Томас Майер

Мастера секса

Настоящая история Уильяма Мастерса и Вирджинии Джонсон, пары, научившей Америку любить

Фотографии в данной книге воспроизведены с разрешения Perseus Books, LLC и: “William Masters and Virginia Johnson”: courtesy of the Photographic Services Collection, University Archives, Department of Special Collections, Washington University Libraries. “The Human Touch,” “A Sex Therapy Better Than Freud,” “Master Doctor,” “Bill and Gini”: courtesy of the Photographic Services Collection, University Archives, Department of Special Collections, Washington University Libraries. “Unmarried Researchers,” “Remembrances”: Leonard McCombe, Time & Life Pictures, Getty Images. “Feminist”: Becker Medical Library, Washington University School of Medicine. “Couple of the Year”: courtesy of the editors of TIME Magazine copyright.

© 2008 “Lost Loves”: from the personal files of Robert C. Kolodny, M.D.

Публикуется с разрешения Perseus Books, LLC

и Alexander Korzhenevski Agency.

Впервые опубликовано в 2009 году

Basic Books, A Member of the Perseus Books Group.

Дизайн обложки Анастасии Ивановой

© Thomas Maier, 2009

© Дарья Ивановская, перевод на русский язык, 2020

© LiveBook Publishing, оформление, 2020

* * *

ЛУЧШАЯ НАУЧНО-ПОПУЛЯРНАЯ КНИГА 2009 ГОДА ПО ВЕРСИИ CHICAGO TRIBUNE

«История, рассказанная обстоятельно и с вниманием… Майер пишет легко и с юмором».

– The New York Times

«Написанная Майером биография проливает свет на жизнь пары, начавшей сексуальную революцию в науке».

– Discover

«Захватывающие… “Мастера секса” – книга, которую этой весной обязаны прочитать все, кто желает вернуться к бурному периоду начала сексуальной революции».

– The American Prospect

«Титулованный биограф Майер… впервые предлагает глубокий взгляд на историю сложной пары, сотворившей революцию в изучении сексуальных реакций человека. И серьезные ученые, и сексологи-любители будут в восторге».

– Library Journal

«Великолепно написанная и крайне увлекательная история выдающейся пары».

– Booklist

«Написать читабельную, но при этом серьезную биографию Мастерса и Джонсон – задача непростая. Естественным образом тянет отказаться от разбора личных страстей и оставить лишь историю их крестового похода. Книга Майера постоянно сопротивляется этому. Она о героях и их слабостях, о двух людях, чьи жизни легли в основу доброй половины того, что мы наверняка знаем о вещах, кажущихся нам общеизвестными».

– The Buffalo News («Выбор редакции»)

«„Мастера секса“ – поразительная книга о паре непохожих людей, запустивших сексуальную революцию. Это не просто биография – это сокровенная история секса в XX веке».

– Дебби Эпплгейт, обладательница Пулитцеровской премии 2007 года за книгу The Most Famous Man in America: The Biography of Henry Ward Beecher («Самый известный человек в Америке: Биография Генри Уорда Бичера»)

«Томас Майер написал очень интимную и интересную биографию, как и заслуживают Мастерс и Джонсон. Критики часто обвиняли их в “дегуманизации” секса своими исследованиями – в лишении его тайны. Но как сказала Playboy Джини Джонсон в 1968 году, тайна – это просто другое название предрассудков и мифов. Чем больше мы знаем о физиологии возбуждения, тем сильнее мы можем наслаждаться уникальным человеческим опытом занятия сексом ради удовольствия. Мастерс и Джонсон проявили в своих исследованиях невероятную смелость».

– Хью Хефнер, главный редактор журнала Playboy

«Тема этой книги – секс и любовь – должна заинтересовать практически каждого. К тому же Томас Майер – хороший писатель, опытный биограф и проницательный репортер. Если в этом году вы намерены прочесть всего одну биографию – выбирайте этот первый в истории взгляд на тайную жизнь Мастерса и Джонсон».

– Нельсон Демилль, знаменитый автор книг The Gold Coast («Золотой берег») и The Gate House («Дом у ворот»)[1]

«Прекрасно написанная и информативная история Мастерса и Джонсон, в клиническом смысле знавших, вероятно, о сексе и супружеской любви больше, чем кто-либо в Америке».

– Гэй Тализ, автор книг Thy Neighbor’s Wife («Жена твоего соседа») и A Writer’s Life («Жизнь писателя»)

«Трудно представить такого исследователя секса или серьезного ученого-сексолога, который не вынес бы для себя пользы из этой книги. Информация, представленная в “Мастерах секса” никогда прежде не раскрывалась – и помимо того, что книга вносит важный вклад в историю науки, она еще и с упоением читается!»

– Профессор Пеппер Шварц, бывший президент Общества научного изучения сексуальности, автор книги Prime: Adventures and Advice About Sex, Love and the Sensual Years («Прайм: приключения и советы о сексе, любви и чувственных годах»)

Моим крестным, Джун и Уильяму Андервудам

Величайшее из всех наших чувств – это чувство истины.

– Д. Г. Лоуренс

Уильям Мастерс и Вирджиния Джонсон

Прелюдия

Так что же зовут любовью?

– КОУЛ ПОРТЕР

Секс во всех его великолепных проявлениях был неотъемлемой частью тех типично американских историй, которые я рассказываю в четырех моих биографических книгах – а именно: о Си Ньюхаусе, Бенджамине Споке, обоих Кеннеди, а теперь о Мастерсе и Джонсон. Как однажды с обезоруживающей откровенностью сказал мне доктор Спок, востребованный эксперт, вырастивший поколение американского беби-бума, «всегда все дело в сексе». Действительно, в самом глубоком и возвышенном смысле, секс – это всегда о развитии видов, о начале самоидентификации, о наиболее интимном способе взаимодействия взрослых особей.

История Уильяма Мастерса и Вирджинии Джонсон, пожалуй, как никакая другая, напрямую связана с вечными тайнами секса и любви. Их публичная жизнь беспрецедентным образом открывает окно в американскую сексуальную революцию, и она до сих пор меняет историю и культуру, но их личные отношения олицетворяли большую часть основных желаний, трений и противоречий, возникающих между мужчиной и женщиной. Впервые я брал интервью у доктора Мастерса после его выхода на пенсию в декабре 1994 года. Он уже страдал от первых симптомов болезни Паркинсона, из-за которой и умер в 2001 году. После нескольких неудачных попыток к 2005 году мне удалось наладить полноценное сотрудничество с Вирджинией Джонсон; я проводил с ней многочасовые интервью и побывал с длительным визитом у нее в Сент-Луисе. Несмотря на всемирную известность, «мы были самыми скрытными людьми на Земле», признавалась Джонсон. «Нас просто никто толком не знал. Домыслов очень много, но люди, на самом деле, ничего не знают», – уточняла она.

Долгие годы работа Мастерса и Джонсон велась в режиме строгой конфиденциальности, поскольку они сами хотели избежать пристального внимания общественности. Только сейчас, когда многие готовы давать интервью, когда появился доступ к письмам, внутренней документации, к неизданным мемуарам самого Мастерса, мы можем в полной мере изучить их выдающиеся жизни и действительность. Несмотря на все клинические данные, полученные ими в ходе величайшего американского сексуального эксперимента – с участием сотен мужчин и женщин, получивших десятки тысяч оргазмов, – их история во многом состоит из эфемерных и не поддающихся определению аспектов человеческой близости. И по сей день многие задаются вопросом: «Так что же зовут любовью?»

– Т. М.

Лонг-Айленд, Нью-Йорк

Апрель 2009 года

Фаза первая

Джини в детстве

Глава 1

Золотая девочка

Все часто начинается с заднего сиденья припаркованной машины. Давай быстрее, не тяни. На заднем сиденье автомобиля не особо много возможностей для самовыражения.

– УИЛЬЯМ Х. МАСТЕРС

Два луча пронизывали темноту. Резкий свет от фар «плимута» прокладывал путь сквозь неподатливую тьму проселочных дорог Миссури. Авто с Мэри Вирджинией Эшельман и ее школьным бойфрендом Гордоном Гарретом медленно тарахтело по Шоссе 160, широкой асфальтовой дороге без единого уличного фонаря, и только звезды и луна освещали ночное небо.

Для свидания с Мэри Вирджинией Гордон одолжил новехонький автомобиль семейства Гордонов – зеленый седан 1941 года выпуска, с сияющей хромированной решеткой радиатора, выпуклым рисунком на капоте, мощными крыльями и вместительными задними сиденьями. Они проезжали мимо домов с приусадебными участками и огородов, врезанных в покрытые высокой травой прерии. Тем вечером они с друзьями ходили во «Дворец», единственный в городе театр, где мелодии и хореография голливудских мюзиклов спасали их от уныния Голден-Сити. Кинохроника показывала им другой, большой мир, лежащий за пределами крохотного городка с населением в восемьсот человек. Расположенный рядом с плато Озарк Голден-Сити казался более похожим на провинциальную Оклахому, чем на большой Сент-Луис, – и по количеству грунтовых дорог, и по степени религиозного фанатизма.

По пути домой Гордон увел «плимут» с дороги и погасил фары. Шорох шин, жестко трущихся о гравий, вдруг прекратился, и за ним последовала почти осязаемая тишина. Мэри Вирджиния и ее бойфренд припарковались в безлюдном месте, где никто не мог их заметить.

Все еще сидя на переднем сиденье, Гордон расстегнул блузку Вирджинии, задрал юбку и прижался к своей спутнице. Она не шевелилась, не сопротивлялась, просто в изумлении смотрела на него. Мэри Вирджиния никогда прежде не видела пениса, разве что, как она вспоминала уже позже, когда мама меняла подгузник ее младшему брату. Тем вечером, вскоре после своего пятнадцатилетия, Мэри Вирджиния Эшельман, позже известная как Вирджиния Джонсон, познала тайны человеческой близости. «Я ничего и ни о чем не знала», – признавалась женщина, чье выдающееся сотрудничество с доктором Уильямом Мастерсом однажды станет для Америки синонимом к словам «любовь» и «секс».

В ее пуританском доме на Среднем Западе Мэри Вирджинию приучили, что секс – это нечто греховное, что-то далекое от захватывающих романтических книжных историй, знакомых ей по довоенным фильмам. Как и многие женщины ее поколения, она считала, что секс был в лучшем случае неблагодарным делом, имеющим слабое отношение к браку и семье. Спустя годы она будет называть Гордона Гаррета просто «мальчиком с огненно-рыжими волосами». Она скрывала его личность так же, как любую неприятную правду о своей жизни, как ускользающее воспоминание о любви. Спустя десятилетия она признавалась: «Я никогда не была замужем за мужчиной, которого по-настоящему любила». Но она так и не забыла ни Гордона Гаррета, ни тот вечер, когда двое подростков потеряли невинность на окраине Голден-Сити.

У дороги, в тени, юная парочка тискалась на тесном переднем сиденье, а потом перебралась назад. От тяжелого дыхания запотели окна. Автомобиль, все еще редкость для такого места, как Голден-Сити, казался относительно подходящим местом для уединения. Гордон потянул ручной тормоз, чтобы машина не укатилась, пока их внимание было занято совсем другим.

В старших классах Мэри Вирджиния проводила довольно много времени с Гордоном. Он был шести футов ростом[2], с телосложением юного фермера, и достаточно крепким, чтобы играть в школьной футбольной команде, но при этом весьма восприимчивым к изящным музыкальным пристрастиям Мэри Вирджинии. Весь последний год обучения они были парой, их постоянно видели вместе. Гордон был ее кавалером.

Мэри Вирджиния «перепрыгнула» через два класса, и оказалось, что она значительно младше своих одноклассников в Голден-Сити, в том числе и Гаррета, которому уже исполнилось семнадцать. Она была славной – длинные светло-каштановые вьющиеся волосы, внимательные серо-голубые глаза и привычка серьезно поджимать губы. На ее лице часто блуждала загадочная полуусмешка Моны Лизы, которая в любой момент могла превратиться в широкую откровенную улыбку. Как и у остальных Эшельманов, у нее были характерные высокие скулы, прекрасная осанка и идеально прямые плечи. При всей изящности фигуры она обладала довольно выразительной грудью, что позволяло ей выглядеть весьма зрелой, хотя некоторые мальчики из школы отпускали весьма нелестные замечания. «Долговязая, тощая и плоская, – вспоминал Фил Лоллар, парень чуть младше ее, живший на соседней ферме, – обычная девчонка». Но большинство подростков в Голден-Сити восхищались чувством стиля Мэри Вирджинии, которого так не хватало этому месту. Городок был маленьким, а она разговаривала, одевалась и держалась как настоящая леди, так что даже ее друзья из класса выпуска 1941 года не догадывались о ее реальном возрасте. Ярче всего был ее запоминающийся голос – влекущий, тонко настроенный инструмент, развитый благодаря занятиям пением. Старшая сестра Гордона, Изабель, говорила, что одежда Мэри Джейн никогда не выглядела изношенной или неопрятной, как у многих фермерских детей во времена пыльных бурь в 1930-е годы. Девушка ее брата «всегда была чистая, аккуратная и женственная», вспоминала Изабель. «Такая хорошенькая», – добавляла она.

Поездка в новеньком «плимуте» папаши Гаррета казалась верной и правильной идеей – Гордон изо всех сил постарался устроить королевский экипаж для своей принцессы прерий. В отличие от остальной молодежи времен Великой депрессии, Мэри Вирджиния всегда вела себя как человек, уверенный в завтрашнем дне, – может быть, потому, что ее мать, Эдна Эшельман, не допускала других вариантов. «Думаю, она очень нравилась Гордону, – вспоминала другая его сестра, Каролин. – Ее мать жила по принципу “бери от жизни лучшее”, и Мэри Вирджиния была такой же». Сестры Гаррет считали Мэри Вирджинию славной девушкой, такой, которую парень вроде Гордона мог бы с гордостью сопроводить на выпускной бал, а однажды даже подумать и о женитьбе. В общем, они полагали, что она-то уж точно не будет резвиться на заднем сиденье семейного авто Гарретов.

Уже в столь нежном возрасте Мэри Вирджиния поняла, какие двойные стандарты уготованы молодой девушке вроде нее в современной Америке. Она знала, что нужно говорить, какие правила соблюдать, и видела, с каким фанатизмом моралисты и фундаменталисты рассуждают о роли женщины. Она приняла твердое решение никогда не терять независимую часть себя. Она будет жить по своим правилам, какими бы ни были наставления матери или кого-либо еще. Она честно изображала «хорошую девочку» – и в школе, и дома, – но в глубине души знала, что это не так. «Я всегда притворялась маленькой маминой леди, но на самом деле всегда поступала так, как считала нужным, – объясняла она. – Я просто никогда не действовала открыто».

В тот вечер, когда Мэри Вирджиния потеряла девственность, ее опыт не сопровождался принуждением, усилиями или позором. Незамысловатый акт длился всего несколько минут. Секс показался ей занятием весьма приятным, хоть и совершенно непривычным. Никаких мыслей об оргазме, сексуальном поведении или взаимном удовольствии – о том, что стало объектом ее тщательного, длиною в жизнь, научного исследования с Мастерсом, – в ее голове в тот момент и близко не было. Она просто позволила своему бойфренду делать то, что он делал. Уже позже она поняла, что в тот раз, вероятно, с Гордоном это тоже произошло впервые. «Все просто случилось, как-то очень естественно, – задумчиво и удивленно говорила она, вспоминая их вечер на заднем сиденье. – Моя мама была бы до смерти шокирована».

Жизнь Мэри Вирджинии во многом состояла из случайностей – взять хотя бы историю появления ее семьи в Голден-Сити. Ее отец Гершель Эшельман, которого все звали Гарри, и его супруга Эдна жили в Спрингфилде, когда 11 февраля 1925 года родилась их дочь. Родители Гарри считались мормонами из расположенного неподалеку округа Кристиан, при этом ни он, ни его жена не были особо религиозны. Эшельманы были родом из Гессена, их предки прибыли оттуда в период Войны за независимость. Во время Первой мировой войны сержант Гарри Эшельман из батареи «А» Пятого полевого артиллерийского полка на всю оставшуюся жизнь насмотрелся на кровь, смерть и вечное небытие на полях боев Франции, где его младший брат, Том, был ранен, но все же выжил. После войны, как Гарри Трумэн, оставивший Индепенденс, двадцатидевятилетний Гарри вернулся на юго-запад Миссури искать простой жизни для себя и своей невесты Эдны Эванс. Их познакомила младшая сестра Гарри, ученица из класса 20-летней Эдны, преподававшей в местной школе. Вскоре новоиспеченная миссис Эшельман дала понять Гарри, что не согласна на его скромный план. «Мама хотела устроиться получше и была полна решимости стать его женой», – вспоминала взрослая Вирджиния.

Хотя у Гарри Эшельмана были все задатки фермера-любителя, его не распаляли амбиции. Подтянутому и стройному Гарри, казалось, было достаточно иметь свою собственную землю и щедро осыпать вниманием своего единственного ребенка. На фотографиях Гарри, длиннолицый, скуластый, напоминает Рэя Болджера, сыгравшего приветливое Пугало в «Волшебнике страны Оз». Мэри Вирджиния наслаждалась ролью отцовской любимицы. «Всегда считалось, что я больше похожа на отца и родных по его линии, – с гордостью говорила она впоследствии. – Я была папиной девочкой». Гарри мог разобраться в чем угодно – от строительства дома до дочкиного домашнего задания по алгебре. Как бывший кавалерист он много знал о лошадях – достаточно, чтобы они выполняли различные трюки, развлекая работников фермы, или чтобы позволять дочери кататься по двору на жеребцах-першеронах. «Мама кричала ему: “Следи за ребенком!” – а он улыбался, махал рукой и сажал меня на коня», – вспоминала Вирджиния. Дома Гарри мог учить дочь утюжить плиссированные юбки или делать «деревянные» туфли из картона к костюму для школьного концерта. «Не было такого, чего бы он не умел», – говорила она.

К тому времени когда Мэри Вирджинии исполнилось пять, ее родители, уже ощущая хватку Великой депрессии, решились покинуть юго-запад Миссури. Они отправились на поезде в Калифорнию, чтобы начать все сначала. В Пало-Альто Гарри устроился смотрителем в пышную оранжерею в саду государственной больницы, обслуживавшей в основном раненых солдат. «Хорошая была работа, – вспоминала Вирджиния. – Мы жили на земле, на прекрасной земле с красивыми домами». Ее отправили в прогрессивную школу с детским садом, и она преуспевала в учебе. Хорошо подвешенный язык и сообразительность помогли ей закончить восьмой класс уже в двенадцать лет.

Для тех, кто бежал с засушливых равнин Миссури, эта больничная территория, наверное, казалась Эдемом, райским садом, готовым укрыть от яростного натиска депрессии. Вместо подпирающих небеса серых пыльных облаков они видели восхищавшее их неприкрытое величие Тихого океана, рассматривали туманное великолепие его береговой линии. Как-то раз Вирджиния рассказывала, как ее отец отправился прогуляться по пляжу в костюме и соломенной шляпе. Его фото, сделанное в тот день, помогло ей освежить детские воспоминания. «На мне был купальничек, я играла у кромки прибоя, – вспоминала она. – А потом зашла чуть дальше от берега, и меня накрыло волной. Я-то была довольно миниатюрной». Волны опрокинули Мэри Вирджинию и потащили в глубину. Гарри Эшельман, полностью одетый, не стал тратить время попусту и поступил в глазах дочери как герой. «Он просто подбежал и спас меня», – вспоминала Вирджиния.

Как и следовало ожидать, Калифорния Эдне надоела. Это была в первую очередь ее идея – переехать в Золотой штат вместе с другими жителями Среднего Запада, переживающими трудные времена. Но вскоре она начала скучать по дому, а работа мужа садовником в госпитале для ветеранов уже перестала казаться ей замечательной. К большой досаде супруга и дочери Эдна приняла решение, и Гарри знал, что спорить бесполезно. Он не особо сопротивлялся желаниям жены. «Мама настаивала, что нужно вернуться домой, к друзьям и родным», – объясняла Вирджиния, хотя на самом деле большинство родственников ее матери тоже перебрались в Калифорнию. – Она просто очень сильно хотела обратно». Гарри связался со своим отцом, все еще жившим в округе Кристиан, попросил помочь найти им новую ферму поближе к Спрингфилду – и тот нашел, примерно в 50 милях к западу. Эшельманы и их маленькая дочь собрали вещи, сели в машину и поехали назад, в Миссури, где все было еще хуже, чем до их отъезда. «Мы вернулись, и оказалось, что у дедушки есть земля только в Голден-Сити», – рассказывала Вирджиния. Положение усугублялось полной безвестностью места. «Крохотный городишко, – вспоминала она, – буквально ни души». Голден-Сити называли степной столицей страны. Для молодых людей с амбициями «Голден-Сити был местом, из которого надо бежать», вспоминал Лоуэлл Пью, один из ровесников Мэри Вирджинии, дослужившийся до директора похоронного бюро города. Он считал, что у девушек вроде Мэри Вирджинии было всего два пути: «выйти замуж, или уехать из города – собственно об этом мечтала каждая девушка, которая еще не была замужем и не ждала ребенка».

Бегство Эшельманов из Калифорнии в Миссури подчеркнуло еще один важнейший факт: хотя Мэри Вирджиния и преклонялась перед отцом, жизнью семьи управляла мать. Противостояние их желаний было основной драмой в жизни юной Вирджинии. Именно представления Эдны задавали золотой стандарт женственности. Ее дочь послушно принимала правила – во всяком случае, на виду у матери – и бунтовала против них, выходя из-под надзора. В доме Эшельманов на первом месте стояла внешняя атрибутика. «У нее были очень четкие представления о том, какой должна быть жена и мать, – и она держала марку, – рассказывала Вирджиния. – Она действительно считала себя лучше всех – ну или хотела такой быть».

Эдна Эванс была средним ребенком в семье более скромной, чем семья Эшельманов. Она была привлекательной женщиной, тонкой и гибкой, с коротко подстриженными каштановыми волосами. Если ее муж смотрел на мир дружелюбно и наивно, то во взгляде Эдны всегда читались скепсис и жажда укрепить положение в обществе. Она как будто постоянно с кем-то негласно конкурировала. В семейной жизни Эдны все сложилось не совсем так, как она рассчитывала. Увязнув в Голден-Сити, она, казалось, решила взять под контроль максимально возможную часть реальности и передать эти уроки своей дочери. «Все были без ума от меня, и я выросла с ощущением, что таланты и успехи – это прекрасно, но на первом месте все равно стоит брак», – вспоминала Вирджиния. Миссис Эшельман настаивала, чтобы все называли ее дочь двойным именем – Мэри Вирджиния. «Во времена, когда всех звали “Джуди Энн” или “Донна Мари”, она хотела, чтобы и у меня было двойное имя», – рассказывала Вирджиния. Естественно, из подросткового духа противоречия она просила друзей в Голден-Сити звать ее просто Вирджинией.

Эдна стремилась к изяществу, она записала дочь на уроки фортепиано и вокала, учила ее шить и готовить. Когда супруг отсутствовал, Эдна бралась и за мужские обязанности. «Бывало, летом во время сбора урожая мама – моя миниатюрная хрупкая мама – выходила работать в поле: заводила трактор, все такое, – вспоминала Вирджиния. – Если было нужно, она что угодно могла сделать».

Эдна, живущая на ферме в пяти милях[3] от центра пыльного городка с несуразным названием, отчаянно нуждалась во внимании и общественной жизни. Раз в месяц миссис Эшельман и миссис Гаррет, а с ними и другие матриархи Голден-Сити поочередно собирались друг у друга дома – разговаривали, делились сплетнями и наслаждались женской компанией, которую не так часто удавалось собрать жительницам равнины. «Эдна была более легкой на подъем [чем Гарри], более амбициозной в личном и семейном плане, – рассказывала Изабель Гаррет-Смит. – Она так гордилась Мэри Вирджинией. Она хорошо ее воспитала». Хотя ее муж стал демократом «Нового курса», отреагировав на политику гувервиллей по всей стране, Эдна решила самореализоваться в Республиканской партии. «Она всю жизнь пыталась выделиться», – объясняла Вирджиния. Политика внесла оживление в довольно скучную жизнь на ферме Эшельманов. Но никто не ощущал изоляцию так остро, как Мэри Вирджиния. Старая груша позади фермы стала ее читальным залом, и в хорошую погоду она сидела там, листала Библию или припрятанные от матери романы и мечтала о незнакомом ей мире. «Играть было не с кем, – вспоминала она, – так что я просто наблюдала за людьми. Мне всегда было интересно, как они живут. Мои бабушка, дед и прочие взрослые родственники приезжали к нам, и я постоянно просила их рассказать о своем детстве. Мне нравилось слушать о чужой жизни – наверное, потому, что я была в семье единственным и поэтому одиноким ребенком».

Как-то летом Мэри Вирджиния целую неделю гостила у старшей сестры Эдны, и та позволила ей побродить по ее просторному дому. В одном из шкафчиков она нашла личные вещи своей тети, в том числе и стопку писем, написанных мужчиной, руководившим частной школой для мальчиков в предгорьях Миссури. Согласно семейным преданиям, ее тетя, которой тогда было за сорок, чуть не вышла за него замуж. Мэри Вирджиния узнала, почему свадьба не состоялась. «Я нашла эти чудесные любовные письма, перевязанные лентой, полные страсти, которую я не забуду до конца своих дней, – рассказывала она. – Но вот что оказалось: от него забеременела какая-то девушка из их города, и с тех пор тетя с ним не разговаривала. Она его бросила и так никогда и не вышла замуж. Вот какая потрясающая драма».

Подобные тайные истории об опасностях плотской любви, безусловно, повлияли и на то, как Эдна воспринимала зарождающуюся сексуальность ее дочери, и на ее желание оградить девушку от любого искушения. «Со мной никогда не говорили о менструации и подобных вещах, – признавалась Вирджиния. – Все сексуальное жестко отрицалось. И не обсуждалось». Разумеется, на ферме, населенной лошадьми, свиньями и другими теплокровными животными, было сложно, если вообще возможно, избежать горячих проявлений реальности жизни. Историки Озарка, этого покрытого лесом плато посреди прерий, подтверждают непристойный образ фермерской жизни. Игнорируя Священное Писание, некоторые сельские жители, например, практиковали свои собственные языческие обряды в 1980-х, совокупляясь прямо на полях, чтобы обеспечить хороший урожай. «Я росла и узнавала, насколько женщины боятся беременности или статуса городской проститутки», – вспоминала Вирджиния. По словам гробовщика Лоуэлла Пью, который также спорадически вел историю этого города, среди ровесниц Мэри Вирджинии из Голден-Сити были целых три «ночных бабочки», весьма процветавших в Канзас-Сити.

Уходить от обсуждения интимной близости стало все сложнее, когда мать внезапно забеременела и родила мальчика, Ларри, спустя двенадцать лет после рождения Мэри Вирджинии. Тем не менее Эдна решила, что все уроки сексуальности – как и все важное, чему она учила дочь, – будут проводиться на ее условиях. Однажды вечером, перед сном, когда Вирджиния читала книгу, к ней в комнату вошла мать. Ее узкое лицо выражало обеспокоенность. Мама что-то бормотала о сексе, пользуясь эвфемизмами и витиеватыми фразами. «Я была очень юной, когда она пыталась рассказать мне о беременности и о том, как она возникает, – рассказывала Вирджиния. – Но ей не удалось сказать ничего внятного». Юная Мэри Вирджиния слушала молча, но невнимательно.

К тому времени когда Мэри Вирджиния достигла половой зрелости, а тело ее повзрослело, чувство одиночества, которое она испытывала дома, стало невыносимым. Ее интерес обращался к мальчикам, и она постепенно замечала, что может завоевать их внимание лишь внезапно улыбнувшись, приняв определенную позу или встряхнув волосами. Вон Николс, ее одноклассник, живший неподалеку, вспоминал жаркие летние дни, когда он приезжал на грузовике на ферму Эшельманов. Каждую неделю он забирал два или три ящика яиц – по тридцать дюжин в ящике – и другие продукты, чтобы отвезти их на рынок. На ферме Эшельманов не было ничего особенного. Гарри и Эдна жили в белом двухэтажном доме, которому было примерно лет сто, а вокруг простирались 160 акров[4] пшеницы, кукурузы, овса, люцерны и сена. В хлеву примерно триста кур несли яйца, несколько коров ждали дойки, а в грязи валялись свиньи и поросята. Но Вон не мог оторвать глаз от Мэри Вирджинии. В памяти Вона навеки отпечатался образ Мэри Вирджинии «в коротких шортах – очень коротких, – видимо, она знала, что я приеду». Даже если он и нравился Вирджинии, «она не говорила мне об этом», признавался он. По вечерам после посещения кинотеатра Вон и другие ребята ходили потанцевать с девушками из местной школы, в том числе и с Мэри Вирджинией. Позади серебристого экрана кинотеатра располагалось маленькое кафе «Зеленый фонарь», где они общались и танцевали фокстрот. «Все девчонки танцевали лучше нас, – смеясь, рассказывал Вон. – А Мэри Вирджиния была действительно выдающейся девушкой». Но в старших классах никто так не занимал Мэри Вирджинию, как Гордон Гаррет, чья семья жила на ферме в двух милях от дома Эшельманов. «До нее он ни с кем так долго не встречался, – рассказывала его сестра Изабель. – Мне кажется, она была из тех немногих, кому хватало смелости с ним спорить».

При этом выдающийся молодой человек по имени Гордон, более известный как Рыжий или Флэш, волне мог украсть пару бутылок пива вместе с друзьями в сухом штате Миссури и не быть пойманным. Ему также удалось сохранить в тайне автомобильные прогулки под луной с Мэри Вирджинией. В отличие от других парней, Гордон никогда не хвастался своими похождениями. Он просто намекал на свое особое место в ее жизни. «Он знал, что был у меня первым, – вспоминала она. – Он упоминал об этом. Как мужчина может не знать, что он у девушки первый? Это же очевидно». Вероятно, боясь, что причинил боль, Гордон нежно поинтересовался, все ли в порядке, когда они закончили. «Он не был поэтичной натурой, – рассказывала она, – но все равно спросил, как я себя чувствую, понравилось ли мне. Не знаю, как он оценил ситуацию, но он проявил внимание, переживал за меня. Я даже не знала, что ответить». Мэри Вирджиния не собиралась подтверждать, что он у нее первый. Она считала, что было не нужно, потому что «он и так знал».

В выпускном альбоме их фотографии нарочно поместили рядом. В разделе «Пророчества», где не без иронии предсказывалось будущее учеников, написали то, чего на полном серьезе ожидал весь класс:

ЧИКАГО: мистер и миссис Гордан [sic![5]] Гаррет сообщают о поступлении их дочери в специализированную школу для девочек мисс Вирджинии Таунли в Санни-Слоуп, Чикен-Крик. Миссис Гаррет – в девичестве мисс Мэри Вирджиния Эшельман.

Накануне окончания учебы, весной 1941 года, мир Мэри Вирджинии, ограниченный Голден-Сити, прежде медленный и скучный, стал быстро расширяться по мере приближения военной угрозы, охватывающей все ее поколение. Старший брат Гордона пошел на службу в береговую охрану и дислоцировался в Нантакете до конца войны. Гордон получил отсрочку на год, чтобы остаться работать в поместье Гарретов. «Единственная причина, по которой я не вышла за него – и даже не думала об этом, – заключалась в моем нежелании жить на ферме, – признавалась Вирджиния. – Я хотела в колледж, я хотела в большой мир». Некоторым также казалось, что семья Эшельманов считала Гордона недостаточно хорошей партией. «Она бросила Гордона, – рассказывала его сестра Каролин. – Она не хотела его, потому что он был фермером. Она хотела уехать. Ей не подходила фермерская жизнь. Она была очень требовательной». Эшельманы решили отправить Мэри Вирджинию изучать музыку в Друри-колледж в Спрингфилде. «Я всегда мечтала петь в Метрополитен-опера или гастролировать по всему миру как классическая певица», – рассказывала она. В конце концов Гарри и Эдна тоже уехали из Голден-Сити и вернулись в свой родной Спрингфилд.

Спустя год после окончания школы Гордон решил записаться в армию, охваченный патриотической волной, последовавшей за событиями в Пёрл-Харбор. В день отъезда – как позже рассказывала Эдне миссис Гаррет – Гордон в отчаянии стоял на вокзале со своей семьей и ждал, когда его вместе с остальными добровольцами увезут в окружной центр в Ламар. Он надеялся, что Мэри Вирджиния придет попрощаться. Гордон разочарованно осмотрелся, а потом обратился к своей маленькой племяннице. «Придется тебе быть моей девушкой, – простонал он. – Потому что девушки у меня больше нет».

К тому времени когда мать рассказала эту печальную историю, Мэри Вирджиния давно уже не жила в Голден-Сити. «Меня не тронуло. Мне было более чем все равно», – вспоминала она об отъезде Гордона. Мы к тому времени уже и не бывали вместе. Я много с кем встречалась. А теперь я оглядываюсь и думаю: боже, неужели я была такой бесчувственной? Я же вообще не думала, как я с ним поступаю. Весь город ведь понимал, что если он не женится на мне, то не женится вообще никогда».

Глава 2

Там, где сердце

Не дай свету звезд ослепить тебя, Я вернусь, только сохрани для меня свое сердце, И ты поймешь, что я всегда любил только тебя.

– «Не дай свету звезд ослепить тебя» в версии РЕДА ФОЛИ

Глубоко вздохнув, Вирджиния выпрямила спину и с воодушевлением начала исполнять государственный гимн. С лица ее не сходила улыбка, пока она пела вместе с квартетом Друри-колледжа. Шел 1942 год. «Там, где дом храбрецов, – расцветали слова гимна. – …и свободных страна!»

Все в актовом зале – члены законодательного собрания Миссури, сенаторы штата, местные политические авторитеты, юристы и прочие сотрудники – восхищенно аплодировали девушке у микрофона. В Джефферсон-Сити было введено военное положение. Атака японцев на Пёрл-Харбор, борьба Европы с нацистами – все это наэлектризовало столицу штата Миссури неизбежным осознанием того, что мир изменился и прежним уже не будет никогда. Со времен Гражданской войны, когда Джефферсон-Сити раскололи юнионисты и конфедераты, город не чувствовал войну так остро, как теперь.

Квартет Вирджинии выступал на политических «прожарках[6], иногда проходящих в церквях. «Я пела “Звездно-полосатый флаг” чуть ли не на каждой политической встрече, случавшейся в Джефферсон-Сити, – вспоминала Вирджиния. – Я любила хоровое пение. Мой голос позволял мне исполнять практически что угодно». Однажды они выступали на официальном мероприятии, где присутствовала супруга губернатора штата Миссури Форреста С. Доннелла, республиканца, переигравшего на выборах орду демократов благодаря политической машине Пендергаста так же, как Гарри Трумэн, ставший сенатором США. Штат Миссури жил клановыми распрями и политическими убеждениями и представлял собой микромодель всей Америки. Вирджиния узнала, что представители обеих партий участвуют в этих «прожарках» и других политических мероприятиях, просто чтобы хорошо провести время. «Я встречала множество людей, с которыми не была знакома ранее, – рассказывала она. – Здесь все друг с другом пересекались. Маленький обособленный городок».

Вирджиния присоединилась к квартету после обучения вокалу в Друри-колледже, расположенном в нескольких милях от Джефферсон-Сити, – учебном заведении, когда-то носившем имя «Йельский университет Юго-Запада». В некоторых биографических очерках сказано, что Вирджиния училась в Друри-колледже два года, но на самом деле она вообще не была студенткой очной формы обучения. «Я изучала музыку, но не была зачислена, – уточняла она. – Занималась музыкой и посещала занятия раз в неделю». С отъездом из дома ее жизнь стала вращаться вокруг здания Законодательного собрания Джефферсон-Сити, и она постаралась, чтобы все знали ее как просто Вирджинию, а не под двойным именем. Будучи дочерью Эдны Эшельман, энергичного члена Республиканского комитета округа Бартон, Вирджиния была счастлива получить должность секретаря, что давало ей возможность выйти в мир, гораздо больший, чем ферма ее семьи. «Я уехала из дома в шестнадцать и больше не возвращалась – жила сама по себе, – вспоминала она. – В течение некоторого времени моя мать была довольно влиятельным человеком в округе. Она решила, что, прежде чем поступать в колледж, мне будет полезно пожить годик в большом мире. Так что меня по знакомству взяли на работу в Джефферсон-Сити, в отдел страхования». Позже Вирджиния продвинулась по службе до законодательных органов и стала ассистенткой сенатора штата, в округ которого входил и Спрингфилд.

Мать знала, что в Джефферон-Сити Вирджиния сможет найти себе успешного супруга, а не какую-нибудь деревенщину с богом забытой фермы. Даже признавая, что ее собственные надежды пошли прахом, она ни за что не позволила бы дочери упустить хорошую возможность. И как бы Вирджиния ни отрицала, в этом смысле она сильнее походила на мать, чем на отца. Она сопротивлялась манипуляциям матери, но при этом довольно быстро влилась в светское общество. В ранней юности Вирджиния выглядела достаточно зрелой и обладала той внутренней смелостью, которая позволяла ей казаться окружающим взрослой женщиной. Она легко заводила дружбу и с власть имущими, и с их секретарями, и с прочими мелкими госслужащими. «Каждый раз, когда я хотела наведаться домой в Спрингфилд, мне достаточно было перебрать знакомых, чтобы найти попутчика – им мог оказаться кто угодно, – рассказывала она. – Я неоднократно ездила домой с сенатором, тем самым, из Спрингфилда».

Выступая с государственным гимном на большом политическом мероприятии в Джефферсон-Сити, Вирджиния познакомилась с одним высокопоставленным чиновником из правительства Миссури. Этот политик, занимавший высокий пост в правоохранительных органах, был вдовцом с детьми примерно возраста Вирджинии. Его очаровывал ее шарм, юношеская привлекательность, ее возможная доступность, пока они тайно встречались в тени сводов правительственных учреждений. Буквально через несколько недель они заговорили о браке. Но на самом деле исключительно личные приоритеты определяют, будут ли брачные клятвы принесены в действительности. «Мне было девятнадцать лет, вся эта история длилась буквально два дня», – рассказывала Вирджиния в интервью The Washington Post в 1973 году. Представители газеты подсчитали, что она была замужем четырежды. «Он был политической фигурой, ему не нужна была девятнадцатилетняя невеста. Его уже нет в живых». Эту историю о мнимом первом муже пересказывали в нескольких официальных биографиях, но в большинстве сводок ее все же не было. Во всяком случае, подтверждающих документов не сохранилось. Спустя годы Вирджиния утверждала, что была замужем всего трижды, и предлагала свою версию этого романа. «У меня была связь с очень высокопоставленным политиком, и он собирался подняться еще выше, – туманно объясняла она. – Так что отношения были обречены с самого начала. На нас обратили внимание, когда мы вместе посетили одно мартовское собрание за пределами Джефферон-Сити, и оба ехали в сопровождении дорожного патруля». Пристутствие привлекательной молодой женщины рядом с интересным чиновником – при этом ее не было в списке его штаба – означало для сплетников только одно. И хотя его влюбленность никуда не делась, политический инстинкт самосохранения взял верх. «Он решил баллотироваться на пост губернатора, – вспоминала Вирджиния. – Он еще не подал заявку как кандидат, так что мы расстались заранее, чтобы он был свободен. Так уж было решено – нельзя человеку баллотироваться на пост губернатора и при этом встречаться с ровесницей своих детей. Так все и закончилось».

В Джефферсон-Сити Вирджиния постепенно знакомилась с социальными реалиями для таких, как она, молодых и независимых женщин. Хотя Вторая мировая война дала беспрецедентные возможности для трудоустройства – чего стоил один только растиражированный образ Клепальщицы Рози и прочих женщин, занявших на фабриках и других предприятиях традиционно мужские места, заменив служащих за границей солдат, – все равно остались нерушимые ограничения, касающиеся и публичной, и частной жизни женщин. «Военная пропаганда делала сильный акцент на женственности, несмотря на то, что женщинам приходилось занимать нетрадиционные должности в промышленности», – писала Катарина Корбетт в исторических очерках о женщинах Сент-Луиса. И нигде эти двойные стандарты не были так очевидны, как в вопросах, касающихся сексуальности. Вирджинию ужасала степень невежественности женщин в вопросах собственного организма. Она вспоминала, как однажды на светской вечеринке под открытым небом к ней с обеспокоенным видом подошла ее знакомая.

– У меня есть к тебе один вопрос, – сказала знакомая. – Идем-ка в машину и там поговорим.

Вирджиния проследовала за ней к автомобилю, они сели на переднее сиденье и закрыли двери и окна. По рассказу этой знакомой, у нее были интимные отношения с мужчиной, за которого она не собиралась выходить замуж, и она переживала, как это скажется на ее будущем.

– А что если… – спросила она нерешительно. – А может ли кто-нибудь узнать, что я уже не девственница?

И хотя Вирджинии нравилось, что другие люди доверяли ей и спрашивали ее совета, она не могла помочь этой девушке. «Я сказала, что понятия не имею, – рассказывала она. – Бога ради, я даже не знала, что такое девственная плева!»

Вирджиния испытывала отвращение к лицемерию женщин, прикидывавшихся невинными овечками вплоть до субботнего вечера, а потом наутро снова надевавших маску целомудрия. «Я знала довольно много сексуально активных женщин, а ведь немало “хороших девочек” – или тех, кого такими считали, и меня в том числе, – таковыми вовсе не были, – объясняла Вирджиния, которая никогда не вела себя вызывающе с целью соблазнить мужчину. – Я никогда не пыталась “подкатывать” к кому-либо». Она всегда занималась сексом на своих условиях, по своим личным причинам, и сама определяла обстоятельства. Она никогда не делала вид, что ей неинтересно. «Я никогда не встречалась с мужчиной, с которым в конце концов не занималась бы сексом. Я любила секс».

Во время войны Вирджиния общалась со многими военнослужащими, размещенными в Форт-Леонард-Вуд, обширной военной базе в Уэйнсвилле, штат Миссури, примерно в сорока милях к югу от столицы. Ее квартет выступал на открытых сценах в шоу, которые устраивала армейская почтовая служба. Эти концерты включали в себя танцевальные номера, конкурсы талантов, а иногда там выступал и комедиант Боб Хоуп со своей труппой. Помимо популярных песенок и патриотических произведений, Вирджиния полюбила и кантри, слушая баллады Хэнка Вильямса и знакомясь с работами Реда Фоли, певшего о превратностях романтической любви под гитару и губную гармошку. В конце концов она стала выступать с кантри-балладами под именем Вирджинии Гибсон на радио KWTO (это название было аббревиатурой от «Смотри на горы Озарк»). На такой псевдоним ее вдохновил спонсор программы – компания «Гибсон Кофе».

Летние дни и выходные в Форт-Леонард-Вуд подарили Вирджинии самые страстные моменты ее юности. От мужчин, входивших в ее жизнь, она узнала, что романтическая любовь, воспеваемая в популярных песенках, в реальной жизни часто ускользает. В армейском лагере, на фоне войны, молодые мужчины и женщины становились взрослыми. Роковые вопросы жизни и смерти решались где-то в стороне. Во время развлекательных мероприятий, устраиваемых Объединенной организацией военной службы, Вирджиния чувствовала себя по-настоящему живой, ощущала причастность к чему-то большему, чем она сама. «Я увлеклась, я постоянно выступала на разных армейских вечерах, – вспоминала она. – И у меня вечно были интрижки с кем-нибудь». Зачастую Вирджиния просто удовлетворяла свои желания без какой-либо эмоциональной привязанности. Война давала возможность женщинам в тылу не только выполнять мужскую работу, но и позволять себе при случае некоторые интимные вольности. Вирджиния вспоминала роман с одним разведенным офицером, «похожим на техасского рейнджера», который был великолепен в постели. Их задушевные беседы касались в том числе и его суда с бывшей женой, танцовщицей из Лас-Вегаса, за право опеки над сыном. Вирджиния никогда не считала себя фактором, осложнявшим жизнь этого мужчины, – они были просто двумя кораблями, мирно идущими борт о борт во тьме ночной. «Он был прекрасным танцором и очаровательным человеком, – рассказывала Вирджиния. – Невозможно было его не хотеть». Ни Вирджиния, ни он не делали вид, что у них любовь – ничего такого, что, по мнению ее матери, должно обязательно предварять физическую близость. Вирджиния обнаружила, что отсутствие привязанности к человеку совершенно не означает, что ей не может быть с ним хорошо в постели. Любовь не была обязательным условием физического наслаждения, этого мощного чувства, за которым следовало ощущение разрядки. «У меня не было с этим трудностей, – рассказывала она об оргазме. – Просто с одними партнерами это получалось легче, чем с другими. Я даже не представляла, насколько хороши некоторые мужчины, пока не доходило до дела». А вскоре разведенного офицера вместе с бывшей женой и сексуальными талантами увела война.

Некоторым мужчинам удавалось воззвать к разуму Вирджинии сильнее, чем к ее вкусам. Такие случаи показали ей, насколько малую роль в отношениях играет чистый сексуальный магнетизм. У нее был парень, одаренный скрипач, призванный на службу прямо из Питтсбургского симфонического оркестра, и он очень многое дал Вирджинии в понимании музыки и ее собственного потенциала как певицы. Такие мужчины обращались к ее душе и интеллектуальным потребностям, хотя она и оставалась на удивление восприимчивой к их мнениям и суждениям. «Он был настоящим чудом, – вспоминала она скрипача, приносившего партитуры произведений, которые она исполняла с большим оркестром на крытых площадках. – Ему всегда нравилось, как я пела». И все же, несмотря на волнующие идеи, музыкальный вундеркинд оказался весьма бестолковым в плане постельных ритмов. «Он был очень наивным и неопытным, – вспоминала Вирджиния своего любовника-музыканта. – Кажется, до этого у него никогда не было [близости]. Я помню, как он чуть ли не извинялся. Думаю, он просто толком не понимал, что делать». Несмотря на его сексуальную бестолковость, Вирджиния даже подумывала, не выйти ли замуж за этого человека, обещавшего показать ей мир музыки. «Тот музыкант оказался самым бесполезным сексуальным партнером, но не это решило судьбу наших отношений», – признавалась она. Их роман охладило преимущественно высокомерное отношение Эдны Эшельман к его религии. «Он был католиком, а моя мать довольно критически высказалась по этому поводу, – вспоминала Вирджиния. – Она никогда явно не возражала против брака с католиком, но в то же время, мне кажется, предвидела связанные с этим трудности. Она настаивала, чтобы я хорошо подумала, но я бросила его не поэтому». На самом деле все решил Дядюшка Сэм, отправивший питтсбургского скрипача разрешать конфликт в Европе. Больше Вирджиния его не видела. Еще одного ее любовника забрала война.

Из всех увлечений и мимолетных романов Вирджинии всегда удавалось выйти невредимой. Она не знала, что такое разбитое сердце и не изнывала от любви, как Ред Фоли или Хэнк Вильямс в своих песнях. Она ничего такого не чувствовала, пока после очередного выступления в Форт-Леонард-Вуд не встретилась с одним капитаном. Рабочий сцены сказал, что кто-то ждет ее у гримерной. Оказалось, что это был статный капитан, с которым они уже виделись раньше в бассейне. Осознание хрупкости жизни в военное время, страстность молодости и интимность медленного танца подлили масла во вспыхнувший между ними романтический огонь. «Любовь всей жизни всегда сильнее всего связана с конкретным местом и временем, – рассказывала она позже. – Мне кажется, тот капитан мог бы быть всецело моим». В его лице Вирджиния нашла мужчину столь же умного и целеустремленного, сколь и физически привлекательного, человека, бывшего почти ее ровесником, но при этом обладавшего удивительной мудростью, которой она восхищалась и даже немного завидовала. «Ему было двадцать шесть, а мне едва исполнилось восемнадцать, – вспоминала она. – И с людьми он умел обращаться самым волшебным образом».

Тем летом они были неразлучны. И хотя их отношения держались в первую очередь на физическом влечении, капитану хватило сознательности рассказать Вирджинии, что у него есть другая девушка. «Когда мы только познакомились, я знала, что он помолвлен – он сказал, что я похожа на его невесту, – рассказывала она. – Но мы продолжали встречаться». Вирджиния проигнорировала сообщение, решив, что ей хватит собственной любви и страсти. На базе она уверенно вошла в постоянный круг его знакомых, ее с радостью приняли его полковые товарищи и их жены и подруги. Ближайшим другом капитана в Форт-Леонард-Вуд был человек того же звания, но чуть старше, женатый и с ребенком, и у него была машина. Он разрешил капитану и Вирджинии в любое время пользоваться этим автомобилем. Они выезжали на долгие прогулки по проселочным дорогам Миссури, парковались в тени деревьев и самозабвенно занимались любовью. Уверенная в своих чувствах, Вирджиния однажды убедила его проехать семьдесят миль, чтобы познакомиться с ее семьей и родителями в Спрингфилде. «Мы постоянно были вместе – все делали и везде бывали вдвоем, – вспоминала она. – Мы съездили в гости к моей бабушке, и я познакомила его с родными».

Спустя почти год Вирджиния поняла, что хочет за капитана замуж. Она забыла о признании, что дома его ждет невеста, девушка из состоятельной семьи. Но однажды вечером капитан, обычно открытый и любящий, стал вдруг мрачным и угрюмым. Он собирался кое-что сказать, и это давалось ему с огромным трудом. «Он едва смог признаться, что женится, – рассказывала Вирджиния. – Когда он вернулся к своей невесте, я буквально рассыпалась вдребезги».

Когда новость разлетелась по всей базе, их общие друзья были, казалось, обескуражены не меньше, чем Вирджиния. «Они все были за меня и страшно на него сердились, – вспоминала она. – Они были абсолютно потрясены его поступком – он все это время был со мной, а потом вдруг взял и внезапно женился». Жены и подруги, думая, видимо, о том, насколько уязвимы их собственные отношения во время войны, горевали вместе с Вирджинией. Лучший друг капитана – тот самый, который одалживал им машину, – постоянно повторял: «Я женюсь на тебе, я на тебе женюсь», словно смазывая неким эмоциональным бальзамом место укуса. Вскоре еще одна пара из их круга сочеталась браком, и Вирджиния пошла на свадьбу одна, прихватив с собой фотоаппарат. После церемонии она стояла возле старой англиканской часовни, а гости осыпали счастливых новобрачных рисом. «Я фотографировала, и вдруг кто-то взял камеру у меня из рук и снял меня. На фото я выглядела так, словно у меня умерла вся семья. Я была невыразимо печальна. Я не пришла в себя. Я была полностью сломлена, – Вирджиния показала выцветшую фотографию в старом альбоме. – Может быть, поэтому я так и не вышла замуж за человека, которого любила бы. Во мне все еще звучало эхо расставания – когда от меня отказались, когда меня бросили. Хотя меня не бросали. Не совсем. Меня, на самом деле, никогда и не принимали».

Боясь повторения этой боли, в следующие несколько лет Вирджиния заводила с мужчинами романы, в которых был интим и секс, но не было даже надежды на долгую любовь. Она научилась отделять любовь от желания – как и с теми мужчинами, с которыми просто встречалась, так и с теми, с кем в конце концов вступала в брак. «Я испытывала активный интерес к сексу, – признавалась она, – но не испытывала его к мужчинам, с которыми спала».

Глава 3

Миссис Джонсон

Не могла ли она при ином стечении обстоятельств встретить кого-нибудь другого? Она пыталась представить себе, как бы происходили эти несовершившиеся события, как бы сложилась эта совсем иная жизнь, каков был бы этот неведомый ее супруг.

– ГЮСТАВ ФЛОБЕР. «Госпожа Бовари»

Церковь была оформлена в белом цвете, чистом и свежем. Вирджиния шла по проходу Центральной христианской церкви, совсем неподалеку от дома родителей в Спрингфилде, в белом креповом платье и нарядной шляпе с широкими плетеными полями. В руках она несла белую Библию, увитую светлыми орхидеями и цветами качима. На заднем плане тапер играл популярные композиции о любви и верности.

Невинная атмосфера этой свадьбы, состоявшейся субботним утром в июне 1947 года, – когда, как было сказано в газетах, «в прошлом Мэри Вирджиния Эшельман» вышла замуж за Ивана Л. Райнхарта – несмотря на разницу в возрасте молодоженов. Ей было двадцать два. Ее жениху, юристу из Уэст-Плейнс, – сорок три. Никого из присутствовавших в церкви, казалось, не смущало такое неравенство. Старший брат жениха, Гомер, был шафером. На ближайшей скамье сидела Нора, его довольная мать. Двоюродная сестра Вирджинии, Патти, в мягком розовом платье с гардениями на корсаже была счастлива в свои тринадцать лет выступать подружкой невесты. Но Эдна и Гарри Эшельманы на той скромной церемонии в семейном кругу вели себя весьма сдержанно. Им не нравилось, что их единственная дочь выходит замуж за Райнхарта, мужчину почти вдвое старше ее. Как вспоминала сама Вирджиния, «мама и папа были в шоке».

Вторая мировая война заканчивалась, и Вирджиния боялась снова оказаться на какой-нибудь захолустной ферме в Миссури. Больше не будет никаких армейских выступлений, больше ничто не спасет от рутины. Европа отпраздновала День Победы, нация вздохнула с облегчением, и большинство американцев возжелало вернуться к спокойной жизни – с домашним уютом, браком и семейным гнездышком, полным детишек. В двадцать два Вирджинии было еще далеко до старой девы, хотя многие ее бывшие одноклассницы уже состояли в браке или собирались в него вступить. После недолгой учебы в колледже она поступила в Университет Миссури, где вступила в два женских сообщества и хор университета, но диплом так и не получила. Выйти замуж для нее означало сбежать от строгих оценок матери и отцовской бесхарактерности. Иван и Вирджиния познакомились несколькими годами ранее, в отделе государственного страхования в Джефферсон-Сити, где она работала секретарем, а он – адвокатом. И хотя у Ивана было множество других достоинств, его нельзя было назвать красавцем – высокий лоб, крючковатый нос, узкие глаза. Он стоял рядом с ней, в двубортном костюме в тонкую полоску, и больше походил на ее отца, чем на жениха. Вирджиния была несгибаема в своей решимости выйти замуж за этого человека – возможно, просто чтобы что-то доказать своим полным сомнений родителям. Она шла по проходу и чувствовала, что наконец предоставлена сама себе. Тем не менее даже на свадьбе Вирджиния вела себя неоднозначно.

Вирджиния вспоминала, как перед началом церемонии распорядитель заметил, что чего-то не хватает. В отличие от других свадеб, на этой не было фотографа. «Распорядитель спросил, не хочу ли я пригласить человека, который нас снимет», – рассказывала она.

Вирджиния отрицательно покачала головой. Ей почему-то не хотелось фотографий: «Я сказала – нет, не нужно, мне не нужны снимки». Интуитивно Вирджиния не хотела навеки запечатлеть их с Иваном счастливые улыбающиеся лица. «Я выходила замуж не за лучшего из мужчин, – признавалась Вирджиния. – Я, наверное, просто устала жить одна».

Скромный свадебный банкет прошел в церкви, а потом был недельный медовый месяц. Иван планировал вернуться в Уэст-Плейнс в качестве младшего партнера в юридическую фирму «Робертс и Райнхарт». Будучи юристом, Иван предложил Вирджинии солидную, если не сказать впечатляющую, теорию развития планов Вирджинии по созданию семьи, хотя он никогда не утверждал, что это была его инициатива. В Уэст-Плейнс, возле границы плато Озарк с Арканзасом, новоиспеченная Вирджиния Райнхарт скоро впала в разочарование. «Я думала, мы поженились, чтобы создать семью, – вспоминала она. – Когда я поняла, что он не намерен брать на себя такую ответственность, я потребовала развода». Чтобы утихомирить молодую жену, Иван согласился переехать в большой город и там строить карьеру. Перемена мест не повлияла на решение Вирджинии касаемо их брака. «Мы приехали в Сент-Луис, он устроился в фирму, и именно эта фирма помогла нам развестись, – рассказывала она. – Даже задним числом я не могу объяснить, почему вышла за него».

Вирджиния заняла вакансию секретаря в St. Louis Daily Record, журнале для юристов, судей и воротил бизнеса – идеальном месте для поиска нового мужа. Общий знакомый из Daily Record свел Вирджинию с Джорджем Джонсоном, который намного больше подходил ей по возрасту. Он учился на инженера в Университете Вашингтона, а также, что важнее, был лидером местной музыкальной группы, выступавшей в ночных клубах. «Если вам вдруг нужна вокалистка, – сказал Джорджу этот общий знакомый, – Вирджиния прекрасно поет».

Джордж Джонсон настолько приблизился к популярности Бенни Гудмана, насколько это вообще было возможно в клубах Сент-Луиса. Это был аккуратно одетый мужчина, с гладко зачесанными волосами, тщательно подстриженными усами, в очках в роговой оправе и с плотно сжатыми губами, будто созданными для амбушюра[7]. На деревянных духовых инструментах – кларнете, а также альтовом и теноровом саксофоне – Джордж научился играть сам, и ему хватало музыкальных знаний, чтобы делать собственные аранжировки для оркестра, играющего не хуже самых модных бэндов. «Он был прекрасным музыкантом, это притягивало меня, – вспоминала Вирджиния, которая поначалу колебалась, прежде чем пойти с ним на свидание. – Я не знала, чем себя занять. У меня была подруга, которой нравилось сводничать, и она постоянно меня донимала – пойди да пойди. Она настаивала, а меня накрыло одиночество. На самом деле, мне не очень-то и хотелось».

Джордж Джонсон предложил Вирджинии то, перед чем она не смогла устоять, – микрофон и свет софитов. После многих лет выступлений в церковном хоре, университетском квартете и на концертах для солдат у Вирджинии наконец появилась перспектива выступать профессионально в качестве вокалистки в оркестре Джорджа. Его ночной мир вплетенных в дым голосов, богато текстурированных синкоп и танцев в темноте казался таким далеким от постоянного однообразия ее фермерской юности. Может быть, профессия инженера и была для Джорджа запасным вариантом, но он, казалось, был полностью поглощен музыкой. Их свадьба в июне 1950 года состоялась в саду пресвитерианской церкви, в хоре которой Вирджиния когда-то пела. На женихе был светлый пиджак, галстук с рисунком «пейсли» и такой же платок в нагрудном кармане. Вирджиния, красивая, как никогда, снова шла к алтарю в широкополой шляпе. Свадебного фотографа опять не было, только кто-то из друзей сфотографировал жениха и невесту после церемонии. «У меня есть несколько неформальных фотографий со свадьбы, но ни одного постановочного фото, – вспоминала она. – Мне никогда не хотелось свадебных фотографий».

Дома с супругом-музыкантом Вирджиния была не менее счастлива, чем в ночных клубах. «Когда они переехали в новую квартиру, я помогал им красить стены, – рассказывал Кен Барри, музыкант и друг семьи. – Мы все делали втроем – пили пиво и красили. Я видел, что у них все хорошо». Знойным низким голосом Вирджиния пела под аккомпанемент оркестра мужа на площадках Сент-Луиса, таких как «Винтер-Гарден», «Форест-Парк-Хайленд», и знаменитом зале в «Каса-Лома», где однажды выступал Фрэнк Синатра. Вирджинии нравилось гастролировать с оркестром. Ей казалось, что именно о такой жизни она и мечтала, что ей удается добиваться признания.

Спустя несколько месяцев их изматывающий ночной образ жизни перестал казаться Вирджинии таким уж захватывающим, что плохо отразилось на их браке. Накануне первой годовщины свадьбы Вирджиния устроилась секретарем в рекламный отдел на радио. Их напряженный график делал их жизнь «похожей на зоопарк – сплошной стресс», вспоминал позже Джордж. Он убедил жену обратиться к врачу, и тот посоветовал ей «найти себе менее изматывающее занятие». Она решила преподавать танцы в студии неподалеку.

В отличие от Ивана Райнхарта, Джордж был не против детей. Вирджиния в свои двадцать шесть хотела их еще сильнее. «Без детей у меня вообще ничего не было бы. Как человек я стала бы никем, – вспоминала она. – Я просто знала, что дети – это важно». Вскоре после свадьбы у Вирджинии родился сын Скотт, а спустя несколько лет – дочь Лиза. Однако для самого Джонсона дети оказались обузой, тем эмоциональным багажом, который был не под силу их браку. «До рождения детей все было в порядке, – объясняла Вирджиния, – но музыканты – ночные люди, а дети нет. Им не по пути». Ей было сложно быть нелюбезной с Джорджем, особенно когда он хвалил ее музыкальный талант. Но вдали от эстрады его недостатки было невозможно вытерпеть. «У нас не было ни общих идей, ни общих целей, – рассказывала она. – Нас объединяла только музыка».

Поскольку Джорджа постоянно не было дома – по ночам он выступал в клубах, а по выходным на свадьбах, – жизнь Вирджинии стала невыносимой. Она больше не пела. А сидеть дома с детьми в пригороде Сент-Луиса – в стиле Джун Кливер, идеальной матери, какой ее представляло послевоенное телевидение, – было не для Вирджинии. Она не зря уехала из Голден-Сити в колледж – чтобы иметь возможность не застрять в такой вот рутине. Помощи от ее вечно отсутствующего мужа было мало. Она увязла в беспорядочном быте работающей матери, зажатая между тем, чего хотела от жизни она сама, и тем, чего эта жизнь от нее требовала. «Я родилась в эпоху, когда материнству придавали большое значение, – говорила она. – Но стирка пеленок привлекала меня меньше, чем сама жизнь и общение». Наличие работы заставило ее прибегнуть к помощи няни – то есть доверить детей незнакомому человеку. Однажды вечером Вирджиния вернулась с работы, а шестилетний Скотт сидел дома один. «Исчезла и моя малышка, и няня», – вспоминает она. Вирджиния в панике позвонила в полицию, чтобы сообщить о пропаже ребенка. «Я не знала – но в итоге выяснила, – что она [няня] была алкоголичкой и решила отправиться выпить, – говорила Джонсон. – Она уехала с моей дочерью, которой было от силы два года, на автобусе к себе домой, чтобы привезти оттуда бутылку спиртного».

С двумя детьми на руках Вирджиния решила развестись. Всегда дружелюбный Джордж не возражал и не спорил. Он просто спросил о причине.

«Мне больше нечего тебе дать», – сказала она ему перед уходом. Тем не менее она сохранила фамилию мужа – Джонсон.

Хотя она уходила от мужа весьма решительно, ее беспокоило крушение уже двух браков и неприятные последствия в те времена, когда разводы в Америке были еще редкостью. Ей нравился секс с обоими мужьями, нравилось быть с ними, но у них не было той глубокой связи, которая так была ей нужна, той истинной и долгой любви, о которой она пела. По необъяснимым даже для нее самой причинам Вирджиния дважды – может, трижды, если верить некоторым источникам, – выходила замуж за мужчин, которых она по-настоящему не любила, которые не были действительно важны для нее. «Я оборачиваюсь назад и спрашиваю себя – зачем? – признавалась она. – И ответа у меня нет».

Те, кто тогда близко знал Вирджинию, говорили, что она была слишком энергичной и амбициозной, чтобы согласиться на унылое существование рядом с мужчиной вроде Джорджа Джонсона. «Она говорила, что ей в некотором роде стыдно занимать позицию жены руководителя оркестра, – вспоминал доктор Альфред Шерман, с которым она познакомилась в Университете Вашингтона. – Она хотела подняться выше. Она считала, что слишком умна для такой жизни. Ей хотелось видеть себя в более престижном статусе». Джордж знал, что ему не удержать свою супругу, что ей нужно нечто большее. «Она все время присматривалась к чему-то лучшему», – говорил он годы спустя. Но когда в сентябре 1956 года были подписаны все бумаги о разводе, миссис Джонсон сама еще толком не знала, какое оно – это «лучшее».

Большинство студентов разъехались на рождественские каникулы, и Вирджиния шла на собеседование по пустому, занесенному снегом кампусу медицинского факультета Университета Вашингтона в Сент-Луисе. Ей был тридцать один год, она была безработной, дважды разведенной матерью двоих маленьких детей, и ей хотелось начать все сначала. В декабре 1956-го в Университете Вашингтона учились в основном местные студенты, ему было еще далеко до грядущей славы международного вуза, и сам университет тогда еще недалеко ушел от консервативных традиций Миссури и символической линии Мэйсона – Диксона. Только спустя четыре года в университете произошла десегрегация бакалавриата, и в классах вместе в белыми стали появляться горстки чернокожих студентов. В то время женщины редко появлялись в Университете Вашингтона, особенно в медицинской школе.

Вирджиния шла сквозь бодрящий мороз. На собеседование она надела строгое, но достаточно изящное платье, чтобы не показать, насколько сильно она хочет заполучить эту должность. Темные волосы она собрала в пучок и слегка подкрасила губы. Она больше не была похожа на тоненькую девушку с фермы, ее фигура была фигурой женщины в расцвете лет, достаточно повидавшей в жизни. Готовясь к собеседованию, она продумала ответы на возможные вопросы и потренировалась разговаривать приятным вежливым голосом. Войдя в медицинский корпус, Вирджиния оказалась в маленьком неприметном кабинете и стала ждать назначенной встречи с человеком, с которым никогда прежде не встречалась, – доктором Уильямом Мастерсом.

В Университете Вашингтона Вирджиния планировала заняться социальной антропологией, изучать разницу в культурном влиянии естественных факторов и воспитания на развитие человека. Поскольку именно такой конкретной специальности не существовало, консультант по образованию посоветовал Вирджинии сделать выбор в пользу социологии. Чтобы оплачивать учебу, ей нужно было найти работу в кампусе. Необходимо было как-то совместить рабочий график и расписание занятий. После развода с Джорджем Джонсоном Вирджиния снова стала зависеть от родителей, Эдны и Гарри, которые только рады были помочь. Но она осознавала, что их поддержка будет стоить ей свободы. Дилемма оставалась бы нерешаемой, пока она не закончит колледж, не найдет стабильную работу и не начнет зарабатывать достаточно, чтобы самостоятельно содержать двоих детей. Она также не могла зависеть от Джорджа, который все еще мечтал задать жару на эстраде в тот же год, когда Элвис Пресли и рок-н-ролл навсегда изменили американскую музыку. Вирджинии нужен был новый старт, она хотела получить высшее образование. «Я понимала, что детей придется отдать на воспитание другим людям – а именно моей матери, – и мне это не понравилось, – вспоминала Вирджиния. – Так что я решила вернуться к учебе».

Поскольку на факультете социологии вакансий не было, ее отправили на медицинский, где мог понадобиться ассистент. «Я была довольно наивной, а медицинская сфера не интересовала меня вовсе», – признавалась она. Ее первое собеседование, назначенное двумя титулованными психиатрами, внезапно отменилось, так что она отправилась на встречу в отделение акушерства и гинекологии. Вирджиния почти ничего не знала о докторе Мастерсе, кроме обрывочных сведений от друзей, знакомых с медицинской школой. Мастерс недавно начал исследование по физиологии секса, державшееся в секрете от всего университета. Вирджиния решила, что это передовое исследование должно помочь семейным парам, безуспешно пытающимся зачать ребенка. «Я слышала о трудах Мастерса в области лечения бесплодия, – вспоминала она. – Я думала, именно для работы в этой сфере меня и нанимают».

Во время собеседования Мастерс пристально смотрел на Вирджинию с сухой холодной отрешенностью ученого, вглядывающегося в чашку Петри. Внешность Мастерса – темные, близко посаженные глаза, плешь, окруженная коротко подстриженными седеющими волосами, улыбка тонких губ, похожая на гримасу, – делала его старше, хотя ему был всего сорок один год. Он сидел в белом халате, скрестив руки, и задавал вопросы о прошлом опыте кандидатки. Вирджиния отвечала с апломбом, едва ли не преувеличивая свои заслуги. Но казалось, что это не имеет значения. После каждого удачного ответа Мастерс расслаблялся, становился все любезнее, и в конце концов она поняла, что ее берут на работу.

Оглядываясь назад, можно сказать, что такое парадоксальное начало определило характер их отношений на долгие годы вперед. Глубокая интуиция Мастерса – то самое шестое чувство, которым владеет опытный врач, – подсказала ему, что миссис Джонсон станет идеальной помощницей в работе. При этом он почти ничего не рассказал о себе или своих планах. Он всю жизнь был человеком-загадкой, и приближенные к нему люди изо всех сил старались понять, каковы его истинные намерения и какие силы так неустанно им управляют. Наем Вирджинии стал первым из множества сделанных Мастерсом шагов, которые и взволновали ее, и вызвали недоумение. Казалось, что Мастерс на самом деле принял решение, едва Вирджиния открыла рот.

«Почему я? До сих пор толком не понимаю, – размышляла она через много лет после первой встречи с доктором Мастерсом. – Из грязи в князи».

Глава 4

Я никогда не вернусь домой

Балансируя на водных лыжах, Билл Мастерс скользил по водной глади озера Рэйнбоу, неся на плечах светловолосую девушку, чьи локоны развевались на ветру. Он лучился счастьем и махал стоявшим на берегу наблюдателям. У доктора Фрэнсиса Бейкера все еще сохранилась фотография его сестры и соседа по комнате из медицинской школы, несущихся по сияющему водному оазису среди Адирондакских гор на севере штата Нью-Йорк. «Билл и Доди катались на водных лыжах на “крис-крафте” моей матери – он сажал ее на плечи и носился по озеру туда-сюда», – вспоминал Фрэн, наблюдавший из лодки, как Билл несет его сестру, будто ценный трофей.

Озеро Рэйнбоу дарило Уильяму Хоуэллу Мастерсу редкое ощущение счастья, потому что до этого момента в жизни он не знал особой радости. Лето, проведенное в роли вожатого детского лагеря на лесистых берегах, подарило ему желанный отдых от бесконечной учебы – сперва в школе Гамильтона, потом на медицинском факультете Рочестерского университета. Три года подряд Билл Мастерс подавал заявку в Адирондакский лагерь, как только заканчивались занятия, и возвращался строго к их началу. Он решил никогда не возвращаться домой.

Однажды в августе 1938 года Фрэн пригласил Билла на ланч в семейный коттедж на озере. Хотя оба и учились в Гамильтоне, Билл и Фрэн не были близкими друзьями. Во время ланча младшая сестра Фрэна, Джеральдина, которую все звали Доди, произвела на Билла невероятное впечатление. Он стал постоянным гостем в летнем коттедже Бейкеров, стараясь проводить с Доди как можно больше времени. «Я уверен, что он приходил не ко мне, – со смехом вспоминал Фрэн. – То есть изначально, разумеется, ко мне, но как только он с ней познакомился, я стал третьим лишним». Гамильтон был учебным заведением для мальчиков, и у Билла не было особого опыта общения с девушками. Он изо всех сил старался не волноваться и не заговариваться, общаясь с Доди. «Я не очень хорошо владел искусством ухаживания, – писал позже Билл в неопубликованных мемуарах. – Я был полностью отдан ей, находясь рядом, но мы слишком редко встречались, чтобы я мог как следует это выразить».

Озеро Рэйнбоу было идеальным романтическим уголком. Долгими жаркими выходными друзья гоняли по озеру на шестнадцатифутовом моторном катере красного дерева, который миссис Бейкер, вдова, купила исключительно ради развлечения детей. Фрэн обычно управлял катером, а Билл и Доди носились на водных лыжах. «Потом они отправлялись плавать, или же мы все вместе пили коктейли на пляже», – рассказывал Фрэн. Даже в такой расслабленной обстановке Билл Мастерс постоянно был будто бы окружен невидимой стеной, заглянуть за которую позволялось очень немногим. Узнавая Билла поближе, Фрэн понимал, что тот – человек сложный, и что его жизнь дома тоже была непростой. В Гамильтоне Билл проводил все выходные в гостях у соседей по кампусу. «Билл не ездил домой на Рождество», – вспоминал Фрэн. Казалось, что Билл Мастерс пережил сильную боль, от которой будет оправляться всю жизнь. «Отношения с отцом научили его защищаться от людей, – объяснял Фрэн. – Отец очень сильно его обижал. Вот так сложились отношения с самым близким мужчиной в его жизни».

Отец Билла, Фрэнсис Уинн Мастерс, трудолюбивый, но вспыльчивый человек, дома не проявлял особой терпимости. Он был коммивояжером в компании, которая впоследствии превратилась в производителя франкировальных машин «Питни Боуз», и постоянно колесил с женой и двумя сыновьями, Биллом и его младшим братом Фрэнсисом, по Среднему Западу, открывая новые филиалы. Никогда подолгу не задерживавшаяся на одном месте семья Мастерсов жила в Кливленде, когда 27 декабря 1915 года родился Билл, а потом переехала в Питтсбург, затем в Эванстон, штат Иллинойс, после на маленькое ранчо под Хьюстоном, и дважды – в Канзас, штат Миссури. Ярость и раздражение Фрэнка Мастерса на весь мир выливались на старшего сына и его мнимые недостатки. Билл был болезненным ребенком и пережил два заражения крови, на несколько месяцев приковавших его к постели. Из-за последствий септической лихорадки левый глаз Билла стал слегка косить. Вокруг роговицы образовалось помутнение, и глаз смотрел в сторону. Это расходящееся косоглазие осталось у Билла почти на всю жизнь. Из-за него взгляд стал жестким, что многих нервировало. «Если человек ему не нравился, Билл мог смотреть прямо сквозь него, будто на пустое место, – вспоминал его школьный товарищ Эддисон Уордвелл. – Иногда его взгляд становился совершенно ледяным».

К двенадцати годам Билл был настолько умственно развит, что его перевели в старшую школу, хотя решение оказалось ошибочным. «Я просто был недостаточно взрослым для всех тех социальных проблем, с которыми сталкивается ученик старшей школы, становясь мужчиной», – писал позже Мастерс. Он был слишком мал и незрел, так что о встречах с девушками речи идти не могло. В то же время дома Билл страдал от постоянных унижений. Злость Фрэнка Мастерса на старшего сына выливалась в насилие, и побои стали обычным явлением. «Отец звал меня в спальню, запирал дверь, и порол меня ремнем, той частью, где пряжка, – вспоминал Билл. – Он сурово бил меня раз в месяц-полтора, до тех пор, пока на моих тощих ягодицах не проступала кровь». Эти наказания ремнем были абсолютно непредсказуемы, так что Билл был полностью беззащитен перед свирепыми нападками. «Он неизменно повторял, что будет лупить меня, пока я не встану на колени и не начну молить о прощении», – писал он. Билл демонстративно отказывался умолять, и побои усиливались. Билл орал от боли, а мать пыталась вмешаться. «Я очень ярко помню, как мама колотила в запертую дверь спальни, чтобы спасти меня от его гнева», – рассказывал он. Но Эстабрукс Тейлор Мастерс была слишком напугана и подавлена склонностью своего мужа к насилию, так что помочь особо ничем не могла. Фрэнк держал семью в ежовых рукавицах, настаивая на беспрекословном подчинении. Повзрослев, Билл вспоминал, как отец обращался с матерью: «Он указывал ей, что готовить и за кого голосовать, она не могла носить новую одежду без его одобрения… Все решения и действия должны были сперва получить согласие отца».

Позже Билл узнал, что отец страдал от менингиомы, опухоли головного мозга, вызывающей постоянные головные боли, изменение поведения и внезапные вспышки агрессии. Он все гадал, не были ли отцовские приступы ярости вызваны этой прогрессирующей болезнью. «Как давно у него была эта опухоль и как она влияла на его поведение, можно только догадываться, – писал он. – Мне было так трудно жить с непринятием со стороны отца, особенно в подростковом возрасте… К тому времени он постепенно отвергал меня не только как члена семьи, но и как сына».

Последний раз Фрэнк Мастерс по-настоящему общался со старшим сыном во время визита в школу Лоренсвилля в Нью-Джерси – это была частная школа-интернат между Принстоном и столицей штата Трентоном. В юности Фрэнк Мастерс сам учился в этой школе, но решение послать туда сына приняла Эстабрукс Мастерс, чтобы вырвать своего ребенка из лап отца. Салли Мастерс, двоюродная бабушка Билла, оплатила его обучение в знак признательности за то, что дед Билла проявил щедрость, несколько лет назад одолжив ей денег на открытие частной школы для девочек из состоятельных семей в Доббс-Ферри, штат Нью-Йорк. В четырнадцать лет Билл уехал из дома в Канзас-Сити и вместе с отцом отправился поездом в долгий путь до Лоренсвилля. Они останавились в Нью-Йорке, там отец водил его по знаменитым ресторанам и впервые показал ему бродвейское шоу. Биллу понравились проведенные в большом городе выходные, а великодушие отца его удивило. «Меня не покидало ощущение, что вот-вот разразится какая-то буря», – позже вспоминал он.

В поезде на полпути к Трентону Фрэнк Мастерс решил выполнить еще один отцовский долг – поговорить с сыном о сексе. «Ты знаешь, что женатые люди занимаются некоторыми интимными вещами, о которых большинство людей почти ничего не знают и не понимают», – начал Фрэнк. Сын внимательно слушал, а Фрэнк краснел и потел. Рядом в вагоне сидела женщина с дочерью – она обернулась и всем своим видом давала понять, что лекция Фрэнка ее тоже смущает. Но он продолжал. «Он имел крайне неправильное представление о многих аспектах поднятой темы, но был так твердо и однозначно уверен в своих познаниях, что выражал свои убеждения с редкой горячностью, – вспоминал его сын уже взрослым. – Я до сих пор не понимаю, что именно он пытался до меня донести».

По прибытии в Лоренсвилль Фрэнк Мастерс показал сыну свои родные пенаты. Они явились в кабинет декана, тот пару минут с ними побеседовал и пожелал Биллу удачи в новой школе. А прежде чем отправиться обратно в Канзас-Сити, Фрэнк Мастерс впервые угостил сына «джиггером» – смесью мороженого и разных сладостей, лакомством времен своей юности. «Я решил, что “джиггер” – это такая оливковая веточка в знак примирения с его стороны, – писал позже Билл. – Как же я ошибался». Вместо этого по пути к вокзалу Фрэнк вдруг остановился и сообщил сыну, что изгоняет его. Поскольку тетя Салли в ближайшие четыре года должна была оплачивать учебу Билла, отец заявил: «Мой долг по отношению к тебе полностью выполнен». Отец обещал присылать деньги, чтобы Билл мог приехать на Рождество домой, но не более того. Он запретил обращаться за помощью к матери или другим родственникам. «Пора тебе самому позаботиться о себе», – сообщил Фрэнк своему юному сыну. Он ушел не прощаясь, и той ночью Билл плакал, пока сон не одолел его.

В Лоренсвилле Билл проявил непоколебимую самодостаточность, с головой уходя в энергичные виды спорта вроде футбола, а также просиживая бесконечные часы в библиотеке – привычка, которой он не изменял ни в колледже, ни в медицинской школе. «Меня не считали замечательным учеником, так что мне нужно было больше времени на учебу, чтобы куда-то пробиться», – говорил он. В Лоренсвилле Билл подружился с другими ребятами, в том числе с Карлтоном Пейтом, чьи родители пригласили его в гости на День благодарения в Нью-Йорк. Миссис Пейт, чуткая женщина, поняла, что Билл страдает. Он вспоминал, как она спросила его об отношениях с отцом: «Я был перед ней полностью открыт и честен, и когда до конца рассказал ей свою мрачную историю, у нас обоих в глазах стояли слезы».

Перед Рождеством отец прислал Биллу письмо и немного денег, которых должно было хватить на поездку из Трентона в Канзас-Сити и обратно. За время его отсутствия ничего не изменилось. «Отец не обращал на меня особого внимания, пока я был на каникулах», – писал он. Из-за такого противостояния Билл, к ужасу матери, сообщил, что уедет сразу же после Рождества и не останется отмечать свой пятнадцатый день рождения 27 декабря. «Я просто осознавал, что мне особо нечем отомстить отцу, – пояснял он спустя годы, признаваясь в своей озлобленности. – Я принимал перчатку, брошенную им, когда он сказал, что семья больше не будет меня поддерживать».

Эстабрукс Мастерс умоляла сына передумать. Когда отец Билла ушел на работу, они долго гуляли вместе. «Она пыталась рассказать, как отец ко мне относится, – писал Билл. – Но на самом деле у нее не было никакого объяснения ни его жестоким побоям, ни его поведению». Биллу было жаль мать, томившуюся в заточении в жестком и гнетущем мире его отца. «У меня было две матери», – рассуждал позже Билл. Одна часть Эстабрукс оставалась для своего сына полной сочувствия мамой, которая изо всех сил старалась по-настоящему заботиться о нем. Вторая же была, по словам Билла, «женой отца» – в большей степени преданной прислугой, чем самостоятельной личностью, – женщиной, которой указывали, что делать и когда делать. Несмотря на уговоры, сблизиться с сыном ей так и не удалось.

На следующий после Рождества день Фрэнк Мастерс отвез Билла на вокзал, как тот и просил. В пятнадцатый день рождения у Билла не будет ни торта со свечами, ни поздравлений за обеденным столом. Мама незаметно сунула ему конверт с деньгами – три двадцатидолларовых купюры, три по десять долларов, три по пять и три долларовых банкноты. Билл гадал, не скрыт ли некий символ в ее подарке, некое тайное послание, чтобы его поддержать, но ему не удалось спросить об этом. На протяжении следующих четырех лет Эстабрукс Мастерс общалась со своим сыном тайком от мужа. Она звонила ему от соседей и в рабочее время, чтобы Фрэнк не узнал. Она посылала в интернат письма с деньгами, но он так ни разу и не поблагодарил ее, «боясь, что отец узнает, и сделает и без того непростую семейную жизнь вовсе невыносимой».

В ту неудавшуюся рождественскую поездку Билл видел отца последний раз в жизни. Фрэнк Мастерс умер от разрушающей его мозг болезни через три года, когда Билл уже закончил Лоренсвилль и поступил в Гамильтон-колледж. К тому времени Билл окончательно отстранился от матери и младшего брата, Фрэнка, зная, что их отношения никогда не наладятся. Мрачное мировосприятие научило его преодолевать чувство пустоты, возникающее, когда остальные ребята уезжали домой на Рождество и прочие праздники. Он сосредоточился на том, чтобы стать взрослым мужчиной так, как он себе это представлял. Он решил создать себя сам и управлять своей судьбой.

В Гамильтон-колледже, в трехэтажном здании братства «Альфа Дельта Фи», расположенном посреди буколического кампуса этого частного колледжа гуманитарных наук, обитали и наслаждались жизнью две дюжины братьев, в том числе и Билл Мастерс. В «Альфа Дельта Фи» его знали все. Он превратился в рослого самоуверенного взрослого человека, совсем не похожего на того, кем был раньше. «В юности я был социально уязвим», – вспоминал Билл. Но в Гамильтоне другие члены братства были в восторге от Мастерса и его взрослого подхода буквально ко всему. Он играл в футбол, и непроходящая травма колена не мешала ему завоевывать восхищение зрителей. Он умел боксировать, и это устрашало почти любого, кто рискнул бы задирать его. Он разносил в пух и прах академическую дискуссионную группу и гонял по кампусу на собственной машине, что было редкостью в то время. Завистники обсуждали семейный трастовый фонд, который, по их мнению, оплачивал расходы Билла. Хотя изначально он специализировался на английском языке, своей профессией в итоге избрал медицину. «Он всегда знал, что будет делать, абсолютно не сомневался в выборе профессиональной стези, – вспоминал Эдисон Уордвелл, с которым он никогда не конфликтовал. – И он не был особо терпим к людям, которые не очень хорошо представляли, чем собираются заниматься».

Однако самые бурные дни, проведенные Биллом в колледже, были связаны с самолетами. Первый раз он сел за штурвал еще в Лоренсвилле, его учил друг семьи, работавший в близлежащей школе летной подготовки. Билл подрабатывал на маленьких частных аэродромах в Трентоне и возле Принстона, и получил летное удостоверение. Перед Второй мировой войной авиация еще была делом новым и опасным, и Мастерсу неплохо платили за работу. Один бизнесмен, часто путешествовавший по всей стране, взял его вторым пилотом в свой многомоторный самолет. Ради дополнительного дохода Билл служил летчиком-испытателем – рискованное занятие, добавлявшее стоимости новой модели самолета, если тот был проверен на безопасность и надежность. Он также покупал и продавал самолеты, каждый раз выгодно увеличивая начальную стоимость. Ему даже хватало дерзости на прыжки с парашютом. Как-то воскресным утром он заключил пари с друзьями, что пройдет по крылу самолета и прыгнет над Лейк-Плэсидом, штат Нью-Йорк, возле озера Рэйнбоу. Но уже в прыжке Билл запутался в парашюте и стал бесконтрольно падать вниз. К счастью, ему удалось выровняться и благополучно приземлиться. Однако это был его первый и последний прыжок.

Фрэн Бейкер иногда летал со своим товарищем, и тот убедил его пойти на курсы пилотов. Как и Билл, Фрэн после Гамильтона поступил в Медицинский университет Рочестера. Авиация также сыграла ключевую роль в отношениях Билла с сестрой Фрэна. В Гамильтоне Билл встречался с девушками, у него была постоянная подружка по имени Элизабет Эллис. Но после идиллических каникул на озере Рэйнбоу, Билл мечтал жениться на Доди Бейкер. В ее присутствии Билл становился другим человеком, будто бы снова скользил по озерной глади. Его обычная сдержанность и собранность исчезали. «Билл умел показать, как сильно я ему нравлюсь, – вспоминала позже Доди. – Он выражал это не словом, а делом – был вдумчивым, добрым, помогал мне и интересовался мной».

Только они утвердились в своих намерениях, Доди внезапно заболела. Фрэн договорился, чтобы его сестру, которая все еще жила с матерью в Баффало, прооперировали в Рочестере. Биллу ни с того ни с сего пришло в голову подарить ей, когда она придет в себя, две дюжины длинных роз. Билл хотел, чтобы Доди вышла за него, и «решил, что пробил его час», как потом рассказывал Фрэн. Когда оказалось, что в Рочестере подходящих роз не найти, Билл придумал экстравагантный план, который «добавил бы ему очков» в глазах Доди. Он позвонил в Нью-Йорк и заказал две дюжины роз с доставкой в маленький аэропорт возле моста Джорджа Вашингтона. К тому времени когда он вернулся в больницу, часы посещения закончились. Медсестра заверила его, что передаст Доди и цветы, и любовную записку, когда та проснется.

Следующим утром Биллу позвонил Фрэн и сообщил, что в Баффало умерла его бабушка, а также спросил, не может ли Билл прилететь с Доди на похороны. «Конечно», – ответил Билл, уверенный, что Доди будет рада его видеть. Тем не менее, когда он приехал в больницу, Доди была грустной и еще толком не отошла после анестезии. К удивлению Билла, она ни слова не сказала ни о цветах, ни о любовном стихотворении в записке. Доди ничего не знала об этих подарках, потому что так и не получила их. Может быть, медсестра забыла передать ей розы, а может, в ежедневной больничной суматохе что-то пошло не так. Но Билл подозревал самое худшее, так что даже не стал спрашивать. «Он знал, что она скорбит по бабушке, и поэтому даже не стал поднимать вопрос, – пояснял Фрэн. – Она не упоминала о записке [и цветах], потому что не получила их, а он воспринял это как отказ».

Билл покорно доставил Доди в Баффало на своем двухместном самолете. Они почти не разговаривали, слушая глухой гул двигателя. «Я заметил, что она просто отвечала на вопросы, а не беседовала со мной как обычно, и меня это встревожило», – вспоминал Билл. Когда они сели в Баффало, Доди любезно поблагодарила Билла, не выражая ничего, кроме вежливости. Фрэн забрал Доди, а Билл залез обратно в самолет и улетел один в Рочестер, ошеломленный неудачным предложением руки и сердца. Долгое время он ничего не слышал о Доди, которую называл любовью своей юности, а однажды утром узнал, что она вышла замуж за какого-то молодого врача из Баффало. «Я мог только пожелать ей всего наилучшего, как и поступил, – писал Билл. – Но мне так долго было больно».

Многие друзья и члены семьи усомнились бы в этой печальной и невероятной истории о потерянной любви, о растворившемся в воздухе летнем романе. Может быть, Доди Бейкер была не явью, а сном, неким идеальным образом, который придумывают себе мужчины, говоря о любви к женщине, при этом не понимая, что за человек стоит за этим образом? Как мог человек с неизменно безжалостным взглядом, столь глубоко преданный точным стандартам науки и медицины, смотреть на женщину таким затуманенным взором? Годы спустя Билл Мастерс представлял, как сложилась бы его жизнь, если бы он женился на той прекрасной блондинке с озера Рэйнбоу. «Не знаю, был бы наш брак счастливым или нет, – писал он в неизданных мемуарах, – но я хотел бы попытать счастья».

Глава 5

Созерцая чудо

Как можем мы надеяться на приличное образование без вдохновения тех, кто жаждет своим собственным путем познать вселенную, в которой обитает человечество, и природу людского тела и разума?

– ДОКТОР ДЖОРДЖ ВАШИНГТОН КОРНЕР

На курсе анатомии Джорджа Вашингтона Корнера предполагалось созерцать чудо человеческого тела. С мастерством и дотошностью Корнер изучал перекачивающее кровь сердце, изысканную архитектуру позвоночника, жизненные функции печени, почек, кишечника, а также другие чудеса мышц, костей и тканей, описанные в учебнике «Анатомия Грея». Ему удавалось на трупе показать студентам работу жизни.

В Рочестерском университете Корнер был на пике славы. «В первый же год я взял курс по анатомии, это был мой самый первый предмет, – вспоминал Корнера Фрэн Бейкер. – Он был таким спокойным, но при этом очень убедительным, он умел вдохновлять». Еще более сильное впечатление Корнер произвел на Билла Мастерса. Повозившись с идеей стать профессором английского языка, Мастерс выпустился из Гамильтона с намерением стать практикующим врачом, но именно Корнер убедил его заняться научной работой и постоянно изучать неизведанные области медицины. Мастерс не раз вспоминал слова Корнера: «Билл, невозможно узнать слишком много».

Большой поклонник эпохи Возрождения, Корнер со знанием дела рассказывал и об истории, и о ремесле препарирования. Он воспевал Аристотеля как отца биологии, много рассказывал о вскрытиях, практиковавшихся ассирийцами, древними греками и евреями. Особенно он восхищался волшебством репродуктивной системы, источника жизни. «Когда в одна тысяча двадцать седьмом году ученые впервые исследовали яйцеклетку млекопитающего, это открытие решило важную задачу, но в то же время вызвало ряд бесконечных вопросов, ответы на которые мы ищем по сей день», – позже писал Корнер в своей биографии.

Прежде чем основать кафедру анатомии в Рочестере, Корнер преподавал и вел научную работу в Университете Джона Хопкинса, где занимался исследованиями в области гистологии и физиологии половой системы. Живо интересуясь историей, он обнаружил, насколько сильно религия, культурные традиции и банальное невежество держат людей в неведении о половом размножении – особенно его потрясло отношение к медицинской стороне этого вопроса. «Усилия так называемых гинекологов в лечении нарушений менструального цикла и бесплодия едва ли выходили за рамки методов эпохи Гиппократа, – писал Корнер в 1914 году. – Как мы можем на что-то надеяться, если даже толком не понимаем, как устроен цикл?» Оценивая его влияние, авторы одного учебника разделили всю историю акушерства и гинекологии на до Корнера и после Корнера. Его работы привели к фундаментальным открытиям в области контрацепции и разработке противозачаточных препаратов. Корнер и его коллега из Рочестера, Уиллард Аллен, объяснили роль прогестерона, ключевого гормона, влияющего на менструальный цикл. Многие полагали, что однажды эти ученые получат Нобелевскую премию.

Корнер проводил лабораторные исследования размножения обезьян и кроликов, когда впервые познакомил своих студентов с тем, как это происходит у млекопитающих.

– Рад вас видеть, Мастерс, – сказал Корнер, когда Билл вошел в его кабинет. – Вы не знаете, есть ли у кроликов менструальный цикл?

Мастерс растерялся.

– Не имею ни малейшего представления, доктор Корнер, – признался он.

Несмотря на то что Корнер был одним из наиболее опытных ученых в своей отрасли, он вел себя очень мягко, говорил спокойно, словно добрый дедушка, беседующий с внуками. Он решил не быть с Мастерсом слишком строгим.

– Я тоже, – с воодушевлением ответил Корнер. – Когда узнаете – сообщите мне.

Поначалу попытки вызвать у кроликов овуляцию были безуспешны. «У меня абсолютно ничего не получалось, – вспоминал он. – Они не могли просто взять и сделать это по моей просьбе». Но непосредственные наблюдения за совокуплением лабораторных кроликов принесло свои плоды. Мастерс наконец выяснил, что у самки кролика происходит спонтанная овуляция, когда ее покрывает самец.

Вскоре Корнер оставил Рочестер ради более престижной должности в Институте эмбриологии Карнеги в Балтиморе, где его работа повлияла на многих молодых ученых, в том числе Альфреда Кинси из Индианского университета. Связи Корнера с поддерживаемым правительством Комитетом по исследованию проблем сексуальности в начале 1940-х помогли Кинси, тогда еще энтомологу, специализировавшемуся на орехотворках[8], получить от Фонда Рокфеллера финансирование своих выдающихся исследований по сексуальности человека. Он призвал комитет щедро поддержать Кинси, несмотря на то, что позже называл его «самым напряженным человеком, который только может встретиться вне стен психиатрической клиники».

Примерно тогда же, во время весенних каникул к третьему году обучения на медицинском факультете, в 1942 году, Мастерс получил приглашение от своего старого учителя посетить в Балтиморе собрание ведущих репродуктологов страны, когда-либо работавших с Корнером. Мастерс, не говоря ни слова, живо вспомнил их бурные дискуссии и представил, какой след мог бы оставить в медицине. В обед он поболтал с Карлом Хартманом, давнишним коллегой Корнера, создавшим лабораторию для работы с приматами в Карнеги, и обсудил с ним, как сложно заставить самку обезьяны спариваться с самцом, даже если она сама к этому готова. Спустя некоторое время раздраженная обезьяна разозлилась на подталкивающего ее Хартмана и укусила его за палец. Размахивая раненым пальцем, Хартман поискал объяснения этой дилемме, а потом обратился к молодому студенту-медику, стоявшему в его кабинете.

– Мастерс, когда я говорил, что надо заставить эту возбужденную самку спариться с самцом, вы выглядели весьма смущенно – о чем вы думали? – требовательно спросил Хартман.

Мастерс зачарованно смотрел на ученого-исследователя, ищущего ответ на вечный вопрос.

– Я думал о человеческих самках, – ответил Мастерс. – Существует ли у женщин некоторая циклическая готовность к спариванию, которую мы пока не обнаружили?

В ответ не последовало ни слова, ни даже смешка. За обедом, как вспоминал позже Мастерс, стояла гробовая тишина. Сама идея исследовать женщину, изучать ее физиологию и телесные реакции звучала гарантированным крахом карьеры и, может быть, даже арестом. Никто не осмеливался зайти дальше испытаний на кроликах и обезьянах.

До конца своего пребывания в Балтиморе Мастерс советовался с Корнером и другими экспертами о том, что именно может понадобиться для изучения женской сексуальности. Ему отвечали, что любой ученый, которому хватит безрассудства этим заняться, постоянно будет сталкиваться с опасностями. Но любознательный Мастерс продолжал давить на светил медицины, выясняя, как, по их мнению, это можно организовать. В конце концов они определили четыре критерия: исследования должен проводить женатый мужчина, зрелый на вид, ближе к сорока годам («Я полысел в двадцать три, и теперь мне это пригодилось!» – веселился Мастерс). Важно: этот сексолог должен подтвердить свою исследовательскую квалификацию в смежной области медицины, а также иметь формальную поддержку университета, предпочтительно медицинского факультета.

В отличие от старших коллег, взрослевших в шорах Викторианской эпохи, Мастерс считал себя современным врачом, не боящимся ни такой сложной темы, ни того, что о нем подумают. Но он понимал всю ценность их советов, так что решил последовать им. «Опыт, полученный в Институте Карнеги, был в моей жизни определяющим, – писал Мастерс. – И те четыре требования, которые мы назвали в Балтиморе, определенно повлияли на мой ход мыслей». С долгосрочным планом в голове Билл вернулся в Рочестер, чтобы доучиться последний год, гадая, специализироваться дальше в психиатрии, или же в акушерстве и гинекологии.

Элизабет Эллис терпеливо ждала того дня, когда станет женой Билла Мастерса. С тех пор, как они танцевали на вечеринке в «Альфа Дельта Фи» еще на первом курсе, она решила, что он – тот самый, единственный. Когда Мастерс уехал учиться в Рочестер, они продолжали встречаться – иногда урывками, но никогда не прощаясь – она работала секретарем на фабрике в Ютике, штат Нью-Йорк, более чем в ста милях от него. Даже если она и знала о его тоске по Доди Бейкер, то не подавала виду. Она также не задавалась вопросом, женится ли ее возлюбленный на ней просто для того, чтобы заглушить боль отказа другой женщины. Умный, сильный, трудолюбивый Билл Мастерс был человеком, на которого она могла рассчитывать – таким, о котором Элизабет Эллис мечтала всю свою жизнь.

Бетти Эллис, больше известная как Либби или просто Либ, как часто звал ее Мастерс, относилась к нему с большей любовью и уважением, чем любая другая женщина в его жизни. Она была уравновешенной и решительно преданной тем, кого любила, как бы сильно они ее не разочаровывали. Не обладая особой красотой, она была стройной миловидной девушкой с сияющими глазами и пухлыми губами, всегда с тщательно уложенными темными вьющимися волосами. Одевалась она по своим скромным средствам, но при этом выглядела так, словно сошла с рекламы магазина женской одежды «Талботс» или «Маршал Филдс». Они оба знали, что Либби идеально подходит на роль жены доктора. Эддисон Уордвелл, товарищ Билла из братства в Гамильтоне, рассказывал, что их симпатия была взаимной. «У них был роман, пока Билл учился в колледже, – вспоминал Уордвелл. – Бетти говорила, что они довольно много времени проводили вместе. Но Билл редко распространялся о том, чем занимался и что собирался делать». Спустя годы Билл описывал свои отношения с Либби не как роман, а как соединение двух судеб. «Поначалу мы встречались от случая к случаю, – писал он. – Но чем чаще мы виделись, тем сильнее понимали, что у нас общее будущее».

В Гамильтоне строго ограничивалось близкое взаимодействие с теми, кого образованные джентльмены называли «слабым полом». В «Альфа Дельта Фи» танцы устраивались всего дважды в год. Парней старательно отделяли от девушек. Юноши, живущие на втором этаже, уступали свои комнаты девушкам, остающимся на ночь, несмотря на бдительность целой гвардии надсмотрщиков. Разумеется, Биллу нравилась мысль о том, чтобы встретиться с такой девушкой, как Либби, в саду, целоваться и обниматься под луной среди цветущих деревьев вдали от глаз сурового коменданта или назойливого воспитателя. Уордвелл вспомнил один случай, когда Билл непроизвольно бросил вызов социальным стандартам гендерной целостности и чистоты в Гамильтоне, массово существовавших в колледжах перед Второй мировой войной. Во время каникул, когда почти все остальные ребята разъехались, Билл проснулся с мыслью о том, что надо бы поработать над своим научным проектом, а уж потом забрать жившую неподалеку Либби. Когда пара подъехала к «Альфа Дельта Фи», день был уже в разгаре. Билл решил проверить проект, в протокол которого входило помещение куриных яиц в инкубатор для наблюдения за развитием эмбрионов. Он достал одно яйцо и стал раскалывать его прямо на столе. В это время один из дряхлых профессоров, вызвавшихся следить за порядком в братстве, обнаружил молодую пару, пристально вглядывающуюся в теплое яйцо, и заподозрил самое худшее. «Как блюститель порядка, он решил, что творится нечто неподобающее, – вспоминал Уордвелл. – Он решил, что Билл и Бетти вместе провели здесь ночь, а теперь проснулись и намереваются позавтракать». Профессор не стал делать замечание Бетти и Биллу, но позже выступил перед всем братством с лекцией о том, чем не стоит заниматься с гостями женского пола.

Во время наставлений профессора Билл молчал. Жизнь научила его делать каменное лицо и контролировать любые проявления стыда, неловкости и прочих эмоций. Когда профессор ушел, Билл радостно взревел с широкой удивленной улыбкой.

– А старичок-то сам не промах – знает, о чем говорит! – сказал Билл с насмешкой.

Еще до встречи с Биллом Мастерсом Элизабет Эллис испытала множество горя и разочарований. Ее мать умерла, когда Либби было десять лет – достаточно много, чтобы запомнить мать и скучать по ней, и слишком мало, чтобы понимать ее советы и следовать им. Ее смерть стала ударом, от которого ни Либби, ни вся семья Эллис так и не оправились. После смерти жены, в начале 1920-х, отец, Гай Эллис, исчез. Не предупредив, не объяснившись – просто исчез и все. Он бросил Либби и двух ее сестер, Марджори и Вирджинию, и их некогда комфортную жизнь в Гросс-Пойнте, штат Мичиган, маленьком пригородном поселке на берегу озера, возле Детройта. Гай Эллис отправился во Флориду, в теплые края, такие гостеприимные для человека, удирающего от своих обязанностей. Для Либби отец стал навеки потерянным призраком.

Либби и ее сестры остались жить в семье дяди Стива, очень богатого и доброго соседа, и его жены – они не были родственниками Либби, но пожалели девочек и выделили им комнату в своем доме. Не успела Либби окончить школу, как Великая депрессия принесла новое горе в ее семью. С обвалом рынка в 1929 году на дядю Стива обрушилась череда неудач, погрузившая его в глубочайший эмоциональный кризис, закончившийся самоубийством. Став свидетелем шокирующей кончины обеих ее семей, Либби поняла, что ей нужен мужчина, способный выстоять перед любыми жизненными невзгодами.

Спустя пять лет ожидания, Мастерс наконец сделал Либби предложение. Во время летних каникул перед четвертым курсом в Рочестере, они скромно сочетались браком в Детройте, единственном месте, который она считала своим домом. «Он сказал ей, что не готов пока остепениться, поскольку должен учиться и работать, чтобы сделать себе имя, – вспоминал ее двоюродный брат Таунсенд Фостер – младший. – Этим он обескуражил ее, но она слишком долго ждала, так что они поженились». Молодожены сняли небольшую квартиру в пешей доступности от университета и больницы. «С финансами было туго, но мы были довольны и счастливы», – писал Мастерс. После выпуска он всерьез задумался об ординатуре. Хотя Вторая мировая война была в самом разгаре, Мастерс получил освобождение от службы по состоянию здоровья. Он хотел пройти практику в отделении акушерства и гинекологии, чтобы разобраться в анатомии и физиологии репродуктивной системы человека, хотя и знал, что это не очень поможет ему в достижении намеченной цели. «Я не питал особых иллюзий, что узнаю хоть что-нибудь о сексе, работая в ультраконсервативной области акушерства и гинекологии», – писал он. Он снова обратился за советом к своему бывшему наставнику, доктору Корнеру. Во время телефонного разговора в феврале 1943 года Мастерс подтвердил, что намерен начать сексологическое исследование.

– Почему бы вам не встретиться с Уиллардом Алленом? – предложил Корнер.

Мастерс объяснил, что его оценки были «не настолько блестящими», чтобы принимать участие в программе Аллена в Университете Вашингтона. В то время Аллен считался одним из лучших эндокринологов в стране. Мастерс сказал, что был бы счастлив отправиться в Сент-Луис к Аллену на последипломную подготовку, но не уверен, что сможет пройти конкурс на это место.

Аллен был первым научным сотрудником Корнера в Рочестере, они изучали влияние гормонов на женскую репродуктивную систему. Они открыли гормон прогестерон, играющий ведущую роль в овуляции и беременности, стимулируя его выработку желтым телом (богатой капиллярами тканью, образующейся из фолликулов яичника во время менструального цикла) у кроликов. Доказав, что эстроген – не единственный половой гормон в организме, Аллен молниеносно поднял свою репутацию в высочайших академических кругах, сконцентрированных до того на докторе Корнере. В итоге Аллен ушел с факультета в Рочестере, чтобы возглавить кафедру акушерства и гинекологии на медицинском факультете Университета Вашингтона. Аллен был примерно на десять лет старше Мастерса и считался блестящим и талантливым хирургом, человеком мягким, чуть ли не безвольным. Прибыв в Сент-Луис, он стал одним из самых молодых в стране заведующих медицинской школой. Несмотря на то что их профессиональные пути разошлись, Аллен постоянно поддерживал связь со своим выдающимся и надежным коллегой доктором Корнером.

– Билл, вы спешите? – спросил Корнер Мастерса по телефону. – Подождите минут пять, я вам перезвоню.

Спустя несколько минут Корнер перезвонил с хорошими новостями. «Ординатура у вас в кармане», – объявил он, довольный тем, что замолвил слово за коллегу.

Мастерс был поражен и глубоко тронут тем, что Корнеру не все равно, что он верит в способности и будущее Мастерса, и поэтому протягивает ему руку помощи. «Следующие несколько дней я чуть не плакал от осознания своего везения и доброты доктора Джорджа Корнера», – вспоминал он.

К лету 1943 года Билл и Либби Мастерс переехали в Сент-Луис, где начали планировать новую жизнь и семейный быт. Устроив Мастерса на стажировку, Корнер не только подтолкнул его медицинскую карьеру, но и внятно выразил одобрение его намерениям исследовать лабиринты человеческой сексуальности. Мастерс знал, что если уж такой мудрый и образованный человек, как Корнер, признает научную ценность его планов, значит, получится убедить и весь мир.

Глава 6

Эксперт по фертильности

На операционном столе неподвижно лежала женщина. Она уже потеряла своего нерожденного ребенка, а теперь умирала в луже крови. У нее произошло кровоизлияние из placenta percreta[9] – это редкое и крайне опасное состояние, при котором плацента прободает стенку матки, поражая остальные органы и создавая для плода острый дефицит жизненно важных веществ. Какие бы спасительные меры не предпринимали три молодых врача на четвертом этаже родильного дома, ничего не работало. Для удаления остатков плаценты они произвели кесарево сечение. Провели многократную тампонаду полости матки, чтобы остановить кровотечение, – все безуспешно. Они знали – нужно срочно что-то придумать, иначе она так и умрет у них на глазах.

«Ничего хуже я не видел, – вспоминал Эрнст Р. Фридрих, врач, дежуривший той ночью. – Мы несколько раз делали переливание. Был риск, что кровь перестанет свертываться, и она просто умрет».

Из медицинского подразделения Университета Вашингтона, престижного учебного заведения, к которому относилась больница, поступил полный отчаяния звонок дежурному преподавателю. Несмотря на то что все случилось в канун рождественской ночи, к облегчению дежурного прибежал один из самых умелых специалистов. Билл Мастерс рванул к двери. «Он на ходу сбрасывал одежду и надевал хирургический костюм, который ему по пути подавали медсестры, – рассказывал Фридрих. – Доктор Мастерс вошел, увидел, что происходит, и он точно знал, что делать. Он не размышлял, не тянул время, а просто сделал то, что нужно, и решил проблему».

Спустя несколько напряженных минут Мастерс спас жизнь женщины с помощью своего скальпеля, невероятного таланта, понимания сложного устройства женской репродуктивной системы и своей непоколебимости и уверенности. Фридрих испытал такое облегчение, что схватил маленькую камеру, которую взял, чтобы фотографировать на рождественской вечеринке, и запечатлел врачей, причастных к этому чудесному исцелению. «Все было в крови, – вспоминал он. – На фото видно, насколько кроваво некоторые из нас выглядели». Врачебную репутацию формируют вот такие героические поступки, виртуозная работа хирурга во всей красе, и именно это обеспечило Мастерсу уважение светил факультета и благодарность врачей, проходивших у него стажировку.

К 1950 году Мастерс достиг уровня подготовки, который Джордж Корнер считал необходимым, чтобы начать изучение человеческой сексуальности. Мастерс пошел на очень выгодное повышение, будучи назначенным доцентом кафедры акушерства и гинекологии в Университете Вашингтона, где находилась одна из ведущих медицинских школ Среднего Запада. Выглядя старше своих тридцати пяти лет, он стал первым после заведующего Уилларда Аллена человеком на кафедре. Мастерс и его супруга Либби переехали в более комфортное жилье в Клейтоне, а затем в большой дом в Ладью, пригороде Сент-Луиса, собираясь заводить собственных детей. У Билла появились свои состоятельные пациенты, благодарившие его за каждое ведение беременности и родовспоможение. Среди коллег Мастерс пользовался безупречной репутацией хирурга, преподавателя и эксперта в области развивающейся науки о рождаемости.

Несмотря на средний рост, Мастерс был широкоплечим и крепким, поскольку еще в колледже играл в футбол, а по утрам перед работой отправлялся на пробежку. Он носил жесткие крахмальные рубашки, галстук-бабочку, и был собран, как гладиатор. Легкое косоглазие придавало ему отстраненный вид. На занятиях он редко улыбался. Он как будто смыкал губы и равномерно растягивал их, прижимая к зубам. «Если вдруг удавалось заставить его улыбнуться или засмеяться, возникало ощущение, будто бы тебя приняли, будто бы папа погладил тебя по голове и назвал хорошим мальчиком», – рассказывал доктор Майк Фрейман, коллега и студент Мастерса. Юноша из подготовительной школы, некогда совершенно в себе неуверенный, отказавшийся вернуться в родной дом, выполз из своего кокона. «Он был полон достоинства. Всю одежду шил на заказ, – вспоминал доктор Фрэнсис Райли, еще один его студент 1950-х годов. – В этом был весь он. Дважды в день менял белый халат, и ручками писал только белыми. Никогда не видел у него цветных ручек. Он был очень независимым и не то чтобы сдержанным, но болтать попусту не любил». Некоторые считали Мастерса излишне высокомерным, хотя никто не рисковал заявить ему это в лицо. «Он считал себя лучше всех не только в медицине, но и в жизни, – говорил доктор Юджин Рензи, еще один сотрудник отделения акушерства и гинекологии, работавший в тот же период. – Непомерное эго». Рензи и Райли вспоминали, как Мастерс однажды ехал по кампусу на стильном черном спортивном автомобиле, кабриолете «Эм-Джи». Пошел дождь, и Мастерс, не закрывая крышу, натянул на себя тент, и с шумом пронесся мимо них, неуязвимый для ливня.

По пятницам во второй половине дня весь факультет отделения акушерства и гинекологии Университета Вашингтона собирался обсудить хирургические техники и протоколы ведения пациентов. Медсестер и студентов на эти откровенные дискуссии не пускали. Мастерсу нравилось сбивать всех с толку и спорить ради самого спора. «Он вставал с места и говорил: “Нет, я бы сделал не так”, просто чтобы спровоцировать обсуждение, чтобы показать, что в медицине есть больше одного способа что-либо сделать», – рассказывал Мартин Реннард, очередной бывший работник. Мастерс бросал вызов врачебной ортодоксальности, как мог делать только по-настоящему превосходный практик. «Если в роддоме возникала проблема, то больше всего нам хотелось, чтобы сейчас мимо нас по коридору шел именно Билл Мастерс, – говорил бывший сотрудник Роберт Гоэль. – Он был невероятно проницательным, настоящим мостиком между старыми временами и новыми».

В одну из таких пятниц происходило живое обсуждение кесаревых сечений, в частности того, почему за последние полгода их количество выросло с трех до шести процентов от общего числа родов. Сегодня кесарево сечение – то есть извлечение ребенка с помощью хирургического надреза на животе матери для предотвращения возможных рисков естественных родов – стало более чем обыденным явлением и производится примерно в 25 процентах случаев. Но в начале 1950-х большинство опытных акушеров настаивали исключительно на естественных, вагинальных родах, вне зависимости от того, как долго длилась родовая деятельность и насколько была измучена мать. Преподаватели старшего звена учились еще в 1930-е годы – когда не было ни пенициллина, ни банков крови, да и анестезия грозила катастрофическими осложнениями – и поэтому предостерегали своих студентов от «чрезмерной симпатии» к кесареву сечению, отчасти и потому, что сами были поверхностно знакомы с процедурой. В процессе этого незабываемого обмена мнениями особо жаркая дискуссия разгорелась вокруг ведения рожениц со слабой родовой деятельностью, когда роды могут длиться по 36 часов и процесс кажется бесконечным. Врачи распространялись о том, как они работали бы с женщиной, которая рожает уже больше суток. Кто-то наконец спросил: «Доктор Мастерс, а что сделали бы вы?» Мастерс сухо усмехнулся и коротко ответил. «У меня такого не случилось бы, – громко и категорично заявил он. – Я давно сделал бы ей кесарево».

Несмотря на то что его искусностью восхищались (он практически одинаково владел скальпелем обеими руками), Мастерса не тянуло в компанию после долгих часов работы. На факультете работали преимущественно мужчины, однако Билл не рвался ни выпить с ними пива, ни поиграть воскресным утром в гольф в команде из четырех человек. Казалось, что он, неутомимый исследователь и ремесленник, постоянно находится в роддоме. Мастерс не терпел глупости, что подтверждали и другие врачи, и медсестры, и иногда пациенты. Если пациентка опаздывала на прием более чем на десять минут, Мастерс отказывался принять ее. Она записывалась на другую дату, и если опаздывала снова, он не принимал ее больше никогда. Как эксперт в новой отрасли лечения бесплодия Мастерс настаивал, чтобы женщины приходили к нему вместе с мужьями. «В этом он был непреклонен», – вспоминал доктор Айра Галл, работавший под руководством Мастерса в середине 1950-х.

Несмотря на внешнюю грубость, Мастерс умел проявлять сочувствие, особенно к женщинам, страдающим от жизненных трудностей. Майк Фрейман, терапевт, проходивший практику у Мастерса, однажды сопровождал его во время обхода, и вместе с ним зашел в смотровую, где они проводили плановый осмотр пожилой темнокожей женщины. В 1950-х годах в Сент-Луисе еще процветала сегрегация, так что в родильном доме был отдельный этаж «для негров», где лечились цветные женщины и их младенцы. Фрейман отчетливо запомнил этот осмотр. Пациенткой была миниатюрная стройная женщина, вдова за восемьдесят, сохранившая, несмотря на возраст, отголоски юношеской красоты. Она теребила в руках носовой платок, пока доктора методично расспрашивали ее о состоянии здоровья. Под конец Мастерс откашлялся, как делал всегда, собираясь задать вопрос.

Мастерс начал: «Когда у вас последний раз был половой акт?»

Пожилая женщина, все это время смотревшая в пол, вдруг подняла взгляд и уставилась прямо в глаза Мастерсу. Потом улыбнулась легкой, почти благодарной улыбкой.

– Доктор Мастерс, – ответила она. – В моем возрасте не так-то просто найти друга.

Фрейман был поражен горечью этого диалога. Всем людям в белых халатах, имеющим дело с самыми тайными подробностями женского здоровья, Мастерс дал понять, что необходимо не только действовать профессионально, но и быть внимательным к личности пациента и его эмоциональным потребностям. «Это был очень ценный урок, – рассказывал Фрейман. – У него я научился следующему: если правильно ставить вопрос, то спрашивать можно о чем угодно. Задав вопрос этой женщине, он признал и ее сексуальность, и ее привлекательность».

К середине 1950-х постоянный инновационный вклад Мастерса в акушерство и гинекологию позволили ему занять одно из ведущих мест в этой области. Он одним из первых в стране стал использовать сакроперидуральную анестезию – введение анестетика в крестцовое расширение эпидурального пространства, расположенного в нижней части позвоночника, чтобы обезболить роды. Это помогло избежать рисков, связанных с бессознательным состоянием роженицы, как, например, при применении эфирного наркоза и общей анестезии, которые использовали в сложных случаях. В 1953 году Мастерс выступил соавтором научной статьи о технике сакроперидурального обезболивания, проанализировав более пяти тысяч родов за длительный период времени. В 1955 году Мастерс и Уиллард Аллен опубликовали в «Американском журнале акушерства и гинекологии» доклад о новой оперативной технике, которая могла бы помочь тысячам женщин избавиться от тазовых болей, связанных с рубцами на матке после беременностей. Это состояние вошло в обиход под названием синдром Аллена – Мастерса, которое иногда называли синдромом Мастерса – Аллена, по мере того как Мастерс становился все более известным специалистом. Его ум был настолько изобретателен, а рука так тверда, что он смело продвигал новые хирургические решения даже для самых отчаявшихся пациентов – например, провел вагинопластику у семи женщин, родившихся без сформированного влагалища. В частности, эти клинические случаи помогли Мастерсу понять, насколько сильно сексуальная функция может влиять на психическое здоровье пациентки. Доктор Марвин Гроди, сотрудник факультета, вспоминал юную пациентку, которой Мастерс делал реконструкцию влагалища, когда процедура была еще относительно новой. Она была так благодарна, словно доктор подарил ей новую жизнь. «У нее не могло быть детей, – объяснял Гроди. – Но она хотя бы могла наслаждаться половым актом».

Уиллард Аллен оказался прекрасным наставником Мастерса в исследованиях гормонов, фертильности, а также лежащей в основе всего сексуальной жизни пациентов, которую закоснелая наука акушерства и гинекологии зачастую просто игнорировала. «Без Уилларда Аллена ничего бы не было – он всем управлял, – пояснял доктор Джон Барлоу Мартин. – Они с Мастерсом были в очень близких отношениях, и именно поэтому у Билла все получилось. Аллен сам занимал принципиальную позицию во имя науки. В родильном доме Аллен шел навстречу каждой женщине, просившей после родов о стерилизации путем перевязки труб (при условии, что у нее было «достаточно» – пятеро или больше – детей, ее муж не возражал, а показатели крови были в норме). Спустя десятилетия перевязка фаллопиевых труб стала обычной мерой контрацепции для женщин. Но в 1950-х, в Сент-Луисе, политика Аллена поражала и персонал, и пациентов. «Началась настоящая революция, потому что здесь кругом католики, а университет его поддержал, – говорил Мартин. – Так что Аллен привык к противостояниям». Изначально Мастерс присоединился к Аллену в исследовании гормонозаместительной терапии, исследуя, как введение прогестерона и эстрогена в истощенную гормональную систему пожилой женщины может улучшить качество ее жизни и помочь избежать сложностей постменопаузы. В общем и целом Мастерс вписал свое имя в более чем сорок академических статей всего лишь за первые десять лет в штатной должности преподавателя в Университете Вашингтона. Айра Галл, чьих двоих детей принимал Ален, поражался тому, как эти два совершенно разных по темпераменту и характеру человека могут так дружить и следовать общей цели. «Уиллард Аллен был таким легким, его было так сложно рассердить, – говорил Галл. – Билл Мастерс был очень способным, так что пациентки, которым удавалось забеременеть с его врачебной помощью, считали его практически святым. Но по факту оказывалось, что он вовсе не милый и не общительный».

К десятому году работы в Университете Вашингтона, в 1953 году, Мастерс в основном сосредоточился на лечении бесплодия, помогая парам в зачатии. Он запустил программу по исследованию бесплодия в родильном доме при университете и основал один из первых в стране банков спермы. В Гарварде, Колумбии, и еще нескольких больницах при вузах были аналогичные программы, но нигде – на таком уровне, как в Университете Вашингтона. Опыт и умение Мастерса были настоящим Божьим провидением для тех, кто безуспешно пытался зачать ребенка. «У нас появился ребенок благодаря Биллу Мастерсу», – говорила Доди Джозефин Бродхед, которая вместе со своим супругом подружилась с Биллом Мастерсом, в основном благодаря его жене. «В других семьях было или все, или ничего. В нашем случае – ничего. Мы восемь лет не могли иметь детей. Мы обратились к Биллу Мастерсу, и благодаря его проницательности и пониманию механизмов бесплодия я смогла забеременеть, и у нас родился ребенок. Если быть точным, она родилась в день его рождения».

Доди Бродхед не могла забеременеть, а у ее мужа было снижено количество сперматозоидов – она предполагала, что это последствия гравитационных перегрузок, через которые он проходил во время службы в ВВС. Программа по лечению бесплодия для таких пар, как чета Бродхед, начиналась с небольшой лекции о сексе. «Я был удивлен тем, как, оказывается, люди мало знают о зачатии и беременности, – вспоминал Фримен, работавший с Мастерсом на приеме таких пациентов. – Он учил женщин понимать, когда вероятность зачатия наиболее высока, а мужчинам объяснял, что делать».

В то время лечение бесплодия было социальной стигмой. «Об этом шутили, – рассказывала Доди Бродхед. – Шутка была такая: все, кто приходят на обследование к Мастерсу, надевают на голову бумажный пакет». Столкнувшись с длительными трудностями, большинство пар охотно делилось подробностями своей интимной жизни, надеясь выиграть в эту младенческую лотерею. Мастерс все объяснял просто и участливо, даже после того как малышка родилась. «Доди, если вам сейчас кажется, что вы схватили удачу за хвост, и дальше все получится само – обязательно попробуйте еще раз, – советовал ей Мастерс, боясь вторичного бесплодия, то есть состояния, когда женщины после рождения первого ребенка не могут зачать второго. – Пока вы еще не отошли от первой беременности, все может получиться быстрее и легче».

Рита Левис и ее муж Эд, банкир, хотели попасть к Мастерсу, опасаясь, что она бесплодна. «Несомненно, я хотела детей, – рассказывала Рита Левис. – Когда стало понятно, что беременность не наступает, мой лечащий врач рекомендовал обратиться к Мастерсу. В те годы о сексе вообще никто не говорил». Мастерс всегда назначал прием в такое время и в такой приватной обстановке, что Рита ни разу не встретилась с другими его пациентами. «Думаю, он защищал своих посетителей, – говорила Рита. – Люди ведь не хотели, чтобы кто-то узнал об их проблемах». Рита была очень благодарна Мастерсу. «Я забеременела – это, в моем понимании, успех для врача, занимающегося лечением бесплодия, – рассказывала она. – Он же принимал роды». Если успеха не удавалось достичь быстро, парам предлагалось использовать ряд методов, которые могли бы повысить их шансы, – об этом рассказывал доктор Альфред Лампе, еще один из младших ассистентов Мастерса. В списке были в том числе и инструкции, касающиеся изменения положения партнеров в миссионерской позе, которые могли бы улучшить проникновение сперматозоидов в тело будущей матери. Зачатие требовало определенных маневров и телодвижений, «которые нормальной паре даже в голову не пришли бы», объяснял Лампе. «Например, – добавлял он, – нужно было сдавать вагинальные мазки, чтобы вычислить период овуляции, а также собирать образцы спермы, либо мастурбируя, либо используя кондом». Мужья приносили собранную сперму в бумажных пакетиках, будто завтрак в школу. В качестве последнего средства для женщин, вступивших в брак с бесплодными мужчинами, предлагалось использовать сперму доноров, среди которых были в основном студенты-медики, причем успех этого предприятия был весьма высок. «Мы сообщали людям, что основной биоматериал из нашего банка спермы собран у студентов медицинского подразделения Университета Вашингтона и что мы будем принимать во внимание цвет глаз, волос и, в общих чертах, – происхождение, но мы также можем попросить декана рекомендовать самых успешных и умных студентов – такое вот бахвальство, – вспоминал доктор Томас Гилпатрик, также работавший у Мастерса. – С помощью донорской спермы мы добивались успеха в девяноста процентах случаев».

По мере того как ширилась молва об успехах Мастерса, пациенты, нуждающиеся в консультациях, стали приезжать не только со всей страны, но даже и из-за рубежа. Доди Бродхед вспоминала, как однажды в середине 1950-х она ждала Мастерса в смотровой, и когда он наконец явился, то выглядел виноватым и расстроенным. Доди, подруга Либби Мастерс, спросила, что случилось.

«У меня на приеме сейчас была совершенно очаровательная дама, но мне пришлось сообщить ей, что она абсолютно бесплодна и никогда не сможет иметь детей», – признался Мастерс. Полным отчаяния голосом он объяснил, что сделать ничего нельзя. Он сказал, что муж этой дамы готов на любые меры, только бы у него был сын. После небольшой паузы он добавил: «Это все особенно грустно, учитывая, что она – супруга иранского шаха и просто обязана родить наследника».

Несмотря на то что рассказ Мастерса казался фантастическим, Бродхед его не забыла. Спустя несколько месяцев она прочла в газете о печальной судьбе принцессы Сорайи Исфандияри-Бахтиари, супруги иранского шаха, и все было именно так, как рассказывал Мастерс. В 1950-х годах Сорайя находилась под пристальным вниманием папарацци по всей Европе – она была легендарной красавицей, таблоиды заполнялись информацией о ней так же, как спустя много лет будут заполняться историями о британской принцессе Диане. В 1951 году Сорайя вышла замуж за Мохаммеда Реза Пехлеви, последнего шаха Ирана, и вошла в мир Павлиньего трона в Тегеране. Сорайя была обязана родить в этом браке сына. Казалось, что эти двое искренне влюблены друг в друга с того самого момента, как шах впервые увидел Сорайю. Первой супругой шаха была египетская принцесса, о любви в этом браке, организованном семьями супругов, не было и речи, а принцесса произвела на свет дочь, так и не родив наследника мужского пола. В скором времени стало ясно, что Сорайя не может забеременеть. Политические и религиозные лидеры Ирана давили на правителя, требуя наследника, который однажды возглавит нацию и сохранит политическую стабильность. Их напор стал еще сильнее после неудачного покушения на жизнь симпатизирующего Америке шаха, что случилось во время устроенного ЦРУ дворцового переворота.

Во время поездки в США супруга шаха обращалась в поисках помощи к нескольким специалистам по бесплодию. Один из врачей предложил хирургическое лечение, недостаточно исследованное, опасное для жизни и имеющее малый шанс на успех. Предложение было отвергнуто как слишком рискованное. Мастерс никакого чудесного исцеления не предлагал. После рентгенологического исследования фаллопиевых труб Сорайи, Мастерс быстро понял, что положение безнадежно. В 1958 году шах развелся со своей возлюбленной в надежде, что это спасет престол. Сорайя, бесплодная, но не безденежная, сохранила титул принцессы и провела оставшуюся жизнь в лучших отелях Европы. В течение нескольких лет, пока шах не был свергнут исламской революцией аятоллы[10] Хомейни, его придворные врачи приезжали к Мастерсу учиться.

Несмотря на то что несколько близких друзей знали о визите супруги иранского шаха к Мастерсу, никто с таким удивлением, как Доди Бродхед, не отреагировал на сообщение Мастерса о смене фокуса своего исследования. Они увиделись на многолюдной вечеринке, устроенной общими знакомыми, поболтали об успехах его клиники лечения бесплодия, о тревогах будущих родителей, об удивительных аспектах деторождения с помощью искусственных методов. В какой-то момент Мастерс признался, что его основной целью, логическим продолжением нынешней работы, было изучение секса как такового.

– К вам едут люди со всего мира – зачем вам переключаться на столь спорный предмет? – спросила озадаченная Доди.

– Почти все, что действительно нужно было узнать или можно узнать, я освоил. Теперь я хочу совершить открытие, – прямо заявил Мастерс. – Я хочу вписать свое имя в историю.

Доди изумленно уставилась на него.

– Ну и эго у вас, Билл! – сказала она.

Они вдвоем немного посмеялись над его смелостью. Но этот момент она запомнила навсегда.

Глава 7

Хорошая жена

Худшее из проклятий – проклятие стерильности, и пусть жесточайшему порицанию подвергнутся те, кто выбрал добровольную стерильность. Любая цивилизация стоит на том, что мужчина и женщина должны стать отцом и матерью здоровых детей, чтобы раса процветала, а не вымирала.

– ТЕОДОР РУЗВЕЛЬТ

Мардж Фостер очень обрадовалась, когда ее соседями стала чета Мастерс. Она знала Бетти еще с детства в Мичигане, а еще позже они породнились – Мардж была золовкой старшей сестры Бетти, Марджори. Их мужья, Торри и Таунсенд Фостеры, были братьями. Она относилась к Бетти как к старой подруге и считала ее идеальной женой для Билла, всеми уважаемого доктора. У Бетти и Билла в жизни было все, кроме детей. Двухэтажный кирпичный домик в голландском колониальном стиле, расположенный на Окли-Лейн, 34, в Ладью, штат Миссури, будет идеальным местом для большой семьи, решили они.

Когда Мастерсы впервые прибыли в Сент-Луис, Мардж помогла им найти жилье рядом с университетом и родильным домом. А когда по соседству с домом Мардж в Ладью – одном из самых богатых и престижных районов Сент-Луиса – освободился дом, она немедленно сообщила об этом Биллу и Бетти, которые сразу же внесли за него залог. «Мы много лет жили рядом с Мастерсами, так что я очень хорошо их знаю, – вспоминала Мардж. – Она была готова сделать что угодно, лишь бы он был счастлив». Торри Фостеру, впечатлительному сыну-подростку Мардж, казалось, что в доме Мастерсов все всегда находится на своих местах – каждый цветочек, каждый волосок, каждое слово. «Она была такой же, как большинство женщин ее поколения – и помыслить не могла о другой роли, кроме хранительницы домашнего очага, которая занимается семьей, пока ее муж Билл работает, – вспоминал Торри, тезка своего отца. – Ей было важно стать хорошей женой».

Мастерсы производили впечатление людей светских, настоящих выходцев из высших слоев общества. Это подтверждали и влиятельные друзья Бетти из епископальной церкви Святого Петра в Ладью, и знакомые Билла, у которого был членский билет республиканского теннисного клуба и которого часто по утрам можно было встретить с ракеткой в руке. «Я бы назвал ее аристократичной женщиной – приятной, ненавязчивой, очень приличной», – вспоминал доктор Фрэнсис Райли, знакомый с обществом утонченных интеллектуалов еще со времен Гарварда. «Либби умела налаживать социальные контакты», – утверждал доктор Джон Барлоу Мартин, сам бывший выпускник частной школы в Сент-Луисе. Пациенты Билла были как на подбор состоятельными людьми – обеспеченные женщины предпочитали видеть в качестве акушера-гинеколога забавного, неизменно одетого в галстук-бабочку Билла. Филлис Шлафли, архиконсервативная и жесткая женщина, тоже пользовалась его услугами, но без особого удовлетворения. «Ничего хорошего сказать о нем не могу», – вспоминала она. При этом большинству женщин нравилась серьезная прямота Билла, которая давала им ощущение – и в смотровой, и во время бесед в кабинете, – что им достался лучший специалист в городе. Из друзей и знакомых его жены, из компаний в загородных клубах и подготовительных школах, а также благодаря «сарафанному радио» высшего света Билл собрал достаточно пациентов, чтобы наработать практику и передать их своему младшему коллеге доктору Мартину. Спустя несколько месяцев Мартин консультировался с Биллом по одному вопросу, который постоянно задавали пациенты. Речь шла о сексе.

– Билл, вы передали мне истории болезней всех этих успешных женщин – и все они несчастливы в браке, – жаловался расстроенный и растерянный Мартин.

Мастерс улыбнулся, словно он все еще был в учебной аудитории и с ним беседовал его студент.

– Просто отвечайте им: «Мне очень жаль, что вы неудачно вышли замуж. У вас есть три варианта: продолжать, как есть, развестись или завести роман на стороне. Спасибо, что обратились, не забудьте оплатить визит», – объяснил он.

Сказанное наставником Мартин запомнил, как мантру.

Когда они только переехали в Сент-Луис, Элизабет Мастерс устроилась секретарем к доктору Отто Шварцу, пожилому врачу, возглавлявшему в Университете Вашингтона кафедру акушерства и гинекологии до Уилларда Аллена. Работа Либби дала ей некоторое представление о жизни мужа в больнице и помогла изнутри понять, кто из сотрудников является наиболее влиятельным. Спустя несколько лет «Либ поняла, что хочет большую семью», вспоминал Билл. В праздники Либби Мастерс играла роль очаровательной хозяйки на стильных, веселых вечеринках у них дома. Они приглашали соседей, друзей и коллег из медицинского подразделения, в том числе и тех, кто работал под начальством Билла. «Их брак казался идеальным, – вспоминал доктор Марвин Гроди, коллега по программе изучения бесплодия. – Они очень хотели детей, двоих. Они крепко держались за идею большой семьи».

Проблема была только в одном: зачать ребенка Мастерсам не удавалось. Как большинство бесплодных пар, они предпочитали не говорить об этом – во всяком случае, с другими людьми. Когда Эддисон Уордвелл, старый друг из Гамильтон-колледжа, приезжал навестить их после переезда в Сент-Луис, идея о расширении семьи уже висела в воздухе. «У них не было детей, и Билл изо всех сил старался выяснить, в чем проблема, – рассказывал Уордвелл, который считал, что интерес Билла к бесплодию был связан с его семейными неурядицами. – Как я понял со слов Бетти, они понимали, что у них проблема, и пытались ее решить». Уордвелл не стал совать свой нос и выяснять причину их бесплодия.

Доктор Мастерс никогда впоследствии не упоминал о своих личных трудностях с зачатием. Даже когда приходилось высказывать профессиональное мнение по существу вопроса, он ни разу не намекнул, что в его браке есть проблемы с наступлением беременности. Тем не менее для Вирджинии Джонсон Билл подготовил альтернативную версию происходящего. Он говорил, что все дело в репродуктивной системе Либби. Билл сказал Вирджинии, что некий кислотный фактор во влагалище Либби уничтожал его сперму, и только благодаря научным изысканиям Мастерса у них появилось двое детей. Дочь по имени Сара Мастерс, которую часто звали Сали, родилась в 1950-м, а сын, Уильям Хоуэлл Мастерс – младший, Хоуи, – в следующем году. «Они родили двоих детей с разницей в тринадцать месяцев, и все это – благодаря его работе над проблемами бесплодия, – объясняла Вирджиния. – Может быть, поэтому он и занялся этой темой – потому что она не могла забеременеть». Билл разработал «колпачковую методику»[11] – и использовал ее одним из первых. Сперма собиралась в специальный пластиковый колпачок, который вводился в цервикальный канал Либби, и таким образом сперма Билла в сохранности попадала прямиком в фаллопиевы трубы. «Он был одним из пионеров метода, – рассказывала Джонсон. – Дело было не в бесплодии Либби и не в недостаточном количестве или подвижности сперматозоидов Билла. Дело было во влагалищной среде». Эта героическая версия о появлении обоих детей Мастерса, эта история, которую Билл рассказал Вирджинии, прекрасно дополняла его новообретенную репутацию эксперта в вопросах бесплодия. Ему ведь удалось помочь Либби, которая, по его мнению, не смогла бы выносить ребенка без придуманного им обходного средства.

Но на самом деле проблема была не в Либби, а в Билле. «Элизабет не могла забеременеть, и в ее бесплодии был виноват Билл Мастерс и его олигоспермия, низкое количество сперматозоидов в сперме», – сообщал доктор Гроди, работавший вместе с Мастерсом над использованием цервикальных колпачков для лечения мужского бесплодия. Билл решил, что сможет решить свои проблемы с фертильностью, когда прочел о первичных исследованиях шеечных колпачков и решил поставить собственный эксперимент. Среди «подопытных кроликов» в эксперименте числились также Бетти и Билл. «Билл сказал, что у него низкая численность сперматозоидов, и поэтому он использовал колпачок», – пояснял Гроди, который занимался большинством деталей эксперимента, описанного в их совместной статье для «Журнала Американской медицинской ассоциации», вышедшей в мае 1952 года. В отчете обе беременности Элизабет Мастерс были описаны под инициалами «Э. М.», как, впрочем, обозначались и остальные пациенты, чей клинический случай был успешным. В статье подчеркивалось, что шансы Билла зачать ребенка естественным образом были ничтожно малы. Было указано, что количество сперматозоидов в 60 миллионов на кубический сантиметр, «является нижней границей нормы». У остальных 13 мужчин, участвовавших в исследовании, среднее количество сперматозоидов составляло 36 миллионов на кубический сантиметр. У Билла Мастерса – «супруга Э. М.» – было всего 5 миллионов на кубический сантиметр, то есть ниже, чем у остальных участников.

Он не мог признаться в низком качестве своей спермы – может быть, потому что не мог смириться со своей мужской несостоятельностью, своим слабым звеном в тщательно выстроенной броне мужественности. Мужчина вроде Билла Мастерса, бывшего игрока школьной футбольной команды, рано встававшего каждое утро, чтобы пробежать несколько кругов по Окли-Лейн, якобы не должен иметь проблем с потенцией. Возможно, Билл считал, что открытое признание в собственном бесплодии отрицательно повлияет на его профессиональный статус в клинике. В политической и сексуально ханжеской атмосфере 1950-х годов предполагалось, что клиника, которая, мягко говоря, «делает детей» в своих лабораториях, будет старательно считать рутинные, социально запрещенные подробности секса, тайной. Хоть Биллу и пришлось все рассказать Гроди, он решил либо ни в чем не признаваться, либо придумать некий вариант правды. «Дело было совершенно не в низком качестве спермы – как раз наоборот, – настаивала Вирджиния, когда узнала об исследовании и о “супруге Э. М.” с низкой численностью сперматозоидов. – От него как раз было очень сложно не забеременеть, поверьте».

Гроди знал правду и поэтому только посмеялся, узнав через несколько лет, какую версию событий предлагал его старый товарищ. «Может, он сказал так Вирджинии, но это неправда, – сказал Гроди, узнав, что Мастерсы якобы из-за Либби несколько лет не могли иметь детей. – Я точно знаю, Билл говорил мне, что использовал цервикальный колпачок, и что им все удалось». Кроме того, Гроди помогал принимать роды, когда на свет появился один из детей Мастерса.

В надежде стать матерью, Либби Мастерс полностью доверяла решениям мужа. «Единственное, что я знаю точно, – что им пришлось нелегко, пока она пыталась забеременеть», – говорил их сын Хоуи. Мастерс никогда не говорил с сыном о сексе, кроме одного раза, когда Хоуи, которому было уже под тридцать, обратился к отцу за советом по аналогичному вопросу. «Я помню только, как поговорил с ним о сексе, когда уже был женат и мы хотели детей и у нас не получалось, – пояснял Хоуи. – И он в конце концов сказал: “Господи, делай это, это, это и это, и тогда твой выстрел достигнет цели” – и разложил все по полочкам».

Билл и Либби, как и прочие пары, испытывающие трудности с зачатием, прошли через унижения и все те грубые предписания и методы искусственного оплодотворения, которые тогда практиковались американскими медиками. «Программа лечения бесплодия предписывала каждой паре, когда именно, как часто и каким образом совершать половой акт, чтобы повысить шанс на зачатие», – подчеркивал Мастерс в своих мемуарах. Например, Мастерс сам давал парам нелогичный совет не заниматься сексом постоянно в период женского «окна фертильности». Вместо этого он предлагал «скользящий график половых актов» с интервалом в тридцать шесть часов: обычно для акта отводился вечер двенадцатого дня цикла, утро четырнадцатого и вечер пятнадцатого, если у женщины обычный 28-дневный менструальный цикл. «Мужчине необходимо от тридцати до сорока часов, чтобы количество сперматозоидов после эякуляции вернулось к нормальному уровню», – заявлял он. Как эксперт по фертильности Мастерс советовал женщине расслабленно лежать на спине с подложенной под ягодицы подушкой. Далее Мастерс советовал мужчине на этапе, «когда семяизвержение уже неизбежно», быстро и резко заканчивать. «Необходимо максимально глубоко проникнуть во влагалище, прекратить возвратно-поступательные движения и, удерживая пенис как можно глубже, эякулировать, а потом незамедлительно его вынуть», – учил он. Никакой неспешности, никакого ожидания момента волшебства. Секс по этому сценарию напоминал быстрый смертельный укол меча или процесс накачивания шины, а не какое-либо выражение нежности. Мастерс предупреждал, что семенную жидкость нельзя тратить попусту. После этого контакта двух тел женщина должна подтянуть колени к груди и держать их так примерно час, чтобы ни капли драгоценных выделений не покинуло цервикальный канал. Он настаивал, что эти приемы очень важны, чтобы создать чудо новой жизни, и не переживал о том, насколько схематичным и унизительным становится сам процесс для его участников.

В клинике лечения бесплодия беседы о сексе творили чудеса. Буквально после краткого инструктажа каждая восьмая пара зачинала ребенка в течение первых трех месяцев. Мастерс с удовольствием рассказывал коллегам историю одной пары – оба супруга преподавали в старшей школе, – и он, и она считали, что смогут забеременеть, если будут спать друг с другом в буквальном смысле этого слова. Мужу не нравилась «вся эта сексуальная акробатика», но он и его жена тщательно выполняли указания Мастерса, и беременность наступила буквально на втором месяце попыток. «Я понимаю, что в этот случай трудно поверить, – писал позже Мастерс. – Я сам поначалу не верил, пока не узнал этих людей получше».

Случай Мастерса был сложнее и безнадежнее большинства. Сноска в той самой статье описывала «Э. М.» и ее супруга как «пару, которая после семи лет интенсивного лечения бесплодия вследствие выраженной олигоспермии дважды зачала ребенка методом использования цервикального колпачка». Однако их успех затмил всю тяжесть предшествовавшего ему ожидания. Как и большинство исследований фертильности, этот эксперимент подтвердил, что вероятность наступления беременности «обратно пропорциональна» времени ее ожидания. Из четырнадцати пар, страдавших бесплодием более трех лет, только пять смогли зачать ребенка. До участия в эксперименте они не меньше года лечились у другого специалиста, а также в течение периода от 6 до 12 месяцев выполняли назначения клиники лечения бесплодия, прежде чем обратиться к использованию цервикального колпачка. Сухим клиническим языком в статье было описано, с какими постельными сложностями в попытках забеременеть сталкиваются пары вроде четы Мастерс. Для начала – ректальные термометры и регулярные влагалищные мазки для определения овуляции Бетти в каждом цикле. Билл в это время, как и другие мужчины, участвовавшие в эксперименте, выдерживал «от трех до пяти дней воздержания», а потом, как было написано, мастурбировал «непосредственно в чистую стеклянную пробирку с широким горлышком». В течение 20 минут сперма перемещалась в колпачок для введения. Тем временем Бетти, как и прочие женщины в этом исследовании, «спринцевалась специальным нейтрализующим раствором, являющимся оптимальной средой для выживания сперматозоидов».

Затем чистой резиновой перчаткой половые губы Бетти раздвигались настолько, чтобы пропустить внутрь колпачок с эякулятом. Все еще в перчатке, врач – в данном случае, вероятно, сам Мастерс – с помощью двух пальцев аккуратно водил колпачок со спермой вдоль задней стенки влагалища, чтобы не разлить раньше времени его содержимое. Когда пальцы достигали шейки матки, колпачок помещался в цервикальный канал. Уже оттуда волна спермы устремлялась к созревшей и полной ожидания яйцеклетке, как и задумывала природа. Эксперимент показал, что матка и влагалище у всех различаются, и на этот случай был готов еще более сложный план Б. По этому плану в цервикальный канал сперва помещался пустой колпачок, а уже потом в него вводилась сперма с помощью шприца с изогнутой иглой двадцатого калибра, чтобы избежать перфорации шейки матки. После наполнения колпачка начиналась игра в ожидание. Все будущие матери должны были носить колпачок не менее восьми часов, а извлекался он не позже, чем через шестнадцать часов. Некоторым парам пришлось совершить эту операцию семь раз, чтобы достичь результата. Большинству «индивидуальных неудач», как назвали эти клинические случаи в статье, предшествовали по десять процедур и более, а еще одной паре пришлось проделать это девятнадцать раз за два года, но беременность так и не наступила.

С точки зрения статистики, Мастерсам повезло. Чтобы зачать первого ребенка, они прошли процедуру искусственного оплодотворения всего дважды, а второго – однократно. Они были одной из пар, в которых супруг был врачом и мог самостоятельно установить колпачок дома, а не ехать для этого в клинику. «Все четыре женщины, которые проходили процедуру не в специальных условиях и не с помощью людей, не являвшихся их мужьями, быстро забеременели», – упоминалось в статье. Еще одна пара, уехавшая в отпуск, тоже забеременела довольно легко. Мастерс, помня о своих планах, по результатам исследования предполагал некоторую связь между фертильностью женщины и интенсивностью ее сексуальных реакций. У некоторых женщин, снова и снова безуспешно проходивших процедуру установки колпачка, развивался вагинизм – условный рефлекс сокращения лобково-копчиковой мышцы, препятствующий проникновению во влагалище даже такой безобидной вещи, как тампон. «Довольно большое внимание было уделено психологическим аспектам бесплодия, и можно сказать, что непривычная процедура искусственного оплодотворения в сравнении с обычным половым актом может спровоцировать или усилить необычные эмоциональные реакции, которые, в свою очередь, проявляются соматически в виде мышечного спазма или сосудистого застоя», – пояснял в статье Мастерс. Можно только догадываться, как напряженная атмосфера клиники влияет на женщину, мечтающую о беременности, особенно если помнить о муже, ожидающем результата, и докторе в резиновой перчатке – и как все это подавляет ее чувствительность.

Мастерс как никогда проявлял сочувствие к своим пациентам, на личном опыте понимая степень их отчаяния. Он не рекомендовал им ничего, что вместе с Либби не испытал бы на себе. Он признавал, что внутренние связи между разумом и телом, между фертильностью и сексуальным поведением были важной составляющей попыток. В еще одной статье, написанной вместе с Гроди в 1952 году, Мастерс объяснял, как деликатные расспросы о сексуальной жизни пар, «чрезмерно стеснительных или категорически не склонных к откровенности», могут повлиять на результат. Он советовал делать «первичное собеседование максимально воодушевляющим», особенно с теми парами, которые уже прошли через дорогостоящую, но неэффективную терапию. Как специалист по бесплодию Мастерс разработал план бесед с парами – как с обоими супругами, так и с каждым по отдельности, – чтобы получить максимум информации. Этот же формат бесед он позднее использовал в исследовании секса. «Когда занимаешься бесплодием, в любом случае приходится часто касаться секса как такового – к этому нас приучил Мастерс, – вспоминал доктор Райли, одни из младших его сотрудников в клинике, который вел вместе с ним примерно сотню пациентов. – Довольно часто много работы было связано именно с сексуальным поведением этих пар».

Как всегда, Либби Мастерс прилежно исполняла свои супружеские обязанности, соглашаясь практически на любые предлагаемые ее мужем способы, чтобы забеременеть от его несостоятельной спермы. Она соглашалась на вагинальные колпачки, специальные спринцевания, резиновые перчатки и многочасовое лежание на спине с поджатыми к груди коленями, только бы у них были дети. Как подопытная она согласилась даже на то, чтобы ее клинический опыт зачатия и рождения детей был упомянут в статье, лишь бы помочь его карьере. Но как только родились их дети – плоды долгих странствий по пустыне бесплодия, – Либби решила, что хватит с нее медицины. Она уволилась с должности секретаря доктора Шварца в университете. Она также сообщила Биллу, что не готова помогать ему в исследованиях, которые постепенно смещались с темы гормонов и фертильности к неизведанным мирам человеческой сексуальности. «Он предложил ей такую возможность, и она ее отвергла, поскольку считала, что теперь обязана заниматься детьми и домом», – рассказывал Таунсенд Фостер – младший, ее племянник. Решение Либби Мастерс отражало ее личное желание быть домохозяйкой, ее глубокую потребность в оседлой семейной жизни после стольких лет страданий и волнений. «В глубине души она всегда была готова поддерживать его всеми доступными способами, но не собиралась вносить хоть какой-то весомый вклад в его работу, – объяснял их сын, Хоуи. – Ей хотелось быть той потрясающей женой, которая будет поддерживать мужа, выбравшего неоднозначный медицинский путь. И когда они об этом говорили, она прекрасно понимала, что вся затея может с легкостью взлететь на воздух».

Глава 8

Академическая свобода

Только истина даст человеку силу для созидания. Как гласит девиз нашего университета, «Per veritatem vis» – «Силой истины».

– ИТАН А. Х. ШЕПЛИ

В эпоху Маккарти Итан Шепли был непоколебимым защитником академической свободы. Республиканец, позже баллотировавшийся на пост губернатора Миссури, Шепли никогда не поддерживал антикоммунистические причитания сенатора от штата Висконсин Джо Маккарти и не настаивал на том, чтобы весь факультет принес ему клятву верности. Он слишком сильно любил Университет Вашингтона, свою альма-матер, чтобы позволить себе не поощрять интеллектуальные стремления. В 1954 году Шепли занял пост ректора после того, как вошел в избирательный совет, искавший нового руководителя, – и в конечном счете все внимание обратилось к нему. Шепли был высоким, широкоплечим мужчиной с квадратной челюстью и нависавшим над черными роговыми очками высоким покатым лбом. «В работе ему нравилась возможность поощрять академическую свободу и исследовательские порывы, – вспоминала его невестка Пегги Шепли. – Для Билла Мастерса он был идеальной поддержкой».

Мастерсу было под сорок, он уже десять лет преподавал в медицинской школе Университета Вашингтона. Его работа по изучению гормонов и бесплодия была проведена на высшем уровне, его хирургические навыки считались безупречными, а научная репутация в области акушерства и гинекологии могла соперничать с репутацией Уилларда Аллена, руководителя кафедры. Когда Шепли стал ректором, Мастерс понял, что пора вносить предложение о глубоком изучении физиологии сексуальных реакций человека. В 1948 году в Индианском университете Альфред Кинси опубликовал книгу о сексуальном поведении мужчин, а в 1953-м – такую же о женщинах. Предложение Мастерса соответствовало поднятой Кинси теме и как бы продолжало его широко освещаемые исследования. «Если бы он не приоткрыл эту завесу, нам никогда не позволили бы начать нашу работу, в этом нет никаких сомнений, – позднее говорил Мастерс о Кинси. – Он создал прецедент».

В отличие от Кинси, который собирал информацию о 18 тысячах респондентов с помощью опросника о сексуальном поведении и восприятии по типу теста Гэллапа, Мастерс предложил напрямую наблюдать за телесными функциями во время секса, тщательно отслеживая изменения пульса, дыхания, мышечных сокращений. Изучение жизни реальных мужчин и женщин могло дать куда более полное представление о человеческой сексуальности, чем заведомо неточный и часто вводящий в заблуждение процесс сбора мнений. Из бесконечных бесед с бесплодными парами Мастерс знал, что люди не всегда говорят правду о сексе – далеко не всегда. Ложь, полуправда, искажения, заблуждения, выдача желаемого за действительное, ложные воспоминания и существенные упущения – вот из чего состояли описания сексуальной жизни самих пациентов. Каждый ученый знает, что самую ценную информацию – единственную, которой можно доверять, – получают в клинических наблюдениях, позволяющих документировать каждое открытие. Еще со времен знакомства Аллен знал, что Мастерс намерен сосредоточиться на женских сексуальных реакциях. Мастерс неоднократно намекал на это во время ведения сотен беременностей и случаев бесплодия, а также в кратких примечаниях к исследованиям. Как акушеры-гинекологи Аллен и Мастерс рассматривали женскую сексуальность как анатомический базис своей специализации, ту реальность, с которой практикующий врач постоянно сталкивается, но при этом отказывается исследовать. Традиции, запреты и уголовное право мешали таким исследованиям. Аллен предостерегал Мастерса от возможных последствий.

«Поскольку вы серьезно намерены взяться за это исследование, я не буду вам препятствовать, но я очень за вас переживаю, – предупреждал Аллен, добряк, не склонный к конфликтам. – Мы с вами оба знаем, что эта работа может стать для вас профессиональным самоубийством». Декан факультета, Эд Демпси, также делился с Мастерсом тревогами по поводу соблюдения профессиональной этики и возможных помех из-за внутренней политики университета. Но и Аллен, и Демпси согласились передать предложение Мастерса в вышестоящие органы. Выслушав Мастерса, ректор Шепли решился обратиться к попечительскому совету. «Я сообщу вам, как только мне будет что сказать», – пообещал Шепли. Мастерс ждал ответа семь месяцев.

Ректор Шепли, умный человек, юрист, хорошо знакомый с консервативностью родного Сент-Луиса, не особо вдавался в подробности перед попечительским советом. Он знал, что Мастерс проведет исследование сексуальности человека совсем не в том ключе, что Кинси, что его работа будет достойна той интеллектуальной свободы, которую может предоставить университет. Но такой подход предполагает риски, общественное порицание и, возможно, даже судебные тяжбы. Шепли сообщил совету не больше, чем им нужно было знать, и Билла Мастерса поддержали. Руководство Университета Вашингтона «было в ужасе, но, если бы они знали, чем именно мы намерены заниматься, их ужас был бы куда сильнее, – вспоминал Мастерс. – Они ожидали продолжения работы Кинси, но мы не собирались действовать по его сценарию».

Двадцать шестого июня 1954 года Мастерс получил письмо от Шепли с просьбой зайти в удобное время. После долгого ожидания он был настроен на худшее.

– Билл, мы их сделали! – объявил Шепли, как только Мастерс переступил порог кабинета ректора. – Я восхищен. Должен сказать, я сам немного удивлен, что вы получили одобрение.

Мастерс был счастлив. Вот шанс всей его жизни – совершить наконец то, к чему он готовился на протяжении всей своей карьеры. Однако радость его была недолгой. Шепли признался, что решение совета не было единогласным. Он объяснил, что попечительский совет обеспокоен возможной потерей жизненно важных финансовых вкладов со стороны бывших выпускников, если информация о сексологических исследованиях Мастерса просочится наружу. Мастерсу придется искать собственный источник финансирования и держать программу в секрете. Что самое главное – хоть Шепли и рассказал попечительскому совету о планах Мастерса только в общих чертах, он взял с Билла обещание регулярно сообщать о своих дальнейших действиях. «Излишне говорить, что его условия я принял с радостью, – рассказывал Мастерс. – Более всего остального мне были нужны протекция и зрелые суждения ректора, если у меня возникнут проблемы».

Спустя шесть недель Мастерс пришел к ректору с отчетом. В этот период, в августе 1954 года, инфаркт унес жизнь Альфреда Кинси. Казалось, путь открыт и Мастерс станет пионером в исследовании секса. Когда Мастерс явился, Шепли встретил его дружелюбной улыбкой, едва ли походившей на маску озабоченного бюрократа.

– Ну, и что же вы мне расскажете о сексе? – полушутя спросил ректор.

Мастерс был серьезен.

– Я могу сказать вам, сэр, – начал он, – что я ничего, совершенно ничего не знаю о сексе. И я убежден, что вы тоже.

Шепли расхохотался.

Они обсудили сложности проведения исследования человеческой сексуальности, поговорили о том, почему эта тема в Америке не поднимается.

Получив одобрение, Мастерс отправился в медицинскую библиотеку университета в поисках любой книги, статьи или диссертации, которую можно было бы использовать в работе. «Я обнаружил, что никто не описал и не исследовал ничего, что могло помочь мне в изучении человеческих сексуальных реакций», – признавался он позже.

В картотеке университета Мастерс нашел всего один источник, который мог бы пролить свет на сексуальную функцию. Учебник был написан бывшим руководителем отделения акушерства и гинекологии Иллинойского университета и опубликован, как узнал Мастерс, только после выхода автора на пенсию. В университете это издание было доступно только по предварительному резервированию. Когда Мастерс попросил книгу, библиотекарь отказала.

– Простите, доктор Мастерс, я не могу вам ее дать, – сказала она.

Мастерс, озадаченный, решил, что она его неправильно поняла.

– Я не буду ее брать, – объяснил он. – Я просто хочу на нее взглянуть.

Библиотекарь даже не дрогнула. В книге были рисунки – тонкие штриховые наброски – мужских и женских гениталий, которые руководство библиотеки считало порнографическими. Как доцент, Мастерс не имел права их смотреть. Ему было сказано, что только профессора, руководители кафедр и сами библиотекари могут брать эту книгу. Он немедленно отправился к Уилларду Аллену и попросил взять книгу от своего имени. Как позже вспоминал Мастерс, этот случай «очень наглядно показал страх медицины перед темой секса».

На протяжении многих веков обсуждения секса сводились к деторождению, его единственной священной целью считалось создание семьи, племени или целой нации. Несмотря на то что поэтами, драматургами и мыслителями не раз поднимался вопрос о межполовых различиях – а религиозные, философские и политические трактаты называли любовь между мужчиной и женщиной краеугольным камнем цивилизации, культуры и жизни как таковой, – медицина практически не касалась изучения основ секса. Со времен Древней Греции и Гиппократа, «отца медицины», сексуальность неизменно неправильно понимали, игнорировали, осуждали и даже подвергали наказаниям. У каждого была своя теория. Платон различал «низменную» похоть и «возвышенную» форму эроса как основные противоположные причины притяжения между мужчиной и женщиной. «Между тем у женщины и мужчины природа различна – один зачинает дитя, другая же рождает», – писал Платон в «Республике». Как врач Гиппократ предполагал, что семя есть и у мужчин, и у женщин, что образуется оно в позвоночнике, а пол ребенка определяется тем, у кого из родителей семя было сильнее. Многие доверчивые греки перевязывали левое или правое яичко, веря, что это повлияет на пол будущего ребенка. Аристотель, более склонный к равноправию в любви, также задавался вопросом о различиях полов и, по результатам наблюдений за животными, считал, что мужская сперма пробуждает к жизни крохотных младенцев, уже и так сформировавшихся в теле женщины. Согласно тогдашним научным представлениям, Аристотель советовал парам перед совокуплением обратить внимание на погоду. «Дети мужского пола чаще рождаются, если во время совокупления дует северный ветер, а не южный, – писал он, – поскольку во втором случае животные производят больше секрета, а выделение большого количества секрета затруднительно, и именно поэтому мужское семя более жидкое, как и женские регулы».

В эпоху Возрождения Леонардо да Винчи великолепно изобразил анатомические изменения в процессе полового созревания и беременности, и сделал это так технически точно, что его иллюстрации воспроизводились в медицинских учебниках еще долгие годы. Несомненно, даже самому целомудренному наблюдателю чувственные телесные образы в работах Микеланджело, Боттичелли, Рубенса и прочих великих художников Западной Европы намекали на единство наслаждения и размножения в акте плотской любви. Но даже в эту страстную эпоху медицина находилась во власти политики и религии, которые с большой осторожностью относились к внебрачному сексу. После впустую потраченной на блуд юности, описанной в автобиографических «Признаниях» («туман поднимался из болота плотских желаний и бившей ключом возмужалости, затуманивал и помрачал сердце мое, и за мглою похоти уже не различался ясный свет привязанности»), раскаявшийся Августин Блаженный на сотни лет вперед определил учение Церкви о сексе, который считался злом даже для супружеских пар.

Секс неизменно оказывался частью более широких дебатов о месте женщины в обществе в целом. Возмущение французских янсенистов – что якобы революция началась как следствие необузданных сексуальных порывов – было поддержано английскими кальвинистами, пробившимися в Новый Свет пуританами, начавшими охоту на ведьм в лице бездетных женщин, чье бесплодие, как они утверждали, было проделками дьявола. Даже Мартин Лютер, великий протестантский реформатор, осудивший церковное безбрачие, относился к женщинам как к безвольным существам низшего порядка, нужным для удовлетворения греховных мужских желаний и постоянной тяги к продолжению рода. «Женщина не владеет собой в полной мере, – писал Лютер в послании к монахиням в 1524 году. – Господь создал ее тело таким, чтобы быть с мужчиной, рождать и воспитывать детей».

С наступлением индустриальной эры и ростом городов у людей появилось больше свободного времени вне постоянного изнурительного сельского труда. Снизилась экономическая мотивация заниматься сексом с целью увеличения количества рабочих рук в семье. В городской среде изменился сам уклад семейной жизни. Женщины начали движение за свои избирательные и образовательные права, а в общественном сознании постепенно укоренялись другие прогрессивные идеи вроде отказа от детского труда. Постепенно медицина стала фокусироваться на телесных потребностях, а не на душевных. Пионер в своем деле, Джон Хантер, врач, которого считают основателем современной хирургии, опроверг популярное мнение, что такая «общая практика» как мастурбация может привести к импотенции. Занимаясь вскрытием эксгумированных трупов, Хантер (любимый клиент «похитителей тел» до того, как это было объявлено незаконным) изучал внутренние органы репродуктивной системы. Согласно легенде, Хантер первым успешно произвел искусственное оплодотворение и даже сам выступил «подопытным кроликом» в эксперименте по изучению сифилиса и гонореи. Предположительно это произошло, когда он пытался привить собственный пенис «венерическим веществом» от проститутки и заразился. Вместе с официальными врачами многие шарлатаны от медицины предлагали собственные «снадобья» и средства, которые могли бы вылечить любые известные сексуальные отклонения. Шотландец Джеймс Грэм прославился тем, что будто бы смог вылечить герцогиню Девонширскую от бесплодия. Из благодарности она выделила деньги его «Храму Здоровья», куда жители Лондона приходили на лекции о потенции, где Грэхем читал отрывки из своих книг («Лекции о любви», «Частные советы для семейных дам и господ») или лечил их методом легкого воздействия электричеством. За сумму, равную сегодня примерно 50 тысячам долларов, самые богатые пары из королевской семьи могли провести ночь экстаза на вибрирующем «небесном ложе» – хитроумном устройстве, на котором «бесплодные станут плодовитыми, погрузившись в восхитительные наслаждения любви», как гарантировал Грэхем.

Ранее американское общество, сформированное в основном под влиянием Западной Европы, публично принимало фундаменталистский взгляд на секс, а в частном порядке – более утилитарный и противоречащий традиционным ценностям. Коттон Мэзер и другие гремели с трибун проповедями, сулящими геенну огненную, а также вечный ад всем, кто поддастся низменным побуждениям. «Если кто-нибудь… впадет в возмутительное беззаконие, – возвещал Мэзер, сын президента Гарварда, – пусть обрушится на него общественное порицание!» Чтобы освежить эти уроки в памяти, можно перечитать роман 1850 года «Алая буква» Натаниэля Готорна, в котором описаны и срасти, и сексуальные ограничения, и пуританское осуждение, символизируемое большой буквой «А», которую обязана была постоянно носить на себе совершившая прелюбодеяние героиня. Несмотря на все недвусмысленные предостережения, с сексом в бывших тринадцати колониях дела обстояли гораздо сложнее. На южных плантациях минимум один из отцов-основателей принуждал к сексу своих чернокожих рабов, а на севере Бенджамин Франклин, столь же практичный, сколь и умный, считал, что опыт в постели может быть важнее утраченной юности. «И как в темноте все кошки серы, телесные наслаждения со старой женщиной, по крайней мере, одинаковы, а зачастую и лучше, чем с молодой. Да и сноровки, и опыта у нее побольше», – советовал Франклин.

Американская склонность смешивать секс с теократическими верованиями подтолкнула полигамных мормонов искать прибежища в Солт-Лейк-Сити, где они спокойно могли бы вожделеть друг друга и меняться партнерами. Именно на этой волне Джон Хамфри Нойес создал в 1840-х годах свою «колонию свободной любви» в Онайде в северной части штата Нью-Йорк, базирующуюся на идеях «христианского коммунизма», евгенике и готовности делиться женами для секса ради наслаждения, а не деторождения. Викторианские настроения 1800-х мешали сексуальной распущенности западных границ с их быстро растущими городами, борделями и пансионатами с газовым освещением, которыми правили потрепанные южные красотки. Тем не менее запрет на внебрачный секс не помешал Гроверу Кливленду быть избранным на пост президента США, несмотря на обвинения в том, что у него был незаконнорожденный ребенок («Мама, мама, где мой папа? – язвили его соперники. – В Белом доме, ха-ха-ха!»). В Нью-Йорке же Энди Комсток, полный решимости искоренить любое проявление непристойности в библиотеках, почте или на сцене, начал свой крестовый поход против греха и порока. Несколько первых феминисток, в частности Виктория Вудхалл, отстаивали принципы сексуального равенства наравне с избирательным правом женщин. Писательница и редактор газеты, Вудхалл была арестована в соответствии с Законом Комстока за разоблачение сексуальной связи известного проповедника Генри Уорда Бичера с супругой его лучшего друга – непристойное дело, связанные с которым шокирующие газетные заголовки позже пригодились для истории одного президента и стажерки из Белого дома. К началу XX века медицина едва смирилась с тем, что пациенты, особенно женщины, ведут половую жизнь. В 1900 году один врач подготовил статью о сексуальных реакциях взрослых женщин, однако редактор «Журнала Американской медицинской ассоциации» отклонил ее. В 1916 году Маргарет Сэнгер, медсестра и акушерка, активно выступала против отсутствия у женщин права контролировать свои репродуктивные функции. Сэнгер требовала отмены запрета на использование контрацепции, установленного ведущими церковниками и медиками. «Когда будет написана история нашей цивилизации, это будет биологическая история с Маргарет Сэнгер в главной роли», – предрекал историк Герберт Уэллс, говоря о женщине, возглавившей впоследствии Федерацию планирования семьи.

Чем глубже Билл Мастерс изучал библиотечные материалы, тем отчетливее видел, что сфера акушерства и гинекологии испытывает некоторое отвращение к вопросам секса, будто бы врачей интересует непосредственно сам счастливый факт рождения ребенка, но отнюдь не все те менее благопристойные действия, которые ему предшествуют. Британский врач Хэвлок Эллис подготовил большой труд о психологии секса, подчеркивая вопиющее невежество и мужчин, и женщин. В 1927 году он писал: «Полное неведение женщин во всем, что касается искусства любви, полная неготовность ко всем естественным аспектам сексуальной жизни была бы, видимо, менее губительной для брака, если бы их всегда уравновешивали знания, умения и внимание их мужей. К сожалению, они встречаются далеко не всегда». В Америке же был Мастерс, который знал по опыту, что даже такие одаренные врачи, как Джордж Вашингтон Корнер и Уиллард Аллен, не станут касаться вопросов секса, несмотря на то, что их научная работа непосредственно с ним связана. В библиотеке Мастерс наткнулся на важную цитату доктора Роберта Л. Дикинсона, бывшего президента Американского гинекологического общества, из статьи, опубликованной в «Журнале Американской медицинской ассоциации» в середине 1920-х: «Учитывая свойственное людям непреодолимое половое влечение, весьма странно, что наука осторожно развивается в обход ключевой точки – физиологии секса. Учитывая, что наша раса цепко держится за привычку вступать в брак, вполне разумно требовать от профилактической медицины определенного внимания к супружеской гигиене, которое могло бы внести свой достойный вклад в вопросы любви и зачатия». Способность Дикинсона изъясняться, не называя вещи своими именами, позволила ему выпустить в том же журнале в 1940-х еще одну статью в защиту гигиенических преимуществ таких новых средств, как тампоны. Чтобы разрушить моральные предубеждения родителей относительно появления посторонних предметов во влагалищах их дочерей, он утверждал, что старые добрые прокладки, используемые как «защита от менструальных протеканий», слишком провокационно трутся о вульву. Как писал Дикинсон, привычная система прокладки и пояса «не просто создает дополнительный нагрев в определенной области, но также обеспечивает ритмичное давление на некоторые зоны, связанные непосредственно с эротическими ощущениями».

Профессиональная гордость Мастерса не позволяла ему пользоваться эвфемизмами или принятыми в прошлом окольными формулировками. Ему нужна была правда о физиологии человеческой сексуальности в том виде, в котором ее можно описать языком медицинской науки. Когда он впервые беседовал с ректором Шепли, он не вдавался в подробности своих планов по исследованию секса. Он говорил о них с позиции академической свободы. И теперь, когда Шепли в общих чертах одобрил его намерения, он чувствовал себя обязанным посвятить его в детали.

После дежурных дружеских шуток в начале встречи Шепли наконец спросил:

– Так чем именно вы собрались заниматься?

Первым делом Мастерс попросил академический отпуск. Он объяснил, что ему часто придется уезжать из Сент-Луиса на период исследования и что Уиллард Аллен согласился снять с него обязанности преподавателя. А потом Мастерс рассказал о своих планах. В течение ближайших нескольких месяцев он намерен интервьюировать и осматривать проституток в Сент-Луисе и по всей стране. Ректор «смертельно побледнел», как писал позже Мастерс, и кое-как выдавил из себя ответ.

– Проституток… но почему?! – спросил в ужасе ректор.

Мастерс был тверд.

– Они – единственные известные мне эксперты в вопросах секса, – сказал он. – Это весьма выразительный показатель того, как мало все мы знаем о сексе.

Шепли, апологету академической свободы, было нечего возразить.

Глава 9

Глядя в глазок

Как начальник полиции Сэм Прист понимал, как именно праведные жители Сент-Луиса относились к проституции. Он также знал, что его супруга думала о Билле Мастерсе. История проституции в Сент-Луисе была грязной, временами даже жестокой. В 1850 году толпа, взбешенная этими крашеными дамами и их нелегальными сексуальными услугами, в ярости разгромила все бордели в городе, дабы повсеместно установить принципы порядочности. В течение нескольких десятилетий проституция в Миссури была уголовно наказуема. Нарушители отправлялись за решетку, а публичные дома закрывались навсегда. Однако в 1955 году Прист решил, что проститутки, которые принимают участие в исследованиях Мастерса в Университете Вашингтона, должны получить поблажку – никаких арестов, никаких полицейских рейдов, никакого угрожающего стука в двери. Предоставление такой неприкосновенности было вдвойне странным решением, учитывая, что именно при этом дотошном и проворном начальнике полиции в городе снизился общий уровень преступности, который в то же время рос по всей остальной Америке. Но Прист доверял доктору.

В семье Приста Мастерса обожали – он помог родиться их второму ребенку. Маргарет Прист восхищалась уверенностью и практичностью Мастерса, испытывая вполне оправданное уважение к человеку, который помог появиться на свет ее малышу. Сэм Прист, полицейский до мозга костей, разделял отношение супруги к Мастерсу, несмотря на то что его отделению могли предъявить претензии за отсутствие должного внимания к проституции. «Сэм понимал, что это важное дело, так что просто следил, чтобы проституток не задерживали и никоим образом не обижали, – рассказывала Маргарет. – Если Мастерс хотел с ними беседовать или получать любую информацию, и при этом никак не нарушать их права, мой муж был не против». Мастерс считал начальника полиции своим тайным союзником в работе по изучению секса, ответственным за политическое невмешательство. Детективы Приста сообщали о тех проститутках, которые готовы принять участие в исследовании, а также следили за тем, чтобы подробности не просочились в прессу – просто потому, что Мастерс попросил об этом. «Муж не был ни ученым, ни врачом – но в Сент-Луисе он был политиком», – объясняла Маргарет, чей супруг не стеснялся обращаться за советом к работникам науки и просвещения, чтобы сделать работу полиции более эффективной.

По словам адвокатов, впоследствии представлявших его интересы, Мастерс принял жизненно важное для своей работы решение, задействовав начальника полиции Сент-Луиса в качестве специального советника консультативного совета наряду с несколькими другими видными деятелями города. «Прист поддерживал его работу, и в результате, когда было набрано нужное количество проституток, он дал полиции указание – не совершать набегов [на лабораторию Мастерса] и не мешать», – вспоминал Тори Фостер, живший по соседству молодой человек, ставший первым адвокатом Мастерса. По мнению Уолтера Меткалфа, юриста, позже представлявшего интересы Мастерса и его клиники, привлечение к делу Приста добавило Мастерсу веса. «Он был абсолютно поглощен своим делом, у него был долгосрочный план, так что им заинтересовались не только власти, – говорил Меткалф. – Его искренность и убежденность поражали. Он говорил: “У меня есть цель, и я пойду куда угодно, чтобы достичь ее”».

Вместе с начальником полиции в консультативный совет входили Ричард Эмберг, издатель St. Louis Globe-Democrat, одной из двух городских газет, епископ Англиканской церкви Миссури и Главный раввин Среднего Запада. Ректор Университета Вашингтона согласился с Мастерсом в том, что такие влиятельные советники могут оказать неоценимую помощь в случае возникновения проблем.

– Скажи мне, Билл, и какой дурак, по-твоему, согласится возглавить этот совет? – спросил его Шепли.

– Я надеялся на вас, сэр, – отвечал Мастерс.

Пару секунд Шепли стоял как вкопанный – видимо, прикидывая, каким образом новый ректор университета мог оказаться в положении куратора исследования с привлечением проституток – а потом расхохотался над абсурдностью ситуации. «Если вам хватает смелости втягивать меня в это, – сказал Шепли сквозь смех, – то мне хватит смелости принять участие в вашей затее». Он поручил Мастерсу заручиться поддержкой многочисленной католической общины Сент-Луиса. На следующий день Мастерс позвонил в епархию Сент-Луиса и попросил аудиенции у архиепископа, чей секретарь ответил весьма взволнованно, узнав, что речь идет об «исследовании секса». Мастерс решил, что его попытка организовать встречу провалилась, однако через три дня ему перезвонил тот же секретарь и сообщил, что архиепископ с радостью его примет.

Среди служителей американской католической церкви редко встречались люди такой породы, как Джозеф Е. Риттер – стройный мужчина с мягким голосом, в очках без оправы, либерал, поднявшийся на вершину. Став в 1946 году архиепископом, он настоял на расовой интеграции в приходских школах, в то время как в большинстве государственных школ в Миссури процветала сегрегация. Когда ему пригрозили судебным разбирательством, Риттер пообещал отлучить от церкви тех, кто оспорит его решение. «На крышах наших школ стоят кресты, и это кое-что означает», – настаивал Риттер, в итоге ставший кардиналом. Мастерс встречался с Риттером в 1950-х, когда о контроле над рождаемостью только начали поговаривать – было еще очень далеко до политической разобщенности, возникшей внутри церкви после ее запрета на использование контрацепции в 1968 году, и до битвы за аборты в 1970-х, и до более позднего раскрытия педофилии среди церковной верхушки, – все это, казалось, заставит высшие церковные чины ополчиться против секса. Большинство прихожан все еще упоминали на исповеди свои плотские искушения. Во время беседы с Мастерсом архиепископ с одобрением высказался о том, что такое серьезное исследование будет касаться возникающих в семьях трудностей. «Я слишком отчетливо понимаю, что целостность многих браков и в нашей стране, и за рубежом находится в опасности именно из-за сексуальных проблем», – сказал ему Риттер во время встречи, длившейся два с половиной часа. Архиепископ сообщил Мастерсу, что не может официально войти в консультативный совет, но пообещал назначить священника в качестве представителя, который будет обо всем докладывать ему лично. Когда Мастерс уходил, Риттер поблагодарил его. «Я не вижу смысла говорить, что некоторые из ваших исследовательских методов Католическая церковь одобрить не может, – сказал он. – Но могу сказать, что Католической церкви будут очень интересны результаты вашей работы». Риттер дал обещание, что не сделает ни одного публичного заявления, не согласовав его предварительно с Мастерсом.

Заручившись поддержкой начальника полиции, архиепископа и ректора Университета Вашингтона, по-своему верящих в медицинскую науку, Мастерс наконец мог спокойно изучать свой объект исследования – проституток.

Как и в других городах Америки, в Сент-Луисе проститутки считались падшими женщинами, корнем всех социальных зол. Их клиенты-мужчины воспринимались как жертвы женского коварства (ни в коем случае не собственной доброй воли), случайно заражаемые туберкулезом, сифилисом и разными венерическими болезнями, которые они потом приносили домой, в семью. В 1895 году в ежегодном докладе комитета по здравоохранению Сент-Луиса отобразилось массовое отношение к проституции: «К девушке, которая в любовной страсти расстается с драгоценным камнем своего целомудрия, можно даже проявить некоторое сочувствие. Но какое оправдание можно придумать, какое сочувствие проявить к женщине, которая отдает свое тело за деньги каждому встречному? Это порок, столь же древний, как сама история, это всеобщее и неизлечимое зло, с которым просто нужно смириться и, по возможности, облегчить связанные с ним страдания».

В 1950-х большинству врачей Сент-Луиса и в голову не могло прийти, что им придется осматривать проституток. Но мир уличных девок, борделей и анонимных мужчин, жаждущих секса, вскоре стал лабораторией Мастерса. За первые двадцать месяцев работы он опросил 118 проституток женского пола и 27 – мужского, из Сент-Луиса и других городов. Он тщательно описал и их истории болезни, и их рассказы о клиентах. Мастерс говорил, что ни разу не платил за это сотрудничество, хотя его ассистенты утверждали, что проституткам оплачивали рабочее время как участникам научного эксперимента. Из этой выборки он выделил восемь женщин и троих мужчин для «анатомического и физиологического исследования» – наблюдений за разными половыми актами. Несмотря на то что Мастерс был старшим научным сотрудником ведущего медицинского вуза, он обнаружил, как мало он на самом деле знает непосредственно о сложном механизме совокупления. Откровенность этих людей разительно отличалась от стыдливой тревожности его пациенток из высших слоев среднего класса, которые приходили к нему на осмотр органов малого таза. Эти девушки легкого поведения, которых привел отряд полиции по борьбе с проституцией, точно знали, как возбудить вялый пенис или увлажнить сухое влагалище и как два человека могут с максимальной пользой провести время в постели. «Они рассказали об огромном количестве способов повышения и поддержания сексуального напряжения, продемонстрировали множество разнообразных техник стимуляции», – писал Мастерс. Эти «подопытные объекты» помогли ему в исследовании на этапе проб и ошибок, и он понял, каким образом нужно регистрировать и записывать основные анатомические аспекты секса.

Работая в борделях с благословения полиции, Мастерс встретил «троих мужчин, которые в некоторой степени контролировали количество профессиональных проституток в Сент-Луисе». Эти сутенеры быстро убедились, что Мастерс не имеет никакого отношения к органам правопорядка, а просто увлеченный наукой университетский профессор. Мастерса поразила честность, с которой проститутки говорили о своих клиентах и собственном опыте. Многие из них, как он узнал, еще в подростковом возрасте или ранней юности «стали заниматься сексом с разными партнерами» в качестве «оплаты за билеты в кино и прочие развлечения». Поскольку мужчины редко пользовались презервативами, самым популярным способом контрацепции была диафрагма, к тому же поразительным оказалось количество стерилизованных женщин. Однако во время опроса проституирующих мужчин Мастерс обнаружил, что они часто врут, особенно касательно «частоты половых актов, а также функциональной готовности к ним и степени выносливости». В отличие от женщин-коллег, эти мужчины описывали свои сексуальные возможности в самых невероятных красках. Когда Мастерс понимал, что торгующий своим телом мужчина сообщает ему «не факты, но фантазии», он отказывал ему в участии в исследовании. Тем не менее эти собеседования позволили Мастерсу узнать такие подробности, о которых он даже не догадывался. «Я обычно представлял, какие вопросы стоит задавать, и происходили они зачастую из моего собственного невежества в сексуальном поведении, о котором я ничего или почти ничего не знал», – объяснял он.

Во время непосредственных наблюдений в борделях, так сказать из первого ряда, Мастерс так много узнал о мире платного секса, как не узнал бы ни из одного собеседования. Изначально в полиции ему предложили несколько порнографических фильмов, конфискованных во время рейдов, секс в которых выглядел схематичным и безрадостным. Однако Мастерс пояснил, что ему необходимо «непосредственно наблюдать за сексуальными функциями, чтобы составить максимально объективное о них представление». Способность Мастерса убеждать сутенеров и проституток идти ему навстречу – а не отказывать как какому-то извращенцу – была подтверждением искренности его намерений и могущества его влиятельных сторонников.

Оставаясь незамеченным, Мастерс наблюдал за любовными призывами проституток и за тем, как реагируют на них мужчины. В борделях он следил за половыми актами через двойное зеркало или сквозь глазок, расположенный именно так, чтобы наблюдатель мог непосредственно видеть совокупляющуюся пару либо чтобы хозяйка борделя или сутенер могли присматривать за излишне ретивыми клиентами. «Мне всегда было любопытно, почему проститутка обращается к выбранному мужчине именно так, как она это делает», – объяснял Мастерс с интересом антрополога, изучающего новую, неизведанную цивилизацию. Он замечал, что некоторые проститутки проявляли «явное равнодушие», а другие при этом «предпринимали открытые попытки стимулировать, возбуждать и доставлять удовольствие отдельным партнерам». Обычно спустя несколько минут наедине проститутка спрашивала клиента: «Ты откуда?» Мастерс узнал, что это не просто дружелюбие – если клиент оказывался местным, куртизанка старалась как можно полнее удовлетворить его, чтобы он пришел к ней снова.

Эти тайные наблюдения через глазок в тесноте и духоте требовали от Билла Мастерса недюжинных усилий. Чтобы все видеть, ему приходилось прижиматься прямо к отверстию глазка, и сидел он обычно в таких углах, где не было возможности ни размяться, ни нормально дышать. «Это было ужасное и наименее сексуальное занятие, которое только можно вообразить», – рассказывал он позже своим любопытствующим коллегам. Сидя в тишине, согнувшись в три погибели, Мастерс замерял и длительность полового акта, и время входа и выхода, и даже уровень колебаний кровати. Он придумал, как использовать ЭКГ, дыхательные тесты и прочие доступные медицинские методы, чтобы регистрировать происходящие в теле изменения. После, уже в машине или в номере гостиницы, он записывал результаты своих наблюдений. В 1955–1956 годах Мастерс расширил зону исследований от таких кварталов Сент-Луиса, как Центральный Вест-Энд, беседуя с девушками по вызову, работавшими в Чикаго, Миннеаполисе и Новом Орлеане. Стандартные договоренности с полицией предусматривали мораторий на аресты за неделю до, неделю после и на неделю собственно визита Мастерса. В обмен на информацию Мастерс предлагал бесплатные осмотры всем желающим, в том числе взятие мазков из горла, влагалища, шейки матки и прямой кишки.

В конце концов Мастерс понял, что проститутки не подходят для исследования. Выборка была слишком маленькой и нерепрезентативной, чтобы говорить о среднестатистической американке. К тому же проститутки часто страдали от воспалений и хронических тазовых застоев, известных как синдром Тейлора (в честь профессора Колумбийского университета, который в 1940 году описал пациентов, страдающих от неизлечимого застоя крови в органах малого таза). Мастерс догадывался, что не сможет сделать никаких конкретных выводов о женских сексуальных реакциях на основании таких атипичных образцов. Тем паче, признайся он в академическом отчете, что обследовал именно проституток, он столкнется с «крайне негативной реакцией общественности Сент-Луиса», и это будут громы, молнии… и полный профессиональный крах. При этом Мастерс был уверен – так называемые ночные бабочки помогли ему со множеством научных озарений, так что каждая потраченная на них минута того стоила. «Опросы женщин оказались крайне продуктивным методом, особенно для человека, который фактически ничего не знал о женской сексуальности», – позже признавал он. Никогда он так остро не ощущал себя ограниченным мужчиной-врачом, пытающимся понять женские сексуальные реакции, как во время собеседования с «самой красивой» выпускницей колледжа, умной, любознательной женщиной, специализирующейся на биологии. Как вспоминал Мастерс, она, прежде чем выйти замуж, «решила подзаработать» в сфере сексуальных услуг и вызвалась принять участие в исследовании Мастерса. Однажды она обратилась к нему с предложением, которое все изменило.

В смотровой родильного дома она довела себя до полубессознательного состояния (в клинической терминологии Мастерса это называлось «аутоманипуляция»), пока, наконец, не испытала оргазм – все это записывалось и анализировалось специальным оборудованием. Беседуя после этого, они обсуждали, как сжимались пальцы на ее ногах, как ее била дрожь, а также говорили о самых глубоких переживаниях во время секса. Его задачей было «соотнести субъективные аспекты с объективной моделью сексуальных реакций». Девушка описала ощущения во время оргазма и сказала, что они сильно зависят от того, кто и как ее стимулирует.

– А вдруг я притворяюсь? – внезапно спросила она.

Мастерс был совершенно обескуражен.

– Я не понимаю, о чем вы, – сказал он после долгой паузы.

– Я этим зарабатываю – симулирую оргазмы, – заявила она прямо, словно объясняла ребенку, что Санта-Клауса не существует.

По ее словам, в сексе у нее зачастую была всего одна цель – «поскорее заставить мужчину кончить, получить деньги и выпроводить его за дверь».

Несмотря на то что у Мастерса была жена и сотни гинекологических пациенток, он чувствовал замешательство. Описания оргазма – и потом сам факт того, что она может притворяться, лишь бы все побыстрее закончилось, – были выше его понимания. «Я просто не мог ее понять, – признавался позже Мастерс. – Никак не мог».

Разочаровавшись в этом блестящем докторе, который записывал данные о ее оргазме, но никак не мог понять, как он ощущается, девушка наконец заявила, что ей надоело.

– Если вы всерьез решили все это исследовать, то вам нужен переводчик, – многозначительно заявила она доктору. – Вам очень пригодилась бы ассистентка-женщина.

Мастерс молчал. Его как молнией ударило – будто на него свалилась простая и очевидная истина, которой он не понимал до настоящего момента. Если он хотел разобраться в «психосексуальных аспектах женской сексуальности» – неизведанной части предмета его научного исследования, ради которого он был готов рискнуть карьерой, – то ему совершенно точно нужна научная партнерша, женщина. Мастерс знал, что не может пригласить свою супругу, Либби, уволившуюся из родильного дома, чтобы заниматься их двумя детьми.

Вместо этого Мастерс решил поискать ассистентку – постороннюю женщину, – разместив безобидное объявление о поиске сотрудника в отделе кадров Университета Вашингтона. Спустя несколько недель проведенных впустую собеседований, в канун Рождества 1956 года, Мастерс наконец нашел ту помощницу, которую искал.

Фаза вторая

Миссис Джонсон подкупила Мастерса энтузиазмом и тем, что ее ничто не шокировало

Глава 10

Матрица

Но совершать превращение надо по-научному, иначе последняя стадия обучения может оказаться безнадежнее первой.

– ДЖОРДЖ БЕРНАРД ШОУ. Предисловие к «Пигмалиону»

В начале 1957 года почти каждое утро Вирджинии Джонсон начиналось с составления списка имен с указанием возрастов и адресов пациентов за тяжелым металлическим столом, выглядевшим одиноким островом посреди линолеумного моря на третьем этаже родильного дома. Миссис Джонсон стала еще одной безымянной секретаршей, временно нанятой, чтобы разгрести бесконечную гору бумаг. «Она должна была заполнять страховые анкеты, – вспоминал доктор Майк Фрейман, тогда еще молодой врач. – Во всем отделении акушерства и гинекологии она была единственным человеком, чье рабочее место располагалось не в кабинете, а фактически в коридоре».

Джонсон хотела самосовершенствоваться, получить диплом по социологии. Эта должность интересовала ее исключительно как способ заработать. «Мир медицины не интересовал меня ни в каком виде, ни в какой форме и никаким образом, – объясняла она. – Мне всегда нравились врачи, которых я видела в детстве. Но интереса не было».

Когда мимо нее по коридору проходили студенты или младшие научные сотрудники, она редко отрывала глаза от бумаг, чтобы взглянуть на них. Она с симпатией относилась к юным медсестрам, иногда болтала с молодыми женщинами о детях, таких же, как и ее собственные. Но когда мимо шли врачи, Джонсон привыкла вставать с места с дружелюбной улыбкой и здороваться, обращаясь к ним по имени. Вскоре она знала всех важных людей в отделении акушерства и гинекологии Университета Вашингтона – доктора Уилларда Аллена, заведующего, доктора Альфреда Шермана, специалиста по онкогинекологии, и, разумеется, доктора Уильяма Мастерса, нанявшего ее. «Как по мне, она ничем не отличалась от остальных, – вспоминал доктор Марвин Кэмел о секретарше, которую все быстро запомнили. – Билл Мастерс ухитрился разглядеть в ней то, чего никто не замечал прежде».

Поначалу Джонсон не обращала внимания на то, что происходит в кабинете во время приема. Когда она устраивалась на работу, друзья сказали ей, что Мастерс – ничем не примечательный акушер-гинеколог, специалист по бесплодию и гормонозаместительной терапии. Она даже не догадывалась, что этот лысый доктор с вечно суровым лицом, в неизменно аккуратном галстуке-бабочке, быстро переодевающийся перед каждым приемом, делает нечто большее. Никто не сообщил ей о секретных сексуальных исследованиях ее начальника, университетского профессора, тайно разгуливающего по публичным домам. Мастерс не давал ей этой информации, когда брал на работу. Даже четыре месяца спустя, когда Джонсон однажды встала со стула и отправилась на обед, он не собирался ей ни о чем рассказывать.

Больничная столовая была для нее способом отвлечься от бумажной рутины и шансом покрутиться среди врачей и медсестер. Рядом с людьми в белых халатах Джонсон могла сойти за свою, уравнять в социальном плане роль секретаря или свою потенциальную должность «научного ассистента». Вращаясь среди этих людей изо дня в день, Вирджиния производила на них благоприятное впечатление. Она всегда была соответствующе одета – может быть, даже чересчур, учитывая, какое место она занимала в больнице, – с легчайшим намеком на чувственность. Ее гладкие сияющие каштановые волосы, выразительные глаза, приветливость и глубокий тембр голоса сделали ее любимицей сотрудников, преимущественно мужского пола. Кэмел вспоминал, что в столовой она постоянно болтала с врачами и медсестрами. Джонсон была «не то чтобы красавицей, но выглядела весьма сексуально – и дружелюбно», вспоминал Кэмел. Сандра Шерман, супруга доктора Шермана, описывала Джонсон как темноволосую красавицу, напоминающую актрису Аву Гарднер, чью элегантность нельзя было не заметить: «Она была эффектной – в манере разговаривать, особенно с мужчинами, – вот что я имею в виду под ее сексуальностью». В 1950-х, когда большинство докторских жен сидели дома с детьми, привлекательная разведенка, флиртующая за обедом с женатыми сотрудниками, могла вызвать опасения. К секретарям относились не как к сотрудникам, обладающим ценными навыками, а как к потенциальным охотницам на чужих мужей, коварно разрушающим счастливые семьи. У некоторых мужчин были свои представления о Джонсон, у доктора Шермана в том числе. «Я видел ее каждый день – она была хорошим секретарем, всегда на подхвате, – рассказывал он о тех временах, когда Джонсон только начинала работать у них с Мастерсом. – Пару раз мне казалось, что она пытается меня соблазнить, но, похоже, она отступила и переключилась на Билла, потому что его это интересовало больше». Кэмел слыхал, что якобы «у нее что-то было с другими сотрудниками отделения, но не уверен, что это правда».

Весьма близкая дружба завязалась у нее с доктором Айрой Галлом, невысоким энергичным человеком, блестящим врачом, чьи грядущие успехи не вызывали никаких сомнений. Их рабочие часы часто совпадали, и вскоре они начали ездить вместе на работу и домой. Вирджиния ехала с Айрой в его «плимуте» 1948 года выпуска и рассказывала о своей жизни, в том числе делилась подробностями о предыдущих браках, работе певицей в группе Джорджа Джонсона и двоих детях, которых она растит сама, пользуясь помощью няни. Это был портрет живого человека, а не безымянной секретарши, чирикающей «доброе утро» из-за стоящего в коридоре рабочего стола. Джонсон произвела на Галла впечатление, и он делился с ней своими соображениями по поводу медицины, рассказывал о том, что представляет собой больница изнутри, а также об иерархии в отделении акушерства и гинекологии Университета Вашингтона. Джонсон все схватывала на лету, быстро соображая, как извлечь из этого пользу. «Разговорами она заполучила хорошую должность, – говорил Галл. – Изначально ее взяли как секретаря, для заполнения страховых анкет. Но когда встал вопрос о поиске ассистента для научной работы, никто даже не сомневался, что выбор падет на нее».

Как-то раз во время обеда разговор зашел о секретных сексуальных исследованиях Мастерса, сотрудники по-домашнему отпускали шуточки. «Они несколько раз пошутили при мне, – вспоминала Джонсон. – Но я ни о чем не спрашивала. Я не собиралась задерживаться на этой работе». Ей казалось, что клиника Мастерса по лечению бесплодия, безусловно, касалась вопросов секса, но исключительно как необходимого аспекта, связанного с зачатием. «Я слыхала, что Мастерс занимается бесплодием, и думала, что именно к этой работе меня и привлекают, когда поступала на должность», – рассказывала она. Поначалу Джонсон собирала личные дела пациентов согласно указаниям Мастерса, и проявляла искреннее внимание и интерес к жизни этих людей. Вопросы интимного характера она связывала с исследованием проблем бесплодия. У нее не было повода считать иначе. Но в тот день разговоры сотрудников открыли ей глаза.

– Зачем ты за это взялась, Вирджиния? – спросил ее кто-то из мужчин.

Сотрудники решили, что она знает все телесные подробности о происходящем в комнате со звукоизоляцией, где подопытным платили за участие в эксперименте.

Веселый ответ Вирджинии не выдал ее неведения. Но пока длилась беседа, она успела понять реальный объем сексологического исследования Мастерса, получив достаточно неопровержимых подробностей, чтобы сделать такие выводы.

И в этот момент вошел Мастерс в белом халате. Он быстро догадался, о чем идет разговор. Некоторые сотрудники сразу поняли, что слишком уж разоткровенничались. Все уставились на Джонсон в ожидании ее реакции. Но ни по ее глазам, ни по выражению лица невозможно было разобрать, что у нее на уме.

Мастерс стоял перед сотрудниками и чувствовал, что обязан пояснить: личные дела пациентов, которые она собирала последние несколько месяцев, были частью проекта по изучению сексуальных реакций человека, и некоторые из них занимались сексом с целью клинического анализа данных. «Когда он впервые рассказал мне о своих реальных планах, о том, что лечение бесплодия не является основной целью его работы, что он ведет исследование сексуальности, мне был задан один вопрос – “вас это смущает?”», – вспоминала она. Джонсон растерялась. «С какой стати? – спокойно ответила она. – Просто кому это нужно?»

Ее ответ поразил Мастерса. Остальные мужчины, которым было чуть больше двадцати лет, усмехнулись. Кто-то запоздало хихикнул, словно шутка дошла до него не сразу. Мастерс не выглядел удивленным – скорее, довольным ее ответом. «Вот что меня подкупило – я ведь никогда не понимала, зачем людям нужно что-то дополнительно знать о сексе», – говорила Джонсон тоном деревенской девочки из Миссури, которая в свое время достаточно насмотрелась на страсти среди животных на ферме, так что люди ее теперь не удивляли. В ее личном мире секс давно был отделен и огражден от любви, и это может быть понятно, наверное, только разведенной женщине с двумя детьми. Она не воспринимала близость ни с отвращением, ни со страхом, ни с иллюзорным блаженством. «Я просто им занималась, – вспоминала она свой нехитрый взгляд на секс, существовавший до работы с Мастерсом. – Это было важно, но я не рассуждала такими категориями. Для меня секс всегда был естественной потребностью. Меня ничто не шокировало».

Оглядываясь назад, можно сказать, что именно та ее спокойная реакция в 1957 году и стала решающим фактором в сотрудничестве Мастерса и Джонсон. «Видимо, это и сделало меня идеальным кандидатом – то, что я не видела проблемы», – вспоминала она. Что характерно, Мастерс более детально обосновал свой выбор. «Незамужняя женщина – неизбежно девственница, а я не мог работать с человеком, для которого секс является чем-то дискомфортным», – объяснял он позднее несколько снисходительным тоном, словно она была Элизой Дулитл, а он – профессором Генри Хиггинсом из «Пигмалиона» Джорджа Бернарда Шоу. Вот она, совершенно неподготовленная ассистентка, которая практически ничего не знает о той бомбе, которую готовил Мастерс, та, которую он своими руками вычленил из всеобщего сексуального невежества, отшлифовал и довел до совершенства по своему усмотрению.

В идеале Мастерсу в качестве партнера нужна была женщина-врач, но таких кандидатур – намного более квалифицированных, чем Джонсон, – было практически не найти. Вероятно, Мастерс также знал, что женщина-медик потребует большего равноправия в исследовании, большего контроля над протоколами исследований и, возможно, более внимательного отношения, чем энергичная, но необразованная Джонсон, ежедневно поражающая своим энтузиазмом. Спустя годы Джонсон и сама поняла, что она была идеальной напарницей. «Я спрашивала – почему вы не пригласите женщину-доктора? А он отвечал: женщинам, идущим в медицину, звание врача достается большим трудом, и они ни за что не рискнут им, связываясь с сексуальными исследованиями. Приблизительно так все и было. Поэтому он создал себе меня».

Успех Мастерса и Джонсон с самого начала строился на их совместном подходе, на модели двух практикующих специалистов, мужчины и женщины, вместе исследующих границы человеческой сексуальности. Несмотря на всю свою уверенность хирурга-гинеколога, Мастерс все же проявлял некоторую застенчивость, исследуя секс. «Я довольно рано понял то, чего многие мужчины не способны понять никогда: я ничего не знаю о женской сексуальности», – объяснял он. И хотя в медицине она была новичком, Джонсон очень скоро осознала, как нужна в клинике. «Когда исследовательская группа состоит из разнополых людей, она воспринимается совсем иначе, – рассказывала она позже. – Добровольцы расслабляются. Они не подозревают нас в каких-то скрытых мотивах. Скажем так, наше совместное присутствие добавляет происходящему достоинства».

Как бы Мастерс не объяснялся с пациентами или коллегами, Джонсон всегда была на его стороне. «Он очень разумно поступил, позвав меня – позвав женщину, – потому что это все изменило», – говорила она. В конце концов она набралась смелости спросить Мастерса, почему он взял именно ее. Учитывая неоднозначность исследования, она спросила, почему он не выбрал свою жену Либби в качестве партнерши.

Мастерс, недолюбливающий вопросы личного характера, сохранил самообладание и официальный тон. «На самом деле, я ей предлагал, – ответил он. – Но у нее не было ни опыта, ни желания».

Жена не могла дать Мастерсу того, в чем он больше всего нуждался. Он убедил себя, что Джонсон разделяла его стремления с той же страстью, которую он вкладывал в свое дело. Как руководитель Мастерс хотел обучить ее всем тонкостям анатомии, биологии, физиологии, чтобы она столь же хорошо разбиралась в этих областях науки. Он упрашивал ее работать постоянно, час за часом, день за днем, без выходных и почти без праздников. Она бесконечно вела личные дела и наблюдала совокупления незнакомцев – одно за другим. И в работе она была так решительна, словно нашла наконец свое призвание.

К концу первого года совместной работы Вирджиния Джонсон стала играть для Билла Мастерса столь важную роль, что даже была приглашена к нему в дом на вечеринку. Не успела она явиться, как Мастерс представил ее Либби, которая поболтала с ней весьма любезно, хоть и недолго. Джонсон немного покрутилась среди ведущих врачей и профессоров Университета Вашингтона, среди прочих известных людей города, а потом тихонько устроилась вместе со своим спутником в уголке большой гостиной, потягивая напиток. Вдруг она увидела, что к ней быстро приближается возбужденная пожилая женщина.

– Покажите мне этот образец совершенства, эту идеальную женщину, которую нашел Билл Мастерс! – провозгласила она так, что ее услышали все присутствующие.

Джонсон чуть не сгорела со стыда. «Обстановка была такой спокойной, элегантной, а она практически кричала, – вспоминала Вирджиния. – Я просто отвернулась. Я работала с ним всего несколько месяцев».

Жене и близким Мастерс сказал, что просто помогает этой женщине, весьма искренней и трудолюбивой, но несколько невезучей. «Я хоть и был маленьким, но запомнил ее, – вспоминал Хоуи Мастерс, которому было лет шесть или семь, когда миссис Джонсон приняла приглашение его отца погостить у них на выходных. – Иногда она приезжала по воскресеньям, привозила своих детей». Как-то Мастерс пригласил на День благодарения и саму Джонсон с детьми, и ее родителей, Эдну и Гарри. Эшельманы переехали из Спрингфилда поближе к дочери, и довольно часто помогали ей, присматривая за детьми – Скоттом и Лизой, – когда няня не могла приехать. Несмотря на два брака за плечами, Джонсон все еще не вышла из-под эмоционального влияния своей матери. За обедом Мастерс решил обратиться к Эдне со всем своим убедительным очарованием.

– Вы воспитали Вирджинию именно так, как и нужно воспитывать женщину, – сказал он ей с врачебной безапелляционностью.

Эдна впервые видела Мастерса, но комплимент как будто удовлетворил ее, словно ее дочь – все еще подросток и живет с родителями. «Она была так польщена – ей показалось, что ее похвалили, – вспоминала Джонсон. – В некотором смысле он говорил правду, поскольку я была одним из самых послушных созданий в мире». Тем не менее, по свидетельствам современников, Джонсон была в полном восторге и от Мастерса, и от его исследования, как будто нашла то, что всю жизнь искала. Она не казалась человеком, которым манипулируют или которого принуждают. Напротив – говорят, она была очень усердной ученицей. Мастерс даже пригласил ее в операционную, чтобы она могла изучать анатомию максимально наглядно, и его умения и навыки просто поразили ее. «Он привел меня в операционную, чтобы показать, как выглядят фаллопиевы трубы и как расположены остальные органы, – и за это получил нагоняй от заведующего хирургическим отделением, который разорался, когда увидел меня, – вспоминала она. – Мастерс был великим хирургом. Его обожали. Он действительно мог бы собрать заново даже Шалтай-Болтая».

Врачи, медсестры и прочие сотрудники в полной мере оценили энтузиазм Джонсон, когда она рассказывала им в столовой за обедом кое-какие подробности. С проповедническим пылом, как евангелист вчитывается в каждую главу и стих, она, казалось, вчитывалась во все доступные работы по сексуальности. «Мы часто встречались за обедом, так что тема секса тоже всплыла, – рассказывал доктор Шерман. – С ней было интересно вести дискуссию, особенно по отчетам Кинси». Она также уговорила Шермана позволить им пользоваться кабинетами на третьем этаже, как раз напротив кабинета Мастерса, после шести часов, когда Шерман уже уходил. Шерман оставлял ключи от своей смотровой в ящике стола, чтобы эти двое могли в ходе своего научного эксперимента наблюдать, как люди занимаются сексом. «Ни секунды не колебался», – признавался Шерман.

Как близкий наблюдатель Шерман был поражен, насколько быстро, всего за год, Джонсон превратилась из неквалифицированного секретаря, перебирающего бумаги, в смышленого, изобретательного помощника, который даже помог получить финансирование от одного нью-йоркского фонда, занимающегося субсидированием исследований в репродуктивной сфере. Поскольку Мастерс все еще руководил университетской клиникой лечения бесплодия и вел прием как акушер-гинеколог, он целиком и полностью полагался на Джонсон в вопросах, касающихся продолжения их исследований сексуальности. «Билл вписал свое имя в титульный лист проекта исследования, но на самом деле всю работу выполняла Вирджиния», – утверждал Шерман. Мастерс занимался теорией и интеллектуальной составляющей протоколов исследования, а у Джонсон был здравый смысл и практические навыки общения, столь необходимые для успеха. Из временного сотрудника она превратилась в незаменимого. Она исследовала границы человеческой сексуальности, параллельно оплачивая домашние счета и открыто становясь полноправным партнером Мастерса.

Глава 11

Эксперимент

В смотровую вошла женщина в белом махровом халате и с наволочкой на голове. В наволочке были прорезаны два отверстия для глаз. Больше никакой одежды на ней не было. Таинственная незнакомка спокойно прошла по голому полу, потом сняла халат и вытянулась на мягкой кушетке, слегка откинувшись назад. Казалось, что она практически не волнуется, как будто делала так уже много раз – только без наволочки на голове. Мастерс и Джонсон, оба в белых докторских халатах, представили женщину, не называя ее настоящего имени. Вид обнаженной женщины, добровольно участвующей в исследовании, несколько озадачил их гостя, Пола Гебхарда, выпускника Гарварда и директора Института имени Кинси по изучению секса. «Видимо, она не ожидала, что там буду и я, так что им пришлось срочно придумывать маску», – веселясь, вспоминал Гебхард.

Буквально через несколько минут Гебхард уже обменивался любезностями с лежащей на кушетке обнаженной женщиной, а Мастерс и Джонсон возились со своими медицинскими приборами, проводами и датчиками, нужными, чтобы зафиксировать ее сексуальные реакции. «Я бы сказал, что передо мной лежала совершенно обычная женщина, – вспоминал Гебхард. – Не полная и не худая. Она выглядела как, допустим, среднестатистическая студентка или медсестра. И лобок не выбрит, как у фотомоделей. Обычные, нормальные лобковые волосы».

Самым запоминающимся объектом в комнате был созданный Мастерсом длинный пластиковый цилиндрический механизм, к которому крепилась маленькая камера. Выглядел он как кондитерская скалка из прозрачного акрилового оргстекла с оптическим глазком из стекла обычного. Не уточняя сути эксперимента, Мастерс обратился за помощью к одному профессору, специализирующемуся на изготовлении миниатюрных фотоприборов. Назначение этого сложного прибора не вызывало сомнений ни у кого из присутствующих. «Это был фаллоимитатор, – объясняла Джонсон. – Билла ничего не смущало, если идея казалась ему рабочей».

Никто и никогда не фотографировал женщину изнутри во время полового акта, документируя ее реакции на введение и движение фаллоса. Хитроумное изобретение было снабжено источником холодного света, достаточным, чтобы Мастерс, Джонсон и другие сотрудники могли наблюдать за полостью влагалища и снимать его в натуральном цвете без искажений. Электрическое оборудование можно было настроить в зависимости от роста и веса каждой женщины, а также размеров и строения влагалища. «Эта штука выглядела как серьезный медицинский прибор, сделанный с большим умом, – рассказывал Гебхард, восхищенный тем, с какой дотошностью Мастерс и Джонсон проверяли каждую деталь. – Но надо было следить за проводкой, чтобы случайно кого-нибудь не поджарить. Устройство было несложным – электродвигатель и ручной реостат для управления. И размера он был удачного, чтобы никто не испытывал болезненных ощущений».

Буквально перед тем, как девушка ввела прибор, Джонсон вышла в соседнее помещение. Она вернулась с кое-чем важным, до чего в данных обстоятельствах могла бы додуматься только женщина. «Она принесла влажное горячее полотенце и на пару минут обернула им фаллоимитатор», – вспоминал Гебхард.

И эксперимент начался.

К концу 1950-х большинство сотрудников и студентов все еще смутно представляли, чем именно занимаются Мастерс и Джонсон. Об экспериментах говорили шепотом, в презрительном или враждебном тоне.

«Интересно было всем, но его считали безумцем», – рассказывал доктор Роберт Берштейн, акушер-гинеколог университетской кафедры, которому Мастерс никогда особо не доверял.

Одним из немногих посторонних, допущенных к эксперименту, был Гебхард, очень здравомыслящий ученый с резким голосом и усиками Кларка Гейбла, и его профессиональное одобрение много значило для Мастерса. В Индианском университете Гебхард занял место своего наставника, Альфреда Кинси, умершего от инфаркта двумя годами ранее, из-за чего будущее сексологических исследований было поставлено под сомнение. Как после смерти Кинси писали в Time, «неизвестно, закончат ли его последователи проект, который, по его ожиданиям, освободит грядущие поколения от связанных с сексом страхов и заблуждений». Несмотря на прегрешения самого Кинси – эксгибиционизм, бисексуальность, мазохистическая потребность фотографировать себя во время мастурбации с затянутой на мошонке веревкой, – журналисты и биографы впоследствии описывали его как фигуру огромной культурной важности. Америка считала Кинси чуть ли не мучеником, пострадавшим за правильное понимание человеческой сексуальности.

В частном порядке Мастерс считал исследования Кинси смелыми, но некачественными, поскольку тот полагался на слова пациентов, а не на клинические данные. Мастерс полагал, что именно нехватка медицинских данных в исследованиях Кинси усложнила для него поиск внятных ответов. Критики указывали на то, что многие из респондентов Кинси были людьми, отбывающими тюремное заключение, что отнюдь не соответствует образу среднестатистического американца. Во времена Кинси даже его потенциальные сторонники, такие как антрополог Маргарет Мид, нападали на него, утверждая, что его сухой клинический язык (он пользовался словом «разрядка» для обозначения сексуальной активности) «превращает секс в процесс экскреции». Готовый к таким же нападкам, Мастерс держал свою работу в тайне, понимая, что любые новости могут свести на нет все его усилия или отпугнуть таких сторонников, как ректор Университета Вашингтона Итан Шепли. «Я часто удивлялся – как Кинси мог терпеть столь предвзятые критические оценки своей работы? – признавался Мастерс. – Мне кажется, он допустил тактический промах, добросовестно пытаясь ответить лично каждому критику». Мастерс поклялся не повторять тех же ошибок.

Мастерс и Джонсон однозначно отделяли свою работу от труда Кинси, опираясь на медицинский подход и факты, а не на расплывчатые допущения. В своей первой книге, опубликованной десять лет спустя, они изложили суть своего исследования:

«Несмотря на то что работа Кинси стала вехой в социологических исследованиях, она не давала интерпретации физиологических и психологических реакций на сексуальную стимуляцию. Невозможно определить основы сексуального поведения человека, пока не получены ответы на два вопроса: какие физиологические реакции характерны для самца и самки человека при эффективной сексуальной стимуляции и почему мужчины и женщины ведут себя так, как ведут, в ответ на эффективную сексуальную стимуляцию? Если сексуальные нарушения у человека могут быть успешно излечены, то специалисты в области медицины и поведенческих реакций обязаны найти ответы на эти главные вопросы».

В маленьком, обитом деревом кабинете Мастерс с дотошностью картографа составлял подробную картину происходящего, регистрируя каждое движение, каждый телесный спазм, являющийся частью сексуальной реакции. Его клинический подход поразил Гебхарда. Когда Кинси еще был жив, Гебхард обсуждал с ним возможность подобного исследования базовых анатомических и физиологических проявлений, но поскольку оба не были дипломированными врачами, провести подобное исследование сами они не могли. Также они не были уверены, что деканы Индианского университета согласятся на нечто подобное. Так что Герхард недоумевал, как Мастерсу удалось развернуть столь амбициозный эксперимент.

Джонсон сидела рядом с Мастерсом и внимательно слушала, не произнося ни слова. Джини, как она теперь предпочитала называться, наблюдала, как он обсуждает некоторые первоначальные выводы, записанные в сложенных на полке тетрадях. Она уверенно кивала головой, словно собственными глазами видела все, о чем он рассказывал. «Это было настоящее откровение – никто никогда не делал чего-то настолько сильного, – говорил Гебхард. – Они описывали то, о чем мы так мало знаем, пользуясь понятиями кровяного давления, частоты дыхательных движений и, разумеется, непосредственных реакций на уровне органов. Они просвещали нас». В режиме строжайшей конфиденциальности Мастерс также рассказал Гебхарду, что они нанимали проституток и платили другим добровольцам, чтобы изучать женский оргазм – главную из существующих тайн.

– И как же вы намерены рассмотреть изнутри влагалище и шейку матки во время сексуальной активности? – поинтересовался Гебхард.

И тут Мастерс признался, что у них есть устройство, которое сможет записать женский оргазм на пленку.

– Хотите взглянуть? – спросил он.

Гебхард, слегка ошеломленный, кивнул. Билл и Джини велели ему следовать за ними в оформленную в зеленых тонах соседнюю смотровую. Посреди широкой и почти пустой комнаты стояла кушетка, панель с электрическими розетками и еще одно устройство, которое Гебхард точно описал как «автоматизированный плексигласовый[12] фаллос». Мастерс, гордый творец, с удовольствием рассказывал, как этот прибор работает.

– Ну как, хотите увидеть в действии? – спросил Мастерс.

Хотя вопрос и застал его врасплох, Гебхард быстро согласился. Джонсон ушла в соседнюю комнату, а спустя несколько минут вернулась с незнакомой студенткой, голова которой была скрыта наволочкой.

Когда все были готовы, девушка легла на обитую кожей кушетку, практически распластавшись и устроив ноги на подколенниках. Ее розовая обнаженная кожа была опутана темными проводами, тянущимися к массивному гудящему, пищащему и жужжащему аппарату ЭЭГ. На крохотном экране мигали изогнутые линии электрических импульсов мозга. Крохотные датчики, закрепленные на ее груди, отслеживали сердцебиение и записывали его в виде угловатых кривых на белой бумаге, медленной лентой выползающей из кардиографа. Все эти приборы выполняли функцию сексуального полиграфа, детектора лжи, которой так часто окутана эта сфера, полная преувеличений и обмана.

Тем временем Мастерс схватил металлический офисный стул и поставил его у кушетки. Он велел Гебхарду сесть, если ему интересно, и понаблюдать, что происходит с влагалищем и шейкой матки во время эксперимента. Гебхард оказался практически между разведенных ног девушки, довольно близко к оптической линзе продолговатого устройства.

– Не прислоняйте глаз слишком близко к фаллосу, иначе рискуете получить им по лбу, – посоветовал Мастерс после того, как Джонсон убрала теплое полотенце.

Мастерс слегка усмехнулся, а потом снова натянул на лицо привычную гримасу серьезного ученого.

Наконец все приборы были готовы, и Мастерс оглядел комнату. Он убедился, что видеокамера включена и что все готовы записывать и регистрировать каждую реакцию. После этого девушке вручили «Улисса» – именно так прозвали пластиковое цилиндрическое устройство. Сотрудникам казалось естественным – именовать это одноглазое чудовище тем же именем, которое звучало в недавно вышедшем фильме с Кирком Дугласом, где фигурировали одноглазые циклопы. Через объектив камеры Гебхард абсолютно четко видел освещенную внутреннюю часть влагалища. «Совершенно прозрачный материал», – вспоминал он.

С удобной скоростью девушка в кресле проводила «Улиссом» по своим половым губам, сперва совсем легко, потом жестче. Она массировала увлажняющийся вход во влагалище, так что пластиковый прибор слегка шуршал о ее лобковые волосы. Она делала все так буднично, будто специально готовилась совершать подобные действия для узкой клинической аудитории. Наконец, она ощутила прилив крови и энергии, а в ее влагалище образовалось достаточно смазки. Она с легкость ввела устройство внутрь, практически без усилий.

В течение следующих нескольких минут всю комнату, казалось, затянуло в некий танец, подстраивающийся под ритм «Улисса», движущегося во влагалище девушки, и каждого вызванного им импульса. Напряжение росло, разрядка приближалась, и тело девушки заблестело от пота. Температура воздуха в комнате, за которой тщательно следила Джонсон, стала еще выше. В то время в родильном доме не было кондиционеров, и микроклимат в помещении стал критическим фактором в оценке психологической реакции участников исследования. Девушка откинула голову назад, ее бедра двигались вверх и вниз, раскачивались из стороны в сторону. Ей изначально велели самостоятельно контролировать скорость и глубину проникновения электрического устройства, чтобы достичь желаемого оргазма. При этом она не билась в экстатических конвульсиях, а сохраняла относительное спокойствие. Ее эрзац-секс выглядел практически по-деловому.

Джини и Билл сидели и записывали, внимательно следя за показаниями приборов и движениями девушки. Гебхард наблюдал сквозь плексиглас в полном изумлении и в результате отвлекся от возвратно-поступательных движений устройства. «Она слишком разогнала его, и в итоге при движении назад фаллос стукнул меня в глаз», – вспоминал Гебхард. Смущенный попаданием в глаз механического члена, Гебхард «немного отодвинулся от фаллоса, чтобы не получить еще раз». Несмотря на годы работы в Институте Кинси, Гебхарду казалось, будто он в первый раз видит, как кто-то занимается сексом. Буквально перед самым оргазмом, по словам Гебхарда, он «увидел, как шейка матки как бы отодвинулась в глубину, а потом стала более заметной. Наконец, она [девушка] испытала оргазм, и длилось это недолго».

Понаблюдав через прозрачное устройство, Гебхард подтвердил сделанное Мастерсом важное открытие, разрушающее давнее и в корне ошибочное представление медицины о том, что происходит с женским телом в преддверии оргазма. Мастерс и Джонсон обнаружили, что вагинальная смазка выделяется во время полового акта не из бартолиновых желез, расположенных возле малых половых губ, как считали многие медики. И не появляется из шейки матки, как полагали другие. Вместо этого они наблюдали «транссудативную реакцию» слизистого вещества, выступающего – «выпотевающего» – прямо сквозь стенки влагалища. Оно образовывало гладкое блестящее покрытие, подобное поту на лбу спортсмена. Таким образом, женщина была достаточно увлажнена буквально через тридцать секунд от наступления сексуального возбуждения. Это неверное преставление о женском сексуальном отклике существовало в течение нескольких десятков лет, пока не было опровергнуто в ходе прямого клинического наблюдения. Как сказал Гебхард, «нам был нужен такой ученый, как Билл, иначе мы никогда не узнали бы правды».

Когда все закончилось, девушка оделась, взяла деньги и ушла обратно к себе в кампус. Мастерс и Джонсон записали ее вместе с дюжиной других девушек, вызвавшихся участвовать в исследовании еще в самом его начале. Гебхард так и не узнал, как ее звали. Ее личность держалась в строжайшей тайне. «Билл ничего не говорил – только наблюдал», – вспоминал Гебхард после той торжественной демонстрации. По окончании эксперимента Мастерс сиял гордостью изобретателя. «Мужчины ненавидят этот прибор, – сообщил он. – Женщины неизменно разгоняют его до такой скорости, на которую ни один мужчина не способен!» Гебхард не смог не рассмеяться. «Понимаю», – отвечал он. Спустя годы Мастерс выступал в защиту исключительной практической ценности этого устройства, напоминающего «машину Руба Голдберга». «Врачи вводят оптические приборы в желудок, чтобы исследовать желудок, – рассуждал он. – Но стоит только ввести их во влагалище – и сразу поднимается возмущение: как вы посмели?»

Шло время, и Гебхард все чаще вспоминал Вирджинию, а не девушку с наволочкой на голове. Изначально Гебхард воспринимал Джонсон просто как помощницу, а не как серьезную и изобретательную напарницу, которой она стала впоследствии. «Он был состоявшимся доктором медицинских наук с гинекологической практикой, а она – просто ассистенткой, которую он обучал», – вспоминал он. Время от времени Гебхард возвращался в Сент-Луис, встречался и работал с Мастерсом и Джонсон, вместе они посещали Институт Кинси в Индиане. Билла Мастерса было не так уж легко знать и любить. Каждый раз при встрече он вел себя как чужак. «Забавно, что, когда я с ним познакомился, мы довольно быстро подружились, – рассказывал Гебхард. – Потом мы могли не видеться год или около того, и при встрече он снова был властным, отстраненным, таким как всегда». Однако с каждым следующим визитом Гебхард, к своему удовольствию, замечал, как растет роль Джонсон. Если раньше она просто звучала как эхо Мастерса, то теперь начала выражать свое собственное мнение.

Хотя Мастерс и Джонсон сделали много анатомических открытий, связанных с сексом, которых невозможно было найти ни в одном учебнике, больше всего Гебхарда занимали их личные взаимоотношения. Казалось, что Билл и Джини проводят свой собственный, отдельный эксперимент по динамике взаимодействия мужчины и женщины. Гебхарду было любопытно – что за напряжение и влечение, что за верность и предательство управляют их партнерством? Каждый раз приезжая и обедая с ними, Гебхард замечал, как они заканчивают друг за друга фразы, словно у них было одно сознание на двоих. Даже по отдельности они казались неразделимыми. Все происходящее между ними было для Гебхарда загадкой.

Глава 12

Добровольцы

Джини Джонсон не было равных в искусстве находить студентов, сотрудников больницы и жен преподавателей, готовых совершать сексуальные действия по предварительной договоренности так же, как проститутки делали бы это за деньги. В этом плане ее начальник не мог с ней сравниться. До ее появления Билл Мастерс полагался исключительно на проституток, предлагая им взамен «белый тюремный билет» – отсрочку от возможных арестов, гарантированную полицией Сент-Луиса. Когда Мастерс понял, что проститутки со своими воспаленными матками и хроническими застойными явлениями малого таза не представляют собой «анатомическую норму», он забеспокоился, что его экспериментам пришел конец. Почти год исследования шли ни шатко ни валко.

Став его ассистенткой, Джонсон принялась самоотверженно привлекать к сексологическому исследованию образованных женщин двадцати-тридцати лет за символическую плату и с гарантией полной анонимности. Многие верили Джонсон, которая с заразительным энтузиазмом рассказывала, что они ломают культурный барьер, делая подарок науке в своем лице. Джонсон считала, что, узнав правду о собственном теле, участницы эксперимента принесут огромную пользу всем женщинам.

С убедительностью Джини однажды пришлось столкнуться и доктору Майку Фрейману, сотруднику клиники лечения бесплодия, не принимавшему участия в сексологических исследованиях, когда его однажды пригласили в смотровую, где находились добровольцы. В те дни, когда работа только начиналась, Мастерс и Джонсон сотрудничали с несколькими женщинами, которые также принимали участие в исследованиях, связанных с контрацепцией и фертильностью. В том конкретном случае, по словам Фреймана, участница проверяла действие контрацептивной пены – вагинального средства, которое должно было убивать сперму, – совершая половой акт с электрическим вибратором, оснащенным камерой. Встроенная камера показала, что во время полового акта пена полностью покрывает стенки влагалища, и сперма, полученная от другого добровольца, полностью химически стерилизуется. Для предотвращения беременности девушке был вставлен цервикальный колпачок. После этого сексуального сеанса, когда девушка полностью отмылась от пены, Фрейман услышал, что Мастерс зовет его. «Доктор Мастерс был в операционной, а девушке пора было уходить, так что меня попросили извлечь цервикальный колпачок, что я и сделал», – рассказывал Фрейман.

И хотя Фрейман знал о секретных исследованиях, он никогда раньше не заходил в кабинет – во всяком случае, когда там было занято. Он вошел и увидел там молодую девушку – обнаженную, с маской на лице. «Девушка была очень красиво сложена и казалась знакомой», – вспоминал он. Фрейман шагнул к ней, чтобы извлечь колпачок, но она отпрянула. Она вела себя так, словно он сделал что-то не то, а потом сорвала маску.

– Привет, Майк! – радостно воскликнула она, узнав его.

Ее дружелюбная улыбка сияла так, словно она встретила старого друга на барбекю у общих знакомых.

Фрейман мгновенно узнал студентку-медсестру. «Я встречался с ней!» – признавался он.

Самым памятным было то, как именно Джини убедила эту серьезную медсестру принять участие в исследовании буквально в первых рядах. Когда Фрейман поинтересовался, оказалось, что мотивы девушки были скорее альтруистическими, нежели гедонистическими. «Она заставила меня поверить, что я не просто получу деньги, но и помогу всем представительницам моего пола», – объясняла девушка, рассказывая, как Джини ее уговорила. Фрейман восхищался сообразительностью Джини, слушая такие объяснения. «Участвовать вызвались многие женщины, работавшие и учившиеся в университете, – говорил он. – Она подавала это как акт смелости – в ключе “я участвую в чем-то очень важном!”». В застойных 1950-х и в начале 1960-х, когда женская дерзость ограничивалась ношением укороченных брюк, Джонсон взывала к тому, что сексуальная свобода должна быть базовым правом женщины. По словам Фреймана, «она заставляла людей верить, что они занимаются богоугодным делом».

Доктор Роберт Гоэль, тогда еще молодой сотрудник больницы, знал двоих добровольцев – медсестру и студента-медика. «Они регулярно совокуплялись, а Джини Джонсон все записывала – сердцебиение, прочие показатели», – рассказывал он. Эта медсестра из отделения акушерства «очень спокойно обо всем рассказывала. Она говорила, что все происходило очень тихо и что во время полового акта они были одни, а Джини Джонсон снимала показания медицинских приборов очень деликатно и незаметно, чтобы не мешать». Другой молодой врач, Айра Галл, говорил, что был знаком с другом Джонсон из «Макдоннел Дуглас», специалистом по авиастроению из Сент-Луиса, который за несколько часов согласился стать «активным участником» исследования. «У Вирджинии было очень здоровое отношение к сексу, – говорил Галл. – Она была человеком широких, глобальных взглядов, и к тому же заинтересованным».

Искренность Джини успокаивала людей. У нее был удивительный талант разговаривать с ними о таких интимных вещах, о которых они ни за что бы даже не заикнулись в разношерстной компании. Ее уверенность вдохновила многих женщин добровольно, практически с радостью, согласиться на всю эту непристойную сексуальную гимнастику, необходимую для проведения эксперимента. Джонсон приводила добровольцев в лабораторию, показывала им приборы, которые им предстояло вводить в наиболее чувствительные части своего тела, знакомила с другими добровольцами в масках – посторонними людьми, с которыми, возможно, придется совершать половой акт, и все они соглашались работать с полной самоотдачей. «Эта работа удавалась Джини просто блестяще, – писал Мастерс. – Она могла успокоить и расслабить нервных подопытных новичков, вселить в них уверенность». В рамках кампании по набору участников, она прикрепляла маленькие записочки на университетских досках объявлений, предлагая добровольцам «принять участие в открытом сексуальном акте в лабораторных условиях». По Сент-Луису расползались слухи, и, как вспоминал Мастерс, к ним «пришло больше желающих, чем нужно было для успешной и эффективной работы». Из всех, кто явился на собеседование, в эксперимент попали примерно две трети. Поскольку основным предметом исследования были сексуальные реакции, соискатели, которые никогда не испытывали оргазма – или были не уверены, что испытывали, – получали отказ. «У нас был правило номер один: кто не уверен, тот наверняка не испытывал», – объяснял Мастерс.

Предполагалось, что все добровольцы будут спокойно воспринимать и необходимость обнажаться в лаборатории, и сексуально функционировать в присутствии медицинского персонала. Некоторые шли в исследование для развития своих сексуальных возможностей, многие женщины-участницы признавались Мастерсу, что «это исследование было возможностью сбросить сексуальное напряжение». Несмотря на предварительный психологический скрининг, Мастерс признавал, что, «по всей вероятности, иногда мы все же работали с вуайеристами или эксгибиционистами». Все подопытные, как лабораторные кролики, сперва были обследованы перед «покрытием партнера», как называл это Мастерс, пользуясь жаргоном, применимым именно к лабораторным зверюшкам. «Когда случался первый сексуальный контакт, исследовательская группа обычно не присутствовала при этом, – писал он. – Спустя некоторое время после сексуальных игр, партнер покрывал партнершу. Оргазм, если он имел место, регистрировался, очень приветствовался, но из него не делали события. Мы старались убедиться, что любую перспективу развития сексуальных зажимов можно нейтрализовать, пока она не переросла в реальные тяжелые патологии». Джини же, наоборот, говорила о сексе откровенно, смешно и увлекательно, не теряя при этом ни чувства собственного достоинства, ни честности. Ее ласковый взгляд и медовый голос создавали атмосферу тепла и расслабленности, сводящую на нет возможную неловкость или ощущение, что тебя профессионально обрабатывают, которые вполне могут возникать в таких условиях. «Она без малейшего колебания объясняла, какое исследование нужно провести, – делился Альфред Шерман, часто беседовавший за обедом с ней и Мастерсом. – Она совершенно не стеснялась использовать выражения вроде (прошу меня извинить) “перепихнуться”. Она не стеснялась ни занятий сексом, ни всего, что делает женщину сексуально привлекательной, ни того, что вызывает сексуальное возбуждение».

Однажды Билл и Джини пригласили доктора Шермана на вечерние исследования, проходившие в его кабинете, обычно занятом в дневное время. Через установленное в звукоизолированной смотровой зеркало Гезелла, они наблюдали, как женщины-добровольцы занимаются разными техниками мастурбации, разработанными для классификации сексуальных реакций. Большую часть инструктажа брала на себя Джонсон, всегда внимательно выполнявшая указания Мастерса. «Пациентка клала ноги на подколенники, во влагалище вводилось гинекологическое зеркало, – описывал происходившее Шерман. – На ранних этапах исследования они просто массировали клитор и стенки влагалища, продвигаясь ближе к шейке матки, чтобы понять, возбуждена ли женщина и наступил ли у нее оргазм. Джини просила пациенток самостоятельно стимулировать влагалище, представляя, что это делает пенис, или с помощью похожего на пенис инструмента».

Когда эксперименты стали включать настоящий половой акт, круг добровольцев расширился до секретарей других профессоров и докторских жен в качестве активных участниц. Также, по словам Шермана, приходили и студенты-медики, и врачи, готовые получить несколько долларов за участие в исследовании. Какими бы ни были их мотивы, казалось, что всех их увлек неугасающий энтузиазм Джонсон. Спустя годы она говорила об этих добровольцах, идеализируя их и делая почти героями, – наверняка, убеждая их, она рассуждала так же. «В нашу лабораторию приходили обычные люди – хотя, видимо, стоит называть их необычными, поскольку они были готовы пожертвовать своим временем и усилиями, чтобы заменить мифы фактами, – вспоминала Джонсон. – Мы отчетливо осознавали, насколько необходима была та информация, которую мы собирали, и были уверены в своей правоте, в том, что делаем “доброе дело”. Мы жили в пузыре убежденности, ограждающем нас от любых сомнений».

Под ярким светом ламп и внимательными взглядами ученых многие с виду здоровые и энергичные мужчины начинали страдать от импотенции, преждевременного семяизвержения и того, что двое экспериментаторов вежливо называли «страхом сцены». Четыре из пяти «неудачных случаев» в ходе эксперимента, когда участники не могли эффективно выполнять сексуальные функции, оставались за мужчинами, как свидетельствовали записи. «Я самонадеянно полагал, что намного больше проблем будет в работе с женщинами, – объяснял позднее Мастерс. – Как же мы ошибались! В лабораторных условиях с мужчинами работать намного сложнее, чем с женщинами». Из-за исследовательского фанатизма Мастерса в отношении и акта, и его результата эксперимент, который часто начинался легко и расслабленно в воскресенье вечером, превращался в полноценную рабочую рутину в понедельник утром. «Практически все пары участников были очень конкретными и целеустремленными», почти или совсем не отвлекались на прелюдию и «переходили сразу к гениталиям», рассказывал Мастерс. К сожалению, такой прямой подход «вдвое увеличивал количество сексуальных неудач в уже состоявшихся парах, когда доходило непосредственно до соития». Как ученому Мастерсу больше импонировал рутинный секс без любви, «половой акт, сводящийся к взаимной мастурбации партнеров». Восемьдесят процентов участников практиковали исключительно миссионерскую позу. С мужчинами Джонсон была так же терпелива, как и с женщинами. Она позволяла тем, кто нервничает, походить по кабинетам, почитать, поговорить, пошататься бесцельно, пока не освоятся. Некоторые по три-четыре раза останавливались, и никто ничего им не говорил. Она ласково смеялась и добавляла толику юмора в рутину процесса, убеждая не уверенных в себе юношей, что все будет хорошо.

Однажды утром в кабинет ворвался один из добровольцев, студент медицинского факультета Университета Вашингтона.

– Доктор Мастерс здесь? – взволнованно спросил он. – Мне нужен доктор Мастерс!

В офисе была только Джонсон.

– О господи, он, кажется, сейчас в операционной, – ответила она, помня его рабочее расписание. – Может быть, я вам помогу?

Студент отрицательно покачал головой и убежал. Примерно через час он вернулся, такой же озабоченный и нервный.

– Я не знаю, когда он вернется, – объяснила она. – Я могу помочь?

Молодой человек на секунду запнулся, словно раздумывая, можно ли ей доверять. Потом выпалил:

– Кажется, я больше не могу.

– Чего именно не можете? – спросила Джини, теряясь в догадках.

В ответ он посмотрел на нее взглядом, полным печали.

– Кажется, я больше… ничего не могу.

Джонсон узнала этого милого вежливого парня, больше похожего на выходца из деревни, чем на опытного горожанина. Она собирала его личное дело в рамках обычного опроса перед допуском к участию в исследовании. Она вспомнила, что он – ее земляк, что он «единственный ребенок, воспитанный в очень консервативной семье» и что его социальная активность была весьма ограниченной. «Он, кажется, до второго курса ни с кем не встречался», – говорила она. Но открыв для себя секс, он, как и многие другие юноши его возраста, ощутил потребность заниматься им как можно больше и чаще, как погибающий от жажды человек мечтает выпить океан.

Тем утром, переполняемый отчаянием, этот студент явился после тридцати шести часов, проведенных в постели с двумя разными женщинами, чем довел себя до полного изнеможения. Теперь отсутствие физической реакции смутило и обеспокоило его. В срочном порядке он решил искать помощи Мастерса.

Джини терпеливо выслушала и поняла, что после такого «марафона» наступил период «отката» – характерное для мужчин состояние, которое Мастерс описывал как временное «психофизиологическое сопротивление» сексуальной активности сразу после наступления оргазма. У некоторых мужчин – вне зависимости от того, насколько женщина старается его снова возбудить, – пенис остается вялым в течение примерно часа. Некоторые испытывают боль, если слишком быстро возбуждаются после секса. Исследования показали, что такой «проблемы отката» у женщин не бывает. Джонсон искренне посочувствовала юноше. «Я убедила его, что он не перерасходовал свои запасы, – рассказывала она тоном инструктора по стрельбе. – Он был очень-очень расстроен. Он был уверен, что способен функционировать при любых условиях».

В этом смысле юноша из Голден-Сити был не одинок. По словам Джонсон, многие добровольцы, предоставляющие свое тело для экспериментов, «не могли похвастаться обширным опытом или чем-то в таком духе. Занятия сексом в клинике будто бы помогали им найти ответы на вопросы о самих себе, унять страх перед противоположным полом, преодолеть свою стеснительность и удовлетворить любопытство». Именно таким был доброволец Томас Гилпатрик.

Томас Гилпатрик, 32-летний врач, получивший образование в Гарварде, работал в клинике лечения бесплодия под руководством доктора Мастерса. Несмотря на рост и фигуру, намекавшую на близкое знакомство с легкой атлетикой, кареглазый Гилпатрик плохо видел и носил темные очки в роговой оправе. Его темные вьющиеся волосы всегда были уложены каким-то невообразимым образом. Казалось, он вот-вот станет очередным «человеком в сером фланелевом костюме», живущим в не поддающуюся описанию эпоху страха Холодной войны, охоты на ведьм Маккарти и старого унылого Дуайта Эйзенхауэра в Белом доме. С 1955 года Гилпатрик помогал бесплодным парам, которые платили ощутимые по тем временам 250 долларов в год, чтобы их вел Мастерс. Он регулярно выслушивал то, что Мастерс говорил бездетным парам, обещая им результат – либо путем удачной беременности, либо с помощью его связей с другими врачами и службами по усыновлению. «Мы не может гарантировать, что вы забеременеете, но мы можем гарантировать, что у вас будет ребенок», – много раз говорил Мастерс.

Гилпатрику нравилось работать на медицинской передовой, он восхищался уверенностью и выдающимися способностями Мастерса. Он вырос в штате Вашингтон, поступал в Гарвард, и в 1946 году был зачислен. После первого курса Гилпатрик попал в войска связи, а с окончанием Второй мировой войны вернулся в Гарвард и выпустился в 1948 году. Той же весной он сочетался браком со своей «первой настоящей любовью», Одри, которую встретил во время армейской службы. Следующие несколько лет Гилпатрик учился на медицинском факультет Университета Вашингтона, проходил практику в армейском госпитале, а потом наконец вернулся в Университет Вашингтона и осел там в отделении акушерства и гинекологии. К тому времени когда он начал общаться с Мастерсом, в 1955 году, Том и Одри были счастливыми родителями сына и дочери. Когда Гилпатрик приступил к работе, Мастерс был еще на начальной стадии исследований с проститутками и делился со своим молодым ассистентом некоторыми открытиями. Потом появилась Джини Джонсон, исследования набрали обороты и стали быстро расширяться. Добиваясь поставленных целей, Джонсон некоторым образом втиралась в доверие к студентам, врачам и прочим сотрудникам – почти все они были мужчинами – и заставляла их выполнять ее пожелания. «Вирджиния была очень привлекательная – не то чтобы писаная красавица, но от нее исходила явная сексуальность, – вспоминал Гилпатрик. – Она не флиртовала в открытую, но все же это был флирт. Это было в ее природе. Некоторые женщины просто сами по себе такие».

Однажды днем в клинике лечения бесплодия Джонсон помогала Гилпатрику, пока он вводил пациентке гинекологическое зеркало. На сверкающем металлическом воронкообразном инструменте была закреплена маленькая лампочка, напоминающая лампочку новогодней гирлянды, но она никак не загоралась. Джини подошла поближе, слегка коснувшись Гилпатрика, и схватила отсоединившийся электрический шнур.

– Дайте-ка я вставлю, доктор, – промурлыкала она, вставляя шнур в разъем, усмехаясь одновременно невинно и сладострастно.

Гилпатрик запомнил эту шутку. «Конечно, прозвучало двусмысленно – не знаю, намеренно или нет, – рассказывал он. – Мы потом даже посмеялись». Может быть, Джонсон чувствовала его интерес, но на работе оставалась профессионалом, понимающим, где проходит тонкая граница социально допустимого поведения. «Она была уверена в своей сексуальности, было заметно, что это просто часть ее, – вспоминал Гилпатрик. – В некотором смысле Джини опережала свое время».

Джонсон искала добровольцев и случайно узнала о внебрачных похождениях Гилпатрика во время ночных смен, пока его супруга сидела дома с детьми. Поняв, что он готов к сексуальным приключениям вне супружеского ложа, Джонсон сделала своему коллеге предложение принять участие в исследовании в качестве добровольца. Она предположила, что их интерес к сексуальным реакциям не знакомых друг с другом людей может быть вполне логичным продолжением его работы в клинике лечения бесплодия.

Гилпатрика не пришлось долго уговаривать.

Во время первого сеанса рядом с Гилпатриком на большой двуспальной кровати с аккуратно заправленными мятного цвета простынями оказалась длинноногая обнаженная девушка. Ее упругая грудь, ее светлая гладкая кожа, на которой кое-где проступали мурашки, ее руки, ласкающие его тело, были для него загадкой.

– Разогрей меня, – попросила его она.

Прежде чем войти в смотровую, Гилпатрик снял уличную одежду. Последним, что на нем оставалось, был тонкий и легкий больничный халат, но и его он сбросил.

«Мы раздевались по отдельности, – вспоминал Гилпатрик. – Джини представила нас друг другу просто по имени». Потом Джонсон вышла и, скорее всего, заняла свое место за односторонним зеркалом.

По сложившейся традиции, на ожидавшей его девушке не было ничего, кроме бумажного пакета на голове, – как, впрочем, и на нем. Они сразу же решили, что эти пакеты лучше снять. «Мы начали в пакетах, но оба поняли, что это глупо», – рассказывал Гилпатрик. Он говорил, что с закрытым лицом невозможно дышать – не хватает воздуха. Тем более, они и так никогда прежде не встречались, и вряд ли когда-либо снова встретятся.

В отличие от многих других добровольцев, Гилпатрику не нужно было предварительно разогреваться, чтобы подавить нервозность. Он многократно бывал в этой смотровой, появляясь перед пациентками в качестве лечащего врача. Он знал, где стоит электрокардиограф, где провода с электродами, где находится зеркало, из-за которого на всех сморят Мастерс и Джонсон. «Я знал, что за нами наблюдают, но меня это не особо волновало, – говорил Гилпатрик. – Все ради науки». Он слишком верил Мастерсу и поэтому переступил через свои сомнения относительно целесообразности участия в этом действе. Он понимал, что этот проект может на корню загубить его врачебную карьеру, если о его участии поползет хоть один слух. Но он также знал, что огромное количество великих научных открытий было так или иначе сопряжено с возможными рисками, пусть даже в этом конкретном случае подразумевался вуайеризм. «Я не думаю, что Билл получал от всего этого удовольствие, – рассуждал Гилпатрик. – Я думаю, он просто воспринимал все как неизведанную область физиологии, изучение которой принесет ему Нобелевскую премию или другую научную награду».

С эрекцией в лабораторных условиях у Гилпатрика проблем не было – он воспринимал себя как здорового американца, кровь с молоком. Тем не менее просьба его обнаженной партнерши «разогреть» ее – разумная просьба на этапе прелюдии – выходила за рамки его постельного опыта. «Со временем я понял, что, хоть и был женат, знал я, на самом деле, очень мало», – говорил он. Его партнерши по получасовым сессиям не особо помогали ему двигаться в правильном направлении. Эти женщины были таким же неумелыми и неопытными. «Не припомню, чтобы мы говорили о чем-либо, кроме погоды, – признавался он. – Никаких “да, мне нравится” или “да, еще”».

Джини Джонсон время от времени комментировала происходящее, давая советы, пока Гилпатрик яростно трудился на партнерше. Ее указания касались того, чтобы не отваливались электроды, чтобы записывающее телесные показатели оборудование не отключалось от их раскачиваний и активных движений. Однажды после довольно быстрого акта между Гилпатриком и его партнершей Джонсон аккуратно попыталась его научить. «Она спросила на следующий день, “не могу ли я продержаться подольше”, или как-то так, – вспоминал Гилпатрик. – Может быть, я не был тем, кто был им нужен».

Спустя десятилетия Гилпатрик едва мог вспомнить лица, тела, голоса и сладкий запах пота женщин, с которыми он совокуплялся, – всех этих партнерш, которым было под или слегка за тридцать. Единственная, кого он помнил довольно отчетливо, – беременная и, предположительно, незамужняя девушка из Оклахомы, которая приехала в Сент-Луис, чтобы отдать своего ребенка на усыновление. Постепенно Билл и Джини превратили будущую мать в добровольную участницу исследования, записывая электрическую активность ее матки во время оргазма и впоследствии сравнивая ее с родами. «Ей было двадцать – двадцать один, студентка, наверное, – вспоминал Гилпатрик. – Ее врач в Оклахоме был знаком с Биллом и предложил ее в качестве кандидатки для исследований». Гилпатрик был не против секса с беременной девушкой. Беспокоясь за ее живот, он делал это в миссионерской позе и входил в нее неглубоко. «Она была не настолько большой, чтобы это доставляло дискомфорт – на четвертом или пятом месяце примерно, – рассказывал он. – На седьмом-восьмом мы не стали бы этого делать во избежание преждевременных родов». Мастерс и Джонсон интересовались сексуальными реакциями беременных женщин, и «уже кое-что изучили к тому времени, когда предложили мне».

Почему эта девушка из Оклахомы согласилась участвовать в исследовании Мастерса и Джонсон? Может быть, беременность и финансовые трудности сделали их предложение заманчивым для нее? И каким образом предварительный скрининг – а Мастерс и Джонсон убеждали скептиков, что на начальном этапе он помогает отсеять неподходящих кандидатов, – в достаточной степени учитывал возможное психологическое воздействие секса с незнакомцами на эту девушку? Гилпатрик хоть и был врачом, но лишних вопросов не задавал. Его физическое желание заняться сексом с красивой беременной девушкой с набухшей грудью отвлекало его от таких серьезных мыслей. «Я уверен, что Билл и Джини убедили ее, что она вносит важный вклад в науку, – объяснял он. – Была четкая инструкция: не стоило выяснить, кто есть кто. Джини (не Билл) однозначно предупреждала, что необходимо соблюдать анонимность».

Через несколько месяцев, в начале 1958 года, Гилпатрик как дежурный врач ассистировал при родах той самой девушки из Оклахомы в родильном доме университетской больницы. С матерью и ребенком все было в порядке, как вспоминал Гилпатрик, но Мастерс как ученый не упустил возможности снять ЭКГ во время родов и сравнить ее показатели с показателями электрокардиограммы. «Электрическая активность во время родовых схваток – ее показатели – была очень похожа на то, что происходит во время оргазма», – рассказывал Гилпатрик. В течение нескольких следующих лет Мастерс и Джонсон опросили 111 женщин об их сексуальных реакциях во время беременности и пришли к поразительным, новаторским выводам, в том числе убедившись, что занятия сексом во время беременности не представляют никакой угрозы для плода, разрушив ранее существовавшее обратное убеждение. Их исследование показало, что в первых двух триместрах у женщины усиливается сексуальное желание. На живых примерах они отмечали заметные изменения в женской груди, наружных половых органах, других внутренних органах у беременных женщин. При этом только шесть женщин приняли участие в «анатомической и физиологической оценке сексуальных реакций во время беременности и в послеродовый период». Все женщины были замужем. Четверо из них принимали участие в исследованиях сексуальности еще до наступления беременности, что позволило сравнить активность сокращений матки в обоих состояниях. По неизвестным причинам Мастерс и Джонсон не включили данные о девушке из Оклахомы в итоговые результаты.

Как и надеялся Гилпатрик, его сотрудничество с Мастерсом вывело его на правильный профессиональный курс. Когда закончилась успешная практика в Сент-Луисе, он переехал с женой и детьми обратно в Спокан, штат Вашингтон, где продолжил практику в акушерстве и гинекологии, лечении бесплодия, эндокринологии и онкологии органов малого таза. В середине 1960-х он помогал в открытии филиала Федерации планирования семьи в Спокане и продолжал свою выдающуюся медицинскую карьеру.

Однако время, проведенное в качестве подопытного у Мастерса и Джонсон, неоднозначно сказалось на его личной жизни. «Я глупо и эгоистично полагал, что если жена не знает, то и проблемы нет – но, в конце концов, именно это и стало нашей проблемой», – размышлял Гилпатрик. Его добровольная работа в лаборатории подорвала доверие его супруги. «В Спокане у меня было много интрижек – и меня научили таким вещам, которых я не знал раньше. Я легко поддавался соблазну», – говорил он. В 1960-х и 1970-х он часто по выходным носился вдоль побережья на глиссере – мощной моторной лодке, рассекающей воду, – и знакомился с отдыхающими на свежем воздухе женщинами. Его работа сексуальным добровольцем и разгул по выходным привели к совершенно неожиданным для него последствиям. «Я думаю, все это повлияло на меня и разрушило мой первый брак, – признавался он. – Я привык думать, что никто ничего не знает». Оказалось, что о его супружеской неверности знают вообще все, включая детей.

До отъезда из Сент-Луиса Гилпатрик мечтал об одной конкретной женщине, с которой у него так никогда ничего и не было, – о Джини Джонсон. Много лет он думал о ней, но ни разу не осмелился искать ее общества за пределами больницы. Несколько лет спустя после отъезда из Сент-Луиса Гилпатрик снова оказался в Университете Вашингтона среди приглашенных на званый ужин в честь Уилларда Аллена, заведующего кафедрой, сыгравшего важнейшую роль в карьере Мастерса. Врачи, медсестры и прочие сотрудники, работавшие под началом Аллена, гиганта акушерства и гинекологии, обещали явиться. Но именно в тот вечер Билл был занят и прийти не мог. Гилпатрик предложил Джини составить ему компанию. Она согласилась.

В конце вечера, когда банкет закончился, Гилпатрик отвез коллегу домой и проводил ее до двери. «Я довел ее до квартиры, обнял и поцеловал на прощание, – рассказывал он много лет спустя. – И добавил что-то вроде “надо было нам чаще встречаться”. А она ответила, что знает все о моей сексуальной активности и что к этому вопросу не стоит возвращаться». Он не стал требовать от нее дальнейших объяснений. Джонсон же вспоминала Гилпатрика в большей степени как товарища и младшего ассистента, работавшего с Мастерсом, а не как подопытного добровольца. «Он был нам довольно близок, – говорила она. – Он тоже мне нравился, но я не особо проявляла к нему симпатию, потому что все время была занята».

Джонсон старалась не слишком сближаться с людьми, занимавшимися сексом в их лаборатории, помня о предостережениях Фрейда против «переноса» – психологической проекции пациентом любви и сильных эмоций на своего врача. Среди всех этих обнаженных мужчин и женщин, с которыми она встречалась в клинике, при постоянных наблюдениях за совокуплением и самоудовлетворением, несмотря на осведомленность об их самых интимных секретах, Джонсон всегда профессионально держала дистанцию. «Мне было любопытно, меня ничего не шокировало, – объясняла она. – Моя работа заключалась в том, чтобы успокаивать, объяснять, и не испытывать никакого личного интереса».

Уехав тем вечером от Джини Джонсон и не получив ничего, кроме поцелуя, Гилпатрик подумал, что причина может быть совсем в другом. Хотя Билл и Джини всегда держались на публике довольно холодно, без намека на то, что между ними что-то есть, в тот вечер он ощущал незримое присутствие Мастерса. Как он говорил, «я понимал, что даже если они до сих пор не вместе, то обязательно будут».

Глава 13

Ноа

На импровизированном свидании вслепую Джини Джонсон встретилась с судьей Ноа Вайнштейном, мужчиной старше ее почти на двадцать лет. Это произошло еще когда она только начала работать в качестве ассистентки доктора Уильяма Мастерса в медицинском подразделении Университета Вашингтона. Она находила время встречаться с Ноа по выходным либо после того, как закончится рабочий день в клинике. Их нелепые отношения развивались и вскоре переросли в серьезные. «Несмотря на возраст, он был прекрасным сексуальным партнером – очень изобретательным и интересным», – рассказывала она.

В отличие от ее предыдущих мужчин Ноа не был ни беспомощным человеком, ни слабаком, которым может помыкать кто угодно, включая Джини. В молодости Ноа окончил юридический факультет Гарвардского университета и двадцать лет работал в Миссури адвокатом, пока губернатор не назначил его судьей. Как судью его очень уважали в округе Сент-Луис и прозвали «судебной пушкой» – за его реформы в ювенальной судебной системе города, за требования предоставлять общественных защитников обвиняемым, которые не могут позволить себе адвоката, и за внедрение консультаций по вопросам брака для людей, желающих развестись.

Ноа был воспитан в иудейских традициях, его детство прошло в маленьких городах в Канзасе и на западе Миссури, неподалеку от Голден-Сити, где его религия вызывала гнев у христианских фанатиков, готовых притеснять во славу Христову. Вайнштейн достиг совершеннолетия в период возрождения ку-клукс-клана[13] в Америке, но при этом не прятался от тех, кто отрицательно относился к его ортодоксальному иудейскому воспитанию. Ему хватало широты взглядов, чтобы есть бекон в нарушение правил и традиций, показывая за завтраком свою собственную независимость. «Там, где он вырос, было мало евреев, – вспоминала младшая дочь Вайнштейна Джоан Фроде. – Поэтому в иудейской среде было нормой сперва ожесточенно биться за свою веру, а потом нарушать ее правила».

Ноа покорил Джини серьезностью, которая так была нужна ей после двух неудачных браков и при двоих детях. Ноа определенно более ответственно относился к своей карьере, чем Джордж Джонсон. Если говорить о мужчинах, не было такого, что Джини выбирала какой-то один определенный тип. «С разными мужчинами по-разному, – позже объясняла Джини, отвечая на вопрос о том, какие мужчины ей нравятся. – Меня всегда привлекали состоявшиеся мужчины, но все они были разными людьми». Личная история каждого из них сделала Джини и Ноа некоторым образом уязвимыми. Они впервые встретились через несколько месяцев после ее развода. Немногим больше времени прошло после траура Ноа и двоих его дочерей по жене и матери Лене, умершей годом ранее. «Она была первой женщиной, с которой он с тех пор пошел на свидание, – во всяком случае, первой, о которой я знала», – рассказывала Джоан, которую отец познакомил с Джини сразу после приезда дочери на каникулы в том году. После такой долгой скорби, царившей в их доме, дочери Ноа заметили, что настроение отца, прежде угрюмое и подавленное, сменилось счастьем. «Думаю, это была любовь», – вспоминала Джоан.

Различия между Джини и Ноа были поразительными. Он был здоровяком, не очень высоким, но достаточно массивным, чтобы казаться внушительным. Ему было хорошо за пятьдесят, у него были тонкие седеющие и неуклонно редеющие волосы. Обвислые щеки и двойной подбородок нередко покрывала щетина. Глубокие, широко посаженные глаза глядели устало, кожа была тусклой и морщинистой. Почти всегда его пухлые мясистые губы сжимали трубку, а над ней курился дымок. Странно было, что его выбрала женщина, недавно разменявшая всего четвертый десяток, чей ум и бодрость предполагали общество более молодого мужчины. При этом Ноа, казалось, был совершенно очарован своей новой спутницей, на исключительную женственность которой мгновенно обратила внимание его дочь-подросток. «Он считал ее чрезвычайно привлекательной, – рассказывала Джоан. – Я помню, у нее были каштановые волосы, чаще всего зачесанные назад. Думаю, она была из тех женщин, которые не против были бы сбросить пять-десять фунтов[14], но в то время она выглядела очень хорошо. Я тепло к ней относилась».

Однажды вечером в ресторане Джини попросила Джоан сопроводить ее в туалет. В тот вечер на Джини было простое черное платье с открытыми плечами, которое приподнимало грудь и слегка приоткрывало ложбинку бюста. «У меня слишком тесное платье», – простонала она, когда дверь санузла закрылась.

Джоан помогла Джини снять обтягивающий наряд, а потом, когда она кое-что поправила, снова в него втиснуться. «Это было одно из тех платьев, которые кажутся тесноватыми, но ты втягиваешь живот, застегиваешься, а через полчаса сильно об этом жалеешь», – рассказывала уже взрослая Джоан. Тем не менее ей было очень приятно, что у нее есть общий секрет с новой папиной подругой.

С дочерями Ноа Джини держалась любезно, но сохраняла уважительную дистанцию. Она никогда не рассказывала о своей работе или о том, чем занимается с Биллом Мастерсом. В пригородном доме Вайнштейнов она вела себя совершенно прилично и безупречно, хотя ощущалось, что это далеко не все. «При мне она была очень сдержанной, – вспоминала Джоан, рассказывая, как отец ухаживал за Джини. – Тогда было не принято публично выражать свою симпатию. Я хотела, чтобы он женился. Я думаю, люди не должны жить одни. Я все равно почти не бывала дома».

Однажды утром, в воскресенье, когда юная Джоан была в колледже, ее сестра, Лоис, без предупреждения решила зайти к отцу. Лоис, которая уже год как была замужем и жила неподалеку, обнаружила в своей постели сюрприз. «Она увидела, что Вирджиния спит не в комнате отца – что было просто поразительно, – рассказывала Джоан, хорошо запомнившая рассказ Лоис, умершей спустя двенадцать лет от рака груди. – Моя сестра, которая знала о жизни намного больше, чем я, была потрясена». Может быть, той ночью Вирджиния осталась ночевать по совершенно невинным причинам – например, поддавшись на уговоры Ноа никуда не ехать в позднее время и остаться спать в пустующей комнате его дочери. А может быть, Джини услышала, как Лоис вошла в дом, бросилась в другую комнату и просто притворилась спящей, на самом деле проведя большую часть ночи в постели Ноа. В любом случае старшую дочь Ноа поразил вид лежащей в ее постели почти обнаженной женщины, и она, заливаясь слезами, убежала, не став тревожить гостью отца.

Однако интерес Джини к Ноа столкнулся с трудностями намного более сложными, чем весь этот фарс со спальней. Из-за своего возраста Ноа не горел желанием снова погрузиться в родительство, став приемным отцом сыну и дочери Джини. «Он детей не хотел, а я этот вопрос никак не решала», – вспоминала Джонсон. Тем не менее Ноа изо всех сил старался порадовать ее детей. Он даже как-то взял их на местный карнавал и сопровождал на всех аттракционах – этот жест был выражением любви к их матери. Религиозный вопрос также был проблемой. В Сент-Луисе именно иудаизм Ноа был важным фактором при переизбрании его на должность судьи, которую он занимал восемь лет и к которой стремился всю жизнь. Такой вот парадокс для человека, который никогда не считал себя правоверным иудеем. Как бы ни был он привязан к Джини, он боялся, не скажется ли брак с дважды разведенной нееврейкой, почти вдвое младше его, на отношении электората. «Это было политическим ходом, он сам мне говорил, – признавалась Джоан. – Он чувствовал, что если женится на гойке, то потеряет поддержку своих сторонников-иудеев. Они считали, что это ужасно – вступать в брак с разведенной женщиной чужой веры».

Однако самым непреодолимым камнем преткновения в этих отношениях была не вера и не дети, а другой мужчина. Его звали Билл Мастерс. Чем более разворачивалась исследовательская работа Джини – рабочий день все удлинялся, вовлеченность в сексологические исследования в клинике росла, – тем более Ноа, несомненно, понимал, что Билл занимает более важное место в жизни Джонсон. Ноа не проявлял ревности, не отговаривал ее от профессиональных амбиций. Также он не обсуждал и не осуждал ее работу, считая ее неженской или рискованной, несмотря на то что как судья знал о потенциальных проблемах с законом, которые тянут за собой привлечение проституток или наблюдение за людьми, занимающимися сексом. «Он был очень демократичным, его ничего не шокировало, – объясняла Джоан, которая однажды вместе с отцом заезжала к Джини в клинику. – Он был человеком широких взглядов».

Как-то во время дружеской встречи в доме Вайнштейнов, расположенном на Уорсон-Роуд неподалеку от дома Джини, судья любезно болтал с Джини и Биллом, обсуждая возможные варианты названия книги об их исследовании, которая однажды должна увидеть свет. И Джини, и Билл предлагали унылые заголовки с использованием технических или медицинских терминов.

– Почему не назвать ее просто «Секс»? – не без иронии спросил Ноа.

В ответ все от души посмеялись, осознавая невозможность такого названия в те времена.

Как остерегаются друг друга два противостоящих адвоката, на каждого из которых может снизойти решающее озарение на судебном заседании, Ноа побаивался Мастерса как соперника. «Мне кажется, он недолюбливал Билла, – говорила Джоан. – Это, видимо, была чисто мужская черта, когда один человек видит в другом угрозу».

Казалось, что отношения Билла и Джини не выходят за пределы больницы, что она просто зарабатывает себе на учебу. Билл – врач, работающий по принципу «делу время – потехе час», – будто бы состоял в браке с работой, а не с женой и детьми, живущими в пригороде. Он будто был единственным человеком, способным провести с Джини Джонсон целый день и при этом ни разу не улыбнуться. В этом смысле Ноа олицетворял все то, чего не было у Билла. «От Билла Мастерса никогда не исходило никакого тепла, – вспоминала Джоан. – Я чувствовала тепло, которое исходило к Вирджинии от моего отца, очень выразительное тепло. Он был жестким человеком, но с ней становился нормальным. Она его по-настоящему расслабляла».

Ноа Вайнштейн казался идеальным для Вирджинии мужчиной.

Глава 14

Маски

После смерти супруга Эстабрукс Мастерс, по мнению ее старшего сына, очень сильно изменилась. Мать Билла больше не избегала социальной активности, как это было прежде, когда она боялась разозлить своего властного мужа Фрэнка. Эта миниатюрная энергичная женщина стала ходить на симфонические концерты, играть в бридж и обзавелась новыми друзьями. Она радовалась им с энтузиазмом человека, с которого сняли непосильную ношу. «Она определенно наслаждалась свободой от домашнего рабства», – писал Билл в неопубликованных мемуарах, очень досадуя, что мужчина мог так влиять на женщину, а особенно – на его мать. К тому времени когда Эстабрукс переехала в квартиру в Сент-Луисе, чтобы быть поближе к Биллу, Либби и детям, она стала «совсем другим человеком, не тем, которого я знал в детстве», писал он, как будто «у меня было две разные матери».

Сотрудники Билла в родильном доме привыкли к Эстабрукс сильнее, чем к его супруге. Его мать жила довольно близко от больницы, и иногда вся исследовательская группа делала перерыв в работе ради принесенной ею поздно вечером домашней еды. Крамер Льюис, иллюстратор медицинского факультета, занимавшийся видеозаписью происходившего в лаборатории, часто составлял Биллу и Джини компанию за ужином. «Если мы заканчивали, допустим, в десять часов, то шли к ней, и там нас троих уже ждал ужин», – рассказывал Льюис. Как-то вечером Билл с коллегами довольно легкомысленно разговаривали о своей работе, и Эстабрукс вдруг поняла, чем именно они там занимаются. Вместо того чтобы огорчиться, мать Билла самым практичным образом предложила свою помощь – лучшее из всего, что могла бы вообще предложить.

– Бедные девушки! – воскликнула она, представив себе этих участниц, за которыми наблюдают без намека на приватность. – Им ведь нужно как-то прикрывать лицо!

Через несколько дней она придумала и сшила маски для добровольцев, которые они могли бы носить во время сеансов. Эти маски, сделанные из того же китайского шелка, что и бабочки Билла, выдавались мужчинам и женщинам, и те с благодарностью принимали эти изделия, заменившие бумажные пакеты и наволочки с прорезанными дырками.

Осознавая важность внешнего впечатления, Билл старательно создавал ауру достоинства вокруг своей работы. Даже в самые знойные и влажные дни летнего Сент-Луиса он никогда не позволял себе расслабить галстук или снять свой белый накрахмаленный халат. Его блестящая репутация, его собственная требовательность и его тщательно подобранный сплоченный коллектив были его щитом. В семье же Билл был всезнающим отцом, патриархом большого крепкого дома, типичного для Америки 1950-х годов, а Либби была королевой, домохозяйкой и любящей женой. Гостям, приезжавшим в Ладью в их дом в голландском колониальном стиле, казалось, что Либби так же идеально вписывается в свою роль, как Билл – в свою. «Либби была в их семье младшей по званию, типичной правильной женщиной», – вспоминала Сандра Шерман, супруга доктора Альфреда Шермана, коллеги Билла по отделению акушерства и гинекологии. Представление о браке Мастерсов сложилось у нее в тот вечер, когда Шерманов пригласили в гости на ужин. Билл встречал их у дверей, пока остальные снимали свои меха и пальто.

– Входите, кладите одежду на кровать, – дружелюбно приветствовал всех Билл.

Он направился в сторону спальни, по пути пожимая руки новоприбывшим гостям. Сандра и Альфи последовали за ним. В спальне Сандра увидела нечто странное. «Их кровати стояли отдельно, я подумала – боже правый, и он еще собрался говорить о сексе?» По словам Сандры, сама мысль о раздельных кроватях в доме Мастерса казалась нелепой.

Друг Билла Майк Фрейман вспоминал встречу, на которой также присутствовал доктор Джон Рок, врач из Гарварда, специалист по бесплодию, известный тем, что сыграл важную роль в разработке противозачаточной таблетки (позднее Рок вошел в Ватиканскую комиссию по разрешению католикам использовать эти таблетки, но папа Павел VI отклонил запрос своей энцикликой Humanae Vitae – «Человеческая жизнь» 1968 г.). Для доктора Фреймана и других сотрудников Университета Вашингтона приближенность к Биллу Мастерсу означала знакомство и с Роком, и с другими выдающимися медиками. Начинали обычно с коктейлей в доме Джини, а потом перемещались к Биллу и Либби – ужинать. «Они были таким сердечными, такими правильными – настоящими пресвитерианцами, – так Фрейман описывал Мастерсов. – Он был приличным джентльменом, у него была приличная жена, приличные дети, которые посещали приличную школу, – а миссис Джонсон была его коллегой».

За несколько лет Джини прекрасно усвоила медицинскую терминологию и вела себя в лаборатории как настоящий профессионал. Невозможно переоценить важность ее участия в проекте, пятьдесят пять процентов добровольцев в котором составляли женщины (не считая проституток). Как писал позже Мастерс, она «проводила необходимый инструктаж» для пациенток, «чтобы они были уверены в своей сексуальной чувствительности», а также «могли свободно и спокойно рассказать о том, что до нынешнего момента было приватной частью их личной жизни». Билл все больше доверял мнению Джини и все чаще прислушивался к ее предложениям. А как горячо они спорили! «Однажды после лабораторных экспериментов они зашли в мой кабинет, – вспоминал Фрейман. – Оба были измотаны и горячо дискутировали о том, что из себя представляет оргазм». Билл говорил поучительным тоном, аргументируя своими клиническими знаниями о женских сексуальных реакциях. По словам Фреймана, Джини нетерпеливо ерзала и закатывала глаза, выражая несогласие, пока ей наконец не надоело это терпеть.

– Да кому же знать, как не мне! – воскликнула Джини. – Потому что я женщина, а ты – нет!

Билл признавал, что он не очень хорошо различает звуковые оттенки любви. «По моему мнению, основной вклад Джини состоял в том, – говорил он, – что она была ориентирована на пациента, внимательна ко множественным аспектам женкой психосексуальности. Перед ней стояла непростая задача, поскольку мне приходилось всерьез напрягать ум, обсуждая этот вопрос». Упершись в строгую медицинскую терминологию, Билл нуждался в переводчике в лице Джини. Она была настоящей находкой, так что место рядом с ним по праву принадлежало ей. «Джини очень старалась освоить как можно больше материалов за максимально короткое время», – писал он.

Роль Джини как помощницы Билла постепенно расширилась до общественной сферы. Она сопровождала доктора и миссис Мастерс на благотворительных встречах и праздничных мероприятиях, спонсируемых медицинским факультетом. «Они всюду являлись втроем, – вспоминала Сандра Шерман. – Я подозревала, что там не так уж все просто. Некоторым мужчинам непременно нужен гарем». Они сидели за столом и болтали, а Сандра сравнивала этих женщин. Джини нравилась ей как активный собеседник и хороший слушатель. Ее наряды и манеры прекрасно вписывались в рамки дозволенного в среде врачей и их жен, но она всегда умела несколько выделиться на фоне остальных. «Она всегда была одета со вкусом, но немного ярче, чем Либби», – объясняла Сандра.

Друзья гадали, что об этом думает сама Либби Мастерс. Неужели ее не смущает тот факт, что ее муж является на такие особые мероприятия не только с ней, но и еще с одной женщиной? Несмотря на заверения Билла, несмотря на то как любезно и безобидно вела себя с ней Джини – неужели Либби не подозревала, что отношения ее мужа со своей напарницей могут выйти за рамки профессиональных? «Она была очень проницательной, – говорила Сандра о Либби. – Она не могла не знать».

На поздние ужины у Эстабрукс Мастерс собиралась почти вся исследовательская группа ее сына, но время от времени Билл и Джини уходили поужинать только вдвоем. В неизведанных водах этой работы над вопросами секса просто необходим был постоянный диалог и оценка результатов. После обычной дневной смены в больнице коллеги вместе обедали до прихода добровольцев, которым сексуальные сеансы были назначены на вечер. Билл бесконечно рассуждал об опасностях их работы, избегая глубоких подводных эмоциональных течений и держась поближе к поверхности. Он настаивал, что приватность пациентов должна быть защищена от малейшего вмешательства и что их крохотная команда не должна позволять себе никаких непристойных мыслей во время сеансов. Ничего, кроме абсолютного профессионализма.

Однако постоянные наблюдения за занимающимися сексом людьми в лаборатории распаляли и самих Билла и Джини. Несмотря на белые халаты и сдержанное общение с добровольцами, напряжение того вечера увело их дискуссию далеко за пределы всего, что они наблюдали. Сам вид извивающихся и двигающихся мужчин и женщин, их облизывания и поцелуи, их ласки и совокупление, исходящие из смотровой жаркие мускусные запахи женских духов и мужского одеколона, сплетение их тел и страстные объятия, за которыми они наблюдали через одностороннее зеркало, в итоге пробило стену, которую Мастерс так старательно выстроил перед началом своего эксперимента. Когда все разошлись по домам, Билл и Джини перешли от теоретических разговоров о сексуальных техниках и предмете исследования к тому, какие аспекты они могли бы исследовать лично. Не прошло и года, как Билл предложил нечто, полностью изменившее их профессиональные отношения. Теперь секс для Вирджинии Джонсон должен был стать частью работы.

Опасаясь, что это висящее в лабораторном воздухе влечение может неким неправильным образом быть «перенесено» на пациентов, Билл предложил перенаправить эти сдерживаемые гормональные порывы друг на друга. Он будто открыл предохранительный клапан несущегося локомотива, чтобы избежать грядущего взрыва. Лучше постепенно и осторожно выводить напряжение из собственных систем, доказывал он, чем подвергать себя риску увлечься кем-то из пациентов и все усложнить. Возможно, осведомленность Джини о фрейдовской теории переноса была удобным оправданием для предложения, внесенного Биллом. А может, настораживающий интерес некоторых врачей и пациентов мужского пола к Джини заставил Билла забить тревогу. В своей характерной манере Билл выдвинул свою идею строгим профессорским тоном, подав ее как единственно разумное, бесстрастное формальное решение для развития научного понимания поставленных задач. «Все звучало очень рационально, – вспоминала Джини много лет спустя. – Все, что мы с Мастерсом делали вместе, было завязано на профессиональных отношениях. Когда дошло до интима, он сказал, что “мы ни за что не должны отождествлять себя с нашими подопытными” и что наше внимание должно сосредоточиться друг на друге. Так он обозначил причину этого сближения. Когда окружающая среда перенасыщена сексом, когда внимание сфокусировано на влечении и взаимодействии, категорически нельзя увлекаться и заводить отношения с пациентами или подопытными. Так и было. Конечно, многие врачи вступали в отношения с пациентами, завязывали романы – и результат был плачевным. Позор таким врачам».

Билл сказал, что, занимаясь сексом лично, они смогут испробовать различные техники достижения оргазма или задержки семяизвержения. Вместо того чтобы полагаться на фотосвидетельства, они могли бы сами проверить, что существует «приток крови к поверхностным слоям кожи как реакция на сексуальное возбуждение» – который они называли термином «сексуальный румянец» – и как он ощущается, чтобы более точно описать его в отчетах. Мастерс продвигал эту идею исключительно во имя медицины, как до него делали множество практиков, проверяющих теории на себе.

Однажды вечером, когда лаборатория опустела, доктор Мастерс и его напарница сняли халаты и разобрались с интересующими их физиологическими реакциями на покрытой зеленой больничной простыней узкой кровати. Вирджиния Джонсон, которой не исполнилось еще тридцати пяти, более чем привлекала своего начальника, – чувственная женщина, эмансипированная, яркая, очень внимательная к деталям и при этом услужливая на работе. Билл развязал бабочку, снял белую крахмальную рубашку, и она увидела тело бывшего атлета, все эти годы поддерживающего себя в форме. В этот момент он точно знал, чего хочет, и делал это очень уверенно. Они сняли одежду, и он велел Джини вести себя максимально профессионально. Эти сеансы не должны превращать строго научный интерес в грязный водоворот эмоций. Работая его помощницей, занимаясь с ним сексом исключительно в научных целях, Джини еще раз подтвердила свою преданность делу. Ну или Билл так решил. «У нас не было эмоциональной связи, – вспоминала она. – Он просто делал из меня члена команды, исследователя. Такова была его позиция».

В родильном доме подозревали, что Мастерс завел роман со своей помощницей, как делали многие врачи, но вслух никто ничего не высказывал. Кто-то считал Джини разведенной интриганкой, пытающейся заарканить крутого доктора. Другие, знавшие их получше, утверждали, что их работа – лабораторные наблюдения за сотнями половых актов – просто оказалась сильнее, чем чувство объективной реальности. Доктор Роджер Креншоу, психиатр, позже работавший в той же клинике вместе со своей супругой-доктором, узнал обо всем из приватных бесед с Биллом. «Как врач я видел пациентов обнаженными только во время физических осмотров, но окружавшая Билла и Вирджинию среда предполагала непосредственно секс, так что я понимаю, откуда взялось и куда делось такое количество энергии либидо», – объяснял он. Майк Фрейман, друживший и с Джини, и с Биллом, считал, что их свела сексуальная энергия их экспериментов. «Мы словно наблюдали за жеребцом и кобылой – тут любой заведется, – говорил он. – Они имели дело с очень волнующими вещами. Было ясно, что их давно тянет друг к другу и эмоционально, и сексуально». Если Фрейману и нужно было какое-то подтверждение, то он получил его на собственной свадьбе, в 1961 году. После церемонии Майк с супругой заехали в гостиницу неподалеку от больницы, где остановились перед свадебным путешествием. Фрейманы решили поужинать в ресторане наверху, немного выпили и отправились в свою комнату на первом этаже. Поворачивая в дверях ключ, Майк услышал звук и обернулся – из соседней комнаты внезапно вышли Билл и Джини.

Но все эти допущения и предположения не объясняют и половины происходившего. В самом начале между ними не было взаимного согласия, и Джини уж точно никого не провоцировала, как предполагали некоторые их сотрудники-мужчины. Вместо этого между ними существовало вынужденное соглашение, от которого они оба открещивались. Их ближайший помощник, доктор Роберт С. Колодни, который работал с ними двадцать лет и выступал соавтором в нескольких медицинских статьях и книгах, подумывал о написании их биографии и поэтому тщательно расспрашивал об истории сотрудничества. После многочасовых бесед с Биллом, которого он считал наставником и другом, а также сравнения его ответов с версией Джини, ему постепенно стало ясно, как все обстояло на самом деле. «Вскоре после того, как Билл принял ее на работу, он довольно внятно объяснил, что ей придется с ним спать, – рассказывал Колодни. – Билл считал, что они участвовали во всем по обоюдному согласию. Он подчеркнул, что это была его инициатива, которую Джини приняла. Но по словам Джини, она относилась ко всему как к вполне ожидаемой части рабочих обязанностей. И я подозреваю, что откажись она – то недолго бы ей оставалось с ним работать. Уверен, что она это тоже понимала». У Билла был некий «план», как называл это Колодни, согласно которому его напарница должна заниматься с ним сексом, чтобы он мог лично проверить все, что они узнавали путем наблюдений. Он озвучил это требование в самом начале сотрудничества, когда Джини была еще, по сути, никем – просто человеком с улицы. При всей ее проницательности, она долгое время оставалась не более чем девушкой, перекладывающей бумажки и печатающей на машинке, к которой он относился очень деликатно, пока не убедился, что все идет по его плану. Если бы Джини «отказалась от участия», ее, как понимал Колодни, «просто убрали бы». В конце 1950-х, «на ранних этапах работы, она ничего значительного не делала», как объяснял Колодни. Понимание того, что работа Джини неоценима, пришло только после заключения этого тайного соглашения. Наивно и ошибочно думать, что Билл полагал, что его искушение останется в стенах лаборатории. Несмотря на все совместные обеды, Билл не претендовал на романтику. Казалось, он забыл и о принесенных Либби брачных клятвах, и о романе Джини с Ноа Вайнштейном. Он думал, что никто никогда ничего не узнает, если они будут тщательно хранить все в тайне. «Не думаю, что кто-то из них считал эти отношения романтическими, – рассказывал Колодни о самом начале этой истории. – Это был исключительно секс».

Спустя несколько десятков лет, когда Джини услышала трактовку доктора Колодни, она на миг застыла, будто узнав неприятную правду. Эта версия сильно отличалась от официальной, которую Мастерс и Джонсон выпустили в мир, поскольку в ней было намного больше правды, чем Джини раскрывала для всех любопытствующих, чем в варианте, который она предложила своим детям и родителям и в котором пыталась убедить себя, – и это выбило ее из колеи. Колодни был другом Билла, но она часто с ним спорила и возражала ему. В ее голосе звучала давняя обида. «Это все Билл затеял, я не хотела его, – говорила она о том, как он мало-помалу подчинил ее, и голос ее звенел от злости в адрес истории о начале их сексуальных отношений. – А хотела я делать свою работу».

За свой выдающийся энтузиазм и личную заинтересованность Джини была вознаграждена сполна: назначение в исследовательский центр самого престижного университета в городе, захватывающая высокоинтеллектуальная работа, выходящая далеко за пределы ее предполагаемых возможностей, а также достаточный доход, чтобы самостоятельно растить детей, не опираясь ни на чью помощь. В 1960 году имя Джини наконец оказалось рядом с именем Билла в заголовке статьи «Женщина: анатомия сексуальных реакций», вышедшей в «Журнале Медицинской ассоциации штата Миннесота». Это было великое достижение для человека с таким скромным прошлым, как у Джини, поставившее ее в один ряд с Марвином Гроди, Уиллардом Алленом и другими врачами Университета Вашингтона, чьи имена стояли в списке авторов рядом с именем доктора Мастерса. За статьей последовал ряд других медицинских публикаций в соавторстве с другими специалистами, принесших и щедрые вознаграждения, и новые важные для Джини обязанности. Ее имя в заголовке было выделено жирным шрифтом – чем была подчеркнута важность ее роли в совместной работе, – что привело к появлению слухов, будто эта заслуга не ограничивалась только лабораторными наблюдениями. Найдется ли такой врач – великодушный, прогрессивный, просвещенный, – который, как говорили позже, согласится разделить свое заслуженное внимание с женщиной? Но все эти бонусы и привилегии слишком дорого ей обошлись. «Он продвигал меня, я всегда получала вознаграждение, – объясняла Джини. – Но у меня даже образования не было».

Женщины моложе Джини не просто сочли бы такое положение вещей неприемлемым – они расценили бы его как сексуальное домогательство и использовали его как повод для судебного иска, способного разрушить карьеру обвиняемого. «Может, это и было домогательство, но я тогда его так не воспринимала, – размышляла она. – Он занимал высокий врачебный пост». В конце 1950-х новенькие секретарши не обвиняли врачей в сексуальных домогательствах. Мало кто рисковал сказать «нет» в ответ на сделанные шепотом непристойные предложения. И если эти женщины не соглашались на продолжение после пары коктейлей, они обычно быстро теряли работу – или увольнялись сами, или внезапно получали вместе с зарплатой квитанцию с выходным пособием. Джини явилась в Университет Вашингтона, чтобы улучшить свое положение после двух неудачных браков, с двумя детьми на буксире. Она была намерена начать новую жизнь с получения образования. Она говорила, что не могла себе позволить все бросить. Вынужденная подчиняться личным обстоятельствам и правилам того времени, Джини занималась с Биллом сексом и без обиды, и без стеснения. Она принимала его инициативу, не жалуясь и относясь ко всему рационально. «Нет, меня все это не особо устраивало, – настаивала она. – Я не хотела его, он меня не привлекал. Не знаю, как объяснить». К тому времени Джини уже набралась достаточно опыта, чтобы понимать: секс для женщин может иметь множество форм и различных проявлений. Образ абсолютного профессионала был, по-видимому, еще одной маской, которую она носила сознательно, по своей воле. Она знала, что рассказать о своей дилемме не может никому. «Я попала в чрезвычайную ситуацию, а работа приносила все больше привилегий, – вспоминала она. – Его [Мастерса] спрашивали, почему он взял на должность именно меня, а он отвечал – потому что она знает, откуда берутся дети».

Из-за множества хитростей, к которым приходилось прибегать из-за сексуальных встреч, в быту четы Мастерс и Джонсон постоянно возникали какие-то неловкие моменты – особенно для Джини и Либби. Их частные жизни все сильнее переплетались. Джини Джонсон уже была не случайным гостем за ужином, а почти постоянным обитателем дома Мастерсов. Иногда Либби присматривала за своими и ее детьми, когда Джини и Билл отправлялись на медицинские конференции. «Мы уезжали, а детей я оставляла с Либ, – рассказывала Джини. – Для них она была “тетя Либ”. Она замечательно к ним относилась».

Билл поставил Либби в такое же затруднительное и безвыходное положение, как и Джини, – у нее почти не было выбора. Либби было сорок пять, у нее было двое детей, она была старше Джини, почти ничем не занималась вне дома и зависела от супруга. Жизнь Мастерсов в пригороде, в Ладью, с загородными клубами и садом у дома, где играли дети, казалась ей столь безмятежной, что она боялось что-нибудь в ней нарушить. Ей с таким трудом досталась семья, что она не видела смысла рушить ее покой, не имея четких доказательств неверности супруга. Ей нравилась Джини Джонсон, и она с самого начала старалась подружиться с напарницей мужа. Окутанная таким вниманием, Джини не могла не привязаться к Либби. Время от времени, когда женщины оставались наедине, Либби обращалась к ней как к подруге, как женщина к женщине. Она понимала, что Джини сталкивается и с холодностью Билла, и с его грубым нравом и уже совершенно точно намного больше знает о его больничных делах, чем она.

Однажды, примерно в 1960 году, после праздничного ужина, обе женщины ушли из-за стола, оставив Билла с его матерью Эстабрукс и галдящих детей. В тишине, на кухне, Либби разоткровенничалась.

– Я ведь сделала правильный выбор, правда? – спросила Либби.

Неужели после пятнадцати совместно прожитых лет она считает, что зря вышла за Билла Мастерса? Ее откровенный вопрос тоже хотелось прикрыть шелковой маской. Джини вздрогнула и пожала плечами.

– Господи, Либ, да разве я могу ответить? – воскликнула она.

Либби мгновенно отвлеклась от своего вопроса и вернулась к домашним заботам. Джини не догадалась, что Либби провоцирует ее на признание в не вполне благонравных отношениях с Биллом. Прямота и искренность Либби, явно звучавшие в ее взволнованном голосе, были столь трогательны, словно она действительно считала Джини близким и надежным другом.

«Он нарушил все правила – и вовсе не был верным мужем, – вспоминала Джини, утверждая, что практически не имеет к этому отношения. – Мы всегда были близки с Либ. Но она принимала меня просто потому, что он не потерпел бы никакого негативного ко мне отношения. Для его детей я была “тетя Джини”».

Такая двойная жизнь никак не соответствовала стандартам Ноа Вайнштейна. В 1959 году у них с Джини был серьезный роман, они вместе ходили на вечеринки, где бывали и Мастерсы, общались с ними. Постепенно судья начал понимать, что что-то идет не так. Его политические соратники, обеспокоенные его будущим в должности судьи, также выражали озабоченность его отношениями с Джини. Кое-что они решили разведать сами. «Один из его коллег позвонил мне и спросил, что я знаю о Вирджинии Джонсон в контексте ее отношений с судьей Вайнштейном», – вспоминал доктор Марвин Кэмел, коллега Билла по отделению акушерства и гинекологии в Университете Вашингтона, который мог рассказать только о профессионализме Джини как сотрудника, но ничего не знал о ее личной жизни. «Они переживали, потому что она подрывала его репутацию, вот что я думаю. Мне звонил друг судьи – я не знаю, где он взял мой номер. Джини и Ноа как раз вели серьезные разговоры о возможной свадьбе. И вот тут-то и была проблема».

Но свадьба так и не состоялась. Вместо этого в 1960 году Ноа познакомился с вдовой Сильвией Лефковиц и женился на ней, поскольку с ней не было таких сложностей, как с Джини, включая религиозный аспект. «Она была очень жизнерадостной женщиной и идеально подходила на роль жены судьи, потому что умела развлечь его», – объяснял Гарри Фроде, зять Ноа. Сильвия была финансово независимой, так что могла себе позволить не работать – во всяком случае, не днями напролет, как Джини. Она была такой удобной женой, которая обязательно приготовит Ноа на завтрак его любимые сэндвичи с арахисовым малом и джемом и непременно срежет корочку, как он любит. Когда несколько лет спустя ее спросили о Вирджинии Джонсон, Сильвия проявила благоразумие, которое многие юристы так ценят в своих супругах. «Да, я знаю, что она входила в его постоянный круг общения, но я не спрашивала о ней, – отвечала она. – Это меня не касается».

Даже после женитьбы Джини все еще была в зоне внимания Ноа, хотя Сильвия никогда этого не одобряла. «Мы с Биллом приглашали их на ужин, но она никогда не приходила, потому что знала, какое место я занимала в его жизни, и не хотела конкуренции, явной или скрытой, – вспоминала Джини. – Если мы вдруг оказывались на одном и том же мероприятии, она со мной не разговаривала. Поэтому на ужин Ноа являлся один, сообщая, что Сильвии не будет. Так что мы поддерживали контакты. Остались друзьями».

Несколько лет спустя, когда Джоан, дочь Ноа, вышла замуж за Гарри Фроде, Джини пригласила новобрачных к себе на ужин – вспомнить былые времена. Джоан знала, что Джини не вышла замуж, а у судьи и Сильвии в то время было «не все гладко». Они ужинали втроем – судья был в командировке, детей Джини не было дома. Джоан была так рада видеть старую подругу отца, что даже не уловила, в чем смысл приглашения и насколько Джини хочется узнать, как у Ноа обстоят дела с женитьбой. «Уверена, она просто хотела расспросить о папе, – говорила Джоан. – Я была слишком наивной, чтобы догадаться».

Но Билл играл все более важную роль в жизни Джини, так что у Ноа не было ни единого шанса. Ноа был слишком умен, чтобы не заметить, как Билл относится к Джини, и слишком горд, поэтому прикрывал свою боль шутками или делал вид, что ему все равно. Однажды судья пригласил к себе Джоан и Гарри, и разговор постепенно перешел к новой книге, которую Джини написала вместе с Биллом в рамках их сексологических исследований. Они сидели в гостиной, Сильвия была рядом, и у Ноа спросили, есть ли у него эта книга.

– Да, есть, с ее автографом, – сухо ответил Ноа, имея в виду Джини.

– И что она написала? – поинтересовались Гарри и Джоан.

Ноа ухмыльнулся и выпалил: «Человеку, который научил меня всему, – от Вирджинии».

Все вымученно рассмеялись.

На самом деле дарственная надпись на книге Ноа, которую Джоан увидела только через несколько лет после его смерти, показывала, как много судья для нее значил. «Дорогому Ноа, который всегда был рядом в важные моменты», – написала Джини.

Много лет она жалела о Ноа как о человеке, которого потеряла, как о мужчине, чьей женой она не стала. Но в то время Джини слишком уж верила в идеи Билла, была чересчур поглощена их увлекательным новаторским исследованием. «Задним числом мне кажется, что моя жизнь была бы лучше, приятнее, если бы я вышла замуж за судью», – размышляла она много лет спустя. А может быть, она просто врала себе, потому что – как многие и подозревали – на самом деле хотела заполучить Билла Мастерса.

Глава 15

Покидая школу

Должен признаться, что никогда в жизни не испытывал я такого отвращения, как при виде этой чудовищной груди.

– ДЖОНАТАН СВИФТ. «Приключения Гулливера»

Растянутое на весь экран гигантское изображение обнаженного женского торса, цветное, дрожащее, завело всех, кто находился в затемненном конференц-зале больницы. Два десятка врачей-мужчин, многие из которых потягивали мартини, таращились, как любопытные лилипуты, на огромную, покрытую пупырышками, ареолу, на твердеющие набухшие соски, на налитые кровью округлости тела, на все, указывающее, что в кадре – грудь возбужденной женщины. На таких вечерних пятничных собраниях выступавшие спикеры часто в деталях описывали свои анатомические открытия перед всем факультетом отделения акушерства и гинекологии Университета Вашингтона. Некоторые дополняли сообщения рисунками мелом на доске или слайдами. Но такого, как в тот раз, никто никогда не видел. «Эта запись демонстрировала эрекцию сосков в момент оргазма, были также отчетливо показаны наполняющиеся кровью сосуды на шее и груди, что объясняло, почему эти зоны краснеют при сексуальном возбуждении, – вспоминал доктор Эрнст Фридрих, который вместе с остальными молодыми сотрудниками сидел там совершенно ошарашенный. – Лица женщины видно не было, ее показывали от шеи до бедер».

Как автор презентации доктор Уильям Мастерс гордо стоял на сцене, а Вирджиния Джонсон порхала по залу, рассаживая опоздавших. Вместо привычной для таких собраний банки пива Мастерс предложил всем свой любимый сухой вермут и другие коктейли. Перед коллегами он выступал с уверенностью, на которую только был способен. «Он был блестящим шоуменом, – рассказывал Майк Фрейман, еще один врач, присутствовавший на собрании. – Он хотел ознакомить нас со своим сексологическим исследованием. Он продемонстрировал фильм, который показывал женщину, по чьим движениям было понятно, что она ласкает рукой свою промежность. Внимание было сфокусировано на груди, в частности – на эрекции сосков. Потом он также обратил внимание на то, что у мальчиков в младенчестве тоже бывает эрекция. Он акцентировал, что эрекция разных частей тела является обычным свойством человеческой физиологии, будь то маленький мальчик или взрослая, сексуально возбужденная женщина».

То, что после пяти лет наблюдения за человеческой сексуальностью во всей красе казалось Мастерсу общим местом, по-прежнему вызывало смятение у его коллег. После крупным планом показанной колышущейся женской груди с прикрепленными электродами запись продолжилась еще более интимной съемкой женских гениталий, когда камера в деталях показывала рыхлые внутренние стенки влагалища. Сперва узкоформатная камера снимала безголовый женский торс, а теперь двинулась дальше. И хотя Мастерс внятно комментировал весь этот гинекологический путь, подкрепляя слова первоклассной видеосъемкой, происходящее имело какой-то неприятный налет, словно компания юнцов смотрела непристойный фильм для взрослых. «Сперва я был в шоке, – признавался доктор Марвин Кэмел. – Он делал все так буднично, словно это был рядовой материал вроде любой другой научной презентации. Дело было не в том, о чем он рассказывал. Некоторых шокировало само содержание».

Мастерс полагал, что коллег впечатлят его научные открытия – такие новаторские исследования не могут не заинтересовать специалистов в сфере акушерства и гинекологии. Так же как и в обсуждениях с Полом Гебхардом из Института Кинси, Мастерс подчеркнул, насколько сильно некоторые представления о физиологических аспектах оргазма нуждаются в пересмотре. Он также развенчал несколько устойчивых мифов о женской физиологии. Мастерс надеялся на поддержку коллег и точно не ожидал услышать никакой критики. А стоило бы. «Почему я решил представить доклад сперва в кругу акушеров-гинекологов? – писал позже Мастерс. – Теперь я понял, что это была критическая ошибка, которую я в то время не осознавал».

Накануне презентации ведущий журнал этой медицинской отрасли, «Акушерство и гинекология», отклонил статью о его сексологическом исследовании. При этом в том же номере вышла его статья об эстрогене и гормональной терапии – в так называемом «Зеленом журнале», который издавался Американским колледжем акушерства и гинекологии, – но новое исследование было признано слишком рисковым, слишком опасным. Мастерс верил, что акушеры-гинекологи по всей стране будут рады получить внятную медицинскую информацию, которую он собирал несколько лет. Но вдруг Мастерс понял, что его собратья по профессии «всегда принимали тот факт, что зачатие и деторождение являются естественными функциями, но категорически сопротивлялись тому, что способы зачатия являются не менее естественными». Американцы были готовы слушать доктора Спока, который учил, как надо растить детей, но совсем не хотели знать, откуда эти дети изначально берутся.

Когда в конференц-зале зажегся свет, началось недовольное перешептывание. Резкое осуждение представленного Мастерсом фильма вскоре дошло и до Уилларда Аллена. «Этот фильм поставил на уши все отделение, – вспоминал доктор Альфред Шерман. – Именно тогда у Мастерса и начались неприятности». Аллен, заведующий отделением, способствовал Мастерсу в проведении исследования, давая ему практически не ограниченную надзором академическую свободу. Но суровая реальность, показанная в фильме, поразила даже Аллена. «Поговаривали, что Аллен был весьма шокирован», – рассказывал доктор Теодор Мерримс, очередной коллега. Презентация Мастерса со всеми своими непристойными подробностями буквально развязала руки критикам, которые кое-что слышали, но были не в курсе фактов. «Несмотря на то что работа принесла известность Мастерсу, это были совсем не те академические изыскания, которые интересовали профессоров анатомии и биохимии, – говорил о реакции других врачей еще один коллега, доктор Роберт Гоэль. – Мы предполагали, что его сексологическое исследование включает в себя довольно странные вещи – что он изучает людей во время секса, измеряя их кровяное давление и прочие показатели, но нас никогда не посвящали в детали. Мастерс взялся за дело, и никто не остановил его».

Раздраженные и готовые к обороне сотрудники факультета также понимали, что Мастерс обнаружил огромную брешь в их медицинской подготовке. Стало понятно, насколько врачи не готовы отвечать на фундаментальные вопросы и как мало так называемые женские доктора на самом деле знают о женщинах. Многим было удобнее сохранять эту пропасть между пациентом и доктором. «Я был более-менее в безопасности, когда поднялся весь этот шум, – мы все были несколько озадачены происходящим», – вспоминал доктор Роберт Берштейн, тогда еще младший сотрудник факультета, считавший Мастерса безрассудным человеком. Как и в случае со старыми преподавателями, исследование показало, что он тоже уделяет недостаточно внимания сексуальному быту своих пациентов. «Мне почти не приходилось иметь дела с сексом, – объяснял он. – Чаще всего моей пациенткой была молодая женщина, беременная или планирующая беременность, и ее что-нибудь беспокоило. И вот ты садишься рядом с ней и выслушиваешь жалобы. Слушаешь, киваешь, даешь ей рекомендации и легкое успокоительное. В старые времена можно было даже ее обнять и сказать: “Все будет хорошо”. Вы не представляете, что делали такие объятия». Такой подход доброго сельского доктора, удобный и выгодный для имиджа врача мужского пола, объявлялся теперь, согласно исследованию Мастерса и Джонсон, непригодным. Врачи больше не могли прикрывать свое невежество маской сочувствия. Поддавшись ярости, значительная доля студентов-медиков – от 20 до 25 процентов, по более поздним оценкам Мастерса, – выступила с возражением против целесообразности такого исследования, и к ним присоединились трое старших сотрудников факультета.

Когда Мастерс наконец обсудил реакцию общественности с Алленом, его старый друг велел ему не волноваться. «Билл, они просто ворчат, но ни одной жалобы пока не написали», – уверял Аллен, за которым стоял ректор Итан Шепли. Он показал Мастерсу правила университета. «Вот здесь, мелким шрифтом, – объяснил Аллен, – указано, что до руководства факультета обязательно доводить только то, что представлено в письменной форме». Мастерс восхищался тем, как его старый товарищ «изящно исполняет обязанности декана», пытаясь снизить накал. Но в то время как Аллен не принимал никаких срочных и прямых решений, противостояние между медиками университета и Мастерсом и Джонсон только начиналось. Мастерс предполагал, что открытая презентация поможет опровергнуть «необоснованные слухи» об исследовании, но его план с треском провалился, приведя к появлению новых слухов – в том числе и неутихающих сплетен, будто той показанной в фильме обнаженной женщиной, чья голова не попала в кадр, была Джини Джонсон.

«Мы узнали ее по ногтям, – рассказывал Фридрих, вспоминая, что они с коллегами были уверены, что опознали маникюр Джонсон. – Сам лак, цвет лака, которым она пользовалась, – да и форма пальцев. Мы достаточно часто видели ее пальцы и легко их узнали. И мы сказали – глядите, это Джини, Джини Джонсон! Все согласились, что это она». Даже такие друзья, как Майк Фрейман, считали ее загадочной женщиной. А когда фильм закончился, Фрейман подошел к Джини, чтобы кое-что шепнуть. «Я сказал: Джини, кажется, это была ты, – вспоминал Фрейман. – А она так улыбнулась, словно я ее осчастливил своими словами».

Несколько человек, участвовавших в производстве фильма, включая фотографа Крамера Льюиса и саму Джини, отрицали, что она когда-либо выступала в качестве анонимной модели. «В фильме показаны только добровольные участники, – настаивала Джонсон. – Господи, я вообще занималась только подключением аппаратуры. Я выполняла функции технического ассистента. Никаким образом я никогда не участвовала ни в демонстрациях, ни в подобных практиках». Но смешки и обсуждения ее возможного участия очень хорошо отображали нарастающее сопротивление медицинского персонала проекту Мастерса. В клинике сгущалась атмосфера секретности. Льюис, техник из отдела иллюстраций медицинского отделения, и профессор физиологии Уильям Слейтер, который отслеживал показатели дыхания пациентов и другие функции, не привлекая к себе внимания, сидели за мониторами, всматриваясь в экраны оборудования, а не в лица тех, кто был перед ними. Слейтеру, суровому типу с густыми бровями, казалось, было не особо комфортно на этой работе, поскольку Льюис сказал, что «некоторые из участников могут быть проститутками». Тем не менее и Льюис, и Слейтер были профессионалами, тщательно выполнявшими указание Мастерса ни с кем не обсуждать эту работу. Мастерс нравился им и как врач, и как друг, так что они спокойно приезжали на секретные ночные задания в больницу, чтобы получить несколько лишних долларов. Льюис раз за разом старался доработать аппаратуру, чтобы улучшить качество интравагинальных снимков, пока расплывчатые картинки не стали кристально четкими. Он следил, чтобы Eastman Kodak проявляли пленки в атмосфере строжайшей секретности, будто бы в лаборатории шло копирование «Манхэттенского проекта». Хулители Мастерса в отделе знали, что Льюис мог бы стать потенциальным источником обвинительных подробностей, если бы согласился быть информатором и выдать своих коллег. «Ко мне подходили врачи и требовали рассказать им обо всем, что я видел, – а я отказывался, – рассказывал Льюис. – Я считал невозможным делиться частной информацией, просто работал и все». Мастерс и Джонсон столкнулись с рядом смешных, но при этом тревожных попыток со стороны разузнать побольше об их деятельности. Однажды вечером Джини возвращалась из больничного кафетерия с едой и напитками и вызвала лифт. Когда двери лифта открылись на этаже клиники, она увидела врача, одного из самых буйных критиков их работы, который стоял, прижимая к стенке стетоскоп, в надежде услышать, что происходит в клинике.

– Здравствуйте, доктор! – приторным голосом саркастично воскликнула Джини.

Доктор, один в пустом темном коридоре, скукожился при виде ее веселой широкой улыбки. Мимо бродили врачи из других отделений больницы, пытаясь – видимо, из вуайеристских побуждений – подсмотреть, что же там происходит. Был еще более зловещий и угрожающий эпизод, когда Мастерс и Джонсон получили по почте несколько больших фото занавешенных окон их клиники, сделанных, предположительно, из помещения напротив родильного дома. Как позже говорил Мастерс, «удивительно, как далеко люди могли зайти, чтобы выяснить, что у нас творилось».

Мастерс убедил медицинскую школу Университета Вашингтона включить в образовательную программу курс по сексуальности человека, и это был один из первых вузов в стране с такой практикой. Но далеко не все оценили важность изучения секса для помощи пациентам, страдающим от серьезных проблем. Несмотря на заверения Уилларда Аллена, враждебность к исследованию Мастерса и Джонсон в последующие несколько месяцев только возросла – и не только в контексте целесообразности или врачебной репутации, но и касаемо оплаты работы и продвижения Джини Джонсон.

С самого начала университет не давал прямого финансирования – ни на поздние сессии в нерабочее время, ни на скромное вознаграждение добровольцам, ни на зарплату Льюису, Слейтеру и особенно Джонсон. По особой договоренности с Алленом, Мастерс перенаправил свои гонорары за услуги акушера-гинеколога, а также лечение бесплодия еще в самом начале работы, и именно эти деньги использовал на финансирование своего исследования. Как правило, любой доход, получаемый за медицинские услуги штатными преподавателями, считался собственностью медицинской школы и не мог использоваться докторами на собственные проекты. Поскольку затея Мастерса вызывала все больше возмущения на факультете, университет решил отменить это особое соглашение – предположительно, с согласия Аллена. Хотя Мастерс получал кое-какие гранты на свои исследования по физиологии, он понимал, что дальнейший доход клиники будет напрямую зависеть от платежей пациентов по консультациям, связанным с их сексуальными проблемами. Также руководство отделения не желало, чтобы Мастерс уделял все свое время работе с сексом в ущерб прочим обязанностям вроде хирургии и преподавания. Его нечеловеческая преданность работе не восполняла эти пробелы. Вызывало вопросы и присутствие Джини. Перед публикацией их долгосрочной работы по изучению человеческой сексуальности Билл понимал, что Джини нужны какие-то академические подтверждения ее научной состоятельности, чтобы подчеркнуть важность ее роли в исследовании. По ее словам, каждый раз, когда она пыталась начать учебу и записывалась на курс, Мастерс нагружал ее работой еще сильнее – будто мало было того, что она мать-одиночка с двумя детьми. Ни на какие ходатайства Мастерса факультет не реагировал. Там и слышать не хотели ни о каком возможном зачислении Джонсон даже на самую захудалую специальность. Сама идея вызывала у всех издевательский смех, снова и снова заставляя всплывать слухи о том, что это ее обнаженный торс был показан в фильме. В конце концов заступники Мастерса подвинули его, чтобы дать дорогу более молодым людям, не испытывающим особой приязни к его работе. «Руководство больницы хотело просто избавиться и от Мастерса, и от его непристойных фотографий, очень нервирующих администрацию», – вспоминал Марвин Гроди, бывший коллега и соавтор Билла.

Мастерс провел в Университете Вашингтона двадцать лет и вдруг понял, что больше не может здесь оставаться. С неохотой он отказался от профессорства и высокой должности в отделении, сохранив место только номинально. Он свернул хирургическую практику в больнице и передал своих пациентов доверенному коллеге, акушеру-гинекологу Джону Барлоу Мартину. Он не мог ни сдаться, ни повернуть назад. Хотя Джордж Вашингтон Корнер когда-то говорил, что разумно будет вести исследования именно на базе университета, Мастерсу снова пришлось усвоить тяжелый урок – правда о сексе для многих невыносима, в том числе и в академических кругах, и в сфере искусства врачевания. Мастерс решил, что отныне они с Джонсон будут воевать со скептически настроенным миром самостоятельно.

Глава 16

Вопрос доверия

После ухода из родильного дома Мастерс Джонсон и их немногочисленные сотрудники заняли помещение через дорогу, в здании с белыми колоннами на бульваре Форест-Парк, 4910. Они дали довольно образное название своей клинике – «Исследовательский фонд репродуктивной биологии», – такой же скромной, как и вывеска над ее входом. Мастерс постарался сделать все, чтобы его бесприбыльным фондом управляли только проверенные попечители, преданные лично ему и благодарные за его врачебные услуги. После своего неоднозначного прощания с Университетом Вашингтона, приправленного сплетнями и взаимными обвинениями, Мастерсу были нужны только те люди, которым он мог доверять.

Торри Фостер – что было весьма предсказуемо для такого узкого круга – стал новым юристом фонда, несмотря на нехватку опыта. Он знал Мастерсов еще с детства, с тех пор как жил по соседству с ними в Ладью. До рождения собственных детей супруга Торри наблюдалась у Мастерса как у гинеколога. Учитывая их долгую общую историю, Мастерс никогда не ставил под сомнение верность Фостера или его способность сохранять конфиденциальность. Первым рабочим поручением Фостера была поездка в Вашингтон на встречу с представителями Внутренней налоговой службы, чтобы выяснить, не помешает ли связанная с сексом исследовательская деятельность фонда удовлетворению прошения об освобождении от налогообложения. Для клиники жизненно важным был приток средств от добровольных пожертвований и внешних грантов, особенно с учетом того, что университет больше не предоставлял помещение и не оказывал никакой косвенной поддержки. «Мы были максимально открыты, говоря о предмете наших изысканий, – рассказывал Фостер о встрече в налоговой. – При этом мы не вдавались в методологические подробности – а они и не спрашивали».

Кроме Фостера, в попечительский совет также вошел верный друг Мастерса Итан А. Х. Шепли – младший, сын бывшего ректора Университета Вашингтона. Молодой Итан стал председателем фонда. Как и его отец, он крепко верил в важность исследований Мастерса и Джонсон, а также в то, что им необходима защитная среда без какого-либо интеллектуального давления извне. «Некоторых пригласили в правление просто потому, что в Сент-Луисе дела обстояли непросто, – вспоминала Пегги Шепли, его вдова. – Люди стеснялись признаваться, что имели дело с Мастерсом и Джонсон. А поскольку у семьи Итана была хорошая репутация – не только в академических кругах, но и в обществе в целом, – его присутствие придало предприятию приличия». Некоторые попечители внесли свой интеллектуальный вклад и академический опыт – например, доктор Рэй Вагонер, психиатр из Мичиганского университета, позднее возглавивший Американскую психиатрическую ассоциацию, а также Эмили Мадд, известный семейный психотерапевт, основавшая Совет по браку в Филадельфии. Но большинство попечителей – как комиссар полиции Х. Сэм Прист или руководитель страховой компании Джон Бродхед – согласились участвовать только из чувства долга перед Мастерсом, у которого лечились их жены. «Я дружил с его супругой, Бетти, – объяснял Джон Бродхед, знавший ее много лет, с тех пор как их семьи вместе отдыхали на севере Мичигана. – Билл знал, что ему нужны влиятельные люди, чтобы сексуальный аспект его работы не казался общественности сомнительным». Прежде чем войти в попечительский совет, Бродхед советовался со своей женой Доди о возможных последствиях. «Попечительский совет был очень неоднозначной затеей, и мой муж согласился в нем участвовать просто по своей доброте», – говорила она, неизменно благодарная Мастерсу за то, что вылечил ее от бесплодия и помог зачать ребенка. «Он знал, что Билл Мастерс – выдающийся человек, и что он вторгается в такую сферу, которая считалась неприемлемой в то время и в том социуме. Он хотел убедить всех, что у нас благие намерения». На собраниях члены попечительского совета были крайне спокойны, полагаясь на мнение Мастерса по любым актуальным вопросам. Если Джонсон и выступала, то только чтобы прояснить его утверждения или напомнить о том, о чем он забыл сказать. Попечители, вспоминал Джон Бродхед, «знали, что именно его интересует и о чем он собирается писать». «Но я не вникал ни в какие подробности сильнее, чем следует», – всегда уточнял он.

Помимо атмосферы секретности и риска, вокруг фонда сложилась аура прогрессивности, словно подразумевавшая некую благородную миссию вроде американской космической программы середины 1960-х, обещающей улучшение качества жизни с помощью науки. Но Мастерс очень многое хранил в тайне, например, участие в исследовании проституток – об этом факте Фостер как юрист узнал лишь несколькими годами позже. «Билл был не настолько откровенен перед попечителями, как мог бы, – говорил Фостер. – Вряд ли он собирался спрашивать нас, знаем ли мы о таких вещах. Он просто делал, что делал». Фостер был молод, неопытен и всячески поддерживал друга семьи Билла Мастерса, но при этом упускал из вида многие нюансы происходившего. Он не осознавал, насколько сложными были отношения Билла и Джини, поэтому описывал их сотрудничество исключительно в героических тонах. «В начале работы я просто поверил, что она выполняет исключительно профессиональные функции, и не понимал, что между ними есть интимная близость», – признавался Фостер. На встречах в кругу семьи Либби Мастерс в приватном порядке делилась опасениями насчет своего супруга. Даже мать Фостера, Мардж, разделяла беспокойство подруги. Торри развеивал их страхи, защищая честь и верность Билла.

На одной из вечеринок Либби, взволнованная и тревожная, стала расспрашивать Торри Фостера о работе супруга.

– Неужели ему и правда необходимо задерживаться в клинике допоздна? – спрашивала она Фостера. Либби не могла заставить себя напрямую упомянуть имя Джини Джонсон. Ее беспокоило, что муж с позором ушел из университетской клиники и закрыл свою прибыльную практику. – Мне не по себе от всего этого секса, – жаловалась Либби.

Они беседовали, и Либби спрашивала, не рискует ли муж своей врачебной карьерой, несмело намекая также и на опасность для их брака.

Со всей серьезностью Торри заверил Либби, что ее опасения беспочвенны. Он подчеркнул, что Биллу можно доверять.

– Они заняты честным и достойным делом, – объяснил ей Фостер. – То, что делает Билл, – законно и крайне важно. Я совершенно убежден, что вам абсолютно не о чем волноваться.

Казалось, Либби удовлетворил ответ Фостера. А может быть, она просто достаточно понимала и решила больше не докучать вопросами бывшему соседу, который восхищался Биллом как специалистом и не мог воспринимать его непредвзято. Как показало время, прочие члены совета Билла и Торри знали намного меньше о личных взаимоотношениях внутри клиники, чем Либби. «Если честно, я был слишком наивен, чтобы осознавать, что происходит, – соглашался Фостер спустя десятилетия. – Либби переживала и за работу Билла, и за то, куда она его ведет, – особенно вместе с Джини. И оказалось, что предчувствие ее не подвело».

Каждое утро на рассвете Билл Мастерс совершал пробежку вдоль залитых росой газонов и пустых улиц Ладью, а потом принимал душ и отправлялся на весь день на работу. Его голубые, с оттенком стали, глаза, его строгий облик воплощали ту самую внутреннюю дисциплину, без которой он не мог еще со времен занятий футболом во время учебы в Гамильтон-колледже. «У Мастерса жесткий, пронизывающий насквозь, как рентгеновские лучи, взгляд, который на корню пресекает легкомыслие и требует абсолютной честности», – писали впоследствии в Atlantic. После своего неофициального ухода с медицинского факультета Мастерс начал работать в клинике с удвоенной силой, словно пытаясь доказать, что он ни за что не проиграет, когда речь идет о главной ставке в его жизни. «Для достижения своих целей он был готов пойти на что угодно – буквально на все, – объясняла Джонсон. – Ему нужна была победа».

Когда самые престижные профильные журналы отказались печатать доклады о его сексологическом исследовании, Мастерс все равно продолжал искать понимания. Он отправлял в редакции статью за статьей, пока не нашел маленькое периодическое издание – «Западный журнал хирургии, акушерства и гинекологии», – который согласился его напечатать. Пренебрежение наиболее именитых коллег буквально вывело Мастерса из себя. Он проклинал и их слепоту, и их резкое отрицание его научных открытий, которые, как он полагал, наверняка принесли бы ему Нобелевскую премию по медицине. «Это был действительно серьезный удар, – писал он годами позже, все еще уязвленный. – Отказ от наших исследовательских материалов был не просто актом цензуры – это были преднамеренные нападки и на меня лично». «Западный журнал» не рецензировался, его никто особо не читал за пределами родного Портленда, штат Орегон, но в глазах Мастерса его главный редактор, доктор Роберт Резерфорд, был настоящим героем, который «любезно предложил» издать доклад об исследовании. Так же Мастерс отказался принять отрицательный ответ коллег на ежегодном собрании американских акушеров-гинекологов. В начале 1960-х на Чикагском конгрессе Мастерсу было сказано, что он не сможет поделиться научными открытиями со старшими коллегами. Он вспоминал, как его пропесочили: «Мне запретили обсуждать содержание нашего сексологического исследования во время основной программы мероприятий». Тогда Мастерс арендовал небольшой зал в гостинице, чтобы устроить там импровизированную презентацию в часы, когда не идет официальная программа. «Мастерса отвергла его собственная научная среда, несмотря на все его ранее опубликованные революционные труды как в акушерстве, так и в хирургии, – вспоминала Джонсон. – Никто не хотел ассоциироваться с сексом». Сандра Шерман, присутствовавшая на собрании вместе с мужем, была поражена реакцией профессуры. «От них шарахались так, словно у них была какая-то дурная болезнь, – вспоминала она. – И я все думала – боже мой, что с этими людьми не так? Это же важнейшая часть жизни, и как здорово, что они [Мастерс и Джонсон] могут об этом говорить и помогать».

Мастерс мстил и хотел доказать, что его хулители ошибаются насчет Вирджинии Джонсон. После того как медицинский факультет отказался зачислить ее в штат по его просьбе, ставя под сомнение ее квалификацию и готовность участвовать в таком деликатном исследовании, Мастерс настаивал на демонстрации более чем соответствующих способностей Джонсон. Он покажет миру, что она достойна находиться среди его коллег. В новом фонде, свободном от университетского вмешательства, он сперва повысил ее от ассистентки до научного сотрудника, а также стабильно стал поднимать ей зарплату. Некоторые врачи из Университета Вашингтона удивлялись, почему Мастерс, обычно такой придирчивый, так необоснованно продвигает по службе свою бывшую секретаршу. «Это было очень необычно, потому что теперь все называли ее “доктор Джонсон”, хотя у нее не было медицинского диплома, – рассказывал доктор Марвин Кэмел. – Я не думаю, что это было так уж безобидно, поскольку она не возражала и не проясняла ситуацию. Когда ее называли доктором, она не исправляла ошибку». Спустя много лет Джини отрицала, что когда-либо называла себя «доктором Джонсон, хотя такую ошибку довольно часто допускают непосвященные, обращаясь к людям в белых халатах».

Как гордый импресарио, Мастерс представлял Вирджинию равным участником их общих научных изысканий. Он сообщал сомневающимся, что она подала множество оригинальных идей, касающихся не только женских сексуальных реакций, но и терапевтических решений проблем, связанных с близостью. Поначалу ему мало кто верил. Только несколько друзей понимали, что такое динамическое взаимодействие двух исследователей и как именно идеи каждого из них дополняются и дорабатываются партнером. «Она была совсем молодая и зеленая, – вспоминала Пегги Шепли, супруга Итана. – Они многому учились друг у друга. Он признавал все ее заслуги». При этом в профессиональной среде Джонсон не была в себе столь уверена, поскольку любой острый вопрос мог выдать недостаточный уровень подготовки и разоблачить ее. В те моменты, когда она не пыталась самоутвердиться, Джонсон признавалась Мастерсу, что будто прыгает выше головы, что ей не хватает квалификации для такого серьезного дела. Мастерса это не устраивало. Он укреплял ее уверенность в себе, в частном порядке преподавая ей курс по человеческой анатомии, физиологии и медицинской терминологии. В 1965 году они, как обычно, репетировали очередное выступление перед профессиональным сообществом, подбирая ремарки и реплики, которые Джини могла бы вставлять, дополняя его комментарии по ходу презентации. После почти восьми лет совместной работы Джонсон грамотно пользовалась терминологией и обладала достаточным количеством медицинских знаний, чтобы выступать перед аудиторией. «Поскольку она отлично владела языком, ее выступления производили очень хорошее впечатление», – рассказывал доктор Айра Галл, ее близкий друг.

В свою очередь Джонсон подталкивала Мастерса к реализации их амбициозных научных планов с сотнями добровольцев, тысячами протоколов половых актов – и не факт, что без нее эта программа состоялась бы. «Она выступала катализатором, – объяснял Галл. – Именно благодаря ей состоялись эксперименты, которых без нее вообще не было бы. Она мотивировала Билла Мастерса». Что-то было между ними, что делало их вдвоем более эффективными, чем по отдельности. Даже семья Мастерса понимала, сколь велика роль Джонсон в его достижениях. «Она [Джонсон] была человеком большого ума и огромного драйва, – рассказывал сын Мастерса Хоуи. – Не будь она такой умницей, не проявляй такого рвения – они никогда не добились бы того, чего добились». Невероятный скачок – как в «Пигмалионе» – от рядовой секретарши до медицинского научного сотрудника хоть и стал возможным благодаря Мастерсу, мотивации для него изначально хватало и самой Джонсон, сильной женщины, готовой двигать проект к успеху. «У нее тоже хватало колючек – она не была такой уж идеально утонченной Элизой Дулитл, – рассказывал Хоуи о связи своего отца и Джонсон. – Был какой-то мощный фактор, заставлявший все работать, – а потом другой такой же фактор все свел на нет».

Потребность Вирджинии Джонсон в профессиональном равноправии отображала все, что происходило в ее отношениях с Мастерсом. Никто не знал, каким образом секс с ним был навязан ей в качестве рабочей обязанности, потому что Джонсон ни разу не выказала никакого недовольства, даже если оно и было. Постепенно их эпизодические контакты превратились в постоянное сексуальное взаимодействие. Тем не менее секс между ними был в намного большей степени рабочим компромиссом, нежели романтическими взаимоотношениями по зову сердца. Мастерсу как-то удалось обернуть его сомнительное сексуальное доминирование над Джонсон в ее же пользу. Старые друзья замечали, как в Джини что-то меняется – в физических проявлениях настойчивости и самообладания в диалоге с Мастерсом, который все реже вел себя как одинокий профессор и все чаще полагался на нее. Многие считали, что у них роман, что перемены эти начинаются в спальне и что это инициатива Джонсон. «Джини вела себя по-командирски, – рассказывал Майк Фрейман, неизменно восхищавшийся ее силой воли. – Она была довольно крепкой женщиной и постоянно принимала такую позу, в которой выглядела бы сурово. Всегда будто нависала над собеседником. Такую не подвинешь. Она не была тихоней и четко заявляла о своих желаниях».

По мере того как переплетались рабочие и личные отношения, семейное общение Мастерсов и Джонсонов становилось все сложнее. Любезное предложение Либби присмотреть за детьми Джини, пока оба исследователя были в отъезде, сменилось тоном, не предвещавшим ничего хорошего, когда однажды поздно вечером Либби позвонила мужу в гостиничный номер, а трубку взяла Джонсон. Друзья и соседи знали о негласном романе Билла и Джини, но старались избегать щекотливой темы – во всяком случае, в присутствии Либби.

Живущую по соседству мать Торри Фостера возмущало отношение Билла к супруге, которую она по привычке называла Бетти. Как рассказывала Мардж Фостер, когда закончился учебный год, Билл уговорил Бетти уехать с детьми на каникулы, пока он останется дома. Мастерс был равнодушен к тому, что ставит в неловкое положение не только свою жену, но и соседей. «Мы дружили с ними обоими – пока он не начал отправлять Бетти с детьми в Мичиган на все лето, а в доме на этот период поселялась Вирджиния Джонсон, – говорила Мардж. – Меня от него просто воротило». Однажды утром она заметила, как Билл и Джини, оба в махровых халатах, отдыхают на заднем дворе. «Они выносили с собой поднос с едой и завтракали в саду, – вспоминала Мардж. – Я видела их из окна кухни. Она все лето была с Биллом, пока Бетти отсутствовала. Жила в их доме!»

Доди Бродхед и ее муж Джон, который по-прежнему входил в попечительский совет фонда Мастерса, иногда отправлялись в Мичиган вместе с Бетти. Когда осенью обе семьи возвращались к началу учебного года, Доди и Бетти вместе возили детей в школу. «Таким образом у нас было немного времени, чтобы поболтать, а Бетти была та еще болтушка, – вспоминала Доди подругу. – Я искренне любила ее и жалела».

Как-то в разговоре Бетти призналась, что ее муж был в доме не один, пока они отдыхали на севере Мичигана. «Она таким наивным тоном сказала: “Правда здорово, что Джини присмотрела за домом, пока я была в Мичигане?” – вспоминала Доди, удивленная заявлением подруги. – Может, это была маска? Она была из тех милых старомодных леди, которые ходят с поднятым подбородком и знают, куда смотреть не надо. Она была не первая, так делали множество женщин до нее». Дома Доди поделилась переживаниями с мужем, и, хотя он вошел в попечительский совет из соображений личного уважения к Либби, теперь он размышлял, «оставаться ли на этом месте».

Все чаще и чаще Либби Мастерс сталкивалась с обескураживающими свидетельствами неверности супруга. Однажды в школе «Кантри-Дей», престижном учебном заведении, где вместе с будущими губернаторами, сенаторами и титанами бизнеса учились Хоуи Мастерс и сын Джонсон, Скотт, было родительское собрание, на которое Джонсон явилась в вигоневом пальто – мягком, роскошном, сделанном из очень дорогой шерсти.

– Какое потрясающее пальто! – восхитился кто-то из родителей.

– Да, это подарок Билла Мастерса, – царственно ответила Джонсон.

Либби, находившаяся там же, выглядела совершенно удрученной, услышав, что ее муж делает подарки другой женщине. Похоже, Джини о ней даже не подумала.

И если раньше Либби снедало одиночество загородного дома, вызванное постоянным отсутствием мужа, то теперь чувство отчужденности становилось тем сильнее, чем больше она понимала, что муж изменяет ей, ввязавшись в запутанные отношения с Джонсон, которые не так-то просто прекратить.

Впервые за всю жизнь Джонсон зарабатывала достаточно, чтобы обеспечить себе и своим детям безбедное существование. Она получила хороший гонорар за новаторское исследование, в которое Мастерс без колебаний вписал ее имя. Некогда не нужные ей привилегии постепенно стали основой тех физических отношений, от которых она научилась получать удовольствие. «В сексе мы были настоящими спортсменами», – рассказывала она позже своим друзьям. Коллеги мужского пола считали Мастерса продолжателем старой медицинской традиции иметь дома супругу, а на стороне – подружку, в роли которой обычно выступала медсестра или юная помощница. Они занимались сексом не только дома у Джонсон, но также сняли за счет фонда небольшую квартиру для гостей, где, втайне от попечителей, оставались на ночь, если та пустовала.

Однако отношения Мастерса с Джонсон были гораздо более серьезными, чем заурядный роман. Уверенный, что сексологические исследования принесут ему славу, Мастерс вложил весь свой трудовой капитал в Исследовательский фонд репродуктивной биологии, и Джини была незаменимым, жизненно важным фактором его процветания. В этот критический период их совместной работы Мастерс и помыслить не мог о том, чтобы отказаться от Джонсон, от которой зависел все сильнее. Она во многих смыслах была лидером, предлагая более тщательный и комплексный подход к человеческой сексуальности, чем он когда-либо себе представлял.

Либби столкнулась с этой реальностью и решила отвернуться от нее. Она считала, что хорошие жены игнорируют мерзкие предательства своих мужей и сосредоточивают внимание на детях – тратят свою невостребованную энергию на погружение в тонкости домашних заданий, суету автомобильных поездок после школы – и играют в маджонг или бридж с подругами. Верная семье, Либби надеялась, что однажды ее сердечная боль просто утихнет. «Она была слишком понимающей и слишком снисходительной – то есть слишком хорошей для него, – говорила Мардж Форстер, с которой она часто беседовала о Мастерсе. – И мне кажется, что она никого так не любила, как его».

Глава 17

Раскрывая тайны

И если сейчас… меня спросят, что я считаю главной причиной необычайного процветания и растущей мощи этого народа, я бы ответил, что вижу ее в чрезвычайно высоком положении американских женщин.

– АЛЕКСИС ДЕ ТОКВИЛЬ. «Демократия в Америке»

Они хранили свою тайну почти десять лет. Ни на радио, ни на телевидении, ни в печати ни разу не появилось слухов о том, что в самом сердце Сент-Луиса проходят лабораторные исследования, связанные с сексом. В качестве личного одолжения Мастерсу главный редактор St. Louis Globe-Democrat Ричард Амберг поклялся, что его газета не сообщит читателям ни единого слова. Еще одно конкурирующее издание, принадлежащее Пулитцеру, молчало. Репортеры Associated Press и United Press International, двух новостных агентств мирового масштаба, также знали о сенсационном эксперименте над людьми, но отказывались давать комментарии для американской публики.

СМИ Сент-Луиса согласились хранить молчание до тех пор, пока спорное исследование не завершится. Во многих отношениях такая самоцензура легко им далась. Секс все еще считался приватным занятием в супружеской постели, а тех, кто выбирал блуд, ожидало религиозное и политическое возмездие. Ежедневные газеты, популярные журналы и телеканалы, контролируемые правительством, не рискнули бы представлять публике сухие клинические отчеты Мастерса и Джонсон. Слово «беременность» вымарывалось из телевизионных шоу. Школы не занимались сексуальным просвещением. Америка порицала работающих матерей, старалась упрятать подальше гомосексуалистов, запрещала контрацепцию для людей, не состоящих в браке, а также объявила аборты незаконными во всех пятидесяти штатах. Это были годы беби-бума, и американцы уверенно считали невинную Дорис Дэй и Рока Хадсона идеальной голливудской парой.

Несмотря на узкоспециальные статьи Мастерса и Джонсон в мудреных медицинских журналах, а также нигде не анонсированное выступление перед Нью-Йоркской академией наук, никто не нарушил этого публичного молчания. Никто из сексуальных добровольцев Мастерса и Джонсон не был преследуем прессой и не пострадал от официальных притеснений. Почти никто не заметил, как эти двое в сентябре 1962 года подписали в печать книгу о своих физиологических и анатомических открытиях. Книга под названием «Сексуальные реакции человека», составленная как учебник, с минимальным количеством иллюстраций, была издана департаментом медицинской литературы Бостонского издательства Little, Brown and Company и задумана в первую очередь для базовой подготовки врачей и прочего медицинского персонала. Согласно контракту, Джонсон, как и Мастерсу, доставалась треть всех доходов от книги, а оставшаяся треть шла в их некоммерческий фонд. График публикации позволял им закончить работу без лишней спешки.

Но не успели высохнуть типографские чернила, как вся секретность взлетела на воздух. «Я знаю, что мы играли с динамитом, – объяснял позже Мастерс. – Мы хотели закончить работу и собрать максимум данных, пока не обрушилась крыша. Странно, что этого не произошло раньше».

В ноябре 1964 года культурно-политический журнал Commentary пригласил психиатра-фрейдиста Лесли Х. Фарбера для разоблачения самой грязной из тайн Сент-Луиса. Свой сенсационный комментарий он подал в грамотном, временами юмористическом, дискурсе о разделении эроса и настоящей любви в жизни современной Америки. «Я убежден, что за последние пятьдесят лет секс стал практически нежизнеспособным в качестве обычной человеческой практики», – печально подытоживал Фарбер. Рассматривание секса в научный микроскоп означало «изъятие его из всех традиционных дисциплин вроде религии, философии, литературы, которые всегда воспринимали секс как человеческий опыт». В качестве главного доказательства своего утверждения Фарбер упоминал все телесные экзерсисы, происходящие в лаборатории Мастерса, а также «цветную видеосъемку <…> во всех подробностях показывающую все фазы цикла сексуальных реакций человека». Фарбер описывал обнаженных безликих женщин-добровольцев, которые явно использовали «техники аутоманипуляции», чтобы достичь пика наслаждения самостоятельно, а не традиционным дедовским способом в миссионерской позе. Таинственная мощь женского оргазма, показанного в фильме, и восхитила, и ужаснула бедного Фарбера. Его эссе, далекое от привычных для журнала антикоммунистических выпадов и новостей о кризисе в Секторе Газа, дало достаточно информации другому журнальному писаке, который использовал определение «лакомый кусочек порно для интеллектуалов». С притворным негодованием Фарбер стал распространяться о проблемах секса в Америке. Он оплакивал гибель веками устоявшейся романтики, «полной мягкого света, музыки Брамса, благовоний и поэзии». Он писал, что девушки, участвовавшие в эксперименте в Сент-Луисе, стали не «королевами куртуазной любви», но «лабораторными девами», способными включать и выключать свой сексуальный пыл одним движением рычага. «Должен признаться, проект доктора Мастерса сам по себе интересует меня намного больше, чем собственно его открытия, – признавался Фарбер. – Этот проект поражает меня как редкое, но при этом восхитительное предприятие, которое, несмотря на намерения автора, выходит за изначальные пределы скромных научных границ, становясь живой аллегорией современной дилеммы об образе человека, – но в то же время он готовит нашему будущему новый Иерусалим. И именно такие предприятия, будь они конструктивными, расскажут и покажут нам больше, чем рукотворное искусство».

Несмотря на все брожения, Фарбер очень правильно предугадал грядущий культурный перелом. К середине 1960-х в Америке назревала настоящая революция, подогревавшаяся свободами и ожиданиями, связанными с выходом таблеток для контроля рождаемости, которые любая американка могла купить в тех же аптеках, где мужчины годами покупали презервативы. Оргазм стал боевым кличем личной свободы, неотъемлемым правом каждого человека. «Из всех открытий, сделанных сексологами, женский оргазм привел к самым впечатляющим последствиям», – писал Фарбер в наименее ироничной и наиболее недооцененной части своей статьи. Действительно – не сделай Фарбер такого признания, его статья считалась бы подтверждением того, что предоставленные Мастерсом и Джонсон клинические доказательства напрочь разрушают псевдонаучную теорию Фрейда. Те, кто разобрался в длинном списке открытий Мастерса и Джонсон в области человеческой сексуальности, вскоре осознают глупость и скрытую мизогинию старого мастера из Вены, предполагающего, что мужская сексуальность стоит выше женской.

Почти шестьдесят лет тонны американских книг и статей по психоанализу повторяли доктрину Зигмунда Фрейда о том, что между клиторальным и вагинальным оргазмами есть существенная разница. По Фрейду, в период полового созревания, когда эмоциональная привязанность девочки смещается от матери к отцу, ее сексуальные ощущения сосредоточиваются на клиторе «как на объекте, заменяющем пенис». В этот период незрелости, писал он в 1910 году, зарождающаяся сексуальность девочки «носит полностью маскулинный характер», и она при этом «получает удовольствие с помощью клитора, как делает мальчик с помощью пениса». Психоаналитики фрейдистской школы разработали целую схему, построили целый психосексуальный карточный домик вокруг этих непроверенных утверждений. Женщины, предпочитавшие клиторальный оргазм, считались мужеподобными, невротичными, «фригидными», либо им приписывался полный набор смешанных переживаний, в то время как женщины, испытывавшие вагинальные оргазмы, считались женственными, зрелыми и нормальными. Учитывая, что в середине 1920-х годов фрейдистский психоанализ стал чуть ли не светской религией в Америке, это утверждение бесспорно принималось на веру множеством психоаналитиков, причинявших невыразимую душевную боль своим пациенткам.

Каковы бы ни были заслуги Фрейда в кабинетном психоанализе, Мастерс и Джонсон решили, что он был неправ касаемо медицинских фактов в спальне. Самодостаточные, очевидные свидетельства цветных фильмов этого дуэта опровергли взгляды Фрейда, который разделял предположительно приносящий большее удовлетворение вагинальный половой акт и менее удовлетворительный, «незрелый» оргазм в результате стимуляции клитора. Когда психологические теории Фрейда были везде – в СМИ, в учебных заведениях, в поп-культуре, – бросить им вызов оказалось немалым подвигом. Когда позднее двое академиков из Чикаго изучили медицинскую литературу 1960-х годов, они обнаружили, что авторы двух третей учебников «продолжали, несмотря на открытия Мастерса и Джонсон, утверждать, что мужское половое влечение сильнее женского». В половине изданных гинекологами и другими женскими врачами книг «размножение» называлось главной целью женщин в сексе. Еще в двух публикациях утверждалось, что большинство женщин «фригидны», а в других двух повторялось фрейдовское положение, будто только вагинальный оргазм является «зрелой» сексуальной реакцией. Мастерс и Джонсон говорили, что все предыдущие учения о сексуальности были, к сожалению, «результатом самодиагностики, выражением личного мнения либо возникли в результате ограниченных клинических наблюдений» – явный камень в огород Фрейда и его апологетов. Доказательства, полученные ими в лабораторных условиях, казались неопровержимыми. Все эти датчики и прочие приборы показывали, что способность к множественным оргазмам у женщин сильно превышала таковую у мужчин, успокаивающихся – по крайней мере, на время – после первого же меткого выстрела. Основанное на медицинских фактах исчерпывающее исследование Мастерса и Джонсон предлагало американцам освободиться от культурных предрассудков и фрейдовской тюремной политики в отношении женской сексуальности. Неудивительно, что их оснащенный линзой аппарат казался Фарберу настоящим монстром.

Вооружившись вдохновляющей информацией и широким спектром новых методов контрацепции, молодые женщины Америки радикально изменили свое отношение к сексу. Коллега Фарбера, фрейдист из Калифорнийского университета, лос-анджелесский психиатр Ральф Гринсон пытался в 1966 году предупредить Американскую медицинскую ассоциацию о надвигающемся цунами. «Я абсолютно убежден, что женщины становятся более разборчивыми и требовательными в сексуальном плане, а мужчины – более равнодушными и пассивными, – предупреждал он. – По-видимому, обретя большую свободу, они решили, что имеют право на сексуальное равенство наряду с требованиями прочих равных прав». На пике славы фрейдовский психоанализ был подвергнут сомнениям с помощью клинической медицины, точно так же как некогда наблюдения через телескоп пошатнули церковные учения об устройстве небес. «Мастерс и Джонсон справлялись с сексуальными проблемами быстрее и эффективнее, чем кто-либо из психиатров, – сообщал доктор Фриц Редлих, профессор психиатрии медицинской школы Йельского университета. – Они ударили по Фрейду его же оружием и продемонстрировали все слабые стороны его представлений о сексе». Неважно, как сильно старался Фарбер адаптировать идеи Фрейда для американской клиентуры или высмеять Мастерса и Джонсон в своей забавной, уничижительной и издевательской статье, – обойти полученные эмпирическим путем разгромные факты было невозможно.

Комментарий Фарбера поднял в американских СМИ волну любопытства в адрес малоизвестного разнополого дуэта Мастерса и Джонсон – исследователей, не состоявших между собой в браке и убедивших сотни людей снять штаны во имя знаний о человечестве. «Кто они – эти скромные ученые с камерой в руках, задумавшие это исследование и руководившие им? – вопрошал Фарбер. – Неужели они олицетворяют все, что мы есть и чем станем? Мы так мало знаем и об исследовательской команде, и об их добровольцах». Некоторые репортеры рискнули сунуться непосредственно в горячую точку: они напрямую обратились с вопросами к Мастерсу и Джонсон, которые в свое время зареклись повторять ошибку Альфреда Кинси и постоянно оправдываться, а также вступать в публичные дебаты. «Я не собираюсь ни защищаться от нападок, ни комментировать их – я буду просто публиковать новые данные», – отвечал Мастерс, не поддаваясь на провокации. Но на самом деле статья Фарбера оказалась буквально предупредительным выстрелом, заставившим Мастерса и Джонсон пересмотреть график, ускорить работу и назначить датой следующей публикации 15 апреля 1966 года.

Их тайная жизнь в Сент-Луисе уже не будет прежней. Все эти анонимные усилия добровольцев скоро будут увековечены в печати, внесены в таблицы и сведены до клинических кейсов под заголовками «субъект А», «субъект Б» и так далее. После 12 лет работы, к которой он готовился всю жизнь, мечта Билла Мастерса стать известным, совершив прорыв в медицине, наконец – с помощью Джини Джонсон – сбылась.

Глава 18

Реакции человека

Свою знаковую книгу «Сексуальные реакции человека» Мастерс и Джонсон начали с предисловия, в котором сетовали на плачевный уровень представлений о человеческой сексуальности и на то, как мало общество делает, чтобы исправить такое положение вещей.

«Как биологи, бихевиористы, теологи и педагоги с чистой совестью продолжают отстаивать ныне существующую позицию полного неведения о реакциях человека в ущерб благополучию миллионов людей? – возмущались они. – Нет таких мужчин и женщин, которые на протяжении жизни ни разу не столкнулись бы со сложностями в сексе. Разве можно оставить этот аспект нашего бытия, влияющий на человека сильнее, чем любые другие физиологические реакции, не связанные с базовыми потребностями, без внимания, без объективного научного анализа?»

Эти идеалистические лозунги были эхом молодости Билла Мастерса, когда он возмущался невежеством Америки в сексуальных вопросах и был полон решимости исправить это. Книга была написана серьезным тоном исследователя-медика, водружающего свой флаг на новой земле и справедливо требующего признания своих открытий. Благодарность Альфреду Кинси, умершему двенадцатью годами ранее, Мастерс и Джонсон выразили с большим уважением, но в контексте сравнения. Поскольку Кинси и его команда «опубликовали монументальную статистическую выкладку о моделях сексуального поведения», Мастерс и Джонсон дали читателям понять, что работа Кинси относилась к социологии, а не к медицине. На самом деле, они считали, что в будущем историки будут оценивать Кинси с его огромным вкладом как предшественника их собственной работы, «распахнувшей закрытые прежде двери нашей культуры для тщательного исследования сексуальных реакций человека».

Мастерсу и Джонсон даже удалось найти у Фрейда цитату, звучавшую как боевой призыв к их работе: «Биология есть поистине царство неограниченных возможностей, мы можем ждать от нее самых потрясающих открытий и не можем предугадать, какие ответы она даст нам на наши вопросы несколькими десятилетиями позже. Возможно, что как раз такие, что все наше искусное здание гипотез распадется».

Некоторым образом, книга биологических открытий Мастерса и Джонсон стала тем самым зажигательным оружием, которое предсказывал Фрейд. Вместо теорий или предположений в «сексуальных реакциях человека» они оперировали фактами, подкреплявшими их утверждения. Первый раздел книги подчеркивал общие моменты в реакциях мужчин и женщин во время секса – например, усиление кровообращения и мышечного тонуса. Они писали, что, несмотря на очевидные анатомические различия, «внимание будет уделяться прямым параллелям в сексуальных реакциях, поразительное сходство которых никогда прежде не оценивалось». Как орнитологи отмечают малейшие перемены в оттенках птичьего оперения, они отмечали и описывали такие моменты, как «изменение в плато-фазе цвета малых половых губ у женщин и приток крови к головке пениса у мужчин». Хотя ближе к концу книги именно Джонсон давала описание клинических случаев, основная часть 315-страничного текста об анатомии и физиологии секса принадлежала Мастерсу, использовавшему максимально «неконфликтный» язык, особенно для описания телесных актов.

Самым важным было то, что Мастерс и Джонсон обрисовали общую структуру полового акта, разделив реакции на четыре этапа. Во время сексуальной стимуляции мужчины и женщины проходили через фазу возбуждения, плато-фазу, фазу оргазма и рефрактерный период. У разных людей интенсивность и длительность этих фаз могут варьировать. Но для системного подхода к непредсказуемому сексу этот обобщенный «цикл сексуальных реакций человека» годился как нельзя лучше. Амбициозность их подхода могла конкурировать с теориями самого Фрейда, но при этом элементарное разделение на четыре фазы было понятно даже самому неопытному в вопросах секса человеку. Мужчины утверждали, что у них возбуждение наступает очень быстро. У молодых мужчин полная эрекция наступала буквально в течение трех-пяти секунд, стоило лишь задеть их либидо. Мужчинам зрелого возраста для полной готовности требовалось примерно в два-три раза больше времени, также колебалась степень твердости пениса, но наиболее достоверный признак возбуждения у мужчин оставался неизменным. У женщин возбуждение сперва проявлялось затвердением сосков, притоком крови к молочным железам, в течение десяти-тридцати секунд выделялась вагинальная смазка, и также влагалище несколько вытягивалось в глубину, готовясь к продолжению акта. У женщин в возрасте все было несколько дольше, но исследователи обнаружили, что при правильной стимуляции «эти реакции могут продолжаться даже по достижении восьмидесяти лет», что определенно было сюрпризом для пожилых людей.

Направляясь к экстазу, участники постепенно вступали в плато-фазу, временное состояние, которое можно назвать последней станцией перед пунктом назначения. У женщин влагалище максимально увлажнялось, малые половые губы и близлежащие ткани меняли «цвет сексуального напряжения» на оттенки от ярко-красного до бордового. Наиболее заметными были изменения клитора, регулирующего сексуальные реакции у женщин – он значительно увеличивался в размере, при этом его головка и тело втягивались под его капюшон. В плато-фазе у мужчин эрекция сохранялась, тестикулы увеличивались в размере и приподнимались, а также выделялось несколько капель слизистой жидкости. Представители обоих полов во время плато-фазы испытывали «сексуальный румянец» и «нарастающее сексуальное напряжение», сопровождающееся временным появлением кореподобной сыпи на туловище. Один автор, описывая их насыщенную медицинской терминологией книгу, в которой обычному читателю без словаря не разобраться, назвал ее «почти непроходимой чащей медицинской латыни» – обращая, в частности, внимание на такие строки: «Высыпания макулопапулезного типа проявляются в первую очередь в эпигастральной области», что в переводе на обычный язык означало покрасневший от возбуждения живот.

Момент оргазма для обоих полов был расцветом жизненных ритмов, движением на полном ходу. У мужчин скорость сердцебиения и дыхания увеличивалась в несколько раз по сравнению с нормой, появлялось ощущение «неотвратимости эякуляции» в предстательной части уретры непосредственно перед извержением семенной жидкости через пенис. У женщины оргазм длился несколько дольше. Как только она достигала пика наслаждения, начинались волнообразные сокращения матки и верхней трети влагалища, повторяющиеся от четырех до восьми раз с интервалом в 0,8 секунды – примерно таким же, как и сокращения во время мужской эякуляции, – и постепенно угасали. Мастерс и Джонсон обнаружили, что при возбуждении у женщин передняя стенка влагалища движется вверх и вперед, создавая дополнительное пространство, а матка отодвигается назад, освобождая место для пениса. У обоих полов сокращения мышц тазового дна сопровождаются синхронными сокращениями анального сфинктера.

После кульминации мышечное напряжение спадало, кровь оттекала от набухших сексуальных органов, и наступала четвертая фаза – разрядка. Особенно заметным ее наступление было у мужчин, поскольку прежде твердый пенис быстро терял упругость. В течение недолгого времени он еще оставался плотным, а цвет отдавал фиолетовым, быстро уменьшаясь до своего обычного спокойного состояния. У женщин покрасневшая кожа светлела, кровообращение замедлялось, а сам рефрактерный период был слабо выражен и, судя по отчетам Мастерса и Джонсон, длился «в течение нескольких минут».

Мастерс и Джонсон дирижировали этими четырьмя фазами, как концертами Вивальди, хотя их утверждения о сходстве сексуальных реакций мужчин и женщин казались несколько натянутыми. «Параллели между мужским и женским сексуальными ответами на эффективную сексуальную стимуляцию подчеркивают в большей степени наличие физиологического сходства, нежели различий в сексуальных реакциях мужчин и женщин», – утверждали они. Вместо того чтобы описывать два пола как противоположности, различающиеся подобно Адаму и Еве, Мастерс и Джонсон указывали, что у всех занимающихся сексом взрослых людей «физиологические реакции однотипны» и не зависят от личных предпочтений и антипатий. В качестве подтверждения они приводили кровенаполнение – приток венозной крови к половым органам, – а также такие очевидные вторичные признаки, как тяжелое дыхание и мышечные сокращения. Скептики ставили под сомнение их четырехфазную модель и интересовались, не насильно ли проведены такие параллели и не слишком ли примитивно классифицированы. Например, интервал сокращений в 0,8 секунды – как по секундомеру – имел «не столько практическое, сколько символическое значение», писал историк Пол Робинсон. И продолжал: «Так мы видим, что на пике сексуального момента мужчина и женщина пребывают в абсолютной гармонии, двигаясь в едином ритме». Книга была написана очень демократичным языком, без прямого оспаривания принятого среди медиков ошибочного представления о мужском доминировании в сексе.

Тем не менее главное, исчерпывающе детальное открытие книги, основанное на наблюдениях за 328 женщинами и 312 мужчинами-добровольцами за период почти в десять лет, невозможно было не принять во внимание: по сексуальным возможностям женщины превосходили мужчин. Сама книга была составлена так, чтобы акцентировать это: 141 страница о женских сексуальных реакциях, и втрое меньше – о мужских. Клинические заметки и иллюстрации составили настоящую карту чудесного мира женского тела, давая подробные описания ранее необъяснимых тайн искусства любви. Их выдающиеся открытия женских сексуальных реакций оказались главном аспектом всей клинической работы, исключительные последствия которой в течение следующих двадцати лет определяли и вдохновляли американскую сексуальную революцию. Мастерс, восхищенный женской мультиоргазмичностью, знал, что новые данные пошатнут идолов маскулинной американской культуры, одержимой тем, что он называл «фаллическими заблуждениями» и фантазиями. После первого оргазма мужчина целый час (или больше) отдыхал, демонстрируя временную импотенцию во время периода, деликатно названного периодом отката, и только потом мог продолжать. Но большинство испытывающих оргазм женщин готовы были продолжать немедленно, снова и снова – было бы настроение и возможность. «У женщины отсутствует рефрактерный период, – писали Мастерс и Джонсон, сравнивая реакции представителей обоих полов. – Обычно она способна повторно испытывать оргазм, без посторгазмического угасания сексуального возбуждения». Детальные описания множественного оргазма у женщин были представлены и в «Сексуальных реакциях человека», и в более ранних их публикациях. «В отличие от мужской способности испытывать всего один оргазм в течение короткого периода времени, многие женщины, особенно при клиторальной стимуляции, способны за считанные минуты испытать пять-шесть полноценных оргазмов», – сообщали авторы. Этот сценарий позволял воспринимать сексуальный потенциал женщин как настоящий фейерверк, по сравнению с которым мужчины казались лишь жалкими петардами.

До Мастерса и Джонсон медицинская литература описывала так называемый слабый пол как «фригидный» и немощный, неспособный соответствовать мужчине в постели. И хотя каждая шестая респондентка Кинси сообщала о множественных оргазмах, так же как и значительное количество состоящих в браке женщин в похожем исследовании психолога из Стэнфордского университета Льюиса Термана, большинство критиков продолжало игнорировать этот феномен, считая его исключением из правил или анатомическим отклонением, а – что самое смешное – специалисты мужского пола объявляли эти оргазмы ненастоящими. Мастерс и Джонсон доказали, что в биологической реальности все было совершенно наоборот. Они выяснили, что при множественных оргазмах у каждой отдельно взятой женщины эти оргазмы не отличаются с физиологической точки зрения. Мало того, каждый следующий оргазм был ярче предыдущего. «Опрашивая подопытных женщин после множественных оргазмов в лабораторных условиях, мы выяснили, что каждый второй или третий оргазмический эпизод субъективно воспринимается ими как приносящий большее удовольствие или чувственное наслаждение, чем первый оргазм», – писали они. Некоторые женщины испытывали несколько непрерывных оргазмов подряд, некоторые возвращались к фазе возбуждения или плато, прежде чем испытать следующий. «Мы убедились в одном важном явлении – во всяком случае, мы были удовлетворены этим открытием: каждая женщина от природы мультиоргазмична, – рассказывал позже Мастерс. – Раньше на это никто не обращал внимания».

Разгадывая тайны женского оргазма, Мастерс и Джонсон углубились в сложное строение клитора, этого маленького узелка из волокон любви, и его реакции в состоянии возбуждения. В отличие от предыдущих врачей-мужчин, включая автора знаменитой «Анатомии Грея», описывавших клитор как «орган, гомологичный мужскому половому члену», Мастерс и Джонсон уделили внимание его особенным, неповторимым характеристикам. «Клитор – абсолютно уникальный орган в анатомии человека, – писали они. – В организме мужчины аналога этому органу не существует». Клитор не является уменьшенной копией или женским вариантом фаллоса, как ошибочно утверждали предыдущие анатомы. Также, вопреки теориям Фрейда, он не был объектом, на который переносили свою «незрелую» любовь мастурбирующие девочки до того, как выйдут замуж и научатся получать удовольствие правильно, путем вагинального оргазма. Вместо этого Мастерс и Джонсон объявили всю так называемую экспертную писанину «мешаниной из поведенческих концепций, не имеющей биологических подтверждений», и заявили, что «десятилетия “фаллических фантазий” мешали дальнейшим исследованиям, а не способствовали им». Эти два исследователя попробовали определить взаимосвязь между клитором и влагалищем во время секса и не обнаружили различий в оргазмических реакциях. «Действительно ли клиторальный и вагинальный оргазмы являются разными явлениями с точки зрения анатомии? – вопрошали они. – С позиции биологии ответ на этот вопрос однозначен: нет». Также они добавили, что нет смысла сравнивать сексуальные функции клитора и пениса. Если время, за которое увлажняется влагалище, близко к времени, за которое мужчина приходит в возбуждение, то «общепринятое убеждение, что клитор отвечает на сексуальную стимуляцию так же быстро, как эрегирует половой член, ошибочно», настаивали Мастерс и Джонсон.

Их доказательства трудно было опровергнуть. Для неподготовленных читателей в книге содержалось несколько страниц карандашных рисунков, изображавших и набухшую грудь, и женские гениталии, включая втянувшиеся под капюшон тело и головку клитора перед оргазмом. Было также изображение ЭКГ, показывавшее интенсивное сердцебиение в момент оргазма, ускоряющееся до 180 ударов в минуту. Во время исследования женщины занимались сексом в положении на спине, в позе сверху, а также с поджатыми к груди коленями. Они удовлетворяли себя руками сами, либо это делали их супруги, либо это происходило с помощью той самой лабораторной машины, оснащенной камерой. Искусственный пенис давал прекрасный результат, когда женщины использовали его лежа на спине, но в позе наездницы его использование было «технически невозможным». Так что тем участницам эксперимента, которые предпочитали быть сверху, приходилось полагаться на получение оргазма естественным образом – с живым партнером. В любой позе – снизу, сверху, сбоку – результаты наблюдений только подчеркивали масштаб женских сексуальных реакций.

У женщин оргазм воспринимался всем телом – с «сильными ощущениями в области малого таза и клитора» и часто «чувством раскрытия», – в отличие от мужчин, сосредоточенных на эрекции и эякуляции. Вопреки старушечьим поверьям и предвзятым мнениям врачей-мужчин, оказалось, что женщины могут наслаждаться близостью в любой период жизни. Исследование показало, что беременные могут заниматься сексом, не боясь навредить плоду, и что в период беременности интенсивность оргазмов может усиливаться, особенно во втором триместре. С возрастом женщинам также не обязательно снижать половую активность. Исследование среди 61 участницы старше 41 года, в том числе трех женщин от 71 до 80 лет, показало, что с возрастом страстность несколько снижается, но не угасает полностью. «Нет никаких причин полагать, что переломный период менопаузы должен ослаблять сексуальный потенциал женщин, степень активности или влечение», – утверждали Мастерс и Джонсон. Они также изучали внешние факторы женских сексуальных реакций. Камнем в мужской огород оказалось наблюдение, что самые яркие оргазмы женщины получали, мастурбируя в одиночестве, а не занимаясь сексом с мужчинами. Некоторые женщины были способны не только на множественные, но все же отдельные, оргазмы, но (в редких случаях) на оргастический статус – пиковое состояние, длящееся от 20 до 60 секунд без отката в плато-фазу (в приложении была опубликована кардиограмма такого случая, дабы избежать обвинений в преувеличении). В книге не упоминались женщины, которые могли довести себя до оргазма с помощью воображения, без прикосновений, однако позднее, после выхода книги, были найдены и обследованы целых три таких женщины.

Большинство добровольцев в исследовании Мастерса и Джонсон имели сексуальный опыт и понимали свои физические ощущения, и этот фактор, несомненно, повлиял на результаты исследования, хотя экспериментаторы и настаивали на необходимости широкой выборки. В книге было указано, что «характер участниц варьировал от крайне застенчивого до допустимо независимого», а количество их предыдущих сексуальных контактов – «от одного до множества». Но непоколебимые физиологические данные делали акцент на том, что любая американка, «связанная узами брака», может испытывать оргазм во время секса. В противном случае причину стоило бы искать в религиозных или культурных установках, а не в анатомических нарушениях или себе лично. При достаточном уровне информированности и одобрения, в отсутствие общественного осуждения, любая из них может жить сексуально полноценной жизнью. «Ни тотемами, ни табу, ни религиозной принадлежностью нельзя в полной мере объяснить ту силу, с которой женский оргазм сводится на нет как естественная психофизиологическая реакция, – убеждали своих читателей авторы в духе не медицинского пособия, но американской традиции книг из серии “помоги себе сам”. – Теперь, когда исследована физиология оргазма, женщины наконец смогут самостоятельно вывести свои сексуальные реакции на новый уровень».

Сексуальное удовлетворение, по утверждению Мастерса и Джонсон, было в руках самой женщины.

Для сравнения – мужской сексуальный отклик в том виде, в котором его описали Мастерс и Джонсон, мог бы показаться неполноценным и постоянно нуждающимся в поддержке. «Страх перед актом, растущий из культурных требований о необходимости удовлетворить партнера, в прошлом был возложен исключительно на мужские плечи», – писали они, словно имея в виду Геракла, держащего на своих плечах Землю. Их исследование показало, что эрекция – штука ненадежная, особенно для мужчины в возрасте. Семяизвержение становилось скудным и недолгим. Некоторым мужчинам не удавалось контролировать преждевременную эякуляцию к разочарованию своих партнерш. На пути к оргазму женщины могли разносторонне себя контролировать, усилием воли сдерживаться и продолжать, но мужчины же вели себя как поезд, несущийся под откос. «В отличие от того факта, что переживание оргазма женщиной может быть прервано сторонними психосенсорными стимулами, мужской оргазм от начала сокращений репродуктивного органа невозможно ни приостановить, ни прекратить, пока не завершится выброс семенной жидкости», – отмечали они.

Мастерс и Джонсон также пролили свет и на другие темные «фаллические фантазии». Они объяснили мужчинам, предпочитающим развлекаться самостоятельно, что «самоудовлетворение» вовсе не сведет их с ума. Они обнаружили, что необрезанные мужчины контролировали эякуляцию и не страдали импотенцией ничуть не в большей степени, чем обрезанные. К восторгу постоянных посетителей спортивных залов, они подорвали «широко распространенное мнение о том, что эякуляция – во время мастурбации или полового акта – наносит ущерб физическому здоровью мужчин, занимающихся спортивной подготовкой». Мужчинам, беспокоящимся о том, что потенция с возрастом может снизиться, был предложен принцип «работает – пользуйся». «Главным фактором в поддержании сексуальной эффективности для мужчин в зрелом возрасте является активная и регулярная половая жизнь», – советовали они. В разделе под названием «Пенис» – а каждому из половых органов в книге был отведен свой раздел – рассматривалось широко распространенное невежество, на котором строилось все мифическое значение этого органа в ориентированной на мужчин американской культуре. «О пенисе много сказано, но мало показано. Искусство, литература, мифология веками воспевали, поносили и намеренно искажали этот орган, – писали они. – Это повлияло на нашу культуру, и в ней возникли многочисленные ложные представления о функциональной роли полового члена. Эти “фаллические фантазии” проникли в наше искусство и, возможно, даже сильнее, чем на культуру, повлияли на наши поведенческие и биологические науки».

В целом у них получился портрет довольно капризного полового органа. Они сообщали, что в фазе возбуждения эрекция пениса может пропасть «из-за внезапного громкого шума, испуганного возгласа, изменения освещения, температуры или при появлении обслуживающего персонала». Учитывая это, любая замужняя женщина может задаться вопросом, как при всех неоплаченных счетах, присутствующих в доме детях и работающем в спальне телевизоре ее муж вообще способен испытывать возбуждение. В отличие от выносливой и неизменно отзывчивой в постели женщины, поддерживать мужское возбуждение «в течение длительного времени» можно только с помощью «тщательного контроля разнообразия и интенсивности различных техник стимуляции» – короче, не давать возбуждаться слишком сильно и слишком быстро. Исследование также показало, что для удовлетворения женщины мужчина должен уметь управлять своим семяизвержением. После эякуляции возможно поддерживать эрекцию еще некоторое время, если задержать пенис в вагине партнерши, а не попрощаться с ней побыстрее. Однако быстрый выход – как и любое другое занятие, когда усталый и желающий отдыха мужчина «решает пройтись, поговорить на посторонние темы, отвлечься на любую не связанную с сексом деятельность», – способствует скорому угасанию эрекции.

Понимая, что мужчины могут занять оборонительную позицию, Мастерс и Джонсон развенчали еще один миф о том, что обладатели большого пениса – более искусные любовники. В популярных шутках и в мужских туалетах, во время тревожных визитов к психоаналитику – все вертелось вокруг легенд и насмешек по поводу огромных или крохотных членов. «Заблуждение о том, что размер пениса якобы напрямую связан с сексуальными возможностями оказался еще одной фаллической фантазией», – заявляли Мастерс и Джонсон. Однако по никому не известным причинам они отказывались отвечать на самый часто задаваемый вопрос о мужской анатомии – среднем размере пениса. Такие меры предосторожности были несколько подозрительны, учитывая, что они использовали в своих исследованиях искусственный член. Медицина всегда избегала этой темы, словно та была радиоактивной. Мастерс и Джонсон ссылались на доктора Роберта Лату Дикинсона – чью книгу по анатомии Мастерс прочел еще несколько лет назад, – который согласился с результатами измерений, сделанных немецким врачом по фамилии Леб в 1899 году. Сравнивая рост, длину пениса и размер ноги, Леб пришел к выводу, что длина полового члена в состоянии покоя колеблется от 8,5 до 10,5 сантиметра, а средняя цифра составляет 3,7 дюйма[15]. Мастерс и Джонсон с помощью добровольцев провели и свое исследование, однако результатами делиться не спешили. С помощью рулетки они измерили примерно 80 пенисов от основания до кончика в спокойном и в эрегированном состоянии. В эту выборку вошла группа из 40 человек с длиной пениса от 7,5 до 9 сантиметров в состоянии покоя, и такая же группа с большей длиной – от 10 до 11,5 сантиметра. Однако результат показал, что в состоянии эрекции почти все пенисы меньшего размера увеличивались практически вдвое, а те, размер которых в покое был больше, увеличивались всего лишь на 75 процентов. Настоящим победителем в этой гонке стал представитель из группы с меньшим размером – доброволец, длина пениса которого была меньше трех дюймов[16]. Его член увеличивался на 120 процентов, этот показатель был зарегистрирован все три раза, когда его измеряли.

Несмотря на все попытки контроля качества эксперимента, Мастерс и Джонсон считали, что эти тесты были «в лучшем случае клинически примитивными» и практически недостоверными. Треть измерений длины пениса проводились во время сеансов «аутоманипуляции», с более-менее высокой степенью точности. Но остальные имели место, когда мужчина практически находился на грани эякуляции. Во время «активного совокупления» он вынимал член, чтобы его можно было измерить в максимальном его размере – если не на практике, то хотя бы в теории. «Поскольку имеющаяся информация не является окончательной, мы не имеем статистического подтверждения “фаллической фантазии”, будто пенис большего размера при эрекции увеличивается в большей степени, чем пенис меньшего размера», – подытоживали они. Но эта краткая сводка о длине пениса была настолько исчерпывающей, насколько возможно. Два исследователя фактически уничтожили любой стандарт, из-за которого типичный американец стоял бы, обнаженный, перед зеркалом, гадая, считается ли его член большим, маленьким или вполне среднестатическим. «Публикуя “Сексуальные реакции человека”, мы целенаправленно не стали включать в книгу данные о средней длине пениса, – объяснял Мастерс более десяти лет спустя. – В некоторой степени мы надеялись, что таким образом сможем уничтожить поверье, будто сексуальное удовлетворение зависит от размера полового члена». Разумеется, Мастерс и Джонсон вычислили средний размер пениса американских мужчин, однако отказались сообщать данные. «Мы никогда не скажем! – говорил Мастерс полушутя-полусерьезно. – Это наш вклад в безопасность всего человечества. Что бы мы ни сказали, мужчины сразу потянутся за рулеткой».

Вместо этого Мастерс и Джонсон хотели преподать и женщинам, и мужчинам более обширный урок. Вне зависимости от длины пениса, влагалище, казалось, само знает, что делать во время полового акта. «Влагалище полностью приспосабливается в течение нескольких первых движений полового члена, при этом размер члена не играет роли», – писали они. Для тревожных мужчин главным было то, что размер не просто не имел значения, но самым парадоксальным образом мог даже создавать значительные неудобства! Например, мужчина с маленьким половым органом может легче и быстрее проникать во влагалище в фазе возбуждения, действуя как «расширитель» для супруги. Между тем разумному обладателю большого пениса придется немного подождать, прежде чем супруга будет готова, до более поздних фаз сексуального цикла. При достаточной заботе и стимуляции вагина способна принять в себя объект почти любого размера. Это было продемонстрировано женщинами-добровольцами, использовавшими «искусственный прибор для полового акта», а цветные фото очень убедительно все подтвердили. Удивительные возможности женской анатомии казались чудом самоактуализации – этот термин ввел Абрахам Маслоу, чью работу, посвященную самооценке и женской сексуальности, Мастерс и Джонсон цитировали в своей книге. «Это помогает понять: влагалище – это потенциал, а не фактическое пространство в своем спокойном состоянии, – объясняла позже Джонсон этот практически философский вопрос. – На самом деле, способность влагалища меняться в размерах практически не ограничена. В конце концов, из сжатого состояния оно растягивается настолько, чтобы пропустить голову ребенка».

Несмотря на все утверждения, что четырехфазный цикл одинаков для обоих полов, книга Мастерса и Джонсон убедительно доказывала, что сексуальные возможности женщин практически в любом возрасте и в любом состоянии превосходят мужские. Их взгляд на человеческую сексуальность был абсолютно революционным, и он с ног на голову перевернул существовавший порядок. Их работа, проведенная дуэтом мужчины и женщины, представляла две точки зрения, чего никогда не случалось ранее. И в то время, как они прятали свои зубодробительные находки за унылыми медицинскими формулировками, считались с мужским тщеславием и обходили стороной всегда готовую к обороне крепость мужского эго, весело скакали по минному полю психоанализа, при этом никогда открыто не споря со стариком Фрейдом, отдавали дань уважения Кинси и приводили 329 цитат из других источников, в то время, как их аргументы были приведены в соответствие с существующими медицинскими нормами и консервативной моралью, их доказательства были честными, недвусмысленными и неопровержимыми.

Через десять долгих лет Мастерс и Джонсон достигли той вершины успеха, которая никому из их предшественников даже не снилась. Они избежали увольнений, арестов и резкой профессиональной критики, которую им обещали злопыхатели. Книга предложила мужчинам и женщинам по-новому взглянуть на самих себя и на общение друг с другом. Это было величайшее достижение из всех, которые медицинская наука видела прежде и вряд ли повторит в ближайшем будущем. Теперь, после долгого периода анонимности и секретности, оставалось только надеяться, что Америка их заметит.

Фаза третья

Выход бестселлера «Сексуальные нарушения человека» принес Биллу и Джини славу и деньги

Глава 19

Радость свободы

Старая гостиница Ritz-Carlton в Бостоне излучала аристократический шарм в духе чопорных традиций времен британского колониального правления. Поздние вечерние чаепития, фланирующие в ресторане толпы гостей в мехах, бриллиантах и жемчуге. На верхних этажах в шикарных люксах, обогреваемых каминами, дворецкие готовили постели, застилая их роскошным бельем. Для приезжих медицинских экспертов все эти удобства были частью волшебства Ritz, где они останавливались, приезжая по делам в Гарвард, Массачусетский технологический институт или в редакцию «Медицинского журнала Новой Англии».

Во время визита в расположенное в Бостоне издательство Мастерс и Джонсон выбрали именно эту великолепную гостиницу и были в полном восторге, когда оказалось, что именно там будет проходить их общение с прессой. Свою прошлую встречу со скептиками они попытались обустроить с таким же шиком, но затея оказалась неудачной. Они забронировали просторный зал в гостинице для презентации своих открытий в Чикаго, когда их не допустили к участию в конвенции акушеров-гинекологов. На своей первой презентации перед медицинским факультетом Университета Вашингтона они даже подавали алкогольные напитки перед просмотром фильма о лабораторных исследованиях. Оба раза это был полный провал. Однако прошлый опыт помог им получше подготовиться к грядущим испытаниям. Они не собирались потерпеть крах еще и в Бостоне.

В апреле 1966 года Мастерс и Джонсон провели в Ritz серию очень необычных пресс-конференций, больше похожих на неформальные семинары, чем на ритуальные допросы с пристрастием у микрофона. Они сидели в удобных креслах у большого зашторенного окна и в течение двух часов рассказывали о своих открытиях, и оба были крайне дружелюбны и убедительны. Они нарочно забронировали два отдельных номера, дабы избежать сплетен. Присутствовавшие на встречах журналисты были впечатлены авторитетностью и технической виртуозностью Мастерса. Джонсон по-прежнему пользовалась простым языком и своим поставленным голосом. Издательство пригласило нескольких влиятельных журналистов – в том числе Джона Корри из The New York Times, Альберта Розенфельда из журнала Life, Артура Снайдера из уважаемой Chicago Daily News, и Эрла Убелла из New York Herald Tribune, – мнение этой группы определяло дальнейшую реакцию СМИ в целом. И хотя некоторые результаты работы уже просочились в массы, именно эти продолжительные и непринужденные беседы в Ritz стали первой официальной встречей Мастерса и Джонсон с прессой. Лучшего нельзя было и желать. «Личная встреча доктора Мастерса и миссис Джонсон с научными авторами страны вызвала чрезвычайно благоприятную реакцию на их книгу», – писал журнал Harper’s в своей хвалебной рецензии «Сексуальные крестоносцы из Миссури». Этих некогда малоизвестных исследователей теперь описывали в ницшеанской терминологии как людей, «наделенных исключительной чувствительностью, выдержкой и настойчивостью» в вопросах просвещения нации. В характерной для своей газеты невозмутимой манере в статье для Times Корри приводил совершенно невообразимые цифры. За 11 лет исследований, подчеркивал Корри, в ходе «прямого наблюдения» были запротоколированы данные о примерно 10 тысячах мужских и женских оргазмов, полученных «путем полового акта или мастурбации». Упоминая неучтенных проституток из предварительного исследования, которое Мастерс вел до появления Джонсон, Корри сообщал, что, «по наиболее точным и сдержанным оценкам», количество оргазмов колеблется в промежутке от 12 до 15 тысяч – и цифры эти поражали. Корри, как и прочие популяризаторы науки, подчеркивал, что Мастерс и Джонсон – чистейшие из исследователей, что их рассудительная разнополая команда «приложила максимум усилий, чтобы в книге не было ни малейшего намека на непристойность». Но с ним соглашались не все. Критик Альберт Голдман, как Фарбер и ему подобные, одержимо указывал на «пластиковый фаллоимитатор» и хладнокровные описания человеческой близости. В своем обзоре книги Голдман рассуждал, что ее стоило бы назвать «Сексуальная механика тела», поскольку в ней гиперсексуализированы даже пожилые люди. «Хотелось бы, чтобы мы вернулись к мудрости прошлых времен, когда люди умели принимать увядание физического тела и обращать свое внимание к материям, стоящим выше физиологии, – сетовал он. – Возможно, нечто пророческое кроется в самом запоминающемся образе книги – женщине, удовлетворяющей себя с помощью машины».

Из семи сотен статей и обзоров «Сексуальных реакций человека» самое значительное одобрение поступило со стороны «Журнала Американской медицинской ассоциации», профессионального издания, в свое время отказавшегося публиковать труды Мастерса и Джонсон. «Отчего же мы так долго ждали этого исследования? – вопрошала редакция. – Преподавать студентам анатомию репродуктивных органов и игнорировать при этом их естественные функции – то же самое, что изучать анатомию желудка и при этом избегать любой информации о том, как он работает».

В идущую семимильными шагами научную эпоху 1960-х годов поклонники Мастерса и Джонсон – такие как психиатр Джордж Крупп – считали, что их открытия осветили мир секса, как в свое время в НАСА показали расщелины и кратеры до того невидимой обратной стороны Луны. «Если мы склонны считать сексуальный союз чем-то настолько священным, что его нельзя оскорблять исследовательским интересом, стоит вспомнить, что во времена Галилея примерно так же воспринимались звезды», – говорилось в еще одной рецензии. И хотя Альфред Кинси предоставил довольно обширный обзор сексуальных практик в Америке, а другие люди – к примеру, доктор Мэри Кальдероне – инициировали сексуальное просвещение в школах, Мастерс и Джонсон дали точные научные ответы на специфические вопросы, которые миллионы не решались задать. Как писал социолог Джон Ганьон, «казалось бы – от сексуального просвещения все только выиграют, но при этом люди выступают против исследования, которое даст нам знания для такого просвещения».

В своих интервью Мастерс преуменьшал степень постоянной секретности, которую они были вынуждены соблюдать много лет подряд. И хотя он сам признавал свой успех, свои долгожданные достижения, на публике он оставался спокойным, приземленным и скромным. Он имел полное право гордиться результатами, но казалось, что слава его мало интересует. «Главное – что эта работа состоялась», – отвечал он просто. Он сказал прессе, что гневные письма составляют процентов десять от всей корреспонденции. Он утверждал, что большинство писем приходило от людей, отчаянно просивших помощи в решении личных проблем. Однако спустя не один десяток лет Мастерс признавался, что «убийственных» посланий после выхода «Сексуальных реакций человека» было 75 процентов, что уже больше похоже на правду. «Им писали ужасные вещи, – вспоминала Мэри Эриксон, которая пришла к ним работать через четыре года после выхода книги. – Очень злые, очень нехорошие».

Неоспоримым был и коммерческий успех книги, которую издательство Литтла и Брауна поначалу присылало врачам в простой коричневой бумажной обертке. Книга взлетела в списках бестселлеров, разойдясь тиражом в 300 тысяч экземпляров за несколько месяцев. «Впервые мы ощущаем, что работаем при поддержке общественного мнения, а не вопреки ему», – сказала Джонсон в интервью Newsweek, позже назвавшего их работу «самым смелым и откровенным экспериментом, когда-либо предпринятым в истории научного исследования секса». Труд «Сексуальные реакции человека» преобразовал общественный сексуальный дискурс Америки, начав эру доселе невиданной в СМИ открытости. Хотя их напыщенный авторский слог и вызывал насмешку, Мастерс и Джонсон сделали ставку на медицинские термины и клинические описания, которые не смутили бы читателя. Они воздержались от вульгарных фраз, к которым придралась бы цензура. Опасаясь излишней провокационности, они всего один раз упомянули в книге фелляцию и совершенно не коснулись анального секса. Журналисты спокойно могли цитировать их текст и не выглядеть при этом непристойно. «Помните, что, издавая эту книгу, мы в первую очередь думали о том, как ее примут, – именно поэтому для начала мы отказались от нормального английского языка», – шутил Билл.

Благодаря механистическому подходу Мастерса и Джонсон, основанному на американском уважении к науке, их книга стала удобоваримой для косноязычной нации. Специфическая сексуальная информация внезапно стала появляться на повестке дня в газетах, журналах, телевизионных ток-шоу с участием Мастерса и Джонсон. «Восприимчивость к материалам сексуального характера росла, и люди все реже видели в них угрозу, – говорила Джонсон. – Они перестали реагировать эмоционально и начали слушать. Параллельно такой эволюции, СМИ начинали понимать, что как продукт это неплохо продается». Некоторые женские журналы в середине 1960-х по-прежнему настороженно относились к данной теме, поэтому рассказывали о самих Мастерсе и Джонсон, пока сексуальная революция не захлестнула все более широкие массы. «Будто прорвало дамбу, – вспоминала Джонсон. – Внезапно журналы – все журналы – стали продавать секс. Немного о еде, немного о моде, немного о детях, а все остальное – о сексе, так что средства массовой информации фактически и создали концепцию революции».

В 1960-х Америку всколыхнули убийства братьев Кеннеди и Мартина Лютера Кинга – младшего, повсеместные демонстрации за гражданские права и кровавая уличная резня на расовой почве. Конфликт во Вьетнаме привел к массовому сопротивлению, отстранению одного президента (Линдона Джонсона) и избранию другого (Ричарда Никсона), с позором ушедшего в конечном счете в отставку. В этом драматическом социальном и политическом водовороте традиционные определения любви, секса, семьи и преданности тоже были поставлены под вопрос. СМИ вели хронику хиппанских бус братской любви, антивоенных молодежных сборищ, утопических коммун свободной любви, раздетых «детей цветов» на Вудстоке, откровенных мини-юбок, высоких сапог гоу-гоу, голых животов над брюками-клеш, расписанной психоделическими флуоресцентными узорами кожи, откровенных фильмов вроде «Я любопытна – желтый» и бродвейских шоу с обнаженными актерами, таких как «Волосы», кричавших о доселе невиданной сексуальной свободе. «Шестидесятые будут называть десятилетием одержимости оргазмом», – предрекал Мастерс, лишь отчасти иронизируя. Даже сдержанные замужние дамы, вроде миссис Робинсон из «Выпускника», казалось, были воодушевлены этой книгой. «Представления Мастерса и Джонсон о женщинах как о сексуальных спортсменках, способных на множественный оргазм, неожиданно гармонировали с духом сексуальной свободы, а точнее, сексуальных экспериментов, поглотивших страну», – писала Джейн Герхард о том времени.

Вскоре после выхода книги Мастерс и Джонсон отправились в масштабный тур по медицинским школам и колледжам, и их залы обычно были набиты битком. Билл не строил иллюзий о том, что какой-либо другой интерес, помимо плотского, подогревает продажи «Сексуальных реакций человека». Как он часто говорил, «это была книга, которую чаще всего покупали и реже всего читали». Мастерс настаивал на скором возвращении к работе в клинике Исследовательского фонда репродуктивной биологии. Теперь, когда они разобрались с основами физиологии человеческой сексуальности, им предстояло много работы.

Глава 20

Фокусируясь на чувствах

Человек переживает землетрясения, эпидемии, ужасы болезней и всякие мучения души, но на все времена для него самой мучительной трагедией была, есть и будет – трагедия спальни.

– ЛЕВ ТОЛСТОЙ

«Вы когда-либо испытывали оргазм? При каких обстоятельствах? Расскажите, каковы были ваши ощущения в этот момент?»

В первый день терапии Вирджиния Джонсон сидела напротив несчастной женщины и расспрашивала ее о сексуальных трудностях. На деревянном столе лежала бумажная папка и блокнот. Вирджиния быстро писала. Между ними стоял микрофон, улавливающий каждый вопрос и ответ. Он был подсоединен к большому звукозаписывающему устройству, расположенному в другом помещении, где хранились предназначенные для дальнейшего анализа штабели записей с предыдущих сеансов. В течение следующих двух часов миссис Джонсон в белом халате, с собранными в пучок каштановыми волосами, с сочувствием смотрела на эту печальную женщину и задавала целый список вопросов, чтобы разобраться с сокровенной историей ее брака.

«Как ваша сексуальная проблема повлияла на вашего партнера? Когда вы впервые с ней столкнулись? Как вы справились с этой проблемой?»

«Вы когда-нибудь замечали у вашего мужа трудности с эрекцией или семяизвержением?»

«Каким образом ваш муж пытался доставить вам сексуальное удовольствие? Каков был результат?»

«Как вы себе представляете правильное поведение женщины в супружеской постели? А в других аспектах семейной жизни?»

«Как, по-вашему, ответил бы на эти вопросы ваш супруг?»

В соседнем кабинете доктор Мастерс занимался тем же с мужем этой женщины. Он расспрашивал его о чувствах и опыте касаемо свиданий, брака, развода, воспитания детей, о его религиозных убеждениях, о социальном происхождении и образовании в их паре. Потом он перешел к более деликатным вопросам: был ли у мужчины сексуальный опыт до брака, мастурбирует ли он, фантазирует ли или представляет себе некие образы во время полового акта с женой. Мастерс спрашивал, не случалось ли мужчине в детстве видеть, как родители занимаются сексом, случайно или нарочно. Играл ли он в «сексуальную» игру «в доктора» с другими детьми, просыпался ли по ночам в мокром белье? Был ли у него гомосексуальный опыт? Мастерс просил рассказать, что его изначально привлекало в супруге, каким был их медовый месяц, какие образы, прикосновения, звуки и запахи ассоциировались у него с занятием любовью.

На следующий день Мастерс и Джонсон менялись местами. Она беседовала с мужем, а он – с женой, повторяя те же самые вопросы, что называлось у них «сбором анамнеза». Выяснить потребности и желания каждой пары было первым важным шагом в программе «парной терапии» Мастерса и Джонсон. С информацией от обеих сторон общая картина сексуальной жизни пары складывалась намного быстрее. Мастерс и Джонсон могли приступать к работе над отношениями в паре, чувствуя различия между партнерами. К третьему дню двухнедельной терапевтической программы они сравнивали ответы на самые показательные вопросы:

«Какого результата для вашего мужа (жены) вы ожидаете от этой терапевтической программы?»

«Насколько ваш супруг (супруга) заинтересован(а) в сексуальной составляющей вашего брака?»

«Чего ваш муж (жена) больше всего от вас хочет?»

Ответы давали ключ к загадке, позволяли заглянуть в самое сердце брака, чего, по их мнению, не мог сделать ни один психотерапевт, большинство из которых были мужчинами. В то время как некоторые терапевты повторяли Альфреда Кинси, а другие – Зигмунда Фрейда, парный подход, разработанный Мастерсом и Джонсон, был совершенно уникальным. Они многим подали практические идеи, как сохранить брак, им удавалось изменить чужую жизнь, чего не умели ни обычные психотерапевты, ни духовные наставники. К середине 1960-х, когда их психологическое исследование было почти завершено, оказалось, что самые интимные вещи в клинике Мастерса и Джонсон происходили, когда люди были одеты, а не обнажены.

«Они провели совершенно инновационную работу – модель “парной терапии” поражала», – говорил доктор Александр Н. Левэй, профессор клинической психиатрии из медицинской школы Колумбийского университета, который сперва пришел на терапию вместе с женой, а потом обучался программе. Левэй впервые услышал Мастерса и Джонсон на выступлении в Нью-Йорке вскоре после выхода их революционной книги. Как начинающий медик он не сразу определился, что делать с полученной информацией. Левэй закончил медицинскую школу и находился на третьем году обучения курсу терапии, гордой специальности, позволяющей разбираться во всех функциях человеческого тела. Конечно, официальная медицина казалась плохо подготовленной в сексуальных вопросах, особенно в сравнении с исключительными достижениями Мастерса и Джонсон. «Очевидно, что эти люди были либо шарлатанами, либо действительно стояли на пороге чего-то нового», – вспоминал молодой врач. Левэй со своей женой Матильдой отправился в Сент-Луис в поисках своего собственного чуда, будто совершая паломничество в Лурд. «Все было очень просто – Матильда никогда не испытывала оргазм», – говорил Левэй, который также не мог справиться и со своими сексуальными проблемами. Левэй родился в Венгрии, подростком обучался в бенедиктинском аббатстве и до 18 лет жил там. «Они говорили – отдай свой первый поцелуй матери твоих детей, – вспоминал он ограниченную мудрость своих учителей-священнослужителей относительно супружеской любви. – Матильда была такая же, потому что ее воспитывали монахини-францисканки из Перу. Так что эта терапия открыла нам глаза на многое». Левэю революционная идея разнополой пары терапевтов, работающей с супругами, казалась лучшей в мире.

С самого начала цель понимания науки секса состояла в том, чтобы помочь людям преодолевать трудности в любви – те, которые Мастерс и Джонсон называли сексуальной дисфункцией. Давая разрешение на исследования, Университет Вашингтона согласился с утверждением Мастерса, что «величайшей помехой на пути к эффективному лечению сексуальных нарушений была нехватка знаний о физиологической составляющей человеческих сексуальных реакций». Их стратегия определялась простой логикой – прежде чем исправлять сексуальные нарушения, надо разобраться, как они устроены. В январе 1959 года, после нескольких лет изучения анатомии и физиологии человеческого тела во время секса, Мастерс и Джонсон начали терапевтический эксперимент, призванный улучшить скучную любовную жизнь американских пар. Их методы были настолько неопределенными, что о гонорарах и речи не шло. И коль скоро первое исследование подчеркнуло исследовательскую компетентность Мастерса, второе лишь указало на его несостоятельность. Ни у него, ни у Джонсон не было никакой психотерапевтической подготовки (хотя журнал Time и назвал Джонсон психологом). Самое близкое, что можно считать профессиональной подготовкой Мастерса, – трехмесячный цикл лекций в отделении психиатрии по техникам ведения опросов. У Джонсон и того меньше – обрывочные студенческие курсы по вопросам сердца и разума. Самое любопытное, что именно это отсутствие квалификации – особенно во времена, когда вся клиническая психиатрия строилась на теориях Фрейда, – и позволило им экспериментировать широко, вне существующих установок. «Мы не знали, как действовать, и в этом было наше преимущество», – говорил Мастерс.

Вирджиния Джонсон интуитивно понимала человеческое поведение, и в этом сильно превосходила Мастерса, что оказалось бесценным даром на неизведанных землях сексуальной терапии. Как приветливая и улыбчивая хозяйка клиники она была свидетелем глубочайших влечений, сильнейших желаний, страхов, связанных с сексом, и научилась изо дня в день консультировать, поддерживать и обучать тех, кто искал помощи. Она уже доказала свою компетентность на практике, и это уравнивало ее с Мастерсом, позволяя Джонсон в большей степени считать себя полноценным партнером Мастерса, нежели «компаньоном» или любым другим легко заменимым аксессуаром. Она предложила несколько эффективных методик, которые он посчитал блестящими находками. Вместо поиска корней взрослых неврозов в детстве, она, наблюдая за совокуплениями через одностороннее зеркало, предложила практические решения, как если бы анатомия была чем-то вроде труб, а она – кем-то вроде слесаря. «Терапия на семьдесят процентов состояла из ее идей», – позже рассказывал Мастерс. Джонсон обращалась к чужим теориям, в частности – к идеям психолога Альберта Эллиса, который первым начал консультировать пары еще в 1950-х, а также Джозефа Вольпе из Темпльского университета, чьи бихевиористические теории продолжали взгляды Б. Ф. Скиннера, Джона Уотсона и Ивана Павлова. Коллеги Мастерса насмехались над его утверждением, что их революционная терапевтическая модель была в основном разработкой Джонсон. Мастерс понимал, что они прокладывают новый путь – то, что другие назовут когнитивно-бихевиоральной терапией, – который позволит получать результат в течение определенного короткого отрезка времени. В лаборатории не ставились эксперименты над собаками или крысами и пациентов не били током. Чтобы искоренять дурные привычки, Мастерс и Джонсон пользовались такими идеями, как «систематическая десенсибилизация» – медленное обучение расслаблению и преодолению страхов и тревоги, – но делали это по-своему. Мастерс никогда не стеснялся обращаться к Джонсон за помощью и не выдавал ее мысли за свои. Он все чаще прислушивался к ее терапевтическим идеям и интуитивным догадкам, ценность которых была не раз доказана.

Джонсон активно продвигала парную терапию, особенно необходимость с самого начала привлекать к обсуждению обоих супругов. В прошлом лечение сосредоточивалось исключительно на партнере с «дисфункцией» – например, мужчине с импотенцией или женщине, не испытывающей оргазм. Супруг или супруга обычно оставались в стороне от лечения и никакой ответственности за проблему не несли. Жена мужчины с импотенцией не знала, когда ей ждать – и ждать ли – прогресса или брать инициативу в свои руки. Точно так же супруг аноргазмичной женщины мог бесконечно ожидать разгадки и волноваться, что его обвинят в излишней требовательности или утрате интереса. Но Мастерс и Джонсон знали лучше: «В любом браке, где есть сексуальные проблемы, не может быть такого явления, как непричастный партнер».

Со временем Джонсон убедила Мастерса, что мужчины попросту не понимают механизмов женской сексуальности. Это стало очевидно в дискуссиях за круглым столом, в процессе анализа записей. Джонсон верила, что их парный подход в терапии поможет сгладить эту межгендерную разницу. В мире, ориентированном на мужчин, это было нелегкой задачей.

«Наши мужчины отлично отдают себе отчет, что совершенно не понимают женщин…» – объяснял однажды Мастерс журналисту. «…и готовы принимать женское восприятие того, что чувствуют женщины, – добавляла Джонсон, завершая формулировку. – Лично я отказываюсь принимать существующие факты, поскольку девяносто пять процентов интерпретаций и определений женской сексуальности были сделаны мужчинами, а значит, они неточны».

Озарения Джини рождались в долгих беседах с пациентами, в многочасовых расспросах о личном, о пристрастиях и антипатиях, когда она пыталась определить поведенческие модели. В то время как Билл проводил сдержанный и быстрый опрос, Джини предпочитала доверительный тон и копание во множественных слоях личных историй. Эта разница в подходе бывала критичной. «Он был краток и весьма резок – сорока пяти минут ему хватало, – вспоминала она. – С первой пациенткой я разговаривала почти три часа, когда Билл позвонил». Беседы проходили в кабинете с телефоном, чтобы с терапевтом можно было в любой момент связаться. Джини сняла трубку и услышала голос Билла. «Он сказал: “Похоже, вы там обе сейчас уснете”».

Джини не могла противостоять своему природному любопытству, удивлению в адрес людей, которых она встречала в Голден-Сити еще девочкой. Каждая история пары, испытывающей сексуальные проблемы, помогала найти ключ к решению. Фактически терапевты просто держали зеркало, чтобы партнеры могли честно на себя взглянуть. Джонсон очень внимательно слушала и понимала, что «во всех этих рассказах было очень много боли и еще сотен вещей, которых обязательно нужно было коснуться».

После первых собеседований, на третий день терапии, Мастерс и Джонсон прибегали к тяжелой артиллерии. Они называли это фокусировкой на ощущениях – предлагали серию упражнений, состоящих из прикосновений, что пара обычно выполняла вне клиники, в своей комнате или в гостиничном номере, цель которой была возобновить интимность между партнерами. Эти упражнения на фокусировку на ощущениях – без обязательного продолжения в виде полового акта – позволяли, особенно женщинам, заново познакомиться с собственной чувственностью. Огромному числу пациентов настолько крепко внушили мысль, что секс – это плохо, что они не могли заниматься любовью со зрелым к этому отношением или хотя бы просто грамотно. «Что особенно вредит правильному сексуальному развитию, так это расхожее, несмотря на вековые практики, убеждение, что “секс – это грязь”, поддерживаемое постоянным контролем, выражающимся в страхах, отказах, невежестве и заблуждениях», – говорила позже Джонсон. Держать концентрацию на ощущениях ее вдохновил пример из собственного нервного детства, когда мама успокаивала ее после долгого трудного дня. «Когда она хотела, например, уложить меня спать, она часто гладила меня по лицу и рукам или рисовала и писала слова на моих руках – такие вот вещи, бессмысленные мелочи, но эти прикосновения отзывались во мне, успокаивали, снимали напряжение, – объясняла Джонсон. – Вот откуда я ее взяла, эту чувственную терапию. Я не имею в виду нечто сексуальное. Я говорю только о касаниях, о том, как животные успокаивают своих детенышей, не больше и не меньше».

В тишине спальни, только вдвоем, пара выполняла все чувственные упражнения, «домашнее задание» от Мастерса и Джонсон. Эти сеансы проводились без одежды. Один из супругов был «дающим» партнером, который гладил, делал массаж, прикасался к любой части тела, о которой просил «принимающий» партнер, – кроме гениталий или груди супруги. Потом процесс повторялся, только партнеры менялись ролями, избегая любой «сексуальной стимуляции» ради получения методом проб и ошибок простого удовольствия, без примеси стресса и волнения. Эти упражнения для всего тела давали партнерам, особенно женщине, возможность вдумчиво погрузиться в ощущения и не напрягаться из-за мыслей вроде «что-то должно произойти».

На четвертый день пара обсуждала с терапевтом все происходившее накануне. Такая мягкая структура терапии была разработана для того, чтобы дать партнерам творческую свободу в исследовании своих тел. В то время как большинство женщин были хорошо знакомы с гениталиями мужа, для многих мужчин «внешняя анатомия малого таза» супруги оставалась загадкой, и им рекомендовалось исследовать ее без чувства стыда и вины. Первостепенным для терапевтов оставалось уважение к религиозным и моральным ценностям, хотя они обнаружили, что именно культурные установки и создают супругам главные препятствия. «Убежденность в том, что чувственное наслаждение – это нечто в лучшем случае необязательное, а в худшем – греховное, до сих пор достаточно сильно влияет на социум, чтобы мешать любовным и сексуальным моделям поведения во множестве супружеских пар», – обнаружили Мастерс и Джонсон. Джини и Билл также делали ставку на обоняние – чувстве запаха, – чтобы помочь парам с прикосновениями и ощущениями. Супруги получали увлажняющий лосьон – ароматизированный или нет, – чтобы наносить его на кожу для смягчения сухих, жестких рук и облегчения пути к сексуальному единению.

Эта легкая «игра» с сосредоточением на ощущениях, как ее описывали Мастерс и Джонсон, позволяла супругам выражать себя так, как они, наверное, никогда не делали. Несмотря на то что никаких конкретных целей не ставилось, не задавалось измеримых стандартов эффективности, на четвертый день терапевты аккуратно задавали вопросы, чтобы выбрать определенное направление для манипуляций. Каждую пару спрашивали – например, так: «Насколько сильной, по-вашему, была эрекция (у мужа) и степень увлажнения (у жены), если они вообще были, в то время как вы вчера доставляли друг другу удовольствие?» В течение оставшихся двух дней это лечение фокусировкой на ощущениях служило резонатором, через который можно было воздействовать на преждевременное семяизвержение, вагинизм, первичную и вторичную импотенцию, оргазмическую дисфункцию, диспареунию (болезненный половой акт) и сексуальную несостоятельность стареющих мужчин и женщин. Это помогало раскрыть их чувства друг к другу, если брак действительно можно было спасти.

Поездка Алекса Левэя и его супруги в Сент-Луис полностью изменила их брак и стала поворотным моментом в его карьере, когда он решил применять методы Мастерса и Джонсон в своей нью-йоркской практике. Он узнал, что Мастерс и Джонсон «встречали толпы людей, которые никогда не испытывали оргазма», и помогали им своими открытиями. Один из методов для женщин с вагинизмом – непроизвольным сокращением мышц влагалища, препятствующим половому акту, – заключался в медленном введении в вагину маленького пластикового пениса. Причины вагинизма могли быть разными: от физического дискомфорта из-за эндометриоза или разрыва широких связок до психотравмы вследствие изнасилования или инцеста. Во время лечения этого состояния в клинике женщине предлагалось занять позу как при гинекологическом обследовании и осмотр проводился в присутствии мужа. Потом они возвращались в спальню с набором расширителей Гегара – в основном это были черные тяжелые пластиковые фаллоимитаторы, выполненные в различных размерах – от первого до пятого. Следуя указаниям жены, муж осторожно вводил расширители, постепенно переходя в течение нескольких дней к размерам реального полового члена. Некоторые женщины оставляли расширители большего размера внутри себя на несколько часов. Примерно за месяц этот метод позволял решить проблему. «Это было способом повысить уровень интимности и сексуального комфорта между супругами, – рассказывал Левэй. – Мужья и жены всегда были партнерами в процессе лечения».

Успех Мастерса и Джонсон превзошел все мыслимые ожидания. Сторонние наблюдатели, вроде Левэя, узнавшие о еще неопубликованных открытиях, были в восторге. Клиника Мастерса и Джонсон готовилась к еще одному удивительному триумфу – их психосексуальное «лечение» бросало вызов Фрейду, показывая намного более высокие результаты.

Глава 21

Сексуальное исцеление

Одна увлекательная лекция изменила всю жизнь Роберта Колодни. В 1967 году Уильям Мастерс выступал перед студентами медицинской школы Университета Вашингтона, объясняя, что пациенты часто задают вопросы, связанные с сексом, и у врачей должны быть на них ответы. «Билл был одним из самых мощных ораторов, которых я когда-либо слышал, – вспоминал Колодни, который тогда был еще просто студентом-медиком из Нью-Йорка. – Он говорил очень увлеченно, внятно, логично переходя от тезиса к тезису. И не пользовался записями».

До этого момента Колодни планировал стать дерматологом. Он хотел спокойную практику, приходить на работу в девять, а уходить – в пять, собирался выписывать подросткам таблетки от прыщей, а старикам – от сыпи. Он не хотел работать на износ, как его отец, доктор Максвелл Ховард Колодни, уважаемый терапевт из больницы Маунт-Синай на Манхэттене, которым он так восхищался, но редко видел дома. «Когда мне хотелось побыть с папой, я или отправлялся с ним на вызовы, или совершал вместе с ним обход в больнице», – вспоминал он. Все уважали его отца, льстили ему – старшему сыну еврейских эмигрантов из России, – и это так впечатлило Колодни, что он не сомневался в выборе стези: «К пяти годам я твердо решил, что буду врачом».

Мастерс и Джонсон стали откровением для Колодни – яркого, начитанного молодого человека, уже знакомого с представлениями Зигмунда Фрейда о сексе. Очень скоро ему удалось стать первым студентом-медиком, поступившим на обучение в клинику. «Я был совершенно поражен тем, каких результатов они добивались, при этом противореча всем тогдашним психиатрическим руководствам, – рассказывал он. – Именно это и побудило меня сменить карьерные планы». Как и многие, кто был знаком с психоанализом, Колодни верил, что «сексуальная дисфункция – это лишь поверхностные проявления более глубоких неразрешенных психологических проблем, и их невозможно устранить за короткий период, так что нужны годы психоанализа, чтобы разобраться с глубоко лежащими явлениями».

С почти религиозной убежденностью американские последователи Фрейда утверждали, что, прежде чем лечить постельные проблемы, надо разобраться с эдиповым комплексом, завистью к пенису, страхом кастрации и солидным клубком неврозов. Мастерс и Джонсон доказали иное. Колодни, как и другие новые сотрудники, был в восторге от огромного потенциала их терапевтического метода. В клинике работал диктофон, а Колодни сидел рядом с Мастерсом и слушал в записи, как один из их психотерапевтов опрашивает пациента. Мастерс давал беглые комментарии по каждой реплике. Он объяснял, почему терапевт задает именно такой вопрос, выясняя факт за фактом. Он также указывал на ошибки, если врач упускал возможность что-то уточнить или прояснить проблему пациента. Время от времени Колодни чувствовал себя молодым пациентом – вокруг Вена, эпоха Фрейда, – стоящим у истоков чего-то грандиозного. Восхищаясь Мастерсом, Колодни все же понимал, что вся терапия опирается именно на природный интеллект Джонсон, уровень медицинских знаний которой был не выше первого курса. В то время достигнутые Мастерсом и Джонсон успехи казались невероятными. «Если вернуться в пятидесятые и начало шестидесятых, психотерапия сексуальных расстройств занимала от пяти до десяти лет – и результаты были более чем скромными, – говорил Колодни. – Но явились Билл и Джини, разработали метод работы с пациентами с застарелыми проблемами – по пятнадцать, по двадцать лет – и стали лечить их за две недели, с улучшением в восьмидесяти процентах случаев».

Первым ко-терапевтом Колодни стала Джонсон. Через шесть недель обучения Мастерс вызвал стажера к себе. Как всегда, он сразу перешел к делу.

– Вы с Джини завтра берете пациентов, – объявил он. – Ты готов?

Колодни разумно решил придержать юношеские амбиции и сперва отказался.

– Подождите, Билл, – ответил Колодни. – Я готов не больше чем завтра же провести гистерэктомию, потому что я уже целых шесть раз видел, как ее делают.

Мастерса это не устроило.

– Нет, ты себя недооцениваешь, – сказал он, и его резкий голос звучал настойчиво. – Не забывай, что этот метод придумала Джини. Она будет рядом на случай, если ты вдруг растеряешься.

На следующий день Колодни облачился в белый халат, такой же как носили немногочисленные врачи клиники, и вместе с Джонсон отправился принимать пару с серьезными сексуальными проблемами. Колодни, почти вызывающе добросовестный, старался скрыть свое волнение. К его удивлению, пациенты всем остались довольны. «Я был потрясен!» – вспоминал он.

В 1969 году Колодни получил медицинский диплом Университета Вашингтона и уехал в Гарвард проходить практику, намереваясь вернуться в Сент-Луис и работать у Мастерса и Джонсон. По секрету Мастерс считал, что Колодни однажды сменит его на посту, но другие отговаривали молодого врача. «Мой куратор в медицинской школе сказал: “Вы погубите свою карьеру”, – вспоминал Колодни. – В тысяча девятьсот шестьдесят девятом году ее [сексуальную терапию] считали чем-то несолидным, как процесс подглядывания, которым не станет заниматься ни один серьезный человек». Коллеги выдавали свои фантазии о работе сексологической клиники, но только чтобы разочароваться в суровой реальности. «Терапия секса не была наблюдением за людьми, которые раздевались и совокуплялись, – объяснял Колодни. – Я помогал людям, у которых были проблемы в сексе. Консультировал их».

Наряду с идеалистическим отношением к миссии Мастерса и Джонсон, Колодни, эндокринолог, разменявший третий десяток, обладал интеллектом и преданностью, которые, казалось, могли обеспечить клинике блестящее будущее. «Доктор Колодни был идеальным преемником, – говорила Делла Фитц-Джеральд, которая позже училась в клинике вместе с мужем. – Он помогал Мастерсу и Джонсон. Он был ходячей энциклопедией во всех аспектах человеческой сексуальности». Среди скромного числа сотрудников Колодни выделялся, поскольку был дипломированным медиком с высшим образованием. «Там работали разные люди – соцработники, медсестры, – некоторые были врачами, но большинство не имели диплома, – говорила Роуз Боярски, психолог-клиницист, доктор наук из Университета Дьюка, четыре года проработавшая в клинике в начале 1970-х. – Боб очень нравился Биллу, он доверял ему». Рассуждения Мастерса о многопрофильном персонале на самом деле прикрывали суровую реальность – их все еще неизданная работа по сексотерапии не казалась большинству врачей ни прибыльной, ни престижной. Многие вообще видели в сексологии потенциальную катастрофу. В конце концов Мастерс и Джонсон начали проводить ознакомительные семинары по своей работе, приглашая на встречи выдающихся психиатров и психотерапевтов со всей страны. Но в самом начале развития терапии к ним надолго присоединялись только оптимистично настроенные молодые врачи – такие как Колодни – или некие сомнительные специалисты вроде доктора Ричарда Шпица. В случае со Шпицем – педиатром и рукоположенным священником – его мнение было сильно подпорчено алкоголизмом.

Шпиц был высок, привлекателен, и обладал впечатляющими терапевтическими навыками. Но Джонсон настороженно относилась к пьющим сотрудникам, а Мастерс был недоволен тем, что тот нарушил еще одно неписаное правило. За время работы Шпиц завязал роман с Мэй Биггс, симпатичной светловолосой медсестрой с дипломом по социологии, которая была, наверное, самым талантливым в клинике терапевтом женского пола после Джонсон. Несмотря на свои отношения с Джонсон, Мастерс был нетерпим к служебным романам. В конце 1960-х Мастерс не раз слышал сплетни о сотрудниках Альфреда Кинси, которые якобы и обменивались женами, и устраивали бисексуальные встречи, – он понимал, что подобные слухи могут уничтожить клинику. Их парная терапия, которую проводили два врача разного пола, опиралась на профессиональное сотрудничество. «Он проводил серьезную, почти угрожающую беседу с каждым новым сотрудником, неизменно сообщая: “Мне все равно, как выглядит ваша личная жизнь, но все, что происходит здесь, в клинике, касается непосредственно меня, и я никому не позволю компрометировать нашу репутацию”», – вспоминал Колодни, который, как и все остальные, быстро осознал двойные стандарты. Хмурый администратор офиса Ванда Боуэн ввела правило не создавать постоянные рабочие группы. «Они менялись – постоянных пар у нас не было, – рассказывала Боуэн. – Даже Джонсон и Мастерс работали в паре с другими терапевтами». И хотя Шпиц и Биггс прекрасно работали вместе, их отношения скоро испортились из-за проблем со здоровьем Шпица.

Видимо, слишком долго Мастерс игнорировал алкоголизм Шпица. «Он и так излишне у нас задержался, – говорила Боуэн о Шпице. – Да, он много пил, но когда заболел… Он умер страшной смертью, боролся с раком… Доктор Мастерс держал его на работе, а потом сказал: “Я больше ничего не могу сделать”». Шпиц умер в начале 1970-х, вскоре после возвращения Колодни из Гарварда, и вопрос преемника в клинике прояснился.

Несмотря на все слабые места, Мастерс и Джонсон как команда были больше, чем суммой слагаемых. Сами их личности – сама идея о том, что мужчина и женщина на равных, вместе помогают парам пробраться сквозь самые интимные проблемы, – стали центром тяжести клиники, могучей силой, удерживающей все на своих местах. После пяти лет бесплатной терапевтической работы они наконец были уверены в результатах, и сразу назначили довольно высокую цену. Тем не менее Мастерс обеспечил возможность лечения и нуждающимся парам. Доход позволял им консультировать четверть пациентов по сниженным тарифам, и еще четверть – бесплатно. После предварительной консультации Мастерс и Джонсон контролировали распределение терапевтов, чтобы не перегрузить начинающих специалистов, таких как Роджер Креншоу. Мастерс предостерегал терапевтов, чтобы они воздерживались от моральных суждений и личных ощущений в процессе обсуждения жалоб пациентов. Все чаще к ним приходили со сложными случаями – от сексуальных провалов до фетишизма. Креншоу беспокоился, что ему не хватит знаний, чтобы справиться с сексуальной дилеммой того или иного пациента. Мастерс же наставлял его, как суровый отец.

– Знаете, – задорно отвечал Мастерс, – если кто-то говорит, что предпочитает секс с тюленями, то я прошу вас спрашивать только «на южном или на северном побережье»?

Креншоу от души посмеялся над юмором Мастерса, составлявшим изрядную долю его сурового очарования и остроумия, за которые ему симпатизировали многие сотрудники. Вскоре Креншоу попал именно в такую ситуацию. «Буквально неделю спустя ко мне пришел человек и сказал: “Я бы охотнее занялся сексом со своей собакой, чем с женой – вот в чем беда”. И я ответил: “А у вас немецкая овчарка или колли?” Так что научиться быть непредвзятым оказалось самой сложной задачей».

За обедом сотрудники иногда делились забавными моментами, в перерывах между обсуждением чужих проблем. «Помню, я вел терапию у одной пары – очень милые люди, – но они постоянно называли гениталии “гениалиями”, – вспоминал Колодни со смешком. – Такие мелочи случались постоянно. Но из-за специфики беседы приходилось ждать, когда пациент уйдет, чтобы вдоволь похохотать».

В быстро меняющемся мире послевоенной Америки частыми были жалобы на преждевременное семяизвержение, состояние, которое измученные римляне называли ejaculatio praecox. Хотя определения различались, под преждевременной эякуляцией обычно подразумевалась потеря самоконтроля сразу перед или непосредственно вскоре после введения полового члена во влагалище. Мужчины часто торопились заняться сексом со своими подругами «на заднем сиденье автомобиля на парковках для влюбленных, в кинотеатрах под открытым небом или во время коротких визитов в отели на час» – как обнаружили Мастерс и Джонсон – из страха быть увиденными или пойманными. Прямо в одежде они изображали половой акт, пока в результате фрикций мужчина не эякулировал прямо в брюки. Иногда сексуальная игра завершалась coitus interruptus [17]с «несколькими лихорадочными движениями» после введения пениса в вагину и «быстрым выходом с целью контрацепции».

В одном медицинском журнале в 1956 году доктор Джеймс Х. Семанс из Университета Дьюка описал метод «стоп-старт» для лечения избыточного возбуждения у мужчин, и Мастерс и Джонсон интегрировали этот метод в свою терапию. Известный в Дюке уролог Семанс был женат на Мэри Дюк Биддл Трент Семанс, известной внучке сооснователя университета, табачного магната Бенджамина Н. Дюка. Об инновационной технике Семанса говорили мало, несмотря на то что от преждевременного семяизвержения страдала примерно треть молодых мужчин, ведущих половую жизнь. «Приходилось очень тщательно подбирать слова, даже в больнице, чтобы донести суть своей мысли», – вспоминала Мэри Семанс старания своего мужа. Его идеи брали начало в бихевиористических теориях о неуправляемых рефлексах. Говоря о спальне, предполагали, что партнерша должна стимулировать пенис руками практически до момента семяизвержения, а потом прекращать любое воздействие, пока ощущение неотвратимой эякуляции не исчезнет. Так следовало повторять до тех пор, пока в фазе возбуждения не появлялось чувство контроля над рефлексом семяизвержения. В итоге пара повторяла этот метод «стоп-старт» уже во время вагинального проникновения, как бы дразня друг друга, пока эякуляцию не удавалось оттянуть настолько, чтобы женщина успела испытать сексуальное удовлетворение.

Мастерс уже знал о вариантах такого «стоп-старт»– подхода еще со времен работы в публичных домах Сент-Луиса и других городов. Он выяснил, что у многих мужчин первый секс был именно с проституткой, которая старалась сделать так, чтобы клиент побыстрее закончил то, ради чего пришел, и можно было обслужить следующего. После двух-трех визитов, как он выяснил, «неопытный мужчина привыкал к такому типу сексуального поведения, и у него на всю жизнь формировался рефлекс быстрой эякуляции». Некоторые мужчины вообще не могли выдержать прикосновений к половым органам, потому что «семяизвержение наступало практически за секунды», а некоторые буквально взрывались от одного вида живой обнаженной женщины или фотографии в журнале. Мастерс писал, что, наблюдая через глазки и односторонние зеркала, он «узнал о технике, которая – с минимальными вариациями – могла бы оказать существенную помощь мужчинам с преждевременным семяизвержением, чтобы они самостоятельно могли контролировать эякуляцию». В своих записях Мастерс и Джонсон называли это методом сжатия – доступным способом для супружеских пар вместе преодолеть неприятную проблему. «Это даже не мы придумали, – вспоминала Джонсон, добавившая эту практику в их список упражнений по “фокусировке на ощущениях”. – Это умели делать все проститутки». Именно от партнерши зависела способность мужчины справиться с таким затруднением. Мужчин даже предупреждали, что метод сжатия не работает, если практиковать его самостоятельно.

Мастерс и Джонсон говорили о преждевременной эякуляции как об эпидемии с трагическими последствиями, поскольку она сильно влияла на супружескую жизнь. «Возможно, сотни и тысячи мужчин неспособны в достаточной степени контролировать семяизвержение для сексуального удовлетворения своих жен, вне зависимости от длительности их брака и регулярности половых актов», – давали они свою оценку ситуации. В то время как многие эксперты считали преждевременным семяизвержение, случившееся в течение первой минуты после вагинального проникновения, Мастерс и Джонсон воздерживались от такой оценки по секундомеру. Вместо этого они определяли это состояние как неспособность мужчины сдерживаться достаточно, чтобы удовлетворить свою супругу сексуально «хотя бы в пятидесяти процентах половых контактов». В отличие от советов других экспертов, советы Мастерса и Джонсон, касающиеся этой мужской дисфункции, напрямую затрагивали и перспективы для женщин. Некоторые жены, особенно представительницы бедных слоев, с низким уровнем образования, боялись жаловаться на излишнюю поспешность своих властных мужей, но многие делились своими сексуальными разочарованиями. «Женщина выражает свое недовольство, обвиняя мужа в том, что он использует ее как предмет для сексуальной разрядки; коротко говоря – в эгоизме, безответственности или просто в отсутствии интереса или внимания к ней как к личности», – сообщали они.

Внимание к женской точке зрения было одним из главных достижений Джонсон в процессе разработки сексуальной терапии с Мастерсом. Многие женщины следовали неписаному правилу «не трогай» и не прикасались к гениталиям мужа. Упражнения на чувственность должны были помочь им преодолеть стеснение и культурные установки относительно такой близости. Метод сжатия работал так: женщина садилась в постели, спиной к изголовью, подложив под спину подушку, с вытянутыми и разведенными ногами. Ее муж ложился на спину головой к изножью кровати. Он клал свои ноги на ее и подвигался к ней поближе, «обеспечивая свободный доступ к области половых органов», согласно указаниям терапевтов. В течение некоторого времени жена ласкала пенис и мошонку мужа, чтобы он достаточно возбудился. Когда эрекция была полной, жена обхватывала ствол члена, прижимая большой палец у венчика головки, а указательный и средний – с противоположной стороны, словно держа гаванскую сигару или собираясь запустить крученый мяч. Затем она медленно, в течение трех-четырех секунд, сжимала пальцы – не до боли, но достаточно сильно, чтобы позыв к семяизвержению утих. Потом полагалась короткая пауза в тридцать-сорок секунд, и действия повторялись. Жена опять возбуждала пенис мужа, а потом сжимала его, пока не исчезали все признаки скорой эякуляции. Через двадцать минут – во время первого сеанса упражнение повторялось до пяти раз – супруги обычно обнаруживали, что преждевременное семяизвержение не так уж неизбежно как раньше.

После двух-трех дней практики метод сжатия уже позволял мужчинам некоторым образом себя контролировать и переходить к следующему важному шагу – удовлетворению супруги или тому, что Мастерс и Джонсон называли «нетребовательным проникновением». Согласно сценарию, после наступления эрекции и использования метода сжатия дважды или трижды, женщина садилась на мужа сверху, почти как борец, прижавший соперника к полу, коленями к его груди. Потом она наклонялась к мужу под углом в 45 градусов и вводила пенис в себя, не садясь на него полностью. После введения она не должна была двигаться и совершать фрикции. Это был ключевой момент – проникновение во влагалище жены без ощущения неотвратимой немедленной эякуляции. Если мужчина чувствовал приближение семяизвержения, он должен был немедленно сообщить супруге – так велели терапевты. Из такой позиции, «женщина сверху», она могла легко встать, отпустить пенис и использовать метод сжатия.

Вот такое восхитительное постельное pas de deux[18]. Для большинства традиционных американских пар, считавших, что мужчина сверху в миссионерской позе – явление естественное, все изменилось самым поразительным образом. Женщина сверху была одновременно и тренером, и игроком защиты. Мужчина же не играл привычную роль агрессора, а просто лежал без движения и следил за эрекцией. Чтобы избежать рецидивов, мужчинам давалась рекомендация «по возможности избегать позиции “мужчина сверху”, в которой контроль над семяизвержением предельно затруднен». В течение следующих нескольких дней супруги продолжали такое лечение, пока не приходила уверенность в своих силах, вплоть до непрерывного 20-минутного полового акта. Для многих устоявшихся браков такой опыт обоюдного наслаждения был беспрецедентным. «Между мужем и женой появляются физическая близость и нежность, устанавливается и возобновляется контакт, а также значительно возрастает теплота и взаимопонимание», – сообщали исследователи. И этих слов было недостаточно, чтобы описать всю грандиозность их общих достижений.

У некоторых мужчин случалась эрекция, но оргазма они не достигали. Для тех, кто неспособен эякулировать во время полового акта, Мастерс и Джонсон нашли похожее решение. Несмотря на то что «эякуляторная несостоятельность» случается достаточно редко, она обычно возникает во время первого супружеского секса и затягивается на годы. Многие пациенты жаловались при этом на сильное чувство вины, вытекающее из «жестких традиционных религиозных установок», осуждающих открытую сексуальность. Один 33-летний мужчина из семьи протестантов-фундаменталистов рассказывал, что в детстве его пороли за ночные поллюции, и его медовый месяц начался с того, что он не смог достичь оргазма со своей супругой. Один католик, чьи обе сестры были монахинями, говорил, что в подростковом возрасте его наказывали за мастурбацию, которую называли страшным грехом. За первые 11 лет брака он так и не смог ни разу эякулировать. Еще один мужчина, ортодоксальный иудей, за восемь лет своего неполноценного брака ни разу не эякулировал с супругой, потому что считал влагалище «нечистой областью». Кто-то относился к сексу как к неприятной обязанности, и их физиологические проблемы переплетались с психологическими. В этих случаях терапия не предполагала никаких «сжатий». Вместо этого женщина должна была «требовательно манипулировать пенисом», следуя указаниям лежащего на спине мужчины, «вызывая оргазм вручную». Когда это удавалось, пара при следующем половом акте выбирала позицию «женщина сверху». «К требовательным тазовым движениям вдоль введенного пениса необходимо перейти незамедлительно», – указывали Мастерс и Джонсон. Если семяизвержение не наступало быстро, женщина прекращала движения, отпускала пенис и начинала стимулировать его рукой вплоть до ощущения «неотвратимого семяизвержения» – точки невозврата. В отличие от мужчин, страдающих преждевременным семяизвержением или импотенцией, у таких пациентов редко бывала слабая или нестабильная эрекция. Как выяснили терапевты, с мужчинами, которые «могли поддерживать достаточную эрекцию на протяжении всей сексуальной игры», чтобы половой акт длился от получаса до часа, несколько женщин начали испытывать множественные оргазмы.

Сексуальное лечение, проводимое Мастерсом и Джонсон и их верными сотрудниками, давало великолепные результаты. За 11 лет они избавили от преждевременного семяизвержения 186 мужчин, а количество неудач, согласно их отчетам, составило всего 2,2 процента. Все 29 женщин, жалующихся на вагинизм, восстановили сексуальные функции, 16 женщин во время двухнедельной терапии впервые в жизни испытали оргазм. Если причиной дисфункции являлись страхи, тревоги и стыд, они работали неустанно, изобретая новые методы лечения. Вместе Мастерс и Джонсон чертили физическую карту человеческой сексуальности, вдаваясь в малейшие детали мужской и женской анатомии сексуальных реакций. Они создали терапевтический метод, который помогал парам выражать себя в сексе и получать обоюдное удовольствие – то есть ровно так, как Мастерс и обещал ректору Итану Шепли, запрашивая разрешение на проведение исследований.

Глава 22

Суррогаты

Тот, кто не женат, тот, следственно, не может быть рогат.

– ДЖЕФРИ ЧОСЕР. «Кентерберийские рассказы»

Барбара Калверт излучала сексуальность. Со своей внешностью и привлекательным британским акцентом она заставляла мужчин Университета Вашингтона засматриваться на нее, одну из самых симпатичных секретарш медицинской школы. Ее муж Джордж тоже там работал, в отделе иллюстраций, но не факт, что много знал о том, чем занимается его жена. По утрам она обычно сидела за рабочим столом и печатала или назначала встречи для доктора Уилларда Аллена, заведующего отделением акушерства и гинекологии. В то время как старший секретарь Аллена, серьезная пожилая женщина по имени Милдред, никак не интересовалась клиническими сексуальными изысканиям доктора Уильяма Мастерса, Калверт, как и ее босс, понимала всю ценность этого исследования. Эта искрометная женщина подружилась с Мастерсом и Джонсон еще до того, как они перебрались из университета в клинику на другой стороне улицы.

Иногда днем Барбара Калверт покидала свое рабочее место и отсутствовала час или два. Об этом рассказывал доктор Эрнст Фридрих. «Бывало, зайдешь перед обедом, а кто-то говорит, что “она ушла в столовую”, – вспоминал Фридрих. – Спустя какое-то время возвращаешься – тебе говорят, что “она еще обедает”, и округляют глаза. Другими словами, во время обеда у нее были еще какие-то дополнительные дела. Это не то чтобы было тайной. Но я не в курсе, знал ли тогда обо всем ее муж».

В крестовом походе Мастерса и Джонсон против сексуальных дисфункций Калверт решила добровольно броситься на передовую. Она согласилась стать суррогатной сексуальной партнершей для мужчин, страдающих от импотенции, преждевременного семяизвержения и других проблем половой сферы.

«В современном мире ее бы называли “девушка-виагра”, – объяснял доктор Майк Фрейман, который считал чету Калвертов своими друзьями. – Я помню, как она однажды вернулась на рабочее место такой свежей, какими обычно люди бывают с утра, после душа».

Так Барбара и работала добровольцем, пока обо всем не узнал ее муж.

Суррогатные партнерши хотя и редко принимали участие в практике терапии Мастерса и Джонсон, но стали одним из самых противоречивых и в то же время эффективных элементов программы. За первые 11 лет помощь суррогатных партнерш использовалась для 41 мужчины, которые испытывали сексуальные проблемы, но не могли обратиться за помощью к бывшей жене или подруге. Для таких пациентов честная и анонимная женщина вроде Барбары Калверт была «той, за кого можно держаться, с которой можно говорить, работать, у которой можно учиться, с которой можно сблизиться и, кроме всего прочего, с которой мужчина с сексуальной дисфункцией мог что-то отдавать и получать все эти две недели в активном периоде терапии», подчеркивали они. Из 31 заявки на роль суррогатной партнерши было отобрано всего 13. Искательницы приключений и прочие психологически сомнительные кандидатки отсеивались. Джонсон сама обучала нанятых девушек и следила, чтобы они получали достойное вознаграждение. И все же, несмотря на все ее терапевтические находки, секретная система привлечения суррогатных партнерш была не ее идеей. «Эффект был потрясающий, но я боялась, что будут проблемы», – вспоминала Джонсон.

Билл Мастерс относился с сочувствием к хрупкой мужской психике и к тем, кто имел проблемы в сексе. «Билла беспокоило, что кто-то из нуждающихся в помощи останется без лечения», – признавалась Джонсон. Рвение Мастерса могло расти из его собственного опыта борьбы с бесплодием и – что более вероятно – из того самого сочувствия к самым несчастным из пациентов. Когда они решили принимать неженатых клиентов, Мастерс выступал за суррогатное партнерство для достижения видимого успеха. Медицинская литература оценивала шансы таких пациентов на преодоление сексуальных дисфункций менее чем в 25 процентов. Однако за время терапии, 32 из 41 мужчины – почти 80 процентов – отметили уменьшение симптомов, что с учетом серьезности их недуга было большой удачей. Как и не одно десятилетие назад, закон штата Миссури запрещал половое сношение мужчинам и женщинам, не состоящим в браке. Но Мастерса не особо волновали юридические и этические дилеммы участия суррогатных партнерш, пока их вклад обеспечивал пациентам хорошие результаты. Хотя Джонсон и занималась подбором пар, оплата услуг суррогатной партнерши пациентом держалась в тайне. Всегда был риск, что прокуратура или служба здравоохранения сравнит эту схему с проституцией. Всенародная слава и финансовый успех «Сексуальных реакций человека» только увеличивали масштабы всего, чем они рисковали в профессиональном плане. Билл и Джини решили, что чем меньше суррогаты будут упоминаться, тем лучше.

Роберт Колодни узнал об этой секретности уже в конце 1960-х, когда сопровождал Мастерса на семинар по медицинской этике в студенческом городке. Мастерс собирался говорить об их еще не опубликованных терапевтических методах, как регулярно делал, продвигая сексуальное образование среди врачей. По пути в аудиторию Колодни предложил Мастерсу упомянуть об этических аспектах обращения к суррогатным партнершам.

Мастерс остановил его. «Даже не подумаю, – ответил он. – Я вообще не намерен об этом говорить. Не спрашивайте».

Колодни, который тогда успел проработать в Мастерсом и Джонсон всего несколько месяцев, не осознал всей степени деликатности вопроса. Попечители Исследовательского фонда репродуктивной биологии также не особо знали о суррогатах. Торри Фостер, работавший тогда юристом фонда, рассказывал, что ни ему, ни остальным членам совета за первые 11 лет работы ничего не сообщали о такой практике. «Он [Мастерс] убедил нас в том, что работа должна вестись в режиме секретности и что у него все законно, но не вдавался в подробности, – объяснял Фостер. – Он никогда не согласовывал со мной юридические аспекты самого исследования. Я всегда понимал, что Билл не до конца открыт с нами на общих собраниях. Попечительский совет был формальностью, это ясно. Мы не особо подвергали сомнениям решения Билла. Мы просто делали все, что он хотел».

Мастерс и Джонсон относились к своим суррогатам как к Флоренс Найтингейл[19], восхваляя их альтруистические порывы. Почти все они были местными белыми женщинами, с разным образованием, из разных социальных слоев, в возрасте от 24 до 43 лет. «Их всех объединял один общий признак: осознание ценности собственной сексуальной идентичности и умение получать от нее удовольствие», – объясняла тогда Джонсон. Половина суррогатов уже участвовали в исследовании сексуальных реакций, остальные добровольно принимали участие именно в этой работе. Двое из 13 женщин побывали замужем, три четверти имели минимум одного ребенка. Кто-то закончил только школу и секретарские курсы, более половины были выпускницами колледжей и имели высшее образование. Одна из любимиц Мастерса была врачом и «проявляла большое любопытство» к роли, которую играла, вспоминал он. Она приезжала несколько раз за три года и работала в программе «для себя и для нас». Джонсон также увлеченно рассказывала еще об одной суррогатной партнерше – медсестре по имени Мэри, – которая уже принимала участие в их первом исследовании. Мэри, пережившая сексуальное насилие, испытывала благодарность к Мастерсу за проведенную гинекологическую операцию по восстановлению поврежденных тканей. «Она была готова что угодно для нас – для него – сделать», – вспоминала Джонсон. И Мэри была не единственной участницей с печальной историей. У нескольких добровольцев был «негативный сексуальный опыт, связанный с ближайшими родственниками». Трое из суррогатных партнерш сами были замужем за мужчинами с сексуальной дисфункцией, причем муж одной покончил с собой, а двое других страдали от алкоголизма.

Суррогаты работали внутри команды терапевтов, их обучали всем нюансам человеческих сексуальных реакций, вплоть до психологических аспектов. Предварительно обсуждались страхи, «позиция наблюдателя» во время секса и эмоциональное отстранение, разрушительное влияние сексуальной дисфункции, а также техники, которые помогли бы «тревожному и напряженному мужчине чувствовать себя раскованно и в социальном, и в физическом смысле». Каждой суррогатной партнерше предоставлялась история клиента и информация о его сексуальных проблемах, не раскрывались только его имя и личные данные. Первая встреча проходила в ресторане, чтобы они могли привыкнуть к обществу друг друга. Только на этом этапе пациент видел, как выглядит суррогатная партнерша, как одевается, как себя ведет и разговаривает. Более двух третей пациентов-мужчин страдали от импотенции и других психосексуальных расстройств, разрушивших предыдущие отношения. Тем не менее показатель успешности работы суррогатов, основанной на их превосходной подготовке, значительно превзошел предварительные ожидания.

Несмотря на все разговоры о равенстве полов, Мастерс и Джонсон не предлагали суррогатных партнеров женщинам. Они утверждали, что к этому не готово ни американское общество, ни собственно женщины. За 11 лет в клинику обратились всего три незамужние женщины. Все они приходили с «временными партнерами» – мужчинами, с которыми у них были отношения, длившиеся не менее полугода. «Отказ предоставлять суррогатного партнера женщинам с сексуальными нарушениями при предоставлении партнерш женского пола мужчинам с сексуальной дисфункцией можно воспринять как двойные стандарты клинической терапии; однако это не так», – настаивали Мастерс и Джонсон. Они изо всех сил старались объяснить очевидную двойственность ситуации. Пациенту-мужчине суррогатная партнерша была нужна «в качестве лекарства, назначаемого при физических расстройствах», утверждали они, будто имея в виду приобретение бутылки микстуры в ближайшей аптеке. Для женщин такой утилитарный подход был неприемлем. Несчастная женщина, выросшая в американском социуме, нуждалась «в относительно значимых отношениях, которые могли обеспечить ей некое “разрешение” на оценку своей собственной сексуальности», писали они. «Исключительная сложность» в создании «значимых отношений» за ограниченный двухнедельный срок была якобы той самой причиной, по которой клиника отказывалась от суррогатных партнеров мужского пола. Это был тот риск, та битва, на которую Мастерс пока никак не мог пойти.

Несмотря на двоякое отношение Джонсон к суррогатному партнерству, она принимала внутренние противоречия их методов лечения. «Насколько мы могли судить по предварительным опросам пациентов, это не вписывалось в систему ценностей большинства женщин, – рассказывала она журналистам о работе суррогатов-мужчин. – Нам хотелось бы, чтобы все женщины относились к сексу так же, как мужчины. Но это не так. Даже когда общение стало свободнее, когда отношение к сексу стало менее жестким, когда женщины готовы быть более раскованными, женская сексуальность все еще определяется остаточным влиянием старых систем ценностей». Однако это утверждение Мастерса и Джонсон о суррогатах было не единственным ложным.

«В период работы суррогатной партнершей никто из женщин не состоял в браке», – утверждали они, но ведь и Барбара Калверт, и некоторые другие девушки все же были замужем, пока работали. И что еще важнее, они говорили, что «не было предпринято ни одной попытки убедить женщину поработать суррогатной партнершей». На самом деле, Мастерс часто предлагал побыть суррогатными партнершами и медсестрам из родильного отделения больницы, и студенткам в полосатой униформе, и женщинам-добровольцам из предыдущего исследования, и даже женам некоторых членов факультета. «Он не знал, чьей именно супруге предлагает побыть суррогатной партнершей, но он точно знал, что каждая из этих женщин состояла в браке, поскольку все они носили обручальные кольца», – вспоминал Колодни.

Мастерсу и Джонсон пришлось пересмотреть свое отношение к суррогатному партнерству, когда муж Барбары Калверт прислал к ним адвоката. В федеральном судебном иске на два с половиной миллиона долларов Джордж Калверт, бывший сотрудник Университета Вашингтона, живущий в Нью-Гемпшире, сообщал, что они с супругой проходили лечение в клинике бесплодия Мастерса, и что Мастерс и Джонсон «нарушили этику отношений врача и пациента, вовлекая вышеупомянутую Барбару Калверт в сексуальные сношения» с двумя пациентами мужского пола. В судебных документах указывалось, что в июле 1967 года ей заплатили 500 долларов как суррогатной партнерше за секс с пациентом, обозначенным как Аноним 1, и еще 250 – за Анонима 2 в январе 1968 года, причем оплату производила Вирджиния. Позже суд поднял количество анонимов до семи человек. Калверт утверждал, что исследователи знали о семейном положении Барбары и убедили ее держать свою незаконную работу суррогатной партнершей в тайне от мужа.

Всем друзьям Джорджа Калверта из Сент-Луиса его реакция показалась надуманной. Большинство людей полагали, что он, как и остальные, был прекрасно осведомлен о ее отлучках с рабочего места в больнице в течение дня. Доктор Майк Фрейман с женой бывали на вечеринках и обедали с Калвертами, и он, безусловно, знал о ее участии в делах клиники. Рейман говорил, что Барбара записалась добровольцем, просто чтобы заработать пару лишних долларов. «Думаю, у них [Калвертов] были какие-то финансовые трудности, – вспоминал он. – Я сомневаюсь, что она записалась в исследование из философских побуждений или осознавая важность сексуальности. Она просто хотела денег». Когда пришел судебный иск, Мастерс и Джонсон уже успешно зарабатывали на сексуальных советах, получая солидные чеки и внушительные гонорары за терапию. Иск Джорджа Калверта как попытка получить часть этих денег подтвердил, что Мастерс и Джонсон получили неплохую материальную выгоду от информации, добытой в процессе труда Барбары Калверт.

Об иске написали несколько газет, но новый адвокат клиники, Уолтер Меткалф – младший, советовал Биллу и Джини молчать. «Наша реакция такова: подобные иски – смешны, – сказали они в единственном своем официальном заявлении. – И мы это докажем». Меткалф убедил судью закрыть дело и ловко настоял на внесудебном урегулировании, обеспечив также неразглашение подробностей в прессе. Иск Калверта грозил раскрытием всех тайн клиники – секс между не состоящими в браке партнерами, передача денег от пациентов суррогатам, а также сомнительные действия ведущих американских экспертов в области секса. Выйди эта информация на публику – государственные медицинские органы лишили бы Мастерса лицензии, либо он был бы вынужден уйти из профессиональных и академических кругов. Попечительский совет клиники узнал о том, что произошло, только через несколько лет. «В итоге он [Мастерс] признал, что к работе привлекались суррогатные партнерши и что это была, видимо, не лучшая идея», – вспоминал юрист Торри Фостер.

Несмотря на все благие намерения Билла Мастерса, на всю его уверенность в том, что новый вид терапии поможет справиться с сексуальной дисфункцией, метод использования суррогатов чуть не потопил его в юридическом болоте и кошмаре публичного осуждения. «Это поставило под угрозу всю программу, – признавала Джонсон два года спустя. – Что печально, потому что ее участники остро нуждались в помощи».

Приструненные, но не сломленные, Мастерс и Джонсон публично поклялись никогда больше не иметь дела с суррогатами.

Глава 23

Плейбои и покровители

Особняк Playboy в Чикаго в конце 1960-х стал домом для самых провокационных грез об американской сексуальности. Его владелец, Хью Хефнер, поощрял более открытый, коммерческий подход к сексу, начало которому положил самый первый номер его исключительно успешного журнала со слегка наклонившейся вперед обнаженной Мэрилин Монро[20]. В особняке не прекращались ночные вакханалии, прямо внутри помещения находился бассейн, в который спускался шест с верхнего этажа, и о постоянной возможности утолить там любой телесный голод ходили легенды. Этот 70-комнатный дом красного кирпича, построенный еще в Викторианскую эпоху, стал главной обителью наслаждений, эпицентром взрыва сексуальной революции, навеки запечатленной на страницах его хроники. В свои сорок Хефнер выглядел дерзко и опытно – курил трубку, на телешоу «Playboy после заката» надевал смокинг – и все это было так далеко от сухого профессионального стиля Билла Мастерса и его партнерши Вирджинии Джонсон.

В начале 1968 года атмосфера, царившая в особняке, слегка шокировала двоих исследователей из Сент-Луиса. На верхних этажах неделями жили юные «плейбой-зайки», затянутые в узкие костюмы с пушистыми хвостиками. На первом этаже, в гостиной, не иссякал поток звезд Голливуда и мира спорта, приходивших на бесконечные вечеринки, чтобы взглянуть, действительно ли распутные фантазии, окружавшие «философию Playboy» Хефа, были правдой. На входной двери висела латунная табличка с надписью на латыни Si non oscillas, noli tintinnare («Не танцуешь – не звони»). Мастерс и Джонсон прибыли в Город Ветров совсем не за этим. Их строгое научное прицельное внимание к сексу никогда не предполагало ничего гламурного или легкомысленного. У женщин, которых они видели обнаженными, чаще всего был целлюлит на бедрах и обвисшая грудь. Мужчины переживали из-за вялых пенисов и неуправляемых семяизвержений. Как дуэт не состоящих в браке разнополых исследователей Мастерс и Джонсон согласились остановиться в особняке исключительно из деловых побуждений, но никак не ради удовольствий.

«Из соображений приличия они всегда брали соседние спальни, а не останавливались в одной комнате, – вспоминал Хефнер. – Нас это забавляло».

Казавшийся невероятным союз между этими исследователями со Среднего Запада и американским медиаразвратником строился на взаимном восхищении и поддержке. Во время визита Мастерса и Джонсон Хеф не спал часами, болтая с ними обо всем, и оказалось, что все они считают себя обязанными Альфреду Кинси. Прежде чем в 1953 году основать Playboy, Хефнер учился в Северо-Западном университете, где писал работу по социологии, сравнивая статистические данные Кинси по мужской сексуальности с законами, принятыми в 48 штатах. «Тезис за тезисом, я доказывал, что если бы законы выполнялись тщательнее, большинство из нас давно сидело бы в тюрьме, – говорил Хефнер со смешком. – Я довольно рано стал предвзятым».

Будучи свободным исследователем человеческой сексуальности, Хефнер признавал исключительную важность научной работы Мастерса и Джонсон. «До Мастерса и Джонсон не было проведено ни одного внятного исследования по физиологии секса – одной из важнейших частей нашей жизни, о который мы при этом почти ничего не знали – потому что такие исследования считались табу», – вспоминал Хефнер десятилетия спустя. Простые советы для партнеров, неспособных выразить взаимную симпатию, очень импонировали Хефнеру с его личным опытом. «Я вырос в очень типичной методистской семье со Среднего Запада – наказаний много, объятий и поцелуев мало, – и я дольно быстро понял весь вред подобного уклада, – объяснял он. – Поэтому тема была для меня крайне злободневной».

В 1960-х Playboy перешел от исключительно глянцевых картинок с обнаженными красотками к обсуждению контрацептивов, прав женщин, абортов и прочих культурных противоречий. При этом Хефнер осознавал, что при всей просветительской и практической направленности журнала на его страницах никогда не появлялось слово «клитор» – пока Мастерс и Джонсон не согласились дать интервью. «Я имею в виду, что сама природа оргазма, наслаждение, факт того, что женщины испытывают оргазм – что сейчас уже стало намного более понятным, – этой информации до Мастерса и Джонсон вообще не существовало», – вспоминал Хефнер.

В мае 1968 года в интервью для журнала Playboy, проведенном главным редактором Натом Лерманом, Мастерс и Джонсон давали беспрецедентные ответы о своем нетрадиционном исследовании извечных вопросов:

PLAYBOY: Традиционалисты также считают, что исследования, подобные вашим, разрушают всю тайну секса. Вы с ними согласны?

ДЖОНСОН: Мы считаем, что в реальных, открытых аспектах сексуальности намного больше волнующего, чем в так называемой тайне. Эта тайна, на которую так напирают традиционалисты, связана с мифами и суевериями. Понимание секса не обедняет его, а обогащает.

По мнению Хефнера, у них было преимущество перед Кинси: присутствие Вирджинии Джонсон как равного партнера. Она отличалась от загорелых сочных блондинок au naturel[21], разбросанных по всему журналу, – прекрасно эрудированная 43-летняя женщина, с тщательно зачесанными темными волосами, почти без макияжа и все в том же белом медицинском халате, в котором она появлялась на страницах Life, Time и Newsweek. Она страстно отстаивала сексуальное равенство женщин – не объективированных куколок вроде Барби, а любящих, активных участниц всего, что происходит в постели. «В книге Кинси фигурировали только мужские имена, но благодаря тому факту, что Мастерс и Джонсон – мужчина и женщина – проводили исследования вместе, результат оказался чем-то большим, чем просто мужская точка зрения», – рассуждал Хефнер. Готовность Джонсон выступать вместе с Мастерсом в качестве консультантов Playboy добавила журналу публицистической значимости, что очень порадовало Хефнера и что он с удовольствием проспонсировал. «В тысяча девятьсот шестьдесят пятом году я организовал свой фонд, и, поскольку в шестидесятых дела журнала и компании шли хорошо, мы стали активно инвестировать в разные проекты, в том числе в Мастерса и Джонсон, – объяснял он. – Мы подружились».

Несмотря на все свое отработанное спокойствие и опыт, Джини едва могла сдержать восхищение от особняка Хефнера. «Комната в синих тонах, комната в красных – каждое помещение в своем цвете, – вспоминала она. – Хеф был чрезвычайно ярким и образованным. Мне понравился его особняк. Особенно запомнилось, что все повара пребывали в рабочей готовности двадцать четыре часа в сутки. В три часа, например, можно было рассчитывать на вкуснейшие новые свежие пирожные, потому что Хеф всю ночь бодрствовал, а потом весь день спал. Он был замечательным». Лерман был впечатлен, сколько внимания уделяет им Хефнер во время их визита. «Ходила шутка, будто бы он не спал пять дней, а потом, наконец, улегся отдыхать и сказал: “Разбудите меня, только если позвонит Фрэнк Синатра или Линдон Джонсон!” – вспоминал Лерман. – В те дни до него было почти не добраться. Он редко с кем-то виделся, зато все время проводил с ними [Мастерсом и Вирджинией Джонсон] и радовался, что они считают его “своим”».

Мастерс и Джонсон осознавали, как велико культурное влияние журнала в 1960-х, особенно на миллионы молодых читателей-мужчин. «Playboy является, вероятно, единственным важнейшим источником сексуальной информации в современной Америке, – заявлял Мастерс. – И мы рады помочь им в получении достоверной информации». Наряду с популяризацией собственных советов Мастерс и Джонсон, чья клиника постоянно страдала от недостаточного финансирования, получили неплохую прибыль от сотрудничества с журналом. За следующие десять лет фонд Хефнера вложил 300 тысяч долларов в Фонд исследований репродуктивной биологии «для разработки комплексной обучающей программы для медицинских работников по лечению сексуальных дисфункций». Как представитель издания, впервые встретившийся с Мастерсом и Джонсон на съезде врачей, Лерман полетел в Сент-Луис, чтобы обо всем договориться. Он также написал брошюру «Мастерс и Джонсон объясняют», которую напечатали в Playboy. «У нас были бартерные отношения, – объяснял Лерман, который часто звонил в Сент-Луис, чтобы спросить технического совета для тематической колонки в Playboy. – Когда ему [Мастерсу] нужны были деньги, он обращался ко мне, и я находил их. Когда журналу нужна была какая-то информация, я обращался к нему. Для Playboy это была фантастическая удача, и я уверен, что Хефнер был в восторге».

Америка постоянно пребывала в состоянии разборок по поводу секса, и поэтому государство никак не субсидировало программы Мастерса и Джонсон. В отличие от судьбы большинства университетских клиник, особенно тех, которые активно одобрялись прессой и профессиональным сообществом, «вскоре стало ясно, что шансы получить федеральный грант на сексуальные исследования практически равны нулю», вспоминал Мастерс в неизданных мемуарах. И добавлял: «Наше исследование относилось к тем, которые приходится каким-то образом поддерживать самостоятельно». С 1959 по 1970 год Мастерс потратил на исследования почти половину дохода от своей врачебной практики. «Нам было нужно от двухсот пятидесяти до пятисот тысяч в год, чтобы делать то, что мы хотели, – говорил Мастерс. – И у нас никогда не было такой суммы». Излечившиеся пациенты разнообразно выражали свою благодарность, но редко делали значительные пожертвования – причем даже весьма богатые люди. «Наши пациенты никогда не стремились к публичной известности, поэтому очень редко делали пожертвования, – вспоминал бывший сотрудник Роберт Мейнерс. – Найти деньги было очень сложно, несмотря на то, что двухнедельная терапия стоила довольно дорого. Каждый терапевт вел одновременно двоих-троих пациентов, а таким образом много не заработаешь. Это занятие не было прибыльным делом».

В то время как американские политики не спешили тратить деньги налогоплательщиков на сексуальные исследования, от самого Мастерса тоже было мало толку. Его дотошность, профессиональная гордость и нежелание умасливать бюрократов отпугнули всю потенциальную помощь. Например, после подачи заявки на грант от Национального института психического здоровья, в клинику для проверки прислали весьма любопытного психолога. Как вспоминал бывший сотрудник клиники доктор Томас Лоури, его встреча с Мастерсом была очень короткой. «Согласно условиям получения гранта, вы должны будете передать нам все ваши записи», – объяснил этот уполномоченный. Мастерс застыл. «Что ж, большое спасибо, на этом наша беседа окончена», – заявил Мастерс ледяным тоном. Из соображений конфиденциальности пациентов, а также для подготовки персонала, большинство терапевтических записей хранилось на аудиопленках, а не в виде бумажных документов. Мастерс не мог рискнуть раскрытием личностей пациентов, позволив бюрократам получить эти записи. «Они никому никогда не передавали эти записи», – говорил Лоури.

В начале 1960-х Пол Гебхард из Института Кинси, еще являясь штатным сотрудником Университета Вашингтона, помогал Мастерсу с заявкой на федеральный грант. Но откровенность их физиологических и анатомических исследований казалась неприемлемой для тех, кто направлял государственную казну на научные изыскания. «Он [Мастерс] говорил, что для исследований ему нужны гранты, что он не может бесконечно зависеть от университетского финансирования, – вспоминал Гебхард. – Мы уже получали деньги от Национального института психического здоровья, так что я уговорил его подать заявку». Мастерс послал «исключительно подробную заявку, указав в ней все, вплоть до необходимого количества пепельниц и их стоимости», рассказывал он. Гебхард был уверен, что Мастерс получит положительный ответ. «Людей из Вашингтона это, конечно, впечатлило, но возможный резонанс их смущал», – вспоминал Гебхард. Федералы прислали инспекцию, чтобы осмотреть клинику Мастерса и Джонсон и решить, можно ли тратить на нее деньги американского народа. На обратном пути седовласые врачи из этой инспекции посетили Институт Кинси в Индиане и побеседовали с Гебхардом. Прежде чем отбыть, один из старших врачей отвел Гебхарда в сторону.

– Кстати, доктор Гебхард, слыхали ли вы о докторе Уильяме Мастерсе? – спросил он тоном, не предвещавшим ничего хорошего.

Гебхард помолчал и ответил сдержанно.

– Да-да, я слышал о нем. А что? – сказал он неуверенно, словно просто встречал имя Мастерса в каком-то медицинском журнале, а не был его давним другом и не помогал ему составлять эту заявку.

Старший инспектор нахмурился и вынес мрачное предупреждение. Гебхард вспоминал: «Этот человек сказал: “Ни за что с ним не связывайтесь. Что-то там нечисто”. И ушел. Думаю, незачем уточнять, что заявку отклонили».

Гебхард подозревал, что их смутило устройство для полового акта. «Видимо, он [Мастерс] показал им ту машину, и она привела их в смятение, – смеялся Гебхард. – Можете себе представить, что кучка пафосных бостонских врачей, в жизни не видевших ничего сексуального, вдруг сталкивается с таким устройством? Исследования сексуальности всегда было сложно финансировать, зато легко критиковать».

Чтобы собрать деньги сверх щедрых вливаний Хефнера, Мастерс получал ограниченные гранты от фармацевтических компаний, заинтересованных в изучении репродукции и средств контрацепции. В 1970-х они провели исследование для компании Encare Oval, тестируя спермицидное средство на 16 женщинах в возрасте от 18 до 45 лет, которым вводилась донорская сперма, после чего они использовали резиновый фаллос, чтобы имитировать «коитальный процесс» для определения его эффективности.

Однако со временем Мастерс все же понял необходимость заискивания перед богатыми благодетелями, желающими сделать свое имя известным общественности. Их главными покровителями были Лу Мортон Эллис и ее супруг, Ван С. Эллис из Далласа, которые проходили сексуальную терапию в 1970 году, а позже вернулись на «закрепительную» терапию по собственной инициативе. Лу, унаследовавшая сделанное на картофельных чипсах состояние, жертвовала средства различным благотворительным и религиозным организациям, включая местную баптистскую церковь. В течение некоторого времени Ван возглавлял семейную продуктовую фирму Morton Foods, ставшую дочерней компанией General Mills, владеющей такими известными брендами, как хлопья Wheaties и хлебобулочные изделия Betty Crocker. «Нас расстраивает и злит тот факт, что некоторые пары тянут время и не обращаются за помощью, пока не станет слишком поздно, так как им гордость не позволяет признать наличие проблем, и что есть люди, которые не знают, что связанные с сексом трудности могут быть устранены двумя компетентными терапевтами», – говорила Лу, сама себя называвшая «традиционной» матерью четверых детей и похожая на фото на саму Бетти Крокер[22]. Их участие в попечительском совете Мастерса и Джонсон определенно вызвало удивление в Далласе, где «их» церковь была одной из крупнейших в Библейском поясе. Ничуть не смущаясь, чета Эллис попыталась подвести религию и строгие семейные ценности к обсуждению секса. Они выделили деньги на пилотную программу клиники Мастерса и Джонсон, связанную с духовенством и консультированием по вопросам секса, пообещав впоследствии пятилетний грант на сумму в миллион долларов. Однако они поставили одно нелепое условие: взять в штат клиники Герберта Говарда. «Ван и Лу Эллис дружили с ним, знали его как священника», – вспоминала Джонсон. Персонал был не в восторге от того, что в команде появился непрофессионал. «Меня страшно огорчала перспектива зачисления этого человека в штат, несмотря на то, что богатенькие покровители в итоге сами платили ему зарплату и пособия», – рассказывал доктор Роберт Колодни. Буквально после своего появления Говард пробормотал Мастерсу и Колодни нечто несуразное, с налетом оскорбления по расовому признаку. «Меня это задело, я встал и вышел из кабинета», – говорил Колодни. Мастерс увидел отвращение на лице молодого ассистента и бросился за ним.

– Этот парень с Юга, и мы не позволим ему себя так вести, если уж он здесь оказался, – заверил его Мастерс. – Но я очень прошу тебя вернуться со мной, потому что речь идет о ста тысячах в год на нашу работу. И мы не можем себе позволить сердить этих людей.

К тому моменту Мастерс, утомленный отсутствием государственных грантов и помощи из прочих престижных фондов, не мог потерять поддержку королевы картофельных чипсов и отвергнуть ее сравнительно скромную просьбу, касающуюся этого пастора. Он уже научился идти на компромисс ради великой цели, даже если при этом приходилось провести ночь или две в особняке Хью Хефнера.

– Я так часто прислушивался к твоим советам, – успокаивающим тоном обратился он к Колодни. – Но в этот раз я прошу тебя доверять мне.

Глава 24

Ремонтируя супружеское ложе

Физиологию не следует смешивать с психологией.

– ЗИГМУНД ФРЕЙД

Всемирная известность Мастерса и Джонсон достигла своего апогея, когда они появились на обложке журнала Time. Полноцветный портрет Билла и Джини – сияющие и торжествующие лица крупным планом – украшал номер от 25 мая 1970 года. На Мастерсе был фирменный галстук-бабочка, а сидящая впереди него Джонсон скромно улыбалась. Рядом с ними на обложке разместилась деревянная скульптура сплетающихся в объятиях любовников. Крупные белые буквы на черном фоне сообщали, что это «исследователи Мастерс и Джонсон», а желтая плашка гласила: «Половое воспитание для взрослых». Четырьмя годами ранее их «Сексуальные реакции человека», прорывная книга о физиологии и анатомии полов, стала выдающимся бестселлером и была переведена на дюжину языков по всему миру. Из обычного учебника она превратилась в культурную веху, ухватившую американский дух времени, когда сексуальная революция как раз шла полным ходом. Появление на обложке Time – совпавшее с выходом их второй книги «Сексуальные нарушения человека» и расцветом их сексуальной терапии – только подтвердило их культурную значимость.

«Со времен Альфреда Кинси, они – самые главные исследователи наиболее таинственных, ошибочно понимаемых и принципиально важных человеческих функций», – говорилось в статье Time под названием «Ремонтируя супружеское ложе». Терапия Мастерса и Джонсон предлагала стране со стремительно растущим количеством разводов необходимый медицинский антидот против царящего в спальнях уныния. «Огромное количество разводов обусловлено сексуальными нарушениями, – полагал Мастерс. – По моим подсчетам, семьдесят пять процентов этих проблем решаются с помощью психолога, соцработника, священника или юриста. Медицина пока не делает того, что должна». По эмпирическим оценкам Мастерс и Джонсон, «примерно половина из сорока пяти миллионов женатых пар в США в той или иной степени страдают от сексуальной несовместимости», сообщали в Time. В статье подчеркивалось, что их клинические методы показывают эффективность в 80 процентах случаев, причем многие подтверждают закрепление эффекта спустя период в пять лет. Учитывая показатели успеха, Time внесла Мастерса и Джонсон в галерею других пионеров сексологии – таких как Зигмунд Фрейд, Альфред Кинси и Хэйвлок Эллис.

Во время интервью Билл и Джини были на высоте. Они убедили Time, что, несмотря на амбициозные цели клиники, «Мастерс и Джонсон весьма скромны в оценке своей работы». Журнал описывал, как Джонсон росла в Миссури «среди жестких провинциальных сексуальных табу», только чтобы стать убежденной сторонницей сексуального равноправия женщин. Портрет Мастерса же был похож на портрет прямолинейного врача вроде телевизионного персонажа Роберта Янга – доктора Маркуса Уэлби. Именно секс в браке должен был стать тем снадобьем, которое могло бы исцелить страну. «Лучшая из форм сексуального образования – это когда папа проходит по кухне мимо мамы и гладит ее пониже спины, и маме это определенно нравится. А дети видят это и думают: “Неплохо!”»

В 1970-х Мастерс и Джонсон не единственные работали на ниве сексуальных исследований. Советы на любой вкус были лакомым кусочком для Америки. Среди бестселлеров было популярное руководство доктора Дэвида Рубенса «Все, что вы хотели знать о сексе, но боялись спросить», вдохновившее Вуди Аллена на создание фильма, полемическая «Политика пола» феминистки Кейт Миллет и «Чувственная женщина», книга-пособие, выпущенная автором под псевдонимом «J». Работа Мастерса и Джонсон стала источником подражания и постоянных сравнений. Два бульварных романа под названиями «Эксперимент» и «Исследование Венеры» описывали их в пикантных подробностях, с чуть ли не анонимными сведениями из клиники, добытыми тайно, как архивы ГУЛАГа. Была еще одна книга, предположительно документальная, под названием «Пара: сексуальный профиль мистера и миссис К», якобы представлявшая собой отчет о реальном опыте двухнедельного пребывания в клинике в Сент-Луисе. В этой истории о спасении брака мужчина по имени Гарольд («Я дошел до того, что каждый раз, занимаясь нормальным сексом с любимым человеком, испытывал сильную фрустрацию») и его жена Джоан благодарили Мастерса и Джонсон за спасение их брака. Джоан, описанная как среднестатистическая американка, рассказывала, как фокусировка на чувственности привела ее к оргазму. «У меня никогда раньше не было такого секса, такой любовной близости, – признавалась Джоан в своем рассказе, записанном двумя неизвестными авторами-мужчинами. – Это фантастика, уж поверьте».

В отличие от первой книги, второе творение Мастерса и Джонсон пресса встретила невероятно благосклонно. Маститые репортеры называли «Сексуальные нарушения человека» настоящим прорывом, а авторов – чуть ли не гениями. Алан Гуттмахер в обзоре для The New York Times назвал книгу «необычной» и «феноменальной», а Newsweek оценил их новую терапию как революционную. Некоторые женские журналы, которые возмущались их неприличными исследованиями, теперь встали на сторону Мастерса и Джонсон. «Показатель их успеха в решении проблем, с которыми обращались сексуально неудовлетворенные пары, составил ошеломляющие восемьдесят процентов», – сообщал Ladies’ Home Journal миллионам своих читателей, внезапно пожелавших узнать и о вагинизме, и о неполноценной супружеской жизни наряду с рецептами овсяного печенья и домашнего супа.

В большей части книги, на 467 страницах, рассказывалось о различных формах импотенции и прочих сексуальных дисфункциях, а также давались описания специфических для каждой проблемы методов лечения. Многих восхищало приведенное в книге утверждение, что сексом можно заниматься и в зрелом возрасте. Поскольку мужчине за 50 лет для появления эрекции требуется несколько минут, а не секунд, он может быть более искусным любовником, поскольку лучше контролирует семяизвержение. И хотя исследование показало, что с возрастом у женщины снижается эластичность влагалища, оргазмы длятся меньше, а клитор уменьшается, при этом она может вести активную половую жизнь даже после 80 лет. Используя чувственные методики Мастерса и Джонсон, люди могут наслаждаться близостью, пока позволяет здоровье и пока рядом есть «заинтересованный и интересный партнер». К концу книги Мастерс и Джонсон приводили все статистические данные программы, описывая различные клинические случаи и их исход. Еще одна глава, «Неудачи в лечении», давала четкое представление о сложных психосексуальных проблемах некоторых пациентов и глубине их страданий. «В течение семи лет до замужества в двадцать три года миссис Б. имела кровосмесительную связь со своим отцом, по-видимому, удовлетворяя его сексуальные требования, дабы он не насиловал ее младшую сестру, – рассказывалось в этой главе, написанной в основном Джонсон. – Предсказуемо, что сексуальные порывы ее супруга после восьми лет брака ее пугали, отвращали и никак не привлекали».

В этой книге намного больше, чем в первой, был слышен голос Джонсон – уверенный, воодушевляющий, достаточно хорошо отображающий женский сексуальный опыт. Хотя она переняла анатомический язык Мастерса, у нее также было свое представление о том метафизическом союзе, который может принести удовольствие любящим партнерам. Не желая повторять написанные мужчинами инструкции по поводу поведения в браке, которые она называла «Раз-два-три, удар!», Джонсон рассматривала секс в более широком контексте зрелых, длительных отношений. В главе с не очень романтичным названием «Лечение оргазмической дисфункции» она обращалась напрямую к неуверенным в себе замужним женщинам. «Очень часто женщине помогает убеждение, что после вступления в брак как в сексуальный союз, пенис может принадлежать ей настолько же, насколько ее влагалище принадлежит супругу, – объясняла она. – Когда происходит вагинальное проникновение, оба партнера буквально отдаются друг другу физически, чтобы получать друг от друга взаимное наслаждение».

То, что сделали Билл и Джини за двенадцать лет – без поддержки правительства и почти без участия научного сообщества, в условиях полной секретности, – было беспрецедентным явлением в медицине. Они нашли способы терапии хронических сексуальных дисфункций в разваливающихся браках. В их мире пары именовались «брачными союзами», а понятие «возможность близости» стало еще одним названием любви. «Голые факты о сексе облачены в сухие и объективные научные определения», – отмечал корреспондент Newsweek. Как писали позже в журнале Time, через десять лет после выхода второй книги Мастерс и Джонсон осветили ту область медицины, которая долго пребывала во тьме, и создали целую новую сферу, дающую миллионам людей надежду и помощь. В мрачной застойной атмосфере американской сексуальности выход «Сексуальных нарушений человека» оказался «одним из событий, изменивших существующую клиническую картину», писали в журнале. И продолжали: «Сексуальная терапия казалась дивным новым миром, а Мастерс и Джонсон были его гуру».

Во время пресс-тура Мастерс и Джонсон снова на три дня оказались в отеле Ritz-Carlton в Бостоне. Мастерсу было уже 54 года, и он выражал надежду, что проработает еще лет десять, чтобы завершить долгосрочное исследование гомосексуальности, а также разработать программу обучения для предотвращения сексуальных дисфункций. «Думаю, мне повезло – в течение многих лет я работаю над тем, что искренне люблю, – особенно в тех сферах, в которые мы сделали значительный вклад, – говорил он в один из редких моментов публичного самоанализа. – Но лучшее, что со мной случалось, – это поймать такую крупную рыбу, как Джини Джонсон».

Джонсон, которая всегда берегла их имидж исследователей, не состоящих в любовных отношениях, изобразила удивление, услышав слово «рыба».

«Первый раз в жизни представляю себя в этом образе, – криво усмехнулась она. – Спасибо».

За время пресс-тура Джонсон активно показывала и себя, и свои собственные независимые взгляды. Иногда она просто дополняла объяснения Мастерса феминистической точкой зрения. Время от времени она предлагала собственную интерпретацию того, что их новые техники означали для пациентов, а также личное мнение о фрейдовском психоанализе. «Многие психотерапевты работают с нарушениями с позиции суеверий, заблуждений, и просто по наитию», – рассказывала она в интервью Newsweek, разнося в пух и прах лечение разговорами. Несмотря на то что многих возмущала цена в 2500 долларов за двухнедельную терапевтическую программу, она настаивала, что «это значительно меньше, чем несколько лет психоанализа». Также она говорила, что модель двух разнополых терапевтов оказалась эффективнее работы с одним специалистом. «Я – анти-фрейдист, – признавалась она. – Это [психоанализ Фрейда] просто гора нелепицы. Совершенно идиотские, смешные вещи».

Некоторые критики приходили в ужас от самой мысли о том, что с ними спорит женщина без высшего образования, именуемая психологом, но не имеющая при этом диплома по психологии. «Книга все слишком упрощает с первого и до последнего слова, – возмущался психиатр из Денвера Уоррен Дж. Гэдпайл. – Наивное принятие наивных же концепций отбросит понимание человеческого поведения и отклонений в нем на пятьдесят лет назад». Достаточно было уже того, что первая книга Мастерса и Джонсон подорвала теории Фрейда о женской сексуальности, доказав, что они ошибочны с точки зрения физиологии. Теперь вторая книга угрожала развалить саму фрейдовскую обитель, где пациенты годами лежали на кушетке, – она предлагала быстрое решение связанных с сексом проблем. «Упорство, с которым авторы отрицают и обесценивают личностную психотерапию и прочие формы устного консультирования при наличии сексуальных расстройств, принижает их достоинство», – сообщал Леонард Галлант, профессор психиатрии из Университета Джона Хопкинса. Галланта особенно возмущало, что, по мнению Мастерса и Джонсон, муж и жена обязательно должны делиться друг с другом прошлым сексуальным опытом. «Иногда откровенность пойдет на пользу, – говорил Галлант. – Но иногда она равноценна эмоциональному изнасилованию». Критики также сомневались в компетентности Мастерса и Джонсон, позволявшей им правильно оценивать подсознательные психосексуальные проблемы, возмущались, что такие средства, как метод сжатия, были позаимствованы у проституток, а также справедливо замечали, что результаты терапии не могут считаться научно достоверными, пока их не воспроизведут другие исследователи. При этом и неподтвержденные данные, и свидетельства довольных пар только подчеркивали эффективность терапии. Как позднее писала Джейн Броди в The New York Times, «тому, кто безрезультатно провел пару лет в кабинете у психотерапевта, такое быстрое и с виду долгоиграющее исцеление казалось волшебством».

Снискав известность по всей Америке, Билл был неизменно благодарен Джини Джонсон – и за то, что нашла практические ответы на вопросы, которые он ставил в лаборатории, и за то, что помогла ему добиться признания, которого он так жаждал. Несомненно, он мог бы найти другую женщину, которая играла бы роль ассистентки, понимающе улыбалась, делала вид, что она равноправный партнер. Но издание «Сексуальных нарушений человека» подтвердило заслуженный и несомненный паритет Джини. В то время как Билл понимал и разбирал человеческую сексуальность на составные части, она помогала собрать картинку воедино. Безусловно, главный признак растущего влияния Джини – и равенства в их партнерстве – был менее заметным. На обложке первой книги Билл был указан как «Уильям Х. Мастерс, доктор медицины», но на обложке второй он убрал уточнение о своей ученой степени. Это незначительное изменение в заголовке отображало меняющиеся взаимоотношения. «Он убрал слово “доктор”, и показал, что они на равных, – объяснял их друг Майк Фрейман. – Они сделали это, чтобы их работа казалась более убедительной. Он принизил себя, чтобы возвысить ее. Иначе они не могли бы идти дальше рука об руку».

Так или иначе, к моменту выхода новой книги Вирджиния Джонсон была готова к переменам – и в личной, и в профессиональной жизни. В главной статье того номера Time можно было увидеть намек на ее беспокойство. Она упоминала о семидневной рабочей неделе с двумя ночными сессиями, не оставлявшей обоим ученым ни минутки для личной жизни. «Вся его жизнь проходит в лаборатории», – рассказывала Джонсон в интервью. Постепенно она поняла, что и ее тоже.

Глава 25

Аромат любви

Почему известные яркие цвета возбуждают чувство удовольствия? Этого, я думаю, нельзя объяснить, точно так же, как и того, почему известные вкусы и запахи доставляют удовольствие. Впрочем, известную роль должна здесь играть привычка, так как неприятное нашим чувствам, в конце концов, становится приятным, а привычки наследуются.

– ЧАРЛЬЗ ДАРВИН. «Происхождение человека и половой отбор»

Билл Мастерс и Джини Джонсон были уверены – если это свойственно птицам и пчелам, значит, в половом отборе люди тоже полагаются на запахи. В романтических играх мужчин и женщин обоняние должно играть свою тайную роль, а сладкие и мускусные ароматы – возбуждать чувства и сигнализировать о неизбежной любви.

«Сексуальные нарушения человека» подчеркнули «огромный неразработанный потенциал» влияния запахов на поведение. Феромоны – ароматы, которые каким-то образом вызывали естественную сексуальную реакцию, – оставались для науки неизведанной территорией. Тем не менее компании, производящие продукты и парфюмерию, в поисках способа заработать на этой непонятной химии желания обратились в Исследовательский фонд репродуктивной биологии. Пусть от этого отказалось правительство, но частные фирмы предоставляли гранты на исследования недостающего звена сексуального влечения. Эндокринолог Джоан Бауман вела в клинике исследования женских запахов за счет средств Центра химических чувств Монелла, некоммерческой организации из Филадельфии, финансируемой представителями пищевой, парфюмерной и фармацевтической промышленности. «Они были заинтересованы в изготовлении парфюмерии с феромонами – то есть такой, которая стимулировала бы сексуальное влечение», – вспоминала она.

Сильнее всех Билла и Джини поддерживала компания IFF во главе с харизматичным Генри Дж. Уолтером – младшим, более известным как Хэнк. Его владеющий миллионами конгломерат производил ароматизаторы и вкусовые добавки для множества продуктов – от полироля для мебели с запахом лимона до шоколадных подушечек Cocoa Puffs. Больше всего IFF зарабатывала на изготовлении ароматов для таких парфюмерных компаний, как Revlon и Estée Lauder. Используя непарного шелкопряда для получения феромонов, она синтезировала сексуальный аттрактант, который компания Jovan применяла при изготовлении женских духов и мужских одеколонов. Хэнк по всему миру искал новый вкус или аромат, чтобы вывести его на рынок. «В Китае делают цветочные отдушки, от которых людей клонит в сон, – рассказывал он. – Запахи влияют на те же части мозга, что и опиаты. Может быть, мы создадим ароматические эквиваленты валиума[23], но без побочных эффектов». Свой бизнес он называл «индустрией секса и голода».

В свои 57 Хэнк излучал здоровье и жизненную силу, гоняя на велосипеде в офис через весь Манхэттен с прытью и ловкостью юного курьера. У него были густые, тщательно уложенные волосы, загар, и он с самоуверенной улыбкой глядел на мир через толстые стекла очков. Автор, пишущий для журнала Fortune, позднее описывал его как «одного из самых выдающихся руководителей», которых он встречал, – «такой простой, дерзкий парень… говорящий грубоватым языком, полным сексуальных намеков». На работе Хэнк избегал традиционных серых костюмов корпоративных вождей и носил ярко-красные подтяжки, иногда с изображением скунсов или трилистников. Во время одной скучной встречи с советниками по безопасности в пафосном клубе в Лондоне Хэнк расстегнул рубашку и растер на коже лосьон с ароматом от IFF. «Кажется, я их разбудил», – рассказывал он позже с блеском в глазах. Помогая в создании Центра химических чувств Монелла в 1968 году, Хэнк предполагал, что у женщин вырабатываются феромоны, запах которых нос не улавливает. Он хотел изобрести компонент, который бы «усиливал аромат» или «обострял обонятельные рецепторы». Он без особых усилий привлек Билла Мастерса к выгодной разработке любовных ароматов. За год они обменялись несколькими письмами по этому поводу, в клинику приходили чеки. Хэнк подал несколько идей для разработок. «Если вы думаете, что это бредовая затея, – прошу, скажите мне об этом, или, если вы считаете, что нужно кое-что изменить, – также дайте мне знать», – говорил он Биллу, проталкивая свой грандиозный план.

Безусловно, главным результатом работы с Хэнком были лосьоны с ароматизаторами IFF, используемые в сексуальной терапии. Перед практикой в постели пары получали лосьоны с коммерческими ароматами, маркированными IFF как мужские или женские. Четыре букета – цветочный, травяной, цветочно-древесный и восточный – считались женскими. Ароматами, заявленными как мужские, были: лавандовый букет, современный амбровый, сладкий букет, свежий цитрусово-древесный, цветочный и резкий запах с бальзамической нотой. Если какой-то запах партнерам не нравился, они могли выбрать другой или же вообще лосьон без ароматизатора. Из ста участвовавших в исследовании пар большинство с удовольствием делали друг другу массаж, втирая блестящий крем в обнаженную кожу, тем самым преодолевая собственное смущение перед семенной жидкостью или вагинальной смазкой. Не делая никаких однозначных выводов, Билл и Джини обнаружили, что момент с лосьоном может быть хорошим показателем возможных трудностей в терапии. Из 18 пар, отказавшихся от использования лосьона по причине того, что это было «ребячество, унизительное и бессмысленное», либо того, что «лосьон ничего им не дал», более трех четвертей не смогли избавиться от своих серьезных сексуальных проблем за две недели лечения. В «Сексуальных нарушениях человека» исследователи писали о необходимости более тщательного изучения обоняния, понимая, что эти сведения могут быть крайне ценными.

Хэнк с радостью инвестировал в лечение сексуальной дисфункции, но при этом настаивал на разработке коммерческого продукта для широкой публики. «Только представьте, – писал он Биллу, – если в результате изучения женских феромонов мы выпустим “приятный аромат” для миллионов людей! Что, если мы стоим на краю открытия афродизиака для утомленных, фонтана молодости для морщинистых стариков, безрецептурного конкурента противозачаточным таблеткам, указывающего на овуляцию способом, с которым не поспорит даже Ватикан? Если бы удалось выделить феромон, который «отмечает точную дату овуляции в каждом цикле», женщины могли бы пользоваться им как естественным средством предотвращения беременности «без использования контрацептивов, а просто избегая полового акта во время весьма короткого окна фертильности», размышлял Хэнк. Несомненно, соблазн возможной выгоды был так велик, что он вполне стоил не облагаемого налогом взноса на пять или десять тысяч от IFF и ее дочерних компаний. Как опытный инвестор Хэнк давил на научное любопытство Билла, помня при этом и про запах денег. «Каким образом мы можем ускорить исследования в этом направлении? – подгонял он Билла. – Цели высоки, а методология никак не связана с риском вмешательства в организм человека, как с таблетками, и не конфликтует с религиозными учениями. Конечный продукт будет, по идее, дешевым».

Пока Билл радовался финансовым вливаниям в клинику, Джини постепенно все больше интересовалась самим Хэнком. После выхода «Сексуальных реакций человека» в 1966 году, с Биллом и Джини связались представители Хэнка, «чтобы познакомиться, поскольку знали о нас благодаря СМИ», вспоминала она. «Они хотели узнать, возможна ли некая взаимосвязь между их разработками и тем, что делали мы», – уточняла Джини. С подачи Хэнка она придумала использовать лосьон в качестве «посредника» между любовниками во время сеансов чувственной терапии. Временами она была похожа на продавца из Avon, когда увлеченно рассказывала о специальной новой продукции Хэнка. «Джини вела исследование ароматов в рамках чувственной терапии, и иногда казалось, что ей трудно сосредоточиться на собственно лечении, – говорил доктор Маршалл Ширер, один из сотрудников клиники в начале 1970-х. – Сперва она пятнадцать минут рассказывала об ароматах, а потом еще пятнадцать – обсуждала с пациентами, какой им нравится больше».

Как и Ноа Вайнштейн, Хэнк был пожилым, но очень энергичным и вполне состоявшимся мужчиной, он щедро осыпал Джини вниманием и радовался ее присутствию. Хэнк, более привлекательный, чем Ноа, и очень богатый, обещал поехать за ней в любую точку мира. Но Хэнк также был женат. Какое-то время его семейное положение позволяло ей считать происходящее легкой интрижкой. Однако Хэнк стал приезжать к Джини на семейные каникулы, они съездили на ранчо, где их роман стал набирать обороты, и речь зашла о том, чтобы быть вместе постоянно. «Куда бы я ни поехала, он следовал за мной – так все и закрутилось, – рассказывала Джини. – Он говорил: “Расторжение брака обойдется мне в несколько миллионов, но я сделаю это, потому что хочу всегда быть с тобой”».

Несмотря на славу и успех после выхода «Сексуальных нарушений человека», Джини никогда не чувствовала себя настолько уязвимой и открытой столь соблазнительному предложению. Хэнк, со своим утонченным обаянием, влюбленностью и сексуальным магнетизмом, предлагал ей любовь и свободу. После 12 изнурительных лет работы она больше не хотела быть партнером Билла и участвовать в непрерывной научной экспедиции. Она прекрасно знала, как много ей дал Билл, и испытывала огромное удовлетворение от того, что ее теории с восторгом принимались официальной медициной. При этом в личных отношениях с ним, при всей физической и профессиональной близости, никогда не было нежности подлинной любви. Она научилась заниматься сексом с Биллом – сперва в рамках своих рабочих обязанностей, потом постепенно ради удовлетворения собственных потребностей 40-летней женщины с детьми. Она научилась распознавать его настроение, предвидеть и удовлетворять почти все его потребности. Но теперь, когда цели были достигнуты – телевидение, газеты, обложка Time, – она хотела уйти, освободиться от Билла Мастерса. «Наверное, я никогда его не любила, – размышляла Джини годы спустя. – Мы оба были искренне преданы сексуальным отношениям, и это, наверное, было основным нашим общим знаменателем».

Несмотря на все жизненные сложности, брак с Хэнком мог стать отличным решением для ее семьи. В глубине души Джини глубоко сожалела, что так мало бывала с детьми, пока они росли. «Она проводила в лаборатории какое-то невероятное количество времени, – писал Билл. – Она была на месте или на связи семь дней и три ночи в неделю. Кроме того, дома ее ждали двое маленьких детей, за которых она тоже отвечала. Я до сих пор не знаю, как она справлялась». У нее была череда нянь и домработниц, занимавшихся Скоттом и Лизой. Теперь дети стали подростками, и Джини надеялась наверстать упущенное. С Хэнком можно было начать новую жизнь и еще раз сменить фамилию, чтобы никто больше не беспокоил ее семью.

Однако со временем их тайный роман только усложнился. Во время командировки в Нью-Йорк Хэнк пригласил Билла и Джини в свою просторную квартиру на Манхэттене, где жил со своей женой Розалинд. Во время Второй мировой Розалинд работала клепальщицей на авиазаводе на Лонг-Айленде, и, вероятно, именно ей посвящена песня «Рози-клепальщица».

«Роз была очень любезна, а мы с Биллом дружили с Хэнком, – вспоминала Джини. – Мы часто у них бывали». Ни Билл, ни Роз, казалось, не замечали романа Хэнка и Джини. «Она не догадывалась, потому что очень доверяла мне, – рассказывала Джини, которой было не очень удобно слушать рассказы супруги Хэнка об их браке – такие же, как рассказы Либби о Билле. – Я находилась в странном положении. Он был очарован ею, она была милой, славной женщиной и очень мне нравилась. Но они так не подходили друг другу. Мне нечего было ей сказать. Совсем. Я не могла ни ее превратить в его идеал, ни наоборот». Спустя несколько лет, когда Розалинд Уолтер спросили о том, действительно ли Джини собиралась замуж за Хэнка, она ответила прямо. «Вполне вероятно, – сказала она. – Еще одна в этом клубе. Мой муж нравился многим женщинам». После некоторых раздумий она все же выразила беспокойство по поводу таких заявлений, сказав, что это никого не касается, но признав, что была не в курсе. «Мой муж был исключительно умным и интересным человеком, – говорила она. – Их работа заинтересовала его в связи с IFF. Он поставил себе цель, он им писал, он к ним ездил. Больше я ничего не знаю».

Большинство сотрудников клиники в Сент-Луисе не знали о романе Джини с одним из богатейших их покровителей. Джини предполагала, что доктор Роберт Колодни догадывается о происходящем, поскольку часто имел дело с Хэнком по работе, но она не призналась ему, пока не прошло много лет. «Когда-то Джини говорила, что соблазнила его, – вспоминал Боб Колодни. – Я думаю, это был намек. Но мне все же с трудом верится, что он развелся бы с женой». Несмотря на всю непохожесть, Колодни нравился Хэнк Уолтер, ведущий себя с уверенностью человека, всего добившегося своими силами, чуть ли не Казановы. «Несколько раз, за бутылкой вина к ужину, он хвастал своими сексуальными похождениями по всему миру, – говорил Колодни. – Он довольно ясно давал понять, что может соблазнить любую женщину. И он понимал, что не последнюю роль в его привлекательности играло богатство».

Билл ничего не знал, пока однажды Хэнк не приехал в Сент-Луис. Обычно Мастерс и Колодни вместе с Джини водили своего нью-йоркского покровителя в ресторан. Однако в тот вечер Джини оставила детей с домработницей и сопровождала Хэнка одна. Они замечательно провели эту ночь, смеялись, мечтали и разговаривали о том, как вместе отправятся смотреть мир. Такие вечера в очередной раз напоминали ей, как с ним хорошо. Когда Джини наконец вернулась домой, она обнаружила, что Билл всю ночь пытался до нее дозвониться. «Я приехала, и домработница выдала мне список всех его звонков за вечер – она даже указала время, когда он звонил: двадцать три тридцать, двадцать четыре сорок пять, час пятьдесят, – вспоминала Джини. – Меня допоздна не было дома, Хэнк был в городе, и он [Билл] все понял. Он не был глуп. Он понял, что грядет катастрофа, и начал действовать».

На следующий день в клинике Билл устроил ей допрос по поводу Хэнка. Она никогда не видела партнера таким огорченным. Он выглядел не столько злым, сколько взволнованным. Казалось, он совершенно шокирован. «Билл действительно испугался, что я выйду замуж, – говорила она. – Он был в ужасе».

Джини даже не пыталась скрывать свой роман. Какие бы сомнения ее не терзали при мыслях о браке с Хэнком, она прятала их. В этом смысле Биллу не стоило рассказывать больше положенного. Она не хотела, чтобы ею манипулировали или читали ей лекции о том, как будет лучше ей и детям. Он много лет знал, что она хочет снова выйти замуж. Все действия Билла будто подтверждали его уверенность: она никогда не будет следовать своим интересам, пока их работа приносит высокий результат, пока Либби сидит дома с детьми и пока их доход и слава зависят от связки имен Мастерс и Джонсон.

«Если ты уйдешь, все рухнет!» – настаивал Билл. Он вел себя как человек, который вот-вот потеряет все, что имел.

Впервые в жизни Билл не знал, что Джини намерена делать. Он понимал, что Хэнк – серьезный соперник, что он способен дать все, чего она ни пожелает. Возможно, Билла одолела ревность, когда он понял, что взрастил «идеальную женщину», а она вот-вот его бросит. Он не собирался молча сидеть и смотреть, как распадается их дуэт. Убедившись, что угроза реальна, Билл решил действовать.

Глава 26

Предательства

Однажды 16-летний Хоуи Мастерс вернулся домой из школы и застал свою мать в слезах. Он прежде не видал ее такой. Он умолял ее рассказать, что случилось. Либби Мастерс печально посмотрела на сына покрасневшими глазами.

– Мы разводимся, – разрыдалась она. – Папа уехал.

Хоуи осмотрелся и увидел перемены в обычно спокойной и неизменной домашней обстановке. Вещей отца не было. «Он уехал и увез свои пожитки», – вспоминал Хоуи. До этого дня жизнь юного Уильяма Хоуэлла Мастерса III казалась идеальной. Хоуи учился в престижной сент-луисской школе «Кантри-Дей» недалеко от дома, среди его друзей был сын Джини, Скотт. Для дальнейшего обучения он выбрал альма-матер отца, Гамильтон-колледж. Он был вдумчивым, внимательным и тихим, унаследовав темперамент Либби Мастерс. И все же Хоуи пришел в ярость, увидев мать в таком горе из-за того, что их в целом счастливая жизнь перевернулась вверх дном. Он потребовал сказать ему, где можно найти отца. В конце концов, она дала ему адрес маленькой квартиры.

«Я помню, как прыгнул в машину, поехал в центр города, нашел по адресу дом, ворвался, усадил его, сам сел рядом и высказал все, что думал», – рассказывал Хоуи.

Некоторое время Билл Мастерс слушал разъяренного сына. Он вежливо выдержал разнос Хоуи и дождался момента, когда можно было высказаться в ответ. Билл держал себя в руках и был так бесстрастен, словно проводил сеанс психотерапии для какого-то постороннего человека, а не для собственного ребенка. Как вспоминал Хоуи, отец «сообщил, что его отношения с матерью закончились; вне зависимости от того, разлюбил ли он ее или встретил новую любовь, – они закончились, и их не спасти».

Билл ни разу не упомянул Джини Джонсон. Вместо этого он внятно объяснил сыну, что взрослые женатые люди иногда постепенно отдаляются друг от друга. Он говорил спокойно и взвешенно. «Он был со мной честен и весьма убедителен, – вспоминал Хоуи. – Он не увиливал. Он не пытался врать мне или что-то сочинять, или говорить то, что, по его мнению, мне было бы легче слышать». Билл признался сыну, что не первый год думал об этом шаге. Он не критиковал и не обвинял Либби. Он обращался к Хоуи как к достойному уважения мужчине, без взрослой снисходительности. Максимально убедительно – возможно, даже прибегнув к манипуляции – он заставил сына понять, что статичность их быта отчасти повлияла на отсутствие диалога между мужем и женой.

Из-за работы Билл редко бывал дома. И это отсутствие заставляло сына сильнее ценить и общество отца, и его слова. Хоуи так хотел верить ему, особенно в этот непростой момент крушения семьи. Спустя много лет Хоуи рассказывал, как спокойно его отец принял возмущение сына. «Это очень здорово на самом деле, что он смог успокоить меня, мальчишку, полного страхов и оставшегося наедине с рыдающей матерью, которая, если честно, была абсолютно разбита, – вспоминал Хоуи. – Я должен был вернуться домой и собирать все по кусочкам. Изменилась моя жизнь и моя роль. Что должен чувствовать ребенок, вернувшись в дом, где только что рухнул весь привычный уклад быта? Как-то не очень. Мне нужно было объяснение – и я получил его».

Глубоко в душе Элизабет Мастерс знала о неверности мужа. Много лет бесстрашные сексуальные исследования Билла, его стремление к признанию в этой области, а особенно отсутствия по ночам и оскорбительная близость с Вирджинией Джонсон больно ранили Либби. Она видела все предупреждающие знаки, так что не хотела ничего знать, чтобы не разрушить привычный ей образ Билла. «Она очень сильно его любила и безмерно уважала, вот и все», – рассказывала ее подруга Доди Бродхед, муж которой, Джон, был членом попечительского совета фонда. Возможно, Либби надеялась, что безрассудство мужа пройдет. Закончатся исследования секса, пропадет его потребность в Джини, и он вернется к своей работе акушера-гинеколога на базе университета. «Она вела себя так, словно он просто играет какую-то пьесу, и она скоро закончится, – объясняла Джудит Сейфер, психотерапевт, помогавшая впоследствии Биллу с его неизданными мемуарами. – Как будто если представить, что ничего не происходит, то ничего и не случится». Беспрерывный рабочий график Билла подорвал их брак. «С января 1954 года, когда я открыл клинику, и до декабря 1971 года я работал семь дней в неделю, не пропустив ни дня», – говорил он. Попросив развода после 29 лет брака, Билл разбирал случившееся с сухостью клинициста: «В конечном счете нам с супругой пришлось признать, что отношений между нами по сути не существовало».

Однако жизнь Либби всегда вращалась вокруг детей и компании друзей и соседей. «Она всегда была предана нам, а особенно после развода, – говорил Хоуи. – Она жила для нас». Чтобы не разрушить эту вселенную, чтобы сохранить ее неизменной, она трудилась и жертвовала собой. Она ухаживала за матерью Билла, Эстабрукс Мастерс, до самой смерти той в 1960-х. Она способствовала общению Билла с младшим братом, Фрэнком, работавшим пластическим хирургом в Канзасе. В свои 54 Либби была стройной, активной, хотя ее волосы уже поседели, а облик стал более строгим. Она осталась верна Епископальной церкви, позаботилась, чтобы дети прошли обряд конфирмации, хотя ее муж и не одобрял посещение церкви. «В лучшие годы нашего маленького семейного островка отец предпочитал, чтобы по воскресеньям мы ходили в боулинг, – рассказывал Хоуи, таскавшийся везде за сестрой. – Мы думали, что бросаем вызов общественности Сент-Луиса: все люди в воскресенье идут в церковь, а мы вместо этого – в боулинг». Либби была как никто внимательна к потребностям своего мужа, но, видимо, понимала, что не может соревноваться с Джини, женщиной более молодой, яркой и соответствующей его амбициям. При этом Либби не могла ненавидеть Джини, как бы неловко ей ни было в ее присутствии. «Джини и Бетти дружили, – вспоминала Пегги Шепли, вторая жена Итана Шепли – младшего, тогдашнего председателя фонда. – Это кошмар, конечно. Не могу представить, чтобы дружила с первой женой своего мужа. Обычно между первой и второй супругой нет особой любви. Но Джини и Бетти были подругами». Элизабет Мастерс интуитивно понимала, что они с Джини делили Билла пополам, что он определил течение их жизней и всегда будет влиять на них. «Я хорошо ее знала, мы даже нравились друг другу, – рассказывала Джини о Либби много лет спустя. – Думаю, мы с удовольствием против него сговорились бы, но на это ей не хватило мудрости».

Люди, знавшие о длительных личных отношениях Билла и Джини, гадали, как же на это реагирует Либби. «Я никогда не понимал, зачем Билл ушел от Либби, – признавался Роберт Колодни. – Бессмысленное решение. Чего ему не хватало в этом браке? На него давили чрезмерные обязательства? Я никогда не слышал от Билла плохого слова в адрес жены». Колодни чувствовал, что Джини немного завидует характерной для высших слоев общества стабильной загородной семейной жизни Мастерсов. «Она несомненно завидовала тем, у кого надежный брак, хороший дом и все тип-топ», – говорил он. Джини жила совсем не в таком мире, как Либби. Некоторые считали, что с такой соперницей, как Джини, у Либби не было шансов на верность мужа, вне зависимости от того, сколь долгим был их брак. «Я не уверен, что у Билла и Либби была та сексуальная близость, в которой он нуждался и которую ему, видимо, давала Джини, – говорил Торри Фостер, никогда не доверявший Джини за все время службы в попечительском совете. – Может, его поэтому и тянуло к ней – в противовес жизни с Бетти. Джини была яркой и сексуально выразительной, а Бетти – простой и безыскусной».

После отъезда Билла из их тюдоровского дома в Ладью прошло несколько месяцев, а в декабре 1970 года развод был оформлен окончательно. Вокруг Бетти Мастерс собрались друзья. Они гневно высказывались о поступках Билла и вслух выражали замалчиваемое ранее презрение к Джини. К тому времени многие знали о летних визитах Джини в дом Мастерсов, когда Бетти уезжала в Мичиган с детьми. «Он просто приводил Вирджинию в дом и был с ней у всех на виду – мне кажется, это довольно жестоко, – рассказывала Доди Бродхед. – Бетти была хорошая, и не понимала, что что-то может произойти, потому что любила Билла и считала, что он любит ее не меньше. А Вирджиния была совсем другая, роковая женщина, и она проложила себе путь, а Бетти осталась за бортом, и ее это убило. Да и детям пришлось тяжко».

Муж Доди также считал, что их дружбу предали. Как бизнесмен Джон Бродхед в некотором смысле рисковал, присоединяясь к сексуальным исследованиям Билла в качестве члена попечительского совета, и сделал он это только ради Бетти. Джон знал Бетти еще подростком, со времен семейных поездок в Мичиган на каникулы, когда она была еще «славной девочкой, очень общительной и энергичной». Он восхищался тем, как она смогла пережить смерть матери и уход отца и вырасти «удивительно уравновешенным и жизнерадостным человеком». И хотя чета Бродхед и была благодарна Биллу за лечение бесплодия, его черствость по отношению к Бетти задевала их, и им пришлось выбирать, на чью сторону встать. После шести лет в попечительском совете Джон ушел из Исследовательского фонда репродуктивной биологии. Почти все знали причину, но никто из фонда не спросил о ней прямо. «Я ушел из совета, когда Билл и Бетти расстались. Если уж дошло до обсуждения, кто прав, а кто нет, то мы были за Бетти».

И семья Мастерсов, и их казавшаяся безмятежной жизнь в Ладью навсегда изменились. К моменту развода родителей, Сали Мастерс, которая была на год старше брата, Хоуи, училась в пансионе. Ее отправили туда, поскольку родители решили, что неприятные телефонные звонки и грубые замечания соседей о происходившем в клинике отца были чрезмерными для юной девушки. «Наших детей подвергали общественному остракизму», – вспоминал Билл. Он рассказывал, что Сали слишком часто слышала, как родители друзей говорили им: «Не связывайся с этой Мастерс, ее отец – сексуальный маньяк». Спустя годы Сали отказывалась говорить о своих переживаниях, но Хоуи хорошо помнил ее ситуацию. «Отец всегда говорил, что не знает, как пойдет его работа, так что он отправил ее туда, поскольку в конечном счете она как девочка могла бы попасть в сложные обстоятельства, а значит, в пансионе ей будет безопаснее». А потом Сали вернулась домой и обнаружила, что отец больше не с ними. Билл усугублял ее боль уклончивыми и обманчивыми объяснениями по поводу причин своего ухода. По меньшей мере однажды он говорил, что Джини непричастна к разводу. «После моего развода вы не увидите, как мы удираем в Мексику, или чего-то в этом роде, – рассказывал он журналу The Atlantic, и в том же месяце решение о разводе вступило в силу. – Но я намерен бегать за таким количеством женщин от восемнадцати и старше, за каким только способен бегать толстеющий, лысый пятидесятичетырехлетний мужчина».

Либби заняла собственную оборонительную позицию. Она никогда не обвиняла Джини в том, что та разрушила ее брак. «Если она и считала, что Джини была, так сказать, “непрошеным гостем”, то никогда не говорила этого. А если и ревновала, то держала это в себе, – вспоминал Хоуи. – Она бы так и терпела отца, если бы он сам не ушел. Преданность была ее главной добродетелью и главной бедой».

В последний год учебы Хоуи в школе «Кантри-Дей» загородный дом Мастерсов в Ладью стал непривычно тихим. Либби держалась, но само основание их семейной жизни было разрушено. Не желая полностью терять связь, Хоуи время от времени ездил в город повидаться с отцом. Они подолгу беседовали, но никогда не обсуждали ни Вирджинию Джонсон, ни планы Билла на собственное будущее. «Я приезжал, обедал с ним, заходил к нему домой и ругал его или говорил с ним о происходящем, – рассказывал Хоуи. – Вскоре после того [развода] – перестал. Я уехал учиться в колледж, занялся профессиональным развитием. И в Сент-Луисе мне уже было нечего делать».

Глава 27

Брачный уговор

Во время визита в Институт Кинси Билл Мастерс как-то гулял по кампусу Индианского университета со старым другом Полом Гебхардом и беседовал с ним о работе и личной жизни. Прошло уже десять лет с их знакомства в 1950-х, и Гебхард решил, что может позволить себе задать в частном порядке один деликатный вопрос.

Он спросил, как много знает супруга Билла о его отношениях с Джини.

Билл и бровью не повел.

– Моя жена? – ответил он спокойно. – Прелесть наших отношений в том, что она все понимает.

Гебхард, не раз наблюдавший среди сотрудников Кинси, к чему приводят внебрачные интрижки, невольно рассмеялся.

– Это отлично, Билл, – произнес он своим хриплым голосом. – Вы везучий мужчина.

За несколько лет до развода Билл фактически балансировал между домашней жизнью с Либби и детьми и общением с Джини на работе и вне ее. Многие из ожиданий Билла не оправдались. «В каком-то смысле его устраивало, что жена принимала его отношения с Джини, но, как оказалось, зря», – вспоминал Гебхард.

Билл продолжал создавать видимость здорового брака с Либби, приглашая Джини на все публичные мероприятия и играя при этом роль любезного работодателя, а не тайного ухажера. «Отчасти это было очень верным стратегическим ходом – если бы Билл не выпускал Джини из больницы, супруга могла бы заподозрить что-то неладное, – объяснял Боб Колодни. – Я думаю, Билл был достаточно прагматичен, чтобы понимать всю разумность такого решения». До предшествующих разводу событий Билла, казалось, устраивала и двойная жизнь, и двойные стандарты. Даже после прихода славы он не спешил отказываться от балансирования между двумя женщинами. «Все мы знали, что происходит, – признавался доктор Альфред Шерман. – Был период – еще до развода с супругой и женитьбы на Вирджинии, – когда Билл практически определился. Он, по сути, жил с ней».

Джини с детьми жила в Ладью чуть больше чем в миле от Мастерсов. У Джини был достаточно большой и закрытый дом, с собственным бассейном и кованой винтовой лестницей внутри, чтобы принимать там приезжих знаменитостей. Иногда Билл оставался допоздна и ночевал в комнате на первом этаже, а комнаты детей Джини, Скотта и Лизы, едва вступившими в подростковый возраст, были наверху, возле спальни матери. «Постепенно Билл переставал быть случайным гостем в комнате на первом этаже, – рассказывал Колодни, который в итоге купил у Джини этот дом в Салем-Эстейтс. – Довольно скоро он переехал к ней». Однажды Билл и Джини уехали читать лекции, и Боб со своей женой Нэнси вызвались присмотреть за детьми Джини. Чета Колодни, слегка наивные люди, с удивлением обнаружили в доме вещи Билла. «Билл был еще женат, но его одежда висела в шкафу в хозяйской спальне, а в ванной стоял его крем для бритья, – вспоминал Боб. – Было очевидно, что в конце шестидесятых они уже жили вместе».

Двуличие Билла не казалось серьезной проблемой, пока на сцене не появился Хэнк Уолтер. Вероятность того, что Джини выйдет замуж за этого дельца международного масштаба, который готов увезти ее из знакомого провинциального мира Сент-Луиса, заставила Билла действовать. Он выражал не ревность, но беспокойство за их всемирно известное сотрудничество. Он никогда не вел себя как любовник перед угрозой соперничества. Любые проявления страсти казались ему излишними, даже в такой переломный период их отношений. Но чтобы не потерять ее, он был готов сделать что угодно – даже разрушить собственную семью. «Он знал, что рано или поздно я выйду за кого-нибудь замуж, так что предпринял самые серьезные меры, чтобы еще сильнее проникнуть в мою жизнь, – говорила Джини. – Он отказался терять меня. А я не понимала, насколько ловко он мной манипулировал».

Конечно, в версию Джини верили не все. «Чудесная история, в которой она такая белая и пушистая, да? – с упреком говорила Доди Бродхед, у которой была своя версия. – Она приехала в Сент-Луис одна, без мужа, и искала его изо всех сил, и ей хотелось получить как можно больше, так что она очень старалась». Хулители Джини из высших слоев общества Ладью считали, что Джини стремилась выйти за Билла, чтобы улучшить свое непрочное экономическое положение разведенной матери двоих детей. «Мне кажется, она всегда хотела за Билла замуж, – рассуждал первый юрист фонда Торри Фостер. – Я поначалу несколько наивно воспринимал их отношения. Но она явно неровно к нему дышала». Даже те, кто относился к Джини хорошо, считали, что это она подтолкнула Билла к разводу. «Я думаю, это было обязательным условием совместной работы, и он понимал, что если не разведется с Либби, то его делу конец, – говорил Майк Фрейман, восхищавшийся реакцией Либби. – Когда дошло до развода, она [Либби] не стала ничего ему усложнять или давить на него финансово. Она уважала потребность Билла жениться на этой женщине».

Несомненно, Джини значительно влияла на Билла, даже когда чувствовала себя оскорбленной и его требованиями, и долгими рабочими часами, и нехваткой общественной жизни за пределами клиники. Те, кто ее не любил, считали, что она получает гораздо больше, чем заслуживает, и что, не соблазни она Билла, не видать ей ни перспектив, ни повышений. Такие комментарии всегда ставили Джини ниже Мастерса, показывая ее секретаршей-выскочкой, хищной разведенкой. Однако после двух бестселлеров финансовое положение Джини вполне позволяло ей уйти, чтобы проводить больше времени с подросшими детьми и устроить свою жизнь с мужчиной, говорившим, что любит ее. И если все сделать правильно, то она могла бы еще раз изменить свою жизнь, свое имя и род деятельности.

После выхода «Сексуальных нарушений человека» Хэнк Уолтер стал поторапливать Джини с ответом. То же самое делал Билл Мастерс, который после развода с Либби переехал в скромную холостяцкую квартирку и ясно дал понять, что намерен жениться снова. Если предложение Хэнка строилось на любви, то Билл, похоже, опирался на деловые обязательства, обещающие их общему делу немалую выгоду. В конце концов Джини приняла решение, которое, по ее словам, имело мало общего с ее личными желаниями. Подсознательно она понимала, что Биллу нужно выиграть это маленькое сражение, перещеголять их богатого покровителя. Как и в их книгах, в его лексиконе отсутствовало слово «любовь».

«Я могла бы даже не задумываться о работе, – признавалась Джини. – Я собиралась замуж за исключительно богатого человека, но он хотел от меня того же, что и Мастерс, – постоянно сопровождать его, всюду ездить с ним». Несмотря на соблазнительное предложение Хэнка, Джини устала ночевать в отелях вдали от дома, а чувство родительского контроля над взрослеющими детьми постепенно исчезало. «Наконец, я сказала этому человеку, что не могу за него выйти, жалуясь на то, что Мастерс настоятельно хотел взять меня в жены, – вспоминала она. – Он знал, почему я отказала ему, а Мастерс – нет». Билл больше не спрашивал о Хэнке. Ему не нужны были объяснения – только гарантии, что их партнерству ничего не угрожает.

Хотя и до детей Джини долетали ехидные замечаниями, Скотт и Лиза Джонсон вдоволь наслушались соседских шепотков о своей матери. Слава Джини давала им пищу для пересудов. В Ladies’ Home Journal Джини, рассуждая о сексуальном просвещении, упоминала свою дочь. Как узнали миллионы читателей, «миссис Джонсон, мать девочки-подростка, хочет заверить матерей и отцов, что, воспитывая детей без боязни связанных с сексом страхов и наказаний, они совершенно не побуждают своих двенадцатилетних дочерей сожительствовать с разными незнакомцами». В Ладью эти поучения не оценили. «Люди осуждали и их работу, и их самих, а из-за отсутствия у Джини профессиональной квалификации на нее вообще смотрели косо, – объясняла Джун Доббс Баттс, бывшая сотрудница клиники, которая входила в круг доверия Джини. – К Биллу относились весьма неплохо, особенно когда у него была клиника акушерства и гинекологии, – светский доктор, супруга известна в высшем обществе, – и поскольку вокруг него была эта аура, ему не особенно доставалось. А вот в случае с Джини – да, ее дети столкнулись с общественной враждебностью». Еще одна ее подруга, Пегги Шепли, соглашалась, что дети Джини «жили в лучах дурной славы, и им, наверное, приходилось тяжко. Они [дети] приняли на себя основной удар. Они злились на нее за то, что она вообще взялась за это [сексологическое исследование] и что ей нужны были деньги».

Доводы Билла о том, что ее уход уничтожит весь совместный труд, возымели эффект, особенно когда речь зашла о финансовой стороне. Успех их второй книги вызвал новую волну публичного одобрения, огромные авторские гонорары, высокие ставки за лекции и создание целой области прибыльной сексуальной терапии, основанной на разработанных Джини техниках чувственного восприятия. Она как автор по праву гордилась второй книгой, причем намного больше, чем первой. А заработанных денег теперь было достаточно, чтобы вскружить голову любому – даже амбициозной женщине, всегда ценившей свободу. Выйди Джини замуж за богатого человека вроде Хэнка Уолтера – она все равно будет зависеть от мужчины. Она кое-чего добилась, по-честному и безо всяких уступок. И хотя до третьей книги оставался еще не один год, Билл поддерживал Джини буквально во всех начинаниях, так что их совместное предприятие продолжалось. «Я никогда не хотела быть с ним, но когда зарабатываешь двести тысяч в год, то никуда не уходишь, – сетовала она как жертва собственного успеха. – И я зарабатывала их своим трудом. Мне ничего не доставалось просто так».

Брак с Биллом также узаконивал статус Джини. «Я думала, что смогу таким образом откупиться от общества, – признавалась она. – Мы всегда сталкивались с социальным неприятием. Я думала, что если выйду замуж, то часть этого уйдет. Я не помню другой причины, по которой я на все согласилась, – чтобы вернуть детям нормальную жизнь в обществе». Возможно, Билл помог бы ей снова контролировать жизнь семьи в бурный период взросления детей. Став новой «миссис Мастерс», она привнесла бы в жизнь детей мужское участие – настоящее, а не эфемерное, как присутствие музыканта Джорджа Джонсона, эпизодически появлявшегося в их жизни. Она пойдет к алтарю с Биллом Мастерсом и, возможно, тем самым прекратит спекуляции, без которых не обходится ни одно их совместное появление. «Поскольку за нами стелилась дурная слава, я во имя детей решила, что пора бы прекратить эти слухи, – объясняла она. – Я понимала, что не хочу быть его женой. Мы жили очень насыщенной и полной жизнью, и я изо всех сил старалась быть ближе к своим детям. Я уже давно перестала что-либо выбирать, руководствуясь личными потребностями».

Седьмого января 1971 года в доме друзей в Фейетвилле, штат Арканзас, Билл и Джини провели скромную церемонию бракосочетания. Много лет представления Мастерса и Джонсон о человеческой близости блистали на первых полосах газет и телеэкранах Америки. Свадьба двух известных ученых должна была стать сенсацией. Но Джини не хотела делать шумихи из такого личного события. «Мне не нужна свадьба на первой полосе, – настаивала она. – Мне все это надоело». Билл с готовностью согласился. Она вспомнил о знакомом гинекологе, унитарианском священнике из Фейетвилля. Они несколько раз поговорили по телефону и решили проехать 350 миль на юг, в Арканзас, чтобы тихо заключить брак в местном суде. Джини осталась в машине, а Билл отправился к секретарю со всеми необходимыми документами. В здании Билла, которого легко было узнать благодаря постоянным публикациям в СМИ, выследил журналист из Сан-Франциско. Он проверил данные о заключении брака и позвонил в редакцию с удивительной новостью. Джини потом вспоминала: «Мы все же поженились на первой полосе газеты Сан-Франциско!»

Американские СМИ воспринимали их свадьбу как логичный итог получившей широкую огласку саги Мастерса и Джонсон. И хотя некоторые писаки и подчеркивали, что это второй брак Билла и уже третий – Джини, основным публичным посылом было торжество любви. И Билл, и особенно Джини хорошо играли свои роли. «Без него я не знала покоя, – изливала Джини свои чувства газете The Washington Post, внимание которой было не так просто заполучить. – Я жалею лишь о том, что мы не встретились раньше».

В Сент-Луисе их женитьба никого особо не удивила, хотя близких друзей не устраивали простые объяснения. Никто особо не считал Джини коварной разлучницей, равно как и Билла – доктором, который поддался ее чарам в период кризиса среднего возраста. Правда об их союзе была несколько сложнее. К тому времени когда они поженились, даже те, кто сильно не любил Джини – например, Торри Фостер, – понимали, что между ними нет никакой страсти. «Думаю, это был брак по расчету, – говорил Фостер, который уже не был юристом клиники, но еще входил в попечительский совет. – Не похоже, что у них были теплые и близкие супружеские отношения. Скорее, договоренности».

Формально Джини и Билл трудились в клинике на равных, но брак с Биллом не оставил никаких сомнений относительно ее статуса. Если раньше на собраниях совета она говорила мало или просто повторяла замечания Билла персоналу, то теперь она стала выступать как полноправный директор. «Думаю, она поняла, что тоже имеет авторитет, что может больше говорить и больше делать», – вспоминала Линн Стренкофски, сотрудница, отвечавшая за запись пациентов на терапию. Салли Барток, работавшая как ко-терапевт с Биллом и другими мужчинами-консультантами, рассказывала, что Джини давала советы такой же, как она, разведенной матери. «Помню, она говорила: “Пока кольцо не надето на твой палец, считай, что его нет”, – рассказывала Барток, ставшая в браке Салли Тейлор. – Мне кажется, когда они поженились, она почувствовала себя в большей безопасности, чем прежде. Не знаю, сильно ли они любили друг друга или же это были просто удобные рабочие отношения. Но они были последними, кто позволил бы просочиться наружу хоть капле информации».

Был момент, когда их партнерство чуть не распалось, но Билл в итоге получил все, что хотел. Его настоящий дом, Исследовательский фонд репродуктивной биологии, твердо стоял на ногах. «Я знаю, почему вышла за Мастерса – чтобы сохранить целостность образа: Мастерс и Джонсон», – утверждала Джини. Их сексуальные контакты не были для этого причиной. «Этого было недостаточно, чтобы стать его женой», – отвечала она на вопросы о сексе между ними. Какая бы страсть между ними ни была раньше, сейчас она, казалось, угасла. Вскоре после свадьбы Билл рассказывал в интервью о простых радостях вроде объятий в постели после долгого дня. Как говорила Джини, «представления о сексуальности как о взаимодействии пениса и вагины – это так по-викториански, так нездорово».

Во имя спасения брака в Америке в целом, Билл Мастерс развалил свой собственный. Он бросил Либби, на которой был женат 29 лет, одну в старом доме в Ладью, как только разъехались их повзрослевшие дети. Билл редко испытывал угрызения совести, словно научная миссия оправдывала все его поступки. «Билл был прагматиком, – рассказывал Боб Колодни. – Он не строил воздушных замков и ничего не романтизировал. Я практически уверен, что и в Джини он не был влюблен». Представления о любви в жизни Билла были, но, наверное, только к детям, и они не являлись важной составляющей его личности. В ответ на вопросы Билл обычно напускал на себя суровый вид, поправлял бабочку и рассказывал о себе кратко и туманно. Он признавал, что «был не очень хорошим отцом», равно как и мужем. Стремление Джини влиться в местное общество было принято Биллом с неодобрением – он предпочитал находиться на работе, а по выходным сидеть дома в одиночестве перед телевизором. Старые друзья из Ладью и загородного клуба перестали приглашать Билла и Джини к себе после того, что случилось с Либби. «Я в некотором роде мерзавец, – признавался он. – Не лажу с людьми. Никогда не умел и не научусь. Я и по природе, и по доброй воле нелюдим. У меня мало друзей. Таких, как я, не очень любят». Джини лишь соглашалась. «Билл терпит людей, – объясняла она, – но не более того».

Для Билла брачный уговор с Джини был не меньшей чередой компромиссов, чем для нее. Через много лет бывшая их сотрудница Джуди Сейфер спрашивала, почему они вообще поженились. Хладнокровные ответы Билла запомнились ей навсегда.

– Когда именно вы поняли, что из вашего брака ничего путного не выйдет? – спрашивала Джуди.

– Когда шел к алтарю, – честно ответил он.

– Тогда зачем вы это сделали? – продолжала она.

– Я не знал, что еще предпринять, – сказал Билл. – К тому же так было удобно.

Весь мир ждал, когда Мастерс и Джонсон раскроют тайны секса и научат всех правильно пользоваться языком любви. Но когда Билла Мастерса спросили, что же такое настоящая любовь, он признался, что понятия не имеет.

– Милая моя, я даже не представляю, – сказал он журналистке, задавшей этот вечный вопрос. – Не знаю я, что такое любовь. А вы?

Фаза четвертая

В 1970 году журнал Time назвал Мастерса и Джонсон дуэтом года. В 1971 году они поженились

Глава 28

Феминистское движение

В период между «эмансипацией» женщин, завоеванной феминистками, и «контрреволюцией», совершенной с помощью мистификации женственности, все большее число американских женщин стало испытывать оргазм. Наибольшего сексуального наслаждения достигали те, кто продвинулся дальше всех по пути развития личности, кто подготовил себя к активному участию в общественной жизни.

– БЕТТИ ФРИДАН. «Загадка женственности»

На сюрприз-вечеринке в честь помолвки Дорис Макки друзья и коллеги притаились в ожидании почетного гостя. Этим мягким октябрьским днем почти все сотрудницы клиники Мастерса и Джонсон собрались поздравить Макки, дружелюбную и добросовестную секретаршу, ведущую записи каждой проведенной сессии. Роуз Боярски, новый терапевт, устроила вечеринку у бассейна в своем новом доме возле Университета Вашингтона и пригласила всю женскую часть персонала клиники, в том числе и босса, Вирджинию Джонсон. На пике сексуальной революции 1970-х сотрудницы клиники Мастерса и Джонсон встали на передовую набирающего обороты движения за права женщин. Феминистки с радостью приняли их революционные открытия, заявляя, что в сексуальном плане женщины абсолютно равны мужчинам, а значит, имеют равные права и свободы в подчиненной мужчинам культуре. Телевидение, газеты и журналы, обозревающие эти социальные изменения, выражали благодарность Мастерсу и Джонсон за то, что те привели сексуальную революцию в провинцию, да и вообще в жизнь каждого американца.

Когда появилась Дорис со своим женихом, зазвучали аплодисменты и тосты. Говард, ее будущий муж, вспоминал и веселую обстановку с провокационными шуточками, напоминавшую холостяцкую вечеринку, и особенно одну декоративную деталь. «На столе стоял очаровательный букет, – рассказывал Говард, – а в центре его был водружен пластиковый пенис с камерой, который использовался во времена изучения фондом женского оргазма!»

Никто из людей, знакомых с исследованием Мастерса и Джонсон, не сомневался в символическом значении механического дилдо. Прибор для коитуса, как его называли исследователи, был одним из самых поразительных аспектов их сексуальных изысканий. В то время как консерваторы боялись, что это хитрое изобретение будет использовано, чтобы определять и осквернять саму человеческую близость, ведущие феминистки предполагали нечто еще более пугающее – неспособность мужчин сексуально удовлетворять женщин. Все это выходило за рамки всего, что Мастерс и Джонсон имели в виду в своих первых двух книгах. «Мастерс и Джонсон создали такие представления о женской сексуальности, которые ставили под вопрос массовое понимание гетеросексуальности как врожденной способности получать полноценное удовлетворение от пениса при половом акте, – писала в 2000 году историк культуры Джейн Герхард. – Они, как прежде фрейдисты, “обнаружили”, что женская сексуальность существует независимо от полового акта с мужчиной». Для многих феминисток это механическое устройство со своей электрической мощью, не требующей рефрактерного периода, символизировало сексуальное превосходство женщин над мужчинами. Научные открытия, касающиеся клитора, – те, которые развенчивали фрейдистский миф о «зрелом» вагинальном оргазме при половом акте с мужчиной, отличавшемся от множественных наслаждений, получаемых при мастурбации с вибратором, – не предполагали участия мужчин. «Женщине редко бывает достаточно одиночного оргазма», – сообщали Мастерс и Джонсон в «Сексуальных реакциях человека».

Особенно феминисток радовало то, что анатомические находки Мастерса и Джонсон выявили несостоятельность постулатов Фрейда. «Придется признать, что Библия и Фрейд ошибались, а это вам не пустяки», – говорила Глория Стайнем несколько лет спустя. На самом деле, в редакции новой библии американского феминизма – журнале Ms., где Стайнем была одной из основательниц, – висела табличка с текстом: «Уже десять часов, вы хоть знаете, где ваш клитор?» Цитаты из Мастерса и Джонсон довольно быстро вошли в политическую и социальную риторику феминизма. В своем выдающемся трактате «Миф о вагинальном оргазме», написанном в 1968 году, Анн Кедт восхваляла Мастерса и Джонсон за качественный пересмотр значения женской сексуальности в современном обществе. «Признание факта существования клиторального оргазма ставит под угрозу социальный институт гетеросексуальности, – утверждала Кедт. – Ибо это укажет на то, что сексуальное наслаждение доступно как с мужчиной, так и с женщиной, делая гетеросексуальность не абсолютом, а вариантом. Таким образом, может встать вопрос о сексуальных взаимоотношениях за пределами нынешней ролевой системы взаимодействия мужчин и женщин». В поисках новых сексуальных парадигм и социальных порядков с работами Мастерса и Джонсон перекликались труды многих феминисток, в том числе Жермен Грир, Кейт Миллетт, Ти-Грейс Аткинсон, Риты Мэй Браун. Они доказывали, что клитор – единственный орган женского организма, необходимый исключительно для получения удовольствия. Доказанная способность женщин испытывать множественный оргазм, по мнению психиатра Мэри Джейн Шерфи, должна была привести к пересмотру культурных границ, установленных мужчинами.

Львы гетеросексуальности ревели в негодовании. В 1971 году в книге «Узник секса» Норман Мейлер обрушился на «повсеместные женские множественные оргазмы и использование этого пластикового члена, этого лабораторного дилдо [sic!], этого вибратора!». В то же время многие феминистки считали, что Мастерс и Джонсон недостаточно далеко зашли в деле раздвигания границ. Как сетовала Грир, «не знаю, почему надо считать, что эти опутанные проводами американки из среднего класса, сделали максимум из возможного».

В конце двадцатого века движение за права женщин радикально изменило американское общество, по масштабам уступив лишь реформам гражданских прав в 1960-х. Полемические работы вроде «Загадки женственности» Фридан с возмущением поднимали тему жизни женщин, застрявших в ведении хозяйства. Объединения по типу Национальной женской организации воплощали свои требования в жизнь. Равная оплата труда, ужесточение правил в отношении сексуальной дискриминации и домогательств, свобода доступа к высшему образованию и продвижению по карьерной лестнице – даже провалившаяся попытка принять Поправку о равных правах – все это было на повестке. Противозачаточные пилюли изменили жизнь беби-бумеров, позволив им наслаждаться любовью без страха перед нежелательной беременностью. Теперь не обязательно было дожидаться вступления в брак. Секс и наука отныне были неразделимы. Мастерс и Джонсон стали для американцев непредвзятыми и руководствующимися только фактами арбитрами в непрекращающейся игре полов. Из недр своей лаборатории они вдохновили женщин переосмыслить отношения, в которых они состояли. «Мастерсу и Джонсон достались почти все почести за новое понимание женской сексуальности, но они, по сути, просто давали научное обоснование новой социальной реальности, которую женщины создавали себе сами», – говорили десять лет спустя Барбара Эренрейх, Элизабет Хесс и Глория Джейкобс. Тем не менее, оценивая главные достижения феминизма, они признавали, что выход в 1966 году «Сексуальных реакций человека» «не мог не стать одним из главных идеологических манифестов движения. Борьба за права женщин и массовое распространение феминистического сознания началось только через два или три года, но сам посыл сексуальной “революции” направил те перемены, которые сдвигали нравы и привычки к фундаментальным отношениям власти».

Книги Мастерса и Джонсон дали женщинам реальные знания, основанные на осознанных и обоснованных с точки зрения медицины решениях. Если Фрейд, Кинси и Эллис представляли сексуальность человека преимущественно с мужской позиции, то Мастерс и Джонсон, согласно сделанному в середине 1970-х заключению стэнфордского историка культуры Пола Робинсона, были «наиболее последовательны в феминистическом мышлении» среди всех исследователей секса. По его словам, Мастерс и Джонсон, зрелая пара со Среднего Запада, представляли своей риторикой – если не личным примером – образец «неприкрытого феминизма», отображая в своем терапевтическом подходе «идеал сексуального равноправия».

Феминистический вектор Мастерса и Джонсон удивлял других, но еще больше – самого Мастерса. Несмотря на недавние сложности в личной жизни, он все еще представлял себя человеком добропорядочным и не склонным защищать различные вольности. Его книги, написанные в основном для профессиональных медиков, делали акцент на замужних парах, увязших в невежестве и дисфункциях. Во всенародных дебатах по поводу абортов – даже после исторического постановления Верховного суда по делу Роу против Уэйда в 1973 году – он нарочито воздерживался от высказывания мнения, чтобы не быть втянутым в обсуждение. Женщины, желавшие прервать беременность, обращались за помощью к Джонсон, а она отправляла их к врачам, соглашавшимся провести процедуру. Мастерс же относился к женщинам как нельзя более традиционно. Он считал, что женщины будут подчиняться ему, как делали его мать и его жена, Либби, почти всю его жизнь. Дальновидные и смелые предложения Джонсон были строго ограничены рамками, установленными Мастерсом. Начиная свои сексуальные изыскания, он точно не нуждался в напарнице, которая разделяла бы смелые феминистические взгляды юных студенток из Барнарда или Беркли. «Я однозначно был шовинистом», – признавал со временем Мастерс. Экспертный тон их книг, которым они разрешали женщинам следовать за своей сексуальной сущностью, а не за правилами, установленными семьей и религией, был отзвуком личной трагедии его родителей. То, что часто слышал Мастерс, приводило его в ужас, и именно Джонсон помогала ему выразить это словами. В общем, желал он того или нет, его поиски медицинских ответов сделали его феминистом.

Широкая общественная реакция на книги также превратила Вирджинию Джонсон в любимую СМИ звезду. На очень выгодных условиях она вела колонку в Redbook, а читателям Playboy – в основном мужчинам – раскрывала тайны женской сексуальности: «Можно испытать оргазм тыльной стороной шеи, подошвой ноги, ладонью». Все чаще она сидела дома, концентрируясь на писательской работе и проводя меньше времени в клинике. Ее растущий доход позволял ей вести доселе незнакомую роскошную жизнь. Она выехала из дома на Салем-Эстейтс-драйв и поселилась вместе с Мастерсом в особняке на Саут-Уорсон-Роуд в Ладью. Благодаря своему положению равноправного партнера Мастерса, Джонсон была провозглашена идеальной американской женщиной, красноречивой и убедительной представительницей новой сексуальной свободы. Как отмечала Барбара Эренрейх и соавторы, Джонсон «была по-своему феминисткой», хотя их с Мастерсом книги стали классикой феминизма «только по счастливой случайности». Они открыли ящик Пандоры, выпустив из него возможности для социума, готового услышать их послание. «Они сделали объективные и по большинству параметров научные открытия, на которых можно было основать принципиально новую, феминистическую интерпретацию сексуальности».

К удивлению феминисток, Джонсон упорно отказывалась от приглашений выступить на митингах и благотворительных акциях, посвященных проблемам женщин. К концу 1970-х – началу 1980-х радикальные направления феминизма простерлись до антимужской риторики Кэтрин Маккиннон, осуждавшей порнографию за насильственный характер, до Андреа Дворкин, сравнившей гетеросексуальный половой акт с изнасилованием. Джонсон все это не особо волновало. Ее никогда не прельщала идея выхода на политический митинг с транспарантом бок о бок с Глорией Стайнем. «Я ни за что не пошла бы на женский марш», – вспоминала Джонсон. Она даже отклонила приглашение первой леди Бетти Форд выступить вместе с ней в поддержку Поправки о равных правах. Со времен жизни в Голден-Сити Джонсон никогда не выступала с прошениями о том, что ей было нужно, но всегда находила способ получить желаемое. Она была из того поколения женщин, которые и сами искали работу, и сами договаривались, чтобы кто-то присмотрел за детьми, пока их нет дома. Несмотря на то что в работе именно Джонсон была чувствительной к позиции феминизма движущей силой, она не хотела, чтобы на нее вешали ярлыки. Женщинам пора встать на ноги, самостоятельно нести ответственность за свою судьбу – вот что она теперь утверждала. Они сами отвечают за свою жизнь – как в спальне, так и за ее пределами. «Если у женщины нет оргазма, – настаивала она, – это только ее вина!»

Взлет Вирджинии Джонсон в 1970-х до статуса эксперта по человеческой сексуальности международного уровня казался ошеломительным тем, кто помнил ее еще секретаршей. Она была руководителем их всемирно известной клиники, переименованной в Институт Мастерса и Джонсон, она разработала терапевтический метод, давший надежду тысячам, если не миллионам, пациентов. Мужчины-терапевты, работавшие с ней в паре, восхищались ее способностями. «Она была начальником – следовательно, имела преимущества, – вспоминал доктор Томас Лоури, психиатр, чья жена тоже работала в институте. – Я был от нее в восторге». Молодой терапевт Салли Барток восхищалась авторитетным стилем общения Джонсон и копировала консервативный стиль в одежде, которого придерживалась на работе. «Тогда еще многие женщины носили платья, а она всегда была в брюках, в стиле Кэтрин Хепбёрн… Я считала ее самой восхитительной и удивительной. Думаю, она знала о физиологии секса больше, чем любая женщина в США в то время. Но она не была “белой и пушистой”. Вокруг нее всегда витала аура профессионализма».

Билл Мастерс все больше полагался на Джонсон по мере того, как сексуальная терапия становилась основным направлением работы клиники, принося большую часть ежегодного дохода. Как ученый-медик, всю жизнь интересовавшийся естественными науками, Мастерс никогда не хотел заниматься исключительно терапией. В каком-то смысле он сам себя загнал в угол. Он не раз оставался без достаточного государственного и частного финансирования, которое позволило бы продолжать анатомические и физиологические исследования сексуальности человека – во всяком случае, так, как ему хотелось бы. Его уход из медицинской школы десятилетием ранее – где он был ведущим специалистом отделения акушерства и гинекологии после своего друга Уилларда Аллена – закрыло для него возможность извлечь выгоду из заработанной славы. Он отказался от акушерской и гинекологической практики и больше не был выдающимся хирургом. Он продолжал обрабатывать данные пациентов в рамках исследования гомосексуальности, намереваясь выпустить третью большую книгу, но до очередной значительной публикации, казалось, было еще очень далеко.

Мастерс, которому было уже 60, ежедневно появлялся в клинике, но в нем уже не было напора прошлых лет – наоборот, он стал менее пугающим и более добродушным персонажем. Коллеги ценили его уравновешенность – особенно в сравнении с неясными реакциями и непредсказуемыми перепадами настроения Джонсон. «Он очень поддерживал сотрудников, – вспоминала Роуз Боярски. – Если ты допускал ошибку или приходил с вопросом, он уделял тебе столько времени, сколько нужно для поиска решения». Примерно тогда же Билл решил подправить в себе кое-что, смущавшее пациентов. Он сделал операцию по исправлению косоглазия, чтобы избавиться от расфокусированного взгляда, сформировавшегося еще в детстве после сепсиса. После операции Мастерс впервые за свою взрослую жизнь мог смотреть собеседнику прямо в глаза и улыбаться непосредственно в камеру, а не мимо. Менее заметные изменения происходили и в клинике. Он ушел в тень Джини, будто это было одним из условий брачного контракта. Взгляды Джонсон выходили на первое место. «В поздние годы Билл уже не выказывал такой заинтересованности, как она, – рассказывал их адвокат Уолтер Меткалф. – Я не думаю, что они боролись за власть. Я считаю, это была скорее позиция “я свою работу сделал, теперь твоя очередь”, сознательная или неосознанная».

Тем не менее из-за своей растущей занятости – встреч с журналистами, организации выступлений, написания статей, желания проводить больше времени с детьми-подростками – Джонсон иногда по нескольку дней не бывала в клинике. Ее расписание постоянно менялось. Она регулярно пропускала обеды, на которых обсуждались дела пациентов. Ее внезапные появления в клинике все сильнее выбивали сотрудников из колеи. «Она определенно была серым кардиналом, – объяснял психотерапевт Макс Фитц-Джеральд. – Ясное дело, что большинство решений принималось ею и согласовывалось с ней, хоть мы и не так часто ее видели. Она была крайне влиятельна».

В клинике мнения о Вирджинии Джонсон наиболее заметно разделились среди женщин. В то время как молодые сотрудницы вроде Барток восхищались ею как ролевой моделью, люди более приближенные к Джонсон были не столь однозначны – «от любви до ненависти», как называла это офис-менеджер Ванда Боуэн. «Со стороны людям казалось, что именно она была теплой и дружелюбной, особенно когда они с Мастерсом выступали вдвоем, – вспоминала Мэри Эриксон, штатный терапевт, которая вместе с мужем часто общалась с Биллом и Джини. – Она казалась более задорной, в то время как Билл был довольно холоден. Но стоило узнать их поближе, как впечатление менялось. Мне всегда было проще с ним, чем с ней».

Более опытные сотрудницы, особенно дипломированные специалисты, считали Джонсон замкнутой и настороженной. «Мне всегда казалось, что ей со мной некомфортно, потому что у меня было высшее образование, а у нее нет», – говорила Пегги Ширер, уважаемый терапевт, дипломированный медик. Другие считали, что даже в браке Джини одинока, и хотели с ней подружиться, но не знали как. «Мне с ней было неуютно, она казалась неискренней», – вспоминала Дагмар О’Коннор, терапевт из Нью-Йорка, два месяца стажировавшаяся в институте. О’Коннор предпочитала компанию Мастерса. «Все это было похоже на историю с Пигмалионом, в которой она полностью себя потеряла», – говорила О’Коннор, возвращаясь к аллюзии, которую часто использовали другие, имея в виду отсутствие у Джонсон формальной квалификации. Пока О’Коннор жила в Сент-Луисе, Джонсон как-то пригласила ее на шопинг в местный торговый центр, где безостановочно болтала обо всем, что взбредет в голову. Со стороны Джонсон это выглядело как дружеский жест – удрать из закрытой атмосферы клиники, но для О’Коннор такое было чересчур. Сперва Джонсон рассказывала, что отдыхает, разбирая дома шкафы. Потом устроила обсуждение секса после гистерэктомии. «Говорят, что ничего не меняется… но это не так», – сетовала она, будто раскрывая какую-то свою личную тайну, делясь мудростью с молодой спутницей. О’Коннор не оценила эти панибратские истории. Позже она попросила дать ей другую наставницу, потому что Джонсон ее толком ничему не научила. «Меня не особо интересовали ее оргазмы и случаи из детства», – поясняла О’Коннор.

Когда феминистское движение достигло полного расцвета, вследствие чего у многих женщин изменились условия работы, сотрудницы Мастерса и Джонсон по-прежнему ощущали, что к ним относятся как к менее значимым кадрам. После долгой закрытой беседы было решено обратиться к Вирджинии Джонсон. Но поскольку Джонсон находилась в основном дома, в Ладью, сотрудницы решили, что для обсуждения проблем им нужен парламентер. Выбрали Роуз Боярски. «Никто больше не хотел разговаривать с ней», – вспоминала она. Видимо, все считали, что Боярски, супруга врача, почти ровесница Джонсон, вызывала больше сострадания и меньше всех рисковала получить отказ.

Жарким летним днем Джонсон пригласила Боярски к себе посидеть во дворе и поболтать. Она чинно встретила Роуз и предложила ей поплавать в бассейне. Казалось, Джонсон было приятно провести свободное время с кем-то знакомым, чтобы отдохнуть от своих домашних забот. Боярски же полностью сосредоточилась на проблеме неравенства женщин в клинике. «Мы были одни, – рассказывала Боярски. – Я пыталась донести, что было бы неплохо, если бы она немножко активнее поддерживала женщин-сотрудниц». Боярски объясняла, что мужчины-терапевты подавляют коллег женского пола и что такое положение вещей может повлиять на эффективность работы с пациентами. В конце концов, сексуальная терапия Мастерса и Джонсон строилась на межполовой коммуникации, в которой каждый партнер относился к другому как к равному. «Вопрос был деликатным – мне нужно было, чтобы меня услышали, – объясняла Боярски. – Мы надеялись, что Джини как-то проявит свою позицию. Нас было четыре женщины плюс Джини, а с другой стороны – четверо мужчин и Мастерс. И мы работали вместе. И моя попытка оказалась весьма жалкой». Маршалл Ширер, часто работавший в паре с Джонсон, считал, что Боярски сделала ошибку – во всяком случае, тактическую. «Если они чувствовали неравенство, то должны были додуматься не обращаться к Джини, – говорил он. – Вряд ли Джини стала бы дискутировать с Биллом по такому вопросу». Ширер считал, что Боярски и ее коллеги добились бы большего, если бы обсудили происходящее с Мастерсом, потому что именно он всегда решал, насколько далеко простирается свобода Джонсон и любой другой женщины в клинике.

Уже задним числом Боярски признавала, что их кратковременная феминистическая акция была плохо организована. «Джини не испытывала к женщинам ни малейшего сочувствия. Не знаю почему. Мне всегда казалось, что я совершенно бездарно с ней поговорила». Та беседа у бассейна позже отразилась на карьере Боярски. Однажды на одном из служебных собраний Боярски и Джонсон обменялись резкими высказываниями по поводу попыток Боярски исследовать роль психической депрессии в сексуальных нарушениях. Стоило ей упомянуть о своих идеях, как Джонсон мгновенно запротестовала.

– Вести исследования – моя работа, а не твоя, – отрезала она.

Боярски безрезультатно попыталась защититься. Они никогда не обсуждали, сумеет ли Боярски организовать необходимое финансирование или каким образом ее предложения могут вписаться в общий исследовательский план института. Все это не казалось важным. И что самое главное, Боярски обидела Джонсон. А сидевший за тем же столом Билл Мастерс, который всегда оказывал Боярски необходимую помощь, не сказал ни слова.

«Я удивилась, конечно, но должна была предвидеть, – рассказывала Боярски, которая вскоре покинула клинику. – Могла бы понять, что она видит во мне угрозу. У меня-то было высшее образование, а у нее – нет. Я училась, а она – нет. Я даже точно не скажу, почему она меня боялась. Я не стала задерживаться и выяснять».

Похожий конфликт был с Теа Лоури, устроившейся к Мастерсу и Джонсон на работу в качестве интервьюера вместе с мужем, Томасом Лоури, занявшим вакансию терапевта. Однажды она страшно поругалась с Джини. «Они так орали друг на друга», – вспоминал Томас Лоури, в прошлом директор маленькой психиатрический больницы в Лас-Вегасе, страшно переживавший из-за этой стычки. До этого случая в 1973 году ему нравилось работать в Институте Мастерса и Джонсон.

После ссоры его жены с Джини Лоури решил поточнее узнать, что именно они друг другу наговорили. «Мастерс и Джонсон постоянно вели запись, так что я решил послушать часть их разговора, – вспоминал он. – Теа спрашивала: “Что такое, вам не нравится, что я ставлю под сомнение ваш авторитет?” А Джини кричала: “Что значит – ставишь под сомнение мой авторитет?” Ну и так далее. Примерно на следующий день я попросил Ванду, офис-менеджера, дать мне эту пленку еще раз. А она сказала, что пленки больше нет». Вскоре годовой курс обучения Томаса Лоури подошел к концу. Ему не предложили зачисления в штат, хотя он надеялся. Лоури полагал, что отчасти дело в ссоре Джонсон с его супругой. «К сожалению, Теа иногда бывала излишне прямолинейной с теми, с кем не надо, – и похоже, она погладила Джини против шерсти», – рассуждал Лоури, который вскоре развелся с женой. За время пребывания в клинике Мастерса и Джонсон Томас и Теа Лоури выучили исключительно важный урок. «Джини всегда была пчелой-маткой, – говорил Томас. – Все будет в порядке, если слушать ее с почтением и не вставать у нее на пути. Потому что босс может быть только один».

Глава 29

Дело секса

Теперь за то, что когда-то делали бесплатно, Мастерс и Джонсон брали по высшему тарифу. За общую сумму в три тысячи долларов, составлявшую в 1972 году примерно треть общего дохода американской семьи, со всех сторон в клинику стекались пары. Лист ожидания состоял из примерно четырех сотен имен, а очередь была на полгода вперед. В Америке начался бум «сексологии» – именно так Мастерс предпочитал называть расцветающую сферу своей деятельности. Учитывая, какая шумиха поднималась вокруг избавления от сексуальных нарушений, люди не жалели ничего. Состоятельные клиенты останавливались в Chase Park Plaza, самом фешенебельном отеле города, там они выполняли предписанные в находящейся поблизости клинике «домашние задания». Некоторые пары, благодарные за подаренную вторую молодость, даже приносили свои фото, сделанные на «Полароид» in flagrante[24], чтобы похвастаться успехами. «Приходилось говорить, что мы верим им на слово», – ехидничал Мастерс.

В начале 1970-х во всей Америке только сотрудники Мастерса и Джонсон предлагали замысловатые методы терапии, которые, как змеи Медузы, лезли наружу из разума Джини, меняя медицинские представления о сексуальности. «Ее идеи отличались от того, что предложил бы врач, – вспоминала Салли Шумахер, одна из сотрудниц-терапевтов. – Она разработала множество концепций, особенно для поддержки женского убеждения, что секс – это то, что люди делают вместе, а не друг для друга». Билл и Джини изо всех сил старались удержать поток пациентов. Каждая пара терапевтов могла вести только ограниченное количество приемов. Несмотря на всю гибкость терапевтического подхода, способ Мастерса и Джонсон вести дела в клинике давал маловато возможностей для финансового роста. «У них было нечто вроде семейного бизнеса, что удивительно, учитывая масштаб их влияния», – вспоминала Рея Дорнбуш, работавшая в клинике в 1970-х.

Мастерс и Джонсон также были уверены в необходимости преподавания своих методик, особенно ученым, специалистам с медицинским образованием или обладателям ученых степеней по психологии. «Они не считали свои работы истиной в последней инстанции – скорее, началом ее», – объясняла Шумахер. Поскольку спрос намного превышал возможности скромного штата Мастерса и Джонсон, многие психотерапевты быстро последовали их удачному примеру. Психиатр Хелен Сингер Каплан из Медицинской школы Корнера на Манхэттене предложила собственную смесь теорий Фрейда с методиками Мастерса и Джонсон. В своей книге 1974 года «Новая сексуальная терапия» она выразила уважение дуэту из Сент-Луиса, поставив их достижения выше достижений Альфреда Кинси. «Вероятно, наибольший вклад в давно необходимый выход из сексуального “средневековья” был сделан в ходе выдающихся исследований Мастерса и Джонсон, – сообщала Каплан. – Их колоссальными усилиями были наконец получены основные клинические данные о давно игнорируемой физиологии сексуальных реакций человека <…> что открыло возможность разработки рационального и эффективного лечения сексуальных расстройств».

Однако не все последователи Мастерса и Джонсон были столь же добросовестными и титулованными. Некоторые терапевты утверждали, что прошли полное обучение, всего лишь посетив краткий курс в несколько дней (Мастерс и Джонсон называли это ординатурой, чем окончательно все запутали). Некоторые просто читали их книги и провозглашали себя терапевтами. «В тысяча девятьсот семидесятом Билл и Джини были передовой элитой – в их сфере профессионально работали от силы два или три человека, – рассказывал доктор Роберт Колодни. – А к середине семидесятых сексуальные терапевты были уже почти в каждом крупном городе по всей стране». Целых пять тысяч программ по всей Америке предлагали разные варианты терапевтических методов Мастерса и Джонсон, но обучение в Сент-Луисе прошли от силы 50 специалистов. «В целом, большая часть того, что сейчас именуется сексуальной терапией, будет бесполезна, а то и вредна», – заявлял Мастерс.

Вскоре их добросовестные медицинские разработки были загублены массовой нерегулируемой индустрией секс-терапии. Чтобы противостоять этой тревожной тенденции, Колодни предложил Мастерсу и Джонсон открыть по всей стране авторизованные франчайзинговые клиники. Он утверждал, что, если превратить работу в национальную программу, можно будет задавать стандарты в данной сфере, а также финансировать длительные биологические исследования, которыми хотел заниматься Мастерс. Доход будет выше, чем они могли бы мечтать. «Я видел не только большие возможности – я понимал, что если этого не сделают они, то другие люди, открывающие клиники сексуальной терапии, воспользуются этим и захватят рынок», – объяснял он. Но Мастерс и слышать не хотел. «Мы – исследователи, а не производственное объединение», – настаивал он. Джонсон воспринимала перспективу перевода ее детища во франшизу еще прозаичнее. Ее устраивали существующие доходы, и она понимала, что никто из них не особо занимается ведением бизнеса. Она соглашалась с мужем, что надо управлять только собственной клиникой, а остальное – не нужно. «Сколько людей ни учи, они все равно будут как терапевты делать то, что хотят, так что игра не стоит свеч», – говорила она. Даже те, кто одобрял амбициозный план Колодни, понимали, что он не вписывается ни в образ жизни Билла и Джини, ни в их представления о своей миссии. «Идея франшизы не сработала бы, – рассуждала Роуз Боярски. – Они обучили некоторое количество людей, и те потом открыли собственное дело. К тому времени когда Боб Колодни заговорил о франшизе, было уже поздно».

Лечение богатого нью-йоркского застройщика Артура Левина и его жены было поручено ко-терапевтам Салли Шумахер и доктору Ричарду Шпицу. По идее, Билл и Джини должны были сами вести Левина, особенно учитывая, что он покровительствовал клинике. Однако к началу 1970-х Мастерс и Джонсон были настоящими звездами («во всяком случае, их имена укоренились в головах людей как “Проктер Энд Гэмбл” и “Бенсон Энд Хеджес”», как писал популяризатор науки Альберт Розенфельд), так что их перегруженное расписание и неиссякающий поток пациентов заставили их передать Левинов надежным коллегам. Правда, они не знали, что и Шумахер, и Шпиц намерены уйти из клиники. Шпиц в частном порядке предлагал другим коллегам присоединиться к нему и начать свое дело. «Дик уговаривал Мэй [Мэй Биггс, еще одну женщину-терапевта] и меня уйти вместе с ним и открыть собственную клинику, что совершенно не соответствовало моим представлениям о верности», – вспоминал Колодни. Шумахер, которая как терапевт была лучше Шпица, в скором времени собиралась уволиться, но пока не знала точно когда.

Шумахер, замужняя мать пятерых детей, жила в пригороде Сент-Луиса с мужем Элом Шумахером, преподававшим в местной лютеранской школе. «Им [Мастерсу и Джонсон] нравилось, что у меня есть муж и дети, – вспоминала она. – Они предпочитали работать с людьми семейными, стабильными». Она получила степень бакалавра в педагогическом колледже в Небраске, а когда ей было уже под сорок, решила вернуться к учебе и получить докторскую степень по психологии в Университете Вашингтона. О клинике она узнала на лекции Мастерса, и в середине 1960-х пришла туда работать. Как и у прочих сотрудников, у нее не было формального сексологического образования. В знак признательности Мастерс и Джонсон официально выразили Шумахер благодарность в двух главных книгах – такой чести не удостаивался никто из сотрудников.

Артур Левин стремился к лучшему, как может стремиться только мужчина, возводящий унылое громоздкое здание на Пятой авеню Манхэттена и дающий ему имя Olympic Tower. В начале 1970-х его фирма по торговле недвижимостью объединилась с греческим магнатом Аристотелем Онассисом (который потом женился на Жаклин, вдове президента Джона Ф. Кеннеди), чтобы воздвигнуть 52-этажное чудище, затмевающее шпили стоящего по соседству собора Святого Патрика. Успех Левина, связанный в основном со строительством торговых центров, позволил ему пожертвовать клинике Мастерса и Джонсон 100 тысяч долларов. «Благодарные пациенты были хорошим источником денег», – объяснял Торри Фостер, первый юрист клиники, вспоминая, как Мастерс обхаживал покровителей ради финансового благополучия. Но отсутствие Билла и Джини оставило Левина с ощущением, что его участие воспринимается как нечто само собой разумеющееся. «Они очень расстроились, что не попали к Мастерсу и Джонсон, – вспоминала Ширли Зуссман, терапевт, позже работавшая с Шумахер. – Они были людьми богатыми, успешными привыкшими к “самому лучшему”. Они не знали, что Салли – лучшая, во всяком случае, ничуть не хуже Мастерса и Джонсон». К своему удивлению, Левины обнаружили, что Шумахер исключительно эффективный специалист, и это подтолкнуло Артура Левина к еще одному шагу. Он связался с Еврейским медицинским центром Лонг-Айленда и предложил им щедрое пожертвование в миллион долларов, если они откроют центр сексуальной терапии поближе к его дому. Директором стала Шумахер. «Я искала работу – и приняла лучшее из предложений, – признавалась она. – Мало кто разбирался в этом [в сексуальной терапии]. Отрасль была новой, волнующей, так что люди открывали клиники».

Когда Мастерс и Джонсон обо всем узнали, они пришли в ярость и восприняли это как некое нарушение этики. «Не такой уж она была верной», – возмущалась позже Джонсон. Никаких резких конфликтов не случилось, однако Мастерс и Джонсон отказывались признать, что она уволилась. Захваченные врасплох, они, казалось, не осознавали неоднозначность своей реакции. В конце концов, они сами публично заявляли, что хотят посвятить себя обучению других людей, так почему бы коллегам не распространять информацию об их терапии? Конечно, ее уход усугублялся потерей финансовой помощи от Артура Левина. Шумахер утверждала, что не сделала ничего предосудительного, чтобы заполучить внимание Левина. «Думаю, они не сильно обрадовались, что кто-то ушел от них, но напрямую об этом никогда не заявляли», – говорила она. О причинах ее ухода персоналу не сообщили.

Атмосфера изоляции, окружавшая клинику Мастерса и Джонсон – где в комнатах стояли микрофоны и непрерывно шла запись, где на первом месте стояла приватность пациентов, – еще более сгустилась. Известные и влиятельные пациенты теперь попадали исключительно к Биллу и Джини. Терапевты, желавшие вести какую-либо деятельность за пределами клиники, сперва должны были получить разрешение. В частности, когда Джун Доббс Баттс, единственный терапевт-афроамериканка, собиралась писать статью для журнала Ebony, на ее пути встало немало препятствий. «Мне предлагали тысячу долларов, и я спросила, должна ли я передать эти деньги им, а они сказали: “Мы вам сообщим позже”, – вспоминала Баттс. – Они отнеслись к этому так серьезно, будто к тому миллиону Салли Шумахер».

Порыв Мастерса и Джонсон рассказать миру о своих методах был, казалось, слегка подавлен и сотрудниками, уходившими от них, и незнакомцами, бессовестно использовавшими их техники исключительно ради прибыли. Даже мошенники и халтурщики, предлагавшие полную чушь, ссылались на стандарты Мастерса и Джонсон. «В этой сфере – сплошной мусор и толпы людей без квалификации! – гневно сообщала Джонсон прессе. – Во всей отрасли едва наберется дюжина человек, которые понимают, что делают». Все должно было пойти иначе. Коллективный гений Мастерса и Джонсон призывал к созданию при больницах и университетах клиник сексуальной терапии, в которых работали бы обученные врачи, медсестры, психотерапевты. «Путей наверх – множество, но почти все они начинаются у подножья, в лагере, разбитом Мастерсом и Джонсон, ставшими в сексуальной терапии теми, кем Фрейд стал в психотерапии», – писал журнал Science. Но хоть Билл с Джини и надеялись создать себе верную группу учеников, было ясно, что этому не бывать. «У нас почти нет преемников, – признавался Мастерс в 1975 году. – Мы снова одни».

Кроме того, у большинства подражателей не было медицинской подготовки. Калифорнийский консультант по вопросам брака Уильям Хартман и его коллега Мэрилин Фитиан добавили к методам Мастерса и Джонсон кое-что свое – например, показывали фильмы, где люди занимаются сексом, использовали гипноз, проводили «сексологические» обследования. Чтобы сломить «негативные» культурные табу клиентов, чем занимались Мастерс и Джонсон с помощью «чувственной терапии», Тед Маквенна, священник и самопровозглашенный сексолог Национального сексуального форума в Сан-Франциско, сперва показывал фильмы, демонстрирующие скотоложество, мастурбацию, садизм, а на следующий день – «хорошие, нормальные сексуальные отношения». Еще более сомнительные практики рассматривались на слушании в штате Нью-Йорк в 1972 году, где фигурировали фальшивые дипломы, непомерные цены за услуги и сексуальные надругательства. В этой толпе неквалифицированных экспертов попадались и преступники, и психически больные люди. Они смешивали так называемую сексотерапию с вещами вроде гештальт-терапии, биоэнергетики, психодрамы, разнообразных форм феминизма, семейного консультирования и религии. Некоторые терапевты-самозванцы просто подделывали документы или не предоставляли никаких публикаций, подтверждавших эффективность их методов. Самые худшие случаи граничили почти с изнасилованием. «Мы с ужасом обнаружили довольно распространенную практику “сексуальной терапии”, когда терапевты-мужчины заставляли клиенток вступать с ними в половую связь, мотивируя тем, что это якобы поможет решению проблем клиента», – заявлял Стивен Миндел, в то время помощник Генерального прокурора Нью-Йорка.

Тем не менее в изменяющемся моральном климате середины 1970-х, когда разрешались некогда запрещенные практики, не все осуждали сексуальные отношения между терапевтом и пациентом. Американская ассоциация психиатров выразила твердое неодобрение, но большинство сексуальных терапевтов не входили в это профессиональное сообщество. Среди психологов стандарты были менее жесткими. На съезде в 1975 году Американская ассоциация психологов отказалась ввести в свой кодекс профессиональной этики запрет на сексуальные контакты терапевта с пациентом. Журнал Reader’s Digest предупреждал, что «новую многообещающую сферу медицинских исследований заполонили толпы шарлатанов», и приводил множество отрицательных примеров со всей страны. «Ужас в том, что кто угодно в любом штате может повесить вывеску и назвать себя сексуальным терапевтом, – подчеркивалось в журнале. – Ни в одном штате нет ни минимального стандарта квалификации и опыта, ни обязательного к исполнению этического кодекса».

Эти скандалы из шарлатанских сексуальных клиник выбивали Билла Мастерса из колеи. За годы, проведенные в Университете Вашингтона, он не раз предупреждал, что ни у врачей, ни у других медицинских специалистов не было необходимого сексологического образования. В его с Джонсон книгах были названы самые распространенные сексуальные нарушения, но мало кто из медиков был готов иметь дело с растущим спросом среди пациентов. Засилье шарлатанов и самозванцев в новой сфере сексологии – ассоциировавшейся с Мастерсом и Джонсон – невероятно расстраивало его. «Основным стимулятором для шарлатанов, похоже, являются деньги, – сетовал Мастерс в 1974 году. – В сфере сексуальной терапии сейчас доминирует поразительное количество невежд, культистов, мистиков, благонамеренных дурачков и откровенных мошенников». Мастерс предупреждал Американскую психиатрическую ассоциацию, что пациенты с сексуальными нарушениями особенно легко поддаются манипуляциям. Он призвал подавать в суд за изнасилование на терапевтов, вступавших в половые контакты с пациентами, «неспособными дать осознанное согласие» в сложившихся обстоятельствах. «Чем больше людей предъявят обвинения, тем меньше будет проблем», – настаивал Мастерс.

Разочарованный вялой реакцией профессиональных сообществ, Мастерс решил, что их фонд «должен сделать первый шаг» к определению этических рамок сексуальной терапии и сопряженных исследований. В январе 1976 года на конференции в Сент-Луисе, где присутствовали 32 эксперта, в том числе и те, кто критиковал Мастерса, и его старые друзья вроде доктора Пола Гебхарда из Института Кинси, шло обсуждение квалификационных норм для сексотерапевтов, в том числе ужесточение лицензирования и дисциплинарных норм для тех, кто занимается сексом с пациентами. Врачи и психиатры присоединились к экспертам из других областей, но, несмотря на желание достичь консенсуса, не все сходились во мнении об этических вопросах. Большинство не одобряло участие сексуальных суррогатов, хотя Мастерс заверял, что после 12 лет работы клиника от них отказалась, поскольку многие женщины «забыли про свою роль суррогатного партнера и решили поиграть в терапевтов».

Его призыв внимательнее относиться к профессиональным стандартам для психотерапевтов постепенно приносил плоды. Большинство медицинских школ включило в программу профильное обучение, а существующие группы, такие как Американская ассоциация педагогов, консультантов и терапевтов по вопросам сексуальности, расширили сферу деятельности – от сексуального образования в школах до клинической помощи взрослым американцам. Что самое важное – в том же году, когда Мастерс и Джонсон проводили конференцию по этике, было создано новое профессиональное объединение: Общество сексуальной терапии и исследований. Первый его президент, доктор Дон Слоун, проходил обучение в клинике Мастерса и Джонсон, как и избранная президентом в следующем году Салли Шумахер. В 1985 году первая награда организации за выдающиеся жизненные достижения была вручена Мастерсу и Джонсон, создателям современной сексуальной терапии. Ставшую ежегодной премию назвали в их честь, признавая, что их выдающаяся работа помогла миллионам людей во всем мире.

Глава 30

Узы наслаждения

В любом случае, если предмет наших рассуждений противоречив – а когда речь заходит о вопросах пола, по-другому не бывает, – нельзя и рассчитывать на истину. Можно только показать, как вы пришли к своему мнению.

– ВИРДЖИНИЯ ВУЛФ. «Своя комната»

На публике Мастерс и Джонсон вели себя как два старых актера, предвосхищая каждый жест друг друга. «У нас появилось то, что я называла ансамблем песни и пляски», – вспоминала Джини, как будто говоря о найденном наконец амплуа. В 1970-х они стали настоящими знаменитостями и несколько недель в году проводили в турах по стране. Они выступали на научных форумах, медицинских семинарах, конференциях по уходу за больными, психологических симпозиумах и в университетах, готовых платить им огромные гонорары. Читая лекции заинтересованным студентам, они заполняли залы в Тафтсе, Нотр-Даме и огромную арену в Сиракузах, где проводились баскетбольные матчи. Хотя их представляли как пару, вдохновившую Америку на сексуальную революцию, Мастерс и Джонсон пошли дальше и выступали теперь как счастливые супруги, воплощение любви и секса. Они казались такими гармоничными, такими счастливыми, что аудитория могла учиться, просто наблюдая за их общением.

Действительно, после одной из лекций к Джонсон подошел слушатель и признался, что не особо слушал, о чем шла речь, поскольку слишком увлекся их взаимодействием в диалоге.

– Что у вас за сигналы? – спросил Джонсон незнакомец. – Я пытаюсь понять, как вы подаете друг другу знаки.

Джини рассмеялась.

– То, что вы видите, – абсолютная импровизация!

Образ Мастерса и Джонсон как идеальной супружеской пары стал принципиальным для их деятельности. Их изящное взаимопонимание на публике часто скрывало их бурные приватные взаимоотношения. Иначе было нельзя. Они теперь были не столько учеными, сколько советчиками. После десяти лет распространения столь нужной медицинской информации, подогревающей сексуальную раскрепощенность в обществе, они понимали, что Америка жаждет эмоциональных обязательств, выходящих за рамки чисто физических потребностей. Каким-то образом их попытки избавить американцев от парализующего сексуального невежества связались с поп-культурой, наполнившейся порнофильмами вроде «Глубокой глотки», знаменитых сексуальных притонов, таких как Plato’s Retreat в Манхэттене, и эротических кабельных каналов, каждую ночь крутящихся на мерцающих экранах страны. Теперь они говорили о теплой и уютной взаимосвязи секса и любви – о том, чего в свое время целенаправленно избегали с клинической тщательностью. «Ушли в прошлое и белые халаты, и нейтральное выражение на лицах, – писала в 1975 году репортер Newsweek Шейна Александер. – На их место пришла счастливая супружеская пара средних лет, просто Билл и Джини, мамуля и папуля сексуальных терапевтов».

Много лет они старательно избегали слова «любовь», в основном по настоянию Мастерса. «Для разных людей оно имеет разные значения», – утверждал он. Если эмоции нельзя дать определение и исследовать эмпирически, она его не интересовала. «В западной цивилизации людям сложно принимать сексуальность, так что определение свелось к термину “заниматься любовью”, – объяснял он. – Однако секс может быть также актом ненависти, утешения, радости или сожаления». Когда психолог Ролло Мэй возмущался, что в двух их первых книгах уделяется внимание только механике, а не эмоциям, Мастерс ответил: «Доктор Мэй занял свою нишу на рынке любви – мы же не возьмем на себя смелость утверждать, что разбираемся в ней». Однако другие критики не успокаивались. Консервативная писательница Мидж Дектер называла Мастерса и Джонсон «занятыми сексуальными инженерами». Психиатр Натали Шейнесс окрестила их «жрецом и жрицей», которые очистили «сексуальный акт от настроений, чувств, эмоций любви и желания», внося тем самым вклад «в порнографическую литературу и кино».

И пока Мастерс не обращал на это внимания, такая критика беспокоила Джонсон. Во время терапевтических сеансов она часто пыталась говорить о сексе в контексте любовных отношений. Она просто смотрела на секс не так отвлеченно, как Мастерс. И хотя Джини поддерживала позицию Билла во время выхода первых книг, она постепенно меняла свое отношение, все чаще выражая его и в статьях для Redbook, подписанных их именами, и в своих интервью прессе. «Надеюсь, весь этот механистический миф сойдет на нет – я от него устала», – говорила она. В 1975 году любовь и секс вышли наконец в одной связке, когда издательство выпустило книгу «Узы наслаждения», не перегруженный техническими подробностями популярный сборник советов Мастерса и Джонсон с подзаголовком «Новый взгляд на сексуальность и отношения». Редактор из Redbook, Роберт Дж. Левин, собрал все материалы, выдвигая на передний план широкий спектр мнений о добрачном сексе, супружеских изменах, разводах, воспитании детей, женских свободах и таком раздуваемом в СМИ явлении, как свингеры – живущие в пригородах пары, которые время от времени обмениваются партнерами на «свингерских вечеринках». Мастерс изо всех сил старался сохранить научную объективность и не ввязываться в социологическую полемику. «Ничего я вам не скажу – и у меня есть на то причина, – ответил Мастерс однажды свингерской паре, пожелавшей узнать, нормально ли их поведение. – У нас есть абсолютный принцип: не судить. И пока мы не знаем наверняка, пока у нас нет никакого вразумительного ответа, мы ничего не скажем». Верный идеям медицинской науки, Мастерс предпочитал описывать свои прямые наблюдения – например, о том, что в течение первого часа посткоитального отдыха испытавшая оргазм женщина ближе придвигается во сне к партнеру, а мужчина вообще не шевелится. Но большая часть книги была посвящена верности, эмоциональной привязанности, преданности и супружеской взаимоотдаче как ключам, ведущим к сексуальному наслаждению. Это послание так отличалось от эгоистичных книг вроде «Радости секса» Алекса Комфорта и прочих рекомендаций времен 1970-х – эпохи, которую Том Вулф назвал «Я-десятилетие». Они обнаружили, что счастливые пары «видят в этом элементарную логику: любовь приводит к сексу, который вызывает еще большую любовь, которая приводит к улучшению секса – и так далее». Книга, в которой не было таблиц, графиков ЭКГ, анатомических рисунков обнаженных пар, в большей степени была книгой Вирджинии Джонсон, нежели Билла Мастерса. И она касалась сердечных дел так же, как и любого другого органа. «Мы целенаправленно держали все теплое и человеческое подальше от наших медицинских книг, – объясняла она, словно извиняясь за ошибки. – Когда что-то идет не так, партнеров не интересует частота пульса».

Сексуальная революция неслась на всех парах, а они потихонечку нажимали на тормоза. В главе под названием «Что супружеская верность означает в браке» они хвалили религиозных лидеров за то, что те сбросили старые оковы моральной догмы, осуждающей человеческую сексуальность. За каких-то десять лет противозачаточные пилюли и другие медицинские достижения позволили женщинам в значительно большей степени контролировать свое тело, пересмотрев законы и социальные нормы, некогда управлявшие их сексуальной жизнью. Правда, Мастерс и Джонсон побаивались, что эта свобода может завести слишком далеко, создавая этическую неопределенность, сводящую на нет смысл верности. Книга «Узы наслаждения» – изначально озаглавленная «Зеркало секса» – предлагала читателям всмотреться в себя как в зеркало всей нации, стоящей на пороге огромных социальных перемен. «За девять лет, которые прошли с момента выхода нашей первой книги, маятник качнулся довольно далеко, – писал Мастерс. – И теперь нам кажется, что он начал двигаться в обратную сторону». Впервые выступая как супружеская пара, они снова и снова повторяли свои рецепты любви и секса – в каждом зале, в газетных интервью, при каждом появлении на телевидении. И пока одни критиковали их деревянный язык и склонность к трюизмам, The New York Times восхищался их новой книгой как «призывом к здравомыслию во время сексуальной революции, которая сделала многих из нас бесприютными, изголодавшимися по эмоциональному насыщению, что наполнило бы наш рацион новой радостью секса, и из-за которой мы еле сводим концы с концами на границах нашего воображения». Упоминание «таких деликатных слов, как “верность” и “любовь”», сообщал Times, казалось столь же «смелым и новаторским» решением, как их первые книги о сексуальных функциях.

Америке казалось, что Мастерс и Джонсон извлекли важный урок из собственной совместной жизни. Их безмятежный тон и воодушевляющий посыл создавали о них впечатление как о паре, нашедшей свое счастье в браке и готовой учить собственным примером.

Билл и Джини отдыхали с четой Шепли. Они встречались по вечерам, и это были те редкие случаи, когда слава и известность не имели значения. Они часто приезжали в дом Пегги и Итана Шепли в Кингсбери, неподалеку от Университета Вашингтона, либо Шепли навещали Мастерсов на Уорсон-Роуд в Ладью. «Они часто бывали у нас, – вспоминала Пегги Шепли. – Благодаря нам они иногда могли провести вечер без посторонних, с теми, кто им нравился. И мы часто собирались».

Пегги Шепли впервые увидела их как пару вскоре после свадьбы, когда они сидели рядом у нее в гостиной. Оба, казалось, стремились заручиться одобрением Итана, председателя их фонда, чье мнение они ценили и уважали. При этом Билл сидел возле Джини неподвижно, и смотрелись они довольно неуклюже. «Они уселись друг к другу вплотную, но не интимно, а будто им мало места, – рассказывала Пегги. – Билл Мастерс был лишен романтичности. Я не видела в нем романтика. Я видела в нем клинициста».

При всем своем очаровании Джини Джонсон казалась одинокой, ей будто не хватало близкого друга. Странное сочетание известности и секретности, окружавшее клинику, создавало трудности для любого социального взаимодействия, подталкивало к подозрительности. «Она была очень острожной, вынужденно осторожной, – объясняла Пегги. – Она не знала, кто именно пытается что-то разнюхать». Джини на пятом десятке все еще была привлекательной для мужчин, и женщины по-прежнему видели в ней угрозу. В узких кругах Сент-Луиса среди женщин ходили слухи о разводе Билла, некоторые даже знали Либби Мастерс лично, так что было заранее решено не водить дружбу с Джини. Джонсон была одной из самых известных личностей Сент-Луиса, хоть и не походила на остальных женщин. Мало кто из ее послевоенного поколения работал всю свою взрослую жизнь, и уж точно никто в открытую не разбирался со щекотливыми вопросами секса.

Чрезвычайное признание, которое она получила за работу с Мастерсом, заставило ее чувствовать себя звездой, но ей неизменно казалось, что она этого не достойна. Спустя почти 20 лет Джонсон должна была наконец закончить то, ради чего вообще подалась в Университет Вашингтона, – получить диплом. «Когда мне аплодировали или просили автограф за все время работы в этой сфере [сексуальной терапии], я каждый раз смущалась», – признавалась она. Много лет она хотела получить докторскую степень, говорила с Эмили Мадд, одной из самых преданных своих союзниц, начавшей семейное консультирование в Филадельфии еще в 1930-х и тоже без ученой степени. Мадд, которая наконец защитилась в Пенсильванском университете, предложила Джонсон помощь в зачислении именно туда, с учетом всех ее профессиональных достижений. Но Мастерс сразу отмел эту идею. Она так часто говорила об учебе, что коллеги стали сомневаться в ее преданности делу. Некоторые понимали, что за ее сияющим публичным обликом стоит чувство неполноценности, и догадывались, насколько сильно муж ограничивает ее. «Джини очень переживала, что у нее нет диплома об образовании – это было ее больное место, – вспоминала Джун Доббс Баттс. – Билл был тем еще шовинистом. Если бы он помог Джини вернуться к учебе, он принес бы ей гораздо больше пользы, потому что ей этого действительно не хватало».

Несмотря на публичные выказывания о важности профессиональной подготовки для сексуальных терапевтов, Мастерс игнорировал любые указания на отсутствие образования у его напарницы и лишь подчеркивал ее достижения. «В данном случае профильная подготовка не принципиальна, – настаивал он. – Нет такой дисциплины, которая была бы жизненно важна для работы над программой». Даже те, кто поначалу выражали сомнения – например Пол Гебхард из Института Кинси, – признавали ее профессиональные достижения в создании успешной терапевтической методики Мастерса и Джонсон. На одном из летних семинаров Пол Гебхард присутствовал на стандартной лекции Мастерса по физиологии секса. Потом пришла очередь Джонсон рассказывать об их сексуальной терапии, а Мастерс вышел из зала. «Некоторые ее презентации очень вписывались в культурный климат того времени, так что она была весьма популярной, – вспоминал Гебхард, несколько удивленный поведением Мастерса – не враждебным, но и не товарищеским. – Билл не намеревался возвращаться к аудитории и думать о том, какое количество названий люди придумывают для пениса. Он не осуждал этого, но участвовать не собирался, потому что не воспринимал это как науку».

Наконец, Гебхард спросил Мастерса, почему он не остался на ту часть презентации, которую проводила его жена.

– Не мой конек. Это дело Джини, а не мое, – ответил Мастерс. – Я исследователь, меня интересует физическое поведение. А работа над отношением к сексу мне неинтересна.

По мере того как развивался их брак, Джини все больше обижалась на Билла за непонимание того, как много значит для нее диплом. Мастерс ей отечески возражал, выбирая выражения максимально аккуратно, чтобы не провоцировать ссору. Он соглашался на все, что она пожелает, – сделать ремонт, переехать в другой дом, дать ей в клинике кабинет побольше, – лишь бы только все оставалось как есть. «Он играл на мне как на музыкальном инструменте», – вспоминала она. В текстах Мастерса и Джонсон часто звучал призыв к большей эмоциональной отдаче в отношениях – к тому, что секс без любви может быть неполноценным, – и это наверняка отражало ее собственные переживания. Журналисты, расспрашивавшие их о браке, с удивлением обнаруживали, что ни он, ни она не могли вспомнить, в какой именно момент они захотели пожениться.

Неумение Билла общаться и расслабляться, чтобы отдохнуть от постоянных жестких условий работы, после свадьбы стало для Джини еще очевиднее. Ее огорчало, что у них мало друзей, а его это вполне устраивало. В Сент-Луисе был Итан Шепли, он почитал за честь быть «лучшим другом» Билла, но, по словам Пегги Шепли, у них было мало общего за пределами фонда: «Мне кажется, именно поэтому они были постоянно погружены в исследования. Работа, а не отношения, приносила им обоим удовлетворение».

Семейная жизнь Мастерса и Джонсон состояла из контрастов. Если ей нравилась музыка и изящные искусства, то он предпочитал телевидение и профессиональный американский футбол. На видном месте у них висела большая яркая абстрактная картина, на которой была изображена жесткая игра и врезающиеся друг в друга игроки в шлемах. «Прямо слышно было, как ломаются кости, – вспоминала Джун Доббс Баттс, которая побывала в гостях у Мастерса и Джонсон, когда только пришла работать. – Я сказала: “Боже, этот художник, кажется, не любит футбол”. Мастерс гордо и дерзко улыбнулся и ответил: “Моя любимая картина!”»

Футбол и его примитивные приемы взывали к мужским инстинктам Билла. Посещение воскресных игр или просмотр трансляций вечерних матчей по понедельникам был одним из любимых занятий в его жизни. «Он как-то пошутил, что когда у них появляется время на любовные игры, то он включает футбол, а Джини идет спать», – вспоминала Баттс. Его любовь к футболу подогревала его интерес к чете Уилкинсон, одной из семей, с которыми Мастерс и Джонсон поддерживали контакт. Много лет Бад Уилкинсон, удостоившийся места в Зале славы, тренировал футбольную команду Университета Оклахомы. Красивый, кудрявый, бывший квотербек, Уилкинсон в 1965 году начал работать на АВС в качестве комментатора еженедельных матчей между колледжами. В 1978 году он с триумфом вернулся на место тренера в St. Louis Cardinals, любимую местную профессиональную команду Мастерса. В 1975 году Уилкинсон после 37 лет брака развелся со своей супругой Мэри и вскоре женился во второй раз. Перед тем как вместе со второй женой Донной он переехал в Сент-Луис, Мастерсы позвонили им по наущению общих знакомых. «Мы пообедали вместе, и с этого началась наша долгая дружба, – вспоминала Донна Уилкинсон. – Билл приезжал, смотрел с Бадом футбол. С ними было классно дружить, очень комфортно, они были людьми рассудительными и всегда готовыми поддержать». Билл и Джини в итоге пригласили Донну в совет директоров своего фонда, как поступали и с остальными друзьями. Хотя Донна мало понимала и в медицине, и в психотерапии, она с радостью согласилась. Уилкинсоны поселились в Сент-Луисе, хотя Бад и недолго тренировал Cardinals. Меньше чем через два сезона по итогам девяти побед и двадцати поражений, команда бесцеремонно уволила Уилкинсона. Несмотря на такое публичное унижение, Джини продолжала дружить с Донной и с удовольствием встречалась с нею в компании их мужей. На Рождество Джини давала маленькие концерты, как когда-то перед военнослужащими во время войны. «Мы иногда устраивали песенные вечеринки, они мне очень нравились, потому что у Джини был замечательный голос, – объясняла Донна. – Мой муж тоже любил петь, так что было здорово». Уилкинсоны любили общество Джини, но к Мастерсу они относились неоднозначно. «Джини была такой легкой, теплой, дружелюбной, а Билл – более сдержанным, – рассказывала Донна. – Он не любил пустую болтовню». При каждой встрече Мастерс желал говорить только о футболе и приставал к «тренеру Уилкинсону» с расспросами о прошедшей и предстоящей игре. «Бад от него просто устал, – признавалась Донна. – Билл считал, что он сам мог бы быть тренером». Однажды Донна болтала с Джини по телефону, и вдруг трубку взял Билл и попросил пригласить к телефону мужа. Ясное дело, он хотел поговорить о футболе. Услышав реплики супруги, Бад Уилкинсон изобразил ужас. Он стал отмахиваться от любого разговора с Биллом Мастерсом об игре.

– Пожалуйста!.. – зашептал звездный тренер супруге. – Скажи, что меня нет дома!

В доме в Ладью Мастерс держал двух доберман-пинчеров, мощных животных, которых он обожал. На самом деле, в своей неизданной биографии описанию доберманов он уделил больше внимания, чем отношениям с обеими женами и двумя детьми. Однажды вечером, когда Билла и Джини не было дома, ее дочь, Лиза, со своим парнем смотрела на полу телевизор и одна из собак напала на них. «Доберман порвал юноше лицо – буквально в клочья, – вспоминал доктор Роберт Колодни, живший поблизости и примчавшийся на помощь. – Пришлось звонить пластическому хирургу и в срочном прядке оказывать помощь. Жуткая была ситуация. Билл потом был страшно возмущен».

Семейные дела теперь еще меньше волновали Мастерса. Одно или два лета его дочь Сали работала у него в гинекологии, помогая с документами, но после колледжа зажила отдельной жизнью. Закончив Гамильтон-колледж, сын Мастерса, Хоуи, остался на Восточном побережье, но поддерживал связь с отцом по телефону. Оказалось, что Мастерс в своем возрасте совершенно неспособен существовать вне лаборатории. «Он не ходил на вечеринки, не знакомился с людьми, – вспоминал Хоуи. – У него не было жизни. Он не жил ни детьми, ни друзьями». Во время редких поездок к матери, Либби, Хоуи иногда заезжал к отцу на Уорсон-Роуд. Он замечал небольшие перемены в отцовской внешности – Джонсон явно старалась как-то адаптировать гардероб Билла под неформальный стиль 1970-х. Попытки сгладить острые углы его личности казались намного менее успешными. «Она старалась, – объяснял Хоуи. – Я видел, что папа носит то, чего никогда не надевал раньше. Джини хотела в общество. Она тащила его за собой, но он упирался. Думаю, это ее только подстегивало. Но если она решила его изменить, то ей достался крепкий орешек. У нее и не получилось. Но за эти попытки я ее не виню». Если Джини выходила за Билла с надеждой, что он как приемный отец будет воспитывать и направлять ее детей, то вскоре она поняла, что просчиталась. «Я не думаю, что мой отец сильно волновал кого-то из них, – говорил Хоуи. – Поверьте, папа не взял бы на себя эту роль, потому что она ему не нравилась. Не могу представить, что в этом доме царило счастье. Не могу, и все. Слава богу, мы с сестрой были уже достаточно взрослыми, чтобы жить самостоятельно. Это была не наша жизнь».

К концу 1970-х ежедневное общение мужа и жены – та самая эмоциональная связь, которую Мастерс и Джонсон считали столь важной для «уз наслаждения» в браке, – почти сошло между ними на нет. Их тайна – отсутствие любви – вскоре стала очевидна и сотрудникам, и прочим знакомым, которые наблюдали этот парадокс, но не понимали его подоплеки. Казалось, что подлинное счастье они излучают только на сцене, заканчивая друг за другом фразы и говоря зрителям обнадеживающие слова. «Представляя их, я думаю о давлении, – признавалась Пегги Шепли. – Я не думаю о них обоих. Я думаю о силах, влиявших на них. Я думаю о Джини, которая, будучи матерью, не была матерью и, будучи женой, не была женой. А Билл был и отцом, и мужем, но на самом деле нет. Они были такими публичными, что я не могу представить их в интимной обстановке».

Глава 31

Проводник к звездам

Большинство американцев знали Барбару Иден как пышную энергичную блондинку, звезду сериала «Я мечтаю о Джинни». В этой телекомедии 1960-х она играла девушку-джинна, которая спустя столетия заточения выскакивала из бутылки со словами «да, повелитель» по первому желания астронавта НАСА, которого играл Ларри Хэгмэн. Вся страна ее обожала, и шоу стало на удивление популярным.

Когда продюсеры попытались слегка приоткрыть пупок Иден, опустив пояс ее шаровар, злобные цензоры NBC потребовали: никаких пупков. Они решили, что Америка пока не готова к столь откровенным сценам, чем вызвали возмущение общественности. В прошлом, например, в телекомедиях о супружеской жизни наподобие «Я люблю Люси», было запрещено слово «беременность». Только в сериале «Моя жена меня приворожила» показывали общую супружескую постель, а не две отдельные, как у Роба и Лоры Петри из ситкома «Шоу Дика Ван Дайка». Бывшая чирлидерша и королева красоты, Итан извлекла максимальную выгоду из этого случая. Когда ее спрашивали про «пупочный скандал», она ехидно отвечала: «Да они вообще не в курсе, что у меня есть пупок!»

В ее голливудской карьере важную роль сыграла именно сексуальность. Из-за типично американской внешности она часто оказывалась в гостях на разных телепрограммах Боба Хоупа. В 1961 году на съемках фильма «Путешествие ко дну моря» она снималась в роли ловкой секретарши со своим мужем Майклом Ансара, задумчивым актером, с которым познакомилась на встрече, организованной агентом студии 20th Century Fox. Послужной список Ансара включал роль клингонского воина, убившего капитана Кирка, которого играл Уильям Шетнер, в «Зведном пути: Оригинальный сериал». Снимаясь в телешоу супруги «Я мечтаю о Джинни» в качестве гостя, Ансара играл могучего Синего Джинна, обладавшего глубоким раскатистым голосом и заточившего Джинни в бутылку за то, что она ему отказала.

В начале 1970-х шоу закрыли, и Иден вернулась на сцену. Вместе с Ансара она приехала в Сент-Луис, чтобы играть главную роль в пьесе «Непотопляемая Молли Браун». Каждый вечер на фасаде городского Оперного театра светилось ее имя. Однако однажды Иден и ее супруг тихо появились в клинике сексуальной терапии Мастерса и Джонсон. «В этом смысле жизнь устроила ей американские горки, – вспоминала Джонсон, не вдаваясь в подробности. – Они пришли за тем, что у них не получалось. Но ни у кого из них не было никаких нарушений».

Джини нравилось быть на короткой ноге с артистами, политиками и известными бизнесменами, появлявшимися на пороге их клиники. Несмотря на всю славу, супруги Ансара были просто очередной эмоционально уязвимой парой, которой была нужна помощь в телесной любви. Джини очень симпатизировала Иден, ей понравилась ее игра в музыкальной комедии, рассказывающей вымышленную историю девушки с фермы из Миссури, ставшей женой богача и выжившей в крушении «Титаника». В клинике Джини рассказывала Иден о своем музыкальном прошлом – о Форт-Леонард-Вуд и джаз-бэнде бывшего мужа. Обычно эти воспоминания она заканчивала вопросом: что было бы, последуй она за своей мечтой стать оперной певицей? Иден любезно слушала и почтительно ей льстила. «Она всегда отвечала: “Я не буду петь, потому что мне далеко до вашего голоса”, – вспоминала Джонсон. – Но это не так. Я много лет не пела. Просто она была очень скромной». Когда эта голливудская пара приехала в Сент-Луис, их брак длился уже более десяти лет, а в 1965 году у них родился сын Мэтью. Иден очень хотела вернуть былые отношения, но Джонсон не видела такого же рвения со стороны ее супруга. Через два года после лечения у Мастерс и Джонсон Иден и Ансара развелись, и у Иден начался роман с чикагским издателем, с которым они тоже поженились и развелись. Третий брак в 1991 году казался наиболее удачным.

Как терапевты, к которым обращаются настоящие звезды, Мастерс и Джонсон старательно хранили тайны обращавшихся к ним знаменитостей. Джонсон вела их случаи под вымышленными именами и данными, а также назначала особое время для встречи с ней и Мастерсом. Джини по-своему ощущала себя звездой. Она слишком хорошо знала настойчивых и пронырливых репортеров из таблоидов, плативших за подробности сексуальной жизни богатых и знаменитых. Пару раз сотрудники замечали, что на другой стороне улицы караулит фотограф с телеобъективом в надежде увидеть какую-нибудь звездную пару. Некоторые таблоиды и вовсе выдумывали истории. «Бедные Арнольд Шварценеггер и Мария Шрайвер были на первой же полосе Globe уличены в обращении к Мастерсу и Джонсон, хотя они вообще у нас не появлялись, – вспоминала Джонсон. – Но мы быстро поняли, что не надо ничего опровергать, потому что так только подольешь масла в огонь».

Защита неприкосновенности частной жизни и неразглашение данных стали главной проблемой Института Мастерса и Джонсон. Сотрудники не имели права делиться увиденным и услышанным с посторонними. «При приеме на работу мы подписывали гору бумаг, обязуясь не разглашать никаких тайн», – вспоминал терапевт доктор Томас Лоури. Джини следила за тем, чтобы пациенты входили в кабинеты, перемещались по клинике и выходили оттуда, не сталкиваясь с другими пациентами. «Для каждого была отдельная приемная, – вспоминала Салли Барток. – Они сделали все возможное, чтобы посетители не пересекались». С ловкостью ЦРУ они советовали пациентам скрывать истинные цели своих визитов. Еще в начале доктор Колодни говорил, что «многие делали вид, что обращаются к Биллу и Джини по поводу бесплодия, выражение “проблема бесплодия” даже стало эвфемизмом». Вдали от Голливуда и медиастолицы, Нью-Йорка, в Сент-Луисе можно было укрыться от любопытных глаз. «У них была внутренняя система безопасности, некая шапка-невидимка – так, во всяком случае, казалось отцу, – вспоминал Хоуи Мастерс. – Папа часто веселился по этому поводу. Говорил: “Если бы я хотел что-то провернуть по-тихому, я бы не нашел лучшего места!”» Хотя в самой клинике Мастерс не всегда выполнял собственные правила. Иногда он обсуждал случаи с другими терапевтами, даже с теми, кто работал в клинике временно. Доктор Маршалл Ширер узнал о Барбаре Иден только потому, что Билл сам разболтал. Мастерс подчеркивал, что некоторые знаменитости никогда не бывали в клинике, потому что они с Джонсон принимали их дома.

В конце концов, их дом в Ладью стал средоточием тайн. Некоторые знаменитости приезжали просто пообщаться – например, музыкант Митч Миллер, скромно спонсировавший клинику, – или люди из СМИ, в том числе колумнистка Энн Ландерс, желающая разузнать побольше о мире секса. В Ладью Джини была хранителем врат, оберегающим самые секретные дела. «Время от времени у нас проходили терапию очень известные люди, и мы с ними становились друзьями, – поясняла она. – И политики, и несколько очень знаменитых артистов. Их нельзя было отправить в отель, дабы не привлекать лишнего внимания». Джонсон была любопытной, она любила болтать со знаменитостями об их работе, запоминая о каждом что-то свое, особенное. Благодаря сарафанному радио сотрудники клиники знали, что в Ладью гостит кто-то известный, но никогда не знали, кто именно. «Мы нечасто это обсуждали, – говорила терапевт Мэри Эриксон. – Мы даже редко что-либо знали, и это правильно – не приходилось хранить чужие секреты». Дорис Макки, записывавшая все сессии в клинике, знала о знаменитостях, но говорила, что для них были отдельные правила. Ни аудиозаписи, ни рукописные заметки по их делам в клинике не хранились, чтобы их никто не украл и не продал таблоидам. Все записи лежали в сейфе в доме в Ладью, под охраной сигнализации и присмотром двух доберман-пинчеров.

Дом на Саут-Уорсон-Роуд был современнее остальных, а от взглядов с улицы его защищала со вкусом подобранная растительность во дворе. Войдя в дом, гости сперва попадали в вестибюль, а потом по одному из пандусов проходили в просторную столовую с кухней с одной стороны и несколькими спальнями – с другой, и в том числе в комнату хозяев, где стояли две огромные кровати, сдвинутые вместе. С другой стороны дома была большая терраса, овально-изогнутый бассейн и конюшня с обширным загоном, сделанная для дочери Джонсон, Лизы. Когда Сидни Тодорович впоследствии купила этот дом на Саут-Уорсон, она обнаружила тайную стену с глазком. «Я не утверждаю, что там происходило нечто странное, но полагаю, что это связано с их исследованиями», – рассказывала она. Спустя много лет Джонсон смеялась над тем, какие расползлись слухи о ее доме. Она говорила, что секретность была нужна для защиты клиентов, особенно тех, которым было что терять в публичном смысле. Например, сохранить в тайне визит одного сенатора из Нью-Йорка и его молодой жены оказалось не так-то просто.

Джейкоб К. Явитц сидел в шезлонге у бассейна на заднем дворе у Мастерса и Джонсон и наслаждался комфортом и спокойствием. Явитц – 73-летний, лысый, невысокий, коренастый человек – рассказывал доктору Роберту Колодни о тех, кого знал, и о том, что видел. «Джек был откровенен со мной», – вспоминал Колодни. Он сидел рядом с Мастерсом и Явитцем, исполненный благоговения. Молодой терапевт сразу узнал старшего сенатора от штата Нью-Йорк, одного из влиятельнейших людей в Конгрессе. Как Мастерс и Джонсон, Явитц однажды появился на обложке Time – как гипотетический первый президент-еврей в истории США. «Евреям теперь открыты все двери, включая пост президента, – заявлял Явитц, предвидя, что в течение ближайших десяти лет человек его национальности окажется в списке кандидатов на пост президента. – Я был бы рад стать первым, у кого это получится».

Сын иммигрантов с Нижнего Ист-Сайда Манхэттена, Явитц был воплощением американской мечты – энергичным, трудолюбивым и целеустремленным человеком, постепенно поднявшимся с вечерней школы Колумбийского университета через степень в юриспруденции в Нью-Йоркском университете до звания подполковника армии США во Второй мировой войне. По возвращении с войны он был избран от Либеральной республиканской партии в Палату представителей в традиционно демократическом регионе, а позже ловко обошел Франклина Д. Рузвельта, заняв должность генерального прокурора штата. Потом он выиграл выборы в Сенат, став старшим представителем Республиканской партии в Комитете Сената США по международным отношениям. Билл Мастерс сам был либеральным республиканцем и разделял взгляды сенатора Явитца. Они были рады друг другу настолько, насколько вообще могут быть рады врач и пациент. «Он был одним из самых приятных людей, которых я знала, – признавалась Джонсон. – Не будь он евреем, он стал бы президентом. Я с радостью присоединилась бы к республиканцам, окажись Джек Явитц в Белом доме».

Тогда, у бассейна, обычно дипломатичный Явитц развлекал их похабными историями из жизни столицы. Он полагал, что ничего из сказанного не выйдет за рамки приватной беседы. В Вашингтоне разгорался секс-скандал с участием Уилбура Миллса, члена Палаты представителей от штата Арканзас, который в то время был влиятельным налоговым законотворцем, а в 1972 году провалился как кандидат в президенты от Демократической партии. В 1974 году Миллса застали пьяным в компании аргентинской стриптизерши, известной как Фэнн Фокс, пытавшейся удрать от полиции, прыгнув в Приливной бассейн. То, что раньше могло быть спрятано «под ковер», стало достоянием таблоидов, и Миллсу пришлось покинуть пост председателя Бюджетного комитета Палаты представителей. Несмотря на одержимость новыми сексуальными правами и свободами женщин, Америка все еще оставалась пуританской и порицала распущенность. Секс стал более мощным оружием в политических войнах, особенно в последующие годы, как позже убедились люди, работавшие в Белом доме. А тогда Явитц, сам представитель старой школы, живописно рассказывал все, что знал. «Джек рассказывал, что, если, например, чиновник шел по коридору и видел симпатичную секретаршу, он просил помощника подать автомобиль, – объяснял Колодни. – Потом они десять-пятнадцать минут катались по парку, и у них был оральный секс, если расписание чиновника не позволяло ему увести ее в кабинет или домой. Он очень внятно объяснял, как устроена жизнь в Вашингтоне». Колодни, по натуре очень сдержанный врач, был поражен услышанным. Как рассказывал старый сенатор, члены конгресса «были верны своим женам, когда эти жены находились в Вашингтоне, но вообще верность была гибким понятием». В этот раз Колодни так и не познакомился с Марион Явитц, женой сенатора, но узнал, что Мастерс и Джонсон консультируют эту пару уже несколько лет. «Очевидно, что Джек приехал поговорить и кое-что прояснить, – вспоминал он. – У Марион была своя жизнь, и это было значительной частью их проблемы».

Марион Явитц, жизнерадостная женщина на 20 лет моложе супруга, вышла замуж в 1974 году и вскоре родила троих детей. В отличие от прилежных стереотипных жен политиков ее поколения, Марион настаивала на самостоятельности. Она пробовала себя в живописи, балете, пилотировании и даже актерском мастерстве (сыграв роль в фильме 1960 года «Кто была та леди?» с Дином Мартином, Тони Кертисом и Джанет Ли). Когда муж попал в Конгресс, Марион осталась в Манхэттене, назвав Вашингтон слишком скучным для нее «рабочим поселком». Джек приезжал домой на выходные. «Мой муж – величина, а мне трудно жить в тени», – объясняла она позже. Ее выходящая дважды в неделю колонка в New York Post позволяла ей посещать вечеринки и развлекательные мероприятия Манхэттена. «Наверное, я просто ищу то, что будет полностью меня удовлетворять», – признавалась она. И хотя они с сенатором вместе явились на Черно-белый бал Трумена Капоте в 1966 году, Марион Явитц заработала себе известность самостоятельно, вращаясь в нью-йоркских кругах. Используя популярную в 1970-х фразу, она говорила близким друзьям, что у нее «свободный брак». Сенатор Явитц защищал выбор жены, даже когда ее резко критиковали в 1976 году за то, что она стала иранским иностранным агентом. «В профессиональном смысле мы с женой живем независимо друг от друга», – утверждал он.

В Studio 54, эпицентре ночной жизни Нью-Йорка 1970 года, Марион отдыхала в компании Капоте, Энди Уорхола и Мика Джаггера, но особенно ее интересовал телеведущий Херальдо Ривера. В своих нескромных, но удачно названных мемуарах «Изобличая себя» Ривера описывал долгий роман с супругой сенатора. Ривера признавался, что после знакомства на вечеринке в 1972 году Марион быстро его соблазнила. Ривера, который был на 20 лет младше ее, вспоминал «сильнейшее сексуальное влечение» между ним и 48-летней женой сенатора с «темными волосами, сияющими глазами и пухлыми цыганскими губами». Скоро он узнал, что «сенатор и Мариан [sic!] обо всем договорились еще до моего появления». Ривера писал: «У нее были и другие поклонники, и это всех устраивало, если не доходило до сцен и скандалов». Ривера рассказывал, как на одной из вечеринок в двухуровневой квартире Марион они сбежали заниматься сексом в запертой зеркальной ванной, оставив гостей, среди которых был госсекретарь Генри Киссинджер в сопровождении службы безопасности. «Это был один из самых ярких моих сексуальных опытов, совершенно волшебный благодаря Мариан [sic!] и ощущению незаконности происходящего», – вспоминал Ривера. Как Казанова из прайм-тайм, Ривера периодически встречался с Марион между выпусками новостей в 6 и 11 часов. На вечеринке в номере ее мужа в гостинице Watergate в Вашингтоне, Марион выполняла роль радушной хозяйки перед такими знатными гостями, как Фрэнк Синатра, но ей все равно удалось ускользнуть с Риверой. «Как два подростка», – писал он. Как хвастал сам Ривера: «Да, я был женат, но и у нее был муж. Сенатор. Если ей было плевать, что подумают гости, то с чего бы мне переживать?» Ривера утверждал, что «был влюблен в нее, безусловно», пока в 1985 году их отношения не закончились.

В Сент-Луисе чета Явитц много лет пыталась спасти физическую близость в браке. Сперва они обратились к Мастерсу и Джонсон в конце 1960-х, и почти десять лет постоянно поддерживали связь, в основном по телефону. Однажды вечером Билл и Джини сидели в своей гостиной с председателем попечительского совета их фонда Итаном Шепли и его женой Пегги, и вдруг зазвонил телефон. Джини вскочила, и Пегги слышала ее приглушенный голос из соседней комнаты. Потом Джини быстро вернулась в гостиную.

– Это тебя, Билл, – сказала она. – Сенатор.

Тем вечером Пегги услышала о Явитце в первый, но не в последний раз. «Сенатор и его жена очень часто звонили со своими проблемами, – вспоминал Шепли и другие вечера в доме в Ладью. – Они [Джейкоб и Марион] приезжали, когда Джини и Билл были в городе, потом уезжали, а эти двое должны были постоянно быть на связи».

Часто Мастерс и сенатор беседовали, а Джини в это время с сочувствием слушала Марион, они даже в каком-то смысле подружились. Они обсуждали основные причины существования их «свободного брака» и ее сексуальные потребности. Джини знала, что, несмотря на трудности, сенатор обожает жену, а Марион считает мужа замечательным человеком – хоть они и не живут вместе. Некоторые в клинике предполагали, что все дело в импотенции или других физических нарушениях, особенно учитывая характер брака Явитцев. «Не знаю, сыграла ли разница в возрасте такую важную роль в их отношениях, – говорила Джонсон. – Она чудесно к нему относилась. Она могла все, стоило ей только искренне захотеть. Но в то же время ее собственный образ жизни был слегка рисковым, мягко говоря». В 1975 году Джини поехала вместе с женой сенатора в Мехико на спонсируемое ООН закрытое совещание в честь Международного года женщины и там увидела ее в действии. Марион Явитц присоединилась на саммите к нескольким супругам иностранных лидеров – Джихан Садат из Египта, Нусрат Бхутто из Пакистана, Ли Рабин из Израиля и Имельде Маркос с Филиппин. «С Марион было здорово, – вспоминала Джонсон. – И весело. Стоит ли говорить, что я хорошо понимала ее». Там, в Мехико, Джонсон давала интервью местному репортеру, но его пришлось прервать, когда появилась Марион. «У меня в Мехико брали интервью – молодой репортер, – и она соблазняла его прямо при мне! – рассказывала Джини. – Я сказала: “Господи, Марион, может, ты сама дашь интервью?” Она могла заполучить любого. Я могу назвать нескольких репортеров, которых она затащила в постель помимо Херальдо!»

В последний раз Джонсон видела супругов Явитц за званым завтраком в честь сестры главного акционера «Фиат» Джанни Аньелли. К тому времени некогда внушительный Джейкоб Явитц уже был прикован к инвалидному креслу боковым амиотрофическим склерозом (он же болезнь Лу Герига), который разрушил его тело и из-за которого он не был повторно избран в свой любимый Сенат в 1980 году. Джонсон сидела за банкетным столом и поражалась, с какой нежностью Марион обращается к мужу. Ослабевший бывший сенатор предложил изысканный тост за обоих Аньелли. Когда же Джонсон начала говорить о Джанни Аньелли, называя его одним из самых красивых мужчин, которых она встречала, Марион указала на сидящую рядом супругу Аньелли на случай, если Джини строит какие-то планы. «Я расхохоталась – я же видела, как она соблазняет каждого свободного мужчину в поле зрения, – вспоминала Джонсон. – Редко когда мне бывало настолько смешно».

Джонсон нравились истории о нью-йоркских богачах и знаменитостях и сплетни из Вашингтона об известных политиках из круга Явитца: «Сенатор и его жена стали нашими друзьями, мы проводили с ними много времени – как друзья, не как специалисты». Тех, кто был близок к Джини – Шепли, Боба Колодни, – забавляло, как Джини увлечена всей этой тайной лечения знаменитостей. Как говорила Пегги Шепли, Джини Джонсон «было ужасно важно ассоциироваться с известными людьми – она была девочкой из провинции, с фермы в Миссури, и придавала этому большое значение». Вероятно, Мастерс и Джонсон наслаждались знакомствами со знаменитостями, но именно их проблемы зачастую оказывались самыми сложными.

Губернатор Джордж С. Уоллес мучительно желал занять Белый дом. В 1963 году он стал лицом Старого Юга, когда попытался противостоять десегрегации в Алабамском университете. «Я скажу: сегрегация сегодня, сегрегация завтра, сегрегация всегда!» – обещал Уоллес при вступлении в должность, предварительно дав зарок «устроить темную» любому политическому оппоненту. Телекамеры со всей страны засняли, как он, стоя у дверей университета, не давал двум чернокожим студентам попасть в здание вместе с остальными учащимися, исключительно белыми, пока не прибыли федеральные маршалы. Благодаря своей публичности, бывший боксер даже смог ненадолго влиться в президентскую гонку от Демократической партии в 1964 году, взывая к всенародным предрассудкам. Когда закон штата Алабама лишил его возможности повторно занять пост губернатора, он предложил своей жене Лурлин пойти по его стезе, но в 1968 году она умерла от рака, будучи на службе. В тот же год Уоллес баллотировался на пост президента как независимый кандидат, представляющий «закон и порядок», победив в пяти штатах и получив 14 процентов от общего числа голосов. В 1970 году Уоллес собирался снова участвовать в президентских выборах, когда влюбился в Корнелию Эллис Снайвли, племянницу бывшего губернатора Алабамы Джеймса Э. Фолсома, Большого Джима. Хотя приближенные лица советовали ему держать роман в тайне, Уоллес женился на Корнелии. Согласно опроснику Гэллапа, Уоллес был в то время одним из самых уважаемых мужчин в Америке, занимая в списке седьмое место впереди папы римского. «Между нами было сильное физическое влечение, мы страстно друг друга любили», – рассказывала Корнелия.

В мае 1972 года пуля оборвала все президентские амбиции Уоллеса. Уоллес проводил кампанию на праймериз[25] в Мэриленде, когда потенциальный убийца Артур Бремер выпустил в него пять пуль 38-го калибра. Одна попала в позвоночник, что привело к параличу. Многие гадали, не продолжит ли он предвыборную гонку, как Франклин Д. Рузвельт после полиомиелита. Уоллес выиграл праймериз в Мэриленде и Мичигане, но так и не восстановился. Его политические мечты и личная жизнь потерпели крах.

Когда он обратился к Мастерсу и Джонсон, его уже терзали сомнения, сможет ли он снова заниматься сексом. «Корнелия изо всех сил старалась помочь ему всеми возможными способами, – вспоминала Джонсон. – И это было то еще времечко, потому что он плохо контролировал свое состояние». Случай Джорджа Уоллеса касался как раз того, что Мастерс планировал изучать далее – нейрофизиологии сексуальных реакций человека. Мастерс понимал, что с появлением компьютеров и прочего технологичного медицинского оборудования такие исследования будут хорошим продолжением ранее проделанной работы. Понять роль мозга в сексе – согласованную работу нервных окончаний и синапсов для достижения физического удовлетворения и сопутствующих этому ментальных функций – казалось логичным шагом.

После звонка личного врача Уоллеса из Монтгомери, Мастерс и Джонсон согласились посетить губернатора в его имении и предложить помощь. «Уоллес послал за нами государственный самолет, и мы отправились в Алабаму – он как раз был в поездке, – рассказывала Джонсон. – Мы бывали там дважды, а один раз Корнелия приезжала сама в клинику в Сент-Луисе». Позже Мастерс объяснял Колодни, что позвоночник Уоллеса сильно поврежден; он сделал вывод, что как врач он мало чем может помочь. Мастерс сказал, что у губернатора импотенция. «Было ясно, что ситуацию может исправить разве что волшебная палочка, – вспоминал Колодни. – Им нужно было помочь справиться с этим, сделать все возможное». Даже терапевтическое участие Джонсон оказалось бесполезным для губернатора и его первой леди. «Он был готов на что угодно, – рассказывала Джини, объясняя им базовые действия, необходимые для стимуляции. – Но это было невозможно – невозможно физически. Но она [Корнелия] ради него была готова на что угодно. Она была замечательная, очень милая, самая лучшая».

Несмотря на смелое решение обратиться за медицинской помощью, супруги Уоллес все чаще друг на друга злились. «Он стал обвинять ее в связях с военными, – вспоминал алабамский журналист Уэйн Гринхоу в документальном телефильме PBC о жизни губернатора. – Она же обижалась, что он постоянно болтает по телефону со своими бывшими… в итоге все стало совсем плохо, как часто и случается». В 1978 году супруги Уоллес подали на развод. Корнелия выехала из особняка губернатора и сказала журналистам, что сделала все возможное для спасения этого брака.

Мастерс и Джонсон напоминали сотрудникам хранить все в тайне. И если остальные записи и отчеты об известных парах из Голливуда обычно по-тихому передавались Колодни для ведения статистики пациентов, в данном случае было иначе. «Что бы там ни происходило у Уоллесов, никаких данных я не видел, – рассказывал Колодни. – Их случай не попадал ни в одну из категорий».

Глава 32

Конверсия и инверсия

Ведущий «Встречи с прессой» Билл Монро тяжелым взглядом смотрел в камеру, представляя «семейную пару исследователей» – доктора Уильяма Х. Мастерса и Вирджинию Э. Джонсон. Их давно ожидаемая книга «Гомосексуальность в перспективе» стала главной темой воскресного выпуска 22 апреля 1979 года, первой передачи в истории NВС, вышедшей с предупреждением. «Должен обратить ваше внимание, что сегодня мы можем коснуться таких тем, которые могут показаться нашей аудитории, более привычной к политике, инфляции и энергитическому бизнесу, несколько спорными», – сообщил Монро.

Мастерс и Джонсон сидели рядом за столом, перед миллионами зрителей, готовые вместе отвечать на вопросы. Монро немедленно перешел к самому любопытному аспекту книги. Судя по стенограмме, исследователи слегка нервничали.

МОНРО: Я так понимаю, ваше ключевое открытие, которое некоторых удивляет, а у некоторых просто вызывает отрицание, заключается в том, что по желанию самого человека его гомосексуальность можно превратить в гетеросексуальность; в ваших исследованиях, в вашей работе процент неуспеха составляет всего одну треть, что значительно ниже чем у всех предыдущих исследователей?

МАСТЕРС: Да, это правда. Но хочу отметить то, на что мы делали акцент в публикациях: мы очень избирательно подходим к выбору пациентов, проходящих лечение.

После рекламы медицинский обозреватель The Washington Post Виктор Кон спросил Джонсон, не считает ли она, что «гомосексуализм, возможно, является приобретенным качеством, а не химической или генетической особенностью, у большинства гомосекусалистов?»[26]. Кон хотел узнать, «стоит ли родителям беспокоиться, что детям в школе преподает гомосексуальный учитель»?

Джини дала размытый и несколько бессвязный ответ, как делала всегда, если была не уверена.

– Приобретенное качество, действительно приобретенное – а на сегодняшний день у нас нет других выводов, – это не то, чего стоит или стоило бы бояться, – отвечала Джонсон. – Если чему-то подобному можно научиться, то в таком случае всем остальным вещам, которые родители хотели бы вложить в своих детей – что делать, каким быть, что знать, – можно научиться аналогично.

Когда Кон попросил Джини пояснить более внятно, вмешался Билл. Он ответил уверенно и однозначно, твердым и решительным тоном.

– Мы генетически не предрасположены к гомосексуальности и также не предрасположены к гетеросексуальности, – вещал Мастерс. – Мы рождаемся мужчинами и женщинами, со своей сексуальностью. Наши сексуальные предпочтения и ориентация формируются со временем – гомосексуальность, гетеросексуальность, бисексуальность, и мы нередко добровольно изменяем свои сексуальные предпочтения.

Под конец передачи Кон опять попытался выжать больше подробностей о конверсионной терапии Мастерса и Джонсон. Он снова обратился к Джонсон – видимо, зная, что терапия была ее сферой, а не супруга.

– Вы описываете в исследовании очень интересную группу – изменившихся гомосексуалистов, которым вы помогли обрести гетеросексуальность или вернуться к ней, причем некоторых вы лечите уже несколько лет. Они счастливы, довольны, хотя бы относительно? – спрашивал Кон. – Они женились? У них есть дети?

Джонсон снова напряглась.

– У них была сильная мотивация, – ответила она. – Это был основной критерий отбора на этой стадии терапии.

– Но эти люди… – перебил Кон.

– Да, многие женаты, – сказала Джонсон. – На самом деле процент неуспеха в этой выборке составлял в общей массе двенадцать процентов.

Билл снова вмешался.

– Вообще-то, тридцать пять процентов, если говорить об отсутствии отката или изменениях, – сказал Мастерс.

Джонсон разволновалась.

– Прошу прощения, это было в другой… – начала оправдываться она.

Мастерс снова с нетерпением перебил.

– Вот ответ на ваш вопрос: многие из них уже состояли в браке, когда обратились за помощью, – две трети из них, – объяснял Мастерс. – Многие женились – те, кто успешно прошел терапию. Родили детей. Те, кто неуспешно прошел терапию, в течение пяти лет сообщали, что живут эффективной, комфортной, полноценной гетеросексуальной жизнью.

Понимая, что репортер может попросить подтверждения от самих изменившихся пациентов, Мастерс добавил: «Мы можем полагаться только на их слова». Точно так же Америка могла полагаться на слова Мастерса и Джонсон, вне зависимости от того, подтверждены или нет их утверждения о «приобретенном качестве».

– Благодарю вас, доктор Мастерс, доктор Джонсон, – подытожил Монро, допуская повсеместную ошибку в адрес Джонсон, – что пришли на нашу передачу.

Телевидение вряд ли было подходящим местом для обсуждения «Гомосексуальности в перспективе», названной выдающимся 14-летним исследованием с участием более 300 гомосексуальных мужчин и женщин. Когда весной 1979 года книга наконец вышла, издатель утверждал, что этот труд на 450 страницах «произведет революцию в представлениях о гомосексуальности». Мастерс называл ее «третьим столпом» – кульминацией их трилогии, основанной на исследованиях сексуальности. Предыдущие их книги касались в основном гетеросексуальных пар и упоминали гомосексуальность только вскользь. С той же клинической позиции новая книга рассказывала о физическом и психосексуальном поведении гомосексуальных женщин и мужчин.

В 1960-х, когда Мастерс и Джонсон только начинали работу, многие американцы не признавали существования гомосексуальности. Термин «гей» еще не был частью обыденной лексики и использовался разве что в закрытых барах и социальных кругах. Мастерс и Джонсон с трудом смогли найти контакт с гомосексуалистами в окрестностях Сент-Луиса. Когда информация попала в прессу, некоторые сами обращались в клинику для добровольного участия в исследовании. «Я прочел статью в декабрьском номере The Atlantic и уверен, что вы искренни в своих профессиональных целях и не гонитесь за сенсацией, – писал 28-летний мужчина из Индианы, подписавшийся своим именем, но сказавший, что он все еще “прячется” и живет как гетеросексуал. – Уверен, меня можно определить как гомосексуалиста, хотя профессионально мне никто не ставил диагнозов».

Мастерс и Джонсон снова отнеслись с сочувствием ко всем, кто был не в ладах со своей сексуальностью. Как врач Билл был убежден в эффективности их терапии даже в самых серьезных случаях. «Он говорил: “Эти люди несчастны и иногда сильно встревожены из-за своей гомосексуальности”, – вспоминал доктор Роберт Колодни. – Они сильно мотивированы попытаться что-то изменить, чтобы снизить стресс, чтобы сделать жизнь легче, чтобы сбросить этот груз с плеч».

В «Гомосексуальности в перспективе» Мастерс и Джонсон очень удачно поместили выводы в социальный контекст. В предисловии доктор Х. Тристрам Энгельгардт – младший, биоэтик из Джорджтаунского университета, в самых высоких словах описывал их открытия как «физическую структуру, внутри которой одна душа может коснуться другой с удовольствием и любовью». Энгельгардт подчеркивал двойственность западной культуры и интересовался, отчего же древние греки из «Федра» и «Пира» Платона «воспринимали гомосексуальность как парадигму любви и эротики», а английское право считает его «грехом, который нельзя называть». Он задавался вопросом, «почему гомосексуальность, касающуюся значительной части населения, нужно воспринимать с презрением, порицанием и осуждением».

Хотя в древности многие считали однополые отношения нормой, распространение христианства в Европе привело к нетерпимости к сексу, целью которого не являлось размножение и соблюдение семейных норм. Всех, кого волновала бессмертная душа, святой Августин предупреждал: «Наихудшим из них – а именно связанных с похотью грехов – является тот, который направлен против природы». Общество и религия по всему миру запрещали содомию, женственное поведение и прочие «неестественные» действия, назначая за них физические наказания вплоть до четвертования и смерти. При этом в списки великих людей цивилизации попало несколько предполагаемых гомосексуалов – Сократ, Юлий Цезарь, Александр Македонский, Микеланджело, Леонардо да Винчи, король Яков I Английский. В двадцатом веке теоретики вели дискуссии, что же определяет сексуальную ориентацию – генетика, семейная атмосфера, гормоны или порядок рождения детей (а также их комбинации). Теория Зигмунда Фрейда об «инверсии» предполагала, что люди от рождения бисексуальны, а биологические факторы и среда играют роль в решающем взрослом выборе. Психиатр Рихард фон Крафт-Эбинг относил гомосексуальность к тем формам сексуальности, которые считал патологическими – садизму, мазохизму и фетишизму. Много лет гомосексуальность считалась психическим заболеванием, пока в 1973 году Американская психиатрическая ассоциация не убрала ее из «Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам», набитого под завязку психозами, бредовыми состояниями и прочими отклонениями от нормы. Генетики, искавшие биологическое объяснение – ген гея в ДНК, – не нашли его. Конечно, современные взгляды не повлияли на жестокость гражданского права по отношению к геям, на криминальное насилие и на то, что их массово собирали в лагеря в нацистской Германии. Геи и лесбиянки Америки страдали от многочисленных законов против «дегенератов» до самых Стоунволлских бунтов в 1969 году, вызванных полицейским произволом. Волна протестов по всей стране вдохновила поднявшееся в разных городах движение за права геев. К моменту выхода «Гомосексуальности в перспективе», гомосексуалов уже привычно именовали геями, а их влияние в социуме постепенно росло. Некогда тайные геи открывались дома и на работе. При этом, как и в случае с гетеросексуальностью, официальная медицина игнорировала базовые биологические потребности гомосексуальных людей.

В своем исследовании Мастерс и Джонсон подтвердили предварительные данные Кинси, что примерно десять процентов взрослых американцев имели гомосексуальный опыт (позже критики отмечали, что, по данным Бюро переписи населения США и другим, это количство оценивалась в два процента взрослых американцев). Важно, что Мастерс и Джонсон полагались на разработанную Кинси шкалу для измерения сексуальной ориентации. На основании опроса пациентов, значение «0» присваивалось мужчинам и женщинам, утверждавшим, что никогда не имели «явно гомосексуальных контактов», значение «3» – тем, у кого был равнозначный гомо- и гетеросексуальный опыт, и значение «6» – тем, у кого «отсутствовал опыт гетеросексуальных связей». При отборе на терапию пациенты с отметкой «5» или «6» по шкале Кинси – ведущие «явно гомосексуальную жизнь» – были кандидатами на «конверсию» в гетеросексуальность. Кандидаты с рейтингом от 2-х до 4-х по шкале Кинси – либо одинокие, либо состоящие в браке и скрывающие гомосексуальность – были кандидатами на «откат» к гетеросексуальности. Из 67 пациентов, по их словам, 54 были мужчинами, и только 13 – женщинами.

К удивлению авторов, более 60 процентов всех, кто желал перемен, состояли в браке (хотя многие отстранялись и редко вступали в половую связь с супругами). При «изменении сексуальных предпочтений» успех часто зависел от причин, по которым пациенты обратились за лечением. Те, у кого дела шли неважно, часто боялись публичного разоблачения или испытывали давление со стороны супругов. «Когда наедине с терапевтом звучали самообвинения вроде “конечно, иногда мне нужно будет встречаться со своими друзьями” или “хочу быть на девяносто пять процентов гетеросексуальным”, мы отказывали в лечении», – объяснялось в книге. Особенно в случае с мужчинами Мастерс и Джонсон не хотели, чтобы терапия «использовалась для введения жен в заблуждение».

Случаи конверсии создавали множество трудностей терапевтам, расширяя понятие гендера и представления о том, что будет лучше для пациента. В книге Мастерс и Джонсон описывали женатого мужчину, который не смог ни состояться в браке, ни заняться сексом с другими женщинами, а потом «обратился к гомосексуальным контактам ради спасения своего эго». Спустя четыре года этот же мужчина со своей «по-прежнему преданной женой» пришел в клинику в надежде «нейтрализовать» гомосексуальные наклонности и стать членом полноценной гетеросексуальной пары. В еще одном, казавшемся нерешаемым, случае женщина с отметкой «6» по шкале Кинси, которая «одиннадцать лет жила активной, но совершенно удручающей гомосексуальной жизнью», встретила мужчину, с которым она хотела жить и «сексуально взаимодействовать с получением оргазма». Мастерс и Джонсон отмечали, что без сильной мотивации со стороны пациентов их шансы «значительно снижались». При этом их «показатели успеха» – обычно определяемые количеством неудачных исходов – оказались просто космическими, попав в заголовки газет по всему миру. Из 67 пациентов обоих полов только 14 не достигли результата при первичной двухнедельной терапии. За следующие пять лет общий показатель неуспеха в 28,4 процента – то есть успеха изменения сексуальных предпочтений в более чем 70 процентах случаев – стал невообразимой заявкой в мире психиатрии и психоанализа. При этом продолжение некоторых историй осталось неизвестным, признавались они в книге, так что цифры могут быть «неточными». Помня о том, как прочно теории Фрейда утвердились в Америке, Мастерс и Джонсон понимали, что их открытия будут восприняты как очередной подрыв психоанализа. «Текущее представление о том, что страдающего от сексуальных нарушений и неудовлетворенности гомосексуалиста мужского или женского пола невозможно вылечить, с вероятностью неудачи в восьмидесяти-девяноста процентах случае, – ошибочно». Мастерс и Джонсон обвиняли психотерапевтов в том, что те слишком легко принимают «неуспех» и держатся за свои страхи. Очень многие считали, что пациенты в любом случае вернутся к гомосексуальности: это мнение «полностью принято и активно пропагандируется гомосексуальным сообществом», писали они.

В «Гомосексуальности в перспективе» ничто не вызывало таких противоречий, как конверсия с эффектом, длящимся десятилетиями. Активисты, выступающие за права геев, и социологи, изучающие гомосексуальность, резко критиковали деятельность Мастерса и Джонсон как опасную или слишком наивную. Писательница Дженис Ирвайн позже писала: «В книге они настаивают, что гомосексуальность – это нормально, но они знают, как это изменить, если мы вдруг сомневаемся». Практически сразу религиозные консерваторы и представители правых вцепились в работу Мастерса и Джонсон, напирая на то, что гомосексуальный образ жизни – вопрос личного выбора, а не божественного повеления. В бесконечных дебатах «природа против воспитания» они подчеркивали, что доказательств генетической теории нет, а значит, причиной гомосексуальности является неправильное поведение и влияние среды. Евангелисты предлагали «исцелять» геев молитвой, наставлять их на истинный путь гетеросексуальности, как предписывает Библия, а вместе с ней теперь и светские деятели в лице Мастерса и Джонсон. Их мысль была ясна: геи и лесбиянки могли бы измениться, если бы сами хотели.

Но даже старые друзья и поклонники Мастерса и Джонсон были полны сомнений. «Журнал Американской медицинской ассоциации», так поддержавший «Сексуальные реакции человека», на этот раз высказывался сдержанно. «Авторы утверждают, что гомосексуальность – это приобретенная поведенческая модель, от которой можно избавиться – что спорно», – делали вывод авторы журнала. Доктор Лоуренс Дж. Хэттерер из Медицинского центра Корнелла, ставшего потом нью-йоркской Пресвитерианской больницей, сообщал: «Мне кажется немыслимым, что можно взять человека с устоявшимися гомосексуальными предпочтениями и за две недели превратить его в гетеросексуала». Когда Playboy, давний союзник Мастерса и Джонсон, поставил под сомнение идею конверсии, Джонсон занервничала. «Мы не занимаемся определением того, что правильно, а что нет в рамках индивидуального выбора, – бросила она в интервью, повторяя то, что уже не раз говорила. – Если уж на то пошло, то это не новость: есть гомосексуалисты, которые не хотят быть гомосексуалистами». Но за кулисами был всего один человек, который по-настоящему верил в конверсию: Билл Мастерс.

И на «Встрече с прессой», и во время пресс-тура Джонсон покорно отстаивала «Гомосексуальность в перспективе», как будто эта работа принадлежала в равной степени и ей. Но на самом деле Джини была недовольна и методами, и результатами, вплоть до того, что однажды она расплакалась и решила отойти от проекта. Спустя годы она сильно сомневалась в представленных в книге утверждениях, будто гея можно превратить в натурала. «К нам приходили однополые пары – несколько женщин и намного больше мужчин, – говорила она. – Но мы никому не отвечали: “Мы вас изменим”».

Суматоха вокруг книги началась еще за десять лет до выхода, когда люди решили, что Мастерс и Джонсон могут изменить буквально чью угодно сексуальную жизнь. Доктор Алекс Левэй, тогда еще профессор психиатрии в Колумбийском пресвитерианском медицинском центре в Нью-Йорке, отправил к ним молодого мужчину чуть старше 20 лет. Парень работал с отцом, видной и богатой фигурой швейной промышленности Нью-Йорка, и очень хотел иметь семью. Конверсионная терапия дала результаты, но временные. «Он женился, родил детей. Чего-то достиг, – вспоминал Левэй. – Но как часто бывает у людей с выраженной гомосексуальностью, ему было неинтересно держаться за достигнутое. Он мог бы, но предпочел снова быть геем». Несмотря на первоначальный успех, итог работы с этим молодым человеком подтолкнул Левэя к другим выводам. «Было глупо считать, что его можно изменить, но в то время мы все были глупы, – говорил Левэй. – Спросите у любого специалиста, он скажет, что ориентация – штука сильная, жесткая, почти неуправляемая».

Загадочные причины, по которым Мастерс так активно продвигал теории конверсии и инверсии, были не ясны ни его друзьям, ни врагам, ни самой Джонсон. Если Билл и испытывал глубокое неприятие или страх перед гомосексуальностью, то не проявлял этого. За всю свою карьеру он не выказал грубых предубеждений своего послевоенного поколения, относившегося к гомосексуалам так же враждебно, как к коммунистам. Во время знаменитых дебатов Американской психиатрической ассоциации 1973 года об исключении гомосексуальности из списка психических расстройств его тогдашний президент Джадд Мармор пригласил Мастерса пролоббировать эту реформу. Как ученый Мастерс работал над предположением, что сексуальная ориентация определяется гормональными или другими биологическими причинами. В 1971 году «Медицинский журнал Новой Англии» опубликовал работу, в которой Мастерс выступил соавтором Колодни, где указывалось, что у гомосексуалов уровень тестостерона ниже, чем у гетеросексуалов, и что чем сильнее пациент склоняется к гомосексуальности, тем сильнее уменьшается уровень мужских гормонов. Однако Мастерс верил, что гомосексуальность определяется множеством факторов, проявляющихся по мере взросления человека. Он считал, что удовлетворенность пациента своей сексуальной идентичностью имеет первостепенное значение и принимал решения соответственно этому – так же как в бытность хирургом создавал искусственные влагалища для своих пациенток. По мнению Колодни, конверсионная терапия появилась как результат сочувствия Мастерса своим пациентам, а не как способ что-либо доказать. «Люди с разными историями, разными проблемами в отчаянии обращались за помощью, потому что им буквально некуда больше было идти, – вспоминал он. – От всего сердца он отвечал на эти воззвания, пытаясь найти работающий подход».

В «Гомосексуальности в перспективе» содержалось больше спекуляций, чем научных выводов, что противоречило одному из главных принципов Мастерса. Как и раньше, в некоторых главах, полных статистических данных, сравнивались физиологические реакции геев и лесбиянок с реакциями в гетеросексуальной контрольной группе. Мастерс и Джонсон замеряли размер и фиксировали цвет эрегированных пенисов, сравнивали реакции клитора, сексуальный румянец и прочие физические показатели во время секса – они были одни и те же, вне зависимости от ориентации. Но чем дальше шло повествование, тем чаще различия превращались в обобщения. «Имитация удовольствия, по-видимому, не так часто распространена среди лесбиянок, как среди гетеросексуальных женщин, – сообщалось в книге. – В первую очередь женщине сложнее обмануть другую женщину во время полового акта, чем успешно имитировать наслаждение с ничего не подозревающим мужчиной». Гомосексуалов изображали более умелыми любовниками, чем гетеросексуалов – во всяком случае, в искусстве стимулирования партнера с помощью куннилингуса и фелляции, поскольку – как подчеркивали Мастерс и Джонсон, не приводя конкретных показателей секундомера, – «в лабораторных условиях они не спешили». «Фантазии» – то есть воображаемые сцены секса по принуждению, группового секса или акта с незнакомцем – были, как выяснили авторы, более характерны для гомосексуалов, однако подтверждение тому было весьма скромным. Особенно нехватка доказательств была заметна в утверждении Мастерса и Джонсон, что мужчины и женщины гомосексуальны не от рождения, а, скорее, «имеют склонность к формированию гомосексуальности». Врачам, считавшим, что гомосексуальность предопределяется генетически, они настоятельно советовали «прекратить слепо следовать культурным концепциям, явно основанным на хаотичных допущениях, предполагаемых возможностях и научно не обоснованных утверждениях». Они не давали четких объяснений, почему считают гомосексуальность «приобретенным качеством», кроме того, что у генетической теории «нет никаких убедительных доказательств».

В Институте Мастерса и Джонсон вокруг конверсии соблюдалась даже большая секретность, чем обычно. Большинство сотрудников с 1968 по 1977 год ни разу не соприкасались со случаями добровольного изменения сексуальных предпочтений. Терапевт Роуз Боярски слышала, как пациенты-геи говорили об изменении ориентации, но ей сказали, что все записи этих сессий хранятся в тайне в доме Мастерса и Джонсон. Линн Стренкофски, которая в это период заведовала расписанием, говорила, что не видела ни одной записи на конверсию. Терапевт Мэри Эриксон объясняла, что приходили несколько гей-пар «с проблемами взаимоотношений, чтобы избавиться от сексуальных сложностей, – но о конверсии речь не шла». Доктора Маршалл и Пегги Ширер, самая, вероятно, опытная пара терапевтов в начале 1970-х, говорили, что никогда не лечили гомосексуалов и ничего не слышали о конверсионной терапии. Казалось, Мастерс, обычно легче, чем Джонсон, идущий на контакт, и слышать не хотел от посвященных никаких опасений о конверсионной терапии. «Я был против – и прямо ему сказал, что он выбрал ошибочный, совершенно неправильный подход», – вспоминал доктор Роберт Креншоу, работавший у них психиатром в начале 1970-х. Наконец, сотрудники научились ничего не обсуждать с Мастерсом, а его решимость стала поводом для шуток среди персонала. «Билл мог взглянуть на человека, велеть: “Ну-ка, эрекцию!” – и она наступала», – со смехом говорил доктор Роберт Мейнерс. В 1980-х Мейнерс стал заместителем директора.

Изначально Колодни не сомневался, что программа позволит вылечить любого. С большим вниманием к деталям он изучил все личные дела пациентов из двух предыдущих книг, прослушал записи, и был уверен в результатах. «Я почти поверил – если Билл говорил, будто конверсионная терапия эффективна, то кто я такой, чтобы сомневаться?» – вспоминал он. Колодни было дано такое же пространное объяснение, что вся конверсионная терапия проводится в доме в Ладью. «С тех пор как я стал у них работать, с 1968 года, я не помню ни одного случая проведения в клинике конверсионной терапии для гей- или лесби-пары, – говорил он. – Когда я спросил Билла, где записи сеансов конверсии, он сказал: “О, мы их здесь не храним”. Никто из сотрудников не слышал и не присутствовал на обсуждениях реальных сеансов конверсионной терапии. Это встревожило меня, когда Билл объявил, что пишет книгу».

Незадолго до публикации книги Колодни попросили о помощи в ее подготовке. В разделе с благодарностями на первое место были вынесены «выдающиеся способности Роберта С. Колодни, тщательно проанализировавшего этот текст». Понимая ограниченность своего писательского таланта, Мастерс попросил Колодни пройтись по врезкам с описаниями отдельных случаев по всему тексту и сделать их более читабельными. Во всех предыдущих книгах приводились аналогичные профили пациентов, без упоминания реальных имен. Учитывая сложную природу гомосексуальности, нужно было больше ярких примеров из жизни. В книге, например, приводился «Отчет: Пара 10», в котором на двух страницах описывался случай некоего Р., «30 лет, 6 по Кинси». В истории было сказано, что Р. был «полностью гомосексуален» – настолько, что, «испытывая острое желание, бродил по ближайшим барам и общественным туалетам». Потом Р. встретил и «полюбил» девушку 23 лет, с которой у него были общие интересы, включая игру на фортепиано. В итоге он жил с этой абсолютно гетеросексуальной женщиной – «0 по Кинси» как показатель ориентации – десять месяцев, а потом женился на ней. Спустя 18 месяцев их брак так и не стал полноценным. «Несмотря на все сексуальные попытки жены, Р. так и не смог достичь устойчивой эрекции», – сообщалось во врезке. Мастерс и Джонсон давали комментарий по поводу Р. и его жены:

«Конверсия произошла. Он успешно совершил половой акт уже на десятый день терапии. Дальнейших осложнений у пары не возникало. В семье есть дети, Р. работает клиническим психологом, оба партнера описывают брак как успешный. Конечно, данный случай является скорее исключением, нежели правилом в сексуальных отношениях между мужчиной с 6-ю баллами по Кинси и женщиной с 0-м баллов по Кинси. Как было подчеркнуто, ограничения для конверсии или отката к гетеросексуальности зависят не только от того, насколько клиент мотивирован измениться в гетеросексуальную сторону, но также от потенциальных выгод, которые даст такая конверсия».

Когда Колодни попросил почитать личные дела и послушать записи случаев, приведенных в книге, ему было отказано. Как знали и сотрудники, и пациенты, буквально все сказанное во время сеансов терапии записывалось на бобины для защиты участников. «На случай, если кто-то из пациентов обвинит терапевта в совращении или чем-то подобном, у нас были записи. И они знали об этом, – объяснял Колодни. – Билл знал, что это хорошая правовая защита». Так что отсутствие записей в такой шаткой ситуации казалось странным.

Работа шла, и Колодни начала подозревать, что часть (если не все) из описанных 67 случаев – не вполне правда. Детали Мастерс восстанавливал по памяти или вообще выдумывал. «Тогда мне казалось – и кажется все последующие двадцать семь лет, – что реальных клинических случаев у них было меньше, чем они привели в тексте, – говорил Колодни. – Во всей книге был какой-то элемент преувеличения и даже выдумки ради большей убедительности». Хотя Колодни был главным союзником Мастерса в клинике и восхищался им, он не мог найти другого объяснения. В его обязанности входило рассмотрение заявок от пациентов и подбор терапевтов, однако на сеансах сам Колодни ни разу не присутствовал.

Получив черновик рукописи, Колодни попытался улучшить стиль и сделать врезки с историями пациентов более достоверными. «Я прочел их и сказал Биллу, что они какие-то ненастоящие – все одинаковые, так что мы решили добавить немного красок, – рассказывал Колодни. – Мы добавляли детали, не имеющие отношения к самим историям. Я вставлял фразы, не связанные с фактическим материалом. Создавал подобие композиции. Речь шла только об их читабельности».

Наконец, Колодни осознал масштаб проблемы и в частном порядке обратился к Джонсон, выражая беспокойство. Он подошел к разговору крайне осторожно, не зная, чего ожидать. В то время Колодни считали протеже Мастерса, его потенциальным преемником. Отношения Колодни и Джонсон всегда были шаткими и зависели от того, насколько Мастерс в него верил. Критика в адрес ее мужа, особенно за спиной самого Билла, могла спровоцировать ответную агрессию и даже ярость Джини. Когда же Колодни поговорил с ней, Джонсон сразу признала, что положение затруднительное. У нее были примерно такие же подозрения насчет теории конверсии Мастерса. «Она сразу поняла, что я имею в виду, – вспоминал Колодни. – Джини не нравилась книга. Ее как будто привязали к рельсам. Я сказал ей, без экивоков, какой будет реакция на книгу – профессиональные насмешки, публичное возмущение, обвинения в высокомерии, нападки со стороны борцов за права геев и психиатрического сообщества – да из каждой щели, кроме разве что упершихся в Библию консерваторов, которые скажут: “Вот, а мы говорили – все гомосексуалисты изменились бы, если бы хотели!”»

Перспектива публично опозориться и быть уличенной в подлоге очень расстраивала Джонсон. Всю свою взрослую жизнь она боролась с насмешками над своей репутацией и профессиональной подготовкой. Она намного лучше Мастерса чувствовала политические и общественные настроения вокруг и понимала потенциальные угрозы от выдвижения недоказанной теории. Со слезами на глазах она призналась Колодни, что не хочет быть указана соавтором.

– Я не хочу, чтобы меня запомнили и осудили за этот идиотизм, – почти театрально стонала она. – Он написал полную чушь! Все выдумал!

Она даже подумывала потребовать, чтобы на обложке книги автором был указан только Мастерс, с уточняющей надписью «основано на совместном исследовании с Вирджинией Э. Джонсон». Но такая оговорка вызвала бы еще больший скепсис. Она попросила Колодни как-то оттянуть срок публикации. Возможно, со временем можно будет исправить или смягчить какие-то из ошибок.

– Я не могу с ним разговаривать, – признавалась Джонсон Колодни в редкие минуты слабости. – Мы больше не можем об этом спорить, потому что уже доходит до ссор, а мне еще с ним жить. Придется тебе с ним бороться.

Колодни написал о своих опасениях в максимально прямой и дружелюбной форме. В августе 1978 года он послал Мастерсу написанное от руки письмо на двух листах о второй версии рукописи, повторив свое ранее высказанное мнение, что главы о переменах сексуальных предпочтений стоило бы пересмотреть. «Тем более, я уверен, что материал не пригоден для публикации и только даст пищу критикам, готовым поставить под сомнение вашу репутацию и достоверность вашей работы», – писал Колодни своему давнему наставнику, человеку, вдохновившему его на выбор профессии. Когда Мастерс прочел письмо Колодни, он отказался что-либо пересматривать. Мастерс не для того так тяжело работал и так далеко зашел, чтобы отказаться от этой награды – итога всего долгосрочного исследования человеческой сексуальности. Разговор перерос в горячую перепалку и дошел до Джонсон. Ни она, ни Колодни не могли переспорить Мастерса. «Это очень важный материал, – повторял Мастерс. – Нужно показать миру, что мы умеем. Это логичный третий столп в нашей трилогии, за которую мы однажды взялись первыми».

С согласия Джонсон Колодни поговорил с издателем об отсрочке выхода книги, но было слишком поздно. «Это была плохая книга, – сокрушалась Джонсон спустя не один десяток лет. – Колодни тоже был вне себя». Она говорила, что хотела пересмотреть и переписать всю книгу «в соответствии с существующей [медицинской] литературой» и боялась, что Мастерс просто не понимает, что она имеет в виду. Как она говорила, в худшем случае «Билл был крайне изобретателен» при составлении подборки медицинских случаев.

Издание готовилось полным ходом, так что у Джонсон и Колодни остался всего один выход – помимо публичного протеста против Мастерса, который никто не рискнул бы устроить, – надеяться на успех его последнего творения. «Джини просто умыла руки, – говорил Колодни. – Так что книга вышла, как и хотел Билл, в апреле. А меня просто игнорировали».

На «Гомосексуальность в перспективе» возлагали большие надежды. Проницательный издатель заранее раскрыл содержание книги журналу Time, выпустившему его с пафосом и хвалебной рецензией, основанной на легендарной репутации двух исследователей. «Нет сомнений», сообщалось в журнале, что Мастерс и Джонсон – «это феномен современности».

Как и прочие уважаемые издания, Time начал с количественной оценки влияния Мастерса и Джонсон в конце 1970-х – 750 тысяч проданных экземпляров книг в твердой обложке, наблюдение более чем за 10 тысяч оргазмов в период исследования, лечение 2500 пар с «сексуальными нарушениями» с показателем успеха в 80 процентов. Как и в случае с предыдущими книгами Мастерса и Джонсон, Time обратил внимание на корявый слог с использованием фраз вроде «возможность стимулирующего подхода» для обозначения прелюдии и «озвучивание практических переживаний» – для разговоров о сексе. Также журнал выразил недовольство тем, что «почти ни слова не сказано о психологии, этике и истории гомосексуальности». Но это были еще ягодки по сравнению более откровенной критикой. Например, в обзоре Los Angeles Times было сказано, что книга «изобилует ошибками» и что статистика конверсии выглядит неправдоподобно. Общий посыл книги был сформулирован с издевкой: «“Конверсия” в гетеросексуальность возможна более чем в половине случаев. Вы можете измениться, если пожелаете». Наиболее болезненно отреагировало медицинское сообщество, поставив под сомнение методы отбора и их состоятельность. Если авторы исследования полагались на гомосексуалов, готовых заплатить 2500 долларов и за две недели «откатиться» к гетеросексуальности, «значит, выборка была безнадежно некорректна, недостоверна, а данные по ней были искажены ради успеха исследования», говорил Джон Моуни из медицинской школы Университета Джона Хопкинса, эксперт по сексуальной идентичности. Даже Джадд Мармор, бывший президент Американской психиатрической ассоциации, просивший Мастерса о помощи при исключении гомосексуальности из списка психических заболеваний несколькими годами ранее, был не уверен в результатах исследований Мастерса и Джонсон. «Я сомневаюсь, что за две недели можно изменить людей с отметкой “6” [по шкале Кинси]», – говорил Мармор.

Споры о конверсионной терапии шли не один десяток лет. Многие шарлатаны и религиозные фанатики с отсылкой к успеху Мастерса и Джонсон открывали программы для «излечения» гомосексуальности. За следующие 30 лет основатель Христианской коалиции Америки Пэт Робертсон и преподобный Джерри Фолуэлл поддерживали проекты, направленные на отвращение гомосексуалов от греха и возвращение их в богобоязненное лоно гетеросексуальности. В 2006 году Католическая медицинская ассоциация провозгласила, что научные исследования, включая работы Мастерса и Джонсон, «опровергают миф о том, что влечение к лицам своего пола предопределено генетически и неизменно, давая надежду на лечение и профилактику». Во время предвыборной кампании в 2008 году кандидат в вице-президенты от Республиканской партии Сара Палин посетила Церковь Аляски и устроила там конференцию по обращению геев с помощью молитвы, проведенной христианской фундаменталистской организацией «Внимание на Семью» под руководством доктора Джеймса Добсона. «Исследователи секса Мастерс и Джонсон – не то чтобы стандартные носители традиционных взглядов – сказали, что концепция “гомосексуальность не изменить” является “открытым вопросом”», – сообщала группа Добсона на своем сайте, цитируя сноску из «Гомосексуальности в перспективе» спустя почти 30 лет после выхода книги. Тем временем почти каждая профессиональная медицинская группа по очереди возражала против конверсионной терапии и утверждала, что достигнутые результаты невозможно воспроизвести. Действительно, в 2007 году Американская медицинская ассоциация заявила, что официально «выступает против как “репаративной”, так и “конверсионной” терапии, основанной на допущении, что гомосексуальность сама по себе является психической болезнью, или на предпосылке, что пациент должен желать изменить свою сексуальную ориентацию». Пол Гебхард из Института Кинси удивлялся, что никто не остановил Мастерса, дабы он так себя не скомпрометировал. «Я страшно разочарован в Мастерсе и Джонсон, – говорил Гебхард об их третьей книге. – Я очень уважаю Колодни, и слегка удивлен, что он участвовал в этом “лечении” гомосексуалов».

Мастерс был уверен, что их книгу в итоге примут, как приняли обе предыдущие. Он считал, что основная часть критики исходит от фрейдовского аналитического сообщества, считавшего, что двухнедельная терапия – это чрезмерное упрощение без должного понимания загадок сексуальной жизни пациента. При всех ограничениях по длительности и охвату, многие из которых Мастерс сам признавал, он считал, что конверсионная терапия дарит пациентам больше надежды и свободы, чем когда-либо предлагал психоанализ. «Критика построена на устаревших концепциях, – небрежно сообщал Мастерс прессе. – Мы отчитываемся за десять лет работы и пять лет последующих наблюдений: методика работает».

Некоторые приближенные сотрудники, в том числе Колодни, все еще недоумевали, почему Мастерс так настойчиво продвигал свои теории конверсии и отката, постоянно выходя за рамки правдоподобного. В прошлом Мастерс мыслил стратегически, хоть и слегка резко, но всегда подкреплял свои идеи документально. Как он мог так поставить институт под удар в этот раз? В СМИ хватало критики, но никто не нападал на фундаментальную целостность книги. Никто не представлял, какие волнения происходят в клинике. «В то время я пришел к выводу, что теории Билла о конверсионной терапии были в большей степени плодом его воображения, нежели терапевтическим исследованием с научными данными, так что я сильно призадумался, – признавался Колодни, говоря в возможных последствиях. – Отношение к их работе со стороны профессионального сообщества и прочей публики явно изменилось».

Смущенная и огорченная происходящим, Джонсон поклялась, что больше не позволит Мастерсу оказаться в таком положении. В начале 1980-х она снова стала проводить много времени в клинике. «Джини поняла, что он [Мастерс] становится неуправляемым, что ему опасно доверять принятие решений, – говорил Колодни. – Соответственно, она постаралась взять бразды правления институтом в свои руки». Особенно явно эта смена власти стала заметна в 1982 году, когда Институт Мастерса и Джонсон переехал из помещения на бульваре Форест-Парк, 4910, в новое ухоженное здание неподалеку. Джонсон лично контролировала переезд и распределяла помещения. С тех пор ни у кого не осталось сомнений, кто именно будет принимать главные решения. «Джини заняла более просторный и красивый угловой кабинет, а Биллу достался намного меньший, – вспоминал Колодни. – Очень символично».

Когда посторонние обратили внимание на смену ролей, Мастерс попытался отшутиться. «Я нанял ее работать на меня, а теперь я работаю на нее – это нормально, – отвечал он на вопрос одной журналистки из Сент-Луиса. – Я – худший администратор в мире. Меня интересует клиническая работа и исследования».

Глава 33

Обещания будущего

Вирджиния, царственная, в черном платье, вошла в элегантный актовый зал гостиницы под руку с Биллом Мастерсом, купаясь, как королева, в лучах восхищения почти четырех сотен аплодирующих стоя гостей. Мастерса и Джонсон приветствовали и уважали по всей стране, но такого приема, как в родном Сент-Луисе, им не оказывали нигде. Даже Мастерс со своим вечно каменным лицом не смог сдержать улыбки.

Ведущий мероприятия в Park Terrace Hilton представил их под легкие ритмы игравшего оркестра. Этим ноябрьским вечером 1984 года они ощущали запоздалое признание целого города во главе с губернатором-республиканцем от штата Миссури Китом Бондом. На ужине, стоившем 250 долларов с человека, особенно выделялись местный конгрессмен Джордж Хоблитцель, у жены которого Мастерс принимал роды, и новый президент журнала Playboy Кристи Хефнер, входящая в попечительский совет Института Мастерса и Джонсон. «Двое из самых выдающихся жителей Сент-Луиса до сих пор не удостоились здешнего публичного признания, – обратился к гостям распорядитель ужина, президент Вебстерского университета Ли Жердин. – А ведь им аплодирует весь мир!»

Празднование 25-й годовщины исследования человеческой сексуальности Мастерса и Джонсон было по большей части триумфальным вечером самой Вирджинии. Она лично продумала каждую деталь – от покрытых бордовыми скатертями столов с розами и белыми гардениями в огромных хрустальных вазах до стайки фотографов из СМИ, делающих снимки. Помимо рутинных дел в клинике, она теперь также занималась и публичным имиджем. Гости были поражены тем, как ей удалось заставить трех главных мужчин в ее жизни – доктора Мастерса, судью Ноа Вайнштейна и бывшего мужа Джорджа Джонсона – поладить между собой на этой встрече. «Я тогда первый и последний раз видела мистера Джонсона – он был похож на одного из вечно улыбающихся пассажиров круизного лайнера», – вспоминала Джун Доббс Баттс. В тот славный вечер исчезли все плохие воспоминания о Сент-Луисе. Были забыты раздражающие ночные звонки, профессиональные унижения, отстранение Университета Вашингтона от их клиники, подлые домыслы и грязные слухи о непристойностях, творящихся за закрытыми дверями. Даже если признание города было запоздалым, Мастерс и Джонсон были благодарны за него. «Мы всегда осознавали, что наша работа началась и лучше всего шла здесь, на Среднем Западе», – сказала Джонсон St. Louis Post-Dispatch, самой крупной газете города.

Мастерс произнес нечто похожее на прощальную речь. К 70-ти годам взгляд его стал более отстраненным и пустым, плечи ссутулились и опустились. Галстук-бабочка теперь висел под воротником как увядший цветок. «Тень времени накрывает меня, – мягко сказал он в микрофон. – Я прожил долгую жизнь. Мои противники некоторым образом успокоились – а некоторые уже и упокоились». Слушатели тихонько засмеялись над такой резкой, но правдивой репликой Мастерса в адрес критиков. Он говорил как человек, завершивший свою работу. «Пора уступить место молодым, – подытожил он. – Думаю, я сделаю это не очень изящно, но и вправду – пора».

Джонсон же, в свои 59 лет смотрящая в будущее, просто наслаждалась самым славным периодом своей жизни, сопровождаемым признанием и тем личным успехом, который редко к кому приходит в профессиональном смысле. Ее муж, похоже, отправлялся на пенсию, а Джонсон, как всегда энергичная и бодрая, была не готова уходить на покой. «Не могу сказать, что Билл не хотел бы тихо жить на солнечном пляже у воды, – уверяла она репортера. – Но это желание не так велико, чтобы бросить столь важное для нас дело».

Американские СМИ все больше становились одержимы сексом, и для них Вирджиния Джонсон оставалась фигурой захватывающей – зрелой и очень земной женщиной, понимающей, наверное, многие из сложнейших загадок жизни. «В то время, когда она говорила о сексе, это была революция, – вспоминала Хелен Гёрли Браун, тогдашний редактор Cosmopolitan, уговорившая Вирджинию дать для журнала интервью о личной жизни. – Она была мудрой, разумной и убедительной. И все, что мы говорили о женской сексуальности, имело к ней прямое отношение».

Писатель Гэй Тализ, работавший над книгой «Жена ближнего твоего» – собственной историей сексуальной революции в Америке, – несколькими годами ранее пытался убедить Мастерса и Джонсон рассказать об их жизни.

– Как часто вы занимаетесь любовью? – спросил он после окончания их выступления на съезде Американского общества издателей прессы.

Джонсон улыбнулась Тализу как непослушному мальчишке.

– Да кто ж считает? – скромно ответила она.

Несколько сотен журналистов восторженно зааплодировали.

Имена Мастерса и Джонсон звучали повсюду, но их самих было трудно поймать. Их слава, их массовая известность стали поводом для шуток среди карикатуристов и выступавших по ночам комиков. «Гляди, дружище, – оказывается, люди ездят в Сент-Луис, не только чтобы посмотреть на Мастерса и Джонсон!» – гласила подпись к картинке в журнале The New Yorker, одна из нескольких, взятых в рамку и помещенных в клинике на стену. На другой картинке врач в белом халате говорил скептически смотрящей девице: «А приборы показывают, что был!» На еще одной были нарисованы две дамы средних лет, разглядывающие «Сексуальные реакции человека» в витрине магазина. «От моего Гарольда, – говорила одна, – хоть какой бы реакции дождаться».

Несмотря на множество предложений, поступавших в 1970-х и 1980-х, Мастерс и Джонсон отклонили приглашение и на вечернее шоу Джонни Карсона («Не хотим выступать между Джеки Мейсоном и чечеточником», – объяснила Джонсон), и на выходившие в прайм-тайм беспощадные «60 минут» с Майком Уоллесом. Вместо этого они появились в утреннем шоу Фила Донахью в Чикаго, а также на объединенном ток-шоу Майка Дугласа в Филадельфии, где атмосфера была более расслабленной. Полуденные разговоры о сексе приятно волновали зрителей. Несмотря на то что в дневном эфире все еще шли спокойные передачи – по сравнению с бульварными шоу последующих лет, – Донахью понимал, что Мастерс и Джонсон поднимают рейтинги. «Он постоянно приглашал нас», – вспоминала Джонсон этого гениального ведущего с густой шапкой седых волос и в очках, похожих на авиаторские. Она видела, как умно действует Донахью, потакая американским высоким двойным стандартам. «Он мог смутить кого угодно», – рассказывала Джонсон. В то время как Мастерс вел себя отстраненно и капризно по отношению к тележурналистам, Джонсон любила играть примадонну, наслаждаясь массовым общественным признанием и его финансовыми выгодами. «Видимо, моя потребность быть звездой – а мне нравилось быть звездой – была слишком высока, я это признаю», – говорила она, вспоминая, что даже таксисты в Нью-Йорке знали ее имя.

Однако слава не равна успеху. К началу 1980-х Институт Мастерса и Джонсон почти обанкротился, и его руководителям не удавалось найти простое решение проблемы. В 1983 году институт объявил об убытке в 226 тысяч долларов, и несмотря на повышение цен для пациентов, денег им едва хватило на зарплату сотрудникам и оборудование. Массовое появление клиник сексуальной терапии по всей стране больше не делало необходимой дорогостоящую терапию именно в Сент-Луисе. Очередь на лечение, которую некогда приходилось ждать месяцами, теперь растянулась всего на две недели вперед. Почти 80 процентов всех, кто желал лечиться в институте, теперь ушли в другие клиники. Те, кто страдал от таких общих «дисфункций», как фригидность и преждевременное семяизвержение, знали о них уже намного больше, чем предыдущее поколение. Они научились помогать себе сами, читая руководства в купленных книгах или обращаясь к обычному врачу или психотерапевту. На самом деле, основной целью празднования этой 25-й годовщины в честь выдающегося вклада Мастерса и Джонсон было собрать пять миллионов долларов на мероприятиях в Сент-Луисе, а потом в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе и других городах. Правительственные выплаты на сексуальные исследования были по-прежнему незначительными, как и в предыдущие десятилетия. Как в тот вечер Джонсон сообщила собравшимся, пожертвования позволят им продолжать «работу, которую мы умеем делать, рискованную и смелую работу, которая другим, возможно, не по силам».

Со слов члена совета Донны Уилкинсон, деньги были постоянной проблемой, усугубляемой отсутствием у Билла и Джини деловой хватки. Оба они «не любили просить денег – а если не просить, то раздобыть их очень трудно». В 1983 году попечительский совет наконец предпринял организованную попытку повысить доходы клиники. «Мы должны были убедиться, что работа института продолжится, когда они уйдут на пенсию», – говорил Дэниел Дж. Салливан, первый директор по развитию во время сбора средств. Однако у клиники были сложности с поиском надежного источника дохода вне пожертвований благодарных бывших пациентов. Когда поступали связанные с их деятельностью коммерческие предложения, Мастерс и Джонсон почти всегда отказывались, как и в том случае, когда Колодни предложил открытие клиник по франшизе. В 1980 году, с расцветом эпохи хоум видео, Мастерс и Джонсон получили щедрое предложение от Time-Life на полтора миллиона долларов за серию записей, иллюстрирующих их выдающиеся методики. Но пара отклонила предложение, посчитав, что этой суммы недостаточно. Хотя в клинике был дефицит финансов, они боялись продать себя слишком дешево. Мастерс прислушивался к осторожным советам юриста клиники Уолтера Меткалфа и, казалось, совершенно не интересовался предложенным, а Джонсон была занята другими делами.

Мастерс и Джонсон по-прежнему боялись, что кто-то будет эксплуатировать их имя и получать от этого выгоду. В то время как уровень махинаций в сфере секс-терапии вызывал тревогу и разумное беспокойство, подозрительность Мастерса и Джонсон иногда задевала их коллег, которые честно пытались развивать свою профессию. Например, в 1970-х Маршалл и Пегги Ширер сообщили Мастерсу, что готовят книгу под названием «Беседы о сексе», основанную на ранее записанных публичных обсуждениях темы со студентами. Предполагалось, что в конце книги они укажут на нынешнее сотрудничество с клиникой Мастерса и Джонсон, однако Билл выразил недовольство. «Он решил, что мы хотим нажиться на его имени», – вспоминала Пегги. Маршалл доказывал, что их имена упоминаются на каждой второй суперобложке, но Мастерс был непреклонен. Через несколько месяцев супруги Ширер вернулись в Мичиган, несмотря на уговоры Мастерса и Джонсон остаться в Сент-Луисе.

Колодни вообще не светили прямые выгоды от предложения Time-Life, кроме будущей финансовой поддержки института, в котором он проработал более десяти лет. Он стал заместителем директора клиники и курировал обучение. Также он руководил работой Джоан Бауман и коллег в секции эндокринологических исследований, изучая влияние неутвержденных и рецептурных лекарств на сексуальные функции, а также влияние хронических заболеваний вроде диабета, рака и гипертонии на сексуальное здоровье. Помимо блестящих врачебных способностей, у Колодни были определенные таланты в бизнесе и писательстве. Он собрал книгу на основе семинара Мастерса и Джонсон 1977 года об этике в сексуальной терапии, а также работал с ними еще над несколькими профессиональными книгами, включая изданный в 1988 году учебник под названием «Основы сексологии». Спустя много лет в своей биографии Мастерс называл Колодни «человеком уникального таланта» и признавался, что он «писал большую часть книг, которые мы издавали вместе».

Много лет Мастерс считал, что Колодни будет его последователем, «наиболее вероятным наследником», как называл его журнал Time, хотя Джонсон не вполне устраивала такая перспектива. Без собственной ученой степени она должна была полагаться на профессионального врача – на Колодни или кого-то его уровня подготовки, – чтобы управлять клиникой, если муж уйдет на пенсию. Она не могла делать это сама, хотя Мастерс все более отстранялся от рутинных задач и давал ей все большую свободу в решении медицинских вопросов. После многих лет присутствия с Мастерсом на медицинских встречах, в профессиональных кругах Колодни мог соперничать с ней по статусу, особенно после того, как он получил престижную государственную профессиональную награду. «Обстановка была напряженной, – вспоминала Донна Уилкинсон, которая поначалу считала трения между Джонсон и Колодни обычным делом для высокомотивированных интеллектуалов. – К Бобу приходило заслуженное признание. Билла это не задевало – думаю потому, что Билл относился к нему как к любимому ученику, – а Джини воспринимала происходящее как угрозу».

Колодни, высокий, темноволосый мужчина, отрастивший усы, чтобы казаться старше, гордился тем, что его учили лучшие из лучших – сперва преподаватели в Гарварде, а потом великий Мастерс, которого он боготворил и считал гением. Он был предельно точен в своих словах и действиях и с трудом умел скрывать отвращение к посредственностям среди сотрудников и непрофессиональным уступкам Джонсон. О нескольких написанных в соавторстве книгах он говорил: «Я не думаю, что Джини их вообще читала». Среди сотрудников было множество талантливых людей, но Колодни не понимал, почему было так мало специалистов с медицинском образованием, которое он считал необходимым для успешной работы клиники. Некоторые никогда не соприкасались с терапией, некоторые имели весьма смутное представление об анатомии и физиологии человека, у некоторых была подготовка из несмежной области – например, теологии. «Определенный экспертный уровень стоит денег, и я думаю, они [Мастерс и Джонсон] не хотели, чтобы кто-то затмевал их свет», – говорил Уилкинсон, восхищавшийся профессионализмом Колодни. Но у Колодни появился конкурент, когда в 1970 году в клинику пришел Марк Шварц. Шварц, спокойный, уверенный длинноволосый блондин, с великолепными терапевтическими навыками и докторской степенью по психологии Университета Джона Хопкинса стал явной альтернативой открытому, но намного более бесстрастному Колодни. «Все считали, что им [вероятным преемником Мастерса] станет Колодни, так что возникло некоторое напряжение, поскольку, мне кажется, на это место рассчитывал сам Марк [Шварц]», – вспоминала Мэй Биггс-Лонерган, работавшая с обоими как ко-терапевт.

Когда-то Мастерс попросил Колодни, которому доверял, указывать ему, если он слишком сильно отклонится от правил или утратит с возрастом умственные и физические способности. Вскоре после возвращения из Гарварда в 1972 году, как вспоминал Колодни, Мастерс метафорически рассуждал о стареющих футболистах, которые не осознавали, что пришла их пора повесить бутсы на крючок. В долгих размышлениях Билл вспоминал хирургов, которые держали в руках скальпель дольше, чем им стоило бы. Потом он схватил Колодни за руку и посмотрел ему в глаза. «Я требую сделать это для меня, – торжественно сказал он. – Нам долго работать вместе. Если вы увидите, что я сдаю, усадите меня и скажите, что мне пора отправляться на покой. Вы отвечаете за то, чтобы я не оказался в глупом положении».

Монолог был крайне драматичным, но Колодни чувствовал, что Мастерс владеет собой, что он уверен в своем превосходстве, дух которого пронес через всю свою карьеру, и что он никогда не позволит себе хоть на миг стать меньше того, кем всегда был. Мастерс старел, терял былую легкость, особенно на публике, и даже бывал слеп, но Колодни ни разу не решился указать на это своему наставнику. Разумеется, если он хотел со временем занять место Мастерса, он не мог настаивать, чтобы тот замедлил ход, или отказаться от совместного приема пациентов, не показавшись при этом корыстным. Колодни также понимал, что самые важные его советы касаемо будущего института фактически были проигнорированы. Никогда его разочарование так не бросалось в глаза, как когда он убеждал Мастерса и Джонсон перевести институт в Нью-Йорк. В медиастолице Америки, полагал он, их репутация вырастет, медицинское сообщество с радостью примет их новаторскую терапию, а пациентов станет больше. В служебной записке «Преимущества Нью-Йорка» Колодни объяснял, что институт будет привлекать «больше зарубежной клиентуры», а также «возрастет число пожертвований». Семейные связи Колодни с Нью-Йорком делали эту идею крайне заманчивой для него. Учитывая, что Билл и Джини часто переезжали – продали дом в Ладью, после которого сменили еще несколько адресов в Сент-Луисе, – мысль о переезде имела смысл. Но Джонсон заявила, что не собирается в Нью-Йорк и ей не нужен такой сложный переезд из привычного места туда, где на их голову обрушится еще больше критики, особенно от махровых фрейдистов. Во множестве программ в Нью-Йорке уже использовали их техники – в том числе Хелен Сингер Каплан в Корнелле, Алекс Левэй в Колумбии, и Салли Шумахер на Лонг-Айленде. Ни Джонсон, ни Мастерс не хотели начинать все сначала, не сейчас. Были также причины, которые не озвучивались. Хотя оба научились полностью полагаться на Колодни, Джонсон ему все еще не доверяла. «Он очень умен и очень любит контролировать ситуацию, – вспоминала она через много лет. – Он хотел перевезти всех в Нью-Йорк, вернуться в родные края. Как ни странно, мы были готовы его поддержать» (правда, при условии, что он останется в Сент-Луисе). Джини была уверена, что клинике выгодно оставаться на Среднем Западе. «Переберись мы на Восток, в старый медицинский свет, нам пришлось бы заново создавать себе имя, а я не уверена, что нас хорошо приняли бы», – говорила она.

В итоге Колодни стал планировать свой отъезд. В детальной записке он тщательно перечислил все задания, которые он выполнял и курировал, и какой квалификационный уровень должен быть у того, кто его заменит. Он уехал в Коннектикут со своей тогдашней женой Нэнси и маленькими дочерями и открыл собственную клинику поведенческой медицины. Колодни пообещал остаться в попечительском совете клиники и иногда приезжать в Сент-Луис на собрания. Он также согласился продолжать писать в соавторстве с Мастерсом и Джонсон, в том числе и готовящуюся книгу «Мастерс и Джонсон о сексе и любви», оказавшуюся весьма успешной.

И вот, к триумфальной годовщине успеха Мастерса и Джонсон в 1984 году, когда весь Сент-Луис наконец признал их заслуги, доктор Роберт Колодни – потенциальный преемник, воплощение будущего клиники – был уже далеко.

Глава 34

Красавица и чудовище

И каждое ее движение, каждый шарк и колыхание помогали мне скрывать и совершенствовать тайное осязательное взаимоотношение – между чудом и чудовищем, между моим рвущимся зверем и красотой этого зыбкого тела в этом девственном ситцевом платьице.

– ВЛАДИМИР НАБОКОВ. «Лолита»

Обнаженная Морин Салливан лежала на кровати и мурлыкала клиенту, чтобы он подвинулся поближе и коснулся ее кожа-к-коже. Ее указания были таким же нежными и манящими, как и ее ласки.

Салливан сидела у изголовья по-турецки, как богиня эроса, перед которой невозможно устоять, глядя взволнованному молодому человеку прямо в лицо. В уютном номере Chase Park Plaza горел свет. Одеяла были сдвинуты к изножью кровати, так что прикрыться было нечем. Потом она вытянула свои гладкие загорелые ноги вдоль его ног так, что гениталии почти соединились.

Салливан было 27 лет, у нее были темные вьющиеся волосы и высокая полная грудь, а внешне она выглядела как тренер по аэробике, полный заразительного энтузиазма. При спортивной внешности Салливан еще и постоянно улыбалась, как хорошо обученный профессионал, которому клиент платит под присмотром терапевтов из всемирно известного Института Мастерса и Джонсон.

Когда настал подходящий момент, Салливан авторитетно и уверенно взялась за вялый пенис клиента и стала гладить им свою вульву и половые губы. Ощущение ожидания висело в воздухе, но она ничего от него не требовала. Только когда она поняла, что он готов – Мастерс и Джонсон в книге называли это кровенаполнением артерий пениса, приводящим к набуханию и подъему органа, – Салливан перешла к следующему этапу этого сеанса.

«Теперь я сяду сверху и введу пенис во влагалище – просто чтобы ты почувствовал, – прошептала она. – Не двигайся. Ничего не делай. Только ощущения».

Как суррогатный партнер Салливан стала участвовать в «генитальных наслаждениях» спустя две недели после начала работы с исключительной чувственностью и поразительной эффективностью. До этого момента они с клиентом провели несколько дней в «фокусировке на ощущениях», как предписывали техники Мастерса и Джонсон.

Конечной целью было не проникновение. Во время утренних и дневных сеансов они гладили, ласкали, покусывали, трогали и иногда целовали практически каждую часть тела друг друга, не готовясь при этом к совокуплению. Периодически они вставали в полный рост перед зеркалами и рассматривали друг друга. Как объясняла Салливан, упражнения с прикосновениями избавляли мужчин от страха и незнания женского тела. «То же самое можно было делать с ними, – вспоминала она. – Показывать, как яички похожи на яичники, мошонка – на большие половые губы, пенис – на клитор. И они понимали, что территория им знакома».

Мужчины, которыми занималась Салливан, как правило, страдали от эректильной дисфункции – новый термин для обозначения импотенции – или преждевременного семяизвержения, или были девственниками, чей страх перед сексом мешал им быть с женщиной. В понимании этих мужчин Салливан была чудом. Она не требовала удовлетворения для себя и с полной самоотдачей удовлетворяла их. «Я была Чудо-Женщиной», – говорила она. Когда доходило до стадии «генитальных наслаждений», Салливан брала эрегированный член клиента и гладила им, как кистью художника, свои половые органы. «Это называется “живопись” – берешь пенис и красишь себя», – объясняла она. Ее слова ободрения должны были превращать вялое в крепкое. «А если он [пенис] опадает, снова ласкаешь его рукой. Если он твердый – что ж, можно вводить. Ты все контролируешь, но при этом не уточняешь, что именно собираешься делать. Клиента легко удивить, если он не смотрит», – кое-как объясняла она.

Жизнерадостность Салливан сделала ее «номером один» для Билла Мастерса в работе с самыми сложными случаями. Вместе с обычной таксой в 5 тысяч долларов пациенты платили почти вдвое больше за работу этой девушки из Калифорнии или множества других суррогатных партнерш, услуги которых Мастерс тайно предлагал в середине 1980-х. Такие встречи держались в более строгом секрете, чем прежде, в основном потому, что Мастерс и Джонсон публично отказались от этой практики. К несчастью, оказалось, что участие суррогатов в секс-терапии, которое они ввели в начале 1960-х, может закончится порицанием и издевками. «Мой метод построен почти на тех же принципах, что у Мастерса и Джонсон, – заявляла бывшая нью-йоркская сутенерша Ксавьера Холландер в книге “Счастливая проститутка”, очень популярной в то время. – Только они берут тысячи долларов, и это называется терапией. Я беру пятьдесят, и это называется проституцией». Со времен семинара по этике в 1976 году Мастерс и Джонсон многократно повторяли прессе и коллегам, что больше не привлекали суррогатов к работе с пациентами. Мастерс беспокоился, что многие из них будут вести себя как неподготовленные терапевты, не понимая, что могут нанести эмоциональный вред. «По причинам правового и этического характера Мастерс и Джонсон закрывают программу суррогатного партнерства», – сообщала журналистка The New York Times Джейн Броди в 1980 году. В Newsweek писали, что они «отказались от этой практики, и сегодня многие терапевты считают, что суррогаты не только не нужны, но даже не выгодны». По примеру Мастерса и Джонсон Американская ассоциация психотерапевтов по вопросам брака и семьи сообщила, что терапевты, предлагающие клиентам услуги суррогатных партнеров, нарушают правила этики, хотя формально это не запрещено. Самые именитые профессионалы согласились с позицией Мастерса и Джонсон. К 1980-м ведущие терапевты считали, что суррогаты – это неоправданный риск лишиться лицензии и попасть под уголовное преследование. «Я бы не стала этого делать, – рассказывала доктор Рут Уэстхаймер. – Я понимаю смысл метода, но не стала бы им пользоваться, потому что это незаконно».

Мало кто знал, что Мастерс до сих пор использует суррогатных партнерш, потому что непоколебимо верил в их эффективность. Несмотря на правовой риск и двойную игру, Мастерс не собирался отказываться от таких путей лечения. «Врач всегда хочет помочь пациенту, какой бы пусть он для этого ни выбрал», – объяснял его друг из Института Кинси Пол Гебхард.

С пациентами Мастерса и Джонсон работала не только Морин Салливан, но и другие суррогаты, прилетавшие в Сент-Луис со всей страны и получавшие деньги за сексуальную реанимацию незнакомых мужчин. Такие суррогаты, как Вена Бланшар, разведенная девушка за двадцать из пригорода Лос-Анджелеса, знали, что тайные действия Мастерса противоречили его публичной позиции. «Правда в том, что после официального прекращения работы с суррогатами они ее продолжили, но теперь уже отсылали клиентов непосредственно к суррогатам, и те заключали собственные контракты», – объясняла Бланшар, ставшая позже президентом группы поддержки суррогатных партнеров. Бланшар говорила, что хотя Мастерс часто и связывался с ними напрямую, но старался отсраниться от передачи денег и прочих материально-технических вопросов суррогатов и пациентов. «Все делалось тайно, их ведь предупредили, что они рискуют», – вспоминала Бланшар.

Бланшар сообщала, что в Сент-Луисе она всего раз получила оплату за клиента, а Салливан и еще одна девушка, по имени Энн из Флориды, – за нескольких. Но вместо того чтобы косо смотреть на этого доктора, легко и свободно жонглирующего законами и профессиональным кодексом, Бланшар восхищалась Мастерсом. «Он рассказывал, что в какой-то момент они буквально разрывались, – говорила Бланшар. – Но он не мог с чистой совестью лишить клиентов лечения, которое им помогало – единственного, что им вообще помогало».

Морин Салливан считалась самой дорогой суррогатной партнершей в Южной Калифорнии, когда она послала свое «резюме» в клинику Мастерса и Джонсон, сообщая о своих достижениях и обучении у секс-терапевта Уильяма Хартмана, консультанта по вопросам брака. Хотя подход Хартмана был несколько противоречивым – иногда он с напарницей Мэрилин Фитиан обучали полураздетых клиентов техникам ласк, – он проводил формальное обучение женщин, которые, как Салливан, работали суррогатами. В Государственном университете Лонг-Бич Салливан, тогда еще студентка из Энглвуда на факультете антропологии, прошла курс Хартмана по сексуальности человека и вскоре увлеклась его работой. «Я не думала о профессии, так что Билл Хартман отправил ко мне нескольких клиентов, и я решила – черт возьми, надо попробовать!» – признавалась Салливан. У нее быстро образовался список из 16 клиентов в неделю, это принесло ей значительную по тем временам прибыль – по 300 долларов в день за услуги суррогатной партнерши.

В Калифорнии Салливан так много слышала о Мастерсе и Джонсон, что быстро поняла: их богатые клиенты с готовностью заплатят за нее самую высокую цену. Ей быстро пришло согласие, после того как она перечислила свои умения, но Мастерс также попросил фото. Салливан отказалась. «Ничего я вам не пошлю, черт вас дери, – думала про себя Салливан. – Не важно, как я выгляжу, я суррогатная партнерша, этого достаточно. Я все умею».

Мастерс сказал, что «клиент очень хочет узнать, как она выглядит, и, пока не увидит, не подпишется на терапию», вспоминала она. «Уперся, и все тут. Так что я послала им карточку», – уточнила Салливан.

Вскоре из Сент-Луиса позвонил Мастерс и сказал, что клиент готов к встрече.

«Не понимаю, почему вы сразу не прислали фото, – сказал Мастерс самым любезным голосом. – Вы замечательно выглядите».

«Вот поэтому и не прислала», – вызывающе, почти нагло ответила Салливан.

Оставшееся время говорили о деньгах. «Триста долларов в день плюс расходы, и я в деле, – так, по словам Салливан, она сказала Мастерсу. – Мне платили по триста долларов за клиента (за десятидневный период). Именно эту цену я назвала, поскольку зарабатывала ее и дома». После ее приезда в Сент-Луис доктор Роберт Колодни провел гинекологический осмотр, прежде чем допустить ее к работе с пациентами. Колодни, собиравшийся уехать на Восточное побережье, неоднозначно относился к суррогатам, но полагался на Мастерса, высоко оценивавшего умения Салливан. «Билл понимал, что из множества суррогатов, которых мужчины подбирали сами, она была, наверное, лучшей, самой квалифицированной», – вспоминал Колодни.

По словам Салливан, за всю свою карьеру, включавшую около трех сотен пациентов, в Сент-Луисе она была суррогатной партнершей «минимум раз шесть». Она стала настолько своя, что, отправляясь прогуляться вокруг озера в Форрест-парке, оставляла свой велосипед возле копировальной машины в клинике. «Меня в каком-то смысле почти удочерили», – вспоминала она. Салливан, окончившая курсы по психологии, понимала, что ее работа суррогатом помогает другим обрести такое наслаждение и счастье, которое в ее жизни нечасто встречалось. «Мне перевалило за двадцать, и я еще не определилась, кто я, – признавалась она. – Работа суррогатом не сделала меня пропащим человеком – я стала им еще до этой работы. Мой отец бил маму. Я никогда не видела любви между родителями». Работая суррогатом под руководством старших врачей, подсказывавших, что делать, Салливан как бы заполняла свои психологические пустоты. «Я выросла в больной семье, а когда попала к Биллу Хартману и стала изучать любовь и отношения – мне нужен был отец», – объясняла она.

Ожидалось, что суррогаты, при всех моментах близости с пациентами, останутся безэмоциональными инструментами команды терапевтов. Они не должны были ни принимать решений о лечении, ни давать психологических оценок. «Я была у них вроде как главным суррогатом, – объясняла Салливан. – В случае с психологическими проблемами их сперва пытался решить терапевт, а потом уже привлекали меня». Суррогаты всегда помнили о переносе, о том, что пациент может эмоционально к ним привязаться. Однако однажды Салливан допустила фундаментальную ошибку: она влюбилась в клиента.

Богатый заезжий адвокат лет 30 нанял Салливан помочь ему с ЭД, как обычно обозначали импотенцию. «Мастерс и Джонсон очень мало рассказывали о клиенте, поскольку решения принимала не я», – поясняла Салливан. Молодой адвокат щедро оплатил отдельные комнаты в Chase Park Plaza, так что она могла спать одна и вообще уединяться, когда не находилась в клинике и не выполняла с ним чувственные упражнения в его номере. За две недели Салливан провела с клиентом гораздо больше времени, чем могла представить, просто разговаривая с ним, обедая в ресторане и гуляя по парку. Они бродили по городу, двое чужаков, и Салли почувствовала, что влюбляется в этого почти незнакомого мужчину, благодарного ей за восстановление его мужественности. Как суррогат она всегда отделяла физические отношения от личных переживаний, но в тот раз вышло иначе. «Редкий случай – и совершенно непрофессиональный, – признавалась она. – Это была моя слабость. Профессиональный суррогат так не сделал бы. Такие чувства недопустимы. А я взяла и влюбилась, как все».

Когда лечение клиента завершилось, она рассказала о своих чувствах Марку Шварцу, терапевту, который вел этот случай, объясняя, как они эмоционально привязались друг к другу, пока занимались сексом. Шварц понял проблему и дал ей простой совет.

– Отнесись ко всему как к курортному роману, который кончился, и вы разошлись, – предложил он.

Салливан понимала, что у нее нет выбора. «А что еще мы могли сделать? Я суррогат. Я не могу нарушать этику. Чувства – это нормально. Их не подавить. А поддаваться им – непрофессионально».

Салливан улетела домой в Южную Калифорнию, и юрист улетел – а она даже не знала куда.

– А вот и Джонни!

Девятого сентября 1982 года шоу «Сегодня вечером» вел, как обычно, комик Джонни Карсон, а соведущим выступал Эд Макмахон. Док Северинсен дирижировал оркестром NBC, а гость шоу, актер Джордж Сигал, играл на банджо. В приветственном монологе Карсон выдал несколько шуток о Калифорнии, брюках Дока, президенте Рональде Рейгане, горе Рашмор и футбольной забастовке. В последнем юмористическом комментарии он упомянул еще одну гостью шоу – Морин Салливан.

Салливан заняла свое место рядом с Карсоном и с восхитительной прямотой стала отвечать на его вопросы о своей жизни в роли суррогатной сексуальной партнерши. Они поболтали о том, как она нашла эту работу, о встречающихся проблемах, о среднем возрасте мужчин, с которыми она работала, и о том, как это – вступать в физический контакт с клиентом. В какой-то момент она показала, как выглядит ласка рукой, а Карсон гримасничал на камеру, веселя зрителей по всей стране. Салливан рассказала телеведущему, что сексуальные суррогаты чаще работают на Западном или Восточном побережье Америки, но ни разу не упомянула, что бывала на Среднем Западе в знаменитой клинике Мастерса и Джонсон. Шоу Карсона было лишь одним из многих появлений Салливан на телевидении, поскольку она легко шла на контакт со СМИ. Она стала самой знаменитой женщиной в этой печально известной области секс-терапии, создав сеть суррогатных партнерш по всей стране. «Я поймала волну», – хвасталась она.

Вернувшись в Сент-Луис, Салливан вызвала значительное беспокойство. Если она хотя бы вскользь где-то упомянула Институт Мастерса и Джонсон, ему грозил скандал. Несмотря на все уважение к достижениям Мастерса, его ближайшие соратники теперь были обеспокоены тем, что секретные дела с Салливан и другими женщинами угрожали заработанной тяжким трудом репутации института и всем, кто был с ним связан. На протяжении всей карьеры Мастерс раздвигал горизонты, попирая критиков и апологетов морали. А теперь он, казалось, не видел реальности, в которой его могли справедливо обвинить в величайшем лицемерии и сомнительных моральных суждениях. Он был уверен, что никто ничего не узнает. Его тайные договоренности с Салливан и прочими суррогатами были «примером его безумия», как говорил Марк Шварц. Он вспоминал пациентов – например, «тридцатилетнего девственника без социальных навыков», – жизнь которых изменили суррогаты, хотя по закону это в то время считалось «чистой проституцией». «Это была уловка двадцать два: при импотенции они ни за что не нашли бы себе партнершу, но и ни за что не избавились бы от импотенции, если бы ее не нашли, – объяснял Шварц. – Вот такой ключ к успеху; однако он ходил так близко к краю пропасти, что просто напрашивался на неприятности».

Больше всех вся эта суррогатная схема расстраивала, наверное, Джини Джонсон. Несмотря на то что она в свое время преуспела в найме женщин-добровольцев в программу, она была уверена, что ради суррогатов рисковать не стоит. Грязный судебный иск при участии супруга Барбары Калверт чуть не уничтожил их. «Я боялась, что нас привлекут к ответственности, и все такое, – признавалась Джонсон, переживавшая, как бы снова не попасть под суд. – Но Билл настаивал и делал это снова и снова, хотя знал о моем отношении». Джонсон предупреждала, что институт не должен становиться поставщиком информации для всех этих незаконных связей.

Донна Мартини, бухгалтер клиники, часто имела дело с суррогатами. Вскоре после поступления на работу в 1982 году Мартини узнала о публичной лжи. «Когда их спрашивали, работают ли они с суррогатами, ответ всегда был “нет”. Но они ведь работали, всегда, – рассказывала она. – Они никогда не говорили правду о суррогатах». С каждого пациента Мартини получала стандартную ставку, а потом – второй чек, дополнительные деньги для передачи суррогату. Она помнит, что таким образом платили минимум четырем женщинам. «Квитанций не было, они не хотели оставлять документальный след», – поясняла она. Ванда Боуэн, главная административная помощница Джонсон, следила, чтобы Мартини держала рот на замке о программе суррогатного партнерства и всем, что видела. «Людям всегда было любопытно, что происходит, – вспоминала Мартини. – Ванда говорила: “Если кто-то спросит о вашем месте работы, отвечайте, что работаете у доктора в Центральном Вест-Энде”. Я никогда этого не понимала, но она была очень скрытной».

В случае с суррогатами заболевания, передающиеся половым путем, вызывали не меньше беспокойства, чем передача денег. В августе 1988-го Time объявил о распространении генитального герпеса, выпустив номер с ярко-красной буквой «Н»[27] на обложке и заголовком «Алая буква современности». В течение года расцвел новый смертоносный вирус СПИДа, представлявший еще большую угрозу, особенно потому, что мужчины с эректильной дисфункцией редко использовали кондомы. В своей работе Салливан никогда не беспокоилась о профилактике. «Я принимала противозачаточные таблетки, а с резинками мы тогда редко имели дело, – вспоминала она. – Но, когда в восьмидесятых появился СПИД, резинки стали необходимы». Боясь инфекции, Салливан больше никогда не делала пациентам легкомысленных предложений обойтись без защиты. Боязнь подхватить смертельное заболевание портила ожидающим секса пациентам опыт суррогатного партнерства. «Поначалу было ужасно и страшно, – признавалась Салливан. – Мы пытались не фокусироваться на проникновении, потому что вся суть была не в нем, а в том, что ему предшествовало. Хороший клиент уходил, пока дело не доходило до полового акта. Уходил и искал себе женщину».

Однако карьера Салливан оборвалась не из-за болезни или денег. В 1984 году, на пике работы суррогатной партнершей, она приехала в Сент-Луис ради двух клиентов, с перерывом в пару дней между их курсами лечения. И вдруг ей захотелось устроить себе маленький отпуск и прокатиться на оздоровительный курорт возле Канзас-Сити. В Сент-Луис она возвращалась в метель, намереваясь не опоздать на встречу. На скользком шоссе ее автомобиль врезался в другую машину, потерявшую управление. При лобовом столкновении Салливан влетела лицом в руль. Она разбила всю левую половину черепа и получила катастрофические травмы. «Ни глазницы, ни носа, ни скулы, бессчетное множество разрывов брюшины, коллапс легких, – перечисляла она. – Я несколько недель была без сознания».

Новости о почти смертельной аварии Салливан спровоцировали в Сент-Луисе новые взаимные упреки. Если бы история суррогатной партнерши из Калифорнии просочилась в массы, национальные СМИ наверняка разведали бы, что именно она делала в штате Миссури, поставив под угрозу программу Мастерса и Джонсон. Джини снова высказала Биллу свое недовольство.

Наконец, велосипед Салливан был отправлен обратно в Калифорнию, а она тем временем проводила долгие месяцы в операциях и реабилитации. Салливан хотела сохранить свою карьеру суррогата, но не особо успешно. «У меня было мало клиентов [после аварии] – о шестнадцати в неделю речь уже точно не шла, – с горечью говорила она. – Я пережила семнадцать восстановительных операций на лице, каждая раз в три месяца, так что я не могла регулярно встречаться с клиентами, поскольку проходила лечение, восстанавливала лицо. Я была еле живая после операций».

Теперь, когда ее красивое лицо было изуродовано, Салливан видела, что незнакомые мужчины смотрят на нее совсем не так, как прежде. В ней больше не осталось очарования. Она смотрела в зеркало и понимала, что ее жизнь изменилась навсегда. Жесткий урок о роли красоты в равновесии между любовью и сексом. «Я не понимала, что, наверное, у меня поэтому было так много клиентов, – размышляла она. – Я думала, их много, потому что я езжу на конференции и рассылаю резюме. Ан нет – все потому, что я молодая и красивая. Так кого я обманываю? Говорят же, мужчины любят глазами».

Через несколько месяцев Мастерс приехал читать лекцию в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. Узнав об этом, Салливан ее посетила. После лекции она подошла к Мастерсу, не уверенная, что он ее узнает. Она не виделась с ним со времен выписки из больницы. Он вежливо спросил, восстановилась ли она – а потом поинтересовался, работает ли она все еще суррогатом. «Он увидел меня и спросил: “Есть дело – вы можете его взять?”» – вспоминала Салливан.

У Мастерса и Джонсон не было легких случаев, но этот был особенным вызовом для Салливан. Клиентом был молодой богатый мужчина, оказавшийся педофилом. Как реальный Гумберт из «Лолиты», он был одержим несовершеннолетними дочерями проституток из его родного города. «Он снимал девушек и трахал их дочерей, представляя себя спасителем, – рассказывала Салливан. – Он представлял, что он их папочка, покупал им велосипеды, подарки, все такое. А потом совращал их. Ему казалось, что он “спасает” этих детей, этих девочек, от их матерей, продающих их в сексуальное рабство». Салливан запомнила, что этот клиент нажил себе проблем и оказался в итоге в клинике Мастерса и Джонсон на реабилитации по предписанию суда. «Когда я обо всем узнала, часть меня решила: “Это что, шутка? Ничего не выйдет!” – рассказывала она. – Но я сказала: “Почему бы не попытаться? Что мне терять?”» Вместо обычных десятидневных сессий Мастерс хотел, чтобы Салливан три месяца жила с клиентом. Его светская семья платила ей за услуги десять тысяч. На весь этот период слегка полноватому молодому человеку выделялась просторная квартира с минимумом мебели. Мастерс хотел искоренить педофилию в этом парне, превратив его нездоровый интерес к маленьким девочкам в тягу к более физически зрелым гетеросексуальным женщинам, воплощением которых и была Салливан. «Он хотел, чтобы клиент реально прочувствовал – что такое жизнь со взрослой женщиной, – с сомнением говорила она. – Но только чтобы изменить такого человека, как он, совершенно недостаточно просто такой понимающей женщины, как я, это уж как пить дать».

За несколько дней терапии Салливан испробовала весь свой репертуар из лести, нежности и ласки – все вызывало у него ужасный дискомфорт. «Однажды он ласкал мою спину, и я почувствовала, как пот с его лба капает на меня», – вспоминала она. Несмотря на все старания в постели, Салливан так и не удалось вызвать эрекцию у клиента. Каждый час каждого дня они проводили вместе, пока не устали друг от друга. «Я была его соседкой по комнате, его девушкой, но он нервничал, как котенок. Ничего не получалось. Я не интересовала его. Невозможно надеяться, что любые мужчина и женщина, запертые в одной комнате, станут любовниками. Я стала для него чем-то вроде мебели».

Этот провал Мастерса стал для Салливан последним делом в Сент-Луисе. Она получила деньги и уехала домой, перенесла серию операций, восстановила внешность и вскоре вышла замуж. Во время своих периодических приездов в Сент-Луис она так и не познакомилась с Вирджинией Джонсон. «Я не помню, чтобы она при мне появлялась, – говорила Салливан. – Ей не очень все это нравилось [работа с суррогатами], так что она держалась в стороне».

При всех правовых и этических тонкостях суррогатного партнерства – в том числе и эмоционального стресса женщины, участвующей в процессе, – Салливан «никогда не считала», что ее эксплуатирует или Мастерс, или кто-либо из сотрудников. Много позже Салливан говорила, что суррогаты делают важное дело, особенно для одиноких разочарованных мужчин с сексуальными нарушениями. Те, кто осуждал эту практику, часто делали это из собственного невежества и страха перед сексом. «Мы, суррогаты, – феминистки, – настаивала Салливан 20 лет спустя. – Нам платят не за секс. Нам платят за обучение сексуальности, а секс – лишь малая ее часть. Но некоторые люди никогда не смогут мыслить иначе».

Глава 35

Кризис

Эпидемия СПИДа откатила в сторону огромное гнилое бревно, вскрыв всю кишащую под ним жизнь, поскольку она одновременно коснулась главных тем нашего существования: секса, смерти, власти, денег, любви, ненависти, болезни и паники.

– ЭДМУНД УАЙТ

С глуповатой улыбкой стоял Генеральный прокурор США Эдвин Миз III перед «Духом правосудия» – большой статуей в стиле ар-деко, изображающей полуодетую богиню правосудия с одной обнаженной грудью, – готовый предоставить доклад комиссии 1986 года, осуждающий порнографические изображения в Америке. Объявляя войну непристойности, главный офицер правоохранительных органов при президенте Рональде Рейгане настаивал, что согласованная часть сексуальной революции подошла к концу. «Несмотря на то что многие из членов общества могли привести и приводили доводы в пользу свободной сексуальности, никто из нас не считает ее приемлемой», – сообщалось в докладе Миза, представленном на пресс-конференции в Большом зале Министерства юстиции. На рынке идей больше не будет никакой политики невмешательства по отношению к сексу. «Несмотря на слабые доказательства, – сообщал главный хирург США доктор С. Эверетт Куп, присоединившийся к кампании Миза, – мы знаем вполне достаточно, чтобы сделать выводы, что порнография представляет собой однозначную угрозу здоровью американского населения».

Многие консерваторы считали, что откровенное распространение сексуальной информации в обществе, олицетворяемое Мастерсом и Джонсон, открыло врата болезням и падению нравов, превратив Америку в современные Содом и Гоморру. С мстительной уверенностью они полагали, что растущая вседозволенность и постоянные разговоры об оргазмах в СМИ привели к росту сексуальных связей до брака, супружеских измен, абортов, гомосексуальности и разводов. Их религиозные чувства оскорблялись фильмами и кабельными телепрограммами, показывающими обнаженное тело, и разными ток-шоу с обсуждениями противозачаточных пилюль, кондомов и вибраторов. Некоторые проповедники называли смертельную эпидемию СПИДа ударом молнии свыше, как Божье возмездие за сексуальную революцию, начавшуюся в 1960-х. «Я вижу некоторое духовное возрождение, касающееся стандартов поведения целого общества, которое слишком далеко зашло в своей сексуальной свободе», – провозглашал Пэт Робинсон, телевизионный евангелист с канала Си-би-эн, готовящийся в то время к предвыборной гонке 1988 года и претендовавший на место Рейгана. Маятник социума качнулся в обратную сторону, люди вроде Кристи Хефнер, директора Playboy Enterprises и члена попечительского совета Института Мастерса и Джонсон, открыто оспорили доклад Миза, позже обнаружив, что Министерство юстиции запретило магазинам 7-Eleven и некоторым другим продавать журналы Хефнера. Только федеральный иск помог вернуть Playboy на полки к популярным напиткам.

Мастерс и Джонсон не стали комментировать доклад Миза. «Многие люди неспособны воспринимать вопросы секса хоть сколько-нибудь объективно, – объяснял Мастерс. – Я всегда знал, что лучший способ справиться с общественной критикой наших исследований – это игнорировать ее». Однако к середине 1980-х Мастерс и Джонсон уже не казались такими невосприимчивыми к общественному порицанию. Много лет комментаторы одаривали восторгами обоих исследователей не только из-за их выдающихся достижений, но и потому, что они сами тщательно работали над своим имиджем. «Мастерс был богоподобным персонажем, с которым никто не решается спорить, – рассказывал журналу Time психиатр Рауль Скьяви в 1983 году. – Людей так захватили оптимистичные перспективы сексуальной терапии, что они не смотрели на данные за длительный период времени так внимательно, как стоило бы». В книгах Мастерс и Джонсон признавали некоторые свои ошибки, особенно касающиеся выборки испытуемых. Почти все подопытные были образованными людьми среднего класса «с базовым интересом <…> к сексуальной активности»: это означало, что все мужчины и женщины занимались сексом до брака и регулярно мастурбировали, испытывая оргазм. Было очень мало людей бедных, чернокожих, а также представителей других социальных меньшинств. Критики предположили, что сексуальный интерес не зависит от анатомии и физиологии, однако это искажало ожидаемый результат. «Если кратко – Мастерс и Джонсон изучали энтузиастов из среднего класса – которые могли достигнуть оргазма даже под лабораторным наблюдением, – рассказывала критик Дебби Нейтан. – Выборка нерепрезентативная, но из полученных данных Мастерс и Джонсон составили цикл сексуальных реакций человека, утверждая, что он гендерно нейтрален и универсален для всех людей». Джун Доббс Баттс, единственная афроамериканка в штате, хотела расширить выборку, но оказалось, что представители меньшинств не горят желанием участвовать в программе Мастерса и Джонсон. «Черным было стыдно признаваться, что у них есть проблемы», – говорила Баттс.

В течение десятилетия Мастерс и Джонсон столкнулись с растущим скепсисом, начиная с нападок журнала «Современная психология» в 1980 году на заявленный успех терапии Мастерса и Джонсон в 80 процентах случаев. В главной статье номера Берни Зильбергельд и Майкл Эванс утверждали, что «Сексуальные нарушения человека» полагались на размытые критерии при оценке результата, который никому не удалось воспроизвести. «Исследование Мастерса и Джонсон пестрит методологическим ошибками и небрежными выводами, и можно утверждать, что оценочные результаты исследования не соответствуют ни общепринятым, ни их собственным стандартам», – заявляли авторы. Зильбергельд, клинический психолог из Беркли, штат Калифорния, и Эванс, также психолог, не опровергали физиологические открытия книги «Сексуальные реакции человека». Вместо этого они говорили, что сформированная благодаря первой книге Мастерса и Джонсон репутация скрупулезных исследователей создала «эффект гало», который повлиял на принятие их последующих трудов. Разбирая в основном «Сексуальные нарушения человека», оба критика также ставили под сомнение возможность обращения гомосексуалов к гетеросексуальности. «Многие из их гомосексуалистов не были гомосексуалистами», – обсуждали они выборку добровольцев, предполагая, что она состояла из бисексуальных или псевдогомосексуальных людей (другие критики «Гомосексуальности в перспективе» указывали, что почти не упоминался анальный половой акт, а это указывало на некорректную выборку испытуемых). Когда авторы «Современной психологии» попросили комментариев, Мастерс и Джонсон отказались. «Мы всегда придерживались правила не отвечать на критику в любом популярном издании», – указывала Джонсон, что было весьма любопытным заявлением, учитывая, что их статьи появлялись в нерецензируемых популярных изданиях. Еще один диспут возник в 1983 году, когда Филип Нобиль, редактор журнала Forum, издаваемого Penthouse Боба Гуччионе, повторил эти обвинения. Как лидеры нового направления – сексологии – Мастерс и Джонсон поняли, что теперь им от критиков так просто не уйти.

Для «Журнала сексуальных исследований» Роберт Колодни подготовил письменное возражение, чтобы «устранить некоторые недоразумения». Он подчеркнул, что все случаи описаны через процент неудач, а не успеха, а статистика составлена «максимально консервативно». Например, если мужчина с дисфункцией трижды достигал «полной, устойчивой эрекции» во время полового акта в процессе терапии, это считалось прогрессом. Однако если тот же мужчина также имел «три эпизода нарушений эрекции» во время полового акта, в отчетах это значилось как отсутствие успешного результата. Аналогично, результат женщины, «не достигающей стабильных оргазмов во время сексуальных актов», считался неуспешным. Даже если сексуальные функции пациента восстанавливались вскоре после окончания лечения, либо если он проходил терапию повторно и достигал желаемого результата, в статистических данных это все равно отмечалось как неуспешное лечение. Колодни утверждал, что воспроизвести результаты Мастерса и Джонсон было сложно, поскольку другие терапевты не раскрывали статистику результатов, не так тщательно следили за пациентами, либо их терапия строилась на модели встреч раз в неделю, в отличие от их интенсивного двухнедельного курса. Тем не менее из 1872 пар, в основном гетеросексуальных, с которыми группа работала с 1959 по 1977 год, успехом закончились 81,8 процента случаев лечения, что считалось великолепным по любым стандартам. Для сравнения – 86 процентов людей, обратившихся за лечением к ним, как минимум в течение полугода проходили психотерапию в другом месте, отмечал Колодни, и за этот период улучшения добились «меньше пяти процентов».

До Всемирного конгресса сексологов, проходившего в 1983 году в Вашингтоне, Колодни, Мастерс и Джонсон подчеркивали, что их коллеги «прослушали бессчетное количество записей терапевтических сеансов», чтобы оценить долгосрочные результаты их терапии, и одобрили их. «Нет никаких так называемых “секретов”», – настаивали они. Критики, требующие повторения результатов исследования, казалось, не понимали, что Мастерс и Джонсон провели это длительное исследование сексуальности без каких-либо правительственных грантов, оплатив все из своего кармана. На съезде они признали, что проделанная работа «не идеальна», но попросили «судить ее в свете знаний, которые имелись тогда и имеются сейчас». Большинство представителей новой дисциплины все еще считало их героями, но даже самые преданные из них жаждали больше научной информации. «Пока мы не повторим их результаты, – говорил психолог Пол Пирсолл из Института сексуальных исследований, – мы будем или трепетать, или завидовать, или сомневаться в их достоверности».

После утомительной поездки через Атлантику в марте 1988 года Эверетт Куп получил срочное сообщение от жены Бетти с просьбой вернуться домой. По телефону она предупредила о разгоревшейся полемике вокруг последней книги Мастерса и Джонсон, разоблачающей кризис СПИДа и его угрозу для гетеросексуального населения. «Моя жена слышала по телевизору, что о способах передачи СПИДа говорят неправду, – вспоминал он. – Она прекрасно знала, о чем я говорил публике и чего боялся».

Семидесятисемилетний главный хирург США полетел в Лондон на медицинскую конференцию по эпидемии СПИДа. По его наблюдениям, смертельный вирус, передающийся через телесные жидкости во время секса или через внутривенные иглы, унес тысячи жизней. Первые случаи касались в основном гомосексуальных мужчин – в том числе актера Рока Хадсона, голливудского друга президента Рейгана, – и наркоманов, передающих вирус с кровью через грязные иглы. Почти пять лет администрация Рейгана пробуксовывала в реакции на СПИД, в появлении которого винили сексуальную революцию и разлагающиеся моральные стандарты. Наконец, в 1986 году Куп организовал целевую группу по вопросам СПИДа и начал настойчиво предупреждать американцев о риске, которому они подвергаются. Бородатый бывший педиатр, который однажды приравнял аборты к Холокосту, теперь оказался в шаткой ситуации, обучая нацию пользоваться презервативами для профилактики СПИДа, заодно превознося целомудрие вне брака. «Когда кризис СПИДа только начался, я потратил уйму времени, рассказывая людям не только о том, как заразиться СПИДом, но и том – что намного важнее, – как им не заразиться, – вспоминал Куп. – Потому что ходили слухи. Про укус комара. Про питье из одного стакана. Про общее полотенце. Про клавиатуры печатных машинок. Сумки. Дверные ручки. И это нервировало всю страну».

Их новая книга «КРИЗИС: Гетеросексуальное поведение в эпоху СПИДа» была написана в основном Колодни, но именно ее соавторы Мастерс и Джонсон мелькали в прессе и на телевидении, продвигая сделанные выводы. В Newsweek с фотографией незаправленной постели на обложке номера цитировались выдержки из «новой противоречивой книги». В действительности наиболее авторитетная в вопросах близости пара Америки утверждала, что правительство скрывает масштаб надвигающейся сексуальной проблемы, способной убить любого. Они говорили, что вирусом заражены по меньше мере три миллиона американцев – вдвое больше, чем по официальным данным, – и что риски намного выше, чем утверждают правительственные ученые, «скрывающие правду из благих побуждений». Согласно книге, вирус можно было подхватить (теоретически) в обычной жизни: через укус комара, через сиденье унитаза, при поцелуе в губы или в любой ситуации, когда возможен обмен частичками крови. Они предупреждали, что бессимптомный вирус СПИДа «бесконтрольно циркулирует в гетеросексуальной среде».

Как Пол Ревир, пытающийся разбудить спящих жителей, Мастерс провозглашал: «Мы делаем важное предупреждение. Многие считают, что ситуация не очень серьезна. Мы так не считаем».

Предупрежденный женой, Куп быстро начал действия по опровержению книги Мастерса и Джонсон. «Я позвонил хорошему другу, Тимоти Джонсону, медицинскому редактору АВС, рассказал ему ситуацию, и он пригласил меня на шоу “Доброе утро, Америка”, – рассказывал Куп, имея в виду телепередачу, на которой он раскритиковал труд Мастерса и Джонсон. – Я сказал людям, что все прочитанное мной в этой книге и услышанное о ней было неправдой. Я не мог поверить, что кто-то может быть настолько не в своем уме».

То, как публика приняла книгу, нанесло удар репутации Мастерса и Джонсон. Во вторую крупную книгу подряд Джонсон вложила минимум своего труда как соавтор Мастерса и Колодни. Она почти не участвовала в исследованиях. Вместо этого она отошла в сторону, просто позволив использовать свое имя как бренд. Она больше не могла полагаться на Мастерса, как раньше, проверять все утверждения, чтобы убедиться в прочности их позиции, и медицинской, и научной. Она хотела переложить это на Колодни, чтобы винить его, если что-то пойдет не так. К тому времени некогда потенциальный наследник клиники переехал и открыл собственное дело. Однако они все еще писали вместе, и Мастерс зависел от писательского таланта Колодни не меньше Вирджинии Джонсон. Рассказывая о своем участии в книге «Кризис», Джонсон описывала себя как заложницу соавторов, понимающую, что им грозит провал, но не способную что-либо сделать. «Это и не наша работа – в смысле почти все сделал Боб, – вспоминала Вирджиния, дистанцируясь от книги спустя много лет. – Я так устала от перепалок… Я отстранилась и даже не читала последние рукописи. Что я могла сделать?»

Беспокоясь о мнении публики, Джонсон винила Колодни за ту провальную пресс-коференцию, посвященную «Кризису». Они с Мастерсом надеялись повторить прошлый успех, когда авторы от науки почтительно слушали об их открытиях в формате круглого стола. Вместо тихого приема Колодни подписался на полноценную пресс-конференцию в актовом зале гостиницы «Нью-Йорк», где на них набросилась толпа акул СМИ, жаждущих лакомого кусочка. «Там были телевизионщики с камерами, преграждающие путь прессе, они ругались, воевали за место, и так далее», – вспоминала Джонсон. Колодни тоже был в ужасе. «Никого не было слышно, потому что набился полный зал репортеров, они орали и перекрикивали друг друга, – рассказывал он. – Один кричал: “Билл, сколько вам за это платят?” Просто невероятно».

Вирджиния, в лицо которой светили прожекторы, рассвирепела, услышав, что они написали книгу ради коммерческой выгоды. Она резко высказалась по поводу медленной реакции правительства на убийственный вирус. «Нужна жесткая позиция, чтобы компенсировать все эти годы халатности», – убеждала она. Однако, в отличие от прошлых разов, когда высказывания Мастерса и Джонсон были точными и пафосными, дыры в защитной тактике и пробелы в их книге очень бросались в глаза. «Нам нужно было быстро донести информацию до читателей», – объяснял Мастерс, не извиняясь за нарушение своих давних правил. Некоторые данные из книги, основанные на обследовании восьми сотен мужчин и женщин из Атланты, Нью-Йорка, Лос-Анджелеса и Сент-Луиса, были получены всего за несколько месяцев до публикации. Мастерс утверждал, что, учитывая критическое влияние СПИДа на здоровье населения, он не мог ждать «ни года», чтобы их работу оценивали рецензируемые журналы. По главному утверждению – что вирус СПИДа бесконтрольно циркулирует в гетеросексуальной среде – им вообще нечего было сказать. Журналисты требовали подтверждений, но у Мастерса их не было.

«Я в этом убежден», – сообщил Мастерс, словно одних его слов было достаточно.

На тот же вопрос на пресс-конференции Джонсон дала столь же неудовлетворительный ответ. «Я не уверена, что формулировка “бесконтрольно” принадлежит именно нам», – заявила она, словно не зная, как на седьмую страницу книги попала эта провокационная фраза.

Сразу после катастрофического выступления Мастерса и Джонсон в Манхэттене прошла альтернативная конференция, организованная Матильдой Крим, председательницей Американского фонда исследований СПИДа, и другими экспертами здравоохранения, где обличали эту еретическую книгу. Крим, ученый-исследователь и жена богатого нью-йоркского кинорежиссера, отчитала Мастерса и Джонсон как школьников. «К сведению Мастерса и Джонсон, чьи имена известны всей стране: пересмотр “парада ужасов” касаемо способов передачи СПИДа не даст ничего, кроме разжигания бессмысленной паники», – утверждала Крим. К хору голосов присоединился доктор Стивен Джозеф, глава Департамента здравоохранения Нью-Йорка, также раскритиковавший книгу. «Не вижу никаких данных, которые позволяли бы уверенно заявлять о бытовой передаче вируса и обязательном тестировании, как сделали они», – сказал Джозеф.

В книге Мастерс и Джонсон настаивали на обязательном тестировании на СПИД беременных, а также госпитализированных людей в возрасте от 15 до 60 лет, проституток, и всех, кто подает заявление на брак. Они считали, что тесты – разумная защитная мера, которая позволит сдержать распространение СПИДа. Однако Джозеф и другие представители правительства сопротивлялись введению обязательного тестирования. В отличие от других вспышек инфекционных заболеваний, при которых уведомление окружающих было обязательной мерой, такое тестирование, по мнению представителей гей-сообщества, нарушит конфиденциальность скрытых гомосексуальных жертв СПИДа и только помешает сдерживать эпидемию. Хотя книга Мастерса и Джонсон перекликалась с «И оркестр продолжал играть» Рэнди Шилтса и прочими материалами, направленными против административной политики Рейгана, эксперты по СПИДу не соглашались с предложенными ими методами борьбы с кризисом. «Изменения в поведении должны происходить добровольно», – настаивал Джозеф.

Как составитель книги, Колодни с огорчением следил за реакцией. «Я был поражен», – вспоминал он. Два года он слушал экспертов здравоохранения, эпизодически упоминающих случаи СПИДа в гетеросексуальной среде, взывая к более широкому взгляду на проблему. Центрам по контролю и профилактике заболеваний в США еще предстояло провести масштабные исследования того, насколько вирус опасен для гетеросексуалов. В отличие от прошлых поколений американцев, беби-бумеры не знали об алой букве венерических заболеваний – во всяком случае, о смертельных исходах. «Для поколения, выросшего на пенициллине и других антибиотиках, старая историческая связь промискуитета с болезнями перестала быть модификатором поведения», – писали историки Джон Д’Эмилио и Эстель Б. Фридман. В начале кризиса СПИДа эксперты по здравоохранению считали, что он угрожает только гомосексуалам. По указанию других исследователей, Колодни убедил Мастерса и Джонсон выйти за рамки личного опыта и с помощью своего веского мнения помочь избежать сексуальной катастрофы, особенно если правительство проигнорирует предупреждения о разрастании эпидемии. Мастерс и Джонсон снова могли встать на передовую сексуального здоровья Америки. «Считалось, что мы очень влиятельны, – говорила Джонсон. – И что если мы напишем книгу об ужасающих перспективах СПИДа, то федеральные власти просто обязаны будут действовать активнее».

Однако, когда вышел «Кризис», некоторые гей-лидеры – от которых Колодни ожидал поддержки главной идеи книги – пришли в ярость. Они не просто возражали против обязательного тестирования, им еще и не нравился нелестный статистический портрет молодого гомосексуального мужчины, не замечавшего, казалось, опасности СПИДа. «Мы видели признаки того, что люди стали вести себя более рискованно – например, заниматься с незнакомцами анальным сексом без кондома, – объяснял Колодни. – Но лидеры очень старались поддерживать образ ответственного мужского гей-сообщества, делающего все возможное, чтобы перестать ходить друг к другу на похороны».

Со временем оказалось, что выводы в книге были сделаны весьма точные. Число заражений СПИДом в гетеросексуальной среде резко возросло в 1990-х, когда болезнь распространилась с Запада в страны третьего мира. «Эпидемия среди гетеросексуалов – не миф, а реальность», – говорил доктор Джером Групман, руководитель СПИД-программы в Гарвардской больнице диаконисс Новой Англии. В 1996 году объединенная группа ООН сообщила, что «случаи СПИДа при гетеросексуальных контактах составляют растущую долю всех диагностированных случаев в Северной Америке», причем в Азии и Африке основным путем передачи являются гетеросексуальные контакты. Даже предупреждения, некогда вызывавшие смех – например, о связи длительного глубокого поцелуя и заражения СПИДом, – теперь воспринимались серьезно. Вспоминая первоначальную реакцию на книгу, можно привести статью одного умника, вопрошавшего: «Как могут Мастерс и Джонсон, выдающиеся сексологи, так жестоко запрещать поцелуи, в то время как молодые люди Америки как раз готовятся к поиску романтических развлечений на пляжах во время весенних каникул?» А уже спустя 20 лет на сайте Центра по контролю заболеваний США было сказано, что «связанный с риском гетеросексуальный контакт» занимает второе место среди причин заболевания, как когда-то предрекали в своей книге Мастерс и Джонсон. «При длительном поцелуе могут повреждаться оболочки ротовой полости и губ, передавая ВИЧ от инфицированного партнера здоровому при наличии у того ранок и повреждений ротовой полости», – предупреждало федеральное агентство. В 2008 году в Центре по контролю заболеваний признали, что официальные ежегодные данные о числе новых ВИЧ-инфицированных в стране занижается минимум на 40 процентов.

Со временем Колодни и сам был недоволен некоторой неопределенностью книги, особенно словом «бесконтрольно» в описании распространения болезни среди гетеросексуалов. «Мы выбрали плохое слово, создававшее впечатление, что будто бы, по нашему мнению, студенты гибнут целыми классами, а на улицах заражен каждый дом – нет, мы не это хотели сказать», – говорил он. Разумеется, критики обвинили Мастерса, Джонсон и их соавтора в том, что они наживаются на кризисе общественного здравоохранения. «Неважно, что он [Колодни] думал, какие у него были намерения, – в результате им написанного пошатнулась вся система знаний о том, как заразиться и как не заразиться СПИДом, и весь образовательный проект чуть не полетел под откос», – вспоминал Куп, утверждавший, что вскоре после выхода книги получил от Мастерса и Джонсон письмо с извинениями. Колодни сомневается, что такое письмо существовало, потому что «Билл никогда не извинялся». Майкл Фументо в обвинительной статье для The New Republic назвал книгу «классикой жанра ужасов». «Их главная цель – продать себя и свою книгу, – писал Фументо. – Интересно, не прослеживается ли здесь некая связь с расчетливостью? Как они могут после стольких лет ассоциаций с позицией “веселитесь! Занимайтесь сексом до полного истощения и не испытывайте вины!” впадать в ужас, видя, как люди именно это и делают?» Разочарованы были даже их старые покровители из Playboy. «Мы всегда считали Мастерса и Джонсон нашими друзьями; мы всегда уважали дисциплину, позволившую им провести такие выдающиеся исследования, – сообщала редакция журнала. – Мы восхищались их храбростью перед лицом возражений. Но в этот раз они нарушили свои собственные правила и пожертвовали объективностью во имя милосердия».

Старых друзей озадачило, что Мастерс принял участие в такой провальной работе. «Билл Мастерс, которого я знала, никогда не написал бы такую книгу, – говорила терапевт из Нью-Йорка Дагмар О’Коннор, учившаяся в клинике в начале 1970-х. – Он был более чем выдающимся ученым. Что-то с ним случилось, наверное». Доктор Роджер Креншоу, психиатр, работавший в клинике с 1973 по 1974 год, говорил, что известность Мастерса и Джонсон вынуждала их все чаще идти на компромиссы в работе и делегировать обязанности. «Роберт Колодни влиял на Билла, и тем более на Вирджинию, сильнее, чем следовало бы, – рассуждал Креншоу. – Я думаю, Билл и Вирджиния изрядно выдохлись после двух первых книг, а рядом был Колодни, продуктивный по части письма. Факт в том, что Билл был рад присутствию Боба Колодни, эндокринолога, который мог штамповать даже то, с чем не был согласен». Вирджиния Джонсон переводила стрелки, не беря на себя ни грамма вины. «Его [Колодни] слегка занесло, – объясняла она. – Я правда устала, так что Мастерс следил за книгой побольше моего. А в стиле Боба – который, как я говорила, был очень молод – было затрагивать несколько провокационные аспекты. Ему нравилось, как это делал Мастерс, и Боб старался подражать ему. Так что он вытаскивал на свет какие-то совершенно смешные вещи, которые в итоге и сработали против этого труда».

Несмотря на все оправдания, «Кризис» поставил Вирджинию в затруднительное положение – партнерство рушилось. Много лет она мирилась со сложностями, утешаясь деньгами и славой. Но теперь Джонсон была уверена: и в профессиональном плане, и в их безжизненном семейном быту они с Мастерсом больше не могут идти по накатанной. Что-то должно измениться.

Глава 36

Разрыв

Билл Мастерс позвал своего заместителя Роберта Мейнерса из-за ширмы, чтобы тот немедленно зашел к нему в смотровую. Он хотел показать кое-что Мейнерсу. Мейнерс вошел и обнаружил, что Мастерс проводит гинекологический осмотр женщины средних лет, ноги которой лежали на подколенниках.

Эта женщина и ее муж проходили осмотры в отдельных смотровых, как все новые пациенты, заплатившие 5 тысяч долларов за две недели лечения.

Мастерс велел Мейнерсу подойти поближе и взглянуть. Легкая хлопковая сорочка женщины была приподнята, и Мастерс что-то делал с ее влагалищем. «Билл хотел показать, как проявляется вагинизм, – вспоминал он. – Он прижал палец ко входу во влагалище. Было видно, как сокращаются женские мышцы и вся лобковая зона – вот что он хотел мне показать. Все очень отчетливо и выразительно».

Мейнерс никогда раньше не бывал в смотровой. Он заменил Роберта Колодни на посту заместителя директора, но, в отличие от предшественника, Мейнерс не был врачом. У Мейнерса была ученая степень по теологии, а Мастерс нанял его как терапевта, чтобы разбираться с психосексуальными проблемами, вызванными неистребимым американским пуританством. «Я работал там не как клиницист, а как теолог, поскольку Билл считал, что дисфункции у мужчин часто возникают как следствие узких религиозных взглядов, – объяснял Мейнерс. – Когда человек молод, а ему вбивают в голову негативные суждения о сексуальности, это сильно на него влияет – особенно на мужскую эрекцию». Пациентам, испытывающим вину за мастурбацию, Мейнерс объяснял, что прикосновения к себе самому не повлияют на секс с супругой. В лечении пациентов Мейнерс не особо ссылался на Библию или богоподобного Зигмунда Фрейда. Он просто назначал «фокусировку на ощущениях», пока магия терапии делала свое дело. Однако без медицинского образования Мейнерс не должен был стоять возле этой обнаженной женщины. Звукозаписывающие устройства по всей клинике позволяли терапевтам слушать текущие разговоры. Когда Джонсон услыхала, что Мастерс приглашает Мейнерса осмотреть гениталии пациентки, она взорвалась.

Джонсон в белом халате вбежала в смотровую, задернула ширму и крайне злобно прогнала Майнерса.

«Не входить в смотровую! – рявкнула она. – Вы не врач!»

Мейнерс немедленно подчинился. «Не успел я еще познакомиться с Джини, как она ворвалась в смотровую, схватила меня и потащила прочь», – вспоминал он.

Впоследствии Мейнерс соглашался с Вирджинией – он не должен был присутствовать при диагностике вагинизма. Хотя ему и нравилась демократичность Мастерса, Мейнерс понимал, что тот не должен был звать его сразу в смотровую. «Она беспокоилась о репутации клиники как профессионального научного учреждения, так что была полностью права», – признавал Мейнерс.

Подобные тревожные случаи все чаще стали происходить с Мастерсом, который растерял многие врачебные навыки и остроту ума. Он больше не умел давать правильный ответ на любой вопрос, как раньше, когда исправлял ошибки старейшин факультета в Университете Вашингтона. Еще сильнее пугало то, что профессиональная амбициозность его молодости и колоссальный объем затраченных усилий за десять лет работы над «Сексуальными реакциями человека» превратились в небрежность, ведущую к катастрофе. Его медленно одолевали надвигающийся возраст и болезнь Паркинсона. Когда ему было под шестьдесят, он ушел из акушерства и гинекологии, сказав, что подъем в три часа ночи, чтобы принять роды – занятие для молодых. Он перестал проводить гинекологические операции, потом снова начал, решив, что гонорары за них могут помочь клинике, но опять бросил, когда понял, что больше не может держать скальпель. Билл ощущал эти изменения, но гордость не позволяла ему в них признаться. «Он никогда не принимал тот факт, что теряет свои способности», – вспоминала Джини.

Одна из умалчиваемых историй о его угасании касалась Пегги Шепли, жены главы попечительского совета института Итана Шепли – младшего. Еще до второго брака с Итаном Пегги стала обращаться к Мастерсу как к гинекологу, в основном из дружеских соображений. Году в 1985-м, незадолго до своего 50-летия, Пегги записалась к Мастерсу на плановый осмотр и попросила сделать маммографию.

Он отказался. «Не вижу никакой необходимости», – был ответ.

Он провел обычный осмотр груди и малого таза и заявил, что она здорова.

Пегги, первый муж которой был специалистом по лабораторной диагностике, осталась недовольна. Она позвонила бывшему мужу и попросила найти ей другого врача, чтобы получить второе мнение. Потом она посетила главного хирурга больницы Святого Луки на окраине Сент-Луиса, который провел свой осмотр, назначил маммографию и обнаружил, что у Пегги рак груди. Не менее шокирующей была реакция Мастерса, когда он узнал об этом.

«Когда я рассказала ему все – что у меня был рак груди, что я пережила секторальную резекцию и лучевую терапию, – он похлопал меня по плечу и сказал: “Я рад, что все, чем ты, по-твоему, болела, осталось позади”, – вспоминала Пегги. – Я ответила: “Билл, женщинам – особенно за пятьдесят, да даже за сорок – очень важно делать регулярную маммографию”. А он просто отмахнулся. Даже не поверил – как будто у меня была проблема с головой, а не с правой грудью». Когда Пегги пожаловалась Итану, тот пришел в ужас, но Мастерсу ничего не сказал. Однако другие люди говорили, что такие случаи не в первый раз указывают на угасание рассудка Мастерса. «Его ум больше не был таким острым, как прежде, – говорил Колодни. – Его разрушала болезнь Паркинсона, принимаемые лекарства и старость».

Для Вирджинии Джонсон перемены в ее 75-летнем муже, который так много ей дал, стали до боли очевидными. Его авторитетный голос стал сдавленным и слабым. Во время выступлений на медицинских семинарах у Билла случались «провалы» – он терял мысль, комментировал невпопад, – и это бросалось в глаза. На одном собрании друзья поделились с Джонсон своими подозрениями. Она честно ответила, что он борется с паркинсонизмом. Когда Мастерс понял, что все знают о его болезни, он расстроился и потребовал от жены объяснений.

– Это ты рассказала, больше некому, – возмутился он, словно она выдала его страшную тайну.

– Билл, у тебя руки дрожат. Ты на презентациях запинаешься, – ответила она. – Пусть лучше знают и сочувствуют, чем ломают голову над происходящим.

В 1990 году количество пациентов института Мастерса и Джонсон сократилось вдове, до 125 обращений в год. В клинике сам Мастерс стал фигурой второго плана и почти ушел в тень, полагаясь во всем на мнение жены. «Билл стал таким послушным, – вспоминал Мейнерс. – Он делал все, что велела Джини, а она уж принимала решения». Мастерс еще обучал терапевтов, хотя сам вел прием нечасто. «Билл не любил ни с кем спорить, – рассказывал Мейнерс. – Даже если студент начинал ему перечить, он отвечал: “Ладно, вам виднее”».

Сотрудники ценили приветливого Мастерса, особенно в сравнении с властной Джонсон, и очень заботились об увядающем старике, которым так восхищались. «Было видно, что болезнь одолевает его, но он все еще был довольно яркой личностью», – рассказывала бухгалтер Донна Мартини. Однако терпение Джини по отношению к ослабевающему супругу достигло предела. Она часто говорила о Билле с раздражением и не проявляла к нему никакого тепла. «Мне всегда казалось, что, если они расстанутся, она не станет страдать», – признавалась Мартини.

Стабильное снижение дохода вынудило Джини самостоятельно принимать множество сложных решений. Мастерс или не мог, или не хотел иметь дело с суровой реальностью. Без правительственных исследовательских грантов, без поддержки частных благодетелей дела института стремительно шли вниз. Чуть раньше клинике пришлось закрыть отделение гинекологии, где проводились множественные исследования при финансировании фармацевтических фирм, и попрощаться с талантливыми учеными. Самые опытные терапевты ушли сами или были уволены. Марк Шварц начал собственную практику в Новом Орлеане. Ванда Боуэн, бывшая правая рука Джонсон, вводившая когда-то в клинике строгие правила, уволилась со скандалом и теперь подумывала нарушить свой обет молчания. «Я пару раз думала, не написать ли мне книгу, – говорила она. – И написала половину. Но я ни за что ее не издам. Я спросила себя – зачем мне это нужно? Просто чтобы отомстить?» Мэй Биггс, чуть ли не самый талантливый из терапевтов института, была уволена в 1988 году. Много лет она была ко-терапевтом Мастерса, но решение избавиться от нее поступило от его жены. «Вирджиния сказала, что я им больше не по карману, – вспоминала Биггс. – Они все время делали вид, что мы все очень близки, но на деле – ничего подобного».

Когда Колодни перебрался на Восточное побережье, Джонсон нужен был сотрудник, которому она могла бы доверять. Она хотела уйти на пенсию и передать кому-то свои обязанности. Уильям Янг, муж ее дочери, казался подходящим кандидатом.

Скотт, сын Вирджинии Джонсон, и ее дочь Лиза были уже взрослыми людьми, жившими своей жизнью. Джонсон часто чувствовала вину за то, что пропустила так много важных моментов их детства. В ее отношениях с Лизой иногда возникали трудности. «Сын – моя радость и гордость, – объясняла она. – А дочь всегда была несколько неуправляемой». В конце концов Лиза вышла замуж за Уильяма Янга, 40-летнего баптистского священника с Юга, который довольно мало знал о сексуальной терапии, поступая на работу в клинику тещи. «Многих людей смущает, что баптист – да кто угодно – может избрать сексуальность профессией, – рассказывал Янг в интервью. – Но я всегда настаивал, что сексуальность не просто благодатна и естественна – она дана нам Богом. Она подобна огню: все зависит от того, как его использовать, вот в чем дело». Однако не все в клинике были в восторге. «Как терапевт он никуда не годился», – вспоминал Мейнерс. Джонсон, казалось, не особо заботили критические оценки Мейнерса. «Мне кажется, ее не интересовали его терапевтические способности, – размышлял Мейнерс. – Ее интересовало, что он был мужем ее дочери. Такие вещи больше касаются бизнеса, чем терапии». Янга, похоже, тоже не волновало, что Мейнерс о нем думает. «Я помню, мы когда-то сильно поругались по поводу того, что он делает как терапевт, – рассказывал Мейнерс о своей ссоре с Янгом. – Он придерживался позиции “здесь все будет моим, так что я не обязан с тобой считаться”». При этом Янг прекрасно справлялся с рутинными задачами клиники. В итоге он стал директором института, сместив Мейнерса, которому предложили более низкую должность с более скромным окладом. «Я так полагаю, меня уволили, но я этого не понял», – со смехом вспоминал Мейнерс.

А находящийся в Нью-Йорке Хоуи Мастерс с печалью следил за переменами в институте отца. Несмотря на эмоциональную отчужденность, Хоуи все равно уважал отца как человека, говорящего неприкрытую правду. Билл Мастерс позже описывал своего сына как того, кто «был настоящим человеком, унаследовав это качество от своей матери, но точно не от меня». Хоуи преуспел в личной жизни, женившись на Виктории Бейкер, режиссере и продюсере ABC News, где он занимался документальными фильмами и немного – выпусками новостей с Питером Дженнигсом. Хоуи удивлялся, как отец мог позволить Джонсон назначить зятя директором клиники. «У Билла Янга не было никаких реальных оснований занять этот пост, – считал Хоуи. – Это был один из показателей того, что клиника умирает». По мнению Хоуи, Янг оказался на месте директора только потому, что она ему доверяла – «или просто могла контролировать». Янг отказался давать свои комментарии, а Лиза только кратко рассказала о том, что такое быть дочерью Джонсон (когда ее спросили, действительно ли ее мать любила Мастерса или же вышла за него ради обеспечения детей, Лиза ответила: «Это было весьма необычно. За мать не скажу, а вот он, мне кажется, любил ее»). Уйдя из института, Джонсон прекратила главное, что их связывало с Мастерсом – работу. «Думаю, Джини просто устала, потому и ушла, – говорил Хоуи. – Джини – человек беспокойный, а он – нет. Он честно вставал бы каждое утро, надевал свою бабочку, шел привычной дорогой на работу и решал бы там все те же проблемы еще лет сто, если бы мог так долго жить, – и был бы счастлив. Джини – вряд ли».

Болезнь Мастерса прогрессировала, и Джонсон все больше отстранялась. «С Биллом было трудно жить, он очень от нее отличался», – объяснял Колодни, часто выступавший посредником между ними. Билл предпочитал смотреть дома футбол или читать детектив, рассказывал Колодни, «а Джини, как никто, нуждалась в обществе». Колодни говорил: «Она каждый день ходила бы на торжественные приемы, если бы могла. Ей нравилось хвастаться знакомством со знаменитостями, вспоминать, как когда-то и она была известной, как все искали ее компании. Билла все это утомляло. Даже с самой выдающейся вечеринки они уходили в девять вечера, потому что он хотел спать. Я знаю, что ей это не нравилось, но она не говорила “а я останусь” и уходила с ним. Уезжала с ним домой». И все эти годы, пока Билл постепенно сдавал, Джини ухаживала за ним, помогая ему как верная и заботливая жена. Друзья и близкие коллеги видели ее преданность и восхищались ею. Она знала его лучше, чем кто-либо, и понимала, как много клиника значит для него. Какой бы дискомфорт ни приносили его действия, поведение Билла всегда принималось как эксцентричность гениального медика. «Я прожила с ним десять ужасных лет, – объясняла Джонсон. – И к тому времени Мастерс уже обитал в своей Нетландии. С одной стороны, я могла избавиться от него, что мне казалось немыслимым. С другой стороны, это было совершенно невыносимо, невозможно принять».

Друзья из Сент-Луиса говорили, что Джини живет как птица в клетке, связанная узами, лишенными любви, если таковая вообще когда-либо между ними была. Они наблюдали за бесстрастным общением партнеров и удивлялись, почему Джини, все еще бодрая и привлекательная женщина, оставалась с этим черствым эгоистом. Иногда они замечали, что Джонсон по горло сыта требованиями Мастерса. «В ее голосе звучала усталость, – вспоминала Пегги Шепли. – Я не помню момента, когда все развалилось. Просто однажды волшебство закончилось». Донна Уилкинсон, жена футбольного судьи, члена попечительского совета, вспоминала один дружеский ужин, на котором среди 12 приглашенных были Билл и Джини. В течение всего вечера Мастерс не вымолвил ни слова, словно ребенок, которого силком заставили выйти из дома. «Он на многое перестал обращать внимание, – вспоминал Уилкинсон. – Я думаю, такая тенденция всегда была, просто с возрастом наши плохие качества становятся только хуже». Когда Билл и Джини рано ушли домой, Уилкинсон обратил внимание на реакцию всех гостей. Буквально каждый говорил: «О, Джини такая милая, она нам так понравилась! Мы раньше не встречались. Но какой же он странный!»

В разговорах Джини иногда говорила Уилкинсону, что, возможно, однажды уйдет от Билла. Она горько сетовала на то, что тратит оставшуюся жизнь на мужчину, который предпочитает сидеть в комнате в одном белье и смотреть спортивные передачи по телевизору. Она говорила об уходе из клиники. Она обещала однажды исчезнуть из мира Билла, сойти с той эмоциональной орбиты, на которой провела почти всю свою взрослую жизнь. Уилкинсон спрашивал, способна ли она выполнить эту клятву. «Можно любить человека, но не быть влюбленным в него, – пояснял Уилкинсон, говоря о проблеме Джонсон. – Может быть, ты любишь то, что он олицетворяет? Любишь сотрудничество, совместную работу. Любишь признание. Но любишь ли самого человека? Вот в чем вопрос». Джини размышляла над этим до конца 1992 года, но так и не определилась.

Рождественским вечером Джонсон пригласила Лизу, Уильяма и их двоих детей, Анну и Ларка, к себе на традиционный ужин. Все раскладывали по тарелкам кусочки копченого лосося и индейки. Мастерс открыл бутылку шампанского, звучали тосты в честь друг друга. Дом был украшен свечами и лентами, в комнате стояла рождественская ель, все дарили друг другу подарки.

Когда ужин закончился, Билл встал и извинился.

– Я очень устал, – сказал 76-летний доктор слабым голосом и без дальнейших объяснений удалился в спальню.

Джини осталась за столом развлекать семью, пока они не собрались уходить. Она поцеловала на прощание внуков, поболтав о том, что же утром принесет им Санта. Потом убрала со стола, навела порядок и отправилась в постель к мужу.

Когда она вошла в спальню, Билл еще не спал. Как всегда, он не стал церемониться.

– Давай разведемся, – заявил Мастерс.

Он сказал, что уже все решил. Переубедить его не представлялось возможным. Билл очень внятно сообщил, что их брак длиной в 21 год завершен. И кроме того, он снова встретил настоящую любовь всей своей жизни.

Глава 37

За розами

Джеральдина Бейкер Бекер Оливер вновь познакомилась со своим давно потерянным другом Уильямом Мастерсом и его женой Вирджинией Джонсон, когда известные исследователи секса ездили в Аризону в 1980-х. Джеральдина и ее муж, Билл Хьюм Оливер, инженер на пенсии, приехали из Тусона на машине, чтобы посетить их лекцию. После обе пары договорились встретиться и пообедать.

Незадолго до встречи Билл говорил Джини, что столкнулся с Доди – так в семье звали Джеральдину, с чьим братом, Фрэнсисом Бейкером, Билл жил в одной комнате во время учебы, – в гостиничном лифте, и сказал, что они много десятков лет не виделись. Он предложил почаще собираться с Джеральдиной и ее мужем, пока они будут в Аризоне. Обычно Билл не любил ни с кем встречаться во время поездок, но Джини знала, как он любит вспоминать старые добрые времена. Она не обратила особого внимания на эту незнакомую женщину. Как вспоминала Джини, «она не вызывала беспокойства».

На самом же деле Билл и Доди много лет поддерживали связь, но Джини не знала об этом. «Мы постоянно общались, что бы ни происходило в нашей жизни, – рассказывала Доди об их телефонных беседах. – Мы созванивались два-три раза в год, рассказывали, как идут дела. Нам хотелось знать друг о друге все».

Джини не осознавала, что ее муж все еще обожает эту пожилую блондинку, которую когда-то сажал на плечи, катаясь на водных лыжах по озеру Рэйнбоу. Билл никогда не признавался, что влюбился в Доди тем летом в Нью-Йорке, ставшим, наверное, самым счастливым летом в его жизни, – и как он мечтал жениться на ней, возлюбленной своей юности. Билл также не рассказывал, как ему было плохо, когда Доди отказалась выйти за него, оставив в больнице две дюжины роз. Билл всю жизнь гадал – «а если бы». «Удивительно, какое огромное значение в жизни могут иметь такие мелочи», – писал он в своих мемуарах.

Скептически настроенным друзьям и родным история о неразделенной любви показалась еще одной фантазией человека, одолеваемого паркинсонизмом и маразмом. Но для Билла Мастерса встреча с Доди – теперь уже женщиной за 70, с седыми проблесками в волосах, – стала редким подарком судьбы, вторым шансом на любовь.

Билл и Доди с искренним интересом болтали о прошлом и о жизни. Как-то они остались одни, и Билл набрался смелости задать вопрос, мучивший его много лет. «Что я такого сделала или не сделал, что повлияло на твое отношение ко мне как к потенциальному супругу?» – спросил он.

Доди была удивлена. «Это не я отказала, – ответила она. – Я думала, это твой интерес угас». Она не знала, что Билл тогда пролетел несколько сотен миль с двумя дюжинами роз, чтоб выразить свою любовь. Доди решила, что Биллу все равно, когда поняла, что он не пришел в больницу, хотя жил совсем неподалеку. Так что она переключила внимание на другого ухажера, молодого врача по имени Чарльз Бекер, который приехал из Баффало в Рочестер, чтобы навестить ее. Позже он стал ее первым мужем, от которого она родила четверых детей.

Мастерс ушам своим не верил. Он всю жизнь считал, что Доди его отвергла. Билл рассказал, как он летал за тридевять земель за цветами, к которым прикрепил любовную записку, и оставил их на сестринском посту, пока она спала. Разве ей не передали те 24 розы?

«Какие розы?» – с недоверием спросила Доди – она понятия не имела, о чем шла речь.

Они говорили о том случае, и Билл понял, что Доди выписалась из больницы буквально утром и даже не увидела его цветов. А следующим утром, когда Доди летела в самолете Билла обратно в Баффало, они оба молчали только потому, что неправильно друг друга поняли.

«Я был убит горем. Почему? Не знаю, – признавался позже Мастерс. – Я пятьдесят пять лет с ума по ней сходил!» Радостно-печальный конец этой истории положила новость, что второй муж Доди, Билл Оливер, умер от рака. Мастерс решил, что не упустит второго шанса жениться на Доди, чем бы это ни обернулось.

Рождественским утром 1992 года, после того как накануне Мастерс попросил у Джонсон развода, она позвонила Лизе и Уильяму и попросила их приехать. Все еще ошарашенная, Джини не могла толком объяснить причины их разрыва. Внуки, Анна и Ларк, разрыдались. «Я не думаю, что случившееся было для нее сюрпризом, но тот факт, что это наконец случилось, потряс ее, если не сказать хуже, – рассказывал Уильям Янг о реакции тещи. – Она не плакала. Не выражала ни печали, ни облегчения. Развод попросила не она. Это его инициатива. Казалось, она просто приняла тот факт, что он так хочет». Пока Джини обсуждала с родными грядущий развод, Билл сперва сидел в комнате, а потом сбежал на работу, открывать клинику в Рождество.

Задача сообщить, что Мастерс и Джонсон разводятся после 21 года семейной жизни, выпала Уильяму Янгу, директору института, носящего их имена. Репортеры со всего света рванули в Сент-Луис, чтобы узнать, почему эксперты по любви и сексу разрывают свой долгий союз. Много лет Мастерс и Джонсон помогали супружеским парам понимать близость, давая им практические советы, которые, казалось, основывались на их собственном опыте. А теперь все закончилось. Для The New York Times и других изданий Янг озвучил то, что было на уме у всех: «Уверен, люди скажут – если эти двое не смогли поладить, то кто тогда сможет?» Понимая чувства тещи, Янг дал понять, что разводятся они по обоюдному согласию и что их брак давно себя изжил. «Они были очень заняты публичным имиджем и работой с парами, в которых были проблемы, поэтому сознательно решили забыть, что в браке, помимо профессионального сотрудничества, есть и другие аспекты».

Билл сообщил, что хочет как можно скорее жениться на Доди и что они очень долго обдумывали этот шаг. Он выехал из своего оштукатуренного дома в университетском городке Сент-Луиса и поселился в спартанской квартирке в пешей доступности от работы. В клинике он вел себя так, словно ничего не произошло. Старые друзья вроде Пегги Шепли удивлялись, как перспектива повторной женитьбы вернула его к жизни после стольких лет угасания. «Жизнь давала ему шанс немного повеселиться – вот как он это воспринимал», – говорила Пегги. Она успокаивала свою подругу Джини, изливавшую всю печаль, накопленную за годы жизни с Биллом.

Джини вспоминала все свои шансы выйти замуж за таких людей, как Ноа Вайнштейн и Хэнк Уолтер, которых она отвергла из-за преданности Биллу, их партнерству и их семье. Как бы Джини не говорила о случившемся, она была крайне удивлена. «Тот факт, что он ее бросил, сильно ранил ее, – вспоминала Пегги. – Она жила с ним, поскольку думала, что это пойдет на пользу работе, и вот он вдруг уходит к женщине, которая считает его особенным. Я думаю, в этом и было дело. Она говорила, что если бы знала, то давно от него ушла бы». Донна Уилкинсон, которая годами слушала жалобы Джини, ожидала, что рано или поздно нечто подобное произойдет, но не таким образом: «Билл просто сделал шаг вперед и принял решение за всех».

Когда Билл озвучил свои матримониальные планы – спустя восемь месяцев после развода с Вирджинией Джонсон, – его дети забеспокоились. История о потерянной любви казалась Хоуи слишком мудреной – он понимал, что отец постепенно утрачивает чувство реальности. «Он поддался фантазии, что эта женщина – та самая девушка, в которую он был влюблен, – говорил Хоуи. – Поразительно, что она стала его женой, учитывая, на какой стадии была его болезнь Паркинсона. Я не был уверен, что он дойдет до алтаря». Джини объясняла все более меркантильно: «Теперь-то она выходит за него ради денег».

Доди же считала, что все неправильно понимают Билла. «Он был таким тихим, чудесным человеком, с восхитительным чувством юмора, – рассказывала она. – Он был таким теплым, добрым, заботливым. Совершенно изумительный человек». Билл никогда не рассказывал, что в его браке с Вирджинией пошло не так, да она и не спрашивала. Доди радовала Билла безупречными нарядами, аккуратной прической и юношеским задором. Она считала дурным тоном расспрашивать мужчину о его прошлых отношениях. Ей казалось, что Билл просто застрял в удобном браке с Вирджинией. «Не думаю, что они любили друг друга – они хотели сохранить команду и продолжать работу, – рассуждала Доди. – О некоторых вещах не рассказывают, но они и так понятны. Я думаю, с ее стороны это была в какой-то степени сделка. Она играла в команде. Они очень много сделали, принесли пользу обществу. Для этого нужна была огромная смелость».

Тем летом 1993 года Билл снова с удовольствием вернулся на озеро Рэйнбоу. Старый деревенский домик, когда-то принадлежавший матери Доди, уже был не тем, в который Билл впервые вошел почти полвека назад. Жилище обновили, расширили, старую веранду превратили в две гостевые спальни с большими кроватями. После смерти матери летний дом у озера перешел к Доди и ее брату, доктору Фрэнсису Бейкеру, хирургу-ортопеду, большую часть жизни проработавшему в Адирондакских горах. Свежий горный воздух, яркие лучи солнца, пробивающиеся сквозь деревья, напоминали о безмятежных днях юности. Билл с радостью говорил о былом, но его внезапное возвращение в их семью очень удивило Фрэнсиса. После окончания медицинской школы Рочестерского университета они не общались. Когда Билл стал знаменитым, Фрэн следил за его успехами, но ни разу даже не позвонил. Проводя лето в домике у озера, Фрэн вспоминал, что ему нравилось и не нравилось в Билле Мастерсе. Как-то вечером, когда Доди уже ушла спать, Билл отдыхал в гостиной в халате поверх пижамы. Фрэн спросил о Вирджинии и о том, почему они поженились. Билл признался, что никогда не любил бывшую супругу. Фрэн услышал ту самую эмоциональную отрешенность, которую помнил еще со времен совместного проживания в одной комнате. «Это было так типично для Билла – он был человеком холодным, аналитического склада», – вспоминал он. Тем вечером Билл с такой же отрешенностью говорил о первой жене, Либби, и о детях, Хоуи и Сали, которых он редко видел из-за плотного рабочего графика. «Не думаю, что дело в характере, – говорил Фрэн о равнодушии Билла. – Думаю, правда в том, что он всю жизнь любил одну Доди». В церкви возле Лейк-Плэсида Уильям Мастерс в возрасте 79 лет сочетался браком со своей 76-летней нареченной, Доди. На церемонии 14 августа 1993 года присутствовали несколько друзей и коллег из Сент-Луиса. После обмена клятвами Билл слегка коснулся губами губ невесты. «Да ладно Билл, ты же можешь и лучше», – подначил священник. Позже этих разменявших восьмой десяток неразлучников называли одной из главных пар года. Для любопытствующей прессы Билл еще раз подтвердил свои открытия касательно сексуальной активности в зрелом возрасте. «Это не кончится до самой смерти, – говорил он. – Но для меня романтика – это смотреть на нее, сидя напротив за обеденным столом. Она такая красивая».

Хоуи и Сали, стоявших на стороне матери, Либби, которая была еще жива, возмутила причудливая история о забытых розах, что Билл поведал национальным СМИ. Однако мечтательное выражение обычно сурового лица Билла свидетельствовало о безоговорочной его радости по поводу женитьбы. «Он был так романтичен и так давно знаком с ней», – рассказывал Мартин Пол, научный писатель, тогдашний муж Сали. Джудит Сейфер, терапевт, работавшая с Биллом в последние годы, говорила, что все, кто знал Билла как знаменитого соавтора Вирджинии, как фанатичного ученого, привязанного к своей лаборатории, не верили в его рассказы о Доди, хотя они и были правдивы. «Многие считали, что единственной страстью в жизни доктора была его работа – но это не совсем так, – объясняла Сейфер. – Его страстью была Доди, его последняя жена».

Когда молодожены вскоре посетили Орландо, они встретились за обедом со старыми друзьями Билла, Максом и Деллой Фитц-Джеральд, которые учились в его институте в 1970-х. Макс никак не мог привыкнуть к тому, что Билл не проявляет былой сдержанности. «Это было прекрасно, – вспоминал Макс. – Он радовался как мальчишка».

Глава 38

Пары

– Далее в программе: последнее слово в сексе от короля и королевы сексуальных изысканий – новое исследование Мастерса и Джонсон, в продолжении «Шоу Ларри Кинга»! – объявил диктор Си-эн-эн, когда программа от 29 марта 1994 года прервалась на рекламную паузу.

Вирджиния Джонсон с аккуратно уложенными и слегка осветленными волосами подвинулась к столу и приветливо улыбнулась ведущему ток-шоу. Она стала крупнее, появилась склонность к полноте, весьма заметная на экране. Джонсон, вечный боец, очень старалась выглядеть грациозно и достойно, хотя переживала не лучшие времена. После 30 лет славы, этот этап стал завершающим для команды Мастерса и Джонсон.

Все два дня, проведенных в Вашингтоне, Джонсон, как полагается, появлялась на публике с бывшим супругом, продвигая новую книгу «Гетеросексуальность» – популярную компиляцию исследований, проведенных за 20 лет ими и другими учеными. Недавно они обсуждали книгу на «Дайан Рем Шоу», которое проводило Национальное Общественное Радио. Но в тот вечер Мастерс не смог явиться на телевидение. Болезнь Паркинсона и начинающаяся деменция мешали ему выступать, и он довольно скоро устал от публичных мероприятий. Перед выходом программы было решено, что доктор Колодни, который, в конце концов, писал эту книгу при минимальном участии соавторов, составит компанию Джонсон.

– Пришла весна, и в зоне повышенного внимания снова пчелки с птичками, – начал Кинг, глядя в камеру, когда шоу продолжилось после рекламы. – Секс – это биология, психология, похоть и многое другое, в том числе и тема очередной крупной книги от людей, чьи имена стали синонимом секса – Мастерса и Джонсон. В соавторстве с доктором Колодни они выпустили всеобъемлющее исследование о женской и мужской любви под названием «Гетеросексуальность».

Кинг немедленно сосредоточился на Джонсон.

– Вы живете в Сент-Луисе, да? – спросил он.

– Да, в Сент-Луисе, – ответила она.

– И несмотря на то, что вы с доктором Мастерсом больше не мистер и миссис Мастерс…

– Именно, – кивнула она.

– …вы продолжаете работать вместе? – поинтересовался Кинг.

У Джонсон был готов ответ.

– Конечно, да, – сказала она неизменно мягким и мелодичным голосом. – Тридцать четыре года не перечеркнешь разводом.

Хотя Колодни и вклинивался со своими ответами, Кинг продолжал уделять все внимание Джонсон, будто она могла поделиться уроками о человеческом желании из собственной жизни.

– Любовь есть любовь, правда? – спросил ведущий, сам не понаслышке знакомый с превратностями брака.

– О да, – сказала она.

Кинг выгнул бровь и продолжил.

– Вот люди встречаются, и что-то такое происходит. Вам удалось выяснить, что именно?

Джонсон мягко покачала головой, странно усмехнувшись.

– Нет, – ответила она. – Людьми управляет химия. Каждый ищет в другом то, что ему нравится, что радует, и это заставляет человека нравиться самому себе. Но нет, я не думаю, что есть некое научное определение любви. Любовь – это все, что только можно себе представить.

Джонсон надеялась, что их сотрудничество с Мастерсом не прекратится только потому, что их брак распался. После 40 лет вместе они не могли разорвать рабочие связи так же легко, как эмоциональные, особенно учитывая, что пост директора института занимал Уильям Янг, ее зять. Джонсон слишком много вложила в клинику, чтобы увидеть, как она погибает. Она была ее главным источником дохода, наряду с совместным писательством с Колодни. Обсуждая с Мастерсом развод, они решили не закрывать институт. «Я буду брать пациентов, если попросит мой зять или Билл Мастерс, если кто-то из них поймет, что клиент – а это зачастую ВИП-персоны – хочет лечиться именно у меня», – сообщила Джонсон через два месяца после их рождественского разрыва.

Развод Мастерса и Джонсон был таким же, как их женитьба – уважительным удовлетворением потребностей друг друга, без показных страстей. Их беспокойство касалось в основном института, самого значительного из плодов их союза. «Нам по-прежнему комфортно работать вместе, – объяснял Мастерс. – Мы расстались из-за разницы в образе жизни и целях, и скоро официально разведемся». Больше им не придется притворяться влюбленной парой. Развод заменил старую фикцию новой – о том, что расставание было легким и безболезненным. На публике они вели себя как люди, которые однажды утром проснулись, решили развестись и весело побежали на работу. «Если вы намерены разводиться, это и надо делать так: без злости, горечи, ненависти и публичных проявлений глупости», – говорил Янг, намеренный сохранить институт целым и невредимым. После сообщений о разводе в прессе, открытки, письма и телефонные звонки полились рекой. «Как будто разводятся мои мама и папа», – было сказано в одном из писем. Другое письмо было лишено сочувствия: «Как вы можете помогать другим, если не смогли помочь себе?» Некоторые авторы считали, что у Мастерса и Джонсон сексуальные проблемы, и предлагали решения. «Мы отвечали, что уже помогли себе сами, – рассказывала Джонсон The New York Times. – Мы делали ровно то, что хотели, в соответствии с четкими и продуманными личными запросами». Поначалу ее дружелюбие казалось слишком идеальным, почти нереальным. Она даже сказала журналисту, что до сих пор дружит с первой женой Мастерса, Либби, которая буквально вчера вечером звонила уточнить один рецепт. Они целый час проболтали с Либби про новорожденного внука. «Мои друзья – друзья на всю жизнь», – клялась Джонсон. Она сказала, что переросла восприятие себя как ученицы Мастерса. «По природе своей он был учителем, а я – классической ученицей, так что, по сути, эти отношения всегда были неравными, – размышляла она. – Лучше всего то, что после развода меня стали в большей степени воспринимать как личность, как единицу. Когда мы были вместе, мы всегда были дуэтом Мастерса и Джонсон». Но пресса и публика все равно недоумевали.

– Я бы хотела задать вам вопрос личного характера, – сказала ведущая Национального Общественного Радио вскоре после начала передачи. – Многие наши слушатели помнят, что чуть больше года назад вы, Вирджиния Джонсон и Уильям Мастерс, развелись.

– Так и есть, – почти радостно ответила Джонсон.

– Люди были в шоке, – сказала ведущая. – Вы тогда говорили, что продолжите совместную работу. Я думаю многие, и я в том числе, вам не поверили. И тем не менее…

– И тем не менее мы вместе, как было всегда, – ответила она. – В наших отношениях огромную долю составляло профессиональное сотрудничество. Если работать семь дней в неделю, много лет подряд, весь твой мир и ты сам превращаешься в работу; и только когда мы наконец начали воспринимать себя как индивидов, понимать, какой жизни мы хотим, тогда мы смогли найти в себе энергию и интерес – я бы назвала это смелостью и вдохновением, если вам угодно, – пойти разными путями.

– То есть парам, которые в данный момент разводятся, вы могли бы сказать, что и после расставания можно радоваться друг другу и весело проводить вместе время? – спросила ведущая с сомнением в голосе.

– Разумеется, – ответил Мастерс.

Продолжая держать марку и после развода, Мастерс и Джонсон прибыли в Денвер на празднование 25-й годовщины Американской ассоциации педагогов, консультантов и терапевтов по вопросам сексуальности, организации, появившейся в результате революционных исследований Мастерса и Джонсон. Терапевт Джудит Сейфер вызвалась встретить их в аэропорту и очень переживала, как бы Мастерс и Джонсон не начали выяснять отношения в машине. Вместо этого они вели себя как почтенная пожилая пара, а Джонсон ухаживала за заметно сдавшим Мастерсом. Весь день она помогала ему одеваться, следила, чтобы он не спотыкался и наслаждался официальным ужином. «Для Джини как будто ничего не изменилось – “это моя работа, я о нем позабочусь, я все устрою, у нас все в порядке”, – вспоминала Сейфер. – Может, они больше и не были супругами, но она все еще воспринимала его как коллегу и своего подопечного».

И если поначалу реакция Джонсон на развод была слишком приторной, то со временем она впала в уныние. Когда наконец были улажены все детали соглашения, одобрены все приписки мелким шрифтом, она поняла, что почти вся выгода достается Мастерсу. В такой несправедливости она винила Уолтера Меткалфа, юриста института. Когда Мастерс начал бракоразводный процесс, он нанял фирму Меткалфа представлять его интересы, несмотря на то что Меткалф был тесно связан с клиникой, которой управляла Джонсон. Она догадывалась, что информированность Меткалфа о внутренних делах и финансах института дают ее бывшему мужу нечестное преимущество. Но Меткалф говорил, что всегда был верен в первую очередь Мастерсу, своему другу, с которым он смотрел футбол по воскресеньям. «Я представлял интересы Билла при всех разводах», – объяснял Меткалф. Оценивая итоги развода, друзья Джонсон – например, Пегги Шепли – и даже Роберт Колодни, который всегда был на стороне Мастерса, признавали, что она оказалась в проигрыше. «Между Биллом и Джини после развода все явно изменилось», – соглашался Колодни.

После расставания с Мастерсом, Джини стала искать себе мужчину. Она принимала приглашения на торжественные мероприятия и званые обеды в узкой среде социальной элиты города, которые она – живая, жизнерадостная женщина – так любила. Больше ей не приходилось сидеть дома с мужем, который никуда не ходил. Среди ее друзей была недавно овдовевшая Пегги Шепли, чей супруг, Итан Шепли, умер в 1991 году, и Донна Уилкинсон, жена судьи Бада Уилкинсона, скончавшегося в феврале 1994-го. В самые трудные времена Джонсон, проклиная свою несчастную судьбу, обращалась к этим подругам за утешением и советом. Хотя Джини было уже под семьдесят, она не собиралась на пенсию и не переставала следить за собой, считая себя все еще привлекательной для противоположного пола. Как она упоминала в одном интервью, ее общественная жизнь состояла из «встреч с разными мужчинами – кто-то моложе, кто-то старше – обойдемся без имен; насчет встреч с молодыми мужчинами – что ж, все свои юные годы я отдала мужчинам, которые были старше меня». В какой-то момент она сказала Times, что рассматривает «возможность снова выйти замуж».

В тусовке она познакомилась с Ли Зингейлом, которого приметила однажды на банкете. Симпатичный и обаятельный, Зингейл обладал привлекательной внешностью стареющего ловеласа. Он казался полной противоположностью Мастерса. Его голубые глаза с интересом осматривали зал, а скульптурная линия скул и подбородка подчеркивала выразительную улыбку с сияющими белоснежными зубами. Густая седая волнистая шевелюра лежала волосок к волоску. «Он был красив – ямочки, все такое», – вспоминала Джонсон. Зингейл согласился сопроводить ее на благотворительный вечер в Сент-Луисе, и их потом не раз видели вместе на разных мероприятиях. «Она стала намного чаще появляться в обществе, чем много лет до того, и ей это, похоже, нравилось», – вспоминал Зингейл, который был на восемь лет младше ее.

Вскоре Джонсон вовлекла его в бизнес для извлечения выгоды из своей славы. Благодаря собственным связям и поддержке еще одного инвестора Джонсон стала записывать короткие радиопередачи под названием «Минутка отношений», в которых давала советы по вопросам любви и секса. Тем не менее распространение этих программ по подписке им запустить не удалось. Разговор о серии телепрограмм про ее жизнь тоже ни к чему не привел. Несмотря на то что Зингейл занимался рекламой, Джонсон наняла его для помощи в написании своей биографии. Он собирал фотографии и выискивал все газетные статьи о ее карьере. «Мы не особо продвинулись, – рассказывал он. – Я же не писатель, но она была уверена, что я могу помочь ей». Пока они беседовали, Зингейл немного разобрался в истории ее отношений с мужчинами. Она рассказывала о первых браках, о романе с Хэнком Уолтером. Было несложно понять, почему мужчины обращали на нее внимание. «Уверен, мужчин к ней тянуло, – говорил Зингейл. – Такая личность, такой голос». При этом он никогда не понимал, почему Джонсон вышла замуж за Мастерса, не мог пробраться сквозь многослойную суть этого партнерства. Зингейл еще не был знаком с Мастерсом, но уже сформировал мнение о бывшем супруге Джонсон по ее реакции на каждое упоминание его имени. «Полагаю, он был очень властным человеком, очень сильным, и просто взял над ней верх, – говорил Зингейл. – Я считал ее женщиной, любящей ублажать мужчин. Я знаю многих женщин, которым просто нравится находиться среди мужчин, и даже не ради секса. Они умеют с ними обращаться, и мужчинам это нравится».

Зингейл рассказывал, что, даже когда проекты зависали, она все равно продолжала ему платить. Похоже, его компания интересовала ее больше, чем деловое сотрудничество. Зингейл принимал эти деньги, но потом ему стало неловко. «Я не могу – ничего не получается, и я ничего не делаю, – наконец сообщил он, когда она снова попыталась ему заплатить. – Ничего же не происходит».

Отсутствие результата не волновало Джини. «Нет, нет, нет… Ты мне очень нужен», – сказала она ему. Как рассказывал Зингейл, в тот момент он «понял, что ей нужно скорее мое общество, а не то, за что она, предположительно, мне платила».

Вскоре в прессе поползли слухи, что Зингейл занимает место Билла Мастерса в жизни Джонсон. «Помнится, в какой-то общенациональной газете попалась статья, что у нее новый друг, и там было мое имя. Друзья звонили мне и спрашивали: “Что?!?” А я отвечал: “Нет!” – вспоминал он, смеясь. – Знакомые смотрели на меня вопросительно и ничего не понимали».

Хотя они, возможно, и казались красивой парой – и тусовке, и журналистам, которым Джонсон давала интервью в Нью-Йорке, – невозможность интимных отношений между ними была очевидна и понятна. Для нее Зингейл «не подходил на роль мужа ни по каким параметрам, ни в каком виде, ни в какой форме». Джонсон вспоминала: «Ли – гей. Я брала его с собой в поездки, потому что ненавидела ездить. А ему нравилось, так что я платила за это. Он всюду вписывался. Он был счастлив познакомиться с Леонтиной Прайс и Барбарой Уолтерс – да, я вращалась в их кругах, – и он был в восторге, он был прекрасен!»

Зингейл сознательно вел себя двусмысленно. Он много лет назад женился, стал отцом и дедом, подтвердив свою гетеросексуальность в глазах всех, кто строил догадки. Но в последние годы он, не афишируя открыто свою сексуальную ориентацию, состоял в длительных отношениях с одним мужчиной из Сент-Луиса. Джини прекрасно об этом знала. Никто никому не выдвигал ложных требований – они просто проводили вместе вечера, смеясь и шутя, чтобы потом попрощаться у дверей. Зингейл понимал, что для Джонсон его компания – «хороший пиар», так что люди считали, что у нее кто-то появился после Мастерса. «Думаю, ей было одиноко, хотелось чем-то заниматься – вот мы и занимались, – объяснял он. – Моя жизнь была при мне. У меня были другие знакомые и близкие друзья, которых она не знала. У нас не было интимных отношений. Я не знал, хотела она их или нет. Ее не заботила моя сексуальная ориентация, потому что у нас не было “романа”, предполагающего секс».

В то время друзья, такие как Донна Уилкинсон, были озадачены поведением Джини. В Сент-Луисе женщины определенного возраста знали Зингейла как любезного «сопровождающего» – мужчину, который регулярно выступает в роли милого спутника, но не заинтересован в гетеросексуальных отношениях. «Джини делала вид, что встретила любовь всей жизни, – говорила Уилкинсон, которая все и так знала. – Ли был женат, но это ничего не значило. Он жил двойной жизнью». Она не знала, обсуждать ли с Джонсон правду о Зингейле или и дальше подыгрывать подруге, притворявшейся, что их отношения – нечто большее. Уилкинсон любила Зингейла как друга, но не хотела, чтобы Джини снова было больно. Она чувствовала, что должна что-то сказать. «Если ты заботишься о своем друге, то просто говоришь: “Ты счастлив – ну и прекрасно”, – объясняла Уилкинсон. – Джини бывала наивной, это правда. Но нужно быть слепым, чтобы ничего не замечать».

Весь этот дружеский цирк между Ли Зингейлом и Вирджинией Джонсон длился до последнего совместного рабочего появления Мастерса и Джонсон на публике. Когда она узнала, что Мастерс намерен взять с собой Доди на интервью к Ларри Кингу и другие запланированные в туре мероприятия, Джонсон упросила Зингейла пойти с ней. «Вирджиния не хотела оставаться одна с ними [Биллом и Доди] и Колодни – я был ее спутником», – вспоминал сопровождавший ее Зингейл. В Смитсоновском институте Джонсон и Колодни прочли короткую лекцию, которая была весьма хорошо принята толпой из примерно трехсот человек. Мастерс был так слаб из-за болезни и выглядел таким измученным, что его часть выступления была урезана до минимума. А к выступлению на ТВ Колодни подготовил для Джонсон «шпаргалку» с вопросами и ответами, поскольку «знал, что она не читала книгу».

Колодни восхищался тем, как она ведет себя перед камерами. «Она замечательно умела красиво говорить, и ничего при этом не сообщать, – рассказывал он. – Ей задавали вопрос, ответа на который она не знала, и с помощью изящно ввернутой фразы “это мне напоминает” она переводила разговор на то, что узнала от Билла, и могла бы воспроизвести даже если ее разбудить среди ночи. Она очень много лет давала интервью таким образом. Тем вечером на “Шоу Ларри Кинга” она была просто великолепна. Она потрясающе владела собой». На следующий день Мастерс и Джонсон давали совместное интервью для раздела «Стиль» издания The Washington Post. «Билл и Джини не казались счастливыми, – рассказывал Колодни. – Джини удавить его была готова». Насквозь пропитанные сексом американские СМИ больше не заискивали перед учеными из Сент-Луиса. В 1990-х разговоры о сексе в клинических подробностях больше не вызывали прежнего волнения. Газета Post весьма злобно сетовала, что «никто никогда не говорил о сексе так прямо и много, как Мастерс и Джонсон, оставаясь при этом настолько безнадежно асексуальным». Репортер не упомянул в статье Зингейла, зато заметил, что новая жена Мастерса «со взбитыми светлыми волосами и в костюме в стиле Шанель слегка похожа на Лави Хауэлл из “Острова Гиллигана”».

Спустя несколько месяцев после пресс-тура Джонсон и Зингейл перестали встречаться. Их большой совместный проект – ее биография – так и не состоялся, потому что «шел не от сердца», как говорил Зингейл. И снова сложные личные и деловые отношения Вирджинии с мужчиной подошли к концу.

«Она выглядела такой счастливой, и вдруг все закончилось, – вспоминала Донна Уилкинсон. – Очень тяжело в ее возрасте оказаться в таком положении».

По личным причинам Джонсон как-то согласилась пообедать в Сент-Луисе с Мастерсом, который привел свою новую жену.

– Я тебе рассказывал, как мы с Доди познакомились? – спросил он за столом.

– Нет, расскажи, – машинально ответила Джини тем же голосом, которым раньше опрашивала пациентов.

Джонсон до тошноты наслушалась этой мудреной «истории о розах». С момента встречи с потерянной любовью всей своей жизни, он рассказывал ее в каждом интервью. Тем не менее природное любопытство Джини заставило ее выдержать еще один повтор. «Мы ели морепродукты и пили “маргариту”, так что можно было и потерпеть», – вспоминала она. Билл скрипучим голосом рассказывал романтическую историю юности на севере Нью-Йорка. При этом в новой версии он побеждал превратности любви и мужчин, которые женились на его возлюбленной Доди, пока не встретил ее снова. Он закончил вызывающей, хвастливой оценкой второго мужа Доди, с которым познакомился в Аризоне.

– Знаешь, как только я увидел его, сразу понял, что я лучше, – прокаркал он.

Джонсон не ответила, только хихикнула и сменила тему. Его слова можно было списать на бред больного и слабого человека, трясущегося от старости. Но они звучали в ее голове еще много лет спустя, как, наверное, самое точное выражение сути Билла Мастерса – жестокого, напыщенного и в глубине души неуверенного. «Вот ключ ко всему, чем он был, ко всей его мотивации, – говорила она, все еще размышляя о нем через десять лет. – Вот это – “сразу понял, что я лучше” – всегда вело его. Неизменно быть лучшим».

Глава 39

Некролог

Билл Мастер постепенно изменял пожизненной привычке ежедневно ходить на работу. К 80 годам ни разум, ни тело уже не служили ему, как раньше. После ухода Вирджинии Институт Мастерса и Джонсон, казалось, потерял смысл. Количество пациентов, обращавшихся за лечением, снизилось до минимума. «Его график радикально ужался», – рассказывал Фредерик Петерсон, который в 1994 году стал последним учеником Мастерса.

Под его руководством Петерсон провел тематическое исследование одной пары, которая после семи безуспешных лет брака смогла совершить полноценный половой акт после всего недели лечения. Хотя институт и разваливался, «магия работы с людьми», как называл это Петерсон, дала ему представление о целительной силе терапии. Сотрудников осталось мало, так что в обязанности Петерсона вошла также обработка документов и записей за 40 лет. Однажды Мастерс попросил его найти пленку с фильмом под названием «Женский оргазм», который они с Джонсон записали в Университете Вашингтона еще в 1959 году. Съемочная группа, работавшая над документальным фильмом о Мастерсе и Джонсон, спросила, можно ли получить эту лабораторную запись. Мастерс не представлял, где она.

Когда фильм был найден, Мастерс обрадовался. Он включил проектор и показал фильм Петерсону, точно так же как много лет назад показывал его ученым в медицинской школе. Кадры мелькали, а он ни слова не сказал о том, кто эта женщина, ласкающая себя перед камерой.

«Док торжествовал, – вспоминал Петерсон. – Он сидел перед конференц-залом, давал едва слышные комментарии. Указывал на женщину на экране тростью, которую использовал при ходьбе». Эти отголоски давних, дерзких времен были, наверное, пиком его карьеры, когда Билл Мастерс и Вирджиния Джонсон решили вписать свои имена в историю медицины.

Наконец пленка кончилась, и Петерсон спросил: «А кто рассказчик?»

«Я!» – воскликнул Мастерс, удивленный, что подопечный его не узнал.

Петерсон не ответил, но еще раз подумал о том, как все изменилось в Институте Мастерса и Джонсон. «Я не узнал его, потому что голос звучал совершенно не так, как тот, к которому я привык», – признавался Петерсон.

Мастерс старался продолжать работу клиники, внедряя разные новые проекты, ни один из которых не повторил его прошлый успех. Институт запустил программу лечения детей, переживших сексуальное насилие, и переехал в ведомственное здание в Сент-Луисе. Как Мастерс знал из прошлых исследований, прошедшие через это дети во взрослом возрасте страдают от дисфункций, тяжелой депрессии, болезненных воспоминаний и вступают в разрушительные отношения. Пациенты с направлениями со всей страны получали лечение в течение месяца, а жили в квартирах, арендованных центром. Мастерс работал вместе с Марком Шварцем, ставшим вторым директором, хотя это партнерство длилось недолго. «Это был способ заработать денег, – вспоминала Джудит Сейфер, знакомая Мастерса и бывшая ученица. – Док еще очень боялся, что институт прекратит работу». Билл также пытался запустить «горячую линию сексуального информирования Мастерса и Джонсон», на которую люди могли бы позвонить по бесплатному номеру и получить консультацию по любым сексуальным вопросам, но и этот проект тоже не сработал. К декабрю 1994 года Билл согласился на уговоры Доди выйти на пенсию. Он закрыл клинику и уехал из Сент-Луиса, где провел практически всю свою взрослую жизнь. «В моем возрасте уже пора сидеть и нюхать розы, – сказал он, уходя. – Я продолжу читать лекции и писать, но больше никакой терапии и исследований». Вскоре он поселился в Аризоне, где наслаждался погодой и компанией Доди в ее старом доме.

Чтобы помочь больному отцу, Хоуи Мастерс руководил закрытием клиники. Он согласился стать вице-президентом института, чтобы убедиться, что документы в порядке, пока некоммерческий исследовательский фонд подавал свои последние налоговые декларации. «Большой работы не велось – никакой терапии, никаких исследований, которые давно прекратились, – рассказывал он. – Он просто ходил туда каждый день, и все». Хоуи был хорошим и любящим сыном для обоих родителей. Вместе с сестрой он особенно поддерживал мать, Либби, много лет после развода с отцом. Либби встретила контр-адмирала Уильяма Ф. Рояла и вышла за него замуж в марте 1982 года, переехала из Сент-Луиса в Мэн, где провела остаток жизни, занимаясь садоводством, шитьем и встречаясь с друзьями в епископальной церкви в Бутбей, так же как и раньше в Ладью.

Однако отношения Хоуи с отцом оставались напряженными. «Печально, но Билл неоднократно замечал, что Хоуи мало о нем знает – кто он, чем занимается, – вспоминал Роберт Колодни. – Билл сетовал, что не может достучаться до него». Джини никогда не понимала отношения Билла к Хоуи, поскольку Мастерс, несмотря на все занятия психотерапией, так, казалось, и не извлек никаких уроков из собственных разрушительных отношений с отцом. «Билл нередко поступал с ним подло и жестоко, – рассказывала она. – У Хоуи не было причин его любить. Он из тех, кто делает из лимонов лимонад. Весь в мать».

Закрывая клинику, Билл Мастерс понимал, что многие аспекты человеческой сексуальности остались неизученными, и он надеялся, что клиника продолжит эту работу после его ухода. Он безуспешно пытался выбить федеральный грант на кризисный центр для жертв сексуального насилия, намереваясь изучать глубинные причины и симптомы такого насилия. Главной загадкой осталась нейрофизиология секса. С научной точки зрения он так и не разгадал фундаментальной загадки, поднятой в «Сексуальных реакциях человека», признав, что «вопрос, почему мужчины и женщины реагируют именно так, как реагируют, остался в этой книге без ответа». Другие европейские исследователи повторили эксперименты и подтвердили четыре основные фазы цикла сексуальных реакций, впервые описанные Мастерсом и Джонсон, но дальше не продвинулись. В 1990-х годах врачи могли исследовать деятельность мозга и других органов уже с помощью компьютерной томографии и МРТ – намного более прогрессивного инструментария, чем был в лаборатории Мастерса и Джонсон. Если бы правительство отринуло моральные ограничения и предоставило финансирование, если бы только научные учреждения вроде Университета Вашингтона снова приняли их и предоставили эффективных сотрудников и поддержку – тогда, по мнению Мастерса, они могли бы разгадать множество важных нюансов. Может быть, им удалось бы улучшить и облегчить жизнь жертвам инсульта, неврологических болезней, тем, у кого травмирован позвоночник, помочь им вернуть некое подобие сексуальности.

К закрытию программы модель Мастерса и Джонсон была принята уже по всей стране. Их физиологические находки развеяли представления Зигмунда Фрейда о женской сексуальности, а терапия бросила вызов традиционным психоаналитическим методам лечения людей с сексуальными проблемами и радикально изменила их. Несмотря на то что они значительно подняли цены на лечение, оно все равно оставалось дешевле, чем у фрейдистов. «Походите два-три года на психотерапию и посчитайте, во что вам это обойдется!» – настаивал Мастерс. Однако к 1994 году базис терапевтического подхода Мастерса и Джонсон – когда пару пациентов лечил дуэт из разнополых терапевтов – пал жертвой тотального контроля стоимости медицинских услуг в рамках управляемого медицинского обслуживания и переоценки клинических стандартов. «За двоих терапевтов приходиться платить вдвое больше, – говорил доктор Алекс Левэй, чью жизнь и карьеру полностью изменили Мастерс и Джонсон, в интервью за несколько месяцев до смерти. – Люди теперь намного проще относятся к сексу. Так что, когда двое приходят лечить сексуальную проблему, им все равно – мужчина будет ими заниматься или женщина».

Медикализация секса, начавшаяся с анатомических открытий и клинических описаний Мастерса и Джонсон, вскоре привела к расцвету сферы медикаментозного оргазма, на которую работала американская фармацевтическая индустрия. Крупнейшие фармацевтические компании, ранее трудившиеся на полях психосексуальных исследований, получали огромную прибыль от «Виагры» и других раскрученных методов лечения эректильной дисфункции. Pfizer, компания, в 1998 году запустившая на рынок «Виагру», до конца десятилетия ежегодно зарабатывала 1,3 миллиарда долларов на продаже маленьких голубых таблеток. «Если проблема заключается в страхе перед сексуальной неудачей, подход Мастерса и Джонсон может быть эффективным, лишенным рисков и в конечном счете менее дорогостоящим», – советовал The New York Times в 1998 году. Однако в течение пяти лет после появления таблетки, ее попробовали более 16 миллионов мужчин. Внезапно в «эпоху “Виагры”» налет серьезной медицинской целесообразности заглушил старые пуританские взгляды и моральные табу на подобные дискуссии. После упоминания средства на ТВ даже возможные побочные эффекты в виде болезненной четырехчасовой эрекции уже никого не смущали. Если пошлый роман Билла Клинтона со стажеркой в Белом доме олицетворял один край спектра американской сексуальности – символизирующий стареющих беби-бумеров, нахватавшихся либертарианского духа во времена сексуальной революции, – то на другом его краю стоял Боб Доул, республиканский оппонент Клинтона, рекламирующий по телевидению «Виагру» как чудодейственный эликсир для лечения эректильной дисфункции, – и он олицетворял будущее. «Каждая фармацевтическая компания, занимающаяся производством лекарств, улучшающих качество жизни – таких, как “Виагра”, – делает это только потому, что Уильям Мастерс и Вирджиния Джонсон возвели сексуальное здоровье в ранг законного права», – заявлял Playboy на правах их покровителя, со своим собственным представлением о перспективах. Секс стал теперь физически доступным настолько, насколько раньше ни один пожилой американец не мог даже вообразить. Как когда-то говорил Мастерс, «с возрастом уже не получится бегать вокруг квартала, как в восемнадцать, но ведь можно наслаждаться и неторопливой прогулкой». Однако можно ли найти ключ к любви в лабораторных условиях? «Виагра» и прочие пилюли, пластыри, лосьоны, продвигаемые сексуально мотивированными фармацевтическими гигантами, предлагали чудеса просто по рецепту. «Просто обратитесь к лечащему врачу», – советовала реклама. Методы Мастерса и Джонсон были внесены в «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам» Американской психиатрической ассоциации, своеобразную Библию индустрии психического здоровья и медицинского страхования. Однако их медицинский подход – с поразительными показателями выздоровления – постепенно вытеснялся более надежными решениями в фабричной упаковке. Ученые вернулись в лаборатории, чтобы найти подобные лекарства для женщин, нуждающихся в активизации сексуальной жизни. «Журнал Американской медицинской ассоциации» сообщал, что 34 процента женщин и 41 процент мужчин страдают от разных форм сексуальных дисфункций. Половина опрошенных женщин сообщали, что регулярно испытывают оргазм при половом акте, десять же процентов признавались, что не испытывали его никогда.

Однако в начале двадцать первого века многие сложные проблемы все еще нельзя было решить с помощью простых рецептов. Как в поздние годы подчеркивали Мастерс и Джонсон, знание функций тела не может заменить мудрости сердца. Профессиональные терапевты обвиняли настойчивое использование сексуальных образов в рекламе и распространение интернет-порно – бизнес, принесший владельцам миллиард долларов за пять лет после появления, – за усугубление разрыва между взаимной любовью и сексуальными потребностями. «В некотором смысле у нас сейчас больше проблем, чем в тысяча девятьсот семидесятых», – говорила Джойс Пеннер, терапевт, учившаяся в Институте Мастерса и Джонсон вместе со своим мужем Клиффом. Как и их знаменитые наставники, супруги Пеннер писали книги и работали вместе как команда. Они консультировали консервативных христиан по вопросам секса и супружеской жизни, ведя откровенные беседы с благословения таких пасторов, как Рик Уоррен. Они сообщали, что пары довольно хорошо разбираются в деталях секса, однако редко могут внятно обозначить свои сексуальные ожидания друг от друга. «Существует некое фальшивое представление, основанное на том, что мы видим по телевизору, будто супружеская жизнь должна быть сексуально перенасыщенной, – объясняла она. – Увлечение порнографией очень затягивает, и потом люди пытаются перенести увиденное в реальные отношения».

Однако, несмотря на все социальные перегибы, мало кто хотел бы снова вернуться во времена постельной безграмотности и несостоятельных браков. Почти все формы секса в Америке за полвека претерпели радикальные изменения. Длительные вклады Мастерса и Джонсон в эти процессы гарантировали, что обратной дороги не будет. Когда закрылась их клиника, некоторые вечные проблемы остались – неуловимость истинной любви, неспособность партнеров установить эмоциональную связь, неравные сексуальные роли и ожидания, нарциссизм взрослых людей, неспособных понять и выразить самих себя, – и решить их исключительно на биологическом уровне было невозможно. «С одной стороны, “Виагра” – это фантастический фармакологический прорыв, – объясняла доктор Рут Уэстхаймер, самая выдающая последовательница Мастерса и Джонсон среди американских экспертов по любви и сексу. – Но фокус в том, что нужно участие и партнера, потому что нельзя просто дать человеку таблетку и сказать – “Вперед!”»

В Аризоне Билл Мастерс становился все счастливее, а вот здоровье его ухудшалось. Доди безропотно и преданно заботилась о его нуждах, оставаясь верной спутницей до конца его дней. Стиль и поведение Доди будто возвращали его в другие времена, когда улыбчивой и беспрекословной женой доктора была в 1950-х Либби. Конечно же, Доди не была похожа на Вирджинию Джонсон с ее бесконечными амбициями и острым интеллектом. Теперь, на пенсии, без постоянных исследований и пациентов, ожидающих своей очереди, Мастерс больше не хотел дерзать. То, что происходило в Сент-Луисе, осталось позади. Много лет Мастерс делал все, чтобы сотрудники не обсуждали происходящее в клинике. Десятью годами ранее он отверг идею написания мемуаров, в 1984 году сказав одному журналисту: «Не могу себе представить более скучного чтива». Но после нескольких лет безделья в Аризоне, он решился на последний проект. К 1999 году Билл собрал кое-какие записи о своей работе и заявил, что готов опубликовать автобиографию. Он пригласил Джуди Сейфер – она стала известным сексотерапевтом, издавала собственные подборки советов и обучающие видео, – чтобы она помогла ему с написанием книги. Из сентиментальной привязанности к старому наставнику Сейфер прилетела в Тусон. Она изучала дом Мастерса, а он читал ей свои воспоминания, написанные сухим осторожным языком. Она порекомендовала ему добавить в текст больше откровенности и саморефлексии, иначе книгу будет невозможно продать.

– Знаете, док, люди не захотят это читать, – сказала Сейфер.

Мастерс был озадачен.

– В каком смысле? – спросил он.

– История должна строиться вокруг вашей личности, – ответила Сейфер с резким акцентом уроженки Западной Виргинии. – Читатели хотят знать другие вещи – например, зачем вы с Джини поженились и почему развелись.

Он тут же нахмурился и заворчал:

– Я не собираюсь подрывать ничью репутацию.

Она объяснила, что книги Мастерса и Джонсон продавались по всему миру, несмотря на напыщенный слог, но для удовлетворения требовательных американских аппетитов надо гораздо больше. Если уж Сейфер будет составлять его книгу, то ей нужно больше проблесков его души. «Доверьтесь мне, покажите человеческую составляющую вашей истории, люди ведь хотят знать, что у них с вами общего. Они хотят видеть не только первопроходца, но и просто мужчину, отца. Вам нужно признаться в ваших слабостях и ошибках – а мы оба знаем, что их было много», – добавила она с понимающей улыбкой.

Мастерс был непоколебим.

– Вот об этом я и хочу рассказать, – повторил он и захлопнул рукопись, нимало не тронутый ее советами.

Сейфер уехала из Тусона, пообещав обсудить идею с нью-йоркскими издательствами, несмотря на свои сомнения. Она связалась с Хоуи, чтобы заручиться его одобрением, а также попросить помощи с возможными препятствиями. «Не знаю, согласится ли Джини сотрудничать, – признавалась она. – А еще кто-то должен помочь доку понять, что мы должны показать его человеческую сторону».

– Хотел бы я на это посмотреть, – ответил Хоуи, смеясь над такой невыполнимой задачей.

В итоге последний проект Мастерса не заинтересовал никого из издателей. Тем не менее он продолжал надиктовывать свои мысли, пока рукопись не раздулась до сотни страниц. Его никогда не останавливали отказы. Большая часть текста состояла из воспоминаний о первых достижениях в сексуальных исследованиях, о победах над хулителями, а также из апокрифических рассказов, с которыми он выступал уже не один десяток раз. Он вспоминал начало романа с Доди и их свадьбу, но почти не вспомнил тех двух женщин, с которыми провел большую часть своей жизни. Упомянув Либби лишь на одной странице, он писал, что «был не самым лучшим отцом» своим детям, и поместил их развод в общий контекст своей карьеры – как, впрочем, и все остальное («Либо мне пришлось бы сократить необходимые огромные временные затраты на исследования сексуальности, либо закончить семейную жизнь», – подытоживал он). Примерно столько же было сказано о Вирджинии Джонсон. Он выразил ей признательность за то, что она объяснила «женскую психосексуальную ориентацию», а также изобрела основанную на медицинских принципах терапию, «хотя и не имела высшего образования». Но он не пролил ни капли света на их отношения мужчины и женщины – сперва как неженатых коллег, потом как супружеской пары, восседающей на троне главных американских экспертов по человеческой близости. Возможно, зная, что Джонсон и сама может взяться за мемуары, он не стал ничего рассказывать. «Я ни за что не стал бы говорить о наших с ней личных отношениях, – писал он. – Надеюсь, она придет к такому же решению».

Джонсон никогда не читала его откровений. Она даже не знала о существовании его мемуаров. Хоуи же просмотрел рукопись и понял, что прогрессирующая деменция отца ставит всю работу под сомнение. «В последние годы он стал писать только потому, что ему больше нечем было заняться, – вспоминал Хоуи. – Но, если честно, достоверность написанного кажется сомнительной. Как сын я сделал все, чтобы книга не вышла в свет».

Неотвратимое и окончательное угасание Уильяма Хоуэлла Мастерса завершилось 16 февраля 2001 года. Он умер в хосписе Тусона от осложнений болезни Паркинсона в возрасте 85 лет. Пока его здоровье не ухудшилось окончательно, они с Доди зимой жили в Аризоне, а лето проводили в домике Бейкеров на озере Рэйнбоу. Последние месяцы его жизни прошли в доме престарелых в Каталина-Футхилс. В один из последних моментов просветления он сказал Доди, что всегда любил ее.

И по всему миру, и на родине в некрологах писали о выдающихся достижениях доктора Уильяма Х. Мастерса. Газета The Washington Post с апломбом заявляла, что Мастерс «исследовал нежный акт любви с помощью лабораторных инструментов». В Newsweek писали, что «Мастерс и Джонсон, проанализировавшие в ходе исследований более 14 тысяч оргазмов, стали самыми знаменитыми вуайеристами страны». Газета St. Louis Post-Dispatch из его родного города высказывалась более уважительно, называя его «пионером в изучении проблем и поиске решений в ранее игнорируемой и противоречивой области человеческой сексуальности». В длинном некрологе, размером с те, которых обычно удостаиваются президенты или монархи, The New York Times сообщал, что Мастерс «произвел революцию в методах изучения, обучения и наслаждения сексом в Америке». В Times писали, что на основании работ Альфреда Кинси и Зигмунда Фрейда Мастерс и Джонсон «провели почти полвека, наблюдая, измеряя, обдумывая и демистифицируя механику полового акта, а также определяя, как улучшить сексуальную реальность в парах, для которых удовольствие стало неуловимым, а то и вовсе недостижимым». Газета также обратила особое внимание на то, что Мастерс и Джонсон опровергли «утверждение, сделанное Симоном-Андре еще в 1758 году, будто бы мастурбация приводит к слепоте; исследования Элизабет Осгуд Уиллард XIX века, в которых она утверждала, что оргазм отнимает больше сил, чем дневная норма работы в поле, и что секс ради удовольствия разрушает организм; а также убеждения Зигмунда Фрейда уже XX века, что удовольствие от клиторальной стимуляции, вероятно, является следствием нерешенных психологических проблем».

Несмотря на свою известность, высокий спрос на книги и исключительно успешную терапевтическую клинику, Мастерс мало что после себя оставил. Просматривая документацию института, Хоуи обнаружил одну упущенную возможность. «Они могли заработать десятки миллионов долларов, если бы прислушались к зову Уолл-стрит, открыли франшизу [на терапию] и стали владельцами крупной корпорации, но они так и не вышли за пределы комнаты с письменным столом, принадлежавшей отцу и Джини, – объяснял его сын. – Все заработанные деньги вкладывались обратно в дело. В итоге отец ушел оттуда нищим». Несмотря на многочисленные газетные заголовки, многие понимали, что и степень всеобщего признания Мастерса была не вполне справедливой. Университет Вашингтона, где была проведена главная часть работы Мастерса и Джонсон, решил игнорировать их вклад в медицину. В отличие от Индианского университета, где был учрежден Институт имени Кинси, на веб-сайте медицинской школы нет упоминаний о Мастерсе и Джонсон, равно как нет ни мемориальных досок, ни стипендий их имени. Будто бы на третьем этаже родильного дома никогда ничего не происходило. Друзья и почитатели с иронией отмечали этот факт, говоря, что именно Мастерс сделал Университет Вашингтона таким знаменитым. «Многие годы Университет Вашингтона знали только благодаря Биллу Мастерсу, – рассказывал доктор Эрнст Фридрих, вышедший на пенсию в 1988 году после 40 лет работы в медицинской школе университета. – Я приезжал на международные встречи, и Билла Мастерса знали все. Я говорил “Университет Вашингтона”, и ответом мне было “о, оттуда Мастерс и Джонсон!”. Билл Мастерс был знаменит, как никто».

Хоуи как раз снимал в Австралии документальный фильм, когда ему по телефону сообщили о смерти отца. На самом деле, он и так готовился уезжать, поскольку несколькими днями ранее скончалась его мать. Элизабет Эллис Роял умерла в возрасте 69 лет в доме престарелых в Уилтоне, штат Коннектикут, неподалеку от места, где жили ее взрослые дети. Она уехала из Мэна в 2000 году после смерти ее второго мужа, контр-адмирала Уильяма Рояла. Теперь же Хоуи собирался на двое похорон. Сперва он заехал на закрытую церемонию в Тусон – как единственный член семьи своего отца. «Я там никого не знал», – вспоминал он. Там были в основном люди из Тусона, дружившие с его отцом в последние годы. По словам Фрэна Бейкера, Мастерс был кремирован, а его прах – развеян с самолета над Аризоной и в Адирондакских горах в районе озера Рэйнбоу, и теперь его останки покоятся в тех местах, где он когда-то встретил Доди.

Главное памятное мероприятие в честь Билла Мастерса было организовано Робертом Колодни и другими друзьями и родными несколько недель спустя, с проведением поминальной службы в часовне Грэма на территории Университета Вашингтона. Даже покинув клинику много лет назад, Колодни так и не перестал идеализировать Мастерса и восхищаться им. Он почтил его память в длинной статье для «Журнала сексуальных исследований», назвав друга «одним из гигантов сексологии двадцатого века». Он считал Мастерса смелым, дисциплинированным профессионалом, продвигавшим под непогрешимым надзором столь скользкое исследование человеческого поведения. Но Мастерс также иногда казался ему нечувствительным и к своей личной жизни, и к рискам, ведущим к катастрофе, и к темным холодным сторонам своей натуры, притягивающим разочарования и даже трагедии. «Он обычно хорошо скрывал свои эмоции и чувства – во всяком случае, те тридцать лет, что мы были знакомы, – вспоминал Колодни. – Жизнь Билла была полна фантазий о том, кем он хочет быть и как все должно происходить. Реальность же оказалась намного более неудобной». Одно время Колодни даже собирался написать книгу о своем товарище, но так и не смог заставить себя это сделать.

Джонсон сразу получила приглашение на поминальную службу в воскресенье, 20 мая 2001 года, а также на скромный закрытый ужин накануне вечером в гостинице Chase Park Plaza. После развода Мастерса и Джонсон прошло восемь лет. Друзья и коллеги, которые были частью их совместной жизни – Пегги Шепли, доктор Майк Фрейман с супругой, Марк Шварц и бывший редактор Playboy Нат Лерман, – сказали, что с радостью предадутся воспоминаниям о Мастерсе на закрытом мероприятии.

Но незадолго до поминок от рака легких скончался единственный брат Джонсон – Ларри. Тяжелая утрата любимого младшего брата – несомненно, вкупе со скорбью по поводу смерти Мастерса – вогнала ее в эмоциональный штопор. «Это была – и до сих пор есть – самая страшная потеря в моей жизни, потому что он ведь был моим братиком», – объясняла она. Ларри, успешный страховой агент, был счастлив в браке, у него были замечательные дети, один умнее другого. Иногда он даже замещал отца Скотту и Лизе, когда их собственный отец, Джордж Джонсон, пропадал из поля зрения, а Билл Мастерс был слишком занят. «Его смерть стала для нее ударом, – рассказывала Пегги Шепли. – Опустошила ее». Изначально Джонсон согласилась присутствовать на поминках Мастерса, но отказалась выступать. После смерти Ларри она решила вообще туда не ехать.

Узнав об отказе Джонсон, Колодни попытался ее переубедить. Ее отсутствие могло быть ошибочно истолковано как затаенная обида на Билла. «Я сказал: “Джини, это может плохо отразиться на тебе и вашем наследии, к тому же, вероятно, придут репортеры”», – рассказывал он, взывая к ее преставлениям о публичном имидже. Она настойчиво сопротивлялась. Ее подруга, Донна Уилкинсон, вызвалась сопровождать ее. Уилкинсон старалась убедить Джонсон последний раз побыть рядом с Мастерсом и «не бросать то, что принадлежит ей по праву». Джонсон оборвала ее, сказав, что ей и так достаточно скорби.

Однако Джонсон не могла сдержать любопытства, касающегося поминок Мастерса. На ужине в Chase Park Plaza перед службой, когда гости уже закончили есть и пили кофе, внезапно появилась ее внучка, Ларк. «Джини подослала одну из внучек, чтобы, как она призналась, та рассказала, кто явился на ужин», – вспоминал Колодни, огорченный поведением Джонсон. Донна Уилкинсон немедленно позвонила Джонсон после поминальной службы, чтобы посвятить ее в подробности. «Было так много сказано о невероятной работе, которую проделал Билл, и очень плохо, что она не пришла, – говорила Уилкинсон. – Мне кажется, ей было сильно не по себе».

После службы бывшие коллеги собирались в группы и болтали со старыми друзьями о судьбе института. Маршалл Ширер вспоминал амбициозные планы Билла еще начала 1970-х, когда Мастерс и Джонсон красовались на обложке Time как гении терапии. «Билл вышел на пенсию, и фонд прекратил свое существование», – вспоминал Маршалл, огорченный его закрытием. Как и многие, он слишком долго не общался с Мастерсом и Джонсон, чтобы знать о причинах.

Когда толпа гостей вышла из часовни, хлынул настоящий ливень, однако среди поклонников Мастерса и Джонсон продолжалась оживленная беседа.

«Предлагаю зайти в Ritz, я угощаю», – предложил Фрейман, один из самых старых и активных друзей Мастерса, Нату Лерману и еще одному психиатру из Нью-Йорка, говорившему на службе о профессиональном наследии Мастерса.

В Сигарном клубе, в обитом плюшем баре сентлуисского отеля Ritz-Carlton, в коричневых кожаных креслах сидели мужчины и потягивали мартини. Каждый из них годами наблюдал тесное взаимодействие Мастерса и Джонсон, принимал участие в массовом распространении сексуальной информации. И все они признавали: секреты желания – притяжение между мужчиной и женщиной, бесконечный поиск любви – остались неразгаданными. «Самое интересное, что мы пришли к выводу: никто не знает, что такое этот секс, – вспоминал Фрейман со смешком. – Эти люди знали Билла, принимали участие в научной работе, но мы все признаем, что очень мало знаем. Женщины очень тщательно охраняют эту тайну».

Глава 40

Незабудки

Мы слишком часто забываем как раз то, о чем, как мы думали, мы не сможем забыть никогда. Мы одинаково забываем любовь и предательство, забываем, о чем шептали и о чем кричали, забываем, какими были.

– ДЖОАН ДИДИОН

Мужчины Вирджинии умерли, и она чувствовала себя одинокой и брошенной. Она снова понимала, что может полагаться только на свой ум, чтобы как-то жить дальше с любовью и истощившимися финансами. В конце 1990-х она открыла Учебный центр Вирджинии Джонсон – Мастерс, предназначенный для борьбы с «дисфункцией, расстройствами и неудовлетворенностью» без прямого терапевтического контакта. Частью миссии центра была продажа записей через Интернет, а также почтовая рассылка материалов на тему «Пара и сила близости», а также – для тех, кому за пятьдесят, – «Интим на всю жизнь (Ничего не закончилось, пока все не закончилось)». Одному любопытному репортеру, спросившему, почему она решила вернуться после ухода на пенсию и начать заново, Джини ответила: «Многие люди до сих пор не все поняли». Предприятие провалилось, несмотря на то что в названии фигурировало имя Мастерса, напоминающее, кто она такая.

Без собственного диплома, а теперь и без связи с Биллом Джини было сложно заниматься сексуальной терапией в отрасли, стандарты которой она некогда задавала и регулировала. «Ей доверяли потому, что она работала с ним, – объясняла Джуди Сейфер, бывшая коллега и подруга Билла. – У нее не было лицензии. У нее были почетные звания, но, если у тебя нет ничего, кроме чужого покровительства, ты вряд ли сможешь многого добиться».

Джини не один год оплачивала услуги по сбору газетных вырезок с информацией о Мастерсе и Джонсон, однако слава больше не интересовала ее. «Если что-то происходило, к нам всегда обращались за мнением, – рассказывала она. – Мастерс умел давать короткие комментарии, а я нет. Каждый раз, когда мне задавали вопрос, я была готова прочесть целую лекцию. Только в последние десять лет к нам перестали обращаться каждый раз, когда кто-то поднимал вопрос секса. И слава богу».

Со смертью Билла и уходом Ли Зингейла, Джини стала как никогда зависеть от своих взрослых детей, Скотта и Лизы. Она осознала, какой эмоциональный ущерб нанесла им ее бесконечная работа. «Я всегда буду жалеть о том, что пропустила столько родительских собраний, что они были грустными детками такой же грустной мамы – пока я путешествовала, пока мы все эти годы постоянно разъезжали с лекциями», – признавалась она прессе. Еще в одном интервью муж Лизы рассказывал, что значит расти в доме Вирджинии Джонсон. «Ее дочь Лиза воспитывалась домработницами, а другие дети ее дразнили, – рассказывал Уильям Янг. – Они думали, что ее мать – шлюха, раз у нее такая работа. И не удивительно – Мастерс и Джонсон были на обложке Time».

Через год после смерти Билла у Джини случился легкий инфаркт – она упала на пол и лежала так, пока не пришла помощь. Она также страдала от диабета, боролась с раком, пережила замену коленного сустава и прочие болезни, которые снижали ее былую активность. Она полагалась на советы сына по вопросам, где ей жить и как распоряжаться оставшимися сбережениями. «Теперь Скотт руководит моей жизнью, и мне очень жаль, что так случилось, но он очень боится, что я умру, – объясняла она. – Он хотел, чтобы я находилась под внимательным присмотром». Не собираясь задерживаться надолго, Джини продала свой дом в университетском городке и наконец переехала в высококлассный пансионат по обслуживанию пожилых людей, где был ресторан, развлечения и прокат лимузинов. Среди вдов и других седовласых дам в этом доме престарелых Джини приметила Сильвию – женщину, на которой после их романа женился Ноа Вайнштейн, – но даже не стала здороваться с ней.

Временами Вирджиния как будто хотела забыть прошлое. Ее старые записные книжки были в беспорядке свалены в коробки. Она уничтожила все записи сеансов терапии и документы из института. «Все пленки с клинической работой – сотни пленок – хранились у меня до последнего переезда, – вспоминала она. – Я платила за это хранение по триста долларов в месяц, много лет подряд. Сын сказал: “И что ты с ними будешь делать?” Он уничтожил их. С моего разрешения». Узнав об этом, доктор Колодни пришел в ужас. Были утрачены все пленки, которые помогли вытеснить фрейдовский психоанализ, истории болезни сотен пациентов, чьи дисфункции несомненно могли бы в будущем стать научными пособиями в медицинских школах, вдохновлять терапевтов и летописцев культурных нравов Америки двадцатого века. «Все записи, все пленки были у Джини – бесценные сокровища, невероятные свидетельства, – и все это полетело на свалку, – с омерзением говорил Колодни. – Я думаю, она сделала это из злости на Билла, за то, что он бросил ее и все развалил. Я говорил, что, если она даст мне заключить договор с университетской библиотекой, я мог бы организовать отличный пакет финансирования».

Хотя Джини и пыталась забыть Билла, ее ярость вспыхивала с новой силой при малейшем упоминании о нем. Ее обвинения все сильнее контрастировали с тем, как она раньше представляла их обоих на публике. В 1990-х в телеинтервью для канала «Биография» Джини была скромной и выражала Мастерсу благодарность за то, что он дал ей главную возможность в жизни. «Ему нужен был человек с разумом чистым, как лист бумаги, чтобы рисовать и писать на нем, – рассказывала она, намекая на элемент истории Пигмалиона в их сотрудничестве. – Он преподнес мне этот дар, который для него, похоже, тоже неплохо окупился». При этом в частном порядке она говорила о нем как о токсичном и беспринципном человеке, который обманом и уговорами заставлял ее делать все, что ему нужно. «Он был абсолютно эгоцентричен – как вещь в себе, – заявляла она. – Он знал, каким хочет быть, и, вне зависимости от того, получалось у него или нет, жил так, будто всегда получалось». Дело не только в том, что Билл выстраивал свою собственную персону – она обижалась на него за то, что он управлял и ее образом, контролировал ее действия и эмоции намного сильнее, чем ей в то время казалось. Она обвиняла его в том, что он не давал ей получить диплом, отнимал время у ее детей в пользу долгих часов изнурительной работы в лаборатории, вклинивал ее между ним и первой женой с детьми, а еще за то, что мешал ей устроить счастливую жизнь с другими мужчинами. Джини говорила, что, кроме него, в ее жизни был всего один человек, имевший над нею столь сильную власть. «Он манипулировал мною, как моя мать – кнут и пряник, пряник и кнут, – рассказывала она, снимая слой за слоем своей истории. – Он любил довести меня до слез, чтобы потом утешать». Иногда боль разлуки подталкивала ее написать о том, как закончились их отношения. «Доди ревновала ко мне, – настаивала она. – Он разыскал ее уже после нашего развода. Он был так жалок. Он так любил заново переживать прошлое». Джини же насмехалась над любым предположением, будто она его по-прежнему любит.

Смерть Билла только усилила ярость, сожаление и одиночество Джини. Социальная изоляция становилась все глубже, поскольку старые друзья из Сент-Луиса больше не могли выносить ее постоянные нападки на Мастерса, не прекращающиеся даже после его смерти. «Последний раз, когда я видел Джини, мне было не по себе, потому что она была настроена говорить про Билла гадости, – вспоминал Фрейман, восхищавшийся Мастерсом еще со времен работы в медицинской школе Университета Вашингтона. – Ей хотелось думать, что она почти все сделала своими силами, а не с помощью Билла. Ей хотелось делать вид, что это она его бросила. Она намекала, что он был импотентом (и что это был симптом паркинсонизма). Она мстила ему. И я был уверен, что разбираться с правдой – не моя задача». Через несколько месяцев Фрейман заметил Джини, проходя по обновленному Chase Park Plaza, где она жила в собственной квартире. В свои восемьдесят один Вирджиния была совсем не похожа на ту подтянутую женщину, которую он когда-то знал. «Я едва ее узнал, – рассказывал Фрейман. – Она превратилась в старушку. Она сидела в вестибюле, в халате, совершенно растрепанная». Фрейман, все еще крепкий в почти таком же возрасте, помахал ей. Джини узнала его, улыбнулась. «Ее голос звучал довольно бодро, мы поболтали немного, она сказала: “Да, как-нибудь встретимся”, – на том и закончили», – вспоминал он.

Колодни тоже устал от жалоб Джини во время долгих телефонных разговоров, но ему было и жаль ее. В отличие от посторонних людей, не работавших в клинике, Колодни знал, как много на самом деле Джини вложила в успех. Хотя его иногда раздражали ее недостатки, Колодни соглашался, что Билл относился к ней несправедливо. (Разногласия Джини с Биллом длились и после его смерти. В ноябре 2008 года компании из Делавэра, занимающейся охраной психического здоровья – работавшей с Мастерсом после распада их команды, – было предписано выплатить Джонсон 2,4 миллиона долларов за нарушение прав на использование торговой марки. Федеральный суд присяжных обнаружил, что компания Universal Health Services неправомерно использовала имя Мастерса и Джонсон, предлагая не только сексуальную терапию, но и лечение расстройств пищевого поведения.)

Физиологические открытия Уильяма Мастерса были медицинским триумфом, долгожданным научным пониманием того, как тело человека ведет себя во время главного акта размножения. Но гений Вирджинии Джонсон на практике применял весь этот запас знаний с каждым пациентом. Колодни поражала ее оригинальность, с которой она вытаскивала по ниточке из фрейдовского психоанализа, социальной гигиены, бихевиоризма, когнитивной терапии, урологии, неврологии, семейного консультирования, фармакологии, экоактивизма и феминизма, чтобы сплести из них целое полотно. Ее мудрые догадки о человеческой природе, ее готовность постоянно экспериментировать и адаптироваться в поиске новых работающих методов буквально протолкнули их терапию к успеху, изменив к лучшему множество жизней по всему миру. «В развитии терапии для пар и очень сложной психотерапевтической программы Джини была не менее чем полноправным партнером, – говорил Колодни. – Она заставила Билла обратить внимание на множество вещей, который он сам попросту бы не заметил».

Всех, кто хорошо знал Вирджинию Джонсон, тревожила ее бесславная судьба. Как могла одна из самых выдающихся женщин Америки двадцатого века, наблюдавшая за человеческой сексуальностью больше, чем кто-либо в мире, исследовавшая множество ее физических чудес и эмоциональных проявлений, быть низвергнутой в такую безвестность? Как могла женщина, мыслящая столь независимо, олицетворявшая такое количество перемен в представлении мира о женской сексуальности, быть настолько недооценена? Куда делись феминистки 1970-х и сексуально уверенные, образованные женщины поколения Х, подражавшие героиням «Секса в большом городе» и по СМС предлагающие мужчинам развлечься в выходные? Все эти искушенные городские жители – равно как и консервативные провинциальные домохозяйки, заглядывающие тайком в книги Мастерса и Джонсон, – были перед ней в большем долгу, чем перед кем-либо. Как многие активисты за последние полвека, Джонсон эффективно отстаивала права женщин на равноправие в самой интимной, приносящей наибольшее личное удовлетворение сфере жизни. Тем не менее ее собственная судьба выглядела так, будто она стала еще одной жертвой несправедливости в мужском мире.

Несмотря на многочисленные недуги, Вирджиния не впадала в жалость к себе. Ей не позволял этого делать несгибаемый дух фермерской девчушки из Миссури. «Дурацкая нейропатия, – сказала она однажды утром, свернувшись в кресле, когда от долгого стояния у нее стали подкашиваться ноги. – Обычно все заканчивается ампутацией, но я этого не допущу». Вместо этого она мечтала дописать мемуары, а может быть, даже увидеть фильм, снятый по мотивам ее истории. Когда один сент-луисский журналист из колонки сплетен спросил ее, собирается ли она писать свою биографию, она ответила: «Да, потому что боюсь, как бы за это не взялся кто-то другой». Несколькими годами ранее АВС намеревалась снять телефильм о знаменитых исследователях секса с Ширли Маклейн в роли Джини, но ничего не вышло, поскольку Джини не соглашалась с требованиями сценариста. В воспоминаниях о своем славном прошлом она называла такие имена, которые намекали на ее величие, иногда даже казавшееся нереальными. Она хотела, чтобы фильм о ее жизни снимал Майк Николс, а сценарий писал Гор Видал. Ее могла бы сыграть, например, Джоан Вудворд, а Билла Мастерса – Роберт Дюваль. Ее воспоминания были еще достаточно яркими, чтобы скрасить скучный день.

Телевизионные продюсеры больше не звонили с приглашениями, издатели не предлагали больших гонораров за ее советы, но Вирджиния утверждала, что это уже не имеет значения. «Хватит с меня признаний, – заявляла она. – Мне плевать. На любом ток-шоу сразу становится ясно, какую роль я сыграла. Половина зрителей даже не знает, что у меня нет медицинского образования».

Единственное, что еще было для нее важным в сексе и любви, оставалось самой недостижимой и неуловимой частью ее жизни.

Однажды утром 83-летняя Изабель Смит услышала телефонный звонок, очень удививший ее, – знакомый с юности голос спрашивал о ее брате, Гордоне Гаррете. Изабель давным-давно вышла замуж и уехала из Голден-Сити, штат Миссури, с маленькой фермы, которая теперь казалась дальше прошлой жизни. Почти все ее школьные друзья 1930-х годов из Голден-Сити уже умерли. Однако в телефонной трубке звучал знакомый голос, принадлежащий славной девочке по имени Мэри Вирджиния Эшельман, которая когда-то была влюблена в ее рыжеволосого младшего брата Гордона.

«Мэри Вирджиния звонила узнать о Гордоне, спросить, как он, – вспоминала Изабель. – Я сказала, что он умер».

По словам Изабель, в трубке повисла тишина, Вирджиния была шокирована. Она не знала, что Гордон скончался буквально несколько месяцев назад.

«Не знаю, зачем она звонила, – рассказывала Изабель Смит, вспоминая звучавшее в голосе Вирджинии разочарование. – Думаю, просто хотела узнать о нем. И ей было очень жаль». Уже позже Изабель предположила, что Вирджиния хотела возобновить отношения с ее братом.

Вирджиния часто вспоминала мужчин, за которых не вышла замуж, и гадала, не могло ли все пойти иначе, – капитана армии, разбившего ей сердце, судью Ноа Вайнштейна, делового магната Хэнка Уолтера и, именно в тот день, Гордона Гаррета, мальчика, ставшего ее первой любовью. Мысль о возобновлении давно угасшего романа казалась ей нелепой, как те голливудские мелодрамы, которые она еще подростком смотрела в кинотеатре Голден-Сити. Оказалось, что настоящая жизнь куда сложнее, чем в книжках, которые она читала, сидя под грушевым деревом. Но Билл Мастерс в своей жизни поступил именно так – вернул прошлое. Он испортил все, что между ними было, заявив о своей негасимой любви к Доди, которую он называл своей первой и единственной возлюбленной. Через много месяцев после смерти Билла Вирджиния как-то сидела дома в одиночестве, думала о своей жизни, вспоминала счастливые деньки с Гордоном и решила разыскать его. Если Билл на старости лет нашел свое счастье, то почему бы ей не попробовать?

После сообщения о кончине Гордона телефонный разговор с Изабель быстро завершился. В тот же день Вирджиния позвонила другой сестре Гордона, Каролин Эванс, чтобы поподробнее узнать, как сложилась его жизнь после окончания школы в Голден-Сити. Каролин, которой было 76 лет, любезно согласилась поговорить о былом. Хотя в глубине души Каролин помнила, как Вирджиния когда-то разбила ее брату сердце. «Я думаю, он очень ей нравился, – вспоминала она. – Но я уже говорила – ее мать считала, что от жизни надо брать только лучшее. И Мэри Вирджиния была такой же. Она бы не вышла за него, ведь он жил на ферме».

Однако Вирджиния ошиблась в своих представлениях о будущем Гаррета. Вторая мировая война вытащила его, как и многих юношей с ферм Среднего Запада, в большой мир. Вскоре после того как Вирджиния уехала в колледж, Гордон поступил на службу в Корпус связи сухопутных войск. В течение следующих 30 лет он сделал карьеру в правительственной разведслужбе, расшифровывая секретные сообщения со всего мира. Во время войны он был шпионом и работал дешифровщиком в ЦРУ. После выхода на пенсию Гордон переехал в пригород Чикаго и устроился в компьютерную фирму. В последние годы он жил в Ричленде, Миссури, примерно в 150 милях от Голден-Сити, чтобы быть поближе к младшей сестре, Каролин. «Он вернулся, но так и не женился, – вспоминала потом Каролин. – Когда его домработница спросила, почему он не обзавелся женой, он ответил, что ему было некогда».

То, что Вирджиния предрекала «мальчику с огненно-рыжими волосами», по ее собственному признанию, оказалось одним из ее просчетов касаемо мужчин. Работа Гордона шпионом, человеком тайны международного значения, стало для нее абсолютной неожиданностью. «Настолько далеко от фермерской жизни, насколько это вообще возможно, – размышляла Вирджиния с горькой улыбкой. – Кажется, я ошибалась».

Был холодный и пасмурный октябрьский день. Вирджиния на мгновение перестала предаваться воспоминаниям о жизни и встала с кресла размять ноющее тело и посмотреть в окно. С высоты своего этажа она смотрела вниз на людей, идущих по улице мимо Университета Вашингтона, где они с Биллом когда-то вершили историю медицины.

В комнате повсюду стояли запечатанные коробки и ящики. На полу лежала ее фотография в рамке восемь на десять дюймов, сделанная еще тогда, когда, по ее словам, мужчины считали ее привлекательной. Теперь, в 83 года, ее уже не волновала внешность. «Мне нравилось быть замужем – а сейчас я не замужем, и это ужасно», – признавалась она.

Эта квартира в Сент-Луисе была ее третьим жильем за последние два года, и каждый раз она переезжала в более скромное помещение. Швейцару и управдому было велено никого к ней не пускать, а если спросят – отрицать, что она здесь живет. Аура секретности, привычная со времен ее работы в сексологических исследованиях, все еще окутывала ее быт. Она сменила множество мест, каждый раз принимая новое имя как родное. Были забыты имена «Джини» и «Мэри Вирджиния». Даже то имя, под которым ее знал весь мир – Вирджиния Э. Джонсон, – и то исчезло. В телефонном справочнике она теперь значилась как Мэри Мастерс – все еще ассоциируясь с мужчиной, с которым она сотрудничала, но которого не любила.

Для такой независимой женщины, научно доказавшей сексуальное равенство, необъяснимым был тот факт, что ее жизнь так часто определялась мужчинами. Было ли это ее виной или результатом общественных обстоятельств, или это просто в природе взаимоотношений мужчины и женщины? Она не знала. «Из меня вырастили выдающуюся систему поддержки для великих мужчин, – объясняла она в моменты откровенности. – Я помню, что сама говорила – и меня ужасают эти воспоминания, – как мне нравится, что я могу быть такой, какой меня пожелает видеть любой мужчина». Она медленно покачала головой, и в такт движению качнулись ее тяжелые очки.

Сумерки накрыли тенью улицу за окном. В Сент-Луисе начиналась зима, и от окна тянуло холодом. Она обернулась и уставилась на свое старое рекламное фото на ковре. «Я сморю в прошлое и думаю: “Господи, как я так себя растеряла?” – удивлялась она. – Но я была продуктом своего времени, эпохи. Как женщина я была на высоте. Там-то я и потерялась так надолго».

Комментарий

Эта книга составлена на основе официальных интервью с членами семей, друзьями и бывшими коллегами Уильяма Х. Мастерса и Вирджинии Э. Джонсон, с доступом к внутренней документации их клиники и неопубликованных мемуаров доктора Мастерса, написанных незадолго до его смерти в 2001 году. В частности, большая часть повествования строится на аудиозаписях обширных интервью 2005–2008 годов с Вирджинией Джонсон и доктором Робертом С. Колодни, врачом, который был заместителем директора, управляющим учебным отделом, членом попечительского совета Института Мастерса и Джонсон, а также выступавшим их соавтором в нескольких публикациях. Интервью включали несколько визитов к Вирджинии Джонсон в Сент-Луисе и встреч в доме Колодни в Нью-Гэмпшире. Дальнейшую информационную помощь оказывала медицинская школа Университета Вашингтона, а также исследователи Фред Уинстон и Сюзанна Мак-Гир из Публичной библиотеки в Коммеке, штат Нью-Йорк.

Как автор книги я хочу поблагодарить свою супругу Джойс, которая редактировала черновики и подала множество идей, а также своих сыновей – Эндрю, Тейлора и Рида, – которые поддерживали и подбадривали меня. Также я высоко ценю помощь Basic Books – в частности, Аманды Мун, Уитни Кассер, Криса Гринберга и покойной Элизабет Магуайр.

Об авторе

Томас Майер – титулованный писатель, автор ряда книг и журналистских расследований. Его последняя книга «Кеннеди: Изумрудные короли Америки» (The Kennedys: America’s Emerald Kings) в 2003 году вошла в ежегодный список лучших юбилейных книг по версии USA Today. Ее переиздание совпало с двухчасовым документальным фильмом, снятым продюсером Робертом Кляйном на студии Warner Bros. Home Video. Написанная Майером биография «Доктор Спок: Американская жизнь» (Dr. Spock: An American Life) вошла в список 10 лучших научно-популярных и документальных книг 1998 года по версии газеты The Boston Globe и стала «выдающейся книгой года» по версии газеты The New York Times. Выдержки из «Доктора Спока» публиковались в журнале Newsweek; в сокращенном варианте эта книга выходила в Reader’s Digest. Майер также выступал консультантом и комментатором документального фильма о Споке, снятого совместно BBC и A&E’s Biography. Его книга «Ньюхаус: Весь блеск, сила и слава богатейшей медиа-империи Америки и ее таинственный “серый кардинал”» (Newhouse: All the Glitter, Power and Glory of America’s Richest Media Empire and the Secretive Man Behind It), изданная в 1994 году, была удостоена премии Фрэнка Лютера Мотта, присуждаемой Национальным обществом стипендий в области журналистики и массовых коммуникаций, как лучшая медиакнига года. Как автор журналистских расследований Newsday с 1984 года Майер получил несколько национальных и региональных наград, в том числе приз за лучший репортаж национального Общества профессиональных журналистов – за серию статей о полицейском превышении полномочий. В 2002 году Майер получил первое место и премию Международного консорциума журналистов-расследователей за свои репортажи о рабочих-иммигрантах из Сальвадора. В Высшей школе журналистики Колумбийского университета Майеру был присвоен приз Джона М. Паттерсона за документальные телефильмы. Позднее он был удостоен членства в Европейском союзе журналистов Джона Макклоя, назначаемого Колумбийской школой журналистики и Американским советом в Германии. Майер – обладатель диплома по политологии Фордхэмского университета; живет на Лонг-Айленде вместе с женой Джойс Мак-Гаррен и тремя сыновьями – Эндрю, Тейлором и Ридом.

Примечания

Глава 1. Золотая девочка

Цитата Уильяма Мастерса в начале главы: Мэри Харрингтон Холл, «Беседы с Мастерсом и Джонсон» (Mary Harrington Hall. “A Conversation with Masters and Johnson,” Medical Aspects of Human Sexuality, № 12, декабрь 1969).

Сцена в машине Гордона Гаррета: из интервью с Вирджинией Джонсон, в том числе воспоминаний о детстве и Голден-Сити, с дополнениями от Вона Николса, Фила Лоллара, Каролин Эванс, Изабель Смит и Лоуэлла Пью.

Документы: исторический фонд библиотеки Спрингфилда, Миссури, в том числе некролог Гарри Эшельмана (Springfield News-Leader, 4 октября 1964).

Грушевое дерево на ферме Эшельманов: Джером Карри, «Жизнь исследователя секса» (Jerome P. Curry, “The Life of a Sex Researcher,” New York Post, 2 мая 1970); сексуальное поведение в XIX веке в Озарке: Джон Д’Эмилио и Эстель Фридман, «Дела интимные: История американской сексуальности» (John D’Emilio and Estelle B. Freedman, “Intimate Matters: A History of Sexuality in America,” New York: Harper and Row, 1988).

Статья о Вирджинии Джонсон и Гордоне Гаррете: выпускной альбом средней школы Голден-Сити, предоставленный Лоуэллом Пью, а также брошюра «Голден-Сити, Миссури: Наша история – наше наследие, 1966–1966» (“Golden City, Mo. – Our History – Our Heritage, 1866–1966”).

Глава 2. Там, где сердце

Цитата в начале главы: песня Don’t Let the Stars Get in Your Eyes авторства Слима Уиллета; записана Редом Фоли на студии Decca Records 7 октября 1952 г.

Подробности о первых браках Вирджинии Джонсон: Майра Макферсон, «Дома у Мастерса и Джонсон» (Myra MacPherson, “Masters and Johnson at Home,” The Washington Post, 22 июля 1973), а также документы из исторического фонда библиотеки Спрингфилда, включая газетные вырезки.

Описание женщин Миссури во время Второй мировой войны: Катарина Корбетт, «На ее месте: Справочник по истории женщин Сент-Луиса» (Katharine T. Corbett, “In Her Place – A Guide to St. Louis Women’s History»).

Глава 3. Миссис Джонсон

Цитата в начале главы: Гюстав Флобер, «Госпожа Бовари» (в книге приводится цитата из издания New York: Bantam Classic, 2005, оригинальное издание – 1857 г.; перевод на русский Н. Любимова).

Подробности о свадьбе Вирджинии Джонсон и Ивана Райнхарта в июне 1947 г.: газетные вырезки из исторического фонда библиотеки Спрингфилда.

Учеба и ранние годы занятий музыкой Вирджинии Джонсон: из интервью Стиву Фридману «Все, что вы хотели узнать о Мастерсе и Джонсон» (Steve Friedman, “Everything You Always Wanted to Know About Masters & Johnson,” St. Louis Magazine, июнь 1988).

Брак Вирджинии Джонсон и Джорджа Джонсона: из интервью Полу Уилксу «Секс и супруги» (Paul Wilkes, “Sex and the Married Couple,” The Atlantic, декабрь 1970), Мире Макферсон, «Дома у Мастерса и Джонсон» (Myra MacPherson, “Masters and Johnson at Home,” The Washington Post, 22 июля 1973); и Джерому Карри «Жизнь исследователя секса» (Jerome P. Curry, “The Life of a Sex Researcher,” New York Post, 2 мая 1970); интервью с Вирджинией Джонсон, Айрой Галлом, Робертом Колодни, Альфредом Шерманом.

Глава 4. Я никогда не вернусь домой

Воспоминания Уильяма Мастерса о детстве: его неизданные мемуары, если не указано иное. Описание колледжа и медицинской школы, а также история любви на озере Рэйнбоу: дополнены рассказами из интервью с Вирджинией Джонсон, Джеральдин Бейкер-Мастерс, Фрэнсисом Бейкером, Эддисоном Уордвеллом, Пэм Аппенфеллер, Полом Шлёрбом, Таунсендом Фостером – младшим и Хоуи Мастерсом.

Прочее о Фрэнсисе Бейкере: перечень бывших выпускников медицинской школы Рочестерского университета (“Rochester Medicine, University of Rochester School of Medicine & Dentistry – Alumni magazine,” осень/зима 2004).

Глава 5. Созерцая чудо

Цитата в начале главы: Джордж Корнер, «Прозектор в подробностях: Автобиография и избранные статьи» (George W. Corner, “Anatomist at Large: An Autobiography and Selected Essays,” New York: Basic Books, 1958).

Учеба Уильяма Мастерса и его отношения с Элизабет Эллис: из мемуаров, а также по воспоминаниям Фрэнсиса Бейкера, Маршалла Ширера, Мартина Пола, Таунсенда Фостера – младшего, Эддисона Уордвелла и Вирджинии Джонсон.

О влиянии Корнера на Уильяма Мастерса: Джейн Майеншайн, Мари Глитц, Гарланд Аллен, «Столетняя история института Карнеги в Вашингтоне», том 5: «Отделение эмбриологии» (Jane Maienschein, Marie Glitz, and Garland E. Allen, “Centennial History of the Carnegie Institution of Washington, Volume V – The Department of Embryology.” Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2004); «Личные риски исследователей секса: Верн Балло и Уильям Мастерс» (“The Personal Perils of Sex Researchers: Vern Bullough and William Masters,” SIECUS Reports, март 1984); Гарри Хендерсон, «Исследования сексуальных реакций человека» (Harry Henderson, “Exploring the Human Sexual Response,” Sexual Medicine Today, апрель 1981); Уильям Мастерс и Вирджиния Джонсон, «Как началась наша программа исследования секса» (William H. Masters and Virginia E. Johnson, “How Our Sex Research Program Began,” Redbook, октябрь 1974); «Биографические мемуары», т. 65 (“Biographical Memoirs,” vol. 65, National Academy of Sciences, 1994); Адель Кларк «Дисциплина размножения: Современность, биологические науки в Америке и проблема секса» (Adele Clarke, “Disciplining Reproduction: Modernity, American Life Sciences and the Problem of Sex.” Berkeley: University of California Press, 1998).

Описание отношений Уилларда Аллена и Уильяма Мастерса: интервью с Фрэнсисом Бейкером, Джоном Барлоу Мартином, Майком Фрейманом, Айрой Галлом.

Глава 6. Эксперт по фертильности

О карьере Уильяма Мастерса как преподавателя медицины, хирурга-гинеколога и эксперта по фертильности в Университете Вашингтона: интервью с Майком Фрейманом, Марвином Реннардом, Фрэнсис Райли, Джоном Барлоу Мартином, Юджином Рензи, Робертом Гоэлем, Марвином Кэмелом, Айрой Галлом, Альфредом Лампе, Эрнстом Фридрихом, Марвином Гроди, Эддисоном Уордвеллом, Доди Джозефин Бродхед, Робертом Колодни, Вирджинией Мастерс; неизданные мемуары Уильяма Мастерса.

Глава 7. Хорошая жена

Цитата в начале главы: Теодор Рузвельт, «История как литература и другие статьи» (Theodore Roosevelt, “History as Literature and Other Essays.” – New York: Charles Scribner’s Sons, 1913).

Подробности о женитьбе Уильяма Мастерса: интервью с Мардж Шелдон, Марвином Гроди, Альфредом Лампе, Хоуи Мастерсом, Майком Фрейманом, Ритой Льюис, Доди Джозефин Бродхед, Джоном Бродхедом, Джоном Барлоу Мартином, Филлис Шлафли, Таунсендом Фостером – младшим, Торри Фостером и Вирджинией Джонсон; также: Марвин Гроди, Дональд Робинсон и Уильям Мастерс, «Цервикальный колпачок как вспомогательное средство при лечении мужского бесплодия» (Marvin H. Grody, MD, Donald W. Robinson, MD, and William H. Masters, MD, “The Cervical Cap – An Adjunct in the Treatment of Male Infertility,” Journal of the American Medical Association, 31 мая 1952). В устных и письменных интервью с автором доктор Гроди подтвердил, что дважды забеременевшей женщиной, обозначенной в статье как «Э. М.», действительно была Элизабет Мастерс; прочие подробности этого случая также соответствуют описаниям четы Мастерс, включая их возраст на момент наступления беременностей.

Глава 8. Академическая свобода

Цитата в начале главы: обращение Шепли к Обществу Ньюкомена 14 октября 1958 г.

Отношения Уильяма Мастерса с Шепли, Уиллардом Алленом и коллегами по медицинской школе: интервью с Пегги Шепли, Уолтером Меткалфом, Марвином Реннардом, Уильямом Данфортом, Томасом Гилпатриком, Сандрой Шерман, Эрнстом Фридрихом, Вирджинией Джонсон; мемуары Уильяма Мастерса.

Прочие подробности: «Личные риски исследователей секса: Верн Балло и Уильям Мастерс» (“The Personal Perils of Sex Researchers: Vern Bullough and William Masters,” SIECUS Reports, март 1984); Марион Сандерс «Сексуальные крестоносцы из Миссури» (Marion K. Sanders, “The Sex Crusaders from Missouri.” Harper’s, май 1968).

Исторические отсылки к отношению общества к сексу: Платон, «Республики»; упоминания Гиппократа Ангусом Маклареном, «Импотенция: история культуры» (Angus McLaren, “Impotence: A Cultural History.” Chicago; University of Chicago Press, 2007); Артур Уильям Мейер, «Аристотель и расцвет эмбриологии» (Arthur William Meyer, “Aristotle in The Rise of Embryology.” – Oxford, UK: Oxford University Press, 1939); упоминания Августина Блаженного у Мэтью Леверинга, «Семья и брак: Классики и современники» (Matthew Levering, ed., “On Marriage and Family: Classic and Contemporary Texts.” Lanham, Md.: Rowman & Littlefield, 2005); упоминания Мартина Лютера у Теодора Тапперта, «Лютер: Духовные письма» (Theodore G. Tappert, “Luther: Letters of Spiritual Counsel.” Vancouver, B. C.: Regent College Publishing, 2003); упоминания Джона Хантера у Роберта Дарби, «Хирургическое искушение: Демонизация крайней плоти и расцвет циркумцизии в Великобритании» (Robert Darby, “A Surgical Temptation: The Demonization of the Foreskin and the Rise of Circumcision in Britain.” Chicago: University of Chicago Press, 2005); упоминания Джеймса Грэхема у Аманды Форман, «Джорджиана, герцогиня Девонширская» (Amanda Foreman, “Georgiana, Duchess of Devonshire.” New York: Random House, 1999); упоминания Коттона Мэзера у Трейси Фессенден, Николаса Рэйдла и Магдалены Заборовски, «Пуританские корни американского секса: Религия, сексуальность и национальная идентичность в американской литературе» (Tracy Fessenden, Nicholas F. Radel, and Magdalena J. Zaborowska, eds., “The Puritan Origins of American Sex: Religion, Sexuality, and National Identity in American Literature.” New York: Routledge, 2000); упоминания Бенджамина Франклина у Уолтера Айзексона (Walter Isaacson, ed., “A Benjamin Franklin Reader.” New York: Simon & Schuster, 2003); упоминания Джона Хамфри Нойеса у Лоуренса Фостера «Религия и сексуальность: Шейкеры, мормоны и коммуна Онайда» (Lawrence Foster, “Religion and Sexuality: The Shakers, the Mormons, and the Oneida Community.” New York: Oxford University Press, 1981); упоминания Герберта Уэллса у Эллен Гудман, «В деталях» (Ellen Goodman, “At Large.” New York: Summit Books, 1981); также Хейвлок Эллис, «Психология секса» (Havelock Ellis, “Studies in the Psychology of Sex.” Vol. VI. Philadelphia: F. A. Davis Company, 1913) и Роберт Дикинсон «Тампоны как защита при менструации» (Robert L. Dickinson, “Tampons as Menstrual Guards,” Journal of the American Medical Association, 16 июня 1945).

Глава 9. Глядя в глазок

Подробности о Сэме Присте: интервью с Маргарет Прист, Торри Фостером, Вирджинией Джонсон, также мемуары Уильяма Мастерса.

О проституции в Сент-Луисе: Рут Роузен, «Потерянные сестры: Проституция в Америке, 1900–1918» (Ruth Rosen, “The Lost Sisterhood: Prostitution in America, 1900–1918.” Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1982); «Пятый ежегодный отчет департамента здравоохранения Сент-Луиса» (“Fifth Annual Report of the Board of Health of the City of Saint Louis,” 27 июня 1872).

Привлечение проституток к исследованию Уильяма Мастерса: интервью с Айрой Галлом, Альфредом Лампе, Уолтером Меткалфом, Марвином Кэмелом, Фрэнсисом Райли; также Стив Фридман, «Все, что вы хотели узнать о Мастерсе и Джонсон» (Steve Friedman, “Everything You Always Wanted to Know About Masters & Johnson,” St. Louis Magazine, июнь 1988); Эрл Убелл, «Наука» (Earl Ubell, “Science”, New York Herald Tribune, 21 ноября 1965); Джон Корри, «Исследование сексуальной физиологии: Результат одиннадцатилетних наблюдений” (John Corry, “Research Into Sexual Physiology Disclosed After 11-Year “Inquiry,” The New York Times, 18 апреля 1966).

Встреча Мастерса с архиепископом Риттером описана в мемуарах Уильяма Мастерса и подтверждена Вирджинией Джонсон.

Глава 10. Матрица

Цитата в начале главы: Джордж Бернард Шоу, «Пигмалион» (George Bernard Shaw, “Pygmalion,” Whitefish, MT: Kessinger Publishing Company, 2004).

Подробности трудоустройства Вирджинии Джонсон к Уильяму Мастерсу: интервью с Майком Фрейманом, Альфредом Шерманом, Марвином Кэмелом, Сандрой Шерман, Джоном Барлоу Мартином, Айрой Галлом и Вирджинией Джонсон. Также «Личные риски исследователей секса: Верн Балло и Уильям Мастерс» (“The Personal Perils of Sex Researchers: Vern Bullough and William Masters,” SIECUS Reports, март 1984).

Глава 11. Эксперимент

Подробности о клинических исследованиях физиологии секса: интервью с Полом Гебхардом, Альфредом Шерманом, Робертом Бернштейном, Крамером Льюисом и Вирджинией Джонсон.

Дополнительные подробности: «Интервью Playboy: Мастерс и Джонсон» (“Playboy Interview: Masters and Johnson,” Playboy, ноябрь 1979); выпуск Time Magazine от 25 мая 1970 г.; «Критический взгляд на секс» (“Sex Under Scrutiny,” Newsweek, 25 апреля 1966); Марион Сандерс «Сексуальные крестоносцы из Миссури» (Marion K. Sanders, “The Sex Crusaders from Missouri.” Harper’s, май 1968); Пол Робинсон, «Модернизация секса» (Paul Robinson, “The Modernization of Sex.” New York: Harper & Row, 1976); Уильям Мастерс и Вирджиния Джонсон, «Сексуальные реакции человека» (William H. Masters and Virginia E. Johnson, “Human Sexual Response.” Boston: Little, Brown & Co., 1966); и комментарии Мида к Кинси в «Поведение по Альфреду Кинси» (Mead, “Behavior, After Kinsey,” Time, 12 апреля 1948).

Глава 12. Добровольцы

Подробности о добровольцах в сексологическом исследовании: интервью с Вирджинией Джонсон, Майком Фрейманом, Робертом Гоэлем, Айрой Галлом, Торри Фостером, Марвином Реннардом, Джоном Барлоу Мартином, Крамером Льюисом, Юджином Рензи, Альфредом Шерманом, Томасом Гилпатриком, также мемуары Уильяма Мастерса. Вирджиния Джонсон подтвердила большинство сведений Гилпатрика.

Дополнительная информация: Уильям Мастерс и Вирджиния Джонсон, «Как началась наша программа исследования секса» (William H. Masters and Virginia E. Johnson, “How Our Sex Research Program Began,” Redbook, октябрь 1974); Альберт Розенфельд «В лаборатории секса» (Albert Rosenfeld, “Inside the Sex Lab,” Science Digest, ноябрь-декабрь 1980); Уильям Мастерс и Вирджиния Джонсон, «Исследование интравагинальной контрацепции: Фаза 1. Анатомия» (William H. Masters and Virginia E. Johnson, “Intravaginal Contraceptive Study: Phase I. Anatomy,” Western Journal of Surgery, Obstetrics and Gynecology, июль-август 1962); Том Бакли, «Все разговоры об одном: секс, секс, секс» (Tom Buckley, “All They Talk About Is Sex, Sex, Sex,” The New York Times Magazine, 20 апреля 1969); и «Критический взгляд на секс» (“Sex Under Scrutiny,” Newsweek, 25 апреля 1966).

Глава 13. Ноа

Подробности об отношениях Вирджинии Джонсон и Ноа Вайнштейна: интервью с Гарри Фроде, Джоан Фроде, Сильвией Вайнштейн, Марвином Кэмелом, Доди Джозефин Бродхед, Пегги Шепли, Майком Фрейманом и Вирджинией Джонсон.

Описание внешности Вайнштейна: собрание фотографий и печатных изданий Исторического общества Миссури; Уильям Лотка, «Умер отставной судья Ноа Вайнштейн» (William C. Lhotka, “Retired Judge Noah Weinstein Dies,” St. Louis Post-Dispatch, 16 июля 1991) и редакционная статья «Судья для молодежи» (“A Judge for the Young – Editorial,” St. Louis Post-Dispatch, 19 июля 1991).

Глава 14. Маски

Описания Эстабрукс Мастерс: интервью с Вирджинией Джонсон, Крамером Льюисом, также мемуары Уильяма Мастерса.

Описание брака с Либби (Бетти) Мастерс: интервью с Майком Фрейманом, Сандрой Шерман, Марвином Кэмелом.

Начало сексуальных отношений Уильяма Мастерса и Вирджинии Джонсон: интервью с Робертом Колодни, Роджером Креншоу и Вирджинией Джонсон.

Разрыв отношений Вирджинии Джонсон с Ноа Вайнштейном: интервью с Сильвией Вайнштейн, Гарри Фроде, Джоан Фроде и Вирджинией Мастерс.

Глава 15. Покидая школу

Цитата в начале главы: Джонатан Свифт, «Путешествия Гулливера» (Jonathan Swift, “Gulliver’s Travels.” New York: Pocket Books, 2005).

Реакция медицинской школы на сексуальные исследования: интервью с Эрнстом Фридрихом, Майком Фрейманом, Марвином Кэмелом, Альфредом Шерманом, Робертом Гоэлем, Крамером Льюисом, Юджином Рензи, Марвином Гроди, Джоном Барлоу Мартином и Робертом Бернштейном.

Цитаты Уилларда Аллена: мемуары Уильяма Мастерса.

Глава 16. Вопрос доверия

Об отношениях Уильяма Мастерса с членами семьи и сотрудниками: интервью с Торри Фостером, Мардж Фостер-Шелдон, Пегги Шепли, Джоном Бродхедом, Доди Бродхед, Сандрой Шерман, Альфредом Шерманом, Марвином Кэмелом, Айрой Галлом, Хоуи Мастерсом, Майком Фрейманом, Джойс Рензи и Вирджинией Джонсон.

Описание внешности Уильяма Мастерса: Пол Уилкс «Секс и супруги» (Paul Wilkes, “Sex and the Married Couple,” The Atlantic, декабрь 1970).

Глава 17. Раскрывая тайны

Цитата в начале главы: Алексис де Токвиль, «Демократия в Америке» (Alexis de Tocqueville, “Democracy in America.” New York: Penguin, 2004).

Упоминание Ричарда Амберга из Globe-Democrat: Стив Фридман, «Все, что вы хотели узнать о Мастерсе и Джонсон» (Steve Friedman, “Everything You Always Wanted to Know About Masters & Johnson,” St. Louis Magazine, июнь 1988), также интервью с Вирджинией Джонсон и мемуары Уильяма Мастерса.

«Разгромный» комментарий Мастерса: Эрл Убелл, «Наука» (Earl Ubell, “Science,” New York Herald Tribune, 21 ноября 1965).

Реакция на исследование: Лесли Фарбер, «Прости, дорогуша» (Leslie H. Farber, “I’m Sorry, Dear,” Commentary, ноябрь 1964); Марион Сандерс «Сексуальные крестоносцы из Миссури» (Marion K. Sanders, “The Sex Crusaders from Missouri.” Harper’s, май 1968).

Комментарии Грисона: «Межполовые проблемы» (“Trouble Between the Sexes,” Time, 9 декабря 1966).

Глава 18. Реакции человека

Подробности аналитики Мастерса и Джонсон: «Сексуальные реакции человека» (William H. Masters and Virginia E. Johnson, “Human Sexual Response.” Boston: Little, Brown & Co., 1966). Дополнительные комментарии: Джон Корри, «Исследование сексуальной физиологии: Результат одиннадцатилетних наблюдений» (John Corry, “Research Into Sexual Physiology Disclosed After 11-Year Inquiry,” The New York Times, 18 апреля 1966); Том Бакли, «Все разговоры об одном: секс, секс, секс» (Tom Buckley, “All They Talk About Is Sex, Sex, Sex,” The New York Times Magazine, 20 апреля 1969); Пол Робинсон, «Модернизация секса» (Paul Robinson, “The Modernization of Sex.” New York: Harper & Row, 1976).

Глава 19. Радость свободы

Реакция на книгу «Сексуальные реакции человека»: Марион Сандерс «Сексуальные крестоносцы из Миссури» (Marion K. Sanders, “The Sex Crusaders from Missouri.” Harper’s, май 1968); Джон Корри, «Исследование сексуальной физиологии: Результат одиннадцатилетних наблюдений» (John Corry, “Research Into Sexual Physiology Disclosed After 11-Year Inquiry,” The New York Times, 18 апреля 1966); Гарри Хендерсон, «Исследования сексуальных реакций человека» (Harry Henderson, “Exploring the Human Sexual Response,” Sexual Medicine Today, апрель 1981).

Комментарии Ганьона: Альберт Розенфельд «В лаборатории секса» (Albert Rosenfeld, “Inside the Sex Lab,” Science Digest, ноябрь-декабрь 1980).

Комментарий Джонсон о публичном мнении: «Критический взгляд на секс» (“Sex Under Scrutiny,” Newsweek, 25 апреля 1966). Также – интервью с Мэри Эриксон и Вирджинией Джонсон.

Глава 20. Фокусируясь на чувствах

Цитата в начале главы: Лев Толстой у Фреда Шапиро, «Йельская книга цитат» (Fred R. Shapiro, ed., “The Yale Book of Quotations.” New Haven, CT: Yale University Press, 2006; цитата на русском языке – М. Горький).

Выдержки из терапевтического опросника: интервью с Вирджинией Джонсон и Александром Левэем; также Уильям Мастерс и Вирджиния Джонсон, «Сексуальные нарушения человека» (William H. Masters and Virginia E. Johnson, “Human Sexual Inadequacy.” Boston: Little, Brown & Co., 1970); Роберт Колодни, «Оценки сексуальной терапии» (Robert C. Kolodny, “Evaluating Sex Therapy,” Journal of Sex Research, ноябрь 1981; Майра Мак-Ферсон, «Дома у Мастерса и Джонсон» (Myra MacPherson, “Masters and Johnson at Home,” The Washington Post, 22 июля 1973).

Глава 21. Сексуальное исцеление

Подробности о биографии Колодни и отношениях с Мастерсом и Джонсон: интервью с Робертом Колодни, Роуз Боярски, Деллой Фитц-Джеральд, Роджером Креншоу и Вирджинией Джонсон.

Подробности о работе клиники: интервью с Вандой Боуэн и Мэй Биггс.

Подробности о влиянии Семанса: интервью с Мэри Семанс и Вирджинией Джонсон.

Дополнительная информация: Джеймс Семанс, «Преждевременная эякуляция: Новый подход» (J. H. Semans, “Premature Ejaculation: A New Approach,” Southern Medical Journal 49, 1956).

Глава 22. Суррогаты

Цитата в начале главы: Джеффри Чосер, «Кентерберийские рассказы» (Geoffrey Chaucer, “The Canterbury Tales.” Boston: Houghton Mifflin, 2000; пер. на русский И. Кашкина).

Подробности о случае Калверт: интервью с Эрнстом Фридрихом, Майком Фрейманом, Альфредом Шерманом, Робертом Хемче, Дагмар О’Коннор, Торри Фостером, Робертом Колодни и Вирджинией Джонсон.

Дополнительные подробности: статьи «Секретный сексуальный иск» (“Sex Suit Secrecy Studied,” St. Louis Post-Dispatch, 5 декабря 1970), «Исследователям секса предъявлен иск на 75 тысяч долларов» (“2 Sex Researchers Sued for 750,000,” St. Louis Post-Dispatch, 25 августа 1970); также Э. Дж. Фогль, «Так ли непогрешимы Мастерс и Джонсон?» (A. J. Vogl, “Are Masters and Johnson Really Infallible?”, Hospital Physician, ноябрь 1970); Майра Мак-Ферсон, «Дома у Мастерса и Джонсон» (Myra MacPherson, “Masters and Johnson at Home,” The Washington Post, 22 июля 1973).

Глава 23. Плейбои и покровители

Сотрудничество Мастерса и Джонсон с Playboy и другие попытки поиска финансирования: интервью с Хью Хефнером, Натом Лерманом, Робертом Мейнерсом, Маршаллом Ширером, Пегги Ширер, Томасом Лоури, Полом Гебхардом, Робертом Колодни и Вирджинией Джонсон; также мемуары Уильяма Мастерса. Финансовые вливания от Playboy зарегистрированы в бухгалтерских документах клиники.

Дополнительные подробности: Марион Сандерс «Сексуальные крестоносцы из Миссури» (Marion K. Sanders, “The Sex Crusaders from Missouri.” Harper’s, май 1968); «Интервью Playboy: Мастерс и Джонсон» (“Playboy Interview: Masters and Johnson”, Playboy, ноябрь 1979).

Глава 24 Ремонтируя супружеское ложе

Цитата в начале главы: Зигмунд Фрейд, «О психоанализе» (Sigmund Freud, “An Outline of Psycho-Analysis.” New York: W. W. Norton & Co., 1949).

Статья номера об Уильяме Мастарсе и Вирджинии Джонсон: «Ремонтируя супружеское ложе» (“Repairing the Conjugal Bed,” Time, 25 мая 1970).

Подробности о терапии: статья «Понимание за 2500 долларов» (“The $2,500 Understanding,” Newsweek, 10 июня 1968); Уильям Мастерс и Вирджиния Джонсон, «Сексуальные нарушения человека» (William H. Masters and Virginia E. Johnson, “Human Sexual Inadequacy.” Boston: Little, Brown & Co., 1970); обзор Алана Гуттмахера «Сексуальные нарушения человека для посвященных» (Alan F. Guttmacher, “Human Sexual Inadequacy for the Non-Layman,” The New York Times Book Review, 12 июля 1970).

Комментарии Галланта и Гэдпайла: Э. Дж. Фогль, «Так ли непогрешимы Мастерс и Джонсон?» (A. J. Vogl, “Are Masters and Johnson Really Infallible?”, Hospital Physician, ноябрь 1970).

Дополнительные комментарии: Майк Фрейман, Вирджиния Джонсон.

Глава 25. Аромат любви

Цитата в начале главы: Чарльз Дарвин, «Происхождение человека и половой отбор» (Charles Darwin, “The Descent of Man and Selection in Relation to Sex.” Princeton, NJ: Princeton University Press, 1981).

Личные и рабочие отношения Уильяма Мастерса и Вирджинии Джонсон с Хэнком Уолтером: интервью с Гейл Таллман, Джоан Бауман, Торри Фостером, Розалинд Уолтер, Вандой Боуэн, Маршаллом Ширером, Робертом Колодни и Вирджинией Джонсон.

Теории о связи обоняния и сексуального поведения: Уильям Мастерс и Вирджиния Джонсон, «Сексуальные нарушения человека» (William H. Masters and Virginia E. Johnson, “Human Sexual Inadequacy.” Boston: Little, Brown & Co., 1970), также – переписка Хэнка Уолтера, Уильяма Мастерса и Роберта Колодни, давшего разрешение на использование этого материала.

Дополнительная информация: Мелва Уэбер, «Новое лечение сексуальных проблем» (Melva Weber, “New Cures for Sex Problems,” Ladies’ Home Journal, июль 1970) и Ли Смит, «Приключения в мире секса и голода» (Lee Smith, “Adventures in the Sex and Hunger Trade”, Fortune, 9 августа 1982).

Глава 26. Предательства

Подробности о браке и семейной жизни Мастерса: интервью с Хоуи Мастерсом, Доди Джозефин Бродхед, Джоном Бродхедом, Джудит Сейфер, Пегги Шепли, Мардж Фостер-Шелдон, Мартином Полом, Робертом Колодни и Вирджинией Джонсон.

Дополнительные подробности: мемуары Уильяма Мастерса; Пол Уилкс «Секс и супруги» (Paul Wilkes, “Sex and the Married Couple,” The Atlantic, декабрь 1970); Майра Мак-Ферсон, «Дома у Мастерса и Джонсон» (Myra MacPherson, “Masters and Johnson at Home”, The Washington Post, 22 июля 1973); Джуди Ньюмарк, «Разговоры с Мастерсом и Джонсон» (Judy J. Newmark, “Conversation with Masters and Johnson,” St. Louis Post-Dispatch, 16 сентября 1984).

Глава 27. Брачный уговор

Женитьба Уильяма Мастерса на Вирджинии Джонсон: интервью с Полом Гебхардом, Робертом Колодни, Альфредом Шерманом, Доди Джозефин Бродхед, Пегги Шепли, Джун Доббс Баттс, Торри Фостером, Майком Фрейманом, Линн Стренкофски, Салли Барток Тейлор и Вирджинией Джонсон.

Дополнительная информация: Стив Фридман, «Все, что вы хотели узнать о Мастерсе и Джонсон» (Steve Friedman, “Everything You Always Wanted to Know About Masters & Johnson,” St. Louis Magazine, июнь 1988); Майра Мак-Ферсон, «Дома у Мастерса и Джонсон» (Myra MacPherson, “Masters and Johnson at Home,” The Washington Post, 22 июля 1973).

Глава 28. Феминистское движение

Цитата в начале главы: Бетти Фридан, «Загадка женственности» (Betty Friedan, “The Feminine Mystique.” New York: W. W. Norton, 1963; пер. на русский В. Задорновой).

Отношения Мастреса и Джонсон с сотрудниками: интервью с Роуз Боярски, Дорис Макки, Говардом Макки, Деллой Фитц-Джеральд, Томасом Лоури, Салли Барток Тейлор, Уолтером Меткалфом, Вандой Боуэн, Пегги Ширер, Дагмар О’Коннор и Вирджинией Джонсон.

Дополнительная информация: Джейн Герхард, «Пересмотр “мифа о вагинальном оргазме”: Женский оргазм в сексуальной парадигме Америки и вторая волна феминизма» (Jane Gerhard, “Revisiting ‘The Myth of the Vaginal Orgasm’: The Female Orgasm in American Sexual Thought and Second Wave Feminism,” Feminist Studies 26, Women and Health, № 2, лето 2000). Также Джон Д’Эмилио и Эстель Фридман, «Дела интимные: История американской сексуальности» (John D’Emilio and Estelle B. Freedman, “Intimate Matters: A History of Sexuality in America,” New York: Harper & Row, 1988); Пол Робинсон, «Модернизация секса» (Paul Robinson, “The Modernization of Sex.” New York: Harper & Row, 1976); Майра Мак-Ферсон, «Дома у Мастерса и Джонсон» (Myra MacPherson, “Masters and Johnson at Home,” The Washington Post, 22 июля 1973); Элейн Сколино «Разговор о сексе» (Elaine Sciolino, “«Sex Talk,” Newsweek, 17 марта 1975); Анн Кедт «Миф о вагинальном оргазме» (Anne Koedt, “The Myth of the Vaginal Orgasm,” 1970) – эссе, приведенное в книге Джеффри Эскофье «Сексуальная революция» (Jeffrey Escoffier, “Sexual Revolution.” New York: Thunder’s Mouth Press, 2003); также Норман Мейлер, «Узник секса» (Norman Mailer, “The Prisoner of Sex.” Boston: Little, Brown & Co., 1971); Жермен Грир, «Женщина-евнух» (Germaine Greer, “The Female Eunuch.” New York: McGraw-Hill, 1970); Барбара Эренрейх, Элизабет Гесс и Глория Джейкобс, «Занятия любовью: Феминизация секса» (Barbara Ehrenreich, Elizabeth Hess, and Gloria Jacobs, “Re-Making Love: The Feminization of Sex.” New York: Doubleday, 1986).

Глава 29. Дело секса

Участие Мастерса и Джонсон в отрасли сексологии и открытии центров сексуальной терапии: интервью с Салли Шумахер, Реей Дорнбуш, Робертом Колодни, Торри Фостером, Ширли Зуссман, Джун Доббс Баттс, Пегги Ширер и Вирджинией Джонсон.

Дополнительные подробности: Том Бакли, «Все разговоры об одном: секс, секс, секс» (Tom Buckley, “All They Talk About Is Sex, Sex, Sex,” The New York Times Magazine, 20 апреля 1969); Альберт Розенфельд «В лаборатории секса» (Albert Rosenfeld, “Inside the Sex Lab,” Science Digest, ноябрь-декабрь 1980); Джоан Кох и Лью Кох, «Рекомендации пациентам по вопросам терапии для пар» (Joanne Koch and Lew Koch, “A Consumer’s Guide to Therapy for Couples,” Psychology Today, март 1976); «Интервью Playboy: Мастерс и Джонсон» (“Playboy Interview: Masters and Johnson,” Playboy, ноябрь 1979); Рут Маклин, «Этика, исследования секса и сексуальная терапия» (Ruth Macklin, “Ethics, Sex Research and Sex Therapy,” Hastings Center Report, апрель 1976); Джоан Деймс, «О выдающейся работе Мастерса и Джонсон» (Joan Dames, “A Celebration of the Pioneering Work of Masters and Johnson,” St. Louis Post-Dispatch, 11 ноября 1984); «Адельберт Шумахер. Некролог» (“Adelbert Schumacher – Obituary,” Union Leader (Manchester, NH), 8 сентября 2004); «Артур Левин. Некролог» (“Arthur N. Levien – Obituary,” The New York Times, 24 августа 1987); Хелен Сингер Каплан «Новая сексуальная терапия: Активное лечение сексуальных дисфункций» (Helen Singer Kaplan, “The New Sex Therapy: Active Treatment of Sexual Dysfunctions.” New York: Brunner-Routledge, 1974).

Глава 30. Узы наслаждения

Цитата в начале главы: Вирджиния Вулф, «Своя комната» (Virginia Woolf, “A Room of One’s Own.” New York: Harcourt, Brace and Jovanovich, 1957; пер. на русский Д. Горяниной).

О Мастерсе и Джонсон как супругах: интервью с Джун Доббс Баттс, Пегги Шепли, Полом Гебхардом, Маршаллом Ширером, Донной Уилкинсон, Робертом Колодни, Хоуи Мастерсом, Максом Фитц-Джеральдом и Вирджинией Джонсон; также – мемуары Уильяма Мастерса; также – Уильям Мастерс и Вирджиния Джонсон, «Узы наслаждения» (William Masters and Virginia Johnson, “The Pleasure Bond.” Boston: Little, Brown & Co., 1976).

Дополнительные подробности: Шейна Александер, «Выход на свет» (Shana Alexander, “Coming Out of the Closet,” Newsweek, 3 февраля 1975); Гарри Хендерсон, «Исследования сексуальных реакций человека» (Harry Henderson, “Exploring the Human Sexual Response,” Sexual Medicine Today, апрель 1981); статьи «Вне лаборатории» (“Out of the Lab,” Time, 3 февраля 1975), «Секс и сексуальность: Принципиальные различия» (“Sex and Sexuality: The Crucial Difference,” перепечатка из McCall’s в Reader’s Digest, ноябрь 1966); Лоис Тимник, «Сексуальные исследователи делают акцент на преданности» (Lois Timnick, “Sex Researchers’ Book Stresses Commitment,” St. Louis Globe-Democrat, 17 января 1975).

Глава 31. Проводник к звездам

Отношения Мастерса и Джонсон со знаменитостями и дом в Ладью: интервью с Дорис Макки, Линн Стренкофски, Маршаллом Ширером, Пегги Ширер, Джудит Сейфер, Уильямом Сейфером, Синди Тодорович, Мэй Биггс-Лонерган, Мэри Эриксон, Салли Барток Тейлор, Пегги Шепли, Роджером Креншоу, Роуз Боярски, Робертом Колодни и Вирджинией Джонсон. Барбара Иден через своего представителя Майкла Кейси отказалась от интервью.

Дополнительная информация: «Я Марион, полетели» (“I’m Marion, Fly Me,” Newsweek, 26 января 1976); Джон Миллер «В стиле Джеральдо» (John J. Miller, “Geraldo’s Jive,” National Review, 1 сентября 1998).

Подробности о браке Джорджа Уоллеса после покушения: фильм «Джордж Уоллес: Поджигатель лесов» (“George Wallace: Settin’ the Woods on Fire,” режиссеры – Пол Штеклер и Дэниел Маккейб, автор сценария – Стив Файер; показан в программе The American Experience на PBC в 2000 году).

Глава 32. Конверсия и инверсия

Эпизод программы «Встреча с прессой»: расшифровка записи NBC от 22 апреля 1979 года.

Анализ гомосексуальности в книге Мастерса и Джонсон «Гомосексуальность в перспективе» (William Masters and Virginia Johnson, “Homosexuality in Perspective.” Boston: Little, Brown & Co., 1979). Робертом Колодни представлены документы из института, в том числе письмо от мужчины из Индианы от 8 августа 1978 года и служебная записка от Колодни, касающаяся проблем «Гомосексуальности в перспективе».

Обсуждение теорий конверсии и инверсии: интервью с Робертом Колодни, Робертом Мейнерсом, Джун Доббс Баттс, Маршаллом Ширером, Алексом Левэем, Линн Стренкофски, Роуз Боярски, Томасом Лоури, Роджером Креншоу, Мэри Эриксон, Нэнси Мунд, Полом Гебхардом и Вирджинией Джонсон.

Дополнительные подробности: Пол Уилкс «Секс и супруги» (Paul Wilkes, “Sex and the Married Couple,” The Atlantic, декабрь 1970); «Личные риски исследователей секса: Верн Балло и Уильям Мастерс» (“The Personal Perils of Sex Researchers: Vern Bullough and William Masters,” SIECUS Reports, март 1984); «Интервью Playboy: Мастерс и Джонсон» (“Playboy Interview: Masters and Johnson,” Playboy, ноябрь 1979); «Гомосексуальность: помощь тем, кому она нужна» (“Homosexuality: Help for Those Who Want It,” Science News, 28 апреля 1979); «Цель: Мастерс и Джонсон» (“Target: Masters and Johnson,” Time, 11 августа 1980); Мэтт Кларк, «Секс и гомосексуализм» (Matt Clark, “Sex and the Homosexual,” Newsweek, 30 апреля 1979); Берни Зильбергельд и Майкл Эванс, «Нарушения Мастерса и Джонсон» (Bernie Zilbergeld and Michael Evans, “The Inadequacy of Masters and Johnson,” Psychology Today, август 1980); обзор Лоуренса Хэттерера «Гомосексуальности в перспективе» в «Журнале Американской медицинской ассоциации» (Lawrence J. Hatterer, Journal of the American Medical Association, 28 декабря 1979); Джоан Куда, «Званый обед в честь сексуальных терапевтов» (Joan Kuda, “Gerdine Hosts Dinner Honoring Sex Therapist,” Webster University Journal, ноябрь 1984).

Глава 33. Обещания будущего

Юбилейный вечер в честь Мастерса и Джонсон, а также их влияние: Джоан Куда, «Званый обед в честь сексуальных терапевтов» (Joan Kuda, “Gerdine Hosts Dinner Honoring Sex Therapist,” Webster University Journal, ноябрь 1984); Джуди Ньюмарк, «Разговоры с Мастерсом и Джонсон» (Judy J. Newmark, “Conversation with Masters and Johnson,” St. Louis Post-Dispatch, 16 сентября 1984); Стив Фридман, «Все, что вы хотели узнать о Мастерсе и Джонсон» (Steve Friedman, “Everything You Always Wanted to Know About Masters & Johnson,” St. Louis Magazine, июнь 1988).

Упоминания о Гэе Тализе: Майра Мак-Ферсон, «Дома у Мастерса и Джонсон» (Myra MacPherson, “Masters and Johnson at Home,” The Washington Post, 22 июля 1973), также его книга «Жена ближнего твоего» (“Thy Neighbor’s Wife.” New York: Doubleday, 1980).

Дополнительные подробности: интервью с Джун Доббс Баттс, Донной Уилкинсон, Хелен Герли Браун, Маршаллом Ширером, Робертом Колодни, Марком Шварцем и Вирджинией Джонсон.

Глава 34. Красавица и чудовище

Цитата в начале главы: Владимир Набоков, «Лолита» (Vladimir Nabokov, “Lolita.” New York: Vintage, 1991).

О работе суррогатов в 1980-х: интервью с Морин Салливан-Уорд, Полом Гебхардом, Веной Бланшар, Алексом Левэем, Марком Шварцем, Максом Фитц-Джеральдом, Рут Уэстхаймер, Донной Мартини, Робертом Колодни и Вирджинией Джонсон.

Дополнительная информация: Ксавьера Холландер, «Счастливая проститутка: Моя история» (Xaviera Hollander, “The Happy Hooker: My Own Story.” New York: Dell, 1972); Дженифер Ханрахан, «Время сильнее суррогатных партнеров: Одна из последних сексуальных целительниц штата» (Jenifer Hanrahan, “Time Has Overcome Surrogate Partners: Sexual Healer Is One of the State’s Last in Practice,” San Diego Union-Tribune, 14 октября 2001).

Подробности о появлении Морин Салливан на «Шоу Джонни Карсона»: расшифровка записи NBC от 9 сентября 1982 года.

Обсуждение суррогатов, вопросов этики и IPSA: Роберт Франкер, «Сексуальность в Америке: наши сексуальные ценности и поведение» (Robert T. Francoeur, ed., “Sexuality in America: Understanding Our Sexual Values and Behavior.” New York: Continuum Publishing, 1999).

Глава 35. Кризис

Цитата в начале главы: Эдмунд Уайт, «Штаты Желаний: Путешествие по гей-Америке» (Edmund White, “States of Desire: Travels in Gay America.” New York: Plume, 1991).

Миз, описание: статьи Рональда Остроу «Коллегия Миза требует запрета порно» (Ronald J. Ostrow, “Meese Panel Asks Porn Crackdown,” Los Angeles Times, 10 июля 1986) и Ричарда Стенгела «Разрушители секса» (Richard Stengel, “Sex Busters,” Time, 21 июля 1986).

Комментарии о Мастерсе и Джонсон: Гай Гарсия, «Сексология на страже» (Guy D. Garcia, “Sexology on the Defensive,” Time, 13 июля 1983); Э. Дж. Фогль, «Так ли непогрешимы Мастерс и Джонсон?» (A. J. Vogl, “Are Masters and Johnson Really Infallible?” Hospital Physician, ноябрь 1970); Берни Зильбергельд и Майкл Эванс, «Нарушения Мастерса и Джонсон» (Bernie Zilbergeld and Michael Evans, “The Inadequacy of Masters and Johnson,” Psychology Today, август 1980); Роберт Колодни, «Оценка сексуальной терапии» (Robert C. Kolodny, “Evaluating Sex Therapy,” Journal of Sex Research, ноябрь 1981); Майкл Фументо, «Что не попало в прессу» (Michael Fumento, “What the Press Release Left Out,” New Republic, 4 апреля 1988); Майкл Фументо, «Поваренная книга СПИДа» (Michael Fumento, “The AIDS Cookbook,” New Republic, 4 апреля 1988); Дэвид Альперн «Меня это чертовски пугает» (David M. Alpern, “It Scares the Hell out of Me”, Newsweek, 14 марта 1988); Джин Селигман, «Буря над Мастерсом и Джонсон» (Jean Seligman, “The Storm over Masters and Johnson,” Newsweek, 21 марта 1988); Джон Д’Эмилио и Эстель Фридман, «Дела интимные: История американской сексуальности» (John D’Emilio and Estelle B. Freedman, “Intimate Matters: A History of Sexuality in America,” New York: Harper and Row, 1988); Лоуренс Альтман, «Исследования ВИЧ показывают: зараженных на 40 % больше, чем мы думали» (Lawrence K. Altman, “H. I. V. Study Finds Rate 40 % Higher than Estimated,” The New York Times, 3 августа 2008); Уильям Мастерс, Вирджиния Джонсон и Роберт Колодни: «КРИЗИС: Гетеросексуальное поведение в эпоху СПИДа» (William H. Masters, Virginia E. Johnson and Robert C. Kolodny, “CRISIS: Heterosexual Behavior in the Age of AIDS.” New York: Grove Press, 1988).

Дополнительная информация: интервью с Эвереттом Купом, Джун Доббс Баттс, Робертом Колодни, Хоуи Мастерсом, Роджером Креншоу, Дагмар О’Коннор, Робертом Мейнерсом, Роуз Боярски и Вирджинией Джонсон.

Глава 36. Разрыв

Завершение партнерства Мастерса и Джонсон: интервью с Робертом Мейнерсом, Пегги Шепли, Донной Мартини, Робертом Колодни, Хоуи Мастерсом, Мартином Полом, Лизой Янг, Донной Уилкинсон и Вирджинией Джонсон.

Дополнительные подробности: Роберт Керр, «Сексотерапевт борется с мифами» (Robert Kerr, “Sex Therapist Does Battle with Myths”, Commercial Appeal (Memphis), 25 февраля 1993); «Жизнь длиною в день Вирджинии Джонсон» (“A Life in the Day of Virginia Johnson,” Seen, февраль 1993); Шерон Черчер, «Они рассказали миру все о сексе…» (Sharon Churcher, “They Told the World All About Sex…,” The Mail on Sunday (London), 18 апреля 1993).

Глава 37. За розами

Личная жизнь Уильяма Мастерса: интервью с Джеральдиной (Доди) Бейкер-Мастерс, Фрэнсисом Бейкером, Хоуи Мастерсом, Пегги Шепли, Максом Фитц-Джеральдом и Вирджинией Джонсон.

Дополнительные подробности отношений с Доди: неопубликованные мемуары Уильяма Мастерса; «Стиль жизни любовных экспертов. Специальный выпуск: Романы знаменитостей – 1995» (“Love Styles of the Love Advisers – Special Issue – Celebrity Romance 1995,” People, 13 февраля 1995); Шерон Черчер, «Они рассказали миру все о сексе…» (Sharon Churcher, “They Told the World All About Sex…,” The Mail on Sunday (London), 18 апреля 1993); Гейл Шихи, «После смерти супруги мужчины скорбят сильнее» (Gail Sheehy, “Men Grieve More When Spouse Dies,” The Dallas Morning News, 3 июля 1996); Надин Брозан, «Хроника» (Nadine Brozan, “Chronicle,” The New York Times, 31 марта 1993).

Глава 38. Пары

Эпизод из «Шоу Ларри Кинга»: расшифровка записи Си-эн-эн от 29 марта 1994 года.

Развод Вирджинии Джонсон с Уильямом Мастерсом: интервью с Донной Уилкинсон, Пегги Шепли, Ли Зингейлом, Уолтером Меткалфом и Вирджинией Джонсон.

Дополнительная информация: Энид Неми, «Мастерс и Джонсон; да, развелись, но не расстались» (Enid Nemy, “Masters and Johnson; Divorced, Yes, But Not Split,” The New York Times, 24 марта 1994); Надин Брозан, «Хроника» (Nadine Brozan, “Chronicle,” The New York Times, 31 марта 1993); Марта Шерилл, «При чем здесь любовь? Еще один бесстрастный взгляд на секс от Мастерса и Джонсон» (Martha Sherrill, “What’s Love Got to Do With It?: From Masters & Johnson, Another Passionless Look at Sex,” The Washington Post, 29 марта 1994).

Глава 39. Некролог

Последние дни и авторитет Мастерса: интервью с Фредериком Петерсоном, Марком Шварцем, Хоуи Мастерсом, Майком Фрейманом, Джеральдиной Бейкер-Мастерс, Джудит Сейфер, Алексом Левэем, Джойс Пеннер, Клиффом Пеннером, Фрэнсисом Бейкером, Майклом Перельманом, Эрнстом Фридрихом, Натом Лерманом, Донной Уилкинсон, Робертом Колодни и Вирджинией Джонсон.

Подробности о закрытии института: налоговые декларации и документы Хоуи Мастерса, помогавшего отцу. Также: Синтия Горни, «Создание женщины: Ученые и капиталисты мечтают создать лекарство для усиления женской сексуальности. Но есть проблема…» (Cynthia Gorney, “Designing Women: Scientists and Capitalists Dream of Finding a Drug That Could Boost Female Sexuality. There’s One Little Problem…,” The Washington Post, 30 июня 2002); «Смена власти: Как они жили. Уильям Мастерс» (“Transition: What Lives They Lived – William Masters,” Newsweek, 31 декабря 2001); Роберт Колодни, «В память об Уильяме Мастерсе» (Robert C. Kolodny, “In Memory of William H. Masters,” Journal of Sex Research, 1 августа 2001); Сьюзи Хэйман, «Уильям Мастерс» (Suzie Hayman, “William Masters,” Manchester Guardian, 21 февраля 2001); Ричард Северо, «Уильям Мастерс, пионер в деле изучения и демистификации секса, умер в возрасте 85 лет» (Richard Severo, “William H. Masters, a Pioneer in Studying and Demystifying Sex, Dies at 85,” The New York Times, 19 февраля 2001).

Глава 40. Незабудки

Цитата в начале главы: Джоан Дидион, «И побрели в Вифлеем» (Joan Didion, “Slouching Toward Bethlehem.” New York: Farrar, Straus and Giroux, 1968).

Жизнь Вирджинии Джонсон в поздние годы: интервью с Изабель Смит, Каролин Эванс, Джудит Сейфер, Майком Фрейманом, Лизой Янг, Робертом Колодни и Вирджинией Джонсон.

Дополнительная информация: Стивен Фарбер, «Готовится выпуск фильма о Мастерсе и Джонсон» (Stephen Farber, “Masters and Johnson TV Film is Set,” The New York Times, 6 февраля 1985); Гарри Левинс, «Секс и единственный эксперт: Вирджиния Джонсон из “Мастерс и…” собирается писать следующую книгу самостоятельно» (Harry Levins, “Sex and the Single Expert: Virginia Johnson of ‘Masters And’ Will Be Working Solo on Her Next Book,” St. Louis Post-Dispatch, 18 мая 1994).

Избранная библиография

Статьи из журналов, газет и периодических изданий

Alexander, Shana. “Coming Out of the Closet.” Newsweek, 3 февраля 1975.

Alpern, David M. “It Scares the Hell Out of Me.” Newsweek, 14 марта 1988.

Altman, Lawrence K. “H. I. V. Study Finds Rate 40 % Higher Than Estimated.” The New York Times, 3 августа 2008.

Brody, Jane E. “30 Years of Pioneering in Sex Therapy.” The New York Times, 29 октября 1984.

Brozan, Nadine. “Chronicle.” The New York Times, 31 марта 1993.

Buckley, Tom. “All They Talk About Is Sex, Sex, Sex.” The New York Times Magazine, 20 апреля 1969.

Churcher, Sharon. “They Told the World All About Sex…” The Mail on Sunday (Лондон), 18 апреля, 1993.

Clark, Matt. “Sex and the Homosexual.” Newsweek, 30 апреля 1979.

Corry, John. “Research into Sexual Physiology Disclosed After 11-Year Inquiry.” The New York Times, 18 апреля 1966.

Curry, Jerome P. “The Life of a Sex Researcher.” New York Post, 2 мая 1970.

Dames, Joan. “Masters and Johnson Launch $5 Million Endowment Campaign.” St. Louis Post-Dispatch, 7 октября 1984.

Dickinson, Robert L. “Tampons as Menstrual Guards.” Journal of the American Medical Association, 16 июня 1945.

Fadem, Susan Sherman. “Masters and Johnson: Institute Celebrates 25 Years of Research.” St. Louis Globe-Democrat, 3 августа 1984.

Farber, Leslie H. “I’m Sorry, Dear.” Commentary, ноябрь 1964.

Farber, Stephen. “Masters and Johnson TV Film is Set.” The New York Times, 6 февраля 1985.

Friedman, Steve. “Everything You Always Wanted to Know About Masters & Johnson.” St. Louis Magazine, июнь 1988.

Fumento, Michael. “The AIDS Cookbook.” New Republic, 4 апреля 1988.

Garcia, Guy D. “Sexology on the Defensive.” Time, 13 июня 1983.

Gerhard, Jane. “Revisiting ‘The Myth of the Vaginal Orgasm’: The Female Orgasm in American Sexual Thought and Second Wave Feminism.” Feminist Studies 26, no. 2 (лето 2000), Women and Health.

Gorney, Cynthia. “Designing Women: Scientists and Capitalists Dream of Finding a Drug that Could Boost Female Sexuality. There’s One Little Problem…” The Washington Post, 30 июня 2002.

Grody, Marvin H., MD, and Donald W. Robinson, MD, and William H. Masters, MD. “The Cervical Cap – An Adjunct in the Treatment of Male Infertility.” Journal of the American Medical Association, 31 мая 1952.

Guttmacher, Alan F. “Human Sexual Inadequacy for the Non-Layman.” The New York Times Book Review, 12 июля 1970.

Hayman, Suzie. “William Masters.” Manchester Guardian, 21 февраля 2001.

Henderson, Harry. “Exploring the Human Sexual Response.” Sexual Medicine Today, апрель 1981.

Kerr, Robert. “Sex Therapist Does Battle with Myths.” Commercial Appeal (Memphis), 25 февраля 1993.

Koch, Joanne, and Lew Koch. “A Consumer’s Guide to Therapy for Couples.” Psychology Today, март 1976.

Kolodny, Robert C. “Evaluating Sex Therapy.” Journal of Sex Research, ноябрь 1981.

–. “In Memory of William H. Masters.” Journal of Sex Research, 1 августа 2001.

Kuda, Joan. “Gerdine Hosts Dinner Honoring Sex Therapist.” Webster University Journal, ноябрь 1984.

Levins, Harry. “Sex and the Single Expert: Virginia Johnson of ‘Masters And’ Will Be Working Solo on Her Next Book.” St. Louis Post-Dispatch, 18 мая 1994.

MacPherson, Myra. “Masters and Johnson at Home.” The Washington Post, 22 июля 1973.

Masters, William H., and Johnson, Virginia E., “How Our Sex Research Program Began.” Redbook, октябрь 1974.

–. “Intravaginal Contraceptive Study: Phase I. Anatomy.” Western Journal of Surgery, Obstetrics and Gynecology, июль-август 1962.

–. “A Team Approach to the Rapid Diagnosis and Treatment of Sexual Incompatibility.” Pacific Medicine and Surgery (бывший Western Journal of Surgery, Obstetrics and Gynecology), ноябрь-декабрь 1964.

Nathan, Debbie. “The Battles Over Sex Education in the United States: A New View of Women’s Sexual Problems – Book Review.” The Nation, 18 ноября 2002.

Nemy, Enid. “Masters and Johnson; Divorced, Yes, But Not Split.” The New York Times, 24 марта 1994.

Newmark, Judy J. “Conversation with Masters and Johnson.” St. Louis Post-Dispatch, 16 сентября 1984.

Ostrow, Ronald J. “Meese Panel Asks Porn Crackdown.” Los Angeles Times, 10 июля, 1986.

Rosenfeld, Albert. “Inside the Sex Lab.” Science Digest, ноябрь-декабрь 1980.

Sanders, Marion K. “The Sex Crusaders from Missouri.” Harper’s, май 1968.

Sciolino, Elaine. “Sex Talk.” Newsweek, 17 марта 1975.

Seligman, Jean. “The Storm over Masters and Johnson.” Newsweek, 21 марта 1988.

Semans, J. H. “Premature Ejaculation: A New Approach.” Southern Medical Journal 49, апрель 1956.

Severo, Richard. “William H. Masters, a Pioneer in Studying and Demystifying Sex, Dies at 85.” The New York Times, 19 февраля 2001.

Sheehy, Gail. “Men Grieve More When Spouse Dies.” The Dallas Morning News, 3 июля 1996.

Sherrill, Martha. “What’s Love Got to Do With It?: From Masters & Johnson, Another Passionless Look at Sex.” The Washington Post, 29 марта 1994.

Smith, Lee. “Adventures in the Sex and Hunger Trade.” Fortune, 9 августа 1982.

Stengel, Richard. “Sex Busters.” Time, 21 июля 1986.

Timnick, Lois. “Sex Researchers’ Book Stresses Commitment.” St. Louis Globe-Democrat, 17 января 1975.

Ubell, Earl. “Science.” New York Herald Tribune, 21 ноября 1965.

Vogl, A. J. “Are Masters and Johnson Really Infallible?” Hospital Physician, ноябрь 1970.

Weber, Melva. “New Cures for Sex Problems.” Ladies’ Home Journal, июль 1970.

Wilkes, Paul. “Sex and the Married Couple.” The Atlantic, декабрь 1970.

Zilbergeld, Bernie, and Michael Evans. “The Inadequacy of Masters and Johnson.” Psychology Today, август 1980.

Книги

Chaucer, Geoffrey. The Canterbury Tales. Boston: Houghton Mifflin, 2000.

Clarke, Adele. Disciplining Reproduction: Modernity, American Life Sciences and the Problem of Sex. Berkeley: University of California Press, 1998.

Corbett, Katharine T. In Her Place – A Guide to St. Louis Women’s History. St. Louis: Missouri Historical Society Press, 1999.

Corner, George W. Anatomist at Large: An Autobiography and Selected Essays. New York: Basic Books, 1958.

Darby, Robert. A Surgical Temptation: The Demonization of the Foreskin and the Rise of Circumcision in Britain. Chicago: University of Chicago Press, 2005.

Darwin, Charles. The Descent of Man and Selection in Relation to Sex. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1981.

D’Emilio, John, and Estelle B. Freedman. Intimate Matters: A History of Sexuality in America. New York: Harper and Row, 1988.

Ehrenreich, Barbara, Elizabeth Hess, and Gloria Jacobs. Re-Making Love: The Feminization of Sex. New York: Doubleday, 1986.

Ellis, Havelock. Studies in the Psychology of Sex. Vol. VI. Philadelphia: F. A. Davis Company, 1913.

Escoffier, Jeffrey. Sexual Revolution. New York: Thunder’s Mouth Press, 2003.

Fessenden, Tracy, Nicholas F. Radel, and Magdalena J. Zaborowska, eds. The Puritan Origins of American Sex: Religion, Sexuality, and National Identity in American Literature. New York: Routledge, 2000.

Flaubert, Gustave. Madame Bovary. New York: W. W. Norton, 2005.

Foster, Lawrence. Religion and Sexuality: The Shakers, the Mormons, and the Oneida Community. New York: Oxford University Press, 1981.

Francoeur, Robert T., ed. Sexuality in America: Understanding Our Sexual Values and Behavior. New York: Continuum Publishing, 1999.

Freud, Sigmund. An Outline of Psycho-Analysis. New York: W. W. Norton & Co., 1949.

Friedan, Betty. The Feminine Mystique. New York: W. W. Norton, 1963.

Goodman, Ellen. At Large. New York: Summit Books, 1981.

Greer, Germaine. The Female Eunuch. New York: McGraw-Hill, 1970.

Hollander, Xaviera. The Happy Hooker: My Own Story. New York: Dell, 1972.

Irvine, Janice M. Disorders of Desire: Sexuality and Gender in Modern American Sexology. Philadelphia: Temple University Press, 2005.

Isaacson, Walter, ed. A Benjamin Franklin Reader. New York: Simon & Schuster, 2003.

Kaplan, Helen Singer. The New Sex Therapy: Active Treatment of Sexual Dysfunctions. New York: Brunner-Routledge, 1974.

Lawrence, D. H. The Complete Poems of D. H. Lawrence. New York: Penguin Books USA, 1993.

Levering, Matthew, ed. On Marriage and Family: Classic and Contemporary Texts. Rowman & Littlefield, 2005.

Maienschein, Jane, Marie Glitz, and Garland E. Allen, eds. Centennial History of the Carnegie Institution of Washington, Volume V – The Department of Embryology. Cambridge: Cambridge University Press, 2004.

Mailer, Norman. The Prisoner of Sex. Boston: Little, Brown & Co., 1971.

Masters, William H., and Johnson, Virginia E. Human Sexual Response. Boston: Little, Brown and Co., 1966.

–. Human Sexual Inadequacy. Boston: Little, Brown & Co., 1970.

–. The Pleasure Bond. Boston: Little, Brown & Co., 1976.

Masters, William H., Virginia E. Johnson, and Robert C. Kolodny. CRISIS: Heterosexual Behavior in the Age of AIDS. New York: Grove Press, 1988.

–, eds. Ethical Issues in Sex Therapy and Research. Boston: Little, Brown & Co., 1977.

Masters, William H., Virginia E. Johnson, and Robert C. Kolodny. Masters and Johnson on Sex and Human Loving. Boston: Little, Brown & Co., 1986.

McLaren, Angus. Impotence: A Cultural History. Chicago: University of Chicago Press, 2007.

Meyer, Arthur William. The Rise of Embryology. Oxford, U. K.: Oxford University Press, 1939.

Roach, Mary. Bonk: The Curious Coupling of Science and Sex. New York: W. W. Norton, 2008.

Robinson, Paul. The Modernization of Sex. New York: Harper & Row, 1976.

Roosevelt, Theodore. History as Literature and Other Essays. New York: Charles Scribner’s Sons, 1913.

Talese, Gay. Thy Neighbor’s Wife. New York: Doubleday, 1980.

Tappert, Theodore G. Luther: Letters of Spiritual Counsel. Vancouver, BC: Regent College Publishing, 2003.

White, Edmund. States of Desire: Travels in Gay America. New York: Plume, 1991.

Иллюстрации

Тепло человеческого общения. В выдающемся исследовании, занявшем более десяти лет, доктор Уильям Мастерс и Вирджиния Джонсон задокументировали реакции человеческого тела во время секса, пронаблюдав более десяти тысяч оргазмов у сотен добровольцев. Они разработали новые методы лечения для пар, страдающих от сексуальной дисфункции, и первыми стали использовать медицинские приемы в сексуальной терапии.

Мальчик, который создал себя сам. Страдавший от жестокого обращения со стороны отца, юный Билл Мастерс уехал учиться на Восток из родного дома на Среднем Западе, полный решимости добиться в жизни успеха.

Школа Голден-Сити. Мэри Вирджиния, девочка с фермы из Миссури, потеряла невинность с Гордоном Гарретом, своим школьным возлюбленным. Несмотря на предсказания из выпускного альбома, они так и не поженились. Спустя пятьдесят лет Вирджиния будет искать отголоски своей утраченной любви.

Билл и Либби. Брак Билла Мастерса и Элизабет Эллис длился более двадцати лет. Благодаря его техникам лечения бесплодия у них родилось двое детей. Либби считала Мастерса любовью всей своей жизни, но с осторожностью относилась к тому, как на него влияет Вирджиния.

Жених и невеста. Джордж Джонсон, второй муж Джинни, был лидером местной музыкальной группы и отцом ее двоих детей.

В свете рампы. Мэри Вирджиния Эшельман, вокалистка группы, взяла себе профессиональный псевдоним Вирджиния Гибсон, по названию кофейной компании «Гибсон», спонсировавшей ее радиопрограмму.

«Я никогда не встречалась с мужчиной, с которым в конце концов не занималась бы сексом», – вспоминала она позже.

Попытки получить диплом. Джинни Джонсон, дважды разведенная работающая мать, в тридцать два года решила поступать в Университет Вашингтона в Сент-Луисе, но получить высшее образование ей так и не удалось. Вместо этого она стала ассистенткой доктора Уильяма Мастерса, ведущего хирурга, акушерагинеколога и специалиста по бесплодию.

Добровольцы. Джинни убедила десятки медсестер, студентов, врачей и профессорских жен принять участие в исследовании человеческой сексуальности. Десятилетняя работа Мастерса и Джонсон совершила революцию в медицинских представлениях о сексе и подчеркнула силу женской сексуальности.

Семейный человек. Билл Мастерс с большим участием относился к бракам, в которых существовали сексуальные проблемы, но его собственная семья распалась из-за его неверности, равнодушия и трудоголизма.

Неженатые исследователи. Американские СМИ часто изображали Мастерса и Джонсон как не связанную узами брака пару исследователей, объективно изучающих секс в лабораторных условиях. Их тайный роман длился несколько лет, пока Джини не заинтересовалась другим мужчиной, из-за чего Билл наконец решился бросить жену и детей.

Феминистка. Джини Джонсон была одной из пионеров работы над пониманием женщинами собственной сексуальности и развенчиванием застарелых мифов – это сыграло важнейшую роль в феминистском движении 1970-х годов. Будто в истории современного Пигмалиона, стремительный взлет Джонсон поразил всех, кто знал ее еще секретаршей. Ее творческие находки стали ключевыми факторами успеха сексологического исследования, снискавшего всемирное признание.

Мастер врачебного дела. Билл Мастерс был настоящей легендой Университета Вашингтона в Сент-Луисе. Он настаивал на более глубоком понимании и принятии человеческой сексуальности, продвигал образование в медицинских школах, первым проложил путь для «Виагры» и других медикаментозных способов лечения сексуальной дисфункции. Его исследовательские техники были столь же радикальны, сколь и эффективны – от наблюдения за совокупляющимися добровольцами и использования вагинальной видеокамеры с целью тщательного изучения оргазма до использования услуг суррогатных сексуальных партнеров с последующим отказом от них по этическим соображениям.

Билл и Джини. Для сотрудников Мастерс и Джонсон были настоящей загадкой – эти милые и вдохновляющие люди спустя мгновение становились холодными лицемерами. Тем не менее вместе они завоевали сердечную признательность всех, кому принесли пользу их лечение и советы. Многие даже присылали им свои фото, сделанные во время занятий любовью для демонстрации достижений. «Некоторым даже приходилось говорить, что мы верим на слово», – язвил Мастерс.

Утраченная любовь. В Рождество 1992 года семидесятишестилетний Уильям Мастерс сообщил Вирджинии Джонсон, что хочет развода после двадцати с лишним лет брака. Затем он женился на своей возлюбленной Доди, в которую был влюблен, еще когда ездил на каникулы на озеро Рэйнбоу пятьдесят лет назад. Хотя Мастерс и Джонсон заявляли, что расставание их полностью устраивает, их славный дуэт экспертов по сексу тоже вскоре распался.

Воспоминания. После смерти Билла от болезни Паркинсона в 2001 году его друзья из Университета Вашингтона провели траурную церемонию, чтобы почтить его память, но Джини не смогла преодолеть боль и присутствовать на ней. В длинном некрологе в The New York Times писали, что Мастерс «совершил революцию в том, как в Америке изучают, преподают и с удовольствием используют секс». Теперь, живя под именем Мэри Мастерс, Вирджиния Джонсон с благодарностью и досадой вспоминает, как Билл Мастерс изменил ее жизнь.

Примечания

1

The Gate House не переведена на русский язык. – Здесь и далее примеч. ред., кроме оговоренных особо.

2

Примерно 1,8 м, 1 фут равен приблизительно 30,48 см.

3

8 км, 1 миля равна примерно 1,6 км.

4

Примерно 65 га.

5

Так, именно так (лат.). Полное выражение: Sic erat scriptum – «Так было написано».

6

«Прожарка» – американский формат комедийного шоу, в котором ведущий и участники высмеивают приглашенную известную личность по ее собственному желанию.

7

Амбюшур – специальное положение губ при игре на духовых инструментах.

8

Орехотворки – перепончатокрылые насекомые, чьи личинки паразитируют в тканях растений, вызывая появление образований, по виду напоминающих орехи.

9

вросшая плацента (лат.).

10

Аятолла – почетное звание исламских богословов, которые сами могут принимать решения по правовым вопросам.

11

Метод искусственной инсеминации с помощью шеечного колпачка.

12

Plexiglas – фирменная марка акрилового оргстекла.

13

Ку-клус-клан – тайная расистская террористическая организация в США, выступавшая за исключительное положение белых людей.

14

Примерно 2–5 кг.

15

9,4 сантиметра.

16

7,6 сантиметра.

17

прерванным половым актом (лат.).

18

«па-де-де» (фр.) – музыкально-танцевальная форма в балете, выход двух танцовщиков (мужчины и женщины).

19

Флоренс Найтингейл (1820–1910) – сестра милосердия, общественная деятельница Великобритании. Считается родоначальницей сестринского дела как самостоятельной профессии.

20

Ошибка автора: в первом номере журнала фото обнаженной Мэрилин располагалось на развороте. На обложке же она была одета. – Примеч. пер.

21

в неглиже, нагишом (фр.).

22

Рекламный образ, который создала компания с одноименным названием. С течением времени имидж героини менялся, подстраиваясь под тенденции поколения, но на самом первом портрете Бетти выглядела как зрелая ухоженная домохозяйка с добрым и кротким выражением лица.

23

Валиум – торговое название диазепама, транквилизатора из группы бензодиазепинов. Препарат в 1963 году разработала компания Roche и активно рекламировала его, позиционируя как «лекарство от эмоционального перенапряжения». Средство стало очень популярным и воспринималось чуть ли не как панацея, однако со временем стало ясно, насколько серьезными побочными эффектами обладает «волшебная таблетка».

24

во время занятий любовью (итал.). – Примеч. пер.

25

Праймериз – предварительные внутрипартийные выборы.

26

Сейчас приняты термины «гомосексуальность» и «гомосексуал».

27

От англ. Herpes – герпес.

Content

Томас Майер
Мастера секса
Настоящая история Уильяма Мастерса и Вирджинии Джонсон, пары, научившей Америку любить

Прелюдия

Фаза первая

Глава 1 Золотая девочка

Глава 2 Там, где сердце

Глава 3 Миссис Джонсон

Глава 4 Я никогда не вернусь домой

Глава 5 Созерцая чудо

Глава 6 Эксперт по фертильности

Глава 7 Хорошая жена

Глава 8 Академическая свобода

Глава 9 Глядя в глазок

Фаза вторая

Глава 10 Матрица

Глава 11 Эксперимент

Глава 12 Добровольцы

Глава 13 Ноа

Глава 14 Маски

Глава 15 Покидая школу

Глава 16 Вопрос доверия

Глава 17 Раскрывая тайны

Глава 18 Реакции человека

Фаза третья

Глава 19 Радость свободы

Глава 20 Фокусируясь на чувствах

Глава 21 Сексуальное исцеление

Глава 22 Суррогаты

Глава 23 Плейбои и покровители

Глава 24 Ремонтируя супружеское ложе

Глава 25 Аромат любви

Глава 26 Предательства

Глава 27 Брачный уговор

Фаза четвертая

Глава 28 Феминистское движение

Глава 29 Дело секса

Глава 30 Узы наслаждения

Глава 31 Проводник к звездам

Глава 32 Конверсия и инверсия

Глава 33 Обещания будущего

Глава 34 Красавица и чудовище

Глава 35 Кризис

Глава 36 Разрыв

Глава 37 За розами

Глава 38 Пары

Глава 39 Некролог

Глава 40 Незабудки

Комментарий

Об авторе

Примечания

Избранная библиография

Иллюстрации

Примечания