил о нем как о самом главном отрезке жизни, из него произросло все остальное.

Факты и ничего, кроме фактов? Но когда с научной тщательностью отберешь самые главные и начнешь их исследовать на предмет выявления правды, не здесь ли начинаются самые серьезные заблуждения?

Например, Энди Уорхол записал в своем «Дневнике» 20 февраля 1985 года, что одному врачу скорой помощи, который задал ему вопрос о его родителях, он солгал, объяснив это таким образом: «Я вру все время, каждый раз я отвечаю по-разному». Затем добавил: «Когда спросили о моем возрасте, я ответил, что терпеть не могу говорить об этом». Также 15 июня 1982 года он сказал, что в книге Джин Стейн[123]«имеется фотография моего свидетельства о рождении, естественно, фальшивого. Я не понимаю. В нем значится Андрей Вархола. Свидетельство выдано совершенно в другом городе. Оно датировано 29 октября 1930 года. Откуда они это откопали? Что это вообще такое? Фамилия матери стерта. Я не понимаю». Можно, конечно, рассуждать о значении слова «факт». Ложное показание – это факт? Иногда оно гораздо важнее, гораздо чаще встречается и намного интереснее всего прочего, признается сам Уорхол… Итак, единственный «факт», имеющий значение, – это публикация или выставка завершенной работы. Я не зря сказал «завершенной». Все остальное более или менее призрачно.

Странная биография

Остановимся здесь на минутку. Направимся по одной из этих проселочных дорог, к которой я питаю особое расположение. Она уводит немного в сторону от сюжета, чтобы наилучшим образом рассмотреть его со стороны, поскольку сейчас речь пойдет об очень важном вопросе. Возьмем поучительный случай: Кафка, гений, признанный далеко не сразу, только благодаря усилиям его друга. Макс Брод[124] неустанно рекламировал работы начинающего писателя и был его биографом, верил в талант своего друга и прикладывал все усилия, чтобы его имя значилось в первых рядах литературы XX века. Одним из таких приемов было лоббирование (не отказывался от этого способа и Уорхол), но главный трюк – некая таинственность, нагнетаемая вокруг самой личности Кафки и его произведений, из которых бо́льшая часть не публиковалась при жизни автора. Речь идет о «Процессе» и «Замке», которые, по завещанию, должны были быть уничтожены самым горячим и активным пропагандистом – Максом Бродом.

Ни одна авантюра в области литературы или изобразительного искусства не была более удивительной, более запутанной, более волнующей, чем эта, которая соединила талантливого литературного агента, выпустившего множество книг, прекрасно понимающего своего читателя, знающего его вкус, и гениального писателя, он как раз публиковался мало, да и то после бесконечных колебаний и постоянных переделок и сокращений текста.

Напомним, что Кафка при жизни опубликовал в журналах, ревю, альманахе, антологии и в нескольких вышедших крошечными тиражами сборниках всего лишь тринадцать рассказов и повесть «Превращение». Все остальное Кафка незадолго до своей смерти препоручил другу, будущему биографу или агиографу (жизнеописателю) Максу Броду для сожжения. Просьба странная, возможно, извращенная, даже принимая во внимание, что была адресована близкому человеку, хорошо знакомому с такими его привычками, как самобичевание, потаенное желание быть вовремя остановленным. Кафка знал, что Макс Брод испытывал по отношению к нему восхищение, порой доходящее до преклонения, как перед святым мучеником.

Что сделал Макс Брод сразу после смерти Кафки? Он поспешил забыть предсмертную волю своего друга и напечатал «Процесс», «Замок», «Америка», неоконченные романы. Они были не закончены не без причин: романы выходили аллегоричными, а Кафка ненавидел такой литературный прием и всякий раз, натыкаясь на этот подводный камень, бросал работу. С другой стороны, стоит припомнить замечание писателя, когда без малейшей двусмысленности он отметил в своем дневнике после написания «Приговора», что в процессе словотворчества «все может быть произнесено, все идеи, какими бы необычными они ни были, ожидаемы и рождаются тем неистовым огнем, который затем их поглощает вновь», и что «только так это и можно написать, с непрерывностью и полной открытостью души и тела». Все остальное, не созданное подобным образом («особенно, – подчеркивает он, – роман, над которым я работаю», – речь идет об «Америке»), должно быть брошено в позорную «мусорную корзину» литературы! Но Макс Брод кричал о шедевре, шумно хлопотал о том, чтобы ни один фрагмент не был утрачен или забыт, чтобы ни одна крупица текста «святого» не пропала при публикации, а распространилась бы по миру, став доступной восхищенной толпе…

Что думать о таком усердии друга Макса? Оно неуместно, нелепо?

Конечно, но сам Кафка не уничтожил свои незаконченные работы. Когда он в самом деле хотел сжечь свои записи, он брал эту миссию на себя или поручал ее исполнить кому-то другому, но при его личном присутствии, как это сделала Дора Диамант[125]незадолго до его смерти, уничтожив таким образом некоторые его последние рукописи.

Заметим, что «Нора» и «Маленькая женщина» избежали огня: они бесспорно были шедеврами, но рассказ «Нора» все-таки был не закончен… Интересно, есть ли такое неоконченное произведение Кафки, которое, по мнению самого автора, является достойной работой, даже в своей незавершенности?

Почему такой вопрос? Если Кафка просил, чтобы сожгли романы «Замок» и «Процесс», но не тронул рассказ «Нора», хотя все три произведения одинаково неокончены, может быть, первые два «осознанно» были приговорены к уничтожению?

Возмутительно! – скажете вы.

Нет, если мы попытаемся разобраться в этом, ничего из ряда вон выходящего не обнаружится.

Когда Кафка решил связать свою жизнь с писательством, Макс Брод устроил обед, на котором помимо Кафки, не произнесшего за все время трапезы ни слова, присутствовал и его единственный издатель. Всю инициативу Брод взял на себя и с большим воодушевлением говорил от имени своего друга. Брод и сам был успешным писателем, к нему прислушались и решили, что Кафка пришлет рукопись. У самого Кафки никогда не хватило бы смелости рискнуть сделать такое предложение издателю. Он горячо поблагодарил Брода за посредничество, которое ускорило принятие такого решения. Однако, перейдя непосредственно к делу и подбирая тексты, дата появления которых в «Гиперионе» уже была определена, он посчитал, что в них имеются значительные качественные недостатки. Он умолял своего друга отменить публикацию, считал ее преждевременной. «Оставить плохие вещи навсегда плохими можно позволить себе, только находясь на смертном одре», – писал он, но Брод настаивал, упорствовал. Этот спор подверг испытанию их дружбу. Они были очень близки к разрыву: столкнулись два совершено различных взгляда на литературу.

Этот эпизод очень важен, должен быть приобщен к «досье Кафки» и, разумеется, отражен в его биографии. Когда был закончен один из его лучших рассказов «Приговор», появившийся независимо от его воли, словно новорожденный ребенок, вышедший из самого нутра и покрытый кровью и слизью, он буквально на следующий день, прочитав его своим друзьям, сказал, что мечтает о немедленной публикации. На этот раз никакой отсрочки. Со всей энергией, на какую только был способен, он старался издать этот рассказ, которым остался по-настоящему доволен. Таким же образом он «пробивал» выход в свет повести «Превращение» и рассказа «В исправительной колонии». В 1917 году Кафка чувствовал себя достаточно уверенно для такого утверждения: «В настоящее время все журналы мне кажутся привлекательными для печатания в них моих рассказов». Но «Процесс» он так и не опубликовал.

Справедливо ли утверждать, как это делали в его время и иногда делают наши современники, что Кафка предпочитал жечь свои рукописи, нежели отдавать их издателям для публикации? Разумеется, нет! Он боролся за право быть опубликованным, хотел, чтобы его узнали, но получалось это лишь наполовину из-за неприятия его лучшими литераторами, из-за небольшого успеха у читателей. Во почему появлялись эти частые и внезапные порывы отозвать рукопись в последний момент.

В статье о Кафке, опубликованной в ноябре 1921 года в Die Neue Rundschau, Брод назвал «Процесс» «самым грандиозным произведением Кафки», утверждая, что роман, по его мнению, был закончен, но, «с точки зрения писателя, окончить его было невозможно, равно как и опубликовать». Нельзя быть более точным и более противоречивым в оценке одной и той же реальности…

Итак, какое заключение следует из сказанного?

В документе, который условились называть завещанием, Кафка категорически требовал, чтобы все его рукописи, рисунки, письма были уничтожены. Доверяя их Максу Броду, он должен был испытывать сомнения в том, что его друг исполнит «последнюю волю», тем более что Макс Брод, по-видимому, предупреждал его: «В том случае, если ты серьезно считаешь меня способным на такое, то заявляю, с этой минуты я отказываюсь выполнять твою просьбу».

Не свалил ли Кафка на Брода трудную обязанность разобраться с его нерешительностью относительно будущего «Процесса» и «Замка», а в придачу к ним и некоторых других текстов? Это не кажется слишком невозможным. Можно даже задуматься, а не действовал ли Кафка таким «иезуитским» методом для того, чтобы все-таки увидеть опубликованным свой неоконченный текст, потому как закончить его действительно невозможно. Если это так и было, если Макс Брод говорил правду о своем четко сформулированном отказе, почему же последняя воля Кафки, по его словам, вызвала у него «глубокую подавленность»? Может, это оправдание для очередного шага, который предпринял друг Макс, написав что-то вроде биографии, где он изобразил Франца Кафку так, чтобы тот совпал с тем образом автора «Процесса» и «Замка», который Брод хотел закрепить в сознании людей?!

В большей ли степени Макс Брод использовал Кафку, чем тот его самого?

Каким доверием может пользоваться эта биография, настолько близкая и настолько далекая от объекта исследования, Макса Брода, желавшего славы святого Павла, который описал деяния Христа?

В наше время, после того как стала доступна его переписка, выяснилось, что Кафка не питал никаких иллюзий относительно хитрости и прозорливости бравого Макса. Иногда он жаловался Фелиции: «Макс не смотрит на меня с пониманием, а когда смотрит с пониманием, он ошибается». В самом деле, что он понимал, когда, печатая серию небольших рассказов под общим названием «Свадебные приготовления в деревне», предварил их весьма странным подзаголовком – «Размышления о грехе, страдании, надежде и истинном пути». «Истинный путь»! В тексте, о котором идет речь, Кафка если и затрагивает тему «цели пути», то в совершенно противоположном смысле: никакой путь никуда не ведет…

Друзья внешне, они не имели друг от друга никаких секретов, и тем не менее, когда Брод прочитал дневник Кафки, он был поражен и оглушен фактами, впервые открывшимися ему. Он всегда описывал Кафку ищущим равновесия и мудрости. Его работа казалась ему неким «абсолютно положительным примером течения жизни». В дневнике он обнаружил и план самоубийства, и бездонные пропасти отчаяния, и неизлечимые сомнения…

Завеса прорвана.

Брод ее быстренько «заштопал». Публикация «Замка» и «Процесса» в сопровождении новой инструкции предъявила обновленный Максом Бродом образ Кафки, обеспокоенного «целью пути». Кафка настолько не доверял этому понятию, что, возможно, именно здесь коренятся причины незавершенности его произведений, которые незаметно, помимо воли автора, соскальзывали в эту нежелательную плоскость.

Брод прибегнул к мифотворчеству. Возможно, в ущерб истине.

Какой истине? В одном из самых пронзительных писем к Фелиции Бауэр[126] Кафка, смешивая трезвость суждений с лукавством, требовательностью, философствованиями, одним словом, пользуясь всеми приемами, которые характеризуют его эпистолярный жанр, говорит о безнадежной путанице истины и лжи, которая царит во всем, что бы он ни написал.

Вот куда я хотел повернуть повествование.

Факты… Когда знаешь, как часто люди искусства (лучше сказать: некоторые люди искусства), не колеблясь, намеренно ставят более раннюю дату своему произведению, чтобы доказать временную первичность своих творческих находок по отношению к коллегам по цеху, когда знаешь, как и до какой степени оценки могут подтасовываться, когда знаешь, что цена вопроса – наличие нескольких сертификатов, аттестаций и тому подобных документов, как можно удержаться от недоверчивого скепсиса к «фактам»?!

Факты? Они могут родиться из вымысла, так же как и вымысел рождается из фактов. Так, князь Шарль де Линь[127], чьи записки собраны под названием «Сборники военных, литературных и сентиментальных записок», говорил, что «то была проклятая частная жизнь М., герцога Орлеанского, которая, поразив его, как ценителя художественного слова, сделала одним из невольников литературы».

Еще одна история, прежде чем окончательно вернемся к Уорхолу. Речь пойдет о Карен Бликсен[128], авторе фантастических новелл, в том числе «Удивительной истории», по которой Орсон Уэллс[129] снял фильм. Однажды король Дании пригласил Карен Бликсен во дворец, и писательница, разумеется, задумалась о том, какой же подарок она может преподнести монарху. Шкуру льва – решила она, поскольку была одержимой охотницей, бо́льшую часть своего времени проводившей в Африке. «Ты сошла с ума, – говорили ей друзья, – королям не дарят львиные шкуры». Карен Бликсен немного подумала и осталась при своем мнении, взяв с собой во дворец шкуру когда-то убитого ею льва. Она была женщина с сильным характером. Принимая подарок, король не выразил ни удовольствия, ни неодобрения, несколько дней спустя от него пришло письмо с благодарностью.

Еще немного времени спустя, по возвращении в Африку, на глазах у Карен Бликсен один из ее чернокожих слуг попал в беду: на него упало дерево, раздробив юноше ногу. Он взвыл от боли, и Карен подбежала на помощь. Открытый перелом. Кто-то бросился на поиски машины, но пока суть да дело, несчастного надо было поддерживать. Карен разговаривала с ним, пыталась успокоить, утешить, и тут ей пришла в голову необычная идея: она принесла письмо короля и приложила его к груди молодого человека, объяснив ему, что это письмо настоящего короля.

– А твой король, он высокий? – спросил раненый юноша.

– О, да, он очень высокий.

– А у него есть лошадь?

– Да, конечно, есть лошадь…

Понемногу молодой человек успокоился, и боль его стала не такой мучительной. Его погрузили в только что прибывшую машину.

– Останься со мною, – попросил он, – и положи мне на сердце письмо твоего короля.

Она исполнила просьбу. Раненого отвезли в больницу, и все закончилось для него и для всех как нельзя лучше.

Настолько хорошо, что в чернокожем племени очень быстро стали известными чудесные свойства королевского письма. Их комментировали, приукрашивали подробностями, и мало-помалу, если кто-нибудь из жителей деревни заболевал, его родственники приходили к Карен с просьбой испытать на новом пациенте чудодейственную силу письма, а для тяжелых больных, кто не мог сам прийти за исцелением, просили передать чудесное письмо с посыльным. Постепенно, из-за такого интенсивного использования, рассказывала Карен Бликсен, буквы все стерлись, и от письма осталась только истрепанная бумага.

Восхитительная история, снискавшая аплодисменты покоренной аудитории, завороженно слушавшей этот рассказ, который транслировали по радио в Америке, он стал одной из сюжетных линий кинофильма.

Потом, спустя уже много времени, один дотошный журналист, больше всего озабоченный проверкой достоверности фактов, попросил показать это знаменитое письмо. Карен Бликсен, возможно забыв о своем рассказе, принесла ему письмо. Оно было безупречно, ни одной стершейся буквы. Интересно, покидало ли это письмо хоть раз ящик секретера, где хранилось?

«Факты» в этой истории не представляют никакого интереса. Зато выдуманный рассказ говорит много поучительного о богатом творческом воображении этой дамы. Да, эта история выразительна и увлекательна лишь в совокупности всех деталей.

Если вспомним Эндрю Филда[130], то в биографии писателя он постоянно удивляется забывчивости, умышленному обману со стороны главного заинтересованного лица и его близких, излагая ответы на вопросы о помолвке, полученные от Веры, жены Набокова, и самого Набокова, данные им во время одного из интервью:

– О, мы очень долго не были помолвлены. Возможно, год.

– Два года.

– Два года.

– Мы просто поженились в отеле, в Берлине.

– Вот и все.

Потом об их свадьбе:

– Мне кажется, моя мать ничего не знает о нашей свадьбе.

– Мы ее предупреждали.

– Вовсе нет.

– Вот так!

Так же категорично Набоков отрицал, что носил в молодости бакенбарды. Продолжалось вплоть до того дня, когда Эндрю Филд не показал ему фотографию, где явно видны бакенбарды. Тут же память восстановилась. Тем не менее позднее писатель намекал, что та деталь на фотографии, из-за которой вышел спор, всего лишь тень, упавшая на его лицо в момент съемки. Перед тем, кто старался хоть немного приоткрыть правду, Набоков расставлял сети, увиливал, воздвигал преграды, уходил от ответа, направлял своего собеседника по ложному следу, забавлялся и беспокоился.

– В таком случае, – спросил его крайне озадаченный Филд, ступивший на трудный путь биографа живого писателя, – почему вы хотите, чтобы кто-то написал вашу биографию?

– Полагаю, потому, что хочу увидеть ее напечатанной. Первая биография всегда накладывает некий отпечаток на все, которые могут появиться после нее.

Польский писатель Витольд Гомбрович[131] подразумевал то же самое, когда утверждал, что художник (человек искусства) – это кто-то вроде «стерилизованного аристократа», который испытывает неодолимое желание превратиться в другое существо.

В своем дневнике 2 февраля 1987 года Уорхол с предельной ясностью отмечает: «Позвонили два или три человека, чтобы сообщить мне, что они пишут мою биографию. Фред им сказал, что мы против этого, и добавил с видимой усмешкой: “Они ответили, что все равно завершат свою работу”». Такая запись сделана 27 июня 1983 года: «Начиная с шестидесятых годов, после всех этих лет, когда people был всегда в большинстве во всех газетах и журналах, по-прежнему ничего не известно о людях. Возможно, о них известно чуть больше, но не лучше. Это то же самое, когда живешь с кем-то долгое время, но ничего о нем не знаешь. Тогда для чего нужна вся эта куча информации?» Невозможно быть более откровенным.

«Моя жизнь, нет, я не могу сказать, что она невыносима, но она настолько… настолько сильно сосредоточена вокруг литературы… вокруг писательства…» – признавался Набоков.

В 1949 году Фолкнер писал Малкольму Коули[132]: «Я желаю существовать именно в этом качестве, поскольку я – индивидуум, вычеркнутый, стертый из истории, и не оставлю после себя никакого следа, никакого ущерба, за исключением моих напечатанных книг. Тридцать пять лет назад я должен был быть более благоразумным и не ставить на них свое имя, как некоторые писатели елизаветинской эпохи. Моя цель, к которой устремлены все мои силы, заключена в одной фразе, она будет включена в мой некролог и послужит эпитафией на моей могиле: он писал книги и он умер».

Даниэль Бюрен настаивал, чтобы в каталогах выставок его биографическая справка завершалась следующими строками: «Даниэль Бюрен, родившийся в 1938 году в Булонь-Бьянкур, живет и работает in situ[133]». Ничего больше.

Система

Тогда зачем, зная все это, приниматься за биографию Уорхола?!

Потому что Уорхол – это противоположность Кафке, и Набокову, и Гомбровичу, и любому другому. Чтобы приблизиться к Кафке, нужно провести почти детективное расследование, изучить не за страх, а за совесть каждый клочок бумаги, посмотреть, как он вписывается в общую картину, брать под сомнение каждый документ, каждое свидетельство, пересматривать каждый вывод, каждое заключение в свете каждого вновь найденного факта. И все равно, в конечном счете, мы не будем полностью уверены, что хоть на немного приблизились к раскрытию истины, но можем вывести персонаж на сцену.

В отношении Уорхола данная базовая величина – это работа или, если точнее, творческое предприятие, которое определяет все его существование. Биография? Решение.

Отдельные минуты жизни, мнения, жесты, вплоть до физического внешнего облика – все представляется неким творением того же ранга, что и картины, скульптуры, кинофильмы.

Сбор информации, изучение? Исключено! Как говорит сам Уорхол: «Смотрите на поверхность, за ней ничего нет». Шутка? Конечно, нет. По словам Кокто[134], это может быть ложь, которая говорит правду.

Просто с Уорхолом мы не существуем больше в привычных пространственно-временных координатах. Что-то изменилось, и это что-то – из фундаментальных понятий и объектов, которые имеют отношение ко мне, к личности, к человеку, к искусству, к художнику.

Что поистине имеет большое значение, так это отношение человека к тому, что по сегодняшний день составляет его окружение – моральное, метафизическое, художественное. Мы вышли из гуманистического пространства, чтобы вступить в среду коммуникации, потребления, в «общество, требующее зрелищ», где место, занимаемое человеком, невероятно сократилось, где он уже не играет центральную роль.

Уорхол первым усвоил этот урок, создал систему, стратегию, при которой его внешнее и внутреннее состояния находились в творческой активности, а его работа, его умение связать искусство и рынок, что весьма скандализировало публику, указывали на то, что так действовать может лишь тот, кому открылись новые знания (и не только потому, что он утверждал, что вместо картины с таким же успехом можно поместить на стене пачку долларов), или тот, кто существует в искусстве не как художник, а как товаропроизводитель.

С тех пор установилось своеобразное отношение к биографическому описанию этого немногословного американца, избегавшего всех расставленных на него сетей, посмеивавшегося над всеми сомнительными, туманными, злонамеренными, неполными, пристрастными, недостоверными и искаженными свидетельствами так называемых очевидцев; над провалами и деформациями человеческой памяти; над самыми неожиданными интерпретациями событий его друзей; над махинациями его поклонников, над «правдами», открывшимися лишь после смерти их хранителей.

Более того, его биография включает в себя все вышеперечисленное. Пробелы, упущения, ошибки, преувеличения, карикатуры – над всем этим Уорхол насмехается. Почему? Потому что все правдивое и ложное, важное и ничтожное, зенит и надир, поверхностное и глубинное им самим все схвачено, благодаря той системе, которая чутко улавливает буквально все, переваривает все, выравнивает все, набрасывает на все анестезирующий покров, под которым все становится тождественным друг другу: истина – лжи, внешнее – внутреннему.

Мы беспокоимся об утрате смысла, о потере индивидуальности в мире, где человек со странностями, какими-то отклонениями все чаще чувствует себя изгоем. Уорхол нет. Он принимает все. Он заявляет о своей лояльности с чем бы то ни было. Этот мир констатирует исчезновение индивидуальности? Тогда идем по пути стирания индивидуальности. У него нет никаких протестов. Только констатация фактов.

Вы говорите, что в его искусстве нет глубины, что Уорхол думает только о деньгах, что, прежде всего, он коммерческий художник. Он охотно повторит все то, что вы шептали, воображая, что уязвляете его самолюбие, но скажет это спокойно и в полный голос: «За поверхностью моих картин нет ничего», «Я всегда был коммерческим художником», «Моя цель в жизни – иметь бассейн в Голливуде».

Мастер пассивности – говорят о нем. Да, но эта пассивность деятельная, которая ставит с ног на голову весь порядок вещей, да и сам ход событий. Это техника дзюдо, которая трансформирует слабость в силу, позволяет невысокому, не слишком физически крепкому, на первый взгляд, спортсмену опрокинуть и бросить на лопатки противника-громилу, делая вид, будто он уступает его мощи, используя силу соперника против него самого.

Все, кто его знал, даже те, кто почти ничего о нем не рассказал, характеризуют Уорхола в обычной, повседневной жизни одним словом – застенчивый. Застенчивость никогда не хотели искоренить, а совершенно напротив – защитить. Для этого он надевал на себя маску.

Осторожный или благоразумный, или абсолютно циничный, или более совершенный художник, чем все остальные, Уорхол скрывается за всеми тремя типами биографий. Одна – очень внешняя, созданная при полном освещении, под вспышками камер или в сиянии солнечных лучей; другая – более или менее замаскированная, в своем повествовании должна раскрывать не более, как факты его отношения с «божественным», которые содержатся в дневнике, или «Философии» (возможно, ее написал не он), или почерпнутые из бесед с его знакомыми, старинными друзьями и с новыми людьми его окружения. Третья, ненаписанная, биография относится к самой интимной, почти невысказанной тайне, касающейся только одного Уорхола, в ней нет никакого позерства и желания оправдаться.

Но из этих трех вполне очевидна та единственная, важная, или важная в первую очередь. Потому что стиль «поп», как говорил Уорхол и некоторые другие, это то, что лежит на поверхности, это кожа всех вещей, это их внешность.

А что, если мы применим к Уорхолу слова Стефана Цвейга, сказанные им о Стендале: «Лишь немногие лгали больше и мистифицировали мир охотнее, чем Стендаль, но и немногие писатели полнее и лучше говорили правду, нежели он»?

Да. Нет.

«Я предпочитаю хранить свою тайну, я не люблю говорить о своем прошлом, в любом случае я его трансформирую всякий раз, когда меня спрашивают», – говорил он Гретхен Берг[135] во время интервью для журнала о кино. Тем не менее ни один другой художник не оставил больше, чем он, свидетельских показаний. В своем дневнике, в «ПОПизме», в «Моей философии от А до Б», которые читаются как «исповеди», с огромным количеством интервью, он рассказывает о себе больше, чем можно было бы сказать. Речь идет об «истине»? Пьер Реверди[136] говорил нам об истине, которая «поднимается со дна своего колодца только для того, чтобы соблазнить нас и затем увлечь и заманить нас за собой в бесконечность, поскольку колодец этот бездонный…».

Если Уорхол, как мы уже видели, не одобрял затеи с написанием биографии, то лишь потому, что, по его мнению, это было бы пустой тратой времени. Уорхолу нужен был другой взгляд, другой подход к пониманию цели этой работы, ее следовало рассматривать в совокупности всех составляющих действий, как созидательный процесс.

«В биографии не существует ошибок более непростительных, чем разделение работы на части с целью восстановить жизнь. Уже долгое время многие выступают против этого порочного заблуждения, которое дает неправильное представление об анатомии работы», – утверждал Клод Давид, биограф Кафки, и тут же добавлял: «Здесь нужно, однако, поступить вопреки этому правилу: “Приговор” – этот рассказ Кафки не только наиболее яркий и таинственный, но, помимо всего прочего, его текст выдает самые сокровенные мысли автора, какие он не решился бы доверить ни друзьям, ни даже своему дневнику. В этом случае можно сказать, что литературное произведение раскрывает и выводит на бумагу то, что он сам в себе не подозревал или не хотел признавать».

С Уорхолом мы находимся совершенно в другом мире, где речи быть не может ни о дроблении работы на части, чтобы восстановить жизнь, ни о противоположных действиях. Здесь все – фантазия, творчество, смелость, зрелищное действо, в которое вовлечены и он сам, и весь окружающий его мир. Имея «Фабрику» в качестве примера, задумана модель идеальных заводов 1920–1930-х годов – голливудских студий.

Много говорили о том, что Уорхол передал Дюшану свою манеру отмалчиваться, бравировать «недостатками», объявлять себя «лентяем», заявлять, что на искусство он смотрит как на развлечение. Но точно так же вели себя и многие другие звезды – молчаливые, с отсутствующим видом, прячущие глаза за темными очками, обитавшие за наглухо закрытыми дверями своих вилл. В таком уединении жила Гарбо. Неземная Гарбо. Жестокосердая Гарбо. Защищенная Гарбо. Гарбо – божество.

Вспомните литературный очерк-шутку Блёза Сандрара, где он описал Грету Гарбо в Беверли-Хиллз. Вот она, с мечтательным выражением лица, облокотившись на перила балкона, кивком головы рассеянно приветствует кого-то из знакомых, а вот она же, погружена в чтение, и ничто не может отвлечь ее от книги, целиком поглотившей ее. Вот внизу, под балконом неистово аплодируют фанаты… и вдруг божество исчезает, унесенное лучами прожекторов…

Сандрар признается, что то была вовсе не Гарбо, а восковой манекен, фигурой и ростом – точная копия актрисы, которым ловко манипулировал, словно марионеткой, слуга. Тем не менее все поверили, что видят божественную Гарбо.

Глава третья. Юность

«Самое важное событие в жизни любого мужчины – это момент, когда он начинает осознавать свое я: обстоятельства, сопровождающие это событие, могут быть самыми благоприятными или самыми плачевными».

Лев Толстой «Дневник», 1898

«Это ничего – это просто понемногу уходит молодость».

Поль-Жан Туле «Письма самому себе», 1927

Для чего говорить о детстве Уорхола? Потому что он родился в Питтсбурге 6 августа 1928 года, за год до глобального кризиса, который так внезапно и бесповоротно изменил экономическую и социальную картину мира. После разрушений и бедствий войны 1914–1918 годов начались процессы интернационализации, и все с ужасом открыли для себя, насколько хрупка и уязвима не только биржа, но и вся капиталистическая система в целом. Крах 1929 года обернулся финансовым катаклизмом, самым мощным в современном мире. В 1929-м, после «черного четверга», огромное число состояний, как казалось помещенных наилучшим образом, испарилось в считаные часы. Нищета и безнадежность, обрушившиеся на простых людей, контрастировали с индустриальным и финансовым «эльдорадо». Рабочие готовы были трудиться всего за доллар в неделю. Они делали надписи на головных уборах с соответствующими предложениями, но спрос был невелик. Бесплатный суп для бедняков заканчивался в мгновение ока. «Очереди голодающих» стали привычным зрелищем. Мрачные годы в золотом десятилетии.

Для чего говорить о детстве Уорхола? Потому что он родился в период между двумя войнами, и хотя его подростковые годы протекали на расстоянии от активных военных действий 1939–1945 годов, в атмосфере напряженного беспокойства предпринимались попытки выжидательной политики, а неистовые патриотические выступления беспорядочно смешивались с легкомысленными, брызжущими счастьем китчами и музыкальными комедиями. Рузвельт проводил New Deal[137], и коммерческие сделки вновь активизировались.

Для чего говорить о детстве Уорхола? Затем, что в эти годы для маленького паренька из американской глубинки, принадлежавшего к более чем скромному социальному классу, кинематограф, который до этого времени никогда не был настолько живым, настолько ярким, настолько динамичным, настолько излучающим счастье, был просто всем – идеалом, мечтой и, возможно, подлинной жизнью.

Кинематограф, мировые войны, экономические потрясения – вот питательная среда, в какой формировалась личность Уорхола, в то время как его родители сражались за выживание своей семьи.

Там, в Европе

Прежде чем мы продолжим исследование, придется немного отклониться в сторону от выбранного направления в пространстве и во времени, к той части Европы, которая представляла тогда узкую и протяженную полоску земли, ограниченную на севере Германией и Польшей, а на юге – Австрией, Венгрией и Румынией. В этом месте районы и население еще не были оформлены как государство, но идея объединить Чехию и Словакию начала приобретать четкие контуры. Это утопия полагать, что Первая мировая война ускорила этот процесс, завершившийся в 1918 году. «Чехословацкий народ, твоя вековая мечта стала явью!» – заявил национальный комитет в декларации 28 октября. «Мы живем не в волшебной сказке… мир разделился на два лагеря, и в этой жестокой схватке те, кто встает на защиту справедливости, ее получат. Победят верные этим идеалам, дух одержит победу над материальными интересами, силой, жестокостью и коварством» – так писал в Национальную ассамблею Томаш Гарриг Масарик[138] после масштабной пропагандистской акции, проведенной им в Америке, среди своих соотечественников-эмигрантов. 30 мая 1918 года в Питтсбурге он подписал соглашение в присутствии президента Вильсона[139], который помог ему. В преддверии своей очередной предвыборной кампании он рассчитывал на прибавку голосов к своей кандидатуре в случае, если он окажет поддержку немногочисленным народностям Центральной Европы, которые пополняли ряды рабочей силы из иммигрантов. В общей сложности, чехов и словаков, живущих в США, насчитывалось более миллиона, и они были хорошо организованы. На переговорах, проведенных в Сен-Жермене и Трианоне, были определены границы нового государства, что объединило в одно целое северные регионы, где проживали более трех миллионов немцев, предпринявших несколько протестных попыток этому воссоединению, и старинное графство (герцогство) Чехия, разделенное после всенародного голосования между Чехословакией и Польшей. Это решение было встречено с неудовольствием обеими странами. Также гражданами нового государства стали семь тысяч мадьяр, живущих вдоль венгерской границы, а на востоке, по просьбе русинских организаций в США – русинов, «подкарпатской» народности, считавшейся украинцами ортодоксальной или униатской веры.

Мюнхенские соглашения (30 сентября 1938 года) раскололи Чехословакию. Она потеряла 38 % своей территории и 34 % населения. Несчастная Чехословакия, совсем еще юная!

После Второй мировой войны, в обмен на «присоединение» к странам советского лагеря, она добилась восстановления своих границ фактически в изначальном, до Мюнхена, состоянии, но потеряла землю русинов, которая отошла СССР и превратилась в «подкарпатскую» область Украинской социалистической республики.

В 1992–1993 годах, после «бархатной революции» и избрания президентом Республики Вацлава Гавела[140], страна разделилась на две части: в результате родились Республика Чехия и Республика Словакия[141]. Возвращение на исходную позицию…

Но в 1909 году, в момент встречи будущих родителей Энди Уорхола, Андрея Вархолы и Джулии Завацкой, те, кто мечтал о новой стране, еще не ставшей Чехословакией, не шли дальше рассуждений о независимости от Австро-Венгрии, уже приблизившейся к закату своего существования. Это – воображаемая страна Какания, которую австрийский писатель Роберт Музиль[142] обрекает на гибель в своем романе «Человек без свойств», а Йозеф Рот[143] рассказывает, не без юмора, о моральном разложении ее жителей в «Марше Радецкого».

Наряду с Польшей и Румынией, будущая Чехословакия имела самую высокую концентрацию (выраженную в процентах) проживающих на ее территории некоторых европейских национальностей, в том числе и этнических меньшинств: 51 % чехов, 23,4 % немцев, 5,4 % венгров, 3,4 % русинов, украинцев и русских.

В этом сложном конгломерате семейство Вархола было частичкой национального меньшинства с показателем 3,4 %: они были русинами. Проживали в деревне Микова, в районе Прешова.

Рутения – территория бедная, более чем бедная, это «пустой карман» Европы. Антуан Маре, специалист по Центральной Европе, говорит, что если сравнивать Чехословакию с равнинной Италией, то Ломбардия – это Богемия, а Сицилия – Рутения. В то же время он подчеркивает важную стратегическую функцию этой местности: Рутения пролегает между Польшей и Венгрией, там смыкаются Чехословакия и Румыния.

Такое периферийное положение, по-видимому, не благоприятствовало индустриальному развитию этой сельской местности. Совсем иначе обстояли дела в Богемии-Моравии, где начала стремительно развиваться горная и металлургическая промышленность, поэтому количество рабочих, занятых в этих отраслях, увеличилось в двадцать раз и достигло ста тысяч. Произошло это как раз в то время, когда молодой, двадцатисемилетний Андрей Вархола уезжает в США, как предполагает, года на два, хотя в бедной крестьянской Рутении Вархола с его беременной женой могли бы считаться «богачами».

Что касается Карпат, то эта территория всегда была очагом эндемии, убежищем для всех скрывающихся от закона, местом смешения народностей. Одним словом, пугающее место!

Мы уже говорили, что этот регион всецело был населен последователями ортодоксальной веры и униатами. Ввиду того что семья Вархола крепко связала свою жизнь с католицизмом, разбирать в этой книге, что же такое униатская церковь, думаю, излишне. Единственное, отметим, что на Украине, в Румынии, а также на Ближнем Востоке и даже в Индии и Америке живут униаты, и насчитывается их в общей сложности около двенадцати миллионов. Фактически, униаты – это восточные христиане, но составляющие единую религиозную общину – «унию», которые во главе с Папой Римским формулируют основной вопрос своей веры так: догматы католической церкви могут допустить единый религиозный обряд?

Конфессионально католики и униаты не признают ни римско-католических обрядов, ни восточнохристианских институтов. Рим благосклонно их выслушивает. Декреты Флорентийской унии (1439–1445 годы) гарантируют им каноническую и литургическую автономию. Православный мир их отверг. Восточные церкви вступили в «унию», возглавляемую Папой Римским, и были объявлены ортодоксальными конфессиями «униатами». Термин претендует на пренебрежительность.

Настоятель церкви Saint-Vincent-Ferrer, где Энди Уор-хол бывал, по крайней мере, каждое воскресенье, которого я спрашивал, вооружившись фотографиями и немного сбивчивыми воспоминаниями братьев Уорхола, был ли тот ортодоксом, очень сухо, почти неприязненно ответил мне: «Если бы Уорхол им был, то не приходил бы сюда. В нашем квартале очень много православных храмов. Нет, он был католиком, но придерживался обрядов восточной церкви. Иными словами, он был униатом».

В 1909-м, в год встречи Андрея Вархолы и Джулии Завацкой, аннексия Боснии и Герцеговины в атмосфере чрезвычайной напряженности спровоцировала масштабный международный кризис. Разгневанная Сербия начала мобилизацию и обратилась за помощью к России. Оттоманская империя, обладавшая еще довольно весомым авторитетом, объявила бойкот австро-венгерским товарам. Австро-Венгрия все больше и больше склонялась к агрессии и обретала черты возмутителя спокойствия в самом сердце Европы. Кризис связал Вену и Берлин в противостоянии Москве, вступившей в альянс с Францией и Великобританией, и привел к антагонизму двух блоков.

Поняв, что в Микове у него нет будущего, Андрей три года спустя после женитьбы решает эмигрировать в Америку. В этот раз он уже не одинок: начиная с 1867 года сотни тысяч чехов и словаков в «поисках лучшей доли» перебрались на просторы Пенсильвании. Именно туда он направился самостоятельно, невзирая на то что был еще очень молод: ему исполнилось только семнадцать лет. Через два года он вернулся, полный наивных и прагматичных идей, решив жениться на девушке из своей деревни… По крайней мере, именно так рассказывала Джулия, когда ее расспрашивали о подробностях этого эпизода ее жизни. Следы такого подхода к жизни, одновременно авантюризма, озорства и стремительности, можно увидеть и в характере Энди Уорхола.

Джулия и Андрей – трудно было найти более непохожих людей. Насколько Андрей был умным, серьезным, солидным, неразговорчивым, жестким в работе, нетребовательным, экономным во всем, почти скаредным, настолько Джулия, выросшая в семье намного беднее своего мужа, была нежной, с пылким воображением и хорошим чувством юмора. Ребенком она была болтушкой, хохотушкой, певуньей, но вместе с тем всегда готовой расплакаться. В ней одновременно уживались мощная жизненная сила и предчувствие беды.

С одной из своих сестер она мечтала стать известной певицей. Однажды они решили уйти вместе с цыганским табором, чтобы попытаться осуществить свою мечту, но их «карьера» быстро закончилась.

Времена были суровые. Люди тоже. Едва ей исполнилось шестнадцать лет, отец решил сбыть дочь с рук. По его мнению, она достигла подходящего возраста, чтобы выйти замуж. Конечно же, молодой Андрей, приехавший в Пенсильванию и бывший свидетелем на свадьбе девятнадцатилетнего брата Джулии, был самым подходящим женихом и выгодной партией. Он вернулся в Америку, нагруженный подарками для всей родни и с репутацией работящего парня…

Джулия рассказывала не без горькой усмешки, что все девушки Миковы и их родители обхаживали его. «Но, – говорила она, – он не хотел их замечать. Ему нравилась я, только я». И немного погодя добавляла: «Мне же он не нравился».

Согласия добивались очень настойчиво. Мать уговаривала. Отец бил, но она упрямо стояла на своем: «Никогда!» Тогда пригласили пастора, чтобы он «вразумил» девушку. «Этот Андрей, – увещевал он ее, – хороший парень. Почему ты не хочешь за него замуж?» Она еще покричала, побушевала, но все-таки согласилась с ним встретиться. Он принес ей кое-какие лакомства. «Изумительные лакомства, каких я никогда не пробовала, – рассказывала она. – Вот из-за этих сладостей я и вышла за него замуж».

Свадебное веселье продолжалось три дня. Пили. Танцевали. Мечтали, а потом молодая чета отправилась жить на большую ферму Вархола и работать на их полях.

Далее в их жизни произошел драматический эпизод, описания которого разнятся. По одной версии, Джулия родила девочку, та очень скоро умерла от простуды: в то время в деревне не было доктора. Другие говорили, что родившегося в 1911 году младенца назвали Жозефиной и Андрей еще никуда не уезжал. Третьи утверждали, что девочку назвали Жюстиной и родилась она в 1913 году, уже после отъезда Андрея. По второй версии, несмотря на болезнь дочки, ей было всего шесть недель, а в деревне отсутствовала медицинская помощь, старшие Вархолы заставляли Джулию выходить на работу, в поля, вместе с ними. Однажды, вернувшись домой, она застала свою девочку мертвой. Обезумев от горя, мать выбила в доме все окна и кричала в ночную тьму: «Моя малышка мертва! Моя малышка мертва!»

Беды посыпались одна за другой. Общество Красного Креста сообщило Джулии, что ее брат Юрко убит. Месяц спустя, не выдержав горя, от сердечного приступа умерла ее мать, и Джулии пришлось взять на себя заботу о своих младших сестрах, одной из которых было шесть, другой – девять лет. Через несколько месяцев от Юрко пришло письмо, где он сообщал, что слух о его смерти – ошибка…

Я описал несколько сцен самой обычной жизни начала прошлого века в подкарпатской Рутении.

Погоня за удачей

Если установить точную дату смерти первого ребенка Джулии невозможно, то год окончательного отъезда Андрея в Америку известен – это произошло в 1912 году. Почему он уехал на этот раз? Чтобы избежать воинской повинности. В тех сложных условиях в Центральной Европе того времени в случае возникновения чрезвычайной ситуации он должен был поступить на службу в армию и воевать против своей родной страны. К тому же ему хотелось попытать счастья совсем в другой стране.

Приехав в Питтсбург, он обнаружил в этом городе, из которого уехал всего несколько лет назад, трех братьев и двух сестер Джулии и своего брата Джозефа, эмигрировавшего тремя годами ранее. Вместе с ним Андрей поступил на работу на угольную шахту и, соответственно, обосновался в этом районе. Шахтером он проработал два года, а вовсе не всю свою жизнь, как рассказывает семейное предание. Затем он перешел на работу в компанию Eichleay. Андрей работал «в строительстве» как слесарь-наладчик. Эта профессия, дающая стабильный заработок, по крайней мере до Великой депрессии, требовала от него разъездов в командировки, иногда на несколько недель.

Энди Уорхол ненавидел разговоры о прошлом вообще и своей семьи в частности, особенно о том, что произошло именно в эти годы, но порой не мог устоять от искушения подправить миф об отце. Журналисты с удовольствием подхватывали его и, расписывая разными красками, объявляли родителя художника умершим от последствий чудовищных условий работы в шахте или даже «встретившим смерть в самой угольной шахте». Однако не сам ли Уорхол в своей «Философии от А до Б» посеял недоверие к собственным словам, написав ироническую фразу: «Мой отец так часто уезжал в командировки на угольные шахты, что я его совсем не видел».

В 1921 году Джулия приехала в Питтсбург к мужу. Можно только предполагать, почему она не сделала этого раньше. Дело в том, что в Микове оставались две ее младшие сестры, попечение о которых целиком лежало на ней. Кроме того, деньги, обещанные мужем, так и не появились. Потом разразилась Первая мировая война, сделав невозможным перемещения в любых направлениях. Ужасная война, как любая другая, репрессии против гражданского населения были куда более бесчеловечными, чем даже сами битвы. В этой войне все нехитрое имущество Джулии было уничтожено. Ради спасения жизни ей с сестрами часто приходилось укрываться в соседнем лесу, который она хорошо знала.

В завершение началась жестокая эпидемия, поэтому правительство наложило запрет на эмиграцию в страны Центральной Европы. Вот тогда Джулия решила уехать.

Она одолжила денег у деревенского пастора и, проделав путь сначала на подводе, затем пешком, далее на корабле, добралась, наконец, до мужа и своего зятя. Несмотря на то что они оба уже в достаточной степени американизировались, между собой они продолжали говорить на родном диалекте – вырождающейся форме русинского языка. Именно этот язык, а вовсе не чешский, слышал Энди Уорхол в своем доме. Когда в июле 1986 года Уорхол встретился на Madison Square Garden со знаменитой чешской манекенщицей Паулиной[144] и ее матерью, он задумался: «Мне кажется, что я не настоящий чех, потому что я лишь треть понял из того, о чем говорили между собой эти дамы».

Впрочем, Андрей и его брат изъяснялись и по-английски, не слишком хорошо, но вполне достаточно, чтобы быть понятыми, а Джулия так никогда не сумела его выучить и до конца своей жизни пользовалась смешением разных языков, которое, конечно, добавляло живописности ее образу, но вместе с тем изолировало ее от окружающего мира. В самом деле Джулия, всегда отличающаяся простым и доброжелательным обращением с людьми, любившая поболтать, испытывала огромные трудности с общением. Вечерами она плакала, жаловалась и молилась, снова и снова перебирая в памяти все свои несчастья, бесконечно сетуя на свою бедность, на пережитые болезни и смерти. Воспоминания о всех выпавших ей на долю горестях не оставляли ее до конца жизни. Кроме того, каждый день она писала письма своим сестрам, оставшимся в Микове. Поистине она никогда не разрывала связи со своей деревней. Она жила в своем мире, почти не замечала, насколько Америка изменилась в 1920-е годы.

Еще как изменилась! «Business as usual»[145] – таков был в 1920 году лозунг партии республиканцев, пришедшей к власти на исходе Первой мировой войны и правящей до кризиса 1929 года. Девять лет благополучной жизни, возможно, обманчиво благополучной, но как раз в этот период повсеместно проводят электричество, широкое распространение получают автомобили, что сильно меняет образ жизни американцев, которые все чаще уезжают жить в пригороды, где воздух чист и свеж, оставляя центры городов чернокожим и беднякам, а те тоже пользуются благами электрификации своего быта и производства. Это было время процветания. Американские «сумасшедшие годы».

На время забыты жесткие принципы пуританизма, пришло время удовольствий, молодости на фоне гангстеризма. То была эпоха speakeasy[146] и bootleggers[147]. Пришло время дельцов и махинаций! Американцы, составлявшие средний класс, поняли, что если покупать на бирже акции, а затем через несколько недель их продавать, то можно без особых хлопот получить ощутимую денежную прибыль.

Кроме того, война изменила положение Соединенных Штатов в расстановке международных финансовых сил. Из положения должника они переместились в стан кредиторов. В самом деле, союзники, воевавшие против Германии, имели долговые обязательства, расчет по которым они обязались выполнить по мере того, как «Германия заплатит». Эту фразу повторяли на все лады. Поэтому Германии ничего не оставалось делать, как обратиться за кредитами к своим бывшим врагам, в частности к США. Поступление денежных средств началось, что привело к тому, что Америка постепенно стала оказывать влияние на внутренние дела Европы и дала возможность Германии восстановить свои силы. В начале XX века США выдвинулись в первый ряд могущественных мировых держав.

Питтсбург с шестисоттысячным населением, в котором обосновались Андрей и Джулия, был городом с высокоразвитой промышленностью, шестой по значимости в США. Здесь добывали железо и уголь. Прекрасно? Нет, но повсюду кипела жизнь, даже чересчур. Город переполняла ярость и шумное неистовство двенадцати тысяч рабочих, они ежедневно, в одно и то же время закончив тяжелый труд на шахтах, заводах, морских портах, вваливались в бары, напивались, дрались, делили между собой шлюх. Проституток был легион, коррупция процветала повсюду. Смертность была очень высокой, рэкет – обычным явлением. Так текла городская жизнь в заводском дыму и плотном смоге угольной пыли. Вероятность отравиться ядовитыми выбросами в атмосферу была настолько велика, что нередко можно было встретить женщин, идущих за покупками в противогазах! Что касается пожаров, то они случались сплошь и рядом: большинство домов были деревянными.

Впечатляющим контрастом смотрелись богатые семьи – кланы Карнеги, Хайнц, Фрик, Меллон, возбуждавшие интерес Уорхола в разные годы жизни. Они жили в безумной роскоши, возводя замки из пятидесяти комнат и такого же количества ванных и туалетных комнат, закупая в Европе по баснословным ценам обстановку и отделочные материалы. Также из Европы, куда они съезжались на «каникулы» в самое комфортное время года, привозили множество произведений искусства и жен-аристократок.

Рабочие, многочисленные лишние люди, выброшенные за борт вихрем индустриализации, захлебывались в нищете, грязи, невежестве, пьянстве, разврате и болезнях. Беднейшими из бедных были иностранцы, особенно выходцы из Центральной Европы, чьи народные, культурные и религиозные обычаи отторгались коренными американцами, по крайней мере теми, кто жил на этих землях на протяжении нескольких поколений. Их считали ни к чему не годными и ненадежными, им давали самую тяжелую работу, за которую платили гроши. Жизнь иммигрантов была не сладка и вынуждала каждого, в большей или меньшей степени, замыкаться в себе. Они жили изолированными группами, исповедовали другие религии, отмечали другие праздники, следовали другим привычкам и говорили на другом языке.

Принимая во внимание то, что население Питтсбурга в большинстве своем состояло из иммигрантов, в этом городе больше, чем в любом другом в США, издавалось газет на иностранных языках.

В таком неспокойном, экспансивном городе, который, пожалуй, в те времена был наиболее символичным для Америки, обосновалась на жительство чета Андрея – Джулии, поначалу в двух комнатах крохотного кирпичного домика под номером 73 на Орр-стрит, по соседству с Джозефом, братом Андрея, недалеко от тюрьмы и реки, в рабочем квартале Сохо.

Ровно через девять месяцев Джулия родила мальчика, его назвали Полем, через три года настала очередь появиться на свет Джону, а еще через три года – Андрею, то есть Энди.

У новорожденного Энди кожа была не просто белой, она была бесцветной. Вес не дотягивал и до двух килограммов. Он почти не двигался.

Джулии тогда было тридцать шесть лет. Несмотря на это, ее волосы уже поседели, и она носила блузу с юбкой из грубой ткани, повязывая голову платком, как старуха.

Строгий Андрей

Религиозные праздники задают ритм жизни. Семья Вархола отмечала их не по римско-католическому календарю и уж точно не по ортодоксальному, а по календарю восточноправославной церкви, в котором празднование Рождества Христова приходится на начало января.

Религия в жизни семьи занимала важное место. Перед едой отец обязательно читал молитву. Дети непременно молились утром, просыпаясь, и вечером, ложась спать. Каждое воскресенье одевались во все самое лучшее и шли в церковь (деревянную) Святого Иоанна, расположенную в двенадцати километрах от их дома. Шли пешком, так как у семьи Вархола не было автомобиля. Церковные службы были одновременно впечатляющими и мрачными. Они начинались с изгнания бесов и заканчивались прославлением Христа. «Я правда считаю, что религия сформировала характер Энди», – убеждал Джон Вархола Виктора Бокриса[148], одного из самых внимательных исследователей жизни Уорхола.

Джулия и ее сестра Мэри пели в церкви во время венчаний и отпеваний, а иногда и во время рождественских служб. Маленький Энди, которого мама звала Андек, возможно, чтобы не путать с именем мужа – Андрей, превратился в очень непоседливого, подвижного ребенка. Многие отмечали его смышленость и способность понимать все гораздо быстрее братьев.

Андрей мог бы обеспечить семье гораздо лучшие условия жизни, благодаря получаемой зарплате. Тем более что он не был ни пьяницей, ни игроком, в отличие от многих своих товарищей по работе. Он был «строгим» – так о нем отзывались. Был ли это «страх остаться ни с чем», обычно преследующий тех, кто пережил трудное время исторических потрясений или всегда следующего за ними резкого экономического спада? Возможно, но скорее всего Андрей стремился избавить сыновей от нищеты, с чем сам был знаком очень хорошо. Сыновьям он желал лучшей доли. Каждую неделю он вкладывал деньги на разные банковские счета, у него накопился целый портфель облигаций… Позднее эти средства частично помогли молодому Энди продолжить учебу.

Экономия Андрея доходила до того, что семья хоть и не голодала, но не имела представления о том, что такое десерт, и чаще пила простую воду, чем молоко, чай или кофе, и если эти напитки употреблялись, то только без сахара. Ни капли вина, ни более крепкого алкоголя, ни глотка содовой. Три брата спали в одной кровати. Андрей слыл «строгим».

Но настал тот день, когда Андрей, как и многие другие, потерял работу. Благословенна бережливость! В конечном итоге она сослужила ему отличную службу, но тратил он свои сбережения крайне мало и неохотно: семья переехала в совсем крошечную квартиру, состоящую из кухни и одной комнаты, где разместились все члены семьи. Андрей вновь нашел работу. Он боялся всего и всех, но работал. Это был период сложный и трагический: тысячи «беглецов от голода» проходили через город. Смутное время, которое осыпало богатством одних, разоряло других и всегда приносило горе беднякам.

Джулия, чтобы хоть немного заработать денег для семьи, брала работу на дом и мастерила искусственные цветы из копировальной бумаги и алюминиевых банок из-под консервированного супа. Дважды в неделю она ходила продавать их в «богатые кварталы».

В 1932 году Андрей снова поступил на работу в компанию Eichleay и уехал на восток США… Маленький Энди тяжело переживал отсутствие отца, хотя не говорил об этом.

Старший из трех братьев с грехом пополам справлялся с ролью старшего мужчины в семье, ему было всего десять лет. Хотя в 1930-х годах в начальную школу не обязательно было поступать в возрасте шести лет, но старший брат рассудил, что четырехлетнему Энди уже пора ходить в школу Сохо. Это была катастрофа: Энди не мог вынести разлуку с матерью. В первый же день его привели в класс всего в слезах. Он так плакал, что Джулия не выдержала и попросила Поля забрать Энди из школы. «Он еще очень маленький, – убеждала она “главу семьи”, – надо просто подождать». Он болел так часто, был таким худеньким, таким застенчивым, таким светленьким – почти альбиносом… Рассказывали, что однажды его ударила девочка, и он обиделся настолько, что даже спустя время никак не хотел находиться с ней рядом.

Думаете, только у него были такие проблемы? Когда Поль начал ходить в школу, он тоже терпел побои и насмешки от своих одноклассников из-за плохого английского языка: дома все говорили только на русинском…

Два долгих года, пока старшие братья ходили в школу, Энди провел дома с мамой и кошкой и рисовал. Он нарисовал портрет мамы, а мама – его. Они рисовали вместе. Мать рассказывала ему разные истории, он усаживался к ней на колени. Она осыпала его материнскими ласками. Часы нежности, самые счастливые моменты, ощущение любви, доброты и взаимопонимания.

Дальше произошло событие, в очередной раз перевернувшее жизнь семьи: Андрей, сохранявший удивительное хладнокровие в течение всех лет «депрессии», когда другие впадали в панику, сумел извлечь пользу из своих поездок. В свободное от основной работы время он присматривался к домам. Дело кончилось покупкой одного из них. Он заплатил наличными…

Наличные: ими всегда будет расплачиваться Энди Уорхол, даже на пике своей славы.

Дом располагался в Окленде, в районе куда более приятном, чем предыдущее место жительства, рядом со школой и неподалеку от церкви. На первом этаже были большая гостиная и коридор, на втором – три жилые комнаты: одна – для родителей, вторая – для двух младших братьев, третья, самая маленькая – для Поля. Детские впечатления? Любопытство, восхищение отцом и волнение от перспективы смены одного мира на другой. Без сомнения, трое мальчишек глубоко переживали переезд в другое место, почти в другую страну.

Большинство книг, посвященных Уорхолу, с полным основанием отдают главенствующую роль в его жизни матери, от которой ему передалось фантастическое воображение, юмор, склонность к манипулированию. Но и отца, полностью отсутствующего в творениях сына, не стоит сбрасывать со счетов, повторяя слова самого Уорхола. Тот не только был гораздо умнее и образованнее многих иммигрантов, но и был более здравомыслящим, выдержанным и решительным. Именно его упорство, его умение почти всегда принимать верные решения, его дальновидность и прозорливость помогли Энди выбраться из ничем не примечательного однообразного существования.

Мать дала ему, без сомнения, все самое основное, но без главных жизненных ориентиров, привитых отцом, чудесные семена, посаженные и взращенные Джулией, не дали бы никаких плодов.

Жить «бедняком» – это удел почти каждого иммигранта, но надо сделать ее хотя бы пристойной. Каждый родитель мечтал о лучшей участи для своих детей, чего сами добиться так и не смогли.

В шесть лет Энди стал посещать подготовительные курсы Холмса. Может, они помогут ему лучше адаптироваться в школе? По-видимому, да. Во всяком случае, так он сказал матери, а его учителя отзывались о нем так: «спокойный», «вежливый», «развитый», «хорошо воспитанный». В первое время.

Но его слабое здоровье у всех вызывало беспокойство, особенно у Джулии. Она никак не могла забыть ужасные конвульсии, которые привели к смерти ее первого ребенка. В самом деле у Энди тоже случались ужасные нервные приступы, когда судорожно дергались его руки и даже лицо. Поговаривали о болезни под названием «пляска святого Витта». Сам Энди Уорхол в своей книге «Моя философия от А до Б» открыто ответил на этот вопрос: «В детстве я трижды, с промежутками в один год, болел нервными расстройствами: первый раз – в возрасте восьми лет, второй – в девять и третий – в десять. Приступы – пляски святого Витта – каждый раз начинались в первый день летних каникул. Я не понимал, что это значило. Все лето я проводил в кровати, слушая радио, играя с любимым Чарли Маккарти[149]и куколками, которые я вырезал из картона и раскладывал на одеяле и подушке».

Вот так, объективно и с долей юмора были расставлены точки над «i». Справедливости ради стоит заметить, что опасения о возвращении этих приступов не покидали его никогда. Например, он пишет в дневнике 4 июня 1981 года: «Я забыл сказать, что у меня случился обморок, такой же, как в детстве. Сначала я закричал, что это из-за неожиданной фотовспышки, но в тот момент не было никаких вспышек…»

Родные отмечали, что после первых приступов он был растерянным, плаксивым, нарушалась координация движений. В школе одноклассники смеялись над ним, потому что, едва его вызывали к доске, начинался нервный тик. Врач, к которому обращались нечасто – ведь это пустая трата денег, рекомендовал отдых, внимание и заботливый уход. Энди вновь забрали из школы, и снова он оставался дома с мамой, та ухаживала за ним еще более самоотверженно, чем когда-либо, читала ему книги, рисовала. В плане формирования личности мать сделала для него больше, чем кто-либо другой, на свой манер, конечно, несколько дикий, почти необразованный, свободолюбивый и фантазийный. Обучение шло вне всяких норм и правил и уже с детства определило его в группу, обособленную от общества и окружающего мира. Возможно, уже тогда Джулия решила, что ее сын станет художником.

Именно в это время была зафиксирована знаменитая «депигментация» его кожи.

Именно в это время братья и по крайней мере одна учительница, Кэтрин Метц, заметили способности Энди к рисованию.

Именно в это время в его жизни появляется томатный суп «Кэмпбелл»: мама каждый день, в обед, разогревала этот суп в кастрюльке…

Именно в это время он сделал одно из главных своих открытий, о чем рассказал в книге «ПОПизм»: «Я заметил, что, когда я становился агрессивным и пытался заставить кого-то поступить так, как мне хотелось, у меня никогда ничего не получалось. Я всегда проигрывал. Тогда я понял: у меня будет гораздо больше власти, если хранить молчание, потому что тогда любой начнет сомневаться в самом себе».

По легенде, подкрепленной сведениями из его книг – «ПОПизм», «Моя философия от А до Б» и «Дневник», Уорхол в то время многое открыл в себе, гораздо больше, чем принято думать. Но сначала нужно освободиться от груды хлама, появившегося за столько времени, и кучи отбросов, которые обескураживают.

Пока отец продолжал колесить по Питтсбургу и восточным районам страны, остававшаяся дома Джулия не отходила от кровати своего Энди и рассказывала на своем уже привычном смешанном языке самые увлекательные истории, какие только знала: «Я всегда говорил ей “спасибо, мамочка”, когда она заканчивала очередной рассказ о похождениях Дика Трейси[150], даже если я ни слова не понимал из ее рассказа, – писал Уорхол и добавлял: – Она давала мне плитку шоколада Herchey каждый раз, когда я заканчивал рисунок красками на очередной странице в альбоме. Еще я вклеивал туда фигурки кукол, вырезанных из журналов Уолта Диснея. Я обожал это занятие».

Маменькин сыночек

Хрупкий, слабенький, не любящий никаких физических упражнений, маленький Энди чаще всего сидел на ступеньках своего дома и рисовал, пока его сверстники играли в футбол или бейсбол на улице. Над ним смеялись, потому что он часто, спасаясь от обидчиков, прибегал к маме и прятался у нее на коленях. Возможно, поэтому ему гораздо больше нравилось играть с девочками, он ладил с ними и не ждал от них никаких подвохов. Уже тогда. В глазах других мальчишек он был «мокрой курицей», «маменькиным сыночком», слишком чувствительным, застенчивым мальчиком, который всего боится, поэтому все над ним потешались. В то же время он был подвержен порывам гораздо более сильной агрессии и злости, чем другие дети.

«Оставьте меня в покое, дайте помечтать», – поет Жервеза, героиня фильма Рене Клемана[151], когда жизнь становится невыносимой. Этим все сказано.

Каждым воскресным утром он ходил со своей подружкой Маржи в кино. Любимый фильм? «Алиса в стране чудес». Энди был чуток и восприимчив к этому неординарному юмору и искрометному воображению. Ему нравилось быть восхищенным.

Однажды он попросил у матери купить ему кинопроектор, обладать которым было его страстной мечтой. Но в семейном бюджете, по-прежнему весьма ограниченном, денег на такую покупку не было. Занимавшее центральное место в гостиной радио – вот единственная роскошь, что мог позволить себе Андрей. Чтобы накопить нужную сумму, Джулия втайне от мужа стала брать кое-какую работу на дом.

Джулия выполняла все капризы младшего сына, она верила в него, постоянно думала о нем. По ее мнению, сын был предназначен для больших свершений.

Чезаре Павезе[152] говорил, что «любой ребенок, любой мужчина прежде восхищается изображенным на холсте пейзажем, а уж потом – природным. Стихотворение и даже простое слово не сможет открыть ему глаза». Оскар Уайльд, двенадцатью годами ранее, написал примерно то же самое. Для молодого Уорхола, вовлеченного в искусство, благодаря примеру матери, которая рисовала, писала красками и даже, пусть давно, еще в девичестве, пыталась лепить, таинственным «сезамом» стало кино. Голливудское кино. Именно это искусство открыло для него «двери туда, где нет земной суеты, а только путь вверх, к мечте». Только через кино Энди воссоединялся с миром. Через кино он открыл волшебную алхимию искусства. Через кино будущий художник со временем создаст свою художественную систему, похожую на систему производства на «фабрике мечты» – в Голливуде.

Для него быстрее, чем для большинства детей и взрослых в Америке конца 1920-х – начала 1930-х годов, кино стало больше чем развлечением. Кино стало способом прожить другую жизнь, словно по доверенности, примерить на себя судьбу звезд, очутиться в другой реальности, сравняться с богами, не стремясь к полной «идентификации». Самая юная актриса, получившая премию «Оскар», которую обожал маленький Энди, Ширли Темпл[153] вспоминала в своей «Автобиографии ребенка-звезды», что, увидев фильм «Сияющие глазки», одна маленькая английская девочка, немая от рождения, испытала такое эмоциональное потрясение, что внезапно заговорила!

На Уорхола произвели неизгладимое впечатление одновременно аура и китч голливудского кино, звездная система, студийная система, а не реклама, которую Гектор Обальк[154] в своем развлекательном опусе «Уорхол – это не великий художник» преподнес как ключ к пониманию искусства Уорхола и его манеры поведения.

Голливуд называли «сороковым штатом», он уже начал становиться мифом, превращаться в американскую мечту. Итак, кино надолго стало самым популярным и любимым видом проведения досуга в США. В 1920-е годы киностудии потребляли порядка 250 тысяч километров кинопленки. Кино помогало отвлечься от жестокой действительности пятидесяти миллионам зрителей, каждую неделю они до отказа заполняли двадцать тысяч кинозалов по всей стране (тридцать тысяч других залов приходились на остальной мир). Огромное количество. Но в середине 1930-х годов частота посещений киносеансов была еще больше. Подсчитали, что американская семья в среднем ходила в кино около трех раз в неделю!

Киносеанс состоял из двух фильмов, мультипликационного или короткометражного, новостей, рекламных анонсов ближайших показов и попкорна.

Режиссер Фрэнк Капра[155] писал: «Кино было наименее дорогим способом развлечься – и для многих единственным. Кроме того, для безработных, которые целые дни бродили по улицам в поисках заработка, кинозал был единственным местом, где они могли отдохнуть и погреться. Кинозалы все время были заполнены спящими бездомными». Лучшее лекарство во время Великой депрессии? Музыкальные комедии. Их оптимизм заразителен: «Мы купаемся в золоте!» – восклицают танцоры из комедии «Золотоискательницы 1933 года»[156]. Истории о том, как стать миллионером за один день, молниеносный взлет и чудесный моментальный переворот всей жизни.

Не надо забывать о том, что безработица, достигнув в 1933 году своего пика в тринадцать миллионов человек, к 1936 году уменьшилась до восьми миллионов, но к 1939-му вновь выросла до двенадцати миллионов человек – и это спустя десять лет после краха! Типично по-американски: кризис, можно сказать, стал хлебом насущным для всех студий в Голливуде. Однако не всегда, вопреки ожиданиям. Стоит, например, посмотреть мультфильм Текса Эйвери[157], с вымученным юмором, где маленький МакГи был награжден как самый способный ученик, перед ним могут распахнуться двери в счастливую жизнь. Его поздравляют, вручают диплом. Он уходит. Звучит музыка, в которой легко узнается президентский марш, и этим оптимистичным приемом создатели мультфильма хотели сказать, что любой американец, если он действительно этого захочет, может стать президентом. Но следующий кадр возвращает нас в реальность: этот выпускник встает в хвост очереди за бесплатным супом. Человек перед ним – его учитель, вручавший ему диплом. Кто-то, проходящий мимо, толкнул учителя, и тот, обернувшись, восклицает: «Спокойнее, МакГи, не толкайся!»

Иногда, как в «Золотоискательницах 1933 года», у режиссеров появляется идея сделать сам кризис сюжетом шоу и представить толпу голодных нищих, ожидающих раздачи бесплатного супа!

В своей биографии, которая оказалась, вопреки ожиданиям, очень интересной, Ширли Темпл вспоминает: «Президент Рузвельт сам оставил хвалебные комментарии о моем успехе, сказав: “Хотя депрессия снизила моральный дух нашего общества до критического значения, я считаю замечательным, что всего за пятнадцать центов любой американец может прийти в кино, чтобы посмотреть на улыбающееся личико очаровательной девочки и позабыть на время о своих горестях”». Потом она добавляет: «Голливуд не ограничивается ролью символа детства и надежды, зародившейся как противоядие от отчаяния и разочарования, которые приводят к депрессии, он также стремится поднять моральный дух. Для пробуждения сил сопротивления очень полезны детские образы».

В этой необычной атмосфере Энди еще больше сблизился со своей подружкой Маржи на почве культа кинозвезд. Ему едва исполнилось десять лет, когда он испытал необоримое желание написать в фан-клуб Ширли Темпл, которую называли тогда «маленькой невестой Америки», она только что снялась в фильме «Бедная маленькая богатая девочка»…

Каково же было его удивление, да и всей его семьи, когда в ответ на свое послание он получил фотографию девочки-звезды с надписью на обороте: «Энди Вархола от Ширли Темпл». Фотографию водрузили на каминную полку, где она потом долгое время занимала центральное место.

В тот год успех Ширли Темпл оказался таким, что были проданы четыреста тысяч пластинок с песней из самого популярного фильма с ее участием «Сияющие глазки». Она писала в автобиографии: «Были побиты исторические рекорды, установленные ранее таким очаровательным певцом, как Бинг Кросби[158] и известной сопрано Джанет Макдональд[159]».

Это еще не все: бары предлагали коктейли «Ширли Темпл» – сладкий напиток, составленный из гранатового сиропа, фруктового сока и газированной минеральной воды. Теоретически, это питье должно было развлекать детей, пока их взрослые папы и мамы поглощали коктейли куда покрепче.

Еще одна цитата из ее биографии: «Видя во мне спасательный круг, нью-йоркская компания “Идеальная игрушка” вела переговоры о покупке лицензии для новой серии кукол, которые должны были одеты в платья в красный горошек – точные копии одежды героини из фильма “Вставай и пой”. Тут же компания подписала контракт с самым крупным в стране фабрикантом, производящим парики (…). Меньше чем через год она продавала меня в виде игрушки-пупса с шестью видами одежды для новорожденных и в виде куклы-девочки с семью платьицами. До 1941 года люди выложили в общей сложности сорок пять миллионов долларов за куклу Ширли Темпл».

Энди был покорен. Он упивался репликами обожаемой «мадемуазель-я-знаю-все». Темпл вспоминала, что в фильме «Маленькая мисс Бродвей» «роль Бангл, доброй и сердечной блондинки, играла актриса, предназначенная для амплуа мачех. Она попыталась накормить меня завтраком так, как по ее представлениям должна делать благородная дама:

– Ты не любишь овсяную кашу, Марки? – спросила она меня.

– Не-е-е-а, – отвечала я плаксивым голосом, спрятавшись за спинку стула.

– Нет, спасибо, Бангл, – поправила она. – Повтори так: нет-спасибо-Бангл.

– Зачем это? – с любопытством спросила я.

– Затем, чтобы сказать спасибо, – заметила Бангл.

– Пфф, это же размазня, – презрительно ответила я.

Сленг раздражал Бангл.

– Где ты этому научилась? – спросила она.

– Не скажу, – огрызнулась я. – Овсянку – к черту, а ты мне надоела!»

Эта грубость была истинным наслаждением. Вся Америка умиленно повторяла ее, Энди тоже. Энди чаще других…

Он наслаждался, читая журнал Photoplay, самый популярный в то время журнал о кино. Фотографии, репортажи, портреты, критические статьи и даже рецепты – все это на шелестящих страницах, – позолоченные легенды звезд, насквозь пропитанные советами и выдуманными новостями. Даже недоброжелательство способствовало мифотворчеству. Уорхол это хорошо запомнил.

Сначала послышались намеки, а вскоре появилось «разоблачение» о том, что очаровательные кудряшки Ширли Темпл, которыми восторгались и втайне желали для своих дочек все мамы, оказались ненастоящими. Рассказывали, что перед каждой сценой Джордж Уэст-мор[160] прикреплял одну накладку с фальшивыми вьющимися локонами за другой на настоящие волосы Ширли, точно так же он делал десятью годами раньше для другой «маленькой американской невесты» – Мэри Пик-форд[161]…

Ширли Темпл рассказывала, что при каждом удобном случае мамы и их дочки старались вырвать у нее по волоску, чтобы удостовериться, настоящие ли они. Точно так же люди поступали с Уорхолом и его париком.

Этот мир, мир звезд, искусственный и взбудораженный стимуляторами, стремительный и тревожный, невероятно жестокий и безумно забавный, с постоянными светскими вечеринками, со встречающимися на каждом шагу знаменитостями, с beautiful people[162], с непрерывным гулом сплетен, умело отточенными и завуалированными колкостями, со вспышками фотоаппаратов, раздачей автографов, секретарями, телохранителями, лимузинами, будет для Уорхола более желанным, чем мир художников.

По примеру кинозвезд, которые придумывали себе другие имена, меняли внешность с помощью хирургических операций до полной неузнаваемости, Энди тоже мечтал об изменении себя самого. «Мне не нравилось мое имя, как оно звучит, – писал он в дневнике. – Когда я был маленьким, то хотел, чтобы меня звали Монингстар[163]. Мне казалось это очень красивым, и я едва не выбрал это имя в качестве псевдонима для своей карьеры».

Он смотрит. Он учится.

Ширли Темпл, например, держала всех в неведении относительно своего возраста, Уорхол поступал так же всю свою жизнь. «13 января 1934 года, – писала она в своей автобиографии, – четырехлетняя Ширли Темпл обзавелась долгосрочным контрактом. На самом деле мне тогда было почти шесть лет. Мое официальное свидетельство о рождении ловко подделали, изменив год моего настоящего рождения, узаконив, таким образом, мою удивительную, “не по годам”, смышленость. Воодушевившись возможностью “переделывать” меня в зависимости от возникающей необходимости, киностудии переписывали мою биографию, какой бы короткой она ни была».

Чтобы не разочаровывать публику, жадную до чудес, следовало создать впечатление, будто все «открытия» происходят внезапно, прямо у нее на глазах, а не являются результатом долгого упорного трудолюбивого обучения и нелегкого пути. По этой причине была создана новая Ширли, чудо природы, никогда не знавшая школьного обучения. Согласно этой легенде, набело было стерто ее прошлое, ее обучение в танцевальной школе Мэглин, такую же позицию заняла и ее мать. Когда ее спрашивали, как дочь сумела соединить в себе столько умения и такие замечательные навыки, женщина отвечала: «Это у нее от природы, она талантлива от рождения».

Однако, по словам самой девочки, которые подкрепляются рассказом Роберта Флори[164], напечатанным в журнале «Голливуд Виллидж», Ширли Темпл первоначально принадлежала Educational Studio, где она заключила контракт в возрасте четырех лет и снялась в сериале Baby Burlesks, после этого она перешла в студию Fox. Историк американского кино Дуглас Гомери подтверждает: «Educational использовала ее в собственной версии Our Gang и Baby Burlesks, где дети пародируют взрослых звезд».

Уорхол купался в этой атмосфере, околдовывавшей своей кажущейся доверительностью. Он обожал все, заглатывал все – правду, ложь, что-то приблизительное, скандал и приторную «розовую воду». Чем больше все кажется невозможным, тем острее и умопомрачительнее удовольствие, а если все, что происходит на экране, неверно, что ж, тем хуже! Или нет, тем лучше! Уорхол всегда будет оставаться фанатом, даже после того, как почти приятельски сойдется с великими – Лиз Тейлор, Клодетт Кольбер, Ингрид Бергман, Робертом Редфордом, Робертом Де Ниро, Джеком Николсоном, Джоном Траволтой. Он будет записывать разговоры с ними на пленку, фотографировать их, наблюдать, как они сорят деньгами, наслаждаться в лучах их славы. По отношению к звездам, если речь не идет о розыгрыше или дружеской насмешке, у него навсегда осталась мальчишеская восторженность.

4 ноября 1977 года он сделал в дневнике такую запись: «Читаю книжку Джона Кобалы о Рите Хейворт[165], я ее обожаю».

28 января писал о Лайзе Миннелли, которую он застал у Роя Хальстона[166], одного из своих ближайших друзей: «Лайза и ее дружок изрядно, до отвала, нагрузились кокаином, я уж не знаю, как они могли столько его одолеть, но мне показалось суперкайфовым столкнуться нос к носу с двумя известнейшими личностями, которые прямо у тебя на глазах впадают в эйфорию от принятой дозы».

25 сентября 1980 года: «В самолете я прочитал “Беседы с Джоан Кроуфорд”. Я в восторге от ее манеры произносить “дерьмо”, “шлюха” и другие словечки, наподобие этих. Боже мой, если бы я только смог добиться того, чтобы Полетт (Годдар[167]) делала что-то подобное, когда мы пытались вместе писать книгу, вот это было бы супер! Мне следовало бы попросить тогда у нее это в качестве новогоднего подарка».

22 февраля 1982 года: «Звонила Джейн Фонда, я попытался ей перезвонить, но не застал и весь день гадал, зачем это она мне звонила. Позвонила Кэти Джонсон[168]. Как приятно, когда тебе звонят столько звезд».

Звездная система – это то, на чем все еще держится Голливуд. В 1930-х годах эта система вошла в апогей. Клара Боу[169] получала от своих поклонников по тридцать пять тысяч писем в неделю. Киностудия Metro Goldwyn Mayer гордо заявляла, что у нее звезд «намного больше, чем на небе». Вообразите: Грета Гарбо, Джоан Кроуфорд, Кларк Гейбл, Уоллес Бири, Рамон Новарро, Мэрион Дэвис, Норма Ширер, Джон Берримор, Спенсер Трейси… Компания Paramount, основанная Адольфом Цукором, вместе с контрактом Мэй Уэст[170], бессменной чемпионки кассовых сборов всех категорий, заполучила Гари Купера, братьев Маркс, Бинга Кросби, Боба Хоупа, Уильяма Клода Филдса, Марлен Дитрих, Мориса Шевалье…

Что объясняет власть каждой студии – это их вертикальная организация. Пять главнейших компаний (Paramount, MGM, 20th Century Fox, Warner bros, RKO) одновременно отвечали за производство, распространение и прокат фильмов, причем у каждой киностудии была собственная сеть и кинозалы.

Эта монополистская структура будет оспорена только в 1938 году, но настоящий «развод» между производством и распространением, с одной стороны, и прокатом кинематографической продукции – с другой, случится только в 1949 году. Начиная с этого момента, на который наложилась вдобавок конкуренция со стороны телевидения, началось падение «империи».

Мы уже говорили о кассовом сборе. Другим признаком популярности, иначе говоря, «ценности» кинокартины было количество вагонов писем, получаемых от зрителей. Чем больше «звезда» становилась мифом, была недосягаемой, непостижимой, тем больше она очаровывала. На студии статус «звезд» был неодинаков. Их «выбрасывали», словно модную промышленную новинку, продавали «по случаю», меняли или одалживали, как «архивную единицу хранения», какой-нибудь независимой студии.

Оборот фильмов был невероятно быстрым. Пять компаний совместно выпускали по фильму в неделю. «Мне не важно, будет ли это хорошо, мне важно, чтобы это было готово ко вторнику», – однажды разгневанно выпалил Джек Уорнер[171]. На студии Universal забота о своей продукции была такой, что вскоре саму студию переименовали в «фабрику колбасных изделий»!

На площадке дисциплина было строжайшей: у вас не требовали демонстрировать гениальность, но предписывали в обязанность повиновение и быстроту исполнения распоряжений. Комедийные актеры, как говорили, – это «самые высокооплачиваемые в мире рабы». Рабочий день часто продолжался двенадцать часов.

Настоящая власть – власть денег – сосредоточилась в Нью-Йорке, где главы кинокорпораций принимали решения и утверждали планы. На Восточном побережье кинопродюсер – полноправный и абсолютный исполнитель этих планов, заключенных в строгие рамки, установленные Нью-Йорком. Машина движется быстрым ходом и без сбоев. Организация работы основывалась на разделении задач. Фильм соответствует принятому стандарту, съемка запланирована. Никакая случайность не могла нарушить порядок: законченные фильмы проходили тестирование у публики на предварительных показах.

Решает продюсер

Чуть ниже мы изучим систему работы Уорхола. Он очень быстро увлекался идеями то снять фильм самому или с помощью Пола Морриси; то взять под свое покровительство рок-группу; то писать картины вместе с помощниками «в четыре руки»; то потребовать себе «двойника» и, поменявшись именами, играть роль конферансье, сопровождающего «Энди Уорхола» в поездке по университетским городкам. Его система в точности копирует голливудское производство. Все решает продюсер, тот представляет точные инструкции, более или менее детализированные, иногда очень подробно детализированные. Сценаристы и режиссеры, включая технический персонал и актеров, – все подчиняются одному процессу: производству требуемого продукта. Там, где продюсером внедряется что-то новенькое, могут присутствовать только режиссер фильма и звезда, но больше никто.

Кто же такой продюсер? Тиран. «Великий Могол», как говорят в Голливуде. Сам Всемогущий.

Первое ослепительное появление продюсера случилось в начале 1920-х годов, когда Ирвинг Тальберг[172], который, казалось, выдумал эту должность, обрушился на Штрогейма[173], гениального и дорогостоящего режиссера и актера, резко и безапелляционно сократив на две трети продолжительность (пять часов) его фильма «Глупые жены»; в самый разгар съемок закрыл картину Merry-Go-Round[174]; вырезал из оригинала четвертую часть отснятого фильма «Алчность»[175], кромсая и переделывая шедевры киноискусства.

Кто же такой продюсер? Предприниматель, который подходит с рациональной точки зрения к производству кинопродукта. В Голливуде он обладает всей полнотой власти, навязывает режиссеру не только сюжет фильма, но и техническую команду и даже кастинг. Он – неотъемлемая часть каждого этапа съемки фильма.

«У меня есть фобия, – объяснял Дэвид Селзник[176] в 1943 году, – я не хочу брать ответственность за что бы то ни было, если не имею возможности выполнить работу на сто процентов – начиная с концепции, завершая финальной синхронизацией».

«Все решения относительно создания картины проходили через меня, каким бы ни был сюжет. Фильм – это я сам», – говорил он, и это не хвастовство. Жан Ренуар[177], став американским режиссером, вкусил горечь этого опыта.

Вместе с тем каждая из крупных компаний имела свой собственный фирменный знак и индивидуальный, неповторимый характер. И наоборот: у каждой киностудии были свои продюсеры, режиссеры, звезды, сценаристы, технические работники, часто связанные контрактными обязательствами и работавшие, соответственно, только для одной, нанявшей их студии. Этого было достаточно, чтобы придать узнаваемый эксклюзивный стиль продукции, выпускаемой одной и той же командой, у каждой были свои эстетические и идеологические наклонности. Визитной карточкой MGM считается роскошный «белый стиль», когда лица и декорации заливает относительно равномерный свет, почти ничего не оставляя в тени, растушевывая контрасты. Деликатно отмеченные нюансы, бархатистость освещения Paramount или стиль low key[178] – «черный», контрастирующий с фотографией Warner. Свойственные этой студии гибкость и быстрота в монтаже, отрывистые диалоги как нельзя лучше подходили к ночной атмосфере – излюбленному времени действия гангстерских фильмов, на которых она специализировалась.

Период с 1925 по 1945 год был золотым временем для голливудских студий.

Бродвей, перекресток с 46-й улицей, вместе с другом Джоном выходя из зала после просмотра фильма, Энди Уорхол произнес всего одну фразу: «Это фильм Paramount». Эта характеристика говорит о кинокартине гораздо больше, нежели фамилия режиссера.

Голливуд очень скоро стал для Уорхола образом жизни, созданным намеренно, выдаваемым за универсальную модель. В фильмах 1940-х годов ванные комнаты, кухни, спальни в домах, американские автомобили, как и все остальное, были скорее похожи на декорации к сказке «Тысяча и одна ночь». Марк Боссено и Жак Герстенкорн в книге «Голливуд – фабрика грез» написали, что в 1926 году был создан департамент кино, вошедший в подчинение государственного секретариата по делам коммерции, «поскольку кино – это часть экспортируемой американской продукции, которая только выиграет от такого положения».

«Чем больше мы продаем фильмов, – заявлял со своей стороны президент США Герберт Гувер, – тем больше мы продаем автомобилей, шляп, фонографов».

Эта идеализированная атмосфера грез и чудес, где звезды живут только для любви, восторгала и завораживала Уорхола. Несколькими фразами он записывал в своем дневнике, что кино – разумеется, голливудское – это средство для достижения цели.

12 марта 1978 года: «Хальстон обнимался с Лайзой, Бьянка Джаггер скрылась в укромном уголке с Дино Де Лаурентисом[179], а фотографы снимали. Все это вызывало чувство нереальности, словно сцена из кинофильма».

30 августа 1981 года: «Мы позвонили Джеку Николсону, как только зашли домой к Джону и Кимико. Завтра должны с ним увидеться. Разговаривать с Джеком по телефону – все равно что говорить в фильме».

17 декабря 1983 года: «Я случайно повернул голову и увидел эту машину, которая одного за одним сбила почти пятьдесят человек. От удара людей отбрасывало в воздух. Было как в страшной сцене в кино».

Это не мешает Уорхолу иметь острый, отстраненный взгляд «киношника».

8 апреля 1977 года: «Я ходил с Джедом посмотреть на Сисси Спейсек[180] в фильме “Кэрри”[181] (такси 2,5 доллара, билеты 3 доллара). Я в восторге. Наконец-то появился кто-то, кто понимает кое-что в замедленной съемке».

3 апреля 1978 года: «Я ненавижу “Оскаров”! Все фальшь! Не выношу ни одну из их “номинаций”, и еще меньше тех, кто в них выигрывает. Наверное, я в самом деле ничего не понимаю. Ни один из тех, у кого есть талант, не получил награды. Ричард Дрейфус[182], на кого он похож?! Если это секс-символ, то куда катится мир! Тогда он заслужил речь со сцены от Ванессы Редгрейв[183], скучную невнятную коммунистическую проповедь, от которой хотелось лезть на стену. Я не вы-но-шу фильмы Вуди Аллена[184]».

30 сентября 1978 года: «Как-то я думал о коммерческом кино, о художественных фильмах и экспериментальном кино, и пришел к заключению, что все коммерческие штуки на самом деле – ничто. Как только кино становится коммерческим – это уже пустое место. Я знаю, что всегда прихожу в восторг, когда говорю о своих любимых фильмах, сейчас это “Обратная сторона полуночи”[185] и “Бетси”[186], но я думаю… я сменю жанр».

1 апреля 1984 год: «Решили сходить на фильм “Десять заповедей”[187] (такси 4 доллара, билет 10 долларов, поп-корн 10 долларов). Говорю честно: Сессил Б. ДеМилль[188] – самый отвратительный режиссер нашего времени. Мы впустую потратили целый час, однако оставалось по меньшей мере три с половиной часа. Все актеры ужасны. Об Эдварде Г. Робинсоне[189] не стоит даже говорить. То же самое с Ивонн Де Карло[190] и Энн Бакстер[191]. Чарлтон Хестон[192] был OK. Он был хорош. Сцена оргии (смех): люди бросают виноградные грозди одну на другую. Не напоминает ли это один старый фильм Энди Уорхола, нет?!»

7 апреля 1986 года: «Я пошел смотреть фильм “Из Африки”, который длился два с половиной часа. Еще один из тех фильмов, в которых ничего не происходит: сначала они делают это, потом они делают то, а нужно – вот это и вон то, но действия никакого нет».

Нет действия! И это говорит он – Уорхол упрекает в отсутствии динамики фильм, снятый по книге Карен Бликсен! Он, который свои фильмы делал вообще неподвижными (или почти) на протяжении нескольких часов!

Но не будем забегать вперед. В настоящий момент нашего повествования Энди Вархола пока еще ребенок, живущий в Питтсбурге. Надо сказать, что если этот индустриальный город по многим критериям современной жизни оставался все-таки провинциальным, то в области искусства здесь, напротив, все было в полном порядке. Основателем местного художественного музея был Эндрю Карнеги[193]; уроженцы города Генри Фрик[194] и Эндрю Уильям Меллон[195], чьи имена были известны всем питтсбуржцам, входили в число самых известных и влиятельных коллекционеров мира. Они щедро спонсировали художественные центры, конкурсы, устройство бесплатных художественных школ и обучающих курсов по разным направлениям искусства, в которые принимали всех желающих каждое воскресенье, на пятом этаже музея Карнеги. Ежегодно их посещали порядка трехсот учеников.

Энди поступил в художественную школу в 1937 году, в девятилетнем возрасте, по совету Ани Викерман, учительницы по рисованию начальной школы Холмс.

Там ему посчастливилось учиться у неординарного преподавателя, Джозефа Фитцпатрика, который превратил свою учительскую кафедру в театральную сцену, а каждое занятие – в спектакль. Его подопечные, подчас не слишком способные, но чересчур непоседливые, внимали ему, раскрыв уши, глаза и рты. «Искусство, – рассказывал он, – это образ жизни, это единственное, что занимает все мысли художника с момента, когда он просыпается утром, открывает глаза, и до той минуты, когда вечером, ложась спать, он их закрывает». Банально, скажете вы?! Да, но эта банальность, произнесенная с жаром, с необыкновенной силой убеждения, может захватить, может совершить чудо и изменить течение вашей жизни. Но Джозеф Фитцпатрик не ограничивался общими фразами. Преподаватель советовал своей молодой аудитории смотреть, наблюдать и созерцать. Он старался развивать у своих учеников зрительную память, расспрашивая, например, что они только что видели, входя в музей, или что любопытного они заметили за прошедшую неделю.

Время от времени на занятия приходили художники Питтсбурга рассказать о своих работах и поделиться опытом. Уроки всегда были открытыми и разнообразными, часто проводились экспромтом, чтобы каждый имел возможность развивать свою творческую индивидуальность и искать именно свой путь в искусстве.

Уорхол вышел из того времени? Не совсем, но именно тогда он впервые воочию увидел богатых людей, не в кино, а живыми, из плоти и крови. Кроме того, школу посещали двое детей, которых привозили на занятия и увозили в лимузинах: одного – в бордовом Packard, а другого – в Pierce Arrow, припоминал Уорхол несколько лет спустя. Он не стал бы уточнять эти подробности, если бы тогда это не произвело на него действительно сильного впечатления. Матери тех детей носили умопомрачительные наряды, меха и драгоценности.

Не станем заранее отмахиваться от свидетельства из нежелания услышать какой-нибудь забавный парадокс или одно из «словечек» Уорхола, их тут же угодливо переиначат. Итак, поскольку мы не отмахиваемся от впечатлений преподавателя, который уже знает, кем стал его бывший ученик, или близких, реконструирующих прошлое, возможно, его приукрашивая, вопреки памяти главного заинтересованного лица. Да и он тоже изменился. Так стоит ли пренебрегать воспоминаниями самого художника под тем предлогом, что он часто лгал в деталях, а значит, кто ему поверит?

«Эти занятия приоткрыли перед Энди дверь в мир богатых и преуспевающих людей, и он не должен об этом забывать», – сказала Ультра Вайолет, француженка, его суперзвезда 1960-х годов, имея в виду тот период из прошлого художника. Да, в этом нет сомнения. Гораздо важнее это знать, чем то, что колоннада при входе в музей выполнена из мрамора или что девиз школы звучал так: Laborare est orare[196].

На расспросы о бывшем ученике Энди Вархола Фитцпатрик вспоминает, что был удивлен изяществом его рисунков и особенно его личностью, становление которой проходило у него на глазах. Что еще можно сказать? Работы того времени в самом деле свидетельствуют о некоторой изысканности, бесспорной творческой способности. Об этих качествах часто говорят работы лучших учеников художественных школ. Больше нечего прибавить. Впрочем, Фитцпатрик ничего больше и не сказал. По словам Фитцпатрика, Энди надо было поощрять заниматься. Это может быть пустяком, а может означать очень многое. Все зависит от того, под каким соусом это подается.

По некоторым свидетельствам и воспоминаниям, это был молодой человек, пресекающий любые попытки сблизиться и подружиться, держащийся всегда обособленно, не испытывающий ни к кому, казалось, уважения. Уже!

В 1941 году, продолжая посещать воскресные бесплатные занятия в музее Карнеги, Энди поступил в колледж Шенли. В это время у отца Энди кожа внезапно приобрела желтоватый оттенок. Он стал жаловаться на боли в печени. Были ли то первые симптомы болезни, унесшей его жизнь? Трудно сказать: Джулия говорила о загрязненной воде, которую ему приходилось пить, когда он работал на шахте в Виргинии. Может, было что-то еще? Будучи по природе сдержанным и крайне недоверчивым человеком, отец Уорхола мало говорил о себе, поэтому все факты о нем очень спорные. Доподлинно известно, что он совсем не прислушивался к мнению жены, когда та просила его не уезжать больше, когда однажды бросила ему в пылу спора, что он уже достаточно измотался на такой работе, что денег уже довольно и что сыновья уже скоро вступят в тот возраст, когда начнут зарабатывать сами. Вскоре он вернулся домой, и через несколько месяцев его здоровье стало настолько критическим, что вопрос о его госпитализации не подлежал обсуждению.

Но прежде состоялся долгий разговор с глазу на глаз с сыном Джоном, которого отец назначил главой семьи, а не старшего Поля, чье поведение и учеба в школе очень его огорчали. То был серьезный мужской разговор, именно тогда отец сказал свою «последнюю волю». Он чувствовал, что живым из больницы не выйдет.

Что он говорил? Отец полагал, что Поль вскоре женится и, стало быть, заживет своим, отдельным домом, поэтому он просил Джона заботиться о Джулии и Энди, который был достаточно одарен, чтобы продолжить учебу в университете. Андрей всегда откладывал деньги про запас, большей частью в виде облигаций, этих сбережений должно было хватить по крайней мере на два года обучения. Вот эти деньги, которые он собрал, отказывая себе во всем, работая по двенадцать часов в сутки, выискивая способы заработать еще и соглашаясь на любые предложения, он с пафосом перепоручал Джону, чтобы тот употребил их по назначению. Кроме этого, отец советовал вовремя оплачивать все счета и в срок погашать задолженность за дом. Этот злополучный дом…

Для семьи Вархола больница – роковое место[197]. Андрей умер 15 мая 1942 года, спустя пять дней после госпитализации. Говорили о перитоните. Энди тогда было четырнадцать лет.

Вопреки предположениям, Поль, который работал на металлургическом заводе, остался жить с матерью и братьями. Вся семья жила на его зарплату. Женился он только в 1943 году и почти сразу был призван в армию, оставив беременную жену. Военную службу он проходил на флоте, попав в самый разгар войны. Ему на смену пришел Джон. С той поры он стал опорой для матери и младшего брата.

С самого рождения Энди вся семья верила, что этот маленький, щупленький мальчик, очень болезненный и очень своеобразный, обязательно прославится. Это была идефикс, почти родовая легенда. Все надежды семьи Вархола устремились к одному человечку – к Энди.

Только что поступивший (в сентябре 1941 года) в колледж Шенли, где в основном учились дети мелких буржуа, он был «прилежным учеником», вежливым и скромным, решительно настроенным и серьезным. Разумеется, там заметили его способности к рисованию, значительно превосходившие других учеников. Дело в том, что Энди с самого раннего возраста рисовал без остановки, где бы он ни находился, изображая все, что попадалось на глаза. Где бы он ни появлялся, с ним обязательно были блокнот и грифельный карандаш.

Критик Дэвид Бурдон[198] рассказывал, что однажды, во время благотворительной ярмарки в пользу центра народного творчества, Энди целый день просидел на табурете, рисуя портреты всех желающих, оценивая их в один доллар.

В школе все ученики были впечатлены его талантом, но то была лишь «репетиция»: совершенство и неоспоримое лидерство Уорхола в области искусства ведет отсчет с того момента, как он сделал себе имя в рекламе. С тех пор Уорхол во всем, что бы его ни интересовало, был первым и блистательным.

Отталкивающий и отстраненный

Но лично он здорово переживает. Его считают физически неприятным и даже «отталкивающим» из-за слишком слабого зрения, слишком большого носа, чересчур высоких скул, слишком бледной и угреватой кожи, почти таких же бесцветных волос, из-за его неуверенной манеры двигаться. Его называли «альбинос» или «прыщавый».

Очень раздражала дистанция, на которой Энди держал всех, не подпуская к себе близко. Он «чересчур серьезен», говорили о нем. Когда другие играли, развлекались, дурачились, он рисовал. С братьями он тоже был не более общителен.

В 1945 году его приняли одновременно в Питтсбург-ский университет и Технологический институт Карнеги, на котором Энди остановил выбор из-за кафедры художественного дизайна, будущий художник был на седьмом небе от счастья, но внешне ничем не выдал своей радости, а ведь это был очень важный момент – поворот всей его жизни.

За отстраненной манерой, за привычкой держать всех на расстоянии Энди скрывал свою чрезмерную эмоциональную впечатлительность, слишком хрупкую физическую конституцию, неконтролируемый страх перед приступом хореи (пляска святого Витта), бессильную ярость против гнойничковых высыпаний на коже.

Что касается его гомосексуализма, то он казался вполне очевидным, но был ли он реальным или придуманным? Загадка…

Уорхол остановил свой выбор на живописи и рисунке. Ничего необычного, но в Технологическом институте Карнеги он получил первое место за художественный дизайн. Странно.

Однако не будем удивляться этому выбору молодого Энди. В этом возрасте многие современные художники, его сверстники, охотно поступали и учились в технических или в полухудожественных учебных заведениях, где изучали совершенно другие предметы, нежели в школах изящных искусств. Таков путь в искусство многих американских художников, например Эда Рушея[199], одного из самых необычных художников, работающих в стиле поп-арта и, конечно, концептуализма. Он учился рекламной графике в Институте искусств Шуинар и в Институте Уильямса в Лос-Анджелесе. Джулс Олицки[200] учился черчению; Кит Харинг – на дизайнера; Ричард Артшвагер[201] учился на химико-математическом факультете; Джеймс Таррелл[202] – в Калифорнии в частном гуманитарном Помона-колледже на психологическом отделении; Сэм Фрэнсис[203] изучал медицину, биологию и психологию; Джордж Сигал[204] – дипломированный архитектор. Только Дэн Флавин[205] – замечательный самоучка, и Виллем де Кунинг в двенадцатилетнем возрасте бросил школу и поступил помощником в оформительское коммерческое предприятие, прежде чем стать художником, скульптором и строительным дизайнером.

Во Франции этим путем прошли Даниель Бюрен, который окончил Высшую национальную школу по классу прикладного искусства; Жан-Пьер Рейно[206] и Бертран Лавье учились в школе садоводов в Версале.

В Питтсбурге преподаватели считали, что изящные искусства и прикладные виды искусств – это, по большому счету, две стороны одной медали. Ласло Мохой-Надь[207] – это их притча во языцех, поучительный пример и образцовый представитель баухауса[208].

Напомним, что баухаус – стиль, созданный гениальным архитектором Вальтером Гропиусом[209], был утопией, претендовавшей на реальность. Он намеревался стереть границы между главными и второстепенными видами искусства, восставал против концепции «уединенный – романтичный – произведение искусства». Искусство было или должно было быть гармоничным устройством пространства, где каждая деталь дополняет целое, становясь неотъемлемой частью единого ансамбля, созданного усилиями многих. Уорхол не забыл урока или этой манеры видеть и понимать искусство. Идеи Гропиуса имели то же происхождение, что конструктивизм Ле Корбюзье: техническая и индустриальная революция XX века привела цивилизацию в точку невозврата и потребовала глубокого интеллектуального изменения общества. Отрицать машины – это все равно что обрекать себя на беспомощность. Уж лучше стать над ними хозяином. Или стать самому машиной.

В конце апреля – начале мая 1945 года произошел странный инцидент, который частично объяснял сомнения по поводу даты рождения Энди. Чтобы получить диплом, ему необходимо было представить свидетельство о рождении. Это может показаться удивительным, но его не оказалось: в 1928 году мать «забыла» подать заявление о регистрации новорожденного сына, а может, у нее не хватило денег на эту процедуру…

3 мая 1945 года она урегулировала, наконец, эту ситуацию у нотариуса в присутствии одной из своих соседок в качестве свидетеля. Это на столько лет запоздавшее прошение было, тем не менее, принято, и Энди Вархола стал, наконец, реальным персонажем, по крайней мере гражданином, зарегистрированным надлежащим образом.

Это недоразумение породило и долго питало слухи, один фантастичнее другого относительно даты и места рождения Энди Уорхола. Да и сам он никогда не упускал возможности запутать следы и испытывал от этого особое удовольствие, давая в разное время совершенно разные сведения о себе…

Вторая мировая война в Европе завершилась 8 мая 1945 года капитуляцией Третьего рейха, а 14 августа – Японии на Дальнем Востоке. Американские солдаты вернулись домой. Кто был студентом, вернулся к учебе. Был принят новый закон: для ветеранов войны расходы на обучение берет на себя государство.

В Технологическом институте Карнеги многие из однокашников Энди воспользовались этой льготой. Они были старше него на два, три или четыре года (военный возраст). Благодаря тому, что он был младшим в этой компании, товарищи относились к нему благожелательно и, скорее, покровительственно, нежели по-приятельски или дружески, испытывая потребность во взаимном общении. Но это не помешало ему стать центром группы. Как всегда.

Не подчиняясь строгим правилам – это самое малое, что можно сказать, – на протяжении всей своей недолгой и очень неровной учебы Энди столкнулся с большими трудностями в социальной адаптации и в овладении некоторыми учебными дисциплинами, особенно в институте. Он делал только то, что хотел, и это, разумеется, выводило преподавателей из себя.

Его учеба была более чем нестабильной. В конце первого курса ему с трудом удалось избежать отчисления, но зато в конце последнего года обучения все считали его «гениальным». Между тем сам он только догадывался о своем таланте. Окружающие вскоре заметили, что пассивный Энди имеет характер. Если кто-то решался напасть на то, что для Энди имело какую-то ценность, он защищался всеми силами, руками и ногами! Постепенно он вышел из своего кокона и со временем стал звездой среди однокашников.

«В последний или предпоследний год обучения мы все открыли для себя модернизм, особенно благодаря кружкам по интересам, собиравшимся для споров и обсуждений вне учебных стен – в кафетериях, в художественной галерее Питтсбурга, которую мы окрестили “Outlines[210]” и которая стала центром притяжения представителей нью-йоркского авангарда, там устраивали свои выставки и проводились конференции (…). Энди вращался в этом обществе, “варился” в их идеях, но не заразился ни одной из них».

Попробуем представить молодого Энди, который не только возражает и перечит профессорам, но может часами разговаривать и жарко спорить о последних событиях современного искусства. Надо полагать, то было захватывающее зрелище!

Мы уже видели, что детство Энди Уорхола пришлось на биржевой крах, безработицу, нищету, но вместе с тем оно было наполнено голливудскими грезами. Упоминая о его подростковом возрасте и годах учебы, нельзя забывать о неодобрительных настроениях в обществе, связанных с внезапным появлением такого направления в искусстве, как абстрактный импрессионизм и action painting[211].

Разумеется, и до того времени США не испытывали нехватки в интересных художниках, но возникает огромное желание, всколыхнувшее артистическую среду в 1940-х годах, «сдвинуться с мертвой точки, писать так, словно живописи до сих пор никогда не существовало» (Ньюман, Ротко[212]), забыть о разных течениях и влияниях, особенно европейских, которыми увлекались американские художники. В это время появляется главный художник, лидер абстрактного импрессионизма – Поллок[213]. По словам критика Гринберга[214], сложились благоприятные условия для защиты и прославления подлинного американского искусства. Прорыв будет ни с чем не сравним.

Пресса, которая до этого почти не замечала живопись, начинает отводить ей в своих изданиях столько же места, что и литературе, музыке, танцу и театру. Доходит до того, что в июле 1945 года публикуется в печати письмо Марка Ротко, написанное в форме манифеста: «Мы хотим подчеркнуть поверхность картины, – писал он. – Мы выступаем за плоские формы, потому что они разрушают иллюзию и пробуждают истину».

Разумеется, письмо было напечатано в специализированном журнале Art News, где Гарольд Розенберг[215] дал определение цели action painting: «Полотно картины становится понемногу сценой, на которой разворачивается действие, превосходящее пространство, где требуется воссоздать или отобразить реальный или вымышленный объект. Все, что должно перейти на холст, является не воспроизведением, а событием». Или еще: «Картина, которая есть действие, неотделима от биографии художника». Но настоящие громы и молнии вызвала статья, опубликованная в 1949 году в журнале Life, под названием «Джексон Поллок – самый крупный из живущих ныне американских художников?». Конечно же, она не могла не попасться на глаза молодому Энди Вархола. Именно с 27 ноября 1943 года Гринберг стал отзываться о Поллоке в превосходной степени, расхваливая дерзость, силу и энергию «Поллока – героя». Ему вторил Роберт Мазервелл[216]: «Он – одна из удач молодого поколения». Джеймс Джонсон Суини[217] писал в каталоге первой выставки Поллока в галерее Пегги Гуггенхайм[218] в 1943 году: «Нам прежде всего необходимы молодые художники, которые пишут инстинктивно, не обращая внимания на чувства и высказывания критиков или зрителей. Такие художники могут пойти в работе на риск, чтобы сказать о чем-то в собственной индивидуальной манере». Критик Дора Астон добавляла: «С Поллоком во главе все, кто хотел привлечь внимание к способности американской изобразительной культуры противостоять гегемонии Европы, обрел мощное оружие». Да, тем более что наименование action painting подразумевает энергию, динамизм, молодость.

Поллок появился в идеальный момент, чтобы вернуть миф в Америку. После первой же выставки успех стал его постоянным спутником. Де Кунинг сказал о нем, что «он разбил корку льда», заставил американскую живопись освободиться от европейских традиций и перейти на качественно новый уровень. Даже его смерть в автокатастрофе, а-ля Джеймс[219], стала частью американского мифа.

Стал ли он первым американским художником, которого, как продукт потребления, «съели» критики и коллекционеры? Он попал в руки массмедиа и рекламы, поднимавшей его популярность, от чего он был в восторге. Речь шла о том, чтобы переместить интеллектуальный и художественный центр мира из Парижа в Нью-Йорк.

Для Гринберга период 1947–1948 годов (решающий в обучении Энди Вархола в институте) ознаменовался переломом и значительным качественным рывком в искусстве. «Нью-Йоркская школа становилась заметной и жизнеспособной, – писала Дора Астон. – Во всех странах художников охватил небывалый порыв энтузиазма, они с нетерпением ждали возможности поговорить о настоящем движении, и все они съехались в Нью-Йорк. Здесь, в кафетерии Waldorf велись свободные дискуссии, которые становились с каждым днем все оживленнее. В престижных кварталах, в северном Манхэттене открывались новые галереи, начал расти интерес и к музейным экспозициям».

В этой бурлящей артистической атмосфере Энди Вархола доказывал что-то самому себе и преподавателям, недовольным его независимостью и провокационными суждениями. В этой наэлектризованной и увлеченной новыми идеями среде происходило его становление как художника.

1950-е годы, прошедшие в занятиях рисунком и рекламой, станут годами ученичества для грядущих лет богатства, известности и признания, но как художник он сформировался в 1948 году – в институте Карнеги.

Чему он научился в институте? Гораздо большему, чем можно себе представить. Он открыл свободу, по крайней мере – свободу для себя, и понял, как ее завоевать. Теперь он знал, как достичь известности, вопреки любым препятствиям.

Раньше Уорхол всегда прятал свои убеждения – это была отрицательная сторона его чрезмерной, не поддающейся контролю застенчивости. Эти две противоположные черты характера Энди – застенчивая пассивность и решительный настрой на карьеру – только укрепились, а в конце учебы молодой Вархола уже примерно знал, что ему делать с самим собой.

Один случай, описанный в его биографии критиком Виктором Бокрисом, показывает это: «Незадолго до получения диплома Энди играл в одном спектакле, поставленном в театральном кружке, под названием Take it easy club, в котором несколько студентов позволили себе довольно едкую сатиру в адрес своих профессоров. Во время одной из таких сцен Энди вдруг вспрыгнул на сцену, держа в широко разведенных руках раскрашенный лист бумаги и, размахивая им, принялся исполнять импровизированный триумфальный танец, выкрикивая: “О, вы не сможете меня напугать, я не боюсь. Это мой обряд. О, вы не сможете меня напугать, я не боюсь”». В 1947–1948 годах, еще продолжая учебу, Энди поступил на работу в крупный универмаг Joseph Horne’s, куда его пригласили для консультаций с сотрудниками, работавшими на Vogue, Harper’s Bazaar, для поиска новых идей и оформления витрин. Там он поистине открыл мир моды, это был рай!

В последний год учебы он записался на курс современного танца, где обнаружил неисчерпаемые возможности для самовыражения и вдохновения. Он ходил смотреть все шоу Хосе Лимона[220] – знаменитости в культурной танцевальной среде. Он спешил быть одним из первых зрителей, когда в Питтсбург приехала со своей труппой Марта Грэхем[221]. Как когда-то, он и его друзья вновь начали рассуждать и спорить, теперь – о теории и технике отчуждения, которая, как им казалось, имеет сходство, пусть и обманчивое, с пьесами Бертольта Брехта[222]… Все это он оценил по достоинству и хранил в своей памяти, потому что впечатления оставили глубокий след в его душе и открыли ему новые горизонты, поэтому не будем слепо верить в миф о «некультурности» Уорхола.

Но самое знаменательное событие тех пяти лет обучения в Технологическом институте Карнеги – это, без сомнения, встреча с блистательным Филипом Пёрлстайном[223], который был старше на четыре года и поэтому, едва наступил 1943 год, был мобилизован и отправлен в Италию. Вернувшись в 1946 году, он поразил Энди, уже второкурсника, своими знаниями в области истории искусства (в Италии он много ходил по музеям) и тем, что журнал Life напечатал репродукции двух его картин, когда автору исполнилось только четырнадцать лет. Филип Пёрлстайн, известный в основном как художник-экспрессионист, близкий к Алексу Кацу[224], стал лучшим другом Энди Вархола. Уорхол всегда любил тех, у кого было чему поучиться и кто мог оказать при необходимости помощь и поддержку.

Интересны слова Пёрлстайна, которые цитирует Жан Стайн[225] в своей книге под названием Edie: «Когда в 1946 году я встретил Энди в Технологическом институте, он был все таким же искренним пареньком, каким был наверняка во время своего детства в Питтсбурге, и очень спокойным.

Все проблемы, которые возникали у него в учебе, сводились только к проблеме общения: он просто не понимал, чего преподаватели хотят от него. Потом он нашел работу оформителя витрин. Это было до того, как из журналов о моде он узнал о существовании совершенно иного мира, там было гораздо больше возможностей сделать интересную карьеру».

Один из учителей подал друзьям мысль направиться в Нью-Йорк, где уже обосновались некоторые выпускники института Карнеги, а именно Джоан Крамер и некто Джордж Клобер, ставшие помощниками арт-директора журнала Fortuna. Еще он им посоветовал прихватить с собой несколько своих работ.

В 1948 году состоялась первая поездка в Нью-Йорк. Энди представил свое портфолио Тине Фредерикс в журнал Glamour. Она заинтересовалась и предложила Энди поработать у нее пока без контракта после того, как он получит диплом. Любого другого этот визит просто приободрил бы, а Энди бросился в работу с головой. Когда спустя год он приехал жить в Нью-Йорк, то появился не с пустыми руками: его портфолио, значительно обогатившееся, было доведено до совершенства.

Для молодого студента появилась возможность посетить музеи, впервые увидеть своими глазами полотна Пикассо, Матисса, Клее[226] и Бена Шана[227], чье влияние на Уорхола было очевидным в его ранних работах: своеобразный способ использовать кисть, словно перьевую ручку, делать надписи, выписывать цитаты, экспериментируя и соединяя графический текст с рисунком. Джоан Крамер пригласил Пёрлстайна и Уорхола остановиться в квартире, которую он снимал в Гринвич Вилледж. Вечером они ужинали в Бруклине, у Джорджа Клобера, тот рассказывал им о своей жизни, успехах, о знаменитостях, с кем дружил. У Энди от восторга кружилась голова.

Решение было принято: он должен уехать из Питтсбурга, но расставание с матерью глубоко огорчало его. Она, в свою очередь, не могла даже себе представить жизни без своего Энди, но звать ее с собой в Нью-Йорк – это выше его сил.

«Их окончательный отъезд из Питтсбурга, без сомнения, был делом решенным. Энди Уорхол никогда не смог бы обосноваться в Нью-Йорке, если бы Филип Пёрлстайн не поехал бы вместе с ним, понимая его врожденную застенчивость и потребность в постоянной опеке», – добавляет Дэвид Бурдон.

В 1949 году, ровно через неделю после получения диплома бакалавра изящных искусств, Энди и Филип уехали из Питтсбурга. Направление – на Нью-Йорк!

Глава четвертая. Реклама, первые шаги

«Чтобы создать себя, я себя разрушил, я до такой степени весь выплеснулся наружу, что не существую больше внутри себя – только вовне».

Фернандо Пессоа «Книга беспокойства»

Вот так Андрей Вархола начал двигаться по траектории, в конце которой он станет знаменитым. Хотя этот застенчивый, но решительно настроенный молодой человек хотел стать учителем рисования, вскоре он окажется в самом зените поп-арта, но в первую очередь он – художник. Молодой художник, который, возможно, еще ничего не сделал, но бесспорно – художник. Мы будем следовать за этим молодым человеком, проходя каждый этап его пути, а пока он разыскивает работу иллюстратора, занят поисками средств, позволивших ему стать самим собой.

Немецкий историк искусства Клаус Хоннеф писал о нем: «Рекламный художник по образованию, он хотел видеть себя настоящим художником». Он «хотел видеть себя» художником?! Нет, он им был!

Когда заводишь разговор об Уорхоле, всегда слышишь либо свидетельства, либо воспоминания, часто недоброжелательные, часто неточные, но всегда поверхностные, так называемых друзей. Например, по поводу фотографий, где снят сам Энди с камерой в руках, раздаются такие комментарии: «Старое, набившее оскомину клише: Энди снимает камерой». Одно время даже утверждалось, что он не написал собственноручно ни одной картины, не снял ни одного фильма. Ну, что тут скажешь?!

Вместо того чтобы цитировать Малангу, Ультра Вайолет или невразумительное бормотание Лу Рида[228], послушаем Генри Джеймса[229], другого знаменитого холостяка: «Мы работаем в потемках – мы делаем то, что можем, отдаем то, что имеем. Наше сомнение – это наша страсть, а наша страсть – это наш грех. Все остальное – безумная любовь к искусству».

Безумная любовь к искусству – именно она всегда лежит в центре любого начинания Уорхола. Примем это за аксиому, приступая к изучению тех десяти лет, когда он брался за любую работу, изучая Нью-Йорк, который в то время был центром мира. Он встречался со знаменитостями, делал все возможное, чтобы самому попасть в их круг, и немало преуспел в этом стремлении. Работая как одержимый, как когда-то его отец, Энди соглашался на все, что ему предлагали, упрашивал, чтобы предложили еще и побольше, несмотря на перегруженность. Он зарабатывал деньги, много денег, гораздо больше той суммы, о которой мечтал когда-то, еще ребенком… Зарабатывал столько, что в 1959 году Уорхол смог купить частный отель – узкий двухэтажный домик, очень симпатичный, на Лексингтон-авеню, где он устроился жить со своей матерью…

Но не будем забегать вперед: сейчас июнь 1949 года. Андрей Вархола приехал в Нью-Йорк с Филипом Пёрлстайном. Они поселились на шестом этаже в доме без лифта, без горячего водоснабжения, без душа, в тесной и душной квартирке (все окна выходили на юг), кишащей тараканами, в самом конце East Side, на углу авеню А и площади Святого Марка. В этом мрачном районе основными жителями были выходцы из Украины. Для Энди эти условия были не лучше и не хуже, чем в Питтсбурге, но их жилище было, скорее, «летним домиком», там худо-бедно можно было обитать только до сентября.

Первым делом они обошли редакции журналов. Фи-липа постигла неудача: его слишком серьезный стиль не подходил к современным требованиям. Зато портфолио Энди содержало иллюстрации, выполненные в стиле нарочитой, а может и непритворной, наивности. Их свежесть, юмор мгновенно очаровывали всех, в первую очередь Тину Фредерикс, художественного директора журнала Glamour, в доме которой, на Мэдисон-авеню, он появился буквально на следующий день после своего приезда.

Она была настолько удивлена и, некоторым образом, покорена, что сразу же купила один рисунок, отдав за него десять долларов. На нем был изображен оркестр в так называемом стиле «промокашки», что стало его визитной карточкой. Двенадцатью годами позже Уорхол покорил этим же и Илеану Соннабенд. На том рисунке круглые лица музыкантов собраны как бы в букет. Глаза, носы, рты схематично набросаны, тела лишены очертаний и соединились в одну точку, из которой взметнулась рука, напоминавшая запятую и державшая то ли струнный, то ли духовой музыкальный инструмент.

Этот стремительный, блестяще выполненный рисунок напоминал обложку ноябрьского номера 1948 года журнала-обозрения Cano, издаваемого студентами Технологического института Карнеги, главным редактором которого, по сути, в тот момент являлся Уорхол. Рисунок был подписан – Andre Warhola.

Снисходительное отношение Тины Фредерикс не помешало ей сказать Энди, что у него, очевидно, имеется талант, но таких способных она видит десятками каждый день.

Тем не менее ее «зацепил» этот молодой человек, «застенчивый», весь какой-то «одноцветный»: бледная кожа, светлые волосы, бесцветные глаза и «странная родинка на щеке». Тину заинтриговала отстраненность – настоящая или притворная? – этого нового знакомца. Он стоял перед нею с безвольно повисшими руками, говорил с придыханием едва слышным, умирающим голосом. Она нашла его трогательным, но весьма резко ответила – хотела спровоцировать или бросить вызов? – что его рисунки ей ни к чему. Правда, если он нарисует образцы обуви, то завтра, к 10 часам утра, она его ждет.

В 10 утра следующего дня он стоял на пороге ее кабинета. Тина потребовала нарисовать еще несколько вариантов, скорее для виду или чтобы испытать, насколько податлив и восприимчив будущий иллюстратор. А тот к тому же утверждал, что сумеет нарисовать все что угодно. В конечном итоге все рисунки были приняты, и она заказала ему другие. «Никто не мог нарисовать обувь, как Энди», – признавалась она.

Думала ли Тина Фредерикс, что эти наброски сделают Уорхола известным, что его отметят как рисовальщика, обладавшего детской свежестью, непосредственностью и очарованием, а в придачу – «проказливым» юмором?!

Пока же она видела молодого плохо одетого человека, с нездоровой кожей, с огромным запасом таланта и стеснительности. «Простодушность» – это определение чаще всего приходит на ум, когда требуется охарактеризовать этого молодого человека, неуверенного в себе и убежденного в собственном таланте, обивавшего пороги редакций журналов, чтобы вырвать хоть какой-нибудь заказ. Или «наивность».

Узнав его получше, Тина Фредерикс описывала его так: «Спокойный, непостижимый, талантливый, забавный, излучающий магнетизм и сияние, невероятно притягательный, манипулятор, терпимый, странный, великодушный, шаловливый, себе на уме, интересующийся, доброжелательный, разбрасывающийся, набожный, лукавый, загадочный, простой, обаятельный».

А вот описание Андреаса Брауна, организатора выставки ранних работ Уорхола (1947–1959 годы): «Будучи совершенно наивным и абсолютно невинным, от Энди, тем не менее, исходила решимость преуспеть и умение с легкой грацией снискать к себе расположение. Например, в каждое рекламное агентство он приходил с небольшим букетом, из которого брал по цветку и безмолвно одаривал ими всех присутствующих женщин. В то время, когда все носили кожаные пиджаки и галстуки в тон, он еще ходил в своих старых потрепанных вещах и таскал рисунки в картонной папке. Его вид вызывал жалость».

Уорхол очень умело пользовался своими недостатками, слабостями и ошибками, чтобы самоутвердиться в любом обществе. «Однажды он принялся раздавать друзьям и художественным редакторам, с которыми сотрудничал, зерна – корм для птиц, уговаривая их посеять и посмотреть, как из них вырастут птенцы», – иронизировал один из его помощников. Редакторы, секретарши и другие сотрудники долго не могли опомниться от такого предложения. «Он все время приходил в Harper’s Bazaar, – рассказывала Диана Вриланд[230]. – Все его обожали, но нередко его поведение ставило в тупик. У него всегда был такой вид, будто он ничего серьезного ни сказать, ни сделать не может, однако он всегда тонко чувствовал, откуда дует ветер».

В конце лета 1949 года Glamour напечатал в своем приложении на восьми листах обычной бумаги (в отличие от глянцевой бумаги всего остального журнала) его первые рисунки-иллюстрации для статьи «Успех в Нью-Йорке – это тяжкий труд». Там были изображены молодые женщины, карабкающиеся или уже добравшиеся до верхней ступени лестницы успеха. Целая программа! Рисунки были подписаны: Энди Уорхол. Эта подпись появилась впервые. Из-за невнимательности? Так было задумано? Как обычно, высказывались предположения самые противоречивые. Важно, что Энди то утверждал, будто произошло недоразумение, то настаивал на том, что давно хотел адаптировать свое имя. Итак, Энди Уорхол!

Филип и Энди переехали из маленькой трехкомнатной квартиры в East Side и обосновались в доме 323 на 21-й Западной улице в Челси, в квартире-студии на втором этаже, площадью в 30 квадратных метров, расположенной над гаражом, которую им пересдала танцовщица. Ванную комнату они делили с танцевальной студией, размещавшейся над ними, на третьем этаже.

У танцовщицы была собака по кличке Нейм, через несколько лет на «Фабрике» появится знаменитый пес Билли. Совпадение?

В отличие от Энди, который оставался «независимым» художником, Филип нашел место иллюстратора-графика на полный рабочий день. По вечерам, слушая пластинки с записями Бартока, Малера, Стравинского, он с головой уходил в свои рисунки. Реалистичный стиль, слишком реалистичный. Известен его, профессионально исполненный, портрет Энди, на котором тот изображен с опущенной головой, с недовольным выражением лица, сосредоточенным на самом себе, погруженным в свои ощущения, на манер Марлона Брандо из Актерской студии, чью небрежность в одежде, возможно, он имитировал.

Постепенно отношения между двумя друзьями сошли на нет. Энди, ненавидевший одиночество, с неудовольствием констатировал, что, возвращаясь домой после походов по редакциям журналов, он заставал совершенно пустую квартиру, не с кем было поговорить. К тому же его относительный успех и тупиковая ситуация, в которую загнал себя Филип Пёрлстайн (по крайней мере, по мнению Энди), создавали все бо́льшую напряженность в отношениях между ними.

В 1950 году танцовщица выгнала их из студии и пересдала ее другим танцовщикам, получив деньги с Энди и Филипа и с новых постояльцев, ничего не заплатив настоящему хозяину студии…

Прощай, Челси. Прощай, ханжа. Прощай, Пёрлстайн. Друзья расстались. Через несколько месяцев Филип женился на своей бывшей сокурснице по институту Карнеги.

Начало «Фабрики»

Энди остался жить в восточной части, но решительно перебирается в Верхний город, на 103-ю улицу, около Центрального парка. Теперь он делит жилье с танцовщиком своеобразной меланхоличной красоты, Виктором Рейли, выступления которого видел еще в Питтсбурге. Их квартира была очень тесной, абсолютно лишенной мебели, с разбросанной повсюду одеждой. Там постоянно толклись какие-то молодые люди, девушки всех сортов, и все были влюблены в Виктора Рейли. Жизнь богемы очень подходила Энди: ничто он так не ненавидел, как одиночество. Он все чаще остается дома, просиживая часами за своим рабочим столом, сосредоточенно рисуя, делая какие-то наброски, выполняя заказы, а в это время кто-то приходил, кто-то уходил, громко спорили, разминались и репетировали танцевальные движения, слушали музыку, готовили обед, ели, флиртовали, смеялись. Это уже немного напоминало «Фабрику». Только размер был поменьше.

Иногда они устраивали пикники в Центральном парке или ходили на прогулки. Водили Энди в театр, на вечеринки. Однажды в кино его кресло оказалось рядом с Марлен Дитрих, и он чуть не закричал во весь голос: «Это же Марлен Дитрих!» Он всегда преклонялся перед звездами.

Точно так же он навсегда сохранит неспособность заниматься ежедневными домашними делами и по-мальчишески наивную уверенность, что найдутся добрые люди (и они действительно находились) и возьмут его под свою опеку и «посвятят себя» тому, чтобы готовить ему еду и заниматься его одеждой.

Я был знаком с одним человеком, который свою пассивность обратил в «оружие», которым добивался всего, что ему было нужно: им был Брам ван Вельде[231]. Он усаживался на стул и сидел, не двигаясь и не говоря ни слова, с отсутствующим и ничего не выражающим видом. В конце концов кому-нибудь становилось не по себе от его молчания и неподвижности, и он взваливал на свои плечи заботу об этом «оригинале», ни о чем не просящем, но и никуда не уходящем. Он приводил в восхищение Сэмюэла Беккета[232].

Энди тоже, на свой лад, такой «невинный», забытый и потерянный, бередил совестливых людей, ища у них защиты и вынуждая приходить ему на помощь. Ему это удавалось. Так было на 103-й улице, так продолжалось и спустя несколько лет на «Фабрике».

Однако в «Моей философии от А до Б» Уорхол писал: «Я хотел сблизиться с людьми. Все время деля с кем-то жилье, я представлял, что мы могли бы стать хорошими друзьями и распределять также свои заботы, но всегда выяснялось, что мои соседи интересуются не мною, а просто ищут того, кто оплатил бы часть суммы за съем квартиры. В те годы моими соседями были семнадцать человек, я жил с ними в полуподвальном помещении, в доме на углу 103-й улицы и Манхэттен-авеню. И ни один из семнадцати по-настоящему не поинтересовался ни одной из моих проблем. Все они были более или менее связаны с искусством – этакое артистическое сообщество. Хотя я был уверен, что у каждого из них куча проблем, никогда не слышал, чтобы кто-нибудь стал о них рассказывать. На кухне все время с криком и кулаками выясняли, кто и какую колбасу купил, но на этом все заканчивалось. Тогда я много работал и, наверное, не располагал бы временем выслушивать их жалобы, но если бы они захотели со мною о них поговорить, я бы выслушал их, чтобы никого не обидеть и не оттолкнуть». Кому и чему верить?!

Вот одна правда – внешняя, насыщенная движением и товарищескими отношениями, которую очень убедительно описал Пёрлстайн и многие другие, запечатлена на фотографиях. Другая – внутренняя, обнаженная, наполненная одиночеством… Как разобраться, что выбрать?

По-видимому, когда Энди говорил, что в 1950-е годы его жизнь сводилась к постоянным поискам работы, которую он затем выполнял дома ночами, иногда заходя в кафе и читая стихи, он «чувствовал себя брошенным и никому не нужным». Признания такого рода постоянно встречаются в записях. В основном, на них не обращают внимания. Это неправильно.

«Я не хочу детей. Я не хочу, чтобы у них были такие же проблемы, как у меня. Я думаю, что ни один человек не заслуживает такого», – писал он в «Моей философии от А до Б».

Что же это за проблемы, с которыми так тяжело жить? Его социальные корни? Насмешки детей (или даже больше, чем просто насмешки) в школе? Могли они нанести такие незаживающие раны?.. Мазохистское самобичевание по поводу своей отталкивающей внешности? «Он считал себя совершенно непривлекательным, – рассказывал его друг Карл Виллер. – И был уверен, что его вид вызывает лишь смех». Злополучная болезнь, «пляски святого Витта», с повторяющимися приступами, которая, по поверьям того времени, могла привести к безумию, навсегда осталась у него в памяти, заставляла всегда и во всем быть осторожным, подавлять свою возбудимость, подчинять строгому контролю творческую жизнь и даже «философию». И секс, в конце концов. Секс был под контролем, вне всякого сомнения.

В 1943 году (Энди было четырнадцать лет) брат Поль отправился воевать на флот, а его жена Анна приехала и стала жить с семьей мужа. Энди она не любила и заявила об этом. Почему? Она считала, что он гомосексуалист. Уже. На чем основывались ее выводы, чтобы утверждать такое? Неизвестно.

Однокурсники Энди по институту Карнеги тоже думали, что он гомосексуалист, но никто не мог сказать, ни с кем он поддерживал сексуальные отношения, ни на чем основывалась эта «очевидность».

Кто-то полагал, что когда Энди жил в Челси в 1949 году, один чернокожий (возможно, кто-то из танцовщиков той студии) попытался затащить его в свою постель, но Энди якобы убежал в испуге, бросился в телефонную будку и позвонил Пёрлстайну (гетеросексуалу) с просьбой о помощи. Очень странно.

Когда он жил на 103-й улице, Энди признавался, что неравнодушен к красоте Виктора Рейли, своего «напарника» по квартире, отмечая, что другой юноша, кажется, так же безоглядно влюбился в него. Но красавчик Виктор женат…

В 1953 году, когда он жил в доме 242 на Лексингтон-авеню, Уорхол снял двухкомнатную квартиру с просторными комнатами, кухней и ванной. В одной комнате он работал, в другой спал. С ним жила его мать. Трудно поддерживать сексуальные отношения, по крайней мере длительные, в таких условиях.

В 1955 году, по свидетельству Стефана Брюса, одного из владельцев кафе Serendipity, места встречи гомосексуалистов, Энди всегда был окружен самыми соблазнительными, какие только могли здесь появиться, личностями. Но «если он и говорил, что влюблен, то никогда – в кого. Если у него и была связь, то очень может быть, что была она только в его воображении. Он мог обожать кого-то издали и быть искренне влюбленным. Если честно, то я не знаю, доходил ли он когда-нибудь до конца в своих приключениях, потому что он был очень скрытным».

Уж куда яснее. Вспомним, что в одном выпуске телевизионной игры под названием «Блокбастер» с Биллом Калленом в роли ведущего два чернокожих – тюремный охранник и его кузен – соперничали с белой девушкой в категории Lettres[233]. Вопрос выпал такой:

– Энди – это д…

– Девственник! – написала девушка.

После просмотра передачи Уорхол записал в своем «Дневнике»: «Она нашла верный ответ». Реакция Билла Каллена была такой: «Верно, и это в пятьдесят один год!» «Она выиграла 500 долларов, – комментирует Уорхол, – и поднялась до 12 тысяч». Но он говорил об этих вещах в такой манере, что все думали совершенно противоположное. Стоит ли воспринимать все так буквально?

Гоголь, страдавший несварением желудка и обладавший сверхранимой чувствительностью, придерживался строгого целомудрия, но, по некоторым сведениям, всю жизнь занимался мастурбацией. Он каждый раз терзался от этого, перемешивая религиозные воззрения с угрызениями совести, проваливаясь в таинственные миры своих фантазий, мистификаций, иронии, юмора, сказочных существ и галлюцинаций.

Сексуальность тоже может быть лишь плодом воображения и развиваться только в фантазии, расцвеченной яркими образами и мечтами.

Пожалуй, стоит подшить к делу следующий диалог, пересказанный Ультра Вайолет. В один дождливый день она спросила Энди:

– Сколько тебе было лет, когда ты в первый раз занимался любовью?

– Около двадцати трех.

– Ты уже знал тогда об этом?

– Когда мне было шесть лет, я видел, как пацаны сосали у одного типа член, это было в школе.

– И как тебе это?

– Ну, я не знаю.

Интересно, что Уорхол понимал под выражением «заниматься любовью».

В той же книге[234] Ультра Вайолет, казалось, выудила из Энди некоторые уточнения (их тоже нужно воспринимать с осторожностью), касающиеся его отношений с Труменом Капоте:

– Вы всегда шли куда-нибудь вместе?

– Мы только созванивались.

– Вот как?

– Да, не люблю, когда мне треплют волосы. Мы целуемся и трахаемся по телефону.

– И получается?

– Ты же отлично знаешь, что я всегда хотел бы быть только машиной.

– Но почему по телефону?

– Это самый чистый и безопасный способ.

– То есть, если ты покраснеешь, этого видно не будет, так?

– По крайней мере ты не выйдешь весь мокрым от слюней и еще чего похлеще.

– Тебе не нравится, когда тебя трогают?

– Нет.

Надар[235]в своей книге «Интимная жизнь Шарля Бодлера» (как известно, они были очень дружны) рассказывал о Бодлере: «С первых же дней нашего знакомства мы не могли не обратить внимания на крайнюю осторожность Бодлера в отношении некоторых вопросов, на его безразличие или ледяную холодность к малейшим предложениям… Первое разоблачение его воздержания еще не было предано гласности, но один только его облик странным образом дисгармонировал с возбужденным окружением. Мы уже по достоинству оценили его манеру держаться, так называемую дежурную позу. Однако его упорство начинало нас интриговать. Иногда нам удавалось склонить его к совместной прогулке по галерее Фоли-Бержер, послушать Мюзара[236] или пойти в ресторан Valentino, где всегда устраивались танцы, или в казино Cadet, то есть в самые известные места, где обычно происходят галантные встречи и ухаживания, где собираются все, кто ищет новых знакомств. Но никогда, ни единого раза мы не видели, чтобы Бодлер решился на какой-то выбор и действие. Монах, живущий в отеле Pimodan, не позволявший нарушить свое одиночество, оставался абсолютным девственником. Мы пребывали в смятении и непонимании… Все ли в порядке? Это упрямство искреннее? Это активное неучастие в общем настроении не наигранное? Может, нам стоит поискать ответа в статье “редкие случаи” из Медицинской энциклопедии, где с научной точки зрения объясняется этот своеобразный нигилизм?»

Карл Виллер спустя годы после совместного проживания с Уорхолом (в одной квартире, где также жила его мать Джулия) рассказывал: «Спал ли Энди с кем-нибудь? Могу только сказать, что в то время, когда я знал его, он вел целомудренную жизнь. Когда кто-нибудь ему говорил: “Ну, Энди, пойдем в койку”, он, может быть, и хотел бы… Может быть… Но если он и мог с кем-нибудь лечь в кровать, то исключительно с кем-то вроде меня, кого он знал достаточно хорошо. Я не могу представить, что он смог бы пойти на это с кем-то посторонним. Он был невероятно неуверенным в себе, был низкого мнения о своей внешности, был очень зажатым психологически».

Что говорил сам Уорхол об этом? Свой первый сексуальный опыт он приобрел в двадцать пять лет (Ультра Вайолет он говорил о двадцати трех годах), а в двадцать шесть он прекратил этим заниматься.

Про него говорили, что он больше вуайерист, тяготеющий, возможно, к садомазохизму и фетишизму. Он приходил в восторг от ступней ног и обуви. Заставлял ли он делать других то, что не осмеливался или не хотел, или не мог делать сам, защищаясь скандалами, которые сам и провоцировал со своим окружением из трансвеститов, проституток, наркоманов, от любого вторжения в свою частную жизнь? Как знать?

Что мы знаем о скрытой, потаенной сексуальности кого бы то ни было, даже самого близкого человека? Особенно того, кто затратил столько сил, чтобы уничтожить все следы. Недавно один художник, близко знавший Уорхола в середине 1960-х годов, заявил мне, что принятая за аксиому девственность Энди – «это басни». Как и все остальное. Он был уверен и, по-видимому, имел доказательства, что некоторые более или менее известные погружения Уорхола на самое дно общества сопровождались активными сексуальными отношениями.

Но он защищался. Парадоксально, но он защищался «обстрелами», настолько резкими, настолько чистосердечными, что они усыпляли критику и почти никогда не воспринимались всерьез. Уорхол писал в «Моей философии от А до Б» и дневнике почти обо всем с обезоруживающей искренностью, часто перемешивая цинизм с юмором. POPism в этом отношении уже более «приглаженный».

Некоторые цитируют несколько афоризмов, иногда блестящих, аплодируют виртуозно исполненному номеру, не замечая другого, настоящего Уорхола. А тот, кажется, готов излиться самыми сокровенными чувствами, однако увиливает от прямого ответа, позволяет смеяться и разрешает не относиться слишком серьезно к тому, что он рассказал и что у него выудили разными вопросами.

«Один из моих друзей нашел верное слово, – говорил он, – он считает, что фригидные люди преуспевают. У фригидных людей отсутствуют эмоции, которые обычно мешают людям добиться успеха. Когда в двадцать лет я только закончил учебу, я понял, что недостаточно фригиден для того, чтобы не дать возникавшим проблемам оторвать меня от моей работы». Еще он добавляет: «Как только вы перестаете чего-то желать, тут же это получаете. Я сделал открытие: этот принцип является абсолютом».

Очень близко к тому, что говорил Чезаре Павезе, его сегодня знают и читают немногие, но у которого был свой пик славы в 1950-е годы. Читаем в его книге «Умение жить»: «Чтобы обладать чем-то или кем-то, не стоит отдавать себя полностью этому, не надо терять голову, лучше всего оставаться поверх всего этого: над чем-то или над кем-то».

Уорхол «другой». Он знает это. Он страдает и защищается. Он во всем «другой».

«Мадам Викторина де Шатне утверждала, что Жубер “был похож на душу, которая по случайности встретила тело и с грехом пополам уживается с ним”», – писал Шатобриан в «Замогильных записках». Вот это уже теплее. Надо только заменить «душу» на что-то другое.

При встречах Уорхол производил впечатление человека, находящегося не в ладах с частями своего тела, словно он не знал, куда их деть от смущения. В расслабленном же состоянии или слегка пьяном он смеялся. В его облике всегда что-то одно не гармонировало с остальным: или руки, или глаза, или рот, подергивающийся от нервного тика. Например, руки совершали какие-то движения в то время, как туловище оставалось неподвижным, или совершенно наоборот. В его теле странным образом сосуществовали совершенно автономные области.

Это тело принадлежало человеку, который признавался: «Я всегда был ходячим конфликтом, поскольку, с одной стороны, я очень застенчив, а с другой – люблю доминировать над большим обществом людей» – и еще добавлял: «Мама мне всегда говорила: “Не проявляй сам интереса, но и не давай людям забыть о том, что ты находишься рядом с ними”». Это тот же самый человек в том же самом теле, которого художественные директора журналов Glamour, Harper’s Bazaar и I. Miller считали поразительным, забавным и трогательным.

В «Философии от А до Б» в своей манере, по-прежнему искренней, ироничной и свободной, Уорхол писал: «У меня была одна особенность: во время долгих часов, которые я проводил за работой, на меня наваливалась жуткая тоска. Все квартиры, где я жил, были до потолка затоплены ею. Никогда не забуду унижения, свалившегося на меня в тот день, когда я принес свои рисунки в кабинет Кармель Сноу[237] в Harper’s Bazaar. Оказалось, что я принес их только для того, чтобы увидеть, как тоска выпрыгнула из альбома и принялась прогуливаться по столу. Кармель Сноу так стало жаль меня, что она поручила мне выполнить одну работу». Он получил заказ, потом еще и еще.

Быстро посыпались контракты, все увеличиваясь. Сначала I. Miller, самая крупная сеть обувных магазинов Америки, заполучила его в качестве иллюстратора. Для этого клиента, который платил 20 000 долларов в год, Уорхол создал серию рекламных рисунков. Они появлялись каждую неделю в разделе «Мода и общество» газеты New York Times. Уорхол упорнее всех желал и шел к своей славе.

Образы, намеренно пародийные, со всевозможными украшательствами, выполненными тушью или из золотой бумаги (1956 год), свидетельствовали об изысканной фантазии. Иногда они были выполнены чересчур манерно, часто перегружены маленькими очаровательными и забавными придумками или несли в себе очевидное влияние великого Сола Стейнберга[238] с уклоном в сторону Кокто, а иногда – к Обри Бёрдслею[239].

Маленькие подарки поддерживают дружбу

Этот необычный способ обращения с «продукцией» сначала обеспокоил коммерческую службу I. Miller. Однако вскоре их волнение рассеялось из-за значительного притока клиентов и доброжелательного отношения, с которым были встречены иллюстрации миром моды и рекламы…

Вот так, понемногу Уорхол оказался востребованным: он рисовал обложки для журналов Dance Magazine, Interiors; иллюстрации в сочетании с фотографиями для Avedon; для дома экзотических кожаных изделий Fleming Joffe и иллюстрации для Mademoiselle, Mac Call’s, The Ladie’s Home Journal, Charm, Seventeen; а позднее для The New Yorker, Harper’s Bazaar и Vogue. Также он написал заставку популярной радиопередачи Studio One.

Энди рисовал открытки с пожеланиями, конверты для пластинок, настольные игры, украшения, флаконы духов, футляры губной помады, шампуней, ткани для белья. Он рисовал подарочную оберточную бумагу и картонные коробки. Все! Не важно что…

Помня о том, что сувениры поддерживают дружеские отношения, он заказывал за свои деньги и рассылал в конце года художественным директорам фирм, с которыми работал, портфолио своих предложений, которые смогут «способствовать продажам». Другими словами, художник взял на вооружение принципы середипности[240]. Образцы в портфолио были отпечатаны в количестве двухсот экземпляров, но часто пронумерованы от 1 до 99, возможно, чтобы увеличить их ценность. Это была самая фантастическая нумерация, в которой преобладали экземпляры с присвоенным номером 69.

Одно из самых известных портфолио называется «25 котов по имени Сэм». Чем же оно так известно? Несомненно тем, что рисунки были превосходными, дышали свежестью, оригинальностью, плутовским юмором, а также это портфолио – прообраз его знаменитого стиля egalisateur[241] в те годы.

В других портфолио фигурируют рисунки весьма гнусных парочек, образцы написания букв алфавита, кулинарные рецепты, написанные Сьюзи Франкфурт[242]. Одно из них, выполненное с мягким юмором, называется «В поисках утраченного башмака». В каждом отрывке из сказки или в названии известного произведения какое-нибудь одно слово заменено на слово «башмак».

В начале карьеры обычная обувь воспринималась Энди Уорхолом более чем «личной вещью», она была для него вместилищем жизненного опыта. При их упоминании сразу всплывают в памяти образы звезд: Элвис Пресли, Жа Жа Габор[243], Мей Уэст, Джуди Гарленд[244], Маргарет Трумэн[245], а также первый трансвестит Кристин Йоргенсен[246].

Более или менее приемлемое объяснение увлеченности обувью имеет сексуальную подоплеку. Обувь идентифицируется с личностью, со звездой, и Уорхол, таким образом, совершает бесспорное, хотя и поверхностное, проникновение в таинственный мир звезд.

Энди работает как одержимый начиная с 5 часов утра. Его рука вырисовывает для телепередач солнышки, облачка, дождинки, птичек и бабочек. Для NBC он рисует заставку программы, посвященной самым злободневным темам: «Вопросы, которые задает вся Америка» (1953 год).

Художественные директора все, как один, сходятся во мнении: он работает быстро, схватывает детали и спокойно, без раздражения соглашается переделать работу, если об этом его попросят.

«Мне же за это платили. Я выполнял лишь то, что было нужно. Если меня просили нарисовать ботинок, я его рисовал. Если просили его переделать, я переделывал. Я делал то, о чем меня просили, подправляя и дорабатывая до тех пор, пока не получался нужный результат», – говорит сам Уорхол.

Понемногу пришла известность и появились первые «убийственные отзывы»: его называли «Леонардо да Винчи в изображении обуви».

Пришло, можно сказать, обрушилось признание в среде самых авторитетных персон. В 1952 году он получил приз, присужденный Клубом художественных директоров, за лучшую рекламу в прессе. Также в Hugo Gallery состоялась его первая персональная выставка. В 1954, 1956, 1959 годах Американский институт графических искусств наградил его «дипломами высшей степени». В 1956 году он получил более престижную награду от Клуба художественных директоров, которая вернулась к нему и в 1957, и в 1960, и в 1961 годах.

Он зарабатывал около 100 000 долларов в год. Теперь каждый вечер он ходил куда-нибудь развлечься, ложился спать около трех-четырех часов утра, завтракал в отеле «Плаза», приглашая туда всю компанию своих друзей, чем несказанно их удивлял. Также он стал завсегдатаем кафе Nicholson, о котором Park East Magazine писал как о модном заведении и месте встреч молодых писателей, танцоров и художников. Везде Энди оставлял щедрые чаевые, любил заходить в самые шикарные кафе-кондитерские, и часто весь его дневной рацион состоял из сладостей: шоколадных батончиков и пирожных. Он платил наличными, доставая банкноты из карманов или даже из носка или ботинка, при этом говорил: «Бумажки – это не деньги».

Заказы шли одни за другими, в конце концов их навалилось столько, что он вынужден был взять сначала одного, а чуть позднее второго ассистента: Вито Джалло[247] в 1955 году и Натана Глака[248], который проработал у него до 1964 года. Надо заметить, что Уорхол никогда не говорил о своих помощниках, так что его удивительная работоспособность вызывала всеобщее восхищение.

Натан Глак рассказывал о методе Уорхола. Проведя весь день в New York Times или в редакциях модных журналов, под вечер он приходил домой нагруженный обувью, украшениями, флаконами духов, трикотажем, на которые ему заказали иллюстрации. Задачей Глака было сделать точные, до мельчайших подробностей, рисунки с этих предметов, то есть создать почти макеты. Затем Уорхол подправлял детали или перестраивал композицию всего замысла. Затем рисунок в карандаше переносился на другой лист бумаги – наступал этап blotting[249]. В итоге получался рисунок в прерывистых линиях, так называемых blotted line. Время от времени Уорхол подгонял Глака, подбрасывая ему идеи. «Эта работа меня забавляла», – говорил он.

Этот метод показывает, что именно Уорхол понимал под «работой в команде». Решает, контролирует и выбирает только он, подхватывая при каждом удобном случае любопытные идеи своих помощников. Сейчас он только экспериментирует, чуть позже он заведет свой порядок на «Фабрике». Когда речь заходила об использовании красок, Энди просил ассистентов и всех, кто добровольно соглашался ему помогать, не делать слишком точных мазков.

Даже мать вносила свою лепту. Джулия в самом деле приехала жить к нему в 1952 году, когда он перебирался с 75-й Восточной улицы в квартиру, наводненную крысами. Из-за этого ему пришлось завести сиамского кота – первого из того огромного кошачьего племени, которое позднее разрастется, причем каждого кота мужского пола звали Сэм… Они все фигурируют в портфолио под названием «25 котов по кличке Сэм».

В его доме кошки пользовались абсолютной свободой, как и у Леонор Фини[250]. Это создавало большие проблемы с порядком и чистотой в доме…

Увидев, в какой обстановке и в каком режиме живет ее сын, Джулия пришла в ужас и решила остаться, чтобы ухаживать за своим Энди. Более того, она решила посвятить сыну свою жизнь. Чтобы не терять связь с другими сыновьями, невестками и внуками, она два раза в год будет наведываться в Питтсбург на комфортабельном океанском лайнере…

Обосновавшись в квартире сына, она первым делом повсюду повесила распятия. Джулия ходила за покупками, кормила кошек, стирала и чинила белье, варила супы и готовила сэндвичи для друзей и ассистентов, занятых раскрашиванием заказов, рассказывала им разные истории, пела им чешские песни, поддерживая атмосферу доброты, детской непосредственности и увлеченности, которую Энди всегда умел создать, чтобы способствовать работе своих ассистентов и добровольных помощников… а кроме того, чтобы избежать одиночества и меланхолии. Она сама делала надписи на работах, вместо Энди (он восхищался ее почерком, слегка округленным, со множеством прикрас в виде завитков, росчерков, выглядевших наивно и трогательно). Она не всегда точно воспроизводила текст, из-за чего Энди не мог удержаться от хохота, читая написанное ее рукой «Marlyn Monore» вместо положенного «Marilyn Monroe».

Она заставляла его смеяться, веселила его друзей, но и доставляла некоторые неудобства и порой раздражала, потому что все время напоминала о том, что он родился в бедной семье, не давала забыть о его провинциальном прошлом и трудном детстве.

Ее манера одеваться по-деревенски с непременным головным платком, неспособность выучить английский в том объеме, чтобы свободно общаться с другими людьми, ее немного примитивная философия в глубине души сильно досаждали сыну. В какой-то степени Энди ее стыдился. Так или иначе, но он прятал ее и всегда будет прятать от большинства своих друзей. Но при этом он не мог обходиться без нее, так же как и она – без него. Один манипулировал другим, не отдавая в полной мере себе отчета в том, как они изнуряли себя. В то же время они давали друг другу силы и поддерживали. Никто в жизни Энди так и не занял места его матери. Словно прикованные цепями, они постоянно ссорились и обожали друг друга.

Вито Джалло, его первый ассистент, рассказывал, что в квартире, где жили Энди и его мать, практически не было мебели, а в кухне бок о бок стояли две раскладушки. Телевизор был только черно-белый, который Энди часто смотрел в процессе рисования, сидя на раскладушке по-турецки, положив на колени подушку, а поверх нее лист бумаги. Мать стояла рядом, обутая в тот образец, эскиз которого он делал. Вдруг, не говоря ни слова, она разувалась. Все покатывались со смеху, настолько смешной выглядела Джулия в эти моменты: в доме по старой привычке она ходила босиком…

По-видимому, с Вито Джалло они не говорили об искусстве, только о вечеринках и сексе: кто, куда и с кем ходит, кто с кем спит. Ассистент отмечал, что Уорхол помногу обо всем его расспрашивал, желая знать про него все, даже самые-самые интимные подробности, но сам о себе никогда ничего не рассказывал.

Влияние Мохой-Надя

Время шло, и квартиры, которые снимал Уорхол, при активном вмешательстве Натана Глака стали обставляться красивой мебелью: большой круглый стол и огромная лампа от Тиффани, множество менее ценных предметов, но, попав в дом, они заботливо, со страстью коллекционера, сохранялись. Помимо этого, внезапно и в огромных количествах появлялись всевозможные образцы обуви, кожаных сумок и ремней, украшений, необходимые ему для работы. Они задерживались в доме на день-другой, пока он их рисовал, а потом так же внезапно исчезали.

Энди стал очень известным иллюстратором, и до такой степени перегруженным работой, что ему случалось передавать ассистентам свои инструкции по телефону… как это делал Мохой-Надь в период работы для «Баухауса».

Заметим, что желание «анонимности», назовем это таким образом, заявленное в 1960-х годах, уже десятилетием раньше было негласно установлено. Оно родилось в студенческие годы Уорхола.

Энди Уорхолу были хорошо известны идеи Мохой-Надя, который читал лекции в Чикагском институте и развил их в своей книге «Новый взгляд», вышедшей в 1928 году. Он часто обсуждал их с сокурсниками во время учебы в институте Карнеги. Согласно этим идеям, коллективная работа любой художественной или ремесленной мастерской (как было заведено в «Баухаусе») должна положить конец индивидуальному творчеству личности, покончить с превосходством «гениального художника». По крайней мере, Уорхол с этим постулатом был согласен. Также он разделял мысль Брехта об «эффекте отчуждения» и «эпическом театре».

Например, когда Энди утверждал: «Я считаю, что все должны стать одним механизмом. Я считаю, что все должны быть похожи на всех», он добавлял: «Брехт хотел, чтобы у всех было одинаковое мнение, а я хочу, чтобы все думали одинаково и имели одинаковое мнение».

Тезис повторен почти слово в слово? Конечно. Не будем забывать, что «комитет антиамериканских активистов» только что начал (в 1947 году) «охоту на ведьм» – антикоммунистическую инквизицию в Голливуде, которая вынудила Чаплина к отъезду на жительство за границу (в 1952 году). Главное заключается в том, что обязательство человека, причастного к искусству, на этом с полным правом настаивал Райнер Кроне[251], Уорхол осознавал. Значит, он, согласно своим убеждениям и мыслям, принадлежал тому же самому обществу. Убеждения радикальные, мысли пророческие, если иметь в виду то, что благодаря им произошло в жизни Энди Уорхола.

Обратим внимание, Мохой-Надь говорил в своей лекции, посвященной аэрографии и пневматическому краскораспылителю, что с его помощью «создается гладкая и безличная поверхность, которая увеличивает возможность работы руки художника». Или следующее: «Я так и не смог найти никаких аргументов против широкого распространения произведений искусства, даже тех, что были выполнены серийно. Наивное желание обладать уникальным предметом, испытываемое коллекционерами, ни в чем себя не оправдывает. Оно происходит вопреки удовлетворению культурных потребностей, доступных массовому потреблению». И еще: «Однажды может случиться так, что станковая живопись уступит этой манере визуального отображения (фотографии), полностью механизированного. Живопись и рисование, возможно, сохранят свое историческое значение, но рано или поздно они утратят свое первенство». Без сомнения, Уорхол воодушевлялся такими заявлениями.

В очередной раз не будем считать Уорхола этаким необразованным простачком, неспособным выразить свое отношение к чему-либо иными словами, кроме «вау» и «супер», хотя в период расцвета своего творчества, с 1960-х по 1980-е годы, он намеренно создавал о себе именно такое мнение.

В 1955 году вместе со специалистами по рекламе Энди слишком «перегнул палку» в игре в художника, утверждая даже в текстовом сопровождении своего изысканного портфолио в подарочном исполнении, названного Happy Butterfly Day[252] и предназначенного для Vanity Fair, что «эта папка с рисунками бабочек предназначена для вашего бюро и преподносится вам в дар Энди Уорхолом, чьи работы выставлены во многих крупных музеях современного искусства». Разумеется, в то время это было ложью, зато в 1962 году журнал Art in America избрал его героем своего специального выпуска «Новые таланты». В интервью он представился как «художник-самоучка», что было еще большей ложью. В таком поведении было что-то от игры, что-то от дендизма, но, кроме этого, и точное понимание исторической ситуации, которая изменилась.

Если рассматривать историю в ее развитии, то 1950-е годы были периодом «холодной войны» между двумя державами – США и СССР. Обе обладали одинаковыми возможностями разрушить мир и привести его к апокалипсису или к чему-то похожему. Однако СССР безусловно опережал США в покорении космоса. Известие о том, что на поверхность Луны первым ступил американский космонавт, с энтузиазмом передаваемое всеми средствами массовой информации, не могло подсластить пилюлю: первым человеком в космосе все равно был советский гражданин.

Азию терзала война в Корее, но больше всего волнений было вокруг стремительного роста могущества Китая и сенсационного взлета из полного послевоенного упадка Японии.

В 1953 году умер Сталин. В 1956 году Хрущев на XX съезде Коммунистической партии выступил с яростной критикой основ сталинизма, после чего при участии советских вооруженных сил было подавлено восстание в Будапеште. Коммунистический лагерь впервые столкнулся с внутренним сопротивлением, что в конце концов привело к полному краху коммунистического строя.

Обескровленная Европа зализывала свои раны. Суэцкий кризис, разразившийся в 1956 году, утвердил окончательно превосходство Америки влиять на мировые процессы и отступление Англии и Франции на вторые позиции. Отголоски этого нового положения в мире не преминули сказаться, и достаточно серьезно, на сфере искусства.

Но в это время произошли и другие потрясения, более глубокие, более скрытые – в работе. Уорхол, обладающий более чуткой и быстрой реакцией, чем другие, понял, что анализирует Перри Андерсон[253] в книге «Современность и революции»: «Вторая мировая война прервала современное движение. После 1945 года старый полуаристократический или аграрный порядок и вытекающие из него следствия исчезли во всех странах. Буржуазная демократия стала всеобщей. С того времени некоторые определяющие связи с докапиталистическим прошлым оказались разорваны. Тогда как “фордизм”[254] набирал силу. Серийное производство и массовое потребление трансформировали, по американскому образцу, экономику Западной Европы. Никто больше ни секунды не сомневался в том, какой тип общества поддерживала эта технология: установилась всеобщая индустриальная капиталистическая цивилизация и все парализующая стабильность».

Беньямин Бухло[255] цитирует этот отрывок в эссе об Уорхоле «Негабаритное искусство Энди Уорхола». Начинается оно такими словами: «Эта цивилизация создаст ситуацию, при которой массовая культура и высокое искусство будут стремиться максимальным образом сблизиться, что приведет к интеграции высокого искусства в сферу культурных индустрий».

Неплохой выход. Разделяя эту точку зрения, Уорхол все чаще начинает использовать средства механизированной репродукции, вследствие чего упраздняется понятие «автор», а в силу вступает «производитель».

Однако не будем игнорировать другие причины, подтолкнувшие Энди на переход к репродукциям – успех такого эксперимента и последовавший за ним заказ.

В этот период Уорхол применил технику, которую назвали «эффект промокашки». Иногда он использовал настоящие штемпели, вырезанные на резиновой основе, а иногда пробовал работать в стиле переводных картинок. Художник вручную делал эскиз, намеренно небрежными, отрывистыми линиями, на них накладывал промокательную бумагу или лист картона, чтобы получить отпечатки. Они и составляли основу итоговой композиции. Желая разнообразить свои приемы, Уор-хол в качестве матрицы или основы применял то стекло, то прозрачную бумагу. На водоотталкивающей бумаге он рисовал карандашом набросок, затем обводил его тушью или чернилами и смачивал весь лист. Пока рисунок не высох, прикладывал к нему другой лист. Этот первый «отпечатанный» лист представлял собой оригинал.

Критик Марко Ливингстоун, автор работ о поп-арте и, в частности, об Уорхоле, предпочитал называть работы, выполненные таким способом, «монотипами». «Главным образом, – писал он, – Уорхол начинал с карандашного рисунка на бумаге, не впитывающей воду, иногда копируя или калькируя выбранный образ с фотографии. Затем он аккуратно – край в край – прикладывал другой лист бумаги, с более впитывающей структурой, причем делалось это в несколько этапов. Часть контуров он обводил старой перьевой ручкой, заправленной китайскими чернилами. Пока чернила не высохли, накладывал на изображение, крепко прижимая к нему, второй лист бумаги. После этого процедура повторялась, уже с другой частью обведенных контуров – и так до тех пор, пока весь рисунок полностью не отпечатается на втором, впитывающем, листе бумаги».

Что мне кажется здесь наиболее интересным, так это не только полная путаница в определении, где – оригинал, а где – копия, но еще их обмен ролями, потому что первенство на самом деле отдается экземпляру, полученному в результате отпечатка.

Если разбираться, то эти методы представляют собой механическое воспроизведение, множественное повторение кустарным способом одного и того же рисунка.

«Я обожаю работать для рекламы, – признавался Уор-хол. – Мне говорят, что и как нужно сделать. Я всего лишь перевожу эти распоряжения в рисунки, после чего получаю вердикт – да или нет. Самое сложное, это когда нужно выдумывать что-то самому. Вещи совершенно лишены вкуса, а их необходимо продать. Когда я думаю, кого бы я хотел видеть ответственным за все, то прихожу к выводу, что это директор. Директор говорил бы мне, что именно следует рисовать. Это сильно облегчило бы работу».

Маршалл Маклюэн[256] в работе «Понимание медиа» (тогда писали еще без префикса масс-, как делают сейчас) отмечал: «Некоторые авторы убеждены, что графическая революция заменила в нашем культурном пространстве личные идеалы на общественные, из чего следует, что фотография и телевидение привлекают нас, отрывая от личной точки зрения и алфавитного порядка, чтобы ввести в сложный и многосоставной мир коллективного образа. Именно так действует реклама. Вместо того чтобы делиться с нами личной точкой зрения и взглядом на жизнь, авторы рекламы предлагают нам готовый образ жизни, который желаем либо всеми, либо никем».

Задержимся ненадолго на определении образа, как его понимают в рекламе. «Обеспеченные значительными бюджетными средствами, – продолжает Маклюэн, – рекламные художники постепенно трансформировали банальное объявление в образ – в икону современного искусства».

Поллок – герой

А другие художники? Кто ищет, а потом яростно спорит о сюжетах, поступках, выражении своего «я», об искренности, о своих эмоциях, о рассудке и безрассудстве? Кто выставляет свои работы в галереях, в основном кооперируясь, примыкая к более молодым художникам, которые, как правило, берут организацию и проведение выставок в свои энергичные руки? Кто пока только мечтает об участии в выставках, захаживает в мастерские, расположенные в окрестности 10-й улицы? Кто устраивает вечеринки и ходит по пятницам в клуб и напивается допьяна в Cedar Street Tavern? Где все они?

Поллок – герой, он окончательно вырвал американское изобразительное искусство из-под европейской опеки, буквально растер в порошок кубизм, утвердив плоскостность и материальность холста с переплетающимися линиями, с потеками краски, которые, кажется, выходят за пределы холста или вообще не привязаны ни к какому центру. Это, пожалуй, больше, чем разноцветные ручейки, воплощающиеся физически в уникальную картину. «Произведение должно не иллюстрировать, а выражать чувства», – сказал сам Поллок. Правда, после периода интенсивной творческой активности в 1947–1951 годах как-то стремительно выдохся. В 1953 году на короткое время ему удалось воспрянуть духом и создать замечательную серию «Голубое поле». Затем вновь настал период творческого упадка, из которого он уже не выбрался и в 1956 году умер.

Де Кунинг вместе с Поллоком считается знаковой фигурой Нью-Йоркской школы, в 1950-е годы воплощает в себе, с точки зрения критиков авангардного искусства и наиболее активных современных художников, стиль action painting. Для последователей этого стиля рисования это одновременно испытание и сражение. В нем есть основательность и стихийность. Эмоция целиком сосредоточена в интенсивности течения струйки краски – доказательство подлинного, неконтролируемого «я». Годы спустя, после сменявших друг друга периодов горячности и охлаждения, Де Кунингу удалось прийти к некоему поведенческому образу – синтезу спонтанности и обдуманности, неистовствуя в уравновешенном экспрессионизме, что оказало известное влияние на молодого художника.

Конец 1950-х годов был отмечен наличием двух течений, определивших свое время. С одной стороны, это color field[257] – направление, в котором большим влиянием (все еще) пользовался Гринберг и двое известных художников, начинавших как абстрактные экспрессионисты, но избегавших примыкать к какому-либо определенному направлению – это Барнетт Ньюман и Марк Ротко. С другой стороны, жаждущая перемен молодежь периода «культуры юных», скверные мальчики, появившиеся в конце 1950-х годов, их воспринимали как postpainterly[258], или неодадаистов, с вызывающими манерами, со вспышками язвительно-уничижительного смеха. Они приговорили к забвению романтическое искусство, отдавали приоритет эмоции, сверхактивному выражению своего «я», случайности и непредсказуемому потоку краски, склонялись к маньеризму и провозглашали приход нового. Это было стремительно развивающееся поколение обезличенных и отстраненных художников. Двое наиболее ярких представителей этого лагеря pre-pop – Джаспер Джонс и Роберт Раушенберг. Оба лидера тяготели к абстракции, привлеченные философией и мистицизмом.

В конце 1940-х годов и далее Ротко принялся рисовать, придерживаясь одного и того же принципа: на холсте, почти всегда вытянутом в высоту, изображается один или несколько, друг над другом, прямоугольников, прорисованных от правой кромки до левой. Кажется, что цвета здесь нет вовсе, но пространство живет в напряженном взаимодействии с фоном. Затушеванные грани прямоугольников словно плывут в глубине цветового пространства и не дают формам зафиксироваться на холстах, из-за чего их высота кажется значительно увеличенной. Ротко вовлекает зрителя в круг света, исходящего от его картины, а цветные прямоугольники, кажется, скрывают в себе чье-то таинственное присутствие. В то же время при сложном движении притягивания-отталкивания создается впечатление, будто поверхность холста распадается.

Барнетт Ньюман довел до крайности color field. Начиная с 1950 года и до конца своей жизни, в 1970 году, он рисовал, так же как и Ротко, следуя единственному и одному и тому же принципу: почти всегда вертикальные полосы, которые делят широкое цветное поле. «Своей кистью я утверждаю пространство, – говорил он, впрочем, добавляя: – Вместо того, чтобы работать с фрагментами пространства, я работаю с целым, всеобъемлющим пространством». Вертикальные полосы, знаменитые «молнии» создают эффект разлома единообразного в цветовом решении фона и определяют пропорции живописной плоскости, которой они придают движение и объем. Великолепно!

Влияние Барнетта Ньюмана на молодых художников в конце 1950-х годов было огромным, даже несмотря на то, что глубинная мысль была развернута в сторону чистого формализма, интеллектуализма и чувствительности. Дело в том, что формализм и весьма двусмысленный идеал «чистоты» безраздельно властвовали над умами в те годы. Критик Клемент Гринберг одним только словом создавал и разрушал репутации, с агрессивной нетерпимостью навязывал свой вкус и манеру видения современного нью-йоркского искусства, постепенно внедряя ее в сознание всего мира. Не допускавший иных мнений и не всегда справедливый в оценках, Гринберг имел в спорах об искусстве такой вес и влияние, каких не было ни у какого другого критика послевоенного периода. Он поддерживал мнение о том, что «зрительно воспринимаемое искусство должно намеренно ограничивать себя лишь визуализацией, не прибегая к другим категориям знаний, приобретаемых различными опытными путями». Он так жестко отстаивал эту позицию, что начался ропот против установившегося диктата. Однако любое несогласие отступало под его хлесткими ударами.

Сложившаяся обстановка была настолько напряженной, озлобленной и взрывоопасной, а положение критика настолько амбициозно-подавлявшим, что разрубить этот узел мог только художник, чья карьера никак не зависела от движения бровей Гринберга. Этим оппозиционером стал Марсель Дюшан.

Справедливости ради надо отметить, что Дюшана, окруженного толпой единомышленников, Гринберг оценил высоко. Именно Дюшан основал оппозиционный лагерь в той нездоровой атмосфере. К нему примкнули Джон Кейдж[259], Мерс Каннингем[260], Джаспер Джонс и Роберт Раушенберг.

На стороне Гринберга остались критики Розалинда Краусс[261], Барбара Роуз[262], Майкл Фрид[263], Уильям Рубин[264]и художники Карл Андре[265], Дональд Джадд, Роберт Мор-рис[266], Роберт Смитсон и один новичок в их кругу – Фрэнк Стелла[267]. «Единственное, чего я хочу от своих картин и от себя, – говорил он, – это увидеть, схватить идею целиком, не отвлекаясь на мелкие детали, ничего больше… То, что вы видите – это лишь то, что вы видите». Стелла отказывался видеть трансцендентальную реальность вне картины или в ее глубине, чем очень увлекались европейцы. Он сосредотачивался на рисовании, как на процессе, «полагая, что так он всецело отдается зрительным ощущениям». Антипатия Дюшана к «искусству, повторяющему изображение на сетчатке глаза», разумеется, шла вразрез с этим кредо.

Дюшан, Джаспер Джонс восхищались его смелости «выйти за рамки отображения пойманного взглядом момента, провозглашенного импрессионистами целью изобразительного искусства, чтобы отвоевать свою нишу, где речь, идея и образ ви́дения находятся в тесной взаимосвязи». Отказ от изображения того, что видит глаз, неизбежно должно повлечь за собой рождение одного из видов концептуального искусства.

«Меня интересует идея, а не видимый результат», – говорил Дюшан немного позднее, в 1963 году. «Я хочу вернуть живопись на службу разуму. Разумеется, моим работам тут же приписали ярлыки “интеллектуализма” и “надуманности”. В действительности же я хотел найти свое место, насколько можно удаленное от живописи “приятной” и “чарующей” физические чувства зрителей». Далее он добавляет: «Пикабиа[268] был намного умнее большинства моих современников. Остальные выступают за или против Сезанна. Никто не задумывается о том, что в его картине, помимо зрительного эффекта, существует кое-что другое, сверх физического восприятия». И еще: «Дадаизм – высшая точка протеста против физического духа живописи. Это метафизическая позиция. Она интуитивно и в то же время сознательно смешивается с “надуманностью”. Это что-то вроде нигилизма, к которому я до сих пор испытываю большую симпатию. Это один из способов выйти из рассудочного, аналитического состояния – избежать влияния на себя близкого окружения в настоящий момент или прошлого: уйти от клише, освободиться от предрассудков. Бессодержательность дадаизма обладает целительной силой».

Немного позднее он облек свои размышления в формулу: «Вот направление, по которому должно двигаться искусство: интеллектуальная выразительность выше, чем чувственная выразительность».

Устраивались выставки Ньюмана, Морриса, Капроу[269], Олденбурга[270], Джима Дайна[271]. Эти события, которые в то время могли быть приняты за срежиссированные действия, вдохновлялись теориями и опытом американского композитора Джона Кейджа.

Еще было такое течение современного искусства «Флуксус»[272] с его «представлениями», составленными из действий преимущественно забавного, развлекательного характера, с использованием самых неожиданных и удивительных предметов. «Это что-то вроде шоу Спайка Джонза[273], с хохмами, играми, водевильными приемами – на фоне музыки Кейджа и декораций Дюшана», – определил Джордж Мациюнас[274], один из вдохновителей и самый активный участник данного движения.

Одним из выразительных методов был body art, то есть композиция, в которой главным объектом было человеческое тело, здесь преуспел Вито Аккончи[275], но первопроходцем был Дюшан. Стоит вспомнить тонзуру в форме звезды на его темени, которую Ман Рэй[276]документально запечатлел на фотографии, или разные превращения с помощью переодевания и макияжа в женский персонаж по имени Роза Селяви[277]. Стратегия Дюшана состояла, по мнению Ирвинга Сандлера[278], в том, чтобы «сделать из самого себя художественный объект (ничего при этом не “делая”, то есть не выполняя никакой работы, необходимой для получения шедевра), подчеркнуто не выявляя индивидуальное психологическое состояние. Уорхол очень близок к этому».

Но Гринберг, смотревший в корень, признавая за Дюшаном создание двух или трех безусловных шедевров, к которым он относил «Большое окно», доказывал, что художник не только исчерпал все возможности авангардизма, где он не сумел стать объектом для подражания, но и посредственность Дюшана как художника привела к тому, что он бросил рисование, и его отрицание искусства, воспроизводящего отображение на сетчатке глаза, есть не что иное, как досада. Каждый лагерь обвинял других в приверженности «академизму». Как всегда.

Но это не важно. В воздухе чувствовалось недовольство, и молодые художники junk culture[279], близкие по духу к Джону Кейджу или Дюшану, буквально «прогрызали» себе дорогу в искусство.

Включая такие элементы жизни, как обертки, автомобильные покрышки, чучела животных, бутылки кока-колы и тому подобное, помещая их на холсты с грубо, неряшливо, экспрессивно наложенными цветными грунтовками в так называемой манере «живопись действия», с пятнами краски, изломанными предметами, Раушенберг, одаренный ребенок, таким образом создавал комбинированные картины, которые были не только ядовито-ироничными комментариями к абстрактному экспрессионизму, но и местом разрыва реальности, существующим «между искусством и жизнью». С холодком, натяжкой, усмешкой это можно отнести к дадаизму. Раушенберг – это взрыв энергии и молодости.

Он обязательно вставлял в свои картины, объекты, «комбинации» что-то ошеломляющее, фрагменты, имеющие актуальное значение: фотографии учреждений, журнальные портреты Кеннеди, фотографии первого человека на Луне. Раушенберг творил искусство в настоящем, что окажет огромное влияние на поп-арт.

Раушенберг начал свою карьеру с откровенно непочтительного поступка, стерев с холста картину де Кунинга – центральной фигуры абстрактного экспрессионизма. Джаспер Джонс, например, получил первую известность, уничтожив собственные работы, сделанные им в молодости. В 1955–1958 годах его первая серия «мишеней» и «флагов», выставленная у Кастелли, произвела эффект разорвавшейся бомбы и принесла ему скандальный успех. Почему? Потому что озадаченные зрители размышляли перед этими плоскими объектами, нарисованными в технике энкаустики[280], «что же здесь изображено», что же это значит. Картина идентифицируется с флагом, привычным, хорошо знакомым объектом, а может, произведение выполнено новым методом ready-made[281], просто изображение флага или абстрактно геометрическая картина. Возникает замешательство, чувство неопределенности, это подогревает интерес к картине, до этого момента никому не известной, продлевает состояние недоумения, которое приводит к удивлению и восхищению.

Тем более в тот момент, когда в обычных условиях различие между обычным объектом и объектом искусства уменьшается и даже стирается совсем, художник наносит несколько мазков тонкой кистью, тем самым подтверждая живописность своей работы. «Когда становится понятным, что вопрос “Это флаг или картина?” останется без ответа, поскольку он никого не интересует, взгляд зрителя открывается для поп-арта», – писала Люси Липпард[282]. Критик официально упрекает Джаспера Джонса в отсутствии в его картине искусства.

Читая эти строки, понятно, что эта картина очень грамотно, долгое время и во всех тонкостях продумана, после чего исполнена со знанием дела. Однако существует идеологическое давление на сознание, которое подчас мешает просто смотреть и видеть. В то время настоящая живопись принадлежала абстракционизму. Поворот, пусть даже еле заметный, в сторону (речь идет о флаге и хорошо узнаваемой мишени) характеризовался как пассеизм, неадекватность, неуместная выходка. Но в работах Джаспера Джонса идет речь о возврате интереса к фигуративности? Может быть, в первую очередь ставится вопрос об использовании банальных объектов в качестве антидота к сложному языку жестов, стремлению к возвышенному, чем насыщали искусство предыдущие поколения, и нет речи о «возврате к фигуративности»? Может быть, это способ глубже сконцентрироваться на фактическом искусстве, чем в великолепное время Гринберга?

Художники были ошеломлены тем, что предмет на картине воссоздан в мельчайших подробностях, без каких-либо интерпретаций, словно это не картина, а найденный предмет, а если более точно, то это мастерски изготовленная копия предмета, сделанная человеком.

Социолог Жан-Пьер Келлер замечал, что, накладывая на живописное изображение тканевый флаг, Джаспер Джонс «отказывает флагу в статусе представительского характера», а отказ от любого иллюзионизма, с другой стороны, отрицает реальность объекта.

В критической статье, опубликованной в Art News и посвященной первой выставке Джаспера Джонса в галерее Лео Кастелли, Ф. Портер очень справедливо заметил в отношении этих флагов, что символичность их размеров оттеснена на второй план процессом разглядывания. Немного позднее Роберт Розенблум[283] скажет, что «Джаспер Джонс удивляет зрителей в первую очередь тем, что вынуждает их, возможно впервые, изучать внешние свойства до банальности привычного объекта, рассмотреть который у них никогда не хватало времени».

Но это еще не все: в те годы (около 1958-го) все возрастающим интересом пользовалось коммерческое «сырье», именно из-за своей банальности. Этот ажиотаж подогревался довольно категоричным презрительным отрицанием выражения любых чувств и человеческих слабостей.

Видел ли все это Уорхол? Без сомнения.

Впрочем, первые свои картины в стиле поп он рисовал именно в то самое время или немного позднее, но поскольку в большинстве своем они использовались для оформления витрин, в мире искусства его работы не вызвали бурных эмоций, что было бы при других обстоятельствах.

Уорхол познакомился с Раушенбергом и Джонсом, работая рекламным художником в тех же магазинах, особенно у Тиффани и Бонвитт Теллер. Если для Уорхола этот род занятий гармонично вписывался в его рекламную деятельность, то Раушенберг и Джонс скрывались за псевдонимами, поскольку «настоящие» художники осторожно сохраняли безопасную для своего авторитета дистанцию, работая с рекламой. Они проявляли к ней интерес лишь тогда, когда хотели поправить свои финансовые дела.

Их отношения с Уорхолом нельзя назвать сердечными, и они никогда таковыми не станут. Энди всегда считал, что они его презирают, и нельзя сказать, что это было совершенной неправдой. Они упрекали его в том, что его подход к искусству был слишком коммерческим, кроме того, неприязнь вызывала его бросающаяся в глаза изнеженность в манерах и поведении.

Сам же Уорхол ими восхищался, и не только потому, что в 1957 году они все вместе выставлялись у Лео Кастелли, а в 1958-м двадцативосьмилетний Джаспер Джонс в один день стал известен всему миру, благодаря «Мишеням»[284], тут же купленным МоМА, а иллюстрации которых напечатал журнал Art News, но еще потому, что это бездушное искусство, одновременно фигуративное и концептуальное, было ему близко, именно тогда он почувствовал в нем свое призвание. Джаспер Джонс поразил ту цель, к которой Уорхол мечтал приблизиться на этой выставке, такой авторитетной, противоречивой и важной, которая решительно добавила еще одну памятную дату в историю изобразительного искусства.

Однако с некоторых пор, скажем с начала 1952 года, кое-кто другой начал занимать мысли Уорхола. Им оказался Трумен Капоте – молодой успешный актер, уроженец Юга. Он начинал как танцор на прогулочном судне, курсирующем вверх и вниз по Миссисипи. В 1948 году он опубликовал роман, который тут же взметнул его на вершину славы, «Другие голоса, другие комнаты». Книга вышла на французском языке в следующем году в издательстве «Галлимар» при содействии Мориса Эдгара Куандро[285], в переводе получившая название «Дома с привидениями». До этого в журналах печатались его бесконечно волнующие рассказы, такие как «Ночное дерево», «Закрой последнюю дверь» и «Мириам», получивший премию О. Генри.

Уорхол заинтересовался фотографией писателя, помещенной на обложке книги. Он загорелся желанием проиллюстрировать все тексты Капоте и начал искать возможность познакомиться с ним с таким напором и страстностью – буквально забрасывал его огромным количеством писем и рисунков, – что молодой Трумен растерялся, испугался и предпочел избежать общения. Уор-хол его преследовал, поджидал у дверей дома, у входа в клуб, где писатель был завсегдатаем, следовал за ним по улицам. Это обернулось навязчивой идеей.

Он даже осаждал мать писателя, которая однажды вечером, когда сына не было дома, поддавшись на уговоры и лесть, пригласила Уорхола в святая святых – в квартиру, где она жила с сыном. Они разговаривали о нем, о ней. С тех пор он звонил каждый день, по нескольку раз в день. В конце концов терпение у женщины лопнуло, и она резко попросила оставить их в покое. Разочарованный Уорхол перестал звонить.

Большинство исследователей видят в этом эпизоде только лишь подтверждение тому, что художник страстно желал снискать восхищение своей персоной у знаменитостей. Не искал ли он встречи в то же самое время с Сесилом Битоном[286]?

Нужно увидеть ту необычную фотографию Трумена Капоте, так «зацепившую» Уорхола. На ней писатель выглядит таким еще ребенком, таким невинным и в то же самое время таким порочным человеком, которого еще преследуют призраки юности. Нужно прочитать Трумена Капоте, чтобы понять, что тяга Уорхола к нему – явление совершенно другого порядка. Возможно, частично это была влюбленность: в молодости он был красив (фотография Картье-Брессона[287] запечатлела его на фоне тропических растений), ну, по крайней мере, привлекателен. Более глубоко чувствующий Уорхол узнал самого себя в том ребенке, каким был Капоте, живший с тремя тетями, причем с одной из них у него была общая комната, и он вынужден был до раннего утра слушать ее жуткие истории об убийствах и одиночестве. Впечатлительный ребенок просыпался ночами, обливаясь слезами от приснившихся кошмаров. Его романы и рассказы станут действенным средством освобождения от злых духов.

Персонажи в его произведениях загадочны, не имеют возраста, определенного пола, складывается впечатление, что они повинуются какой-то тайной силе, блуждают в мирах, пронизываемых голосами, криками, немыслимыми звуками, они страшно одиноки, они отчаянно ищут защиты, утешения и ласки.

«Произведения Трумена Капоте, – писал Морис Куандро, – полны безнадежности и грусти, которые ввергают читателя в еще большее смятение, потому что в этих строках, внезапно, промелькнет шаловливая улыбка, выдавая крайнюю молодость автора (…). Смешение зрелой мудрости и искренней наивности – вот чем привлекает творчество Трумена Капоте».

Становится понятным, что Уорхол видел параллели между своей жизнью и жизнью чудо-мальчика: более чем доверительные отношения с тетей или матерью, которые им открыли мир, где везде царит воображение, привили вкус к шутке, научили изобретательности, умению балансировать между мудростью и наивностью, оставили в наследство глубокое одиночество, несмотря на внешний успех и динамичную светскую жизнь, показушную гомосексуальность… Вот такая обстановка, вот такое окружение.

На фоне этого поднявшегося волнения в художественных и литературных кругах что делал сам Уорхол? Как он на это реагировал? Он зарабатывал деньги. Много денег! Ему удалось вскочить на полном ходу в поезд социального успеха. Он приобрел уверенность. Он анализировал ситуацию. Он изучал реакцию профессионалов и публики.

Но десять лет – срок долгий, а прошлое, о котором он изо всех сил старается забыть, было, без сомнения, нелегким… Давайте представим эти десять лет, когда Уор-хол стал известным коммерческим художником, востребованным и высокооплачиваемым. Что случилось в эти годы, вписалось в логическую цепочку приобретения опыта художником? Произошло окончательное превращение успешного мальчика от рекламы в художника…

Невозможно понять Уорхола как художника, если все время удивляться тому, что он вышел из «стиля Кокто», неестественного и вырождающегося, но чрезвычайно отчетливо просматриваемого в его первых картинах в стиле поп, выполненных, впрочем, довольно грубо. Стиль упаднический, украдкой вернувшийся к нему в конце жизни, когда вновь появляется живопись в его работах, можно сказать, самых слабых. Дело в том, что художнику часто приходится подавлять свои наиболее индивидуальные качества или характерные приемы, по которым его легко узнать, чтобы, поднявшись над талантом, приблизиться к тому невыразимому, к чему он стремится всем своим существом. Пикассо – превосходный рисовальщик, но, создавая произведения розового периода, не подражал ли он стилю Тулуз-Лотрека? Мастер проявляется в известности, искусство – нет. Напротив. Недальновидный простачок пускается в авантюру, работая в неизвестном, не подогнанном к какой-либо формуле стиле.

Возвращаясь к Уорхолу, можно сказать, что он тоже, только под другим углом, рассматривал вопрос перехода от рекламщика к настоящему художнику. Неслучайно во время этого длительного периода обучения премудрости, как стать знаменитым, Уорхол увеличил количество своих выставок. Шесть персональных экспозиций в различных галереях и одна коллективная – в MoMA.

С 16 июня по 3 июля 1952 года прошла его первая персональная выставка. «Энди Уорхол: Пятнадцать рисунков на темы произведений Трумена Капоте» в галерее «Хьюго» в Нью-Йорке. Трумен Капоте пришел на выставку вместе с матерью и проговорил около получаса с художником. Уорхол был на седьмом небе от счастья, но не продал ни одной своей работы…

Октябрь 1954 года: персональная выставка, представляющая листы тонкого картона, на которых Уорхол сделал надрезы, после чего сложил эти листы в виде разнообразных объемных геометрических форм. Получившиеся формы он окунул в смесь воды и масла, они стали похожи на «кусочки мрамора». На них он нарисовал лица юношей, кнопками прикрепил к стенам. Нью-Йорк, галерея «Лофт».

С 14 февраля по 3 марта 1956 года: персональная выставка Drawing for a boy book by Andy Warhol[288]. Галерея «Бодлей», Нью-Йорк.

C 23 апреля по 5 августа 1956 года: первая коллективная выставка в нью-йоркском Музее современного искусства (МоМА). Уорхол выставил рисунок обуви (сапога).

С 3 по 22 декабря 1956 года: персональная выставка The golden slipper or shoes in America[289]. Галерея «Бодлей», Нью-Йорк.

С 2 по 25 декабря 1957 года: персональная выставка A show of golden pictures by Andy Warhol[290]. Галерея «Бодлей», Нью-Йорк.

С 1 по 24 декабря 1959 года: персональная выставка Wild raspberries[291]. Галерея «Бодлей», Нью-Йорк.

Большинство упомянутых выставок представляли собой занятные и милые экспозиции, попасть на которые стремилось все модное гей-сообщество. Уорхол позволил «склонностям» своей публики увлечь и себя, однако впоследствии он научился держать эти склонности под контролем, не сумев от них избавиться. Теперь он предстал перед зрителями иллюстратором, уже знавшим себе цену, с глазами настороженной лани, без зрачков, но с очаровательной улыбкой, предъявляющим публике свои рисунки, выполненные в «стиле Кокто». На них в как бы схематичных нетвердых линиях изображены нарциссоподобные юноши.

Экспозиция галереи «Лофт» в современном выставочном зале, расположенной в доме 302 на 45-й Восточной улице, представляла его работы, выполненные в наиболее экспериментальной манере, с несколько игривым уклоном.

Но Уорхол понимает, а может, проверяет догадку, сделанную им ранее, смысл которой в том, что если ты известен обществу как коммерческий художник, ни одна более или менее солидная галерея не заинтересуется твоими работами. Вспоминал ли он в тот момент, как на одной из лекций в Технологическом институте Карнеги им сообщили мнение баухауса, который ни в коей мере не отделял коммерческое искусство от большого? Может быть. Он также констатирует факт, что его друг Перльштейн, над которым всегда подшучивали остряки-однокашники, умудрился выставиться в галерее «Танажер». Это кооперативная галерея – одна из многих существовавших в то время в Нью-Йорке, но в артистической среде считалась весьма престижной. Ему самому так и не удалось там выставиться: портреты юношей неземной, эфемерной красоты интересовали лишь такие галереи, как «Бодлей» и «Серендипити». В утонченном Нью-Йорке 1950-х годов вы могли быть геем сколько угодно, но при одном условии: гомосексуализм вы оставляете за рамками своей профессиональной деятельности. У Джонса и Раушенберга, которые также были геями и вышли из круга коммерческого искусства, не было таких проблем, как у Уорхола. Вопрос в точке зрения и в имидже. Уорхолу это еще припомнится.

Выставка в нью-йоркском Музее современного искусства (МоМА) – пусть он представил для нее только один рисунок сапога – была наиболее значимой для него из всех, в которых он в то время принимал участие. На ней он на самом деле оказался в одном ряду «настоящих художников» и понял, какая пропасть разверзлась между его мечтой и реальностью. Конечно, он выставлялся в МоМА, но как иллюстратор-рекламист.

Шок оказался весьма болезненным, но и благотворным. Уорхол осознал, что в его распоряжении есть время, чтобы начать все сначала. Но сначала нужно решить некоторые проблемы личного характера, затрагивающие сердце и физику тела.

Во-первых, кожа и ее пигментация: они мучили его с самого детства. Кожа шелушилась и была покрыта прыщами. Нос, считал он, всегда слишком красный и чересчур большой. Энди боялся, что его будут сравнивать с комическим персонажем Уильяма Клода Филдса[292]. Он решил исправить этот недостаток. В 1957 году Энди ложится в госпиталь Святого Луки для прохождения курса лечения: на все лицо наносится замороженное косметическое вещество, после чего с помощью абразивного материала производится глубокий пилинг. После такого лечения следовало было пробыть в госпитале две недели. Он ожидал, что отвратительные струпья и прыщи пропадут.

По крайней мере, так он говорил об этой проблеме в книге «Моя философия от А до Б». Что касается раннего облысения, Энди старался скрыть его, сначала нося шляпы, а позднее купив шикарный классический парик. Но очень быстро он сменил его на другой, сделанный более искусно, с длинными прямыми волосами светло-пепельного цвета. Известный прием скрыть проблему, отвлекая внимание посторонних на что-то другое, в данном случае на прическу, что для него было сделать проще всего.

В своей книге между правдой и вымыслом он говорил: «Если у вас большой нос, гордо задирайте его кверху, если у вас прыщ – наносите сверху мазь таким образом, чтобы заставить его однозначно исчезнуть. Вот так! Я мажу прыщи мазью! Вся разница в количестве».

Когда Уорхол решил носить парик пепельного цвета вместо белокурого, который ему шел гораздо больше, он в своей обычной парадоксальной манере объяснил это: «Так никто не может догадаться о моем возрасте. С пепельными, почти седыми волосами я оказался в выигрыше: старческие проблемы для меня решать было намного проще, чем проблемы молодежные. Все удивлялись тому, как молодо я выгляжу, и я мог позволять себе разные выходки, эксцентричные или старческие, и никто ничего не осмеливался мне сказать, а все из-за цвета моих волос…»

Что касается чувств, то он увлекся Чарльзом Лизанди, молодым художественным директором, театральным декоратором и ассистентом Сесила Битона. Они познакомились в 1954 году, и Уорхол романтически страстно влюбился. До такой степени, что в Нью-Йорке находили инициалы CL повсюду – в рекламе I. Miller в газете New York Times, в витринных плакатах большого универмага Bonwitt Teller, нарисованные Уорхолом, который добавил его в концепцию своего портфолио, представлявшего рисунки разноцветных взъерошенных котов. Именно Лизанди принадлежала идея назвать портфолио «Двадцать пять котов по имени Сэм и один голубой котенок», хотя в нем было только шестнадцать котов.

Уорхол считал себя безобразным и был просто уверен в этом из-за проблем с кожей, из-за постоянно высыпающих прыщей, но в то же время он понимал, что обладает неповторимой индивидуальностью, профессиональным успехом, юмором. Эти качества усиливают его обаяние, а значит, он может нравиться.

Однако если Чарльз Лизанди признал себя соблазненным в духовном плане, то пойти в отношениях дальше он не захотел. Но это не помешало Чарльзу и Энди совершить вместе кругосветное путешествие: Сан-Франциско, Япония, Тайвань, Гонконг, Индонезия, Камбоджа, Таиланд, Индия, Флоренция, Париж, Лондон, Дублин, Нью-Йорк. Впервые художник выехал за пределы Америки. Совершенно неожиданно он обнаружил в себе призвание путешественника, он стал обожать поездки. После этого турне Энди стал много путешествовать. Однако его не сильно увлекали музеи, даже во Флоренции. Свои впечатления от них он выразил тусклыми возгласами «вау» и «супер», которыми обычно маскировал скуку и равнодушие.

По возвращении Энди попросил Лизанди представить его Сесилу Битону, он давно мечтал с ним познакомиться. Молодой человек заставил себя немного поуговаривать, но в конце концов согласился. После знакомства Энди и Сесил виделись часто.

С Эдвардом Валловичем, молодым фотографом, он познакомился в 1956 году через посредничество Ната-на Глака, и страсть оказалась взаимной. В связи с этим в Уорхоле обнаружилась одна черта характера, которая постоянно удивляла окружение: холодность или даже суровость, проявляемая им в тех случаях, когда личные отношения так ли иначе выходили за отведенные им рамки и начинали влиять на его карьеру, любое другое занятие, имевшее для него важное значение. Дэвид Бурдон пересказывает следующий анекдот: Эдвард в равной доле снимал квартиру с братом Джоном. В 1958 году Эдвард ложится в клинику лечиться от алкоголизма. Джон обращается к Уорхолу, чье финансовое положение в то время было весьма благополучным, с просьбой одолжить ему 500 долларов. Уорхол просит время на раздумье. Через несколько дней он отвечает, что его агент отказывается выдать такую сумму.

Открытие телефона

В то время Уорхол предавался распутству. Пользуясь репутацией модного художника, ему не составляло труда уговаривать приглянувшихся юношей приходить к нему в студию позировать. «Мне хотелось бы нарисовать ваши ступни», – говорил он, и они почти всегда приходили. Уорхол рисовал их ступни в замысловато-эротических комбинациях. Очевидно, ступни ног имели для него эротическую притягательность.

Несколько раз он просил своих моделей, так приятно понятливых, обнажиться полностью. Тогда художник рисовал их ягодицы, их пенисы, и всегда с юмором.

Также он открыл телефон. Для Уорхола, который ненавидел спать в одиночестве, но, с другой стороны, испытывал ужас от перспективы делить постель с кем бы то ни было, телефон был идеальным компаньоном в кровати. Он часами говорил по телефону, расспрашивая, как одержимый вуайерист, своих собеседников обо всех подробностях, наибольший интерес проявляя к деталям их ночных выходов и развлечений. «Еще, еще, расскажи еще что-нибудь», – просил он.

Пользуясь своим успехом, Энди Уорхол искал возможность «оторваться» от своей матери, и когда это произошло, стало очевидным, до какой степени его искусство, трогательно наивное, до краев наполненное юмором и выдумкой, находилось под материнским влиянием.

Например, он поручил ей собрать в один альбом все рисунки кошек. Великодушный Энди Уорхол? Если угодно, да, поскольку публикация под названием Holy Cats[293] подписана… «Мать Энди Уорхола». Точно так же с фильмами, снятыми Полом Моррисси: всегда фамилия Уорхола как создателя фильмов написана на афишах большими буквами, но перед ней обязательно стоит фамилия того, кто принимал в этом производстве непосредственное участие.

Ссылки на помощников часто выставляли Уорхола карикатурным, почти смешным персонажем, в котором трудно было увидеть художника таким, каким он был на самом деле. Острый ум он прятал за показной глуповатостью; искусный спорщик, иногда жесткий и циничный, а его воспринимали как поверхностного и наивного простачка, скользящего по поверхности, не замечая спрятанные за застенчивостью смелость и необыкновенную силу характера. Свидетели – пока еще очень близкие люди, очень преданные, а вокруг него, пока еще совершенно открыто, нагнеталась ненависть и паранойя. Раны бывают очень болезненными. Нужно иметь постоянную уверенность в своих защитниках, все контролировать и проверять. Очень внимательно.

В 1959 году для тридцатиоднолетнего Уорхола закончился целый период жизни, важный, поскольку он был периодом его формирования. За десять лет работы рекламщиком Энди очевидно выработал собственный метод, научился работать с максимальной отдачей, полюбил работать в команде. Тем не менее критики вслед за Гектором Обальком восхищаются Буасроном[294] и высмеивают Уорхола, как то было сделано, особенно едко, в статье «Уорхол – не большой художник», полемическом опусе, хорошо подкрепленном документальными фактами, но с поспешными выводами. Верны ли утверждения Обалька, что «производство» картин Энди Уорхолом налажено подобно «кампании по раскрутке», проводимой любым рекламным агентством; что выбор «сюжетов для рисования» напоминает разработку креативной концепции; что его «изобразительный стиль» целиком подчиняется решениям художественного совета; что его «рассуждения об изобразительном искусстве» представляют собой лишь несколько расхожих фраз – слоганов; и что его известность поддерживается только за счет умело проводимых публичных операций?

Его манера у всех спрашивать совета кажется Гектору Обальку похожей на тестовые опросы, применяемые в рекламном деле. Не является ли она на самом деле весьма распространенным в Америке приемом, популярным и в кинематографе, также испытавшем влияние Уорхола?

Под внешней суровостью Обальк часто теряется в своих доказательствах, сожалеет о том, что в работе художника «не заметно связи замысла с внутренним чувством», другими словами, сетует на «неумелость художественного выражения» и «ловкость в производстве». Вот так!

Определенно, Обальк более занимателен, когда выдавливает следующий парадокс: «Перед нами рекламщик с дарованием художника, употребивший свой талант на коммерческие цели, принимающий поздравления от своих собратьев по цеху за то, что придал профессии иллюстратора некоторое благородство, прославившись в середине 1950-х годов в Нью-Йорке как самый изысканный рисовальщик в рекламной сфере. И вот, в момент, когда этот молодой талант, более тяготеющий к настоящему искусству, нежели к рекламе, приблизился к тому, чтобы вступить в ряды больших художников, он под корень обрезает все ростки своих художественных возможностей, чтобы представить публике – что? Рекламные образы».

Уорхол резко поменял свои взгляды?

Глава пятая. Отец дадаизма и папа попизма

«Без всякого сомнения, наше время предпочитает образ – предмету, копию – оригиналу, воображаемое – реальности, видимость – существованию».

Людвиг Фейербах. Предисловие ко второму изданию книги «Сущность христианства». Цитата взята из работы Ги Дебора «Общество спектакля»

Эпоха шестидесятых началась 8 ноября 1960 года, когда президентом Соединенных Штатов был избран Джон Фицджеральд Кеннеди, или 21 января 1961 года, когда он вступил в должность и занял президентское кресло в Белом доме. Он был красив, богат, молод. В несколько приемов он доказал свою природную смелость. Его решительность, веселость, обаяние не были равны его уму и управленческим способностям. Команда, собравшаяся вокруг него, была самой молодой и самой блестящей за всю историю Америки.

Одним словом, началось золотое время молодежи в те 1961, 1962, 1963 годы, кода родился поп-арт, имевший такое влияние на все другие художественные движения, как ни один другой вид искусства. В США расцвела культура молодости, утверждая свое право и способность занимать первые места на мировой сцене. Наряду с дипломатией, обороной, экономикой, социальной политикой культура не была обойдена вниманием. Наоборот. У власти стала интеллигенция. Новый президент считал себя обязанным прислушиваться к активным силам своей страны: он мечтал «вернуть Америке движение», восставал против неповоротливости республиканской администрации, требуя от нее немедленно заняться экономическими и социальными проблемами. Первый католик, избранный на пост президента Соединенных Штатов, всерьез заинтересовался зарубежной политикой в очень непростой период, когда значительно выросло количество точек напряженности и разногласия с интересами Америки (Куба и особенно Берлин). Но разве не президент США в январе 1962 года, в самый разгар «холодной войны», предложил СССР вместе участвовать в программе покорения космоса?!

Кеннеди умел слушать, вести диалог, общаться. Он часто фотографировался с семьей в Белом доме, держа детей на коленях. Уроженец Бостона, владелец огромного состояния, он казался внимательным к бедным и обездоленным. В июне 1963 года президент добился права для негритянской молодежи поступления в университеты штата Алабама, где расовые запреты были особенно сильны.

Никогда Америка не была так сильно похожа сама на себя – по крайней мере, на свой миф, – как в начале 1960-х годов, в эпоху технологического подъема, пик которого пришелся на июль 1969 года, когда состоялось знаменитое «прилунение».

Пусть история раскрыла нам с тех пор глубоко скрываемые секреты, самые потаенные мысли персонажа, но нет сомнений в том, что Кеннеди предопределил взлет технического прогресса и духовной жизни государства.

1960-е годы были годами молодых. Они как-то все разом шумно заявили о себе, излучая энергию во всех направлениях. Тинейджеры почувствовали силу в своих руках, весь мир готов был работать для них и вместе с ними. Было замечено, что эти потребители, которые до недавнего времени относились ко всему презрительно-небрежно, теперь заинтересовались экономикой, изыскивая способы дать ей «второе дыхание». Экономика в этот период расцвета была нацелена на удовлетворение первостепенных социальных нужд, не последнее место отводилось вторичному рынку автомобилей и всему, что необходимо для их эксплуатации.

С появлением «Битлз» продажи пластинок взлетели на небывалый уровень. Появились первые синтезаторы, футболки с напечатанными портретами звезд рок-музыки, кино и Че Гевары. За десять лет, с 1947 до 1957 года, количество произведенных телевизоров выросло с десяти тысяч до четырех миллионов. После знаменитых телевизионных дебатов Никсон – Кеннеди во время президентской избирательной кампании телевидение вышло на первое место как средство коммуникации. США транслировали в прямом эфире первый шаг человека (американца) на поверхность Луны. Весь мир участвовал в этом событии и вряд ли когда забудет это.

В 1960-х красота ассоциировалась с Шримптон[295], Твигги[296], Донйел Луна[297], первой чернокожей фотомоделью, чьи снимки, сделанные Пако Рабаном[298], были напечатаны в американском издании журнала Vogue.

1950-м годам можно подвести итог двумя словами: изобилие и возрождение. 1960-е определяются уже тремя словами: потребление, энтузиазм и противостояние. В самом деле, 1960-е годы, которые пробудили США, открыв дорогу надежде, возродили национальную гордость, завершились яростными демонстрациями против войны во Вьетнаме, в которой увязла страна. Этими настроениями умело воспользовались противники президента, что привело к цепочке трагедий – убийству Джона Кеннеди в Далласе в ноябре 1963 года, убийству его брата в июне 1968 года и затем, в апреле 1968 года, убийству лауреата Нобелевской премии, пастора Мартина Лютера Кинга…

Американское искусство

Поп-арт временем своего рождения выбрал счастливый момент – это блаженное состояние, когда Америка купалась в идеализме эпохи Кеннеди, лозунгом которой стала лучезарность. Роберт Индиана записал: «Попарт – это мечта американского оптимизма, великодушного и наивного». «Поп-арт – это любовь, поскольку он приемлет все». Сразу же после убийства Джона Кеннеди поп-арт изменил свое направление, и Уорхол в первую очередь, в сторону черной безысходности, неминуемости смерти и тоски одиночества.

Поп-арт имеет характер сиюминутности. Он до такой степени принадлежит настоящему, что Люси Липпард записала: «Ошибочно, во всяком случае относительно Америки и Германии, приписывать возникновение поп-арта неким историческим влияниям». Невероятное заявление? По меньшей мере, да! Если верно то, что поп-арт многим обязан Джасперу Джонсу, Раушенбергу, а еще больше – Леже, Дюшану, равно как Барту[299], Роб-Грийе[300], Маклюэну – весьма влиятельному ученому в американских университетах, да и многим-многим другим, то вырисовывается облик очень молодого, совершенно нового, необычного и свежего явления. В 1960-е годы они появилось внезапно, без малейшего предварительного намека, и сложилось впечатление, что это искусство не зависит ни от кого, никто на него не может повлиять, более того, оно, по-видимому, не имеет родины.

Когда появился поп-арт, немногие встретили его в штыки: лишь те люди искусства, которые решили воспринять его всерьез. Большинство же американской публики просто забавлялось. Поп-арт поначалу был простым, живым, развлекательным, обращенным вовне, с несложным и понятным содержанием. Это был действительно популярный вид искусства, и этот вид искусства был действительно американским.

Разве случайно Уорхол так часто повторял, что он обожает «все американское»? Разве просто так все сюжеты он брал совершенно и исключительно из американской жизни: долларовая купюра, Мэрилин Монро, консервированный суп Кэмпбелл, кока-кола, электрический стул, расистские мятежи и даже в конце жизни статуя Свободы? Ведь не простой фигурой речи были слова поэта Эдмунда Уайта[301], который сказал об Уорхоле, что он так же насквозь американский, как искусственный газон.

Уорхол так объясняет движение поп: «Самое замечательное в этой стране – это то, что Америка создала традицию, по которой самые богатые потребители покупают те же самые вещи, что и самые бедные. Вы смотрите телевизор, пьете кока-колу и можете быть уверены, что президент тоже пьет кока-колу. Вы знаете, что в любой момент можете выпить стакан кока-колы. Кока – это кока, и никакие деньжищи мира не могут вам обеспечить покупку лучшей коки, чем та, которую пьет нищий на обочине дороги. Все коки одинаковы, и все коки вкусны. Это знает Лиз Тейлор, это знает президент, это знает нищий, и вы это знайте». Если у вас и после этого остались сомнения, он словно пригвождает вас последним аргументом: «Американская идея замечательна, потому что, чем больше вещь общеупотребима, тем более она американская».

Тому, кто «сожалеет» о предполагаемой аполитичности Уорхола или подозревает его в правом уклоне, можно посоветовать внимательно прочитать исполненные юмора ответы Уорхола в одном из первых интервью с Джином Свенсоном, художественном критиком, который с искренней симпатией относился к молодому художнику: «Кто-то сказал, что Брехт хотел, чтобы весь мир мыслил одинаково. Я тоже хочу, чтобы весь мир думал одинаково, но Брехт рассчитывал добиться этого с помощью коммунизма, который установится так или иначе. Именно по этому пути идет Россия с ее правительством. Здесь это проявляется спонтанно, без необходимости жесткого участия правительства. Если этот процесс происходит сам собой, почему бы ему не существовать без коммунизма? Все люди мира похожи друг на друга и совершают похожие поступки, и мы становимся все больше и больше похожими друг на друга. Я думаю, что весь мир должен превратиться в одну машину и все должны любить всех.

– В этом заключается стиль “поп”? – задает вопрос Джин Свенсон.

– Да, его смысл – любить вещи».

В эпоху переизбытка эйфории, замалчивания всего, что касалось войны во Вьетнаме, омрачившей конец этого десятилетия, художники отвернулись от романтической культуры, оглянулись вокруг себя, всмотрелись в свой внутренний мир. «Простая эмоция», что является абстрактным экспрессионизмом, направляется во внешний мир, чтобы соблазниться и увлечься популярной культурой своего времени. Это то, о чем они мечтали? Принять активное участие в движении, которое родилось в Англии и завершилось возникновением популярного искусства, предназначенного для самой широкой аудитории. Искусство сексуальное, стремительное, забавное, позитивное, создаваемое целой серией произведений, простое в употреблении.

Публика приходила в восторг, видя в галереях или в музеях гамбургеры, яблочные пироги, супы Кэмпбелл, бутылки кока-колы, комиксы, одним словом, все то, что формирует нашу повседневную жизнь: портреты актрис, певцов, популярных людей, обретших известность благодаря публикациям их фотографий в иллюстрированных журналах и телевизионным передачам.

Поп-арт – это Лихтенштейн и Уорхол. В этот же ряд можно поставить Олденбурга, Розенквиста и Вессельмана[302].

Человек поп-искусства живет в городской среде, в водовороте медийной информации, печатной продукции, проектов, знаков, символов, указателей разного порядка, которые встречаются на улице буквально на каждом шагу, в хаосе звуков, приказов, советов, он окружен соблазнами и объектами вожделения.

«Поп» – это объект, который становится сюжетом искусства именно в тот момент, когда он врывается в повседневную жизнь. Он символизирует изобилие, разнообразие, но при этом и единообразие. Объект – фетиш, объект – король. Объект – в самом центре картины.

«Поп» – это отказ от плоскостного изображения, это выбор чистых красок, фронтальных и центрированных композиций, осознанное предпочтение невыразительным техническим и механизированным способам воспроизведения, предполагающим невмешательство кисти художника в свое творение. «Поп» – это желание следовать вкусам общества, вплоть до создания китча; это интерес к настоящему и его отображение любыми способами и в любых формах.

Все это частично напоминает тактику Фернана Леже. Современники рассматривали объект как элемент единого целого. Леже же его изолировал, как делали это и поп-художники. «Яблоко, – говорил он, – исчезает со стола и из фруктовой вазы. Оно очерчено в необычном для него пространстве, на ярко выкрашенном фоне». Вот другое мнение: «Предмет – это действительно “сюжет” для моей картины. Я беру любой предмет, делаю его набросок на полотне и окунаю этот предмет в беспредельный воздух, без перспективы, без опоры».

Вспоминая фильм Леже 1924 года «Механический балет», предвосхитивший первые фильмы и картины Уорхола, он говорил: «Чтобы изолировать весь предмет или какую-то его часть и показать его или ее на экране крупным планом, в насколько возможно большем приближении. Огромное увеличение предмета или фрагмента выявляет в нем индивидуальность, которой до этого никто никогда не замечал, и таким образом он становится проводником совершенно новой лирической силы». Фильм «Механический балет» представляет собой попытку дать оценку предмету как таковому. Произведение антиромантическое. Свежо. Предвестие «поп».

В другой раз Леже помещал предмет на светлый фон, таким образом он исключает проблемы и вопросы, которые может создать фон, и целиком концентрируется на предмете.

Все, чье творчество относится к стилю поп-арт, охотно признают Леже своим предшественником, одобряя его манеру избавляться от давления культуры, умение выбирать сюжеты в повседневной реальности и в собственном мире, способность смотреть прямо в лицо настоящей жизни. Все это я слышал и от Лихтенштейна, и от Раушенберга, и от Уорхола.

«Поп-художники создают образы, которые любой человек, идущий по Бродвею, может встретить на своем пути буквально через несколько секунд. Это могут быть комиксы, столики для пикника, мужские брюки, знаменитости, душевые занавески, холодильники, бутылки кока-колы – все современные вещи, ими вдохновлялись абстрактные экспрессионисты, даже не отдавая себе в этом отчета», – писал Уорхол в книге «ПОПизм».

«Основой, гвоздем картины должны быть интерес и необычный взгляд. Часто посещая музеи, мы за красоту принимаем устаревшие концепции, – отмечал Леже в “Тетради по искусству”, а четыре года спустя, по возвращении с фронта в 1917 году, написал: – Сверкающий на солнце затвор винтовки 75-го калибра гораздо больше повысил мою эрудицию, чем большинство музеев мира. Именно здесь я по-настоящему схватил чувство предмета».

С этого момента Леже ставит своей задачей воспроизводить с помощью живописи образы нашей цивилизации и промышленности. «Таким образом, – отмечает Андре Верде[303] в брошюре, опубликованной в 1955 году, – складывается впечатление, будто Леже прямиком сошел со страниц книги энциклопедиста Ламерти[304] “Человек-машина”». Человек-машина! Уже в то время!

«Современные машины созданы из простых красивых частей, без украшательства, – говорил Леже. – Они предназначены для того, чтобы ими пользовались». Ими пользуются.

Лихтенштейн признавался: «Мои работы немного похожи на работы Леже»… Он говорил: «Каждый день промышленность производит предметы, которые имеют бесспорную ценность, обладая красивой пластичной формой. Дух этих предметов доминирует в настоящем веке». Вот так. Он дает искусству направление, это удивляет его самого.

Увидев предмет в качестве объекта изображения, наименее сведущий зритель констатирует, что «поп» способствует активному возвращению в живопись фигуративности и даже образности после стольких лет абстракционистского засилья. Точно, но это только внешняя сторона. Не стоит пренебрегать размахом этого начинания. В поп-арте она подчиняет себе все.

Молодые, жаждущие перемен Роберт Раушенберг и Джаспер Джонс навели мост между абстрактными экспрессионистами и поп-артом, заняли место или полагали, что его заняли, под знаменами того дадаизма, которое они открыли как течение, наряду с Джоном Кейджем. Их называли «неодадаисты». Последователи поп-арта ссылались на Дюшана.

Во всяком случае, американские последователи поп-культуры, согласно блестящей формулировке критика Стивена Банна[305], считали, что «поп меньше Дюшана».

Ready-made и поп-арт

Дюшан сделал очень много для поп-арта. В достижении идеального равновесия «поп» сделал все возможное для славы Дюшана: в 1963 году, на самом пике поп-искусства в художественном музее города Пасадена была организована ретроспектива, ставшая апофеозом творческой деятельности изобретателя ready-made, к которому с этого момента начали относиться как к самому влиятельному художнику и знатоку искусства XX века. Этому признанию немало способствовали известный британский поп-художник Ричард Гамильтон[306], знаменитый калифорнийский художник Эд Рушей и не менее знаменитый нью-йоркский художник Энди Уорхол.

Дюшан говорил: «Если вы возьмете банку супа Кэмпбелл и нарисуете ее пятьдесят раз, то создавшийся у вас визуальный образ не будет вам интересен. Единственное, что вас заинтересует, так это концепция, по требованию которой изображение этой банки супа было пятьдесят раз повторено на одном полотне». Установив родственную связь с ready-made, поп-арт поспешил установить свою цель на новой территории: приспособление и добропорядочное равнодушие.

В 1914 году, после того как он создал произведение в духе эстетического сюрреализма – велосипедное колесо, прикрепленное на кухонный табурет, Дюшан решил несколько упростить свои художественные высказывания. Он думал, что ему довольно присвоить готовую, произведенную промышленным способом вещь, лишить ее функционального предназначения и выставить в музее такой, какой она есть. Подпись зафиксирует изменение ее статуса. Объект переходит из утилитарной категории в эстетическую. В этой простоте, в своей радикальности Дюшан останавливался на границе дозволенного.

Разумеется, небесполезными оказались два мощных луча, высветивших и другие аспекты данного вопроса. Жан Поль Сартр в философской работе «Воображаемое», упоминая о полезности отдаления от объекта, а не о лишении его функциональной принадлежности, что предполагал Дюшан, уточнил свою мысль: «Каждый может заметить в себе непроизвольное желание попятного движения относительно рассматриваемого объекта, который постепенно соскальзывает в небытие. Дело в том, что начиная с этого момента его перестают замечать; он выступает аналогом себя самого, говоря другими словами, он – ирреальный образ того, что представляется нам через его существование в настоящее время в настоящем месте (…). Постепенно объект будто отходит, прячется сам за себя, становясь неосязаемым и вне пределов нашей досягаемости».

Клод Леви-Стросс[307] в «Беседах» с журналистом Жоржем Шарбонье утверждал: «Подставка для сушки в винном погребе имеет вполне определенный смысл и предназначение: это устройство, которое служит для сушки бутылок. Если вы поставите ее на каминную полку в вашей гостиной, то, вполне вероятно, вы введете в диссонанс, разорвете эту логическую цепочку смыслового значения и материального воплощения». По свидетельству того же Леви-Стросса: новое распределение между смысловым значением и материальным воплощением целиком зависимо от места расположения объекта, от музейного хаоса.

По всей видимости, Дюшан заимствовал термин ready-made в мире моды, где его применяют для обозначения вещей, которые можно носить сразу после покупки, так как они изначально пошиты по определенным размерам. Он часто объяснял, и довольно понятным языком, что же означает ready-made. В этом отношении наиболее часто цитируют его речь, произнесенную на конференции в MoMA, в Нью-Йорке, 19 октября 1961 года, в день, когда художественно-культурная среда Нью-Йорка впервые узнала Лихтенштейна и Уорхола: «Выбор ready-made ни в коем случае не был продиктован эстетическим удовольствием, – говорил он. – Выбор основывался на желании противостоять визуальному равнодушию и в то же время отсутствию хорошего или плохого вкуса».

В отношении «Фонтана», его знаменитой работы, которая представляет собой белый писсуар с подписью R. Mutt, Дюшан сказал следующее: «Сам факт, сумел ли этот Mutt пустить фонтан из собственных рук или нет, никому не интересен. Он его выбрал. Он взял некий объект из мира хозяйственного оборудования и разместил его таким образом, что утилитарность этого объекта исчезла за его новым названием и новой точкой зрения, создав тем самым новое существование для этого объекта. Полный абсурд рассуждать о сантехнических возможностях этого объекта. Единственные достойные работы в области искусства, произведенные Америкой, это санитарные приспособления и все, что с ними связано». На сцену искусства вышла неприкрытая реальность. Поп-художники и Уорхол отлично запомнили урок.

Коммерческое искусство как сюжет

Самым дюшановским из поп-художников до появления Уорхола был Олденбург. Можно сказать (может быть, немного преждевременно), что его гигантские скульптуры, изображающие футляр губной помады, или английскую булавку, или прищепку с утрированно вытянутыми линиями, установленные в городской среде, в людных местах, – «сверхактивные ready-made-объекты». Они – ready-made третьего типа и привлекают внимание тем, что обладают способностью к трансформации масштаба. В самом деле у Класа Олденбурга реалистичность работ вступает в противоречие с их пропорциями, всегда преувеличенными, а также с материалами, из которых они изготовлены, и с теми способами их обработки, какими пользуется художник. В результате зрители словно «раскрывают глаза» и обретают способность видеть необычное в обычном. Странно, но пошив и демонстрация в 1962 году гигантских синих брюк, наброшенных на вешалку, не вызвали кривотолков, если не считать часто повторяющейся колкости, что Олденбург наконец-то успокоился, выставив на всеобщее обозрение штаны, купленные им в магазине. Своего рода ready-made…

«Впервые искусство городов не стремится вызвать чувства к урбанистическим образам, оно использует эти образы, принимая их такими, какие они есть на самом деле», – говорил он.

Олденбург воспроизводил самые повседневные, привычные вещи (кухонную утварь, банные принадлежности) в необычных материалах: пепельницу с окурками – из синтетической пены и дерева; сиденье для унитаза – из винила, заполненного волокном и разрисованного акриловой краской Liquitex; мороженое – из гипса. «Я – за искусство бензоколонок в красно-белой гамме и неоновых вывесок, – говорил он. – Я – за Kool-Art, 7-Up-Art, Pepsi-Art, Sunkist-Art, Drop-Bomb-Art, Pampryl-Art, Sano-Media-Art, 39-cent-Art и 9–99– Art (…). Я за такое искусство, которое развивается, даже не подозревая, что является искусством, за такое искусство, которое всегда дает шанс все начать с нуля».

По большей части, Олденбург отображал объекты «в чистом виде», ничего к ним не добавляя. «Нужно, – говорил он, – сделать так, чтобы живопись, которая так долго спала в позолоченных мавзолеях и хрустальных гробах, вышла бы подышать свежим воздухом, освежилась бы в бассейне, выкурила бы сигарету, выпила кружку пива. Нужно ее встряхнуть, взъерошить, рассмешить…»

«Я думаю, что искусство, начиная с Сезанна, стало ужасно романтичным и нереалистичным», – эхом отзывается Лихтенштейн в интервью с Джином Свенсоном, опубликованном в ноябрьском номере Art News за 1963 год. «У искусства все меньше общих точек соприкосновения с окружающим миром. Оно погружено внутрь себя, его философия – нео-Дзен и все такое прочее, а мир – вне его. Искусство “поп” обращено наружу, знает реалии, которые его окружают и которые не есть ни добро, ни зло, но просто – многообразие. “Поп” – другое состояние души… Как можно любить кретинизацию, как можно любить механизацию труда, как можно любить плохое искусство? Я отвечу: очень просто, все это существует в мире». На вопрос Джина Свенсона в заголовке этого интервью «Что такое поп-арт?» Лихтенштейн, впервые беседовавший с журналистом, ответил так: «Я не знаю. Возможно, это сюжет коммерческого искусства».

В том интервью Лихтенштейн не стал отмалчиваться. Когда ему высказали упрек в том, что поп-арт не трансформирует модели, он с удивлением ответил: «Очень странное слово – трансформация. Я полагаю, что трансформируется искусство. Оно попросту создает формы. Художники никогда не работали с моделями, но только с их изображениями на холстах. Сезанн работал с цветом, а не с горой. Он создавал картину, формировал ее. Я думаю, что моя работа отличается от раскрашивания полотен, но я не называю это трансформацией… Не думаю, что смысл, который хотят вложить в это слово, имеет важное значение для искусства. Все, что я делаю – создаю формы, тогда как комиксы не создают формы в том значении, в каком я употребляю это слово. Нет никакого усилия, чтобы создать прочное единство формы. Цель совершенно иная, в одном случае – намерение рассказать, в моем – унифицировать».

Конечной целью этого процесса он избирает лицо, средством – шар, производит с ним разные манипуляции: увеличивает, придает фантастичность и нереальность, упрощает. Идея состоит в том, чтобы передать ситуацию, некое текстовое послание, ухватив самое главное, присовокупить специфическое дополнительное значение, направить движение в центр композиции, на объект – то есть лицо – и очистить все это от всех признаков человеческого характера. «Сюжет в поп-арте – это меркантилизм, – сообщал он на конференции в College Art Association в 1964 году, – но его вклад заключается в изоляции и возвеличивании объекта». Поп-арт – это «точка пересечения тенденции, присущей XX веку, с обыкновенной бесчувственностью коммерческого мира, который нас окружает».

«Все называют поп-арт американским искусством, – добавлял он, – но в действительности это искусство промышленное. Америка быстрее и навязчивей, чем в остальном мире, была наводнена продуктами индустрии, и эти два вектора, по всей видимости, плохо уравновешивали друг друга. Я считаю, что значение моей работы в том, что она имеет индустриальный потенциал. Индустриализация вскоре заполонит весь мир, и попарт не будет только американским искусством, но – мировым».

Лихтенштейну удалось детально проанализировать этот феномен, поскольку он сам находился в эпицентре изучаемой проблемы. Но из всех поп-художников, по всей вероятности, Уорхол оказался тем, кто не только дальше остальных продвинул понятие обезличенности, но и воплотил его в свою собственную жизнь до такой степени, что превратил ее в театрализованное действие, в произведение искусства. Он категорически отказывался давать какие бы то ни было комментарии, монотонным голосом соглашался с любым предположением, идентифицируя себя с отстраненно-равнодушным зрителем, который просматривает свою жизнь, словно кинофильм или телевизионную передачу. Художник не высказывал никакой заинтересованности, сохраняя со всеми безопасную дистанцию, напускал на себя безразличие посредственного представителя средней Америки.

Можно даже сказать, что он в этом «переигрывал». Его работы из серий «Электрические стулья», «Несчастные случаи», «Катастрофы» выполнены в таком механическом отстраненном стиле, что и изображения банок с супом Кэмпбелл, бутылок кока-колы или портреты Мэрилин кажутся еще более зловещими.

Уорхол рисует реальность, из которой исключен любой намек на индивидуальность. Да, в мире, где мы живем, определяющая роль принадлежит средствам массовой коммуникации. Существует только то, что может быть мгновенно повторено вербальным способом или отображено путем создания образа-двойника. Шведский социолог Жан-Пьер Келлер резюмирует это следующими словами: «Поп-искусство предлагает нам меньшее количество изображений объектов, нежели объекты – изображений». Объект в мире поп-искусства почти всегда находится в подчиненном положении относительно предшествующего ему образа.

«Поп-художники обречены быть простыми имитаторами, – уточняет мысль М. Комптон. – Но об имитации, как таковой, речи нет. Образы стали реальностью, художники включили их в свое произведение и на самом деле использовали жизненную реальность». Вот что представляет ценность для поп-арта, но, как всегда, мысли Уорхола вырвались далеко за эти рамки. Когда в 1962 году он создавал картины, изображавшие долларовые купюры, бутылки кока-колы, банки супа Кэмпбелл, то утверждал, что вовсе не задумывался о смысле своих работ, он просто купил эти предметы и использовал их, ничего не меняя. Художник цинично перечит всему кредо модернизма, в котором как раз замысел, идея работы имеет первостепенное значение и является определяющим показателем мастерства художника, его таланта и всех вытекающих из этого последствий.

Не значит ли это, что абсолютно любой человек может найти себе место в дерзком и логичном продолжении стиля Дюшана? Использовать идею покупки, ничего не менять и не добавлять в ее внешний вид, использовать в точности тот объект, который был куплен в универмаге, после чего поместить его в музей. В поп-искусстве порядок устанавливает стереотип и полное безразличие к тому, какие использованы средства художественного выражения: трафаретная печать, рисунок в цвете, принты на ткани, любительская камера, фотоаппарат Polaroid… Безграничное равнодушие к фактуре!

Джаспер Джонс пробовал заставить свою руку вычерчивать обычные, общие формы, но по-настоящему форма становится общей только с поп-артом. Да, в этом виде искусства отход самого художника на второй план, невысказывание до поры до времени собственной точки зрения рождает и вводит в употребление «язык группы». Присутствие общности людей…

«Де» появляется на сцене

Каким образом Энди Уорхол, такой индивидуальный, такой чувствительный, такой тревожный, проник в этот круг?

В 1960 году Уорхол был коммерческим художником, известным в среде мира богемы и гомосексуалистов, иллюстратором и рекламщиком. Его рисунки раскупались, потому что в них были свежесть, юмор, искренность, легкая эротичность. В то время никому и в голову не могла прийти мысль, что их автор сможет стать новым Поллоком.

Уорхол это знал. Вспомним, какой шок он получил на выставке в MoMA, где выставлялся одним-единственным рисунком ботинка. Он это чувствовал, видел, как и все другие, что Раушенберг и Джаспер Джонс, которые так же, как и он, были гомосексуалистами и почти одних с ним лет, всего за несколько недель стали более знаменитыми, чем он за десять лет работы, и заработали почти столько же денег. Энди предчувствовал – зреют новые мятежи, готовятся новые революционные перемены.

Уорхол только что купил здание, что-то вроде частного отеля, стоявшего почти на углу Лексингтон-авеню и 89-й улицы, где жил с матерью, куда Натан Глак приходил поработать два дня в неделю. Здесь Энди бросился «делать деньги» с фанатичной страстью, не отпускавшей его до самой смерти. Здесь он собрал огромное количество предметов, которые либо сваливал в кучу, либо ставил друг на друга, складывая гигантские пирамиды. Среди них попадались прекрасные редкие образцы, но основная масса не представляла ничего ценного: старинные машинки для чеканки монеток, боксерская груша, деревянная лошадка, старые рекламные листки, лампа от Тиффани соседствовала в этом беспорядке рядом с рисунками Магритта и Леонор Фини, литографиями Пикассо, Тулуз-Лотрека, Миро, картинами Ларри Риверса…

В это самое время в его жизнь вошел человек, влияние которого на формирование Уорхола безгранично и неоспоримо: Эмиль де Антонио[308], Уорхол запросто называл его «Де». Блестящий, увлекательный рассказчик, утонченный аристократ, он писал сценарии и снимал по ним фильмы, кроме того, он был, как говорили, «агентом художников». Эмиль сыграл и продолжал играть важную роль в становлении многих карьер, стал необходимым человеком в мире искусства. Круг его друзей включал некоторых художников, чьи слишком обходительные манеры вызывали любопытство, потому что они в действительности были гомосексуалистами: композитор Джон Кейдж и его друг, танцор Мерс Каннингем; Джаспер Джонс и Роберт Раушенберг, приходившие в ужас от мысли, что их гомосексуальность станет известна публике и это открытие может повлиять на их дальнейшую карьеру. Это была одна из причин, почему Джонс и Раушенберг бегали от Уорхола, как от чумы: его женственность была слишком явной… Уорхол сильно огорчался по этому поводу.

Зато «Де» и Уорхол по-настоящему уважали и ценили друг друга. В своей книге «ПОПизм» Уорхол воздал должное своему другу с первых же страниц, и в его словах благодарности нет никакой двусмысленности.

Де Антонио, в свою очередь, в фильме «Художники рисуют»[309] говорил: «Я познакомился с Уорхолом в 1958 году, благодаря Тине Фредерикс. Очень скоро мне стало понятно, что он знает ответы на все вопросы, которые я задавал. В первую нашу встречу он сказал: “Тина, скажите мне, вы знает все, как началась Первая мировая война?”».

Напомним, что Тина Фредерикс была тем самым художественным директором журнала Glamour, которая дала шанс Уорхолу, вчерашнему выпускнику питтсбургского института коммерческого искусства, показать себя как иллюстратора.

«Де» высказывал свое впечатление о нем одновременно в жестком и поощрительном тоне: «Уорхол был самым любопытным человеком и большим любителем подглядывать, какого я когда-либо знал. Его восхищали отношения Джонса – Раушенберга. Он сгорал от любопытства, желая узнать, кто, что и как делает. Он был невероятно умен, с острым чутьем и инстинктивным чувством. Однажды Сантаяна[310] определил ум как способность видеть вещи такими, каковы они есть, с первого взгляда. Уорхол обладал таким талантом».

По мнению Уорхола, «Де» приобрел известность в 1960-х годах благодаря фильмам о Никсоне и Маккарти, а по мнению Джин Стейн – за фильм под названием «В год свиньи». В 1950-х годах он был, как мы сейчас называем, агентом художников, но весьма своеобразным агентом: он работал только с друзьями, и преимущественно с друзьями-гомосексуалистами. Если он решал заняться ими, то сразу же вводил их в среду людей кино, издателей толстых журналов и владельцев крупных компаний. «Де» относился к коммерческому искусству как к настоящему, большому искусству, а к настоящему искусству – как к коммерческому. «Он повел себя таким образом, что весь нью-йоркский мир искусства стал разделять такой взгляд на вещи».

Хотя, как продолжает рассказывать Уорхол, он в то время был всего лишь рекламным иллюстратором, «коммерческим художником», «Де» ему говорил: «Не знаю почему, но ты, Энди, не станешь художником. У тебя идей больше, чем у любого из нас». Уорхол добавляет: «Я уже слышал это от других, но я не был уверен в себе. Я размышлял, какое я мог бы занять место в художественном мире. “Де” поддержал меня, и его открытое, искреннее отношение вселило в меня уверенность в собственные силы. После того, как я написал свои первые картины, “Де” самым естественным образом привел ко мне человека, который хотел взглянуть на них. Он всегда говорил то, что думал».

«Де», живя поблизости, часто заходил к Уорхолу вечером, чтобы выпить стаканчик вина и поговорить. Энди показывал ему свои «коммерческие» рисунки или иллюстрации, над которыми он работал. «Я любил слушать его рассказы, – говорил он. – У него был красивый, важный голос с точными интонациями и паузами, которые все были на своих местах (…). “Де” выпивал крепко, да и я не отставал».

Энди в самом деле сильно выпивал, как и его мать. Водка и коньяк. В своем дневнике (1976–1987) он часто писал: «Я был пьян», «Я напился»… 15 февраля 1978 года: «Мертвецки пьян, невозможно подняться с кровати». 8 июля 1978 года: «Напился почти до бесчувствия». 7 августа 1978 года: «Был пьян и зол». 21 сентября 1978 года: «Решительно пьян, пил “Столичную” не разбавляя». 25 сентября 1978 года: «После работы решили выпить». 30 сентября 1978 года: «Я был слегка пьян». 9 марта 1981 года: «Пьян совершенно». 24 декабря 1981 года: «Я вернулся очень усталым, налил себе немного коньяку, и к моменту выхода на встречу я был пьян». И так далее.

В 5 часов вечера звонил дверной звонок. Вошел «Де» и уселся прямо на полу. Уорхол подал ему стакан со скотчем, а сам вернулся туда, где его застал звонок «Де». У стены стояли две картины. Он переставил их поближе друг к другу. На одной из них была изображена бутылка кока-колы с подтеками и широкими, в манере экспрессионистов, изгибами; на второй – та же бутылка коки, но выполнена в очень строгом, лаконичном стиле, как было принято в рекламе. «Я ничего не сказал “Де”. Мне и не надо было этого делать. Он прекрасно понимал, что я хочу от него услышать», – рассказывал Уорхол. «Окинув беглым взглядом обе картины и повернувшись к Энди, “Де” начал: “Хорошо. Одна из них полное дерьмо, в ней намешано всего понемногу, а другая – замечательная, это наше общество, это – мы сами, это прекрасно и обнажено, первую ты должен уничтожить, а вторую выставить”».

Уорхол последовал совету, но частично. Лаконичную версию он показал в Stable Gallery, но другую сохранил. В итоге обе эти картины выставлялись рядом, но позже, на многих ретроспективах его работ. Уорхол никогда ничего не выбрасывал. Возможно, это дар предвидения…

«Этот вечер был для меня самым важным в моей жизни», – записал Уорхол. После этого случая уже нет смысла считать тех, кому он устраивал «очную ставку» с двумя поставленными рядом картинами, каждый раз спрашивая: «Какую вы предпочтете?»

Уорхол часто интересовался мнением других людей о том, что он рисует или должен рисовать, но не только. Уорхола переполняли вопросы, даже тогда, когда ответы на них были ему уже известны. Точка зрения других помогала ему «сфокусировать» свой взгляд и свою мысль. Отстраниться от самого себя.

Нелегко представить, что в то время за пределами небольшого круга друзей к Энди Уорхолу, этому вечному скромнику, относились как к бедному родственнику, который вызывал либо жалость, либо отвращение и часто – удивление или озадаченное ошеломление. При первом же знакомстве вы прямо в лоб получаете вопрос «Не желаете ли вы стать знаменитым?» – и сразу же после этого, словно вопрос был своего рода спусковым крючком для возможности высказаться именно ему, следовало заявление: «А я хочу стать знаменитым. Таким знаменитым, как королева Англии».

Кто сталкивался лицом к лицу с этим погруженным в себя человеком, бледным, словно сама смерть, стеснительным сверх всякой меры, одетым в джинсы и футболку, все время жующим шоколадные батончики, не понимали, что делать: смеяться или в смущении отойти в сторонку: «Он вообще в здравом рассудке?!»

Виктор Бокрис в написанной им биографии Энди Уорхола цитирует опубликованный в печати отзыв Фредерика Эберштадта[311], дающий точное представление о том, как большинство людей, причастных к доминирующим направлениям искусства, относились к Уорхолу в начале 1960-х годов: «Вы не сможете его не заметить: отталкивающего вида кожа с множеством гнойных прыщей. Его внешность была в то время далека от этого лощеного вида, который он приобрел сейчас. Говоря начистоту, я нисколько не был впечатлен (…). Знал ли он, что вид его был отталкивающим? Если честно, то он был самым наиотталкивающим человеком, которого я встречал в моей жизни. Я считал, что Энди должен быть на седьмом небе от счастья, если люди соглашались с ним поговорить».

Его словарный запас был как у восьмилетнего ребенка, очень воспитанного и в то же время необъяснимо порочного. Эту особенность замечали многие, в том числе и Стивен Кох, который добавлял к уже сказанному: «Надо сказать, что отсутствие мужественности в личности Уорхола не добавляло ему и женственности, а воспринималось как детскость, глубокая наивность его внутреннего мира. Сосредоточенный взгляд маленького мальчика, замкнутого и пугливого, разглядывающего этот огромный мир». Да, вот так.

В тот момент он пребывал в нерешительности относительно себя самого, в результатах происходящих событий. Он наблюдает, размышляет, анализирует ситуацию, присматривается к тому, что делают другие. Энди посещает художественные галереи вместе с другом, стилистом Тедом Кери: Уорхол не переносил одиночества, а Кери был замечательным спутником.

Однажды им в руки попал небольшой коллаж Раушенберга. Кери принялся восторгаться изяществом и достоинством этой вещи. Уорхол, поморщив нос, заявил, что может сделать такое же и ничуть не хуже. «Ну, так сделай», – осадил его приятель. «Нет, я должен найти что-то совсем другое», – коротко ответил Уорхол. Коллаж, такой популярный в то время, в самом деле был не его путь. Но что тогда было его?

В то время он, как никогда, чувствовал потребность, испытывал непреодолимое желание создавать настоящие произведения искусства. Уорхол понимал, что настал благоприятный момент, несмотря на то, что его известность как коммерческого художника может играть против него. Даже весьма приличные доходы, получаемые им за рекламные иллюстрации, не могли отодвинуть эту желанную цель на второй план. Правда, он не испытывает ни малейшего желания изменить свой образ жизни. Все это непросто.

На самом деле наступил удачный момент: все говорили, что даже сильно концептуализированная и прошедшая через мельничный жернов Дюшана фигуративность, тем не менее, возвращается в изобразительное искусство. Во всяком случае, некая форма фигуративности.

Делать противоположное экспрессионизму

Безоговорочным влиянием пользовался Джаспер Джонс. Понимал ли Уорхол, что Джаспер Джонс в 1956 году, написав серии «Флаги» и «Мишени», заново изобрел то, что отменило когда-то направление ready-made? Чувствовал ли он, что там, где Дюшан предпочел бы показать флаг таким, каков он есть, то есть способом ready-made, Джаспер Джонс вырисовывает его скрупулезно, чуть ли не с помощью чертежных принадлежностей, выбирает для него положение настолько основательное, что сразу ясно – это не каноническая живопись, а картина-объект, назначение которой не изображать, а представлять? Без сомнения. Во всяком случае, так или иначе, но послание было услышано и осмыслено как фундаментальный принцип: не писать картины против Дюшана, но благодаря ему.

Любая картина Джаспера Джонса «строится» примерно так: поверхность картины у него становится непосредственным местом изображения, а не гипотетическим пространством, обозначающим глубину. Только несколько коротких, сдержанных мазков кистью поверх глянцевого красочного слоя, сделанных в строгом соблюдении цветовой гаммы и рисунка, являются единственным фактом, вселяющим в нас уверенность, или почти уверенность, что перед нами все-таки изображение флага или мишени.

Пока кубисты работают над проблемой изображения трехмерного объекта на плоскости полотна, Джаспер Джонс вообще отрицает объем и изображает лишь то, что существует в двухмерной системе координат (флаги, мишени, карты, цифры). Таким образом, то, что выходит из-под его «кисти», – это не результат работы по трансформации и уплощению объема, а просто копирование реально существующего объекта. Вся разница – в размере!

Проводя в 1965 году на канале BBC интервью с Джаспером Джонсом, Дэвид Сильвестр[312] спросил художника, как ему пришла идея в начале своей карьеры рисовать флаги, мишени, цифры. Джаспер Джонс ответил: «В моих глазах это были сформированные внешне элементы, всем знакомые, лишенные индивидуальности и привязанные к определенному факту». Отвечая на другой вопрос, он уточняет: «Меня больше интересует реальный мир, чем индивидуальность. Меня интересуют вещи, которые воспринимаются такими, какие они есть, а не те, которые можно обсуждать. Самые банальные, самые обыкновенные вещи… мне кажется, на них можно смотреть, не имея на их счет никаких суждений. Мне кажется, что они существуют в таком виде, как осязаемый объект, находящийся вне иерархической эстетики».

Речь идет о противостоянии «экзистенциальной тревоге» абстрактного экспрессионизма и его «визитной карточки» – субъективизма. Его картины одних восторгали, других – удручали, в основном из-за выбранных сюжетов. Все полагали, что никогда еще никто не писал таких скучных, таких банальных вещей.

Уорхол, который за весь период своей деятельности коммерческого художника уже начертил столько линий, нарисовал столько звездочек, клубничек, сердечек, личиков, ангелочков, бабочек, очень чутко отнесся к цифрам, выписанным Джаспером Джонсом. Он тоже был за эту банальность и отстраненность, за двусмысленность, которая исходит от картины, на первый взгляд такой простой, такой ясной.

На самом деле это уже было, но совершенно в другой области – в combine painting[313], в отношении которого Джон Кейдж сказал: «Их хаос пришел еще и сюда». Он отказывался классифицировать и определять это полотно как единое пространство.

Картина представляет собой поверхность, где изображаются фотографии Кеннеди, игроки бейсбола, комары, бутылки кока-колы, страницы журналов. Решительно удаляются пятна и мазки, как бы пропуская энергию, это объясняется жестокой иронией доминирующего абстрактного экспрессионизма. В искусство хлынули образы всего мира, вся его информация и невыносимое равнодушие, смешивая живопись, фотографии, репродукции, граффити, мультфильмы, предметы…

«Для Дада это было исключено, – говорил Раушенберг, – а для нас – возможно». Изголодавшийся, он заглатывает все, что имеет какую-то сферу применения. Можно легко найти у Раушенберга игрока бейсбола, бутылку кока-колы, страницы журналов, фотографию Кеннеди, репродукции картин, как и у Уорхола, чувствительного на все, что происходит в медиа.

Все эти яркие попытки Энди Уорхола между несколькими стилями подводят к появлению его собственного стиля. Он добавил красивые карандашные рисунки в своей непринужденной манере, отдавая предпочтение, кроме цвета, экспрессионистам, как и в двух версиях бутылки кока-колы: одна – бездушная, а другая – чистый неоэкспрессионизм.

«Я тоже делаю такие вещи, как это»

В конце 1950-х годов Энди вместе с Кери продолжает свои походы по различным галереям. Правда, легенда это или дезинформация, но в один прекрасный весенний день, в 1961 году, два друга попросили Лео Кастелли показать им рисунки Джаспера Джонса.

Айвен Карп, продавец («Мой помощник», – говорил о нем Кастелли в 1990-е годы), ведет их в галерею, чтобы они смогли посмотреть одного из лучших талантов эпохи, и показывает работу Lights Bulb (1958), представляющую электрическую лампочку на подставке. Этот рисунок обычным тонким карандашом Уорхол купил со скидкой.

В книге «ПОПизм» Уорхол рассказывает об этом немного по-другому. Это Тед Кери купил рисунок за 475 долларов. Возбужденный Тед просил поехать с ним: он увидел у Кастелли рисунок, похожий на то, что в данный момент делал сам Уорхол. «Мне было нетрудно это сделать, – рассказывал Энди, – и я увидел то, что мне описывал Тед: рисунок человека в моторной лодке с девушкой на заднем плане». Имя автора рисунка? Молодой художник по имени Рой Лихтенштейн. «У меня возник вопрос к тому, кто нам показывал картины, что он думает об этом. Он мне ответил: “Боюсь, это очень смело. А вы?” Тогда я сказал, что рисую очень похожие картины, и если он хочет, то может прийти посмотреть их в моей мастерской. Мы назначили встречу в конце дня. Его имя было Айвен Карп».

Согласно первой версии, которая кажется более правдоподобной, Айвен Карп был рад, что продал рисунок Джаспера Джонса довольно дорого (около 500 долларов). Не прошло и недели, как он показал им рисунок молодого художника Роя Лихтенштейна. Картина изображала не человека в моторной лодке и с девушкой на заднем плане, а девушку с волнистыми волосами, в купальнике, держащую в руках мяч. Очевидно, что художник вдохновился рекламой для туристов, регулярно появлявшейся в New York Times.

Айвен Карп знал Кери, но не Уорхола, который побледнел и смутился. Что случилось? «Ох, – ответил Энди шепотом, – я тоже делаю такие вещи, как это…» И молодой Уорхол пригласил Айвена Карпа посетить его ателье и посмотреть работы.

Здесь две версии противоречат друг другу. На самом деле Уорхол резко спросил, не скопировал ли Лихтенштейн его работу. Может, подсознательно… Лихтенштейн, который уже имел несколько персональных выставок в Нью-Йорке и работал в манере экспрессионизма, с начала года перестал вдохновляться комиксами. Уорхол выставлял свои работы в витрине Bonwit Teller в апреле. Лихтенштейн мог их там видеть…

Со своей стороны, Лихтенштейн рассказывал иное. Айвен Карп предложил ему принести некоторые его картины в галерею. Он их быстро показал Кастелли, и тот якобы предложил оставить их. Возвращаясь позже, Лихтенштейн увидел произведения Уорхола. Изумление. Недоверие. Подозрение. Как это возможно, чтобы два художника в одно и то же время создавали произведения такие близкие и похожие?! Но он сохранил вежливый и невозмутимый вид. Ни обвинительных вопросов, никаких утверждений, как Вагнер: «Чтобы летать безопасно, нужно убивать без зазрения совести». Явление проявляется и с одной, и с другой стороны, вряд ли возникнет тень сомнения, может быть, некоторое удивление.

Не будем говорить задним числом, это обычная практика в мире искусства, тем не менее она заслуживает исследования!

Больше всего был потрясен Уорхол, который быстро решил просто поменять направление. Нравится нам это или нет, но когда Лихтенштейн получил персональную выставку у Лео Кастелли, все похожие работы Уорхола были убраны, и ничего нельзя было изменить.

Но в данный момент Уорхол скрывал все следы своей предпринимательской деятельности, так как считал, что она произведет плохой эффект на представителя галереи, и он ждал его визита. Когда Айвен Карп пришел, Уорхол, любитель оперы, поставил рок-н-ролльный диск Дика Ли («Вчера я видел Линду»), который крутился десятки раз без остановки на максимальной громкости. «Эта музыка, – сказал Энди, – опустошает мою голову, чтобы мог работать только инстинкт. На самом деле я использую не только рок-н-ролл. Я слушаю радио, театральные оперы и телевидение, но все-таки предпочитаю его». Первая мизансцена Энди как поп-художника. В свою очередь, Айвену Карпу хотелось задать некоторые вопросы, но он молча прошел внутрь. Он смотрел с удовольствием и даже с энтузиазмом работы молодого художника для мультфильмов и рекламы: «Нэнси, до и после»: лицо с длинным некрасивым носом и после операции – с идеальным носом. Реклама для фирмы Scholl предлагало чудо-средство от мозолей на ногах, хозяйственные инструменты, бутылки кока-колы…

Все это было очень интересно, но Айвен Карп сразу отметил, как Антонио и многие другие, что манера Уорхола близка работам Лихтенштейна и другим представителям экспрессионизма: ясные, выразительные мазки, капли и т. п.

Уорхол, как обычно, попросил собеседника выбрать между двумя версиями бутылки кока-колы, относящимися к разным направлениям: одна – конкретная, реалистичная, другая – более выразительная и «художественная». Карп ответил без колебаний, что первый вариант несомненно лучше. Сегодня, добавил он, именно так надо рисовать – бесстрастно и отстраненно. По крайней мере, когда мы сталкиваемся с подобными сюжетами.

Все бы ничего, но все эти высказывания, эти колебания между «расчетливой выразительностью» и «чувственной манерой художника» решаются в интересах первого варианта. До сегодняшнего дня используется понятие Бальдассаре Кастильоне[314], автора книги «Придворный», sprezzatura, что означает легкость, отсутствие видимых усилий. Это отличает произведение хорошего художника от работы, выполненной слишком тщательно и скрупулезно.

В 1920-х годах гладкость скульптур Бранкузи[315], доведенная им до совершенства, обернулась против автора, поскольку администрация американской таможни заявила, что его работа «Птица в пространстве» не является произведением искусства. Безупречно отполированный металл, без малейшего намека на ручную работу мастера, по мнению таможенников, свидетельствует о том, что этот предмет выполнен промышленным способом, а значит, должен облагаться налогом на ввоз и вывоз. Бранкузи вынужден был доказывать, что эта полировка выполнена лично им, вручную. Для американской таможенной администрации в этом споре все было предельно ясно: раз нет следов ручного труда, значит, нет и автора…

Прощаясь, Айвен Карп, который показался Уорхолу «молодым», «позитивным», он даже немного пританцовывал под музыку Дика Ли, пообещал привести других галеристов взглянуть на работы Уорхола, которые ему в общем понравились, а больше других – «Нэнси». Несколько часов спустя курьер появился на пороге галереи Кастелли. В свертке, который он вручил Айвену Карпу, находился этот рисунок. Уорхол был убежден, что небольшие подарки поддерживают дружбу, и всегда умел пользоваться поддержкой замкнутого круга гомосексуалистов.

На следующий день Карп, встретившись со своими друзьями, принялся расхваливать достоинства молодого художника. Уорхол обладал даром привлекать и удерживать возле себя друзей, помощников, знатоков, фанатов. Они готовы были выполнять для него такую работу, которую он сам не решался, не умел или не хотел делать.

У Айвена Карпа были обширные знакомства в среде коммерсантов от искусства. Но когда он говорил и повторял, что стоит пойти посмотреть работы Энди Уорхола, просто фантастичные, которые несомненно произведут Революцию с большой буквы, они либо прыскали со смеху, либо недоверчиво морщили носы: «Слушай, Айвен, ничего там нет, это – пустышка…»

Директора галереи SidneyJanis[316] возражали Карпу, опасаясь, что выставка работ Уорхола может отрицательно сказаться на ее популярности. Они не ограничились просто отказом в экспонировании работ, но проявили необычную жесткость и грубость. «Все, что ты нам показал, – это просто смешно», – ответили они, и Уорхол очень быстро вернулся в коммерческий мир, который, в общем-то, был его миром, откуда он вряд ли когда-либо выберется…

Как того и боялся Энди Уорхол, его прошлое коммерческого художника ставило его в невыгодное положение. «Энди не решался войти в мир настоящего искусства, – говорит Эмиль де Антонио. – Больше всего его смущало не то, что он работал рекламным художником, а то, что он завоевал блестящую репутацию мастера своего дела». Но это еще не все: в это новое направление в искусстве, каким был «поп», он пришел последним. Трудно в таких условиях показать себя, стать «открытием».

Когда Айвен Карп заинтересовался им, очень активная Reuben Gallery, галереи Кастелли, Грин, Джексон, Стейбл, Тэнажер уже понемногу показали всех, кто считался тогда наиболее интересным художником в поп-арте: Олденбург, Лихтенштейн, Вессельман, Индиана, Сигал, Рэд Грумс[317], Самарас[318], Джим Дайн. Когда он настойчиво просил одних и других выставить работы Уорхола, в ответ слышал один и тот же вопрос: «А почему бы вам самим его не выставить?»

Месяц спустя после «открытия» своего протеже Ай-вен Карп решил уговорить Лео Кастелли самому посмотреть работы Уорхола. Тем более что почти каждое воскресенье Кастелли посещал мастерские художников.

Живая связь между Уорхолом и Кастелли, даже спустя годы, никогда не прекращалась, но именно в тот момент известный арт-дилер, которого многие художники называли «крестным отцом»: (он допускал продажи в кредит, сквозь пальцы смотрел на продолжительную отсрочку платежей, был литератором, европейцем, завоевавшим в Нью-Йорке славу «ужасно цивилизованного» человека) почувствовал себя неуютно в этой неестественной среде, какой окружил себя Энди.

В тот раз художник принимал своих гостей в черной маске, закрывавшей лицо, и в черных перчатках, скрывших руки. Проигрыватель на полную мощь без конца повторял завывания одной и той же рок-композиции, так что у всех гостей уже был слегка одуревший вид.

Больше всего Кастелли привела в раздражение «богемная атмосфера» мастерской Уорхола. Слишком богемная для него… хотя много позднее он, вспоминая тот первый визит, говорил об «интерьере в духе мелкого буржуа»…

Во все время визита, который продлился не более получаса, его не покидала одна-единственная мысль: поскорее сбежать. Тем не менее Айвен Карп, ожидавший его суждения, предвидел такую реакцию, поэтому старался подготовить своего босса. Он повторял на все лады, что Энди Уорхол, без сомнения, существо немного странное, но важнее всего то, что он – человек чувствительный и настоящий джентльмен, к тому же серьезный художник из Background’а.

К сожалению, Кастелли уже не интересовало то, что он видел на стенах мастерской, в том числе Dick Tracy и Befor and After. Уорхол в книге «ПОПизм» так описывал реакцию арт-дилера: «Сожалею, но слишком поздно: совсем недавно я взял несколько работ Роя Лихтенштейна, а вы вдвоем в одной галерее – как два медведя в одной берлоге».

Несмотря на то что Айвен Карп предупредил художника о подобной реакции Кастелли, Уорхол был сильно разочарован. «Чтобы смягчить удар, они купили у меня несколько небольших рисунков», – написал он, но удар был нанесен очень болезненный.

Через несколько дней Уорхол один пришел к Кастелли в его рабочий кабинет. Тот повторил художнику, что его работы кажутся ему интересными, но выставить их вместе с работами Лихтенштейна значило бы причинить вред обоим.

«Вы заблуждаетесь, – только и произнес Уорхол. – Мои работы совершенно не похожи на работы любого другого художника, и вы должны взять их, потому что они хороши». Кастелли лишь повторил в очередной раз уже сказанное. Энди вспыхнул, разозлился, прорычал что-то сквозь зубы и ушел, громко хлопнув дверью, но бросив на прощание: «Я вернусь, и вы возьмете мои работы».

Айвен Карп был очень расстроен тем, как обернулось дело, но помнил о художнике и старался переубедить своего патрона.

Тем не менее все сложилось к лучшему: однажды он привел к Уорхолу молодого «сотрудника-ассистента-без-определенных-обязанностей» из музея «Метрополитен», предположительно занимавшегося открытием всего нового в американском искусстве. Это был Генри Гельдцалер, который вырос на Манхэттене, учился в Йеле, расширил познания в Гарварде. Прежде чем вернуться в Нью-Йорк, он зашел к Айвену, который владел галереей в Принстоне, и сказал: «Я собираюсь ехать в Нью-Йорк и хотел, чтобы ты посоветовал мне, с кем я должен встретиться, что я должен сделать, что я должен сказать, как мне следует себя вести, разговаривать, одеваться, думать…» Айвен за полчаса изложил ему свои рекомендации, и вот, по приезде в Нью-Йорк, обходя мастерские художников, Гельдцалер пришел к Уорхолу. Как и Айвен Карп, он с большим азартом искал новых художников в надежде на «открытие», пока другие галери-сты не перехватили их. Через несколько дней после его прихода к Уорхолу Айвен «открыл» Джима Розенквиста, и Генри привел его к Тому Вессельману.

Разумеется, Гельдцалер подписал контракты с Олденбургом, Лихтенштейном, Стеллой, но его отношения с Уорхолом будут совершенно иными. Поскольку он был геем, то они могли вместе ходить ужинать, посещать вечеринки, где их занимали одни и те же вещи.

Когда Генри с Айвеном впервые пришли к Уорхолу, он заметил, как Гельдцалер быстрым взглядом окинул все, что находилось в комнате, от поделок американского народного творчества до сценической обуви Кармен Миранды[319], купленной на аукционе-распродаже. «У нас, в “Метрополитен”, на комиссии сейчас находятся картины Флорин Штетхаймер[320]. Если вам интересно, приходите завтра, я покажу».

Уорхол был тронут и признавался позднее: «Тот, кто, просто окинув взглядом мою комнату, смог догадаться, что я люблю Флорин Штетхаймер, мог быть только необыкновенным человеком (…). Генри был исследователем, прекрасно знал и понимал прошлое, но еще лучше – как его можно использовать в будущем. Очень быстро мы стали “по полдня висящими на телефоне – увидимся за ланчем – быстро включай телевизор – идет Tonight-Show”-friends’». Энди, который в буквальном смысле испытывал ужас каждый вечер от того, что надо ложиться спать, боясь не проснуться, переживая каждый свой сон как маленькую смерть, звонил Генри каждую ночь, перед тем, как лечь в кровать, и каждое утро, едва поднявшись с кровати.

Энди ценил юмор, блестящую образованность и тонкий ум Генри, а Генри нравилось слушать рок, который заводил Энди, включая проигрыватель на максимальную громкость, когда он рисовал.

Ему нравилось не только это. Однажды он признался: «Знаешь, я скопировал твою манеру вести себя перед журналистами. Если не слишком придираться, все прошло удачно с первого раза».

Нравилась ли ему привычка Уорхола постоянно спрашивать у других: «Что мне нарисовать?» Да, потому что, по его словам, «поп» может прийти снаружи, может выйти изнутри твоего существа, как утверждали и абстрактные экспрессионисты. Гельдцалер все понимал, очень этим забавлялся. Он наблюдал.

Другие свидетели работы Уорхола подтверждали: он все время приставал к своим друзьям: «Подскажите что-нибудь», «Что мне рисовать?» Если у него появлялась новая идея, он пересказывал ее кому-нибудь, требуя от этого человека своего, независимого, мнения. Он пускал эту идею «по кругу», оценивая ее точность, проверяя ее таким образом, укрепляясь в ней, расширяя и улучшая ее по мере поступления предложений, принимая к сведению запасные варианты. «Это продолжалось на протяжении целых недель, всякий раз, как я принимался за новый проект. У каждого, кто мне встречался, я спрашивал совета, что мне следует делать» – пишет Уорхол в «ПОПизме».

Рассказывали, что в начале 1960-х годов идеи для двух своих наиболее известных картин он купил у Мюриэл Латоу[321]. Этот курьезный случай комментировали много раз. Эта молодая женщина, владелица галереи, испытывавшая в тот момент финансовые трудности, предложила Уорхолу купить у нее идею, и тот дал ей 50 долларов. «Энди, – спросила она, – что ты любишь больше всего на свете?» Уорхол не задумываясь ответил: «Деньги». Тогда Мюриэл Латоу сказала: «Вот и рисуй деньги, банкноты по одному доллару, – а немного позднее она позвонила ему по телефону и подарила еще одну мысль, которой он также воспользовался: – Рисуй что-нибудь простое. Почему бы не банку супа Campbell’s?» Все это достаточно условно, потому что эта история, отдающая мифологией, претерпела при пересказах множество вариаций, упущений, обросла интерпретациями.

Впрочем, можно усомниться в реальности этого случая вообще или, во всяком случае, задуматься о причине особого внимания, которое ему уделял сам Уорхол, потому что он начал рисовать товары, которые можно встретить в любом супермаркете, не по ее совету. Это подтверждается очень интересной работой «Банка персиков в сиропе», датируемой 1960 годом, она находится в Staatsgallerie в Штутгарте. Хотя сам рисунок выполнен в несколько «артистичной» манере и в нем использованы четыре основных цвета: светло-зеленый, белый, черный и охра, зато сам объект расположен в точности так же, как «Банка супа Campbell’s», прямо в фас и слегка наклонена вперед, чтобы показать, что банка закрыта. Потрясающе.

Как мы уже говорили, в случае Энди Уорхола обычную биографическую правду (впрочем, гипотетически) замалчивают, изживают, украшают небылицами. Будет ли эта правда более интересной? Может, стоит перестать создавать более удачный вымысел, наполненный значением, тем более что сам Уорхол уже сделал это. Приведя в соответствие со своей работой, он предъявил всему миру результат необъятной лжи, сдобренной крупицами подлинных фактов!

Теперь изложим другую версию мифа. Она принадлежит Виктору Бокрису. В конце 1961 года, говорит он, Уорхол оказался там же, откуда начинал. Он только что выкарабкался из депрессивного состояния и боялся, что попадет опять во что-то похожее. Увидев в начале декабря великолепную экспозицию Класа Олденбурга The Store в Нижнем Ист-Сайде, представлявшую магазинные полки, на которых были расставлены вылепленные и крикливо раскрашенные фигурки наиболее популярных товаров: мороженое, печенье, нижнее белье, он впал в такое уныние из-за того, что не ему первому такая идея пришла в голову, что когда Тед Кери пригласил его поужинать, Уорхол сослался на плохое самочувствие и отказался выходить из дома.

Тем же вечером, позднее, Тед зашел его проведать вместе с дизайнером по интерьерам, у которой были какие-то трудности финансового характера в управлении своей галереей. Звали ее Мюриэл Латоу. Энди обычно любил общество таких жизнерадостных людей, как Мюриэл, но в тот вечер он не обратил на нее внимания, а Тед и Мюриэл заметили, что он боится. «Я просто в отчаянии, – сказал он, – я должен что-то сделать. Рисовать комиксы – слишком поздно. Я должен сделать что-то такое, что вызовет огромный шум, что будет совершенно отличаться от работ Лихтенштейна и Розенквиста, что будет очень персонифицированным. Я не знаю, что делать! Мюриэл, у тебя всегда блестящие идеи! Можешь подкинуть мне какую-нибудь одну?

– Могу, – ответила она. – Но только за деньги.

– Сколько? – спросил он.

– Пятьдесят долларов.

Уорхол без звука выписал чек на 50 долларов и сказал:

– ОК, говори свою блестящую идею.

– Что ты любишь больше всего в жизни? – спросила Мюриэл.

Но Уорхол ответил не “очень быстро”:

– Я не знаю, что я люблю больше всего.

– Деньги, – ответила она за него. – Ты должен нарисовать картину, на которой были бы изображены деньги.

– Точно! – воскликнул Уорхол. – В самом деле, отличная мысль!

Воспользовавшись повисшим молчанием, Мюриэл Латоу продолжила:

– Ты должен нарисовать что-то такое, что люди видят каждый день, что для них привычно и узнаваемо, как банка супа».

Вот тут впервые Энди улыбнулся, свидетельствует в конце своего повествования Бокрис, оказавшийся отличным рассказчиком.

На следующий же день Уорхол попросил свою мать купить в ближайшем магазине коробку с тридцатью двумя банками супа Campbell’s и приступил к работе над этой идеей, пробуя различные ракурсы и комбинации.

«Идеи ко мне всегда приходили после общения с другими людьми. Несколько раз я даже ничего не добавлял от себя», – признавался Уорхол в разговоре с Малангом, своим главным ассистентом, работавшим на «Фабрике». Потом с чисто дюшановской логикой он пояснил: «Не входя в подробности, я думал, что преобладание невозмутимой пассивности – неотъемлемая часть реакции на абстрактный экспрессионизм и на его принцип экспрессивной жестикуляции».

Выпрашивать идеи – Уорхол действительно не гнушался таким способом подбора сюжетов. Ему было не важно, к кому обратиться: к первому встречному, к случайному посетителю или к близкому другу. «Я слышал какое-нибудь слово или думал, что слышал, и тут же выходил на след, ведущий к собственной идее. Самое главное, чтобы люди вокруг продолжали разговаривать. Рано или поздно проскальзывало еще одно слово, которое подсказывало мне другую идею. Так, Генри подсказал мне идею создать серии о смерти и авариях. Однажды, это было летом, мы обедали в Serendipity, на 60-й улице, у нас на столе оказалась Daily News, в ней – заголовок большими буквами “129 человек умерли в самолете” (в авиакатастрофе). Он-то и натолкнул меня на мысль сделать серии работ о смерти: “Автомобильные аварии”, “Катастрофы”, “Электрические стулья”… Каждый раз, когда я вижу эту страницу, вздрагиваю от ее даты: 4 июня 1962 года. Через шесть лет, день в день, катастрофа случилась лично со мной»…

Также Уорхол рассказал, каким образом ему оказался полезен Айвен Карп. «Я расспрашивал его насчет идей, и однажды он мне говорит: “Знаешь, люди хотят видеть тебя, понимаешь, тебя. Твой внешний вид много значит. Он дает пищу фантазиям”. Поэтому я нарисовал свои первые автопортреты. В другой раз он сказал мне: “Почему бы тебе не нарисовать коров: этот сюжет так очаровательно пасторален и так часто использовался в истории искусства?” (Айвен говорил в точности так). Я не знал, что он имел в виду под словом ”пасторальный”, но когда он увидел мои бумажные обои для стен, на которых я нарисовал блестящей розовой краской огромные головы коров на сияющем желтом фоне, он просто остолбенел. Придя в себя, он воскликнул: “Они просто суперпасторальны! Они такие забавные! Они такие бесподобно сверкающие и такие вульгарные!” Ему очень понравились эти коровы, и для моей скоро открывающейся выставки мы поклеили стены галереи этими обоями».

Порой, и даже чаще, чем об этом говорят, Уорхол отклонял поступавшие ему предложения, например, от Раушенберга. Увидев «Двести десять бутылок кока-колы», он посоветовал Уорхолу оставить с правой стороны холста широкую чистую полосу, «чтобы показать, что автор хотел нарисовать именно 210 бутылок и ни одной больше». От этого совета Энди пришел в восторг, сердечно поблагодарил, посмеялся, но оставил все без изменения. Напротив, он так натянул холст на подрамник, что изображение бутылки немного «выползло» за площадь картины, создав впечатление бесконечности ряда бутылок с кока-колой.

Он не стал слушать Генри Гельдцалера, убеждавшего Уорхола не отказываться от рисования комиксов, когда он принял решение не работать больше в этом направлении. Вскоре после того, как Айвен Карп показал ему комиксы, нарисованные Лихтенштейном, Уор-хол в самом деле решил, что раз Лихтенштейн «старожил» в этом жанре, то ему не стоит идти этой дорогой. «Я нашел другое направление, где я смог быть первым: количество и повторение. Генри мне твердил: “О, твои комиксы совершенно потрясающие, они не лучше и не хуже, чем у Роя, людям понравятся ваши работы, они такие разные”. Однако позже Генри признал: “С точки зрения выработки и принятия стратегического решения, ты оказался прав. Территория уже была занята”».

«Потрясающими» ли были комиксы Уорхола? Нет. Давайте сравним хотя бы «Супермена» Энди и изображение, взятое за образец. Композиционное решение не претерпело никаких изменений, сам рисунок – также. Различия есть только в деталях: раздутая от мощного вдоха грудь героя слегка уплощена, текст в «пузыре» местами замазан белой краской и поэтому не везде хорошо читается. Автор бросил несколько штрихов голубым карандашом между «пузырем» и густыми клубами дыма от пожара, который задул Супермен. Элегантная, свежая идея комиксов Лихтенштейна не имеет ничего общего с робкими и тусклыми попытками Уорхола. Его использование бумажного поля более смелое и выразительное, чем «почти неуклюжие» попытки – по словам некоторых обозревателей – Энди в «До и После».

Первая настоящая выставка

Генри, как и Айвен Карп, приводил сам или посылал с предварительным уведомлением к Уорхолу своих друзей. Так, осенью 1961 года к Энди пришел некто Ирвинг Блум, родившийся в Нью-Йорке, владелец галереи Ferus Gallery в Лос-Анджелесе. Пользующийся в этом городе блестящей репутацией, но никому не известный в других городах, Ирвинг Блум регулярно наведывался в Нью-Йорк, чтобы своими глазами увидеть, что здесь происходит, и поискать молодых художников, с работами которых стоило бы познакомить жителей Западного побережья.

Здесь опять свидетельства очевидцев событий расходятся. Вальтер Хоппс[322] рассказывал, что первое посещение мастерской Уорхола в компании Ирвинга Блума состоялось благодаря Герберту, «молодому, проницательному арт-дилеру», который посоветовал связаться с Энди через владельца ресторана Serendipity.

Уорхол работал, по его воспоминаниям, у себя дома, на Лексингтон-авеню, в комнате, которая выглядела скорее, как помещение для кружка по интересам или частный клуб, чем мастерская художника. Они прошли через комнаты, загроможденные разными предметами, через длинный коридор, пока не оказались в просторном, обшитом панелями зале. «То было ошеломляющее зрелище, – говорил он. – Комната была абсолютно пустой, если не считать океана журналов и иллюстрированных обозрений, которые покрывали пол таким слоем, что в них тонули ноги (…). Фанатичное накопление самых разных журналов, но одной направленности: зрелища и развлечения. В комнате сесть было решительно не на что, разве только соорудить из этих изданий пирамиду и взгромоздиться на нее». Его поразила, помимо бледной, как у лунатика, кожи, странная особенность Уорхола говорить с пулеметной скоростью, едва кто-нибудь к нему приближался. Эта говорливость, очевидно, была одной из защитных реакций художника. К огромному удивлению Блума и Хоппса, Уорхол буквально засыпал их вопросами, причем ответов он и не ждал. Вопросы лились беспрерывно. Что делается в Лос-Анджелесе? Как у них там идут дела? Знакомы ли они с Раушенбергом? Знают ли Джаспера Джонса? Что они думают о них? А Голливуд? Какое направление в искусстве сейчас в моде? И так далее.

Хоппс и Блум, сбитые с толку, слушали и усмехались, отвечали через раз, пока, наконец, улучив момент, не спросили Уорхола, может ли он им что-нибудь показать из своих работ. Уорхол, как обычно, заставил себя поуговаривать, после чего принес комиксы «Дик Трейси» и «Супермен». Хоппс, рассказывая о том посещении, утверждал, что они «выдавили» из себя одобрение, но Уорхол сам говорил о гробовом молчании, которым были встречены его рисунки. Разумеется, они обменялись адресами и номерами телефонов, но Энди был встревожен и расстроен. В самом начале карьеры ему не везло с арт-дилерами.

Но вот что странно, несмотря на эту, закончившуюся ничем, первую встречу, спустя недолгое время, в мае, Ирвинг Блум возвратился и попросил Уорхола снова показать ему комиксы. Тот отказывался: ох, нет, он этим больше не занимается, так как Лихтенштейн рисует то же самое, только еще лучше, а он сейчас делает вот это… и показал ему «Банки с супом Campbell’s», нарисованные в фас, на белом фоне, объяснив, что решил сделать серию таких изображений в количестве тридцати двух экземпляров.

Блум немедленно предложил ему выставку в июле. Уорхол колебался: он знал, что в Нью-Йорке июль – самое неудачное время для выставок, но Блум уверял, что в Лос-Анджелесе все по-другому. Он настаивал, и Уорхол сдался: все равно у него не было ни галереи, ни предложений на ближайшее будущее. Сойдет и июль…

Итак, 9 июля состоялась первая настоящая выставка Энди Уорхола, художника «поп». Ирвинг Блум разместил все тридцать два рисунка банок супа Campbell’s на одной линии, по периметру всей галереи, указав цену: по сто долларов за рисунок. Он продал шесть рисунков, один из которых купил актер Деннис Хоппер[323], остальные купил сам, а через несколько месяцев выкупил и те шесть проданных, к большому удовольствию Уорхола, который внушил Блуму свою идею рассматривать эти тридцать два рисунка как единую неделимую серию.

В чем же заключалась для того времени оригинальность банок супа Campbell’s? Во-первых, важен не сам суп, который так и остается невидим глазу зрителя, а банка. Внешнее, получается, важнее внутреннего, то есть – содержания. Это был новый художественный подход, исключавший всякие декоративные эффекты. Перед нами просто банка, нарисованная сухо, бесстрастно, объективно, без малейшего намека на личные эмоции. Ничего другого здесь и не имеется в виду. Представленная серия скупых, однообразных рисунков, скучная для восприятия, стала предвестницей композиций в технике «сетчатого шаблона», с бесконечными повторами продукции массового потребления, которую любой американец может увидеть в любом супермаркете Лос-Анджелеса или Нью-Йорка.

Посетители выставки были обескуражены. Художники пожимали плечами и смеялись. Пресса пошла в атаку, грубо и напористо. Критика вопрошала, что же общего с искусством имеет эта репродукция обычной банки супа, вещи настолько повседневной, что ее можно купить за несколько центов в самой захудалой лавочке?! Где же здесь эстетическая трансформация, смысл искусства в этих абсолютно обезличенных изображениях, застывших образах, придуманных даже не самим художником?! Конечно, вспомнили его прошлое рекламного художника, чтобы еще больше вызвать в публике сомнения относительно его состоятельности как художника и дать еще один повод для насмешек.

Кроме этого, обсуждался моральный аспект выставочной экспозиции. Всем хотелось знать, что скрывается за «портретами» супа Campbell’s, нарисованными в фас. Всех интересовало, может, причиной такой одержимости одним предметом стали какие-то детские комплексы или психологические травмы? Какой смысл несут в себе эти картины? Обвинение? Осуждение капитализма и американской цивилизации? Но все эти вопросы задавались с легкой ироничной усмешкой.

Пока в галерее Ferus Gallery продолжалась выставка суповых банок Энди Уорхола, владелец продовольственного магазина, расположенного по соседству, поставил в витрину настоящие банки, снабдив их рекламным призывом: «Здесь вы можете купить настоящие банки с супом: 3 банки – всего за 60 центов».

Уорхол лишь пожимал плечами и улыбался: он должен был научиться управлять своими реакциями, эмоциями и даже мыслями. В то время Энди был гораздо более прямодушен и открыт, менее двулик, менее расчетлив (каким он стал очень скоро после этого). Особенно хорошо это заметно в интервью, напечатанном в журнале «Искусство в Америке»: «Я обожаю Америку. В моем представлении она – это формула символов, банальных, обезличенных товаров и бесконечно материализованных объектов, на которых сегодня стоит Америка. Это производство всего того, что может покупаться и продаваться». Вообще-то, не в привычках Уорхола было рассуждать о чем-то с такой заметной горячностью! Заявление сделано очень четко! Все предельно ясно.

Иная горячность, уже другого порядка: 1960 год был для Уорхола очень неудачным в финансовом плане. Он заработал «всего» 60 000 долларов, тогда как в предыдущем году – 100 000 долларов. Он даже был включен в список выдающихся личностей в рубрике «Большой бизнес». «Финансовые трудности» ему помогли, указав направление и заставив приложить максимум усилий, чтобы изменить свое поведение. Теперь он пробует себя в образе «агрессивного продавца» своих работ, такого же напористого, как Роберт Скалл, эксперт и «открыватель» новых имен в области современного искусства, который посетил Уорхола после отказа в персональной выставке, полученного от Лео Кастелли.

Роберт Скалл, «сам себя сделавший» миллионер, король желтых такси[324], и его жена Спайк собрали уже весьма значительную и очень интересную коллекцию поп-арта, покупая по смехотворно низким ценам произведения непосредственно у художников, предлагая им «живые» деньги, причем немедленно.

– Я хочу вам кое-что продать, – заявил Роберту Уор-хол. – Мне безразлично, сколько картин вы возьмете, но мне нужно 1400 долларов. Можете взять пять.

– Шесть, – возразил Скалл.

– Пусть будет шесть, – согласился Уорхол.

Он получил 1400 долларов, а Скалл завоевал славу одного из самых крупных коллекционеров поп-арта. К тому же Уорхол с тех пор стал завсегдатаем ужинов и званых вечеринок, которые давала чета Скалл. На каждом из таких приемов Энди манерно цеплял вилкой из своей тарелки микроскопические кусочки выбранного блюда, приговаривая при этом: «О, вообще-то я ем только сладости». Его так и прозвали – Энди-сладкоежка.

Айвен Карп отправлял своих клиентов напрямик к Уорхолу. Он выступал в роли посредника, и Уорхол за это платил ему комиссионные. В числе известных коллекционеров, которые, благодаря Айвену Карпу, нашли возможность проникнуть в мастерскую к Энди Уорхолу, особенно следует упомянуть семью Тремейн[325]. Только в 1962 году они купили не меньше четырнадцати его работ, среди них «Мужчина для Мег», «Банка супа Campbell’s» с оторванной этикеткой, «Мэрилин», «Нарисуйте сами» (рисунок фиалок с числовыми указателями для раскрашивания). «Мы всегда считали, что Энди Уорхол был наивным художником, кем-то вроде Анри Руссо[326]… Какая ужасная ошибка! – восклицает Эмили Тремейн в книге “Коллекция Тремейн и мастера XX века”. – Мы несколько раз заходили в мастерскую Энди, и почти все время у него одновременно работали два стереопроигрывателя: на одном играла пластинка с произведениями Баха, другая, запущенная на полную громкость, выдавала завывания рока. Вообще, мы пришли к выводу, что Энди и его работы, пожалуй, самые загадочные и самые сложные из всех художников, с которыми мы познакомились».

Необычный способ воспринимать произведение искусства! Но разве не так, или почти так, происходит с Уорхолом?! Персонаж привлекает внимание многочисленной публики к своей работе, но в то же время ее скрывает. Работа «сделана» без какого бы то ни было чувства, сам персонаж тоже абсолютно бесстрастен, словно это товары потребления. Они в точности соответствуют друг другу. Но если в роли «персонажа» выступает Уорхол, то он, по всей вероятности, с большей легкостью, чем любой другой, переходит в состояние «товара потребления» или «съестного припаса».

Уорхол – певец

В 1962 году мир искусства переживал невероятное возбуждение, нувориши коллекционировали все. Попарт в мгновение ока стал таким мощным стимулятором художественного движения, какого никогда прежде не знали в Нью-Йорке. «Боб Скалл, – писал Уор-хол, – обзавелся совершенно фантастической коллекцией, чутьем угадывая сто́ящие вещи прежде других, когда их можно еще было купить за бесценок». Скалл с жадностью скупал все, что вызывало наибольшее количество споров. Боб и его жена обеспечили Тому Вулфу «самую впечатляющую историю успешной карьеры послевоенного времени». Они развлекались, смотрели на все масштабно, о них писали газеты и журналы. Никаких сомнений, они – образец для коллекционеров-неофитов, которые мечтают разыскать и купить редкую жемчужину, пока эта жемчужина не знает, сколько она стоит, а через несколько лет заработать на ней состояние после того, как средства массовой информации сделают обо всем этом репортажи, смакуя и развивая ситуацию, направляя ее в русло скандала и завуалированной пошлости, тоже развлекаясь на свой лад, а музеи, не отставая от них, получат свою скромную лепту от своих «спонсоров» и превратят их вернисажи в праздничные шоу, в презентации все более и более экстравагантные.

В начале 1962 года Уорхол посещал не менее одной вечеринки каждую ночь. Он собирался – этот факт мало кому известен – принять участие, в первый (и последний) раз в своей жизни, в рок-группе как певец бэк-вокала, рядом с Лукасом Самарасом, где певцом-вокалистом был Пэтти Ольденбург, а музыкантами: Уолтер де Мария[327] – барабанщик, Ларри Пунс[328] – гитарист, Ла Монте Янг[329] – саксофонист, Джаспер Джонс – автор лирических песен. Эта затея обернулась неудачей, каких в его карьере было совсем немного. Пел Уорхол отвратительно, поэтому эксперимент был повторен раза три или четыре. Однако это объясняет его решимость стать менеджером рок-группы The Velvet Undergraund.

О нем начали писать в специализированных изданиях, в первую очередь – в Art News, потом – в Art forum, где была напечатана статья Джона Копланса[330], исполненная восхищения от выставки Уорхола в Ferus Gallery. Репродукции его банок с супом печатали чуть ли не все журналы. Он начал изменяться и сам, чтобы вскоре превратиться в некий бренд – «Уорхол», который с шумом возникнет на нью-йоркской сцене, к огромному счастью хроникеров и к радости любителей искусства. Это превращение, или такая эволюция, само по себе стало еще одной его работой, полностью выдержанной в духе его творчества, признано самым необыкновенным явлением художественного мира XX века.

В ноябре 1962 года состоялась его первая персональная выставка в Нью-Йорке, в Stable Gallery. «Было – хуже не придумаешь», – уверял меня Роберт Индиана. Возможно, но Раушенберг тоже выставлялся в этой галерее вместе с Саем Твомбли[331], его работы Уорхол высоко ценил.

Здание, в котором в начале 1960 года обосновалась эта галерея, когда-то было конюшней, поэтому располагалось на значительном удалении от района, где в то время все галеристы стремились открыть свой зал. Первое местоположение Stable Gallery значилось по адресу 7-я авеню, на уровне 58-й улицы, что немного южнее Центрального парка. Немного позднее галерея переехала на первый этаж жилого дома под номером 33 на 74-й Восточной улице. Именно тогда обретают известность такие художники, как Индиана, Кац и прекрасная венесуэлка Марисоль[332].

Тогда Stable Gallery управляла непредсказуемая Элеонора Уорд, яркая и самобытная личность, недавно с громким скандалом расторгнувшая все отношения с Кацем. Его запланированная выставка должна была открыться в ее галерее в ноябре, но после разрыва у Элеоноры образовалась «дыра», сроком в месяц, причем в такой месяц, который все владельцы выставочных залов считают самым лучшим временем в году.

Находясь в Коннектикуте, в своем деревенском доме, она думала, как исправить положение, роясь в памяти, листая записные книжки, обзванивая друзей. Вдруг (как призналась позднее, это случилось, когда она нежилась на траве под утренним солнцем) Элеонора вспомнила об Уорхоле, который частенько заглядывал к ней в галерею и о котором в последнее время стали много говорить и писать. Она позвонила ему и спросила разрешения прийти посмотреть его работы. «Wow!» – произнес он, входя в образ классного парня, составлявшего неотъемлемую часть его известности.

По свидетельству де Антонио, с которым Элеонора Уорд пришла осматривать его работы, Уорхол очень нервничал, вразрез со своею напускной «классностью». Он так суетился, что «Де» пришлось успокаивать его. Друг несколько раз повторил Энди, что они с Элеонорой пришли предложить ему выставку. Она долго рассматривала работы, какие Уорхол сделал за лето, самое продуктивное время («Банки супа Campbell’s», «Нарисуйте сами», «Бутылки кока-колы», «Мэрилин» и «Элвис» – были главными шедеврами). Именно тогда художник начал применять метод многократного дублирования, как свой базовый художественный принцип. Наконец Элеонора объявила, что у нее «случайно» появилась «возможность» устроить в ноябре его персональную выставку, если, конечно, он согласен… Уорхол сразу успокоился. «Wow!» – ответил он.

В ноябре около Элеоноры Уорд целый месяц будет «крутиться», действуя на нервы, это беспокойное существо, вселяя неуверенность и в нее, поскольку полемика вокруг поп-арта достигла точки кипения. За месяц до первой персональной выставки Уорхола в Нью-Йорке, а точнее, в октябре, Уорхол принимал участие в экспозиции галереи Sidney Janis, которая наделала много шума. Выставка называлась «Новые реалисты» и включала работы «новых художников» от Питера Рестани[333]до восходящих звезд поп-арта.

«Эта выставка вызвала землетрясение в мире искусства», – писал Гарольд Розенберг в The New Yorker. Во всяком случае, потрясение было точно: начиная с Кунинга, все абстрактные экспрессионисты, считавшие себя художественной элитой галереи Sidney Janis, ушли, громко хлопнув дверью. «От этой выставки слишком отдает китчем!» – рассуждали они. «С чутьем дельца и даром не упустить свой шанс, который сделал из него падишаха абстрактного экспрессионизма, арт-дилер Сидни увлекся модным поп-артом во время сбора урожая в своих владениях», – писал Сидни Тиллим[334] в Arts Magazine. В музеях, галереях, среди художников и коллекционеров разгорелись такие жаркие споры, что в декабре в МоМА был организован симпозиум, посвященный этому вопросу, очень тенденциозный, очень неприязненный.

Хилтон Крамер[335] утверждал: «Поп-арт ничего не говорит нам о том, какова современная жизнь. Его социальное предназначение сводится к тому, чтобы просто познакомить нас с миром товаров потребления, со сферой рыночной банальности и вульгарности… Говоря иначе, это направление ничем не отличается от создания рекламы, и здесь надо более категорично, чем когда-либо, отказаться от любого примирения, если хотим защитить искусство и саму жизнь от мошенничества с фальшивыми публичными символами и рассчитанной на эффект коммерции чистой воды». Питер Зельц[336], ответственный хранитель отделов живописи и скульптуры в МоМА, который организовал этот симпозиум, высказался еще более резко: «Прежде всего, то, в чем можно обвинить поп-арт, так это в непостижимом отсутствии усилия и напряжения, за которым просматривается невероятная трусость. Художники пресыщены и ловки. Они заодно со всем академическим искусством – включая нацистское и советское – угоднически принимают навязываемые культурные ценности. Самое худшее и, в каком-то смысле, самое смешное то, что это искусство отвратительного конформизма, придатка Мэдисон-авеню, представлено как авангардное искусство». «Нацистское»! «Отвратительное»!

Майкл Фрид написал: «Лучшие работы Уорхола, переживут ли они газетные новости, на которые они вынуждены опираться?» Его высказывание показалось верхом деликатности.

Защитники «поп», разумеется, вступали в полемику, но вяло. Уорхол тоже попытался отреагировать, с юмором, словно играя в перевертыши: позитив / негатив, написав в книге «Моя философия от А до Б»: «Мне никогда не удавалось понять, почему я так и не стал абстрактным экспрессионистом, ведь с моей дрожащей рукой это было бы вполне естественно».

Критики в своих статьях пошли еще дальше. «Схемы танца» Уорхола (графический рисунок, изображающий несколько раз две ноги, одну – черную, другую – белую, и стрелочки, указывающие их перемещения), так затейливо размещенные на полу в Stable Gallery, оказывается, противопоставляются, настойчиво и отстраненно, трагичности балетных жестов и шагов. Джексон Поллок прыгал вокруг своих полотен, лежавших на полу, и сверху лил на них краски. Например, так, как его запечатлел фотограф Ханс Намут[337].

Удивительная Yellow Close Cover Before Stricking[338] представляет черную полосу, разделяющую надвое (как застежка-молния) равномерно закрашенное желтой краской поле. Это едва прикрытый намек на Барнетта Ньюмана и категорическое отрицание любой трансцендентности. Вовсе не случайность, что у Уорхола «молния» расположена горизонтально, вместо того чтобы быть вертикальной с поднятым вверх замком, но очень четко, очень резко выделено ребро спичечной коробки – крупным планом.

Когда 6 ноября в Stable Gallery открылась выставка Энди Уорхола, Элеонора Уорд, почти на грани нервного срыва, заперлась в своем кабинете и вышла только для того, чтобы встретить самого художника, пришедшего с опозданием, зато в окружении красивых и резвых молодых людей, привыкших обращать в деньги свою популярность и обаяние.

Вокруг Уорхола, Гельдцалера, «Де», Карпа, критиков Дэвида Бурдона и Жео Свенсона, художников Индианы и Марисоль, которые несколько опасались возможных выступлений противников «поп», сомкнулось «живое» кольцо их защитников. Единственным «врагом», проникшим на территорию экспозиции, был Лео Кастелли. Он в полном молчании, с таинственной улыбкой, затаившейся в уголке рта, обошел всю выставку и понял, что сильно недооценил Уорхола. Уже тогда Лео решил, что сумеет справиться с совершенно растерянной Элеонорой Уорд, когда захочет в свою очередь выставить этого художника.

В самом деле, эта выставка, представившая восемнадцать больших картин («Банка супа Campbell’s», «Бутылки кока-колы», «Трой Донахью», «Красные Элвисы», «Схема танца», «Бейсбол», Yellow Close Cover Before Stricking, «Золотая Мэрилин» и «Мэрилин – диптих»), имела успех. Посетители были в восторге. Более того, все работы были проданы.

«Та выставка произвела на меня сильное впечатление, – скажет впоследствии Кастелли. – Но я всегда недоумевал, почему он ничего не сказал, над чем собирался работать, когда я приходил к нему вместе со своим ассистентом Айвеном Карпом. Возможно, я тогда реагировал бы по-другому… В любом случае, его успех был оглушительным. То была эпоха “Битлз” и компаний подростков, беснующихся на каждом их концерте. На выставках Энди Уорхола посетители, большинство которых были также очень молоды, вели себя похожим образом… Для меня стало шоком, как он использовал технику трафаретной печати. С ее помощью он одновременно мог создать множество идентичных образов на холсте и шедевров. Это было потрясающе!»

Промышленное производство

Трафаретная печать. Множественное воспроизведение. Остановимся ненадолго на этом существенном аспекте.

Еще в 1949 году Уорхол нашел некую технику, очень несовершенную, для «промышленного производства» своей «продукции» способом «промокашки», позволяющим получить «прерывистые» линии, которые, в общем-то, и привлекли внимание к молодому коммерческому художнику. В блестящем исследовании художественных техник Уорхола, опубликованном в каталоге его выставки в Центре Помпиду, Марко Ливингстон объяснял, что художник начинал рисовать на водоотталкивающей бумаге, иногда просто копируя какую-нибудь фотографию или элементы фотографии, затем накладывал на этот лист, край в край, другой лист бумаги с более впитывающей текстурой. Какую-то часть контуров получившегося отпечатка он обводил перьевой ручкой, заправленной китайскими чернилами, затем прикладывал к нему еще один лист такой же бумаги, стараясь сделать все как можно быстрее, чтобы изображение перешло уже на этот, второй, лист. После этого на первом листе он обводил чернилами другую часть контуров и опять стык в стык прикладывал второй лист. Процедура продолжалась, пока все изображение с первого листа целиком не переходило на второй лист абсорбирующей бумаги. Тогда первый абсорбирующий лист, который можно считать оригиналом, он отставлял в сторону, предпочитая работать дальше с копией.

Затем Уорхол начал использовать вырезанные печати. «Он изготавливал их сам, – писал Марко Ливингстон. – Основой служили резиновые ластики для архитекторов, которые обычно имели больший размер, чем обычные канцелярские, около 5×2,5×2,5 см. Но художник как-то ухитрялся заполучить самый большой, редко поступающий в продажу образец, его длина была больше 10 см, а толщина – 5 см. Уорхол или его ассистент Глак рисовали на поверхности ластика что-нибудь очень простое: звездочки, сердечки, бабочки, цветочки или клубнички, после чего вырезали их ножом, как это делали с линолеумом для фоногравюры. Иногда печать из ластика, используемая таким образом, служила для многочисленных оттисков одного и того же образа, сделанных в нескольких горизонтальных и вертикальных направлениях, предвосхищая будущие серийные работы Уорхола. Эти оттиски раскрашивались вручную, так же как и отпечатки, сделанные способом “промокашки”».

Прежде чем окончательно остановить свой выбор на трафаретной печати, Уорхол испробовал разные методы проецирования увеличенных образов на полотно. После чего он обводил контуры, наклеивал придуманные детали и затем все раскрашивал. Тем не менее, повторим еще раз, первые банки с супом Campbell’s были нарисованы вручную.

Однако для нестандартной ситуации требовались нестандартные решения. Чтобы выполнять свои работы в нескольких экземплярах, которые очень быстро стали раскупаться в большом количестве, Уорхолу предстояло придумать такое техническое решение, которое позволит ему производить больше и работать как машина, не выказывая никаких чувств. Этим решением стала трафаретная печать (шелкография).

Что же это такое – шелкография? Райнер Кроне в тексте, опубликованном Центром Помпиду в 1990 году, дал этому методу емкое определение: «Шелкография – это один из вариантов использования вырезанного шаблона, но когда она используется вместе с приемами, принятыми в фотографии, она может дать самые неожиданные и самые разнообразные результаты. Любой сетчатый материал (ткань) – экран натягивается на деревянный подрамник и покрывается светочувствительной эмульсией, после чего помещается под излучение фотопроектора. После экран промывается горячей водой, и на нем остается только отпечаток фотографического изображения. Этот экран можно использовать в качестве “трафаретной печати” для поверхности любого типа и любого размера, будь то бумага или ткань. С помощью скребка-гладилки на него наносят чернила либо краску, которые проступают через сетчатую часть экрана, закрытую во время излучения диапозитивом и свободную после промывки от затвердевшей фотоэмульсии. Если для работы требуется несколько цветов, нужно подготовить свой экран для каждого из них, используя их поочередно. К слову сказать, это самый простой и самый дешевый метод тиснения, который используется в кустарном производстве, а также в офортах или литографиях, поскольку позволяет тиражировать одно и то же изображение в неограниченном количестве».

«В августе 1962 года я начал заниматься шелкографией, – писал Уорхол. – Метод вырезанных печатей, которым я пользовался до этого времени, чтобы получать повторяющиеся образы, вдруг показался мне слишком кустарным. Мне захотелось чего-то более мощного, похожего на конвейерное производство. При шелкографии берут фотографию, увеличивают ее, переносят изображение на шелковую ткань, местами покрытую затвердевшим клеевым раствором, и затем поверху наносят чернила так, чтобы они прошли через шелк, но не через клей. Таким образом, каждый раз получается одно и то же изображение, но с небольшими отличиями. Этот способ очень быстрый, простой, а его результат подчас просто ошеломляет! Я был в полном восторге. Свои первые опыты я проделал с фотографиями Троя Донахью[339] и Уоррена Битти[340]. Потом, когда умерла Мэрилин, мне пришла идея сделать в шелкографии ее прекрасное лицо – так появились первые изображения Мэрилин».

Однажды в 1962 году к Уорхолу пришла Илеана Соннабенд, мечтавшая сделать себе имя в Париже, и привела с собой Раушенберга. Творчество Раушенберга нравилось Уорхолу меньше, нежели Джаспера Джонса, но он испытывал к нему огромное уважение. Раушенберг долго и с интересом рассматривал его «210 бутылок кока-колы», выполненные методом шелкографии, и дал ему совет – у правого края оставить широкую чистую полосу. В ответ Уорхол предложил выполнить его портрет в технике шелкографии.

– Согласен, – ответил Раушенберг, – но что для этого нужно?

– Достаточно одной вашей фотографии, – ответил Уорхол.

– Какого рода фотографии? – поинтересовался Раушенберг, которого, по-видимому, очень заинтересовал этот незнакомый ему метод, поэтому его вопросы становились все более настойчивыми и конкретными. Он спрашивал Уорхола, где тот берет необходимые экраны, как он их готовит, пока тот не встревожился. Энди не забыл, что Раушенберг отказался от его комиксов, потому что Лихтенштейн показал свои чуть раньше. Что произошло бы, если Раушенберг, старший по возрасту и более знаменитый, выставил бы на этот раз сам произведения, в которых применена шелкография, опередив Уорхола?!

Хотя события развивались не совсем так, однако у Уорхола были причины для подозрения и беспокойства: Раушенберг все-таки выставил в Jewish Museum в Нью-Йорке свои работы, где фрагментарно присутствовала шелкография, но это произошло чуть позднее того, как Уорхол в страшной спешке показал свои картины, опередив его на самую малость…

Чтобы завершить описание этого странного визита, не погрешив против истины, надо сказать, что если Раушенберг и стоял долго перед «210 бутылками кока-колы», то причина заключалась не только в интересе к шелкографии. Глядя на этот ряд бутылок, он раздумывал, не родился ли такой сюжет в голове у молодого художника, о котором говорили, что подобные идеи у него в привычке, после того, как он увидел его, Раушенберга, работу 1958 года Couvre-feu, в композицию которой он включил четыре бутылки с кока-колой в ряду с другими. Нет ничего проще…

Шелкография, как способ художественного изображения, обеспечила Уорхолу известность и славу, поскольку повторение образов и устройство сетчатого шаблона, как метод, стало его отличительной чертой от остальных поп – художников. Возврат к монотонности, которую особенно подчеркивал Уорхол, серийность заставила его задуматься над дополнительным, коммерческим, смыслом его работ, на важности этого художник всегда настаивал. Все это помогало ему производить много своих работ, даже невообразимо много.

С тех пор многократное повторение одного и того же образа стало главным элементом его художественной эстетики. Тогда же появляются работы, изображавшие ряды банкнот, бутылок с кока-колой, «Катастрофы» в черном, «Катастрофы» в белом, «Катастрофы» в черно-белом…

Никакой иерархии в выборе информации. Фигура, личность больше ничего не значат, поскольку важен только мир, состоящий из отдельных фрагментов, мир многократного повторения или бесконечного раздробления. Мир серийности.

После смерти Энди Уорхола Уильям Берроуз подчеркивал важность его влияния на мир искусства, так как он разгромил в пух и прах всю иерархию «художественных» образов.

Нарисовав вручную множество одиночных «портретов» банок с супом Campbell’s, Уорхол приступил к их изображению сначала методом трафаретной печати: банки выстроены в безупречно ровную шеренгу вдоль всей поверхности холста. Это скопление, исключавшее изображение банок в перспективе сверху, заставляло художника много раз воспроизводить изображение одной и той же этикетки, что еще больше усиливало впечатление тесноты и нагромождения предметов. «Зрителя приглашают следовать взглядом по холсту, точно так же, как если бы речь шла об абстрактной картине, никакой точки, за которую мог бы зацепиться взгляд, остановиться хотя бы на мгновение», – комментировал Жан-Люк Шалюмо[341].

Имел ли критик основания упомянуть абстракционизм, как, впрочем, и сравнивать «Коробки Brillo» (1963) с версиями «супермаркета» и «идеальными» кубами Дональда Джадда и Роберта Морриса? Делать из Уорхола предтечу минимализма? Конечно, даже если это может показаться удивительным, поскольку минимализм прекрасно себя чувствует в квадратах, треугольниках, кубах… а Уорхол рисует портреты Мэрилин…

Посмотрите на удивительную пачку спичек, изображенную как поле, закрашенное желтым цветом, его пересекает ровно посередине, по всей длине, черная полоса – прочерк от спички. Посмотрите его фильмы: Sleep (1963), где категорически ничего не «происходит» на протяжении пяти с половиной часов – камера просто показывает спящего человека; Kiss (1963): крупным планом в течение пятнадцати минут показываются поцелуи, долгие-долгие, бесконечные, монотонные, непрерывно следующие один за одним, при этом в них нет ничего эротического; Empire (1964) показывает знаменитый небоскреб целых восемь часов, с момента захода солнца до его восхода. Что в этих фильмах сведено до минимума, так это руководящая мысль, которая, тем не менее, определенно присутствует, как и в «Коробках Brillo».

Но пусть думают о «Банкнотах в один доллар» (1962), нарисованных вручную после использования факсимильного аппарата, забавно «иллюстрирующих» закон о контрафакции, запрещающий и наказывающий за фотоизображения банковских билетов, что идею рисовать денежные знаки ему подсказала Мюриэл Латоу или в почтовом отделении газет Sperry и Hutchinson. Уорхол их изобразил вплотную один к другому, в геометрически расчерченной таблице, ячейки которой строго соответствовали размерам купюры, в абсолютно серийной манере, в абсолютно минималистском духе.

Но у Уорхола присутствует некий абстрактный объем, который близок к Эльсуорту Келли[342] по манере обращения с различными плоскостями, критики тщательно ее анализировали. Концептуальная и минималистская составляющая его искусства в течение длительного времени выделялась художниками и некоторыми близкими друзьями Уорхола, однако, почти никто ее документально не регистрировал либо определял иными терминами.

В случае с денежными купюрами достаточно отметить, что они, помимо прочего, клеймят, пусть и с юмором, то искусство, которое становится товаром. Прямолинейно. Здесь все время скрывается ирония, она наводит на мысль, что картины, словно подарочные бонусы, имеют виртуальную цену, которая станет реальной только при обмене на другие потребительские товары. Что касается однодолларовой купюры, то разве мы не вешаем на стену деньги, замаскировав их под картину?! В своей обычной безапелляционной и резкой манере, если он говорил об искусстве и делах, Уорхол открыл глаза публике на коммерческую реальность искусства. Просто-напросто – на истинное положение вещей.

Более подробно Уорхол рассказал об этом в книге «Моя философия от А до Б»: «Мне нравятся деньги на стенах. Предположим, вы собираетесь купить картину стоимостью в 200 000 долларов. По-моему, будет куда лучше, если вы возьмете эти деньги, перевяжете их в пачки и повесите на стену. Когда к вам кто-нибудь придет, первое, что он увидит, – это деньги на стене».

Способ шелкографии тиражировал все это почти волшебным образом. До бесконечности. До перепроизводства. До отвращения. До невозможности больше видеть этот сюжет…

Уорхол или репродукция его работ. Уорхол или повторение его работ. Уорхол или скопление его работ.

В 1981 году было совершено покушение на Папу Римского, оно оказалось заснятым на кинопленку. Во Франции, в Италии и во всех других странах по всему миру телевидение беспрестанно транслировало этот короткий фильм в новостях с 13 до 20 часов и на протяжении всей ночи, поддерживая атмосферу истерики и молитвы. Само покушение заняло не более двенадцати секунд. Чтобы его продлить, раздуть, использовали прием замедленного воспроизведения, показ крупным планом, показ издали, остановку кадров на каком-либо фрагменте и человеческом лице. Использовали маленькие стрелочки, чтобы выделить или подчеркнуть какую-либо деталь, и повторяли показ одной и той же сцены или фрагмента бесчисленное количество раз.

«Эти перескакивающие с одной на другую картинки повторяли эпизод десять, двадцать, тридцать раз и очень напоминали балет-импровизацию со все убыстряющимися движениями. Только что Папа был виден, и вот – его уже больше нет в поле зрения, кадр окровавленного ногтя, мелькают чередой растерянные лица», – рассказывает об этом Феллини в известной статье, опубликованной почти сразу после покушения. Великий обвинитель телевидения обращал внимание на то, что этот скучный повтор одного и того же образа, настолько «вырванного из общего контекста, оборванного, уменьшенного до состояния конфетти», был чистой воды конъюнктурой, и добавлял следующее: «Совершенно очевидно, что реальность самого покушения исчезла бесследно».

Уорхол, который точно так же дотошно изучал запечатленную любительской кинокамерой запись убийства Кеннеди, не сказал ничего нового, создав изображения катастроф, повлекших смерть людей, расовых волнений, повторяющихся словно в заколдованном кругу, электрических стульев. Смерть, многократно воспроизведенная и приближенная, перестает быть трагедией, становится обычным явлением и даже вызывает некоторое безразличие. Многократное повторение уравнивает все. Катастрофа, лицо Мэрилин, электрический стул, банка супа Campbell’s – все едино, и ничего не имеет значения. Эти наблюдения появились в книге Ги Дебора[343] «Общество спектакля», вышедшей в свет в 1968 году. По всей видимости, она предварила ход событий и те разговоры, какие спустя пять лет стали ассоциироваться с Нью-Йорком и Энди Уорхолом. В книге особо выделено следующее высказывание Фейербаха[344]: «Наше время без колебаний отдает предпочтение образу – вместо предмета, копии – вместо оригинала, отображению реальности – вместо живого облика…» Так раскрывается значение этого афоризма: «Вся жизнь общностей людей, в которых царят современные условия производства, представляется огромным скоплением зрелищ. Все, что пережито впрямую, закрывается ширмой воспроизведения». Затем Дебор добавляет: «Там, где реальный мир преобразовывается в простые образы, простые образы становятся реальными существами и вызывают эмоции от поведения, продиктованного гипнотическим влиянием. Зрелище, как стремление выявить посредством различных специализированных медитаций мир, который не является больше понимаемым непосредственно, обычно затрагивает особые человеческие чувства, зародившиеся в другие эпохи. Зарождается чувство самое абстрактное и чаще других превращаемое в миф, прекрасно соответствующее повсеместному тяготению к абстракции современного общества. Но обычным взглядом это зрелище невозможно распознать, даже если подключить к этому процессу слух. Это явление избегает человеческой деятельности, уклоняется от любой попытки быть узнанным и скорректированным согласно воле человека. Оно – противоположность диалогу».

«Дирижер оркестра»

Цивилизация, в которой предметы и люди существуют только в виде образов, только как иллюзия, – подходящий источник сюжетов для Уорхола: стандартизированное общество, стерилизованное и управляемое исключительно инстинктом потребления.

Чтобы передать эти ощущения, Уорхол использовал художественные методы, по его мнению наиболее нейтральные, наиболее бездушные и механические: помимо шелкографии применялась фотография, как самый распространенный вид массовой культуры. Не фотографии репортеров, которые наивно полагают, будто отображают реальность, схватывая летучее мгновение, будто реальность – это дело их рук. Нет, его фото – это документ. Сухой, словно из полицейского участка или из хроники происшествий (аварии, самоубийства), или из рекламного агентства (портреты звезд, изображения банок с супом) – все они выполнены с механической точностью. Никаких бесполезных эмоций. Избавление от любых намеков.

Разве можно отнести к случайному тот факт, что, опасаясь нарушения авторского права, когда используются уже готовые и напечатанные снимки, Уорхол взялся фотографировать сам, предпочитая пользоваться «полароидом», так как он позволяет тиражировать один и тот же кадр в таком количестве, в каком потребует его фантазия, или установив на фотоаппарате автоматический режим, чтобы получать снимки без участия самого фотографа, когда автором получаемых образов становится машина?!

В самом деле, за подражательностью художников скрывается характерное для каждого отображение не реальности, но правды. Впрочем, реальность настолько жестока, что она напоминает правду. Голую правду. Да и сегодняшняя правда очень причудлива, поскольку убеждает нас смотреть на мир через образы, предлагаемые массмедиа.

Возьмем Мэрилин Монро. Все ее портреты, написанные Уорхолом, созданы по фотографии, которая была сделана для рекламы фильма «Ниагара», выпущенного в прокат в 1953 году. Добиваясь как можно более символического изображения, Уорхол перепечатал эту фотографию много раз, чтобы максимально приблизить изображение к тому, что для каждого из нас ассоциируется с образом звезды. Художник копировал ее методом трафаретной печати бесконечно, из года в год, до самого конца своей жизни, утверждая тем самым мнение о том, что звездность также может быть товаром. Благодаря шелкографии, он добился эффекта, прямо противоположного общим представлениям. В самом деле в некоторой степени небрежная в техническом исполнении манера, ставшая для Уорхола привычной, была причиной многочисленных избыточных эффектов, помарок, растекшихся линий, размытых контуров, расплывшихся пятен краски, из-за несовершенного приспособления для нанесения краски или из-за ошибок, допускаемых на протяжении всего этого процесса: от наложения красочного слоя до промывки холста. Подобные дефекты, приводящие к искажению изображения-оригинала, особенно видны в серии «Катастрофы». Изъяны в процессе нанесения краски вносят в каждый вариант отпечатанного образа разнообразные и непредсказуемые изменения, оставляя неизменным, как правило, структуру основного рисунка, во всяком случае того, что им считается. Изображение Мэрилин Уорхол исказил и вместе с тем сделал более пронзительным.

Значительно перещеголяв всех в способности производить рыночный товар из «звезд», возвращал ли Уор-хол им утраченную индивидуальность при многократном копировании? Нет: он утрировал их черты во всех смыслах, акцентировал внимание на размытых пятнах и играл чувствами зрителей. Его работы характеризуются ощутимым напряжением между двумя противоположными полюсами. Особенно странный эффект производили губы Мэрилин, прорисованные по двенадцать раз на холсте, призванные, как и слегка приоткрытый рот, возбуждать желание. Они вызывали бурю эмоций: от гадливого отвращения до восторженного поклонения. Выставленные напоказ, утопающие в помаде, обруганные и идеализированные, сияющие и саморазрушающиеся, почти превратившиеся в пятно, тем не менее они прочно отпечатываются в нашей памяти.

Один экземпляр и много. Несмотря на все заявления Уорхола или Бриджит Полк[345] о том, что ему самому ни во что не приходилось вмешиваться, все делали другие – его ассистенты и те, кто постоянно находился на «Фабрике», мастерской, устроенной в здании бывшего завода, именно по этому поводу правильнее всего прислушаться к мнению Лео Кастелли, который сказал критику Энн Хиндри[346]: «Во всем, что делает Уорхол, все “попадает” в цель. Например, он печатает свои шелкографии таким способом, сымитировать который никто не в состоянии. Даже когда он поручает это своему ассистенту, его “рука” всегда заметна. Он целиком контролирует и управляет своей империей. Он – дирижер оркестра. Без него не делается ничего. Под его отсутствующим и равнодушным видом прячется энергичный труженик, он все придумывает и все контролирует. Иногда можно предположить, что та или другая идея могла оказаться случайной… но я так не думаю. У него все продумано».

Тем не менее все было направлено на обезличенность. Непросто выбрать стиль ready-made, всецело сконцентрированный на нейтральности и на той же обезличенности, но труднее сохранить равновесие между порывами, такими же неопределенными, как у Уорхола. Также проблематично требовать, чтобы все люди тонко мыслили, были наблюдательными, могли определять все, что может относиться к чересчур «артистичному».

Дело в том, что в этом мире, доведенном усилиями массмедиа до точки кипения, необходимо заново придумать реальность. По словам Маклюэна, в наше время «среда – это послание». Бодрийяр писал об этом в книге «Общество потребления»: «Шелкография, изображающая линчевание, – это не воспоминание о прошлом, она дает представление о суде Линча, преобразованном почти до неузнаваемости в журналистских сообщениях, разлетевшихся по всему свету по средствам массовой коммуникации».

Мальро[347] немногим раньше писал об этом в книгах «Голоса безмолвия», «Вечный» и других сочинениях следующее: «Печатание в книгах репродукций работ художников изменило наше восприятие искусства».

Систематическое использование Лихтенштейном трафаретной печати, а Уорхолом – шелкографии и журнальных фотографий свидетельствует о том, что картины больше не являются художественным отображением реальных образов, отныне они представляют образы реальности, которая развенчала их функциональную значимость.

Каждый раз нужно заново воссоздавать свою реальность в этом мире, постоянно меняющемся до неузнаваемости. По этому поводу существует анекдот. Мне его рассказал Кристиан Болтанский. Возможно, я не очень точно его перескажу, наверняка в моей памяти он немного изменился.

В рамках культурного обмена между США и Китаем один американский институт отправил в какую-то китайскую школу изящных искусств картину, которую эта школа давно хотела получить для своих учебных целей, долгое время велись настойчивые переговоры о ее доставке и показе. Несколько недель спустя картина была возвращена с выражением глубокой благодарности. Прекрасно… но, едва распаковав картину и взглянув на нее, американцы опешили: в ней появилось что-то странное, но что – никто не мог понять. Ее рассматривали. Ее изучали. С ней провели лабораторные исследования. Каково же было удивление американцев, когда оказалось, что картина покрыта тончайшим слоем краски, который так необъяснимо изменил восприятие изображения. Владельцы картины потребовали объяснений. В конце концов один из учителей той китайской школы признался, что он напечатал почтовые открытки с неизвестно откуда раздобытой репродукции этой картины и еще до ее прибытия в школу раздал эти открытки своим ученикам. Но когда картина прибыла, она оказалась совершенно непохожей на изображения тех открыток, поэтому находчивый педагог решил немного «подкрасить» оригинал, чтобы он поменьше отличался от его печатной продукции…

Ги Дебор, да – снова он, очень хорошо сказал об этом: «В мире, где в самом деле все перевернуто с ног на голову, правда – всего лишь краткий миг в потоке лжи».

Картина Лихтенштейна «Женщина в шляпке» (1962), созданная в подражание Пикассо, который в свою очередь воспроизвел картину Делакруа, с ее плоским изображением и кричащими красками является не картиной, повторяющей другое полотно, а репродукцией с картины. Разве же это ложь? Нет. Может быть, это – правда, которая лишь одно мгновение в потоке лжи? Возможно. Во всяком случае, Лихтенштейн, играя на этих деформациях любой репродукции, в первую очередь, уничтожая текстуру поверхности, показывает нам, насколько в XX веке наше понимание искусства и мира зависит от печатной продукции.

С другой стороны, предвидя, что с его собственной работой мы можем познакомиться по репродукции в книге или журнале, а не в оригинале, он насыщает и без того резкую по цветовому решению первоначальную палитру красок, очерчивает черным контуром формы, тем самым подготовив свою картину к перепечатыванию типографским способом.

Трафаретная печать у Лихтенштейна – средство для передачи ирреалистичности сюжета. В фотографии, напечатанной в прессе, эта идея «ускользает» от взгляда читателя, сливаясь с так называемой реальностью. У Уорхола в работе «13 самых опасных преступников», хорошо просматривается использование трафаретной печати, тем самым останавливается взгляд зрителя. Она использована для достижения эффекта зыбкости поверхности, которую «роднит» с картиной только нанесенное на нее изображение.

В 1960–1970-е годы все художники, в той или иной мере, задумывались и строили свои теории о функции и роли в искусстве образа, фотографии, репродукции, рекламы, поскольку все эти явления современной жизни изменяют наш взгляд на нее. В самом деле, когда мы прилетаем на Сейшелы, уже не смотрим ни на море, ни на песок на пляже, ни на кокосовые пальмы, а стараемся найти совпадения между тем, что находится перед нами, и той мечтой, которую предлагала нам рекламная афиша, раззадорив наше воображение и заставив пуститься в дорогу. Стоя на берегу моря, мы проверяем, соответствует ли его синева тому цвету, что получился на фотографии нашего фотоаппарата. В начале 1970-х годов Аннетт Мессаже[348] написала на эту тему несколько очень интересных работ.

В случае с Лихтенштейном и Уорхолом надо понимать: реальность уже больше не служит моделью, художник вдохновляется явлениями современного мира – афиши, реклама, фотографии; мира не такого, каков он есть или каким хочет казаться, а мира, воспринимаемого через объектив фотоаппарата, через массмедиа.

«Ни цветы, ни звезды кинематографа, ни подозреваемые в правонарушениях, ни автомобильные аварии, но грубый контакт, который через эти стереотипные образы связывает нас с остальным миром» – так писал о работах Уорхола Отто Ган[349] в 1965 году. В своей собственной жизни Уорхол выставлял против этого контакта свою искреннюю наивность и холодную отстраненность. Он держался на расстоянии от этого мира, процеживал его сквозь фильтр, чтобы избавиться от болезни под названием «душа», которая реагирует на тепло и холод. Энди сделался камнем среди камней, машиной среди машин, чтобы сплющить мир, сделать его безвредным, чтобы все вокруг стало красивым. All is pretty[350], – говорил он. Мэрилин и человек, выбросившийся из окна; смятая жестяная банка супа Campbell’s и вдребезги разбитый автомобиль; бутылки с кока-колой и электрический стул.

«В мире холодно», – поет Брижитт Фонтэн[351]. Это тот самый мир, о котором рассказывал нам Уорхол, он стремился занять в нем наиболее безопасную позицию, насколько то было возможно, держась всегда на некотором расстоянии, имея под рукой полный набор технических средств для документирования этого мира: фотоаппараты, экраны для шелкографии, магнитофоны, кинокамеры. Сам же желал стать машиной и стремился к этому всю жизнь: «Я хотел бы, чтобы весь мир думал одинаково, и полагал, что весь мир должен стать одной машиной». Уорхол отказался от эффекта «дрожащей руки», от изображений возможных несчастных случаев, от равнодушной отстраненности машины и приемов сжимания пространства, от отображения и их многократного воспроизводства новейшими современными способами сюжетов, взятых из мира моды. Он говорил: «Если вам хочется все узнать об Энди Уорхоле, вам достаточно только посмотреть на мои картины и на меня самого. Вот и все. Позади нас нет ничего».

Он во всеуслышание заявлял, что перепоручает своим ассистентам, а то и вообще любому, оказавшемуся рядом, заботиться о создании своих работ, что все это его мало заботит.

В 1968 году с каким-то извращенным ликованием он намеренно распускает слухи, что его картины на самом деле нарисованы его подругой Бриджит Полк, разумеется, с ее согласия. Вот ее собственные слова репортеру Times (17 октября 1967 года): «Энди? Вот уже полтора или два года, как я рисую вместо него все картины. Энди больше не занимается изобразительным искусством. Он устал от рисования. Все новые банки с супом нарисованы мною».

«Не хотите ли задать несколько вопросов моему ассистенту Герарду Маланга? Им нарисовано большинство моих картин», – заявлял Уорхол во время интервью небрежным, намеренно скучающим тоном, едва слышным голосом, чуть ли не шепотом.

Он добавляет: «Я нисколько не стремлюсь подписывать каждую свою работу. Любой может сделать то же самое, что и я». Впрочем, еще в те времена, когда он был коммерческим художником, если подпись внизу его рисунков и картин была выполнена красивым почерком, то она принадлежала руке не Уорхола, а его матери, чья манера писать очень нравилась художнику (что-то вроде по-детски упрощенного английского), или одного из его помощников, имитирующего письмо его матери, с круглыми, украшенными наивными завитушками буквами.

В 1967 году бостонское агентство American Program Bureau, специализировавшееся на организации конференций, по-видимому слегка обескураженное его манерой слишком часто употреблять в разговоре междометие «wow» и неопределенное «ну-у», предложило ему турне из пятидесяти выступлений в университетах разных городов США. Поначалу его это развлекало, и даже было интересно узнавать, насколько он, оказывается, популярен в молодежной среде. Энди с удовольствием демонстрировал аудитории свои фильмы, отвечал на несколько вопросов и клал чек на оговоренную сумму в карман. Но вскоре его утомило такое однообразие, беспокоила необходимость так долго оставаться вдали от «Фабрики», пропускать так страстно любимые вечеринки, не быть в курсе светских новостей и сплетен. Тогда он решил попробовать оставить завершить это турне вместо себя кого-то другого. Подходящей кандидатурой оказался Аллен Миджетт[352], снявшийся в нескольких его фильмах. Ему заплатили 600 долларов, и он, надев серебряный парик, черную кожаную куртку Энди и спрятав глаза за крупными темными очками, исправно выполнял вместо Уорхола роль ведущего на запланированных встречах. К тому же это было не так уж сложно, все сводилось к повторению одних и тех же фраз: «Да», «Нет», «Не знаю», «О, вы знаете, я никогда не задавался такой проблемой…», как это делал настоящий Уорхол, непрерывно жуя жвачку. Когда журналисты местного телевидения предпринимали попытки взять интервью, он выпроваживал их за дверь, как это делал и настоящий Уорхол…

Миджетт изо всех сил поддерживал иллюзию. Однако через некоторое время обман раскрылся. Произошел скандал, даже был наложен денежный штраф. Уорхола обязали возместить 2000 долларов за те лекции, на которых он отсутствовал, плюс проценты за намеренный обман… Эта история получила такую известность, что тотчас же Уорхолу предложили 5000 долларов в качестве ссуды, что, конечно, послужило ему отличной рекламой. Парадоксально, но это дело добавило к его известности славу занимательного лектора. В этом – весь Энди Уорхол.

Чем изощреннее, провокационнее, тем больше Энди Уорхола. Когда издательство Random House выпустило «Указатель Энди Уорхола», на обложке одной четверти тиража по его просьбе поместили не его портрет, а фотографию все того же легендарного Миджетта, подписанную «Энди Уорхол».

Возможно, об этом вспомнил Болтанский, когда использовал сделанные им фотографии мальчиков, разных по возрасту и даже внешне совершенно не похожих ни на него, ни друг на друга, подписывая каждый снимок так: «Кристиан Болтанский в возрасте четырех лет», «Кристиан Болтанский в возрасте пяти лет» и так далее.

Метаморфозы с участием Энди Уорхола случались и в «обратном» направлении. Нико, красавица, солистка рок-группы Velvet Underground, рассказывала: «Уорхолу иногда нравилось бывать мною или кем-нибудь другим… Вместо меня он давал на радио интервью, на которые я не могла прийти. Он играл мою роль и говорил такие вещи, какие я никогда бы не сказала. В этом и есть попарт. Любой может присвоить личность другого. Вам нет нужды всегда оставаться самим собой, чтобы быть самим собой… Если я завтра встречу кого-нибудь, кто похож на меня и кто сможет приходить сюда и петь, то этот человек может быть Нико, в то время как я могла бы заниматься чем-либо другим».

Уорхол – дитя своего времени, который намеревался, по словам Бодрийяра, стереть все различия между настоящей виллой Помпей и музеем Гетти. Возможно, Диснейленд появился только для того, чтобы «скрыть, насколько этот мир настоящий, и заставить поверить, что настоящая Америка – это не что иное, как Диснейленд».

Уорхол – дитя времени подражаний и подобий. Он мог до бесконечности воспроизводить изображения лиц, а не лица сами по себе. В 1950-х годах он настолько вдохновился фотографиями кошек, что сделал для своего портфолио целый «кошачий» цикл по мотивам этих снимков, хотя в его собственном доме всегда жило огромное количество точно таких же кошек и котов. Он написал портрет модного декоратора по имени Виктор Хьюго[353] в позе известного творения Микеланджело «Раб», чтобы подчеркнуть, что все в этом мире подражательно: и позы, и персонажи.

Что такое подражание? Бодрийяр объясняет это ярко и образно в книге «Симулякры и симуляция»: «В этом переходе в пространство, в котором изгиб не является больше ни реальной линией, ни вообще сколько-нибудь линией, эра подражательности раскрывается через уничтожение всех устоявшихся понятий, даже еще хуже, через их искусственное возрождение в новой системе знаков, материи более неустойчивой, чем смысловое значение, через отказ от того, что предлагается всеми системами эквивалентности – до утверждения всех бинарных противоречий, до принятия всей этой комбинаторной алгебры. Речь больше не заходит ни об имитации, ни о дублировании, ни даже о пародировании. Речь идет о замене реальности реальными символами, то есть о добровольном отказе от реальных действий в пользу выполнения этих же действий дублером, безопасной метастабильной машиной, поддающейся дистанционному программированию, которая предлагает манипуляции со всеми знаками реальности и короткое замыкание всем эпизодам».

«Сегодня, – отмечает Ги Дебор, – фальшь формирует вкус и поддерживает основу, умышленно стирая любую возможность навести справки об аутентичности. Не упускается ни один случай для переделки правды так, чтобы она стала похожа на ложь. Основными жертвами этой торговли фальшью под прикрытием искусства стали наиболее богатые и любящие все современное американцы. Причем это те же самые люди, кто финансирует реставрационные работы в Версале и Сикстинской капелле. Вот почему фрески Микеланджело могут приобрести броские, “мультяшные” цвета, а антикварная мебель Версаля окажется щедро позолоченной и будет как две капли воды походить на фальшивый гарнитур эпохи Людовика XIV, выставленного на аукцион где-нибудь в Техасе».

Далее он наносит еще более жесткий удар: «Зрелище, заключающееся в стирании границ моего я и окружающего мира посредством уничтожения моей индивидуальности, целиком заполнило присутствующе-отсутствующий мир, в такой же степени размывает границы между настоящим и ложным, оттесняя всю правду, прожитую в настоящей реальности, заслоняя ее фальшью, которая уверенно гарантирует достойный внешний вид». Сильно сказано, но Дебор утверждал то же самое и через десять лет, в конце 1960-х годов.

Когда Уорхол появился на сцене современного искусства, в художественной среде только и говорили об одном интеллектуале – Маршале Маклюэне, канадском профессоре университета, авторе работ «Галактика Гутенберга» и «Понимание медиа», который удивил весь свет заявлением о том, что в эпоху медиа мир – это глобальная деревня, а «медиа – это сообщение».

В Школе коммуникаций и журналистики Анненберга он дал конференцию под названием «От Гутенберга до Бэтмена». Может, она-то и послужила толчком к прогрессирующему интересу к такой субкультуре и формам ее принятия? Может, она открыла возможность появления нового восприятия, более настроенного на волну массмедиа? Так говорили.

Сами художники попали под обаяние его тезиса, согласно которому: «Все, что в любую секунду происходит в прямоугольнике с рисунком комикса или на экране телевизора, безусловно, не заслуживает даже мимолетного раздумья. Однако, по мере того, как вы смотрите или слушаете, в зависимости от того, что от вас в данном случае требует комикс или телепередача, происходят скрытые изменения с одним или сразу с несколькими вашими чувствами, в какой-то степени модифицируя целиком ваши процессы восприятия, и совсем не важно, что вам при этом приходит в голову». Да, это еще не «поп», но сильно его напоминает.

Если Уорхол использует фотографию или шелкографию, это не потому, что он интересуется ею больше, чем остальными средствами изображения, просто, согласно своему статусу поп-художника, он заметил в ней несравнимо большие возможности к получению репродукций, чем в живописи. Для Уорхола поп-арт означает репродукцию, распространение, уплощение, информатизацию изображения.

Отображение живописного образа механическим способом заложило основу для славы Уорхола, который всегда выставлял вперед своего наблюдательного помощника, отстраненного и беспристрастного, посредника между ним и остальным миром или другими людьми, а именно – Polaroid или магнитофон, если нет необходимости в автоматической кино– или фотосъемке. Такая масштабная механизация позволила значительно развить и утвердить новаторскую манеру, родившуюся в тот самый момент, когда Уорхол начал использовать шелкографию, которая расчистила путь для печатной репродукции как нового средства производства художественной продукции. «В моей творческой деятельности, – говорил Уорхол, – рисование от руки отнимало бы слишком много времени, и в любом случае это не соответствует требованиям нашего времени. Механизированные способы – вот требования сегодняшнего дня. Шелкография – такой же достойный метод получения изображения, как и любые другие, в том числе и индивидуальная живопись».

«Все, что я сделал как машина, полностью соответствует тому, что я хотел сделать, – говорил он, облекая свою мысль в еще более лаконичную форму – Я думаю, что весь мир должен стать одной машиной… Я хотел бы быть машиной». Спустя некоторое время он даже заявил, что женился на своем магнитофоне: «Я женился в 1964 году, когда у меня появился мой первый магнитофон. Моя жена. Прошло уже десять лет, как мы женаты: мой магнитофон и я».

В 1968 году он опубликовал книгу, которую назвал «А», заложив в основу все тот же принцип: реальность фиксируется механическим способом и затем воспроизводится таким же способом. Для своего «романа» он записывал на пленку в течение целого дня и ночи разговоры одного самого странного на «Фабрике» персонажа, которого звали Ондин. Эти записи, расшифрованные и переписанные на бумагу без каких-либо пропусков и редакторских правок, были напечатаны в их первозданном виде…

«Уорхолу удалось отменить вмешательство художника в искусство», – усмехаясь, говорил Ларри Белл[354], художник и скульптор, близкий к минималистам.

«В чем состоит его мечта? – задает вопрос Кастелли. – Кто знает… Все понять. Все обобщить. Быть понятным всему миру. Стать самому продуктом массового потребления. Стать таким же известным, как его банки супа Campbell’s».

Неплохо, но, как обычно, сам Уорхол шел еще дальше, когда заявлял: «Я часто думаю о том, что хотел, чтобы на памятнике над моей могилой не было ничего. Ни рисунка. Ни эпитафии. Ни фамилии. Мне хотелось бы, чтобы на самом верху было бы написано одно слово – фикция». Из-за такого использования механических устройств, из-за такого отрицания уникальности предметов искусства в то время в обществе без конца возникали волнения, нередко заканчивающиеся скандалами.

Тем не менее все эти приемы, такое поведение имеют свои аналоги в истории. Можно привести в пример Дега, он пользовался фотографией, особенно при организации внутреннего пространства в своих картинах. Можно вспомнить Маринетти, который заявлял: «Стоит подготовить ближайшее и неотвратимое будущее к отождествлению человека с мотором». Можно вспомнить Мане, как нам его рекомендовал Розенблюм. Жорж Батай[355] говорил, что он рисует «примитивных персонажей в среде пошлости, в небытии чистоты» и притяжение его «работ коренится в отсутствии смысла», развивая в своей работе тему об «обезличенном разрушении» или об «активной безучастности». Следы его беспокойства можно обнаружить в работах Дисдери[356], одного из редких фотографов конца XIX века, понявшего, что фотография – это идеальное средство выражения в эпоху индустриализации, обезличенное и холодное. Она абсолютно не предназначена для передачи экспрессии, какой бы романтичной, импрессионистской или экспрессионистской она ни была. Экспрессивность – это не ее территория. Отголоски такого мировоззрения можно обнаружить у конструктивистов и некоторых крупных мастеров, работающих в стиле баухауса.

Уорхол был знаком с идеями Мохой-Надя, по крайней мере нам известно, что он с большим интересом прочитал книгу «Новое ви́дение», хотя заявлял: «Я никогда не читаю. Я только смотрю картинки».

Не будем забывать Пессоа[357]. В своей удивительной «Книге о непокое» он многократно, в разных вариациях, повторяет одну и ту же мысль: «Я не принадлежал ни к чему, я не хотел ничего, я сам – ничто, абстрактный центр обезличенных чувств» или «Мне удавалось не осознавать себя, настолько мое сознание находилось вне меня», что было так по-уорхоловски. Пессоа все твердил: «Я – окраина города, который никогда не существовал, пространный комментарий к книге, которую никто не написал. Я – никто, никто».

Не забудем и Франсиса Понжа[358] и его книгу «На стороне вещей», который в поэтическом «Новом сборнике» отмечал: «Начните относиться банальным образом к заурядным вещам». В работе «Мой креативный метод» он писал: «Следует признать очевидность: именно в отношении предметов, имеющих репутацию простейших, самых незначительных, иными словами, самых ничтожных, игра нашего разума завершается наиболее благоприятным образом, потому что в таком случае, и только в таком случае, ему (разуму) кажется возможным показать в выгодном свете свои частные мнения, облекая их в свойственные каждому предмету формы.» Или: «Сюжет я выбираю не из области чувств, не из событий человеческих жизней, но из вещей, насколько возможно более безразличных и безучастных». Вот такие идеи, такие настроения и чувства витали в воздухе, но пока еще не стали идеями, настроениями и чувствами настоящего момента.

Вспомним и Леже, прецизионистов[359] Демута[360] и Шилера[361], которые в 1920–1930-е годы писали индустриальные пейзажи рабочих окраин городов Америки в холодной, бесстрастной манере, такой близкой к фотографии.

Не забудем и гениального поляка Станислава Игнация Виткевича[362], его «фирму портретов», неумолимое и абсурдное «регламентирование». В современном обществе, утверждал Виткевич в 1925 году, место художника займет производственник, который будет создавать не произведения искусства, а полезную продукцию, предназначенную для продажи и способную удовлетворить потребности человека нового времени. Начиная с этого периода Виткевич отказывается от живописи «по вдохновению» и целиком посвящает себя созданию портретов. Он категорически отказывает им в статусе объектов искусства. Эти портреты, в большинстве своем написанные по заказу, в его глазах являются товаром в сделке «производитель – покупатель».

Петр Пиотровский[363] отмечал, что в «регламенте» Виткевича «тщательная систематизация напрямую связана с программированием художника-машины (…). Клиент ограничивается лишь указанием типа желаемого портрета, после чего производитель-художник автоматически запускает свой творческий, точнейшим образом запрограммированный механизм, настроенный таким образом, что “конечный продукт” становится объектом, полученным в результате завершения полного серийного цикла производства…».

Джойс[364] писал в своей книге «Поминки по Финнегану»: «Мои потребители – также и мои производители».

С Раушенбергом и Джаспером Джонсом стиль «поп» совершил в искусстве мощный переворот. Мейер[365], анализируя это явление в 1963 году, имел полное право говорить об упадке человеческих ценностей: «Человек уже не должен рассматриваться как мерило всего, как центр универсума (…) эпоха Ренессанса закончилась!» Ни больше ни меньше!

Что же произошло? Ролан Барт, оказавший в то время большое влияние на умы американцев, как и Клод Леви-Стросс и Мишель Фуко[366], отрицал гуманизм. В работе «Нулевая степень письма» говорится о нейтральном, прозрачном языке повествования на примере романа Камю «Посторонний», о «стиле, основанном на идее отсутствия, которое оборачивается едва ли не полным отсутствием стиля».

Алан Роб-Грийе, чей роман «Ластики» вышел в свет в 1953 году, со своей стороны, также отрицал гуманизм, заявляя в статье «О новом романе»: «В мире нет ничего ни значительного, ни абсурдного, он просто есть – вот и все». Цель искусства он понимает как воссоздание реальности, «отмеряя, локализуя, ограничивая и точно описывая» ее. Роб-Грийе побуждает художников отображать сиюминутное обличье мира с хладнокровностью и бесстрастностью, не руководствуясь общепринятыми критериями, которые мешают увидеть окружающую действительность такою, какая она есть на самом деле. «Новый роман» изменил сложившуюся в литературе ситуацию. Солнце описывалось «беспощадным», горы – «величественными» и так далее.

В этом смысле непризнанный Эд Рушей в 1962 году в Калифорнии ушел в своем направлении так далеко, насколько то было возможно, делая надписи на фотографии, представлявшие собою небольшие, лаконичные литературные опусы. Они не содержали никакой истории предмета, никакого фактического материала. Его фотографии – это самые обычные бензоколонки, снятые без каких бы то ни было художественных уловок, показанные просто, как предмет сам по себе, вырванный из обычного контекста. На белом фоне глянцевой страницы «маленькие огоньки», черные виниловые диски на правой странице и маленькие конвертики для них – на левой, «несколько квартир» из Лос-Анджелеса, которые ничего не характеризуют… Только Фельдман[367] в Германии десятью годами позднее сможет создать работы, такие же нейтральные по художественному почерку.

Маленькая книжка с фотоснимками Эда Рушея «26 бензоколонок» ничего не «означает», она просто существует. Фотографии, выполненные в технике шелкографии, самых разыскиваемых людей, электрические стулья, серия катастроф своей холодностью, безразличием и отстраненностью – также «объективны».

В то же время, в 1962 году, в Торонто, Маклюэн уже сказал об этом: «По мере того как развивается капиталистическое общество, литература становится продуктом потребления. Искусство меняет свою роль, прекращая быть сверхчувствительным “флюгером”, становясь, взамен этого, одним из способов придать своему существованию очарования и пикантности, обретая статус товара потребления».

Термин «глобальная деревня» – это планета, на которой общение в любом виде значит для жизни гораздо больше, чем событие. Иронизировать в отношении Маклюэна и критиковать некоторые его высказывания в наше время стало «хорошим тоном» после того, как он привлек внимание к Эдгару По как к активному пропагандисту идеи искусства, понимаемого как результат некой умственной операции, а не «дара свыше». Он настаивал на факте, что художник, или производитель, добавлял он многозначительно, «прикладывает небывалое до настоящего времени усилие, чтобы ответить себе на вопрос о впечатлении (эффекте), произведенном его искусством, какие новые аспекты открывает вниманию человечества результат его творческой энергии. В то время, пока воротилы рынка массового потребления используют художника в своих целях, в своей изоляции он достигает четкого и здравого осмысления ключевой роли различных форм выражения и искусства в целом».

После излишне лирического отступления, посвященного вопросу «общечеловеческого порядка» и «разделению сознания в новой перспективе», Маклюэн уточнил свою мысль: «Оглядываясь назад, можно уверенно заявить, что мы были вынуждены согласиться с тем, что именно век массовой культуры создал предварительные условия общечеловеческого порядка восприятия красоты, точно так же, как продукты питания определили характер потребления».

Крупный коллекционер поп-арта из Германии Петер Людвиг выводит вперед аргумент объективации, отвечая на исследование подсчета и анализа достоинств того, что он определяет, как «так называемый» новый реализм и поп-арт. По его словам, новый реализм гораздо менее последователен в своем принятии реалий общественного потребления: «Американский поп-арт прямиком доставил всю экспрессию своего языка, свои формы и краски массмедиа в искусство воспроизведения, ввел в изобразительное искусство новую линию, которая также произвела сильное впечатление на многих европейских художников. Поп-арт – это первое сильнейшее влияние и первый, рожденный в США, стиль, возымевший такое эволюционное действие на искусство всего мира. Вовсе не случайно, что Соединенные Штаты с их American way of life[368] утвердили во всем мире свое отношение к потреблению и, кроме того, задали тон во всем, что касается индустрии развлечений, приняли на себя ведущую роль в пластических искусствах с их манерой включать реалии современного индустриализованного общества, а затем их воспроизводить».

Ловушка для Пьера Рестани

«Новый реализм», который Петер Людвиг квалифицировал весьма жестко – «так называемый новый реализм», мог ли испытывать затруднения в понимании новой реальности, что видно невооруженным взглядом? Согласно рассуждениям Петера Людвига – вне всякого сомнения.

Это стало возможным утверждать в 1962 году, во время выставки в галерее Sidney Janis, куда были приглашены французские новые реалисты и американские художники поп-арта. Их картины были собраны в одном помещении и под одной вывеской «Новые реалисты». Большинство работ были представлены художниками: Армано – сборные композиции из разного «старья» – вещей, хранящих воспоминания; Рэймондом Хайнсом[369] – порванные афиши и плакаты, сложенные в причудливые ярусы, вызывали странные воспоминания, ассоциации чувств и мысли; Даниэлем Спёрри[370] – остатки пищи на тарелках, приклеенных к поверхности стола; Жаном Тэнгли[371] – необычные, фантастические механизмы. Все эти работы оказались никудышными соседями лаконичному, блестящему, упрямому, абсолютно поверхностному и ничего не хранящему в памяти миру поп-арта.

Одно высказывание Энди Уорхола еще тогда уточняет сложившуюся ситуацию: «Некоторые люди находят, что Париж эстетичнее Нью-Йорка. Вау, в Нью-Йорке совершенно нет времени думать об эстетике!»

Что представляла собою октябрьская выставка 1962 года в галерее Sidney Janis? По словам всех обозревателей, то была громкая выходка художников на фоне доминировавшего абстрактного экспрессионизма. Но Уорхол в книге «ПОПизм» ничего не говорил об этом событии, происшедшем в период между его калифорнийской выставкой, первой экспозицией в Ferus Gallery и второй выставкой в Нью-Йорке, в Stable Gallery, в конце того же 1962 года. Это было сделано намеренно? Возможно. Уорхол, как и все поп-художники, противостоял абстрактным экспрессионистам, хотя никогда не шел в лобовую атаку. Он с безразличным видом или, наоборот, забрасывая оппонента обескураживающими аргументами доводил спор до абсурда, сминал и отражал все нападки. В его глазах новые реалисты не значили ничего, он их игнорировал. Для него цель заключалась совсем не в этом.

Вне всякого сомнения, по задумке Сидни Джениса, глашатая абстрактного экспрессионизма, включение произведений поп-арта было ловушкой для Пьера Ре-стани, который очень быстро понял, что художники его группы с небольшими по формату работами, составленными из разных, отслуживших свой век предметов, обладавших собственной историей, не входят в ту же «весовую категорию». Американцы, молодые и задиристые, прежде всего мечтали дать хорошую взбучку абстрактным экспрессионистам своими подчеркнуто новаторскими арт-объектами огромных размеров, с мощным эмоциональным воздействием.

На самом деле, по словам Рестани, было интересно поставить лицом к лицу нью-йоркских неодадаистов (Джонса, Раушенберга, Чемберлена, Станкевича[372]) и группу Рестани «Новые реалисты». Это название и взял Сидни Дженис для своей выставки. Внезапное появление такого явления в искусстве, как поп-арт, привело к тому, что вялый рынок французских новых реалистов, при участии европейских художников, таких как Эйвинд Фальстрём[373] (художник шведского происхождения, к тому времени перебравшийся в Нью-Йорк), Питер Филлипс[374], Энрико Бай[375], Джанфранко Барукелло[376], оказался лицом к лицу с молодым, входящим в силу поколением в лице Уорхола, Лихтенштейна и другими…

У Рестани была задача завоевать признание Нью-Йорка, но Нью-Йорк смотрел в другую сторону. Новый реализм на французский манер оказался слишком дряхлым, слишком литературным, слишком европейским, уже устаревшим, а молодежь, она была уже здесь, взбрыкивала от нетерпения и потирала руки: это Уорхол, это Лихтенштейн, это Олденбург. Вокруг них толпились коллекционеры, каждый хотел оказаться первым со своим предложением. Их пытались оттеснить арт-дилеры, не всегда мягко и вежливо: ведь разговор шел о деньгах, и, без сомнения, об очень больших деньгах. Поп-арт – это не «заумно», это просто, он нравился, порой вызывал скандал, в конце концов, это первое, чисто американское искусство… Здесь нет места для нового реализма по-французски!

«Рестани попросту одурачили, – сказал мне без обиняков Арман. – Все поп-художники работали с визуальным материалом очень смело, колоритно, фотогенично, а наши работы смотрелись замшелым антиквариатом. Работы Уорхола имели размер 3 на 4 метра, Вессельмана – еще больше, а наши – малюсенькие и пыльные».

Арман с юмором вспоминает, что он все-таки показал свою подборку в 1961 году в Нью-Йорке в галерее Cordier-Warren, на что Раушенберг сказал ему, что все это не искусство, а хлам, который можно продать старьевщику на вес, а вот Уорхол – это сейчас…

На самом деле выставка 1962 года в галерее Sidney Janis показала только то, что американцы, главным образом, старались «переориентировать свои изображения в перспективе». С безразличным видом Арман проговорил: «Уорхол приступил к работе над серией “Мэрилин”, добавив нечто совсем в ином духе, не в моем, я должен это признать».

«Совсем иной дух» – это важно. Арман, побывавший на войне в Индокитае, работал с обиходными вещами, бытовыми объектами, бывшими в употреблении много лет и хранящими в себе воспоминания. Уорхол же начинал с глянцевых новеньких фотоснимков, у них не было прошлого, не было истории. Арман собирал предметы, прожившие благородную, достойную жизнь, а Уорхол собирал образы, которые всегда облагораживал и возвышал.

«Я не был на выставке у Сидни Джениса, – рассказывал мне Арман, – но там были Тэнгли, Мартиал Райс[377], Ив Кляйн[378](умер совсем недавно). Там были совсем неплохие парни. Очень скоро они написали мне коллективное письмо, которое я храню, где сообщали, что там есть один тип по имени Вархал. Он бессовестно копирует меня и делает серии из накопленного материала. Поскольку Сидни Дженис должен был приехать ко мне в Ниццу через месяц, Мартиал Райс советовал мне быстро рисовать французский хлеб, камамбер, бутылки вина, перевести все в шелкографию и проставить какую-нибудь раннюю дату… Я был слегка удивлен и ответил, что собираюсь продолжать работать так, как работал в течение многих лет. Я никогда не занимался шелкографией на ткани. У каждого свой трюк, но они отреагировали очень плохо, даже немного разозлились. Они были страшно удивлены, что меня никак не взволновали работы этого Вархала… На самом деле, между всеми нами наступило охлаждение в отношениях, особенно с Мартиалом. Я сказал ему, что мне не по душе эта история с “ранней датой”, я не понимаю, чего он хочет добиться. Он обиделся». Ах вот как, заведомо ранняя дата!

Тем не менее, даже если американские и французские художественные круги и соперничали друг с другом, а порой находились в состоянии необъявленной войны, отношения между самими художниками всегда оставались сердечными, вполне позволявшими дружеские розыгрыши и шутки.

«Споры и потасовки, они, конечно, случались, – говорил мне Арман, лучше всех знакомый с нью-йоркским кругом современного искусства, – но они не выходили за пределы купли-продажи. Когда к кому-то приходил успех, все небольшие галереи Green, Stable бурно отмечали это событие. Сидни Дженис, Кастелли, Пейс – каждый из них брал свой кусок от общего пирога. Они никогда не ошибались, они брали лучшее. Галеристы сразу понимали, кто перед ними… Одним словом, художники хорошо ладили друг с другом. Раушенберг, например, безмерно уважал Тэнгли. Как раз он-то и дал мне первый урок английского языка. Я встретил его у Кордье, который продал мне несколько картин. Я не говорил по-английски, а мне надо было сдавать экзамен, чтобы получить вид на жительство. Тогда-то Жан обучил меня двадцати самым расхожим фразам, но я все равно провалился… У нас остались хорошие отношения. Конечно, когда приходит слава, все начинают жить в своем мире, удаляясь от прежнего. Сейчас мы встречаемся гораздо реже».

В одной замечательной книге-интервью с Отто Ганом Арман рассказывал, как жил в отеле «Челси», своеобразной штаб-квартире парижских художников в Нью-Йорке, в то же время, что и Тэнгли, Спёрри, Ники де Сен-Фалль[379], Ларри Риверс. Он придумал там несколько «акций», одна из которых называлась «Ключ в метро». «Идея заключалась в том, чтобы зарезервировать сто ячеек камеры хранения в метро и спрятать в них пятьдесят два предмета искусства и сорок восемь – не имеющих никакой художественной ценности. Затем все ключи от ячеек продавались любому желающему, и выигрышные номера доставались кому-то случайно, как в лотерее. Среди участников были Лихтенштейн, Марисоль, Спёрри, Уорхол… Целью всего этого было набрать денег на грандиозную вечеринку, на которую мы пригласили Матта[380]».

Арман – несомненно бесценный кладезь сведений «из первых рук», вдумчивый наблюдатель – рассказывал мне, что спустя много времени он работал над одним проектом по заказу ночного клуба под названием Aera: «Там был Баския. Там был Хокни. Там был Чемберлен. Уорхол сделал одну очень простую вещь: выбрал что-то вроде витрины и каждую ночь проводил в ней по часу, ничего не делая, не разговаривая, просто стоял, опершись о стену. Я прекрасно знал, что у него есть двойник. Тогда я стал спрашивать у всех приятелей: “Вы верите, что это Энди? Это не Энди, это его двойник”. Я, конечно, мог ошибаться, но не настолько, и все же я ошибся. Однажды я присутствовал при том, как он вышел из этой витрины. Была полночь. Он простоял в ней с одиннадцати часов до полуночи и обратился ко мне:

– Ты тут всем рассказываешь, что я двойник Энди.

– Да, ты двойник Энди Уорхола, – ответил я.

Он мне говорит:

– Послушай, я задам тебе два или три вопроса: когда входишь к себе в квартиру, то слева в коридоре стоит то-то, то-то и то-то, дальше – вот это, еще дальше – то, правильно? Ну, так кто я?

– Сегодня вечером ты – Энди.

– Но здесь я был все вечера, – ответил он.

– Ладно, допустим, ты меня провел. Сегодня вечером это был Энди, – ответил я ему. Он ни за что не смог бы простоять в витрине в течение двух недель, пусть всего лишь по часу за вечер…»

Американцы в Париже

Об этом мало известно, но американские художники «поп» и «пре-поп» регулярно выставлялись в Париже, особенно в конце 1950-х годов и в начале 1960-х. Джаспер Джонс показал в 1959 году внушительную подборку из своих серий «Флаги» и «Числа» в галерее Rive Droite, принадлежавшей Жану Ларкаду, в пригороде Сен-Оноре. В том же году прошла выставка Готлиба[381], а в 1962-м выставлялись Ларри Риверс и Чемберлен, которые лично отметились в César уже в 1961 году. Невельсон[382] и Раушенберг также выставлялись в 1961-м у Даниэля Кордье и на первом биеннале в Париже.

Еще раньше, в конце 1940-х годов, благодаря GI Bill[383], который давал право на получение доступного высшего образования молодым солдатам, вернувшимся с войны, многие начинающие художники приезжали во Францию, чтобы учиться искусству у Леже, Лота[384], Цадкина[385], Метценже[386]. В 1949 году более двухсот студентов GI записались на обучение в Париж по классу живописи и скульптуры. Среди них были Раушенберг, Эльсуорт Келли, Кеннет Ноланд[387], Джулс Олицки.

Келли очень скоро выставился в галерее Arnaund, Ноланд – в галерее Greuze, Олицки – в галерее, совмещенной с магазином для художников, Huit[388]. Галерея Saint-Placide предоставила свое выставочное пространство для целой группы молодых американских художников. В журнале Art News была напечатана большая статья, посвященная этому событию, проиллюстрированная групповой фотографией, на которой художники тесным кольцом стоят вокруг своего учителя Фернана Леже.

В 1947 году галерея Maeght устроила выставку под названием «Введение в искусство Америки» с участием Адольфа Готлиба и Роберта Мазервелла. В 1951-м Матьё[389] и Тапи[390] показали публике работы Поллока и Кунинга. В 1952 году Французская галерея выставила работы двадцати самых ярких представителей авангардного искусства Америки, среди них были Кляйн, Мазервелл, Кунинг.

В 1952 году у Пола Фачетти выставлялся Поллок, а Кляйн в том же году – во Французской галерее. Выставки Кунинга прошли в 1955 и 1959 годах в Государственном музее современного искусства. Эд Рейнхард[391] – в 1960-м у Айрис Клер. И это далеко не всё и не все.

В книге-интервью с Отто Ганом Арман вспоминал о той атмосфере, в которой проходили эти художественные «обмены», обращая особое внимание на то, что в 1960-х годах он жил в Нью-Йорке: «Все запросто бывали друг у друга, но во Франции центром какой-либо группировки была идея, а в США – галерея. В Stable Gallery хозяйничала команда Индианы, Уорхола и красавицы Марисоль. В Green Gallery уверенно себя чувствовали Олденбург и Раушенберг. Сидни Дженис сгруппировал вокруг себя Джорджа Сигала, Джима Дайна и меня… У Лео Кастелли обосновались Лихтенштейн, Раушенберг, Джаспер Джонс, позже – Уорхол после нашумевшей выставки в Stable Gallery… Когда нью-йоркская артистическая среда немного вписалась в парижскую действительность, искусствоведы, хранители музеев, критики и журналисты выстроили неприступную крепость, перегородившую путь любым другим иностранным художникам, желавшим проникнуть в Европу».

В том же отрывке Арман рассказывал эпизод, случившийся в ночном клубе, куда они зашли вместе с Раушенбергом, Джаспером Джонсом, Жан-Жаком Лебелем[392] и Аленом Жуффруа[393]. На двух последних, живших в отеле «Челси», накинулся художник по имени Роберт Мэллори: «Вы приехали из Парижа? Черт побери, как мы устали от Парижа!»

Арт-критик Дональд Джадд в начале своей карьеры как художника тоже позволял себе агрессивные нападки: «Мне абсолютно не интересно европейское искусство, и я думаю, что с ним покончено». «Я поворачиваюсь спиной к Европе, чтобы освободиться от мерзкого клея, которым она обмазала меня, словно соплями, – говорил Дали, когда его спрашивали, что он думает о французской художественной жизни. – Без всякого сомнения, в Париже авангарда нет – только в Нью-Йорке (…) Во Франции, что бы ни происходило, всё находится под влиянием господина Декарта. Всё вянет и покрывается пылью. Для Франции действительно нужен хороший пинок из Америки. Разумеется, я говорю об искусстве и о художниках».

«Направление “поп”, – отмечал Том Вулф, основатель течения “новая журналистика”, – резко омолодило круг художников Нью-Йорка…» Оно разожгло национальные, религиозные чувства, постоянно задеваемые еще с 1945 года, все сильнее раздувая горечь и злобу до такой степени, что Поллок, герой всех этих фанатичных группировок, вынужден был вмешаться: «Идея изоляции американского искусства, которая с 1930-х годов имеет в этой стране такую популярность, мне кажется абсурдной, ровно настолько, насколько абсурдно желание создать исключительно американскую математику или физику».

В 1960-х годах наблюдался мощный приток молодых талантов, тем не менее надо отдать должное незаметной и очень эффективной работе «крестного отца» многих художников – Лео Кастелли. Он организовывал нью-йоркский художественный рынок с новым размахом. Его бывшая супруга Илеана Соннабенд попыталась, и небезуспешно, просочиться в Париж и отвоевать на французском поле искусства место для поп-арта. Не забудем: Энди Уорхол благодаря ей получил несколько крупных выставок в Париже.

В 1964 году раздался победный гром литавров: на 31-м биеннале в Венеции главный приз, Золотого льва, присудили Роберту Раушенбергу. Никто уже не сомневался, что это было суровое предупреждение, но более вероятно – заявление мировой (европейской) публике, что отныне столицей искусства и художественного рынка становится Нью-Йорк. Настроение, охватившее европейцев, собравшихся на площади Сан-Марко, – полное оцепенение. Начались обвинения в адрес Лео Кастелли и Илеаны Соннабенд в коварстве и ведении черных, тайных и низких интриг. В один котел валили и взятки, и американский империализм, и ЦРУ (кажется, Кастелли во время своей службы в войсках США был связан с секретными службами). Действительно, Кастелли и Илеана Соннабенд обратили внимание, что в 1960 году французский художник Жан Фотрие[394] взял верх над Кляйном потому, что воспользовался поддержкой некоторых писателей, в особенности Андре Мальро, который был членом конкурсной комиссии.

Правда, в течение четырех лет, предшествовавших биеннале, количество публикаций о Раушенберге, переведенных на основные европейские языки, выросло в четыре раза, расширилась география его выставок по Англии, Франции, Германии и Италии. Ничего удивительного, что к моменту открытия 31-го биеннале Раушенберг был широко известен в Италии и во всей Европе. На него можно было сделать ставку. Отличная работа дальновидных и энергичных арт-дилеров.

В Нью-Йорке результаты этого биеннале произвели, конечно, разное впечатление. Тридцатидевятилетнего Раушенберга сравнивали с кандидатом в президенты – его тезкой и одногодкой Робертом Кеннеди.

Коллекционеры тоже отнеслись по-разному. После всего этого стало гораздо сложнее даже таким богатым собирателям современного искусства, как Людвиг или Панза, купить выдающиеся произведения поп-арта. Мы находимся в 1964 году: поп-арт существует всего два или три года…

Во время этих событий Уорхол работает. Работает много. Он приводит, другие приводят огромные и противоречивые числа. Только за 1962 год он создал в шелкографии не менее ста картин, работая с потрясающим динамизмом и в количестве, и в качестве.

Эта динамика еще более возросла в период работы его «Фабрики», превратившись в необузданную творческую стихию. Утверждают, что в период с 1962 по 1964 год Уорхол создал 2000 картин!

Восторгаясь плодовитым гением Пикассо, Уорхол понял, что в искусстве понятие «раритет» не является синонимом славе и успеху. На художественном рынке, который все более расширял свои границы, охватывая новые страны, нужно было успевать, быть одновременно повсюду: в Париже, в Нью-Йорке, в Милане, в Токио. Нужно научиться как можно чаще продавать себя публике – эта цена нашего существования. Необходимо удовлетворять все просьбы музеев, университетов, коллекционеров, выставляться одновременно в нескольких галереях, постоянно привлекать к себе внимание масс-медиа. В любой настоящий момент быть везде, быть производительным. Его вездесущность поистине казалась невероятной.

Другое дело – его доходы. Цены на работы Уорхола оставались на удивление низкими. Во всяком случае, несопоставимо низкими по сравнению с его известностью.

Арман писал: «В Stable Gallery я купил одну картину “Коробка Brillo”. У меня до сих пор сохранился чек – 185 долларов. Очень дешево. Знаете, картины Энди никогда не стоили дорого. Даже после его смерти его котировки не поднялись на такую высоту, как у других. Это сейчас цены возросли, да и то только на известные картины. Остальные стоят не очень дорого даже сегодня. Производительность Уорхола была огромной, а художники, которые рисуют много, не могут рассчитывать на высокие продажные цены. Даже Пикассо, по отношению к другим художникам своего времени, например к Дали. Если вы внимательно изучите цены, то поймете, что у Пикассо они не такие уж высокие. Когда много рисуешь, всегда создаются неблагоприятные условия… В некоторых случаях художник знает, что он делает, сколько это стоит, поэтому и запрашивает высокую цену, но с другой стороны… Вы знаете, все художники живут в своих маленьких вселенных. Возьмите Матисса с его одалисками…» Итак, Уорхол рисовал много, резкими, почти конвульсивными движениями. Фанатично.

Удивительно то, что до первой половины 1962 года он продолжал коммерческое сотрудничество с Натаном Глаком, но все чаще передавая ему указания и инструкции по телефону. Глак знал, что надо делать, у него были шаблоны, необходимые устройства. Уорхол всегда вел коммерческое производство, даже его артистическая деятельность, которой он увлекся позднее, была устроена как работа ателье. Энди любил работать в команде, пользуясь методами коллективного труда.

В остальное время он смотрел телевизор или листал журналы, одновременно слушал диски с роком и оперой, «механически» рисовал свои банки с супом Campbell’s или долларовые купюры.

Эд Рушей как-то зашел к нему. Он оставил свидетельство о другой стороне нашего персонажа: «Энди пригласил меня на завтрак с Герардом Малангой, – писал он. – Мы пошли в закусочную на 72-й улице. На нем были английские походные башмаки очень хорошего качества, которые он забрызгал краской. Герард из них двоих был посерьезнее, тогда как Энди немного витал в облаках. Он спросил, правда ли, что он похож сейчас на кинозвезду, и по всему было видно, что он настроился получить удовольствие от пирушки».

Рушей не был единственным, кто указывал на эту особенность характера Уорхола. Натан Глак говорил о его очаровании и «проказливом чувстве юмора». Джейн Мур, который знал его в бытность коммерческого художника, настаивал на своей точке зрения: «Энди видел вещи совсем по-другому, нежели большинство людей, слегка чудаковато и с большим юмором».

И все единодушно говорят о еще одной особенности его индивидуальности: он ненавидел оставаться в одиночестве. Ему требовался кто-то, с кем он мог разговаривать, когда работает. Возможно, он и смог бы жить по-другому, но в тот период своей жизни любой мог ему позвонить и спросить, можно ли ему зайти, и Уорхол всегда отвечал «да». И заходили. И лились скотч и музыка, безостановочно, как чуть позднее на «Фабрике». Уорхол продолжал невозмутимо работать, подбадривая своих гостей к разговору, пока он рисовал или накладывал на нужное место экран для шелкографии, отвечал на телефонные звонки Эмиля де Антонио, Айвена Карпа, а чаще всего Генри Гельдцалера, блуждая по всему дому, спускаясь в полуподвальный этаж к своей матери, чтобы убедиться, все ли в порядке с ней и в ее комнате, с окнами на улицу, куда он ее поместил, утверждая, что она слишком много пьет, употребляя ящик виски в неделю, и поэтому слишком часто пьяна.

Впрочем, возможно, то была правда. Во всяком случае, там она прожила, почти никуда не выходя, около двенадцати лет, в сыром полумраке, среди гор полиэтиленовых пакетов, в которых приносила продукты из соседних магазинов, писем и множества сиамских кошек. Иногда раздавался ее жалобный голос: «Энди меня стыдится». Это была правда, без всякого сомнения. При этом он ее обожал, не мог обходиться без нее, и это – тоже правда.

Энди всегда давал ей деньги, гораздо больше, чем она могла потратить: 500 долларов в неделю, не только на ее собственные нужды и домашнее хозяйство, но и для того, чтобы она могла посылать денежные переводы в Микову своим родным, что она регулярно и делала, или в Питтсбург – для внуков.

Энди появлялся в комнате матери каждое утро, чтобы позавтракать вместе, и вечером, прежде чем отправиться на вечеринку или в гости. Вместе они произносили коротенькие молитвы. Но это не вполне достоверно, потому что, когда ее сыновья Поль, Джон или их дети приезжали ее повидать (продолжительность их визитов в общей сложности не превысила и двух месяцев), их удивляло, с какой жадностью она стремилась к общению. Она могла часами говорить одна, выплескивая на собеседника потоки слов, производя впечатление человека, которому не с кем поговорить.

Можно возмущаться поведением Энди, богатого сына, любимца Джулии, но редкие семьи, пару в которых составляют мать – сын, часто имеют характер «манипулятивности», причем, хоть и не всегда осознанно, со стороны матери. Это значит оставить без внимания хлопоты Энди о признании за своей матерью полной недееспособности, чем он занимался, будучи еще никому не известным художником.

Уорхол не только изменил себя, он намеренно выдумывал что-то в каждом эпизоде своей биографии, создав нового персонажа. Этот персонаж – обычное зеркало, оно отсылает вам обратно ваши вопросы и образы, у него нет своего мнения, оно принимает все, стремится только к механическим действиям. Вряд ли Энди мог чувствовать себя раскованно со своей матерью, которая знала его как свои пять пальцев. Можно принять такое объяснение? Вполне возможно. Во всяком случае, оно – один из тех компонентов, которые можно принимать в расчет.

Можно вспомнить жесткость Энди, его безжалостность и стремительность в избавлении от всего, что его стесняет и тяготит. Пример? Об одной такой сцене рассказал Брюс Уильямсон, сотрудник Time и Playboy, в книге Джин Стейн. Эпизод касался Эди Седжвик.

Когда-то, в самый удачный период для «Фабрики», в центре ее жизни оказалась очаровательная, молодая, красивая, богатая, излучающая сияние девушка невероятного обаяния, покорявшая всех, кто к ним заходил. В паре с ней Уорхол появлялся на всех самых шикарных вечеринках. Он снимал ее во всех своих фильмах, умело используя ее магическое притяжение, ее ауру, и тем самым способствовал тому, чтобы ее заметили и пригласили в большое кино, после чего она была выбрана «женщиной года» в 1965 году.

Потом то ли Энди бросил Эди, то ли Эди бросила Энди. Все больше и больше злоупотребляя наркотиками, пресытившись обещаниями, нарциссизмом и несбывающимися мечтами, за несколько лет промотав огромное состояние, она потолстела, потухла и исчезла.

Готовясь к написанию статьи об этой девушке, «фаворитке», своего рода альтер-эго Энди Уорхола, Брюс Уильямсон воспользовался свидетельствами Бриджид Берлин. Она дала ему прослушать аудиопленку, на которую сама записала свой разговор с Уорхолом, когда она сообщает ему о смерти Эди: «Когда она сказала, что Эди задохнулась во сне, – пишет Уильямсон, – Энди спросил “Когда?”, но при этом, казалось, нисколько не был удивлен или потрясен этой новостью. Бриджид уточнила, что Эди умерла не от передозировки, что у нее просто наступило удушье во время сна. Тогда Энди спросил, отчего такое с ней могло произойти. У Бриджид на этот счет не было никаких идей. Потом Энди спросил, когда “он” (я полагаю – муж) похоронит ее, то станет обладателем всего ее состояния. На что Бриджид ответила, что у Эди не осталось больше ни одного су. После недолгого молчания Энди перешел на другую тему, расспрашивая Бриджид, чем она занималась накануне».

Энди жесток? Да. Он был сделан из самого непробиваемого материла. Сначала он хотел казаться бесстрастным, невозмутимым, позднее стал таковым на самом деле. Уорхол обладал жестокостью людей, рожденных в нищете, росших в тяжелых условиях (по крайней мере, воспринимавших эти условия таким образом) и которые сумели из них вырваться.

Ни у кого не было такой карьеры, как у него, такой длительной, постоянно успешной на каждом ее этапе (живопись, скульптура, кино, телевидение, пресса, музыкальное и кинематографическое продюсирование). Она была такой блестящей, открытой, светской, завидно удачливой, приводящей в восхищение, такой малопонятной и раздражающей. Не потребовалось особой организации, стратегии управления скандалами и успехами, взаимовыгодных в профессиональном плане контактов и союзов, более или менее громких ссор, предательств, даже по отношению к себе самому, за исключением единственно важного и определяющего в его жизни – его искусства и выбранного направления. В его случае стать знаменитым – это, разумеется, заработать много денег, но еще важнее – придумать систему – всеобъемлющую, практически проникнутую философией дзен, благодаря которой критика, попытки выбить из колеи и лишить равновесия, клевета и оговоры будут возвращаться их пославшим или же бессильно повисать в воздухе, не причиняя вреда. Эта система должна быть недосягаемой для жестокого мира, для эмоций, для любви, для ненависти, поскольку все друг друга стоят, все становятся равными в мире, где нет зла и преступлений, где царит спокойствие и нет ничего важного. Бесстрастность, отстраненность, безмолвность и холодность. Вот такая система.

Молчание и манера поведения Дюшана – это была стратегия. Молчаливость Уорхола органично связана с лаконичностью любой его картины, ее продолжением и слиянием с жизнью. Американский критик Артур Данто[395] был прав, когда сказал, что «в отличие от Гогена Уорхол достиг вершины славы, только благодаря глубочайшему изменению мира искусства, а не себя самого. Это был триумф воли артистической среды, которая редко чем компенсируется в истории искусства, и это тем более удивительно, что Уорхол не скрывал своих материальных целей». Принимая во внимание этот нюанс, с полным правом можно сказать: «благодаря глубочайшему изменению мира и себя самого».

Надо следовать за художником по пути его нисхождения в подземное царство безучастности, уничтожения собственного «я», обезличивания и смерти. Надо расставить вехи на его пути к славе.

1962-й стал годом поп-культуры, когда было придумано почти все, когда Уорхол со своими коллажами, сетчатым трафаретом, шелкографией, с долларовыми купюрами, бутылками кока-колы, банками супа Campbell’s создал свою систему, при которой он, пришедший в это искусство с опозданием, очень быстро и безоговорочно занял место во главе «движения». Благодаря своему знанию мира массмедиа и навыкам манипуляции, он стал самым известным из своих товарищей по цеху. Но это был и год, когда Генри Гельдцалер посоветовал ему посмотреть и на другую сторону американской культуры. «Может быть, уже хватит утверждать жизнь. Может, хватит рисовать банки супа Campbell’s и бутылки с кока-колой. Может, жизнь в Америке не такая уж сказочная», – говорил он, подталкивая художника подбавить во все это немного смерти.

Оригинальные диптихи

Не менее важным был и 1963 год. В ноябре Уорхол перебрался в заброшенное производственное здание, расположенное на 47-й улице, которое впоследствии превратилось в знаменитую «Фабрику». В этом году он снял свои первые фильмы, и в первую очередь Sleep и самый короткий из всех Empire. С другой стороны, в это время у него было довольно мало дневниковых записей, возможно, он просто не придавал событиям той важности, какую они имели. В 1963 году Уорхол создает диптихи, где одно полотно – монохромно. Остановимся ненадолго на этом факте, поскольку таким образом Энди рисует и «Электрические стулья», «Расовые беспорядки». Диптих «Лиз» сочетает две плоскости, равномерно закрашенные одинаковым цветом, что и фон на «фигуративной» части. Если для большинства сторонников монохромной живописи этот метод оправдан, чтобы, например, указать на изменение отношения к объекту, то у Уорхола речь идет ни больше ни меньше как о пустоте. Художник применяет монохром, но вытравливает эту поверхность, счищает с нее любые метафизические остатки прошлого. Так же он поступает и со всем остальным. Чтобы ярче подчеркнуть данную точку зрения, если вы еще не поняли, эта пустота утверждается в отдельной картине.

Когда пустоту стараются передать на алюминиевой плоскости, она распадается, и это – начало новой работы, совершенно необычной, над нематериальностью. Это другая область, которая в высшей степени интересует Уорхола.

Уорхол осознавал свой долг по отношению к монохромной живописи периода 1950-х годов: «Мне всегда нравилась работа Эльсуорта Келли, – говорил он, – по этой причине я всегда самым тщательным образом отделывал пустой холст…» Далее он добавил с напористостью, которая была похожа на искренность, приправив высказывание, как обычно, юмором: «…Я жалел, что нельзя продолжать рисовать все время одну и ту же картину, например, всегда только банку супа – и больше ничего. Когда кто-нибудь захотел бы купить ее, ну что ж, можно сделать другую. Кто-нибудь это сейчас делает? В любом случае, картина будет одна и та же, и пусть она выглядит по-другому или нет». Или еще: «Видите ли, для каждой из моих больших картин я делаю дополнение, закрашивая пустой холст той же краской, что и фон основной картины. Я так делаю для того, чтобы эти две части можно было объединить – по желанию покупателя и владельца. Можно их повесить на стену рядышком, как единую картину, или на противоположные стены, или одну – сверху, другую – снизу. В таком варианте картина значительно увеличивается в размерах и стоит 1600 долларов – вместе с пустотой. Разумеется, с авторской подписью».

В этом маленьком отрывке с описанием уорхоловского метода, состоявшего из смеси точной информации, глубокой правды, цинизма и замечательной беззастенчивости, отражена реальность, более забавная или более мрачная – это как посмотреть. Один сотрудник галереи Кастелли рассказывал, что большинство коллекционеров, решивших приобрести диптихи в таком жанре, предпочитали оставлять «пустые» их части в галерее.

В начале года Энди снял здание бывшей пожарной части на Восточной 87-й улице, в двух шагах от его «частного отеля» на Лексингтон-авеню. Первый этаж использовался только для размещения картин, которые он показывал приходящим коллекционерам. Второй этаж был наскоро переоборудован под «ателье». Каждое утро он приносил туда холсты, экраны для шелкографии, начатые картины. Весь день художник работал, но с наступлением вечера, поскольку в здании не было ни воды, ни электричества, ни телефона, он сворачивал в рулоны законченные работы и уносил их к себе домой. За один год владения этим «ателье» он создал огромное количество работ. Самые значительные из них: серии «Автокатострофы», «Смерти от отравления», «Самоубийства», «Электрические стулья» и первая серия «Джекки».

Можно сказать, что 1963 год – это период, когда кисть Уорхола рисует самые «черные» краски, выписывая такие подробности, от которых почти физически ощущается дыхание смерти. Например, эти люди, прыгнувшие в пустоту, а теперь лежащие в неестественно скрюченных позах; эта нога, попавшая под автомобильное колесо и нарисованная крупным планом, она уже больше никому не принадлежит; эта примчавшаяся машина скорой помощи с мертвым телом внутри, которое нам видно через окно; эти перевернутые, смятые, раздавленные, разорванные пополам, с выбитыми стеклами машины; распростертые, разбросанные тела в полыхающих красках, рядом с мирным пейзажем. Или еще этот стул, вроде такой безвредный, стоящий в центре просторного помещения, на задней стене вверху видна табличка с требованием тишины – прямое и жуткое свидетельство того, что казнь на электрическом стуле в Америке – экзекуция публичная. Все это повторено дважды и еще пять, девять, десять, семнадцать, двадцать пять раз в зеленых, оранжевых цветах, но чаще – в черно-белой гамме. Рисунок – насыщенный, наложен густой слой краски, а изображение смазано, забрызгано кляксами, поэтому приходится напряженно вглядываться, прилагать усилие, чтобы рассмотреть и понять сюжет. Создается впечатление, что зритель помимо своей воли подглядывает.

У Уорхола наблюдается очевидная болезненная склонность, вкупе с интуитивной цепкостью, которая помогала ему отыскивать именно те «катастрофы», какие соответствовали его некрофилии. Однако смерть, повторяющаяся множество раз в разных вариациях, означает для него не просто смерть, а некое средство, статистику своего рода. Обезличенный способ раскрыть тайну ухода в небытие и свою отрицательную позицию. Переход в небытие без «призыва» свыше. Это относится ко всему миру, одушевленному и неодушевленному.

Приведем свидетельство Гельдцалера из уже цитируемого здесь интервью 1963 года с Джин Свенсон для Art News. На вопрос, может ли он сказать, когда началась работа над серией смертей и катастроф, Уорхол ответил, балансируя между правдой и вымыслом, если ограничиться «фактами», хотя точнее сказать, «если ограничиться художественной правдой»: «Мне кажется, после того, как я увидел первую страницу газеты с большой фотографией разбившегося самолета и подписью к ней “129 человек погибли”. В тот момент я рисовал “Мэрилин”. Я понял: все, что бы я ни делал, все крутилось вокруг смерти. Тогда был Новый год или День труда, одним словом, выходной день, и каждый раз, когда включали радио, слышали примерно одно и то же: “Количество умерших может достичь четырех тысяч”. Это было как спусковой механизм. Но когда все время видишь одни мрачно-похоронные фотографии, они уже перестают казаться ужасными.

– Вы продолжаете серию “Элизабет Тейлор”?

– Я ее начал давно, когда Лиз была так больна, что все говорили о ее скорой смерти. Сейчас я вернулся к ее портретам и придаю живой цвет ее губам и глазам».

Чуть позже, словно ненароком, он добавил: «На самом деле стиль не имеет большого значения». Стиль не имеет значения?! Действительно не имеет, но до того момента, когда отсутствие стиля само становится стилем, когда это отсутствие стиля входит в гармонию с нейтральностью сюжета. Поскольку эта нейтральность замораживает все, каменной неподвижностью фиксирует изображения «Мерилин», «Лиз», «13 самых опасных преступников», точно так же, как «Катастрофы», «Коробки Brillo» или «Банки супа Campbell’s» – все застывает в причудливой атмосфере отсутствия, вырванное из движения бытия.

Но что-то здесь обращает на себя внимание. Что-то, похожее на жизнь. В неизменно плоском изображении. Когда ищет образ, Уорхол останавливает свой выбор не на самом привлекательном, не на самом удивительном, не на самом оригинальном или артистичном, а на самом стереотипном. «Уорхол изображает не цветы, не портреты кинозвезд или преступников, но обесчеловеченный контакт, через который стереотипные образы поддерживают наше взаимодействие с миром, – пишет Отто Ган, настаивая при этом: – Упразднение слоя, который является структурой отпечатываемого материала, становится истинным сюжетом картины. Мэрилин больше не звезда, а только образ, нарисованный в черно-белом цвете, с помарками, брызгами от краски, специально подчищенными на участках кожи портрета. Жирный слой блестящей, как слюна, краски на губах, слипшихся в одно пятно, постепенное исчезновение, в результате многократного повторения, яркости и некоторых черт этого лица. Оно уже не сможет больше умереть, поскольку в нем нет ни капельки жизни».

В этом причина, что мы не можем почувствовать что бы то ни было, глядя на эти изображения. Тревожащая невозможность. Прогрессирующая невозможность, вследствие многочисленного повторения. Но смерть – здесь. Ее леденящее прикосновение охватывает все большее пространство. Джордж Сигал рассказывал, что в 1963 году его вместе с Сальвадором Дали пригласили в одну очень популярную радиопередачу на беседу о поп-арте. «Большинство критиков склонялись к тому, что поп-арт – это всего лишь масштабная мистификация, розыгрыш, пародийное выставление напоказ американской вульгарности. Каково же было мое удивление, когда я услышал, что Дали поддерживает поп-арт. Он утверждал, что на самом деле поп-арт выражает и восхваляет нигилизм и смерть. Я был полностью согласен с его точкой зрения, хотя лица в пастельных тонах, мазки блестящей и сверкающей краской, характерные для первых работ Уорхола (портреты Джеки Кеннеди или Элвиса Пресли, электрические стулья или автомобильные аварии), производили самое опустошительное воздействие, поскольку они намекали на скрытую от глаз агонию, как и шелкографии с Мэрилин сообщают зрителю двойную идею: с одной стороны – стиль и красота, с другой – отрицание и смерть. Объединяя эти две стороны жизни в единый образ, он вызывает у зрителя шокирующее впечатление».

Когда весной 1963 года Ирвинг Блум впервые увидел серию «Катастрофы» в бывшей пожарной части, снятой Уорхолом для мастерской, он моментально понял важность и качество этих работ, в отличие от многих других галеристов и коллекционеров, пришедших в недоумение от увиденного. Он тут же предложил их выставить в своей галерее в Лос-Анджелесе. Уорхол, оказавшись похитрее, принялся внушать ему, что в Лос-Анджелесе, без сомнения, лучше будет встречена выставка портретов знаменитостей, например Лиз Тейлор и Элвиса Пресли. Подумав и посовещавшись, Ирвинг Блум согласился с его предложением.

Выставку наметили на сентябрь. К месту ее проведения Уорхол отправился на машине (проделав почти 5000 км за четыре дня) в компании Герарда Маланги, Джона Чемберлена и неотразимого актера и поэта Тейлора Мида[396]. Там их ждал колоссальный прием, организованный Деннисом Хоппером и около дюжины кинозвезд: Трой Донахью, Сэл Минео[397], Питер Фонда[398], Сюзанн Плешетт[399]. Какое счастье! Ну и что, если настоящие звезды (Джон Уэйн[400], Рок Хадсон[401], Элвис Пресли) не захотели утруждаться. Уорхол воспользовался этим автомобильным путешествием, чтобы заехать в Пасадену, где проходила крупнейшая выставка-ретроспектива, посвященная Марселю Дюшану, с которым он, благодаря этой счастливой случайности, встретился впервые.

Реакция Элеоноры Уорд была совершенно иной. «Катастрофы» вызвали у нее отвращение, и она попросту отказалась их выставлять. Изображения «Коробок Brillo», которые Уорхол предложил ей в 1964 году – тоже, но на этот раз она уступила. Это случилось 21 апреля, открылась одна из самых успешных экспозиций Уорхола: он преобразовал галерею в складское помещение, заполнив его штабелями коробок, хаотично загромоздив ими пространство. Сквозь них едва можно было протиснуться, и это создавало трудности уже при входе, поэтому перед галереей выстроилась очередь. Художественный успех также не подлежал сомнению. Роберт Индиана мне говорил, что для него и для всех нью-йоркских художников-авнгардистов «эта выставка была как нельзя более своевременной», но, поскольку Элеонора Уорд практически ничего не продала, энтузиазм Уорхола в отношении выставки сильно поутих. Она даже с раздражением призналась, что сожалеет, что не отказала выставлять «Коробки Brillo». Отношения между художником и арт-дилером постепенно становились все хуже и хуже.

Эти отказы, напряженность в отношениях, непонимание безусловно сыграли свою роль, когда Лео Кастелли в конце весны 1964 года предложил Уорхолу покинуть Stable Gallery и перейти, наконец, к нему, что Уорхол и сделал, бросив Элеонору Уорд, она еще долго призывала громы небесные на головы неблагодарных художников… и не только. Их противоборство дошло до того, что Элеонора затеяла против него судебное разбирательство по очень темному делу в отношении картины «Мона Лиза», которую Уорхол якобы обещал ей. Сам художник все отрицал.

Уорхол решил показать серию «Катастрофы» в Париже, у Илеаны Соннабенд. Его друзья, с кем он всегда советовался, прежде чем принять какое-либо решение, полагали, что французы плохо встретят «Банки с супом Campbell’s» или «Бутылки кока-колы», что, скорее всего, они осудят их снисходительность к обществу потребления. Уж лучше привезти «Катастрофы». Стараясь приспособиться к обстоятельствам, что случалось крайне редко, Уорхол назвал экспозицию «Смерть в Америке». Отличный ход! Но теперь возле Уорхола бродила смерть, и не только потому, что в 1964 году была предпринята первая попытка покушения на его жизнь. Невысокая женщина в черной кожаной куртке, по имени Дороти Подбер, которая была немного знакома с Билли Неймом[402], жившим в здании «Фабрики», на первом этаже, однажды пришла на «Фабрику» в сопровождении двух мужчин, также одетых в черные кожаные куртки, ведя на поводке датского дога, вынула из сумочки револьвер и выстрелила. Она никого не ранила, но пули пробили четыре, а по другой версии, пять сложенных стопкой шелкографий «Мэрилин». Уорхол, непонятно почему, сохранил эти испорченные картины, а позднее все они были проданы. Эти «Простреленные Мэрилин», ставшие притчей во языцех, были проданы на аукционе по рекордно высоким ценам.

Смерть бродила вокруг него, подбиралась все ближе. Она угрожающе рычала, насмешливо ухмылялась, была гибкой и изворотливой, чуть ли не соблазнительницей лисой.

Вот Фредди Херко[403], двадцать девять лет, «божественный бродяга», неуемный потребитель амфетаминов, которого поначалу Уорхол «обожал», но впоследствии отзывался довольно жестко. В книге «ПОПизм» тот описан как слабовольный человек, попавший в зависимость от наркотиков. Он мог часами сидеть с листком бумаги, компасом, небольшим набором красок и рисовать геометрические фигуры – по его мнению, гениальные, а на самом деле ничего не стоящие. Фредди часто приходил на «Фабрику» повидаться с Билли Неймом. Иногда он играл на фортепьяно в танцевальном зале. Он себя называл танцором, скорее – хореографом, и в этой области даже Уорхол признавал его талант. «Ги, – говорил он, – этот парень невероятный танцор, удивительно сложенный, нервный и по-настоящему одаренный». У Фредди не было постоянного жилья. Свои скудные заработки он тратил то на одно, то на другое, жил где придется, целиком благодаря заботам друзей или случайных знакомых.

Уорхол вспоминал, что как-то, в один нерадостный день, он, его друг и ассистент Герард Маланга и еще двое помощников зашли к тете Фредди. В ее квартире была комната с большими зеркалами, и Фредди принялся выделывать какие-то умопомрачительные антраша, как в танцевальной студии. Каждый раз, едва он останавливался перевести дух, «тетушка Харриет» буквально душила его в объятиях. Она его обожала.

«Когда мы уходили, – вспоминал Уорхол, – она дала Фредди немного денег, а также, и это была самая грустная часть всей истории, сунула каждому из нас по долларовой купюре: она хотела, чтобы друзья Фредди тоже получили, пусть небольшой, гостинец».

Уорхол трижды снимал Фредди в своих фильмах. В первый раз был танец на крыше. Во второй – для серии под названием «Тридцать самых красивых парней». В этом фрагменте Фредди, очень нервный по натуре, должен был неподвижно сидеть на стуле целых три минуты. В третий раз – в фильме под названием Roller-skate. Последний месяц своей жизни Фредди прожил у одной танцовщицы, все больше и больше поглощая амфетамины, почти не выходя из дому, разве что для участия, время от времени, в балетной постановке или ради выступления в Мемориальной церкви Джадсона. Входя в квартиру, где был предоставлен самому себе, он шел своей странной походкой в комнату в конце коридора, ведущего к избавлению…

В конце концов девушка-танцовщица попросила его съехать, и он перебрался в самое захолустье Ист-Сайда. Однажды он пригласил всех, кого знал, на некий перформанс. Тем гостям, которым были интересны его рассказы, он сообщил, что придет день, когда он спрыгнет с крыши этого дома, расположенного на самой окраине города. Ультра Вайолет даже утверждала, что в Village Voice появилось объявление, что Фредди собирается участвовать в так называемом показном самоубийстве.

Некоторое время спустя, 27 октября 1964 года, Джонни Додд, который тоже работал в Мемориальной церкви Джадсона, случайно столкнувшись с ним в Village, поразился, до какой степени Фредди был оборван и грязен, находясь при этом в состоянии крайней нервозной взвинченности. Он привел его к себе домой и заставил принять ванну.

Кто поставил на проигрыватель пластинку с «Коронационной мессой» Моцарта, Фредди – как утверждал впоследствии Уорхол, или Додд – как заявляли многие другие? Все произошло на глазах у всех или же Фредди выставил всех присутствующих за дверь под предлогом того, что он придумывает новый балет и для работы ему необходимо быть одному (как говорил об этом Уор-хол)? Как всегда, правда в словах Уорхола – это тема для обсуждения. Тем не менее он рассказывал, что Фредди был голым, он танцевал под музыку и довольно опасно приблизился к раскрытому окну. Когда хор запел Sanctus[404], танцовщик великолепным прыжком вылетел из него. Он рухнул с высоты пятого этажа.

«Он был самым великим танцором на свете, абсолютной звездой в мире танца на все времена. Он хотел летать. Он умер в полете», – скажет Ондин после его смерти, выразив основные чувства всех завсегдатаев «Фабрики».

На заупокойную службу в церковь Джадсона пришло много народа, еще столько же набилось в помещение «Фабрики», где показали все три фильма с участием Фредди.

В книге «ПОПизм» Уорхол целых две с половиной страницы посвятил описанию этого эпизода, сравнив это падение с полетом ангела, чем произвел сильное впечатление на артистическое сообщество. Буквально каждый хоть раз сталкивался в Village с этим человеком, одновременно отстраненным и «своим в доску».

С тем же маниакальным стремлением к точности, которое побудило его рассказать, как именно проявлялись пороки и слабости Фредди, Уорхол ввел в свой рассказ эмоцию именно там, где было уместно, поскольку она подчеркивала правду. Уорхол «обожал» Фредди. Так он говорил, и его искренность очевидна. Его чувство также. Ему всегда нравились люди подобного склада.

Однако Дэвид Бурдон констатировал, что несколько друзей Уорхола слышали от него слова сожаления о том, что у него в тот момент не было с собой камеры, чтобы снять эту сцену… Без сомнения, эти «слова» были еще одной позой, поскольку Уорхол посвятил Фредди одну из своих новых картин, написанных им для своей первой выставки у Кастелли, открывшейся 21 ноября. Это были белые цветы… словно оборотная сторона его живописной манеры, которая становилась все более мрачной…

Когда-то он рисовал электрические стулья. Теперь он принялся изображать сцены линчевания, самоубийства, обгоревшие автомобили, умерших в результате отравления консервированным тунцом, атомные бомбы, портреты Джеки Кеннеди в трауре после убийства ее мужа. Все чаще говорили о жуткой тоске, передающейся зрителю от лицезрения подобных картин, которые, многократно повторенные, пригвождали человека к месту, превращая его в ледяную глыбу.

Все больше говорили о нервной взвинченности, одержимости Уорхола смертью и даже о его «некрофилии». Дошло до того, что Кастелли задумался, остался ли Уорхол еще художником поп-арта, и очень быстро дает отрицательный ответ: «Уорхол рисовал в стиле поп до 1962 года, пока рисовал “Коробки Brillo” и “Банки супа Campbell’s”. Серия Marilyn, “Автомобильные катастрофы” и “Электрические стулья” – это уже трагическое искусство».

Поп – это классно. Поп – это наивно. Поп – это оптимистично. Поп – это непосредственно. Поп – это просто. «Это американская мечта, – сказал не без иронии Индиана, – поскольку этот мир есть лучший из возможных миров». Во всяком случае, поп, считает Лео Кастелли, это не те мрачные, грязные, исполненные боли и муки фрагменты действительности, которые предстают в образах «катастроф», подписанные (или нет) фамилией Уорхол. Если только принимать во внимание исключительно внешнюю сторону выбранных образов и их неопределенные, нечеткие очертания. Для Кастелли стиль поп – это Лихтенштейн: этот стиль должен отображать совершенно новые сюжеты из жизни общества потребления.

Значит, Уорхол – это не поп? На самом деле он – «по другую сторону», как всегда: ни оптимист, ни пессимист, ни поп со всеми его «Коробками Brillo» и «Банками супа Campbell’s», ни антипоп с сериями Marilyn и «Катастрофы». Он все уравнивал многочисленным повторением, переходом к серийности. Жизнь «съедена», уничтожена бесконечно повторяющимися клише, скована леденящим холодом воззрения на современную жизнь.

Этот холод «впечатался», прежде всего, в «Банки супа Campbell’s», которые нью-йоркские арт-дилеры уверенно относят к стилю поп, в «Автомобильных катастрофах» или «Электрических стульях», а эти к поп-арту не имеют никакого отношения. Вообще, у Уорхола многократно повторяющееся изображение становится разрушительной силой, и в ней застывает реальность. «Говоря другими словами, – утверждает социолог Жан-Пьер Келлер, – в многократных повторах жизнь умирает, как она умирает в воспроизведении путем шелкографии и множественном копировании».

Отстраненность и обезличивание рождали ледяное безмолвие, которое «дружило» с такой живописью, где любой субъективный мазок немедленно устранялся в пользу единственной «равнодушной красоты».

Очаровательные цветы, какие Уорхол представил на своей первой выставке у Кастелли в 1964 году, все-таки не избежали влияния этого «ледникового» периода.

«Все – красиво, – говорит он, как говорил раньше. – Все – сплошная скука. Все влияет на все».

Краски живые и даже флуоресцентные, рисунок цветов почти детский, с четко прочерченными контурами, совершенно не «растекшимися», по сравнению с «Катастрофами» и «Мэрилин», о чем в свое время сетовал Кастелли.

Эта выставка была для него очень важной, он давно мечтал об экспозиции у Кастелли, не только потому, что в его галерее выставлялся Джаспер Джонс, но, в первую очередь потому, что, по точному выражению Стеллы: «Именно там вершились дела». Для нее Уорхол выбрал серию «Цветы», обезоруживавшую своей простотой. Год спустя – 12 мая 1965 года, он показал ее в Париже, у Соннабенд: четыреста картин разных размеров, от самых маленьких (10×10 см) до самых больших (208×412 см, выполненных в диптихе), заполнили все стены галереи от пола до потолка. «Я решил, что цветы должны понравиться французам из-за Ренуара», – объяснил он и после этого заявил, что порывает с живописью.

По общему мнению, природа одарила Уорхола таким незаурядным талантом, что он просто не мог ограничить себя рамками какого-то одного вида искусства.

«Сначала я просто засушивал или зарисовывал цветы, которые мне нравились, – писал он. – И только много позже я наткнулся на изображения четырех цветков, которые вдруг быстро раскупились и по хорошей цене. Это были рисунки как раз тех цветов, которые хранились у меня засушенными».

За основу рисунка Уорхол взял цветок гибискуса. Вся серия, с подправленными, ярко прорисованными контурами разноцветных цветков на зеленом фоне, выполненными, в большинстве случаев, вручную, была опубликована Патрицией Колфилд[405] в журнале «Популярная фотография».

Цветы, абсолютно плоские, простенькие, словно нарисованные ребенком, кажутся вообще условным изображением цветка, а не каким-то определенным видом с точки зрения ботаники. Удалены все характерные особенности, стерты все нюансы. Краски очень живые, почти светящиеся, нанесены ровным слоем на лепестках в одинаковой манере, еще больше подчеркивающей плоскостность рисунка, а из-за нечеткого фона создается впечатление, что головки цветов расположены не на стеблях, а просто разбросаны по траве. Их расположение на холсте очень приятно для глаз, но у зрителя нет ощущения, что они как-то связаны друг с другом – они каждый сам по себе, между ними нет никакой связи. Каждый цветок существует в обособленном идеальном пространстве. Также следует отметить, что у этих картин квадратного формата нет ни верха, ни низа: их можно повесить на стену как заблагорассудится и менять их положение в зависимости от того, какое у вас сегодня настроение.

В отличие от «Коробок Brillo», которые покупались очень плохо, «Цветы» замечательно смотрелись в любой гостиной, над любым диваном и идеально подходили под определение «поп-арт». Они были все распроданы. Энди Уорхол знал, что нужно сделать, чтобы это понравилось Лео Кастелли.

Впрочем, художник отлично видел и понимал, что из всего им созданного только «Цветы» и «Портреты» (то есть темы, максимально приближенные к классическим сюжетам и наиболее часто встречающиеся в живописи) продавались хорошо и дорого.

В книге «ПОПизм» нет ни слова о той выставке. Зато художник в мельчайших подробностях описал вечеринку после открытия экспозиции. Эту вечеринку, по его выражению – «выгонятельную», с гамбургерами, хот-догами и жареной картошкой организовали чета Скаллов и их хорошая знакомая Маргеритт Ламкин.

Уорхол писал, что женщины наняли служащих детективного агентства, которые внизу, у входа, изучали приглашенных, прежде чем пропустить их в дверь. Чтобы попасть внутрь, вы обязательно должны были показать пригласительный билет. Уорхол этого не знал, он пригласил множество друзей и знакомых, но их выставили на улицу самым решительным образом. Разозлившись оттого, что Энди не предупредил охранников и сам не появился, чтобы их встретить, гости ужасно обиделись. К тому же Этель Скалл и Маргеритт Ламкин не смогли договориться, кто за что платит, и в результате вели учет каждому хот-догу, каждой бутылке, вытаскивали из мусорных корзин бумажные стаканы, чтобы пересчитать их, и в конце вечера разругались окончательно. «Это была грандиозная вечеринка», – резюмировал Уорхол.

В том же 1964 году Раушенберг, Лихтенштейн, Индиана, Чемберлен и Уорхол объединили усилия в попытке проникнуть в Павильон штата Нью-Йорк, выстроенный Филипом Джонсоном[406] для Всемирной выставки. Никогда прежде, впрочем, и никогда после этого Уорхол так настойчиво не стремился присоединиться к компании столь известных персон.

Пусть те, кто обвинял его в аполитичности, более того, считал, что он бестактно относился к авторитетам и стремился любое событие использовать для саморекламы, полюбуются на портреты (в фас и профиль) тринадцати самых разыскиваемых ФБР преступников, по-видимому, из мафиозных группировок. Всем понятно, что таким образом Уорхол бросает вызов коррупции: эти преступники были арестованы, но очень скоро отпущены на свободу.

Работа выполнена на полотне большого размера, разделенном на двадцать пять ячеек поменьше. Картина, очевидно, сильно покоробила городские власти, приглашенные на выставку. Реакция не заставила себя долго ждать: художника «попросили» убрать эти портреты.

Первое время виновником запрета подозревали Нельсона Рокфеллера[407], но скорее всего испугались сами устроители выставки. Они принялись утверждать, что раз эти преступники подверглись судебному разбирательству, то они уже не являются «разыскиваемыми», поэтому экспонировать их портреты на выставке невозможно.

Остальные протестовали. Уорхол саркастически предложил на место лиц преступников поместить портрет художественного директора выставки. Естественно, эта идея была тоже отвергнута, на этот раз архитектором павильона, Филипом Джонсоном, который был близким другом директора. В конце концов Уорхол закрасил всю работу алюминиевой краской серебрянкой, сквозь которую все отлично просматривалось. Выходка, может быть, слишком дерзкая, но эффективная, как способ заявить о протесте против «спущенного сверху» запрета в стране демократической свободы.

Тильман Остервольд[408] считал, что отголосок «13 самых опасных преступников» можно обнаружить в коротких кинопортретах, снятых позднее на «Фабрике»: «13 самых красивых юношей» и «13 самых красивых девушек». Что касается выбора числа 13, об этом нет никаких сведений… зато есть свидетельство, что Уорхол годом раньше видел показанную на выставке работу Дюшана «Разыскиваемый» с портретом в фас и профиль.

1964-й поистине был насыщенным годом. Уорхол занялся скульптурой. Единственный экскурс в эту профессию состоялся в конце 1960 года, когда он декорировал «формами» обувь, но этого мало и нисколько не убедительно.

Первая проба сил в этом новом качестве закончилась для Уорхола полным фиаско. Это единственный экземпляр, включенный сегодня в наследие Уорхола. Он больше никогда не работал в этом направлении. Речь идет о деревянном ящике, который он нарисовал акриловыми красками и свинцовыми белилами, создав объемное изображение фабричной тары. В ней упаковано двадцать семь каких-то коробок (из расчета: три ряда – в ширину, три – в длину и три – в высоту). Но результат, в самом деле, оказался неважным.

Когда Уорхол все упрощал, действовал решительно, тогда ему не было равных. После того неверного шага он решил попробовать еще раз. Энди просит своего помощника принести из ближайшего супермаркета упаковочные коробки, но все, которые тот принес, ему кажутся слишком «артистичными». Тогда он пошел в магазин сам и выбрал коробки от кукурузных хлопьев Kellogg’s, кетчупа Heinz и чистящих салфеток Brillo – всем известных товаров. Потом он заказал плотнику сделать из дерева ящики определенных размеров, после чего методом шелкографии нанес на их поверхности надписи Brillo, Kellogg’s, Heinz, Delmonte, Campbell’s. Гениальный мастер инсталляции, Уорхол разместил в Stable Gallery ящики «цепочкой», в несколько рядов так, чтобы были видны «потертые» стороны экспонатов. По словам Джозефа Кошута[409], как и все минималисты, он восхищался этими коробками, в данном случае «ready-made становится made-ready». Может быть, это всего лишь «слово», но оно удачно выражает мысль художника. В самом деле, в отношении ready-made существует некая инверсия. Объект ready-made Дюшана вполне мог иметь происхождение с городского рынка, где был куплен, чего не скажешь о ящиках Brillo, сколоченных на заказ и не содержащих внутри ничего. Строго говоря, ящики Brillo не являются ready-made, у них только его оболочка, это только игра в кубики, в некоторое его подобие.

«Интересно наблюдать, – говорил Роберт Розенблум в интервью с Энн Хиндри, – до какой степени его творчество с самого начала по своему складу близко к искусству минимализма. В нем часто обнаруживается точный контрапункт грандиозных и простых композиций Стеллы. Уорхол еще до Дональда Джадда работал над единичными, бесконечно повторяющимися модулями. Идея уложить штабелями простые ящики и коробки абсолютно перекликается с тем, что делали в тот момент Роберт Моррис и Карл Андре».

«Когда отношения обретают формы»

Нарисовав Джоконду современности, как прозвали «Банку супа Campbell’s», портреты звезд, «Катастрофы», монохромные композиции, которые предшествовали минималистам и соприкасались с территорией, где они раскинут свой лагерь после него, Уорхол, возможно, стал тем, кем хотел быть, или, по крайней мере, утверждал, что хотел.

– Вы думаете, – спрашивала у него Таллула Бэнкхед[410], – что поп-арт это…

– Нет, – отвечал он.

– Что?

– Нет.

– Думаете ли вы, что поп-арт – это…

– Нет, – снова ответил он, – я этого не думаю.

«Когда отношения обретают формы» – таково было название самой известной, вызвавшей скандал, выставки в Европе во второй половине XX века. Ее задумал и осуществил Харальд Зееман[411] в 1969 году.

Уорхол, как обычно, забегал вперед. Разумеется, он не первый, кто придумал «отношение». Прежде него этим также занимались и другие, от Леонардо да Винчи до Гогена. Зато он был первым, кто сделал из своей жизни не предмет искусства, как Оскар Уайльд, вложивший весь свой талант в произведения, а свой гений – в жизнь, а среду существования для персонажа своего творчества, с которым он сам накрепко сросся, образовав тем самым некое совершенно новое явление, глубоко оригинальное, оставившее все и всех далеко позади себя. К такому никогда, даже близко, не приближались ни Дюшан – хозяин себе и своим поступкам, ни Дали – мастер обескураживающего слова и обладатель всеразрушающего характера. Их гений заключался в другом.

Да и гений Лихтенштейна американская критика того времени всегда предпочитала Уорхолу. На примере мира оперы можно сказать, что это было похоже на существование двух лагерей: про-Тебальди[412] и про-Каллас[413]. Первые были почитателями красивого пения, безукоризненного и чистого, они насмехались над фанатами второй, с ее воображаемыми порывами и неистовством. Вторые восторгались несовершенством гения Каллас, ее способностью интерпретировать вещь на свой лад, невероятным чувством сцены, деспотичной требовательностью, красотой и статью и зевали от скуки при перечислении всем известных достоинств Тебальди.

Противопоставление двух художников, основателей поп-арта, было того же порядка. Для большинства критиков Лихтенштейн, опытный теоретик, серьезный художник, заслуживал всяческих похвал. Уорхол, слишком непредсказуемый, не стоил того, чтобы его воспринимали всерьез. К сожалению, это было нормально.

«Энди делает то, чего не делаю я, – говорил Лихтенштейн. – Как и Оскар Уайльд, он вложил свой гений в собственную жизнь, а значит, и в “Фабрику”. Эди Седжвик и все его окружение были неотъемлемой частью его искусства. В сравнении с Энди я – художник старой формации».

Очень изящно высказана самокритика, чтобы ярче показать свое превосходство. Лихтенштейн «старой формации» весь свой талант вложил в творчество… но как художник, по-своему, он также увидел суть того явления, которым был Уорхол.

Без сомнения, Лихтенштейн – выдающийся, безупречный художник. Истинный профессионал, он форсирует экономические вопросы с такой же настойчивостью, как атлет Бубка[414] с шестом для прыжков – очередную высоту. В ажиотаже соревнования он был способен взять любые головокружительные рекорды. Однако всякий раз его результат улучшался только на пять сантиметров и не больше, побивая, таким образом, очередной мировой рекорд и каждый раз кладя в карман тысячи долларов… Если бы он установил с первого раза планку на эту высоту, если бы он сразу же выступил на пределе своих возможностей, что бы тогда произошло с его карьерой и кошельком?! Лихтенштейн «пробует» свои находки осторожно и неспешно, выжидая время, необходимое критике и творческому миру, чтобы свыкнуться с ними и принять их.

Уорхол, который казался более циничным, а впрочем, таковым и был, рвался вперед, несся во весь опор, сжигал все на своем пути, а самое главное – самого себя, выталкивая, выбрасывая вперед безо всякого предостережения свою работу. С интервалами, конечно, но в такой спешке, что невозможно не удивляться. Только подумайте, что через три или четыре года это закончится. Нет, уже с 1963 года он начал отходить от рисования, отдавая предпочтение кино.

В 1965 году в Париже он заявил, что окончательно порывает с живописью ради кино. Его объяснения можно прочитать в New York Times, New York Herald Tribune. «Я – художник, вышедший на пенсию… Я получил предложение из Голливуда, над которым сейчас раздумываю. К кино я испытываю неподдельный интерес. Я снимаю по одному фильму в день».

Его популярность была такой, что Юджиния Шеппард[415] в своей рубрике «барометр моды» New York Herald Tribune поместила его сразу за Джеки Кеннеди. И когда он во всеуслышание заявляет о желании бросить живопись, почему-то сразу всплывает в памяти добровольный уход со сцены в расцвете славы и полное молчание Греты Гарбо, а потом – и Дюшана.

В 1968 году Валери Соланас[416] выстрелила в него из револьвера. Потом о нем говорили как об оставшемся в живых.

В три или четыре удивительно ярких года Уорхол прожил целую жизнь, в сокращенном варианте. За три или четыре года он израсходовал до нуля все открытые им когда-то запасы творческих идей, но он продолжал более или менее регулярно участвовать в выставках и придумывать. В 1960 году он выполнил на плексигласе шелкографии кадров из фильмов Sleep, Empire, Kiss и установил их на цоколях, чтобы подчеркнуть, с одной стороны, прозрачность, а с другой – объемность.

В апреле 1966 года, хотя Энди не имел прямого отношения к идее своей второй выставки у Кастелли (по крайней мере, он так утверждал), он создал в галерее стилистику ночного клуба. Это его (предварительное) «прощай» изобразительному искусству. В одном зале он заставил парить в воздухе около пятидесяти подушек или прямоугольников, сделанных из серебристого материала, которые он называл «облаками»… Их помогли сделать Раушенберг и инженер по имени Вилли Клубер. Они были надуты гелием и некоторым показались воздушными монохромными произведениями нового типа. В другом зале он оклеил стены обоями с коровами, которым он никогда не придавал важного значения: на них воспроизведение было еще более механическое, чем, может быть, в шелкографиях. Сюжет обоев стал исключительно декоративным мотивом, а позднее фоновым пространством, где можно разместить полотна.

Эстетика отсутствия здесь была воплощена самым идеальным образом. Облака, чудесные облака привели в изумление публику, которая увидела в них лишь намек на ветер, а коллекционеров разочаровали и рассердили. Уорхол отвечал в интервью с Гретхен Берг: «Я больше не хотел рисовать, тогда я подумал, что самый подходящий для меня способ закончить с рисованием – это сделать картину, наполненную гелием, которая парила бы в воздухе, а затем плавно выплыла бы в окно».

Серебристые «облака», в самом деле, танцевали в воздухе, как плавающие зеркала, что Мерс Каннингем впоследствии позаимствовал для декораций к балету Rain Forrest, пробуждая идеи и вызывая всевозможные ассоциации. Еще во времена «Фабрики» ее помещения были оклеены серебристой фольгой «Дайте мне быть вашим зеркалом», – пела Нико[417] в психоделическом «кабаре» DOM, организатором и вдохновителем которого был Уорхол.

В галерее Кастелли в 1966 году, когда серебристые «облака», надутые гелием, выпархивали в открытые окна, Уорхол напутствовал их словами: «Моя карьера вылетела в окно, – а затем добавил: – У моего творчества нет никакого будущего, я это знаю. Несколько лет, и мои работы, очевидно, уже ничего не смогут сказать».

«Картина – это факт», – писал Виттгенштейн[418] в книге «Логико-философский трактат». Посмотрим.

Энди Уорхол и Эди Седжвик

Энди Уорхол и Глория Свенсон

Энди Уорхол и Фред Хьюз

Пол Моррисси, Нико, Энди Уорхол и Герард Маланга

Энди Уорхол и Ингрид Суперстар

Энди Уорхол на фоне своих знаменитых коров

Энди Уорхол с группой The Velvet Underground

Пол Моррисси за работой

Энди Уорхол и Сальвадор Дали

Билли Нейм на «Фабрике» Уорхола

Энди Уорхол, Жан Баския и Франческо Клементе

Дональд Джадд

Энди Уорхол – икона стиля

Генри Гельдцалер

Лео Кастелли, Джон Стюарт и Энди Уорхол

Энди Уорхол и Эмиль де Антонио

Энди Уорхол и Ультра Вайолет

Джексон Поллок

Энди Уорхол и Мик Джаггер

Энди Уорхол и Джон Леннон

Глава шестая. «Фабрика», суперзвезды, Velvet & Co

«Ален Боске[419]: Какое место в совокупности всех направлений вашей деятельности занимает живопись? Сальвадор Дали: Она – всего лишь один из множества способов выражения моего всеобъемлющего гения, который существует, когда я пишу, когда я живу, когда я предъявляю миру, тем или иным способом, свою магию».

Сальвадор Дали. Беседа с Аленом Боске, 1966

Вернемся к одному из самых безоглядных из всех увлечений Уорхола.

8 октября 1965 года Энди приехал в Филадельфию в сопровождении Герарда Маланги, поэта и его ассистента, и Эди Седжвик, богатой наследницы, бывшей в то время в большой моде, андрогинной молодой красавицы, сногсшибательно обаятельной, с потрясающей внешностью, которая задавала тон всему, и ей подражали все. Она охотно позировала для журналов, появлялась с Уорхолом на всех вечеринках, снималась в его необычных фильмах на «Фабрике» и у Чака Уэйна[420], весельчака из Гарварда, блондина с зелеными глазами. Он, не скупясь, давал Уорхолу советы в отношении «карьеры» и вел его дела «крайне скрупулезно». Первая ретроспектива художника состоялась в музее, в Институте современного искусства. То был как раз день открытия вернисажа.

Директор института, Семюэль Адамс Грин[421], подготовил все наилучшим образом. При содействии торгового дома Campbell’s он напечатал пригласительные билеты на оборотной стороне настоящих этикеток суповых банок, а на афишах воспроизвел репродукцию картины «Облигации сберегательного займа S и H». Этот же мотив он использовал для рисунка блузки, предназначенной для Лалли Ллойд, президента института, и для собственного галстука. «Все эти детали, по нашему мнению, должны были подбросить темы журналистам в том случае, если у них не получится рассуждать о работах», – сказал он.

Также Грин пустил в прокат в некоторых кинотеатрах города фильмы Уорхола и командировал в Нью-Йорк, к художнику, репортеров, заверив их, что они могут делать любые, самые скандальные фотографии. Энди, в свою очередь, попросил покрыть стены в музее серебристой фольгой, чтобы создать впечатление о «Фабрике», и предупредил о выступлении эпатажной рок-группы.

Весьма довольный такими приготовлениями к достойной встрече известного художника и его не менее известной музы, Уорхол, разумеется, ожидал самого живого интереса к своей выставке и ее посещения более разнородной публикой, чем обычно, но очень скоро эти предположения были развеяны, скорее даже сметены реальностью. К выставке хлынул не поток зрителей, на нее обрушился торнадо. В выставочном павильоне, при условии его нормальной работы, могло поместиться одновременно максимум семьсот человек, но туда уже набилось около двух, а может, и трех тысяч посетителей. Люди все прибывали, и возникла ужасная давка. Сэм Грин в спешке, ужасаясь происходящему, снял со стен несколько картин. Телевизионных операторов попросту затолкали, и они были вынуждены ретироваться со своей аппаратурой подобру-поздорову. Прибывающие гости повалили осветительные прожекторы, и они, падая, цепляли картины. Это было какое-то безумие! Ситуация вышла из-под контроля. Напуганный и отчаявшийся, Сэм Грин распорядился снять со стен все картины. Это была уже не толпа, а разгулявшаяся стихия.

Как раз в этот момент подъехал лимузин с Уорхолом и Эди. Он был одет в кашемировый черный свитер с высоким воротником, в черные джинсы, черную кожаную куртку и солнечные лыжные очки с желтыми стеклами. На ней было длинное платье из розового джерси от Руди Гернрайх[422] с огромными, завернутыми кверху, манжетами. Каким-то чудом им удалось протиснуться сквозь толпу, чтобы попытаться начать церемонию открытия этой странной выставки без единой картины.

В любом случае, это был фурор! В прямом и переносном смыслах. Каждый из этого бушующего людского моря хотел заполучить автограф или хоть словечко на магнитофон, любой сувенир, пусть даже клочок одежды. К ним тянулись жадные руки! Вот уже не выдержали напора окна. Двое каких-то студентов вывалились наружу, и их увезли в больницу. Машины скорой помощи сновали туда-сюда, время от времени включая свои пронзительные сирены, а толпа продолжала прибывать!

Внутри, сдавленные со всех сторон, с оттоптанными ногами, лишенные возможности пошевелиться, находились Гельдцалер, Маланга, Карп, Бурдон и еще несколько друзей Уорхола. Призванная на помощь служба охраны, совершенно растерявшаяся, проталкивала, тянула, несла Уорхола и Эди к двери, расположенной в самом конце зала. Толпа не отступала от них ни на миллиметр. Среди криков ужаса раздавались пронзительные вопли и восторженные возгласы: «Эди! Энди! Эди! Энди!» Уор-хол был мертвенно-бледным. Эди в полубезумном состоянии, не отдавая себе отчета, повышала накал страстей в публике до градуса истерии.

Охрана, решившись в конце концов на крайние меры, резиновыми дубинками проложила им путь до двери запасного выхода, и Сэм Грин вытолкал их на металлическую пожарную лестницу. «Топор! Все равно что! Вышибите пол, но дайте нам выбраться отсюда!» – страшным голосом орал Сэм Грин.

В полу прорубили дыру. Эди, Энди и Сэм пролезли сквозь нее. Далее их путь к спасению лежал через крыши домов. Перепрыгивая с одной на другую, они миновали таким образом опасный участок, кубарем скатились по внешней пожарной лестнице и прыгнули в полицейскую машину, которая уже давно ждала их и тут же рванула с места.

Уорхол шепнул Эди: «Это был главный выход твоей жизни» – и чуть позже добавил: «Мы были не на выставке, мы сами были выставкой».

Конечно, все эти студенты и восторженные тинейджеры явились сюда посмотреть на них, на «Эди и Энди». Они были «парой года в стиле “поп”». Это был образ. Образ молодости. Секси. Он был привлекателен. Новый взгляд. Новое понимание. Новый стиль жизни.

Уорхол никогда до этого не видел ничего подобного в артистической среде. Только Элвис и «Битлз» вызывали в публике такие же «зашкаливающие» эмоции! Теперь, он был уверен в этом на сто процентов, они – звезды. Он – звезда!

Звезда… Разумеется, все относительно, и если Уорхол в глубине души упивался этой известностью, о которой он так долго мечтал, то впасть в эйфорию и позволить себя одурачить мешают разум, получивший прививку гротеском, возможно, еще в Центральной Европе, да и пришедшее постепенно и оставшееся с ним на всю жизнь умение сохранять дистанцию при любых обстоятельствах и его шаловливый юмор.

Вспоминая этот случай, он писал в книге «ПОПизм»: «Спустя неделю я получил настоящий урок из области шоу-бизнеса и стиля “поп”. Как только вы начинаете считать себя знаменитостью, как тут же появляется кто-то, кто очень ясно дает вам понять, что вы всего лишь любитель-дилетант. В моем случае это был визит Папы Павла VI в Нью-Йорк». Далее Уорхол любопытно описал очень медийное, прекрасно распланированное шоу не только за всю историю появления на публике высоких религиозных персон, но, возможно, и за всю историю шоу-бизнеса. Вот она, настоящая известность, вот он, настоящий успех. «Впервые в этой стране!», «Только на один день!» – такие заголовки пресса с энтузиазмом размещала на первых страницах своих изданий. Даже не было необходимости упоминать имя Папы или называть его нейтральным «он», рассказывать о его действиях.

Окруженный эскортом священников, помощников, секретарей, советников, журналистов, фотографов, Папа прибыл ранним утром и уехал вечером.

Тем временем он, по всей видимости, побывал в Гарлеме, встретился с президентом Линдоном Джонсоном. Разговор с ним длился немного менее часа, он обсудил мировые проблемы, произнес речь на ассамблее Объединенных Наций (мир, разоружение, «нет» контролю рождаемости), отслужил мессу на Янки-Стэдиум перед девяноста тысячами католиков и уже перед самым отъездом ответил на вопросы репортера из Tutti buoni, что ему больше всего понравилось в Нью-Йорке. «Вот в этом и заключается философия поп-арта», – делает вывод насмешливый и восхищенный Уорхол…

Все это кажется тем более забавным, что насквозь католическая «Фабрика» имела собственного «папу» в лице некоего персонажа по имени Ондин, извергавшего неиссякаемые потоки слов, имевшего привычку раздавать «буллы» всем проходящим мимо, способного часами беседовать о римском праве, особенно с Полом Моррисси, режиссером фильма Flesh, который воспитывался в иезуитском колледже. По выражению Уорхола, он, по отношению к «настоящему папе», мог бы носить звание «поп-папы».

Уорхол был переполнен мечтами и фантазиями. Слава тоже была мечтой. Вкупе с Голливудом, маячившим на линии прицельного огня самой желанной целью. Так же, как вихрь светских презентаций, вечеринок, праздников и званых вечеров. Вкупе со страхом оказаться никем, который исчезал, как по волшебству, когда рядом оказывался Кое-кто…

Уорхол познакомился с Джуди Гарленд, одной из «богинь» его молодости. Он ценил ее за «нереальную реальность», ту самую Джуди Гарленд, на закате своей славы и самой жизни, почти разрушившую себя алкоголем и наркотиками. Она предпочитала часами ожидать шикарного лимузина, вместо того чтобы взять такси и доехать до дома, находившегося в восьми кварталах от «Фабрики». Джуди была вне себя от ярости, когда «доброжелатели» пересказали ей слова Теннесси Уильямса, полагавшего, что она уже не способна играть на театральной сцене.

Энди встретил Лайзу Миннелли, которая сравнивала свои знаменитые ноги с ногами Эди Седжвик, их фотографии можно было увидеть во всех журналах с такими эпитетами, как «одухотворенные» и «бесконечные». Уорхол встретил Боба Дилана, который так настойчиво принялся ухаживать за Эди, что в конце концов «отбил» ее у Энди, и это сыграло роковую роль в ее жизни. Он встретил Мика Джаггера – человека-торнадо; Рудольфа Нуриева, не расстававшегося ни на минуту с Дэвидом Уитни[423]; Марису Беренсон[424], совершенно юную топ-модель, которую отыскал в каком-то модном баре Маланга и привел на «Фабрику» для кинопроб…

Энди никогда никуда не выходил один. Впрочем, он никогда и не бывал в одиночестве, за исключением момента смерти. В окружении своей свиты он отправлялся в The Scene на 46-ю улицу, где Джеки Кеннеди однажды провела вечер; в Masque, в Сохо на Кристофер-стрит, где он заказывал только стакан кока-колы; к Ондину на 59-ю улицу («Он не имеет никакого отношения к нашему Ондину, – говорил Уор-хол, – это простое совпадение»); на модную дискотеку, где Эди швыряла деньги направо-налево, платя каждый вечер за двадцать человек. Туда приходило множество красивых девушек в мини-юбках по английской моде, а завсегдатаями были Мэри Куант[425], фотограф Дэвид Бейли[426] и «Шримп» – Джин Шримптон.

Где-то всегда устраивались какие-то вечеринки: то в баре, где-то в подвальчике, то на крыше, то в автобусе, то в метро. All Tomorrow’s Parties[427], – пела Нико с рок-группой Velvet Undeground, а Lower East Side постепенно становился районом, где пускают пыль в глаза…

Уорхол организовал праздник для «избранных» по случаю открытия модного бутика Paraphermalia. По его просьбе дизайнер одежды Бетси Джонсон, которая вскоре вышла замуж за Джона Кейла[428], ее платья-майки из алюминиевой фольги произвели фурор, приглашала Эди выступить в качестве «модели-испытательницы». Paraphermalia стал бутиком нового типа, открывался он поздно, около полудня, и работал до часу или двух ночи. И дело пошло!

Через год Энди организовал здесь еще одну вечеринку. На этот раз стены бутика превратились в киноэкраны, где показывались его фильмы под музыку, это было его шоу под названием Exploding Plastic Inevitable[429]. Прожекторы освещали манекены, на них с восторгом смотрела сквозь огромные окна бутика многочисленная толпа. Сам же Уорхол только и делал, что высматривал полицейские машины, которые вскоре действительно появились, оглушая весь район сиренами…

В 1965 году везде, где бы ни появлялись Эди и Энди, их уже поджидали фотографы и следовали за ними по пятам. Они была самой популярной и самой рекламируемой парой в Нью-Йорке. Их единодушно признали достойными статуса знаменитостей. Они были по-детски взбалмошны и порой переходили границы. Едва появлялась возможность возникновения пожара, эта парочка с увлечением его раздувала. Каждый на свой лад.

Эди и Энди носили почти одинаковую одежду: водолазки в синюю-голубую-белую полоску и сапоги-сантьяго – с острыми мысами и высокими скошенными каблуками, только Энди – в черных велюровых джинсах, а на Эди – черные колготки с черной же юбкой и длиннющие серьги. Она носила короткую мальчишескую стрижку и красила волосы в платиновый цвет. «Чтобы еще больше походить на Энди», – говорила она.

Когда они были вместе, от них шло такое излучение, что слепило глаза.

Все наперебой приглашали их на званые ужины, они никогда не отказывались. Вечеринки? Их количество было просто огромным: по три или четыре за ночь. Жизнь неслась в бешеном ритме. Эди обожала праздники. Энди тоже. Из нее хлестала энергия. Из него тоже, но он всегда прикрывал это нарочито небрежным, граничащим с апатией, видом всегдашнего молчуна. Каждый их выход был сенсацией.

Но кто был двойником кого? Кто Эди? Кто Энди? Разумеется, все шло в ход, чтобы как можно дольше удерживать любопытство публики. Даже в интервью они продолжали морочить людям головы. Энди просил Эди отвечать на вопросы за него. Когда у нее просили автограф, она ставила подпись «Энди Уорхол». В любом случае, невозможно было сказать наверняка, кто из них кто. Случались даже такие курьезы, что когда они приходили по приглашению в чей-то дом, у двери их встречали приветствием: «Мы очень рады вашему приходу. Кто вы?»

А в самом деле, кто они? Большинство из «сливок общества» не имели об этом ни малейшего понятия. Для них они были всего лишь имена, что-то вроде аббревиатуры – «Эди и Энди», потому что один никогда никуда не выходил без другого. Если вы организовывали вечеринку, вы были обязаны заманить их к себе – ни одно более или менее важное событие того года, проходившее в Нью-Йорке, не могло претендовать на успех, если на нем не было «Эди и Энди»…

Чтобы быть уверенным на сто процентов в их присутствии, за ними посылали машины с шоферами, самые роскошные лимузины. Приглашавшие стороны лезли вон из кожи, чтобы им понравиться, чтобы их развлечь, чтобы снискать их благосклонность, чтобы заполучить их в друзья. По словам журналиста Мела Джаффа, они были «в зените своей славы, самой популярной медиа-парой». Неразлучной парой. Андрогинной парой. Ребячливой парой.

Эди, со своим «электрическим моторчиком» внутри, безусловно подчинялась Уорхолу, а он манипулировал ею, как и всеми остальными. Этель Скалл рассказывала, как однажды, по случаю вернисажа в Линкольн-центре, собралась толпа журналистов, разгоряченных присутствием Эди и Энди: «Я увидела Эди, она расхаживала перед ними, явно получая удовольствие от царящего вокруг ажиотажа, равно как и Энди, который скромно сидел, опустив голову, и нашептывал ей инструкции, в точности как суфлер в театре. Я расслышала его команды: ”Поднимись”, “Походи немного»”, “Повернись вон к тому господину”. Эди упивалась всем этим. Однажды я у нее спросила, что для нее значит быть суперзвездой. “Это страшно, чудесно и восхитительно одновременно. Ни за что на свете не хотела бы я жить по-другому, это именно та жизнь, которую я хотела бы прожить”, – ответила она мне».

Уорхол восторгался Эди так сильно, как, наверное, никогда ранее. «Если Энди смог бы стать женщиной, он захотел бы быть только Эди», – утверждал Трумен Капоте между двумя непристойностями в их адрес. Возможно, в тот год так и было.

Потом появилась Нико, белокурая красавица с магически-монотонным голосом. Потом появилась International Velvet, красавица брюнетка с замысловатым макияжем. Потом появилась Вива. Потом появились и многие другие, но только Эди целиком и всей душой подчинялась Уорхолу. Возможно, она даже любила его. По-своему.

Да, именно по-своему: всегда возникает неловкое замешательство, как только в жизни Уорхола всплывают вопросы секса, любви, порнографии. По общим уверениям, в его эротических играх с переменчивой геометрией всегда присутствовало что-то вроде тайны. Она была в его привязанности к красивым людям, преимущественно мужского пола, с квадратными подбородками, что странным образом сочеталось с их «признаниями», а то и прямыми заявлениями об их фригидности. Тайна была в этом отказе от физической любви вообще и добровольном погружении в садомазохизм. Она была в его влечении к трансвеститам, некоторые хотели видеть в этом страстное желание совместить образ Мэрилин с мужским обличьем. Скорее всего, это объясняется интересом к театру, восхищением теми, кто осмелился на эксперимент с самим собой, кто отважился стать тем, кем хотел. У него была склонность к вуайеризму, которую отмечали все знавшие его, но к этому, конечно, следует относиться с осторожностью. От его невинности уже почти не осталось следа, но она была еще различимой в этой сложной перебежке от одного увлечения к другому, чему он отдается полностью, до опустошения. Но чем старше он становится, тем больше склоняется к обычной порнографии.

Могло ли все это, такое противоречивое, существовать в его жизни, как утверждали многие? Так ли все это было покрыто тайной? В любом случае, все, что касается секса – до сих пор скрыто во мраке. Высказываются более или менее головокружительные, но не досказанные предположения. Если никто не помышлял всерьез относиться к Уорхолу в плане секса как к мужчине, то это вовсе не значит, что его не осаждали сексуально озабоченные женщины, фанатично, любой ценой стремившиеся добиться от противоположного пола сексуального возбуждения. Некоторых дам по-настоящему и очень сильно привлекала инфантильность Энди.

Уорхол отлично это понимал, и поскольку в женской природе разбирался очень хорошо, то окружал себя самыми красивыми, самыми притягательными, самыми сексуальными девушками, которые, лучась от счастья, кружились вокруг него. Как известно, красивые девушки привлекают еще больше красивых девушек.

Считал ли он себя, как поговаривали, «одной» из них? Возможно. Что можно сказать наверняка – он, как блестящий манипулятор, понимал: раз в его окружении есть красивая девушка, она непременно привлечет и к его персоне вспышки фотографов и интерес массмедиа.

С некоторой долей юмора Ультра Вайолет говорила, что, когда появлялись фотографы, она всегда старалась оказаться справа от Энди. В этом случае в титрах под фотографией ее имя шло первым… На «Фабрике» была жесточайшая конкуренция!

Еще можно сказать наверняка, что многие женщины, покоренные видом невинного ребенка, сраженные его особым магнетизмом или аурой, обезоруженные его силой тела, интеллигентностью, силой воли, любили этого «ветреника-блондина». Иногда эта любовь граничила с безумием, как в случае с великолепной Айви Николсон[430], одной из самых известных парижских топ-моделей 1950-х годов. Она во всеуслышание заявила о своем желании выйти за него замуж, а когда Уорхол после покушения на него в 1968 году оказался на грани жизни и смерти, она звонила в госпиталь каждые десять минут и, рыдая, кричала в телефонную трубку, что выбросится из окна, если он умрет.

Патти Ольденбург находила его «пугающим». «Он обладал силой такого свойства, которая бывает только у лидеров». В глазах Марисоль, красавицы художницы из Венесуэлы, чья выставка проходила в Stable Gallery одновременно с Уорхолом, он обладал сексуальной привлекательностью. Отчасти высказывая солидарность с Патти Ольденбург, она несколько раз признавалась, что была бы не прочь заняться с ним любовью, «потому что он был таким сильным». Ультра Вайолет, «суперзвезда», блиставшая сначала в окружении Дали, а затем – возле Уорхола, задавалась вопросом: «Нравилась ли мне такая любовь?» – отвечала, «Да» и уточняла: «Он настойчиво искал разные возможности… Энди и властная сила! Возможно, поэтому все девушки на “Фабрике” хотели выйти замуж на этого непостижимо притягательного альбиноса». Рут Клигман[431], которая в разное время была подругой Поллока, Кляйна, Де Кунинга, нередко принимала свои желания за действительность и утверждала, что она и Энди испытывали сильную тягу друг к другу. «Я думаю, что мы оба хотели секса» – уточняла она…

Женская красота стала неотъемлемой частью окружения Уорхола, а если более точно, его «свиты», которая сопровождала его повсюду. Другой частью были трансвеститы, наркотики и подвыпившие суперзвезды.

Маланга, поэт и ассистент

Вот они – ведущие актеры его театра.

Лицо со скульптурно вылепленными чертами и буйная шевелюра ничему не поддающихся кудрей – Герард Маланга не останется незамеченным в этом новом притоке пока еще статистов. В середине 1963 года этот красивый парень, обольститель и нарцисс, бисексуал, не связывающий себя долгими отношениями, оказался идеальным посредником, который снабжал «Фабрику» огромным количеством красивых девушек и юношей. Он отвечал за убранство помещений, где проводились всевозможные вечеринки и праздники, то с ярко выраженной доминантой гомосексуальности, то – нет.

По словам Стивена Коха[432], Маланга – «это некий синтез суперзвезды и мальчика “на побегушках”, сосредоточение безмерного нарциссизма во всех его проявлениях». Разумеется. Однако этот мальчик «на побегушках», этот бездельник, родом из Неаполя, на протяжении целых десяти лет будет одним из тех центров, вокруг которых крутилась на «Фабрике» вся жизнь. Он был ее организатором. Благодаря ему и его связям, а не само собой, как казалось со стороны, происходили встречи, порой они заканчивались союзами между богатыми людьми, пришедшими на «Фабрику» в поисках вульгарных развлечений, и представителями андеграунда, не всегда бывавшими в «приличном» виде, зато вульгарными – непременно. Благодаря ему на «Фабрике» все время можно было застать топ-моделей из всех стран мира, коротавших здесь время между двумя самолетами; жалких, отвергнутых обществом трансвеститов, прибившихся сюда в ожидании клиента; обычных гетеросексуалов и убежденных гомосексуалистов; великих и знаменитых артистов и никому не известных стариков, звезд Голливуда и «суперзвезд» местного значения. Маланга был «золотым ключиком» всей системы.

Если Билли Нейм[433] выполнял на «Фабрике» функции «консьержа» и «интенданта», то Маланга – «премьер-министра Энди». На нем лежала ответственность за организацию программы деятельности. Именно Маланга увлекал Уорхола и всю его свиту на поиски острых впечатлений, новых событий, происходящих в культурной жизни города, и не только. Именно он привел на «Фабрику» Нико, Сьюзан Боттомли[434], Виву[435], Наоми Левайн[436], Эрика Эмерсона[437], Поля Моррисси и многих других. Именно он был мотором, именно он приводил всех в действие.

Малангу можно охарактеризовать как «голос своего хозяина», из-за чего в его адрес сыпались насмешки. Он был готов на все ради Энди. Как говорила Ультра Вайолет, он рисовал – для Энди, танцевал – для Энди, обнажался – для Энди, снимал фильмы – для Энди, писал стихи – для Энди, позировал – для Энди, фотографировал Энди, подгонял в работе Энди, отвечал на телефонные звонки вместо Энди. Он был человеком, который, вышагивая впереди своей танцующей, по-звериному грациозной походкой, вел его за собой на открытие миров, о каких Энди имел слабое представление, а то и вовсе не знал о существовании таковых. В этих новых мирах Энди встречался с поэтами, режиссерами экспериментального кино, музыкантами. Среди них оказалась группа Velvet Undergraund. Маланга познакомился с этими музыкантами благодаря Барбаре Рубин[438]. Она заманила его на выступление группы в Café Bizarre. В свою очередь, Уорхол ввел Малангу в мир искусства и моды, а также немало способствовал расширению аудитории, желавшей послушать, как он читает свои стихи, поскольку Маланга – это все-таки поэт, но иногда убедить себя и других в этом непросто: настолько нетипично для этого круга он выглядел… Поэт – хорошо, но какой направленности?

В стиле замечательного Джона Эшбери[439], который оказал влияние на все молодое поколение нью-йоркских поэтов, Маланга писал стихи, похожие на моментальный фотоснимок, огромное место в них отведено так называемой эстетике «присвоения». В качестве наглядного примера можно взять его Fashion Poems, составленные из отдельных фраз, взятых из журнала Vogue. С другой стороны, такое стихосложение изобиловало намеками на все, что попадало в поле зрения поэзии за последние десять лет.

К моменту знакомства с Уорхолом Маланга уже приобрел некоторую известность и даже одно время был самым публикуемым молодым поэтом в Америке. Где только не печатались его стихи, но чаще всего – в Kulchur, Locus Solus, The New Yorker, The Sanday Herald Tribune, Partisan Review и так далее.

Первым оценил и поддержал начинающего поэта Уиллард Маас[440], а это далеко не просто кто-то. В 1938 году, после публикации стихотворения Concerning the Young[441], о нем стали говорить как о «чудо-мальчике» американской поэзии, а в 1945-м звукозаписывающая компания Librairie du Congres пригласила его записать стихи в авторском исполнении на грампластинку в 78 оборотов. В Wagner College Маас был преподавателем у Маланги, в котором примет горячее участие и его жена Мэри Менкен, режиссер андеграундного кино, одна из создательниц Arabesque for Kenneth Anger в некоторой мере станет его духовной наставницей.

Уорхол встретил Герарда Малангу в июне 1963 года, когда он начал использовать в своих работах метод шелкографии и стал увеличивать формат своих картин. Через многочисленных знакомых он пустил слух, что ищет помощника для промывки экранов и ускорения процесса производства шелкографии в улучшенном качестве.

Как-то на поэтическом вечере в Виллидже, в New School for Social Research один из участников, поэт-сюрреалист Чарльз Генри Форд, представил Уорхолу красивого двадцатилетнего паренька, родом из Бронкса, поэта и студента Вагнер-колледжа из Айленд-стейт, искавшего работу. Уорхола моментально подкупило не только признание молодого человека о том, что живет он вдвоем с матерью, как и сам Энди, но и его заверение о сделанных им три года назад для одного модельера (Уорхол догадался, что речь идет об интимном друге) шелкографических изображениях на тканях для мужских галстуков. Да, теперь он точно знал, что то была именно шелкография. Юноша назвался Герардом Малангой.

На следующий же день он явился на 87-ю улицу, между 3-й авеню и Лексингтон-авеню, в здание бывшего пожарного депо, где уже полгода находилась мастерская Уорхола. Напомним, что муниципалитет выставил это здание на аукционную продажу, где его купило одно агентство по недвижимости, с которым Уорхол заключил договор об аренде с ежемесячной платой в 150 долларов и пользовался им как мастерской до того дня, пока его не попросили освободить помещение. Маланга поступил к нему на работу на полдня за смешную, даже по тем временам, оплату – 1,25 доллара.

Удивительно, что буквально на следующий же день Уорхол привел Малангу к своей матери, а это он делал крайне редко даже со старыми друзьями.

На испытание в качестве ассистента Герард Маланга получил задание выполнить шелкографию с картины «Лиз» размером метр на метр. То было время, когда голливудская звезда за роль в фильме «Клеопатра» получила один миллион долларов – абсолютный рекорд.

Вспоминая о манере Уорхола работать, Маланга не один раз повторял, что, требуя энергичности движений и быстроты выполнения необходимых манипуляций, Энди не был придирчив к помаркам, подтекам и пятнам краски, которые, случалось, попадали на лица портретов, искажая и ухудшая качество изображения. Даже напротив, он рассматривал подобный результат как наиболее реалистичный, принимая такое расхождение за последствия человеческих ошибок и пороков.

Идет ли речь об отдельном нюансе или о чем-то большем? Совершенно очевидно, что помарки, сделанные намеренно, не произведут такого же эффекта, как случайные, но оставленные специально погрешности. Вопрос в физическом напряжении и взыскательности, даже если свобода выбора ничем не ограничена. Демарш или позиция – извечная дилемма. Маланга прав, с такой настойчивостью обращая наше внимание на этот вопрос…

Это было время, когда Уорхол начал использовать для фона в своих картинах серебристую аэрозольную краску, обычно применяемую для грунтовочного покрытия автомобильных кузовов. Это можно наблюдать в портретах (диптихе и триптихе) Элвиса.

После того как в 1962 году он написал портрет Раушенберга, названный «Техасец», а не «Раушенберг», Уорхол принялся создавать портреты на заказ…

Обычно полагают, что «время большой славы Уорхола» приходится на период между 1962 и 1964 или 1965 годами, а затем известность понемногу убывала – до 1968 года, после чего он превратился в светского портретиста, каковым оставался до самой смерти, настигшей его через двадцать лет. Мы увидим, что такое утверждение требует большого количества нюансов. Начиная с 1963 года, после знаменитого портрета Этель Скалл, названного «Этель Скалл 36 раз» и составленного из разноцветных клеточек красного, синего, фиолетового, желтого цвета и их оттенков, распределив в них по всему холсту фотографии модели, с разными вариантами мимики лица, положений головы и наличием-отсутствием незначительных отличий, Уорхол охотно берется за портреты, а порой настойчиво добивается их заказов. Невозможно упорядочить по временным периодам внезапные увлечения Уорхола различными сферами человеческой деятельности, которые всегда были непредсказуемы, а их причины – герметически закрыты от постороннего глаза. Например, идея Piss Paintings[442], воплощение которой вызвала настоящий скандал в 1978 году, родилась в 1962-м под названием экспериментального искусства. Во время эксперимента холсты будущих картин сначала поливали мочой, затем клали на уличные тротуары, чтобы на них сохранились отпечатки ног прохожих. Правда, такие эксперименты не получили своего продолжения.

Заметим, что незадолго до этого Ив Кляйн совершил поездку из Ниццы до Парижа в автомобиле-кабриолете, подняв кверху кусок белоснежной ткани, держа его против ветра так, чтобы поймать и зафиксировать на нем хоть немного субстанции, растворенной в воздухе Лазурного побережья, которая окружает высшее общество…

Уорхол к тому времени уже создал серию изображений Джоконды (под названием «Тридцать лучше, чем одна»), и это случилось до приезда, в феврале 1963 года, знаменитого шедевра в МоМА. В паре с Малангой он впервые вывернул наизнанку смысл коллекционирования, разместив репродукции вертикально и горизонтально, но не всегда ровно, иногда одно изображение «наезжало» на другое. От этого приема Уорхол очень скоро отказался, но не навсегда, в конце своей жизни он снова к нему вернулся и развил более широко.

Герард Маланга, не присваивая авторство этой идеи, однажды дал мне понять, что в создании этой работы он не был просто пешкой, послушным исполнителем. Вполне возможно.

Также возможно, что именно он обнаружил в каком-то иллюстрированном учебном пособии, среди рисунков коров, ту самую знаменитую корову, чье изображение Уорхол запечатлел на обоях, которыми он оклеил стены галереи Кастелли на своей выставке. Вполне вероятно, что стробоскопический эффект, дробивший движение на некоторых диптихах и триптихах с изображением Элвиса, тоже был подсмотрен им в фотоальбоме Сесила Битона.

Совершенно очевидно, что Маланга в довольно скором времени перешагнул рамки скромного помощника известного художника. Он был юношей умным, предприимчивым и амбициозным. Уорхол всегда характеризовал Малангу как романтика мечтателя, однако его романтизм был по американскому рецепту – он замешан на бешеной энергии и энтузиазме.

Для Уорхола тот период был одним из самых удачливых. Их встреча оказалась подарком судьбы. Каждый без передышки подталкивал другого, если «пробуждение» затягивалось, они знали, как расшевелить друг друга, как высечь ту искру, которая зовется озарением.

В то же время расхождения во мнениях между ними существовали всегда, Уорхол как-то услышал, что в телефонном разговоре с Чарльзом Генри Фордом Маланга говорил, что он боялся Энди, и добавил почти шепотом: «Откровенно говоря, мне кажется, что он вот-вот набросится на меня».

Но страх быстро рассеялся. Красавчик Герард даже закрепил свои позиции, постепенно превратившись из ассистента в подобие секретаря, в человека, который заправлял всеми делами, умел быть незаменимым и очень ревниво относился к любому желавшему приблизиться к Энди, видя в этом угрозу своему положению. Кроме того, по словам одного постоянного обитателя «Фабрики», процитированным Джин Стейн в книге об Эди Седжвик: «Как звезде порно ему не было цены, он с готовностью шел в любых направлениях».

Как перед камерой, так и по другую ее сторону, он сам стал темой фильма The Gerard Malanga Stoty (1966), его звездой, главным героем, помощником и режиссера, и оператора, отбирая актеров на главные и второстепенные роли. В эти несколько лет, пока Уорхол заявлял о себе в мире кино, Маланга охотно шел на любые рискованные эксперименты, демонстрируя фантазию, изобретательность и в живописи, и в скульптуре, пока не передал в 1968 году все свои полномочия и обязанности Полу Моррисси. После этого Маланга еще помогал, делился идеями, вмешивался в творческий процесс, даже возглавлял его, правда, все реже и реже.

В первую очередь, нужна особая атмосфера. Уорхол был очень чувствительным к этому.

Уорхол в моде

В Нью-Йорке наступило исключительно благоприятное время для независимого кино, и в первую очередь для кино «экспериментального» или, как его еще называют, андеграундного. Оно было на волне. Оно было насмешливым, свободным. Оно создавало впечатление, что зритель находится в центре вихря, унесшего систему ценностей и условностей.

Дело в том, что такое кино несло сильный заряд эротики, часто с гомосексуальным уклоном. Оно делало гораздо больше, чем примиряло общество с сексуальной свободой, чье время пришло: у этого кино был манящий привкус запретного, заразительная энергия разрушения. Оно рассказывало о современных реалиях, но способами, абсолютно противоположными кинематографу Голливуда. Оно откровенно показывало явления, уже глубоко проникшие в современную жизнь, поступки и привычки, которых раньше стыдились и тщательно скрывали, над чем теперь смеялись.

Начало 1960-х годов ознаменовалось небывалой активностью в производстве, довольно беспорядочном и порой выходящем за все пределы любых условностей. Подобные фильмы создавались, например, на Film-Maker’s Cinematheque, расположенной на 27-й улице Gramercy Arts Theater, но в первую очередь на Film-Maker’s Cooperative, 414-я Южная Парк-авеню.

В Film-Maker’s Cooperative каждый вечер импровизировали с необычными проектами. Там не показывали, в общепринятом смысле этого слова, фильмы, но демонстрировали непрерывно набор отснятых кинолент, прибывавших к ним из различных кинолабораторий. Разумеется, эти проекты привлекали туда кинематографическую публику, знатоков кино и просто любопытных, не входящих в ограниченный круг друзей кинорежиссеров. Уорхол в скором времени стал постоянным зрителем этих сеансов. Йонас Мекас, который возглавлял и руководил Кооперативом, рассказывал, что в начале 1963 года кто-то ему сообщил, что «Энди Уорхол, вероятно, в скором времени сам будет снимать кино. Он бывает у нас каждый вечер, не пропустил ни одного фильма, я совершенно уверен, что он снимет что-нибудь сам».

В самом деле, на протяжении целого года Уорхол посещал все залы альтернативного кино, где не скупились на показ экспериментальных съемок. Он посмотрел фильмы Кеннета Энгера[443] «Восход Скорпиона», Рона Райса[444] «Царица Савская встречает атомного мужчину» и разные ленты Стэна Брэкиджа[445] – от простого «домашнего кино» до исступленного гомосексуального фильма.

Большинство этих режиссеров не признавали термина «андеграундное кино» по отношению к своему творчеству. Йонас Мекас писал: «Не стоит говорить, что мы находимся “под землей” (underground). В действительности мы гораздо ближе к солнцу, но видим его свет через грусть и черноту нашей жизни, а радость, любовь и красоту – сквозь подземный мрак слабости и ничтожества человеческой природы».

Уорхол высказался менее лирично: «Не представляю, как я могу быть андеграундным существом, если я всегда стремился к тому, чтобы меня замечали».

Наиболее сильное потрясение Уорхол испытал, посмотрев фильм «Пламенеющие создания» – одну из самых выдающихся и скандальных кинолент андеграунда того времени. Анри Ланглуа[446] устроил в своей «Французской синематике» ночной показ этой ленты, оставляющей впечатление что-то вроде исступленного лирическо-сексуального наваждения. В кадре друг за дружкой мелькают лица трансвеститов с явственными признаками душевного помешательства, это представление героев фильма сменяется навязчивым показом, крупным планом, дряблых мужских половых органов и женской груди. Это непристойное действие происходит под декламацию мрачно-эротических стихов и завершается безумной оргией, которую обрывает неминуемое землетрясение. Весь фильм снят прыгающей и дрожащей камерой, оператор выстраивал кадры как придется, «обрезав» головы действующим лицам, но включив в окончательный вариант передержанные планы, которые любой нормальный кинооператор непременно удалил бы.

Насколько камера Джека Смита[447] была в такой же степени подвижна и раскалена запечатлеваемым действием, настолько камера Уорхола статично неподвижна и холодно отсутствующая. Но Уорхола восхитила сумасшедшая свобода этого «пламенеющего» изобретателя. Ему он обязан всем, за исключением, разумеется, собственного гения.

Впрочем, Уорхол с готовностью и чистосердечно признавался в своих заимствованиях у Джека Смита: он перенял его манеру снимать людей, находящихся рядом, нисколько не смущаясь тем, что они занимаются своими делами; его манеру держать актеров в кадре до полного пресыщения ими; его прием, который он опробовал в одном из своих первых фильмов Kiss, – использование начальных ракордов каждой бобины с трехминутной кинопленкой, на чем был снят весь фильм.

Уорхол встретился с Джеком Смитом в Олд-Лайм, в Коннектикуте, где летом 1963 года режиссер снимал фильм «Нормальная любовь». Художник Уинн Чемберлен[448] снял у владелицы художественной галереи Элеоноры Уорд гостевой дом, расположенный неподалеку от ее собственного жилья, в обширном частном поместье. В этом доме Чемберлен в атмосфере, далеко выходящей за рамки «богемной» и абсолютно разнузданной, принимал огромное количество народа. Об одном эпизоде рассказал сам Уорхол. Однажды Элеонора Уорд, «дошедшая до предела» от выходок своих постояльцев, решившая хоть немного их утихомирить, столкнулась нос к носу с Тейлором Мидом, поэтом и бродягой, а если подвернется случай, то и актером. Он выглядел всегда эксцентрично, а в тот раз предстал в облике трансвестита, который небрежно-свысока ей сообщил: «Я – Элеонора Уорд. А вы кто такая?».

В 1964 году Джек Смит сыграл главную роль в фильме Уорхола «Дракула», где, по общему мнению, явственно ощущалось его влияние. Свою картину «Нормальная любовь» он снимал в атмосфере непрекращавшегося праздника, а такое настроение по духу очень близко Уорхолу. Энди настолько был захвачен этим весельем, что сам купил камеру Bolex и принялся снимать Джека Смита, который работал над фильмом. Получившийся трехминутный цветной фильм в одну бобину он назвал «документальным». В марте 1964 года полиция изъяла у владельца оригинал пленки, равно как и единственный экземпляр фильма Жана Жене[449] «Песнь любви» за порнографическое содержание.

Общеизвестно, что Уорхол всегда восхищался Голливудом и вопреки очевидным фактам никогда не оставлял надежды там поработать. С другой стороны, он понимал, что в гуще жизни, в происходящем «прямо здесь и сейчас» можно обнаружить гораздо больше новизны, чем во всем том арсенале, который предлагает «фабрика грез».

К Джеку Смиту Уорхол приходил часто. Там была фантасмагорическая обстановка, где смешивались рабочие будни и праздник, где никто никогда (или почти никогда) не спал из-за употребления амфетаминов, съемки фильмов продолжались пусть медленно, зато в атмосфере постоянного творческого накала. Джек Смит был перфекционистом.

Уорхол также спал очень мало, и это благодаря «обер-толу». Но он утверждал, что этот препарат ему необходим только затем, чтобы подавлять чувство голода (якобы он однажды увидел в каком-то журнале свою фотографию, на которой показался себе слишком толстым) и держать свой вес в пределах, рекомендованных врачом. До конца жизни Уорхол очень сдержанно и осторожно говорил о любых наркотиках, как тяжелых, так и легких, причисляя себя в своем «Дневнике» к «поклонникам» валиума… Амфетамин вовсе не безобиден. Этот препарат, запрещенный во Франции, вслед за эйфорией вызывает депрессию и бессонницу в тяжелых формах. Уорхол признавался: «С 1964 по 1967 год я спал по ночам не боле двух или трех часов». И добавил, что в те годы он видел много людей, которые вообще не спали, а далее следовала такая реплика: «Я уже перешел в девятую ночь (без сна), гениально! Сон не только не в моде, он перешел в разряд “пережитков”»…

«Это лето, – пишет Уорхол, – прелюдия всем безумствам, которым суждено скоро появиться». В то лето произошло другое событие. Солидный Джон Джорно, с выразительными чертами смуглого лица, сыграл роль спускового крючка. Джон Джорно вопреки всему окружению обожал поспать, он засыпал легко и на чудовищно большой (по тем меркам) срок. По его словам, он запросто мог проспать двенадцать часов. Он – биржевой маклер с Уолл-стрит, в среде авангардистов стал известен в конце 1960-х годов как поэт, читавший свои произведения любому позвонившему на заранее оговоренный телефонный номер.

Сами протагонисты, как обычно, жили в другом измерении. Джон Джорно утверждал, что он вместе с Уорхолом просмотрел много андеграундных фильмов, вместе дважды в неделю ходили в кино на Бликер-стрит, в Gramercy Arts Theater, и в последнюю неделю перед отъездом в Олд-Лайм (а вовсе не под впечатлением от процесса съемки фильма Джеком Смитом) Уорхол купил свою первую 16-миллиметровую камеру Bolex. «Так как он не умел ею пользоваться, – рассказывал Джорно, – он задавал наивные вопросы: “А как отрегулировать объектив?” – всем знакомым-киношникам или вообще первому попавшемуся на пути». Уорхол обожал прикидываться наивным простачком, но когда он действительно чего-то не знал или не умел, то игра «в неумеху» увлекала его настолько, что он забывал обо всех разумных пределах.

То лето в Коннектикуте выдалось очень жарким, по крайней мере, с этим согласились оба, а Уорхол еще и добавил: «С полчищами комаров повсюду». «Как-то раз я отчаянно напился, – продолжил свой рассказ Джон Джорно. – Едва моя голова коснулась подушки, как я заснул буквально мертвым сном. Еще не взошло солнце, когда я проснулся, потому что захотел в туалет. В утренних сумерках я увидел Энди, который лежал на кровати рядом со мной, подперев одной рукой голову, и внимательно смотрел на меня, спящего. “Энди, ты что делаешь?” – хрипло спросил я его. “Джи, ты так здорово спишь, я всю ночь смотрел, как ты спишь”. Через какое-то время я снова заснул, и каждый раз, приоткрывая один глаз, я убеждался, что он, по-прежнему неподвижный, в абсолютной тишине, продолжает смотреть на меня. Когда я, наконец, поднялся с кровати, Энди пересел в кресло к окну, за которым уже окончательно рассвело. “Я наблюдал за тобой”, – сказал он. Я сходил в туалет, снова лег и снова уснул. Через мгновение Энди в очередной раз улегся рядом и, положив голову на подушку, потому что его самого стало клонить ко сну, опять принялся смотреть на меня. Так время докатилось до половины двенадцатого дня. Стало очень жарко. Я страшно хотел пить. “Зачем ты меня разглядываешь?” – спросил я его. “Не твое дело”, – усмехнулся он. Когда я проснулся, было уже далеко за полдень. Энди в комнате не было. Целых восемь часов подряд он смотрел, как я сплю».

В поезде, возвращаясь с Марисоль в Нью-Йорк, Уор-хол поинтересовался у Джона Джорно:

– Я хочу снять фильм, не хотел бы ты сыграть в нем главную роль?

– Разумеется, хочу, – ответил Джон Джорно. – Что мне надо будет делать?

– Спать, – ответил Уорхол.

– Хорошо, согласен. Я буду сниматься, я хочу стать звездой. Как Мэрилин Монро! – воскликнул немного обескураженный Джорно.

– О, Джон! – засмеялся Уорхол.

Съемка началась в июле, и скорее всего именно с этого момента, а не тогда, как первоначально утверждал Джорно. Они вместе приступили к съемкам фильмов, чтобы завоевывать признание в среде кинематографистов. В тот день, где-то около одного или двух часов ночи, они зашли в квартиру Уорхола забрать камеру, штатив и осветительные лампы, после чего направились к Джону, на 74-ю Восточную улицу. Там Джорно, выпив последний за этот день стакан виски, стал раздеваться. Уорхол тем временем установил освещение, штатив, закрепил на нем камеру. «Уже через несколько минут я, растянувшись на кровати, спал, – рассказывал Джорно. – Когда я проснулся, Энди нигде не было, он ушел, оставив включенным свет. Весь пол был усыпан обрывками кинопленки и пустыми коробками из-под нее». Шестнадцатимиллиметровая камера Bolex – это очень старая модель, пленку в ней нужно менять каждые три минуты, а каждые двадцать секунд прокручивать рукоятку, обеспечивая ее движение. Когда Уорхол стал просматривать отснятый фрагмент фильма, он заметил, что каждые двадцать секунд происходит разрыв в действии, кадры «перепрыгивают» с одного на другой. Две недели съемок пошли насмарку!

Тогда кто-то сообщил ему о существовании недавно изобретенного устройства, которое прикрепляется к камере и обеспечивает автоматическую прокрутку заряженной киноленты в течение трех минут. Джон и Энди начали все снова. «Энди снимал в одиночку, три часа не прерываясь, до пяти утра, – рассказывал Джон Джорно, – на все у него ушел целый месяц. Он истратил сотни бобин. Когда он просмотрел, что получилось в итоге, то сказал: “Как здорово!», а через мгновение добавил: «Как это у меня получилось сделать из всего этого фильм?”».

Уорхол снимал лицо, торс, бедра Джона Джорно, в фас, в профиль, сильно приближая камеру к его половым органам, целомудренно прикрытым одеялом, к ягодицам, иногда обнажающимся, когда Джон ворочался во сне. Вопреки общераспространенному мнению, в фильме был использован не один-единственный план. Квалифицированные специалисты насчитали их более шести. Это были фиксированные планы, несмотря на широко распространенное убеждение, что в этой работе Уорхол применил панорамную съемку с максимальным приближением к объекту. Эти фиксированные планы в течение всего фильма повторяются несколько раз.

Лицо, торс, ноги сняты действительно крупным планом и часто в технике укороченной перспективы, что немного напоминает прием итальянского художника Андреа Мантенья[450], как он изобразил тело умершего Иисуса Христа. В фильме Уорхола есть неожиданные и очень удачные ракурсы. Что касается освещения, то лампы были установлены продуманно, чтобы получить резкое, контрастное изображение, которое, повторяясь шестнадцать раз за одну секунду, приобретало еще бо́льшую четкость.

Особый подход к кадрированию общих и крупных планов, исключавший любой намек на «постельную сцену», не создавал акцента на физиологии живого человеческого тела и придал сюжету совершенно нереальный характер. В повторявшемся показе скульптурных очертаний частей тела спящего человека производили сильное впечатление его движения, ритмичное дыхание, которое постепенно остается единственным движением, минимальным и непрекращающимся, во всем фильме.

Крупный план – сорокапятиминутный показ живота. В мутном изображении какой-то живой субстанции с медленными, едва заметными колебаниями не сразу угадывается эта часть тела. Возможно, существует связь между началом фильма Уорхола и первыми завораживающими кадрами фильма Алена Рене[451] «Хиросима, любовь моя», где мы видим непостижимое, доведенное до абстракции сплетение двух тел, как символическое изображение хаоса, в который превратился мир после атомной бомбардировки. Этот фильм вышел в прокат в 1959 году, за четыре года до Sleep.

Sleep – наиболее «композиционный» и методично последовательный из всех фильмов Уорхола. В фильме придумано множество вариаций, однако они почти незаметны, так как «размываются» в медленности и растянутости снимаемых планов. Легкая и мягкая притягательность, которая придает неоспоримое «очарование» фильму, вполне способна заставить кого-то принести себя в жертву удовольствию, спорному, а потому – неповторимому, досмотреть фильм до конца. Именно – удовольствию. Sleep – фильм острый, на котором заскучают лишь сторонники «экшн»-кино, в нем нет никаких сюрпризов, он развивается логично-последовательно.

Sleep – фильм гипнотический, обладающий своеобразной поэзией, он передает восхищение, пережитое Уорхолом той ночью, когда он наблюдал за спящим Джоном Джорно. Настроение фильма перекликается с чувствами Кокто, когда он, удивленный и пораженный, рассматривал, как что-то неизвестное и загадочное, лицо Жана Маре, но по отношению к телу спящего человека такой восторг, конечно, производил странное впечатление.

Йонас Мекас говорил об Уорхоле, что тот вернул кино к его истокам, «сделал прививку омоложения и очищения» и призвал к авторитету братьев Люмьер. Он утверждал, что художник полностью разделял с ним доверие к зрителю, достаточно неискушенному и искреннему, чтобы быть в состоянии испытывать участие или волнение, видя изображение самых элементарных событий, из которых состоит жизнь.

С этим фильмом Уорхол получил официальное признание. Несмотря на то что Sleep был показан с большими предосторожностями, в отличие от большинства последующих, куда более свободных кинолент, именно в этом фильме Уорхол «порвал» со всеми «художественными» прикрасами.

Однако, как очень хорошо сказал Стивен Кох в своей книге «Уорхол, его мир и его фильмы»: «Если в этом фильме и было что-то гениальное, так это его сюжет – сон». Поскольку такой сюжет оставляет в стороне или совершенно исключает любое действие или движение, чтобы сконцентрироваться на вечном и неисчерпаемом – на времени. Времени человеческого существования. Времени кино. Времени осязаемого. Времени, наконец, видимого. Если его недостает, этого времени, Уорхол может его растянуть. Снимая на пленку двадцать четыре кадра в секунду, в фильме воспроизводились шестнадцать кадров в ту же единицу времени.

В самом деле, первые фильмы Уорхола, такие как Haircut[452], где на протяжении тридцати трех минут Билли Нейм стрижет волосы Джону Додду[453]; или Henry Geldzahler, в котором Генри Гельдцалер в течение полутора часов курит сигару; или Eat[454]: сорок пять минут Роберт Индиана ест грибы, – подчеркивают возможности кинематографа отображать временную протяженность, нежели действие или конкретные события.

Но никогда, за исключением, возможно, Empire, он не делал такой сильный акцент, как в фильме Sleep. Своей медленностью, своим минимализмом этот фильм выметает весь мусор из головы и возвращает остроту зрению. С первого же раза – удар-потрясение. С первой же попытки – шедевр. Фильм, который трансформирует само предназначение визуального опыта…

Разумеется, это не могло не вызвать некоторые волнения и противоречивые реакции. Рассказывают, что на втором показе Sleep в кинозале у Мекаса публика на протяжении всего сеанса вела себя довольно шумно: что-то обсуждала, о чем-то спорила, словно доказывая, что для того, чтобы увидеть этот фильм, совершенно не обязательно смотреть на экран. Именно на этот сеанс пришел Уорхол. Мекас усадил его на свое место в предпоследнем ряду, привязал его к стулу веревкой и ушел. В середине фильма Мекас решил взглянуть, там ли еще Уорхол. «Я обнаружил лишь одну веревку», – сообщил он.

Йонас Мекас, который, бесспорно, считается одним из лучших проводников по кинематографическому миру Уорхола, рассказывал еще одну историю. Она проливает весьма необычный свет на работу Уорхола, показывая, как незначительная техническая поправка может полностью изменить визуальное восприятие и насколько увлеченной, восприимчивой и чуткой к любым новшествам была в то время атмосфера вокруг кинематографа.

Однажды, в 1965 году, Стэн Брэкидж покинул свое уединенное жилище в Колорадо и пришел прямо к Йонасу Мекасу, в Нью-Йорк, в его Film-Maker’s Cooperation. Стэн Брэкидж – один из самых известных режиссеров экспериментального и короткометражного кино того времени, наряду с Джеком Смитом и Йонасом Мекасом. До его «глуши» докатились слухи об Уорхоле и фильме Sleep, и, появившись внезапно в зале для просмотра, он зычным голосом объявил: «Мое терпение лопнуло. Хочу сам посмотреть этот фильм и понять, почему вокруг него столько шума». Он поудобнее устроился в кресле и просмотрел несколько бобин. Добросовестно. Через какое-то время, разозлившись не на шутку, вскочил с места: «Мекасу и всем остальным следует знать, что я сию же минуту уезжаю из Нью-Йорка».

Мекас перебил его гневные выкрики:

– С какой скоростью ты запустил пленку для просмотра?

– Двадцать четыре кадра в секунду, – ответил Брэкидж.

– Очень прошу тебя, Стэн, – принялся его уговаривать Мекас, – уважь мою просьбу. Я знаю, что для этого нужно немалое усилие, но прошу тебя, просмотри еще раз фильм, но только теперь поставь скорость на шестнадцать кадров в секунду, потому что именно так его надо смотреть.

Брэкидж послушался. Мужественно приступил к повторному просмотру из уважения к Мекасу и из самолюбия.

«Когда много позже мы вернулись, – продолжал Мекас, – то застали его очень взволнованным, мерившим шагами зал и куда более словоохотливым. Он рассказал, что когда стал смотреть фильм с замедленной скоростью, то перед его глазами предстал абсолютно новый мир. Он открыл для себя художника, который занял эстетическую позицию, диаметрально противоположную его собственной. Он добился полной трансформации реальности посредством радикально нового взгляда на действительность, коренным образом отличавшегося от того, что Стэн предлагал в своих работах. Он произнес длинную речь на эту тему, так и продолжая стоять посреди зала. Никогда я не видел его до такой степени потрясенным эстетикой внутреннего мира другого художника, как в тот день, когда он посмотрел фильм Уорхола».

Sleep – это не тот ужасно скучный фильм, который никто не может досмотреть до конца, впрочем, его так никто до конца и не видел, потому что его продолжительность – десять часов, как сообщают многие обозреватели.

Sleep – это не «снотворное», как говорила Ультра Вай-олет, когда можно «заснуть стоя», как утверждали некоторые. Его близкие, друзья, завсегдатаи «Фабрики», актеры из его фильмов часто мечтали попасть в «настоящее» кино, пожалуй, не отдавали себе отчета в том, что в лентах Уорхола реальность изображена по-другому, более грубо, более натурально, более резко, чем в тех, преимущественно голливудских, фильмах, какие им казались верхом правдивости.

Именно в отношениях с ними Уорхол вел двойную игру: не платил им, обещал им славу прямо завтра, в крайнем случае – послезавтра, но все равно каждый хотел попасть в Голливуд, только в мечтах каждого Голливуд был разным. Мечта Уорхола – это Голливуд 1930-х годов, где на каждом шагу – звезды с тонкими изогнутыми бровями, а для актеров его фильмов, которых он называл «суперзвездами», Голливуд – это торжество правды. Быть звездами здесь, у Уорхола – это тщеславное притворство, игра в «понарошку», они это чувствовали и понимали. Несмотря ни на что, многие из них оставались рядом, случалось, говорили: «Это же так просто, снимать фильмы. Все кадры получаются удачными», возможно делая для себя вывод, что это занятие – сущий пустяк.

Генри Гельдцалер оставил следующий комментарий, что свидетельствует о совершенно ином понимании этого процесса: «Фильмы Энди Уорхола скрывали его искусство точно так же, как то делали его картины. Его восьмичасовой фильм Sleep выводил из себя людей нетерпеливых, или нервно-возбудимых, или тех, кто слишком озабочен адаптацией своего взгляда и мнения к восприятию размеренно текущего времени. Что может спровоцировать притупление внимания – это отсутствие каких-либо происшествий, неожиданных моментов, интриги и звука. Так же как в фортепианной пьесе “Кокетки” композитора Эрика Сати[455] мы можем заметить, что чем больше вещей исключается, тем больше получается сконцентрироваться на неоспоримо вечном, что осталось».

Фильм показывался в Gramercy Arts Theater в 1964 году, с 17 по 20 января, начало сеансов было в 8 часов вечера. Кинокритик из New York Post, Арчер Уинстон, как мне представляется, из желания познакомить читателей с забавным фактом, решил подвергнуть сомнению заявленную продолжительность фильма, отказывая ему в праве именоваться самым длинным за всю историю кино. Он утверждал, что фильм «Алчность» Эрика фон Штрогейма в оригинальной версии длился восемь с половиной часов. Также он отметил, что из ста двадцати мест зрительного зала занято было только шесть. Когда журналист пришел к началу сеанса на следующий день, то увидел, что в холле зрителей, рассуждающих о фильме, гораздо больше, нежели в самом зале, где этот фильм показывался.

Сколько дискуссий было об этом фильме! О нем говорили все, но мало кто его видел. Фильм так усердно восхваляли, что в июне состоялись его показы в Лос-Анджелесе, в Cinema Theater. На первый сеанс пришло пятьсот зрителей. Успех? Не совсем, поскольку на смену любопытству, как первой побудительной причине, пришли изумление и отторжение. Зал покашливал и нетерпеливо ерзал в креслах, пока в течение 45 минут на экране демонстрировался крупным планом голый живот спящего человека. Когда, наконец, появился второй план – лицо спящего Джона Джорно, то постепенно копившееся негодование выплеснулось наружу: кто-то подбежал к экрану и заорал прямо в ухо изображению: «Да проснись же ты, наконец!» Половина зрителей ушла из зала и направились к билетным кассам. Они требовали вернуть деньги за билеты.

Директор кинотеатра Майк Гетц так рассказывал о происшествии в письме Йонасу Мекасу: «19 часов 45 минут. Какой-то мужчина, увлекая меня к выходу, вполголоса сказал, что он не хочет устраивать сцен, но требует, чтобы ему вернули деньги. Я отказывался. Он настаивал:

– Покажите, что вы джентльмен.

– Послушайте, вы же знали наперед, что идете смотреть кино странное, необычное, рискованное, которое длится шесть часов, – отвечал я.

Я вернулся в холл. Он был полон людей. Мужчина с пунцовым лицом, очень импульсивный, выкрикнул, что дает мне тридцать секунд на возврат денег, иначе он войдет в зал и призовет всех на “суд Линча”.

– Мы соберемся все и линчуем тебя!

Когда истекли тридцать секунд, никто его не остановил. Он вошел в зал, встал перед экраном и завопил:

– Да, я иду с вами!

В конце концов я предложил подождать минуту. Марио Казетта попросил толпу позволить нам объясниться. Марио и меня оттеснили почти к самому выходу. Мы вспомнили о беспорядках, которые недавно произошли во время футбольного матча в Южной Америке. Людей переполняла ярость. Толпа была на волоске от приведения в действие своего желания все громить и крушить. Мужчина с пунцовым лицом выкрикнул мне:

– Так что вы намерены делать?

– Я дам вам билеты на другой фильм.

Более двухсот билетов были розданы желающим».

Показывать фильмы Уорхола в 1964 году, в Америке, было делом далеко не безопасным! Но это никак не повлияло на желание Уорхола продолжать снимать кино. Он снял Билли Нейма, делавшего стрижку Джону Додду. Кажется, существует другая версия этого фильма с третьим персонажем – молодым человеком в светлых джинсах и голым торсом, который в течение фильма полностью обнажается, прямо перед камерой. Энди снял, как ест грибы Роберт Индиана, один из редких артистов, с кем он поддерживал дружеские отношения. Фильмы без заглавных титров начинались то в почти кромешной темноте, то с передержанных кадров, что дало повод кинообозревателям отнести эти эффекты к профессиональным ошибкам. Названия фильмов были в высшей степени лаконичны и полностью соответствовали «действиям»: Haircut (Стрижка), Sleep (Сон), Kiss (Поцелуй), Eat (Еда), BlowJob (Минет), Empire (Империя), Taylor Mead’s Ass (Задница Тейлора Мида), Henry Geldzahler (Генри Гельдцалер).

Henry Geldzahler – это интересная попытка «создать портрет», который трансформировался в автопортрет. В самом деле, режиссер настолько слился со своим произведением, что практически исчез, оставив сюжет один на один перед объективом, дав свободу вести себя так, как ему хочется, но все время оставаясь в поле зрения камеры. «Сюжету» дают понять, что вести себя надо совершенно свободно, незажато. Он должен быть самим собой в ситуации, когда необходимо играть естественность.

Сидеть на одном месте в течение трех минут, глядя прямо в камеру, которая фиксирует ваши малейшие движения и жесты, – это еще куда ни шло. Так делал Билли Нейм в своих портретах, которые позже будет записывать на пленку у входа на «Фабрику». Но просидеть сто минут! В самом деле, этот промежуток времени – имеется в виду продолжительность фильма – делает все, он трансформирует это домашнее видео (съемка курящего друга) в произведение искусства. Этот временной интервал разоблачает все: что можно скрыть в трехминутном промежутке, невозможно спрятать в стоминутном.

Какова была реакция на такой сюжет? Генри Гельдцалер говорил о нем с юмором: в тот вечер Энди и Генри раздобыли «травку». Они немного покурили (это может быть косвенным доказательством, что Уорхол не принимал ни валиум, ни обетрол), как вдруг Энди поднялся и сказал Генри:

– Садись вот сюда, на диван, я буду тебя снимать.

– А что мне надо делать? – поинтересовался Гельдцалер. – Курить сигару?

– Да, садись и кури, – ответил Уорхол.

В то время Гельдцалер выкуривал до десяти сигар в день…

Уорхол установил камеру, вставил в нее кассету на сорок пять минут и включил «пуск». «Получив настолько исчерпывающие и мастерски преподнесенные указания, я в точности последовал им. Остался сидеть и курить», – говорил Гельдцалер.

Уорхол только один раз заглянул в видоискатель камеры: его вообще не было в мастерской.

«За время этой медитации в черно-белом цвете без каких бы то ни было интерпретаций с моей стороны, без режиссерских указаний, я почувствовал, что предоставлен сам себе и волен делать все, что мне вздумается, поэтому, через какое-то время, я все же сделал несколько движений, самых обычных, – продолжил рассказ Гельдцалер. – В довершение всего Энди где-то на середине первой бобины дал мне понять, что у него приготовлена вторая. Я потребовал, чтобы меня посвятили в настоящую интригу фильма: оказалось, единственное, что от меня требовалось, это курить вонючую сигару в течение целого часа».

Гельдцалер признался: «Я никогда так и не отважился посмотреть этот фильм в зале, рядом со зрителями, которые заплатили за просмотр деньги». Это любопытное свидетельство может натолкнуть на мысль о том, что Уорхол в своих поступках достиг вершины выбранного им поведенческого принципа, сформулированного следующим образом: «Меня не волнует чужое мнение». Безусловно, это давало основание его недоброжелателям для многочисленных нападок. К тому же в манерах Уорхола буквально все могло подвигнуть обличителей к действиям.

Теперь послушаем Герарда Малангу: «Никогда не снимая фильмы, Энди тем не менее знал, как добиться от людей, находившихся перед камерой, что ему было нужно. В данной ситуации он играл роль катализатора. Он никогда не проводил никаких репетиций, предпочитая снимать и резать. Для него это было священнодействие». Вот комментарий Тейлора Мида: «Камера для Энди была любимой игрушкой. Она поглощала его целиком, и было такое ощущение, будто за ней никого нет, поэтому вся наша стеснительность улетучивалась».

Кино, снятое Уорхолом, вряд ли кого-то развлечет, в нем нет ничего праздничного, что часто встречается в коммерческих фильмах. Уорхол предлагает каждому обратиться к самому себе. Его кино призывает зрителя обратить внимание на свое тело с точки зрения пространства, в котором оно движется, и времени, в котором оно существует. Что тело делает, каким образом ведет себя по отношению к другим – к сценаристу, актерам, операторам, а эта территория сплошь заполнена коварными ловушками, и придется воспользоваться всеми необходимыми приемами, чтобы извлечь на белый свет желаемую правду.

В любом случае, как говорил Йонас Мекас в своей романтичной и провокационной манере: «Артист всегда прав, даже когда он не прав». Правда – это его рабочий материал, и он остается неизменным. Задача артиста – сделать его живым и податливым, а для этого необходимо разглядеть в нем что-то новое, создать из него свою собственную форму, неожиданную и уникальную.

Во вторжении Уорхола в эту область искусства, скандальном и важном по своим последствиям, есть одна специфичная особенность исключительно кинематографического плана. Из-за нее все протесты, возмущения и скандалы: обычному зрителю нравится то, что он хорошо знает. Уорхол же в своих экспериментах доходил до границы терпения, а порой и пересекал ее, как в случае с Empire, «самом-пресамом статичном фильме за всю историю кино», снятом 25 июня 1964 года.

О нем говорили, что это – «почтовая открытка, снятая на кинопленку». На самом деле – нет. Это – кино, и ничего, кроме кино. Речь идет о неизменяемом в течение восьми часов крупном плане шпиля Empire State Building в летнюю ночь: с восьми вечера до восхода солнца. Съемка производилась с 44-го этажа (или с 41-го, по свидетельству некоторых очевидцев) жилого здания Time Life с использованием, в первый раз, камеры Auricon, к которой подходили кассеты длиною в 1200 футов, тогда как другие камеры могли работать только со 100-футовыми кассетами. Неоспоримое достоинство при съемке продолжительных фильмов. Но выбор упал на эту синхронную камеру в первую очередь потому, что она давала возможность записывать звук одновременно с изображением, поэтому Уорхол считал этот отснятый материал своим первым звуковым фильмом.

На деле, несмотря на то, что в съемке ему помогали Йонас Мекас, он выставлял кадр, поскольку обладал большим опытом обращения с такой камерой, и Джон Палмер, названный соавтором режиссера, не очень понятно, по какой причине, Уорхол сделал этот фильм самым беззвучным из всех немых фильмов.

Во время съемок разговоров было очень много. 30 июля 1964 года Village Voice опубликовал статью, где в пересказе Йонаса Мекаса были приведены реплики всех находившихся возле камеры. Среди них шутливое обращение Гельдцалера: «Вот сейчас самое время показать панораму»; замечания Уорхола: «Очень фаллический образ»; предложения Маланги, пытавшегося казаться серьезным: «Во время показа мы направим кинопроектор на стеклянный экран, чтобы зрители увидели фильм насквозь»… Но когда, желая быть оригинальным, Джон Палмер сказал: «Посмотрите на это действо. Это высочайшее наслаждение. Туристы фотографируют», Уорхол оторвался от камеры и небрежно спросил: «Генри, что ты хотел сказать этим словом – “действо”?» Бо́льшую глупость сказать было невозможно, поскольку вся задумка именно в этом. Если действие уничтожается, то вовсе не для того, чтобы оно возникло где-то в другом месте и в другой форме, даже в самом незначительном объеме. Если кто-то создает абстракцию, то делает это не для того, чтобы в его произведении искали какие-то случайные фигуры.

Ничего не происходит в течение восьми часов, но это пустяки. Зато мы видим, как наступает ночь и над городом разливается туман, как включаются прожекторы и освещают (до полуночи) тридцать последних этажей самого знаменитого нью-йоркского небоскреба, как загорается и гаснет в окнах свет, но сюжет, разумеется, заключен совсем в другом. Он в том, чтобы быть здесь и сейчас, в реальном изображении этой достопримечательности, на него обращают внимание все туристические буклеты, но описывают многословно, с нагромождением ненужных деталей, поэтому мешают увидеть это монументальное сооружение таким, каково оно на самом деле. Сюжет в том, чтобы освободить наш взгляд от всего, что ему мешает.

В первом ряду этих помех, от которых надо избавиться, стоит то самое «действо». Почти невыносимая длительность фильма в первую очередь выполняет следующую функцию: дает вам возможность смотреть, смотреть по-настоящему, как в обычной жизни мы почти никогда не делаем, а еще меньше – в вымышленной кинематографической действительности. Он учит воспринимать реальность такой, какова она есть, не прибегая к помощи действия, поскольку оно рассеивает внимание; не прибегая к помощи монтажа, поскольку он подразумевает интерпретацию и задает ритм. Естественную реальность, без драматизма, без разных обвинений и извинений, без уверток.

«Это очень длинно, не так ли», – говорит персонаж комикса Текса.

Эйвери… Нет, фильмы Уорхола совсем не длинные. Музыкальные сопровождения, правда, монотонны, но все же музыка к его фильмам, написанная Эриком Сати, Джоном Кейджем и Ла Монте Янгом, так же не бесконечна. Как и у фильма Sleep, продолжительность ленты Empire как раз является именно тем временным интервалом, в котором возможно достичь восприятия другой реальности, погрузившись в состояние либо полного отрешения, либо расслабляющего покачивания, либо острой сконцентрированности. Это позволит наконец увидеть эту реальность.

Как и в случае с фильмом Sleep, реакция зрителей на показе Empire оказалась бурной. В Нью-Йорке спустя десять минут от начала сеанса группа из тридцати человек покинула зрительный зал, ворвалась в холл, окружила кассу и угрожала не только «перерезать глотку» Йонасу Мекасу, но и стереть этот кинозал с лица земли, если им не будут возвращены деньги. «Это не кино! Там ничего не происходит!» – кричали разъяренные зрители.

Здесь нужно отметить, что Empire будет самым часто транслируемым фильмом на ночных шоу «Пластиковый взрыв неизбежен», причем его показ осуществлялся методом наложения на все что угодно: на другие фильмы, на проекции диапозитивов, на вспышки стробоскопов, на выступлениях группы Velvet Underground и даже на цветные фильтры. В этом заключена одна из постоянных особенностей Уорхола – сохранять целостность своего произведения настолько, насколько это необходимо для его узнавания. В первую очередь, это касается его кинематографических произведений, которые, впрочем, никогда не демонстрировались одинаково.

Эти фильмы имели примерно то же назначение, что обои с нарисованными коровами или портретами Мао Цзэдуна, на которые Уорхол помещал другие свои картины; или видео, постоянно «прокручиваемые» на дискотеках или в барах, как и музыку, какую Сати назвал «бесконечной».

Во время демонстрации фильма зрители могли свободно входить и выходить, посидеть немного, посмотреть на экран, пойти в туалет или в буфет – поесть мороженого, поскольку такая длительность фильма чрезвычайно действовала зрителям на нервы. На другом фильме и ведут себя иначе.

По этому поводу Уорхол, как обычно, иронизировал: «Мои первые фильмы, в которых я использовал неподвижные объекты, создавались, главным образом, для того, чтобы помочь людям лучше узнать себя… На просмотре моих фильмов можно делать много чего такого, что на других фильмах нельзя. Можно есть и пить, курить, кашлять и глазеть по сторонам, потом снова уставиться на экран и понять, что там все осталось по-прежнему».

Уорхол, в самом деле, первый «киношник», который допускал тот факт, что публика может не гореть желанием смотреть его фильм целиком, не упустив из него ни одной минуты. Он оказался единственным кинематографистом, кто всегда подчинялся цензуре, вместо того чтобы бороться с нею. Он просто останавливал фильм и приступал к новому, увеличивая скорость производства…

Уорхол никогда не был там, где его рассчитывали найти, где его ждали.

Вот другое, несколько раздраженное, его высказывание: «Что я пытался сделать в этих фильмах – это показать, как одни люди могут встретить других людей, что они могут сделать, что они могут сказать друг другу. Вся идея заключается в одном: показать двух знакомящихся людей». Репортеры и даже близкие знакомые после таких заявлений приходили в недоумение.

Давайте посмотрим, например, как интеллигентная Ультра Вайолет, которая была частой гостьей на «Фабрике» и снялась в фильме Уорхола I, a Man[456], вспоминала о просмотре на «Фабрике» фильма Blow Job в какое-то воскресенье, осенью 1964 года, до его публичной демонстрации. Об этом уже было объявлено Village Voice. По ее словам, этот фильм – один из наиболее отталкивающих, даже можно сказать – самый порочный. Она привела на просмотр нескольких своих близких друзей. Все устроились на большом диване, рядом с Ингрид Суперстар[457], Малангой, Уорхолом и Эриком Эмерсоном. О нем Ультра Вайолет написала, что он разгуливал по «Фабрике» с оголенными гениталиями, вымазанными золотой краской.

Между двумя стойками было натянуто белое покрывало. Именно на нем, а не на обычном экране, Уорхол предпочитал демонстрировать свои фильмы. На этом белом полотне появилась голова молодого мужчины с квадратным лицом, изображение персонажа обрезано по плечи и кадрировано в среднем плане. Мужчина стоит, прислонившись к кирпичной стене. По всей вероятности, он ждет начала действия, обещанного лаконичным названием фильма. В нижнем левом углу появляется плечо другого мужчины, одетого в черную кожаную куртку. По его движению можно предположить, что он опускается на колени. Затем камера придвигается ближе и показывает крупным планом ничего не выражающее лицо стоящего мужчины. Она остается в таком фиксированном положении все тридцать минут, пока длится минет, то есть те тридцать минут, которые длится весь фильм.

«Если бы мы пропустили начало, то ни за что не догадались бы, что происходит на экране. Зрители-мужчины зашевелились. Девушки старались сдерживать участившееся дыхание. Энди лениво жевал жвачку, ритмично почавкивая. Это и было единственным звуковым сопровождением фильма», – говорила Ультра Вайолет, в то же время задаваясь вопросом – вуайеризм? порнография? Невозможно разобраться. Не подлежит сомнению только то, что фильм производит невообразимо шокирующий эффект. Чего Энди хотел достичь? Хотел ли он просто показать ту подробность интимной жизни, которую обычно скрывают от глаз? Встал ли он таким образом на защиту гомосексуализма? Искал ли он случая в очередной раз шокировать общество? Или речь идет просто об еще одном документальном фильме? Не знаю почему, но я надеюсь найти ответы на эти вопросы. Ультра Вайолет говорила о гипнозе.

Лицо того, кому делают минет, почти неподвижно, а взгляд его охотнее устремляется к объективу камеры, превращая, таким образом, нас в любителей подглядывать в замочную скважину, нежели к тому, кто стоит перед ним на коленях, с ним он вообще никак не общается. Мужчина производит впечатление здорового, но отрешенного человека. В его манере держаться и полной индифферентности есть что-то анонимное.

Может быть, именно это интересует Уорхола? Или он хотел провести скандальный эксперимент? Ультра Вай-олет продолжила размышлять на эту тему: «Я не была ни за, ни против, не ужаснулась, не увлеклась, не осталась равнодушной, но и не пленилась. Отсутствие звукового сопровождения в этом фильме рождало пустоту. Мне безумно захотелось, чтобы какой-нибудь оглушительный взрыв поставил финальную точку в этой покорности, в этом действии, превращенном в такое же рутинное занятие, как стрижка волос или чистка зубов. Так же механически и обезличенно!»

– Сколько ты им заплатил? – спросил чей-то голос.

Уорхол не ответил.

– Да здесь нечего смотреть, – после некоторой паузы буркнул Ондин.

– У меня такое впечатление, что мы все подглядывали в щелку двери, – прошептала Ультра Вайолет.

– Это похоже на поддразнивание, – сказала Ингрид Суперстар. – Так называемые актеры находятся всего в метре от камеры.

Ультра Вайолет, которая записала эти комментарии о фильме, удивлялась: «Внешне я была агрессивна и оскорблена. Фильм меня сильно озадачил: мне хотелось встать, схватить камеру, перевернуть ее “вверх ногами” и посмотреть, что в ней происходит. Но я не могла этого сделать, и вот тогда пришло разочарование. Докручивались последние кадры пленки, изображение прыгало. Рядом со мною вовсю сопел и копошился Эрик. Он даже не скрывался: в конце фильма он приник ртом к гениталиям своего соседа – какого-то здорового парня. Эрик всегда готов ко всему. Он никогда не застегивает ни ширинку на джинсах, ни пуговицы на одежде».

После просмотра Ультра Вайолет спросила Уорхола:

– Энди, с какой целью ты снял этот фильм?

– Мне нравится, когда что-то накапливается-накапливается, а потом взрывается, – ответил он.

Кто-то спросил, где он нашел этих двоих, которые снялись в фильме. Он ответил, что сначала предлагал главную роль Чарльзу Райделлу[458], известному комедийному актеру, которому объяснил, что его задача просто сохранять неподвижность и невозмутимость, в то время как пятеро парней будут по очереди сосать его член до тех пор, пока не доведут его до оргазма.

Актер согласился, но в назначенное воскресенье, когда камера и пятеро других, необходимых действующих лиц уже были на съемочной площадке, Чарльз Райделл так и не появился. Когда Уорхол, спустя несколько дней отыскал его, тот удивился: «Я думал, что ты пошутил. Я ни за что не стал бы участвовать в таком деле». Тогда Уорхол просто уговорил на эту роль какого-то парня, который слонялся в тот день по «Фабрике».

Ультра Вайолет спросила Уорхола:

– Энди, а ты ходил в церковь до съемки?

– Разумеется.

– Зачем? Для чего тебе это нужно? Мы отводим взгляд от реального объекта и стараемся не замечать того самого порочного действия, которое является основным в этом фильме, – заметила Ультра Вайолет. Уорхол использует обман, пускается на всевозможные хитрости, лишь бы не «высказываться» напрямик. В этом его кайф. На мой взгляд, главную роль здесь сыграл обертол.

«Это гротеск, – говорила Ингрид Суперстар. – Кто досмотрел этот фильм до конца? Ожидания не оправдываются и ничего не происходит».

Ультра Вайолет продолжила расспрашивать Уорхола:

– Известно ли тебе, что Blow Job жутко нудный фильм?

– А мне нравятся нудные вещи, – парирует он.

По поводу фильма Sleep кто-то сказал: «Смотреть со стороны, как все изнывают от тоски, – зрелище довольно забавное».

«Нудность», «бесконечность» – главные определения, которыми мемуаристы-коментаторы снабжают описания фильмов Уорхола. Можно только удивляться, что на его кинокартины было составлено такое множество отзывов и комментариев. Главным образом, это работа его близких знакомых. Они находились рядом с Уорхолом, видели, что он делает, слышали, что он говорит, могли спросить его о чем угодно. Если это все, что они из этой возможности извлекли, то за нами остается право задуматься о многом, особенно о качестве собранных ими свидетельств и их надежности.

«Мы» находим письма Ван Гога к его брату Тео трогательными, восхищаемся его живописью и возмущаемся тем обхождением, которое художник видел от своих современников. Вот, эти «мы» смогли бы его заметить и воздать должное, доведись нам жить рядом с ним и видеться ежедневно?! Гоген не стал сопротивляться… Арто[459], восхитительный, сентиментальный, подлый, дышащий злобой, был невыносим. Уорхол, он кто – невинный, наивный, а также развратный тип, который блаженствует, если ему удается стравить людей между собой, вуайерист или фетишист, или садомазохист – по крайней мере, не очень понятно. Можно понять неприятие, ошибки в интерпретации, уколы в спину, резкие и обидные суждения от одних и от других, но не получается совместить все это и чудовищное воздействие на каждого, кто видел этот фильм.

С извращенной настойчивостью камера отказывается давать панорамный вид, остановившись на эпицентре действия, если так можно выразиться. Именно эта настойчивость придавала особую важность акту, который при других обстоятельствах был бы непристойной банальностью. Это хорошо было подмечено одним из зрителей, присутствовавших на том частном показе: «Разве так не лучше, чем смотреть на ноги мужика, которому сосут?» Две ноги во время минета? Тот, кто это сказал, не умеет смотреть. Пенис подвергается орально-генитальному контакту, он – смысловой центр всего фильма, но при этом остается за кадром. Это – отсутствие и ожидание. Это воображение.

Отметим также, что этот фильм снят на девять бобин и что места их последовательных соединений видны на экране целых три минуты.

Не могу оставить период немого кино Уорхола, он длился до начала 1965 года, если не считать фильма Harlot[460], снятого в 1964 году; фильма-наброска, наполненного мальчишеской проказливостью, которая характерна для фильмов Уорхола, – Taylor Mead’s Ass[461]. Эта киношутка была показана в сентябре 1964 года.

Хотя причины появления этого фильма хорошо известны, они стоят того, чтобы упомянуть их еще раз. 30 июля 1964 года Йонас Мекас, страстный защитник и пропагандист творчества Уорхола, очень эмоционально написал в Village Voice: «В минувшее воскресенье я стал участником исторического события – показа фильма Empire Энди Уорхола. Камера не сделала ни единого движения. Мой прогноз таков: Empire станет “основанием нации”, зарождением нового шика в кинематографе».

По своей натуре Мекас был склонен к сочинительству дифирамбов. Вообще-то, читатели принимали и любили его таким, каким он был. Ему «извиняли» выспренние похвалы в адрес Стэна Брэкиджа, Грегори Макропулоса[462], Рона Райса, Джорджа Лэндоу[463] или Мэри Менкен, но с Уорхолом это не прошло. Его статья об Empire спровоцировала у его читателей взрыв негодования. Один из этих многих – независимый кинорежиссер Питер Эмануэль Голдман – выговаривал редактору издания: «Я проглотил хвалебные слова о фильмах, снятых без камеры, восхищения фильмами, снятыми без объектива; умиления фильмами, снятыми без пленки; прославления всех фильмов, в которых не участвовала задница Тейлора Мида. Но его статья от 19 августа, где он захлебывается своими восторгами от Энди Уорхола, переходит все границы. Говорить о том, что Энди Уорхол самый революционный и самый оригинальный кинорежиссер – это значит в скором времени увидеть десятки фильмов, снятых в этой же манере. Я уже вижу газетные заголовки: “Скука гарантирована – четырнадцать часов перед пустым экраном!”, или такую зазывную рекламу: “Спешите рассмотреть в течение двенадцати часов ноготь пальца главного героя – абсолютная неподвижность камеры облегчит вам эту задачу!”».

Тейлор Мид немедленно отправил письмо, которое Village Voice опубликовал в своем выпуске от 3 сентября: «Энди Уорхол и я перерыли все шкафы и полки в доме Уорхола, но мы не нашли ни одного двухчасового фильма про задницу Тейлора Мида. Мы немедленно устраним это упущение, используя все имеющиеся в нашем распоряжении средства».

В самом деле через несколько дней Уорхол и Мид сняли на 16-миллиметровой пленке немой фильм Taylor Mead’s Ass. Он шел не два часа, а семьдесят минут, со скоростью воспроизведения 16 кадров в секунду. Камера оставалась неподвижной, нацеленной на злополучные ягодицы Тейлора Мида. Они выделывали всевозможные суетливые движения, что было одновременно и скучно, и ужасно смешно. Тейлор Мид – канатный танцор, комик особого жанра, он всегда застает зрителя врасплох, очень часто вызывает восхищение.

К чему здесь вспоминать этот фильм, более чем второстепенный, и этот рядовой для круга Уорхола эпизод? Это действительно имеет значение: в стремлении Уорхола снимать фильмы нет никакого тщеславия. Он выше этого. Он снимал так, как дышал, избавляя кино от эмоций, от своей значимости и всех условностей, но и не давая ему бо́льшей свободы, чем себе, и бо́льшей зависимости перед лицом настоящих или воображаемых технических трудностей. «Я снимаю по одному фильму в день», – небрежно заявлял он, развенчивая тем самым мифы на эту тему. Как об этом сказал Мекас, имея в виду Джека Смита: «Он наводит камеру не на сам предмет, а рядом. Вот это-то и поражает: совсем не думая о кино».

Уорхол разгромил кинематографическое правописание с его грамматическими правилами, игнорируя при этом монтаж (все его первые фильмы сняты, или производили впечатление снятых, в реальном времени), предпочитая фиксированный передний план, сокращая до минимума и даже более того «действие», растягивая до максимума время показа. Создавалось впечатление прямого прочтения реальности.

Поступая таким образом с киноматериалом, разве он не имел права поставить на поток копирование своих картин?

Уорхол – единственный поп-художник, который занялся кинематографом. Поскольку он был самым известным поп-художником и одним из самых известных личностей в дизайнерском мире, получившим огромное количество престижных премий, то очень быстро он стал одним из самых известных режиссеров экспериментального кино на нью-йоркской сцене. 7 декабря 1964 года – прошел уже год, как он снимал фильмы – Уорхол получил главную Grand Prix независимого кинематографа, присуждаемую иллюстрированным журналом Film Culture Йонаса Мекаса. Красивое завершение немого периода.

Уорхол открывает звук в кино, но звук в кино – это больше, чем технический прогресс. Этот элемент целиком и полностью трансформирует манеру съемки у каждого режиссера. Недостаточно просто поменять камеру Bolex на камеру Auricon и полагать, что все устроится наилучшим образом. Звуковое кино больше не допускает (в принципе) отдачу распоряжений актерам в момент съемки: вокруг съемочной площадки должна быть полная тишина. Что касается техники, то ее вес становится весьма и весьма ощутимым.

Возможно, в этом кроется причина, почему Уорхол, который уже некоторое время бродил вокруг да около звука, так и не решался взяться за него. Разве Harlot не свидетельствует об этих колебаниях? Можно подумать и так. Вместо того чтобы записывать прямой звук, Уорхол будет использовать звук за кадром. Осторожность? Возможно, но с результатом, далеко превосходящим ожидания – и такое боязливое отношение!

Уорхол познакомился с Рональдом Тавелом[464]. Тот в течение почти двух лет будет сценаристом всех его фильмов. Во время литературных «посиделок», где Тавел читал один из своих романов, Уорхол пришел в восторг от тембра его голоса и пригласил писателя как-нибудь зайти на «Фабрику».

«Литературные достоинства моего произведения его абсолютно не интересовали, – откровенно свидетельствует Тавел. – В качестве приглашенного “сценариста” я поинтересовался у Уорхола, есть ли у него на примете истории и какого жанра интриги он хотел бы взять за сюжетную основу. “Никаких историй, никаких интриг, просто обычные события”, – ответил он. И это было самое точное указание из тех, что я когда-либо от него получал»… И самое емкое. Оно полностью определило ту стилистику кинофильмов, которые с тех пор начали снимать на «Фабрике».

Фильм Harlot (продолжительность семьдесят минут), названный так в честь Джин Харлоу[465], основан на контрапункте между образом и звуком. В образе травести снялся Рене Ривера, более известный под псевдонимом Марио Монтес (Мария Монтез была известной латиноамериканской актрисой того времени), который дебютировал в фильме Flamming Creatures. Облаченный в красивое платье и белый парик, он возлежал на канапе. Очень медленно снимая кожуру с банана, театральными жестами бросая ее куда-то за кадр, он ел этот банан, выделывая при этом всевозможные гримасы. Когда фрукт закончился, Герард Маланга подал ему второй такой же. После того как и этот был съеден, Марио Монтес из своей сумочки достал еще один. Рядом находился Кэрол Кошински с кошкой на коленях, а напротив – неподвижные Герард Маланга и Филип Фэган.

Все это время, без всякой связи с происходящим, закадровые голоса Рональда Тавела, Билли Нейма и Гарри Фейнлайта[466] перечисляли имена великих женщин-кинозвезд, которых Марио Монтес пародировал. Это пример китча в юморе, с намеками на гомосексуализм, напичканного разного рода клише и преувеличениями, что Уорхол обожал.

Когда у него брали интервью, он не раз «хвастался», что снимает один фильм за день или за неделю. «На самом деле – это неправда, – говорит Тавел, – на съемки одного фильма у нас уходило две недели, что было серьезным нюансом». Возможно, но, по его словам, переданным Стивеном Кохом, скорость всех подготовительных мероприятий, непосредственно съемка и распространение готовой продукции были просто сумасшедшими. «Вначале мы снимали где-то по два больших фильма продолжительностью в две бобины (семьдесят минут) в месяц. Уорхол сообщал мне, чего он хочет. Через два или три дня я приносил ему сценарий, а к концу недели фильм был готов. Еще через несколько дней его ”сбывали” с рук. Так что между моментом, когда Уорхол высказывал мне свои пожелания, и моментом, когда фильм попадал в кинозал, проходило не больше двух недель…»

Фильмы выходили с сумасшедшей скоростью и назывались в духе голливудских картин тридцатых годов: Ivy and John, Suicide (Суицид), The Life of Juanita Castro (Жизнь Хуаниты Кастро), Vinyl (Винил), Drunk (Пьяный), Horse (Лошадь), Poor Little Rich Girl (Бедная маленькая богатая девочка), Outer and Inner Place (Наружное и внутреннее место), Lupe, Kitchen (Кухня), Camp (Лагерь), Restaurant (Ресторан), Beauty 2 (Красота), Hedy и так далее.

Задав такой безумный ритм своему кинопроизводству, весьма вероятно, что сам Уорхол не все время находился за камерой. Как еще совсем недавно он не всегда «потел» над экранами для шелкографии. По многочисленным свидетельствам, он просто следил за тем, чтобы все «эпизоды» в его фильмах протекали максимально естественно и чтобы камера работала. Он не утруждал себя ни руководством актерами – он часто поручал это Тавелу или вообще предоставлял артистов самим себе, ни непосредственным управлением камерой, в большинстве случаев доверяя это Бадди Виршафтеру. Исключение составил фильм Hedy, который Уорхол снял сам – от начала до конца.

В середине 1960-х годов Уорхол познакомился с Хеди Ламарр[467], звездой фильма Extase[468], «самой красивой женщиной в мире» и к тому же клептоманкой. Роль Хеди сыграл Марио Монтес, бессменный исполнитель пародий на «звездных» женщин. «Уорхол сам стоял за камерой, – вспоминал Тавел, – поэтому это был лучший фильм, который мы сделали вместе. В конце концов он взял всё в свои руки, все чувствовали его взгляд через объектив камеры. Это был второй фильм, где камера перемещалась. Вначале я негодовал, не узнавал ничего из того сценария, что написал: двигавшаяся камера все задевала и толкала, но кончилось тем, что я почти визжал от восторга. Ничего подобного я никогда не видел. Чем динамичнее, драматичнее и невыносимее становилось действие, тем чаще отворачивалась камера от съемочной площадки, словно все это ей ужасно прискучило: вся история этой звезды с ее проблемами, клептоманией и всем остальным. Наконец, камера уставилась в потолок и принялась методично его обследовать. Я был изумлен. Это было совершенно по-новому. Восхитительно! И варварски по отношению к моему сценарию. Именно это я всегда говорю тем, кто спрашивает меня о том, почему никогда не говорят о фильмах Тавела, а только – о фильмах Уорхола. Я просто им советую посмотреть фильм Hedy».

Комментируя рассказ Тавела, Стивен Кох отметил, что использование такой «рассеянной» камеры характер исключительно для Уорхола. «Эта камера не хочет заострять свое внимание на зрелище, которое разворачивается перед ней… Эта камера напоминает нервного, возбужденного ребенка, который беспрестанно вертит головой по сторонам, рассматривает в комнате каждую мелочь вместо того, чтобы собраться и вглядеться пристально в то, что составляет главный предмет его любопытства… Камера не желает “обманываться” этим зрелищем. Ее блуждающая рассеянность – это, напротив, изощренный, пассивный прием, направленный на то, чтобы защитить собственную независимость».

Сохраняет ли свою рассеянность камера, снявшая Hedy, во время строго фиксированного положения при съемке фильма Sleep? В любом случае, она показывает богатство кинематографической фантазии Уорхола. Остается только удивляться, что такой тонкий человек, как Гельдцалер, однажды, в сильном раздражении уходя с «Фабрики», написал мелом на черной доске: «Энди Уорхол бросил живопись, но еще не научился снимать фильмы».

Не подлежит сомнению, что принцип «все надо попробовать», которым руководствовался Уорхол, принимая любые, самые неожиданные эксперименты, не беспокоясь по поводу профессиональных критериев, довольно сильно удивлял его окружение, а его самого – бесконечно волновал и раззадоривал.

Несомненно, его методы работы над картинами, мало соотносящиеся с христианством, мягко говоря, смущают. Скорее – шокируют.

С долей юмора Тавел также рассказывал об одной из своих главных обязанностей как сценариста – во время предварительной беседы с будущими актерами задуманного фильма раскрыть их потайные мысли, желания, особенности характера. Все это может вызвать гнев, смущение, любую другую реакцию у ничего не подозревающего человека, оказавшегося безоружным перед беспощадным объективом камеры. И в этом садизм Уорхола.

В фильме Beauty 2, в начале любовной сцены Чак Уэйн обращается к Эди с такими мрачными, глупыми и грубыми рассуждениями, что в конце концов они выводят несчастную девушку из себя, и она, вскочив с места, в ярости прерывает сцену.

У Уорхола всегда любая актерская роль подразумевает двусмысленность и ведет или прерывает свою линию между реальностью и игрой. Это часть его съемочной техники, и она для многих мучительна. К тому же, и об этом стоит помнить, Уорхол приглашал прессу на съемки. Журналисты, жадные до скандалов, приводили с собой своих друзей, друзей их друзей и так далее. Мысль о том, что съемка фильма – это работа, требующая концентрации и внимания, для этого круга абсолютно чужда. В то время, когда шла съемка, то есть почти постоянно, создавалось впечатление, что на «Фабрике» идет грандиозный прием, причем все приглашенные не имеют с кино ничего общего, а явились сюда за удовольствиями иного рода.

По этой причине действие в Horse (1965), безусловно, не самом лучшем фильме Уорхола, развивается так неожиданно, так забавно, в нем так точно показаны взаимоотношения и способы сосуществования между ним самим, его «суперзвездами» и командой. Из-за этого стоит ненадолго остановиться на этом фильме. Этот псевдовестерн завуалированно показал гомосексуальные отношения, более или менее латентные, между ковбоями в тесном мужском мире.

В специализированном агентстве арендовали породистого жеребца, его не без труда подняли на грузовом лифте на нужный этаж, где располагалась «Фабрика». Накачав транквилизаторами, чтобы он вел себя спокойно, поставили перед декорацией.

Первое препятствие: эта декорация была так мастерски исполнена, что почти не отличалась от натуры, и Уорхол, глядя в глазок камеры, клялся: «Уверяю вас, что получится настоящий голливудский вестерн». Но эта правдивость мешала ему, и он попросил оператора или того, кто выполнял эту функцию, приблизить камеру как можно ближе к объекту, чтобы он мог видеть изображение в мельчайших подробностях, чтобы немного разрушить это совершенство…

С другой стороны, от актеров не требовалась точность в костюмах, они должны были просто быть в «стиле вестерн», но они разоделись ковбоями с ног до головы. Костюмы были такими превосходными, что после внимательного рассмотрения (правда, чаще всего на экране можно видеть актеров в одних трусах, зато перепоясанных портупеями, с револьверами в руках, чем в одежде) Тавел придумал способ избежать шаблона, по которому обычно снимались такие фильмы. Он спрятал сценарий от актеров, закинув папку на высокий шкаф, и давал им инструкции по мере развития действия, ничего не объясняя, поэтому актеры, не зная ни что им делать, ни что им говорить, не владея ситуацией, жутко злились.

Когда Тавел написал на большом листе очередное задание: «Выполните все подход к коню с сексуальными намерениями», они все вскочили и так стремительно кинулись к несчастному животному, что жеребец в испуге шарахнулся от них и здорово съездил Тоша по физиономии, но тот вытерпел боль и продолжил работу.

Не удовольствовавшись показом сексуальной направленности ковбоев, сценарист принялся за их расовые отношения. Поскольку Тош Карилло[469] был гавайцем и по внешности его можно было принять за мексиканца или метиса, Тавел написал на листе-плакате следующее задание для актеров – «Все нападают на Тоша». И вот, без всякого логически выстроенного перехода вся компания отскакивает от коня и наваливается на Тоша, на котором и вымещает все скопившееся напряжение от съемки. «Добренькие» Тавел и Маланга написали «Стоп» на очередном плакате, но, поскольку никто не обращал на это внимания, они были вынуждены вмешаться в свалку на съемочной площадке, пока усердные артисты не разорвали несчастного парня на кусочки. Вот как проходили съемки на «Фабрике», что не помешало Уорхолу создать несколько шедевров. Например, The Chelsea Girls.

Этот фильм, самый полемичный, собравший наибольшее количество абсолютно разных мнений, буквально всеми, единодушно признается за настоящее большое кино. Однако сложно рассуждать о нем, поскольку эта работа, в которой оказалось столько смыслов, граней, открытий, не поддается исследованию, с какой бы стороны к нему ни подступались. Этот фильм – одновременно раздробленная на части эпопея и роман-сага, вполне достойная занять место между Джойсом и Виктором Гюго. Одним словом – НЛО. Этот фильм ни на что не похож, он – удар молнии. Никогда ни одно произведение не было задумано с таким «припуском» на импровизацию, и в результате – ни одна копия этого фильма не идентична другой, а «оригинальной» версии фильма просто не существует.

Тем не менее попробуем, не нарушая структуры фильма, рассмотреть его в упрощенном варианте. The Chelsea Girls составлен из нескольких автономно отснятых кинопленок среднего метража, демонстрируемых попарно, параллельно одна другой либо с наложением одной на другую. Этот «кинокомплект» продолжительностью около четырех часов оставляет у нас ощущение непосредственного присутствия в одном из номеров нью-йоркского отеля «Челси», а из событий, происходящих на экране, мы понимаем, что этот отель на наших глазах трансформировался в микрокосмос общества.

В фильме все эпизоды показаны в режиме реального времени. Актеры-протагонисты (Ондин, Ингрид Суперстар, Нико, Бриджид Полк, Эрик Эмерсон, Эд Худ[470], Герард Маланга и другие) располагали определенным временем, ограниченным длиной кинопленки, а именно – тридцатью минутами. Даже если пленка заканчивалась на середине фразы, Уорхол оставлял все как есть. В течение отведенных тридцати минут каждый делал в кадре все, что он хочет.

В фильме нет никакой истории, просто ряд событий, показывающих какой-то эпизод из жизни каждого действующего лица, подчас бурный и нелицеприятный. Этой грубой действительности соответствует такая же «топорная» работа камеры, которая неумело, из рук вон плохо меняет фокусное расстояние, вращается вокруг своей оси, выхватывая и хаотично отображая на экран фрагменты каких-то живых тел. Коллизия образов и звука между двумя проецируемыми пленками еще больше укрепляет это впечатление, а между тем взгляд зрителя мечется в этом беспорядке, перескакивая с одной точки на другую.

Наркотики, секс, нарциссизм, паранойя, эксгибиционизм, безучастность, душок садизма наполняют этот раздираемый страстями мир. Мы видим крупным планом, как Нико подрезает себе челку, ее сына Ари, который зовет ее «мама», а она, свободно разговаривающая на семи языках, отвечает ему по-французски. Видим лесбиянку Мэри Вудроу, переругивающуюся с Сьюзан Боттомли. Мэри Менкен, в черной шляпе, исполняет роль сварливой матери, рядом Герард Маланга играет ее сына. Марио Монтес, в черном парике, длинных перчатках и мантии из органди, с густо накрашенными ресницами, наложенными на щеки румянами перламутрового оттенка, заявляет, что «она» – всего лишь домохозяйка.

Один из наиболее любопытных эпизодов представляет Эрик Эмерсон. Он стоит в середине цветного пятна, в ярких красно-белых лучах стробоскопической лампы, размахивает куском алюминиевой фольги, с нарциссическим восторгом смотрится в нее, как в зеркало, и поет бесконечный текст такого содержания: «Мой пот такой нежный… Я люблю вкус своего пота… Пот такой волнующий… У пота разный вкус, и он зависит от людей… Но вкус его всегда приятный. Я хотел бы быть капелькой пота, которую кто-нибудь слижет. Вот я теку по шее, и чей-то язык тянется ко мне, желая остановить мое скольжение… а потом я попадаю в тело другого, в самую его глубину, внутрь…» Перечисляя все это, он снимает рубашку, затем все остальное и наслаждается своей наготой: «Я доставляю удовольствие людям. Я знаю, как сделать их счастливыми… Я – человек, которого невозможно забыть…»

В это время на другой стороне экрана, в ослепительных лучах мерцающего света с психоделическими эффектами, появляется Эмерсон, занятый разговором с другими персонажами. Их диалога не слышно: звук почти убран, это сделано для того, чтобы подчеркнуть значение другого кадра.

Декорацией для следующей сцены служит сама «Фабрика», и этот эпизод – для всех самый памятный. В нем центральный персонаж – Ондин. Действие разворачивается в крайне наэлектризованной атмосфере. Мы наблюдаем, как Ондин снимает с себя пояс и, воспользовавшись им как жгутом, делает сам себе инъекцию метадрина, затем поворачивается к камере и спрашивает кого-то, может ли он начинать. ОК? И он начинает… Сначала объявляет, что он – Папа Римский, но он не может выполнять его функции, поскольку его пока не избрали. Вот его монолог: «Я буду с вами разговаривать от лица Папы, но не в качестве Папы, а в качестве человека. Хорошо? Ладно, полагаю, что вы хотите знать, чьим папой я являюсь… Господи, их почти всех уже нет в живых! Моя паства – это педики, трансвеститы, воры, убийцы, отбросы общества…»

После этой речи на экране с левой стороны появляется девушка с челкой, очень скромного вида. Она пришла исповедаться. Сцена начинается «мягко»: Папа-Ондин спрашивает, что ее беспокоит, убеждает ее не смущаться, делает короткое отступление на тему парфюмерии, затем возвращается к исповеди. Героиня – девушка не очень сообразительная и наверняка не привыкшая к словесным турнирам, постоянно вспыхивавшим на «Фабрике», считает неправомерным узурпирование Папой-Ондином духовной власти и сообщает, что в данных обстоятельствах она не решается приступить к исповеди. До этого момента все было нормально.

– Дитя мое, ты можешь рассказать мне все, – шепчет Папа-Ондин. – Но почему ты не хочешь исповедаться?

– Я не могу исповедаться, потому что ты – фальшивка. Я, например, не прикидываюсь кем-то другим и не заставляю всех в это поверить.

Папа-Ондин притворился, будто не расслышал, а может, и вправду ничего не слышал, поэтому он снова повторил свой вопрос и, на беду, получил в ответ, что он фальшивка. Тогда Папа-Ондин выплеснул ей прямо в лицо кока-колу из стакана, который все время разговора держал в руке.

– Я – фальшивка?

– Именно так, – упорствовала девушка.

Тогда пришедший в ярость Ондин совершенно забыл о взятой на себя миссии и дал ей пощечину.

– Ну ладно, я тебе покажу, несчастная. Это ты фальшивка. Фальшивка и свинья! Пусть Господь тебя прощает!

Следует второй удар по лицу, еще более сильный, чем первый.

– Мерзавка, фальшивка, сука. Вон отсюда!

Девушка наконец понимает, что происходит.

– Остановитесь, – дрожащим голосом говорит она. – Не трожьте меня!

Но Ондин, войдя в раж, продолжает осыпать ее оскорблениями и ударами:

– Сама фальшивка, гадина, свинья! Подлая! Мадемуазель фальшивка!

В панике девушка убежала, а Ондин бросал ей вдогонку:

– Как эта свинья осмелилась! Как она посмела прийти сюда и назвать меня фальшивкой! За кого она себя принимает? Вы видели это, нет, вы видели это!

Ондин продолжал орать в том же духе, не в состоянии успокоиться от нанесенного ему оскорбления:

– Ты не имеешь права. Ты врешь, ты издеваешься! Но твоя же собственная жизнь тебя погубит!

Наконец он сдался:

– Мне жаль, но я не могу продолжать.

Потом, начав понемногу успокаиваться, взял себя в руки и, поняв, что пленка на бобине еще не закончилась, начал импровизировать, выпустив следующий «перл»:

– Единственное, что я могу добавить – это может стать историческим документом…

Исторический документ! Уже!

Ощущение «суперзвездного» статуса, позиционирование себя как центра Вселенной настолько прочно укоренилось в сознании всех актеров, снимавшихся у Уорхола, что малейшее колебание вокруг их положения, самый незначительный инцидент производили бурю и разрастались до угрожающих размеров.

Так что же произошло? Было оскорбление? Да. Однако на протяжении всего фильма все действия сводились только к оскорблениям. Была ли насмешка? Да, но насмешка порой очень едкая и балансирующая, почти всегда на грани допустимого, поднималась здесь, на «Фабрике», до высот настоящего искусства… «Обычный» Ондин вряд ли настолько потерял бы самообладание, назови его кто-нибудь «фальшивкой». Нет, тут дело в другом, в его поведении кроются причины гораздо более тонкие.

Если протагонисты в фильмах Уорхола не всегда «хорошие» актеры в обычном понимании этого слова, зато они все соучастники заданной им темы и перед камерой ведут себя сплоченно: кто бы из них что ни делал, они все принимают участие в ритуальном действии. Та девушка, которая сначала иронизировала над актером, а потом кричала «не трогайте меня», следовательно, осталась вне игры. Именно это разозлило Ондина. Но когда он расположился рядом с Уорхолом, у входа, потому что выбыл из игры, лишившись партнерши, а значит, и роли, то принялся играть вуайериста. В этом происшествии на самом деле не так много иронии или агрессии, чем нарушения стиля жизни, определенного способа существования.

Санкции не заставили себя ждать! Завсегдатаи «Фабрики» производили впечатление людей, живущих по принципу «невмешательства», но все они, в большей или меньшей степени, соблюдали законы морали. Именно так – морали и нравственности, несмотря на наркотики, на сексуальную вседозволенность, на все нарочито выставляемые напоказ уродства и бравады… Напомним еще раз, что все эти люди были католиками с сознанием ответственности за грехи.

Премьера фильма, снятого за три летних месяца, состоялась уже 15 сентября 1966 года. Показ намеревались осуществить в соответствии с программой: Комната 732 – История Папы-Ондина; Комната 422 – История Герарда Маланги; Комната 946 – Комната Джорджа; Комната 116 – Ханой Ханна; Комната 202 – После полудня; Комната 632 – Джон; Комната 116 – Поездка; Комната 822 – Клозет. Дирекция отеля «Челси», получив предупреждение от полиции, запретила ссылаться в титрах на номера комнат.

Из всех снятых до этого на «Фабрике» фильмов The Chelsea Girls оказался единственным, имевшим настоящий коммерческий успех. В октябре фильм перестали демонстрировать в Film-Maker’s Cinematheque и перевели для показа в «настоящий» кинозал Regency, на пересечении 72-й улицы и Бродвея. Фильм, производство которого обошлось в 2000 долларов, принес своим создателям 150 000 долларов (а вовсе не 500 000 долларов, как говорила Ультра Вайолет, по цене билета в 500 долларов). Появились не слишком любезные комментарии New York Times: «Если господин Уорхол ставил перед собой цель доказать нам, что самое ужасное в грехе – это скука, то он ее достиг вполне»; отзыв в Time, где Уорхол назван «Сесиль Б. де Сад андеграундного кино».

Успех принес огромное количество разных предложений. Уорхол так рассказывал об этом в «ПОПизме»: он повсюду водил с собой компанию друзей, всегда был в окружении «свиты». «Везде, где бы мы ни появлялись, для нас устраивались прием за приемом».

Но распространение фильмы Уорхола получили только в среде почитателей авангарда. Увидеть их можно было только в определенных, специальных местах. Как сказал Роберт Розенблум, с его кино случилось то же самое, что и с его живописными картинами: Уорхол перешел к их массовому производству.

Роберт Розенблум вспоминал, что посмотрел фильм Моррисси «Дракула» в кинотеатре 3D, на Тайм-сквер… Когда впервые появились освещенные рекламные щиты «The Chelsea Girls Энди Уорхола», Пол Моррисси еще не возглавлял кинопроизводства на «Фабрике», однако его авторитет в этой области был довольно весо́м. До него Уорхол наметил в качестве перспективы другой путь, более коммерческий, беззастенчиво и банально порнографический. Говорили, что он действительно думал о Голливуде… Неужели это возможно?! Во всяком случае, направление он сменил. Среди его «суперзвезд» то и дело вспыхивали ссоры из-за денег. После The Chelsea Girls он заработал их достаточно. То было время Velvet Underground… Не очень успешный проект Silver Clouds, коммерческий провал и нарисованные обои… новое художественное ответвление. То было время благословенное или про́клятое время ЛСД, цветов, хиппи и психоделизма. То было время, когда из «Фабрики» навсегда ушла Эди…

Появление Эди

После месяцев беззаботного, бесшабашного счастья Эди строго осудила все, что делалось и происходило на «Фабрике». Она отреклась от Уорхола, от прежней себя самой. Боб Дилан и несколько других охотников крутились вокруг нее, уверяя, что из-за глупых и дурацких фильмов, в которых ее снял Уорхол, она стала посмешищем для всего Нью-Йорка. Чак Уэйн, в свою очередь не получивший того, чего хотел, считая себя первоклассным сценаристом, также подливал масла в огонь… Мечтала ли Эди, как и все на «Фабрике», сняться в «настоящем кино», относясь к своему участию в фильмах Уорхола как к делу несерьезному? Возможно, но если в душе ты презираешь свое дело, это не способствует ни успеху, ни удаче.

Эди появилась на «Фабрике» в начале 1965 года, то есть после всех немых кинофильмов, а ушла – в конце 1965 года, до съемки лучшего из звуковых фильмов Уорхола The Chelsea Girls… Звучит парадоксально, но в этот промежуток времени, меньше чем год, количество ролей, в которых она снялась, оказалось больше, чем у остальных актеров и «суперзвезд» Уорхола. С момента ее появления на «Фабрике» блистала только она. Ондин говорил: «Посмотрев два или три раза Vinyl, некоторые из нас начали понимать, что вместе с Эди “Фабрика” приобрела силу и власть, о которых раньше мы и подумать не могли». И что? А вот здесь – тайна.

Эди, у ног которой лежали репортеры и фотографы журнала Vogue, излучала невероятное обаяние и энергию. Все, что она переносила на экран, можно отнести к разряду чудес. Она никогда не переигрывала, не увлекалась второсортными или третьесортными приемами, не идеализировала себя, не пыталась казаться смешной, не приходила на съемку под наркотиком, не позволяла себе быть развязной и гневно бушевать, как Марио Монтес или Ондин. Но так же, как и они, Эди придумывала свою жизнь, в кино играла не роли, а саму себя – в мрачном свете баров и ночных клубов, испытывая такую же беспричинную тоску, что и Мэрилин или невероятная Джо-ан Кроуфорд[471]. Она отлично вписалась в эти представления или в этот театр, приводивший в восторг Уорхола.

Волнующая, разящая наповал, любующаяся сама собой королева ночных клубов и модных журналов, она повсюду разъезжала на лимузине, в накинутом на плечи леопардовом манто, превращала каждое посещение модного бутика в «актерский выход». Тем не менее Эди имела мало общего с этим миром, исполненным гротеска, простодушия и извращения. Если с ее стороны и велась какая-то игра, то это была игра в шик и завоевание все новых и новых поклонников с некоторой долей детской непосредственности.

«Бедная богатая девочка» повесила свою жизнь на тонкие ниточки двух или трех аксессуаров, создавших ее имидж: чулки в сеточку, белокурый парик, избыточный макияж и пронзительные радостные вскрики. Она любила нравиться и соблазнять, привлекать внимание. В своей неуравновешенности девушка, если можно так выразиться, чувствовала себя довольно уверенно.

Между нею и актерами в фильмах Hedy и Harlot, которые вызывали смех, удивление и отвращение, пролегала некая дистанция, но ей это не мешало, даже когда она, появляясь на экране с другими, явно выбивалась из всей компании. Она всегда покоряла всех. У этой молодой женщины была своя магия. В этом и состояла неоднозначность ее появления-вспышки на «Фабрике».

Vinyl – первый фильм, снятый с участием Эди. Подбор актеров для этой очень вольной интерпретации «Заводного апельсина» должен был быть исключительно мужской, но Уорхол в самый последний момент включил в состав исполнителей Эди. Ей досталась маленькая, второстепенная роль, но она мечтала о кино. В итоге – все смотрят только на нее. Сохранены все пропорции, как с Мэрилин Монро в фильме Джона Хьюстона[472] «Асфальтовые джунгли».

Хотя на первом и втором плане игрались садистские сцены, безмолвное присутствие Эди на экране сосредоточивало смысловую интригу фильма. Ее пассивное присутствие возвращало к нашему присутствию в зрительном зале и к нашему пассивному просмотру фильма, которое сродни вуайеризму.

Отсыл к Брехту? Да. Не надо забывать о его влиянии на Уорхола. В тот период, когда Брехт обратился к театру, он был одним из самых читаемых писателей во всем мире. Многие фильмы Уорхола носят отпечаток его творчества. В самом деле, как сказал Янн Бове[473]: «Всякий раз, когда возникает пристрастие, на поверхность обязательно выплывет какая-нибудь хитрость, изобличающая обман». Эффективность взгляда со стороны бессмертна.

Тавел рассказывал, что Уорхол просил его ругаться крепкими выражениями, если тот заметит, что его энергия ослабевает. Здесь, как часто у него бывает, в просьбе заложена бомба: одобрение развязности и отвлекающий маневр. Вот на этом хрупком равновесии одного с другим, на тонкой связующей нити между двумя полюсами, художник выстраивал свою стратегию киносъемочного процесса. «Что касается намека Тавела на его систематическую работу по закладыванию бомб, то его надо понимать как проявление большого профессионализма».

Присутствие. Это требование касалось всех. В самом деле, перед камерой они уже не понимают: то ли они играют роли, то ли ведут свою обычную жизнь, то ли играют свою обычную жизнь.

В этом фильме Эди вырывается из порочного круга игры, который замыкается вокруг истины и искусственного представления истины. Она отмежевывается от того, что происходит вокруг нее. Молча. Словно она не здесь. Неподвижно. Томясь от скуки.

В фильме Beauty 2 есть странная сцена с тремя участниками, двое из них находятся в кадре – Эди и симпатичный, но невыразительный юноша Джино Персичио. Они сидят на кровати, пьют водку, курят, и хотя они полураздеты, кажется, вовсе не помышляют заняться чем-то другим. Единственно, что нарушает их покой, – голос невидимого в кадре Чака Уэйна, третьего персонажа из этой сцены, который провоцирует их перейти к действию и одновременно побаивается, что это произойдет. Он манипулирует или пытается манипулировать этими двумя персонажами, задавая Эди такие личные вопросы, что фильм очень круто сворачивает в сторону сведения счетов или становится похожим на пародию театра марионеток или на влюбленного и ревнивого Пигмалиона. Эди долго колеблется над выбором: игнорировать того, кто к ней обращается и раздражает, или же ответить ему, но так, чтобы Ингрид Суперстар сошла с ума. Эди постоянно подчиняет себе любую ситуацию, и если в конце она взрывается, то это совершенно нормально, так поступил бы любой, доведись ему доиграть до конца в этом фильме.

Эди часто играла свою собственную роль, впрочем, как почти все на «Фабрике», никогда не была «смешной», как Бриджид Берлин, которой порой изменяло чувство меры; как Тайгер Морс[474], игравшая школьниц; как Бэби Джейн Хольцер[475], эта пародировала очаровательных идиоток; как Марио Монтес, кто крутил бедрами и хлопал ресницами; как Тейлор Мид, чьи ягодицы считались такими выразительными; как Ондин со своими «папскими» словоизвержениями. Эди охотно участвовала во всем, но никогда не «переигрывала» свои роли на манер травести или женщин, более или менее похожих на них. Никогда не ослаблявшая самоконтроль, всегда светившаяся, Эди должна была расстаться с «Фабрикой». Разврат, мерзость, непристойные выходки – все скользило мимо, не касаясь ее. Она продолжала быть «приличной» девушкой, даже увязнув по самую макушку в наркотиках.

Poor Little Rich Girl – это семидесятиминутный фильм о жизни Эди. Посмотрев первую отснятую бобину (тридцать пять минут), где изображение почти сплошь было неясным и расплывчатым, можно ли утверждать, что этот фильм «превзошел все достижения реалистического кино и таких кинематографистов, как Ликок[476], Руш[477], Мэйслес[478], Райхенбах[479]? Так во всеуслышание вопрошал Йонас Мекас. И да, и нет. Да – на свой манер: в этом фильме Уорхол с неслыханной дерзостью и настойчивостью срывает покровы со всего. Мне кажется более важным напомнить фрагмент статьи одного кинокритика, где упоминался Чезаре Дзаваттини[480] и его мечта сделать фильм, показывающий два часа из жизни женщины – минута за минутой, и так целых два часа.

Здесь снова, как и при зарождении поп-арта, вспоминается Леже, чьи взгляды и устремления были чрезвычайно близки к творческим экспериментам Уорхола.

О Фернане Леже говорили, что он «мечтал снять фильм о двадцати четырех часах жизни какой-нибудь пары, не важно какой (…), чтобы ничего не упустить из происходящего: работа, молчание, интимная жизнь, любовь. Фильм был задуман жестким, не допускавшим никакого контроля. Полагаю, что большинство людей сбегут с такого фильма в паническом страхе, взывая о помощи».

Что это, веление эпохи или вечные поиски художников, одержимых идеями реализма? Герман Брох[481], автор трилогии «Лунатики», отмечал, что Джойс в «Улиссе», описывая восемнадцать часов из жизни Леопольда Блу-ма на тысяче с лишним страницах, должен был исписывать по семьдесят четыре страницы в час, а значит, более одной страницы в минуту, по одной строчке в секунду.

В кино в начале 1920-х годов прославился своей приверженностью к ультрареализму Эрих фон Штрогейм. Он снимал восьмичасовые фильмы, а продюсеры укорачивали их при помощи ножниц. Режиссер демонстрировал в них такую тягу к правде жизни, что требовал ее не только на съемочной площадке, добиваясь абсолютной точности реплик в казино Монте-Карло, в настоящих кафе и отелях, где разворачивалось действие, но также, как вспоминал сценарист Морис Лемэтр[482], правдивости телефонных звонков.

«Я всегда хотел сделать фильм, в котором был бы показан целиком один день из жизни Эди. Вообще-то, я хотел бы снять такие фильмы со многими людьми, – добавлял Уорхол. – Я никогда не был сторонником монтажа – выбирать отдельные сцены и кусочки времени, чтобы затем собрать их воедино, – это не по мне, потому что в итоге получается совершенно не то, что происходило на самом деле. Это не похоже на жизнь».

Какое действие разворачивается в Poor Little Rich Girl? Никакое. Эди слушает рок-музыку, наносит макияж, отвечает на телефонный звонок, не прерывая разговора с невидимым собеседником, одевается, ходит по комнате… Публика, которая ожидала чего-то вроде второго Empire, была разочарована…

Уорхол всегда играл на фрустрации. Не только или не столько из удовольствия: если он что-то показывал, то лишь для того, чтобы лучше спрятать. Вот как об этом говорит Янн Бове в каталоге «Энди Уорхол, кино», выпущенном Центром Помпиду в 1990 году: «Он пассивно расстраивал виды на будущее».

Эди, сиявшая, живая и умная, возможно, не была киноперсонажем, но она была личностью. Богатая наследница, обвинившая собственного отца в изнасиловании или попытке это совершить, когда она была ребенком, незадолго до смерти в двадцать восемь лет предложила одному из своих братьев стать ее любовником. Наркоманка, принимавшая героин, кокаин, ЛСД, без счета амфетамины, алкоголичка, она была той «бедной маленькой богатой девочкой», которую показал Уорхол в фильме с соответствующим названием. Оно родилось само собой, когда он, удивленный и завороженный невероятной красотой, богатством, сильнейшим энергетическим полем этой девушки с очаровательной улыбкой, часами слушал ее рассказы о детстве, похожем на пессимистичные и мрачные рассказы Диккенса.

Джин Стейн в книге «Эди» писала, что до пика расцвета ее молодости, пришедшегося на 1960-е годы, в той среде, куда Эди вошла как «дебютантка» – непредсказуемая, экспансивная, ослепительная даже в своем стремительном переходе из светской элиты в круг самых подозрительных и отвратительных типов, в котором она ничуть не утратила ни своей свежести, ни восторженного энтузиазма, – в том добропорядочном нью-йоркском обществе, довольно провинциальном, имелись свои законы поведения, пусть лицемерные, но обязательные к исполнению. По этим законам никто не мог обвинить жену в неверности даже перед лицом неопровержимых доказательств. То же самое относилось к гомосексуальным связям. Кто не соблюдал установленные законы, изгонялись из высшего общества.

К тому времени, когда Эди появилась в Нью-Йорке, прежний ее блеск понемногу начал тускнеть. Случалось, она опаздывала на званые ужины, удаляясь в туалет, делала себе уколы с наркотическими препаратами, надевала светящийся неоновым светом бюстгальтер, вела себя в высшей степени экстравагантно.

Свобода – это наркотик для всех и безудержный секс. Эди «сорвалась с цепи». Нельзя сказать, что это – точная формула ее поведения, но вектор ее движения – безусловно.

Дома, в холодильнике, она всегда держала ампулы с наркотическими инъекциями. В наркотическом угаре она мчалась в своем «мерседесе» по улицам города, залетая на тротуары, игнорируя красные сигналы светофоров, как и все остальное. Она была невыносима и в высшей степени соблазнительна.

Восхищают ее умение всегда и везде чувствовать себя в своей тарелке; ее легкость, с какой она арендовала шикарнейший лимузин – словно покупает пачку жвачки; удивляет упорство, с которым она отказывалась платить по счетам домовладельцам, за что ее люто ненавидели; королевские чаевые, которые она раздавала шоферам, за что ее обожали.

Чак Уэйн, резюмируя все сказанное об Эди, утверждал, что где бы она ни появлялась, все взгляды словно приклеивались к ней, она приковывала их к себе. «У нее была феноменальная жажда быть всегда в центре внимания, – говорил он. – Стоило Эди зайти куда-нибудь, как вслед за ней поднималась волна небывалой энергии, затопляя все вокруг. В ее присутствии никто не мог оставаться мрачным: она приносила трепет от предчувствия чего-то нового».

Электризовавшая все вокруг, по-детски непосредственная, постоянно светившаяся, Эди была воплощением провокации, исступления, изобретательности и непостоянства 1960-х годов.

В августовском выпуске 1965 года журнала Vogue так описана ее поездка в Париж вместе с Уорхолом: «В Париже все окружение Уорхола произвело сенсацию среди постоянных посетителей Castel, куда Эди Седжвик явилась в черных колготках и белом норковом манто, держа на поводке дюжину кроликов. “Это все, что у меня есть”, – заявила она своим низким голосом, продемонстрировав окружающим свой бостонский выговор и чрезмерное пристрастие к курению».

Вершина успеха (или иронии): Адель Вебер устраивала костюмированный бал. Как рассказывал Рой Лихтенштейн: «Я пришел с женой. Мы переоделись так: она – в Эди, а я – в Энди, который в то время одевался совсем в ином стиле, чем обычно: голубые джинсы и кожаная куртка, темные очки и старые башмаки на платформе, выкрашенные в серебряный цвет. Очень просто скопировать. Обрызгать волосы серебристым лаком, нанести на лицо самый светлый тональный крем, и – готово дело. Мне оставалось только на любое обращение ко мне отвечать “супер” или “экстра”».

На «Фабрике» Эди снялась еще в фильмах Bitch, Restaurant, Kitchen, Prison (Тюрьма), Face (Лицо), Lupe, Afternoon, Outer and Inner Space. Она стала «фавориткой», и все прихлебатели, окружавшие Уорхола, наперегонки добивались ее расположения, старались завладеть ее вниманием. Это было одновременно смешно, неожиданно и трогательно.

Но в конце 1965 года из-за ее капризов, вспышек гнева, необузданности и прогрессирующего потребления наркотиков всех видов Эди начинает отдаляться от Уорхола. К тому же его сильно раздражало почти постоянное присутствие возле нее Боба Дилана. Тот соблазнял ее перспективой (весьма туманной) сняться в «настоящем» кино, одновременно укрепляя ее во мнении, что Уорхол несет ответственность за то, что с ней происходит, поэтому с ним надо порвать.

Боб был не единственным, кто обвинял Уорхола в том, что он «подталкивал молодых людей к саморазрушению» – именно эти слова бросил ему в лицо поэт Грегори Корсо[483]. В книге «ПОПизм» Уорхол так ответил на эти нападки: «Меня обвиняли в том, что я получаю удовольствие от причинения зла другим или намеренно подталкиваю людей к саморазрушению, чтобы иметь возможность снять их на кинопленку. Я не считаю себя до такой степени злонамеренным. Я всего лишь реалист. Еще совсем молодым я понял, что если я кому-нибудь говорю, как следует поступить, то это ни к чему не приводит. Люди меняются только тогда, когда сами к этому готовы, иногда они умирают раньше, не дождавшись. Невозможно их заставить измениться, если они сами того не захотят. Наоборот, если они сами захотят измениться, никто и ничто не сможет им помешать».

После разрыва с Уорхолом Эди совершенно потерялась. Она стала очень неуравновешенной и уязвимой, не способной ни на чем сконцентрироваться. Теперь она просто плыла по течению, превратилась в суматошное, жалкое существо и умерла в 1971 году. Марк Брюс[484], хорошо ее знавший, так отозвался о ней: «Эди была очень умной девушкой, но безнадежно пропащей».

На экране она была лучезарной. Складывалось впечатление, что камера ее обожала, а она была влюблена в камеру. Самый маленький эпизод с ее участием словно озарялся от ее присутствия, от ее внутреннего сияния и обаяния. «Все фильмы с участием Эди сейчас, когда я думаю об этом, представляются мне такими невинными», – говорил Уорхол в книге «ПОПизм» с несвойственным ему ностальгическим чувством. Возможно, таким образом он ставил точку. Возможно, огорчившись их разрывом, которого хотели многие, но на него решилась она сама, Энди просто старался быть объективным.

С другой стороны, он продолжал сбивать с толку своих биографов: «Поскольку у нас не было денег на съемки больших фильмов со множеством купюр, монтажных склеек и тому подобного, я приложил все усилия, чтобы упростить съемочный процесс, и мы стали делать фильмы, где использовали каждый сантиметр пленки, потому что это экономичнее, проще и намного занимательнее. К тому же у нас не оставалось никаких отходов. В 1969 году мы стали прибегать к монтажной резке, но даже в наших собственных фильмах я отдаю предпочтение всему, что вырезано. Эти отрезанные кусочки восхитительны, и я их заботливо храню».

Не получив возможности приехать в Голливуд со своими фильмами, где он исследовал человеческое поведение, чего ранее никому и в голову не приходило коснуться – садомазохизм и трансвестизм, что, по словам Тавела, открыло двери эксгибиционизму, Уорхол в 1967 году отправился в Канны. Там он рассчитывал, как и Ив Клейн с Mondo Cane[485], получить признание.

Разве его фильм The Chelsea Girls не был включен в программу Пятнадцати режиссеров?! Включен-то он был, но не был показан! По одним сведениям – он не был пропущен цензурой, по другим, например Мекаса, – не смогли найти второго кинопроектора, который был необходим для показа. Также возникли проблемы административного характера. Заявка на участие не была вовремя доставлена в организационный центр фестиваля.

Но это не помешало Уорхолу и его свите (Пол Моррисси, Герард Маланга, Лестер Перски[486] и участники группы Velvet Underground) вваливаться в клубы и на вечеринки с мрачными угрожающими физиономиями, одетыми в черную кожу, с хлыстами, перекинутыми крест-накрест, что провоцировало вспышки скандалов то здесь, то там. Они были готовы на все, чтобы быть замеченными: подарок для прессы, но не для кинопрокатчиков, весьма посредственно оценивших американский андеграунд.

Анри Ланглуа показал фильм в Париже, в «Синематике», на полуночном сеансе, 19 мая, как в свое время демонстрировал фильмы «Пламенеющие создания», «Кольцо Скорпиона» и Pleasure Dom с оглушительным шумом!

«В походе никакая, пусть даже самая красивая, шляпа в мире не стоит пары прочных удобных ботинок», – сказал Пьер Дак[487].

Кто хочет завоевать Голливуд, не снимает фильмы, до такой степени противоречащие концепции «Фабрики грез», с ее высокими техническими требованиями, и уж тем более не снимает и не показывает фильмы, подчеркнуто пародирующие голливудскую продукцию.

Когда для фильма Kiss Уорхол в течение часа, в непрерывном темпе снимал череду самозабвенных, чувственных, настоящих поцелуев, а не их трехминутные подделки, он не просто спародировал Голливуд, а пошел противоположной дорогой: легкий, едва обозначенный, исполненный обещания поцелуй – изобретение голливудских звезд, на который всегда накладывалось слово fin[488]. В данном случае поцелуй – это единственное действие фильма, доведенное до концентрации своего естественного значения: чувственного, физического акта, в нем чувствуется любовь, но в первую очередь – желание. Когда снимают вольные и откровенные гомосексуальные фильмы, приводящие в беспорядок всю чувствительность и уничтожающие весь сладостный процесс нарастания желания, то неизбежно должны измениться все моральные требования к продукции массового потребления (голливудской).

Когда Эрик Валентайн[489] в журнале Artstudio написал, что фильм Sleep – это призыв к восстанию против работы вообще, как высшей ценности пуританской культуры и всего капиталистического общества, а при его съемке было затрачено минимальное количество усилий. Он старался как можно ярче подчеркнуть тот факт, что Уор-хол подрывал фундамент этого общества, и во всеуслышание требовал признания «права на лень» по Лафаргу[490], но также, а может, и в первую очередь, права на антикультуру хиппи, которые в этом фильме усмотрели свои основополагающие идеи.

Восторженность от постоянного труда, главной протестантской аскетической добродетели, этим фильмом сводилась на нет: в нем бессловесно заявлялось, что счастье состоит в созерцании и «полной погруженности в сон», как писал Эрик Валентайн, добавляя затем, что Уорхол «взял на себя смелость заявить американскому обществу, чьи богатства поистине колоссальны, что финал работы по приумножению накоплений и состояний заключается в наслаждении и восторге от полного бездействия. Таким образом, этот фильм Уорхола полностью соответствовал главному положению массовой культуры – неприятие всех форм самоотречений и врожденное отторжение морали, которая вменяет в обязанность постоянный отказ в удовольствиях или, еще больше, принесение в жертву своих естественных потребностей».

Чего ждал Уорхол от этой своей подрывной деятельности? В результате вся территория вокруг его фильмов оказалась заминированной. Чего ожидал Уорхол от своих постоянных и хорошо продуманных атак на идейные крепости общества и от способов ведения этих боевых действий? Изменения направления. Это очень масштабный и длительный процесс, не просто каприз или прихоть, и он удался сверх ожидаемого.

Все, в том числе и Мекас, вспоминали знаменитые вечеринки на «Фабрике», где уорхоловские «суперзвезды» и фрики во всем своем блеске запросто общались с настоящими, затерявшимися в огромной толпе звездами: Джуди Гарленд, Монтгомери Клифтом[491], Джозефом фон Штернбергом[492], Теннесси Уильямсом[493]. Они не стесняясь, сгорая от любопытства, глазели на Марио Монтеса, Ондина, Ингрид Суперстар.

Слава – понятие расплывчатое и относительное. На «Фабрике», в уорхоловской атмосфере, в условиях полного признания «своих», когда местные законы превалируют над общими, доморощенные «суперзвезды» затмевали голливудских. В фантастическом инверсивном движении. Это было удивительно, это было завораживающе.

Всем известно, что когда-то «Фабрику» хотели назвать Голливудом. По сути она была заводом, производящим мечты, как и Голливуд. «Фабрика» работала как плавильный котел, как лаборатория, где алхимик превращал свинец в золото.

Микрокосм хаоса Америки

У «Фабрики» было несколько адресов. Первая располагалась в доме 231 на углу 47-й улице и 3-й авеню, в период с 1963 по 1967 год. Вторая – в доме 33 на West Union Square, с 1968 по 1974 год. Третья – на Бродвее, дом 860 – с 1974 по 1984 год. Последняя – между Мэдисон-авеню и 5-й авеню, между 32-й и 33-й улицами – до 1984 года.

Первая «Фабрика», на которой все было изобретено, оказала заметное влияние на многие умы того времени. Располагалась она над гаражом, напротив YMCA[494], неподалеку от Центрального вокзала. Кирпичное здание было сильно обветшавшим, к фасаду крепилась проржавевшая пожарная лестница.

«Местоположение было превосходным, – писал Уор-хол в книге “Моя философия от А до Б”. – Мы наблюдали за демонстрациями, проходившими на митинги к ООН. Однажды по 47-й улице проехал Папа Римский в церковь Святого Патрика. Хрущев тоже как-то раз проезжал. Это была хорошая улица, очень широкая».

Попадали на «Фабрику» при помощи грузового подъемника, очень медленного, без лифтера, что для Нью-Йорка было редкостью. Металлические решетки были выкрашены серебряной краской, как и всё на «Фабрике». Выходили на четвертом этаже.

Размеры «Фабрики» составляли около тридцати метров в длину и пятнадцати в ширину. Одна сторона здания, полностью застекленная, выходила на YMCA. Напольная плитка была покрыта серебряной краской. На стене висел таксофон, работавший от монеток, им могли пользоваться все. Это была большая удача для Уорхола, потому что до этого ему приходилось оплачивать телефонные счета на внушительную сумму, так как его друзья звонили постоянно и разговаривали подолгу.

В бывшем фабричном цеху была устроена просторная мастерская, за которой закрепилось название «Фабрика» – оно оказалось куда органичней, чем Голливуд. На стенах – листы алюминиевой фольги или листы, выкрашенные серебряной краской, картины, фотографии, кинопроекторы, этажерки.

В середине этого обширного пространства царствовал, по-другому и не скажешь, старый продавленный диван, который Билли Нейм нашел где-то на улице. На нем было сняты большинство порносцен, и за него всегда шли сражения, поскольку сидеть на «Фабрике» больше было негде. На самом деле этот «знаменитый» диван представлял собою несколько подушек, сложенных вместе, их всегда не хватало для всех, кто слонялся по «Фабрике». Сам Уорхол всегда оставался на ногах, пристраивался где-нибудь в углу или медленно бродил туда-сюда, то был Энди-сомнамбула.

Другие тоже вели себя кто во что горазд. Всегда в более или менее промежуточном состоянии между двумя дозами, между двумя «кайфами». Один из таких гостей рассказывал, что однажды он пришел на ночной показ какого-то особенно «длинного и занудного» фильма, где присутствовал Сэсил Битон, но все диванные подушки уже расхватали, а пол был невероятно грязным, поэтому он уселся на свернутый в рулон и лежавший у стены ковер. Через некоторое время к нему подошел Уорхол и сказал, что он уселся на кого-то. Правда, тот «лежавший» гость находился в таком состоянии, что ему было все равно. Он находился в таком глубоком забытьи, лежал без движения под кучей каких-то одеял и одежды, что был принят за ковер. Тот парень, говорил Битон, был сильно под кайфом, но даже в таком состоянии его не бросили, а внесли в зал просмотра для участия в общем деле.

Действительно ли «Фабрика» была «микрокосмом американского хаоса», по выражению Ультра Вайолет? Да, на свой особый лад. История «Фабрики», прежде всего, символизировала лозунг: свободу сексу и наркотикам. Это история мечты и одержимости: ни в коем случае не оставаться в одиночестве, постоянно окружать себя людьми. Иметь свою «банду», свиту, существовать в мире идеальном и в то же время – декадентском, целомудренном и… порочном. «Фабрика» – это изнанка гностического мира, или «Другая сторона» – по книге Альфреда Кубина[495]. В то же время это было место, где надолго задержалось детство, когда все представляется либо самым хорошим, либо самым плохим, когда можно плыть по течению, совершать самые безрассудные поступки, не опасаясь последствий, когда пространство вокруг тебя можно организовать так, как хочется.

Все так, но «Фабрика – это еще и плавильная печь, пройдя которую художник обретает возможность совершить рывок, его мощность нельзя сравнить ни с чем другим: совершенно меняется восприятие искусства и весь окружающий мир. Эта печь похожа на ту, что занимает почти всю алхимическую лабораторию, где плавятся и меняют свою структуру металлы, а свинец превращается в золото.

Не надо думать, что я экстраполирую события, сравнивая происходившее в доме под номером 231 на 47-й улице с тем, что было в голубой гостиной Екатерины Вивон, маркизы де Рамбуйе[496], по прозвищу «несравненная Артенис». Любопытно то, что окружение Уорхола также питало страсть к прозвищам. На улице Сент-Томас-дю-Лувр, в атмосфере веселья и очарования молодости, озорной и жадной до перемен, в гостиной Жюли Анженн (по прозвищу «Жюли-праздник»), три другие дочери маркизы и их подружки – мадемуазель де Монмаранси, мадемуазель дю Вижеан, мадемуазель де Бурбон – забавлялись остроумными и галантными разговорами с де Вуатюром[497], де Бенсерадом[498]. Заручившись снисходительностью маркизы, они разыгрывали фарсы и мистификации. Балы сменялись ночными прогулками с факелами под музыку скрипок, маскарады – пасторалями или загородными увеселительными поездками в сопровождении светских молодых людей. В том доме так же, как и на «Фабрике» два века спустя, все серьезное пряталось под маской непринужденности и даже развязности.

Салоны появились повсюду во Франции при Ришелье и Мазарини, также были самыми настоящими «плавильными печами», где на глазах происходили глубинные изменения. Как и на «Фабрике», там совершалось основательное перемешивание самых разных «ингредиентов», встречался мир вчерашний с миром завтрашним, маститые государственные чины с простыми буржуа. Туда имели доступ кокетки и ученые, юные красавицы и уродливые старцы, эрудиты и куртизанки, поэты и чиновники, облеченные властью. Как нигде больше, там завязывались и развивались интереснейшие разговоры.

На «Фабрике» непроизвольно установились порядки именно этой идеальной модели, когда на так называемой ничейной территории делалось всё, чтобы появилась возможность самых разных встреч. Для той атмосферы нужны были прогрессивные, беспокойные, блещущие остротой умы; энтузиасты-организаторы; красивые девушки и парни; люди, облеченные властью, и люди, имевшие деньги; представители искусства и люди с чувством юмора; несколько политиков. Нужен был легкий аромат скандала вокруг запретных удовольствий, уже распробованных и пока безнаказанных. На «Фабрике» все вкусившие запретных плодов знали на память адрес доктора Робертса. «Наркотические инъекции вызывали безумное половое желание, которое немедленно удовлетворялось, – писала Эди в своих воспоминаниях “Чао, Манхэттен!”. – Это обстоятельство обеспечивало доктора Робертса богатой практикой у светской, далеко не бедной публики».

На «Фабрике», по словам Стивена Коха, «ужасные вещи, воображаемые теми, кто никогда там не был, происходили на самом деле… Это скорее напоминало беспорядочную ребяческую возню с поливочным шлангом». Там было столько секса, искусства, амфетаминов и знаменитостей, что бо́льшего и желать было нельзя. Сверх того, двери «Фабрики» были всегда открыты, и если там появлялись полицейские, то скорее для того, чтобы поглазеть по сторонам, развлечься или эмоционально откликнуться на происходившее, чем для того, чтобы действительно наказать правонарушителей и восстановить порядок.

Там все казалось загадочным, там все превращалось в золото в электризующем свете Энди Уорхола, в возбуждающей атмосфере его славы и под его взглядом. Он был знаменитостью, и вокруг него все купалось в очистительных водах его покоряющей индифферентности, его дара манипулирования, в зажигательных и маргинальных безумствах. Все вели себя как у себя дома. Случались и непристойности, озаренные вспышками света, и откровенный бред, подававшийся с энергичным напором в стиле декаданса.

Здесь находили пристанище все бунтари против традиционной культуры, единоличным и непререкаемым решением рождались «суперзвезды» кинофильмов. Идя в авангарде движения за женское равноправие, «суперзвезды» с гордостью могли смело называть себя красивыми, умными, независимыми и изысканными. Эди, Нико, Вива, так же как Грета Гарбо и Бетт Дейвис[499] в «звездной системе» 1930-х годов, одним взглядом могли убедить любого из своего окружения уступить малейшему их капризу.

«“Фабрика” – это было звездное место, – говорила Нико, – всегда на гребне волны». Там балагурили, снимали кино, кололись наркотиками, флиртовали, работали, выделывали экстравагантные трюки, чтобы привлечь к себе внимание, вились вокруг хозяина, всячески ему угождая. Вся эта жизнь очень напоминала театральную постановку.

Зеваки, гости, деловые партнеры создавали беспрерывный людской поток, протекавший в призрачно-зеркальном мире. Казалось, что всё – люди, предметы – отражалось на блестящих стенах, потолках, полах, выкрашенных серебряной краской стараниями Билли Нейма.

Тип из шкафа

После Маланги в этом серебристом мире именно Билли Нейм исполнял обязанности интенданта и «консьержа». Именно у него хранились ключи от «Фабрики», что было знаком абсолютного доверия. Это помещение он рассматривал почти как свое личное владение.

В самом деле, главное украшение «Фабрики» – это он. Раньше Билли был разнорабочим и вел почти бродяжническую жизнь. Одно время он даже работал осветителем в каком-то театре на Бродвее. По просьбе своих друзей он стриг им волосы: его дед работал мужским парикмахером. «Со временем, – рассказывал Нейм, – моя работа обернулась праздником, и весь народ потянулся ко мне. Я завернул стойки, колонны, башенки алюминиевой фольгой и установил несколько прожекторов. Такие вещи доставляли мне огромное удовольствие». Когда Уорхол заглянул к нему на 7-ю улицу, то пришел в восторг от увиденного и сразу же попросил Билли сделать то же самое на «Фабрике».

Билли пришел, начал покрывать столбы серебряной бумагой. Где это сделать не получалось, он окрашивал поверхности краской такого же цвета, и поскольку это занятие отняло у него гораздо больше времени, чем он предполагал, то так и остался на «Фабрике». «Два туалета я приспособил под темную комнату, – рассказывал Билли Нейм, – чтобы печатать фотографии, которыми я стал увлекаться. Там же я и спал в закутке, по площади около трех квадратных метров, прямо на полу, потому что не привык спать на кровати».

Билли Нейм по большей части воспринимался всеми как «тип, все время проводящий в шкафу, в самом дальнем углу». «Забавный парень, этот Билли, – отзывался о нем Пол Моррисси. – Он прожил четыре года в сортирах, без вентиляции, выходя оттуда только по ночам, чтобы его никто не заметил. В результате такого образа жизни, когда он совершенно не видел солнечного света, а его организм страшно нуждался в витаминах, он стал похож на прокаженного, покрытого отвратительными язвами и засохшими болячками. Спал он скрючившись, поджав ноги к самой голове, а ногти отросли на невероятную, невообразимую длину».

Страшно худой, довольно высокий, неумытый, с глубоко запавшими глазами, с густыми, нависавшими бровями, Билли всегда одевался в черное, питался амфетаминами и тем, что раздобудет то здесь, то там. Это он нашел на уличной помойке знаменитый диван и принес его на «Фабрику». Это он нашел крутящийся шар, сплошь покрытый маленькими кусочками зеркал, которые повсюду отбрасывали светящиеся «зайчики». Это он придумал большинство прозвищ, которыми награждались все, кто хотя бы на непродолжительное время заходил на «Фабрику». Среди них были и слишком эксцентричные, державшиеся вызывающе, и, напротив, почти незаметные, смирившиеся с тем, что общество выбросило их за борт, и отпетые наркоманы. Все они бесцельно слонялись по «Фабрике», то и дело заглядывали в лабораторию Билли в поисках временного убежища и, благодаря этому, становились «суперзвездами». Это он запечатлел на фотографиях самые яркие и насыщенные событиями часы «Фабрики». Он был официальным фотографом короля Энди.

«Когда было решено посылать его фотографии в ежедневные газеты, когда его популярность оценивалась по толщине печатной продукции, посвященной ему, – говорит Ультра Вайолет, знавшая не понаслышке эту ситуацию, – ему потребовался официальный фотограф, который забрасывал газеты и журналы снимками и фоторепортажами».

Постепенно Билли полностью покрыл серебряной бумагой или зарисовал недоступные места краской такого же цвета, каждый квадратный сантиметр стен, потолка, пола, раковин и унитазов, электрических лампочек. Парик Энди тоже стал серебристым, а вся студия превратилась в одно гигантское и всепоглощающее зеркало. I’ll be your mirror[500], – пела группа Velvet.

В 1968 году на новой «Фабрике» профессиональные рабочие и дизайнеры воссоздали ее прежний интерьер, не допустив никаких неточностей. Они оставили нетронутой только одну крошечную комнатку в глубине новой «Фабрики» – обиталище Билли Нейма, в котором он восстановил все сам, где при свете лабораторного фонаря читал книги по теософии Алисы Бейли[501]и рисовал на стенах астрологические символы.

Весенним днем 1970 года, решив, что никто больше, ни Энди, ни кто-либо другой, не удосужится ни поинтересоваться его состоянием, ни просто заглянуть к нему, ни спросить, почему он практически никогда не выходит из этой «конурки», Билли, самый преданный из всех верноподданных Уорхола, просто ушел. Однажды обнаружили дверь его каморки широко распахнутой, а пол был устлан сантиметровым слоем окурков. Билли оставил послание: «Энди, меня здесь больше нет, но я вернусь, это точно. С дружеским приветом, Билли».

Уорхол никогда ничего больше не слышал об этом человеке, который называл себя Name[502]. «Когда люди спрашивали, как меня зовут, – говорил Билли Нейм, – я улыбаясь отвечал, что мое имя – Name. Мне этого достаточно…»

«Однажды я вышел из прибрежных вод в Riis Park в костюме боттичеллиевской Венеры, и вдруг кто-то назвал меня Ондином, как персонажа пьесы Жироду[503]». Так себя представляет Ондин, другой немаловажный персонаж «Фабрики», стремительный и острый на язык, со взрывным характером, «одна из заметных фигур того времени», по словам Дэнни Филдс[504], редактора Country Rithm. «Ондин, по всей видимости, был среди тех, кто решительно провел черту, отделившую эру битников от начала эпохи софистики и Camp’а».

Camp буквально означает на арго «гомосек», но также, согласно Сьюзен Зонтаг[505], это личная позиция, которая заключается в погружении в амфетаминовый дурман как реакция на движение битников. Толкование этого термина также трактуется как второсортный китч, но почти всегда гомосексуальный.

Первая встреча с Уорхолом была бурной. Ондин выгнал Энди из своего дома. «Да, я прогнал его с глаз долой, крича что есть мочи: “Не хочу видеть этого вуайериста”. Какая разница, кем он был. Своим видом он напоминал привидение. Мы все как раз устраивали групповуху, так он решил удовольствоваться ролью наблюдателя. Уорхол всегда приходил посмотреть. Посмотреть что? Посмотреть мир. Но той ночью все только началось, а он уже тут как тут, и все рассматривает, причем не восхищенным или вожделеющим взглядом… Он смотрел на все холодными, расчетливыми глазами. Вот поэтому я сказал: “Уберите от меня этого типа, не хочу его видеть. От его взгляда на все наползает холод”. Вот поэтому его и выгнали».

Вдруг Уорхол предложил Ондину роль Папы Римского в фильме The Chelsea’s Girls. В этой роли он был неподражаем. Это мнение большинства самых выдающихся «суперзвезд». Он обожал Марию Каллас и католическую церковь, ведя на эту тему бесконечные, сложные и эмоционально горячие дискуссии с Полом Моррисси. С другой стороны, Ондин очень настойчиво побуждал всех слушать записи Марии Каллас, запуская ее диски на полную громкость в промежутках между выступлениями группы Velvet, да и вообще где и когда придется. Однажды он, оставшись без гроша в кармане, свалился как снег на голову на «Фабрику» и объявил, что возьмется за любую работу. «О, ну конечно, мне нужна бонна», – откликнулась Эди и наняла его к себе на службу за 30 долларов в месяц. «Все было довольно сносно, – отмечал он, – и я мог покупать амфетамины. Я устроился жить в Центральном парке. Утром, едва открыв глаза после сна под звездным небом, я регулярно купался в озере. Вряд ли стоит объяснять, какой это был кайф. Потом я неспешно брел на West Side, где жили двое моих друзей, и в их компании я проводил некоторое время, наслаждаясь записями оперных арий, до которых они были большие охотники, и только потом отправлялся к Эди». Чаще всего, когда Ондин приходил, его работодательница еще спала. В его обязанности входило, само собой, будить ее. Эди просыпалась тяжело и всегда, мягко говоря, в плохом расположении духа. Она требовала амфетаминов. Наконец, девушка отрывалась от подушки и приступала к гимнастике. «Потом наступало время для оперных арий. Это я заинтересовал ее оперой и Кал-лас. Затем я готовил ей какую-нибудь еду, в основном ростбиф и картофельный салат. Потом – амфетамины, которые она или нюхала, или растворяла в кофе. Наконец, она оживала и принималась говорить. Извлекались ароматические свечи, на проигрыватель ставилась пластинка с оперой “Травиата” в исполнении Джоан Сазерленд[506], затем то же самое в исполнении Марии Каллас, чтобы сравнить, затем наступал черед “Битлз”. И так далее. Часы напролет. Таким образом, в мои обязанности входило поднять ее на ноги, приготовить и подать ей кофе, поддерживать разговор. Вот разговор – это было важнее всего, потому что на самом деле у нее уже была горничная – бонна. Настоящая. Негритянка».

Уорхол был в таком неописуемом восторге от Ондина, от его независимого стиля жизни и высочайшего умения красиво говорить, что решил записать все, что он произносил на протяжении суток, а потом опубликовать результат без каких-либо сокращений и исправлений. Расшифровка пленки и печатание текста на машинке заняли полтора года. Этим занималась молодежь, крутившаяся на «Фабрике». Этот труд был издан Grove Press в 1968 году под названием «Роман-магнитофон».

Пол Америка[507], звезда фильма My Hustler, даже в малой степени не обладал блеском этих двух персонажей. Большинство завсегдатаев «Фабрики» считали его скучным красавчиком, однако довольно «бесшабашным». Как сказал про него Ондин: «Он целовал всех подряд, без разбора, но никто и не думал жаловаться на него за это. Ни одной извилины в мозгу. Чувственное животное, существующее только для того, чтобы дарить удовольствия другим, в чем он несомненно преуспел». Эди добавляла: «Я его ненавидела, но обожала с ним целоваться».

Однако именно Пол Америка, приходивший в ужас от этого прозвища, приклеившегося к нему на «Фабрике», ухаживал за Эди, когда ей становилось плохо. Он переезжал к ней в отель «Челси» и, давно и прочно сам сидевший на героине, с удивительной твердостью и вниманием вытаскивал ее из алкогольных запоев и наркотических «виражей», не оставляя одну ни на минуту. Это ни к чему не привело, потому что Эди и Пол постоянно ссорились. В итоге они очень быстро разбежались и старались как можно реже встречаться друг с другом.

«В первый же вечер, как только я приехал в Нью-Йорк, – рассказывал Пол, – я встретил Эди в клубе, где один мой знакомый должен был ждать меня. Поскольку в кармане у меня было всего два доллара, я дожидался приятеля в баре. Когда он появился, тут же потащил меня в отдельный, закрытый зал, где Чак Уэйн, Энди, Эди и другие отмечали ее выступление в программе у Джони Карсона[508]. Потом, когда они стали собираться идти на “Фабрику”, я увязался за ними и остался там на три года. Большинство людей даже не подозревало, что я там живу. Поскольку я принимал амфетамины, я спал по-настоящему две или три ночи за весь год, в остальное время, едва я чувствовал подступающую усталость, тут же вскакивал в первый проходящий автобус и ездил в нем несколько часов подряд, пока не приходил в себя… Полом Америкой прозвал меня Энди. Он был крайне сдержанным и скрытным. На “Фабрике” он всегда был себе на уме. Если так случалось, что я решался предложить ему сделать то-то или то-то вместе с ним, он спокойно выслушивал меня, а потом просил Герарда Малангу передать мне свой ответ, отказываясь таким образом разговаривать со мною напрямую. Это было очень странно».

Эди, как она сама признавалась в аудиозаписи «Чао, Манхэттен!», все больше теряла меру в приеме наркотиков, перешла на тяжелые, составляя из них «коктейли». Единственное, что ее занимало, – это «какой из головокружительных экстазов выбрать: амфетаминовый или кокаиновый, впрочем, разницы между ними нет и в обоих случаях сублимация переживается одинаково: потеря координации и невероятная чувствительность… Что выбрать? Амфетамины, кокаин и секс – это базовый набор. Что касается коктейля амфетамины плюс алкоголь – это уже совсем другая история! Начинаю с укола в 8 часов утра, потом – алкоголь, результат – равнодушное спокойствие. Это могло бы привнести что-то гротескное, причудливое или стать настоящим попаданием в точку во время какого-нибудь празднования. Но не во время оргии. Я в первый раз пробую коктейль амфетамины-героин: я закрыла глаза, вытянула руки, сжала кулаки, сделала сама укол сначала в правую руку, затем – в левую. Вдруг ко мне вернулись силы. Я сбежала с лестницы и уже прошла полкилометра по Парк-авеню, когда друзья остановили меня. Коктейль амфетамин-кокаин – это открытие совершенно другого мира. Довольно опасного, надо сказать. Ничто не может затмить эйфорию от амфетаминов, кокаина и секса».

Говорили, что у Эди из-за постоянных наркотических уколов ягодицы напоминали Скалистые горы, но даже этого было недостаточно, чтобы сравниться с Бриджид Берлин или с ее сестрой Ритчи.

Бриджид Берлин, известная среди наркоманов как Бриджид Полк, была, по слухам, «любимой наследницей» Уорхола и утверждала, что она – дочь Ричарда Берлина[509]. Уорхол делал вид, что верит ее рассказам о наследстве, растраченном на праздники на Файер-Айленд и на аренду вертолета, чтобы летать за покупками в Нью-Йорк. Достоверных сведений немного, но точно известно, что она в самом деле обладала неким состоянием, которое промотала в путешествиях и замужестве, которое длилось четыре месяца. После этого она жила на дивиденды и небольшие «карманные деньги», выдаваемые родителями, что позволяло снимать номер в отеле «Челси» и покупать свои обычные пятьдесят доз амфетаминов в день. По крайней мере, она так утверждала.

«Веселая токсикомания» обернулась жесточайшей наркотической зависимостью. Если верить рассказчице, еще в подростковом возрасте наркотики ей прописал врач, как часть лечебного курса для похудения. По ее словам получалось, что для снижения веса требовалось увеличивать дозу. Вспомним, что Уорхол пользовался тем же предлогом-оправданием – борьбой с избыточным весом, чтобы принимать обертол…

Бриджид разгуливала по «Фабрике», где появилась в 1965 году, с голой грудью, заявляя: «Я обнажена – в этом моя свобода». Она была чудаковата и бесцеремонна.

Что касается Тейлора Мида, то он появился на «Фабрике» на роликовых коньках и с радиоприемником, подвешенным на шее на такой длинной веревке, что он болтался между его ногами, где-то у самого пола. Поэт, клоун, комедиант, страдалец, бродяга, призывавший всех постоянно чем-то восхищаться. Всем, кто хотел его слушать, он сообщал: «Я стал геем в девять лет». Он уверял, что раз десять сидел в тюрьме: полиция его арестовывала за взгляд. С такой наглостью и дерзостью он на них смотрел!

– Почему тебе нравится Тейлор? – спрашивала Ультра Вайолет Энди Уорхола.

– Потому что он рисуется, – отвечал Уорхол.

Хороший ответ.

Своим асимметричным, разделенным на две половины лицом, на котором один глаз был больше другого, одна скула – выше другой, со всклокоченными рыжеватыми волосами, с дряблой кожей, Тейлор Мид всегда был в таком состоянии, как между двумя шутовскими репризами, как между двумя гениальными актерскими находками, в пограничном состоянии между наивысшей точкой взлета и полудремы.

Насколько я обожаю Тейлора Мида, насмешливого Пака[510] из скандинавской мифологии, карикатурного эльфа, с походкой артезиано-нормандского бассета, настолько же у меня никак не получается обнаружить, хотя бы немного, обаяния в Поле Моррисси. Остается только один возможный вывод: на «Фабрике» все «унифицировалось». Признаюсь, что в его случае я учитывал лишь то, что выходило за рамки обычного. Он был «страшным честолюбцем», говорили одни. Да. Он обожал грязь и сквернословие, копался в мусорных баках, утверждал Ондин. Да. Он был реакционером наихудшего толка, ненавидел современное искусство, над которым всегда насмехался, отдавал свои предпочтения пейзажной живописи XIX века, напоминали другие. Снова – да.

Пол родился в Йонкерсе, в штате Нью-Йорк. Его умеренные взгляды сформировались за шестнадцать лет обучения в католическом Фордемском университете, в Бронксе. По его окончании он работал в страховой компании, затем в социальных службах от нью-йоркского муниципалитета, исполняя должность социального помощника в испанском квартале Гарлема, что совершенно не способствовало укреплению в нем снисходительного отношения к несчастным и обездоленным.

Увлекшись кино, Пол Моррисси стал частым гостем «Фабрики», полезным и даже необходимым, благодаря своему умению обращаться с любой техникой, обладанию коммерческой интуицией и быстрой реакцией. Его участие оказывалось полезным сразу в нескольких областях, начиная непосредственно с киносъемки до коммерциализации полученного результата и его распространения. Имея навыки в киномонтаже, Пол в конце 1960-х годов стал правой рукой Уорхола во всем, что касалось кино, потихоньку и равнодушно подталкивая его в коммерческое русло, принося этим больше вреда, нежели пользы.

«Мое влияние, – говорил он Дэвиду Бурдону, – было влиянием человека кино, но никак не человека искусства. Художник мог бы подсказать Уорхолу оставить свою камеру зафиксированной, а свои приемы неизменными. Энди всегда обращал внимание на две вещи: на форму и фон. Форма была тончайше стилизована, а фон люди находили слишком фривольным. По-моему, фон – это то, что говорят о нем люди, и все зависит от их восприятия и умения видеть разные вещи. Сейчас форма считается менее важной, зато фону уделяется куда больше внимания. Конечно, современное искусство определенно нацелено на исключение фона в пользу одной-единственной формы. Энди сделал свои первые шаги, совершившие революцию в мире кино, но очень грустно видеть кого-то, кто не эволюционирует».

С этого момента Моррисси следил за тем, чтобы счета были оплачены, документы подписаны, а товары выданы в назначенное время, понемногу прибрал к рукам судьбу постепенно разлагавшейся «Фабрики».

Охотно возложив на себя обязанности сторожа зоопарка (вплоть до выдуманного нелепого одеяния), он стал автором двух «знаменитых» плакатов, вывешенных при входе на «Фабрику»: «Селиться здесь запрещается» и «Запрещается употреблять наркотики», над которыми потешались все и которые никому не мешали поступать прямо противоположным образом.

Пол искренне ненавидел наркотики и тех, кто их принимал, с трудом переносил нашествие посетителей. Они приносили с собой это зелье со всеми необходимыми для его употребления принадлежностями. Моррисси считал, что «Фабрика» должна стать более серьезным местом и все на ней происходившее пятнало ее.

«Когда я думаю, что именно я подложил эту гадюку в гнездо, – говорил Маланга, кусая себе пальцы от досады. – Поначалу мы думали, что Моррисси может быть в некоторой степени полезен Энди в техническом плане… но очень скоро обнаружилось, что его амбиции простираются гораздо дальше…»

В самом деле, звезда Моррисси начала загораться, когда Уорхол стал уступать свое место, перестал желать сам «делать» кино, все чаще довольствуясь ролью продюсера на расстоянии. Впрочем, эта роль так же ему подходила, как и роль режиссера-постановщика.

Уорхол продолжал снимать до 1968 года, до того момента, как Валери Соланас выстрелила в него из револьвера. Он как-то сказал, что все его фильмы искусственны и он не знает, где заканчивается искусственность и начинается реальность; что в кино его интересуют совсем другие вещи. Энди сам предельно ясно это объяснил, что плохо совпадало с мрачным кредо Моррисси: «Мои фильмы показывают, как некоторые люди действуют и взаимодействуют с другими людьми». На эту тему в книге «ПОПизм» Уорхол писал: «Андеграундное кино осталось одним из тех редких зрелищ, в котором люди могут найти какие-то сведения на запрещенные темы и увидеть собственными глазами сцены из современной жизни».

Поэтому он часто повторял, что не любит «настоящих актеров». «Настоящим актерам удается полностью запомнить жизненный опыт персонажей и ситуации, и они просматривают эти записи, когда им это понадобится. Они могут повторить фразу точно в таком тоне, который нужен, точно с такими жестами, какими подобает, потому что они уже видели когда-то эту сцену и заучили ее. Они отлично знают текст и манеру, в которой этот текст должен произноситься или не произноситься». Они – профессионалы, и Уорхол не ожидал от них никаких сюрпризов, а его интересовали, разумеется, только сюрпризы и неожиданные реакции.

«Для того чтобы Эди сыграла в фильме богатую бедняжку, ей не нужен был сценарий. Но если бы он ей понадобился, тогда эта роль была бы не для нее», – писал Уорхол в «ПОПизме».

«Я понимаю только актеров-любителей или плохих актеров, поскольку то, что они делают, никогда не претендует на истинность, а значит, никого не может обмануть», – говорил он. Здесь, в этом эффекте отстраненности, все на поверхности – еще один брехтовский прием, когда зритель никогда не бывает «захвачен» действием. «Когда передо мною встает необходимость дать кому-то роль, – добавлял он, – я предпочитаю того актера, кто совсем не соответствует персонажу. Я категорически не могу снимать актера, который подходит к роли. Подходящий актер к подходящей роли – это чересчур».

На «Фабрике» Уорхолу надо было только оглянуться вокруг себя, чтобы найти среди окружавших его красавчиков или уродов персонажей для своих фильмов.

В сценарии он искал, и мы уже видели это, не историю, а по большей части инциденты. От «актеров» он меньше всего ожидал сходства с образом, с изначальной и заранее обдуманной идеей. Энди хотел видеть индивидуальности, способные вызвать удивление и сообщить зрителям чувство головокружительной эйфории, передать ощущение настоящей и шокирующей правды, что-то придумывать и импровизировать перед камерой, как поступают всегда и всюду трансвеститы, которыми Уорхол не переставал восхищаться. «Энди всегда останавливал свой выбор на персонажах, охваченных страстью, излучающих свет или объятых ее пламенем, которое он умел разжечь, прежде чем запечатлеть все это на кинопленке», – писал Генри Гельдцалер, подчеркивая, что Уорхол не мог переносить одиночества, поэтому «главное предназначение “Фабрики” – находить для него друзей».

Лекарство от меланхолии

«У меня слишком много друзей», – писал Жерар де Нерваль[511] Джорджу Беллу[512] в 1854 году. Редкое ощущение. Моцарт оказался ближе к Уорхолу, когда сообщал жене в письме из Бадена в 1791 году: «Для меня плохо оставаться одному, когда в моей голове начинает что-то складываться» – или несколькими днями позже: «Мне всегда следует быть немного шутом». Уорхолу необходимо было слышать гул толпы вокруг себя, ощущать ее присутствие. «Не могу передать тебе свои чувства. Это какая-то пустота, и она причиняет мне боль», – снова из письма Моцарта того же года, в июле. Вот так.

Толпа – лекарство от меланхолии. Галдеж поднимался вокруг Уорхола, когда он печатал свои шелкографии, занимался скульптурой, легким эпатажем, делал наброски других людей, танцевавших, слушавших музыку на полную громкость, флиртовавших или сплетничавших. Все это было для него шампанским, это усмиряло тревогу.

То же самое, когда он приглашал на просмотры журналистов, которые приходили в сопровождении своих друзей. Винсент Фремон[513], как и многие другие, отмечал: «Он всегда хотел, чтобы с ним кто-нибудь разговаривал, пока он работает».

Его называли Drella, возможно, как производное от Cinderella (Золушка) и Dracula (Дракула), так как оба имени очень подходили ему – хозяину дома под названием «Фабрика». Энди очень не нравилось это прозвище, к тому же оно повторяло название песни Лу Рида и Джона Кейла, сочиненную и исполненную в честь Уорхола. Только Ондину позволялось так называть Уорхола в его присутствии. Другие осмеливались это делать лишь «за глаза».

Невинный и развратный – таким был Уорхол, таким был Drella. Одни ставили акценты на самых темных, негативных, отталкивающих сторонах его характера, другие обращали внимание на его наивность, сверхъестественную застенчивость, свойственную почти всем альбиносам, и почти детскую улыбку. Немногие стремились разобраться во всей сложности этого человека, жизнь которого проходила у всех на виду, но постоянно была окутана тайной.

Вива говорила, что некоторые относились к нему как к своего рода «жилетке», которая ждет, чтобы в нее поплакали. А вот ей он казался отцом семейства, который, сидя за столом, с головой ушел в чтение газеты, и невозможно ничем привлечь его внимание, если только не осмелиться и не подступить к нему вплотную.

Ультра Вайолет видела в нем патриарха вкуса, секса, моды, рок-н-ролла, кино, искусства, рисования и ночной жизни. «Он был, – говорила она, – духовным отцом для заблудших детей со всеми их проблемами: наркотики, секс, деньги, семья. Выслушивая очередную чью-то “исповедь”, отец Энди склонял голову, увенчанную митрой цвета платины, приближал к говорящему ухо, вроде бы не слушая его, но все запоминая».

Самые хлесткие удары достались от Трумена Капоте. Он его хорошо знал, обладал ядовитым языком и почти сверхъестественным знанием человеческой психологии. «Вы уже прочли “Сердце – одинокий охотник” Кар-сон МакКалллерс[514]? – спрашивал он. – Мистер Сингер, главный персонаж, глухонемой мужчина, неспособен общаться с кем бы то ни было и в конечном счете раскрывает себя как бессердечное, совершенно никчемное существо. Из-за его физического увечья люди в еще более отчаянных и безысходных ситуациях льнут к нему, как к могущественному божеству, поверяя ему все свои невзгоды. Точно такое же соотношение сил Энди перенес в свое окружение: отчаявшиеся и заблудшие шли к нему в надежде найти душевный отклик, но он ничего им не давал, поскольку ничем таким не обладал».

Капоте добавлял: «Если бы я должен был охарактеризовать его одним словом, я сказал бы, что он – вуайерист. Большой любитель порнографии… коллекционер порнофотографий и изображений голых знаменитостей, снятых без их ведома или застигнутых в таком виде врасплох… При каждом удобном случае он выменивал подобные снимки у других знакомых коллекционеров».

По поводу его предполагаемого, но вполне возможного вуайеризма Стивен Кох высказывался более однозначно-утвердительно. Андреас Браун, организатор выставки, описывал в стиле живого репортажа очень забавную сцену, которая показалась мне весьма любопытной, поэтому я привожу ее здесь: «Энди предложил нам пойти вместе с ним на какой-то праздник, куда он был приглашен. Когда мы пришли на вечеринку, то все выпили по стаканчику возле включенного телевизора… Затем большинство приглашенных скрылось в одной из комнат. Энди достал свой “полароид” и принялся безостановочно фотографировать. Поначалу все бегали голышом, затем пошло по нарастающей, и ситуация начала усложняться: можно было либо принять в ней участие, либо просто наблюдать. Не собираясь разделять общего “веселья” или проявлять хоть небольшой интерес к происходящему, Энди сохранял скучающий вид… Он фотографировал, время от времени покачивая головой, подбадривая участников, прикидывая, до какой стадии они дойдут или не дойдут в развернувшемся действии. Но хотя он прикидывался равнодушным и отстраненным наблюдателем, в действительности он был подстрекателем начавшейся оргии и ее тайным управителем. Без него все очень быстро бы прекратилось».

«Я не люблю невинных удовольствий», – признавалась мадемуазель де Монпасье[515]. Уорхол тоже не любил.

Не очень понятно, к какому сексуальному лагерю примыкал Уорхол, то ли по причине его фобии к любым прикосновениям, то ли из-за манеры держаться в стороне от любого действия, невзирая на растущий интерес к порнографии, то ли в силу получаемого удовольствия от манипулирования другими, то ли вследствие садомазохизма, понемногу распространившегося по всей «Фабрике».

На «Фабрике» вуайерист, заключенный в Уорхоле, мог чувствовать себя абсолютно довольным. В этой театральной атмосфере каждый как можно настырнее выставлял себя напоказ, повышал голос, каждый строил из себя диву, интерпретировал собственную роль прежде, чем придет время сделать это перед камерой. Если, по Малларме[516], все должно вылиться в книгу, то здесь все должно было вылиться в фильм. Жизнь растворялась в хохоте, хлопанье ресницами, шуршании платьев, звонкой пощечине, капельке духов, блеске украшений.

Уорхол сам начал применять множество различных мазей и косметических средств, чтобы скрыть бесцветность своей кожи. Ему случалось даже подкрашивать губы, но в то же время он говорил: «Порой бывает просто здорово вернуться домой и сбросить с себя костюм Энди».

Первыми позициями завладели трансвеститы. Как альбатросы-предвестники, они, вскарабкавшись на высоченные каблуки, хихикали или, закинув назад голову, по-птичьи пронзительно смеялись. Уорхола они забавляли и привлекали так же, как влекла его субкультура ультрагламурных кругов. Об этом он предельно открыто говорит в книге «Моя философия от А до Б»: «Я восхищался этими парнями, не жалевшими своей жизни на то, чтобы совершенно превратиться в девушек, поскольку это подразумевает огромную, причем двойную, работу – избавление от всех мужских признаков и привычек, а затем – приобретение всех женских признаков и привычек. Трансвеститы – это напоминание о том, что некоторые звезды не всегда похожи на нас».

Он сам занимал смелую позицию в обнародовании своих гомосексуальных наклонностей, и это в то время, когда можно было здорово поплатиться за такого рода публичные заявления. Об этом свидетельствует гораздо более осторожное и сдержанное поведение Джаспера Джонса и Роберта Раушенберга. На «Фабрике» гомосексуализм был нормальным явлением, наркотики – развлечением или невинными радостями среди будней…

Эта смелость выражалась в самых неожиданных формах, о чем свидетельствует анекдот, рассказанный Гельдцалером: «Однажды, в том году, когда я познакомился с Уорхолом, его пригласили на радио для интервью. Энди попросил разрешения прийти на передачу с другом. Мы пришли, перед нами поставили микрофон и задали первый вопрос. Энди молчал, тогда я взял слово: “На самом деле, Энди хочет сказать, что…” – и дальше принялся отвечать вместо него. Несколько раз он говорил утвердительное “да” там, где надо было дать отрицательный ответ. Тогда мне пришлось снова вмешаться: “Когда Энди говорит «нет» – это значит, что он хочет сказать «да», – бойко объяснил я. В заключение передачи ведущий провозгласил: “Мне бы хотелось поблагодарить мистера Гельдцалера, сотрудника музея Метрополитен, за то, что сегодня он пришел на нашу встречу, а также – мистера Энди Уорхола”. На этих словах Энди, впервые за всю трансляцию, придвинулся к микрофону и поправил его: “Мисс Энди Уорхол”».

«Неподдельный интерес у меня вызывают люди с какими-нибудь странностями, чудаки, – говорил Уорхол. – Едва их странности прекращаются, как эти люди начинают нагонять на меня тоску».

Нельзя игнорировать некоторую долю юмора в уорхоловских эскападах, даже когда они увлекают его в ловушку более абсурдных обстоятельств, где секс и наркотики уже не освобождают от обязательств, а удерживают в зависимости, распахивая двери навстречу безумству, смерти, воровской братии. Юмор дестабилизирующий. Юмор как оружие.

«На земле найдется немного вещей, которые не укладывались бы в нашу философию», – говорил Пикабиа. Вот так.

Жизнь на «Фабрике» была сновидением, игрой. Она была легкой, идеальной, забавной, похожей на фарс.

Маланга был премьер-министром, Билли Нейм – главным камергером, затем шли статисты. В центре – король. Энди, молчаливый, целиком поглощенный своими мыслями, бесстрастный, но не безвластный. Эта «Фабрика», по сути, была отдельным городом, главой которого был ребенок.

«Большинство людей считают, что на “Фабрике” весь мир крутился вокруг меня, что я был чем-то вроде аттракциона, на который толпами приходили смотреть, но на самом деле все было совершенно наоборот. Именно я как раз и бегал вокруг всех. Я платил за аренду, а все эти толпы приходили к нам потому, что дверь никогда не запиралась», – говорил он в своей излюбленной манере изъясняться парадоксами.

Но это не совсем точно. Мы должны повнимательнее прислушаться к Генри Гельдцалеру, который вспоминал: «Энди заботился о существовании вокруг себя целого “двора”, где каждый боролся за место под “солнцем”, стараясь заполучить его внимание. Когда это кому-нибудь удавалось, то было похоже на оказание королевской милости. По-видимому, Энди и был королем, и проблема всегда заключалась в том, чтобы угадать, кого в этот день он соблаговолит приветить».

«Всегда существовал четкий регламент, когда приходилось решать вопрос, кому ехать в машине вместе с Энди, – рассказывал Денни Филдс, редактор журнала Country Rythms. – Сначала – непосредственное окружение, состоявшее из его министров, Чак Уэйн – во времена Эди, затем его друг – кто им был на тот момент, и наиболее отмеченные суперзвезды. Все оспаривали друг у друга привязанность или его знаки внимания. Естественно, случались совершенно ужасные побоища, то была борьба не на жизнь, а на смерть, а Энди обожал все это. Он облизывался от удовольствия, смотрел, как они поносили друг друга, и делал вид, что ничего не понимает, а они грызлись, как собаки, чтобы оказаться к нему на шаг ближе, чем остальные».

Все правды перепутаны. Тем более что Уорхол утверждал: «Чем больше склоняешься к одному решению, тем больше ошибаешься». Приводя цитату Чжуан-цзы[517]: «Высший разум – это то, что существует без чьего-либо желания и руководства», он безусловно манерничал и объяснял свою пассивность, истинную или предполагаемую, в использовании которой достиг мастерства, как и в искусстве.

В любом случае, на «Фабрике» «пассивный» Уорхол работал много и одержимо. Он всегда приходил первым, а уходил последним. «Он никогда не соглашался даже на минутный перерыв», – говорил Тейлор Мид. Когда он начинал расставлять все по местам, всем было ясно, что пришло время закрываться. «Тогда, – вспоминал Лу Рид, – появлялась надежда, что он пригласит нас на вечеринку».

В то время вечера и ночи модно было проводить в Max’s Kansass City – баре-ресторане, занимавшем два этажа в здании на Парк-авеню, немного к северу от площади Союза. Микки Раскин, хозяин ресторана «Две макаки», как и другие владельцы похожих заведений, обожали свою клиентуру, состоявшую из художников и писателей. Для них он приберегал лучшие столики, вынуждая любопытную и светскую публику, привлеченную слухами и сплетнями, торчать перед дверями бара на тротуаре.

Уорхол устроил там что-то вроде своей штаб-квартиры. Говорили, что каждый месяц общий счет Уорхола и его свиты превышал 3000 долларов. Эту сумму художник оплачивал более или менее регулярно, иногда рассчитываясь картиной или рисунком.

В Max’s происходили любопытные вещи не только на сцене, но и в зале, где в свете красных флуоресцентных ламп и неоновых трубок Дэна Флавина гости поражали оригинальностью своих костюмов. Именно здесь, в баре, собирались поэты, художники и их поклонницы – очень молодые и красивые девушки. В особом помещении, в глубине ресторана, под шум разговоров и грохот рок-музыки, обрушивавшейся из динамиков на стенах, некоторые из допущенных в эту тайную комнату употребляли наркотики. Именно здесь, впервые в Нью-Йорке, можно было увидеть людей, публично афишировавших свою причастность к гомосексуализму. Они обнимались, целовались, соблазняли, ссорились – одним словом, вели себя так, как обычные влюбленные пары. В то время гомосексуализм считался греховным пороком. Получив импульс от уорхоловского окружения, гомосексуальный эксгибиционизм стал частью публичного зрелища.

На сцену выходит Нико

Именно в Max’s рок-группа The Velvet Underground на протяжении всего лета 1970 года дала серию своих последних концертов. «Добрый вечер, – приветствовал собравшихся Лу Рид. – Нас называют The Velvet Underground. Вы можете танцевать, я это говорю в том случае, если вы не стали бы этого делать. То, что вы сейчас услышите, называется Wainting for the Man[518], нежный фолксонг, написанный в 1950-х годах. Это история любви между мужчиной и метро. Я уверен, что вы это полюбите». Этими словами начался концерт 23 августа 1970 года, последний концерт группы с участием Лу Рида.

Кафе Bizarre[519], где они дебютировали и где, спустя немного времени после первого выступления, ноябрьским вечером 1965 года, их нашел Уорхол, не могло сравниться с Max’s и с его притягательной публикой. На самом деле Bizarre, располагавшийся на Макдональд-стрит, в Вилладже, был лишь «мышеловкой для туристов», с опилками на полу.

Лу Рид – певец и гитарист; Джон Кейл, который учился классической музыке и композиции, однокурсник Аарона Копленда[520], Яниса Ксенакиса[521] и Ла Монте Янга, – альтист и гитарист; Стерлинг Моррисон[522] – бас-гитарист и Морин Такер[523] – ударница. Дэвид Бурдон писал, что успеха группа не знала и, чтобы «свести хоть как-то концы с концами», ее участники сдавали кровь в больницах.

Первым, кто заинтересовался The Velvet Underground, бесспорно, был журналист, критик рок-музыки Аль Ароновиц[524]. С благородным энтузиазмом он познакомил участников группы с Бобом Диланом, Брайаном Джонсом и нашел для них работу в кафе Bizarre. В ноябре 1965 года Аль приходил в кафе каждый вечер и оплачивал ужин на шесть персон.

Что касается Velvet, то история ее пребывания в кафе оказалась очень короткой. Еще раньше Лу Рид записал короткую песню The Ostrich[525] для фирмы грамзаписи Pickwick. Благодаря песне, получив рекламу, продюсер предложил ему создать группу. Лу Рид позвал Джона Кейла, Стерлинга Моррисона и Уолтера Де Мария, композитора и гениального художника, который в то время увлекался ландшафтным дизайном. Назвали группу The Primitives. Ушедшего Уолтера Де Мария заменила Морин Такер, одна из первых женщин, игравших на ударных инструментах. Злые языки уверяли, что она была единственным в мире музыкантом-ударником хуже Ринго Старра, ударника группы «Битлз».

Почти сразу Лу Рид добился признания благодаря своей манере пения-разговора, очень экономной, и трем лаконичным аккордам а-ля Чак Берри[526], но все-таки ему чего-то недоставало. Несмотря на бесспорную индивидуальность, у него отсутствовала так называемая харизма.

Барбара Рубин, близкий друг Боба Дилана, Йонаса Мекаса, Аллена Гинзберга[527], Уильяма Берроуза, присутствовавшая на первом концерте группы, нашла их вполне достойными, чтобы представить Герарду Маланге, которого привела на очередное выступление музыкантов. До того момента они совершенно ничего не знали друг о друге. Послушав немного незнакомую группу, на лице Маланги появилось такое выражение, будто он нашел клад. Барбара не преминула этим воспользоваться и подтолкнула его к сцене, где он исполнил танец с хлыстом, он всегда носил его с собой на поясе.

Сам Маланга рассказывал об этом случае по-другому. В 1965 году у него появилась привычка носить с собой хлыст, как немного провокационный предмет – фетиш. Когда группа начала играть, он в каком-то исступлении бросился исполнять танец, машинально выхватив из-за пояса хлыст. Герард говорил, что сначала музыканты не оценили его инициативы, но в перерыве Лу Рид и Джон Кейл горячо его поблагодарили. Он помог преодолеть равнодушие публики…

Вскоре, вняв советам Маланги, пришли посмотреть и послушать The Velvet Underground Уорхол и Нико. Это оказалось очень кстати: на второй неделе выступлений хозяин помещения выставил музыкантов за дверь.

«В тот вечер мы играли песню The Black Angels Death Song[528], – рассказывал Стерлинг Моррисон. – К нам подошел патрон и предупредил: “Если еще раз сыграете эту песню, то убирайтесь вон!” Само собой, следующим же номером мы стали исполнять ее, но уже в более продолжительном варианте».

Само собой, их вышвырнули вон.

Другая песня принесла им более серьезные проблемы в карьеру. Песня называлась Heroin[529]. Лу Рид в двадцатилетнем возрасте недолгое время делал себе уколы героина. Довольно быстро он соскочил с иглы, но не распрощался окончательно с наркотиками. Они постоянно присутствовали в жизни музыкантов группы: барбитураты, кокаин, амфетамины, всевозможные возбуждающие смеси, алкоголь – все шло в ход. Некоторые считают их White Light/White Heat[530] «самым «амфетаминным и самым растлевающим альбомом всех времен». «Нашим Вьетнамом был героин», – сказал Джон Кейл.

В то время одно упоминание о них вызывало ассоциации с наркотиками, а также ненависть, которую они вызывали в людях и которую грубо и зло возвращали обратно. «Все питали ненависть к Velvet, – вспоминал фотограф Нат Финкельштейн[531]. – Но не из-за их музыки, а из-за их имиджа гомиков». Это подтвердил Стерлинг Моррисон: «Все считали, что мы геи. По общему мнению, раз мы выходили в свет вместе с Уорхолом, значит мы состоим в его банде садомазохистов».

Уорхол долгое время был увлечен поп-музыкой и вслед за всеми повторял, что с появлением Beatles, Rolling Stones, Beach Boys пошла мода на группы, а не на солистов. Он моментально увлекся группой Velvet, его привлекала их агрессивность, тексты песен, где упоминались наркотики, сексуальные извращения и отклонения, а также манера культивировать дилетантство и даже афишировать посредственность.

Про The Velvet Underground нельзя было сказать, что они как группа обладали сценической привлекательностью или харизмой. «У Джона было это качество, но он предпочитал его не показывать, – уточнял Маланга. – Вот почему Уорхол привел Нико, которая стала самым харизматичным участником группы».

Нико в самом деле была великолепна. Божественно красива, как королева ночи или как античная статуя, даже ничего не делая, она притягивала к себе взгляды. Волнующее очарование ее какого-то нездешнего, потустороннего голоса с низким тембром и манера исполнения, больше похожая на пение псалмов, чем на обычное, эстрадное пение, вызывали сильные эмоции. Она была несравненна. Уорхол заставил группу принять ее в свой состав.

Это послужило причиной разногласий, а затем распада самой группы, внутри которой уже были напряженные отношения между Лу Ридом и Джоном Кейлом.

Нико хотела петь весь репертуар. Это было невозможно. Лу Рид, Джон Кейл, Стерлинг Моррисон и Морин Такер отказывались выходить на сцену лишь в качестве аккомпаниаторов. С другой стороны, обратим внимание на слова Стерлинга Моррисона, приведенные Виктором Бокрисом и Герардом Малангой в книге Up-Tight, the Story of the Velvet Underground[532]: «Мы всегда думали, чем бы занять Нико на время исполнения интерпретации музыкальной композиции, которая не предназначена для ее голоса. Она же оставалась на сцене, стоя неподвижно, целиком уйдя в себя, с отрешенно-глуповатым видом. Она не играла ни на каком инструменте».

Нико, безусловно, была великолепна: яркие светлые глаза, высокие скулы, идеально очерченный рот, необычная меланхолия, холодная красота, но все это без экспрессии, немного скучно. Очень скоро она до смерти надоела Лу Риду, который делал все возможное, чтобы отделаться от нее. Удалось это в 1967 году.

До этого Уорхол вовлек Velvet в свою затею «расширенного кино» – по определению Йонаса Мекаса, или комплексного зрелищного мероприятия, с показом фильма, живой музыкой, демонстрацией фотографий, с танцами и светомузыкой.

Up-Tight на кинематографическом языке Йонаса Мекаса – это мультимедийное шоу, в котором соединены фильмы Уорхола и Моррисси; светомузыкальная композиция Дэнни Уильямса[533]; неистовый танцевальный номер Герарда Маланги; проецирование диапозитивов Барбары Рубин, Ната Финкельшейна, Билли Нейма; выступления The Velvet Underground и Нико; общение с публикой Барбары Рубин и Йонаса Мекаса.

Сначала шел фильм Энди Уорхола Lupe с участием Эди. Через тридцать пять минут на сцену поднялись Velvet. Лу Рид, Джон Кейл, Стерлинг Моррисон и Морин Такер, которую все звали Мо, в темноте, перед экраном, принялись настраивать свои инструменты. Все действия разворачивались синхронно. Уорхол показывал свой фильм Vinyl, а Моррисси – свой, где он снял Нико, певшую песню Боба Дилана I’ll Keep I with Mine. В это же время Velvet исполняли свою композицию Venus in Furs, на создание которой их вдохновил роман Захера-Мазоха[534], а Маланга играл свою сцену с Эди. Словно всего этого было недостаточно, диапроекторы проецировали на сцену яркие цветные пятна, а луч прожектора, блуждая по залу, выхватывал порой среди публики Билли Нейма, тот фотографировал все вокруг, и Барбару Рубин, ругающуюся с публикой.

Когда Лу Рид взял первые аккорды песни «Героин», принесшей ему самый большой «андеграундный» успех, Маланга выхватил из кармана какой-то предмет, поднес его к пламени от зажигалки так, что все подумали, будто это шприц, но в действительности это оказалось авторучкой. Тем не менее он сделал вид, что это настоящий шприц, и, впрыснув его содержимое себе в руку, упал к ногам музыканта. Кто присутствовал на шоу, признавали, что именно эта сцена эмоционально захватила буквально всех и вызвала настоящую бурю чувств. Звукоусилители были настроены на полную мощность…

В январе 1966 года нью-йоркское общество клинической психиатрии пригласило Уорхола на свой ежегодный банкет в отель «Дельмонико», на Парк-авеню. Уорхол ненавидел выступления, поэтому он показал два своих фильма, снятых в 1964 году. Один из них – Harlot (продолжительностью в семьдесят минут), его первый «говорящий» фильм, где показывался, напомним, трансвестит Марио Монтес, демонстративно медленно поглощавший банан за бананом в то время, как сценарист Тавел, Билли Нейм и поэт Гарри Фейнлайт за кадром вели почти неслышный разговор о великих женщинах – актрисах кино. Другой фильм – Henry Geldzahler, в котором хранитель отдела Музея современного искусства на протяжении полутора часов курит сигару прямо перед камерой. Не обошлось и без The Velvet Underground, чья грохочущая музыка делала бесполезными любые попытки разговоров. Без Нико, она впервые пела в Нью-Йорке. Без Маланги, тот метался в бешеном танце с хлыстом. Без Йонаса Мекаса, который принес с собой ручную переносную камеру и в холле интервьюировал ошеломленных психиатров, расспрашивая тех об их сексуальной жизни. Многие из них поспешили убраться восвояси. На следующий день в газете Herald Tribune появилась статья под смешным заголовком: «Врачи-психиатры убегают от Уорхола».

После первого показа шоу было повторено в DOM, то есть в Польском народном доме, расположенном по адресу: St Mark’s Place, 23, в двух арендованных залах – просторном танцевальном и зрительном, где с одной стороны была устроена сцена, а с другой – трибуна.

Уорхол выкрасил стены белой краской, чтобы на них можно было демонстрировать фильмы, установил на трибуне кинопроекторы и фильтры, под потолком – зеркальный крутящийся шар, другой такой же – на полу, рассредоточил по всему пространству стробоскопические лампы. В апреле он дал рекламу в Village Voice, пригласив всех желающих потанцевать и разгуляться «на всю катушку» под Exploding Plastic Inevitable, заплатив 2 доллара в обычные рабочие дни и 2,5 доллара – в пятницу, субботу и воскресенье.

Весь апрель Уорхол провел на трибуне, приводя в действие кинопроекторы, меняя цветные фильтры, привлекая к работе всех, кто подходил к нему за чем-либо, успевая показывать одновременно по три кинофильма, направлять лучи прожекторов на зеркальные шары, которые отбрасывали сотни светящихся вальсирующих в небе звездочек.

В DOM, куда некоторые гости заходили в надежде раздобыть наркотики, встречались очень странные персонажи. Например, высокий чернокожий мужчина, в болотных сапогах и длинном непромокаемом плаще, под которым из одежды были только трусы-стринги; или девушка в туго затянутом корсаже, какие носили в 1900-х годах, черных, выше локтя, перчатках, огромной шляпе с приколотым плюмажем; еще две подружки – в зеленых бюстгальтерах и черных колготах; третья была «одета» во что-то светящееся неоновым светом. Свободный стилист Руди Генрайх, который придумывал одежду для Эди и «изобрел» монокини, крутился среди этой публики, внимательно приглядываясь в поисках очередных идей.

Часто захаживал Сальвадор Дали, но даже его экстравагантность не «дотягивала» до фантазии некоторых посетителей. Он говорил: «Что доставляет мне удовольствие, так это то, что абсолютно любой человек, который не понимает ничего, может сказать мне: “Здравствуй, Сальвадор”. И меня мало волнует, за кого он меня принял: за художника, за человека из телевизора или за писателя. Главное то, что существует миф Дали, пусть он даже непонятный, совершенно ложный. Я – личность экстраординарная, ее невозможно классифицировать. Это подпитывает и укрепляет голландский сыр, который зреет внутри меня».

Высказывание очень уорхоловское, как по теме, так и по стилю. Впрочем, как и большинство – обратит ли читатель на это внимание? – других высказываний, собранных понемногу и отовсюду: «Коротенькие послеполуденные мастурбации, чтобы удовлетворить сидящего во мне вуайериста, чтобы никто никогда не осмелился дотронуться до меня»… «Все мои друзья возмутились, когда в 1950 году я рисовал галстуки и ковры. Был шумный скандал. Говорили: “Дали продался рисованию галстуков”. Но мне кажется, они очень ревниво отнеслись к тому, что сами не смогли придумать вещь или предмет, пользующийся таким же спросом. Десять лет спустя Жоан Миро[535], Пикассо и многие другие, в свою очередь, принялись рисовать ковровые покрытия, скатерти и тысячи других объектов, куда менее достойных»… «Я живу там, где больше денег»… «Ребенком я был очень застенчив, особенно с людьми, чье положение было выше моего. Я страшно краснел и приподнимал свою шляпу. Теперь все наоборот: именно я привожу в стеснение других»… «Индивидуум против машины, я вовсе не исключаю возможность замены его – ею»… «Что касается паразитов – тут я ужасный жадина, и скорее я получу их всех, нежели они получат меня»…

Поведение вполне уорхоловское, поэтому его легко представить в такой анекдотичной ситуации: Дали заработал 1000 долларов за создание флакона для духов. Если верить его словам, то он совершенно позабыл о порученном ему деле и прибыл на пресс-конференцию по случаю презентации своей творческой идеи, не имея ничего ни в руках, ни в голове. Он взошел на небольшую эстраду, и тут же фотографы, поймав его в объективы, защелкали камерами. В то время появилась в продаже недавно изобретенная «вспышка-куб» для фотоаппаратов. Она представляла из себя лампу, заключенную в прозрачный пластиковый корпус, который после фотографирования можно было повернуть на 90 градусов и использовать вспышку снова. Кто-то сфотографировал Дали, воспользовавшись этой технической новинкой. Тогда художник подошел к фотографу и, взяв у него использованную вспышку, поднял ее вверх со словами: «Дамы и господа, вот новый флакон Дали под названием Flash».

В DOM’е появился Эрик Эмерсон, вошедший позднее в число «суперзвезд» «Фабрики». Когда он танцевал или падал на пол в красивом кувырке-перекате, он был таким легким, таким магнетически-притягательным! Он брал стробоскопические лампы и, почти жонглируя ими, танцевал. Эрик занимал середину зала, улыбался, во власти экстаза. Уорхол долго не предлагал ему «зайти на “Фабрику”».

Вернемся к группе Velvet, которая, выступая в DOM’е, как в любых других залах, поворачивалась к публике спинами, меняла ритм, едва слушатели начинали танцевать, одним словом, не делала ничего, чтобы привлечь к себе симпатии и понравиться кому бы то ни было. Уорхол помог группе выпустить первый альбом, став ее продюсером. На конверте пластинки изображен банан. В оригинальной версии этот банан должен был быть с надорванной кожурой, под которой проглядывается мякоть фрукта. Эта мякоть была розовой.

В декабре 1966 года появилась Femme Fatale[536], первая песня группы, которая обещала стать хитом готовившегося к выпуску альбома – коммерческая неудача для группы. The Velvet Underground и Нико смогли подняться только на сто третье место чатов музыкального журнала Cashbox. Впрочем, ни один альбом группы никогда не «переступал» сотой позиции любых музыкальных топ-листов. Несмотря на то что на всех альбомах The Velvet Underground стояло магическое имя Уорхола, ни один из них не снискал успеха ни у массмедиа, ни у публики, а ведь до этого все начинания Уорхола непременно удавались.

Все-таки Уорхол использовал группу в большинстве своих проектов, приглашал ее на «Фабрику», где они играли почти постоянно, подсказывал им идеи. «Энди пришла замечательная идея в отношении I’ll Be Your Mirror, – вспоминал Лу Рид. – Он собирался сделать что-то со звуковой дорожкой диска, придумать способ многократного повтора последнего припева песни: “Я хочу быть твоим зеркалом. Я хочу быть твоим зеркалом…”»

Зависело ли это от двусмысленности, агрессивности, «непричесанности» музыкального мира Velvet, чей стиль больше подходил к «гаражной группе», чем к глянцевому позерству поп-арта в версии Уорхола? Зависело ли это от Лу Рида, ревновавшего Нико, Энди, который желал одновременно быть лидером группы и не быть им? Он кипел от негодования при виде Нико, певшей на авансцене, и категорически отказывался занять ее место…

«Они – слишком авангардны. Они – фантастичны», – уверял всех Уорхол.

Были ли они вправду такими? Они без конца повторяли одну и ту же фразу: «Прячь голову в песок». Они одни из первых начали использовать эффекты обратной связи. Они, пожалуй, раньше всех стали петь хриплыми голосами и выглядеть как панки. Даже слишком рано…

Сотрудничество с Уорхолом закончилось шумным разрывом в мае 1967 года. После него группа очень быстро распалась. Джон Кейл ушел в 1968 году, а в 1970-м Лу Рид вернулся к родителям и занялся печатанием на машинке документов в небольшой фирме, которую возглавлял его отец. Одновременно с этим он серьезно размышлял, что же ему делать дальше. Выбрать сольную карьеру? Основать группу? Вообще бросить сцену, он не слишком-то ее любил? Ограничиться написанием песен? «Я всегда считал себя самым последним человеком в мире, кто мог бы стоять на сцене, – говорил он. – Некоторые обожают находиться в свете прожекторов, но не я». Вот так…

Измена Гельдцалера

Пока группа The Velvet Underground гастролировала по стране, Гельдцалер был назначен куратором экспозиции США на биеннале в Венеции. Уорхол с удивлением узнал об этом только из газетных новостей и был почти уверен, что его работам обеспечен показ на международном уровне. Однако Гельдцалер уже выбрал Хелен Франкенталер[537], Джулса Олитски, Эльсуорта Келли, а с другой стороны – Роя Лихтенштейна. Позже он объяснил, что не хотел рисковать своей карьерой из-за «свиты» Уорхола, безусловно, в высшей степени колоритной, слишком обращавшей на себя внимание и не отличавшейся умением вести себя в обществе. Кроме того, на все нападки он отвечал вопросом: «Разве сам Уорхол не объявил во всеуслышание, что перестает писать картины?»

Все верно, но обескураженный Уорхол почувствовал, что его предал человек, которого он считал одним из самых близких единомышленников. Как сказал Дэвид Бурдон, «эти двое были одинаково яростными карьеристами, и дружба их неизбежно попадала под удар всякий раз, когда она оказывалась вовлеченной в конфликт их личностных амбиций».

Было и еще одно разочарование, но уже другого порядка. Маланга, оказавшись в Риме в стесненных денежных обстоятельствах, состряпал подделку под Уорхола: две шелкографии Че Гевары. Одну из них он подарил своей подружке, а другую продал какой-то галерее за 3000 долларов, а в придачу – несколько оттисков с нее по 50 долларов за штуку. Галерея разместила работы в своей экспозиции, но пожелала проверить их происхождение. Маланга принял решение написать Уорхолу со слезной просьбой подтвердить авторство работ, иначе, канючил он, его посадят в тюрьму. Еще он добавлял (вырезка из газеты прилагалась), что впервые работы с подписью Уорхола были одобрены коммунистами, которые очень хвалили его искусство в своей газете… «Вот наглец!» – возмутился Уорхол, но все же удостоверил подлинность шелкографий, но настоял на том, чтобы Маланга все деньги от проданных работ вернул. В тот раз Маланге не хватило ловкости.

После этого случая в продаже появилось довольно много подделок. Разумеется, тут же заподозрили Малангу в их изготовлении во время его итальянских каникул. Эти подозрения понемногу отравляли их взаимоотношения, и в 1970 году произошел окончательный разрыв.

В конце 1967 года настал день, когда Уорхол получил уведомление о том, что здание, где располагалась «Фабрика», будет сноситься. На этом месте город собирался построить доходный дом. Первая «Фабрика», историческая, физически прекращала свое существование, чтобы стать легендой. Конец целой эпохи. Конец богемной жизни, которая, впрочем, стала уже невыносимой.

В самом деле было уже невозможно заниматься чем бы то ни было, в частности – работать на «Фабрике». Посетители превратили ее в проходной двор, откуда давно пора было выдворить нежелательных лиц, а беспорядок давно перестал быть занимательной особенностью.

Всему этому положил конец Пол Моррисси с помощью Фреда Хьюза, темноволосого денди, худого техасца, который работал на Джона де Мениля[538], информируя обо всем этих богатейших бостонских коллекционеров.

Сторонники «Фабрики» рассматривали эти изменения как переход к «серьезному делу». Хьюз и Моррисси активно включились в поиск нового места. Морриси нашел такое место, на пятом этаже большого дома. Свет в помещение проникал через два широких, во всю стену, окна, выходивших на Union Square, рядом с несуществующим ныне Max’s Kansas City.

Пространство разделялось на две части перегородкой. В одной, темной, устроили киномонтажную комнату, зал для просмотра фильмов, архив фильмов. Обустройство этой части новой «Фабрики» взял на себя Билли Нейм, прихватив в личное пользование один, самый большой из двух туалетов, переделав его в фотолабораторию и свою спальню, выкрасив стены черной краской.

По другую сторону перегородки – два просторных современных кабинета с телефонными аппаратами белого цвета на стеклянных журнальных столиках, с сиявшими белизной стенами, на которых были развешены старые фотографии, портреты «суперзвезд» «Фабрики» и афиши последних новинок. Для себя Уорхол зарезервировал небольшую комнатку, в самой глубине.

Последние хлопоты. Последнее прости. Старый диван с подушками и прочую мебель, составлявшую обстановку первой «Фабрики», спустили вниз, погрузили в грузовик и оставили в нем на ночь. Ночью грузовик угнали, и легендарный диван исчез.

В такой напряженной атмосфере, ноябрьским вечером 1967 года произошло первое покушение на Уорхола (если не считать покушением несколько выстрелов, сделанных в 1964-м в стопку картин). Самми-итальянец, друг Ондина, которого никто не знал, ворвался на «Фабрику» и, угрожая всем револьвером, приказал Уорхолу, Полу Моррисси, Фреду Хьюзу, Билли Нейму, Тейлору Миду, Нико и некоему Патрику Тилдену сесть на диван и не двигаться, объявив им, что собирается играть в русскую рулетку. Он приставил дуло револьвера к виску Моррисси и нажал на курок.

Поскольку выстрела не последовало, то все решили, что это была шутка и Самми их разыграл. Тейлор Мид заикаясь пробормотал: «Все это просто абсурд. Вы никогда не решитесь на это». Но когда Нико сделала вид, что собирается уйти, Самми, разозлившись, что его угрозы не принимаются всерьез, выстрелил в потолок. На этот раз пуля вылетела. Общее оцепенение. Самми вопил, что хочет денег. Дальше – хуже. Схватив чей-то женский капюшон от дождя, он напялил его на голову Уорхолу, приказал встать на колени и заявил, что берет того в заложники.

Тогда Тейлор Мид вскочил на ноги. Завязалась короткая потасовка. Здорово струхнув от такого непредвиденного сопротивления, хулиган сбежал. «Полиция!» – разбив окно, во всю мочь закричал Тейлор Мид.

Приехавшие через несколько минут полицейские не только не поверили ни одному слову из рассказанного ими происшествия, но еще и посмеялись: «Отчего же вы не засняли все это на пленку?» New York Times прокомментировала этот случай подобным образом, снабдив свой отклик малопривлекательными характеристиками постепенно меркнувших звезд.

Образ Уорхола нельзя назвать меркнувшим – до этого очень далеко, но он в высшей степени негативен. В 1967 году Уорхол – это тот «человек, которого вы ненавидите с удовольствием». Эта фраза – рекламный слоган, который в 1920-х годах закрепил за Эрихом фон Штрогеймом статус звезды. Его первый фильм «Глупые жены» (1922), где главный персонаж, мужчина, носит женское белье: черные чулки, подвязки и корсет, который ему зашнуровывает княгиня Вера, в самом деле, был настолько скандальным, что Morning Telegraf разразилась громами и молниями: «Этот фильм следует запретить. Это предательство по отношению к Америке и оскорбление всех женщин. Я убил бы того мужчину, кто поведет своих детей смотреть этот фильм».

Штрогейма ненавидели за это, но также и за непомерные траты, в какие он ввел киностудию Laemmle, затем – Universal, воспользовавшись деньгами, отпущенными ими на съемку фильма, для собственной рекламы. «Первый фильм, который стоит 1 миллион долларов», – везде, где можно, трубил он. Это было неправдой, однако каждую среду на табло, установленном на улице у всех на виду, рабочие, взобравшись на высокую лестницу, меняли цифры, они означали стоимость фильма на настоящий день.

На протяжении достаточно долгого времени Уорхола ненавидели почти за то же самое: за афишируемую гомосексуальность, за сексуальную распущенность в его фильмах и на «Фабрике», за наркотики, на которых «сидело» все окружение Уорхола, за его успешность, за богатство и за многое другое. Его ненавидели за циничное заявление, напечатанное им в Village Voice: «Я – крестный отец всего нижеперечисленного: одежды, бисексуальных клубов, сигарет, магнитной ленты, звукозаписывающего оборудования, дисков с рок-музыкой, все равно какой, кинопленки и киноматериалов, еды, гелия, хлыстов, денег. Я вас обнимаю и целую. Энди Уорхол EL 5 9941».

С мазохистским удовольствием Уорхол пользовался своей скандальной славой и широко ее рекламировал. Например, в мае 1967 года инспекторы полиции нравов в Бостоне изъяли бобины с фильмом The Chelsea Girls, находившиеся в Symphony Cinema II Theatre. Директор кинотеатра был обвинен в четырех правонарушениях, связанных с порнографией, и приговорен к уплате штрафа размером в 2000 долларов. Уорхол, вместо того чтобы скрыть этот факт или попытаться найти какое-то компромиссное решение, пришел в восторг от того, что показ его фильма запретили в Бостоне. Он считал это прекрасной возможностью для рекламы.

Это так, вне всякого сомнения. Однако растущий ком громких негативных событий вокруг Уорхола в конце концов разжег ненависть, особенно яростную у людей неуравновешенных, к каким относилась Валери Джин Соланас. Она родилась в 1936 году в Нью-Джерси и по очень запутанным и неясным причинам решила, что должна убить Уорхола.

Кровь на «Фабрике»

Валери Соланас впервые обратила на себя внимание в фильме Уорхола I, a Man, где она была, возможно, лучшим из всех женских персонажей, окружавших Тома Бейкера[539], принимала самое активное участие в радикальном движении феминизма, возникшем в конце 1960-х годов и распространившемся по всей Америке. Например, Сьюзан Браунмиллер[540], одна из самых одиозных фигур этого движения, выдвинув утверждение о безоговорочном превосходстве женского пола над мужским, аргументировав его наличием у женщин таких качеств, как «мягкость», «нежность», «способность любить», в то время как мужчина – обезьяноподобное и грубое существо, нисколько не колеблясь, рассматривала любой сексуальный акт между мужчиной и женщиной как насилие и всему мужскому племени дала наименование «свинья».

Как мы помним, слово pigs (свиньи) было написано кровью на двери, на вилле Полански[541], после зверского убийства его беременной жены Шэрон Тейт[542].

Кроме обычного значения это слово имеет и другое – Politically Involved Girls Society[543]. Позиция Валери Соланас была очень близка к точке зрения Сьюзан Браунмиллер, в частности, она считала лесбийские отношения извращениями, такими же омерзительными, как любовь между мужчиной и женщиной. Она действительно отвергала всякое различие полов и открыто выражала мнение, что женщина не имеет сексуальности, что она свободна от половой принадлежности, одним словом, она – высшее существо. Текст ее манифеста SCUM (Society for Cuting Up Men)[544] не только проповедовал идею мужененавистничества, но и был яростным антисексуальным воззванием.

В своем манифесте Браунмиллер хладнокровно рассматривала возможность помещения мужчин в некие концентрационные лагеря, где они должны быть уничтожены, и полагала, что этим бесповоротным осуждением на смерть она давала шанс спастись «гомикам». «Имея перед глазами столь впечатляющий пример, они начнут побуждать других мужчин к демаскулинизации, а значит, к переходу в статус “безопасных”», – заключала она.

Не поэтому ли такое длительное время Валери Сола-нас чувствовала себя вполне комфортно в этом храме нарциссизма, каковым была «Фабрика»? В отеле «Чел-си» она познакомилась с издателем Морисом Жиродиасом[545], который опубликовал во Франции на английском языке роман Набокова «Лолита», считавшийся скандальным и запрещенным к печатанию в США. Издатель выдал Валери Соланас аванс в 600 долларов за написание в скором будущем ею романа, отправной точкой которого будет ее манифест. Однако он категорически отказался принять ее уже написанную пьесу Up Your Ass[546] о питающей отвращение ко всем мужчинам проститутке.

Тогда у нее поинтересовались, не могла бы она принять участие в фильме Уорхола, где ей, вероятно, представится возможность осуществить некоторые свои идеи. Уорхол обожал всех людей со странностями и снял ее в фильме I, a Man, где Соланас, одетая в темно-синюю фуражку и брюки цвета хаки, играла саму себя, импровизируя на тему своего манифеста. Свою Up Your Ass она всучила и Уорхолу, переделав пьесу в сценарий фильма, но Энди нашел эту писанину такой омерзительно-грязной, что стал подозревать Валери Соланас в провокации и опасаться, не подослана ли она к нему, чтобы заманить в какую-нибудь ловушку.

Он поспешил забыть о ней. Вскоре Валери Соланас поинтересовалась, что он собирается делать с ее сценарием. Уорхол совершенно не мог вспомнить, куда он его подевал, и ответил, наверное, немного грубо, что потерял. Это сильно разозлило Валери, и ее негодование росло день ото дня. До вторника, 3 июня 1968 года…

В тот день Энди Уорхол, по многолетней привычке помолившись утром со своей матерью, вышел из дома. Он был одет в коричневую кожаную куртку, черные джинсы и черные ботинки, он думал о том, что ему надо возобновить прием обертола, который ему рекомендовал врач. Энди всегда утверждал, что прибегает к этому средству для того, чтобы похудеть… Потом он сделал кое-какие покупки в Bloomingdale.

В это время Валери Соланас пришла на «Фабрику» посмотреть, там ли Уорхол. Пол Моррисси сказал, что его нет и он не собирался здесь появляться. Тогда она ушла, но, спустившись на первый этаж, передумала, подошла к входной двери и, прислонившись к стене, стала ждать. Когда Фред Хьюз час спустя вышел по своим делам, он очень удивился, увидев внизу Соланас.

Уорхол тем временем зашел к своему старому приятелю, но того не оказалось дома. Тогда он решил спуститься по улице вниз и зайти все-таки на «Фабрику», хотя сначала это не входило в его планы. Он пришел чуть-чуть позднее четырех часов вечера.

В тот момент, когда Уорхол взялся за ручку входной двери, с ним поравнялся Джед Джонсон[547], шедший из хозяйственной лавки с огромной сумкой, нагруженной флуоресцентными лампами. Возможно, Джед Джон-сон был в то время его бойфрендом, помогал ему вести дом и был его декоратором. Валери Соланас, подстерегавшая Уорхола, отделилась от стены и вошла вслед за ними в здание.

В лифте они поднимались вместе, Уорхол заметил в облике Соланас нечто новое, что его удивило: несмотря на то, что она была одета как обычно – черт знает во что, но с аккуратной прической и тщательным макияжем. В руках она держала бумажный коричневый пакет, где находились, о чем станет известно немного позже, два револьвера.

Поздоровался с ней Уорхол или нет, чем, может быть, подлил масла в огонь бушевавшего у нее внутри гнева, неизвестно. Решила ли она, что он солгал? Ведь ей сказали, что Энди не придет.

На «Фабрике» окна, выходившие на площадь, были открыты. В тот день было жарко. Фред Хьюз сидел в своей комнатке; Пол Моррисси – в своей, болтая по телефону с Вивой о фильме Джона Шлезингера[548] «Полуночный ковбой», который можно рассматривать как предвестник фильмов Уорхола на темы мужской проституции.

Уже больше часа мерил шагами пространство между этими двумя комнатами Марио Амайя[549], организатор выставок, художественный критик, основатель и издатель журнала Art and Artists. Он уже снял пиджак и развязал галстук. Марио задержался в Нью-Йорке, чтобы обсудить с Уорхолом возможность устройства в Лондоне ретроспективы его работ, и уже начал терять терпение, «поскольку Энди, как всегда, не в состоянии дать мне однозначный ответ», нервничал он.

Двери лифта открылись. Первыми вышли Валери Соланас и Джед Джонсон, а Уорхол – за ними. На «Фабрике», даже преображенной, еще можно было свободно ходить и делать что вздумается, никто по-настоящему ни за кем не наблюдал. Никто не следил и за Соланас. Джед Джонсон понес свою сумку в кабинет Уорхола.

В это время из своей комнаты выглянул Фред Хьюз, чтобы напомнить Уорхолу о проекте ретроспективы, предложенной Марио Амайя, и снова скрылся за дверью, успев отпустить едкую шутку по поводу необычной внешности Валери Соланас. Она ему ответила насмешкой, еще более резкой. Фред Хьюз огрызнулся в том же тоне. Все засмеялись. Но когда он спросил, продолжает ли она писать омерзительные книги, смех Валери Сола-нас застрял у нее в горле…

Марио Амайя достал из пиджака пачку сигарет и уселся на стул в глубине комнаты. Пол Моррисси отлучился в туалет. Уорхол, взяв телефонную трубку, продолжал разговор с Вивой теперь уже о проблемах ухода за волосами. Он попросил Фреда Хьюза переключить Виву на его телефон. Разговор обещал быть долгим: Вива – это справочное бюро института красоты Kenneth Hair Salon. Когда Уорхол наклонился над столом, чтобы положить телефонную трубку, Валери Соланас, на которую никто не обращал внимания, подошла к нему почти вплотную, медленно вынула из своего бумажного пакета маленький женский револьвер 32-го калибра, похожий на игрушку, взвела курок и выстрелила! Первый раз.

Уорхол выронил телефонную трубку и обернулся. Он понял, что Валери Соланас промахнулась и что она в самом деле хочет его убить. Она во второй раз подняла револьвер и прицелилась. Вива на другом конце телефонного провода вообразила, что кто-то щелкнул хлыстом, как во время выступлений The Velvet Underground. Марио Амайя, бросившись на пол и крикнув другим, чтобы те следовали его примеру, подумал, что это один из тех сумасшедших, о которых так часто писали в последнее время лондонские газеты и которые могли открыть стрельбу через окно, спустившись с крыши. Фред Хьюз тут же вспомнил, что на втором этаже здания находился рабочий кабинет партии коммунистов, и решил: это взорвалась бомба.

Уорхол закричал: «Нет-нет, Валери, не делай этого!» Но она выстрелила. Второй раз. Уорхол упал! Тогда Соланас, почти успокоившись, долго и тщательно прицеливалась, прежде чем выстрелить в третий раз в уже неподвижное тело. Эта пуля прошла насквозь через его грудь. Боль была чудовищной. «Было такое впечатление, что внутри меня разорвалась граната», – говорил он позднее. Кровь лилась. «Это последний, контрольный выстрел», – решила она. Это в самом деле могло бы быть так.

Перестав интересоваться первой жертвой, Валери Соланас большими шагами направилась в сторону распростертого на полу Марио Амайя. Выстрел последовал без промедления. Промах. Опять выстрел. Ранение неопасное, в левую сторону, близко к позвоночнику, но, несмотря на это, мужчина одним прыжком вскочил на ноги, добежал до двойной двери, ведущей в зал для просмотра фильмов, где смог укрыться. Он уже там, захлопнулась щеколда. Дверь сотрясалась от ударов. Все, что он мог сделать – это навалиться всем телом на нее изнутри, чтобы не дать Валери Соланас проникнуть в его убежище. Имено в этот момент появились ничего не подозревающие Пол Моррисси и Билли Нейм, которые развешивали в лаборатории на просушку проявленные фотографии. Им стало любопытно, по поводу чего столько шума и взрывы петард?

Валери Соланас, еще не удовлетворенная, искала другую жертву и остановила свой выбор на Джеде Джонсоне, находившемся в то время в кабинете Уорхола. Джед успел захлопнуть дверь и держал ее крепко обеими руками. Остался Фред Хьюз, который постоянно отпускал грубые насмешки в ее адрес. От ужаса он не мог пошевелиться, но, как только она стала поднимать револьвер, он рухнул на колени: «Умоляю тебя, Валери, не стреляй, я ни в чем не виноват. Теперь уходи, просто уходи».

Видимо, два последних слова каким-то образом зацепились в ее лихорадочно возбужденном мозгу и бились там, словно эхо. Валери Соланас подошла к лифту, нажала на кнопку вызова, но, передумав, вернулась.

Из груди Фреда вырвалось глухое рыдание. Она приставила ствол револьвера к его виску и нажала спусковой крючок. Оружие дало сбой! Из своего пакета Соланас вынула другой револьвер, калибра 22. Тут вдруг подъехал лифт и открыл двери. Фред Хьюз голосом, полным отчаяния прошептал: «Валери, лифт. Быстрее, садись в него». Она зашла в лифт, двери закрылись, и она исчезла.

Марио Амайя, Пол Моррисси, Билли Нейм и Джед Джонсон подождали секунду, опасаясь, что лифт откроется снова, и, когда этого не произошло, бросились к Уорхолу, истекавшему кровью.

Крик, плач, указания направо-налево! Фред Хьюз пытался сделать искусственное дыхание рот в рот, склонившись над уже холодевшим телом. Это было хуже всего. Вызвали скорую помощь и полицию. В этот момент снова позвонила Вива, напуганная всем тем, что она слышала по телефону: «Что у вас происходит?»

Уорхол страдал ужасно и едва слышно стонал: «Я не могу дышать». Медленно, по капле, из него уходила жизнь. Билли Нейм горько рыдал. Непонятно почему, но Уорхолу показалось, что тот не плачет, а хохочет, и в свою очередь попытался рассмеяться:

– Пожалуйста, не смеши меня, Билли, мне больно.

– Я не смеюсь, Энди, я плачу, – ответил Билли, обнимая и приподнимая от пола голову Энди.

Пол Моррисси боялся, что Валери Соланас может вернуться, и искал способ, как бы заставить двери лифта больше не открываться, но так ничего и не придумал.

Когда через несколько минут они в очередной раз открылись, все окаменели от ужаса… Но это оказались Маланга и бывший ударник из группы The Velvet Underground, он решил зайти на «Фабрику», чтобы занять у кого-нибудь денег… Перед глазами ошеломленного Маланги предстало место страшной катастрофы: на руках Билли Нейма терявший сознание Уорхол, беспрестанно звонил телефон, и все бессмысленно бегали туда-сюда… Вива звонила и звонила. Трубку снял Джед Джонсон:

– Уорхол умирает.

Она в это не верит.

– Однако это так, – взорвался всегда сдержанный Джед Джонсон, – тут повсюду кровь!

Убедившись, что уже вызвали скорую помощь и полицию, удостоверившись, что Энди в добрых дружеских руках, Маланга направился к матери Энди, у которой было слабое сердце, чтобы постараться как можно осторожнее сообщить ей новость и отвезти ее в больницу.

Приехала скорая. Вошли двое санитаров с носилками. Но словно всего произошедшего было мало: носилки, когда на них положили Уорхола, не поместились в лифт. Тогда решили нести его по лестнице. Еще несколько драгоценных минут было потеряно. В довершение всего начиная с третьего этажа в лестничных пролетах не горел свет, и санитарам с носилками пришлось спускаться в кромешной темноте.

У подъезда уже собралась небольшая кучка любопытных. Марио Амайя наконец почувствовал, что тоже ранен, забрался в машину скорой помощи и сел рядом с Уорхолом, который пришел в сознание.

– Можно включить сирену, – обратился к нему шофер, – но это обойдется вам в двадцать долларов.

– Давайте, – ответил Марио Амайя. – Кастелли будет счастлив оплатить этот счет.

Двадцать пять минут спустя Уорхол был доставлен в больницу Columbus, на 19-й улице. Никто не знал имени пациента. По телефону сообщили о предполагаемом времени прибытия скорой в больницу. Операционный зал был уже подготовлен. Команда хирургов ожидала сигнала к началу операции. Едва в операционную внесли носилки с раненым, врачи тут же стали оценивать состояние важнейших жизненных органов. Уорхол, находясь в полусознательном состоянии, услышал их приговор: у него нет шансов выкарабкаться.

Тогда Марио Амайя закричал: «Да знаете ли вы, кто это? Это Энди Уорхол. Он знаменит. Он богат. Он сможет оплатить операцию. Ради Бога, сделайте что-нибудь!»

Новость проникла за пределы больницы. Сначала она стала достоянием агентов прессы, затем ее немедленно подхватили радиостанции. Когда Герард Маланга приехал к Джулии Вархола, в ее комнате зазвонил телефон. Маланга бросился к нему. Звонила ее подруга, которая хотела разузнать подробности. Маланга постарался как можно вежливей отвязаться от нее, а затем сообщил Джулии, что Энди попал в аварию, а он пришел, – сказал Герард, – чтобы отвезти ее в больницу. Джулия разрыдалась и запричитала: «Мой Энди! Почему они причинили зло моему Энди?»

Пять часов вечера в больнице. У Уорхола констатировали клиническую смерть. Она продолжалась две минуты.

Переполох, поднятый Амайя, возымел действие: хирург, который решил «все поставить на кон», вскрыл Уорхолу грудную клетку. Взгляду явилась ужасающая картина. Пуля, вошедшая в тело с левого бока, пронзила печень, задела поджелудочную железу, селезенку, кишечник, пищевод, легочную артерию и оба легких! Операция длилась шесть часов!

На «Фабрике» полиция искала улики и следы преступника, проводила дактилоскопию и баллистическую экспертизу, конфисковала картотеку, квитанции, фотографии, увела для допроса Джеда Джонсона и Фреда Хьюза. Мало того что допрос проводился в грубой форме, их к тому же подозревали в сообщничестве. Фред Хьюз спросил, может ли он позвонить и узнать новости об Энди. Последовал отказ!

Едва Джулия подъехала к больнице Columbus, как фоторепортеры ослепили ее вспышками, а журналисты засыпали вопросами. Лео Кастелли и Айвен Карп сдерживали натиск журналистов в одном углу; Ингрид Суперстар давала предварительную информацию сразу во все протянутые к ней микрофоны; Ультра Вайолет в костюме от Шанель говорила об Энди уже в прошедшем времени, не забывая принимать выгодные позы и попадать в нужные ракурсы. Событие было медийное.

В восемь часов вечера Валери Соланас сдалась дорожному постовому, на перекрестке 7-й авеню и 47-й улицы. Виктор Бокрис позже разыскал этого полицейского, его звали Уильям Шемаликс. Заявив стражу порядка, что ее разыскивает полиция, она протянула два револьвера, калибра 32 и 22, которые она достала из кармана своего пальто. Потом Соланас сказала, что если она и убила Уорхола, так это только потому, что он слишком жестко контролировал ее жизнь.

Ее привели в полицейский участок 13-го административного округа, откуда к тому времени уже отпустили Фреда Хьюза и Джеда Джонсона.

Едва репортеры узнали об аресте Валери Соланас, как они тут же уехали из больницы и наводнили окружной участок. Ее вывели, руки за сприной, в наручниках. Ага, вот желанная добыча! Арестованную невозможно было провести, настолько плотной была толпа фотографов и журналистов, а она – она позировала перед камерами! Ей выкрикивали вопросы, а она отвечала, что ведет борьбу за мир без секса и что она составила манифест. Совершенно растерявшиеся полицейские пустили дело на самотек.

В больнице первый врачебный консилиум состоялся в 21 час и объявил заключение: состояние «критическое». Шансы Уорхола выжить, по их мнению, равнялись пятидесяти процентам. Эта информация мало что поясняла.

Маланга и Вива отвезли мать Уорхола домой. Джулия провела много часов в непрерывной молитве перед иконами.

В эту же ночь Маланга и Вива впервые занимались любовью друг с другом.

На следующий день статьи о попытке убийства вышли в Daily News («Актриса стреляла в Энди Уорхола») и в New York Post («Энди Уорхол борется со смертью»). Внимание к Валери Соланас было привлечено, правда, ненадолго, потому что на следующий же день был убит Роберт Кеннеди!

Дэвид Бурдон рассказывал, что Бриджит Полк, встретив в Max’s Kansass City Раушенберга, спускавшегося по лестнице из танцевального зала, почти бегом бросилась к нему. На ходу она выпалила новость. Раушенберг, не удержавшись на ногах, скатился кубарем с лестницы, разрыдался и сказал, имея в виду оба покушения: «Это новый способ выражения своего мнения!»

Барбара Роз, жена Френка Стеллы, утверждала, что Уорхол спровоцировал поступок Валери Соланас своим абсолютно самоубийственным поведением: «В некотором смысле, он должен был этого ожидать. Все его поступки, все его так называемые “проделки”, на которые он был мастер, неизбежно должны были закончиться тем, что он вынудит кого-нибудь себя убить». Таков был логически обоснованный финал, разыгранный на «Фабрике» за закрытыми дверями.

Почти те же слова произнес Тейлор Мид, великий администратор, которого связывали с Уорхолом общие интересы: «Если бы Валери этого не сделала, тогда этим человеком стал бы я – я убил бы Энди».

Эди в «Чао, Манхэттен!» недвусмысленно обвиняет его в том, что он «здорово напакостил многим людям», и «я надеюсь, что смогу быть всегда начеку».

Немецкая журналистка Гретхен Берг тоже входила в круг близких к Уорхолу людей, и у нее с нервной системой было все в полном порядке. Она говорила, что отлично понимает Валери Соланас: «Вступая с ним в контакт, вы испытывали сильнейшее чувство, но по той или иной причине вы не могли с ним сблизиться. Он не мог дать вам то, чего вы ждали. Я, например, просто ушла, а Валери попыталась его убить».

Мать Уорхола была не единственной, кто молился о нем. Нико заперлась в своей квартире, зажгла разом несколько сотен восковых свечей и расставила их по всем комнатам. Каждую ночь Билли Нейм появлялся перед больницей и, устремив глаза на окна палаты, в которой находился Энди, молча молился.

Всю первую неделю Вива и Бриджид Полк, удивленно разглядывая множество предметов в доме Энди, имевших явно религиозное предназначение, и распятие в изголовье его кровати с балдахином, часто навещали Джулию, отчаянно горевавшую о судьбе своего Энди. Они выслушивали ее бесконечные причитания и сетования, перемешанные с воспоминаниями о ее ребенке, умершем давным-давно, в Рутении. Мать плакала, повторяла одно и то же, забывала только что сказанное и на своем невероятном ломаном языке без конца твердила Виве, насколько она тронута ее вниманием и добротой: «Вы – ангел. Вы обязательно должны выйти замуж за моего Энди». Потом она добавляла, и в этих словах отражена, словно в зеркале, такая черта характера Джулии, как скаредность, вновь ставшая заметной в старости: «Энди вам не выплатит все до конца. Понимаете, ему нужны деньги, чтобы жениться».

Разумеется, у Уорхола ничего подобного и в мыслях не было. Несколько дней он находился в реанимационной палате, подключенный к аппарату искусственного дыхания. Прогноз по-прежнему оставался весьма неопределенным. Но уже 13 июня врачи сообщили, что его состояние улучшилось и его переводят в палату общей терапии до полного выздоровления. 28 июля он вышел из больницы, где он «пролежал» полтора месяца. Он перестал принимать обертол.

Едва он пришел в сознание, как тут же, не изменив своей привычке, пожелал узнать, что о произошедшем говорят массмедиа. Разумеется, все средства массовой информации наперегонки пустились умножать известность художника. Первый признак взлета его славы: Garrick Theatre принял решение о своем переименовании в Энди Уорхол Garrick Theatre.

В остальном все было гораздо сложнее. Пол Моррисси воспользовался отсутствием Уорхола и в одиночку снял и выпустил фильм Trash[550]. Ходили слухи, что в своей оголтелой погоней за рекламой Уорхол вполне мог сам срежиссировать это покушение, но большинство все же сомневалось в этом. Когда он в начале сентября впервые после болезни вышел из дома и направился в ресторан Cassey’s, в сопровождении Вивы, Моррисси и Летиции Кент, журналистки из Village Voice, она поинтересовалась, не чувствует ли он некоторую свою ответственность за покушение, поскольку он в своем окружении всегда приветствовал претворение в жизнь любых приходящих в голову фантазий. На что Уорхол ответил, что Валери Соланас не способна отвечать за свои действия. «Я не знаю, что делают люди. Я всегда думаю, что они просто рассказывают о себе разные истории, а я – всего лишь часть этих историй».

Уорхол был сильно надломлен физически, но гораздо глубже был ранен психологически и морально. Впоследствии он часто повторял, что воспринимает это происшествие как смерть и воскрешение. Он сравнивал себя с Лазарем, которого привезли в больницу Columbus мертвым, а выпустили живым. «Очень долго потом я не мог понять, выпутался ли я из этой истории на самом деле. Мне действительно казалось, что я мертв, и я не мог перестать думать так: “Вот что значит быть мертвым. Ты думаешь, что ты жив, но на самом деле ты мертв”».

Его тон изменился, даже когда он принимался за старую песню: «До ранения я всегда думал, что существую не целиком, а всего лишь наполовину. Я постоянно задавался вопросом: смотрю ли я телевизор, живу ли свою собственную жизнь. Только когда в меня выстрелили, с этого самого момента, я уже знал, что не смотрю телевизор (…). Раньше я не боялся и, поскольку я уже умирал, не должен больше бояться. Но я боюсь и не понимаю почему».

Вскоре он представил объективу фотографа Ричарда Аведона[551] свой обнаженный торс с ужасными заживающими шрамами. Приподняв кожаную куртку, приспустив трусы, он повернулся к фотоаппарату: на влажной бледной коже горели зигзагообразные полосы, похожие на следы от ударов хлыстом; плохо заживавшие рубцы; незатянувшиеся дырки от дренажных трубок, еще явственно видимые; надрезы, похожие на грубые отметины на лице Франкенштейна, топорно сделанные и неаккуратно или наспех зашитые.

Фотография существует в двух вариантах кадрирования. Один из них, это крупный план, показывает только торс со шрамами и руки. Одна – оттягивает резинку трусов, вторая – раскрытой ладонью прикрывает живот. Эта фотография печаталась повсюду сотни раз. Но есть и другая, безусловно, не с такой сильной энергетикой, но гораздо любопытнее, потому что ее видят редко. В ней самое главное – лицо Энди, испуганное и пугающее. Это лицо может принадлежать маленькому мальчику, который показывает свои ссадины, но с таким же успехом – призраку или ожившему мертвецу, вернувшемуся из Дома мертвых, а может, обоим сразу.

В своем ортопедическом корсете он позировал художнице Элис Нил[552], чья обличительно-жестокая кисть отобразила его, до пояса обнаженного, сидевшего на диване с закрытыми глазами, со сцепленными на коленях руками, со шрамами и обвислыми, словно у старухи, грудями.

Говорили и писали, что Уорхол явил восторженной публике образ христианского мученика новейших времен. Льстивые языки сравнивали его со святым Себастьяном. Из него сделали Ecce Homo[553], икону современного эксгибиционизма. Нельзя сказать, что все это ложно, но недостаточно и искаженно, потому что неполно и ориентировано в негативном направлении.

Во французском языке есть два слова, очень похожие по написанию, но абсолютно разные по смыслу: jaculatoire и éjaculation. Первое употребляется в значении «приносить краткую и горячую молитву», второе означает «извержение семени из мужского полового органа». У Уорхола так же, как во французском языке, «смерть» и «воскрешение», означающие результаты двух разных действий, становятся почти синонимами.

«Убийство» и «смерть» – двухминутная вспышка – обрушиваются на него, словно экстаз после долгого погружения в обморок. Все близкие к Уорхолу люди отметили это и сказали вслух. Почти незамеченным остался короткий, пришедший следом период горячей молитвы.

Биографы предпочитали повторять, что Уорхол сразу же по выходе из больницы поспешил на 42-ю улицу посмотреть порнографические картинки. Они пишут об Уорхоле однобоко, рисуют его с той стороны, которая всем известна. Она есть и довольно заметна, к чему это отрицать, но она не единственная. Страх физического исчезновения, связанный с утратой нормального функционирования внутренних органов, безусловно присутствовал, равно как и явственные признаки «горячей молитвы», которая удивительным образом распространилась и на его отношения со своим «убийцей».

Когда был ранен Папа Римский и когда он с револьверной пулей в теле еще лежал на площади Святого Петра, первыми его словами, едва слышными, были словами не только прощения, но любви и примирения с человеком, пытавшимся отнять у него жизнь.

Удивительно похожие слова адресовал Уорхол Валери Соланас: «Я ничего не имею против Валери Сола-нас, – сказал он. – Когда вы кого-нибудь задеваете, вы никогда не знаете, насколько глубока его боль».

У Сэмюэла Беккета, получившего в спину удар ножом от неизвестного, тоже не было гнева и ненависти. Он тоже очень хотел встретиться со своим «убийцей», в меньшей степени для того, чтобы «понять», но скорее, чтобы найти возможность стать ему, в некотором роде, соучастником, как ни странно это звучит.

«Горячая молитва» – это и есть то удивительное желание объединения, его испытывает жертва по отношению к своему палачу. «Горячая молитва» – это движение навстречу другому, и удивительно наблюдать его у Уорхола, который зарекомендовал себя человеком без сердца. Вот здесь он, возможно, чуть-чуть приоткрывал нам себя настоящего, только глубоко спрятанного.

Глава седьмая. Энди-денди

«Я – другой».

Артюр Рембо, письмо Жоржу Изамбару[554], май 1871 года

Дендизм Уорхола – его особенность, а может быть, и странность, но в первую очередь его потаенное «я». Вот он – в элегантной, черного цвета, одежде которую он выбирал с особым тщанием, во взлохмаченном, бесцветном, как волосы альбиноса, парике. В его внешности все было продумано до мелочей, поэтому она производит нужное впечатление: она совершенно искусственна.

Одни исправляют недостатки своей внешности, другие их скрывают, Уорхол нарочно их выпячивал и приумножал. Помимо первого зрительного впечатления он становится изображением. Черно-белым. Он «создает воздействие внешностью», как сказал Бодрийяр. Браммел[555] использовал более точное выражение для определения этого: The making of me[556].

Сделать из своей жизни произведение искусства: это выражение постоянно появляется на устах всех денди. Оскар Уайльд говорил Андре Жиду: «Весь свой гений я вложил в свою жизнь, своим произведениям я отдал всего лишь свой талант».

А что Уорхол? Уорхол свой гений вложил в оба «дела»: и в произведения, и в свою приводящую многих в смущение жизнь. Дендизм Уорхола почти ничем не отличается от дендизма Браммела, Бодлера или Оскара Уайльда и даже Жана Лоррена[557]: скука, отстраненность, нейтралитет, безразличие, бесстрастность, ирония – более или менее язвительная, непроницаемость, нарциссизм, любовь к разного рода ухищрениям, ко всему холодному, стерильному, неопределенные сексуальные влечения… Все налицо.

Библиотекарь Карлтон Уиллер познакомился с Уорхолом в отделе иконографии публичной библиотеки, где тот был частым посетителем. Изучая библиотечный фонд, он часто находил новые идеи для своих работ. Вслед за Дэвидом Бурдоном Уиллер повторял: «У него было врожденное чувство элегантности, но он хотел быть похожим на оборванца, на “нищего принца”, который может позволить себе очень дорогую обувь, но с упоением насмехается над этим и ведет себя так, словно эти ботинки ничего не стоят. У него были умопомрачительные туфли фирмы Brooks Brothers, но, прежде чем надеть их для выхода, он заляпывал их красками, топил в ванне с водой, бросал котам, чтобы они в них писали».

Не будем слишком подробно останавливаться на одежде, поскольку если настоящего денди интересует его гардероб и выбранный им стиль, то он с соответствующим самозабвением им занимается, не показывая виду, сколько усилий на это тратится.

Но кто такой настоящий денди? Узнать его помогут три простых признака: выставленная напоказ индивидуальность, небрежное отношение (без категоричного разрыва) к общепринятым ценностям, постоянная невозмутимость.

Если мы довольно часто сталкиваемся с желаниями публики отвергнуть утонченность облика таких людей или поставить под сомнение элегантность их одежды, то подобное заблуждение возникло не сегодня: еще в 1879 году Барбе Д’Оревильи[558], автор небольшого трактата «О дендизме и Джордже Браммеле», вынужден был бросить вызов подобному мнению. «В этом весь мир ошибается, даже сами англичане! – удивлялся он. – Не поэтому ли их Томас Карлейль[559], автор Sartor Resartus[560], не так давно снова посчитал себя обязанным поговорить о дендизме и денди в своей новой книге, под названием «Философия костюма»? Но Карлейль, призвав на помощь хмельной карандаш Хогарта[561], нарисовал модную гравюру и сказал: «Вот – дендизм!» Карикатура!

«На самом деле, – говорит он, – дендизм – это явление человеческое, социальное и духовное… Это не костюм, который действует в одиночестве! Напротив! Это особая манера носить этот костюм. Денди можно быть в сущем рванье».

Вспомним лорда Спенсера[562], стопроцентного денди, и его злополучный фрак с одной полой (вторая, по его неосторожности, сгорела), которую он не колеблясь отрезал, став изобретателем нового вида мужской одежды. Впоследствии это назовут его именем. «Когда-нибудь, – говорил он, но верил ли сам в это? – денди выдумают фраки из протертой, с дырами ткани».

Разумеется, Браммел мог часами просиживать за своим туалетом, но работа над собой окупалась сторицей, поскольку элегантность всего облика, включая одежду, была обеспечена, а значит, его обладатель произведет впечатление существа тонкого и глубокого. «Его простая внешность уже лучилась превосходством мысли», – писал Пьер Трануез в предисловии к книге о Барбе Д’Оревильи.

«Скорее умный, чем блестящий», друг семнадцатилетнего наследного принца (будущего короля Георга IV), несмотря на то что был сыном служанки, Браммел взлетел едва ли не на самый верх иерархической лестницы, благодаря своей отстраненности и тонкому остроумию. Он стал «новым эталоном», который собственным примером доказывал правоту мнения о том, что именно элегантность человека руководит его поведением. В его случае искусство казаться – это одновременно искусство убеждать и управлять: кто может управлять собой, может управлять миром, поэтому девиз денди – царить, а не обладать.

Как все денди, Браммел предпочитал удивлять, нежели нравиться, и благодаря своей иронии, сумел овладеть непобедимым оружием. С необыкновенной изощренностью он «готовил абсолютно равные дозы отвращения и симпатии, из которых состояло невероятное по силе его волшебное приворотное зелье». Его дерзкая холодность изгоняла прочь страсти и позволяла ему полностью контролировать ситуацию.

«Пригвождающие» слова, их невозможно «обронить» случайно, их «выпускают» намеренно и прицельно. Пример? Однажды кто-то спросил Браммела, какое из английских озер (в те времена поездки на озера были в большой моде) он предпочитает. «То, которое подальше от улицы Сен-Джеймс», – ответил он. Поскольку его собеседник настаивал, Браммел обернулся к слуге:

– Которое из тех озер мне нравится больше всего?

Слуга покраснел, усмехнулся и предложил:

– Уиндермир?

Браммел тут же подхватил:

– Да, точно. Уиндермир… Вы удовлетворены?

Для него с равным успехом все может утверждаться и отрицаться, так зачем отдавать предпочтение чему-либо? Какое значение может иметь его высказанное вслух мнение об английских озерах? Это сделает его самым красивым в мире?

«Денди пресыщен, – писал Бодлер, – или же делает вид, что пресыщен, из соображений выбранной стратегии и условий существования его касты». В эссе «Мое обнаженное сердце» он писал: «Одно из слагаемых красоты денди состоит, главным образом, в холодности его внешнего облика, которая происходит от непоколебимого решения не быть взволнованным». Играть роль, «быть» в современной жизни, не принимая в ней активного участия, с соблюдением необходимой дистанции.

Эта бесстрастность, или маска бесстрастности, очень гармонирует с надменным удовлетворением, описанным Бодлером. Ввергнув в изумление всех, сам денди никогда не удивляется ничему. Это удовлетворение – не следствие ли скуки, которая накладывает свой отпечаток на обыденность вещей, людей и событий? Бесстрастность позволяет денди заглушить свою человеческую природу. Скука притупила в нем всякое чувство и всякое знание о разных предметах и областях жизни.

– Можно ли пройти по жизни, сохраняя вид насмешника над всем и всеми? – однажды спросили Дали.

– Да это мой случай! А также всех известных и успешных денди, – ответил он.

Барбе Д’Оревильи с восхищением вспоминал «тот спокойный, но скользящий взгляд, который пробегал, никого не узнавая, ни на чем не задерживаясь, не позволяя себе задерживаться, ничем не интересуясь и ничего не упуская».

Взгляд же Уорхола, когда у него брали интервью или он намеренно привлекал к себе внимание, не был ни холодным, ни скользящим. Напротив, он с величайшим интересом устремлялся к своему собеседнику. Однако, изрекая фразы настолько плоские, настолько не соотносящиеся с темой разговора, что вопрос – ответ, да и весь разговор, ошеломляли абсолютной пустотой. Все казалось таким бессодержательным, таким гротескным…

Клаус Хоннеф очень точно сформулировал общее впечатление, произведенное Уорхолом, следующими словами: «Когда он появлялся на публике, то тут же производил впечатление человека не от мира сего. Всегда стеснявшийся, по большей части улыбавшийся, он был каким-то отсутствовавшим… Полагали, что он очень сдержанный, в частности, он был крайне немногословен с журналистами».

В первый раз, когда мне посчастливилось встретиться с Уорхолом, я готовил интервью с особенной тщательностью, вспоминая, как в 1980 году добился нескольких удивительных признаний от Лео Кастелли, его галериста. Разговаривая с ним о его родном городе Триесте, я вдруг вспомнил Звево[563], Джеймса Джойса, которые родились или часто бывали в этом удивительном городе, на самой границе Италии, ближе к Центральной Европе, у подножия Балканских гор. Не знаю почему, но я в довершение всему заговорил о Леонор Фини.

Кастелли тут же словно сбросил с себя какое-то оцепенение от перечисления имен всех знаменитостей, которых было, наверное, слишком много для одного разговора, и принялся рассказывать о ней долго и подробно. Он познакомился с ней еще в школе, в Триесте. Она, доверительно сообщил мой собеседник, горячо одобряла его первые шаги на поприще арт-дилера в Нью-Йорке!

Когда он был директором галереи Drouin, на Вандомской площади, Леонор Фини буквально осаждала его днями, неделями и месяцами, добиваясь согласия на продажу работ ее друзей, художников-сюрреалистов. Сначала он отказывался категорически, потом, после неослабевавшего натиска, уже менее категорически. В конце концов он согласился, но отнюдь не с легким сердцем, совсем напротив. И хорошо сделал, поскольку, когда он обосновался в Нью-Йорке, именно эти сюрреалисты дали ему возможность понять, что интересовало Америку в те времена, а значит, получить преимущество перед конкурентами на рынке искусства, благодаря чему он сделал карьеру, о которой теперь известно всем.

Поскольку Уорхол был рожден в Чехословакии, я расспрашивал его о Кафке, предполагая существование неких параллелей в их творчестве, опираясь на использование ими приемов обезличивания (знаменитое «он» в «Свадебных приготовлениях в деревне» Кафки). Высказав свое предположение, я замолчал, ожидая, что произойдет дальше. «Ах, Чехословакия! Ели, снег…» – промямлил он скучным, бесцветным голосом. Я рассмеялся.

«Давайте лучше поговорим о том, что у вас в руках». Он раскрыл пакет, и сразу же появились другой голос, другой взгляд, другое поведение. Никакого спектакля на публику не было уже и в помине.

Ирония или отстраненность побуждали Уорхола прятаться за этим «плаксивым» тоном, каким он давал понять о своей глубочайшей незаинтересованности во всем том, что вы говорите. Какое-то дикое удовольствие, если хотите, но опять-таки, если верить Барбе Д’Оревильи, «дендизм – это продукт скучающего общества, а скука не может породить ничего хорошего».

Скучал ли Уорхол? Общество 1960-х годов, на которое приходится подъем его творческих сил, было скучающим? Искусство Уорхола говорит только об одном: о пустоте, поверхностности, стремлении к облегчению и смягчению повседневной жизни. Сам он старательно демонстрировал совершенное равнодушие.

«Мне скучно, только и всего. Я чувствую, что все пустое: любовь, слава, искусство, метафизика», – писал Лафорг[564]. Он сказал о своем Гамлете: «Ах, как же мне невыразимо скучно!»

В сердце дендизма скука, выросшая из ленивого вопроса «а зачем?», им заразилось целое поколение, жадное до ощущений, не желавшее замечать вокруг себя ни абсурдную жизнь, ни вереницы дней, лишенных всякого интереса. Дендизм стал попыткой утвердить эстетический и даже экзистенциальный закон в обществе, отрицавшем все и вся.

В ответ на пустоту все вокруг погружается в искусственность и в выдуманные райские кущи. То же самое было и на «Фабрике», где амфетамины употреблялись очень свободно, где одурманивали себя, вдыхая резкие эфирные масла. «Опьяняйте себя», – говорил Бодлер. Употребляли опиум, гашиш, морфин, эфир, «эфир утешитель», по словам Вилли.

Питавшие любовь к собственной персоне, денди не подчинялись ни миру, ни природе, ни даже собственной плоти. «Мы понемногу вытеснили женщину, говоря иначе, повод для любви, и природу, заменив их картиной, написанной братьями Гонкур[565]. Все, что не может быть переведено на язык искусства, для нас – как сырое мясо».

С юмором и изрядной долей позерства сетовал Готье[566]: «Я ненавижу деревню! Везде деревья, земля, трава! Для чего все это мне? Согласен, это весьма живописно, но это скучно до зубовного скрежета».

Рассказывал Жюль Левалуа, секретарь Сент-Бёва[567]: «Бодлер редко принимал участие в наших деревенских развлечениях, находя яркую зелень деревьев слишком безвкусной. “Мне бы хотелось, – говорил он со своим обычным выражением неулыбчивого повелителя, – прерий, окрашенных в пурпурный цвет, рек желто-золотых и деревьев небесно-синих. Но в природе нет воображения”».

Столько времени денди проводил за свои туалетом только потому, что одежда и все эти искусственные ухищрения – парики, косметика – превращали мужчин и женщин в других существ, ушедших максимально далеко от своего природного состояния. «Быть естественным – такое состояние сохранить невероятно трудно», – говорил Оскар Уайльд.

Когда Фанфарло была готова отдаться Самюэлю Крамеру[568], «поддавшемуся какому-то странному капризу», по выражению Бодлера, он принялся кричать как избалованный ребенок: «Я хочу Коломбину, дайте мне Коломбину, дайте мне ту, что свела меня с ума своим нелепым, фантастическим нарядом бродячей акробатки». Фанфарло стоит здесь, перед ним, «бескрылая», но чересчур обнаженная, она уже не та, о которой он мечтал, она – просто женщина. Чтобы восстановить дистанцию, Крамер посылает Флору, горничную, в театр (в три часа утра!) за сценическим костюмом актрисы, напутствуя (громовым голосом, – уточняет Бодлер): «И не забудь помаду!»

Следует «похвала макияжу». Макияж – тайная церемония, которая дистанционно удаляет от того, что называется «животным началом» в человеке. Послушаем Малларме: «Ночь, безнадежность и драгоценные камни». Читаем у Бодлера: «Денди – это представители всего, что есть наилучшего в человеческой гордости, осознающие необходимость, что в наше время встречается крайне редко, в борьбе против тривиальности – до ее полного уничтожения. С самого рождения денди ведут себя высокомерно, даже холодно, что характерно для их касты приверженцев эпатажа».

«Несомненно одно, – говорил Дали, – я ненавижу все формы простоты».

«Ах, до чего обыденна жизнь, – восклицал Лафорг. – Ежедневно привнося в нее эстетизм, денди пытается побороть реальность, которая его удручает».

Стендаль дал возможность князю Коразоффу преподать следующий урок Жюльену Сорелю[569]: «Грустный вид не может считаться хорошим тоном; вид скучающий уместен более. Если вы грустите – это значит, что вам чего-то недостает, есть что-то такое, в чем вам не удается преуспеть. Это все равно что показать себя слабым. Когда же вы, напротив, томитесь скукой – это все равно что кто-то, кто слабее вас, тщетно пытается завоевать ваше расположение».

Уорхол с большой охотой усвоил эти знания. Выработав свой собственный стиль – намеренно небрежный, особенно в одежде. По свидетельству многих, в 1960-х годах он часто появлялся на людях в забрызганных красками брюках и обуви. На одном из званых вечеров его видели в смокинге и в очках с желтыми стеклами. Ортопедические корсеты, которые он вынужден был носить постоянно после роковых выстрелов Валери Соланас в 1968 году, всегда были обтянуты тканью ярких, кричащих расцветок. В холодную погоду он часто надевал обтягивающие танцевальные трико густо-вишневого, зеленого или оранжевого цветов – не только для тепла, но еще и для того, чтобы стали заметными маленькие дырочки и прорехи, сделанные им самим в джинсах или брюках.

Его парики в 1950-х годах были серебристо-платиновыми и по форме еще более или менее «нормальными», в 1960-х они уже приобрели серо-стальную окраску, а в 1980-х годах стали похожими на пучок взъерошенных перьев невообразимых расцветок. Чтобы еще больше подчеркнуть искусственность всей этой «прически», по обеим сторонам лица, от макушки до плеч, спускались пряди естественно-темных волос.

Можно вспомнить Бодлера, который, выкрасив волосы в зеленый цвет, отправился с визитом к Maxime Du Camp. Его друг Асселино, подивившись этой силе постоянной заботы о том, чтобы вызывать своей персоной как можно большее удивление, бросил такую реплику: «Вернувшись как-то из гостей, Бодлер лег спать под кровать, чтобы наутро поразить себя самого».

Перещеголял ли Бодлер в эксцентричности поведения самих денди, признаваясь в том, что «самое опьяняющее в дурном вкусе – это изысканное удовольствие вызывать отвращение»? Мишель Лемер в своей книге «Дендизм от Бодлера до Малларме» хорошо объяснил суть происходившего: «Эксцентрик (человек эксцентричного поведения) привлекает внимание, но не столько к самому себе, сколько к тому персонажу, в которого он желает перевоплотиться. Все судачат о нем, но только этот “он” – существо придуманное, собранное из разнородных фрагментов. Таким образом, он “убивает разом двух зайцев”: выставляет себя напоказ и прячет свое я».

«Я – другой», – сказал Рембо.

Уорхол всегда думал о себе иначе, чем он представлялся на самом деле. Он говорил: «Я всегда верил в рассеянный свет и “розовые” очки. Я верю в пластическую хирургию».

Готье вспоминал Бодлера, который говорил измученным голосом, живо интересовался любыми отклонениями от природы, приходил в восторг от нарядов, парфюмерии, наркотиков, развращенности века и порчи нравов.

Катюль Мендес[570], захлебываясь счастьем, говорил про Оскара Уайльда: «Я обожаю этого молодого человека, в нем соединились все пороки». Сент-Бёв: «Месье Бодлер нашел способ обосноваться на самом краю узкой полоски земли, считающейся необитаемой, по ту сторону границы всем известного романтизма, возведя для себя причудливую беседку, в высшей степени вычурную, однако кокетливую и таинственную, где порой слышен разговор Эдгара По, цитируют изысканные сонеты, одурманивают себя гашишем, чтобы затем пуститься в пространные рассуждения, где “вкушают” опиум и тысячу других мерзких наркотиков, приготовляя их в чашках тончайшего фарфора».

Говоря о женщинах Бодлера, Готье упоминал, что вместо живого лица у них – «маска из свинцовых белил и румян, их глаза густо обведены угольно-черным карандашом, губы выкрашены алой помадой и напоминают кровоточащие раны». Дез-Эссент обладал богатой коллекцией парфюмерии и средств для макияжа, одно перечисление которых Гюисманом[571] – уже наслаждение. Жан Лоррен предстал с сильно накрашенными и обведенными карандашом глазами, невероятно огромными и тяжелыми кольцами на пальцах рук. Уорхол пользовался румянами для щек, тушью для ресниц. Он красил брови, правда не всегда, под цвет парика, который надевал в этот день. «Вторая вещь после макияжа, которая формирует облик мужчины, – это одежда», – писал он в своей книге «Моя философия от А до Б».

«Денди должен жить и спать перед зеркалом», – пишет Бодлер в своем эссе «Мое обнаженное сердце».

Уорхол надевал двойную маску. Боб Уилсон[572] рассказывал, что Уорхол, которого многие считали жадноватым и даже скрягой, отдал ему пять больших рисунков. Средства от их продажи должны были пойти на финансирование показа в Париже его первого фильма «Взгляд глухого», сыгравшего важную роль в его карьере. Но в то время Боб Уилсон был еще неизвестен. После своего первого успеха, состоявшегося во многом благодаря тем подаренным рисункам, он ушел в мир театра. Поистине бесценный подарок… По возвращении из Европы он ужинал с Уорхолом в ресторане. Ожидая, пока принесут заказанные блюда, Энди нарисовал что-то прямо на скатерти, и Боб Уилсон воскликнул: «Энди, твои рисунки просто чудесны!» Уорхол посмотрел на него и тихо произнес: «Я не рисую, а всего лишь копирую».

Несколько претенциозный художник, без сомнения, талантливый, застенчивый и чувствительный, в 1950-х годах Уорхол везде, где только мог, подсматривал и брал на заметку разные детали во внешности и поведении людей, чтобы затем, примерив их к себе, вылепить из себя новый персонаж – занятный, недостижимый, инертный, «взявший на вооружение» безразлично-равнодушное выражение лица, холодный взгляд, наполненный отстраненностью и вялой пассивностью. Искусственное, шелкографически выполненное произведение, способное существовать только в одной этой реальности. Там, где не рисуют, где копируют. Там, где возможна только такая жизнь – светонепроницаемая, фригидная, созданная из вакуума, где царит пустота, где сияет только одна звезда.

Малларме, младший преподаватель английского языка, с очень скромным заработком, решил употребить все свои силы на создание некой совершенной, неизмеримо богатой реальности, в которой были бы восстановлены художественные ценности. Он окружал себя таинственностью и для многих оставался неподступным. Его философия? Не подталкивать к действию. Его метод? Вежливость, граничащая с чопорностью, которая не давала приблизиться к нему, прочно закрепила за ним славу чудака и редкого оригинала.

Когда Рауль де Валлонж, герой Жана де Тинана[573], отстаивал право денди быть бесполезным и ничтожным, возможно, он наиболее точно выразил суть той позиции, которую впоследствии займет Уорхол. Когда, например, Рауль заявлял о намерении приняться за написание исторической книги, то тут же уточнял, что он абсолютно не библиотечная крыса, путается в датах, приводит высказывания, не проверяя их достоверность, может сам придумывать цитаты, присваивать себе мысли великих писателей, ни словом не упомянув об их истинных авторах… но все это не имеет никакого значения. «Не принимайте всерьез мою историю, – советовал он, – я пишу невесть что».

Как бы то ни было, но Бодлер говорил: «Денди не делает ничего». Его ужасает возможность быть причисленным к какой-либо профессии. Но если денди может быть поэтом, то может ли он быть художником? Роже де Бовуар[574], о котором Александр Дюма говорил, что у него неиссякаемые доходы и такие же неиссякаемые вкус и умение жить, подчинял все-таки свои профессиональные занятия выбранному им образу жизни. Но, как мы видим, Оскар Уайльд-денди был непримиримым врагом Оскара Уайльда-писателя.

На самом деле любой денди – это художник, но произведение искусства он создает из собственной жизни, и это произведение уходит в небытие вместе с ним. Это хорошо видно на примере Браммела: едва он уехал из Англии, спасаясь бегством от своих кредиторов, устроивших на него настоящую охоту, оказался в глубокой нищете. За невозможность уплатить долги он оказался в тюрьме, после чего последовали помутнение рассудка и смерть. Для денди, как для Венсана де Вуатюра, который ни за что на свете не соглашался, чтобы его принимали только за поэта, искусство – это игра, развлечение, возможность блеснуть в светском обществе, но не всерьез, шутки ради.

Подобную манеру поведения разделял Бодлер, утверждая, что «в жизни есть лишь одно очарование – очарование игры, но только в том случае, если вам безразлично, выиграете вы или проиграете… Я допускаю, что можно отступить от одного дела, чтобы понять, что будешь чувствовать, вступив на другое поприще». Однако, когда он садился к столу и брался за перо, как и Малларме, для него существовала только работа, слово, письмо. Если это можно назвать игрой, то игрой серьезной, она оправдывает и обеспечивает все существование. В это время дендизм, если хотите, отодвигается на второй план, но учитывается в необходимых дозах, если того требует работа, отзываясь на ее первый же зов.

Уорхол же притворялся, будто ничего не делает. Он хвалился этим, заставлял работать других.

Денди всегда остается денди, даже если ему случается заниматься сочинительством, например, стихов. Писатели-денди Руссель, Пруст или Бодлер ставили свой дендизм в подчиненное положение основному делу – написанию текстов.

Существует определенная позиция. Стендаль заявлял, что пишет для нескольких счастливцев. Бодлер говорил о «ненависти людей к красоте». Дюшан играл в шахматы. Он отказался запустить серийное производство своих ready-made, вновь занялся, пусть даже в малых количествах, сетчатой шелкографией. Если взглянуть на него с точки зрения денди, его поведение полностью вписывается в художественный проект. «Когда отношения обретают формы» – таково было название одной из самых известных выставок, организованных в 1960-х годах Харальдом Зееманом. В данном случае речь идет именно об этом. Играть в шахматы, заставлять других принять твое поведение, заведомо бесцеремонное и в высшей степени неуступчивое, независимое от любой артистической деятельности, когда ты сам принадлежишь к миру искусства, – это должно было что-то означать. В этом поведении нет ничего от светскости, точно так же, как в поведении Уорхола, с его наихудшими выходками, чтобы там ни говорили.

Когда он из самого себя делает произведение искусства, позволяет кому-то «превозносить» себя, а кому-то фотографировать свою персону, то он ни к чему не прикладывает руку, ни в малейшей степени не участвует в создании этого произведения. «Я ищу, – говорил он, – что-то такое, где ни глаз, ни рука автора не имеют никакого значения».

«У истоков body art, – пишет историк американского искусства Ирвинг Сандлер, – стоит все тот же Дюшан, который выбрил у себя на голове тонзуру в форме звезды, что было запечатлено на пленке Маном Рэем. Это самодокументирование Дюшана – часть стратегии: сделать из себя самого арт-объект (разумеется, не делая ничего из того, что полагается при создании произведения искусства), намеренно не раскрывая свою личную психологию».

Он примерял на себя женский облик, играл роль Розы Селяви, соблюдая, разумеется, все дистанции. «Я стараюсь развить свою мысль о том, что работа, которую я выполнил, – это не я, также не надо смешивать мои чувства с тем, что я создал. В самом деле, я пытаюсь найти место, насколько возможно максимально удаленное от физической живописи». Этими словами он рисует себя неким мэтром, равнодушным и бесстрастным.

Ханс Рихтер[575] поделился своим умозаключением по поводу того, что это безразличие не что иное, как «первая ступенька мудрости, пропитывающая все его существо и воздействующая на судьбу, как вакуум, в который втягиваются предметы, события и люди».

Действия Уорхола будут очень похожими. В Музей современного искусства в Филадельфии, где в 1965 году состоялась его выставка, на ее открытие пришло столько взбудораженной молодежи, что в первый день пришлось снять все картины. «Давка была такой, как на концертах “Битлз”», – вспоминал Лео Кастелли.

Пришедшим фанатам в голову не пришло поинтересоваться: а где же картины? – они хотели посмотреть на своих идолов, Энди и Эди, на суперзвезд его фильмов, на королев поп-мира.

Художник забавлялся вовсю, но, как сказал Артур Дан-то, философ и художественный критик: «Не стоит так уж категорично утверждать, будто на выставке не было произведений искусства, поскольку он сам, через свой образ, являлся этим произведением, а в общий каталог его работ необходимо включить описание его жизни, как полноправный шедевр».

Джордж Беркли[576] говорил, что «быть – это значит быть замеченным».

Другой примечательный анекдот, пересказанный американским критиком Клементом Гринбергом. Он не любил Уорхола и утверждал, что он может быть интересен не как художник, а как феномен в культурной жизни. Так вот, Гринберг считал, что Уорхол и Дюшан пробудили интерес к вопросам современного искусства, однако сами они не отдавали себе в этом отчета…

В интервью «Особенный Энди Уорхол», отвечая на удивленный вопрос Энн Хиндри, неужели он встретился с Уорхолом только единожды, Клемент Гринберг ответил: «Конечно, видел его я много раз, но никогда до этого не разговаривал с ним. Беседа наша случилась всего за несколько месяцев до его смерти, в ресторане Elaine’s. Я сделал ему комплимент по поводу его участия в фильме о де Антонио. В тот раз он никем не прикидывался, он был самим собой. Очевидно, со своей стороны я проявил недостаточно такта и ни слова не сказал о его искусстве… Во всяком случае, извинившись, я отошел купить сигарет, а когда вернулся, его уже не было. Я подумал: ну вот, это же Нью-Йорк… надо “ковать железо, пока горячо”, а не терять время попусту!»

Оставляя в стороне факт неспособности Гринберга вообразить, что кто-то может уклониться от его общества действительно по причине недостатка у него такта, или из-за его самодовольства, или неумения быть интересным собеседником, отметим тактику ретирования Уорхола – неизменную.

Создавать вакуум, быть никем – вот дендизм, который ему подходил. Превратиться в зеркало. Затеряться в отражениях. Не к этому ли он стремился своим поведением, своим абсолютным безразличием?

У него все ограничивается лишь плоскостными размерами. Предметы, люди – все без фона, потому что ничего позади изображений нет, «там пустота».

«Сначала мне нужно посмотреться в зеркало, чтобы убедиться, все ли в порядке, – говорил Уорхол в книге “Моя философия от А до Б”. – Ничего не пропало. Все на месте. Взгляд пустой, бесстрастный, дифрагирующая грация… Унылая томность, изможденная бледность, изысканное уродство, удивительно откровенная пассивность, завораживающее тайное знание… переливчатая радость, тропизмы-разоблачители, плутовская, белая как мел маска, внешность немного славянская… детская наивность; обаяние, происходящее из отчаяния; самовлюбленная бесцеремонность; доведенная до совершенства способность окружать себя тайной; несколько мрачная и зловещая аура вуайериста; бледная, невыразительная, загадочная наружность; худоба… кожа альбиноса, пергаментная, почти голубая, как у рептилии… узловатые колени; переплетающиеся шрамы, рисунком похожие на дорожную карту; длинные костлявые руки; такие белые, словно их нарочно побелили известью, глаза, маленькие, размером с булавочную головку; большие уши напоминают бананы… губы серые; волосы светло-серебристые, всклокоченные с легким металлическим отливом; сильно выступающие вены на шее, вокруг огромного адамова яблока. Все на месте. Ничего не пропало. Я – все то же самое, что перечислено в газетных и журнальных заметках, хранящихся в моем альбоме».

Уорхол исчезал так, как никто другой. Оставалось только изображение. Его «я» стало другим. Без сомнения, он сам всегда таким и был, приходя в восторг от пустоты, вакуума, отныне он был только тем, чье отражение являло ему зеркало. Странный денди. Сегодняшний денди. Все в той же книге «Моя философия от А до Б» Уорхол с интонацией Фернандо Пессоа говорил: «Меня все время изводила одна мысль: вот я посмотрю в зеркало и не увижу там никого и ничего».

Георг Кристоф Лихтенберг[577] в своей «Описи одной коллекции предметов» упомянул о «ноже без лезвия, у которого недоставало рукоятки». Возможно, именно об этом идет речь и в случае Уорхола. Гёте сказал о Лихтенберге следующее: «Там, где он шутит, скрывается проблема».

Глава восьмая. «Воскресший»

«Нужно продолжать. Я продолжаю».

Сэмюэл Беккет. «Безымянный»

Стоит ли согласиться с тем, что «после сорока лет любой мужчина становится подлецом», как любил повторять ставшие знаменитыми слова Луиса Хорхе Борхеса[578]?

Через неделю после выписки из больницы, 6 августа 1968 года, Уорхол отметил сорокалетие в кругу семьи. Возможно, он раздумывал над тем, был ли он подлецом. Без сомнения, он задавался этим вопросом достаточно часто и в более поздние годы. Вспоминая и анализируя свои поступки, Уорхол не щадил себя. Сам с собой он не был ни мягким, ни снисходительным.

А пока он поправлялся от ран, медленно возвращаясь к жизни, мучительно преодолевая смерть. Его племянник Поль, семинарист, приехал ухаживать за ним. Другие члены питтсбургской семьи также пытались внести свой вклад в непростое дело выхаживания больного, однако все они быстро ретировались, предпочтя узнавать издалека, что выздоровление их родственника идет своим чередом, более или менее нормально. Зато его друг Джед Джонсон стал ему настоящей «сиделкой»…

Уорхол прекратил принимать обертол. Он ложился спать в 8 часов. Барбара Роуз утверждала, что «после этого происшествия Энди стал другим человеком. До того момента он жил, словно испытывая судьбу, решил больше никогда ни в чем не идти даже на самый маленький риск».

Тейлор Мид, очень близкий его знакомый и преданный восхищенный поклонник, сказал примерно то же самое, но более категорично: «Энди умер в тот день, когда в него стреляла Валери Соланас. Теперь на светских обедах он едва ли был похож на самого себя. Он был очарователен, но всего лишь тенью того, кем был когда-то: тенью гения…»

Мой друг как-то раз рассказал об одном танцоре, в которого сама природа вложила удивительные способности, а возможно – гениальность, не представлявшем свою жизнь без танца. Исполняя какое-то придуманное им очень рискованное движение, он сломал ногу. Перелом оказался крайне серьезным. Все его друзья и близкие пришли в ужас. Конец карьере?! Последовала сложная операция, затем курс реабилитации. Постепенно, благодаря мужеству и желанию вернуться к танцу, он полностью восстановил физические возможности. Он вновь танцевал… но природная грация исчезла безвозвратно: теперь он боялся.

В предисловии к «Дневнику» Уорхола, охватившему период с ноября 1976-го по февраль 1987 года, Пэт Хэкетт, по чьей инициативе собранные воедино ежедневные записи и разные рукописные пометки вышли в свет одним изданием, писала, что с июня 1968 года Энди «постоянно стал называть себя “воскресшим”».

Это так. «Дневник» свидетельствует, что много времени спустя его страх так и не исчез, он был осязаем, давал о себе знать каждую минуту каждого дня, отравляя все вокруг, придавливая к земле.

8 июля 1977 года: «Между прочим, Валери недавно видели в Вилладж, и когда я на прошлой неделе бродил там с Виктором, меня накрыло страхом, а что, если бы я с нею столкнулся, вот был бы ужас. Как бы в таком случае все получилось? Может, она опять захотела бы выстрелить в меня? Или бы постаралась вести себя по-дружески?»

8 сентября 1980 года (в Майами): «Когда я еще в аэропорту отправился в туалет, мне было страшно идти туда в одиночку, ведь на уме одни эти убийства, и к тому же кто-то шел позади меня, и я подумал, что вот сейчас меня ограбят, но когда обернулся – еще до того, как вымыл руки, этот парень, оказывается, просто хотел получить у меня автограф и пожать мне руку. Какой-то сотрудник аэропорта. Белый».

4 мая 1981 года: «Получил угрозу, что некто хочет меня убить… Он прислал мне на прошлой неделе записку с такими словами: “Берегись 5 мая. Это не на жизнь, а на смерть”. Он решил, что это я украл у него песню Miss You и отдал ее Мику Джаггеру, чтобы тот записал ее в студии. Я вообще не понимаю, о чем он… Я даже не знаю, пишет ли этот парень какие-нибудь песни. Он… у него же мозги набекрень… Хочу нанять Агосто – он будет моим телохранителем и будет всюду со мною ходить».

5 мая 1981 года: «Питер Уайз посоветовал найти пуленепробиваемый жилет – сказал, что знает, где его можно раздобыть. Я болтал не останавливаясь, потому что страшно нервничал… Я купил себе пуленепробиваемый жилет (270 долларов)… В Interview всегда найдется новая сотрудница, которая откроет входную дверь внизу любому, кто позвонит с улицы».

И это десять лет спустя!

«Меня приводит в содрогание мысль о том, что, если сумасшедшие что-то однажды сделали, они могут повторить эти действия через несколько лет, даже не вспомнив о том, что когда-то уже это делали, и будут уверены, что поступают таким образом впервые. В 1968 году в меня стреляли, это действительно было в 1968-м. Но я подумал: а в 1970-х годах, может быть, у кого-то опять появилось желание повторить то покушение?»

Фатальность – неизменная спутница всех имеющих статус «звезды», притягивающая к ним людей с неуправляемым воображением, склонных к фрустрации фанатиков и тех, кто просто ненавидит этих «звезд». Не она ли привела к тому, что немногим позже, в Нью-Йорке, один из почитателей Джона Леннона сразил своего кумира выстрелом из пистолета?! Без сомнения. Также нет никакого сомнения, что к фатальности примешивается и кое-что другое, о чем в книге Джин Стейн «Эди» говорила Барбара Роуз, имея в виду Уорхола: «Можно сказать, что он спровоцировал Валери Соланас на это покушение, потому что вел себя совершенно самоубийственно. В каком-то смысле он ждал этого и напрашивался на это. Все его выходки, далеко не всегда уважительное или некорректное отношение к другим людям, все его манипуляции, до которых он был охотником, должны были привести к тому, что он просто вынудил кого-нибудь убить себя. Такова была неизбежная развязка спектакля, шедшего несколько лет за закрытыми дверями “Фабрики”».

Надо осторожно относиться к такого рода объяснениям. Однако вполне очевидно, что на «Фабрике» в последние годы ее существования события раскручивались с такой неистовой скоростью, что контролировать их не было никакой возможности. Неотвратимость катастрофы была очевидна, ее ждали.

Не на нее ли указывали непрерывные пророческие землетрясения, угрожавшие положить конец существованию самой Калифорнии? Денни Филдс, друг Уорхола, снял дом поближе к линии разлома, образовавшейся после землетрясений, заявляя во всеуслышание: «Я хочу быть в самом центре катастрофы. Я видел фильмы о том, что бывает после. Я хочу знать, что бывает во время». Уорхол, со своей стороны, оставил следующий комментарий: «Людям до такой степени стало скучно и неинтересно жить, что они с нетерпением ожидали наступления чего-то грандиозного – в медийном пространстве, на поверхности земли, неважно где и неважно чего…»

После короткой передышки Уорхол вернулся к светскому образу жизни, возобновил связи с прессой: объяснял, рассказывал, давал интервью. В конце года, за несколько дней до Рождества, сбылся его самый страшный кошмар: позвонила по телефону Валери Соланас и сообщила, что она вышла из тюрьмы – кто-то внес за нее залог 10 000 долларов, и она требует, чтобы он забрал из суда свои обвинения, выплатил ей 20 000 долларов за ее сценарий, который он якобы использовал в нескольких своих фильмах, потому что она хочет предложить его в передачу Johnny Carson Show… Иначе… она всегда готова повторить то, что однажды сделала!

Уорхол сообщил о поступивших угрозах прокурору, который добился от суда выдачи нового ордера на арест Валери Соланас, что было сделано без проволочек, потому что она успела обратиться с похожими угрозами еще к нескольким людям в Нью-Йорке. Когда она, ничего не зная об аннулировании постановления о ее досрочном освобождении, пришла 9 января 1969 года в полицейский участок, ее, естественно, арестовали. Daily News 9 июня сообщила, что ее приговорили к трем годам тюремного заключения, но тот срок, что она уже провела в тюрьме, будет вычтен из общего срока приговора. Следовательно, ей оставалось провести в заключении «только» два года.

Уорхолу не давала покоя мысль: два года пройдут, а что будет дальше? И накал тревоги повышался сразу на несколько градусов.

В его доме атмосфера была далеко не веселая. У матери развились сердечная недостаточность, мышечная астения и артрит, поэтому каждую неделю ей необходимо было посещать врача. Очень быстро, на глазах, она дряхлела. Энди и сам, мучаясь с дренажными трубками, доставлявшими массу неудобств и болезненных ощущений, боялся, что уже никогда не вернется к прежнему состоянию и навсегда лишится возможности встать с кровати, или если и сможет вставать, то лишь на пару часов в день – вот как сейчас. Он панически боялся принимать душ, потому что для этого надо было снимать все бандажи, из-за чего обнажались жуткие шрамы, еще не зажившие. «Алые и темно-пурпурные» – так он их описывал.

Единственный луч света на протяжении этих мрачных дней с горьким привкусом старости, болезни и смерти – тихое и неотлучное присутствие Джеда Джон-сона, который убирал дом, готовил еду, водил Джулию к докторам, ухаживал за кошками, ухаживал за Энди, решал все насущные вопросы.

Уорхол силился «родиться вновь», но пули, прошившие его тело, оставили на коже нестираемые следы катастрофы. Наиболее пораженным органом, помимо плохо прооперированного желудка, был желчный пузырь: от него Уорхол страдал всю оставшуюся жизнь, от него и умрет. На протяжении двадцати лет он должен был делать ежедневные процедуры, внимательно следить за тем, что и сколько он ест: с тех пор его желудок с трудом переваривал пищу.

Энди будет носить корсеты, который сам раскрасит в розовый, яблочно-зеленый и другие яркие, броские, живые цвета, чтобы сделать эту теперь обязательную деталь одежды, да и всей его жизни, хоть немного приятнее.

Мир вокруг него не давал ни единого повода для улыбок. 1960-е годы, начавшиеся с эйфории, завершались разочарованием, сомнением и самым мрачным пессимизмом. Война с Вьетнамом затянула страну в свою воронку. Январь 1968 года начался с наступления вьетнамцев на юге и контрудара американцев. Чудовищные события. Войну называли «грязной войной». В США возросло количество манифестаций. Закончилось время love and peace[579] хиппи. Ужесточалось black power movement[580], а также движение за свободу женщин.

«В нашем мире много бед, к которому мое поколение должно повернуться лицом, – сказал Брайан де Пальма в интервью газете Le Monde 10 ноября 1998 года, отвечая на вопрос журналиста в отношении фильма Snake Eyes[581], который начинается с убийства Кеннеди и заканчивается войной во Вьетнаме. – На протяжении этого периода мы заметили, что нас обманывали. Не могу сказать до какой степени, но важно то, что мы вступаем в эру сомнения. Мы не сможем больше ни верить тому, что нам показывают, ни соглашаться с тем, что нам рассказывают».

На «Фабрике» тоже все разваливалось и уходило в небытие. Воспользовался ли Моррисси отсутствием Энди, чтобы прибрать власть к своим рукам? Более или менее. Моррисси – это хладнокровное животное. Пока Уорхол находился в больнице, он в титрах к фильмам ставил лишь свою фамилию. Он выпустил для показа The Loves of Ondine 1 августа, то есть через два дня после выписки Уорхола из больницы, использовав без каких-либо угрызений совести этот факт в рекламных целях. Без сомнения, точно так же поступил бы и Уорхол… Возможно, именно по этой причине Уорхол никогда не относился строго к Моррисси.

«Он вступил в такой возраст, когда кажется, что твоя жизнь бежит от благополучия семимильными шагами», – сказал Поль Жан Туле[582] в книге «Письма самому себе».

Поведение Моррисси может показаться шокирующим. Оно таким и было. Почти все актеры на «Фабрике» обвиняли его в стремлении из любой ситуации извлечь собственную выгоду и возвести себя в ранг настоящего и единственного автора-творца. Но у такого поведения была и другая сторона: оно побуждало Уорхола не сдаваться и стремиться вернуть свое влияние.

Настал день, когда он попросил Джеда Джонсона принести бобины с Lonesome Cowboy[583], чтобы приступить к монтажу фильма. Джед помог ему довести дело до конца.

Думал ли он о Midnight Cowboy[584], фильме, который в то время как раз снимал Джон Шлезингер? Разумеется! В те дни на «Фабрике» только и разговоров было об этом фильме, начиная с возмущения, что их идею скопировали, до желания участвовать хоть как-нибудь в той голливудской постановке. «Наконец-то настоящий фильм!» – говорил чуть ли не каждый, обнаруживая свои тайные двойственные чувства: надежду и неприятие. На протяжении всего пребывания Энди в больнице Моррисси каждый день, даже несколько раз в день, информировал его о том, как продвигаются работы над этим, таким влекущим и таким ненавистным, фильмом.

«В то далекое время, когда я не был еще подстрелянным, – писал Уорхол в “ПОПизме”, – они меня приглашали на роль режиссера андеграундного фильма, для участия в большой сцене вечеринки… Джон Шлезингер попросил Пола (Моррисси) приняться за съемки film underground, именно этот процесс он собирался показать в той сцене. Пол исполнил просьбу, взяв в помощники Виву. Затем ответственный за кастинг обратился к Полу с предложением-просьбой подыскать среди наших знакомых, в основном из числа посетителей Max’s, парней для маленьких, эпизодических ролей. В больнице, лишенный способности двигаться, я чувствовал, что пропускаю важное событие, но мне рассказывали о происходящем во всех подробностях, минута за минутой. Они все были взбудоражены тем, что участвуют в настоящем голливудском фильме».

Уорхол анализировал и сопоставлял свои внутренние ощущения с чувствами от настоящего события: «Я испытывал что-то вроде ревности, думая о Midnight Cowboy, то же самое я чувствовал, когда увидел Hair. В то же время я прекрасно понимал, что люди, владеющие большими деньгами, берут в качестве рабочего материала сюжеты андеграунда, контркультуры и пускают их в производство, организованное исключительно на коммерческих принципах. Единственное, что мы могли предложить – своего, свойственного только нам, – это свободу, новизну содержания и поведения настоящих, живых людей. Даже если наши фильмы далеки от совершенства, все равно в течение 1967 года андеграунд – это одно из редких мест, где можно услышать разговоры на темы, запрещенные в других кругах, и увидеть сцены из современной жизни, из настоящей, а не выдуманной реальности».

Но Уорхол добавлял: «Теперь, когда Голливуд заинтересовался теми же сюжетами, происходит небольшая путаница. До этого выбор был прост и ясен: либо белое, либо черное. Теперь этот выбор сместился в сторону между серым и черным. Кроме того, Голливуд и андеграунд одновременно снимают фильмы о несчастных мужчинах, вынужденных заниматься проституцией, и вполне очевидно, что публика пойдет смотреть тот, который выглядит лучше. Люди имеют обыкновение избегать новых реальностей, – уточнял Уорхол. – Голливуду осталось только добавить новых деталей к старым».

«Я считал, – продолжал Уорхол, – что они вторгаются на нашу территорию. Я очень ревновал: почему они не дали нам денег, чтобы мы сами сняли Midnight Cowboy?! Мы сделали бы это так реалистично. Я не понимал одного: когда они говорили, что хотят показать настоящую жизнь, они имели в виду настоящую “киношную” жизнь».

Полу Моррисси, который позвонил Энди и раздраженно заметил, что они все это уже сделали в 1965 году, Уорхол ответил, понимая, куда тот клонит, что они допустили оплошность, потому что поторопились, что именно сейчас наступил благоприятный момент для фильма о несчастных геях, зарабатывающих на жизнь проституцией. Следовательно, почему бы им не приступить к работе над каким-нибудь другим фильмом, и на этот раз цветным? «Это как раз то, о чем я думал», – буркнул Пол…

Вернувшись к себе, Уорхол возобновил работу с Джедом Джонсоном над фильмом Lonesome Cowboy, где поднимался вопрос гомосексуализма среди молодых ковбоев, стараясь «уместить» фильм в стандартные, двухчасовые рамки.

Затем, в очень скором времени, он попытался прийти на «Фабрику», но для этого ему пришлось превозмочь страх. «Однажды вечером, – рассказывал Дэвид Бурдон, – Уорхол позвонил мне по телефону и сказал, что в данную минуту он находится на “Фабрике”, совершенно один, и боится спуститься на первый этаж и выйти на улицу. Я предложил заехать за ним на такси и отвезти его домой. В конце концов, он собрал все свое мужество и сам вернулся домой». Кажется, все прекрасно, но Дэвид Бурдон заметил, как всякий раз непроизвольно вздрагивал Уорхол, когда лифт останавливается на их этаже…

По крайней мере, было два таких случая, когда это бросилось ему в глаза: сразу после случившегося и немного позднее, 3 июня 1968 года. Выжив после ранения, Уорхол стал совершенно по-другому вести себя. Он стал подозрителен и недоверчив, боялся, стал осторожным, чего раньше не было и в помине. Но самое главное, конечно, не в этом. Важнее всего то, что ранение вызвало также изменения в его художественной манере и стратегии.

Раз уж мы заговорили об этом очевидном факте, то следует рассмотреть его во всех подробностях. За год до выстрела Валери Соланас, в Коннектикуте, на концерте танцевальной группы Мерса Каннингема, при посредничестве Гельдцалера, Уорхол познакомился с Фредом Хьюзом, элегантным молодым человеком, немного самодовольным, очень амбициозным. У нас есть некоторые основания полагать, что именно со дня этой встречи, а не с момента покушения, началась трансформация всей системы публичной жизни Энди Уорхола.

Устои своей частной жизни действительно надо было пересматривать и перестраивать, поскольку они были очевидно непригодны к существованию в новых условиях изменившегося мира, и перестройка должна быть радикальной! Фред Хьюз стал доверенным лицом Уорхола, затмив Малангу и Билли Нейма, умножив свое влияние в несколько раз. Он был центром всего, организовывал, направлял, решал.

«Он готовил все необходимое для подписания контрактов и помогал Энди принимать решения коммерческого характера», – уточнял Пэт Хэкетт в предисловии к «Дневнику». Это много, даже очень много, когда кто-то, прячась за «оказанием помощи», доходит до прямого внушения своей точки зрения, а может и дальше.

Кто же этот человек, который занял такое место в жизни и творчестве Уорхола, приобрел такой авторитет? Это молодой техасец, амбициозный, элегантный, тонкая талия, с легкой горбинкой нос, черные волосы. Он не протестовал, если его принимали за родственника миллионера Говарда Хьюза, пионера авиации и киномагната.

Фредрик Хьюз еще учился в лицее, в Хьюстоне, когда стал подрабатывать актером на вторых ролях, в вечерних постановках, в музее изобразительных искусств. Директор относился к нему с большой симпатией и представил молодого человека Доминик и Джону де Мениль. Она, урожденная Шлюмберже, руководила нефтяной компанией интернациональной корпорации «Шлюмберже». Состояние этой семьи позволяло вести жизнь более чем комфортную, их коллекция уже была известна. Джон входил в совет администрации MoMA в Нью-Йорке. Джон и Доминик де Мениль приметили молодого Фреда и пригласили его к себе на службу в качестве «доверенного лица по связям с общественностью». На этой должности он будет блистать, наслаждаясь ролью «медийного человека» и приходя в восторг от мысли, что ему довелось заполучить, по его выражению, «пропуск в светское общество».

Его привилегированное положение ощущалось в тандеме Уорхол – Хьюз. Оно был принято в расчет даже тогда, когда Фред Хьюз всеми правдами и неправдами пробивался к управлению обществом Andy Warhol Films Inc. и отвоевал себе место «под солнцем», тогда как Билли Нейм, Герард Маланга и даже Пол Моррисси были вытеснены на вторые роли, а потом и вовсе были вынуждены отстраниться от дел, так как привычный Фреду Хьюзу мир стилистов, кутюрье, светских дам, могущественных банкиров, утонченных аристократов был никак не совместим с миром, в котором обитали Уорхол, Билли Нейм и Маланга, изолированным, балансирующим на острие ножа, немного «со сдвигом», с его полной сексуальной свободой и зависимостью от наркотиков, с бредовыми, наполненными страшной ерундой разговорами. Случалось, там проскакивали гениальные мысли, периодически возникали изобретения. Его населяли персонажи со странными выходками. Уорхол обожал все это безумие. Это была его жизнь.

«Сумасшедшие всегда приводили меня в восторг, – писал он в “ПОПизме”, – они такие выдумщики, они просто не в состоянии делать что-либо обычным, нормальным образом. Они никогда ни на кого не нападают и докучают только самим себе. Каким образом тогда смог бы я узнать, кто есть кто? Страх, который я испытываю, когда заставляю себя спускаться на лифте, вынуждает меня думать, что я больше никогда не смогу разговаривать с тем, чьи глаза покажутся мне странными. Когда я думаю об этом, то сильно печалюсь, потому что это относится ко всем людям, с кем мне бывает хорошо».

В той же книге, через несколько страниц, встречаем следующее дополнение: «В то же время я боялся, что без этого мира сумасшедших, наркотиков, неумолкающей болтовни, без всего этого абсурда, я потеряю свою способность к творчеству. Что ни говори, но все они были для меня источником вдохновения с самого 1964 года. Я часто думаю, смог бы я сделать хоть что-нибудь без них». Но теперь он знал, что не сможет сделать хоть что-нибудь вместе с ними, потому что все, что раньше приводило в восторг, теперь его пугает; потому что удовольствиям, которые предлагала эта сумасшедшая богема, настал конец, пришло время перешагнуть через них, продолжать жить, двигаться вперед.

Конец одного мира

1970 год подстегнул события: исчез без предупреждения Билли Нейм, раздосадованный, чтобы не сказать больше, Герард Маланга тоже ушел. Его уход был связан с изменением направления журнала Intervier, а также вскрылись его нечистоплотные махинации с продажами работ, которые не были выполнены художником, что само по себе – далеко не новость, однако Маланга удостоверял их подлинность и подписывал именем Уорхола, а это уже называется торговлей подделками.

Уорхол действительно никогда не вдавался в формальности. Его даже забавляли такие проделки, поскольку много лет дружбы до поры до времени брали верх над всеми недоразумениями. Но рынок есть рынок. Появление таких фальшивок бесспорно не способствовало престижу художника. Энди стал раздражаться. Маланга его не шокировал, он ему надоел. Все его выходки, на которые когда-то Уорхол закрывал глаза и которые, возможно, проделывались не без его согласия, теперь перестали его развлекать. Нужно все взять в свои руки: мы теперь живем в другом мире, даже если бывший сотоварищ не исчез окончательно и вспоминался порой добрым словом.

В 1971 году умерла Эди. Ей было 28 лет.

Мать Энди, прожив с ним почти двадцать лет, осенью 1970 года вернулась в Питтсбург. Это было вызвано необходимостью: она теряла память, забывала принимать лекарства вовремя или, наоборот, глотала их без разбора. Уорхол часто отсутствовал, уезжая по приглашениям на выставки, даже в Европу, поэтому он беспокоился за нее: как бы она не заблудилась; как бы не произошел несчастный случай; не забыла ли она запереть дверь или не пустила ли в дом не пойми кого – проходимца, бандита или кого похлеще.

Как-то раз полицейский нашел ее бесцельно бродившей по улицам города. Пожилая женщина не могла объяснить, где она живет, и только благодаря адресу, написанному на коробочке с ее лекарством, полицейский привел Джулию домой. Там он нашел возле телефонного аппарата имена и номера телефонов ее родных в Питтсбурге и сразу же связался с ними. Из Питтсбурга позвонили на «Фабрику» Энди. Его там не оказалось. Тогда позвонили кому-то из соседей. Между тем Энди пришел домой и был просто ошарашен, увидев, что одна группа полицейских кружит вокруг его матери, а другая бродит по всему дому.

Уорхол в самом деле прятал за своим пресловутым эксгибиционизмом тайный внутренний мир и старательно защищал его от посторонних глаз. Надо вдумчиво расшифровывать, впрочем, как вообще все, что говорил Уорхол, вот эти слова в книге «Моя философия от А до Б»: «Ничего не надо прятать, за исключением того, что ты не хотел бы позволить увидеть своей матери. Исключительно по этой причине я боялся умереть, потому что тогда моя мать вошла бы ко мне в комнату и обнаружила бы вибратор, а еще все то, что я написал о ней в свем “Дневнике”». Разумеется, ему также не хотелось, чтобы полиция наткнулась на порножурналы и фотографии, которыми были забиты ящики стола в его комнате; на садомазохистское обмундирование; на медикаменты, по составу близкие к наркотикам; огромное количество косметических средств – куда больше, чем у любой женщины, с помощью них он пытался скрыть многочисленные прыщи и депигментационные пятна на коже… многое другое, чего мы не знаем и никогда не узнаем, что лежит в самых дальних тайниках души, ума и тела каждого человека.

В Питтсбурге Джулия жила сначала в семье своего сына Джона, а затем – Пола. Через три месяца с ней случился апоплексический удар, и ее срочно положили в больницу в очень тяжелом состоянии. После больницы ее поместили в дом престарелых, в пригороде Питтсбурга, где 28 ноября 1972 года, через год и девять месяцев, она умерла в возрасте восьмидесяти лет.

Энди на ее похороны не приехал. О ее смерти он не сказал никому, даже самым своим близким друзьям.

Фред Хьюз узнал о смерти его матери случайно, когда ответил на телефонный звонок от Джона Вархолы. Даже Джед Джонсон, который жил с Уорхолом, узнал об этом три года спустя, когда в разговоре с Джеймсом, сыном Пола, спросил его о бабушке… Это говорит о многом. Он предупреждал нас о трудности, которая стояла, стоит и будет стоять на пути биографов, окутывая тайной свою человеческую натуру, она всегда ускользает и прячется. Он позволял увидеть пропасть, какая разделяла собранные свидетельства и «факты» от «правды».

Можно, конечно, заключить, что Уорхол поступил с матерью так же, как поступил с Билли Неймом и Малангой: он удалил их из своей жизни вместе со «старым миром». Самое ужасное – эту вероятность нельзя исключать. Это может показаться грустным, однако – нет. Никакого ложного пафоса. Уорхол существовал в логике перелома. Картина размыта, на ней почти нет изображения, она меняется. Энди никогда не сочувствовал.

Еще несколько редких фильмов, и с кино будет покончено, но имя Уорхола время от времени будет появляться, как режиссера длиннометражных лент, снятых оператором Моррисси. Оборотная «сторона медали» такого сложившегося порядка: Уорхола часто будут ссужать деньгами за фильмы, которые он не только никогда не снимал и даже не задумывал как проект… а просто ради того, чтобы «заручиться» его именем в титрах.

Кто его ненавидел, притворялись, будто находят «уморительными» его шутки, которые вовсе ему и не принадлежали. Например, Рекс Рид, критик из New York Times, написал в статье от 2 февраля 1969 года: «Flesh – фильм безумно забавный и в высшей степени новаторский… первый достойный фильм Энди Уорхола, который я видел» – и ехидно добавил: «Возможно потому, что от Уорхола там ничего нет».

В отличие от него, единственный, или почти единственный, истинный почитатель Уорхола – Йонас Мекас в The Village Voice 9 января 1969 года высказался так: «Меня удивляет, что многие принимают этот фильм за работу Энди Уорхола: Flesh – это всего лишь брошюрка из секс-шопа, в ней нет ничего особенного, никакой эстетической или стилистической ценности… В любом фильме Уорхола, даже если в нем занят лишь один актер, всегда есть ощущение того, что увиденное на экране – это подлинный фрагмент, взятый из настоящей жизни. В фильме Моррисси, даже если занятый в нем актер исполняет свою роль очень натурально, всегда есть ощущение, что этот актер “ломает комедию”».

Это действительно так. Уорхол, снимая даже самые эротические сцены, всегда ограничивался намеками, оставался в стороне. В этом блеск его гения. Его фильмы «сдержанные», «не выходящие за рамки дозволенного».

Что касается Моррисси, то он делает ставку на беззлобную насмешливость и снисходительность. Свою задачу он видит только в сравнивании сцены минета из фильма Flesh с аналогичным фрагментом фильма Уорхола, именно так и названного – Blow Job. Уорхол держался отстраненно и сдержанно. Моррисси акцентировал, подчеркивал и вызывал в зале омерзительный сальный гогот. В его случае речь идет, ни больше ни меньше, как о бульварщине с душком разврата.

Как Уорхол оценивал это нарочито провокационное кино, снятое по проверенному рецепту? Он никогда не говорил об этом, но, «продюсируя» Моррисси, всегда соблюдал дистанцию. Возможно, просто потому, что пришло время. Как говорила об этом Илеана Соннабенд: «Уорхол в то время завоевывал известность как кинорежиссер. Это понятно, если вспомнить, что до этого он был известен как художник».

Так рассуждали повсюду, где организовывались ретроспективы его работ, которые только усиливали общее впечатление о смерти или агонии его как художника, которому следует оказать уважение.

Вскоре он вернулся к рисованию, появились первые портреты Мао, первые рекорды на аукционных продажах, первые попытки войти в круг преуспевающих светских портретистов, возможно, под влиянием Фреда Хьюза. Вскоре появятся «Инверсии», «Ретроспективы», а еще позднее «Камуфляжи» и невероятная серия, открытая работой «Тайная вечеря».

Период с 1968 по 1972 год оказался довольно странным. Говоря по правде, Уорхол сам не понимал, где он находится и куда ему двигаться в творчестве. Если его действия казались весьма активными и энергичными, то это всего лишь была уловка, чтобы скрыть образовавшуюся пустоту. В «ПОПизме» он сам говорил об этом: «Для меня наихудшим периодом были последние шесть месяцев 1969 года. Я снимал на кино– и фотопленку все подряд, но не понимал, что мне со всем этим делать».

Непреложный факт. Уорхол, как он заявлял, «женился» на своем магнитофоне, повсюду носил его с собой в пластиковой сумке вместе с фотоаппаратом, лекарствами и косметическими средствами. Он записывал все, особенно свои телефонные разговоры с друзьями, «провоцируя разные истерические выпады с единственной целью – заполучить магнитофонную пленку с интересующей его записью».

Единственная заметная работа конца 1960-х годов – фильм под названием Blue Movie, вслед за Flesh, фильмом Пола Моррисси, рассказывающим о несчастном молодом парне, вынужденном заниматься проституцией, чтобы прокормить свое семейство. Этот фильм немедленно завоевал успех у публики и, как следствие, вызвал шумные разбирательства между актерами и создателями на предмет размеров прибыли и перераспределения доходов. Уорхол снял свой последний фильм с Вивой и Луи Уолдоном[585]. Редкий случай для того периода: он сам был и администратором съемочного процесса, и непосредственно кинооператором.

Термин Blue Movie в США использовался для обозначения порнографических фильмов. «Лично я обожаю порнографию, – признавался Уорхол на последних страницах “ПОПизма”, – я всегда покупал все, что казалось самым скабрезным из кино и печатной продукции. Я настолько сходил с ума по порно, что в первый же свой выход из дома после покушения направился прямиком на 42-ю улицу, в секс-шоп… и купил целую стопку порножурналов».

В Blue Movie участвуют два действующих лица, которые проводят вместе вечер. Они раздеваются, занимаются любовью и одеваются. Постоянно и много разговаривают. Камера находится в фиксированном положении. Класс!

Уорхол хотел назвать фильм – внимание! – Fuck, он должен был быть, по его задумке, очень жестким, на деле получился беспечной, занятной «мешаниной» пародийного характера, снятой в полном пренебрежении к правилам производства классических порнофильмов, в общем – комедия, далекая от всех жанров. Разумеется, на экране мы видим Виву и Луи Уолдона, чьи действия не вызывают сомнения: они занимаются любовью, но по большому счету все не так однозначно: главное действие разворачивается между Вивой и снимавшей ее камерой. Происходит диалог между фильмом и его персонажем. На экране Вива, параллельно с действием, сообщала, в чем состоит ее роль, как она ее интерпретирует, подробно анализировала все трудности своей, весьма специфичной, задачи. Все было очень по-брехтовски. Полностью подчиняясь требованиям жанра, комментируя каждое движение (но совсем непонятно, к кому она обращалась: к своему партнеру или к зрителям), все время глядя прямо в камеру, она старательно улыбалась, хлопала длинными ресницами и в то же время занималась любовью, почти нежно, с Луи Уолдоном.

Blue Movie был не только фильмом, «в котором актеры по-настоящему делают то, что в других фильмах “играют”, как написал один кинокритик из New York Times, это фильм, где Вива и Луи Уолдон барахтаются на кровати, «чтобы довести до конца сексуальный акт, сопровождавшийся нескончаемой болтовней». Blue Movie – фильм апатичный, по-своему нежный, развивающийся сам по себе. В эпизоде, когда пара нежится на солнце, Вива с завидным красноречием и даже торжественностью рассуждает о Макартуре[586] и о вторжении Линдона Джонсона[587] во Вьетнам.

Вдруг в одном из интервью Уорхол заявил оцепеневшему журналисту, что Blue Movie – это фильм о войне во Вьетнаме. После этого множество репортеров ломали головы над тем, что же он хотел этим сказать… Другие захлебывались негодованием и не находили слов для возмущения. Чувство юмора – не слишком распространенная добродетель в нашем мире.

Тем временем в свет вышел Lonesome Cowboy. Уничтоженный официальной критикой, он прошел по всем США, получив некоторое количество благожелательных отзывов. На фестивале в Сан-Франциско он произвел скандал. В Атланте полиция конфисковала присланную копию фильма, предварительно сфотографировав и переписав фамилии зрителей, пришедших на киносеанс.

Фильм был снят в один октябрьский вечер 1968 года, в квартире Дэвида Бурдона камерой из фиксированного положения, которая поочередно показывала то дальний план, то кровать. Причем во время съемки Уорхол по своему обыкновению часто отходил от работавшей камеры, чтобы заняться какими-то другими делами. Blue Movie был показан публике в июле 1969 года в зале Andy Warhol Garrick Theatre, через неделю копия фильма была изъята, а киномеханик и кассир арестованы за хранение порнографии…

Возможно, дьявол

В то время беспредельной сексуальной свободы, когда в бродвейских постановках актеры выходили на сцену голыми (в мюзиклах «Волосы», «О, Калькутта!»), тем более странным кажется мнение, что только Уорхол создавал произведения, к которым требовалось применять карательные меры. Его считали дьяволом… но он продолжал, благо дорога была свободной, несмотря на все более раздраженные обвинения со стороны актеров, как обычно недовольных оплатой своего труда. Уорхол выплачивал деньги неохотно и помалу, «по чайной ложке».

«Энди был отпетым негодяем, жадным. Он оставил на бобах Джеки Куртис[588]. Он никогда никому не платил, – возмущалась Марго Ховард[589]. – За Women in Revolt[590] Джеки Куртис получила 163 доллара. Во всяком случае, не больше. Везде были наркотики, какие душе угодно, выпивка и мальчики. Уорхол заманивал на “Фабрику” парней в возрасте от семнадцати до двадцати двух для одной цели: для поцелуев и секса. Они были молоды, безрассудны, и им кружила голову близость к самому Энди Уорхолу. Но Энди Уорхол, если трезво взглянуть на вещи, бессовестный ублюдок, а если копнуть поглубже, то еще и шарлатан».

Снятый в 1971 году и показанный в феврале 1972-го в кинотеатре «Малибу» в Нью-Йорке, на 59-й улице, фильм Women in Revolt познакомил зрителей с тремя самыми заметными на «Фабрике» трансвеститами: Холли Вудлон[591], Кэнди Дарлинг[592], Джеки Куртис. Некоторые увидели в них гротескные и неуклюжие копии Хеди Ламарр, Ким Новак[593] и Джоан Кроуфорд.

Women in Revolt – фильм двусмысленный, получивший репутацию «реакционного», потому что в нем звучала насмешка в адрес Движения за освобождение женщин, что совершенно неожиданно сыграло в пользу Валери Соланас во время судебного разбирательства по факту ее покушения на жизнь Уорхола. При этом он был любопытным с точки зрения использования в очередной раз трансвеститов – «ходячего архива идеальной кинозвездной женственности». Когда Уорхол обращался к мужчинам с просьбами выступить в роли женщин, это могло сойти за провокацию, нацеленную на защитников феминизма. О чем же идет речь в действительности?

В книге «Моя философия от А до Б» он высказался предельно ясно: «Трудно внешне выглядеть полной противоположностью тому, кем тебя создала природа, да еще быть подделкой женщины, подражая женщине выдуманной». «Выдуманная женщина» – вот ключевая фраза. Уорхол не показывал трансвеститов, пытавшихся подражать либо какой-то определенной женщине, либо женщине вообще. Нет, он показывал на экране тех, кто абсолютно вживался в образ, в образ звезды, совершенной женственности, созданный возможностями кино, фантазией, театральностью, вымышленным миром.

«Я без конца задаю себе один и тот же вопрос, – признавался Уорхол, – на самом ли деле фильм важнее, чем звезда?»

Не могу сказать с полной уверенностью, но звезды, имевшие, в некотором роде, скандальную репутацию, такие как Мэй Уэст или Мэрилин Монро, всегда в его окружении были в центре внимания. Например, в фильме Women in Revolt женственность настолько гипертрофированна, что утратила свою реальность и стала восприниматься как пародия на женщину, на влечение и эротизм, на кинозвезду и в том числе на кино.

«Все мои фильмы искусственны, впрочем, искусственно все в большей или меньшей степени. Я уже не понимаю, где заканчивается искусственность и где начинается реальность», – говорил Уорхол.

Вот, например, Джеки Куртис – школьная учительница начальных классов, девственница, активистка Движения освобождения женщин в Байонне из Нью-Джерси, через газетные объявления находит любовника – бывшего «Мистера Америка». Кэнди Дарлинг – молодая светская бездельница, мечтавшая стать кинозвездой, оборвала кровосмесительную связь с братом. Холли Вудлон – топ-модель, ушедшая в депрессию от того, что к ней относятся как к доступной женщине, становится лесбиянкой и все глубже погружается в пьянство и становится нищей бродяжкой.

Этот фильм – пародия на вызывающее поведение феминисток, их прямолинейность, грубость и чудачества, граничившие с глупостью.

Что касается обвинения в причастности к антидвижению по освобождению женщин, Фред Хьюз лучше Уорхола понимал его опасность и поспешил заявить им, что он и Энди целиком и полностью за равноправие в заработной плате и медицинских услугах по абортам… «А еще в пользовании мужчинами и женщинами губной помадой», – добавлял Уорхол…

Однако отношение Уорхола к женщинам изменилось. До покушения Валери Соланас любая возможность сексуальных отношений с ними пугала его. Он терпеть не мог, когда женщины прикасались к нему, но все относились к этой особенности как к чудачеству или капризу, подшучивали как над безобидной манией. После же покушения эти страхи переросли в настоящий ужас. Даже с Вивой он стал холоден и соблюдал дистанцию.

Возможно, с точки зрения сексуальных контактов, Энди пугали не только женщины. Вива утверждала, как и многие другие, что со дня их знакомства у Энди не было сексуальных отношений ни с кем вообще, даже с друзьями, которые жили в его доме, как, например, Джед Джонсон. Уорхола связывали с ним самые долгие за всю его жизнь отношения, это были наиболее счастливые или наиболее спокойные годы. Маланга понимал о чем говорил, когда утверждал, что Энди не получал удовлетворения ни от одной любовной связи, пока не встретил Джеда Джонсона.

В 1972 году Уорхол принял участие в постановке фильма «Любовь», часть съемок которого Моррисси провел в Париже.

Появились также фильмы Blood for Dracula и Flesh for Frankenstein, названные впоследствии «Дракула и Франкенштейн Уорхола», однако участие Уорхола в них было совсем незначительным. Если кино еще оставалось основной деятельностью «Фабрики», то сам Уорхол был теперь только «серфингистом», которого несет эта «кинематографическая» волна.

До сих пор Моррисси ловко уменьшал роль Уорхола, как автора, режиссера и оператора фильмов, созданных ими вдвоем, а теперь постепенно стал отодвигать Энди на роль «супернаблюдателя» и пользоваться его именем как пропуском. Он считал, что любой фильм, в титрах которого стоит имя Уорхола, сравним с продукцией Уолта Диснея. Не самая плохая точка зрения. Впрочем, на вопрос, кого из известных людей он ценит больше всего, Уорхол всегда отвечал: «Уолта Диснея».

Летом 1973 года Уорхол побывал в Чинечитте[594]вместе с Полом Моррисси, Фредом Хьюзом, Джедом Джон-соном и Джо Даллессандро. В предварительных обсуждениях с Моррисси итальянец Карло Понти[595], англичанин Эндрю Браунсберг[596] и француз Жан-Пьер Рассам[597] с энтузиазмом подхватили идею совместного перевода в формат 3D уорхоловской версии «Франкенштейна», оговорив бюджет будущей картины в 300 000 долларов. Понти должен был контролировать распределение и расход денег. Когда разговор коснулся сроков, необходимых для съемок фильма, и Моррисси предложил «три недели», удивленный Понти спросил:

– Тогда почему бы вам не взять шесть недель, чтобы снять два фильма?

– Какой же будет вторым?

– «Дракула», – небрежно бросил Браунсберг.

– Пусть «Дракула»…

Вся компания (но, может, уместнее назвать ее «вся банда»?) разместилась на вилле Аппиа, в городе Мандорли, в доме, принадлежавшем польскому режиссеру Роману Полански. Хозяину очень быстро надоели друзья его гостей, которых Энди и Фред выбирали среди самых-самых снобов, ультрашикарных, аристократичных жителей Рима, поэтому он предпочел убраться восвояси с собственной виллы, а на ней вскоре установились порядки, очень схожие с теми, что были на первой «Фабрике» Уорхола.

Все замечали приподнятое настроение Уорхола, а он действительно получал удовольствие от всего: Чинечитта – это почти Голливуд или Рим, это «дольче вита», сладкая жизнь! Там – кутюрье Валентино, Джина Лоллобриджида, одна из ярчайших европейских звезд тех лет, Полетт Годдар – воплощение не только женственности и элегантности, но и истории кино.

После съемок Уорхол, Моррисси, Джед Джонсон, его шестнадцатилетняя сестра, Мик Джаггер с женой Бьянкой и дочкой Джейд сбежали в городок Позитано, возле Неаполя, где они навестили Гора Видала[598]. Удачные каникулы для Уорхола: он рассчитывал убедить Мика и Бьянку поехать с ним в Египет снимать фильм.

Неудача в Голливуде

Другая причина, по которой Уорхол остался доволен поездкой в Италию: были удовлетворены его актерские амбиции. В начале августа, отпраздновав сорокапятилетие, он снялся в эпизоде в фильме The Driver’s Seat[599], где его партнершей была звезда Лиз Тейлор и у них был короткий диалог. Он должен был говорить: «Давай, давай, боюсь, я страшно опаздываю».

После этих слов Лиз, к которой он всегда обращался «Элизабет» (она терпеть не могла, когда ее называли Лиз), приглашала его в свой автомобиль и, убедившись, что у него нет записывающего магнитофона, пускалась с ним в откровения. Бертон[600] совсем недавно бросил ее. Энди, хотя и сильно нервничал, преисполнился счастьем от того, что получил роль конфидента кинозвезды.

К тому же фильмы «Франкенштейн» и «Дракула» подвели окончательную черту под его сотрудничеством с Моррисси. Этап кино для Уорхола закончился. Он им пресытился и «отвалился», словно пиявка. Бесповоротно, даже если он и мечтал включиться в работу с Джедом Джонсоном, который снимал фильм Bad[601] в 1976 году, и даже если Винсент Фремон утверждал, что в год своей смерти Уорхол задумывался над идеей нового полнометражного фильма.

Помимо других причин, обусловивших его постепенный уход из области кино, была неудача в Голливуде, скорее всего, это дало решающий толчок к полному разрыву с кинематографом в середине 1970-х годов. В 1969-м помощник президента студии Columbia Pictures обнадежил Моррисси согласием рассмотреть режиссерский сценарий будущего фильма. Тот немедленно его представил, взяв за основу сюжет, предложенный журналистом Джоном Холлоуэллом из Los Angeles Time, где было предусмотрено одновременное участие «суперзвезд» Уорхола и кинозвезд Голливуда. В конце мая Джо Даллесандро, Джеральдин Смит[602], Джед Джонсон, Моррисси и Уорхол прибыли в Лос-Анджелес, где их ждали для обсуждения проекта. Они сразу произвели неблагоприятное впечатление на совет компании, собравшийся в полном составе: Уорхол пришел с получасовым опозданием. Далее это впечатление еще более укрепилось, потому что Энди притащил с собой всю свою шумную банду.

Сам Уорхол пребывал на седьмом небе от счастья, что его приняли влиятельнейшие голливудские чиновники. Они важно обсуждали с ним проекты, пусть даже – и это многозначительный факт – в основном обращались к Полу Моррисси, называя его «Энди». Он ждал четыре дня, в это время ими занималась Джейн Фонда: водила их на просмотр фильма Easy Rider[603] и на дискотеку, которая назвалась «Фабрика». Внезапно Уорхол решил вернуться в Нью-Йорк вместе со всей своей труппой.

Джон Холлоуэлл, привыкший к работе с «высшими должностными лицами» голливудских киностудий, удивился такому решению, назвав его неосмотрительным и преждевременным, но Энди, обладавший чуткой интуицией, понял, что Голливуд его не принимает: он слишком непривычен для него, а его персона не имеет здесь «определенной ценности»…

О чем свидетельствовала интенсивная работа, что предваряла и завершила эту поездку? О неуверенности или, напротив, о яростной потребности в самоутверждении? Без сомнения, и о том, и о другом. Уорхол мечтал попасть на телевизионное шоу «Ничего особенного». Художник начал активно осваивать самые различные области, которые до этого времени его не интересовали. Речь идет о литературе и особенно о театре.

Что касается литературы, то он собирался воспользоваться записями телефонных разговоров с Ондином и другими его рассказами, оставшимися на магнитофонных пленках. Молодежи, которая постоянно крутилась на «Фабрике», было поручено расшифровать, переписать вручную, а затем напечатать на пишущей машинке все эти «материалы». В результате появился текст со множеством ошибок, который представлял собой запись единого, двадцатичетырехчасового монолога. Все это предназначалось для книги под названием «Роман Энди Уорхола». Grove Press издало ее в 1968 году, включив – намеренно – все опечатки, орфографические ошибки, подробное описание некоторых фильмов Уорхола. «Я хотел опубликовать “противную книгу”, как я снимал “противные фильмы” и рисовал “противные картины”, – писал Уорхол в “ПОПизме”, – потому что, когда вы лезете из кожи вон, чтобы быть плохим, у вас все получается хорошо».

Конечно, «первые лица» «Фабрики» фигурируют в книге под своими настоящими именами, но некоторые имена были изменены: Эди получила имя Тексин, а сам Уорхол – Дрелла.

В 1971 году он написал пьесу, которую назвал «Свинина от Энди Уорхола». В мае этого же года ее сыграли в Экспериментальном театре в Нью-Йорке, на 4-й улице, а затем – в Лондоне, в Раундхаусе. Материалом к пьесе послужили записи разговоров на этот раз с Бриджид Полк, собранные Энди Уорхолом и обработанные Энтони Инграссия[604], который поставил свою подпись под текстом и сценарием, но, как обычно, в заглавных титрах на афише спектакля стояло имя Уорхола, что гарантировало внимание публики.

Однако участие Энтони Инграссия не ограничивалось только корректорской работой, выравниванием шероховатостей и литературной формой: Уорхол предоставил ему материал для пьесы в двадцать девять актов. Продолжительность спектакля была бы двести часов! Из всего этого ему надо было выкроить, выстроить что-то похожее на интригу. Одним словом, написать по-настоящему пьесу.

Имена персонажей были более чем прозрачны. Главная героиня Бриджид Полк – Аманда Порк, другие действующие лица: Пол (Пол Моррисси), Билли Нонейм (Билли Нейм), Вульва (Вива) и Б. Марлоу (Уорхол). Роль этого Б. Марлоу, с серебряными волосами, пассивного настолько, что на протяжении всей пьесы он не встает с дивана и почти не двигается, сыграл актер Занетта, который, по рассказам очевидцев, очень похоже и остроумно передал жесты Уорхола и его манеру разговора. Красивый молодой человек время от времени, отталкиваясь от пола ногой, проезжал по сцене на стуле с колесиками, фотографируя при этом других людей, присутствующих на сцене, и требовал от них разных поз, поворотов и выражений лица. Все они совершали невообразимо экстравагантные поступки, лишь бы обратить на себя внимание невозмутимого Б. Марлоу.

Аманда Порк в исполнении Кэти Дорритье[605]мастурбировала со взбивалкой для яиц, ходила по сцене с обнаженным торсом, принимала наркотики и флиртовала с любым, кто подвернется под руку, одним словом, вела себя точно так, как прототип ее героини, Бриджит Полк на «Фабрике». Что касается Вульвы, то эту роль отдали трансвеститу Вейну Каунти[606], и он в гротескном парике старательно изображал шлюху, рассказывавшую бесконечные небылицы.

В действие интермедии были вплетены, например, такие моменты, где Джерри Миллер (очаровательная танцовщица кабаре, которая играла в фильмах Trash и Flesh), обнаженная, обращенная к зрителю спиной, доводила себя до экстаза струей воды из душа, затем она испражнялась, после чего гас свет. В темноте раздавался телефонный звонок, обрывавшийся гудками «занято». В конце пьесы Б. Марлоу выключал магнитофон, с помощью которого он записывал Аманду Порк и других, и полушепотом произносил: «Ох, я так устал…»

Дэвид Боуи, английский музыкант, рок-звезда, пришел в восхищение. Как отмечал Виктор Боккрис в книге об Уорхоле, его восхищение было длительным. Во всяком случае, точно известно, что в 1966 году оно не угасло, потому что в этом году менеджер Боуи, Дэвид Питт, был вовлечен в проект по продвижению в Великобритании группы Velvet Underground. Дэвид Боуи восторгался умением Уорхола создать вокруг себя театральную вселенную, восхищался его гением рекламы и мифотворчества. Посмотрев Pork, Боуи был очарован блестками, диадемами, мерцавшими тканями костюмов, количеством переодеваний, а также поведением и манерами трансвеститов. Еще более он был впечатлен сильнейшим шквалом критики от массмедиа на эту пьесу, правда в большинстве случаев неблагоприятной.

Боуи сдружился с Занеттой, который в Лондоне, также как и в Нью-Йорке, исполнял роль Б. Марлоу. Они виделись каждый день, и Боуи засыпал своего нового друга вопросами об Уорхоле. В сентябре Боуи приехал в Нью-Йорк для подписания контракта с Radio Corporation of America, и Занетта, приехавший в город чуть позже него, привел его на «Фабрику». Встреча с Уорхолом была не самой теплой. Сначала художник был оглушен песней под названием Andy Monument Warhol, которую Боуи сочинил в его честь и сыграл лично для него, в завершение, поморщившись, он выдавил из себя: «Было великолепно, большое спасибо», и уже совсем другим тоном искренне похвалил его ботинки…

В тот же вечер Боуи ужинал с Лу Ридом в ресторане Max’s и рассказывал, чем, вероятно, здорово веселил своего сотрапезника, до какой степени его встреча с Уорхолом оказалась «незабываемой», потому что «Уор-хол так ничего и не сказал, абсолютно ничего»…

В следующем, 1971 году Уорхол придумал конверт-обложку для нового диска «Роллинг стоунз» Sticky Fingers[607], с фотографией мужского торса, принадлежавшего Джеду Джонсону, тот был облачен в джинсы, с застегнутой на застежку-молнию ширинкой. Когда молнию расстегивали, то на бумажной подложке появлялся тот же мужчина – уже в кальсонах. Полмиллиона этих дисков было продано всего за две недели. Уорхол решил, что к такому успеху альбома он также причастен и должен потребовать от его продажи проценты в свою пользу.

Мик Джаггер отзывался об Уорхоле как о «мерзком любителе подсматривать в замочную скважину», кометой пересекшем траекторию его жизни. Их отношения были приятельскими, но не больше. В 1975 году Уорхол посвятил ему серию из шести шелкографий в сочетании с необычными коллажами из порванных разноцветных бумажек, приклеенных на лицо. Встречались они редко, от случая к случаю. Бьянка Джаггер, на тот момент его жена, прекрасная пуэрториканка, топ-модель, шагавшая в ногу со временем, непременная участница всех праздников, всех вечеринок, всех самых необузданных эскапад, напротив, заявляла, что Энди Уорхол – ее любимый художник. Она стала его близким другом и на протяжении десяти лет усердно сопровождала его выходы в ночные клубы «Студия 54», «Регина»… и не только.

В своем «Дневнике» 31 марта 1977 года Энди с явным удовольствием записал: «Она вслух высказывала все, что я думаю». Ему нравились ее энергия, стремительность, манера поведения обаятельной озорной девчонки. 5 января 1978 года он чуть ли не с умилением отметил, что семейная пара Мик – Бьянка испытывала большие трудности: «У Бьянки на лице – два прыщика! А раньше никогда не было! Наверное, это все из-за Мика: она ведь совершенно в подавленном состоянии, хотя и танцует диско ночи напролет. Она до шести утра там веселится, а в восемь уже встает, чтобы идти на тренировку». Спустя несколько дней, 10 января, в довольно развязной манере он продолжал следить за непростыми отношениями супругов: «Сначала она сообщила, что ни разу не изменяла Мику, а потом заговорила о том, что он разошелся с ней, потому что она слишком многими увлекалась… Она утверждает, будто умеет танцевать, но вчера вечером я специально следил за ней, и она, конечно, отнюдь не Рита Хейворт, ничего похожего…» Весь «Дневник» напичкан анекдотами, иногда забавными, иногда пошлыми, наблюдениями за существованием, в высшей степени свободным, молодой женщины, глаза которой всегда горели огнем. В пуританской среде она дала себя увлечь и ушла с головой в чрезмерное увлечение сексуальными экспериментами, алкоголем и наркотиками. После того как Мик и Бьянка разошлись окончательно, Уорхол продолжал записывать в «Дневник»: «Потом мы пошли к Эртюганам, это было супер. Мик был без Джерри Холл (новой жены). Словно вернулось то время, когда он и Бьянка только встречались. Они флиртовали вовсю. Бьянка откровенно ласкала его. Было возбуждающе». Далее идут откровения такого рода: «Бьянка мне сказала, что она никогда не ревновала Мика к Джерри, потому что она понимает: с ней он наконец-то получает настоящий кайф в сексе. Я заметил: “Ну, Джерри нам призналась, что прежде делает Мику минет всякий раз перед тем, как выпустить его из дома”». Эта запись появилась 21 февраля 1980 года.

Бьянка забавляла Уорхола, ему, без сомнения, нравилось идентифицировать себя с нею, даже после того, как она вторглась на его территорию со смутным проектом книги «Великие мужчины», по поводу которого у него вырвалось восклицание (2 мая 1985 года) «В каждой бочке затычка!». Даже когда он говорил, что Бьянка раздалась в заднице, или что «она выглядит на свой возраст. Я не знаю сколько ей лет, но выглядит она точно на эти годы», или когда он сделал открытие: «Бьянка старается быть коммунисткой» и «теперь она – никарагуанская партизанка».

Известных певцов, которые кружились вокруг Уорхола, он, по-видимому, воспринимал как других знаменитостей, с кем можно завязать знакомство. Говоря иначе, он рассматривал их как потенциальных клиентов, как стратегические связи. Энди наблюдал за этим мирком насмешливым, строгим и придирчивым взглядом. В некотором роде он был моралистом… или карикатуристом.

Йоко Оно, еще одна женщина поп-звезда, его раздражала. Уорхола можно понять: эта трудолюбивая художница, придерживавшаяся непонятной концепции, одно время заигрывала с движением Fluxus и обвинила его в том, что в 1960-е годы он организовал «конспиративный гомосексуализм», чтобы помешать ее выставке…

При этом Уорхол высоко ценил Джона Леннона, потому что тот был по-настоящему талантлив. В тот приезд Леннона с женой в Нью-Йорк в 1971 году Уорхол почувствовал в нем потенциального покупателя.

Пусть никто не обманывается: выходить каждый вечер, наносить визиты богатым людям – это все было в жизни Уорхола, но никогда он не относился к этому как к удовольствию, для него это было работой: «Пока мы добирались в “Студию 54”, – писал он в “Дневнике” 6 марта 1978 года, – я прикидывал, что на вечеринку в честь Лиз Тейлор придет человек пятнадцать – двадцать, а явилось, наверное, около двух тысяч… Для меня это был хороший рабочий вечер, потому что я встретил миссис Кайзер – Эли – и она сказала, что на следующей неделе ее лицо уже будет в порядке и можно будет ее сфотографировать». Через два года, в Неаполе, он поступал точно так же, несмотря на то что результаты не были такими же позитивными: «Я сказал Лючио[608], когда мы уходили, что это была самая смешная вечеринка в моей жизни и что мы только зря потратили время. На приеме такого рода не продают картины».

Уорхол сам занимался продажей своих работ, охотясь за заказами, где только мог. В XII веке так поступал Рубенс – художник и дипломат выдающихся организаторских способностей, расчетливый бизнесмен, управляющий большой мастерской, где работали, помимо его учеников, уже признанные художники. Его главной задачей, первейшей заботой было обеспечить свою мастерскую заказами.

Уорхол сопровождал Йоко Оно и Леннона в их походах по галереям и антикварным магазинам, водил их, давал советы. Ему понравилось, что Леннон вместо того, чтобы купить у него готовую картину, сделал заказ на двойной портрет. Это ему обошлось в 40 000 долларов, как сообщил Уорхол одному из своих друзей, которому было поручено заронить в голову Леннона эту идею.

40 000 долларов, да… Дело в том, что в те годы Уорхол продавался хорошо. Пожалуй, он был первым из современных ему художников, чья картина была продана на аукционе за 60 000 долларов. Рекорд. Из-за покушения и «благодаря» ему люди хотели покупать Уорхола за любую цену. Покупатели буквально вырывали его работы друг у друга из рук, словно на торгах биржевыми акциями.

Не забудем об этом. Когда возникает вопрос, почему в 1972 году после серии «Мао», портретов светских львов и львиц, постепенно отходя от производства кино, он возвратился к написанию картин, а после «голливудской неудачи» – с особым рвением, этот факт заслуживает внимания и многое объясняет.

Никогда до этого Уорхол не был таким одиноким, никогда не продавал так дорого свои картины, никогда не крутился как белка в колесе, выставляясь повсюду. Однако в это же самое время поползли слухи о скором закате звезды андеграундного кино и лидера поп-арта. В мае 1969 года «Эсквайр» опубликовал статью под названием «Окончательное крушение и полный закат американского авангарда». На обложке журнала – Уорхол. Он тонет в банке с супом Campbell’s. Газета Time прямолинейно заявляла: «Американцы, которых возмущает сама мысль о существовании преступления и беспорядка, должны задуматься над случаем Энди Уорхола, который вот уже несколько лет поощряет все виды вольности и распущенности… Король поп-арт – это гуру кошмарного мира. Он фотографирует разврат и называет его правдой жизни».

Его называли ничтожеством, «пластиковым фашистом», трупом. То ли для того, чтобы избежать распространения такого мнения, то ли из желания открыть встречный огонь, Уорхол запустил свой новый проект – журнал «Интервью». Нет сомнений, что, пускаясь в издательскую деятельность, Энди мечтал приобрести еще большее влияние в обществе, заработать еще больше денег.

Когда его спрашивали об истинных причинах такого решения, он, как обычно, отвечал замысловато и непонятно. По его словам, он основал журнал для того, чтобы все время получать бесплатные места на спектакль, то есть чтобы дать работу Маланге…

Странно, но большинство биографов Уорхола воспринимают это высказывание в буквальном смысле. Некоторые, к счастью, не раздумывая, дают высокую оценку Inter/VIEW в общем наборе проектов Уорхола, воплощенных им в жизнь. По их мнению (в их число входил Кастелли), живопись, разумеется, занимает период начала 1960-х годов, после чего Уорхол переходит к кино; а 1970-е и часть 1980-х годов – это время отдано Inter/VIEW: «Его постоянный интерес до самого конца жизни, – говорит Кастелли, – это его журнал Inter/VIEW. Это было отлично налаженное дело – своеобразное, эксклюзивное наблюдение. Он всегда присутствовал лично, со своим магнитофоном, слушая все, что говорят люди. Никогда не задавал вопросов, просто слушал, что они говорят. Он был наблюдателем».

Inter/VIEW, рождение которого пришлось на октябрь 1969 года, был задуман как ежемесячный журнал-кинообозрение, целиком посвященный беседам с кинозвездами. Поскольку шеф-редактором был Маланга, то на его страницах было отведено место поэзии, перспективной, авангардистской. Там отражалось столкновение разных точек зрения, существующих в мире искусства, что в общем-то и было отражено в самом его названии Inter/VIEW, которое очень скоро упростилось до Interview, поменяв заодно и само направление журнала.

Дэвид Бурдон рассказывал, что изначально проект обсуждался с Джоном Уилкоком, создателем отличной газеты Other Scenes[609], владельцем небольшой фотолаборатории, устроенной в собственной квартире на Гринвич Виллидж. Он предложил Уорхолу поделить расходы на издание пополам: на себя он брал фоторепортажи, а Энди предлагал оплачивать типографские расходы. Они составили бы от 500 до 600 долларов за номер…

Вдобавок Уилкок посоветовал Уорхолу ставить свою фамилию на обложке: «А в другом случае зачем людям покупать следующие номера нашего журнальчика?» Но художник отказался категорически.

В первую очередь, Inter/VIEW был интересен самой манерой разговора со знаменитостями, и беседы о них с другими людьми породили особый, интимный стиль интервью, уникальный для журналистики того времени. С другой стороны, именно этот стиль оказался виновником всех упреков в адрес Уорхола. Его снова обвиняли в дилетантстве, в сумбурных планах диалогов, в его пристрастии записывать на магнитофонную пленку все интервью, а затем воспроизводить их в печатном виде досконально, со всеми «э-э», «ну-у», со всеми повторами и речевыми ошибками…

Уилкок не вмешивался в содержание журнала, но в списке фамилий людей, работавших над созданием каждого номера, он значился как содиректор, на этом основании он считал, что ровно половина Interview принадлежит ему.

В конце года, отмечает Бурдон, Уилкок собрался переехать в Англию. Между ним и Уорхолом не было заключено договора, который гарантировал бы ему выплату определенного процента в случае отказа от своей доли совместного предприятия, поэтому он был вынужден предложить Энди выкупить у него принадлежавшую ему половину. «Конечно, – оговаривался Уилкок, – Interview на тот момент не приносил своим создателям ни единого су, поэтому Энди предложил мне заплатить за право пользования моей фотолабораторией сроком на один год. Я представил ему счет в 6000 долларов, но он выплатил мне только 5000, и то в рассрочку. Поскольку я был уверен, что оставшихся денег мне не видать, как собственных ушей, однажды я сказал: “Энди, ты прекрасно знаешь, что задолжал мне за фотолабораторию. Почему бы тебе не погасить этот долг, отдав мне одну из твоих картин?”». Уорхол ухватился за такое предложение и отдал Уилкоку два эстамапа из цветов, которые, по его подсчетам, стоили в то время по 500 долларов за штуку.

«Как только Энди стал единственным владельцем журнала, он тут же поставил на обложку свою фамилию, – с ироничной ухмылкой замечал Уилкок. – И почти сразу количество подписчиков увеличилось в несколько раз…»

Как-то Уорхол сказал, что терпеть не может подписчиков. Если его дело прогорит, ему совсем не хочется выплачивать компенсации подписчикам, признавался он, но ему нравилось убеждаться в успехе своего дела, которое на глазах превращалось в один из самых популярных и одновременно самых затратных проектов, из которых слагалась его маленькая империя.

Пэт Хэкетт в предисловии к «Дневнику» писала: «Энди всегда строил свои начинания так, что новый бизнес возникал с минимальным бюджетом и рос постепенно, то и его журнал издался на очень ограниченные средства: начальное финансирование Энди взял на себя, чтобы впоследствии, когда этот бизнес станет дороже, бо́льшая его часть принадлежала ему самому, а не какому-нибудь инвестору». Это другой взгляд на происходившее.

Она предлагала другую, заслуживающую интереса, точку зрения: «В результате именно журнал – больше, чем что-либо еще, – поспособствовал тому, что Энди избежал ареста в 1960-х годах. Для него всегда было важно иметь возможность встречаться с людьми творческого склада и особенно с молодежью, а в частности, он питался этой энергией. Однако он понимал, что люди приходят только тогда, когда думают, что тебе есть что им предложить. В середине 1960-х годов, когда он начал “гнать” в больших количествах свои ранние дешевые “андеграундные” фильмы (снимал он практически по фильму в неделю), многих притягивала на “Фабрику” возможность сняться в одном из них. Однако к 1970-м годам стоимость изготовления фильмов, пригодных для коммерческого использования, стала запредельной, и Энди мог предложить лишь небольшое количество ролей, причем не было никакой уверенности в том, что фильм, о котором шла речь, действительно будет снят. Тут-то журнал Interview и заполнил образовавшуюся лакуну».

Все первые годы существования журнала окружение Уорхола относилось к нему как к коммерческому предприятию, от которого можно получить приличный доход, поэтому всем хотелось переориентировать журнал в сторону более популярного издания.

Мнению большинства воспротивился Маланга. В первую очередь он поссорился с Моррисси, тот отказался дать в журнал свои стихи, затем – с Пэт Хэкетт: приглашая к сотрудничеству, он обещал сделать ее своей помощницей, которая будет «заменять его», а сам в колонке с указанием всех, кто работал над выпуском журнала, упомянул ее как «переписчицу». На самом же деле она возглавляла секретариат редакции, сама была редактором, а кроме этого, в соавторстве с Уорхолом написала книгу «ПОПизм», вела его «Дневник». Этот конфликт Маланга раздул весьма опрометчиво, не желая принимать в расчет новые, набравшие силу связи: Пэт Хэкетт пожаловалась Уорхолу, тот вышел из своего кабинета и заявил Маланге, что тот больше не работает в Interview.

Потеряв всего один «винтик» из ведущего механизма, отвечавшего за художественные публикации, журнал стал меняться. Ранее он был журналом андеграундного кино, в большей или меньшей степени рекламировавшего фильмы Уорхола и Моррисси. После ухода Маланги, с начала 1970-х годов, центральное место стали занимать статьи о моде и разных знаменитостях. Эти публикации послужили Уорхолу отличным поводом для контакта с миром богатых и элегантных людей. «Можем ли мы взять у вас интервью для Interview?» – эта фраза была заклинанием, безотказно действовавшим на звезд, режиссеров, продюсеров, она открывала двери мира моды и даже Белого дома.

Все в том же предисловии к «Дневнику» Уорхола Пэт Хэкетт рассказывала, что в конце 1970-х годов было проведено одно исследование, которое показало, что в среднем «у одного читателя Interview имеется по 0,001 ребенка». Вывод очевиден – это журнал не для семьи. Боб Колачелло, новый шеф-редактор, увлекший журнал в консервативном направлении, сделал «разумный» выбор в пользу андрогинной сексуальной ориентации.

Теперь Колачелло стал постоянно сопровождать Энди в его походах по вечеринкам и праздникам. В колонке под названием Out давались отчет и описание этих «вылазок», раз в месяц Уорхол писал подробное интервью и сообщал новости и слухи для рубрики сплетен, в которой продолжал сотрудничать элегантный Фред Хьюз, старший, между делом, фигурантом списка самых стильных мужчин по мнению журнала Women’s Wear Daily.

Окружение Уорхола изменилось. В нем появились директора крупных магазинов, художники-ювелиры и княгини, владельцы и управляющие (в первую очередь – Имельда Маркос[610]). Он наносил им визиты с видимым удовольствием, что интриговало или смущало – смотря по обстоятельствам – его почитателей, обладавших известной широтой взглядов, поскольку «провокация» никогда не исключалась. Команды-окружение сменяли одна другую, их чередование происходило с невероятной скоростью.

Гламур?

Уорхол был богат, а в то время – очень богат. Прежде всего, он осознал необходимость вновь взять в собственные руки художественную деятельность, немного забуксовавшую. Она стала вызывать некоторые сомнения, начиная с кинофильмов с его фамилией в титрах, их появлялось больше, чем он снимал на самом деле, и заканчивая картинами с его подписью, которых на рынке также оказалось гораздо больше действительно им созданных.

Из его непосредственного окружения наконец исчезли фрики, наркоманы, сектанты-провидцы, «божьи люди». Их заменили молодые, внешне как на подбор похожие на Фреда Хьюза, от них почти не было толку, но не было и беспокойства для клиентов из высшего общества и деловых людей, приходивших размещать свою рекламу в журнале Interview.

«Тот поток, который вымыл с “Фабрики”, словно из авгиевых конюшен, компанию наркоманов, обжирающихся амфетаминами и тяжелыми наркотиками, – писал в своем обычном деликатном стиле Гленн О’Брайен[611], одно время взявший на себя руководство Interview, – принес новую группу из эксцентричных моделей-подростков – Донну Джордан[612] и Джейн Форт[613]; гламурных красавиц – Пэтти д’Арбанвилл[614], Марию и Жеральдину Смит. В новое окружение вошли Кори Типпин и Джей Джонсон – братья-близнецы очередного близкого приятеля Энди – Джеда Джонсона. Конечной целью “Фабрики” всегда был гламур, но гламур эволюционирующий».

Неужели целью «Фабрики» всегда был гламур?! Невероятно! Журнал – да, он становился все более гламурным. У него был подзаголовок The Mounthly Glamour Gazette, и он демонстрировал таланты Брюса Вебера[615], Роберта Мэпплторпа, Дэвида Сейднера[616], Кристофера Макоса[617], Дэвида Лашапеля[618]. Были еще и другие.

Разумеется, чем большую популярность приобретал журнал, тем больше внимания уделял ему Уорхол. Вначале его приходилось упрашивать, чтобы он записал и подготовил для публикации какое-нибудь интервью, теперь же он не только охотно выполнял эту работу, но и сам выходил на улицу и раздавал прохожим номера журналов со своим автографом.

В «Дневнике» есть несколько записей, сделанных не без ехидства, посвященных этой инициативе Уорхола.

Вторник, 4 июля 1978 года: «В 4 часа дня Виктор и Ру-перт зашли за мной, и мы отправились в “Макдоналдс” на ланч и раздавать Interview (ланч 9,50 доллара)».

Суббота, 24 февраля 1979 года: «Приехал в галерею Хайнера около половины первого и взялся за дело. Трудно поверить, что я в самом деле раздал тысячу экземпляров, но это так».

Пятница, 15 августа 1980 года: «Утром встал и занялся раздачей Interview: теперь я беру гораздо больше номеров, чем раньше. Я оставляю их в такси. Если подарить журнал, то можно отвязаться от тех, кто останавливает меня на улице. Они ведь думают, что им что-то дали, рисунок или что-то другое. Винсент на днях говорил, что мне пора уже продавать журналы прохожим, а не раздавать их бесплатно. Он считает, что мне это доставит больше удовольствия».

Четверг, 30 июня 1983 года: «Когда прохожие отказываются брать у меня номера Interview, меня это очень глубоко задевает».

Среда, 20 марта 1985 года: «Какая-то женщина остановила Жан-Мишеля Баския, и она все восторгалась и восторгалась им, говорила всем вокруг: “Он – мой самый любимый художник. И моего мужа, и у меня – самый, самый любимый”. Я стоял рядом и предложил ей номер Interview с моим автографом, а она мне ответила “Не надо”».

Пятница, 1 ноября 1985 года: «Потом поехали в Блумингтон. Продали там 400 книг и 190 экземпляров Interview».

Воскресенье, 18 мая 1986 года: «Мы отправились в центр имени Джейвитса на выставку винтажных аксессуаров. Раздал там 250 экземпляров Interview».

Пятница, 28 ноября 1986 года: «За мной зашел Тони, мы идем раздавать Interview».

Эта запись сделана за четыре месяца до смерти.

Interview находился в самом центре механизма, поддерживавшего славу и известность Уорхола, и раскрывал перед ним поле для деятельности далеко за пределы андеграундного кино и искусства, в область шоу-бизнеса и моды. Благодаря Interview он присутствовал на всех показах, находился в эпицентре всех событий, попадавших в новости. Как директор и организатор, он вмешивался во все тонкости рекламы и влиял таким образом на общественное мнение. Он делал неизвестных известными; решал, кому быть «в игре», а кому оставаться «вне игры». Он формировал события.

Энди лично присутствовал на обедах на «Фабрике» с крупными рекламными агентами, с ними держался слишком нагло, грубо принуждая их раскошеливаться в обмен на обещание поместить на обложку своего журнала нужные им фамилии. До крайности цинично эксплуатируя свой авторитет, он заставлял своих сотрудников публиковать интервью с теми персонажами, которые достаточно состоятельны, чтобы оплатить рекламу в их журнале или заказать ему свои портреты.

«Следуй своим склонностям вместо того, чтобы искать свой путь», – призывал Талейран. Вот и все.

Как интервьюер Уорхол действовал точно так же, как кинорежиссер: все, что обычно остается в тени, он заливал ярким светом. Все, что скрывается, ничем не контролируемая правда – вот его постоянный интерес.

Говорили, что Уорхол аполитичен, или нейтрален, или даже склоняется к правым. Сидни Люмет[619] повсюду рассказывал, что Уорхол – расист. Почему? Исключительно потому, что в то время его любимым фильмом был Mandingo[620]. Что касается выборов, то Уорхол голосовал за демократов, а если он не голосовал, то это, говорил он, из опасения быть выслеженным, обязанным явиться в суд и участвовать в обвинительном процессе против человека. «Один раз, в 1950-х годах, я ходил на выборы. Я не помню, за какую партию я голосовал. Мне досталась какая-то неисправная урна, я растерялся и так и не понял, как работает эта машина для голосования. Никакой инструкции не было, происходило это в церкви на 35-й улице между Парком и Лексингтоном, – рассказывал он. – Потом меня пригласили в суд присяжных, но я отослал конверт обратно, надписав на нем “Адресат переехал”. С тех пор я больше не хожу на выборы». 16 июля 1980 года, когда Рейган стал понемногу выбиваться в лидеры, он записал: «Это в самом деле вселяет страх». Конечно, Уорхол не был ни политизированным художником, ни блестящим стратегом, он анализировал политическую ситуацию, но имел свой ход мыслей, и эти мысли не сближали его ни с консерваторами, ни с республиканцами.

Когда 20 января 1981 года в Вашингтоне, в Капитолии, Уорхол присутствовал на инаугурации нового президента, который произносил речь в момент освобождения американских заложников в Иране, он всем своим видом не скрывал, что на него произвели сильное впечатление произнесенная речь и эмоциональный градус окружающей атмосферы. При этом Энди все равно очень быстро стряхнул с себя это настроение, выдав один из своих знаменитых афоризмов-острот, а придумывать их он был мастер: «Все поднялись со своих мест, и я почувствовал себя республиканцем. Но едва речь закончилась и я окинул взглядом лица всех республиканцев, то снова с большим удовольствием стал демократом, потому что разница действительно есть».

Однажды Уорхол открыто встал на сторону одного человека. Им был Макговерн, сенатор Северной Дакоты, который соперничал с Никсоном на президентских выборах 1972 года. Никсон разозлился, а его администрация пустилась на угрозы. Уорхолом заинтересовалась налоговая служба, и до самой смерти за ним будет вестись фискальный надзор.

Возможно, чтобы проще было отвечать на вопросы чиновников, а также чтобы самому иметь под рукой памятку, но именно в это время Уорхол начинал каждый день, с 9 утра, по одному часу диктовать Пэт Хэкетт свой «Дневник». Здесь все будет запротоколировано: все мерзости, все встречи, работа, выходы неважно куда, все хорошее и плохое, что произошло накануне, а кроме этого – все расходы, включая плату за каждую поездку в такси и даже гамбургер, проглоченный на улице, на ходу.

На публике Уорхол всегда вел себя подчеркнуто невозмутимо, в «Дневнике» же высказывал одновременно меланхолично (из-за частых повторов) и эмоционально (из-за придирчивого упоминания мельчайших деталей) не стесняясь и не прячась под масками, именно то, что он думал на самом деле.

На его промакговерновской афише был изображен… Никсон на оранжевом фоне с желтыми губами и зеленым цветом лица. Что может быть страшнее?! И все-таки под портретом он посчитал нужным написать: «Голосуйте за Макговерна», чтобы его правильно поняли. Эта идея не отличалась новизной: Бен Шан, которого Уорхол высоко ценил, уже пользовался таким приемом в 1964 году, когда нарисовал плакат с портретом Голватера Голдуотера[621], призывая голосовать за Линдона Джонсона. Но воздействие на публику плаката Бена Шана было ничтожным по сравнению с «шедевром» Уорхола. Энди не делал ставку только на контраст, как Бен Шан, он рассчитывал, что у людей сработает рефлекс «отталкивания». С другой стороны, он изобразил Никсона только по той причине, что он наиболее известен из двух кандидатов, а значит, больше привлекает к себе внимание.

Если он начал интересоваться Мао Цзэдуном в 1971–1972 годах, так это ровным счетом потому, что его портрет, отпечатанный в миллионах экземпляров, висел в каждом доме, на каждом перекрестке, в фойе каждого официального учреждения в Китае и был одним из самых известных в мире. Изображение китайского вождя было иконой для многих.

С Мао Уорхол словно вернул себе времена Мэрилин: он снова начал рисовать, и с успехом. Его портрет, нарисованный размашистыми мазками чуть ли не дворницкой метлой, обмокнутой в ведро с краской, может показаться кому-то угрожающим, кому-то элегическим, кому-то пародийным, а кому-то – всем одновременно. Для Уорхола Мао, так же как и Мэрилин, – всего лишь продукт массового потребления.

Успех портретов Мао был стремительным. С этого момента отсчитывается период триумфального возвращения Уорхола к рисованию. Об этом периоде говорили как о периоде светских портретов. Интерес довольно спорный. В довершение считали, что Уорхол топтался на одном месте.

В 1970–1980-х годах говорили, что немногие его работы могут похвастаться таким же успехом у публики, как картины первой половины 1960-х. Всего за несколько лет, невероятно продуктивных и ярких, Уорхол, кажется, выразил своим творчеством почти все, что хотел сказать.

Давайте не будем пренебрегать этим «почти», особенно в тех случаях, когда нужно смотреть, а не слушать, что говорят другие, даже если эти другие – все вокруг. Портреты Мао на обоях во дворце Гальера в Париже – это еще пустяки, не больше, чем мрачные номера Interview или «Ретроспективы», которые для Уорхола были тем же, что «Коробка в чемодане» Дюшана или великолепные «Камуфляжи», балансирующие между фигуративным искусством и абстракцией, они, несомненно, стоят на одном уровне с лучшими произведениями этих же художников, сделанных ими в свой ранний период. Или стремительные перемены, произошедшие с начала изображения им фрески, в которой в конце своей жизни Уорхол, больной, искал ответов на вопросы: что он представлял собой как католик; что значил его культ образов, свободно выплескивая на картину с фрески Леонардо да Винчи «Тайная вечеря» бушующую созидательную энергию и не сравнимую ни с чем свежесть.

Когда приходит пора умереть яблоне, она расцветает невиданным обилием нежнейших цветов, даря напоследок удивительный, фантастический урожай душистых плодов, отдавая им свой последний живой выдох. Поэтому следует еще раз внимательно пересмотреть этот период его жизни, очерненный молвой самым абсурдным образом. Именно этого ждут сегодня от выставки или от книги об Энди Уорхоле.

Вспомним, что сказал Пикассо Гертруде Стайн[622] в «Трансатлантическом интервью»: «Видите ли, ситуация очень простая. Всякий, кто придумал и создал что-то новое, должен это сделать беспощадно. Напряжение созидания так велико, что надо держаться подальше от других вещей. Современная настойчивость так велика, что усилие, необходимое для того, чтобы вырваться вперед, обязательно сделает вас беспощадным. Кто последует за вами, могут делать то же самое уже элегантно, таким образом, как правило, последователей признают раньше первооткрывателей-мэтров. Затем люди обращаются к истокам. Они начинают видеть красоту и признают ее существование в первоисточнике».

Обновление

Вызывает недоумение, почему столь долгое время в самом близком окружении Уорхола оставался такой неприятный человек, как Моррисси. Почему он имел на него такое безоговорочное влияние?

В действительности Моррисси доставлял Уорхолу массу проблем. Как отмечали некоторые исследователи, он выполнял основную часть всех работ, приписывал себе принятие всех решений, позволяя Уорхолу сохранять имидж «невинного и несведующего» художника. За такое полагается компенсация. Затем – что особенно интересно для нас – он здорово облегчал Уорхолу съемочные процессы и производственные хлопоты, давая тому возможность быть в центре кинематографических событий. В течение того времени Уорхол мог вернуться к рисованию.

Все единодушно датируют это возвращение 1972 годом, когда он сделал первую серию портретов Мао, но мне кажется, что такое желание возникло у него гораздо раньше, еще в 1968-м, и если согласиться с этой датой, то временный отход Уорхола от рисования составит всего три, самое большее – четыре года. Впрочем, если говорить начистоту, он никогда не переставал рисовать. Он занимался этим по заказу, довольствуясь выполнением милых вариаций своих «Электрических стульев», «Мэрилин» или «Цветов», не добавляя в них почти ничего нового.

Почему 1968 год? Именно в этом году он принял участие в IV выставке Documenta в Касселе, в Германии, уже в то время, одном из самых престижных мировых событий в области визуальных искусств. Именно в этом году Понтус Хультен[623] принял его работы в свой престижный Музей современного искусства в Швеции для ретроспективного показа, сыгравшего важную роль в карьере Уорхола. Понтус Хультен вскоре добился места директора Музея современного искусства в Центре Помпиду, в то время был одним из самых влиятельных художников и популярной личностью, притягивавшей к себе внимание буквально всех, где бы он ни появился.

«Энди заручился довольно весомой поддержкой: ее обеспечивал Понтус Хультен, – писала Илеана Соннабенд. – Понтус не только выставил его в своем музее в Швеции, но и купил наиболее значимые работы. Понтус дружил с Энди».

Очень важно иметь поддержку. В 1967 году, когда Уор-хол находился на пике славы, Кастелли смог продать его картины в Нью-Йорке за целый год на сумму всего в 20 000 долларов, а это куда меньше, чем получали Джаспер Джонс или Раушенберг от продажи всего одной своей работы. Несмотря на невероятный успех в средствах массовой информации, Уорхол не продавался или продавался ничтожно мало. Его не воспринимают как серьезного художника.

Трудно переоценить значение телефонного звонка от Понтуса Хультена с предложением взять для экспозиции работы Уорхола, даже принимая во внимание тот факт, что сегодня нам трудно понять и представить масштаб трудностей, с которыми в те годы была сопряжена организация подобной выставки.

В 1969 году Уорхол вновь пустился на поиски новых идей. Его захватило творчество некоторых художников, прокладывавших новые направления в современном мировом искусстве или в области лэнд-арта[624]: Денниса Оппенгейма[625], Роберта Смитсона, Майкла Хайзера[626], Уолтера де Мария, Роберта Морриса. Эти художники работали, в основном, в Неваде, на юге Калифорнии, в пустынях, в кратере вулкане, на дне высохшего озера или на берегах Большого Соленого озера в штате Юта. Уорхол вновь экспериментировал, но на этот раз результаты оказались не слишком убедительными. То он пытался использовать ветер, выдуваемый кузнечными мехами, вмонтированными в большую картонную коробку; то так называемый снег – маленькие полиэтиленовые белые шарики, мечущиеся внутри стеклянного ящика, взвихренные вращающимся в трех плоскостях вентилятором; то дождь, который «вырабатывало» некое устройство, «перешагнувшее» рамки вспомогательного механизма и приобретшее статус самостоятельного экспоната. Его можно было увидеть на Всемирной выставке EXPO 70 в Осаке проливающим настоящие дождевые струи на пластиковые «Цветы».

В то время легкий шепоток летал от одного «знатока» к другому, обрел силу скандальной новости, благодаря откровенным заявлениям самого Уорхола, утверждавшего, что сам он не прикасается больше ни к одной картине. «Бриджид Полк все делает за меня». Пресса с готовностью подхватила это признание и уверила своих читателей, что Бриджид Полк также подписывала за него картины. На все расспросы художница отвечала: «Энди больше не занимается рисованием. Все делаю я, включая и новые банки с супом». «Это было ошибкой, – сетовал Уорхол в книге “ПОПизм”. – Я просто хотел посмеяться. Это был неверный шаг».

Ошибка ли, нет ли, однако германская пресса подхватила «информацию» и коллекционеры, забеспокоившись, принялись осаждать Фреда Хьюза требованиями разъяснить, чьи работы они купили, Бриджид Полк или Энди Уорхола? Дело было серьезным. «Чтобы всех успокоить, мне пришлось выступить с публичным заявлением, – писал Уорхол в той же книге. – Фред день и ночь ругал меня последними словами. Он замучился делать международные заявления, отвечая на вопросы людей, которые инвестировали сотни тысяч долларов в мое творчество, которое, ха-ха, было именно шуткой». Затем он добавил: «Я понял раз и навсегда, что одно необдуманное легкомысленное замечание, брошенное в прессу, может обернуться такими проблемами, что недолго и до аннулирования контракта».

Однако это не помешало ему пошутить еще раз, и снова эта шутка была принята всерьез и долго обсуждалась в прессе, подняв множество слухов, разлетевшихся во все стороны, словно волны от брошенного в воду камня. Уорхол решил поменять фамилию и намерен был отныне зваться Джоном Дои. «Вот незадача! – сетовала Times от 12 апреля 1971 года. – Уорхолу не хватило оригинальности!» (Дои – эквивалент французским фамилиям Дюран или Дюпон…) Вместе с тем намек был прозрачен, но журналисты его не поняли: несмотря на свою известность, Уорхол очень хотел присоединить к известности и славе абсолютно незнакомое никому имя…

В итоге, после ретроспективы, организованной и показанной Понтусом Хультеном в Швеции, Художественный музей в городе Пасадена в мае 1970 года устроил подобную выставку, которая затем проехала по городам: Чикаго, Эйндховен, Париж, Лондон и, наконец, Нью-Йорк.

Уорхол радовался и тревожился одновременно: полноценная ретроспективная выставка его работ, вдруг она принесет ему вреда больше, чем пользы?! Он все-таки настоял на том, чтобы из экспозиции были убраны его дебютные картины, которые он выполнял еще сам, вручную, а также ограничил количество работ с изображением суповых банок, катастроф и цветов, остановившись на нескольких их вариантах. Энди отобрал некоторые портреты (Этель Скалл, Мона Лиза) и рисунки бакалейных коробок. Организатор выставки Джон Копланс без колебаний согласился с предложениями художника, а Уорхол, проведя тщательный отбор картин, сделал свою идею, свое видение предстоящей выставки более понятным.

Все-таки Уорхол не мог успокоиться. Действительно, он стал настороженно относиться к новому поколению художников, уже заявивших о себе, на что обращал внимание Лео Кастелли, который по-прежнему оставался с Уорхолом в отношениях полудружбы-полувражды. Действительно ли он считал эту идею с ретроспективой устаревшей, банальной и смешной, как сам о ней отзывался? Сожалел ли он, что на ней не оказалось новых работ Энди? Все одновременно.

Но тревоги оказались напрасными: когда 1 мая 1971 года в Нью-Йорке открылась выставка, всем стала ясна гениальная задумка автора: он развесил картины по стенам, полностью оклеенным обоями, разрисованными, его же рукой, головами коров. Эффект получился захватывающим. Всех сразила остроумная тактика этого поступка. «Энди оказался лучше, чем когда бы то ни было», – восклицал критик из New York Times, который никогда не входил в лагерь почитателей художника.

Уорхол продолжал развивать концепцию экспозиции: в музее Гальера в Париже он развесил портреты Мао Цзэдуна поверх обоев, расписанных им на мотив портретов Мао. Его выдающийся для того времени талант инсталлятора снова удостоился восхищения публики. «Выпендрежник», – в очередной раз процедили сквозь зубы недоброжелатели.

Серия, к которой он приступил в 1972 году, с портретом Мао в качестве модели или мотива, довольно примечательна. Она объединила одновременно новые тенденции и старые приемы, какими Уорхол пользовался с начала 1960-х годов. Для него эта серия означала свободу нового качества. Он выполнил две тысячи портретов руководителя Китая! Всех размеров!

Для портретов Уорхол всегда использовал шелкографические изображения, размещая их самым случайным образом, затем грубой кистью, широкими мазками прочеркивал красками лицо, наносил фон и делал несколько штрихов-мазков вокруг изображения. Иногда получалось на удивление гармонично, иногда – безобразно или безвкусно, но никакого тайного смысла в этом не было, как не было претензии ни на особый стиль, ни на красоту. Что же это, виртуозность или бедность выражения? Этот зигзаг, эта расплывшаяся краска, этот потек от химического раствора, эта неряшливость – это экспрессивная живопись с использованием шелкографии.

Можно было бы подумать, как часто бывает, если речь идет об Уорхоле, что критике подвергается его манера рисования, одновременно желчная и забавная, отстраненная и неожиданная. Эти неуверенные синие и красные штрихи; эти наезжающие друг на друга зеленые и белые полосы, мелькающие на заднем плане портрета; эта развязная, грубая, но настолько тонко рассчитанная мазня; эти пульсирующие красные линии, в которых ощущается взмах руки художника, черкнувшей кистью прямо по лицу и по кителю своей модели; этот плотный мазок кисти в ловкой, безжалостной руке – все это производило впечатление небывалой «экспрессии». В том числе и на Виллема де Кунинга.

Кроме обычной насмешки, в этих портретах интерес представляет активный контраст между обезличенностью и отстраненностью шелкографии и обязательной выразительностью рисунка, выполненного кистью и красками. Это порочная смесь юмора и соблазна, прославления и поношения, блеска и революционного аскетизма, восхищения и осмеивания. Вот такая двойственность, балансирующая на лезвии ножа, невозмутимо остром.

Хвалебные отзывы, которые сыпались на Уорхола после портретов Мао, побудили других политических лидеров, промышленных магнатов, светских львиц, выдающихся спортсменов, звезд кино и поп-музыки, но особенно, коллекционеров и галеристов настойчиво добиваться внимания художника, найдя вдруг привлекательной идею увидеть самоё себя, преображенного в некий персонаж с помощью фотовспышки и взмаха кисти с краской. Начиная с этого момента заказов на картины Уорхола прибавилось, и написание портретов стало основным направлением его деятельности.

Как всегда, вскоре это занятие Уорхолу наскучило. Он каждую ночь ходил на вечеринки, как во времена Эди, чтобы найти клиента. За один вечер он успевал побывать на нескольких званых ужинах, забежать в несколько клубов, потанцевать на нескольких дискотеках. Энди был везде, только Studio 54 поменял на Max’s Kansas City и недавний круг богемной состоятельной элиты…

Получить заказ – это крайне тонкая операция, даже если быстро сообразить, в каком именно месте ты должен оказаться, и точно определить момент между абсолютной трезвостью и легким опьянением клиента, когда его возможно «подцепить». Уорхол осматривался, забавлялся, направо-налево отпускал замечания в отношении этого общества. Илеана Соннабенд говорила об Энди, что он «великий моралист».

Вопреки общераспространенному мнению, он редко обманывался: «Знакомиться с богатыми, с “золотой молодежью” – это для меня ничего не значило, так же как быть приглашенным на ее идиотские вечеринки», – записал он в своем «Дневнике» 16 марта 1982 года, намекая на Джин Стейн, обвинив ее в «амбициозной светскости».

Чтобы изучить клиента, Уорхол также пользовался услугами своих помощников, друзей и всего своего окружения. Он предлагал им комиссионные в размере двадцати процентов от каждой новой продажи. Один портрет размером метр на метр стоил двадцать пять тысяч долларов. Несмотря на такую цену, получить портреты желали все. Уорхол был доволен? Нет. Он требовал еще больше заказов. Ненасытность. С его точки зрения, идеальный «клиент» – так он называет коллекционера нового типа – это тот, кто заказывает один или несколько портретов в год.

В «Дневнике», в записи от 27 апреля 1985 года, Уор-хол хладнокровно объяснил свою тактику: «Вот как это все работает: встречаешься с богатыми людьми, проводишь с ними время, и однажды вечером, после коктейлей, они тебе говорят: ”Я это покупаю!” А потом они говорят своим подругам: “Ты просто обязана иметь его работы, дорогая”, и больше ничего не нужно. Ну, например, вот как Шнабель сидит там у себя с этим Филиппом Ниархосом[627]. Больше ничего ведь не требуется. Так и устанавливается цена на твои вещи».

«Вследствие любопытного общественного феномена, – писал Кинастон Макшин[628] в каталоге, посвященном ретроспективе Уорхола в МоМА в 1989 году и в Центре Помпиду в 1990 году, – приняв во внимание великолепные изображения Мэрилин, Лиз и Джеки (или его собственного, в конце концов), очень многие вдохновились возможностью обрести еще бо́льшую славу и известность, сверх того, что получали от своего привилегированного положения, заказав портреты Уорхолу». Точно подмечено. К тому же Уорхол умел польстить своей модели, сделав невидимыми некоторые досадные огрехи внешности: неровности на коже, прыщи, слишком красный цвет лица. Зато он подчеркивал достоинства, оттеняя карминно-красным цветом губы, придавая глазам желаемый блеск, а щекам – румянец. С Уорхолом клиент чувствовал себя королем. С Уорхолом клиент чувствовал себя удовлетворенным.

Цинизм здесь доходил до такого уровня, что сбивал с толку, мешал видеть. Да, Уорхол сильно приукрашивал модели. Да, он льстил богачам. Да, он слишком много времени проводил в бессмысленных светских развлечениях. Но придет ли кому-нибудь в голову упрекать Рубенса за то, что он, путешествуя по Европе, не упускал случая глубокими поклонами засвидетельствовать свои чувства при дворах самых блестящих монархов и знати рангом пониже?! Вздумает ли кто-то сердито отвернуться от двадцати четырех панно, изображающих события из жизни Марии Медичи, только потому, что художник приукрасил портреты королевы и Генриха IV, чьи лица, как говорят, были «далеки от совершенства», а также окружил венценосную чету маленькими розовыми облачками и амурами?!

Можно сколько угодно удивляться, наблюдая, как те же самые общепризнанные знатоки творчества Уорхола отзываются о нем как о «придворном портретисте», наперебой перечисляя написанные им «светские портреты». Возможно, стоит задуматься над способом, «пользуясь» которым близкое окружение художника поняло его новое увлечение. Самые близкие, вероятно испытав шок от некоторых его новых приемов, все-таки попали под его влияние…

Уорхол кормил публику одним и тем же? Ну и что! Он никогда не раболепствует. Кто-то забыл, что в портретах Уорхола образ значит гораздо больше, чем содержание. Большинство его портретов – двойные, а это противоречит общепринятой манере, с точки зрения единственного и цельного взгляда художника, на которой основана бо́льшая часть западного иконографического искусства, начиная с Ренессанса?

Взгляните, к примеру, на двойной портрет Долли Партон[629], актрисы и медиазвезды, яркой блондинки с кудрявыми локонами, такой сияющей. Кто она, на самом деле, как не объект, который манипулирует обществом, благодаря могуществу зрелищной индустрии? А для Уорхола она – средство для его экспериментов с цветовыми комбинациями. И в одном, и в другом случае индивидуальность с портрета исчезла. Это по-светски?

Должен ли художник немного схитрить, чтобы заставить общество проглотить эту пилюлю?

Знаменитые

Всегда и во всем у Уорхола была собственная, неизменная система, из нее вышел и его гений, и затем кинематографические идеи. В основе системы лежали хорошо продуманные провокационные ходы, которые только добавляли блеска его личности, рождали самые невероятные слухи, накаляли вокруг него сплетни, независимо от того, участвовал он сам в их возникновении или молчал.

В 1979 году музей Whitney показал выставку портретов, написанных художником. Это собрание знаменитостей оказалось настолько блестящим, что удостоилось чести появиться на страницах журнала Vogue. Разумеется, все тут же подумали о Сэсиле Битоне и сделали вывод, что Уорхол бесповоротно перешел в лагерь придворных художников и светских портретистов. Что он эксплуатирует свое имя. Что его работы покупаются из жалости. Что он вертится в прихожих самых богатых людей, изо всех сил стараясь продвинуться дальше. Что, изменив авангардизму, к которому примыкал с начала 1960-х годов, он опустился до одного из худших помпезных стилей, рожденного XIX веком. Что, избежав-таки смерти после покушения Валери Соланас, он так и не вернулся к жизни.

Можно сколько угодно повторять эти и еще худшие предположения. К тому же он так часто действовал во вред себе. Может, он уже утратил свой звездный статус, превратившись в потрепанного жизнью человека, от всего отвернувшегося, готового на все?! Или его обвиняют во всех грехах?

В интервью с Труменом Капоте в январском номере 1978 года журнала Interview приведены его слова: «У меня нет никакого желания жить вечно, а у вас?» Не он ли в задушевном разговоре с Дэвидом Бурдоном признался, что жалеет о том, что тогда, в 1968 году, не умер, «чтобы покончить с этим раз и навсегда».

Еще более тревожное свидетельство о состоянии его духа находим в книге «Моя философия от А до Б», где он раскрывает в целом свою систему, во многих аспектах схожую с тактикой ведения дел художниками эпохи Ренессанса и барокко: «Все то время, что я находился в больнице, моя “команда” продолжала заниматься делами, и тогда я понял, что являюсь владельцем кинематического предприятия, потому что оно функционировало без моего участия. Это открытие мне пришлось очень по душе, потому что к тому времени уже решил, что “бизнес” – это бессмертное искусство. Бизнес – это этап, который следует за искусством. Я начинал как коммерческий художник, а хочу завершить карьеру в качестве художника в бизнесе. Перестав заниматься тем, что называют “искусством” (или подразумевают под этим словом), я с головой ушел в искусство бизнеса. Я хочу быть бизнесменом искусства, или “бизнес-художником”. Успешно вести дела – это самое прекрасное искусство. В эпоху хиппи люди презирали саму идею бизнеса, они говорили: “Деньги – это яд”. Но делать деньги – это искусство, работать – это искусство, а успешный бизнес – самое прекрасное из искусств».

Он устремился в бизнес-искусство с каким-то извращенным ликованием, но это было коммерческое искусство по-уорхоловски, с клоунадой, через край.

Ни на йоту не отступая от своей системы, Уорхол балансировал на тонком канате, но, как всегда, дергал и трепал его в разные стороны, пока тот не порвался. Он кидался делать все: фотографировал, рисовал, создавал шелкографии, и если ему высказывали самое незначительное замечание, тут же бросался поправлять, начинал все сначала… Словом, он вел себя, как во времена своей юности, когда пробовал свои силы в рекламе. Энди погружался на самое дно. Дело доходило до очень нелицеприятных поступков. «Я занимаюсь грязным делом, – говорил Вор, персонаж из кинофильма Джорджа Дарьена[630], – это точно. Но у меня есть оправдание: я его выполняю очень скверно».

У Уорхола странным образом искусство вступает в противоборство с его же собственными убеждениями.

Тьерри де Дюв[631] в каталоге к брюссельской выставке под названием «Здесь», где экспонировался двойной портрет Долли Партон, написал, что, несмотря на все сложившиеся обстоятельства, в которых частично повинен был он сам, Уорхол является «самым выдающимся портретистом, появившимся за все время существования общества шоу-бизнеса», и он прав.

Как же работал этот портретист? Сначала он фотографировал свою модель, на что уходило целых полдня. В первое время он делал фотографии с помощью аппарата Photomaton, потом – Instamatic или Leica, а уже в самом конце – Polaroid. Далее, в течение получаса он занимался исключительно прорисовкой фона для каждого портрета: прокрашивал грубыми мазками, наотмашь, и, как ни странно, очень часто именно эта «неряшливость» оказывалась наиболее уместной: «Я стараюсь придать картине стиль. Я рисую вручную, если хотите знать. Когда занимаюсь портретами, я их прорисовываю наполовину, чтобы придать им стиль. Так работать намного приятнее и быстрее. И размашистые мазки тоже ускоряют работу, совсем не то, если кропотливо прорисовывать все детали», – признавался он в своей грубоватой манере, со скрытым юмором и нарочитым цинизмом, в интервью с Филлис Тачмэн, вышедшем в майском номере 1974 года журнала Artnews под названием «Поп! Интервью с Энди Уорхолом».

Оптимизируя, по обыкновению, свое рабочее время и сам рабочий процесс, Уорхол в основном использовал светлый, телесный цвет для фона женских портретов и густой бронзовый – для портретов мужчин. Он закрашивал губы ярко-красным, а веки оттенял мягкими, нежными цветами. Он мог усилить эффект, появлявшийся от фотовспышки, чтобы отвлечь внимание от несовершенств внешности, морщин, переводя изображение в двухмерную плоскость, когда лицо кажется нарисованным карандашом, одним движением, не отрывая руки от бумаги.

Одним словом, его рабочая тактика, если так можно выразиться, ничем не отличалась от профессиональных приемов фотографов студии типа «Аркур» или фотографов любых голливудских студий.

К счастью, Уорхолу всегда удавалось держаться на своем уровне, не скатываясь в банальность. Происходило это благодаря «противоядию», которое он щедро рассыпал повсюду, благодаря своему чувству юмора, благодаря своему гению, явственно проступавшему даже в его второстепенных работах.

Увидев в парижской галерее, на улице Матиньон, портрет ее хозяина Альбера Бенаму, написанный Уорхолом, я подробно расспросил его, как все происходило.

Впервые Бенаму увидел Уорхола в 1967 году: его жена Барбара работала у Соннабенд, в галерее которой были выставлены несколько работ художника: «Цветы», «Самые желаемые мужчины». Тогда мимолетная встреча закончилась ничем: «Уорхол был страшным интровертом, с ним крайне сложно было установить контакт, он воздвигал немыслимое количество барьеров между собой и другими».

Настоящее знакомство случится в 1974 году. Бенаму со своим другом, который занимался составлением обширного каталога с комментариями, посвященного творчеству Бари[632], только что открыли художественную галерею в парижском пригороде Сен-Оноре, специализировавшуюся на продаже предметов искусства XIX века, особенно претенциозной живописи. «Уор-хол, – говорил он, – был страстным почитателем живописи XIX века. Он восхищенно повторял: “Вот это настоящее искусство!” У меня он покупал Бари, Жерома[633]. Обедать мы ходили в “Бристоль”, неподалеку. Уорхол не был гурманом, но очень внимательно относился к тому, что ест. Он никогда не заказывал жареного мяса: панически боялся заболеть раком. Если он шел в клуб или в другое увеселительное заведение, за ним увязывалось человек двести. Он обожал людей, мелькание лиц, водоворот толпы… Государственные чиновники, монархи, люди со всех концов земли стекались к нему с одной просьбой – сделать их портрет. При нем всегда был фотоаппарат, и он фотографировал всех».

Однажды в Нью-Йорке Бенаму проворчал: «Ты сделал портреты всех людей, с которыми я знаком, но так и не сделал моего». Уорхол ответил: «Так почему же ты раньше не сказал? Приходи завтра, сделаем серию фотографий».

Назавтра Бенаму пришел, как договаривались. «Это продолжалось полдня, – рассказывал он. – Уорхол вооружился “портретным полароидом” – это аппарат с очень длинным корпусом. Кампания по продвижению этих фотоаппаратов на рынок потерпела фиаско, и фирма “Полароид” распродавала всю серию по низким ценам. Их можно было купить буквально везде по 3–4 доллара за штуку. Энди их купил около сотни, он был такой. Он говорил: “А вдруг один сломается или разобьется…”»

Уорхол усадил его на стул, никакого макияжа. Попросил его занять положение анфас, затем в профиль, заставлял поворачиваться, менять позы. «Он щелкал, щелкал без остановки, – вспоминал Бенаму. – Он сделал сотни две, а может, и три фотографий. Был очень серьезен, сконцентрирован. Потом мы вместе выбирали, сократили их количество до тридцати и оставили только те, на которые пал общий выбор, нравились и ему, и мне».

На вопрос, когда ему приезжать из Парижа, Уорхол ответил: «В ноябре. Давай в ноябре. В ноябре все будет готово».

В назначенный срок Бенаму появился в Нью-Йорке. Уорхол предъявил ему два портрета и спросил:

– Какой тебе нравится?

Я ему ответил:

– Голубой мне нравится больше.

– А другой тебе не нравится?

Я рассмеялся:

– Нравится, но я не хочу выходить за рамки.

– Раз он тебе понравился, забирай, – сказал он тогда и подвинул мне оба портрета. Я запротестовал, а он отрезал:

– Не продается, а отдается!

Это был подарок. Он был настоящим другом. Когда он приезжал в Париж, я всегда был рядом и входил во все его дела.

Тем не менее об Уорхоле ходила слава скупердяя. Он никогда ни за что не платил или самый минимум. Если он приглашал кого-то на обед или ужин, то собирал гостей в одном из тех ресторанов, с хозяином которого он рассчитывался заранее – своими работами.

«Зато, – продолжил Бенаму, – когда я ему что-нибудь продавал, он никогда не торговался и всегда платил наличными. У него в кармане всегда лежала пачка стодолларовых купюр. Он обожал это».

В Париже не только Уорхол приобретал красивую мебель в стиле art déco, это было страстью многих городских старьевщиков, у которых он скупал «тонны разных вещей». «Однажды, – рассказывает Бенаму, – мы отыскали вибромассажер 1940 или 1950 года с рисунками, сделанными на корпусе, которые объясняли, как нужно массировать кожу головы. В этом был весь Уорхол! “Может быть, вы не знаете, – говорил он со смехом, – но я слышал, что женщины обожают вибромассажеры”».

Немного по-другому было с Пьером Арманом. Они всегда встречались в аукционных залах, реже на блошиных рынках или у старьевщиков. Именно Арман был портретистом Уорхола, а не наоборот. Таким образом он ответил на подношение Уорхола. Обмен своими работами часто происходит между художниками, уважающими друг друга, между художниками-друзьями. Но были ли друзьями Арман и Уорхол? Они были хорошими знакомыми и ценили друг друга. Жена Армана Корис часто захаживала в кафе Studio 54. Сам Арман питал такую же, как Уорхол, страсть к коллекционированию и собирательству, но удовлетворяли они ее по-разному. Когда Арман хотел купить что-то для своего собрания, он действовал как профессионал: перепродав купленный ранее экземпляр, он мог приобрести более ценную вещь. «Уорхол был забавным чудаком, – говорил он, – потому что весь день напролет он покупал все, на что упадет взгляд. У него была та же “болезнь”, что и у меня, только он в ней ничего не смыслил, а если и смыслил, то совсем чуть-чуть. Он сам мне в этом признался, когда я в очередной раз гостил у него в Нью-Йорке, в его квартире на берегу Гудзона… Благодаря помощи мадам Соннабенд ему удалось приобрести несколько милых вещиц 1920–1930-х годов. В этой области она была настоящим экспертом… Ее и Энди частенько видели у Sotheby’s на продажах или выставках. Она очень любила ювелирные украшения. Я хорошо разбирался в камнях. Мой отец был блестящим знатоком этих изделий, а я действительно знал толк в бриллиантах. На предварительных выставках, перед аукционами, он указывал мне на некоторые экспонаты и спрашивал: “А вот этот?” Я ему объяснял: этот камень большой, но это не значит, что он хороший, в нем нет жизни, внутри слишком много дефектов, он недостаточно прозрачен. Лучше купить поменьше, тот – рядом. Он высокого качества, сразу видно, но он всегда покупал тот, который больше… поэтому когда уже после смерти продавали его коллекции, то выручка от драгоценностей оказалась далеко не впечатляющей… Он всегда хотел делать хороший бизнес. Я ему показывал, что сделки, какие он считал выгодными, вовсе таковыми не являются, но он меня не слушал. Он всегда отвечал вопросом: “Ты уверен?” Я его уверял, что знаю, о чем говорю… В свое время я советовал ему купить цветные бриллианты, маленькие или среднего размера, но он ничем из предложенного не заинтересовался, отдав предпочтение “монстрам”. В нашем сознании они уже стали относиться к любым и очень популярным в Америке типам вещей. Если рассмотреть этот камень ближе, то это – грубая безвкусица, и за него никогда не выручишь больше того, что заплатил. “Ну и что, – говорил он, – он мне нравится, потому что большой”. То же самое было и с примитивным искусством. Ему надо было купить три или четыре вещи. Он решил, что запрашиваемая цена слишком высока. Я ему втолковывал: “Они ведь хороши, поэтому и стоят дорого”. Он отвечал на это: “Да, но я уверен, что смогу найти что-нибудь подешевле”. Действительно, он нашел дешевле, но стоили его находки ровно столько, сколько стоили, одним словом – ничего. Он много вещей купил таким вот образом. Все валил в одну кучу… Расплачивался Энди любопытным способом: вынимал, положим, 2000 купюрами по 100 долларов. (С деньгами он обращался довольно просто.) Он записывал на листке бумаги, что взял 2000 долларов, а чтобы вести учет расходам, всегда имел при себе два кошелька. В одном он держал деньги, а в другой складывал уголки, которые отрывал от купюр (всегда стодолларовых), которыми расплачивался. Вернувшись к себе домой, он подсчитывал эти уголки. След этой его привычки настиг меня, когда я выполнял его посмертный “портрет”, пользуясь его одеждой и принадлежащими ему предметами… В свое время мы договорились с Энди обменяться картинами, и я задолжал ему портрет. Я сделал его уже после смерти Энди, и теперь он принадлежит его Фонду. Так вот, среди личных вещей, какие мне передали, я обнаружил два кошелька, и в одном из них находились уголки, оторванные от стодолларовых банкнот… У каждого из нас есть свое отношение к деньгам, оно не всегда понятно другим людям. Энди всегда говорил, что любит деньги, но в этом заявлении было что-то от манерности Дали. Он, одновременно, транжирил деньги направо-налево, но в некоторых случаях бывал очень прижимист. В своем “Дневнике” он всегда скрупулезно фиксировал, сколько он заплатил за такси – 2,5 или 3 доллара, сколько ему понадобилось денег, чтобы доехать из одного места в другое, и в то же время мог спустить 2000 долларов на пустяки…»

Сам он очень ясно высказал свою позицию в отношении денег. В книге «Моя философия от А до Б» он писал: «Наличные деньги. Я не могу чувствовать себя счастливым, когда их нет, но как только они оказываются у меня в руках, я чувствую потребность их потратить. Причем покупаю одну ЕРУНДУ».

Еще отрывок из той же книги: «Это все равно как накупить кучу вещей по смехотворным ценам. Сначала покупаешь полиэтиленовую сумку в Lamston’s за 30 центов, а потом ее наполняешь. Тратишь на покупки долларов 60, возвращаешься домой и вываливаешь все на кровать. Затем начинаешь, с помощью Comet, стирать цены там, где написано “1,69 доллара”. После этого все расставляешь по местам и тут же хочется снова пойти за покупками…»

Верно подмечено? И тонко. Снова цитата из той же книги: «Например, если у вас нет денег и вы без конца тревожитесь по этому поводу, то вы становитесь уязвимыми и вообще теряете способность приобрести деньги, поскольку люди чувствуют, когда вы погружаетесь в отчаяние. Никто не хочет интересоваться отчаявшимся человеком. Но если вы не обращаете внимания на то, что у вас нет денег, тогда люди их вам дадут просто потому, что вам это безразлично, что это для вас – пустяк, дадут их вам и заставят взять. Но если факт отсутствия денег и невозможность их откуда-то достать является для вас проблемой и если вы уверены, что не можете их ни от кого принять, чувствуете себя неловко, потому что хотите всегда быть “независимым”, пожалуй, тогда это действительно проблема. А если вы ограничитесь, просто возьмете деньги, вместо того чтобы вести себя как капризный ребенок, и потратите их, как ни в чем не бывало, то вся проблема испарится и люди будут давать вам еще больше денег».

Вернемся к Арману: «Создавать тот посмертный портрет Энди, который я “оставался должен”, было очень непросто. Обычно для “портретов”, какие я делаю, как вы знаете, из вещей и предметов, принадлежавших этому человеку, я складываю их в пирамиды, нагромождаю, нанизываю их друг на друга, помещаю затем в прозрачный короб. Обычно эти предметы я выбираю сам. Я никогда не продаю эти “портреты”. Они всегда предназначены для друзей или родных. Тут договор был такой: в его квартире мне разрешалось взять все, что я захочу… но я не садист и не хотел посягать на его картины и лишить тем самым кого-то возможности обладать произведениями искусства. Я надеялся порыться в его одежде. В моем представлении образ о персонаже моего “портрета” складывается из книг, которые он читает, вещей, которые его окружают, сигарет, которые он курит. Я составляю что-то вроде портрета-робота. Мне надо было идти к Энди. Я все откладывал-откладывал, а потом – он умер. Фред Хьюз прислал мне два огромных ящика с его одеждой и личными вещами. Едва я открыл один из них, тут же ощутил его запах. Он пользовался туалетной водой, она пахла не очень приятно, и сейчас я снова ее почувствовал. Мне она совсем не нравилась, ее запах связывался у меня со старым человеком, старыми произведениями искусства. Из открытого ящика этот запах ударил мне в нос. Я подумал, что похож на некроманта, который рыщет в вещах мертвеца. Чтобы погасить свой долг, я сделал два портрета, но это было довольно жестокое испытание…»

Аккумуляции Армана из произведений искусства, а иногда из «портретов» Уорхол по прошествии какого-то времени разбирал на части и пускал «в оборот», что подтвердилось, когда он поменял место жительства в 1974 году.

Портреты принесли Уорхолу столько денег, что в тот год он купил для себя просторный и красивый дом номер 57, в пять этажей, на 66-й Восточной улице. Стоимостью в 280 000 долларов. Отличная сделка – в самый разгар кризиса торговли недвижимостью, когда муниципалитет Нью-Йорка находился на грани банкротства. Джед Джонсон разыскал этот «частный отель» 1911 года постройки, расположенный на углу Мэдисон-авеню, где Уорхол обычно делал большинство своих покупок.

Переезд совершился быстро, но разборка всего, что художник до этого времени накопил, и перекладка этого из одних ящиков и коробок, снабженных этикетками, в другие заняла уйму времени – несколько месяцев.

Уорхол никогда ничего не выбрасывал, хранил все: старые авиабилеты, пустые сигаретные пачки, кучу старых магнитофонов, он складывал их в запиравшиеся на ключ чемоданы, на которые наклеивались ярлычки с соответствующими датами. Это имущество свозилось на склад-хранилище, расположенный в пригороде Нью-Йорка. Свою корреспонденцию он хранил в коробках, с также наклеенными ярлычками и надписанными датами. Коробки были расставлены на металлических стеллажах на «Фабрике». В этих коробках, по убеждению Уорхола, находились исторические документы, которые будут повышаться в цене с течением времени. Он даже всерьез думал над тем, чтобы продать их, сопроводив в качестве подарочного бонуса собственноручным рисунком и письменным обращением к коллекционеру не открывать приобретенные им коробки до смерти их первого владельца.

Во время этого переезда, по словам Джеда Джонсона (он написал об этом в каталоге аукциона Sotheby’s, прошедшего 29 и 30 апреля 1988 года), Уорхол задумал от всего избавиться: «Мы заполнили картонные коробки стопками иллюстрированных журналов, хранившихся еще с тех времен, когда он работал рекламщиком. Он порвал много своих ранних работ, их обрывки мы запихали туда же и отнесли все в огромные мусорные мешки. Эти мешки мы отволокли на улицу и оставили возле подъездов у других домов. Он побоялся, что кто-нибудь захочет узнать, что Энди Уорхол выбрасывает в таких количествах, и все подберет.

Что Уорхол решил оставить, было упаковано и поднято на последний, чердачный этаж нового жилища, переделанный в склад-хранилище».

«Если я вижу кресло в красивом интерьере, то, как бы красиво ни было кресло, оно никогда не сможет быть настолько красивым, как пустое пространство. По-моему, мы все должны жить в пустых пространствах», – утверждал Уорхол в книге «Моя философия от А до Б». Отличный принцип, но Уорхол не торопился им руководствоваться. Идеал остался идеалом. В той же книге, через несколько страниц, встречаем следующую запись: «Я верю в пустые пространства, это правда, но как художник я делаю много гнусностей, их разрушающих… Покупать – это гораздо больше по-американски, чем думать, и я – стопроцентный американец».

В «Дневнике» от 2 мая 1984 года он оставил очень похожую запись: «Мне до того тошно – и от того, как я живу, и от всего этого барахла, а я ведь без конца тащу что-то домой. Я на самом деле хочу, чтобы у меня были белые стены и чистый пол. Самое элегантное – это не иметь ничего! Ну, то есть разве нам вообще хоть что-то принадлежит по-настоящему? Какая глупость!»

Еще одно высказывание, сделанное им в то же время: «Ненавижу жить среди антикварных вещей, в конце концов становишься на них похожим. Это действительно так».

С удивительной скоростью все комнаты его нового жилища снова заполнились, и как всегда любопытными вещами: шифоньер от Рульманна[634], пара столиков-консолей от Легрэна[635] соседствовали с другими предметами интерьера, менее ценными. Уорхол дал поручение Джеду Джонсону, который, впрочем, пытался от него отказаться, ссылаясь на свою абсолютную некомпетентность в предметах интерьера, приобрести обстановку, более подходящую к неоклассическому стилю нового дома, заменить старую мебель, сработанную по-деревенски грубо в старом американском стиле, Уорхол раньше его очень любил. Джед купил сразу несколько мебельных гарнитуров в стиле ампир и неоклассицизм, слегка тяжеловатых, и расставил на них уйму всевозможных ламп, коробочек, шкатулок, вазочек, бронзовых статуэток и картины американских художников XIX века. Все это было размещено в приемной, где находилось кресло «египетского стиля», с позолоченной спинкой в виде грифа с распахнутыми крыльями. Сиденье кресла покоилось на спинах двух львов с также позолоченными головами и гривами. Это кресло в равной степени было занятным и безобразным. Салон-гостиная был не так перегружен деталями, там находились элегантный шифоньер и одно кресло от Рульманна, буфет от Легрэна, круглый столик и кресло от Жана Дюнана[636], а также работы Джаспера Джонса, Лихтенштейна, Сая Твомбли. В центре столовой на первом этаже стоял стол впечатляющих размеров, более трех с половиной метров в длину, а вдоль стены устроился буфет от Джозефа Барри[637]. В спальне Уорхола, по одну сторону кровати с балдахином в неоклассическом стиле, на стене висело распятие, а на тумбочке были разложены какие-то предметы религиозного назначения. По другую сторону стояло большое зеркало в резной оправе красного дерева. Но что действительно поражало всех, кто знал об этом, так это матрас, на котором спал Уорхол: он был набит соломой и банковскими купюрами! «Единственное осязаемое богатство – это деньги, которые лежат в кармане или спрятаны под матрасом», – доверительно сказал Уорхол Джеду Джонсону.

На том же этаже располагалась комната Джеда Джон-сона, по размеру совсем маленькая. На четвертом – гостевая комната, обставленная мебелью из клена и палисандрового дерева, выполненная в стиле американского романтизма.

Джед Джонсон был счастлив: наконец для него открылась перспектива для блестящей карьеры архитектора и декоратора интерьеров. У Уорхола не было причин для недовольства, но в этой «пещере Али-Бабы», забитой сокровищами, он жил в постоянном страхе быть обворованным. Каждое утро, прежде чем выйти из дома, он обходил с инспекцией все комнаты, держал в руках связку ключей, поочередно открывая и после осмотра закрывая каждую дверь. Вернувшись вечером или поздно ночью, Энди повторял процедуру: он открывал одну за другой комнаты, зажигал свет, все придирчиво оглядывал и снова запирал на ключ.

Не могло быть и речи пригласить туда посторонних. Уорхол очень боялся нападения!

Однако в Studio 54, где Уорхол был завсегдатаем и встречался с Бьянкой, Труменом Капоте, Лайзой Миннелли, Генри Гельдцалером, Маргарет Трюдо[638], Дайаной Росс[639], владельцем журнала Halston Виктором Хьюго, он был «творческим ориентиром» для всех вышеперечисленных персон. Он всегда мог воспользоваться удобным случаем для приватной встречи с любыми сиюминутными знаменитостями. Внешность Уорхола часто называли «отталкивающей», богатство и слава заменяли ему соблазнительность… Молодые люди, о которых он еще совсем недавно мог только мечтать, теперь искали знакомства с ним. Но хотел ли он сам этого? Впрочем, хотел ли он вообще когда-нибудь этого? Не была ли сексуальная жизнь Уорхола лишь плодом воображения?

Надвигается тень

Если бы мы захотели классифицировать «портреты», созданные им на протяжении 1970-х годов, то вполне могли бы разделить их на две группы. К одной отнесем портреты, написанные в первой половине этого периода – в них Уорхол применяет интенсивные мазки кистью, штриховку прямыми и зигзагообразными линиями, иногда проводит линии пальцем. К другой группе отнесем портреты конца указанного периода, когда он, главным образом, использует ровные, без оттенков, краски ярких цветов, причем лицо рисует больше натурального размера. Первую группу составляют портреты его матери, Лео Кастелли, Илеаны Соннабенд, Айвена Карпа, Дэвида Хокни, Мана Рэя; вторую группу – Лайзы Миннелли с черными волосами, очень напоминающими шлем; двойное изображение Трумена Капоте в желтой или оранжевой шляпе; Каролины Эрреры[640] с алыми эмалевыми губами, создающими соблазнительный эффект.

Между тем он рисовал для собственного удовольствия, в свободной манере, неких анонимных персонажей. Это были трансвеститы испанского или негритянского происхождения, которых его ассистенты разыскивали на ночных улицах Виллиджа по его просьбе. В 1975 году появилось странное портфолио под названием «Леди и джентльмены». Оно состояло из двухсот пятидесяти изображений: человеческие фигуры с замысловатыми прическами и в экстравагантных позах грубо раскрашены в оранжевый, лиловый, ярко-красный и ядовито-зеленый цвета. В этих портретах, сделанных не по заказу, чувствуется восхитительная свобода, легкая и печальная одновременно, почти опасная; видны находки, очень своеобразные; ощущается неподдельная эмоция, которая всегда поднималась в Уорхоле, когда он соприкасался с волнующим его миром трансвеститов.

На склоне лет Уорхол примерил на себя образ трансвестита, делая самые разные фотографии, пользуясь в основном «полароидом». На дошедших до нас документальных кинохрониках запечатлена вся долгая процедура нанесения макияжа, разные ее способы, и видно, какое удовольствие от этого процесса получает Уорхол. С другой стороны, в каталоге его выставки в Центре Помпиду находим репродукции его графических набросков, с помощью которых Уорхол старался представить, как бы он выглядел, если бы его нос был потоньше, а волосы гуще, а следом – его профиль, на нем скрыты все недостатки под слоем краски. В равной степени известны его фотоколлажи, которыми он увлекался в 1962 году. Он вырезал из журнальных снимков губы Софи Лорен, глаза Джоан Кроуфорд, лоб Греты Гарбо, наклеивал эти детали на лицо Гарбо и оставлял лишь ее нос, стараясь составить портрет идеальной звезды…

Позже он сделал операцию по «исправлению» носа и стал носить парик, чтобы скрыть начавшееся облысение. Этот парик, который любой другой постарался бы замаскировать под естественные волосы, Уорхол сделал яркой, бросающейся в глаза деталью. Энди носил его в залихватской манере, как провокационный рисунок на одежде, и в конце концов парик стал его «фирменным» знаком.

Уорхол всегда носил с собой сумку, в которой, кроме парика, находилось невообразимое количество всевозможной косметики и средств для макияжа, чем он покрывал свою «бесцветную» кожу. В его «Дневнике» можно часто встретить запись о том, что он отошел в укромное место, чтобы «подштукатурить фасад».

«В начале 1980-х годов художник использует очень густой грим для макияжа и целую коллекцию париков, чтобы преобразиться в одну из див варьете – персонаж наполовину женский, выражая собственной внешностью желание стать более красивым, поиск способов, как это сделать, процесс собственной трансформации и переделывания себя в трансвестита», – написал анонимный автор в каталоге к выставке «Уорхол смотрит», показанной в Марселе в 1998 году.

Он предстал перед глазами всего мира как вполне благовоспитанный персонаж: серебристый парик, черные очки, кожаная куртка, кашемировый пуловер. Изображение так и просится в мемориальный альбом.

Притягивать взгляды фотографов, быть узнанным с первого же взгляда и также исчезать как частное лицо – способ защитить себя, спрятавшись за маской, как он часто поступал, укрываясь за фотоаппаратами или микрофоном.

«Приобретение магнитофона, в самом деле, положило конец тому, что я мог бы иметь в виде эмоциональной жизни, – писал он в книге “Моя философия от А до Б”, – и я этим очень доволен».

Юмор и смешной случай

«Все, что делал Энди, имело комическую подоплеку», – писал Моррисси, который хорошо знал его мир. Сам Уорхол говорил: «Самый неподдельный интерес я питаю ко всем смешным и забавным людям». Что понимал Уорхол под комичностью, смехом до упаду, юмором – этот аспект пока не освещен в полной мере, но при каждой встрече с ним, после того как маска позера исчезала, тут же появлялось желание острословить, прорывался мальчишеский смех.

Рассказывают, как однажды, проходя по Бауэри, он увидел, как кто-то выпрыгнул из окна дома и разбился насмерть. «Вокруг тела собралась толпа, – рассказывал он. – Какой-то бродяга-нищий, виляя зигзагом, приблизился ко мне и сказал: “У тебя прямо под носом случилась такая комедия”».

Рассказывают, что, закрывшись в одной из кабинок туалетной комнаты отеля UN Plaza, он записывал на магнитофон звуки, которые издавал Трумен Капоте, писавший в соседней кабинке. «Ну, он же был за закрытой дверью», – объяснял Уорхол. Почему, с какой целью он решил именно так «записать» Трумена Капоте?!

Он утверждал, что в постели предпочитает смеяться, нежели заниматься любовью, что он обожает нырнуть под одеяло и рассказывать смешные истории.

Комичность – многие работы Уорхола следует рассматривать именно через нее. Даже «Серпы и молоты», нарисованные им в 1976–1977 годах, которые, казалось бы, a priori весьма далеки от любого намека на забавность и юмор. Обычно их ставят в один ряд с портретами Мао, то есть ненавязчиво «подталкивают» в политическое русло. Нет никакого другого, более характерного изображения, чем это, символизирующее для всего мира коммунизм, союз рабочих и крестьян всего мира. Но что происходит, когда за символом открывается реальность? Как роскошная карета превращается в тыкву, а этот символ становится простым натюрмортом. Впрочем, настоящее название картин – Still Life[641]. Прием в основе своей комический, как выходка с выдергиванием ковра у кого-нибудь из-под ног, в результате – человек падает.

Ну, а может, здесь имеет место чрезмерный реализм, дающий комичный эффект, или желание демаскировать вирулентный абсурд, что тоже приводит к комичному результату. Эту склонность Уорхола выставлять многое в смешном и нелепом виде замечали почти все. Например, на портретах Мэрилин, выделяя губы, этот символ влекущей сексуальности, ярким цветом, он сделал их отталкивающими именно тем, что, многократно повторенные, они вырываются из контекста портрета и воспринимаются отдельно от лица. Во время съемок фильма он часто приставал и надоедал актерам до тех пор, пока они не начинали выходить из себя от злости, становясь при этом самими собой, после чего он с удовольствием запечатлевал на пленке их негодование, а то и вообще снимал несколько часов подряд спящего человека – в этом также усматривается склонность к некоему сарказму.

Может, стоит вспомнить цитату Пьера Гийоты[642] из его романа «Объяснения», появившегося весной 2000 года: «Я все время жду появления смеющегося лица из великого трагического текста»… чтобы продвинуться немного вглубь и вширь, разбираясь в стремлении к комизму всего искусства, любой артистической деятельности? Может и стоит.

Возможно, будет не лишним вспомнить тот странный сон Уорхола, который он записал в свой «Дневник»: «Я видел во сне Билли Нейма, он жил под лестницей в моем доме и все время делал какие-то рискованные прыжки, и все было очень красочно. Все вообще было необычным и странным, потому что его друзья, заполонившие мой дом, превратили его в сумасшедший дом, мелькая повсюду в своих пестрых одеяниях. Они захватили власть над моим домом, над моей жизнью. Это было очень странное ощущение. Они были похожи на клоунов самого уморительного поведения, и все они жили здесь, не говоря мне об этом. Они приходили в дом утром, когда меня там не было, развлекались на всю катушку, а затем возвращались жить в шкаф».

Ронни Катрон[643] составлял разнообразные композиции из настоящего серпа и настоящего молота, которые купил неподалеку от дома, в лавке, и фотографировал их. Как обычно, именно эти снимки, а не реальные предметы послужили Уорхолу натурой для картин, выполненных в красных, черных и белых цветах, то есть в цветовой гамме, неудержимо напоминавшей банки с супом Campbell’s начала его карьеры.

На самых красивых из этих картин – они же самые большие по размеру – экспрессивные мазки кистью вступают в противоречие с банальностью сюжета. В эти мазки вложены такие силы, личное чувство, впечатляющий динамизм, каких никогда не встретишь на картинах меньшего размера. Очень скоро Уорхол открыл достоинства большого формата и с этих пор не переставал экспериментировать в этой области.

Не будем гадать: идет ли в данном случае речь о «критике» или «симпатии» к коммунизму или же это особый, хитроумный прием, чтобы пощекотать нервы коллекционерам, осторожно их напугать. Самое интересное в этой истории заключается в том «коротком замыкании», которое происходит во время демонстрации этой композиции, чьим посылом является визуализация отсутствующего символа, оставшегося, тем не менее, в памяти у каждого.

Другая любопытная вещь: почти все в этих картинах держится на очень выпуклых тенях, они создают впечатление рельефа; подчеркивают особый статус объекта, составленного из всех этих серпов и молотов; обнажают его грубость, что добавляет динамичности всей композиции. Здесь есть композиция, что у Уорхола – подчеркнем это – случается довольно редко.

Однако картины Still Life – это первые работы художника, где появляются тени, те самые, которые в 1978–1979 годах, в интересной серии «Черепа», так сильно обеспокоили его близких. Следует глубоко и подробно исследовать всю поверхность холста, изображение и абстракцию, произведение искусства, жизнь, смерть в одной из самых загадочных серий. Помимо «Черепов» были еще и «Тени».

Чем были эти «Тени», каких только ассоциаций они не вызывали: подлокотник кресла, паяльник, пламя свечи, отсвет от лампы в углу комнаты?.. По некоторым свидетельствам, Ронни Катрон просто собрал куски картона и сфотографировал их тень на стене. После этого Уорхол наложил на фотографию цвет и позвал Руперта Смита, чтобы перевести все это в шелкографию.

«Тени» в количестве восьмидесяти трех штук расположились в двух залах галереи Хайнера Фридриха, в Сохо, где в 1979 году была устроена выставка. Свои работы Уорхол повесил вплотную друг к другу, создав пространство. «Среди художников поп-арта, – говорил мне Саркис, – Уорхол был единственным, кто задумывался о пространстве, кто ломал голову над тем, как трансформировать пространство вообще в свое личное».

Эти абстракции приводили в восторг посетителей выставки своим призрачным, нематериальным дыханием. Только намек… Напряжение между фигуративной и абстрактной живописью, которое здесь явственно ощущалось, как во многих работах Уорхола того времени, мало способствовало успеху этой, очень своеобразной, серии, появившейся в момент, когда Уорхол в очередной раз пустился экспериментировать сразу во всех направлениях, далеко не всегда удачно, но порой результат оказывался ошеломляющим.

То был период, когда он изъявил желание изобрести новый жанр fast-food: «Почему бы не существовать жанру, сюжетами которого стала бы еда: с одной стороны изображается что-то съестное, а рядом – чем это съестное можно запить, ветчина – кока например. Ешь и пьешь одновременно» («Дневник», 10 марта 1978 года).

То было время, когда он реализовал несколько не самых лучших своих проектов, как, например, эксперимент с раскрашиванием своего автомобиля, о чем он также рассказал в «Дневнике» 18 апреля 1978 года: «Наконец-то я докрасил этот BMW, он у меня черный с розовыми, накатанными по трафарету цветами. Может быть, в этом найдут какой-то особый смысл. Хорошо бы».

«В течение всей жизни я владел талантом перевоплощения», – писал кардинал Берни[644] в своих «Мемуарах». У Уорхола все не так: у него противоречия сосуществуют, шокируют друг друга, взаимопроникают, наплывают друг на друга. Впечатляющая и красивая серия «Черепа», где есть понемногу от всего: от живописи, от графики, от эстампа, от коллажа, – поражает резкими, без оттенков, цветами, пусто́тами вокруг центральной фигуры. Она – современница серии BMW, портретов известных спортсменов, «Торсов» и «Пейзажей», картин, нарисованных мочой. Серия «Черепа» – предшественница «Инверсий».

В этих изолированных друг от друг, помещенных в центр холста черепах, отбрасывающих вокруг себя длинные тени, многие видят «тщетность жизни», «суету сует». Но с таким же успехом можно сказать, что в их одержимом прецизионизме они приближаются к эстетике «метафизики», к сюрреализму Джорджо Кирико[645].

Смерть – одна из постоянных тем живописи Уорхола, начиная со «129 умерших в авиакатастрофе». Она ассоциируется с черепами – это приятельница, только загримированная флуоресцентными, кричащими красками, что делает вполне допустимым пристроить ее на стене в гостиной, справедливо полагая, что глубокое волнение начинается с легкой дрожи. Как и серия с Мао, «Черепа» создавались в большей мере для того, чтобы подразнить, заставить раскошелиться состоятельных коллекционеров, а не для того, чтобы их шокировать.

Мы не стали бы останавливаться на этом факте, в котором, впрочем, нет ничего предосудительного, если бы не прецедент: в свое время у Тициана обнаружился такой же талант продавать по нескольку раз одну и ту же работу, выгодно использовать свой «архив» и приводить в волнение своих наиболее богатых клиентов, постоянно сталкивая их лбами. В случае с Уорхолом никогда не следует все внимание сосредотачивать только на стратегических интригах, даже если они и занимали важное место в его жизни. Истинный замысел всегда далеко превосходил все пущенные в ход уловки, без сомнения забавные и хитроумные, но все-таки второстепенные. Как говорится, единственное, что имеет значение, – это система. Каждый элемент займет в свое время свое место: здесь – «Черепа», там – «Торсы», рядом – «Инверсии».

Смерть, ярко загримированная, все равно остается смертью, той же самой, грязной и нелицеприятной, как когда-то изображенная в «Катастрофах».

Попытки

В период около 1980 года (тремя-четырьмя годами ранее, тремя-четырьмя годами позднее) были созданы и отложены про запас, среди малозначительных работ, выдающиеся произведения, в которых видны гениальные находки 1979 года. Среди них, по крайней мере, можно выделить две неординарные серии: «Инверсии» и «Ретроспективы». В общем-то, весь этот период можно считать временем, богатым на эксперименты, вариации, попытки.

Их перечисление укладывается во впечатляющий список: 1976 год – «Черепа», «Серпы и молоты»; 1977 год – серия «Великие спортсмены», «Торсы» и «Пейзажи», о которых он сказал: «Я вернул парней, что позировали мне обнаженными для фотографий, которые мне необходимы для новых картин. Я работаю над ними в настоящее время, но, по-моему, не стоит классифицировать эти картины как “обнаженку”. Для них требуется более художественное название, что-то вроде “Пейзажи”». Теперь каждый раз, когда ему приводили парня, готового позировать, он говорил, что пришел еще один «пейзаж». В «Дневнике» 7 июня 1977 года он записал: «Крис Ма-кос привел ко мне парня для “пейзажа”, но тут пришел Виктор, привел еще двух и заставил меня фотографировать его ребят первыми. А тот, кого привел Крис, был из Гарвардского института драмы». 1978 год – «Тени», Oxidations[646]; 1979 год – «Инверсии», «Ретроспективы»; 1980 год – «Десять великих евреев XX века», «Туфли с алмазной пылью» («Если бы это было правдой, цена одного карата составляла бы 5 долларов, тогда каждая картина, хоть и в алмазной крошке, стоила бы 30–40 тысяч долларов», – говорил он); 1981 год – «Мифы», «Автопортреты с тенями», «Доллары», «Ножи», «Пистолеты»; 1983 год – сотрудничество с Клементе и Ба-ския; 1984 год – «Тесты Роршаха»[647].

«Черепа» открывают путь к «Теням», «Тени» – к «Инверсиям», «Инверсии» – к «Ретроспективам». В груде набросков, которые порой так и оставались эскизами; в кажущихся беспорядочными изображениях вдруг притягивает взгляд какая-нибудь линия, чистая и лаконичная. Поблуждав и тут, и там, она нашла наконец свое место, сделав безусловными шедеврами «Камуфляжи» и удивительные вариации на тему «Тайной вечери» Леонардо да Винчи.

О серии «Великие спортсмены» вряд ли можно что-нибудь сказать, кроме того, что в ней, как и в другой серии – «Леди и джентльмены», по замыслу художника изображена определенная категория персонажей. Эти серии являются продолжением «Десяти великих евреев XX века» и «Мифов». Имеется еще и портфолио, посвященное архетипичным персонажам, знаковым фигурам истории (Ленин, Фридрих Великий), мировым культурным знаменитостям (Бетховен, Гёте), современным монархам (Елизавета II, Беатрикс, Маргарита II), звездам шоу-бизнеса (Джейн Фонда, Грейс Келли). Существует целая серия, где герой – немецкий художник Йозеф Бойс. Как известно, в то время он был в Европе тем же, кем Уорхол – в Америке.

Фигура Бойса, с его неизменной шляпой, словно приклеенной к черепу, в безрукавке со множеством карманов, была такой же узнаваемо-легендарной, как и силуэт Уорхола с его платиновым париком и кожаной курткой, но в художественном мире эти две звезды существовали в противоположных точках стояния: один принадлежал к лагерю социального искусства с его разветвленной ритуально-обрядовой системой, другой – к механическому искусству, оторванному от всех правил, отрешенно-бесстрастному.

«Не будучи связанными личными дружескими отношениями, Бойс и Уорхол, каждый со своей стороны, с заметной хитрецой и старанием, уверяют в глубочайшем обоюдном уважении друг к другу. Бойс и Уорхол “официально” встретились в Дюссельдорфе 18 мая 1979 года, в галерее Ганса Майера, – писал Дэвид Бурдон в своей книге об Уорхоле, цитируя, в свою очередь, слова Дэвида Холлоуэлла, напечатанные в журнале Art in America в июле 1988 года. – Тем, кто видел, как они приближаются друг к другу, вышагивая по блестящему гранитному полу, сразу представилась в воображении церемония встречи в Авиньоне двух высокопоставленных соперников – кандидатов на папский престол».

«А что у них было общего?» – спросил я Саркиса, который хорошо знал их обоих. «Смерть», – ни секунды не колеблясь ответил он. Это верно, но по большому счету сходство этим и заканчивается.

Что касается «Десяти великих евреев XX века», то его «Дневник» сообщает нам забавные комментарии по выбору им самим и его помощниками тех, кто должен войти в этот «пантеон»: «Рон Фельдман[648] добавил имя Гарри Гуггенхайма[649] к списку знаменитых евреев, который он хотел бы представить в серии моих портретов. Мы обсуждали еще кандидатуры Вуди Аллена и Чарли Чаплина, однако мы не знаем, еврей ли Чаплин на самом деле» (31 июля 1979 года). «Мы с Рупером работали над серией “Десять великих евреев”. Мне, кстати, никто еще не сказал точно, какие люди входят в эту серию. Сара Бернар. Может быть, Вуди Аллен. Чарли Чаплин, Фрейд, Модильяни, Мартин Бубер[650]. Кто такой Мартин Бубер?! Гуггенхайм. Да, еще Эйнштейн. И Гертруда Стайн, Кафка (чтобы нашли его фотографии, пришлось заплатить 2,20 доллара). По-моему, они еще собирались включить Боба Дилана, но я прочел, что он недавно “вновь родился во Христе”» (29 августа 1979 года). «Приходил Руперт, и мы с ним перенумеровали мои портфолио. Набор “Десять великих евреев” хорошо продается, и теперь Рон Фельдман хочет, чтобы я сделал “Десять рок-звезд”, но ведь это банально. Или “Десять нереальных персонажей” – например, Санта-Клаус. Но я все же думаю, что “Десять великих евреев” хорошо продаются потому, что они – евреи» (11 апреля 1980 года).

Итак, Уорхол отказался, но предложение нью-йоркского галериста Рональда Фельдмана коснулось чуткого уха. В результате появилась серия «Мифы», включавшая изображения Микки-Мауса, Супермена, Дракулы, Злой колдуньи, Деда Мороза, Дядюшки Сэма, «Мамми», Гарбо – как олицетворения звезды… и его самого.

Без ложного стыда, а также излишней скромности можно сказать, что Уорхол «затесался» в это мифологическое царство с выдуманными персонажами, потому что он сам стал мифом. Это правда. Но обратим внимание, как Уорхол изобразил себя в этой серии: в крайнем правом углу полотна, лицо разделено пополам, половина – внутри, половина – снаружи, тогда как огромная тень (опять тень…) занимает почти все пространство. Не будет лишним напомнить, что в одной из самых популярных в США 1930–1940-х годов радиопостановок главным героем был детектив, занимавшийся расследованием преступлений, по прозвищу Тень. Личность художника кажется двойственной, ускользающей от всех, кто отмечает точность такого выбора и признает справедливость этой интерпретации.

Напомним также, что в своей пьесе под названием Pork Уорхол выступил под псевдонимом Марлоу – другой известный детектив.

Наконец, когда Уорхол думал включить свой портрет в серию с трансвеститами, утверждая, что в женском образе чувствует себя хорошо, он отмечал, что Фред посоветовал ему «превратиться в трансвестита как-нибудь в другой раз, не используя в настоящем портфолио эту идею».

Только в 1978 году Уорхол создал серию крупноформатных картин, вне всякого сомнения переоцененную, – Oxidations, игриво названную его же помощниками «Картины, написанные мочой». Только по этому названию можно рассуждать о желании немного пошутить над абстрактным экспрессионизмом Поллока, в арсенале художественных приемов которого имеется дриппинг[651] – стекание краски с кисти на холст. Задумав испробовать этот дриппинг в собственной практике, Уорхол, не изменяя себе, использовал не совсем обычные «кисти».

Уорхол вспоминал, что во время показа Oxidations, состоявшегося в галерее у Гагосяна, «очаровательные» женщины «немного преклонного возраста» расспрашивали его, как он писал эти картины. «У меня не хватило мужества сказать им, как это происходило на самом деле, потому что они ходили с таким умным видом, задрав носы, а вокруг было столько народу…»

«Для Уорхола Oxidations служили просто фоновыми узорами, позволяющими связать hight and low[652], культурный элитаризм и пошлость самого низкого пошиба», – писала Розалинда Краусс в журнале Национального музея современного искусства в 1993 году. Возможно, но «просто» – это слишком сильно сказано.

Противоположные импульсы – это рабочее пространство этих полотен. Имея вид абстрактного искусства, они одновременно предъявляют зрителю фигуративное содержание, что полностью соотносится с их названием, в точности повторяя случай с серией «Тени», выполненной немногим ранее. Уорхол придерживается очень простого метода: полотно картины покрывается смесью акриловых красок и сульфата меди, после чего, пока такая «грунтовка» не высохла, кто-нибудь справляет поверх нее малую нужду. Струя мочи оставляет на картине зеленые следы в виде длинного узора, который у некоторых зрителей, в чьих высказываниях невозможно не услышать изрядную долю насмешки, ассоциируется с некой лирической абстракцией.

На «Фабрике» это стало игрой, и как обычно посетителям, известным и не очень, предлагалось внести свою лепту в искусство: «Боб Макбрайд[653] опи́сал для меня одну из картин серии Pisses, – забавлялся Уорхол в своем “Дневнике” 6 сентября 1978 года. – Он постоянно вертел головой, чтобы увидеть, как менялся цвет».

2 октября 1978 года: «Даг Кристмас[654]хочет показать серию Pisses в Париже после того, как мы побываем в Дании, так что мне нужно пить побольше воды, чтобы успеть сделать еще несколько таких картин. Я сейчас могу делать по две в день, и Фред сказал, что нужно их составить по две вместе бок о бок, потому что так интереснее».

Следуя тем же самым, абстрактным, направлением, Уорхол использовал и другие необычные материалы для изготовления картин, о чем известно гораздо меньше: шоколадное фондю, шоколадная крошка, клубничное варенье и сперма, возможно вдохновившись примером Эда Рушея, который уже с 1969 года пускал в ход всевозможные экстракты из фруктов и сперму.

Успех всего этого был умеренным. Даже Дали нашел идею Уорхола с рисованием мочой старым трюком: «Это уже было в “Теореме”», – сказал он ему. «Действительно, – записал Уорхол в “Дневнике”. – Я и так это знал».

Желание насмешничать, которое просматривается в бо́льшей части работ Уорхола, а особенно в серии Oxidation, снова появляется спустя шесть лет в «Тестах Роршаха». Это ташизм[655] в стиле Мориса Луиса[656] или Хе-лен Франкенталер. Их картины были вдохновлены особым методом психодиагностики, разработанным швейцарским психологом Германом Роршахом.

Уорхол придерживался очень простой техники. Он раскладывал холст на полу, на одну его половину наносил какой-нибудь абстрактный рисунок, выливая черную акриловую краску прямо из банки, после чего складывал полотно пополам, получая в итоге после расправления полотна в начальное состояние симметричное изображение.

По свидетельству его близких знакомых, Уорхол не знал, что тесты Роршаха состоят из десяти одних и тех же иллюстраций, сопровожденных таблицей с числовыми баллами. По их сумме оценивается состояние пациента после того, как он даст свою интерпретацию увиденным кляксам-пятнам на предложенных карточках.

«Я считал, что нужно идти в больницу или в какое-то другое подобное учреждение, где каждому пациенту предлагается сделать свои кляксы, которые будут использованы как тесты Роршаха, – признался он Роберту Никасу в интервью в октябре 1986 года для Art Magazine. – Если бы я знал, что существует единая, не подлежащая изменениям серия!»

Не стоит забывать (во всяком случае, Уорхол об этом никогда не забывал), что в 1966 году, когда его друга Гельдцалера назначили куратором и организатором экспозиции от США на венецианском биеннале и Уорхол ждал приглашения к участию в таком престижном международном форуме, этот преуспевающий сотрудник нью-йоркского музея «Метрополитен» проигнорировал его кандидатуру и выбрал, к его огромному удивлению, Хелен Франкенталер.

Дискотека свободной торговли

В мае 1977 года, находясь в Париже на презентации своей книги «Моя философия от А до Б», которая вышла в издательстве Flammarion, Уорхол посетил экспозицию Kienholtz, затем – «Париж – Нью-Йорк», а также постоянную коллекцию в Центре Помпиду. «Это заняло два часа, и Боб уже готов был улизнуть, – писал Уорхол в “Дневнике”, – но я преисполнился энергии и хотел только одного: броситься домой, чтобы начать рисовать и прекратить делать салонные портреты». Что он и сделал.

Я утверждал, вразрез с мнениями большинства его биографов, что Уорхол всегда оставался художником, даже в период 1950-х годов, называемый «коммерческим»; даже в худшие моменты 1970-х и 1980-х годов, когда опьянение светским образом жизни было настолько велико, что вытеснило все другие занятия и увлечения. Он все равно был художником с высоким уровнем требовательности, бескомпромиссным, прямолинейным и несгибаемым. Но в 1979 году Энди выполнял огромное количество портретов, то время для него вообще было наиболее продуктивным. Однако он не ушел с головой в рисование портретов знаменитостей. Он выходил в свет, охотился за клиентами, посещал места, где собираются сливки общества и великие мира сего. «Там был Киссинджер[657], самозабвенно приветствовал толпу, можно подумать, он – Папа (…). Он пожал мне руку, – с нескрываемой гордостью сообщил он, и тут же с обычной своей ухмылкой: – Хотя, впрочем, он пожимал руки всем подряд…»

«Я получил приглашение на катер Малкольма Форбса[658] через мистера Маркоса. Я действительно хочу получить заказ на его портрет, пока там ничего не произошло…»

«Если я принял большой крест Изабеллы Католической из рук Франко, значит Советская Россия уже не наградит меня Ленинской премией, а я бы от нее не отказался. Я не откажусь, если и Мао Цзэдун также пришлет мне орден».

Как-то на одном приеме иранцы обратились к нему с просьбой: когда он будет рисовать шаха, пусть на портрете «слегка коснется» черной тушью ресниц и красной помадой губ. «Не вызывающе, но классически», – сказали ему. Нет проблем, он будет сдержан. Когда Дай-ана Росс заказала ему свой портрет, он прописал слегка фон и задумался: «В каком цвете ее нарисовать? Что она хочет, быть брюнеткой или блондинкой?»

Уорхол не ограничился одним только Киссинджером, он становится частым гостем у Кеннеди. В отеле St. Regis Роберт, бывший министр, сенатор и брат президента США, хотел даже обменяться с Уорхолом галстуками и, что еще более удивительно, брюками тоже. Он встретился с Кароль Буке, «красавицей и французской актрисой»; с Джоном Траволтой, «настоящим милашкой, чувствительным на вид, крупным фигурой и довольно болтливым, но жутко красивым»; с Паломой Пикассо[659], которая появлялась «со своим мужем и своим любовником, или с его любовником, или с их общим любовником. Не знаю точно, какие роли у этих двух».

Он обожал разузнавать и распространять мелкие (и крупные) неблаговидные подробности и о тех, и о других. С большим интересом он разглядывал шикарных содержанок, суетился вокруг некоторых гетеросексуалов, собиравшихся в Studio 54 или в других модных местах, и с видом знатока наблюдал за всем: «Мало шансов, что Филипп Ниархос женится на Барбаре. Ей бы стоило подразнить его хоть немного и пожить с ним, вытянув максимум возможного, прежде чем он ее бросит».

Трумен Капоте, которым Уорхол когда-то восхищался и мечтал познакомиться, теперь входит в самый близкий его круг, но восхищение им заметно убавилось: его несовершенства стали бросаться Уорхолу в глаза. Например, в феврале 1979 года Трумен Капоте решил немного «переделать» нос, и Уорхол, навестивший его после операции, со своим обычным сарказмом рассказывал об этом событии в «Дневнике»: «Создавалось впечатление, что Трумен побывал в руках доктора Франкенштейна: шрамы вверху, внизу, по всему лицу. Ему недоставало только винтика, скреплявшего лоскутки кожи. Потом мы вызвали такси, чтобы доехать до клиники доктора Орентрайха (4 доллара), вошли через служебную дверь. Это было все равно что прогуливаться с Гарбо. Трумен переоделся до неузнаваемости: косынка на голове, смешная шапочка в мелких складочках, пуховый платок, рот замотан шарфом, солнечные очки, кожаная куртка, а поверх – широченный плащ. Никто не смог бы его опознать».

Жесткие слова? Да, но он и себя не щадил: «Мы все согласились с тем, что Аведон был ужасен, – небрежно заявлял он. – Ричард сказал, что он сразу теряет всякий интерес к человеку, как только выжмет из него все, что хотел. Когда я высказал свое мнение об этом, все как один завопили, что и я поступаю точно так же».

«Я загоняю в самый дальний угол все, что у меня есть хорошего, и выставляю напоказ все, что есть отвратительного», – признавался он. Сгущал ли он краски, говоря об этом? Он нарочно преувеличивал или нес откровенную чушь? Он шутил? Без сомнения, но сквозь эти утрированные черты можно угадать настоящий портрет Уорхола, который проступает из его размышлений и воспоминаний, которыми он делился с Пэт Хэкетт наутро после каждой вечеринки.

Он говорил: «Видимо, я очень неприятный гость, слишком странный для телевидения, потому что всегда происходит одно и то же: они не знают, что со мною делать». «Все, что бы я ни делал, выглядит странно. У меня странная манера ходить, у меня странный вид. Если бы я смог стать комедийным актером, то, наверное, в фильмах выглядел бы как марионетка». Или следующее: «Пришел Рене Рикар[660]. Он заявил, что моя работа – чисто “декоративная”. Меня это разозлило. В итоге я в самом деле смутился, потому что все увидели мое настоящее я. Я весь покраснел от гнева и велел ему убираться вон. (…) Было похоже на наши прежние стычки с Ондином. Все вокруг опешили, увидев меня в гневе, не сумевшего совладать с собой».

Он даже признавался в совершенных кражах. Как ни странно, их было много: «Я украл несколько столовых приборов, и мне стало стыдно потому, что они упали и все увидели это. Эти приборы были фирмы Statler, 1940 года выпуска». «В Страну Басков мы вернулись с тарелками, которые я там украл еще раньше». «Виктор спросил меня, не я ли взял у него книгу о святом Себастьяне. Пришлось сознаться. Но как человек, одуревший от наркотиков до такой степени, как он смог вспомнить, что я стащил у него книгу?»…

Все или почти все вечера в конце 1970-х годов Уорхол проводил в Studio 54, очень модном в то время ночном клубе, популярности которого он немало способствовал. Там его и всю компанию всегда принимали с распростертыми объятиями, бесплатно, включая напитки.

Studio 54 было своего рода зоной свободной торговли, местом одновременно шикарным и гнусным, где «пересекались», постоянно «крутились», сходились и расставались полуночники и проходимцы, юные создания с полудетскими мордашками и немолодые уставшие господа, звезды и новые надежды шоу-бизнеса, известные топ-модели и только начинавшие артисты, старавшиеся быть на виду, подвыпившие политики, – все, кто был в погоне за новыми удовольствиями, встречами и знакомствами, приключениями или – за удачей, кто ждал, вдруг выпадет джекпот.

Симпатичные официанты, так восхитительно мало одетые, сновали между посетителями, обслуживая и одновременно заигрывая с ними. Дэвид Лашапель в девятнадцатилетнем возрасте начинал там официантом, и Уорхол напечатал в Interview его первые фотографии. Предлагались все существующие виды удовольствий, даже самые запрещенные. В первую очередь – самые запрещенные. Для этого надо было спуститься в подвальный этаж по лестнице, рядом с бойлерной. Для забав менее пикантных, но последствия которых могли оказаться довольно тяжелыми, поднимались на чердак. Здесь так называемые подарки – наркотики (особенно знаменитый quaalude, так часто упоминаемый Уорхолом) продавались совершенно свободно. В любом случае, их обращение никем не контролировалось.

Studio 54 было также местом, где показывали себя, изо всех сил старались привлечь внимание фотографов, кинорепортеров. Пространство, где создавались новости.

Сам Уорхол очень кратко охарактеризовал все, что там происходило, «диктатурой замочной скважины, паркетной демократией».

«Стив Рубелл[661] был от меня без ума», – говорил он. Это правда. Было от чего: Уорхол притягивал, увлекал за собой как раз ту публику, которую хотел видеть Рубелл в своем клубе. Это была приманка. Уорхол – почти рекламный слоган, очень дорогой, но эффективный.

Взамен Стив Рубелл оказывал ему множество мелких знаков внимания. Он постоянно снабжал его водкой, которую Уорхол прятал, а потом потчевал ею других: «Она не стоила мне там ничего», – признавался он. Стив приглашал его в маленький кабинет, когда мимо проходил Майкл Джексон «со своим высоким пронзительным голосом». Он подарил Энди на день рождения подарок – ведро, полное долларовых купюр.

Уорхол, который во всех своих книгах и прочих интервью изо всех сил открещивался от причастности к наркотикам (единственное, что он признавал, – это употребление валиума), вдруг заявлял: «Теперь очень сложно достать кокаин. Его больше не продают».

Постоянно и везде, едва речь заходила о наркотиках, на него нападала скромность. Как мы должны относиться к этой записи, сделанной 8 апреля 1978 года: «Поехали в Studio 54, но когда наконец появились там, было уже очень поздно, я об этом даже не подумал. Джейн и Стив Грэм сказали, что умирают от желания наглотаться quaalude, и я взял немного у Стива, но потом испугался – больше никогда этого делать не буду. Это плохо для моего имиджа. Кстати, Боб сказал, что видел, как я якобы нанес немного кокаина себе на десны, пока мы были в комнате Мика, но это неправда. То есть мой палец действительно побывал у меня во рту, но… В конце концов, я ушел не раньше 4 часов. Когда входил в дом, мои собаки проснулись и подняли лай, поэтому Джед узнал, в котором часу я заявился домой». Впрочем, он однажды признавался в том, что принял дозу наркотиков, но то было случайностью: «В Studio 54 была вечеринка по поводу Хеллоуина. Стив не останавливаясь наливал мне выпить, потом кто-то сел рядом и сунул прямо в рот таблетку quaalude. Я хотел ее выплюнуть, но она прилипла к небу. Чтобы избавиться от нее, я хлебнул водки и проглотил злосчастную пилюлю. Не буду рассказывать, каким был результат. Бриллиантовое колье сдавило мне шею: ненавижу драгоценности. Как женщины могут их носить. Это в самом деле очень неудобно!»

Описана сцена повседневной жизни, какую вело окружение Энди Уорхола в Нью-Йорке в конце 1970-х годов, в то время, когда он начал работу над замечательной серией «Инверсии».

Другая сцена той же повседневной жизни: во время одного полицейского осмотра Studio 54, более тщательного, чем предыдущие, стражи порядка арестовали всю бухгалтерскую документацию. Вскоре владельцев клуба вызвали в полицию, где они подверглись допросу сначала в мягкой, затем в жесткой форме.

30 октября 1979 года Стив Рубелл сообщил Уорхолу, что он только что разговаривал с чиновником из правительства и тот сообщил, что они готовы прекратить преследование за употребление и распространение наркотиков, если он признает себя виновным в неуплате налогов. 17 января 1980 года все сейфы Стива Рубелла были опечатаны. 18 января он был приговорен к тюремному заключению сроком на три с половиной года. Клуб Studio 54 закрылся, потом был продан. «То был конец эпохи», – лаконично прокомментировал событие Уорхол.

Фред Хьюз практически не появлялся. «Без блестящего окружения сильных мира сего он скучает», – пояснил Уорхол.

К Уорхолу все обращались только «Энди», его звали по имени, как Мэрилин или Элвиса. Он всегда на вершине славы, тем не менее все еще тщеславился мелкими пустяками, взбивавшими вокруг него пену преклонения, делая его заметным, подтверждая его известность. Например, он отправился с Бриджит Полк в салон красоты на 3-й авеню: «Прохожие, – говорил он, – заглядывали в окна и вдруг видели меня. Они не могли поверить своим глазам». Или еще, когда он остановился у Schrafft, на углу 58-й улицы и Мэдисон, Энди, испытывая явное удовольствие, заметил: «Все официанты шушукались: “Это правда он?”, “Это он”, “Нет, это не он”. Тогда, уходя, я громко сказал: “Это я”. Они пришли в восторг». Как-то раз его попросили расписаться на тельце новорожденного малыша в надежде, что автограф Уорхола на правой ягодице ребенка магическом образом превратит его в произведение искусства…

Но слава – вещь настолько хрупкая, что достаточно одного посещения вечернего спектакля в Coronet Theather, когда ни один фотограф не подбежал сделать фотографию, чтобы уже посыпались жалобы: «Мне кажется, что я вообще ничего из себя не представляю».

Было бы неправильно смеяться над этими опасениями. Любой артист страдает ими. Любой артист немножко спекулирует ими. Жанна Моро[662] в одном телевизионном интервью рассказывала, что в ее жизни был очень сложный период в финансовом отношении, когда ее приглашали в самые дорогие отели, самые лучшие рестораны, перевозили в шикарных лимузинах от одного фестиваля к другому, но, вернувшись домой, она не могла наскрести денег не только на такси, но и на самую простую еду… Ни один художник никогда не забывает об этой переменчивости фортуны, даже если он, как Уорхол, очень богат.

Впрочем, известность – она всегда очень относительна. Винсент Фремон попытался начать переговоры с ABC по поводу одного телевизионного проекта и в первую очередь поинтересовался размером предстоящих расходов. В итоге от проекта он отказался под предлогом недостаточной известности Энди Уорхола на всей территории Америки!

Относительный характер имеет также и богатство. Уорхол слыл человеком состоятельным, но о богатых он говорил как о людях высшей расы: «Вытянувшись во весь рост в теплой ванне, с подушкой под головой, я чувствую себя сказочно богатым».

В отличие от Трумена Капоте или Сесила Битона, он никогда не производил впечатления человека, принадлежавшего к тому обществу, завсегдатаем которого он являлся. Энди просто считал себя игрушкой для всех этих непонятных богачей, которых он разглядывал, за которыми наблюдал, которых описывал в своих книгах и дневниках. Уорхол говорил, что, сев за стол, богатые едят, и это странно, потому что за этим делом они умудряются еще и разговаривать. «Богатые имеют массу преимуществ перед бедными, – писал он в своем “Дневнике”, – но самое большое преимущество, что касается и меня, – это то, что они могут говорить и есть одновременно. Я думаю, что этому их учат еще в школе. Это очень важное умение для тех, кому часто приходится бывать на званых обедах, потому что если за столом перестать есть – это будет очень обидно для хозяйки, а если перестать разговаривать – это обидно для других приглашенных. Богатые же могут выйти из этого положения с большим успехом, но только не я. Ничей вопрос никогда не может застичь их с широко открытым ртом, в момент отправления в него ложки или вилки с едой, а меня – может. Причем именно тогда, когда я с набитым ртом жую, подходит моя очередь говорить. С другой стороны, по всей видимости, у богатых существует строгая очередность: один из них говорит, пока остальные работают челюстями, затем он приступает к еде, а остальные – к разговору. Но если случается, что разговор требует немедленного вмешательства того, кто занят пережевыванием, богатые умеют в мгновение ока спрятать недожеванный кусок в какое-то потайное место. Вопрос – куда? Под язык? За зубы? Куда-то в горло? И как ни в чем не бывало продолжать разговаривать. Когда я спросил своих богатых друзей, как они это делают, они ответили: “Делаем что?”, настолько это для них нормально и естественно. У себя дома я упражняюсь перед зеркалом и с телефоном. Ожидая, пока у меня выработаются практические навыки говорить и есть одновременно, я установил для себя правило поведения на светском обеде: не говорить и не есть».

Он сам придумал эту фразу или это результат наблюдения за разными сторонами жизни: «Думай как богатый и кажись бедным»?

Цены растут

Создавая портреты, Уорхол продолжал зарабатывать довольно большие деньги, и на аукционах Sotheby’s и Christies его котировки неуклонно росли, к его огромному удовольствию. Но его счастье было бы совсем полным, если бы Джаспер Джонс, Рой Лихтенштейн, Роберт Раушенберг не обгоняли бы его на этой же «дистанции» на целую голову.

Его «Три Элвиса» были куплены за 75 000 долларов. Ему сказали, что это хорошая, достойная цена. «Мне было очень приятно», – признавался он, но потом ему сообщили, что какая-то работа Лихтенштейна была продана за 250 000 долларов. «Тогда я расстроился ужасно», а когда «Три Джеки» ушли по 8000 долларов, стало хуже некуда. «Такая вот незадача», – с горечью отозвался он. 23 октября 1983 года одна картина из его серии «Кока-Кола» была оценена в 100 000 долларов, но «работы Роя покупались за цену в 5, 6, 7 раз выше, а Джаспера – за миллион».

Позже цены еще немного подросли, но разрыв все равно оставался значительным: «Ховард Рид из галереи Роберта Миллера вернулся с аукциона, на котором картина Джаспера Джонса ушла за 3,3 миллиона, что с комиссионными и всем прочим составило 3,6 миллиона. Это – самая высокая цена, какую когда-либо платили за картину еще живого художника, и картина эта даже не из числа выдающихся. Она просто одна из неплохих. Это не мишень, где… – возможно, это были “цифры”. Из моих работ на этом аукционе была работа “Доллар”. Ее купили за 385 000 долларов, а “Мону Лизу” – за 70 000 долларов». Через два дня, в том же раздосадованном настроении, хотя речь уже шла не о нем, он констатировал факт, что Розенквист был продан за 2 миллиона долларов, а рисунок Джаспера Джонса («Рисунок!» – чуть не задыхаясь восклицал он в величайшем возбуждении) – за 800 000 долларов, хотя Раушенберг ушел всего лишь за 90 000…

Зато он с удовольствием вспоминал тот факт, что чета де Мениль скупила все работы, подписанные Уорхолом: «Франсуа купил “Банку супа” за 95, мсье де Мениль “Катастрофу” за 100 и Филипп “Похороны” за 75. Гениально!»

Уорхол пристально следил за всем этим. «Я ходил на аукционы Sotheby’s, чтобы самому видеть, как продаются мои рисунки, сделанные в начале 1962 года. Фред тоже был там. Он играл на повышение, чтобы поднять цену».

Как во всей этой неразберихе Уорхолу удается создать две наиболее значительные серии того периода – «Инверсии» и «Ретроспективы»?! Это тайна гения. Можно попытаться найти правдоподобные объяснения, но, когда речь идет о таком художнике, ключ к разгадке всегда находится где-то вовне: возможно, в этой линии, идущей от одной работы к другой, в этом решительном прочерке, отсекающем все лишнее. Уорхол примерял на себя роли легкомысленных ветреников, светских львов, деловых людей, он хорошо знал головокружительные падения в пустоту, но творческая мысль его не покидала никогда. Она дремала до поры до времени, свернувшись клубочком, однако была готова пробудиться в любой момент и явиться уже во всеоружии.

Когда в 1978 году появились «Тени», они могли показаться многим очень странными, вырванными из контекста всего его творчества, туманными, неожиданными для него абстракциями, как будто они были сооружены на зыбкой, уходящей местами из-под ног почве. Но когда годом позже появились «Инверсии» – засвеченные негативы все той же фотографии Мэрилин, только теперь в темных, даже черных, траурно-похоронных тонах, или «Инверсии Джоконды» – ее изображение сливается с белой основой полотна, то «Тени» сразу же стали одним из звеньев цепочки, соединившей эти работы, они оказались логически оправданным и доминирующим элементом в среде бурлящих противоречий.

В большинстве книг, посвященных Уорхолу, когда повествование касается этого вопроса, что случается очень редко, «Инверсии» и «Ретроспективы» оцениваются как работы зрелого человека, обратившего взгляд к своему прошлому. Весьма неполное толкование.

В конце 1970-х годов к Уорхолу относились как к художнику, популярному в 1960-е годы, который «держится» за счет своей былой славы. Никто не проявлял особенного интереса к тому, что он делает. Получалось, как с Дали – от него ждали острых словечек, потешных скандальчиков, анекдотов из его жизни, чтобы посмеяться. О его поисках, о его находках и изобретениях почти никто ничего не знал, на это все махнули рукой. Уорхол – личность медийная, и был он, вероятно, значительным художником в период большого обновления начала 1960-х годов. Уорхол – это «Фабрика», андеграундные фильмы и репутация развратника. Это серии «Мэрилин», «Лиз», «Катастрофы», «Банки с супом Кэмпбелл»… Неудивительно, что в августе 1981 года у него вырвался истошный вопль: «Я так устал от “Банок супа Кэмпбэлл”, что еще чуть-чуть, и меня вырвет».

«Инверсия» – это значит отрицание. Так стоит ли увлекаться идеей «так называемого уничтожения», которая полностью соотносилась с его собственным умонастроением того времени? Не стоит, поскольку созданные в тот период «Ретроспективы» можно также рассматривать как обращение к прошлому, но ни в коей мере они не являются попыткой к разрушению, напротив, больше похожи на охранные мероприятия.

Известно, что Уорхол был владельцем двух экземпляров «Коробки в чемодане» работы Марселя Дюшана. «Ретроспективы», объединившие на одном полотне изображения «Мэрилин», «Банок супа Кэмпбелл», «Мао», «Электрического стула», «Катастрофы», «Цветы», «Головы коров», существуют исключительно по одному принципу: это – «карманный» музей, способ компактно собрать в одном месте все работы.

То же самое он сделал, издав книгу «ПОПизм», которая была попыткой пересмотреть свое прошлое и словесно изобразить в одном печатном издании всю свою работу, всю свою жизнь.

Эмоциональное наполнение «Инверсий» и «Ретроспектив» вряд ли кто оспорит, но мне кажется не менее интересным внимательное рассмотрение другого аспекта: Уорхол со своим методом «цитирования» собственного произведения предвосхитил движение постмодернизма, которое только зарождалось в то время, а также появление тех, кого назовут «апроприоционистами»[663].

Спустя совсем немного времени Уорхолу придется прикладывать много усилий, чтобы держать от себя на безопасном расстоянии таких, как Жан-Мишель Баския, как Франческо Клементе, как Кит Харинг, которые ворвались в мир современного искусства в начале 1980-х годов, а пока он в полном согласии со временем.

Конечно, он не единственный, кто использовал повторно какие-то элементы из своих прежних, более ранних работ. В конце своей жизни то же самое делали Пикассо, Лихтенштейн, Стелла, Джонс, но в случае с Уорхолом речь идет не только о вторичном появлении некоторых сюжетов его творчества, которые он вновь запускает в оборот, совершенно иным, без сомнения, новейшим способом. Здесь мы имеем дело с запуском программы «прочтения заново». Расставляя новые динамические акценты, она выбирает все лучшее и помещает это избранное в центр работы. В итоге вновь ощущается взрывной импульс. Уорхолу нет никакого дела до логики. У него всегда все через край, но все – первый класс.

Вспомним, что в его ближайшем окружении находился Виктор Хьюз, который позировал ему, представляя героя одной из скульптур Микеланджело, имитируя античность… Уорхол от души забавлялся подобными иллюзиями, образами-обманками.

В своей чувственно-интимной жизни он был намного сдержаннее. С Джедом Джонсом после двенадцатилетней связи, которая оказалась самым спокойным и счастливым периодом его жизни, в последние месяцы отношения разладились, о чем он сказал такими словами: «С каждым днем жизнь становится все более интересной и возбуждаюшей, но я должен возвращаться домой, окунаться в свою невыносимую жизнь, в которой ситуация с Джедом ухудшается с каждым днем».

Довольно необычный образ жизни Уорхола, его сексуальность, тоже весьма своеобразная, и стремление Джеда Джонсона утвердиться возле Уорхола – все это, вместе взятое, возможно, и явилось причиной упомянутой «невыносимости».

Именно Моррисси первым заметил и был покорен нежной и застенчивой улыбкой совсем еще юного Джонсона, который однажды принес на «Фабрику» телеграмму, да так и остался. Он со своим братом-близнецом приехал в Нью-Йорк из родного провинциального городка буквально за несколько дней до этого визита. В тот же день какой-то жулик украл у них все деньги. Они пришли на почту отправить родным телеграмму и, рассказав о своем злоключении, встретили такое горячее сочувствие, что тут же получили работу разносчиков телеграмм…

Уорхол тоже, по-своему, проявил к нему сочувствие, предложив юноше разделить с ним его жизнь, вести его дом, заботиться о его матери, помогать ему монтировать фильмы, да и вообще помогать во всем, в том числе в съемках буйно-фантазийной комедии Andy Warhal’s Bad с Кэрролл Бейкер[664] в главной роли. Бюджет этой картины перевалил за миллион долларов.

Джонсон занялся оформлением разных домов, Уорхол привил ему вкус к декорированию интерьеров… и дал возможность иметь собственных клиентов. Итак, после разрыва Джед переехал на Вест-Сайд, где продолжил карьеру независимого оформителя интерьеров.

Однако Джед и Энди не разорвали полностью отношений: Джед продолжал заботиться о двух таксах, Арчи и Амос, которые принадлежали им обоим и жили поочередно, по неделе, у каждого из своих хозяев…

Уорхол тяжело переживал это, что он считал предательством: а как иначе, если Джед обзавелся собственной клиентурой, то это лишь благодаря его влиянию и возможностям… Но Энди также понимал, что с ним жить совсем непросто, мало кто долгое время сможет выдержать его домашнюю тиранию. Он сильно подавлял людей, требуя почти абсолютной подчиненности.

Сам он признавался в этом в своем «Дневнике», когда писал о путешествиях: «Когда я путешествую, то становлюсь таким же требовательным, как Лиз Тейлор или мадам Рубинштейн[665]. Люди, которых я привлекаю в поездку в качестве переводчиков-амортизаторов между мною и внешней средой, должны все время развлекать меня, потому что без американского телевидения я становлюсь сам не свой. Они должны обладать ангельским характером и уметь разряжать электричество в атмосфере, чтобы выдержать все, что я обрушиваю на их головы, и не сломаться при этом, потому что в довершение всего они должны всё устроить наилучшим образом для того, чтобы мы все благополучно возвратились домой».

В течение двенадцати лет вежливый и воспитанный Джед Джонсон стойко, с обаятельной улыбкой, выдерживал все, в том числе исступленные ругательства Джулии, но однажды тихо, без скандала, он просто ушел. Уорхол, со своей стороны, также не обмолвился ни словом и не звонил. Означает ли это, что не осталось никаких чувств? Означает ли это, что после неудачной любовной связи, оставшейся в прошедшей молодости, он решил сохранять дистанцию и навсегда оставил себе роль вуайериста, что сильно озадачивало всех, кто приближался к нему? Не он ли написал: «Не знаю, буду ли я когда-нибудь способен на любовь, но после 1960 года я больше никогда не думал и не говорил на языке любви»? Не он ли говорил, что хочет быть машиной? Не он ли объяснял такое желание тем, что хочет стать бесстрастным, неуязвимым для чувств, чтобы никогда больше не страдать?

«Как я рада, что вы совершенно не капризны. Я убеждена, что любовь – вещь крайне неудобная, и радуюсь, когда мои друзья и я обходятся без нее», – писала мадам де Лафайет[666] в 1653 году своему учителю Жилю Менажу[667].

Стоит ли верить всем этим бравадам? О, сердце, загадочная болезнь…

Год спустя после ухода Джеда Джонсона Уорхол встретил Джона Гулда, о котором говорят как о последней большой привязанности художника.

Уорхол зафиксировал в «Дневнике» мгновения этого странного любовного романа. Этот документ носит характер некоего вердикта и одновременно вызывает сочувствие – чтение очень волнующее, потому что раскрывает все потаенные мысли и взгляды.

Джон Гулд – грациозный, двадцатисемилетний молодой человек, вдвое младше Уорхола, соблазнительный и очаровательный, заведовал отделами продаж на Paramount Picture. Первая встреча.

19 ноября 1980 года: «Здесь были Крис Макос с Питером Уайзом[668] и еще один вице-президент киностудии Paramount Джон Гулд, из голубых». Весьма забавная любовь с первого взгляда!

Второй раз имя Джона Гулда упоминается в «Дневнике» 12 февраля 1981 года, то есть два с половиной месяца спустя, что отнюдь не свидетельствует о нетерпении: «Я пригласил Джона Гулда на хоккейный матч с участием Rangers, но он сказал, что надо было позвонить ему заранее».

Тут вмешался Крис: на следующий день он позвонил Уорхолу и попросил того зайти к нему вечером, часов в семь, чтобы обсудить ближайшие планы и посмотреть фотографии. «Джон тоже будет», – сообщил он.

13 феврала 1981 года Уорхол оставил такую запись: «Джон Гулд и его приятельница по имени Леди Макгрейди, которая живет на Парк-авеню и которая сделала около двадцати детских книг, пошли – вместе с нами – к ней домой, и там у нее собралось много друзей из вроде как бостонских университетов, и можно было подумать, что еще не закончились пятидесятые годы, потому что у нее такая квартира, и все эти ребята – наверное, балетные танцоры и художники, все остроумные, например: Джонатан Робертс[669], тот, кто придумал идею “Справочника преппи”[670]. В этой картине потолки расписаны как небо с облаками. Джон познакомился с большинством этого молодняка на каких-то курсах по издательскому делу, которые организуют в Рэдклифф-колледже в летние месяцы. Джон работал в журнале Rolling Stone до того, как перешел в “Парамаунт”».

2 апреля 1981 года, поздней ночью, Кристофер убедил Энди позвонить Джону Гулду в Калифорнию. Уор-хол его послушался: «Там было уже пять вечера, я притворился, будто трезвый, по крайней мере голос у меня был удивительно трезвый, я даже не знаю, как он у меня такой получился. Секретарша сказала, что у него совещание, что он освободится через пятнадцать минут и наверняка перезвонит. Затем она спросила, можно ли ей называть меня “Энди”, потому что она меня боготворит. Она была так бесцеремонна, что я понял: что-то случилось и он точно не перезвонит. (…) Мною овладело жуткое отчаяние, потому что мне никто не перезвонил из Калифорнии, и я уже готов был покончить с собой». Ей-богу! Что за чепуха!

Но в то же время – запись от 16 апреля 1981 года: «Правда, у меня сейчас странная полоса жизни, я все откладываю свой рассказ для “Дневника” про все эти свои эмоциональные проблемы, потому что в прошедшее Рождество, мы с Джедом постоянно ссорились, и когда он в результате съехал, я даже не могу говорить об этом. Теперь я живу один, и в каком-то смысле мне легче, однако я все же не могу быть совершенно один в этом большом доме, где кроме меня только Нэна, Аврора, Арчи и Амос. У меня это чувство отчаяния выражается в том, что я думаю: все – пустое. Потом я решил, что мне нужно попытаться влюбиться, вот этим я сейчас занимаюсь, стараясь общаться с Джоном Голдом, но это так трудно. Когда ты постоянно думаешь о человеке, это лишь твоя фантазия, все нереально, а потом ты как бы втягиваешься, тебе нужно все время видеть этого человека, и ты вдруг понимаешь, что это такая работа, как и все остальное, вот я и не знаю, как быть. Но Джон – это хороший вариант, и лучше влюбиться в него, чем в кого-нибудь еще. Он уже сделал карьеру, и я могу с ним обсуждать идеи фильмов. Возможно, я даже смогу убедить Paramount разместить рекламу в моем журнале Intrview, почему нет? Тогда мои чувства к нему помогут и в бизнесе».

Дело в том, что Уорхол, в самом деле, несмотря на свой решительный отказ от традиционного кинематографа, всегда, до самой своей смерти, надеялся на то, что его пригласят в Голливуд.

К слову заметим, что Нэна и Аврора, домашняя прислуга, поставлены в один ряд с двумя таксами Арчи и Амосом. Любители животных наверняка оценят это, а остальные? С другой стороны, сопоставим фразы «Теперь я живу один, и в каком-то смысле мне легче» и «Отправился домой в полном одиночестве, подавленный, потому что никто меня не любит, хоть сейчас и Пасха, разрыдался», сделанные им 17 апреля 1981 года, то есть на следующий день. Что поражает больше всего, так это невероятное заявление: «Тогда мои чувства к нему помогут и в бизнесе». Хочется сказать, что в этом «весь» Уорхол: в первом романтическом, искреннем движении души, немного косноязычно описывая самые сокровенные чувства, которые сразу всех трогают, все когда-нибудь испытывали, испытывают или полагают возможным однажды испытать подобное, как сразу следом – какая-то нелепица, вызывающая смех, перечеркивающая все сказанное ранее. Это заставляет сомневаться в нем и даже больше – оставляет впечатление, что вас одурачили.

В то же время Пэт Хэкетт утверждала, что едва Джон Гулд, который умрет от СПИДа, пролежав с 4 по 22 февраля 1984 года в нью-йоркской больнице с пневмонией, выписался домой, как в тот же день Энди отдал распоряжение своим домработницам Нэне и Авроре: «Начиная с этой минуты мойте посуду Джона и стирайте его вещи отдельно от моих».

Имея дело с Уорхолом, всегда следует держать «ушки на макушке», быть очень внимательным к любым, едва различимым второстепенным шумам. Почти все произнесено вслух, но это «все» тонет в шумах-паразитах, не дающих свободно услышать сказанное. Сексуальная жизнь Уорхола сложилась так, как сложилась, с любовными «обмороками», поэтому с удивлением читаем следующую запись – равнодушную констатацию фактов, сделанную 13 апреля, то есть за четыре дня до отмеченной слезами Пасхи: «Крис для меня идеальный партнер. У него есть все качества, которых мне не хватает. Он напористый без агрессии. Он – совершенное дитя. Ходит на секс-вечеринки и возвращается умиротворенным, с пересохшим краном. Его любовник Питер его обожает. Он по-настоящему внимательный и заботливый. Из любой поездки ему не терпится поскорее вернуться домой – точь-в-точь, как и мне, он меня подгоняет, хотя и заставляет меня таскать его рюкзак, я не в обиде, потому что это меня заводит. Благодаря ему, я чувствую себя молодым».

Редкое свидетельство такого возбуждающего мазохизма…

Перенесемся в апрель – май 1981 года. Энди говорил: «Я думаю, что все мои проблемы происходят от того, что я чувствую себя старым». Перед сном он выпивал коньяк или валиум, нанимал телохранителей, распространял на улице свой журнал Interview, чересчур увлекался косметическими средствами, следил за весом, сообщал о том, что похудел до 65 кг, все больше и больше был озабочен состоянием своего здоровья. Он дотошно разглядывал себя, внимательно прислушивался к себе – так ведет себя влюбленный. Возможно, в силу того, что он очень хотел этого, он влюбился на самом деле.

Вспомним слова Андре Жида[671]: «Мое чувство искреннее, но я вызвал его своей игрой». Разве здесь не то же самое? Те же взлеты и падения, замысловатые игры, странные повороты и виражи в поведении, что-то вроде жеманства, когда не осмеливаются называть вещи своими именами, и иногда внезапная, неистовая грубость.

Однажды в мае он решил зайти к Джону в его квартиру на Вест-Сайде в Нью-Йорке вместе с Барбарой Аллен[672]: «Целый час я вместе с нею считал пенни – проверяли бюджет, а он перечитывал “ПОПизм” и задавал серьезные и глубокие вопросы. Я не мог больше его выносить, это было слишком глупо. Ушли в 1 час».

Такое впечатление, что присутствуешь на демонстрации теории кристаллизации, описанной Стендалем в трактате «О любви».

Спустя два месяца, 6 июля, появляется такая запись: «Я не знаю, как себя вести с Джоном. Мне сейчас во что бы то ни стало нужно влюбиться – иначе я сойду с ума. Мне просто необходимы какие-то чувства», – и добавляет, словно убеждая себя самого, что он может жить с Джоном так же, как жил с Джедом: «Я говорил, что у Джона есть брат-близнец? Разве не здорово? Все как у Джеда. Догадайтесь, как зовут брата Джона? Джей».

12 июля 1981 года: «Я посмотрел “Городского ковбоя”. Фильм студии Paramount. Это снова напомнило мне о Джоне, и опять мне стало плохо. Я уснул, захлебываясь в рыданиях». 28 августа 1981 года: «Paramount организовал показ фильма “Дорогая мамочка” (за такси заплатил 6 долларов). Этот фильм растрогал меня по-настоящему. Что-то в последнее время на меня вообще стали действовать всякие фильмы. Что со мной происходит?» И снова дополнение: «Боже мой, я чувствую себя точно так же, как когда я впервые приехал в Нью-Йорк. Снова думаю о тех же самых вещах, боюсь жить один и… Что же мне делать? Я вешу уже 52 килограмма, но не это главная проблема, совсем нет. Мне идет худоба. Наверное, мне нужно постараться не думать так много о своем внешнем виде, да я, впрочем, и не думаю о нем слишком много. На самом деле я никогда об этом не думаю. Я люблю уродливых людей. Только их завоевать так же трудно, как и людей красивых – они ведь тоже не хотят быть с тобой».

Несмотря на жеманство и манерничание Джона Гул-да и все его усилия остаться в истории как «молодой друг Энди Уорхола», все-таки он и Уорхол виделись часто. Известно, что в 1982 году, возвратившись из поездки в Китай с Фредом Хьюзом и Кристофером Макосом, Уорхолу удалось убедить Гулда перебраться жить к нему, в одну из гостевых комнат, раньше ее занимал Джед Джонсон. Но все равно Джон Гулд так и не согласился получать свою почту по адресу Уорхола. Вместе с Энди он владел другой недвижимостью – квартирой на углу Центрального восточного парка и 67-й улицы, квартирой, которая служила им только в качестве почтового ящика.

Совместная жизнь – это всегда непросто, а тут еще проблем добавлял Джед Джонсон, у него остались ключи от дома, и он всегда приходил когда взбредет в голову, под предлогом необходимости погулять с собаками, что выводило Джона из себя.

Уорхол заваливал Джона подарками, но Гулд, с такой же самоотдачей погруженный в собственную карьеру, как Уорхол – в их отношения, все больше отдалялся. По своим профессиональным делам ему надо было часто уезжать в Лос-Анджелес и проводить там по несколько недель. Он снял дом неподалеку от студии Paramount. Отныне он гораздо больше времени проводил в Лос-Анджелесе, чем в Нью-Йорке, а ключа от своего нового дома он Уорхолу не дал.

Вслед за этим 8 июля 1985 года появилась эта запись: «Доктор Бернсон сказал мне, что Джон едет в Тибет вместе с доктором Рийсом – думаю, из-за своего здоровья. А еще, мне кажется, чтобы написать сценарий про кристаллы. Впрочем, не знаю… В Нью-Йорке он теперь совсем не появляется. Он работает только там, в Лос-Анджелесе. Видимо, нашел кого-нибудь, более подходящего для работы над проектами фильмов. Я хочу сказать, что в этом основная причина моего повышенного к нему внимания, хотя…»

По возвращении из Непала (а вовсе не из Тибета), где Джон, возможно, надеялся найти средство замедлить стремительное развитие своей болезни, СПИДа, которая вскоре унесет его из жизни, Paramount в знак признательности и благодарности за восьмилетнее сотрудничество предложила ему возглавить самостоятельное киноподразделение на базе компании.

18 сентября 1986 года Джон Гулд умер в Лос-Анджелесе. Перед смертью он совершенно ослеп и весил всего 31 килограмм. Он так никогда и не признался, даже самым близким друзьям, что болен СПИДом. Ему было 33 года.

Он оставил Уорхолу в наследство кристаллы горного хрусталя с какими-то знаками, которые художник хранил до собственной смерти в 1987 году. Джон Гулд посвятил Уорхола в учение о целебных свойствах кристаллов чуть ли не в первый же день их знакомства. По его словам, горный хрусталь увеличивает жизненную энергию человека. Энди, всегда любивший камни, впоследствии стал тесно общаться с двумя известными «кристаллотерапевтами»: Рийсом и Бернсоном. Именно у них он купил «благотворные» лечебные кристаллы. Немного позже он также приобрел и носил хрустальный треугольный медальон, названный «барометром душевного состояния». Выточенную внутреннюю полость медальона заполнял гель, который в зависимости от прикосновений менял цвет, давая возможность определить настроение человека, державшего его в руках в данную минуту.

Уорхол стал интересоваться свойствами кристаллов почти с такой же страстью, с какой Бальзак на склоне жизни увлекся поиском мандрагоры[673]. В этой странной доверчивости одни друзья видели подтверждение его мистическим склонностям, другие, давясь от смеха, утверждали, что он попал в лапы к шарлатанам, которые беззастенчиво обирают его.

«Доктор» Бернсон знал свое дело. «Он сказал мне, что Рийс обнаружил у меня необходимые способности, чтобы владеть Janooky, – хвастался Уорхол. – Владельцы Janooky считаются элитой адептов кристаллов».

Иногда все же Уорхол сомневался. «Я начинаю думать, что кристаллы все же не работают. Например, возьмем недавнее происшествие, когда они должны были меня защищать: мой ковер погиб, его начисто сожрала моль (…) Но мне же нужно во что-то верить, поэтому я продолжу верит в кристаллы» (30 ноября 1985 года). Со стороны Уорхола слышится: «Всему есть предел». Но он остается верен себе. Где-то случайно он познакомился с «одним из гарвардских мальчиков образца 1960-х годов, одним из друзей Эди», которому показывал все свои кристаллы. «Он смотрел на все с открытым ртом и сказал, что удивлен: человек такой умный, как я, может верить в кристаллы после того, как были пережиты 1960-е годы, как были осмеяны хиппи со всеми их фокусами. Кристаллы – это все те же глупости. Но это не одно и то же. Нужно быть позитивным, а не негативным».

Наконец, спустя несколько месяцев появился «успех». После манипуляций «доктора» с длинными и тонкими кристаллами Уорхол записал: «Впервые я уверовал безоговорочно, потому что мой насморк улетучился».

Может, интерес к кристаллам горного хрусталя в первую очередь объясняется состоянием здоровья, а уж потом – склонностью к мистицизму и доверчивостью. А здоровье Уорхола в самом деле оставляло желать лучшего. Крепким оно вообще никогда не было, но после покушения стало требовать к себе постоянного внимания.

«Дневник» весь в целом, но особенно с конца 1970-х годов, испещрен жалобами и тревожными записями о разного рода недомоганиях, например о насморке, который никак не проходит; вдруг поднявшейся температуре; о легких, их работу он находил «странной» из-за полученных ранений; о больном горле; о весе то избыточном, то недостаточном; о выпитом холодном дайкири, из-за чего началось воспаление легких; о совершенно непонятной «горной болезни»; о головокружениях после того, как ударился головой обо что-то; о мокроте, он никак не может ее откашлять; о слишком сухой коже; о страхе перед раковой опухолью или вероятностью заболеть сифилисом. Это завладел им после необъяснимого, беспричинного обморока, такого же, как «когда я был маленьким», – говорил он; и бесконечно о сильно поврежденном желчном пузыре. Все это свидетельствует о его общей болезненности и, как всегда у Уорхола, о его способности во всем, что бы ни случилось, разглядеть что-то смешное, настоящие страхи обычно помещены в запретную зону, никогда не называются настоящими именами, а только намеками, весь спектр слезных причитаний и ноющих стенаний занимает свое обычное место: от мнительного хныкания до жалоб в полный голос, которые доставляют ни с чем не сравнимое удовольствие. Одним словом, теперь его поведение почти ничем не отличалось от того, как вела себя его мать.

В сплошном потоке страхов и ожиданий всевозможных ужасов существовали свои «периоды». В 1970-е годы, как следствие покушения, все затмевал страх перед новым нападением. Уорхол мало говорит о настоящих проблемах своего самочувствия, что его действительно угнетали, зато без конца о мелких ушибах, порезах пальцев, о своих прыщах, которые его раздражали и тревожили и которые он торопливо пытался замаскировать. Позднее, в 1980-х годах, на первое место вышли тревоги по поводу веса, таблеток валиума, от них он уже чувствовал зависимость, СПИДа, бродящего вокруг и подбиравшегося все ближе, от него уже умерли несколько его близких друзей.

О своем весе он говорил и писал довольно часто, но это немного напоминало светскую болтовню. Однако бросается в глаза, что в течение почти трех месяцев его страхи выросли до небывалых размеров: 13 мая 1981 года – «похудел» до 65 килограммов, из-за чего «перепугался не на шутку», потому что его желудок «здорово сжался»; а 15 августа того же года – «я поправился до 68 килограммов, но так я себе нравлюсь меньше, поэтому я решил ничего не есть». Очевидно, что упоминание о «желудке» здесь что-то означает, а именно речь идет о последствиях более или менее успешных операций, перенесенных им после покушения.

Тем временем в своем «Дневнике» он писал 11 мая 1981 года: «Записался на прием к доктору Коксу на вторник, потому сильно похудел, а заболеть я не хочу». 14 мая 1981 года: «Я так похудел, что когда захотел выпить кока-колы, это оказалось очень трудно, потому что мой желудок сильно уменьшился». 22 июня 1981 года: «Потеря в весе все еще пугает. Мне нравится быть худым, однако это уже слишком, и страшно». 12 августа 1981 года: «Вешу теперь 52 килограмма и уже чувствую, как мои нервы скребутся о кости».

В адрес СПИДа он отпускает по-детски безответственные словечки, эта манера сильно озадачивает, даже если в ней просматривается фобия. Его размышления искренни? Не всегда. Когда он надевает обычную гротескную маску, становится как-то неловко над ней смеяться. 11 мая 1982 года: «В New York Times большая статья о СПИДе, основная мысль состоит в том, что они не знают, что делать. Болезнь уже приобрела масштабы эпидемии. Они пишут, что у ребят, которые без конца занимаются сексом, появляется вирус в сперме и они могут подцепить любую существующую болезнь – гепатит А, В, С и мононуклеоз. Я боюсь заразиться, если выпью из того же стакана или просто окажусь рядом с этими парнями в туалете». 21 июля 1983 года у него спросили, есть ли у него новости о Калвине Кляйне и о его предполагаемом СПИДе: «Вдруг, – рассказывал Уорхол, – ко мне подошел Кляйн, крепко обнял меня и поцеловал. У него была небольшая колючая бородка. Я перепугался, вдруг ее волоски, как иголки, проколят мои прыщи, и в меня “впрыснется” вирус СПИДа». 16 января 1987 года: «Бруно захотел сесть рядом с Робертом Мэпплторпом, хорошо, что не со мной. Он болен. Я сел на другое место».

Что касается валиума, четыре отрывка «Дневника», выбранные в качестве примера, возможно, помогут нам увидеть эволюцию его отношения к этому медицинскому препарату. 24 декабря 1983 года: «На меня напало полное уныние. Дома принял валиум – и забыл обо всем на свете». 17 июня 1984 года: «Попытался заснуть без валиума, однако вино, выпитое за ужином, на меня плохо подействовало. Валиум для меня – идеальное средство». 2 октября 1986 года: «Принял свою дозу валиума и лег спать. Видимо, нужно признаться “Дневнику”, что я крепко подсел на крючок валиума. Я попал в зависимость. Я прочитал о симптомах зависимости в газете, и все они у меня есть. Начиная с декабря, чтобы получить рецепт на него, нужно будет собирать еще больше подписей, так что уже сейчас нужно сделать запасы». 29 декабря 1986 года: «Я действительно попал в наркотическую зависимость от валиума. Вечером я принял только четыре таблетки, но когда я решил от него отказаться и больше месяца совсем его не принимал, у меня началось головокружение, а это симптомы “ломки”. Я стал снова принимать валиум».

Нарочно ли Уорхол оставил упоминание о том, что он «сидит» на валиуме, как на наркотике? Если Уорхол «глотал» медикаменты, «колол антибиотики», может быть, он находился в гораздо большей зависимости, а его организм был гораздо сильнее отравлен медикаментами, чем он сам полагал? Он всегда восставал против подозрений в употреблении кокаина, но делал это так неловко, что эти подозрения лишь усиливались. По крайней мере, все считали, что случаем попробовать это «зелье» он не пренебрег. 5 января 1982 года он сделал такую запись: «Встал рано. Чувствую головокружение, и все плывет перед глазами, как во время действия ЛСД, хотя я никогда его не принимал».

Между тем Уорхол продолжал писать портреты; ревностно следил, не забыла ли о нем пресса; участвовал (соблюдая, более или менее, секретность) в работе совета Нью-Йоркской академии искусств, основанной в 1980 году, голосуя за возвращение традиционного художественного обучения, подразумевающего рисунок с живой натуры и гипсовых муляжей.

Целыми днями он пил кофе и объяснял это так: «Я решил худеть». 9 апреля 1981 года он решил стать манекенщиком. «Фред буйствует – он думает, что я сошел с ума. Но я в самом деле хочу этим заниматься, поэтому я просто не обращаю на него внимания». Моделью он все-таки стал, несмотря на критические выпады Криса, который сказал, что раз он старше других, то должен ходить надменно, не стесняться, с высоко поднятой головой. «Я полагаю, что должен найти способ стать более раскованным», – резюмировал Уорхол.

Задача оказалась не такой уж простой. «Боб сказал мне, что на подиуме я выгляжу смешно, когда начинаю изображать модель, – говорил Уорхол. – Я ответил, что мне это безразлично. Он возразил, будто это не только его мнение. Если у меня смешной вид, то и в его работе тоже возникнут сложности».

Он считал себя «уродливым», повторял то и дело, что ему просто необходим лифтинг, обычного макияжа было недостаточно: все равно видны следы от прыщей на щеках и шее. «Купил косметику от Патриции Филд[674], – писал Уорхол. – Помада японская, но мне нравится придумка Фиоруччи[675] с тональным кремом, который придает губам натуральный бежевый тон. Когда-то мои губы были полными, теперь этого уже нет, они почти исчезли. Куда делись мои губы?»

«Имея жизненный опыт, / немыслимо существовать / рядом с цветами», —писал Исса в конце XVIII века в одном из своих красивейших хайку.

Но о какого рода опыте и о каком роде существования идет речь?

Станислас Роданский, необычный поэт, близкий к сюрреалистам, чей образ личного существования можно выразить словами французского писателя Жюльена Грак – «инертная отстраненность», тоже упоминал о «полубессознательном молчании», «воздвигающем между ним и жизненной реальностью барьер, сродни невидимой театральной рампе». Он писал: «Припоминая некоторые события моей жизни, я испытываю такое чувство, будто речь идет о каком-то вымысле, когда совершенно невозможно отделить фантазию от правды».

Подобное чувство нереальности Уорхол испытывал очень часто: то во время телефонного разговора с кем-нибудь из звезд Голливуда; то вдруг событие, происходящее в данный момент, покажется ему сценой, взятой из кинофильма, а не эпизодом из его жизни. Когда он говорил о любом, особенно приятном происшествии, он восклицал: «Это больше похоже на вымысел, чем на правду». Наивысший комплимент и в то же время абсолютный отказ от реальности. «Я люблю пластиковых идолов, – говорил он, – я верю в рассеянный свет и в зеркала-обманки. Я верю в пластическую хирургию».

В книге «Моя философия от А до Б» он вбил гвоздь: «Прежде чем выползти из-под одеяла, я всегда думаю, что существую только наполовину, а не целиком. Я всегда подозревал, что вместо того, чтобы жить настоящую жизнь, я смотрю ее по телевизору. Считают, что в кино все представляется каким-то неправдоподобным, искусственным, но именно в жизни все случившееся кажется нереальным. Кино дает такие сильные ощущения, что когда что-то происходит с вами в настоящей жизни, кажется, что вы смотрите телевизор – то есть вы ничего не чувствуете».

Может быть, поэтому Уорхол без конца переделывал свою биографию, ложью загнал себя в угол и выбраться из него смог только с помощью откровенного бурлеска. На вопрос о его гражданском состоянии он ответил: «Поскольку жизнь – это нечто эфемерное, то это не имеет никакого значения и заслуживает только взрыва смеха». «Доктор из страховой компании пришел меня осмотреть, – записал он 20 февраля 1985 года в своем “Дневнике”. – Одни и те же вопросы о моем отце, матери, а я все время лгу. Я каждый раз отвечаю на эти вопросы по-разному. Когда они спрашивают, сколько мне лет, я говорю, что не выношу разговоров на эту тему, что я выйду из комнаты и тогда они смогут спросить об этом Винсента».

Во всяком случае, о врачах страховой компании он сказал правду. Вообще, своими «шаловливыми» заявлениями он водил за нос друзей, всех, кто с ним работает, журналистов. «Все говорят, что я стремлюсь выставить медиажурналистов в дураках, потому что в одну газету я дал одну свою биографию, а во вторую – другую. Я обожаю давать разную информацию в различные издания, потому что это позволяет определить источник, откуда люди черпают сведения. Таким образом, я всегда знаю, какие газеты и журналы читают люди, с которыми я встречаюсь и которые мне пересказывают то, что я когда-то говорил. Иногда случается, что годы спустя до тебя доходят очень забавные детали. Например, когда собеседник вам сообщает: “Однажды вы сказали, что Лефрак Сити – самый красивый район на свете”, это значит, что он прочитал ваше интервью в журнале “Архитектура”».

Правда и ложь. В мире, где эти понятия выведены из употребления, где истинная жизнь больше не противостоит вымыслу, где то и другое сосуществуют, единственный возможный образ действия – найти способ управлять этим парадоксом. «Несколько раз ложь может не сойти за правду», – говорил Жарри[676]. «В наше время, даже если вы жулик и прохвост, вы все равно останетесь звездой, – писал Уорхол. – Вы можете писать книги, мелькать на телеэкране, давать интервью. Вы – знаменитость, и никто вас не подумает презирать за то, что вы жулик и прохвост. Наоборот, вас помещают на небосвод, а все потому, что люди, прежде всего, мечтают о звездах».

Уорхол отлично разобрался в системе, он ее описывал, изобличал. Не из обычного тщеславия он так настойчиво, нахально и цепко воплощал свою мечту – проснуться знаменитым. В глубине души он знал, что для той жизни, которую он хочет иметь, ему надо стать звездой, тогда любой его поступок будет оправдан и даже вызовет желание подражать. Он хотел утвердиться в обществе как свежее, модное веяние: его гомосексуальность и фантазии, его молчаливость и отстраненность, способность организовать работу своей мастерской, его страхи и мании, да просто сам образ жизни.

Когда в поле его зрения попал молодой Баския, в начале 1980-х годов, Энди сразу же разглядел будущую звезду в этом чернокожем рисовальщике граффити, который в то время еще подписывался SAMO и торговал футболками прямо на улицах Гринвич-Виллидж. Уорхол дал 10 долларов и пожелал ему удачи в продаже футболок.

4 октября Баския, словно по волшебству, обрел пристанище в старом промышленном здании на Кристи-стрит, благодаря хлопотам Бруно Бишофбергера[677], который обеспечил ему беззаботную жизнь. Слишком беззаботную, утверждал Уорхол. Он издалека наблюдал за ухищрениями Бишофбергера, приглашенного вместе с Баския в мастерскую Джулиана Шнабеля на 20-ю улицу: «Когда мы подъехали, на улице возле дома уже стояли три лимузина. Бруно знал, как быстро избаловать художников. Джулиан живет в том же доме, что Левайн, я ревную, четыре года назад Джулиан купил ему столько красивых вещей. Он недавно женился, я был представлен красивой женщине. Он занимается чем-то вроде bad painting. Он – карьерист. Собралась целая группа парней, которые занимаются этим bad painting. Я подозреваю, что все они находятся под влиянием Нила Дженни[678]. Появился Бруно и сказал: “Я покупаю все”, и мальчики тут же привыкли к деньгам».

С Китом Харингом, который умел его развлечь и в котором он заметил живой талант, увидел гениального рисовальщика и безошибочно определил человека, умевшего достичь успеха, они иногда совершали «вояжи» по гей-барам. В какой-то вечер они зашли в Rounds, «заведение для педиков, на углу 53-й и 2-й». Жан-Мишель Баския отказался составить им компанию. По его словам, когда-то у него не было денег, он «обслуживал» клиентов в таких барах за 10 долларов, а теперь не хотел об этом вспоминать.

Уорхол не слишком жаловал Шнабеля: «Он стопроцентный карьерист и “вечный двигатель”» – первая его характеристика. «Он не тряпка, это точно» – вторая… «Это Джим Дайн конца 1980-х годов. Он подражает работе других, и у него очень много амбиций», – уточнял Уорхол немного позднее. Этот отзыв ни в коем случае нельзя расценить как похвалу.

А вот Баския – совсем другое дело! Для него Баския – это жизнерадостный ребенок. «Я заметил, что у любого человека, достигшего какой-то вершины, обязательно появляются в глазах искорки. Они так и блестят», – писал Уорхол. Баския не нужно было покорять вершин, он уже излучал сияние.

«Это обжигающее знамя молодость навеки признала своим» – эта эпитафия Андре Бретона[679] на смерть Анто-нена Арто как нельзя лучше подходит к Баския. Баския – это напряжение, это пламя, ликование и гнев, элегантность, смешанная с примитивизмом, резаные раны, ритуальные насечки на коже, растушевывание, рисование линиями-прочерками наотмашь, надписи-граффити, полыхание, порывистость и грациозная пластичность.

Баския живет улицей, сжигает себя наркотиками, но не стоит обманываться на его счет: он отлично знает, чего хочет, и понимает, что делает. Недаром в семнадцать лет, встретив случайно в кафе Гельдцалера, он продал ему переделанные им самим почтовые открытки. Гельдцалер заинтересовавшись, спросил, какие темы он выбирает для рисования. «Монархия, героизм и улица», – заносчиво ответил парень.

Уорхол хотел его, и он его получил. Энди обворожил его, как очаровывал всех художников своего поколения, будь то художники-граффитисты, как Кит Харинг, Жан-Мишель Баския, и неоэкспрессионисты, как Франческо Клементе, Сандро Киа[680], Джулиан Шнабель. Все они были без ума от его загадочных речей, рекламного чутья, манеры говорить о деньгах напрямик. Для них Уорхол был живой легендой, идолом.

В свою очередь Уорхол по-своему был очарован этой нетерпеливой, «шустрой» молодежью, но к Баския его отношение было совершенно другим: «Он один из тех ребят, от которых я теряю рассудок», – говорил он.

Только не надо заблуждаться: их отношения не будут связаны с сексом. Если один из них делал бы попытки придать им такой характер, то им был бы скорее Баския, который оставался бисексуалом, он был способен на все, лишь бы привлечь внимание Уорхола.

По словам Дэвида Бурдона, Баския, в первую очередь, собирался настроить в свою пользу Пейдж Пауэлл, молодую энергичную женщину, которая отвечала за рекламу и продажу в Interview. Хотя не в ее принципах было общаться с наркоманами, перед обаянием молодого художника она устоять не смогла, и он почти сразу переехал к ней жить. Как-то вечером, вернувшись домой, она увидела, что весь пол в квартире устлан книгами, журналами и газетами со статьями об Уорхоле: «Он читал мне вслух все эти заметки и задавал бесконечные вопросы, – вспоминала Пейдж Пауэлл. – Он делал небольшие зарисовки-портреты Энди. Позже я поняла, что была только нитью, связывавшей его с Энди, кем-то вроде посредника».

Именно так. В 1983 году Уорхол взял его в короткую поездку по Европе. Молодой художник попал в сказку, перед ним открывались все двери. «Он завоевывал престиж, – говорила Пейдж Пауэлл Дэвиду Бурдону. – Он страстно желал слиться с этим обществом. Проникнуть в него стало его наваждением».

Сам Уорхол, как всегда, испытывал «коктейль» чувств из возникшей приязни и делового чутья. Он дал Баския возможность жить в его доме, на улице Грейт Джонс. Плата: 4000 долларов в месяц. Это много, слишком много, но Уорхол не шел ни на какие уступки, не предлагал никакой помощи и даже, напротив, звонил ему по телефону, если тот запаздывал с платежом. Баския в то время зарабатывал очень много и полагал, что ему будут по силам такие расходы, но к условленному сроку ему никак не удавалось собрать нужную сумму. Мало того, он тратил деньги бездумно и беспорядочно, ему требовались 4000 долларов каждый месяц на кокаин, не считая героина…

5 сентября 1983 года Уорхол написал в «Дневнике»: «Звонил Жан-Мишель. Ему захотелось пофилософствовать. Он пришел, и мы поговорили. Я сказал ему, что это не тот случай, когда надо беспокоиться, но сам я испугался, потому что если он занимает нашу квартиру на Грейт Джонс и сам на мели, то не сможет вовремя заплатить за нее».

Уорхол и Баския – это немножко «черный Бог и белый Дьявол». Филипп Пиге в каталоге к выставке работ Баския в Марселе 1992 года осмелился провести параллель: Гоген – Ван Гог. Почему бы нет, но в ком он видел Баския, в Ван Гоге или в Гогене?

Рисование в четыре руки

Уорхола ошеломлял талант Баския, его головокружительный успех, но до крайности раздражала и отталкивала пристрастность к наркотикам. Его ужасало то, как Баския сжигает свою жизнь: «Жан-Мишель пришел в мастерскую, чтобы рисовать, – рассказывал он. – Но заснул прямо на полу. Вид у него был, как у оборванного бродяги. Я его разбудил. Он нарисовал два настоящих шедевра». В другой день: «Явился Жан-Мишель в сильном возбуждении под действием наркотиков. Он принес какую-то таблетку, которую непременно хотел мне показать. Он рассказал, что хотел купить пачку сигарет, что набросал какой-то рисунок и продал его за 75 долларов. Спустя неделю позвонили из его галереи и сообщили, что этот рисунок у них и что они выкупили его за 1000 долларов. Жан-Мишель решил, что это забавно. Это действительно так. Он поднялся этажом выше, чтобы спросить соседей по дому, купит ли кто-нибудь что-то из его рисунков, хотя бы за 2 доллара, потому что картины его сейчас продаются по 15 000 долларов. Ему любопытно было узнать, согласится ли кто-нибудь приобрести его работу за пару долларов». Все это одновременно притягивало и отталкивало Уорхола. Иногда он бросал такую фразу – «Он отвратительно пахнет», но Уорхол никогда не мог устоять перед грацией молодого художника, когда тот спит.

Тем не менее иногда он держал своего «любимца» на расстоянии. Абсолютно хладнокровно Уорхол рассказывал (запись от 14 декабря 1983 года), как он жестко выбранил Джея за то, что он дал Баския номер его личного телефона: «Он сказал: “Ой, а я и не знал, что ты не хотел бы…” Я ему крикнул: “У тебя есть голова на плечах?” Он же прекрасно знает, что я не приглашал Жан-Мишеля к себе домой – он ведь наркоман, а значит, ему нельзя доверять».

Как раз перед тем, как приняться за знаменитые (и переоцененные) картины, созданные ими совместно, он пересказывал следующий разговор, произошедший 11 января 1984 года: «Жан-Мишель позвонил с Гавайских островов. Он сказал, что там не такие уж задворки цивилизации, потому что первый же человек, с которым он познакомился, спросил: “Вы случайно не Жан-Мишель Баския, нью-йоркский художник-граффити?” Потом сказал, что в разговоре с какими-то местными хиппи упомянул мое имя. Они сказали: “О, вы имеете в виду этого обдолбанного наркотиками полуживого-полутрупа?”». Разъяренный и оскорбленный, Уорхол восклицает: «Это они про него должны были так говорить…»

Когда в сентябре 1985 года они сделали совместную выставку своих работ в галерее Шафрази, пресса весьма сурово оценила их опыт рисования в четыре руки. Один из репортеров даже назвал Баския «фетишем художественного мира». Для большинства журналистов Баския «приклеился» к Уорхолу, подражал ему, использовал его, стремясь поглубже проникнуть в круг его знакомых.

Но все было не так просто, как казалось. Совместная работа с Баския, как бы малоубедительно это ни звучало, вдохнула в Уорхола новую жизненную силу в очень непростой момент. Тогда он осознал, что все молодые художники из его окружения курят ему фимиам, признают в нем эталон, но в то же время запросто могут отшвырнуть его в прошлое, воздвигнув при этом памятник, на котором увековечат его имя как ушедшего на покой художника.

Рисование картин в четыре руки, даже не обманываясь на счет их настоящей ценности, позволило Уорхолу оставаться в тонусе и сохранить позицию лидера, по крайней мере в компании неблагоразумного Баския… а также следить за движением арт-объектов вокруг своего беспокойного кружка и вокруг других тоже.

С Кастелли Энди заключил соглашение: если он что-нибудь продает, то получает комиссионные, но Кастелли не слишком усердно поднимал цены на Уорхола. Основной доход галерея получала от продажи Роя Лихтенштейна и Джаспера Джонса. «Он мог бы устроить нашу выставку: меня и Жан-Мишеля, но картины ему не нужны, а вот Тони Шафрази[681] картины очень нужны». «Если кто-то по-настоящему чего-то хочет, я всегда на его стороне», – часто говорил он.

Однажды ему позвонил Бруно Бишофбергер. В разговоре выяснилось, что картины, созданные им с Ба-ския и Клементе, о которых известный швейцарский арт-дилер отозвался как о «любопытных вещицах», вряд ли найдется покупатель. Правда, четырнадцать из них он купил у Уорхола за 20 000 долларов, теперь продает от 40 000 до 60 000 долларов за картину! «У меня появилось странное чувство, – сказал он, – что он дал больше Клементе: я не замечал, чтобы он что-то делал за столь низкую плату. Больше должен был бы получить я, потому что мое имя поднимает цену, – и с обычной своей ироничной прямотой добавил: – Ну, конечно, Жан-Мишель вынудил меня рисовать по-другому, и получилось неплохо».

Да, Баския подтолкнул его к другой манере рисования, которая давала возможность уйти от неестественного, жеманного, слегка «женственного» – в духе Кокто, мазка, прорывавшегося время от времени, когда Уорхол позволял себе немного порисовать – оставить свой след в произведении, созданном целиком механически-промышленным способом. Эти изменения стали заметны в его необычных вариациях, первой из которой была «Тайная вечеря» Леонардо да Винчи.

Существует мнение, что эти упражнения помогли Уорхолу сделать новый шаг в деперсонализации и обезличивании своих картин. Теперь он предлагал использовать граффити Баския в качестве фона к его композициям. Нельзя сказать, что это был неверный ход, но, может, это свидетельствует о какой-то проблеме?

Уорхол «разбирал» себя под микроскопом. У него снова появились свежие идеи. Возможно, в очередной раз на помощь пришла та, давнишняя, радость от работы не в одиночку, которая ему была знакома с детских лет, когда рядом всегда была мама, или от творчества с первыми своими помощниками. У него снова появилась энергия, та особая энергия улицы, которую выплескивал на картины Баския в начале 1980-х годов. Эту энергию молодости Уорхол, как ненасытный вампир, вбирал в себя с большим наслаждением.

Это нисколько не мешало Уорхолу как всегда трезво анализировать все, что происходило и делалось вокруг него, отмечать как положительные, так и отрицательные стороны. 16 апреля 1984 года: «В 6 часов я нарисовал картину “Собака”, потратив на это пять минут. Сфотографировал ее, потом через проектор перевел изображение картины на бумагу и обвел контуры. Сначала карандашом, а потом краской, как делает Жан-Мишель. По-моему, картины, которые мы делаем вместе, только выиграют, если нельзя будет определить, кто какую часть делал». 17 апреля 1984 года: «Пришел в офис, позвонил Жан-Мишелю. Он пришел и стал писать краской что-то свое поверх той части картины, которую делал я. Не знаю, стало ли лучше».

Немного зависти и ревности примешалось к этим хвастливым словам, замечаниям, критическим отзывам, к этим оценкам. Уорхол отмечал, что Бруно Бишофбергер, зайдя к Баския, увидел еще не оконченную его картину и тут же воскликнул: «Я хочу ее, я хочу ее!», сунул ему в руки деньги и унес добычу. «Я испытал странное чувство, – писал он в “Дневнике” 3 октября 1984 года, – потому что вон уже сколько времени никто так не реагировал на мои картины. А ведь когда-то только так и реагировали».

Однажды Баския пригласил на обед своего отца. Уор-хол тоже присутствовал. «Его отец выглядел совершенно нормальным человеком, – с удивлением констатировал Уорхол, – в костюме, не без шика, и теперь понятно откуда у Жана Мишеля такая естественная элегантность».

Элегантность, встретившись с денежным потоком, приобрела слегка показной оттенок. Баския жил как нищий принц. У него были комнаты в двух отелях. Один – Ritz Carlton, другой – Mayfair Regent. Стоимостью 250 долларов за ночь.

Журнал The Village Voice писал, что он был самым многообещающим художником. «Они хотя бы, в отличие от New York Times, не советуют ему пореже бывать у меня», – вздыхал Уорхол. На аукционных торгах Christie’s 31 октября 1984 года картина Баския была продана за 20 000 долларов. «Полагаю, что вскоре он станет великим чернокожим художником, – предсказывал, в свою очередь, Уорхол, объясняя свои слова так: – Мне кажется, что его дебютные работы были лучше. В то время ему не надо было ни о чем думать – только рисовать. Теперь он должен думать о том, что рисовать, чтобы продать. Сколько орущих негров можно сделать? Надо делать их постоянно, но… Вчера он купил мексиканскую маску за 700 долларов для Хеллоуина, растратил все деньги. Ушел из своей комнаты в Ritz Carlton, не пользуется больше лимузинами, и это уже прогресс».

Прогресс довольно относительный: очень скоро они уже в Вашингтоне, в Madison Hotel. Они встретились с принцессой Югославии и ее дочерью Кэтрин Оксенберг[682], которая дебютировала в сериале «Династия». Сильно раздосадованные тем, что не получили приглашение в Белый дом (это был день выборов), они остались обедать в номере отеля, возможно размышляя над фразой графа Бомона: «Настоящий праздник состоялся у всех, кто не был приглашен на праздник». Баския заказал бутылку Chateau Latour 1966 года за 200 долларов. Изысканные блюда – 500 долларов. Выбор Баския оказался отменным: Latour 1966 года после великолепнейшего Latour 1961 и ему не уступавшего 1970 года – одно из лучших вин, имевшихся в ассортименте. На следующий день, сделав несколько снимков Баския, просыпавшегося, вставшего с кровати с явными признаками полового возбуждения, Уорхол и Жан-Мишель вернулись в Нью-Йорк. По приезде они сразу же направились в ночной клуб, где встретили Мадонну, уже преобразившуюся в суперзвезду. Уорхол познакомился с Мадонной, когда она еще работала официанткой в баре. У Баския с ней была когда-то интрижка. Она чрезвычайно обрадовалась, увидев своего бывшего любовника и, обняв его, поцеловала в губы. «Жан-Мишель сделался угрюмым, – писал Уорхол, – потому что Мадонна стала такой недосягаемой звездой и он ее потерял». Еще через день, у Дианы фон Фюрстенберг[683], он встретился с Анинной Нозей, галеристкой из Сохо: «Жан-Мишель в своем подвале рисовал картины, – рассказывал Уорхол. – А она созвала гостей и привела их к нему вниз, посмотреть на него, как на циркового медведя. Он взорвался и принялся орать: “Пошли все вон!” И одним махом уничтожил картин двадцать. Он швырял их об стены, и только после того, как она принялась увещевать его, вспоминая о добрых старых временах, он успокоился и почувствовал себя совершенно исключительным, да еще хозяином шикарного дома в uptown. Он уже не чувствует себя счастливым, несмотря на то, что принадлежит к uptown, потому что весь его мир остался за дверью и он не знает, что ему делать. Я ему сказал: “Слушай, как ни крути, эта твоя ярость не настоящая”. Он приуныл».

В это же время Уорхол продолжал наносить частые визиты лицам, не внушавшим доверия, например Имель-де Маркос. Если он и смущался, так это только для того, чтобы достичь определенной цели. С помощью Руперта он нарисовал «Детали». «Я их ненавижу, – писал он. – Как детали “Венеры” Боттичелли. Но люди их обожают. Вопрос – за что?» Баския писал картины в черном цвете. «Супер», – отзывался Уорхол, жалуясь на то, что Баския безостановочно твердил: «Ты меня используешь, ты меня используешь».

У Жан-Мишеля Баския телефон звонил каждые пятнадцать минут. «Мне это напомнило “Фабрику”. Жан-Мишель отвечает фразами наподобие: “Послушай, старина, почему ты не позвонил до того, как это произошло?” Какой-то тип, которому он отдал свои рисунки, в один прекрасный день, когда ему понадобились деньги, чтобы решить проблему с жильем, продал их за целое состояние – за 5000 долларов. Жан-Мишелю стало ясно, что, наверное, стоит открыть свое дело и что такое положение вещей перестало его забавлять. И вот, вы задаете себе вопрос: “Что же такое искусство?” Это то, что действительно исторгает ваша душа, или это всего лишь какой-нибудь продукт? Это очень сложно».

Увидел ли Уорхол в Баския того парня, каким был сам когда-то? Возможно, что нет: характеры Жан-Мишеля и Энди, их манеры существования очень различались. Однако бросается в глаза обоюдное сходство – понимание с полуслова и непреодолимое влечение друг к другу, а еще нежность. Любовников? Отцовская? Материнская? Многоопытного художника к начинающему художнику?

Как объяснить такой крик души, выплеснутый на бумагу 14 октября 1985 года: «О, как вчера вечером я начал скучать по Жан-Мишелю! Я позвонил ему, но он либо старался сохранить дистанцию, либо уже принял наркотик. Я сказал, что мне его очень не хватает. Он теперь часто встречается с Дженнифер Гуд[684]. Я представил, что когда они расстанутся, он снова будет свободен». Или такая запись, спустя шесть недель: «Жан-Мишель не звонил мне целый месяц, я вообразил, что на нем надо уже ставить жирный крест. Он летал на Гавайи и в Японию, но теперь он в Лос-Анджелесе, так что мог бы и позвонить. Возможно, он находится в стесненных обстоятельствах, возможно, уже не швыряет деньги в окно, как прежде».

Уравновешенный, пышущий здоровьем, абсолютно благополучный в повседневной жизни, Джулиан Шнабель излучал довольство самим собой, тем, что он делал, своим существованием и своими заработками. В своем «Дневнике» Уорхол посмеивался: «Я должен был пойти к Шнабелю. Он привел меня на 11-ю Западную улицу, в свою студию. Огромная, с балконом и антресолью. Очаровательные секретарши отвечают на телефонные звонки. Я поинтересовался, не ревнует ли Жаклин, и он ответил: “Обязательно нужно окружать себя молодыми девушками и парнями, которые будут работать на тебя”. Он продолжает делать картины с осколками от тарелок, и я полагаю, что эти произведения неплохо продаются. Он хватает телефонную трубку: “Дорого-о-о-о-й! Приходи немедля!” Это он – Аль Пачино, который отрывается от Дайан Китон[685] только для того, чтобы встретиться с ним. С ним! Или Дастин Хоффман. Секретари выпаливают ему скороговоркой: “Вы можете встретиться с вашим издателем в Random House в 2 часа 44 минуты и уйти в 3 часа 22 минуты или в 3 часа 46 минут и уйти в 4 часа 34 минуты”. Джулиан отвечает: “Мне подходит 2 часа 44 минуты”. Он рисует на превосходных японских блюдах, а затем их разбивает. Вывод: эта половина дня была самой претенциозной за все мое существование».

Тем не менее краем глаза Уорхол следил за Шнабелем. Никогда ничего не знаешь наверняка. Однажды, вместе с ним, он придумал «совсем другой образ», основанный на ложном впечатлении от него, и Джулиан Шнабель купил его…

Разумеется, Энди предпочитал живительное для него общество Кита Харинга и, в первую очередь, Баския – оторвавшейся от внешнего мира звезды, воплотившей в себе, возможно, именно то, что сам Уорхол так и не осмелился осуществить.

Сам он в этот период 1980-х годов не слишком обращал внимание на часто его посещавшую непонятную усталость. Его известность все еще держалась на высоком уровне, противостоя агрессивным выпадам, комьям грязи, «скандалам», настоящим или вымышленным, бесцеремонно игравшим его именем как мячиком, перебрасывая его из одних рук в другие. Уорхол виртуозно владел умением заставить общество говорить о себе и знал, как оставаться на гребне волны.

Все-таки его существование омрачала тень беспокойства, и связана она была с появлением молодых художников, которые двинулись по его стопам и уже превзошли его, по крайней мере в цинизме, но он все равно продолжал шутить.

В день гей-парада он записал: «Фрики-педики и я сорвали самые бурные аплодисменты», но в другой день, дойдя в поисках свободного такси до Бродвея, он сетовал на то, что ни один фотограф им не заинтересовался, «а все потому, что я был один». Во время пребывания в Нью-Джерси вместе с Китом Харингом он отмечал: «Кит поразился тому количеству автографов, которые я раздал всем этим молодым людям», а два месяца спустя он написал: «Фотографы настолько устали от моей особы, что даже не поздоровались». Обычная цена славы. Можно ли двадцать лет стоять на вершине, ни разу не спустившись?! Даже если знаешь, как снова подогреть интерес к себе. Даже если, при случае, притвориться, что держишь всех на расстоянии. В 1985 году на вопрос одного журналиста, что станется с коллекциями после его смерти, Уорхол ответил:

– Но я уже умер.

– Нет, – возразил журналист. – Вы – легенда, которая будет жить всегда.

– Вовсе нет, – ответил художник, – я так не думаю.

Что действительно правда, так это то, что в середине 1980-х годов, как написала немецкая журналистка из «Штерн» Ева Виндмюллер: «Он мог позволить себе все».

«В апреле, например, в Хианнис Порт, летней резиденции семьи Кеннеди: все сливки общества прибыли сюда на свадьбу Марии Шрайвер, тележурналистки и племянницы Джона Фицджеральда Кеннеди, с Арнольдом Шварценеггером, голливудской звездой! Подтянутые мужчины, дамы в шляпах с цветами. Перед церковью Сен-Франсуа-Ксавьер собралась толпа, встречая первых лиц Новой Англии —элиту власти, денежной сферы, индустрии красоты и изысканной жизни. “Клан” —девятнадцать Кеннеди, пять Лоуфордов, одиннадцать Шрайверов – не спеша зашел в церковь, после чего двери затворились и раздались звуки органа. С двадцатипятиминутным опозданием прибыл лимузин, из которого вышла потрясающая пара и, выступая гордым шагом, прорезала податливую толпу. Это были поп-певица Грейс Джонс[686] в меховой шубке кислотно-фиолетового цвета и Энди Уорхол, весь одетый в черную кожу, с неизменным рюкзаком, висящим на одном плече. “Вот и мы!” – крикнул он в толпу. Это означало, что праздник может начинаться».

Теперь посмотрим на то же событие глазами Уорхола (26 апреля 1986 года): «Пришлось заехать в Виллидж за Грейс, она вышла в одном нижнем белье черного цвета от Нормы Камали[687], в шляпке от Kenzo. Красилась она в машине и в самолете. В аэропорт мы опоздали на час. Полет прошел без проблем (…). В дамском туалете в аэропорту Грейс переоделась в зеленое платье от Azzedine. Питер взял в прокат машину, желтый микроавтобус. Он знал, где находится церковь, так что он отвез нас прямо туда. Потом он отправился посмотреть свой дом в Ист-Фалмут».

«Толпа, собравшаяся перед церковью, принялась кричать: “Грейс! Энди!” Я никогда не видел такой шумихи возле церкви. Мы вошли внутрь, там у двери нужно было брать складные стулья. Речь говорила Опра Уинфри[688]. Джейми и Филлис Уайет[689] стояли прямо перед нами, они сказали, что своим появлением мы наделали слишком много шума там, снаружи, они оба такие забавные. В офисе компании проката автомобилей мы увидели множество звучных фамилий, вроде “Клинт Иствуд”[690], “Барбара Уолтерс”[691] и девица Сент-Джеймс[692], но в церкви их не было. Глядя на эту свадьбу из волшебной сказки, невольно думаешь, а что же будет, когда придет час развода».

«Джеки причастилась, и они с Джоном-Джоном обошли всю церковь вместе, чтобы все смогли ее рассмотреть, она выглядела великолепно…»

«Там был и Кристофер Кеннеди, он очень славный. Джеки сидела с Беттиной и с Марком Боан[693]. Я не смотрел на Джеки, я чувствовал себя очень странно. Потом заиграла музыка… Грейс начала танцевать, и тут же все стало точь-в-точь как в кинофильме: все смотрели только на нее (…). Еда была замечательная: свежие овощи, которые готовили на пару при тебе. Грейс танцевала с Тедом Кеннеди. Потом Грейс и Арнольд стали обсуждать, что ей делать с Дольфом[694], потому что он трахает всех ее подруг. Я сказал, что она должна выйти за него замуж, потому что свадьба у них была бы великолепной. Но я всегда даю Грейс плохие советы. Ведь именно я сказал ей, что она никогда не достигнет успеха, если не будет выглядеть скромнее, ведь люди не любят крайностей (…). Потом пришло время уезжать, и двое сыновей Кеннеди чуть не подрались из-за Грейс. Один из них терся о ее бок своим членом, и мы спешно уехали в аэропорт».

Уорхол может позволить себе все? Без сомнения. Но разве это важно?

Если благодаря журналу Interview, ставшему «его самым большим триумфом», и по версии Art forum и некоторых других изданий, он считается постоянным желанным гостем во всех средствах медиа, то как художник он не получал высоких оценок. Торговая марка Campbell’s пригласила его, надеясь придать побольше блеска своей рекламной кампании по продвижению на рынок новых супов в пакетиках. Уорхол выполнил работу, но результат оказался посредственным, говоря по правде, совсем не интересным. Он представил портфолио из десяти шелкографий с рекламными изображениями.

Энди повторял одно и то же: он больше не знает, что рисовать. К счастью, ему помог Фред, у него постоянно возникали новые идеи. Что ж, супер! В конечном счете идеи – это намного лучше, через секунду все это можно материализовать, но все не так просто.

В Лос-Анджелесе он снимался в сериале «Лодка любви». «Когда я надеваю свои куртки от Stephen Sprouse, – говорил он, – мне кажется, что я вхожу наконец в образ Энди Уорхола, который люди хотят помнить. Я говорю себе, что мог бы надеть серебристую куртку, как вчера ходил в Spago[695], я мог бы отказаться от смокингов и позволить себе что-нибудь яркое и необычное».

Кроме того, Уорхол всегда мечтал о собственной, выходящей регулярно телепередаче. Он даже намеревался обзавестись группой помощников. Словом, строил планы, разбрасывался.

Для Уорхола как для художника творчество имело первостепенную важность, как и для многих других, несмотря на его фривольное поведение, парадоксальные заявления и экстравагантные провокации, которые многие принимали за чистую монету, даже его близкие, особенно близкие.

Чтобы дать представление о высоком уровне требовательности, предъявляемой Уорхолом к своей работе, я процитирую Пьера Гийоту, много объясняющий отрывок из его книги «Объяснения», написанной в соавторстве с Марианной Альфан: «Чтобы создать произведение, нужно пребывать в состоянии высочайшего напряжения, отказаться от своего “я”, вплоть до полного его исчезновения. Особенно во Франции этот демонизированный образ поэта заслоняет собой такую глубочайшую сторону жизни, как материальная составляющая (безденежье, болезни, страсти и т. д.). Драма художника в театральном смысле этого слова – это действие, это то, что и как он изображает, а изображает он до того самого дня, пока не исчерпается весь, без остатка, до самого конца, и он знает об этом конце, и всю свою жизнь боится его. В этом страхе есть также нечто особенное, своего рода мечта, сильнейшее желание расстаться с бытием, исчезнуть от распада материальности, от угасания света (…). Создать такую форму существования, которая будет постоянной и жестокой хозяйкой положения, требующей к себе от всего внешнего мира ежесекундного и безоговорочного поклонения. Жить в таком состоянии несказанно тяжело, потому что, и я об этом часто говорил, нельзя уже проживать эпизоды своей жизни простым и обычным образом, как, к счастью, делают это большинство людей, то есть попросту живут настоящим днем. Тогда как художник живет в постоянном “шлейфе”, являющемся продолжением мировых, вселенских событий, им увиденных, услышанных или почувствованных. Это означает лишь то, что наслаждение миром в таком виде, каков он есть, становится вещью почти невозможной. Осознание себя в настоящем, текущем моменте – очень редкое явление, поскольку художник никогда не бывает здесь и сейчас…»

«Целый день не покидает беспокойство, а потом, как гора с плеч, освобождение, потому что получено доказательство, что эта милость, эта благодать еще простерта над вами».

Нужно самому подняться на тот уровень наивысшей требовательности, чтобы понять, как Уорхол погружался в светские удовольствия и при этом сохранял то напряжение, которое необходимо для поддержания четкой и неослабевающей линии, протянувшейся от серий «Мэрилин», «Катастрофы» до «Спать», от «Коробок Brillo» – до «Девушек из “Челси”», до начала издания Interview, до «Ретроспектив» и, в конце концов, до «Камуфляжей».

«Существует только одно достоинство – это неосмотрительность», – говорил Марсель Жуандо[696], который хорошо знал предмет. Именно поэтому Уорхол пустился без оглядки в авантюру с серией «Камуфляжи» в 1986 году, совершенно не похожей на то, что он делал раньше. Получилась серия-шедевр, открылась новая Вселенная, о которой до сих пор было известно очень мало, намечены только контуры, так как «Камуфляжам» уделялось внимания еще меньше, чем работам 1970–1980-х годов. О них почти никогда не говорил, они остались явно недооцененными, с них почти не делали репродукций, показывали очень редко. Недавно выдалась редкая возможность увидеть двенадцать работ этой серии, выставленных в MoMA. Они великолепны.

В серии «Тени» и в других, не таких значительных, работах уже заметны явственные попытки Уорхола приблизиться к абстракции, но в данном случае речь идет совсем о другом, поскольку его «Камуфляжи» – это одновременно абстрактная и фигуративная живопись. Вот такая двойственность. Формы, безусловно, тяготеют к абстракции, но манера их изображения фигуративная: камуфляжи взяты из реальности. В чистом виде фигуративная живопись.

Для «Камуфляжей» Уорхол использовал фотографии военной маскировочной ткани, купленной в армейском магазине. Он скопировал очертания кляксообразных, растянутых форм, увеличил их размеры и изготовил из них экраны для шелкографии. В некоторых работах этой серии Уорхол использовал флуоресцентные краски, в других – оставлял темно-коричневый, болотно-зеленый цвет изначального образца ткани, назначение которой – позволить воюющим слиться с ландшафтом или с городской средой, но кроме этого, обеспечить возможность распознавать принадлежность военнослужащих к армиям разных стран, одним словом, обладать маскирующими свойствами и быть хорошо отличимыми. Снова двойственность…

Двойственность приобрела общий характер, поскольку известно или, по крайней мере, должно быть известно, что Ален Жаке опередил Энди Уорхола в освоении территории камуфляжей. Французский художник, обосновавшийся в Нью-Йорке, нарисовал в этом стиле «Тайную вечерю» еще в 1964 году. Но работы Алена Жаке – это отсылка к войне в Алжире, демонстрация, связанная с политической позицией. «Камуфляжи» Уорхола – это подлинные камуфляжи, скрывавшие что-то в его жизни, его тайны. Кляксообразные пятна Алена Жаке просачиваются через просветы между фигурами, изображенными на картине Леонардо да Винчи, изменяя их, обтекая или перечеркивая. У Уорхола, провозгласившего: «Любое искусство – есть акт присвоения», имеет место грубое наложение маски, сильное напряжение между двумя формами: «фигуративной» – с одной стороны, и «абстрактной» – с другой, которые борются за свое существование.

«Тайная вечеря» – это не совсем повторение картины Леонардо да Винчи, это копия-китч, которая переносит ее действие на совсем другую основу – в область утраты оригинала, воспроизводства обезличенной и неисчислимой массы. Все это закамуфлировано, размыто и волнующе из-за внутреннего напряжения, с каким все это передано.

«Камуфляжи» такие, какие есть: простые рисунки, выполненные в разной манере, начиная с пестрых решетчатых орнаментов, в которых в то время никто еще не разглядел ошеломляющую красоту и которые увидеть сейчас – редкая удача, а потому сложно их реабилитировать, вернув им внимание публики, как они того заслуживают.

Наравне с абстрактной живописью 1980-х годов они производят такое же воздействие на зрителя и сегодня, благодаря этому магическому эффекту присутствия. От них веет невероятной свежестью! Факт одновременно очевидный и двойственный.

Еще больший интерес вызывают «Камуфляжи», включавшие фигуры, изображения предметов искусства или портретов. Сегодня они непременно упоминаются в творческом наследии Уорхола и справедливо ставятся одними из самых первых.

«Тайная вечеря», долгое время экспонировавшаяся в музее Гуггенхайма, показывала через сложную игру масок, когда разоблачение и тайна переплетаются друг с другом, они уже не сражаются один против другого. На такой уровень поднялся Уорхол в 1986 году, за несколько месяцев до своей смерти – 22 февраля 1987 года.

Более известные, чаще всех выставляемые и воспроизводимые в репродукциях его автопортреты, где он в всклокоченном парике, под камуфляжным рисунком, – самые необычные произведения Уорхола. На них художник смотрит вам прямо в глаза. Выражение лица кажется бесконечно утомленным, грустным и почти отчаянным. Это страшный глубинный ужас.

На самом же деле если получше вглядеться, то выражение лица абсолютно нейтральное. В связи с этим приходят на память опыты русского кинорежиссера Пудовкина в первые послереволюционные годы, когда он, снимая лицо актера Ивана Мозжухина, смотревшего с отсутствующим выражением прямо в объектив камеры, в то же время показывал ему снимки умершей женщины, девочки, игравшей с куклой, тарелки супа с поднимающимся от нее паром. Лицо актера последовательно принимало выражения согласно увиденному: сначала подавленность и скорбь, потом – тихое счастье и, наконец, голод. Но то кинематографические трюки, а здесь?

Пусть рассматривают лучше. Пусть внимательно изучат один из его автопортретов из коллекции Розенблюма или из собрания МоМА. На каждом из них лицо Энди Уорхола выступает из бездонной, огромной, приводящей в трепет черноты. Пятнистый узор не распространяется на всю поверхность картины, как в случае других «камуфляжных» работ. Например, он покрывает весь лист с изображением статуи Свободы. Эту работу можно увидеть в Париже, в Бастилии, в отделе современных художников или в галерее Thaddaeus Ropac. Такие же камуфляжные пятна покрывают лицо на картине, которыми не так давно можно было любоваться в Швейцарии, или, в конце концов, в «Тайной вечере» из наследия Энди Уорхола. Красные, розовые, молочно-белые пятна на автопортрете из коллекции мсье и мадам Розенблюм; зеленые, бледно-голубые, белые и серые – на автопортрете, хранящемся в МоМА, покрывают исключительно лицо и парик. Их можно принять одновременно за маску и за макияж, что производит – снова отсылка к Брех-ту – эффект отстраненности, в данном случае это намек и на клоунский гротеск, и на вызывающее, эпатажное поведение, и на простую, чистую эмоцию.

Благодаря этому приему фон, лицо и камуфляжные пятна, наложенные поверх изображения, составляют настолько гармоничный единый ансамбль, что работа в целом может быть принята за отличный фотомонтаж. Без сомнения, каждый из этих элементов (так же, как и каждый отснятый план эксперимента Пудовкина) выражает определенное «чувство», «ощущение», впечатление. Нет никакого сомнения, что в этой работе заключена метафора, пожалуй самая удачная.

Говорили, что после покушения в 1968 году Уорхол потерял легкость и изящество рисунка. Здесь они к нему вернулись полностью, с неукротимым жизненным оптимизмом. Явление непостижимое, но очевидное.

Автопортреты были показаны публике в Лондоне, в галерее Энтони д’Оффей, в присутствии самого автора. В это же время в Осло против него был возбужден процесс о неправомерном использовании сюжета картины Эдварда Мунка «Крик».

В данном случае произведение Уорхола является самостоятельным по двум причинам: манерой воспроизведения (копирования) и «осовремениванием». Вообще, как сказал Ницше, имея в виду греческие трагедии, истина должна быть скрыта, чтобы остаться истиной.

Но также очевидно, что утверждаемый нейтралитет художника не настолько абсолютен: его взгляд несколько затуманен, как у фантома… «Эти образы похожи на посмертные маски», – утверждали одни. «Художник возобновил связи с богемным окружением первой “Фабрики”», – говорили другие, указывая пальцем на его прическу, выкрашенную в розовый цвет. Когда на вернисаж пришел Уорхол собственной персоной, посетители захлебывались от восторга: «Он – живая легенда!» – и тут же добавляли: «Но, возможно, уже по другую сторону зеркала».

После этого Уорхол нарисовал еще несколько безделиц, серию по истории телевидения; портреты знаменитых людей (Бетховен, Фридрих Великий, Ленин); вулканы – для выставки в Италии, в галерее у Лючио Амелио; и даже фотографические автопортреты, сделанные при помощи компьютера.

В Милане, в галерее у Александра Иоласа, он выставил некоторые фрагменты своей серии, которая полностью была обнаружена только после его смерти, – «Тайная вечеря» по Леонардо да Винчи. Он присутствовал на открытии этой выставки 22 января 1987 года. Три тысячи приглашенных освещали вспышки фотокамер, а все лучи телевизионных прожекторов были направлены на Уорхола. Сначала всех гостей пригласили полюбоваться отреставрированной подлинной фреской «Тайная вечеря» Леонардо да Винчи, находившейся в трапезной монастыря Санта-Мария-делле-Граццие, напротив галереи. После все вернулись посмотреть работу Уорхола, созданную, как мы уже говорили, по репродукциям и представлявшую собой стопроцентный китч. Затем последовал ужин, куда была приглашена вся миланская аристократия и международная элита, но Уорхол сильно урезал размах празднества: ему нездоровилось, он очень скоро вернулся в отель.

Возвратившись в Нью-Йорк 5 февраля, Энди обедал с друзьями в японском ресторане, в Ист-Сайде. «Выйдя на улицу, – рассказывал он, – я почувствовал такую острую боль, что не мог идти. Это меня напугало. (…) Без сомнения, это давал о себе знать мой желчный пузырь». Дело было и вправду в желчном пузыре.

Его друзья, с которыми он собирался идти смотреть фильм «Неприличное везение», в конце концов доставили его домой. Однако едва Энди переступил порог своей квартиры, как боль внезапно исчезла. «Как жаль, что я не потерпел еще несколько минут, – посетовал он, – все бы прошло, и мне не на что было бы жаловаться». Но боль вернулась, и он обратился к своему мануальному терапевту, к доктору Линду Ли, который так сильно мял его живот при осмотре, что боли стали непереносимыми и Уорхол был вынужден лечь в постель.

В субботу, 14 февраля 1987 года, Энди жаловался на ужасные боли в области желчного пузыря своему врачу-дерматологу Карену Бруку, тот делал ему коллагеновые уколы, чтобы убрать с лица морщины. Энди ему объяснил, что терапевт слишком сильно надавливал на его живот, тогда как массаж подразумевает легкие прикосновения. Доктор Брук настоял на немедленной консультации с врачом – настоящим мастером своего дела. Сделанное в тот же день ультразвуковое исследование показало значительное увеличение размеров желчного пузыря, но никакой инфекции диагностировано не было.

Следующий день, воскресенье, Уорхол провел в постели. Боль не утихала. Тем не менее он не отменил сеанс мануальной терапии у доктора Ли в медицинском центре, назначенный на понедельник. Он также не отказался от участия в модном дефиле, куда добрался с большим трудом, и сразу же стал просить друзей отвезти его как можно скорее домой. Ночью доктор Брук позвонил ему, чтобы справиться о самочувствии: он предполагал, что у Энди могут еще возникать боли внизу живота. Узнав, каково его состояние на самом деле, Брук стал настаивать на немедленной консультации с постоянным лечащим врачом Уорхола, доктором Дентоном С. Коксом. В среду, в половине седьмого утра, Энди принял успокоительное и снотворное и проспал до 9 часов, до обычного ежедневного звонка от Пэт Хэкетт, которая каждое утро писала под его диктовку «Дневник». Еще позднее он встретился с доктором Коксом. Еще одно исследование выявило инфекционное поражение и воспаление желчного пузыря. Была необходима операция, и как можно быстрее, но Уорхол боялся. Он боялся больниц, врачей, хирургов, оттягивал решение, предлагал попробовать что-нибудь другое. Слишком поздно. Ни на что другое времени не было.

«В четверг, когда Энди отвечал на утренний девятичасовой звонок, – записала Пэт Хэкетт, – он очень часто и сильно дышал. Он сказал, что виделся с доктором Коксом и что он едет “туда”, чтобы сделать “это” (страх Энди перед больницами был настолько велик, что он не мог заставить себя произнести эти слова вслух), потому что “они говорят, что я умру, если этого не сделать”».

В пятницу, 20 февраля, Уорхол поступил в приемный покой нью-йоркской больницы Боба Роберта. Невзирая на свой страх и тревогу, он осведомился, есть ли в больнице знаменитости, и был польщен, когда услышал в ответ: «Вы – наш самый знаменитый пациент». Очевидно, его узнали.

В субботу его прооперировали. У него удалили желчный пузырь, уже пораженный гангреной. Три часа после операции Энди провел в реанимации. Его состояние констатировали как удовлетворительное. По сведениям New York Times, в 15 часов 45 минут его перевели в палату на втором этаже и передали под опеку медсестры кореянки Мин Шу, которую Уорхол нанял специально по совету доктора Кокса. Немногим позднее полудня врач осмотрел его. Ничего настораживающего. По-видимому, Боб Роберт благополучно отправился домой после операции. Энди смотрел телевизор, в половине десятого вечера позвонил домой своим помощникам. В 23 часа медсестра позвонила дежурному врачу, чтобы сказать, что с пациентом все в порядке. В это время Уорхол, возможно, уснул, а в полночь его состояние резко ухудшилось.

Потом столько свидетелей давали совершенно противоречивые показания, высказывая их в условном наклонении. Прежде всего врачи и медицинский персонал больницы, положившись на круглосуточное присутствие в палате нанятой Уорхолом медицинской сестры, скорее всего нерегулярно наблюдали за его состоянием. Никто не давал медсестре распоряжений записывать его давление, пульс и принимаемые лекарства. А что было в критический момент с самой медсестрой: то ли она вышла из палаты, то ли заснула? Она утверждала, что находилась возле пациента и читала Библию. Только в 6 часов утра она заметила, что лицо Уорхола посинело от недостатка кислорода в крови, а пульс перестал фиксироваться. Была вызвана реанимационная команда, попытались ввести ему трубку в гортань, но тело уже остыло. В 6 часов 31 минуту зафиксировали смерть Уорхола.

Арман рассказал мне о его кончине немного по-другому. «В этой больнице, – говорил он, – одни глупцы сменяют других. Когда делали переливание крови, ошиблись с группой крови. Энди впал в кому. Его из нее вывели. Состояние вроде бы улучшилось, но тем не менее за ним надо было наблюдать… Серьезно наблюдать… Энди так боялся больницы, что воспользовался услугами частной сиделки, которая должна была не отходить от него все двадцать четыре часа в сутки. В палате был установлен монитор. На мой взгляд, они допустили грубую ошибку в этой больнице. Они решили так: раз у него персональная сиделка, то не стоит подключать его монитор к общей системе, а эти девчонки, которые берутся быть сиделками, вкалывают на трех работах в день. Вот она и заснула, а когда проснулась, то он уже несколько часов как был мертв. Когда жизненные импульсы человека прекращаются, монитор издает звуковой сигнал, но она так крепко спала, что ничего не слышала. Если бы его монитор был подключен к общей системе, все всполошились бы и прибежали. Возможно, его удалось бы опять спасти… В 1989 году я лежал в этой же больнице, мне делали сложную операцию, удаляли раковую опухоль. Когда я очнулся от наркоза, мне сообщили: “Вы знаете, вас поместили в палату, где были иранский шах и Энди Уорхол, она самая лучшая в больнице”. Я пролепетал “спасибо”, подумав про себя “лучше не бывает”… а потом, как только сознание полностью вернулось, появилась команда медработников и повезла меня на новую операцию. Очередная ошибка: они теперь решили оперировать мое колено. К счастью, рядом была моя жена. Мы тоже наняли сиделку, но настояли на том, чтобы монитор в моей палате был подключен к общей системе. Вы знаете, больницы в Нью-Йорке – это безобразие, не поддающееся описанию. Они грязные, и в них очень высокий процент смертей в постоперационный период из-за инфекций. Никакой дисциплины. Неразбериха жуткая. Я никогда такого не видел. Я думал, что нахожусь где-нибудь в Бамако. Нет, в Бамако лучше. Если вам когда-то вдруг придется делать операцию, ни в коем случае не делайте ее в Нью-Йорке!»

Совершив все необходимые посмертные процедуры, братья Уорхола решили сделать похороны пышными. Одели Энди в кашемировый костюм, для последнего пути выбрали его любимый платиновый парик, черные очки. Его положили в массивный бронзовый гроб, вложили в руки небольшую книжечку-молитвенник и красную розу. 26 февраля в византийско-католическом соборе Святого Духа в Питтсбурге была отслужена месса, частично – на английском языке, частично – на старославянском. Затем кортеж порядка двадцати машин, выстроившись, направился в северную часть города к византийско-католическому кладбищу Сен-Жан-Батист, где уже была приготовлена могила, возле могил его родителей. На простой плите выгравировали его имя и даты рождения и смерти. Пейдж Пауэлл, едва гроб опустили в землю, бросила в могилу один экземпляр Interwiew и флакон одеколона Estée Lauder.

И потом…

Но история Уорхола на этом не заканчивается. Сразу после смерти целые периоды жизни, до этого сохранявшиеся в тайне, получили огласку. Стало известно, что жил он в богатом доме, обставленном старинной и современной, в его понимании, мебелью, в богемном лофте, замусоренном и сверкающем, очень похожем на «Фабрику». Всплыли наружу его мании и кое-какие предпочтения. Они всех удивили. Маска упала. По крайней мере казалось, что маска упала.

Среди всей этой поднявшейся суматохи главным открытием было то, о чем знали некоторые близкие, но большинство даже не догадывалось: сила католической веры этого человека – очень закрытого, неожиданного и очень богатого.

«Дневник», который был опубликован после его смерти, в 1989 году, самым подробным образом свидетельствует о присутствии религии в жизни художника. Но еще до этого, во время поминальной мессы, состоявшейся 1 апреля 1987 года в Нью-Йорке, в церкви Святого Патрика, большинство присутствовавших буквально ошеломили сведения о том, что Уорхол, оказывается, принимал участие в благотворительных ярмарках, в раздаче бесплатных обедов для бедняков, что каждое воскресенье он присутствовал на мессе и почти каждый день заходил в церковь Сен-Мартин-Ферье, но отказывался от исповеди и причастия. Кто же этот незнакомец, о котором, казалось, все всё знают? Теперь он предстал перед всеми абсолютно неизвестной личностью…

Более двух тысяч человек набилось в зал, где Бриджид Полк, вновь ставшая Бриджит Берлин, читала стихи, а Йоко Оно и искусствовед Джон Ричардсон предавались воспоминаниям о личности художника, рассуждая о духовности и невинности. Звучали отрывки из «Квартета на конец времени (Хвала бессмертию Иисуса)» Оливье Мессиана и «Волшебной флейты» Моцарта.

Позже в отношении католицизма Уорхола разразилась большая дискуссия. В чем он заключался? А самое главное, говоря художественным языком, какое влияние он оказывал? В конечном счете это единственное, что представляло интерес. То был католицизм обычный или инстинктивный, бытовой, близкий к легковерию, которое побудило его прибегнуть к помощи кристаллов для совершения таинственных обрядов. Однажды, когда один из его друзей не пришел на встречу из-за того, что в его доме случился пожар, Уорхол оставил такую запись в «Дневнике»: «Я никогда не приглашал священника, чтобы освятить свой дом и защитить его от огня, я сделал его сам. Я взял святую воду, но думаю, что в этой комнате всегда было что-то странное».

Близкие к художнику люди всегда отмечали, что с Уорхолом ничего не бывало простым. Он нарисовал фигуры Христа на мешках с песком, наподобие тех, что боксеры используют для тренировок. Наносил ли он удары кулаком по этим сакральным фигурам, хотел ли, чтобы кто-то это сделал? Подстрекательство ли это? Тайное ли желание? Хотел ли он и того, и другого, в то же время боясь, что все исполнится?

С художественной точки зрения, можно сказать, что Уорхол по-новому увидел образы американских архетипов (кинозвезды, супы в банках, электрические стулья) и, вырвав их из контекста, поместил в изолированное пространство. Роберт Розенблюм написал в каталоге к ретроспективе Уорхола, прошедшей в 1990 году в Центре Помпиду, о том, что «эти вереницы мифов и суперзвезд похожи на алфавитный указатель святых нашей эры, тогда как изображения губ, помещенных отдельно от образа Мэрилин, или банок с супом – в пустоте, могут стать иконами новой религии, сравнявшись по ценности со святыми реликвиями, запертыми в абстрактном пространстве». Вот так!

Привлекала ли Уорхола та, подчас наигранная величавая торжественность католической церкви, как утверждал Аллен Гинзберг? Возможно. Прежде всего, Уорхолу были привычны иконы, написанные в византийской традиции, но с восточными ритуальными особенностями – не будем этого забывать.

Красные или желтые кресты, парящие на черном фоне, беспорядочное скопление лиловых крестов опять же на черном фоне, созданные в 1982 году для выставки, которая должна была пройти в Мадриде под названием «Пистолеты, ножи и кресты», вызвали шквал эмоций, каких не было со времени серии «Тайной вечери» по фреске Леонардо да Винчи, ставшей последней работой Уорхола. Однозначно просматривается необычная, но невероятно мощная демонстрация религиозных чувств, нашедших, наконец, свое выражение здесь, они предъявлены почти без маски, откровенно, с решимостью, которая удивляет и впечатляет.

Это нужно увидеть своими глазами в музее Гуггенхайма, на нижнем этаже, во всем их протяжении, чтобы оценить масштаб работы. Перед глазами предстает безумное нагромождение всех экспериментов, совершенных за целую жизнь, где «Камуфляжи» соседствуют с коллажами и декупажами; где вам станет ясно, что ад и рай отстоят друг от друга на расстоянии одного вздоха; где вы обнаружите «мешанину» из изображений Христа, мотоциклов, котов, аббревиатур, обрывков слов, огромных цифр «6,99», каких-то не то призывов, не то требований, вроде Be a somebody with a body, написанных кистью поверх размашисто и небрежно закрашенного фона, на котором вырисовывается лик Христа.

Это – откровение. Это – реквием. Это – упоение жизнеутверждающей силой. Это – гимн созиданию, божественному и творческому началам.

Разумеется, Уорхол переживал и раньше приливы вдохновения, и влияние их было намного мощнее, чем видим мы в этой серии работ, почти уродливых, но никогда он не писал с такой бьющей фонтаном энергией, так динамично. Никогда прежде он не прославлял с таким воодушевлением культ символов, свою огромную, уникальную, первородную страсть!

Хронология

1928 год

6 августа в Питтсбурге родился Андрей Вархола. Его родители, русины по происхождению (словацкие Карпаты): Андрей и Джулия. В семье уже было двое детей: Пол, 1922 года рождения, и Джон – 1925 года. Отец поочередно работал то шахтером, то рабочим-строителем. Мать мастерила поделки-безделушки, которые продавала на улицах города.

1934 год

Посещение подготовительных курсов Холмса, которые мальчик продолжал посещать до восьмилетнего возраста. Он начинает коллекционировать фотографии кинозвезд.

1936 год

В возрасте восьми лет Андрей впервые пережил приступ болезни, которую называли «пляской святого Витта». Целый месяц он провел в постели. Он рисовал в альбомах, вырезал бумажные фигурки. Мать читала ему о приключениях Дика Трейси.

1939 год

В семье появляется радиоприемник. Андрей слушает цикл радиопередач «Тени» популярного актера-чревовещателя Эдгара Бергена, выступающего с куклой, которую звали Чарли Маккарти.

1942 год

Продолжает посещать бесплатные уроки в художественной школе при художественном музее Карнеги в Питтсбурге. 15 мая умирает отец.

1945 год

Осенью начинает учебу в питтсбургском Технологическом институте Карнеги, где он знакомится с Филипом Пёрлстайном.

1949 год

Получив по окончании института диплом «бакалавра изящных искусств», перебирается вместе с Филипом Пёрлстайном в Нью-Йорк, где они вдвоем снимают мастерскую. Этим годом датированы его первые контракты, где он упомянут как коммерческий художник (рекламный график с журналами Glamour, Vogue, Harper’s Bazaar и некоторыми другими). В этом же году знакомится с Труменом Капоте и начинает называть себя Энди Уорхолом.

1952 год

В Hugo Gallery состоялась его первая персональная выставка, на которой он показал «15 рисунков, созданных по произведениям Трумена Капоте».

«Клуб художественных директоров» наградил его медалью. Приглашает мать в Нью-Йорк, и они начинают жить вместе в одной квартире. Фриц Миллер становится его агентом во всем, что касается рекламной графики.

1953 год

Вышла в свет его первая работа (как всегда в соавторстве – на этот раз с Ральфом Томасом Уордом) – A is an Alphabet.

Читает Брехта. Становится членом театрально-драматического кружка и рисует декорации к постановкам.

1954 год

Рисует «25 кошек по имени Сэм» с легендарными подписями Чарльза Лисанби.

Получает «диплом высшей степени» от Американского института графических искусств.

1955 год

Издает «В поисках утраченного башмака» с текстами Ральфа Помероя, написанные матерью Уорхола.

Постоянное сотрудничество в рекламной кампании сети обувных магазинов I. Miller. Приглашение Вито Джалло и Ната-на Глака в качестве помощников.

1956 год

Первая коллективная выставка в МоМА «Современное изобразительное искусство США». Уорхол отдает на выставку рисунки обуви.

Персональные выставки: For Boys и Andy Warhol: The golden slipper show of shoes show in America в галерее «Бодлей».

Получение награды за особые заслуги от «Клуба художественных директоров». Июнь, июль, август: кругосветное путешествие со своим другом Чарльзом Лисанби.

1957 год

Персональная выставка: «Выставка позолоченных образов, созданных Энди Уорхолом» в галерее «Бодлей».

Учреждение Andy Warhol Enterprise Inc в рекламных целях.

Обращение к пластическому хирургу с просьбой изменить форму носа, который ему казался слишком большим.

1958 год

Покупка рисунка Джаспера Джонса «Электрическая лампочка».

1959 год

Публикация книги кулинарных рецептов (юмористических) Wild Rapsberries в соавторстве с Сьюзи Франкфурт.

Показ иллюстраций из Wild Rapsberries в галерее «Бодлей». Покупка частного отеля на Лексингтон-авеню, возле 89-й улицы, и переезд вместе с матерью на новое место жительства. Знакомство с художником, кинооператором, режиссером Эмилем де Антонио.

1960 год

Первые изображения персонажей комиксов: Супермен, Нэнси, Попай, Дик Трейси. Первые изображения кока-колы и рекламных плакатов.

Эмиль де Антонио знакомит Уорхола с Франком Стеллой. Встреча с Билли Неймом.

1961 год

Экспозиция его рисунков из комиксов в витринах супермаркета Bowitt Teller, где их разместили позади манекенов, демонстрирующих летнюю одежду.

Встреча и знакомство с Айваном Карпом через посредничество Лео Кастелли и Генри Гельдцалера, новый автор в коллекции художественного музея «Метрополитен».

1962 год

Появление изображений «Банки супа Campbell’s», «Бутылки кока-колы», «Автокатастрофы», Do it yourself, портретов Элвиса Пресли, Марлона Брандо, Троя Донахью, Уоррена Битти, Мэрилин Монро. Первые шелкографии на ткани. Первые Oxydations (к ним он вернется в 1978 году). Опыты с раскладыванием холстов на тротуаре, чтобы получить отпечатки подошв прохожих.

Показ в Ferus Gallery, Лос-Анджелес, «Банок супа Campbell’s», а в Stable Gallery, Нью-Йорк, Dance Dagram, Do it yourself, «Бутылки кока-колы», «Автокатастрофы» и серию «Мэрилин».

Покупка в галерее Франка Стеллы шести небольших картин и одного экземпляра «Коробки в чемодане» Марселя Дюшана. Гельдцалер приводит Раушенберга в мастерскую Уорхола.

Гибель 28 пассажиров в результате крушения самолета, что послужило сюжетом для работы «Смерть и катастрофа».

1963 год

Создание серий «Электрические стулья» и «Расовые беспорядки». Выставка «Энди Уорхол» в Ferus Gallery, Лос-Анджелес, на которую он привез портреты Лиз Тейлор и Элвиса Пресли.

Показ фильмов «Спи», «Поцелуй», «Еда», «Тарзан и Джейн воссоединяются…», «Что-то вроде», «Минет».

Устраивает свою мастерскую в бывшем общежитии для пожарных на 87-й улице. В том же году он переезжает на 47-ю улицу, в здание, где будет первая «Фабрика». Билли Нейм все внутренние стены оклеивает серебристой фольгой или окрашивает в такой же цвет.

Меняет седой парик на парик серебристо-платиновый.

Встречает Герарда Малангу, который становится его ассистентом. Знакомится с Марселем Дюшаном в Пасадене.

Знакомится с Йонасом Мекасом, директором Кооператива кинематографистов, любителем-энтузиастом его фильмов.

1964 год

Рисует автопортреты.

Первая персональная выставка в галерее Соннабенд, Париж, в январе, где он показывает свои «Катастрофы». В ноябре у Кастелли, Нью-Йорк, показывает «Цветы». Автор использованной для шелкографии фотографии пытается привлечь Уорхола к суду. Достигается полюбовное соглашение, но с этого момента Уорхол будет использовать для своих работ только собственные фотографии. Первые «скульптуры»: «Коробки Brillo», которые он выставляет в Stable Gallery. Рисует Джеки Кеннеди. К Всемирной выставке в Нью-Йорке, для павильона штата Нью-Йорк, создает «13 самых опасных преступников». Работа подвергается цензурной критике.

Снимает фильмы «Эмпайер», «Постель», «Марио Банана», «Задница Тейлора Мида», «Генри Гельдцалер», «13 самых красивых парней» и «13 самых красивых женщин».

Получает награду от Cinema Independent.

Покупает магнитофон.

Первые выстрелы на «Фабрике»: вооруженная женщина проникает внутрь помещения и стреляет. Она никого не ранила, но пуля пронзила сложенные стопкой портреты Мэрилин. Уорхол решает их не выбрасывать. Цена этих портретов, ставших уже «легендарными» и названных «Пробитая пулей Мэрилин», на любых аукционах, где бы они ни выставлялись на продажу, будет подниматься до рекордных значений.

1965 год

В январе встречает Эди, делает ее своей музой и звездой порядка двенадцати фильмов.

Выставляет серию «Цветы» в галерее у Соннабенд, в Париже, где объявляет о своем решении бросить рисование, чтобы целиком отдаться кино. Выставки в Буэнос-Айресе, Торонто, Турине, Филадельфии.

Присутствует вместе с Эди Седжвик на открытии своей выставки в Филадельфии. На вернисаже собралось более трех тысяч человек. Пытаясь предотвратить катастрофу, со стен сняли все картины!

Показали около двадцати пяти фильмов, среди которых «Винил», «Моя проститутка», Lupe, «Жизнь Хуаниты Кастро»…

Частыми гостьями на «Фабрике» становятся Ультра Вайолет, Ингрид Суперстар и Нико.

Герард Маланга знакомит Уорхола с Полом Моррисси, который становится незаменимым помощником в съемке и производстве фильмов на «Фабрике».

Берет под свое покровительство рок-группу The Velvet Underground (в составе четыре исполнителя: Лу Рид, Джон Кейл, Мартин Такер, Стерлинг Моррисон) и вводит в нее Нико, роскошную блондинку с внешностью манекенщицы и голосом рок-звезды.

В конце года разрыв с Эди.

1966 год

Вторая выставка в галерее Лео Кастелли. Для оформления интерьера создает серебристые «облака», надутые гелием, и оклеивает стены галереи бумажными обоями с нарисованными коровами: «Энди Уорхол, невероятно! Серебристые облака!» Выставки в лос-анджелесской Ferus Gallery, в Бостоне и Цинциннати.

Снимает фильмы «История Герарда Маланги», «Имитация Христа» и «Девочки из “Челси”», первый фильм Уорхола, получивший широкое распространение и отзывы в прессе. Снимает в фильме Дюшана.

Становится режиссером-постановщиком спектаклей, например «Взрывная пластиковая неизбежность» с участием Velvet Underground. Этот спектакль – симбиоз песни, танца, монологов, декламируемых рок-группой с одновременным показом фильмов.

Становится частым посетителем Max’s Kansas City, клуба на Южной Парк-авеню, где собираются художники, поэты и музыканты.

В редакцию Village Voice направляет такое послание: «Я – крестный отец всего следующего: одежды, клубов для бисексуалов, сигарет, магнитофонных пленок, дисков с рок-музыкой, кинопленок и всех материалов для кино, буффонады, игрушек, денег. Обнимаю вас и целую. Энди Уорхол. EL 5–9941».

1967 год

Выставки в Кельне, Гамбурге и Париже, у Соннабенд. Участие в коллективной выставке Expo 67 в Монреале, на которой показывает свои автопортреты.

Придумывает конверт для пластинки группы Velvet Underground, на него переносит шелкографию с изображением банана с надорванной кожурой.

Снимает фильмы «Привязанности Ондина», «Одинокий ковбой», «Нудистский ресторан», «Я мужчина». Он надеется показать в Каннах «Девушки из “Челси”», но официального разрешения так и не получает.

Публикация Andy Warhol’s Index.

Поездки по стране для участия в конференциях в университетах США. Очень быстро наскучившись ими, Уорхол заменяет себя «двойником» – Алленом Миджеттом. Мошенничество вскоре раскрывается. Скандал.

Знакомство с Фредом Хьюзом, который становится президентом компании Энди Уорхола, его другом и советником.

И снова выстрелы! Какой-то мужчина, вооруженный пистолетом, пробирается на «Фабрику», угрожает всем, приставляет оружие к голове Моррисси, нажимает на спусковой крючок. Выстрела не происходит. Он направляет пистолет на стену, на этот раз грохочет выстрел. Тейлор Мид бросается к раскрытому окну и кричит: «На помощь!» Незнакомец уходит.

1968 год

Участвует в Documenta 4 (выставка современного искусства) в Касселе, присутствует на ретроспективе своих работ в Moderna Musee в Стокгольме (на время выставки оклеил внешние стены обоями с изображением коров), затем вместе с ней переезжает в Амстердам, в городской Stedelijk Museum, позже – в художественный музей Берна Kunchalle, после чего – в Осло, в галерею Kunsternes Hus.

Использует «серебристые облака», надутые гелием, для оформления балета Мерса Каннингема «Дождливый лес».

Показ фильмов Blue Movie, Surfing Movie. Продюсирует фильм Flesh Пола Моррисси.

Публикует А Novel, под литерой «А», транскрипцию двадцатичетырехчасовой магнитофонной записи, сделанной самим Уорхолом, о двадцати четырех часах, прожитых Он-дином.

«Фабрика» переезжает в дом 33 на Union Square West.

8 июня Валери Соланас стреляет в Уорхола, и в первую минуту всем кажется, что убивает его. Одна из газет размещает такое сообщение, набранное огромными буквами: «Он тяжело ранен, требуется срочная многочасовая операция. Он пробудет в больнице до 28 июня».

Пол Моррисси берет в свои руки управление «Фабрикой» и контроль над всей кинематографической деятельностью.

1969 год

Выставки в Национальной галерее в Лондоне и Берлине.

Под авторством Уорхола выходит фильм Trash, снятый Полом Моррисси.

Создание ежемесячного журнала Inter/VIEW, название которого вскоре преобразуется в Interview, обозрение формата таблоид.

Вынужден снова лечь в больницу для новой хирургической операции.

Журнал «Эсквайр» помещает его на свою обложку: Уор-хол изображен тонущим в банке супа Campbell’s. По мнению журнала, Уорхола в скором времени вытеснят другие художники-авангардисты…

Встреча с Винсентом Премоном, который становится членом его команды.

1970 год

Выставки в Художественном музее Пасадены, в Музее современного искусства в Париже, в Tate Gallery в Лондоне и в Whithney Museumfor American Art. Везде все выставочные залы оклеены обоями с коровами. Принимает участие в Expo 70 в Осаке.

«Патронирует» общества любого толка, «дает свое лицо» любым торговым маркам и печатным изданиям. Одним словом, продает свое имя.

После двадцати лет, прожитых с сыном, Джулия возвращается в Питтсбург. Загадочно уходит с «Фабрики» Билли Нейм. Маланга уходит из Interview, а вскоре порывает с Уорхолом.

1971 год

Новая выставка в Музее современного искусства в Париже. Выставка в Мадриде, Крефельде.

Возврат к рисованию.

Передача своей пьесы Pork нью-йоркскому LaMama Experimental Theatre Club, а также лондонскому Round House Theatre.

Умирает Эди.

1972 год

Выкрашивает зеленым цветом лицо Никсона и подписывает внизу «Голосуйте за Макговерна». Это его вклад в избирательную президентскую кампанию.

Портреты Мао. С этого момента каждый год «производит» от пятидесяти до ста портретов знаменитостей: Мика Джаггера, Лео Кастелли, Грейс Келли, Дианы фон Фюрстенберг, Трумена Капоте, Джимми Картера, Ива Сен-Лорана, Джованни Аньелли, Рудольфа Нуриева, Мохаммеда Али, Брижит Бардо…

Выставки в Базеле, Неаполе.

Снимает фильм Heat.

Умирает его мать в возрасте восьмидесяти лет.

1973 год

Выставки в Сан-Франциско, Кливленде, Лос-Анджелесе у Ирвинга Блюма.

В соавторстве с Моррисси снимает фильм «Любовь» (авторство приписывается то Уорхолу, то Моррисси).

Получает небольшую роль в фильме The Driver’s Seat, где снимается Элизабет Тейлор.

Выставки в музее «Парижская галерея» (портреты Мао), в Вашингтоне, в Боготе, Торонто, Лондоне.

«Невидимая скульптура».

После показа фильма Blood for Dracula сотрудничество между Уорхолом и Моррисси прекращается окончательно.

Измененная «Фабрика» обретает адрес: Бродвей 860.

1975 год

Выставки в Лос-Анджелесе, Миннеаполисе, Вашингтоне, Риме.

Участвует в съемке фильмов Пола Моррисси Frankenstein и Dracula.

Публикует The Philisophy of Andy Worhol. From A to B and Back Again, которая, возможно, становится его лучшим литературным произведением.

1976 год

Рисует серию «Черепа», где впервые в его творчестве появляется такой элемент, как тени.

Выставки в Штутгарте, Дюссельдорфе, Бреме, Мюнхене, Берлине, Вене, Люцерне, где представлены его работы, созданные за 1942–1975 годы.

1977 год

Рисует портреты известных спортсменов, серии «Торсы», «Серп и молот».

Museum of American Folk Art, где Уорхол занимал пост советника администрации, устраивает выставку коллекции художника: семьдесят пять предметов.

Oxydations, Shadows.

Выставки в Далласе, Цюрихе, Венеции, в музее Луизианы, в Дании.

1979 год

Создает «Инверсии», «Ретроспективы».

Издает Andy Warhol’s Exposures – альбом из 375 фотографий знаменитостей из области рок-музыки, моды, кино, спорта и политики.

Выставка Andy Warhol: Portraits of the 70-th в Whithney Museum for American Art. Выставки в Нью-Йорке, Heiner Friedrich Gallery, в Милане, Ванкувере, Беркли, Балтиморе.

1980 год

Портреты «Десять великих евреев XX века». Рисунки туфель в алмазной крошке.

Выставки в Неаполе, Цюрихе, Женеве, Амстердаме, Майами, Лондоне, Париже, Портленде, Мюнхене, Нью-Йорке (еврейский музей). Показывает свои фотографии в музее Людвига в Кельне.

Издает POPism, the Warhol 60-th в соавторстве с Пэт Хэкетт.

Поездки в Германию, Париж и Пекин.

Вновь начинает работу, на кабельном канале, передача Andy Warhol’s Television.

1981 год

Рисует «Долларовые банкноты», «Ножи», «Пистолеты», «Мифы».

Выставки в Токио, Ганновере, Мюнхене, Вене, Бостоне, Нью-Йорке (Castelli Graphics), Лос-Анджелесе (Институт современного искусства).

Встречается с Баския. Поездка в Бонн, Мюнхен, Вену и Париж.

1982 год

Создание афиш для фильма «Керель» немецкого режиссера Райнера Фассбиндера.

Участие в Documenta 7 в Касселе. Участие в Zeitgeist (документальный фильм «Дух времени») в Берлине.

Поездка в Гонконг и Китай.

Повторная передача по кабельному телевидению Andy Warhol’s Television.

1983 год

Рисует рекламную афишу к празднованию столетия Бруклинского моста.

Уорхол приглашает Баския совершить совместную короткую деловую поездку в Европу.

1984 год

Серии работ, воспроизводящих фрагменты картин эпохи Ренессанса. «Тесты Роршаха».

Работа совместно с Баския и Клементе, в две, а то и в три пары рук.

Выставка «Сотрудничество. Жан-Мишель Баския, Франческо Клементе, Энди Уорхол» показана в Цюрихе (галерея Bishofberger), затем в Мальмё, Далласе и Лондоне.

Издание альбома «Энди Уорхол: фрагменты картин эпохи Ренессанса».

Покупка четырехэтажного дома с собственной электростанцией, куда он переводит все свое «производство». Это – первая «Фабрика» в его единоличной собственности, расположенная в центре Нью-Йорка.

1985 год

Серия «Реклама».

«Невидимая скульптура»: в нью-йоркский ночной клуб Area Уорхол приходил каждый вечер и целый час сидел неподвижно в каком-то отведенном ему месте, а потом вставал и уходил. В течение всего месяца.

Издание книги «Америка Энди Уорхола». Эпизодическая роль в популярном комедийном телесериале «Лодка любви».

1986 год

«Камуфляжи», «Коробки из-под супа Campbell’s», «Автопортреты».

Выставки в Париже, Нью-Йорке (Dia Fondation, галерея Кагосяна), Лондоне.

Трансляция по кабельному телевидению передачи «Пятнадцать минут с Энди Уорхолом» – телевизионное ток-шоу, в котором гости за короткий промежуток времени говорят обо всем, что взбредет в голову. Александр Йолас устраивает показ его работ, сделанных по мотивам фрески Леонардо да Винчи «Тайная вечеря».

1987 год

Едет в Милан на выставку своих работ The Last Supper, выполненных по мотивам «Тайной вечери» Леонардо да Винчи.

Смерть Энди Уорхола 22 февраля в Нью-Йорке, после хирургической операции. Похороны в Питтсбурге рядом с родителями.

В Нью-Йорке создан Andy Warhol Fondation for the Visual Arts. Президент – Фред Хьюз, вице-президент – Джон Вархола, финансовый секретарь – Винсент Премон.

1 апреля проходит заупокойная месса в церкви Святого Патрика в Нью-Йорке.

Примечания

1

Дюшан, Марсель (1887–1968) – французский и американский художник, шахматист, теоретик искусства, стоявший у истоков дадаизма и сюрреализма. Творческое наследие относительно невелико, однако, благодаря оригинальности своих идей, Дюшан считается одной из самых влиятельных фигур в искусстве XX в. – Здесь и далее прим. ред.

2

Спи (англ.).

3

Лихтенштейн, Рой (1923–1997) – американский художник, представитель поп-арта. Был дружен с Уорхолом.

4

Раушенберг, Роберт Эрнест Милтон (1925–2008) – американский художник, представитель абстрактного экспрессионизма, а затем концептуального искусства и поп-арта. В своих работах использовал мусор и различные отбросы.

5

Индиана, Роберт (р. 1928) – американский художник, представитель поп-арта. Его значок Love стал поп-иконой 1960-х г.

6

Жаке, Ален (1939–2008) – французский художник, представитель попарта.

7

Арт-студия Энди Уорхола в Нью-Йорке.

8

Маланга, Герард Джозеф (р. 1943) – американский поэт, фотограф, кинематографист и куратор современного искусства. Более всего известен как правая рука Уорхола.

9

Дюфрен, Изабель Колин, сценическое имя Ультра Вайолет (1935–2014) – франко-американская актриса, писательница, художница, коллега и суперзвезда Уорхола.

10

Мекас, Йонас (р. 1922) – американский поэт и кинорежиссер литовского происхождения, один из лидеров «нового американского кино», «крестный отец нью-йоркского киноавангарда».

11

Империя (англ.).

12

Нью-йоркский еженедельник, освещающий преимущественно события культурной жизни крупнейшего города США.

13

Джорно, Джон (р. 1936) – американский поэт и театральный художник, основал свою производственную компанию Giorno Poetry Systems, организовал много мультимедийных поэтических экспериментов.

14

Сандрар, Блез (1887–1961) – швейцарский и французский писатель, кавалер ордена Почетного легиона.

15

Моран, Поль (1888–1976) – французский писатель и дипломат, один из самых модных беллетристов и эссеистов 1930-х г.

16

Ньюман, Барнетт (1905–1970) – американский художник, видный представитель абстрактного экспрессионизма.

17

Леже, Фернан Анри (1881–1955) – французский живописец и скульптор, мастер декоративного искусства.

18

Корбюзье Ле (1887–1965) – французский архитектор швейцарского происхождения, пионер архитектурного модернизма и функционализма, художник, дизайнер.

19

Бодрийяр, Жан (1929–2007) – французский социолог, культуролог, философ-постмодернист, фотограф, преподавал в Йельском университете. Автор книги «Америка» (1986), ставшей одной из самых читаемых работ автора.

20

Шуйлер, Монтгомери (1843–1914) – американский журналист, влиятельный критик, много писал об искусстве, литературе и архитектуре Нью-Йорка.

21

Шерман, Синди (р. 1954) – американская художница, работающая в технике постановочной фотографии.

22

Смитсон, Роберт (1938–1973) – американский художник, знаменитый преимущественно своими работами в области лэнд-арта и паблик-арта.

23

Кастелли, Лео (1907–1999) – известный коллекционер и галерист. На протяжении сорока лет был самой влиятельной фигурой на рынке современного искусства.

24

Серра, Ричард (р. 1939) – крупный современный американский скульптор. Работал в области кино и видеоарта. Начинал как скульптор-минималист. Основным материалом было промышленное сырье, например, сталь, свинец, резина, пластик.

25

Верхний город (англ.).

26

Известные американские галеристы и арт-дилеры.

27

Массачусетский музей современного искусства.

28

Томас Кренс считается одним из крупнейших в мире искусства специалистом по глобализации.

29

Науман, Брюс (р. 1941) – американский современный художник и скульптор-концептуалист. Его творчество бросает вызов традиционному представлению о том, что художник должен иметь один узнаваемый стиль, он создает большое количество работ в разных медиа.

30

Розенквист, Джеймс (1933–2017) – американский современный художник, один из крупнейших представителей поп-арта.

31

Нью-Йоркский музей современного искусства.

32

Кулик, Олег Борисович (р. 1961) – советский и российский перформанист, художник, представитель так называемого московского акционизма.

33

Нету, Эрнесту (р. 1964) – бразильский художник, считается одним из лидеров современной арт-сцены Бразилии. Он создает абстрактные инсталляции, которые часто занимают все выставочное пространство.

34

Хёрст, Дэмьен Стивен (р. 1965) – английский художник, предприниматель, коллекционер произведений искусства, а также самая знаменитая фигура группы Young British Artists, доминирующей на арт-сцене с 1990-х гг.

35

Бюрен, Даниель (р. 1938) – французский художник-концептуалист. Автор знаменитых полосатых колонн, установленных в 1986 г. во дворе парижского Пале-Рояля.

36

Арман, Пьер Фернандес (1928–2005) – французский и американский художник, коллекционер, один из основателей нового реализма.

37

Кирили, Алан – французский скульптор-абстракционист, живший в Нью-Йорке.

38

Наон, Брижит – французская художница, скульптор, график, пытается соединить модернизм с современностью.

39

Амер, Гада (р. 1963) – французская художница, известна своими эротическими картинами с использованием вышивки.

40

Игра слов связана с именем режиссера Сесиля Б. де Милля, мастера масштабных голливудских постановок.

41

Миллер, Артур Ашер (1915–2005) – американский драматург и прозаик, автор прославленной пьесы «Смерть коммивояжера», за которую он был награжден Пулитцеровской премией. Третий муж Мэрилин Монро.

42

Риверс, Ларри (1923–2002) – американский художник, музыкант и скульптор, один из предтеч поп-арта. Создавал свои художественные произведения с использованием дерева, картона, электрического освещения.

43

Явашев, Христо (р. 1935) – американский скульптор и художник болгарского происхождения, прославившийся вместе со своей супругой Жанной-Клод де Гийебоп работами, в которых «упаковывал» разные объекты – от пишущей машинки и автомобиля до здания Рейхстага и целого морского побережья.

44

Томсон, Вирджил (1896–1989) – американский композитор и музыкальный критик.

45

Дилан, Марлайс Томас (1914–1953) – валлийский поэт, прозаик, драматург, публицист.

46

Биэн, Брендан (1923–1964) – ирландский писатель, журналист.

47

Вулф, Томас (1900–1938) – американский писатель, представитель так называемого потерянного поколения.

48

Мэпплторп, Роберт (1946–1989) – американский художник, известный своими гомоэротическими фотографиями.

49

Смит, Патти (р. 1946) – американская певица и поэтесса. Ее принято называть «крестной мамой панк-рока».

50

Дилан, Боб (р. 1941) – американский автор-исполнитель, художник, писатель и киноактер, одна из самых влиятельных фигур в поп-музыке на протяжении последних пятидесяти лет.

51

Коэн, Леонард Норман (1934–2016) – канадский поэт, писатель, певец и автор песен, награжден орденом Канады.

52

Берроуз, Уильям Сьюард (1914–1997) – американский писатель и эссеист, один из ключевых американских авторов второй половины XX в. Считается важнейшим представителем бит-поколения.

53

Кларк, Артур Чарльз сэр (1917–2008) – английский писатель, ученый, футуролог и изобретатель. Наиболее известен совместной работой со Стэнли Кубриком по созданию культового научно-фантастического фильма «2001 год: Космическая одиссея» (1968).

54

Ричи, Джон Саймон, более известный как Сид Вишес (1957–1979) – британский музыкант, басист рок-группы Sex Pistols.

55

Кауфман, Майкл (р. 1951) – канадский писатель, педагог, журналист.

56

Ночной клуб и ресторан в Нью-Йорке, где собирались музыканты, художники, политики в 1960–1970-х гг. Был открыт в 1965 г. Микки Раскиным, закрыт в 1981-м.

57

Чемберлен, Джон Ангус (1927–2011) – американский скульптор, живописец, график, режиссер.

58

Джадд, Дональд (1928–1994) – американский скульптор, искусствовед, один из выдающихся представителей минимализма.

59

Культовый ночной клуб и всемирно известная дискотека, прославившаяся легендарными вечеринками, жестким фейсконтролем, беспорядочными половыми отношениями и непомерным употреблением наркотиков.

60

Химические соединения, сексуальные стимуляторы.

61

Джаггер, Бьянка (р. 1950) – британская актриса и модель никарагуанского происхождения. Первая жена Мика Джаггера. Ныне правозащитница, член Фонда по правам человека.

62

Хокни, Дэвид (р. 1937) – английский художник, график и фотограф, который значительную часть жизни провел в США. Заметный представитель поп-арта 1960-х гг.

63

Закс, Гюнтер (1932–2011) – немецкий фотограф, третий муж Брижит Бардо.

64

Капоте, Трумен Гарсиа (1924–1984) – американский романист, драматург театра и кино. Автор знаменитой новеллы «Завтрак у Тиффани» (1958) и документального романа «Хладнокровное убийство» (1966).

65

Седжвик, Эдит Минтерн (1943–1971) – американская актриса, светская львица и богатая наследница, принимала участие в нескольких фильмах Уорхола в 1960-х гг.

66

Средний город (англ.).

67

Охраняется фирмой Amerigard, защита и сигнализация (англ.).

68

Подбер, Дороти (1932–2008) – американский театральный художник. Однажды, осенью 1964 года, она пришла в студию Уорхола и прострелила его трафаретные картины Мэрилин Монро, после чего ее вывели из студии. Эти четыре картины после этого стали называть «Выстрел Мэрилин».

69

Кунинг, Виллем де (1904–1997) – голландский художник и скульптор, один из лидеров абстрактного экспрессионизма.

70

Джонс, Джаспер (р. 1930) – немецкий художник, один из ключевых фигур поп-арта.

71

Харинг, Кит (1958–1990) – американский художник, скульптор и общественный деятель.

72

Шнабель, Джулиан (р. 1951) – американский кинорежиссер и художник.

73

Занетта, Тони – бывший менеджер Дэвида Боуи.

74

Бидло, Майкл (р. 1953) – американский художник-концептуалист.

75

Баския, Жан-Мишель (1960–1988) – американский художник. Прославился сначала как граффити-художник в Нью-Йорке, а затем, в 1980-х гг., как очень успешный неоэкспрессионист.

76

Клементе, Франческо (р. 1952) – итальянский живописец, неоэкспрессионист.

77

Раммелзи (1960–2010) – американский граффити-художник, артист, музыкант, скульптор, теоретик искусства.

78

Саатчи, Чарльз (р. 1943) – американский коллекционер современного искусства и владелец Галереи Саатчи.

79

Стиль неоэкспрессионизма возник в конце 1970-х гг. и занимал доминирующее положение в мире искусства до середины 1980-х. Во Франции это направление называли свободной фигурацией (Figuration libre), в Германии – неофовизмом, в Италии – трансавангардом, а в США – плохой живописью (Bad painting).

80

Имеется в виду Жан-Мишель Бастия.

81

Прош, Гилберт (р. 1943) и Пассмор, Джордж (р. 1942) – британские художники-авангардисты, работают в жанре перформанса, фотографии. Прославились благодаря «живой скульптуре» – художники изображали скульптуры самих себя.

82

Кунс, Джефф (р. 1955) – американский художник. Известен своим пристрастием к китчу, особенно в скульптуре. Его работы входят в число самых дорогих произведений современных художников.

83

Надувные цветы (англ.).

84

Болтанский, Кристиан (р. 1944) – французский художник, скульптор, фотограф, кинорежиссер.

85

Лемуан, Серж (р. 1943) – французский историк искусства, награжден орденом Почетного легиона.

86

Работа К. Болтанского «62 члена клуба Микки-Мауса в 1955-м» (1972).

87

«13 самых опасных преступников» (1964).

88

Рихтер, Герхард (р. 1932) – немецкий художник, его произведения включены в собрания крупнейших музеев мира.

89

Бойс, Йозеф (1921–1986) – немецкий художник, один из главных теоретиков постмодернизма.

90

Страусс, Леви (1829–1902) – американский бизнесмен, промышленник, изобретатель джинсов.

91

Неогеометрический концептуализм.

92

Бурдьё, Пьер (1930–2002) – французский социолог, этнолог, философ и политический публицист.

93

Кифер, Ансельм (р. 1945) – немецкий художник. В 1969 г. прославился провокационной инсталляцией о живучести нацизма: на фотографиях он отдавал нацистское приветствие на фоне достопримечательностей крупнейших городов Европы.

94

Сделано на небесах (англ.).

95

Хейден-Гест, Энтони (р. 1937) – британский и американский писатель, журналист, художник, искусствовед, поэт. Работает со многими крупными журналами.

96

Буррио, Николя (р. 1965) – французский куратор, искусствовед и художественный критик.

97

Дельспергер, Брис (р. 1972) – французский художник. С 1995 г. работает над видеопроектами с ремейками кадров культовых фильмов. Он провел около 30 проектов, их можно объединить под общим названием Body Double.

98

Пальма, Брайан де (р. 1940) – американский кинорежиссер, сценарист, продюсер.

99

Тиравания, Риркрит (р. 1961) – американский художник таиландского происхождения. Создает перфомансы и инсталляции, стирая границы искусства и жизни.

100

Юиг, Пьер (р. 1962) – французский художник, создает интерактивные инсталляции.

101

Гонзалес-Фёстер, Доминик (р. 1965) – французская художница, известная своими монументальными инсталляциями, видеоартом и фотографиями.

102

Паррено, Филипп (р. 1964) – французский художник, работает с различными медиа, включая скульптуру, кино, перформанс, где стремится переоценить природу реальности, памяти и течения времени.

103

Мюглер, Тьерри (р. 1948) – французский модельер и фотограф, создатель модного дома своего имени.

104

Лавье, Бертран (р. 1949) – французский художник, классик французского современного искусства.

105

Левайн, Шерри (р. 1947) – американский фотограф, художник-концептуалист. Наиболее известна своими репродукциями работ известных художников-мужчин через посредство фотографии и скульптуры, чтобы обсудить понятия подлинности и оригинальности.

106

Берлин, Бриджид (р. 1939) – американская художница, суперзвезда Уорхола, снималась в его фильме «Девушки из “Челси”».

107

Бурдон, Дэвид (1938–1998) – американский журналист, искусствовед, писатель.

108

Хэкетт, Пэт – американская писательница, киносценарист, журналист, продюсер. Одна из ближайших подруг и ассистенток Уорхола. Соавтор книг «Философия Энди Уорхола» (1975) и «ПОПизм» (1980), а также автор сценария знаменитого фильма Уорхола «Плохой» (1977).

109

Даллесандро, Джо (р. 1948) – секс-символ кинофабрики Уорхола, «навсегда изменивший восприятие мужской сексуальности в кино».

110

Плоть (англ.).

111

Моррисси, Пол (р. 1938) – американский режиссер экстремального кино.

112

Розадо, Вильфредо – итальянский дизайнер ювелирных изделий, ученик Джорджио Армани, запустил свой бренд.

113

Хьюз, Фредрик (1944–2001) – бизнес-менеджер Уорхола на протяжении четверти века.

114

Очень быстро (итал.).

115

Лютер, Мартин (1483–1546) – христианский богослов, инициатор Реформации, ведущий переводчик Библии на немецкий язык. Его именем названо одно из направлений протестантизма – лютеранство. Считается одним из создателей немецкого литературного языка.

116

Лойола, Игнатий (1491–1556) – католический святой, основатель ордена иезуитов, видный деятель Контрреформации.

117

Имеется в виду Тридентский собор, один из важнейших соборов в истории католической церкви. Считается отправной точкой Контрреформации.

118

Арган, Джулио Карло (1909–1992) – итальянский историк искусства и политик, один из ведущих представителей современного классического искусствоведения и художественной критики.

119

Грабар, Андрей Николаевич (1896–1990) – историк средневекового и византийского искусства, русский по происхождению, но почти всю жизнь прожил во Франции. Считается одним из основоположников изучения византийского искусства и икон XII в.

120

Евагрий Схоластик (535 или 536–594) – антиохийский юрист, автор «Церковной истории», охватывающей время с 431 по 594 г.

121

Гельдцалер, Генри (1935–1994) – американский историк и критик современного искусства, известный своей работой куратором по делам культуры в Метрополитен-музее.

122

Настоящее имя Уорхола.

123

Стейн, Джин Бабетта (1934–2017) – американская писательница, редактор.

124

Брод, Макс (1884–1968) – немецкоязычный чешский и израильский писатель, философ, театральный и музыкальный критик. Представитель «пражской школы».

125

Диамант, Дора (1898–1952) – подруга Кафки в последние годы его жизни. Он умер у нее на руках в санатории для туберкулезных больных под Веной 3 июня 1924 г.

126

Бауэр, Фелиция (1887–1960) – берлинская девушка из еврейско-немецкой семьи, какое-то время была невестой Кафки, но брак не состоялся. Более известна по письмам писателя.

127

Линь, Шарль де (1735–1814) – австрийский фельдмаршал и дипломат, знаменитый мемуарист и военный писатель эпохи Просвещения. Одно время служил в России у Потемкина.

128

Бликсен, Карен (1885–1962) – датская писательница. В 1917 году под псевдонимом Исак Динисен она опубликовала книгу «Из Африки», основанную на ее жизни на ферме. В 1985 году Сидни Поллак снял по ней фильм.

129

Уэллс, Джордж Орсон (1915–1985) – американский кинорежиссер, актер, сценарист, работал в театре, кино и на радио. Один из величайших режиссеров классического голливудского кино.

130

Автор книги «Набоков: его жизнь в искусстве».

131

Гомбрович, Витольд (1904–1969) – польский писатель. Большинство его произведений гротескны и высмеивают стереотип польского традиционного историко-национального сознания.

132

Коули, Малкольм (1898–1989) – американский писатель, редактор, историк, поэт и литературный критик.

133

Непрерывно (лат.).

134

Кокто, Жан Морис Эжен Клеман (1889–1963) – французский писатель, драматург, кинорежиссер. Одна из крупнейших фигур во французской литературе.

135

Берг, Гретхен (р. 1971) – американская писательница и телевизионный продюсер.

136

Реверди, Пьер (1889–1960) – французский поэт, сотрудничал с Пикассо, Браком, Матиссом.

137

Новый курс – экономическая политика, ряд федеральных программ, государственных проектов, финансовых реформ, принятых в США в 1930-е гг. после Великой депрессии.

138

Масарик, Томаш Гарриг (1850–1937) – чешский социолог и философ, общественный и государственный деятель, один из лидеров движения за независимость Чехословакии, а после создания государства – первый ее президент (1918–1935).

139

Вильсон, Томас Вудро (1856–1924) – 28-й американский президент.

140

Гавел, Вацлав (1936–2001) – чешский писатель, драматург, диссидент, правозащитник и государственный деятель. Последний президент Чехословакии (1989–1992) и первый президент Чехии (1993–2003).

141

Весной 1914 года в США Словацкая лига подготовила меморандум о правах словаков, требующих «полной независимости» (автономии).

142

Музиль, Роберт (1880–1942) – австрийский писатель, драматург, эссеист.

143

Рот, Йозеф (1894–1939) – австрийский писатель. «Марш Радецкого» – самый известный его роман с сильными элементами ностальгии по Австро-Венгрии.

144

Поризкова, Паулина (р. 1965) – одна из первых моделей из Чехии, покорившая мировой подиум, актриса, писательница.

145

Фраза многозначна: 1. Жизнь продолжается (несмотря ни на что); дела идут своим чередом; 2. Вперед, несмотря на опасность; 3. Обычный бизнес. (англ.).

146

Бары, где незаконно торговали спиртными напитками в годы действия «сухого закона». (англ.)

147

Лица, занимавшиеся нелегальным изготовлением, продажей или поставкой спиртных напитков в годы действия «сухого закона».

148

Бокрис, Виктор (р. 1949) – американский биограф многих художников, писателей, музыкантов.

149

Популярная в то время кукла, с которой выступал американский актер-чревовещатель Эдгар Берген (1903–1978).

150

Суперполицейский и фанатик своего дела, который бросает вызов банде из одноименного фильма по комиксам Честера Гулда.

151

Клеман, Рене (1913–1996) – французский кинорежиссер, фильмы которого определяли лицо французского кинематографа до наступления «новой волны».

152

Павезе, Чезаре (1908–1950) – итальянский писатель, переводчик. Главная тема – человеческое одиночество, нереальность жизни.

153

Темпл, Ширли (1928–2014) – американская актриса, наиболее известная по своим детским ролям в 1930-е годы. После завершения актерской карьеры занялась политикой, став видным американским дипломатом и послом.

154

Обальк, Гектор (р. 1960) – французский историк искусства, автор многочисленных эссе, создает документальное кино по искусству, работает на телевидении.

155

Капра, Фрэнк (1897–1991) – американский режиссер и продюсер итальянского происхождения, мастер бурлескной комедии, лауреат премии «Оскар» (1935, 1937, 1939).

156

Мюзикл режиссера Мервина Ле Роя (1933).

157

Эйвери, Текс (1908–1980) – американский мультипликатор, режиссер, актер по озвучанию.

158

Кросби, Гарри Лиллис «Бинг» (1903–1974) – американский певец и актер, один из самых успешных исполнителей в США. Известен как исполнитель многих «вечнозеленых» джазовых шлягеров и хитов в стиле свинга и диксиленда.

159

Макдональд, Джанет (1903–1965) – американская актриса и певица, наиболее известная по своим ролям в музыкальных фильмах 1930-х гг. вместе с Морисом Шевалье.

160

Уэстмор, Джордж (1879–1931) – американский парикмахер, работал в Голливуде, основал там первый гримерный отдел в 1917 г.

161

Пикфорд, Мэри (1892–1979) – актриса театра и кино канадского происхождения, основательница кинокомпании United Artists. Легенда немого кино. Обладательница премии «Оскар» (1930).

162

Красивые люди (англ.).

163

Morningstar – утренняя звезда (англ.).

164

Флори, Роберт (1900–1979) – франко-американский кинорежиссер, сценарист, журналист и киноактер.

165

Хейворт, Рита (1918–1987) – американская киноактриса и танцовщица, одна из наиболее знаменитых звезд Голливуда 1940-х гг.

166

Хальстон, Рой (1932–1990) – американский дизайнер, известный своими ниспадающими платьями. Создал свой Дом моды.

167

Годдар, Полетт (1910–1990) – американская актриса. Жена Чарли Чаплина (1936–1942) и Ремарка (1958–1970).

168

Джонсон, Кэти (1878–1957) – британская актриса.

169

Боу, Клара (1905–1965) – американская актриса, звезда немого кино и секс-символ 1920-х г.

170

Уэст, Мэй (1893–1980) – американская актриса, драматург, сценарист, секс-символ, одна из самых скандальных звезд своего времени.

171

Уорнер, Джек Леонард (1892–1978) – американский и канадский продюсер еврейского происхождения, президент и «движущая сила» студии Warner Brothers в Голливуде.

172

Тальберг, Ирвинг Грант (1899–1936) – голливудский продюсер, прозванный «вундеркиндом Голливуда» за его способность распознавать удачные сценарии и звездный потенциал актеров. С 1937 г. на церемонии вручения «Оскаров» наиболее талантливые продюсеры получают награду имени Ирвинга Тальберга.

173

Штрогейм, Эрих фон (1895–1957) – американский кинорежиссер, актер, сценарист. Его фильмы открывали новые возможности молодого искусства кино.

174

Карусель (англ.). Немой художественный фильм (1923), который начинал Э. фон Штрогейм, а закончил Роберт Джулиан.

175

Фильм Э. фон Штрогейма, ставший легендой мирового кинематографа (1924). Один из самых длинных немых фильмов.

176

Селзник, Дэвид (1902–1965) – американский сценарист и кинопродюсер. Один из самых успешных в Голливуде, руководивший созданием таких фильмов, как «Кинг-Конг» (1933), «Унесенные ветром» (1939), «Ребекка» (1940).

177

Ренуар, Жан (1894–1979) – французский кинорежиссер, актер, продюсер, сценарист, сын художника Огюста Ренуара, брат актера Пьера Ренуара. Его фильмы «Великая иллюзия» (1937) и «Правила игры» (1939) входят в число лучших картин всех времен и народов.

178

Сдержанный (англ.).

179

Лаурентис, Дино Де (1919–2010) – итало-американский кинопродюсер, режиссер и основатель кинокомпании Dino de Laurentis Cinematografica, один из самых авторитетных продюсеров в истории послевоенного кинематографа.

180

Спейсек, Сисси (р. 1949) – американская актриса и певица, обладательница премии «Оскар», в общей сложности номинировалась шесть раз.

181

Американский фантастический фильм ужасов Б. де Пальмы (1946) по роману Стивена Кинга.

182

Дрейфус, Ричард Стивен (р. 1947) – американский актер, который в тридцать лет получил премию «Оскар», став одним из самых молодых ее обладателей.

183

Редгрейв, Ванесса (р. 1937) – британская актриса, обладатель премии «Оскар» (1978).

184

Аллен, Вуди (р. 1935) – американский кинорежиссер, актер-комик, продюсер, четырехкратный обладатель премии «Оскар», писатель, автор многочисленных рассказов и эссе. Мастер авторского кино.

185

Американский кинофильм (1978) режиссера Ч. Джэротта по роману С. Шелдона.

186

Американский кинофильм (1978) режиссера Д. Питри по роману Х. Роббинса.

187

Американский кинофильм (1956) режиссера С. ДеМилля по роману Дж. Х. Ингрэма.

188

ДеМилль, Сессил Блауг (1881–1959) – американский кинорежиссер, продюсер, лауреат премии «Оскар». Один из основателей Академии кинематографических искусств и наук.

189

Робинсон, Эдвард Голденберг (1893–1973) – американский актер, стоит в списке «100 величайших имен в кино».

190

Карло, Ивонн Де (1922–2007) – американская актриса, певица, танцовщица, родом из Канады.

191

Бакстер, Энн (1923–1985) – американская актриса, звезда голливудских фильмов, бродвейских постановок и телесериалов.

192

Хестон, Чарлтон (1923–2008) – американский актер, лауреат премии «Оскар» (1960), семь раз избирался президентом Гильдии киноактеров и долгое время служил председателем Американского института киноискусства.

193

Карнеги, Эндрю (1835–1919) – американский предприниматель, крупный сталепромышленник, мультимиллионер и филантроп. Известен своей благотворительной деятельностью.

194

Фрик, Генри Клэй (1849–1919) – американский предприниматель, финансист, меценат. Особенно известен строительством «Особняка Фрика», ныне одна из достопримечательностей Манхэттена, который вместе с собранной коллекцией произведений искусства завещал для основания музея, ныне известного как Собрание Фрика.

195

Меллон, Эндрю Уильям (1855–1937) – американский банкир, миллиардер, министр финансов, посол, коллекционер живописи. На строительство здания Национальной галереи искусств выделил десять миллионов долларов и передал свою коллекцию.

196

Работать значит молиться (лат.).

197

Энди Уорхол умер в больнице из-за небрежности медицинского персонала.

198

Бурдон, Дэвид (1934–1998) – американский журналист, искусствовед, писатель. Много писал о современном искусстве и культуре, опубликовал монографии о Христе и Энди Уорхоле.

199

Рушей, Эд (р. 1937) – американский художник в стиле поп-арта. Получил признание благодаря картинам, содержащим слова и фразы, а также книгам фотографий.

200

Олицки, Джулс (1922–2007) – американский художник и скульптор, видный представитель абстрактного искусства.

201

Артшвагер, Ричард Эрнст (1923–2013) – американский художник, иллюстратор, скульптор, его работы ассоциируются с поп-артом, концептуальным искусством и минимализмом.

202

Таррелл, Джеймс (р. 1943) – американский художник, его творчество посвящено изучению света и пространства.

203

Фрэнсис, Сэм (1923–1994) – американский художник, график, литограф.

204

Сигал, Джордж (1924–2000) – американский художник и скульптор, работы которого породили новое направление – environment – вовлечение пространства в художественную композицию.

205

Флавин, Дэн (1933–1996) – американский художник-минималист, известен скульптурными объектами и инсталляциями из флуоресцентных ламп.

206

Рейно, Жан-Пьер (р. 1939) – французский художник, скульптор.

207

Мохой-Надь, Ласло (1895–1946) – венгерский художник, теоретик фото– и киноискусства, журналист, одна из крупнейших фигур мирового авангарда первой половины XX в. Один из важнейших представителей фотографии Нового ви́дения.

208

Художественное направление в архитектуре, которая должна быть функциональной, удобной и красивой.

209

Гропиус, Вальтер Адольф Георг (1883–1969) – немецкий архитектор и директор школы строительства и художественного конструирования «Баухаус» в Веймаре, Германия.

210

Контуры (англ.).

211

Живопись действия (англ.).

212

Ротко, Марк (1903–1970) – американский художник, ведущий представитель абстрактного экспрессионизма, один из создателей живописи цветового поля.

213

Поллок, Пол Джексон (1912–1956) – американский художник, идеолог и лидер абстрактного экспрессионизма, оказавший значительное влияние на искусство второй половины XX в.

214

Гринберг, Клемен (1909–1994) – американский арт-критик, оказавший большое влияние на развитие современного искусства. Основной теоретик абстрактного экспрессионизма, автор идеи «плоскостности картины».

215

Розенберг, Гарольд (1906–1978) – американский писатель, просветитель, философ, искусствовед, теоретик абстрактного экспрессионизма.

216

Мазервелл, Роберт (1915–1991) – американский художник и коллажист, представитель абстрактного экспрессионизма и живописи действия.

217

Суини, Джеймс Джонсон (1900–1986) – американский писатель и куратор современного искусства.

218

Гуггенхайм, Пегги (1898–1979) – американская галеристка, меценат, коллекционер искусства XX в.

219

Дин, Джеймс (1931–1955) – американский актер, своей популярностью обязан трем фильмам: «К востоку от рая», «Бунтарь без причины» и «Гигант!», которые вышли уже после его трагической смерти в автокатастрофе.

220

Лимон, Хосе Аркадио (1908–1972) – американский танцовщик, хореограф и танцевальный педагог, основатель собственной труппы (1947), один из крупнейших деятелей американского танца модерн.

221

Грэхем, Марта (1894–1991) – американская танцовщица и хореограф, создательница труппы, школы и танцевальной техники своего имени, одна из основоположников американского танца модерн.

222

Брехт, Бертольт (1898–1956) – немецкий драматург, поэт, прозаик, театральный деятель, теоретик искусства. Его теория «эпического театра» открыла принципиально новые возможности сценического искусства и оказала значительное влияние на развитие театра XX в.

223

Пёрлстайн, Филип (р. 1924) – один из крупнейших американских художников-реалистов, график.

224

Кац, Алекс (р. 1927) – американский художник и скульптор в стиле поп-арта. Много работает с эстампами и шелкографией.

225

Стайн, Жан Мари (р. 1945) – американский писатель, редактор, составитель антологий.

226

Клее, Пауль (1879–1940) – немецкий и швейцарский художник, график, теоретик искусства, одна из крупнейших фигур европейского авангарда.

227

Шан, Бен (1898–1969) – американский художник и фотограф, сочетавший декоративную манеру изображения и остросоциальную тематику.

228

Рид, Лу (1942–2013) – американский рок-музыкант, поэт, вокалист, гитарист, основатель и лидер группы The Velvet Underground.

229

Джеймс, Генри (1843–1916) – американский писатель, крупная фигура трансатлантической культуры на рубеже XIX и XX вв.

230

Вриланд, Диана (1903–1989) – влиятельная франко-американская обозревательница и редактор в области моды. Сотрудничала с Harper’s Bazaar и Vogue.

231

Вельде, Брам ван (1895–1981) – нидерландский художник.

232

Беккет, Сэмюэл Баркли (1906–1989) – ирландский писатель, драматург, поэт. Представитель модернизма в литературе. Один из основоположников театра абсурда.

233

Буквы (англ.).

234

«Моя жизнь с Энди Уорхолом».

235

Надар, наст. имя Гаспар Феликс Турнашон (1820–1910) – французский фотограф, карикатурист, писатель-романист, журналист, воздухоплаватель. Крупнейший мастер фотографического портрета. Его работы хранятся во многих крупных музеях мира.

236

Мюзар, Филипп (1792–1859) – французский композитор, капельмейстер, сочинитель танцевальной музыки.

237

Сноу, Кармель (1887–1961) – главный редактор американского издания Harper’s Bazaar с 1934 по 1958 г. После принудительного ухода стала председателем редакционной коллегии журнала.

238

Стейнберг, Сол (1914–1999) – американский художник-карикатурист, виртуозный рисовальщик, сотрудничал с крупнейшими иллюстрированными журналами.

239

Бёрдслей, Обри Винсент (1872–1898) – английский художник-график, иллюстратор, декоратор, поэт, один из виднейших представителей английского эстетизма и модерна 1890-х гг.

240

Способность, делая глубокие выводы из случайных наблюдений, находить то, что не искал намеренно.

241

Уравновешивающий (фр.).

242

Франкфурт, Сьюзи (1931–2005) – американский декоратор, сотрудничала с Уорхолом в написании книги «Дикая малина». Это была написанная вручную, ярко оформленная поваренная книга с абстрактными акварельными иллюстрациями Уорхола.

243

Габор, Жа Жа (1917–2016) – американская актриса и светская дама венгерского происхождения.

244

Гарленд, Джуди (1922–1969) – американская актриса и певица, лауреат премий «Золотой глобус», «Грэмми», «Тони» и др. Мать актрис Лайзы Миннелли и Лорны Лафт.

245

Трумэн, Маргарет (1924–2008) – американская певица, пианистка, дочь президента США Гарри С. Трумэна.

246

Йоргенсен, Кристин (1926–1989) – первый человек, который стал известен в США, так как хирургически поменял пол.

247

Джалло, Вито (р. 1930) – американский художник, куратор, торговец антиквариатом.

248

Глак, Натан (1918–2008) – американский художник, сотрудничал с Tiffany, с Музеем современного искусства.

249

Эффект промокашки (англ.).

250

Фини, Леонор (1908–1996) – французская художница-сюрреалист, занималась дизайном, книжной иллюстрацией, писала прозу. Известная большим количеством работ с изображением кошек.

251

Кроне, Райнер (1942–2016) – немецкий искусствовед и историк кино, автор ряда книг и статей об Уорхоле.

252

Счастливый день бабочки (англ.).

253

Андерсон, Перри (р. 1938) – британско-американский историк, социолог и политолог, один из ведущих марксистских интеллектуалов современности и главных теоретиков движения «новых левых».

254

Возникшая в США в начале XX в. система организации поточно-массового производства, основанная на использовании конвейера. Название происходит от имени Генри Форда и связано с его деятельностью.

255

Бухло, Беньямин (р. 1941) – немецкий историк искусства, художественный критик. Его работа об Энди Уорхоле считается фундаментальной.

256

Маклюэн, Маршалл (1911–1980) – канадский философ, филолог и литературный критик.

257

Цветное поле (англ.).

258

Отказ от предыдущих художественных стилей, особенно относится к движению в абстрактном искусстве 1960-х гг.

259

Кейдж, Джон Милтон (1912–1992) – американский композитор, философ, поэт, музыковед, художник, одна из ведущих фигур послевоенного авангарда.

260

Каннигем, Мерс (1919–2009) – американский хореограф, создатель собственного стиля современного танца.

261

Краусс, Розалинда (р. 1941) – крупнейший американский аналитик современного искусства, критик, куратор, продюсер, главный редактор журнала October.

262

Роуз, Барбара (р. 1938) – американский историк искусства и художественный критик.

263

Фрид, Майкл (р. 1939) – американский искусствовед, художественный критик, продюсер.

264

Рубин, Уильям (1927–2006) – американский искусствовед, с 1968 по 1988 г. был куратором и директором департамента живописи в Музее современного искусства в Нью-Йорке.

265

Андре, Карл (р. 1935) – американский художник, представитель минимализма.

266

Моррис, Роберт (р. 1931) – американский скульптор, концептуальный художник и писатель. Один из видных теоретиков минимализма.

267

Стелла, Фрэнк (р. 1936) – американский художник, мастер постживописной абстракции.

268

Пикабиа, Франсис (1879–1953) – французский художник-авангардист, график, писатель-публицист. Оказал большое влияние на современное искусство, особенно на дадаизм и сюрреализм.

269

Капроу, Аллан (1927–2006) – американский художник, теоретик искусства.

270

Олденбург, Клас (р. 1929) – американский художник шведского происхождения, классик поп-арта.

271

Дайн, Джим (р. 1935) – американский художник, один из создателей поп-арта, график, скульптор.

272

Международное арт-движение 1950–1960-х гг. Основной принцип – абсолютная спонтанность, произвольность, отказ от любых ограничений. В переводе с латинского языка – поток жизни.

273

Джонз, Спайк (р. 1969) – американский кинорежиссер, продюсер, актер.

274

Мациюнас, Джордж (1931–1978) – американский художник литовского происхождения, композитор, один из основателей и теоретиков арт-движения «Флункус». Создатель знаменитого «Соло для скрипки» (1962).

275

Аккончи, Вито (1940–2017) – итальянский поэт, художник, архитектор. Использовал свое тело как объект для фотографий, видео и представлений.

276

Рэй, Ман (1890–1976) – французский и американский художник, фотограф, кинорежиссер. Один из важнейших представителей сюрреалистической фотографии и фотографии Нового ви́дения.

277

Женское альтер-эго Марселя Дюшана.

278

Сандлер, Ирвинг (р. 1925) – американский арт-критик, искусствовед, педагог.

279

Нежелательная культура (англ.).

280

Техника живописи, в которой связующим веществом красок является воск. Живопись выполняется красками в расплавленном виде. В этой технике написаны многие раннехристианские иконы. Возникла в Древней Греции.

281

От англ. – готовая вещь. Техника в разных видах искусства (главным образом – в изобразительном искусстве), при которой автор представляет в качестве своего произведения некоторый объект, созданный не им самим.

282

Липпард, Люси (р. 1937) – американская писательница и журналистка, арт-критик, много писала о концептуальном искусстве, автор 21 книги.

283

Розенблум, Роберт (1917–2006) – американский историк искусства, куратор, педагог.

284

Самыми яркими работами Джонса считаются «Карта», «Мишень» и «Флаг».

285

Куандро, Морис Эдгар (1892–1990) – французский переводчик с английского и испанского языков. Автор канонических переводов американских авторов XX в., таких как У. Фолкнер, Дж. Стейнбек, Э. Хемингуэй.

286

Битон, Сесил Уолтер Харди сэр (1904–1980) – английский фотограф, мемуарист, икона стиля, дизайнер интерьеров, художник по костюмам и декорациям, один из важнейших мастеров модной фотографии.

287

Картье-Брессон, Анри (1908–2004) – французский фотограф, мастер реалистичной фотографии XX в., фотохудожник, отец фоторепортажа и фотожурналистики.

288

Рисунки для книги мальчика Энди Уорхола (англ.).

289

Золотая туфелька, или Обувь в Америке (англ.).

290

Золотая подборка работ Энди Уорхола (англ.).

291

Дикая малина (англ.).

292

Дукенфилд, Уильям Клод, известный как У. К. Филдс (1880–1946) – американский комик, актер, фокусник и писатель. Наиболее известен стал своим комическим персонажем – эгоистичным подвыпившим мизантропом, ненавидевшим женщин, детей и собак, но все равно любимым публикой.

293

Святые кошки (англ.).

294

Буасрон, Франсуа (р. 1959) – французский художник, относится к арт-движению «Свободная форма».

295

Шримптон, Джин (р. 1942) – английская модель и актриса, икона стиля «свингующего» Лондона, считается одной из первых супермоделей мира.

296

Твигги (буквально – тоненькая, хрупкая, от англ. twig – тростинка), наст. имя Лесли Хорнби (р. 1949) – английская супермодель, актриса и певица, ее называют визитной карточкой десятилетия.

297

Луна, Донйел, наст. имя Пегги Энн Фриман (1945–1979) – американская актриса и модель.

298

Рабан, Пако (р. 1934) – французский модельер баскского происхождения, основатель собственного Дома моды, революционер моды 1960-х гг.

299

Барт, Жерар Ролан (1915–1980) – французский теоретик литературы, философ, лингвист, литературовед, семиотик. Повлиял на многие школы: структурализм, семиотика, теория дизайна и др.

300

Роб-Грийе, Алан (1922–2008) – французский прозаик, сценарист и кинорежиссер, основной идеолог «нового романа», член Французской академии.

301

Уайт, Эдмунд Валентайн III (р. 1940) – американский писатель, драматург, литературный критик.

302

Вессельман, Том (1931–2004) – американский художник и график, один из крупнейших представителей поп-арта.

303

Верде, Андре (1913–2004) – французский поэт, художник, скульптор и керамист.

304

Ламерти, Жюльен Офре де (1769–1751) – французский врач, философ-материалист, энциклопедист.

305

Банн, Стивен (р. 1942) – английский историк искусства, профессор, автор многих книг по искусству.

306

Гамильтон, Ричард Уильям (1922–2011) – британский художник, чей коллаж «Так что же делает наши сегодняшние дома такими разными, такими привлекательными?» считается первой работой в стиле поп-арта.

307

Леви-Стросс, Клод (1908–2009) – французский этнолог, социолог, этнограф, философ и культуролог, создатель собственного научного направления в этнологии – структурной антропологии.

308

Антонио, Эмиль Франциско де (1919–1989) – американский кинорежиссер, продюсер, сценарист, актер итальянского происхождения.

309

Документальный фильм Эмиля де Антонио 1972 г. – это серия подробных и предельно откровенных интервью с американскими художниками: В. де Кунингом, Джаспером Джонсом, Робертом Раушенбергом, Фрэнком Стеллой, Энди Уорхолом и др.

310

Сантаяна, Джордж (1863–1952) – американский философ и писатель испанского происхождения. Известен шеститомным философским сочинением «Жизнь разума» (1905–1906).

311

Эберштадт, Фредерик (р. 1926) – американский писатель, фотограф.

312

Сильвестр, Дэвид (1924–2001) – британский арт-критик и куратор. Хотя он и не получил никакого формального образования в области искусств, за свою долгую карьеру сыграл важную роль в продвижении современных художников.

313

Произведения искусства, которые объединяют в себе различные объекты, прикрепленные к картине, создавая своего рода гибрид между живописью и скульптурой. Этими элементами могут быть фотографии, одежда, вырезки из газет, листовки или трехмерные объекты.

314

Кастильоне, Бальдассаре (1478–1529) – итальянский писатель, автор трактата «Придворный», одного из самых знаменитых сочинений итальянского Возрождения.

315

Бранкузи, Константин (1876–1957) – французский скульптор румынского происхождения, один из главных основателей стиля абстрактной скульптуры, ярчайший представитель парижской школы, имевший мировое имя в авангардном искусстве XX в.

316

Галерея известного коллекционера произведений искусства Сидни Джениса (1896–1989), была открыта в Нью-Йорке в 1948 г. Там выставлялись выдающиеся представители абстрактного экспрессионизма и ведущие европейские художники.

317

Грумс, Рэд (р. 1937) – американский мультимедийный художник, наиболее известный красочными поп-арт-конструкциями из повседневной жизни.

318

Самарас, Лукас (р. 1936) – американский художник греческого происхождения, исполнитель перформансов, представитель «Школы Нью-Джерси», к которой относился и Рой Лихтенштейн.

319

Миранда, Кармен (1909–1955) – бразильская певица, танцовщица, актриса португальского происхождения.

320

Штетхаймер, Флорин (1871–1944) – американская художница, дизайнер, поэт, театральный художник.

321

Латоу, Мюриэл – арт-дилер, дизайнер интерьеров, поэт. Именно она посоветовала Уорхолу рисовать банки супа и долларовые купюры.

322

Хоппс, Вальтер (1932–2005) – американский арт-дилер современного искусства, куратор-директор Вашингтонской галереи современного искусства.

323

Хоппер, Деннис ли (1936–2010) – американский киноактер, кинорежиссер, сценарист, художник, фотограф.

324

Его жена унаследовала долю в бизнесе такси.

325

Бертон и Эмили Тремейн – знаменитые американские коллекционеры современного искусства. Значительную часть своей коллекции подарили различным музеям.

326

Руссо, Анри Жюльен Фелис (1844–1910) – французский художник-самоучка, один из самых известных представителей наивного искусства. Имел прозвище Таможенник, так как работал на таможне.

327

Мария, Уолтер де (1935–2013) – скульптор, композитор, ударник в рок-группе, играл вместе с Лу Ридом и Джоном Кейлом в 1965 г. до создания The Velvet Underground.

328

Пунс, Ларри (р. 1937) – американский художник-абстракционист.

329

Ла Монте Янг (р. 1933) – композитор-минималист и авангардист. Создал самую длинную фортепьянную пьесу в мире (4 ч. 12 мин.). Уорхол заказывал ему музыку к своим фильмам «Сон», «Поцелуй»,» Стрижка» и «Поедание».

330

Копланс, Джон (1920–2009) – британский и американский художник, фотограф, куратор, преподаватель дизайна в Калифорнийском университете в Беркли.

331

Твомбли, Сай (1928–2011) – американский художник и скульптор-абстракционист.

332

Марисоль, Мария Соль Эскабар (1930–2016) – венесуэльский и американский скульптор. Участвовала в двух фильмах Уорхола: «Поцелуй» и «13 самых прекрасных девушек».

333

Рестани, Питер (1930–2003) – всемирно известный художественный критик, философ, культуролог.

334

Тиллим, Сидни (1925–2001) – американский художник и критик, известный своей независимой точкой зрения на современное искусство послевоенной Америки.

335

Крамер, Хилтон (1928–2012) – художественный критик, эссеист, главный редактор Arts Magazine, а в 1963–1982 гг. был главным художественным критиком в газете New York Times.

336

Зельц, Питер (р. 1919) – немецкий историк искусства экспрессионизма.

337

Намут, Ханс (1915–1990) – фотограф немецкого происхождения, работал в портретном жанре, любил фотографировать художников. Наиболее известен этот портрет Джексона Поллока.

338

Желтая закрытая коробка, до зажженной спички (англ.).

339

Донахью, Трой (1936–2001) – американский актер кино и телевидения, один из секс-символов 1950–1960-х гг.

340

Битти, Уоррен (р. 1937) – американский актер, продюсер, режиссер, родной брат актрисы Ширли Маклейн.

341

Шалюмо, Жан-Люк (р. 1939) – французский историк искусства, критик, автор многочисленных книг по современному искусству.

342

Келли, Эльсуорт (р. 1923) – американский художник и скульптор, представитель минимализма и живописи цветового поля.

343

Дебор, Ги (1931–1994) – французский революционер леворадикального толка, философ, историк, писатель, художник-авангардист, режиссер.

344

Фейербах, Людвиг Андреас фон (1804–1872) – немецкий философ-материалист, атеист.

345

Полк, Бриджит (р. 1939) – американская художница. В 1964 г. она встретила Уорхола и стала одной из самых близких его подруг и участвовала в его фильме Chelsea Girl.

346

Хиндри, Энн – французский искусствовед, историк, критик, хранитель коллекции современного искусства Renault, автор многочисленных книг по искусству.

347

Мальро, Андре (1901–1976) – французский писатель, культуролог, герой французского Сопротивления, идеолог Пятой республики, министр культуры при правительстве де Голля. На его работах «воспитывались» такие выдающиеся французские философы и писатели, как Альбер Камю и Жан Гренье.

348

Мессаже, Аннетт (р. 1943) – французская художница, в основном известна своими инсталляциями, которые часто включают в себя фотографии, рисунки, гравюры и другие предметы. Часто работает с Кристианом Болтанским.

349

Ган, Отто (1879–1968) – немецкий химик, ученый-новатор в области радиохимии, открывший ядерную изомерию и расщепление урана. Лауреат Нобелевской премии (1944).

350

Все в порядке (англ.).

351

Фонтэн, Брижитт (р. 1939) – французская исполнительница авангардной музыки.

352

Миджетт, Аллен – американский актер, художник, писатель, играл в фильмах Бертолуччи, но стал известен благодаря своим ролям в фильмах Уорхола «Нудистский ресторан» и «Одинокий ковбой».

353

Хьюго, Виктор (р. 1948) – художник из Венесуэлы, дизайнер витрин, был хорошо известен в 1970–1980-е гг. в артистических кругах Нью-Йорка. Его любовник Рой Хальстон (1932–1990) – выдающийся дизайнер одежды, театральный костюмер ведущих бродвейских мюзиклов.

354

Белл, Ларри (р. 1939) – американский художник и скульптор, его работы находятся во многих музеях мира.

355

Батай, Жорж (1897–1962) – французский философ, социолог, теоретик искусства и писатель левых убеждений, который занимался исследованием и осмыслением иррациональных сторон общественной жизни.

356

Дисдери, Андре-Адольф-Эжен (1819–1889) – французский фотограф, вошел в историю благодаря патенту на изобретение способа изготовления фотографий на визитных карточках, сделавшего его всемирно известным.

357

Пессоа, Фернандо Антонио Ногейра (1888–1935) – португальский поэт, прозаик, драматург, переводчик, мыслитель-эссеист, неоспоримый авторитет в кружках лиссабонского авангарда, ставший посмертно из непризнанного одиночки символом португальской словесности Нового времени.

358

Понж, Франсис (1899–1988) – французский поэт и эссеист, автор многих работ о художниках.

359

Прецизионизм – направление, характерное для американской живописи 1930-х гг., разновидность магического реализма.

360

Демут, Чарльз (1883–1935) – американский художник, представитель прецизионизма, его работы стали одним из ярчайших проявлений американского модернизма в живописи XX в.

361

Шилер, Чарльз (1883–1965) – американский художник-реалист, один из крупнейших представителей прецизионизма и американской художественной фотографии XX в.

362

Виткевич, Станислав Игнаций (1885–1939) – польский писатель, художник, философ.

363

Пиотровский, Петр (1952–2015) – польский искусствовед, профессор университета им. А. Мицкевича (Познань), директор Национального музея в Варшаве (2009–2010).

364

Джойс, Джеймс Огастин Алоинесс (1882–1941) – ирландский писатель и поэт, представитель модернизма.

365

Мейер, Ханс (1884–1966) – немецкий философ-педагог.

366

Фуко, Поль-Мишель (1926–1984) – французский философ, теоретик культуры и историк. Создал первую во Франции кафедру психоанализа. Его книги по социальным наукам, медицине, тюрьмам, проблеме безумия и сексуальности сделали его одним из самых влиятельных мыслителей XX в.

367

Фельдман, Александр (р. 1947) – немецкий фотограф, художник, график, писатель.

368

Американский образ жизни (англ.).

369

Хайнс, Рэймонд (1926–2005) – французский художник. В 1960 г. вместе с Арманом, Кляйном, Рестани и другими подписал манифест нового реализма.

370

Спёрри, Даниэль (р. 1938) – швейцарский художник-реалист, скульптор, режиссер, танцор.

371

Тэнгли, Жан (1925–1991) – швейцарский скульптор, представитель кинетического искусства, вдохновленного дадаизмом.

372

Станкевич, Ричард (1922–1983) – американский живописец и скульптор, один из пионеров джанк-арта.

373

Фальстрём, Эйвинд (1928–1976) – шведский художник, рисовал комиксы, делал инсталляции, при помощи магнита создавал так называемую переменную живопись.

374

Филлипс, Питер (р. 1939) – английский художник, его работы варьируются от обычных масел на холсте до мультимедийных композиций, коллажей, скульптур и архитектуры.

375

Бай, Энрико (1924–2003) – итальянский художник, писатель, анархист, один из лидеров итальянского авангарда. Через все его творчество проходит тема апокалипсиса, связанного с ядерной войной.

376

Барукелло, Джанфранко (р. 1924) – итальянский художник, работал в направлении дадаизма и поп-арта.

377

Райс, Мартиал (р. 1936) – французский художник-самоучка, скульптор, живописец, режиссер. Создавал живописные композиции, основанные на образах из рекламы и истории искусства.

378

Кляйн, Ив (1928–1962) – французский художник, новатор, одна из наиболее значительных фигур послевоенного европейского искусства.

379

Сен-Фалль, Ники (1930–2002) – французская театральная художница и скульптор, представительница нового реализма. Жена скульптора Жана Тэнгли. Среди наиболее известных работ супругов – фонтан Стравинского в Париже.

380

Матта, Эчауррен Роберто (1912–2002) – чилийский художник, работал во Франции, США и других странах. Приверженец сюрреализма, прославился абстракциями, которые мерцают «яркими, как колибри», деталями, выступающими из общей темной, таинственной красочной стихии.

381

Готлиб, Адольф (1903–1974) – американский художник и скульптор-абстракционист, работавший в стиле экспрессионизма.

382

Невельсон, Луиз (1899–1988) – американский скульптор, создававший композиции из металла.

383

Закон, принятый в 1944 г., согласно которому лицам, служившим в вооруженных силах во время Второй мировой войны, выделялись стипендии для получения образования и предоставлялись другие льготы. В настоящее время этот закон распространяется для лиц, уволенных из вооруженных сил после безупречной службы.

384

Лот, Андре (1885–1963) – французский скульптор, художник, педагог. В 1950-х гг. занимал должность президента в Международной ассоциации художников, граверов и скульпторов при ЮНЕСКО.

385

Цадкин, Осип (1890–1967) – французский скульптор-авангардист, рисовальщик, гравер, иллюстратор, поэт и мемуарист.

386

Метценже, Жан (1883–1956) – французский художник, прошел творческий путь от неоимпрессионизма через фовизм к кубизму.

387

Ноланд, Кеннет (1924–2010) – один из крупнейших американских художников, представитель авангардного экспрессионизма и живописи цветного поля.

388

Восьмерка (фр.).

389

Матьё, Жорж (1921–2012) – французский художник школы ташизма.

390

Тапи, Мишель (1909–1987) – французский искусствовед, критик и художник.

391

Рейнхард, Эд (1913–1967) – один из крупнейших американских художников-авангардистов.

392

Лебель, Жан-Жак (р. 1936) – французский художник, поэт, издатель, политический деятель, ученый, теоретик искусства и куратор.

393

Жуффруа, Ален (1928–2015) – французский писатель, поэт и художник.

394

Фотрие, Жан (1896–1964) – французский художник, гравер и скульптор, один из крупнейших представителей информализма.

395

Данто, Артур (1924–2013) – американский арт-критик, искусствовед, философ, автор многих книг по искусству.

396

Мид, Тейлор (1924–2013) – американский писатель, актер и исполнитель, снимался в фильмах Уорхола.

397

Минео, Сэл (1939–1976) – американский актер театра и кино, дважды номинировался на «Оскар».

398

Фонда, Питер (р. 1946) – американский актер, кинорежиссер, сценарист, продюсер.

399

Плешетт, Сюзанн (1937–2008) – американская актриса, снималась в кино и участвовала в бродвейских постановках.

400

Уэйн, Джон (1907–1979) – американский актер, которого называли «королем вестерна». Лауреат премий «Оскар» и «Золотой глобус».

401

Хадсон, Рок (1925–1985) – американский актер кино и телевидения, первый крупный деятель кино, который умер от СПИДа.

402

Нейм, Билли (наст. фамилия Линич) (р. 1940) – в 1964–1970 гг. жил и работал на «Фабрике», осуществлял фотодокументацию поп-арта.

403

Херко, Фредерик Чарльз (1936–1964) – американский художник, музыкант, актер, танцор, хореограф, преподаватель.

404

Свят, свят, свят Господь Бог (лат.).

405

Колфилд, Патриция (р. 1941) – американский художник по костюмам, стилист, модный дизайнер, лауреат двух премий «Эмми» и номинант на «Оскар».

406

Джонсон, Филип (1906–2005) – основоположник и ведущий представитель «интернационального стиля» в американской архитектуре XX в. Лауреат первой Притцкеровской премии (1979).

407

Рокфеллер, Нельсон (1908–1979) – американский политик и бизнесмен, вице-президент США в 1974–1977 гг.

408

Остервольд, Тильман – американский критик, искусствовед, автор известной книги Pop Art.

409

Кошут, Джозеф (р. 1945) – один из пионеров концептуального искусства. Известен своими инсталляциями, в частности «Один и три стула» (1965).

410

Бэнкхед, Таллула Брохмен (1922–1968) – американская актриса, знаменитая своим остроумием, красивой внешностью, хриплым голосом и превосходно сыгранными ролями во многих пьесах и кинофильмах, в основном довоенных.

411

Зееман, Харальд (1933–2005) – первый независимый американский куратор. Именно выставка «Когда отношения принимают форму: работы, концепции, процессы, ситуации, информация» принесла ему международную известность.

412

Тебальди, Рената (1922–2004) – итальянская оперная певица (лирическое сопрано). Спектакли и концерты с ее участием практически с самого начала ее артистической деятельности становились большим художественным событием.

413

Каллас, Мария (1923–1977) – греческая и американская оперная певица, одна из величайших певиц XX в.

414

Бубка, Сергей Назарович (р. 1963) – советский и украинский спортсмен-легкоатлет по прыжкам с шестом. Чемпион Олимпийских игр 1988 г.

415

Шеппард, Юджиния (1900–1984) – известная американская журналистка, писала о моде, ее колонки печатались почти в восьмидесяти газетах.

416

Соланас, Валери Джин (1936–1988) – американская радикальная феминистка, писатель, драматург, наиболее известна своим покушением на Уорхола в 1968 г.

417

Нико, наст. имя Криста Пэффтин (1938–1988) – немецкая певица, композитор, автор песен, поэт, фотомодель и актриса. Получила известность, исполнив эпизодическую роль в фильме Федерико Феллини «Сладкая жизнь» (1960). Снималась в экспериментальных авангардных фильмах Уорхола, сотрудничала с американской рок-группой The Velvet Underground, занималась сольным творчеством.

418

Виттгенштейн, Людвиг Йозеф Иоганн (1889–1951) – австрийский философ и логик, представитель аналитической философии, один из крупнейших философов XX в.

419

Боске, Ален, наст. имя Анатолий Александрович Биск (1919–1998) – французский писатель и драматург.

420

Уэйн, Чак (1923–1997) – американский джазовый гитарист, один из первых стал играть в стиле bebop. Разработал методику игры на джазовой гитаре.

421

Грин, Семюэль Адамс (1940–2011) – хранитель в музеях и галереях, продвигал поп-арт, особенно ранние работы Уорхола. С 1970 г. ассистент фотографа Сесила Битона, жил в Европе. Многие годы дружил с Гретой Гарбо, Джоном Ленноном и Йоко Оно. Последние 30 лет жизни занимался спасением буддийских памятников в Шри-Ланке и Бутане.

422

Гернрайх, Руди (1922–1985) – американский модельер австрийского происхождения, работал в Голливуде, создал собственную фирму.

423

Уитни, Дэвид (1939–2005) – галерист, критик, близкий друг Уорхола, верный спутник жизни Филипа Джонсона: они прожили вместе 45 лет.

424

Беренсон, Виктория Мариса Скиапарелли (р. 1947) – американская актриса и фотомодель. Внучка знаменитого французского кутюрье Эльзы Скиапарелли.

425

Куант, Мэри (р. 1934) – британский дизайнер, модельер одежды, считается создательницей мини-юбок.

426

Бейли, Дэвид Ройстон (р. 1938) – британский фэшн– и портретный фотограф. Вместе с Теренсом Донованом и Брайаном Даффи Бейли стал одним из главных фотографов эпохи «свингующего» Лондона 1960-х гг.

427

Все завтрашние вечеринки (англ.).

428

Кейл, Джон Дэвис (р. 1942) – валлийский рок-музыкант, мультиинструменталист, автор песен и музыкальный продюсер. Был участником группы The Velvet Underground до 1968 г.

429

Взрыв пластика неизбежен (англ.).

430

Николсон, Айви (Айрин)(р. 1933) – одна из «суперзвезд» Уорхола.

431

Клигман, Рут (1930–2010) – художница-абстракционист, возлюбленная Джексона Поллока. Выжила в автокатастрофе, в которой погиб Поллок (он был за рулем).

432

Кох, Стивен (р. 1973) – американский журналист, критик, автор первой книги о жизни и творчестве Уорхола.

433

Нейм, Билли (р. 1940) – с 1958 г. работал официантом в Нью-Йорке и осветителем в театре. В начале 1959 г. познакомился с Уорхолом. В 1964–1970 гг. жил на «Фабрике», осуществляя фотодокументацию поп-арта. Весной 1970-го исчез, оставив записку: «Энди, я уехал, все в порядке». Закончив колледж в 1977 г., получил диплом в области управления бизнесом.

434

Боттомли, Сьюзан (р. 1950) – американская актриса и модель, известна как International Velvet. Снималась в нескольких фильмах Уорхола.

435

Вива (р. 1938) – американская актриса, «суперзвезда» Уорхола. Снималась во многих его фильмах.

436

Левайн, Наоми – американская актриса, художник, режиссер. Работала с Уорхолом. В 1964 г. сняла свой фильм Yes.

437

Эмерсон, Эрик (1945–1975) – американский музыкант, танцор, актер. Особенно известен по ролям в фильмах Уорхола. Участник панк-группы The Magic Tramps.

438

Рубин, Барбара (1945–1980) – американская актриса и режиссер.

439

Эшбери, Джон (1927–2017) – американский поэт. Участвовал в поэтических чтениях, организованных Уорхолом. Перевел на английский язык книгу Артюра Рембо «Озарения».

440

Маас, Уиллард (1906–1971) – американский режиссер-экспериментатор и поэт.

441

Относительно молодой (англ.).

442

Картины, нарисованные мочой (англ.).

443

Энгер, Кеннет (р. 1927) – один из главных представителей американского киноавангарда 1950–1960-х гг., создавал свои фильмы практически в одиночку. Исповедует учение Телемы, созданное Алистером Кроули.

444

Райс, Рон (1935–1964) – американский экстремальный режиссер, работал в начале 1960-х гг., но рано умер.

445

Брэкидж, Стэн (1933–2003) – американский режиссер экстремального кино, теоретик киноискусства. Снял около 400 бессюжетных метафорических краткометражных и полнометражных лент, применял технику коллажа и специальные формы обработки пленки, включая процарапывание и ручную раскраску.

446

Ланглуа, Анри (1914–1977) – французский энтузиаст кино, один из основателей «Французской синематики» и ее директор в течение долгого времени.

447

Смит, Джек (1932–1989) – американский режиссер экспериментального кино, художник, перформер, актер, фотограф.

448

Чемберлен, Элвин Муди «Уинн» (1927–2014) – американский художник, режиссер, писатель.

449

Жене, Жан (1910–1986) – французский писатель, поэт, драматург, творчество которого вызывает споры. Главными героями его произведений были воры, убийцы, проститутки, сутенеры, контрабандисты и прочие обитатели социального дна.

450

Мантенья, Андреа (1431–1506) – итальянский художник, представитель падуанской школы живописи. В отличие от большинства других классиков Ренессанса писал в жесткой и резкой манере.

451

Рене, Ален (1922–2014) – французский кинорежиссер, сценарист, продюсер и актер, классик французского киноискусства.

452

Стрижка (англ.).

453

Додд, Джон (1941–1991) – театральный художник по свету, активно работал на художественной сцене на Манхэттене. Участвовал в двух фильмах Уорхола – Haircut № 3 (1963) и Kiss (1964).

454

Еда (англ.).

455

Сати, Эрик (1866–1925) – эксцентричный французский композитор и пианист, один из реформаторов европейской музыки первой четверти XX в.

456

Я, мужчина (англ.).

457

Суперстар, Ингрид – американския актриса, «суперзвезда» Уорхола, снималась в его фильмах. Пропала в декабре 1986 г. Тело так и не было найдено.

458

Райделл, Чарльз (1926–2018) – американский актер, режиссер, продюсер, монтажер.

459

Арто, Антонен (1896–1948) – французский писатель, поэт, драматург, актер театра и кино, режиссер и теоретик театра, новатор театрального языка. Разработал собственную театральную концепцию, называемую «театр жестокости».

460

Проститутка (англ.).

461

Задница Тейлора Мида (англ.).

462

Макропулос, Грегори (1928–1992) – американский режиссер экспериментального кино.

463

Лэндоу, Джордж (1944–2011) – американский художник, писатель, фотограф, режиссер экспериментального кино.

464

Тавел, Рональд (1936–2009) – американский сценарист, режиссер, писатель, поэт и актер. Наиболее известен по своей работе с Уорхолом.

465

Харлоу, Джин (1911–1937) – американская актриса, кинозвезда и секс-символ 1930-х гг.

466

Фейнлайт, Гарри (р. 1931) – британско-американский поэт, представитель бит-поколения.

467

Ламарр, Хеди (1914–2000) – популярная в 1930–1940-х гг. английская, а затем американская актриса кино и изобретательница.

468

Чехословацко-австрийский фильм Густава Махаты «Экстаз» (1933).

469

Карилло, Тош – американский актер гавайского происхождения, снимался в нескольких фильмах Уорхола.

470

Худ, Эд – американский актер, снимался в нескольких фильмах Уорхола.

471

Кроуфорд, Джоан (1905–1977) – американская актриса немого и звукового кино, в 1930-е гг. соперничала по популярности с Марлен Дитрих и Гретой Гарбо.

472

Хьюстон, Джон (1906–1987) – американский режиссер, сценарист, актер. Обладатель премий «Оскар» (1949) и «Золотой лев» (1985).

473

Бове, Янн (р. 1953) – французский режиссер экспериментального кино, соучредитель ассоциации Light Cone (1982), занимающейся распределением и копированием экспериментального кино.

474

Морс, Тайгер – американская актриса, снималась в нескольких фильмах Уорхола. Дизайнер, получила известность своими виниловыми светящимися мини-платьями, имеет свой бутик.

475

Хольцер, Джейн (р. 1940) – американская актриса, модель, «суперзвезда» Уорхола, позже коллекционер произведений искусства и продюсер.

476

Ликок, Ричард (1921–2011) – британский кинооператор и режиссер, один из пионеров «прямого кино».

477

Руш, Жан (1917–2004) – французский кинорежиссер, этнограф, инженер, стоял у истоков направления cinema vérité.

478

Мэйслес, Альберт (1926–2015) – американский оператор-постановщик. Обладатель премии «Эмми».

479

Райхенбах, Петер (р. 1954) – немецкий режиссер, сценарист, продюсер.

480

Дзаваттини, Чезаре (1902–1989) – итальянский прозаик, киносценарист, кинорежиссер, продюсер.

481

Брох, Герман (1886–1901) – австрийский писатель, главная тема – кризис и распад ценностей в обществе.

482

Лемэтр, Морис (1951–2007) – французский сценарист, режиссер, оператор, актер.

483

Корсо, Грегори (1930–2001) – американский поэт и художник, один из ключевых представителей поколения битников.

484

Брюс, Марк (р. 1937) – голландский художник и скульптор, работал в Париже.

485

Собачий мир (итал.).

486

Перски, Лестер (1925–2001) – американский продюсер кинофильмов, театральных постановок и телевизионных шоу.

487

Дак, Пьер, наст. имя Андре Исаак (1893–1975) – французский актер, юморист.

488

Конец (англ.).

489

Валентайн, Эрик, наст. имя Эрик Додд – американский музыкант, барабанщик, продюсер.

490

Лафарг, Поль (1842–1911) – французский экономист, политический деятель, один из крупных марксистских теоретиков. Зять Карла Маркса, муж его дочери Лауры.

491

Клифт, Монтгомери (1920–1966) – американский актер, один из первых голливудских секс-символов, приверженец системы Станиславского. Четырежды номинировался на «Оскар».

492

Штернберг, Джозеф фон (1894–1969) – американский кинорежиссер, продюсер, сценарист и композитор австрийского происхождения.

493

Уильямс, Теннесси (1911–1983) – американский драматург и прозаик, лауреат Пулитцеровской премии. Его пьесы неоднократно ставились на мировых театральных сценах и экранизировались.

494

Юношеская христианская организация.

495

Кубин, Альфред (1877–1959) – австрийский график, писатель, книжный иллюстратор. В романе «Другая сторона» (1909) автор описывает мир галлюцинаций и видений конца света.

496

Вивон, Екатерина де, маркиза де Рамбуйе (1588–1665) – знаменитая хозяйка парижского литературного салона первой половины XVII в.

497

Вуатюр, Венсан де (1597–1648) – французский поэт XVII в., видный представитель литературы барокко.

498

Бенсерад, Исаак де (1612–1691) – французский поэт при дворе Людовика XIV, драматург, ставился современниками в один ряд с Корнелем за благородство и чистоту языка. Любимец салона Рамбуйе.

499

Дейвис, Бетт (1908–1989) – американская актриса. Первый человек в истории мирового кинематографа, номинированный на 10 «Оскаров».

500

Я буду твоим зеркалом (англ.).

501

Бейли, Алиса Анна (1880–1949) – американский теософ, писательница, основательница организации «Люцис Траст» и Школы Арканов, распространявших духовные учения.

502

Имя (англ.).

503

Жироду, Ипполит-Жан (1882–1944) – французский новеллист, эссеист, драматург, дипломат.

504

Филдс, Дэнни (р. 1941) – американский журналист, писатель. Находясь на руководящих постах в индустрии звукозаписи в 1960–1980-х гг., стал одной из самых влиятельных фигур в истории панк-рока. Был менеджером Игги Попа и его группы The Stooges, а также группы Ramones.

505

Зонтаг, Сьюзен (1933–2004) – американская писательница, литературный, художественный, театральный и кинокритик, режиссер театра и кино.

506

Сазерленд, Джоан Элстон (1926–2010) – выдающаяся австралийская оперная певица. Дама-командор ордена Британской империи.

507

Америка, Пол, наст. имя Пол Джонсон (1944–1982) – американский актер, «суперзвезда» Уорхола. Снялся в его фильме My Hustler (1965) и в финале фильма «Чао, Манхэттен!» (1972) с Эди Седжвик.

508

Карсон, Джон Уильям (1925–2005) – американский телеведущий, комик, сценарист и продюсер. Вел очень популярную передачу «Сегодня вечером» (1962–1992). Лауреат шести наград «Эмми», введен в Зал славы Телевизионной академии США (1987).

509

Берлин, Ричард (1894–1986) – президент и главный исполнительный директор Корпорации Херста, медиаконгломерата.

510

Лесной дух, пугающий людей и заставляющий их бродить по чаще.

511

Нерваль, Жерар де (1808–1855) – французский поэт-романтик, прозаик, переводчик.

512

Белл, Джордж Кеннеди Аллен (1883–1958) – англиканский богослов, настоятель Кентерберийского собора, епископ Чичестера, член палаты лордов и один из пионеров экуменистического движения.

513

Фремон, Винсент – французский продюсер, режиссер.

514

МакКаллерс, Карсон (1917–1967) – американская писательница, новеллист, драматург, эссеист и поэтесса. Ее первый роман «Сердце – одинокий охотник» исследует духовную изоляцию неудачников и изгоев в маленьком городке американского Юга.

515

Анна Мария Луиза Орлеанская (1627–1693) – французская принцесса королевской крови, герцогиня де Монпансье. Приходилась племянницей Людовику XIII. Известна как «великая мадемуазель», активная участница Фронды, автор известных мемуаров.

516

Малларме, Стефан (1842–1898) – французский поэт, ставший одним из вождей символистов. Поль Верлен относил его к числу «про́клятых поэтов».

517

Чжуан-цзы – китайский философ предположительно IV в. до н. э. Рассматривал жизнь ограниченной, а знание безграничным.

518

В ожидании мужчины (англ.).

519

Странный, причудливый, необычный (англ.).

520

Копленд, Аарон (1900–1990) – американский композитор, пианист, дирижер и педагог.

521

Ксенакис, Янис (1922–2001) – французский композитор и архитектор греческого происхождения. Один из лидеров Новой музыки и концептуализма в архитектуре, создатель стохастической музыки.

522

Моррисон, Холмс Стерлинг (1942–1995) – американский рок-музыкант, участник группы The Velvet Underground, в которой обычно исполнял партии соло-гитары, иногда бас-гитары и бэк-вокала.

523

Такер, Морин Энн «Мо» (р. 1944) – американская певица и музыкант, известная прежде всего как перкуссионистка группы The Velvet Underground.

524

Ароновиц, Альфред Гилберт (1928–2005) – американский рок-журналист, поддерживал The Velvet Underground, познакомил Боба Дилана с «Битлз».

525

Страус (англ.).

526

Берри, Чарльз Эдвард Андерсон (Чак) (1926–2007) – американский рок-музыкант, певец, гитарист, автор песен. Один из наиболее влиятельных ранних исполнителей рок-н-ролла.

527

Гинзберг, Ирвин Аллен (1926–1997) – американский поэт второй половины XX в., основатель битничества и ключевой представитель бит-поколения. Автор знаменитой поэмы «Вопль» (1956).

528

Песня смерти черных ангелов (англ.).

529

Героин (англ.).

530

Белый свет / Белая жара (англ.).

531

Финкельштейн, Натан Луи (1933–2009) – американский фотограф и фотожурналист. В 1964 г. пришел к Уорхолу и проработал с ним три года. Его фотографии этого периода считаются сейчас одними из самых знаковых.

532

Резко вверх. История группы The Velvet Underground (англ.).

533

Уильямс, Дэнни (1942–2005) – американский певец, родом из Южной Африки. У него был особый балладный стиль исполнения. Особенно известна его песня Moon River (1961).

534

Захер-Мазох, Леопольд фон (1836–1895) – австрийский писатель. В 1886 г. психиатр Р. фон Крафт-Эбинг ввел понятие, связанное с творчеством писателя, – мазохизм. Наиболее известен его роман «Венера в мехах» (1870).

535

Миро-н-Ферра, Жоан (1890–1983) – испанский художник, скульптор и график. Направление его творчества – абстрактное искусство, был близок к сюрреализму.

536

Роковая женщина (фр.).

537

Франкенталер, Хелен (1928–2011) – американская художница-абстракционистка.

538

Мениль, Джон де (1904–1973) – франко-американский бизнесмен, филантроп, меценат. Он был основателем и президентом Международного фонда исследований в Нью-Йорке. Со своей женой Доминик создал Собрание произведений современного искусства Мениль – бесплатного музея, построенного в 1986 г.

539

Бейкер, Том (р. 1934) – английский актер. Наиболее известен по роли четвертого доктора в научно-фантастическом сериале «Доктор Кто» (1974–1981).

540

Браунмиллер, Сьюзан (р. 1935) – американская феминистка, журналистка, автор известной книги «Против нашей воли: Мужчины, женщины и изнасилование» (1975).

541

Полански, Роман (р. 1933) – польско-французский режиссер и продюсер. Обладатель всех высших наград в кинематографе. Неоднократно обвинялся в изнасиловании.

542

Тейт, Шэрон (1943–1969) – американская актриса и модель. В 1967 г. вышла замуж за Р. Полански. Год спустя, находясь на восьмом месяце беременности, была зверски убита в собственном доме членами преступной коммуны Чарльза Мэнсона.

543

Участник политического женского общества (англ.).

544

Общество уничтожения мужчин (англ.).

545

Жиродиас, Морис (1919–1990) – французский издатель, основатель «Олимпик Пресс». На протяжении всей своей карьеры постоянно сталкивался с трудностями со стороны властей за издание эротической литературы.

546

В задницу (англ.).

547

Джонсон, Джед (1948–1996) – американский дизайнер и кинопродюсер, работал с Уорхолом на «Фабрике», в течение двенадцати лет был его любовником. Погиб при взрыве самолета.

548

Шлезингер, Джон Ричард (1926–2003) – британский кинорежиссер, определивший облик британского кино в послевоенный период. С 1973 г. работал в Королевском национальном театре. Обладатель премии «Оскар» и ордена Британской империи.

549

Амайя, Марио (р. 1933) – американский искусствовед, директор музея, редактор журнала, директор Нью-Йоркского культурного центра (1972–1976) и музея искусств «Крайслер» в г. Норфолк (1969–1972), основатель и главный редактор журнала Art and Artists Magazine.

550

Мусор, отбросы, свалка (англ.).

551

Аведон, Ричард (1923–2004) – американский фотограф, мастер документальной и модной фотографии.

552

Нил, Элис (1900–1981) – американская художница, которая славилась своими портретами друзей, родственников, любовников, поэтов, художников и незнакомцев.

553

Это человек (лат.).

554

Изамбар, Жорж Альфонс Флери (1848–1931) – французский школьный учитель, известный как учитель Артюра Рембо, преподавал в Колеж де Шарлевиль, где его прозвали «Занзибар».

555

Браммел, Джордж Брайан (1778–1840) – английский денди, законодатель моды в эпоху Регентства.

556

Делание себя (англ.).

557

Лоррен, Жан, наст. имя Поль Александр Мартен Дюваль (1855–1906) – французский поэт и романист символистской школы.

558

Д’Оревильи, Барбе (1808–1889) – французский писатель и публицист.

559

Карлейль, Томас (1795–1881) – британский писатель, публицист, историк и философ, автор многочисленных книг. Известен также как один из блестящих стилистов Викторианской эпохи.

560

Перекроенный портной (лат.).

561

Хогарт, Уильям (1697–1764) – английский художник, основатель и крупный представитель национальной школы живописи, иллюстратор, автор сатирических гравюр, открыватель новых жанров в живописи и графике.

562

Спенсер, Джордж (1739–1817) – британский аристократ, политик и военный. Пэр Англии.

563

Звево, Итало (1861–1928) – итальянский прозаик и драматург.

564

Лафорг, Жюль (1860–1887) – французский поэт-символист.

565

Французские писатели-натуралисты Жюль де Гонкур (1830–1870) и Эдмон де Гонкур (1822–1896).

566

Готье, Пьер Жюль Теофиль (1811–1872) – французский прозаик и поэт романтической школы, журналист, критик, путешественник.

567

Сент-Бёв, Шарль Огюстен де (1804–1869) – французский литературовед и литературный критик, создатель собственного биографического метода, издатель.

568

Персонажи произведения Ш. Бодлера «Фанфарло».

569

Персонажи романа Ф. Стендаля «Красное и черное».

570

Мендес, Катюль (1841–1909) – французский поэт и драматург, представитель парнасской школы.

571

Гюисман, Жорис Карл (1848–1907) – французский писатель, первый президент Гонкуровской академии (с 1900 г.). Дез-Эссент – персонаж его произведения «Наоборот» (1884) – чудак и эстет.

572

Уилсон, Роберт (р. 1941) – американский театральный режиссер, сценограф и драматург, один из крупнейших представителей театрального авангарда XX–XXI вв.

573

Тинан, Жан де (1874–1898) – французский писатель, представитель belle époque.

574

Бовуар, Роже де (1806–1866) – французский романист, драматург и поэт, близкий друг Александра Дюма-отца, известный парижский денди.

575

Рихтер, Ханс (1843–1916) – австро-венгерский оперный и симфонический дирижер.

576

Беркли, Джордж (1685–1753) – ирландский философ, известный своей системой спиритуалистической философии.

577

Лихтенберг, Георг Кристоф (1742–1799) – немецкий ученый и публицист, известный своими афоризмами, опубликованными посмертно.

578

Борхес, Хорхе Луис (1899–1986) – аргентинский прозаик, поэт и публицист. Известен прежде всего лаконичными фантазиями на фундаментальные философские проблемы.

579

Любовь и мир (англ.).

580

Движение черной силы (англ.).

581

Глаза змеи (англ.).

582

Туле, Поль Жан (1867–1920) – французский писатель и поэт, известный своими «Контрарифмами», поэтической формой, которую он сам создал.

583

Одинокий ковбой (англ.).

584

Полуночный ковбой (англ.).

585

Уолдон, Луи (1934–2013) – американский актер, снялся в нескольких фильмах Уорхола.

586

Макартур, Дуглас (1880–1964) – американский военный, генерал армии, кавалер многих орденов и медалей.

587

Джонсон, Линдон (1908–1969) – 36-й президент США (1963–1969).

588

Куртис, Джеки (1947–1985) – американская актриса, писательница, певица, одна из «суперзвезд» Уорхола.

589

Ховард, Марго (р. 1940) – американская писательница и светский обозреватель.

590

Бунт женщин (англ.).

591

Вудлон, Холли (1946–2015) – американская трансгендерная актриса пуэрто-риканского происхождения, одна из «суперзвезд» Уорхола.

592

Дарлинг, Кэнди (1944–1974) – американская актриса, одна из «суперзвезд» Уорхола, Она была транссексуалкой, умерла от лейкемии в возрасте 29 лет.

593

Новак, Ким (р. 1933) – американская актриса, наиболее известная своей ролью в триллере А. Хичкока «Головокружение» (1958).

594

Итальянская киностудия, крупнейшая в Европе, центр итальянского кино. Была создана Б. Муссолини в 1937 г. для возрождения итальянской киноиндустрии. На студии работали всемирно известные режиссеры: Ф. Феллини, Р. Росселлини, Л. Висконти и др.

595

Понти, Карло (1912–2007) – итальянский кинопродюсер, принял участие в создании 140 картин. Муж Софи Лорен.

596

Браунсберг, Эндрю (1938–2006) – английский актер, продюсер, работал со многими известными режиссерами.

597

Рассам, Жан-Пьер (1941–1985) – французский продюсер ливанского происхождения, работал с Ж.-Л. Годаром, Р. Бессоном, Р. Полански и др.

598

Видал, Юджин Лютер Гор (1925–2012) – американский писатель, эссеист, кино– и театральный драматург, признанный классик американской литературы.

599

Место водителя (англ.).

600

Бертон, Ричард (1925–1984) – валлийский актер, семикратный номинант на премию «Оскар», обладатель «Золотого глобуса», «Грэмми», «Тони» и BAFTA. Элизабет Тейлор была его второй женой, их бурные отношения не сходили с первых полос газет и журналов.

601

Плохой (англ.).

602

Смит, Джеральдин (р. 1949) – американская актриса, одна из «суперзвезд» Уорхола.

603

Беспечный ездок (англ.).

604

Инграссия, Джей Энтони (1944–1995) – американский режиссер, продюсер и драматург.

605

Дорритье, Кэти (р. 1943) – американская актриса, автор песен, участница различных американских глэм-роковых групп начала 1970-х гг.

606

Каунти, Вейн (р. 1947) – американская трансгендерная певица, автор песен, актриса и продюсер. Была известна своими скандальными и непредсказуемыми выходками.

607

Липкие пальцы (англ.).

608

Амелио, Лючио (1931–1994) – итальянский арт-дилер, куратор и актер. В течение десятилетий способствовал тому, чтобы сделать Неаполь международным художественным центром, поощрял диалог между европейским и американским современным искусством.

609

Другие сцены (англ.).

610

Маркос, Имельда (р. 1929) – филиппинский политический и общественный деятель, вдова 10-го президента Филиппин Фердинанда Маркоса.

611

О’Брайен, Гленн (р. 1947) – американский журналист, писатель, редактор. Работал в Interview, вел рубрику в GQ, выпустил одноименную книгу, также вышла его книга «Стать джентльменом». В 1981 г. написал сценарий фильма «Ритм Нью-Йорка», где главную роль сыграл Ж.-М. Баския.

612

Джордан, Донна (р. 1950) – американская актриса и модель, снялась в фильме Уорхола «Любовь по-французски» (1973).

613

Форт, Джейн (р. 1953) – американская модель, одна из «суперзвезд» Уорхола, снялась в его фильмах «Хлам» (1970), «Бунт женщин» (1971), «Любовь по-французски» (1973).

614

Д’Арбанвилл, Патриша «Пэтти» (р. 1951) – американская актриса и фотомодель, снялась в 70 фильмах и сериалах.

615

Вебер, Брюс (р. 1946) – американский модный фотограф и кинорежиссер. Работал с ведущими гламурными журналами. Сотрудничал с Уорхолом. Известен как арт-фотограф и один из новаторов в области съемки современной мужской моды.

616

Сейднер, Дэвид (1957–1999) – американский фотограф, известный своими портретными и модными фотографиями.

617

Макос, Кристофер (р. 1948) – американский фотограф, ученик Ман Рэя, учил Уорхола фотографировать, стал его личным фотографом в 1983–1987 гг., сделав его знаменитые портреты в образе травести. Уорхол называл его самым модным фотографом Америки. Первая фотокнига Макоса White Trash (1977) – хронология андеграундной панк-культуры с портретами Роя Хальстона и Энди Уорхола.

618

Лашапель, Дэвид (р. 1963) – американский фотограф, кинорежиссер и режиссер рекламных роликов, выделяющихся особым ироническим стилем «сюрреалистического гламура».

619

Люмет, Сидни (1924–2011) – один из самых плодовитых и выдающихся голливудских режиссеров послевоенного времени, продюсер, сценарист и актер, обладатель премии «Оскар» (2007) за вклад в киноискусство.

620

Фильм Р. Флайшера – история о взаимоотношениях рабов и их хозяев на американской ферме в середине XIX в.

621

Голдуотер, Барри Моррис (1909–1998) – американский политик, кандидат от Республиканской партии в 1964 г., соперник будущего президента Л. Джонсона.

622

Стайн, Гертруда (1874–1946) – американская писательница, теоретик литературы.

623

Хультен, Понтус (1924–2000) – шведский коллекционер современного искусства, куратор. Считается одним из наиболее выдающихся музейных специалистов XX в. Был первым главой Музея современного искусства в Стокгольме, участвовал в создании Центра Помпиду в Париже, где занимал пост директора в 1974–1981 гг.

624

Ландшафтное искусство (англ.).

625

Оппенгейм, Деннис (1938–2011) – американский художник, скульптор, фотограф.

626

Хайзер, Майкл (р. 1944) – американский ландшафтный дизайнер и скульптор.

627

Ниархос, Филипп (р. 1954) – сын греческого миллиардера Ставроса Ниархоса.

628

Макшин, Кинастон (1935–2018) – американский музейный куратор. Он организовал первый музей минималистского искусства.

629

Партон, Долли (р. 1946) – американская кантри-певица и киноактриса, написала более 600 песен и 25 раз поднималась на верхние позиции кантри-чартов.

630

Дарьен, Жорж (1862–1921) – французский писатель, сторонник анархизма.

631

Дюв, Тьерри де (р. 1944) – бельгийско-канадский теоретик современного искусства, художественный критик, куратор, преподаватель и автор многочисленных книг по теории современного искусства.

632

Бари, Антуан-Луи (1795–1875) – французский скульптор и художник-анималист, представитель романтизма.

633

Жером, Жан-Леон (1824–1904) – французский художник, живописец и скульптор, представитель академизма.

634

Рульманн, Жан-Эмиль (1879–1933) – французский дизайнер интерьера и мебели. Ведущий представитель стиля art déco.

635

Легрэн, Пьер (1925–1972) – французский дизайнер мебели, свободно экспериментировал с модернистскими мотивами и дорогостоящими материалами.

636

Дюнан, Жан (1877–1942) – швейцарский скульптор, дизайнер интерьеров, яркий представитель art déco.

637

Барри, Джозеф (р. 1940) – американский архитектор, застройщик.

638

Трюдо, Маргарет (р. 1948) – канадская писательница, актриса, фотограф, ведущая телевизионных ток-шоу.

639

Росс, Дайана (р. 1944) – американская певица, автор песен, актриса, музыкальный продюсер.

640

Эррера, Каролина (р. 1939) – венесуэльско-американский дизайнер, модельер и предприниматель. В 1980 г. основала свою компанию Carolina Herrera New York. Одевала Жаклин Кеннеди последние 12 лет ее жизни.

641

Натюрморт (англ.).

642

Гийота, Пьер (р. 1940) – французский писатель. Для его творчества характерны повышенный интерес к вопросам насилия, экстремальным проявлениям сексуальности и исследование пределов человеческой свободы.

643

Катрон, Ронни (1948–2013) – американский художник, представитель школы пост-поп. Знаменит своими крупномасштабными картинами известных персонажей мультфильмов.

644

Берни, Франсуа Иоахим Пьер де (1715–1794) – французский кардинал и министр Людовика XV.

645

Кирико, Джорджо де (1888–1978) – итальянский художник, близкий к сюрреализму. Наиболее известен его «метафизический» период.

646

Картины, нарисованные мочой (англ.).

647

Психологический тест, который применяют для выявления нарушений психики, особых черт личности и прогнозирования моделей поведения. Разработал его швейцарский психиатр и психолог Герман Роршах в 1921 г.

648

Фельдман, Рон – владелец художественной галереи в Нью-Йорке.

649

Гуггенхайм, Гарри Франк (1890–1971) – американский бизнесмен, дипломат, издатель, меценат, авиатор, заводчик лошадей.

650

Бубер, Мартин (1878–1965) – еврейский экзистенциальный философ, теоретик сионизма, также близкий к иудейскому религиозному анархизму.

651

От англ. dripping – капающий.

652

Высокое и низменное (англ.).

653

Макбрайд, Роберт Брюс «Боб» (1946–1998) – канадский рок-певец, наиболее известен как вокалист канадской группы популярной музыки Lighthouse.

654

Кристмас, Даг – владелец «Эйс Гелери» в Лос-Анджелесе.

655

Течение в европейском абстракционизме 1940–1960-х гг. Представляет собой живопись пятнами, которые не воссоздают образов реальности.

656

Луис, Морис (1912–1962) – американский художник-абстракционист, близкий к стилю цветового поля.

657

Киссинджер, Генри (р. 1923) – американский государственный деятель, дипломат и эксперт по международным отношениям. Советник по национальной безопасности США (1969–1975) и Государственный секретарь США (1973–1977). Лауреат Нобелевской премии мира (1973).

658

Форбс, Малкольм Стивенсон «Стив», младший (р. 1947) – американский издатель, бизнесмен и политик, главный редактор делового еженедельника Forbes, президент и генеральный директор издательства Forbes Inc.

659

Пикассо, Палома (р. 1949) – французский модельер и бизнесвумен, ювелирный дизайнер компании Tiffany & Co., младшая дочь испанского художника Пабло Пикассо и французской писательницы Франсуазы Жило.

660

Рикар, Рене (р. 1946) – поэт, художественный критик. С 1965 г. был в ближайшем кругу Уорхола.

661

Рубелл, Стив (1943–1989) – американский предприниматель, совладелец легендарного нью-йоркского диско-клуба Studio 54.

662

Моро, Жанна (1928–2017) – французская актриса, певица и кинорежиссер, получила наибольшее признание в фильмах режиссеров «новой волны». Обладательница самых престижных призов и премий.

663

Использование в произведениях искусства реальных предметов или даже других, уже существующих, произведений искусства.

664

Бейкер, Кэрролл (р. 1931) – американская актриса и секс-символ, ставшая популярной благодаря своим драматическим ролям в 1960-х гг.

665

Рубинштейн, Элен (1872–1965) – знаменитая предпринимательница, основательница косметической линии и сети магазинной в США, Франции и Великобритании.

666

Лафайет, Мари Мадлен (1634–1693) – французская писательница, известная своим романом «Принцесса Клевская» (1678).

667

Менаж, Жиль (1613–1692) – французский филолог.

668

Уайз, Питер (р. 1950) – американский художник, фотограф, мастер художественной фотографии, коллажей.

669

Робертс, Джонатан (р. 1956) – сценарист, телепродюсер, писатель. Работал на студии Диснея, известен как сценарист мультфильмов «Король Лев» (1994), «Джеймс и гигантский персик» (1996), «Горбун из Нотр-Дама».

670

«Справочник преппи», или «приготовишка» – так в США называют выпускников частных школ, готовящихся к поступлению в престижные колледжи. Стиль одежды преппи, их поведение и вообще вся их жизнь, от рождения до старости, – все это было отражено в юмористическом, насмешливо-ироническом «Справочнике преппи», изданном в 1980 г. Стиль преппи зародился в Америке в конце 1940-х гг.

671

Жид, Андре (1869–1951) – французский писатель, прозаик, драматург и эссеист, оказал значительное влияние не только на французскую литературу XX в., но и на умозаключения нескольких поколений французов. Лауреат Нобелевской премии (1947).

672

Аллен, Барбара (1906–1974) – американская актриса.

673

Многолетнее травянистое растение. Корни иногда напоминают фигуру человека, как у женьшеня, поэтому в древности этому растению приписывали магические силы.

674

Филд, Патриция (р. 1941) – художник по костюмам, стилист, модный дизайнер, лауреат двух премий «Эмми», была номинирована на «Оскар». Свой бутик на Гринвич-Виллидж открыла еще в 1966 г.

675

Итальянский дизайнерский бренд неординарной одежды и роскошной парфюмерии.

676

Жарри, Альфред (1873–1907) – французский поэт, прозаик, драматург, предшественник абсурдизма.

677

Бишофбергер, Бруно (р. 1940) – галерист и торговец произведениями искусства из Цюриха. Впервые показал в Европе работы американских художников поп-арта, неоэкспрессионистов. Был много лет связан с Уорхолом.

678

Дженни, Нил (р. 1945) – американский художник-самоучка, его стиль в 1978 г. назвали bad painting («плохая живопись»). Это направление возникло под влиянием уличного искусства – граффити, трафаретов, афиш – и было реакцией на засилье интеллектуального искусства – минимализма и концептуализма.

679

Бретон, Андре (1896–1966) – французский писатель, поэт, основоположник сюрреализма.

680

Киа, Сандро (р. 1946) – итальянский художник и скульптор, лидер движения «Трансавангардия», куда входили Франческо Клементе, Миммо Паладино, Никола де Мария и Энцо Куи.

681

Шафрази, Тони (р. 1943) – нью-йоркский галерист, владелец собственной галереи, художник.

682

Оксенберг, Кэтрин (р. 1961) – американская актриса сербско-еврейского происхождения, наиболее известна своей ролью в сериале «Династия». Дочь принцессы Елизаветы Югославской, потомка сербской династии Карагеоргиевичей.

683

Фюрстенберг, Диана фон (р. 1946) – французский и американский дизайнер модной одежды, создала свою компанию DVF.

684

Дженнифер работала в клубе «Эриа», где Баския с ней и познакомился. Из всех его женщин именно с нею у него были, пожалуй, самые длительные и устойчивые отношения. В 1986 г. они (вместе с ее братом) ездили в Абиджан, столицу Кот-д’Ивуара, где у Баския была выставка, первая и последняя выставка в Африке.

685

Китон, Дайан (р. 1946) – американская актриса, продюсер и режиссер, лауреат премии «Оскар».

686

Джонс, Грейс (р. 1948) – американская певица, киноактриса, модель. По сей день известна своей уникальной внешностью и музыкой, которые являются источником вдохновения для многих артистов.

687

Камали, Норма (р. 1945) – модный дизайнер из Нью-Йорка, стала известной благодаря модели пальто «спальный мешок» и одежде из парашютного шелка. Ее работы есть в коллекции музея «Метрополитен».

688

Уинфри, Опра (р. 1954) – американская телеведущая, актриса, продюсер, общественный деятель, ведущая ток-шоу «Шоу Опры Уинфри» (1986–2011). В 2013 г. ее состояние оценивалось в 2,8 млрд долларов.

689

Уайет, Джейми (р. 1946) – американский художник-реалист, третье поколение известной семьи художников. Филлис, его жена с 1968 г., его модель, смогла, несмотря на последствия автокатастрофы в 1962 г., успешно работать в правительственных комиссиях, защищала права инвалидов.

690

Иствуд, Клинтон (Клинт) (р. 1930) – американский киноактер, кинопродюсер, композитор. Обладатель пяти наград Американской академии и четырех премий «Оскар».

691

Уолтерс, Барбара (р. 1929) – американская телеведущая, журналистка, вела популярные программы Today, 20/20, The View.

692

Сент-Джеймс, Сьюзен (р. 1946) – американская актриса, лауреат премии «Эмми», много снималась в сериалах 1960–1980-х гг.

693

Боан, Марк (р. 1926) – французский модельер, в 1959–1989 гг. главный дизайнер Дома Christian Dior.

694

Лундгрен, Дольф (р. 1957) – шведский актер, режиссер, сценарист, продюсер, мастер боевых искусств, знаменитый благодаря своим ролям в боевиках 1980–1990-х гг.

695

Название четырех ресторанов Вольфганга Пака с калифорнийской кухней.

696

Жуандо, Марсель (1888–1979) – французский прозаик-модернист, эссеист, драматург.

Content

Мишель Нюридсани
Уорхол

Предисловие

Глава первая. Нью-Йорк – США

Сохо, а затем Челси

Нью-Йорк открывается

Легендарный отель

Плавильный котел

Исчезновение

Доллары исчислялись миллионами

В игре и вне игры

Наследие

Образец для подражания

Современный Орфей

Глава вторая. Какая биография?

Изобилие

Магия церкви

Правда и ложь

Странная биография

Система

Глава третья. Юность

Там, в Европе

Погоня за удачей

Строгий Андрей

Маменькин сыночек

Решает продюсер

Отталкивающий и отстраненный

Глава четвертая. Реклама, первые шаги

Начало «Фабрики»

Маленькие подарки поддерживают дружбу

Влияние Мохой-Надя

Поллок – герой

Открытие телефона

Глава пятая. Отец дадаизма и папа попизма

Американское искусство

Ready-made и поп-арт

Коммерческое искусство как сюжет

«Де» появляется на сцене

Делать противоположное экспрессионизму

«Я тоже делаю такие вещи, как это»

Первая настоящая выставка

Уорхол – певец

Промышленное производство

«Дирижер оркестра»

Ловушка для Пьера Рестани

Американцы в Париже

Оригинальные диптихи

«Когда отношения обретают формы»

Глава шестая. «Фабрика», суперзвезды, Velvet & Co

Маланга, поэт и ассистент

Уорхол в моде

Появление Эди

Микрокосм хаоса Америки

Тип из шкафа

Лекарство от меланхолии

На сцену выходит Нико

Измена Гельдцалера

Кровь на «Фабрике»

Глава седьмая. Энди-денди

Глава восьмая. «Воскресший»

Конец одного мира

Возможно, дьявол

Неудача в Голливуде

Гламур?

Обновление

Знаменитые

Надвигается тень

Юмор и смешной случай

Попытки

Дискотека свободной торговли

Цены растут

Рисование в четыре руки

И потом…

Хронология

Примечания