Кортес Джон

ЧЕСТНАЯ ИГРА

Лицо у нее было очень печально. Серые, широко расставленные глаза глядели неподвижно, словно она постоянно размышляла о чем-то запредельном и навсегда утраченном. Впалые щеки придавали ей болезненный вид, а продолговатые розовые губы почти всегда были плотно сжаты. Улыбалась она редко, и все же казалась прекрасной, и красота ее ранила смертельно. Кому это и знать, как не мне.

Ее нельзя было назвать ни высокой, ни маленькой; она была худенькой, как подросток. Когда она сжимала руки, под кожей выступали тонкие-тонкие косточки. Она напоминала изящную фарфоровую статуэтку. Даже голос ее звучал как-то хрупко, словно замирающее эхо далекого шепота.

Всякий раз, когда Эндикотт обнимал ее, мне делалось страшно, что она задохнется в его объятиях. Он был силен и могуч, как бык, но, видимо, мог быть и нежным, ибо его объятия явно ей нравились. Это были те редкие моменты, когда слабая улыбка оживляла ее губы, и она крепко обнимала и целовала его в ответ. Я старался не глядеть на них, но как быстро ни отводил взгляд, сцена объятия неотступно и до боли ярко стояла перед моим взором.

Увидев, что мы возвращаемся, она выбежала на крыльцо с непокрытой головой и замахала нам рукой. Эндикотт длинными шагами устремился вперед. Я неторопливо шел позади, глядя на сизую рябь озера, которое еще не замерзло. Стоял ноябрь, и на днях выпал первый снежок.

До меня донесся их шепот. Я догадывался, какие ласковые, нежные слова они говорят друг другу, и старался не обращать на них внимания.

Что с тобой, Лэдлоу? — спросил я себя. — Выкинь это из головы. Ведь между вами ничего не было, ни малейшего намека. Вряд ли ее вообще интересует, есть ли ты на свете. К тому же она забудем, и он — славный парень.

Я подошел ближе, услышал ее слова: «Элрой, прошу тебя…» и заметил, что она чисто подмела, и смахнул снег с сапог. На юге и на западе тяжелое свинцовое небо нависло над бесконечным хвойным раздольем, которое здесь называют Большие Леса.

Эндикотт сказал:

— Заходите же в дом, Лэдлоу!

Я вошел и затворил дверь. Эндикотт стянул с себя красную охотничью куртку, Розмари аккуратно повесила ее. Его широкая грудь вздымалась, вбирая воздух.

— У этого кофе отменный аромат! — сказал он. — Давай-ка сюда виски, малышка, пропущу стаканчик!

Я вошел в свою комнату, снял с плеча винтовку, поставил в угол. Бросил куртку и шапку на кровать, и присел на край. Не знаю, сколько я просидел эдесь, сгорбившись, уставясь в пол.

Голос Эндикотта привел меня в чувство.

— Идите к нам пить кофе, Лэдлоу, — позвал он из соседней комнаты.

— Сейчас, — отозвался я.

В одной руке он держал чашку с кофе, в другой — бутылку с виски.

— Погодите, — сказал я. — Не надо виски!

Он удивленно поднял брови.

— Вы ведь всегда пили кофе с виски.

— А сегодня не хочу.

Он пожал плечами.

— Как угодно.

Я почувствовал, что Розмари внимательно глядит на меня, но, как обычно, притворился, будто не замечаю ее взгляда. Она продолжала смотреть, не отрываясь, наконец, спросила:

— Сегодня опять не повезло, Сэм?

Я кивнул.

— Не знаю, печалиться этому или радоваться, — сказала она. — Бедные олени никому не причиняют зла. Почему вы, мужчины, такие жестокие? Зачем убиваете их?

— Не слушайте ее, Лэдлоу, — сказал Эндикотт. — У нее слишком мягкое сердце. Она скорее свернет в лужу, чем наступит на жука. — Его смех сотряс маленькую комнату. — Нельзя быть такой трусихой, малышка.

— Я не трусиха, — возразила она. — Ты это прекрасно знаешь. Просто мне невыносима сама мысль об убийстве живого существа.

Снова прогремел смех Эндикотта.

— Надо бы тебе пойти со мной и посмотреть, как я подстрелю оленя. Это тебя вылечит.

Розмари вздрогнула.

— Тебе известно, что я этого не выдержу, и целую неделю буду совершенно разбитой. Очень надеюсь, что ты никого не подстрелишь.

Эндткотт был крупный и сильный и, как мужчины такого типа, тянулся к хрупким и беспомощным женщинам. Они могли бы составить превосходную пару, но он был намного, по-моему, лет на пятнадцать, а то и на все двадцать, старше ее.

Опять ты за свое, Лэдлоу, — сказал я себе. — Опять сходишь с ума. Какое тебе дело до их возраста? Только из-за того, что изредка она бросает на тебя взгляд… Он безумно ее любит, это сразу видно.

Они занялись обедом, причем главным поваром был Эндикотт.

— Хоть здесь могу отвести душу, Лэдлоу, — с улыбкой подмигнул он мне. — Дома она и на порог кухни меня не пускает.

После обеда он принялся мыть посуду, а она стала вытирать. Я пошел в свою комнату, лег на неразобранную кровать с журналом в руках, но читать не смог. До меня доносились обрывки негромкого разговора, подтрунивания Эндикотта, а потом шум возни, ее упреки и его самодовольные смешки. Я лежал, делая вид, что ничего не слышу, и вспоминал, как я с ними познакомился.

Когда Эндикотт предложил мне сто долларов за аренду моей охотничей хижины плюс оплату мне как егерю в течение девяти дней охоты на оленей, я понял, кто он такой: богатый собственник из южной части штата, владелец строительной фирмы или небольшого завода. Я не стал проверять свои догадки: он заплатил вперед, этого было вполне достаточно. Эндикотт сказал, что хочет приехать с женой, и я согласился, поскольку представил себе могучую пятидесятилетнюю амазонку под стать ему. Но приехала Розмари.

Я отложил журнал в сторону и лежал, уставившись в потолок, когда она сначала заглянула, а затем вошла в мою комнату.

— Я вам не помешаю? — спросила она негромко, почти робко.

— Ничуть, — сказал я, спустил ноги на пол и сел на кровати.

Розмари внимательно поглядела на карабин и винтовку в углу комнаты и указала на них своим изящным пальцем.

— Зачем вам два ружья?

Сердце бешенно колотилось в моей груди. Ей попросту скучно, — убеждал я себя, — ей надоело сидеть одной, пока мы с Эндикоттом целый день бродим по лесу. Наскучило сидеть взаперти в глухом лесу, вдали от городских развлечений.

Я попытался отделаться шуткой.

— Я — охотник-двухстволка. Как герой вестернов: в каждой руке по стволу.

Она скользнула по мне проницательным взглядом, и я увидел мимолетную улыбку.

— Вы смеетесь надо мной, — в голосе ее слышался упрек. — А я говорю вполне серьезно. Есть между ними какая-нибудь разница?

Я пошел в угол и взял оружие.

— Это винтовка, — объяснил я. — А это карабин. Он короче и легче, и поэтому с ним не так устаешь, когда ходишь по лесу целый день. Калибр у них одинаковый: три десятых дюйма.

— Вы мне покажете, как из них стреляют?

Я уставился на нее.

На секунду ее милое бледное лицо вспыхнуло легким румянцем.

— Я… я в самом деле хотела бы научиться стрелять. Из-за Элроя. Он так любит охоту, а я… я хотела бы участвовать в его развлечениях. Мне хочется все делить с ним. Но он меня всерьез не принимает. Он поднимет меня на смех, если я попрошу его об этом. Вы научите меня стрелять?

Я продолжал таращиться на нее. Она отвела было взгляд, но тут же снова посмотрела на меня своими серыми глазами, а, появившаяся в них поволока, решила все.

— Когда курок отведен чуть назад, как сейчас, карабин стоит на предохранителе, — сказал я. — Если вы хотите выстрелить, взведите курок большим пальцем, вот так. Потом нажмите на спусковой крючок. Чтобы выбросить пустую гильзу и подать в казенную часть новый патрон, нужно отжать этот рычажок, вот так. Теперь снова нажмите на собачку, а если стрелять не будете, отведите курок назад, вот так, поставьте на предохранитель. Понятно?

Она кивнула.

— Держите! — сказал я. — Попробуйте сами. Он не заряжен.

Розмари отпрянула, как будто я протянул ей гремучую змею.

— Нет, нет, Сэм! Я не могу взять это в руки.

— Как же вы тогда собираетесь учиться стрелять?

— Не торопите меня. Давайте, знаете что сделаем? Завтра я останусь одна и попробую. Только не заряжайте его. Я потренируюсь, когда буду одна, чтобы никто надо мной не смеялся. Глупо, конечно, но что поделаешь, такой уж я родилась. Я очень хочу научиться стрелять, — ради Элроя. Вы научите меня, правда?

Я ощутил какое-то небывалое одиночество и безнадежное желание.

— Хорошо, м-с Эндикотт, — согласился я. — Я научу вас стрелять.

Олень вышел из чащи и замер на мгновение. Я поймал его на мушку, но стрелять не стал, прикинув, что если он поднимется по склону, то выйдет прямехонько на Эндикотта. В конце концов, ведь именно за это он мне платит. Я мог бы подстрелить для него оленя, но зачем лишать человека удовольствия убить дичь самому?

Это был самец с развесистыми рогами, но он стоял на изрядном расстоянии, и я не смог сосчитать число отростков. Мясо у него, скорее всего, по жесткости не уступает старой автомобильной камере, зато трофей что надо. Я плотнее прижал палец к собачке. Если он не пойдет сейчас вверх, я выстрелю.

Но тут как раз олень шевельнулся и двинулся вверх по холму. Он шел не спеша, легкой походкой. Какое-то время его силуэт выделялся на фоне серого неба. Потом он изчез.

Я ждал. Громкий выстрел внезапно расколол тишину. Эхо прокатилось надо мной и смолкло где-то далеко в вечнозеленой чаще. Раздался второй выстрел, и сразу следом за ним третий. Снова эхо прокатилось вдали, слабея, замирая…

Странная апатия охватила меня, когда я поднимался по склону. Я не мог понять ее причины, чуствовал лишь, как силы покидают тело. Была ли тому виной погода, низкие, унылые облака, зимнее безмолвие, напоминающее безмерную тишину могилы? И тут в моей памяти возник образ Розмари, и тут до меня дошло, в чем дело.

Я остановился на вершине холма. Эндикотт сидел на пне внизу, спиной ко мне. Я стоял на вершине и глядел на него. И тут это пробудилось во мне, зашевелилось, медленно поворачиваясь в темной глубине, и я не понимал, что это такое, затем оно стало расти и крепнуть, и я чувствовал, как оно поднимается, переполняя меня, овладевая мной, и только в последний момент я удержался — и отогнал это назад, в те глубины, откуда оно поднялось. Я опустил винтовку с плеча и понял, что меня бьет дрожь.

Наконец я овладел собой и спустился к Эндикотту. Услышав шаги, он поднялся и подобрал с земли винтовку. Лицо его выражало досаду.

— Промахнулся, — сказал он с горечью. — Три выстрела — и все мимо. Вы, конечно, слышали?

Я ничего не ответил.

— Он спускался по этому холму, — продолжал Эндикотт, — шел медленно, совсем рядом. Лучшей мишени быть не могло. Но я промахнулся, и он полетел стрелой. Я выстрелил еще дважды, но где уж мне было попасть в бегущего, если я промахнулся, когда он был рядом?.. — Эндикотт пригляделся ко мне. Что с вами, Лэдлоу? Вы меня не слышите?

Я вынырнул из черной пропасти зла, из великого темного ужаса, о существовании которого в себе еще несколько минут назад даже не подозревал.

— Я слышал, как вы выстрелили, — сказал я деревянным голосом. — Не повезло. Но у вас будет другой шанс. Может, тогда повезет больше.

Он по-прежнему вглядывался в меня.

— Вид у вас неважный.

Я оглянулся на зеленый круг сосен, пихт и лиственниц, обрамлявших поляну.

— Все в порядке.

— Вы, наверное, устали, — продолжал он. — Я ног под собой не чую. Может быть, хватит на сегодня?

Мне не хотелось возвращаться домой и видеть, как она ходит рядом, слышать ее голос, то и дело чувствовать на себе ее взгляд… Очень не хотелось, но деваться было некуда.

Поэтому я согласился:

— Ладно, Эндикотт. Пошли назад…

Этим вечером читать я даже не пытался. Лежал на постели, заложив руки за голову, закрыв глаза, и изо всех сил отгонял от себя воспоминание о случившемся в лесу, стараясь в то же время не прислушиваться к доносящимся из-за занавески голосам.

Они играли в карты, и Розмари взвизгивала от удовольствия всякий раз, когда выигрывала, а Эндикотт ворчал при этом, но ясно было, что ворчит он добродушно, а на самом деле только рад, что она выигрывает. Не исключено даже, что он поддавался. Ради нее он готов был на все.

Я не слышал, как она вошла. Глаза мои были закрыты; сначала на меня повеяло ее духами, а потом я ощутил ее присутствие рядом с собой. Я открыл глаза: она стояла передо мной и глядела на меня своими серьезными, чуть печальными глазами, а свет лампы золотил ее локоны.

Эндикотт зашевелился в соседней комнате, загрохотало радио, и, хотя я терпеть не могу тяжелого рока, но на этот раз даже немного обрадовался.

— Вы не заболели, Сэм? — спросила она. Мне показалось, что это не формальный вопрос, что в голосе ее прозвучали нотки нежной заботы, но тут же решил, что это все — мои фантазии.

Я сел на край кровати.

— Нет, я здоров.

— Вы ничего не ели за ужином.

— Не было аппетита.

— Могу я чем-нибудь вам помочь?

— Все в порядке. Вы зря беспокоитесь.

— Я могу что-нибудь приготовить.

Чтобы сменить тему разговора, я спросил:

— Как ваши успехи с карабином? Вы тренировались сегодня? Он легкий, в самый раз для вас.

Она вздрогнула.

— Я пробовала. Честное слово, пробовала. Взяла его в руки и тут же поставила назад. Этим дело и кончилось. От оружия у меня мурашки бегу по телу. Вряд ли я когда-нибудь заставлю себя выстрелить.

— Здесь нет ничего невозможного, — возразил я. — Не понимаю, почему вы так боитесь.

— Я и сама не понимаю! — воскликнула она, снова вздрогнула и поежилась, словно от холода. Ее глаза расширились, они видели нечто таинственное и исполненное печали, скрытое от всех прочих. — У меня это с детства. Врачи назвали бы это фобией. Наверное что-то испугало меня, когда я была ребенком, хотя я не помню, что именно. — Она коротко засмеялась, ее губы нервно задергались. — Может быть, мне следовало пойти к психиатру? Вы в самом деле не хотите ничего поесть?

— Не хочу. Но большое вам спасибо за заботу.

— Ну что ж, спокойной ночи, Сэм.

— Спокойной ночи, м-с Эндикотт…

Когда я увидел эти следы, что-то насторожило меня в них, но задумываться над этим я не стал. Да и не до того мне было — душа моя была подавлена беспомощностью, крушением надежд, отвращением к себе и страхом перед внезапно разверзшимся во мне глубинами зла.

Я оставил Эндикотта на поляне, а сам пошел по широкой дуге, надеясь отыскать оленя и выгнать его на Эндикотта, но сегодня оленьих следов в лесу не было видно. Только чаща вокруг, темно-зеленая, мрачная, спокойная, исполненная торжественной тишины, навевающая печальные раздумья.

Наконец я описал круг, вышел на собственный след и, поднимаясь по знакомому холму, вспомнил вчерашний день: преступное искушение, винтовка у плеча, спина Эндикотта под прицелом — погруженный в эти мучительные воспоминания, я и заметил эти странные следы.

Они шли параллельно моим, но, в отличие от них, не спускались с холма, а поднимались вверх по склону. Немного не дойдя до вершины, они свернули налево, по направлению к сосновому бору.

Эндикотт сидел внизу на том же пне, что и вчера, и курил сигарету. Ружье лежало у него на коленях. Я заставил себя не замедлять шага и не останавливаться. Возможно, не остановись я вчера, я не увидел бы ее мысленный образ, и не возникло бы искушение…

Я спускался намеренно шумно, чтобы он слышал, как я подхожу. Он поднялся мне навстречу. Его глаза настороженно оглядели меня. Неужели догадался? Неужели что-то подозревает?

Он глянул на часы.

— Как долго вас не было, — заметил он, и в его голосе мне послышалась искренняя озабоченность. — Я уже начал беспокоиться.

— О чем же?

Он снова пристально поглядел на меня.

— Сам не знаю. Последние дни вы на себя не похожи. Если вам нездоровится, мы можем отложить охоту на день-другой.

У меня отлегло от сердца: он ни о чем не подозревает…

— Я совершенно здоров.

— Жаль, что я так и не добыл своего оленя. Ну, ничего, приеду за ним в следующем году. Посидите дома, хотя бы денек. Я могу побродить и один недалеко от хижины и близ тропинок. В любом случае я рассчитаюсь с вами сполна.

В ответ я едва сдержался. Что за праведника он из себя корчит! Вслух же произнес:

— Никогда не чувствовал себя лучше. Пошли домой, выпьем.

Она сидела между нами, сгорбившись и вцепившись пальцами в колени. В мерцании приборного щитка ее лицо казалось бледнее, чем обычно. По лицу пробегали тени, и я завидовал им — сам я не осмеливался к ней прикоснуться.

— Сверните налево, — сказал я. Это были мои первые слова с тех пор, как мы покинули хижину.

Эндикотт притормозил и свернул с дороги. Возле ресторана стояло несколько машин. Я вылез и услышал звуки музыкального автомата и шум голосов. В дверях я отступил в сторону, пропуская Розмари и Эндикотта. Мы повесили свои куртки в коридоре и вошли в зал. Я до сих пор помню песню, которую играл музыкальный автомат, она полностью соответствовала моим переживаниям:

Душа лишь тобою полна,

Я так одинок и печален…

Мы подошли к стойке, и Эндикотт выложил двадцать долларов. Я заказал виски, одним глотком осушил рюмку и тут же положил деньги за второй круг. Эндикотт и Розмари удивленно взглянули на меня — они еще не успели и пригубить из своих рюмок. Я сидел и слушал:

И слезы бегут по щекам,

Едва твое имя услышу…

В зале шумела веселая компания охотников. Разговор шел об оленях: убитых оленях, раненных оленях, огромных оленях, ускользнувших от пули… Они добродушно шутили и хохотали. Все, даже женщины, были одеты в свитера грубой шерсти и красные штаны; мужчины были небриты, от них пахло лесом, смолой, хвоей; все говорили разом, перекрикивая друг друга, и, не умолкая, гремел музыкальный автомат:

Но сердце не может,

Нет, сердце не может

Тебя позабыть…

Довольно скоро Эндикотт присоединился к этой компании и ввязался в спор о том, с каким оружием лучше ходить на оленя. Я выпил одну за другой еще три рюмки, и спиртное начало действовать. По телу разлилась приятная теплота. Моя печаль понемногу рассеялась, и я был бы вполне счастлив, не знай я того, что она вернется как только действие виски прекратится.

Несколько раз я ловил в зеркале на стене пристальный взгляд Розмари, и каждый раз первым отводил глаза. Наконец, я не выдержал, повернулся и посмотрел прямо на нее.

В этот момент она играла со своей рюмкой, отпечатывая на стойке влажные круги и с преувеличенным вниманием рассматривая их. Немного спустя она подняла голову, поглядела на меня — и мы застыли, прикованные взглядами друг к другу. В ее глазах я заметил какую-то безмолвную мольбу, обращенную ко мне.

— Не желаете ли потанцевать? — пробормотал я.

Она мягко скользнула в мои объятия, и я сразу понял, что, пригласив ее, совершил очередную ошибку.

— Что случилось, Сэм? — спросила она, когда мы закружились по залу. А я-то думала, что поездка подбодрит вас. Ведь это я уговорила Элроя съездить в ресторан. Что случилось? Признавайтесь.

Пластинка кончилась, мы остановились. Когда музыка заиграла снова, Розмари, казалось, прочла мои мысли, и танцевать больше не стала.

— Здесь душно, — сказала она. — Выйдем на свежий воздух.

Иней покрыл стоящие перед входом автомобили; с озера двигался морозный сырой воздух. Розмари повернулась спиной, словно опять погрузившись в неведомые мне раздумья. Сначала я боролся со своим желанием, а потом подумал: какого черта, это мой последний шанс! Мной двигали страсть и отчаяние — я схватил ее за плечи, повернул и крепко сжал в объятиях.

Сначала она пыталась сопротивляться. Во всяком случае мне так показалось — она была такой тоненькой и хрупкой, а я забылся в своем горьком порыве и, возможно, был слишком груб. Ее губы, поначалу холодные и равнодушные, вскоре увлажнились и потеплели, и я понял, что на этот раз я не ошибся.

Внезапно хлопнула дверь, и это вернуло нас на землю. Она опомнилась раньше меня — и отпрянула. Я резко обернулся, ожидая увидеть Эндикотта, но это была какая-то парочка.

Мы вернулись в ресторан.

День был мрачный, равно как и мои мысли. Темные снеговые тучи нависли тяжелыми клубами, воздух — влажный и промозглый, лес застыл в предчувствии снегопада.

Я стоял во дворе, ожидая когда Эндикотт наконец распрощается с Розмари. Он всегда расставался с ней очень неохотно. Он все стоял на крыльце, перед раскрытой дверью, мешкая, словно старшеклассник, который никак не в силах проститься со своей подружкой. На этот раз мне особенно неприятно было видеть, и я просто скрежетал зубами от ярости, вспоминая вчерашний вечер и ее в моих объятиях.

— Вы что, не слышите, Лэдлоу?

Я опомнился и повернулся к ним.

— Розмари спрашивает, будет ли, по-вашему, сегодня снег?

Я поймал ее взгляд, но ничего в нем не прочел. Впрочем, она стояла слишком далеко.

— Уверен, что будет.

— Сильный? — спросил Эндикотт.

— Возможно.

Он поцеловал ее — долгим крепким поцелуем.

— До скорого, малышка!

— Будь осторожен в лесу, дорогой.

Я двинулся по тропинке, не дожидаясь его.

— До свидания, Сэм.

На мгновение я слегка замедлил шаг.

— До встречи, — буркнул я, не оборачиваясь.

Мы с Эндикоттом шли молча, никто из нас не делал попытки заговорить. Тишину нарушало только легкое поскрипывание снега под ногами.

Дойдя до развилки, я остановился.

— Попробуем сегодня по-другому, — предложил я, — разойдемся каждый в свою сторону. Вы уже неплохо знаете местность, и не заблудитесь, если будете идти вдоль железнодорожной насыпи. Через некоторое время насыпь снова выйдет на просеку, и вы сможете вернуться домой — или по просеке, или назад по насыпи. А я порыскаю по бору, может быть, подстрелю чего-нибудь там. Согласны?

Он посмотрел на меня, но ничего не ответил. Знает ли он? — снова подумал я. — Понимает ли, почему я предлагаю разойтись? Может догадывается, что я боюсь самого себя, боюсь того, что могу сделать?

Несколько снежинок медленно проплыли между нами, и наконец Эндикотт произнес:

— Хорошо, Лэдлоу. Я согласен.

— Ждать меня не обязательно, — сказал я. — Когда устанете, возвращайтесь в хижину. Только не углубляйтесь в чащу. Леса здесь дремучие — если снег засыплет ваши следы, вам уже не выбраться.

Он кивнул и двинулся в путь.

Я шел по тропе, которая петляла по холмам. Когда-то здесь пыхтели и грохотали трелевочные тракторы, медленно одолевая извилистый путь по крутым склонам. Теперь все в прошлом, все забыто, как забудутся, надеюсь, и события этих дней.

Я набрел на оленьи следы, которые вели на юг. Они были свежие, и я свернул с тропы в бор. Снег постепенно усиливался, хлопья стали крупнее. Еще немного — и снег повалит вовсю.

Вскоре оленьи следы пересекли заброшенную линию электропередачи. Здесь я увидел следы, недавно оставленные Эндикоттом, а рядом с ними вторую цепочку следов. Я остановился как вкопанный. Это были те самые следы, которые я видел накануне, и, приглядевшись к ним, понял, что именно меня встревожило, и весь похолодел.

Следы были маленькие — детские или женские. Я свернул на просеку…

Розмари припала к земле, притаившись за большим пнем, остатком гигантской норвежской сосны, и так самозабвенно целилась, что не услышала моих шагов. Эндикотт стоял чуть выше, на насыпи, и закуривал сигарету. Его красная куртка на фоне белого снега была отличной мишенью.

В ненарушаемой тишине леса отчетливо щелкнул крюк. Я подошел уже совсем близко и вмешался как раз вовремя. От неожиданности она нажала на собачку, но моя ладонь была на карабине, так что спущенный курок уткнулся в мою перчатку — и это предотвратило выстрел.

Мое вмешательство было столь внезапным, что я легко вырвал у нее карабин.

Розмари прижималась к пню, зажав кулаком себе рот. Единственным звуком, нарушившим молчание леса, был ее сдавленный хрип.

Эндикотт и не подозревал о том, что творилось у него за спиной. Когда я глянул в его сторону, он медленно удалялся, держа ружье наперевес и не оглядываясь. Вскоре он скрылся из виду.

Я знавал душевную муку и раньше, но ее и сравнить было нельзя с тем, что я испытывал сейчас. Полный крах всех иллюзий причинил мне душераздирающую боль.

Я посмотрел на нее. Боль мучила меня, невероятная боль, боль, которая с годами могла разве что ослабнуть, но не исчезнуть… — но ненавидеть ее я не мог — слишком сильной и глубокой была моя любовь к ней.

— Итак, вы не умеете стрелять, — сказал я. — Вы боитесь ружья, вы заблудились бы в трех шагах от дома… — Ветер усилился, снег падал уже сплошной пеленой. Наши следы заносило. — Вы хотели действовать наверняка, чтобы вас не заподозрили! Вот почему вы не выстрелили вчера — вы ждали снегопада, чтобы он замел ваши следы. А на тот случай, если вас все-таки заподозрят, решили воспользоваться моим карабином. Если бы из трупа извлекли пулю и сделали баллистическую экспертизу, то убийцей признали бы меня. Ведь вы не умеете стрелять, не правда ли?

Две слезинки блеснули в ее глазах, помедлили на ресницах и скатились по щекам. Она молча качала головой из стороны в сторону. Это было трогательное зрелище, но я чувствовал себя таким дряхлым, таким умудренным…

— И вчера в ресторане, — продолжал я, — вы устроили все так, чтобы наш поцелуй увидели. Лишняя улика против меня. Мотив для убийства. У вас есть сообщник?

Наконец она заговорила. Ее губы одеревенели и двигались с трудом, они стали белыми, как снег, падающий на ее лицо.

— Я люблю вас, Сэм… Я люблю вас…

— Неужели? А может быть, не меня, а кого-то другого? Не потому ли и всю кашу заварили? Энди слишком стар для вас, и вы решили избавиться от него, заполучив вдобавок и его деньги?

— Я люблю вас, Сэм. Это правда! Умоляю вас, поверьте мне.

Она видела, что ее слова меня не трогают.

— Что вы хотите делать?

— Я никому об этом не скажу. Да и кто мне поверит? Пойдемте.

— Куда?

— Домой…

Что значили бы мои слова? Доказательств у меня не было. Эндкотт безумно любил ее, и я понимал, что говорить что-либо ему было бесполезно. Она все вывернула бы наизнанку, в свою пользу. Уставилась бы на него своими огромными, печальными, как у лани, растерянными глазами — и он, конечно же, поверил бы не мне, а ей, такой хрупкой, слабой, безобидной…

А через некоторое время она снова попытается убрать его. Если не этим способом, то как-нибудь иначе. Нет смысла его предостерегать, он все равно мне не поверит.

Я повернул с просеки в бор. Она заколебалась.

— Разве нам в ту сторону? — спросила она.

— Так короче, — ответил я.

Она по-прежнему стояла на месте.

— Метель надвигается. Надо торопиться домой. Пошевеливайтесь! — приказал я.

Она шагнула следом за мной. Деревья сомкнулись вокруг нас. Ветер выл в вершинах сосен, но внизу мы его почти не чувствовали. Внизу был другой мир, первобытное лесное царство. Деревьев было много и все они были похожи, а все направления в лесу — одинаковы. Ни солнца, чтобы ориентироваться, даже неба, даже верхушек деревьев не было видно, так плотно валил снег, так быстро он кружился…

Я ускорил шаг.

— Сэм, — позвала она, — пожалуйста, не спешите так. Мне не поспеть за вами. — Она начала задыхаться.

Я пошел еще быстрее.

— Сэм! — пронзительно закричала она и побежала за мной.

Я тоже перешел на бег.

— Сэм, Сэм, Сэм… — она споткнулась и упала в снег, а я все бежал и бежал, не останавливаясь.

— Сэм, Сэм…

Быстрей, быстрей… Ветви хлестали меня по лицу, а сзади доносился замирающий крик:

— Сэм…

Все тише и тише, пока я не понял, наконец, что он звучит только в моем мозгу.

Вьюга стихла через два дня. Мы с Эндикоттом были в спасательной партии, которая обнаружила Розмари. Ее нашли возле поваленного дерева. Она мирно лежала на боку, подложив под щеку обе ладони. Шериф осторожно смел с ее лица снег. Казалось, она спит: глаза были закрыты, губы застыли в тонкую скорбную линию. Лицо ее было тихо и печально. Я отвернулся и едва не заплакал. Никто не придал этому значения, потому что все чувствовали то же самое.

— Почему? — рыдал Эндикотт, и слезы струились по его щекам. — Почему она ушла в лес? Ведь она так боялась заблудиться! Кто мне ответит, почему?

Content

Кортес Джон
ЧЕСТНАЯ ИГРА