Магистр ее сердца

Оливия Штерн

ПРОЛОГ

Оставляя за спиной кованые ворота школы, Алька чувствовала себя очень непривычно. Ощущение было сродни тому, как будто паришь высоко в небе, когда весна, солнце ласковое — и Алька даже знала, что зовется это ощущение счастьем.

Она была счастлива, да. Впервые за долгое время. Потому что проклятье двуликости исчезло, потому что рядом шел человек, который ради них двоих смог перевернуть вверх дном все мироустройство, потому что тревоги и печали остались позади.

Но — Алька и это прекрасно понимала — счастье было хрупким, словно тонкий хрустальный бокал на высокой ножке. Одно неверное движение — и полетит он вниз, на пол, и разлетится звенящими осколками. И оттого она вся замирала от страха и нервно облизывала губы. Не может быть человек совершенно счастлив. Не может это счастье длиться всегда. Оно скоротечно, мимолетно, изменчиво. Как долго продлится? Неизвестно. И внутри все сжималось от недоброго предчувствия.

Что это будет? Война с теми, кто жил за Пеленой? Новые враги? Или наоборот, старые? Алька понятия не имела. Но страх, противный, щекочущий игольчатыми когтями по позвоночнику, заставлял ее крепче стискивать руку Мариуса. Ей хотелось верить, что беда обойдет их стороной.

Было еще кое-что, о чем она почти забыла за прошедшие сутки, купаясь в собственном одуряющем счастье. И это кое-что заставляло чувствовать себя полной дрянью. Почему не спросила сразу? Слишком была занята собой, слишком много всего произошло. А между тем, предмет ее беспокойства был очень важен, так же, как Тиберик.

Они как раз дошли до короткой аллеи, Алька еще раз обернулась, бросила последний взгляд на кованые ворота школы. Потом посмотрела на Мариуса. Оказалось, он смотрел туда же и улыбался. В душе поднялась обжигающе-горячая волна, смесь восторга и благодарности. Все же Мариус был уникальным. Кто-нибудь другой наплевал бы на мальчика и оставил все, как есть. Что двигало Мариусом в то время, пока Алька в тюрьме ждала казни? Почему пошел проверить указанный адрес? Алька до сих пор так и не поняла. Оставалось только смириться с тем, что такой, как Мариус, будет каждый раз поворачиваться к ней какой-то новой своей гранью, и каждый раз она с трудом будет убеждаться в том, что это все тот же, ее, любимый.

Она подняла руку и легонько провела подушечками пальцев по старому белому шраму, пересекшему бровь. Ей хотелось стереть с Мариуса все метки прошлой пережитой боли, и, понятное дело, это желание не имело ничего общего ни со здравым смыслом, ни с ее возможностями. Мариус мягко перехватил ее руку, поднес к губам. На тонкой коже запястья расцвел поцелуй.

— С Тибом будет все хорошо, — сказал он, — Энгер будет за ним присматривать.

Алька кивнула, глядя ему в глаза. Каждый раз тонула в кофейной глубине, и в этом был весь Мариус. Горький кофе и капля вишневого ликера, старые книги, шоколад, дерево. Такой странный контраст, ощущение полной умиротворенности рядом с ним и ускользающее чувство опасности. И каждый раз она замирала, как будто остался последний шаг до края обрыва. Взлететь или упасть и разбиться, вот в чем вопрос.

— Мариус, — прошептала она, — я должна была спросить тебя гораздо раньше. Скажи, там, в башне Магистра… Ты видел моего брата?

Мариус продолжал улыбаться, но улыбка внезапно сделалась натянутой, искусственной.

— С ним все хорошо, Алечка. Он пострадал, но я из дома распорядился, чтоб его поместили в лекарскую палату. С ним все будет хорошо.

От сердца отлегло. Наверное, она не такая уж дрянь, если все хорошо.

Но Альку смутило окаменевшее выражение лица Мариуса, как будто сам он вовсе не был уверен в том, что говорил.

— Мне бы хотелось его навестить, — пробормотала Алька, — все же он мой брат.

— И навестишь, обязательно, — отозвался Мариус, но как-то подозрительно задумчиво. Потом посмотрел на нее строго, почти сердито, и повторил, — с ним все будет хорошо. Даже не думай ничего такого. Верь мне. Мы ведь уже разобрались в том, что верить мне можно и нужно, а?

Она невольно улыбнулась. Разобрались, да. Особенно когда она увидела Мариуса на арене, когда поняла, что он пришел за ней туда, куда стражам Надзора попасть было просто невозможно.

— Я просто немного волнуюсь, — сказала она, — он ведь очень нам помог.

— Он не просто помог, он дал нам шанс уцелеть во всем этом, — согласился Мариус, — пойдем, маленькая. У нас еще много дел.

— Каких?

И сердце замерло в груди. Когда отправлялись к Тиберику, Мариус ни о каких делах не упоминал. Что он там надумал?

— Я отведу тебя в салон, чтоб ты заказала свадебное платье, — буднично сказал Мариус и потянул Альку за руку, — пойдем, здесь недалеко… Ты ведь не передумала выходить за меня замуж? Тем более, теперь я тебя уже просто не отпущу.

— Как я могу передумать?

— Ну тогда идем, — он, посмеиваясь, потянул ее за руку в аллею.

В Эрифрее мягкая зима. Липовые стволы чуть припорошило мягким снежком, но днем потеплело, и он медленно таял. Если бы не мощеная булыжником дорога, под ногами бы хлюпала грязь. Ветер был свежим и как будто уже весенним. И они совершенно одни в этой аллее, идут, держась за руки… Алька поймала себя на том, что улыбается. Все-таки счастье — оно такое, хоть и хрупкое, но дарит крылья. Ей хотелось верить, что Мариус чувствует то же, что и она.

— Знаешь, — сказала Алька, — я никогда не думала, что наша история закончится вот так. Да и не было никакой нашей истории.

— Знаешь, — в тон ей ответил он, — а я рад, что все так получилось. Рад, что смог вовремя остановиться, что успел забрать тебя из тюрьмы. Уже тогда знал, что сперва был очень и очень неправ. И потом… Когда убили Фредерика, я еще раз задумался… а ты все это время жила в моем доме, маленькая, неприметная, но с таким огромным добрым сердцем. Без тебя я был бы мертвым, Алайна Ритц. А с тобой я живой.

Алька невольно замедлила шаг, когда выход из аллеи перегородила чья-то карета. Из нее на мостовую ловко выпрыгнул худощавый мужчина в синем сюртуке и направился к ним. Мариус остановился, не забыв, впрочем, мягко подтолкнуть Альку себе за спину. Так что ей пришлось привстать на цыпочки и выглядывать из-за плеча Эльдора. Чувство близкой опасности стало настолько ощутимым, что давило на грудь, мешало дышать. Алька во все глаза рассматривала незнакомца: довольно высокий, худой, но крепкий. Светлые волосы вьются колечками от сырости. И очень неприятные глаза чуть навыкате, блеклого голубого цвета. А так — вполне нормальное, самое обычное и неприметное лицо.

Незнакомец остановился, не дойдя двух шагов, смерил их внимательным взглядом, усмехнулся. А затем сказал:

— Магистр Эльдор? Я не ошибся?

— Не ошиблись, — ответил Мариус, — чем обязан?

— Вам предписано явиться во дворец. Его Величество желает побеседовать о делах государства.

Алька вцепилась в сюртук Мариуса. Она и сама не понимала, почему этот незнакомец вызывает в ней такой страх, но — было ощущение, что этот горло перережет и не поморщится.

— А вы, собственно, кто?

Светлые брови мужчины удивленно приподнялись.

— Ниат Фаэр, служба королевской безопасности.

— Хорошо, — задумчиво произнес Мариус, — но я не один, как видите. Я отвезу даму домой, затем прибуду во дворец.

— Вы меня не поняли, магистр Эльдор, — сухо сказал Фаэр, — Его Величество приказал доставить вас немедленно. Вот в этой самой карете.

"Нельзя перечить королю", — грустно подумала Алька.

Она очень надеялась, что у Мариуса в голове бродят схожие мысли.

— Не беспокойтесь, — добавил Фаэр, — вашей даме ровным счетом ничего не угрожает, равно как и вам. Да и что мы можем сделать с магистром Святого Надзора, ведь ваша магия при вас, м? Дама ваша посидит в гостиной, пока вы будете обсуждать с Его величеством государственные дела.

— Мариус, — беззвучно прошептала Алька, — не противься, пожалуйста. К чему ссориться с королем?

И, кажется, он ее услышал, но она чувствовала, как напряглись под сюртуком его плечи.

— Тогда мы едем, — сказал Мариус и взял Альку за руку.

ГЛАВА 1. Магистр Святого Надзора

Смешно признаться, но он никогда прежде не бывал во дворце. Еще более смешно — едва ли помнил, как зовут нынешнего представителя правящей династии. Сидя в душноватой карете напротив ниата Фаэра, сжимая тонкие пальчики Алайны, судорожно рылся в памяти и все никак не мог вспомнить, а кто ж нынче король. Потому что все эти годы был очень, очень далек от светского общества, а то общество, что обитало в Роутоне, о короле почти не вспоминало — или вспоминало, но только как о "Его Величестве, да продлит Пастырь его дни".

Наконец, морщась, вспомнил: Орвил Дей Флодрет, вот кто нынче восседал на троне земель Порядка. Когда-то он даже был женат, потом жена умерла, оставив дочь — это все Мариус помнил, потому что в то время жил в Эрифрее, и сплетни кое-как просачивались сквозь толстые стены Надзора. Что потом сталось с дочерью, Мариус понятия не имел, да ему это было и неинтересно.

И вот теперь, ловя на себе тревожные, подозрительные взгляды Фаэра, Мариус раздраженно думал о том, что слишком мало дали им с Алайной времени для того, чтобы побыть просто счастливыми. Она-то вряд ли это понимала, но он совершенно был уверен в том, что теперь на него ляжет такой груз дел, что будет приползать домой за полночь и бесчувственным телом валиться в кровать. А его птичка будет целыми днями предоставлена самой себе, наверное, будет ждать и тосковать. По крайней мере, Мариусу хотелось, чтоб ждала.

Но дел и правда будет много. Шутка ли? Мир изменился. Пелены не стало, двуликих не стало — зато добавилось новых людей, новых земель, ими занятых, и новых магов. Мариус даже не представлял себе, сколько самых обычных людей хлестнуло остатками распавшейся пелены. Кому-то это ничего не дало, а те, кто потенциально мог родиться с резервом — о, тем досталась возможность управлять материей. Только вот беда в том, что не умели они этого, и учиться было негде. Толпа стихийных, необученных магов, вот что получалось. Кто поручится за то, что они не спровоцируют бойню? И, наконец, кто знает, что за мысли крутятся в голове у повелителя Крагхов, Сантора?

Мариус покосился на Алайну. Она спокойно сидела рядом, опустив глаза, делая вид, что с интересом разглядывает обивку дивана. Отросшие темные прядки вились, обрамляя скулы забавными кудряшками. Губы строго сжаты, на лице — отстраненное равнодушие. Понятно, что ей не хотелось встречаться взглядом с Фаэром, тот казался Мариусу неприятным типом, скользким. Неизвестно, какими полномочиями он располагает, этот Фаэр…

Посмотрел на Алайну — и вспомнил ее брата. Поморщился. Алечка вот теперь хочет его проведать. А потом начнет задавать ненужные вопросы — почему, Мариус, ты его держишь в башне? Он же почти выздоровел. Почему не отпустишь?

И как ей объяснишь, что Авельрон еще долго будет сидеть в башне? Сказать, что не нравится в нем что-то? Но звучит, как бред. Или как пустая отговорка. Алечка не поймет, начнет думать, искать истинную причину. Беда в том, что причина в итоге может оказаться опасной для самой Алайны. Но в этом Мариус не был уверен. Он вообще уже не был уверен ни в чем, начиная с того момента, как стоял перед зеркалом дома и внезапно ощутил прикосновение чужой мысли. Легкое, словно перышко. Но от него прошибло потом, он отшатнулся от зеркала, судорожно выискивая — кто? Где? И ничего больше. А потом то же странное ощущение, когда ходил удостовериться в том, что Авельрона поместили в лекарский блок. Брат Алайны пребывал в забытьи, но Мариус снова как будто почувствовал присутствие чего-то чуждого человеческой природе и опасного. Так что… Авельрону сидеть в башне до тех пор, пока Мариус не убедится в том, что он совершенно безопасен. Алайне лучше ничего об этом вообще не знать. Она — женщина, ее задачи — уют, тепло, семейный очаг, дети, когда будут. Хватит с нее уже, налеталась. О проблемах следует думать ему самому, и самому же их решать.

Мариус вздохнул, поймал на себе любопытный взгляд Фаэра. Тот едва заметно улыбнулся.

— Почти приехали, магистр. Повторюсь, вам ровным счетом не о чем беспокоиться.

— Я не беспокоюсь, — неохотно ответил он, — вернее, беспокоюсь, но не о том. Как понимаете, мне есть о чем поразмыслить.

— Да уж, — Фаэр хмыкнул, — когда до Его Величества дошла новость о падении Пелены… Скажем так, он не был этому слишком рад. Сегодня собирает магический совет, прежний Магистр был его постоянным членом. Теперь, значит, вы. Как преемник.

— А кто еще ожидается на совете?

Мариус не стал скрывать интереса. В землях Порядка не было иных магов, кроме Стражей и артефакторов. Но, возможно, он что-то упустил?

— Я там буду, — сказал Фаэр, — кроме нас с вами, Его Величества, будет еще одна интересная ниата. И все.

— Магический совет, говорите? — уточнил Мариус, делая ударение на слове "магический".

Фаэр прищурился. Неприятно так, недобро, словно заведомо знал, что они с Мариусом могут быть только врагами.

— Вас смущает мое присутствие? Извольте. Не только Магистр научился растить магов без свободно циркулирующей магии. Королевские службы тоже не простаивали все это время. Его Величество, знаете ли, лучше охранять, имея в руках возможность управлять материей.

— Я не знал этого, — Мариус все же улыбнулся.

— Естественно. До той поры, пока была Пелена, нам необязательно было об этом рассказывать Магистру Надзора.

— Почему же сейчас рассказываете?

Фаэр раздраженно пожал плечами.

— Потому что сейчас каждый второй может оказаться магом. Диким, необученным магом. И уже нет разницы, кто ты — страж Надзора или преданный королю воин. Кстати, магистр Эльдор, а что за смысл теперь в Надзоре? Пелены нет, крагхов пока никто не видел и никто не знает, куда они делись…

— И никто не знает, куда делся Рой, — подсказал Мариус, — полагаю, этот разговор ни к чему хорошему не ведет, ниат Фаэр. Мы с вами пытаемся обсуждать вещи при полнейшей неопределенности, а вы сходу пытаетесь мне сказать, что Надзор более не нужен. Я совершенно искренне полагаю, что Святой Надзор будет и дальше заниматься защитой простых людей. Не от крагхов, так от диких злонамеренных магов. Работы будет более, чем достаточно. И нам, и вам.

Фаэр лишь покачал головой, поджал губы и отвернулся к окну, теребя замшевые перчатки, что держал все это время в руках. Мариус повернулся к Алайне, встретил ее встревоженный взгляд. Малышка боялась. Впрочем, было чего. Этот Фаэр… Мутный субъект, непонятно чего хочет, непонятно какую игру будет вести дальше. И на самом деле плохо, что он увидел Алайну и теперь знает о ее существовании. Хорошо еще, что не знает всего: и того, что Алечка — дочь правителя крагхов, и того, что как следует хватила магии, когда расколотила в труху часть артефакта прежнего магистра.

— Ничего не бойся, — произнес одними губами, и Алайна тут же улыбнулась, кивнула.

Каждый раз, как она улыбалась, словно тяжкий груз с души падал. И так хорошо становилось, как будто в его мрачноватый внутренний мирок заглядывало солнце.

Тем временем карета замедлила ход, а потом и вовсе остановилась. Мариус отдернул шторки, сообразил, что они прибыли на задний двор королевского дворца.

— Не стоит привлекать излишнее внимание, — быстро пояснил Фаэр, — прошу вас, следуйте за мной.

Он выбрался из кареты, помог выйти Алайне. В блеклом свете зимнего дня она чудо как хорошо смотрелась в белой шубке. В глазах отражалось небо, и Мариус, глядя на нее, постоянно ловил себя на крамольной мысли, что ничего не хочет. Ни быть магистром Надзора, ни плестись сейчас на магический совет. Самое лучшее, что можно было бы придумать — это уехать с Алайной к морю, снять там домик с прислугой и каждое утро прогуливаться по берегу, собирая выброшенные волнами ракушки. Его не отпускало чувство близкой опасности, везде мерещился подвох. Мало было явного чужого присутствия, необъяснимого, но вполне ощутимого. Мало было Авельрона, которого магистр потрепал так, что парень был едва жив даже после той целительной магии, что влил в него Мариус в меру своих возможностей. Так еще и Фаэр, и магический совет.

Тем временем они прошли за Фаэром в одну из боковых дверей, которая охранялась похлеще главного входа, поднялись на второй этаж по широкой белой лестнице с темно-зеленой ковровой дорожкой и оказались в просторной светлой комнате, обитой голубым шелком. Там стоял пухлый диван, рядом — столик, на котором, в свою очередь, поблескивала чеканная серебряная ваза с фруктами.

— Ниата может подождать здесь, — сказал Фаэр, кивнув на диван, — а мы с вами пойдем дальше.

Мариус повернулся к Алайне, незаметно пожал ей руку, шепнул:

— Отдохни пока. Как только я освобожусь, мы вернемся к тому месту, где нас прервали.

Она лишь улыбнулась, но с сомнением покачала головой.

— Ничего. Я подожду… Государственные дела важнее.

— Прекрасно, что ниата это понимает, — вклинился Фаэр, — пойдемте же, магистр. А вы, ниата, угощайтесь. Фрукты из королевской оранжереи.

И Мариусу очень не понравился взгляд, которым начальник королевской службы безопасности одарил Алайну Ритц. Нет, он не смотрел на нее как на молодую и привлекательную женщину. Наоборот, смотрел как на товар, который можно было очень выгодно продать, да и вообще извлечь из его наличия большую выгоду.

Морщась, он последовал за Фаэром.

* * *

Зал магического совета, как его именовал Фаэр, оказался довольно узкой и длинной комнатой, с тремя арочными окнами, забранными цветными витражами. В центре стоял стол, несколько стульев с высокими спинками — и все. А во главе стола уже восседал последний из Флодретов, Орвил Дей.

Мариус коротко поклонился королю, одновременно с интересом того рассматривая. Орвил Дей Флодрет оказался человеком совершенно неопределенного возраста. Светлые волосы, зачесанные со лба назад, светлые же, словно кусочки льда, глаза, и даже брови цвета лимонного золота. Подбородок гладкий, чисто выбритый, узкое породистое лицо, как у борзой, да и разрез глаз интересный, внешние уголки чуть приподняты. Запястья и пальцы короля, которые он держал поверх столешницы, были сухими, узкими, ни грамма жира. Все это составляло иллюзию этакого вечного юноши. Правда, сквозь видимость молодости проглядывали тонкие, но глубокие морщины — на лбу, в углах рта. И взгляд — о, взгляд совсем не мальчика. Пронизывающий, неприятный, как будто последний из династии Флодрет мог без особого труда влезть под черепную коробку, покопаться в мыслях и выудить именно то, что составляло саму суть человека.

Впрочем, у Мариуса был достойный учитель и долгие годы тренировки, поэтому он взгляд этот выдержал.

— Ваше Величество, — сказал Фаэр, — магистр Эльдор.

— Рад видеть нового Магистра Надзора, — негромко произнес король. Голос у него оказался под стать внешности: не громкий, но и не тихий, с легкой хрипотцой. Голос, по интонациям которого очень сложно оценить настрой собеседника.

— Здравия королю, — пробормотал Мариус.

В зале повисло неловкое молчание, затем король развел руками.

— Ну что ж вы, занимайте свои места… коллеги, — на бледных губах промелькнула усмешка, — уже давно следовало бы начать, но… некоторые считают допустимым опаздывать.

Мариус еще раз поклонился, отодвинул стул и сел. Фаэр проделал то же с противоположной стороны стола, побарабанил пальцами по дереву, затем кашлянул.

— Я бы предложил начать без ниаты Дампи, Ваше Величество…

Король скривился.

— Илькер, я знаю, что ты ее недолюбливаешь. Но, поскольку она представляет артефакторов земель Порядка, мы не можем пренебрегать ее мнением… по всем вопросам. А пока ожидаем, мне бы хотелось поближе познакомиться с новым Магистром Надзора.

И перевел взгляд на Мариуса.

— С предыдущим Магистром у нас были отношения… хм, так себе, — между тем продолжил Флодрет, — хотелось бы услышать, чего нам ожидать от вас, ниат Эльдор.

Мариус твердо посмотрел в глаза королю и спокойно ответил:

— Ничего плохого уж точно не стоит ожидать, Ваше Величество. Точно так же, как и вы, я обеспокоен падением Пелены и внезапными перспективами оказаться лицом к лицу с Роем. Разумеется, стражи Надзора в состоянии остановить тварей… скажу так, некоторое их количество. Но беда в том, что Пелена пала по всей границе…

— И совершенно неясно, что будут делать крагхи, — добавил король и сложил пальцы домиком.

Свет, проходя сквозь витражи, заиграл на драгоценных перстнях.

— Осмелюсь предположить, ваше величество, что крагхов больше нет. И двуликих нет. Остались люди. То, что меняло их природу ранее, ушло.

— Откуда вам известно? — король приподнял левую бровь, отчего лицо приобрело чуточку зловещее выражение.

— Я успел провести некоторые изыскания в этом направлении, — сказал Мариус.

— А по моим сведениям, вы из дому не выходили, — подал голос Фаэр.

— Это ничего не значит, — он пожал плечами, — в моем распоряжении довольно средств, которые позволяют кое-что узнать, не выходя за пределы поместья.

— А с роем что? Не знаете? — Флодрет не скрывал интереса.

— Пока не могу сказать.

— Даже если твари пережили падение Пелены, — задумчиво произнес король, — у нас тоже есть некоторое количество магов, которые могут оказать им достойный прием. Но по-прежнему слишком много неизвестных в этом уравнении. Кто правит бывшими крагхами? Какие у него планы? Какова ценность земель из-за Пелены? Каковы возможности той магии, которой мы теперь располагаем?

— Позволю себе заметить, — Фаэр поднялся на ноги, — я пересмотрел старые карты и старые книги, ваше величество. До Пелены в тех краях находили золотые жилы. Железную руду. Соль. Много чего там есть, ваше величество. И если бы мы собрались… уверен, крагхи — дикари. Они не смогут противостоять армии Порядка. Особенно теперь, когда у них не стало крыльев.

— А, позвольте, когда в последний раз армия Порядка воевала? — король прищурился, — нет, воевать мы точно не будем, Фаэр, это глупо. Даже если крагхи и немногочисленны, и даже если они дикари… Пастырь, да я бы лучше женился на какой-нибудь их принцессе. Ну, если таковая существует.

— Жениться на дикарке? Пристало ли Вашему Величеству?

Король усмехнулся.

— А почему нет. Возможно, Пастырь наградил ее отменным здоровьем, она родит мне кучу наследников и укрепит династию, в отличие от Вильи, да пребудет ее дух с Пастырем… Кстати, магистр Эльдор, а у вас что с этим?

— С чем именно ваше величество?

— Вы женаты?

Мариус пожал плечами.

— Нет еще, ваше величество. Но как раз собираюсь. Вы приказали явиться на совет как раз в тот момент, когда мы с невестой шли подбирать свадебное платье.

Флодрет подкатил глаза, махнул рукой.

— Оставьте пока это, магистр. По крайней мере, на пару месяцев. Сейчас не до свадеб и не до медовых месяцев будет, как вы понимаете.

— Не могу, ваше величество, — Мариус даже удивился тому, как спокойно прозвучал его голос, — я женюсь на сироте. Не хочу, чтоб о ней пошла дурная слава.

— Придется подчиниться, магистр Эльдор, — внезапно голос короля обрел твердость металла, — вы могли делать что угодно, когда не были магистром. А теперь вы себе не принадлежите, надеюсь, это понятно. Женитесь тогда, когда уладим дела с нашими новыми соседями и с магами внутри королевства, понятно вам?

— Я пекусь о репутации девушки, — упрямо сказал Мариус.

— Ну, чтоб с репутацией ничего не случилось, надо сдерживать, хм, проявление своих чувств, — отрезал король, — надеюсь, вы меня поняли, магистр Эльдор?

Мариус кивнул. А потом все-таки поинтересовался:

— Позволю себе нескромный вопрос, Ваше Величество. Прежнему магистру вы тоже что-то запрещали?

Флодрет усмехнулся, но взгляд потемнел, сделался тяжелым, как грозовая туча.

— Когда было нужно, он всегда был рядом, — процедил, — и никогда не делал глупостей. Чего и вам советую, магистр Эльдор. Надзор — не единственное место, где готовили магов, а вы не вечны. И ваша невеста — тоже хрупкое создание. А король здесь все-таки я, и я буду решать, что делать моим подданным, а чего не делать. Если это, конечно, верные подданные, а не затаившиеся в тени предатели. Вы меня поняли, магистр?

Желание подняться, уйти и хлопнуть дверью было сильным. Но он сдержался, стиснув челюсти. Потому что вот так, с ходу, ссориться с королем и правда было неразумно. При этом, правда, оставался вопрос, как смотреть в глаза Алайне — но Мариусу хотелось верить в то, что она поймет. И не осудит. Его маленькая добрая птичка.

— Два месяца, — твердо сказал он Флодрету, — через два месяца я женюсь, независимо от вашего мнения по этому поводу.

— Вы не подчинитесь королевскому приказу? — казалось, король уже смотрит на него с искренним интересом.

Мариус же совершенно спокойно продолжил. Да, он отдавал себе отчет в том, что говорит с королем. Но он привык говорить с прежним Магистром, а по сравнению с тем Флодрет был мелковат, что ли.

— Не стоит угрожать мне и моей невесте. Потому что магистрами не становятся слабые маги. И, в свою очередь, я ведь тоже могу что-нибудь не разрешить вашему величеству.

В зале повисла мертвая тишина. Фаэр, так тот вообще, казалось, забыл, как дышать. А Мариус упрямо смотрел и смотрел в льдистые глаза монарха, и понимал, что вот она — та черта, переходить которую не стоило, а он все равно перешел, потому что Алька для него стократ важнее и весомее, чем все самодурство этого холеного блондинчика. И плевать на то, что потом. Он не даст в обиду ни себя, ни Алайну.

— Ну, знаете ли, — вдруг совершенно спокойно сказал Флодрет, — вы бы послушали меня, как человека старше вас. Вы — магистр. Думать надо о королевстве, а не о своих чувствах. О королевстве и о людях, которые его населяют. А сиротка ваша — уж пару месяцев подождет. Даже если вы ей ребенка заделали, два месяца ничего не решат. Будете заниматься семьей, когда все утрясется. Вот тогда делайте, что хотите. Но не сейчас, слышите? Сейчас вы нужны королевству.

И умолк, задумчиво сверля взглядом столешницу.

А Мариус подумал, что был резон в словах короля. Он теперь Магистр, и думать должен не только об Алайне Ритц. Вот как получается. Искренне верил, что Стражем был несвободен, а оказалось, что то была воля вольная.

— Простите, Ваше Величество, — сказал он, — я погорячился.

— Да уж, — король вздохнул.

Было видно, что он хотел еще что-то добавить, но не успел. Дверь со стуком распахнулась, и в зал магического совета вбежала та самая ниата Дампи.

Она не вбежала, нет. Почти влетела, рассыпая на ходу свитки.

— О, ваше величество, простите, простите меня Пастыря ради. Клянусь, больше никогда…

Сгрузив уцелевшие свитки на стол, она принялась собирать те, что рассыпались.

— Видите, ваше величество, я подбирала материал для сегодняшнего заседания… И вот, немного задержалась. Хотела, как лучше, получилось как всегда.

Мариус осторожно покосился на короля, ожидая по меньшей мере недовольства, но на удивление Орвил Дей Флодрет наблюдал за происходящим с совершенно добродушной улыбкой, как смотрят на проказы любимых детей. Фаэр же взирал на ниату с совершенно кислой миной, словно хотел сказать — вот видите, я же предлагал начинать без нее, что тут вообще можно обсуждать с этой женщиной.

Тем временем Дампи собрала рассыпанные свитки, подошла с ними к столу. Мариус получил возможность рассмотреть ее — Дампи оказалась высокой, но изящной женщиной с темно-каштановыми волосами, темными же глазами, то ли серыми, то ли карими. Нос у нее, на вкус Мариуса, был длинноват, но совсем ее не портил, а даже наоборот, придавал внешности особый шарм. А в целом у нее оказалось весьма приятное и — что самое примечательное — умное лицо. Одета Дампи была в темно-синее платье с белым ажурным воротником, под горло, а длинные волосы закручены в простой узел на затылке. Строго и гладко, ни одной прядки не вытрепалось.

— Еще раз приношу извинения, — она растерянно смотрела то на короля, то на Мариуса, — так неловко, простите.

— Энола, присаживайтесь, — попросил Флодрет, — и без того времени сколько потеряли.

Она вздохнула, поникла и быстро уселась на соседний с Мариусом стул. Но тут же встрепенулась, посмотрела на Мариуса.

— Вы — новый магистр Надзора?

— Магистр, да, — ответил за него Флодрет, — ниат Эльдор. Тебе, Энола, с ним работать придется.

— Очень приятно, — сказала женщина и протянула руку. Не для поцелуя, для совершенно делового и мужского рукопожатия, — Энола Дампи, представляю гильдию артефакторов.

Мариус молча пожал ее руку, крепкую и теплую наощупь. Заметил, что тыльная сторона ладони исчеркана тонкими белыми шрамами. Энола смотрела на него с нескрываемым интересом, а Мариус про себя отметил, что она наверняка старше его лет на пять. Хотя кто их, этих женщин, поймет.

— Итак, — произнес король, — теперь, когда совет в сборе, мы можем обсудить некоторые вопросы, которые возникли с падением Пелены. К сожалению, уже не узнаем, почему это произошло, но — что есть, то есть. И с этим надо что-то делать. Первой отчитывается представитель гильдии артефакторов, ниата Дампи. Что хорошего поведаете, Энола?

Последнее предложение было сказано каким-то особенным, почти домашним тоном. Так спрашивают жену на предмет, что сегодня на ужин, дорогая? Ну, или там, как сегодня провела день, душа моя? И Мариус внезапно подумал, что даже ему стало интересно, а какие отношения связывают короля и Энолу Дампи.

Энола сцепила пальцы в замок, положила их перед собой.

— Скажу много хорошего, ваше величество. Я успела к этой встрече провести несколько экспериментов, и результаты весьма и весьма обнадеживают. С небольшими поправками артефакты будут работать и без резервуаров с частицами Пелены. Я нашла в архиве артефакторов несколько интересных работ, — быстрый жест в сторону груды свитков, — вы все сможете с ними ознакомиться после того, как закончится официальная часть. Но суть в том, что даже существующие артефакты не утратили до конца свою работоспособность. Небольшая корректировка — и все снова заработает. Так что не будет необходимости все переделывать.

— Как интересно, — прошипел Фаэр со своей стороны стола, — вы утверждаете, что для артефакторов столь глобальные изменения мира прошли совершенно безболезненно.

Энола окинула его задумчивым взглядом, словно пытаясь понять, что здесь вообще делает этот человек.

Затем спокойно ответила:

— Ну да, ниат Фаэр. Это ведь у магов — резерв, внешние энергетические поля, конструкты. Те, кого создали с помощью Пелены, все эти годы носили резерв в себе, а чтоб что-то отщипнуть, собственно, от пелены, это надо было постараться. К тому же, насколько мне известно, был еще третий, вам неизвестный элемент, который как будто бы мог случайным образом изменить потоки, а вы так и не выяснили, что ж это было… У артефакторов все иначе. Каждый компонент артефакта обладает потенциалом, взаимодействие образуется разностью потенциалов. Поскольку свободной магической энергии не было, в артефакты помещали частицу Пелены, чтоб сделать возможной реализацию потенциалов. Теперь это не нужно, потенциалы и так реализуются с небольшой поправкой на расстояния.

Энола Дампи умолкла, а Мариус подумал с невольным уважением, что, какие бы отношения не связывали эту женщину с королем, представителем гильдии она стала не на пустом месте.

— Хорошо, — Флодрет откинулся на спинку стула, — это добрые вести, Энола. Вы меня порадовали. Следующее, что я бы хотел обсудить с вами, это вопросы безопасности королевства.

И выразительно посмотрел на Фаэра.

Тот поднялся.

— Ваше величество, в нашем распоряжении тридцать боевых магов. Подчеркну, обученных магов.

Понятное дело, сделать тридцать магов при отсутствии свободной магии — та еще задачка. Далеко не все могли пережить процедуру "слияния с Пеленой", как ее именовал Магистр…

— А у вас сколько, в Святом Надзоре? — Мариус встретил колючий взгляд короля.

— Сотня. Примерно сотня стражей, и десять приоров, по количеству крупных земель.

— Фаэр, в Надзоре изготавливали магов куда более успешно, — король усмехнулся, а Фаэр даже не побагровел. Позеленел. Метнул в Мариуса совершенно испепеляющий взгляд.

— Просто у бывшего Магистра было больше опыта в этом деле, — сказал Мариус, — и, судя по всему, он не спешил делиться секретами с королем.

— Теперь в этом вообще нет нужды, — Флодрет махнул рукой, — по-хорошему, нам всем следует заняться теми магами, которые появились в результате… всего этого. Нужно их обучить, в конце концов, обеспечить жалованьем, приличным жалованьем. Поставить на довольствие тех, что послабее. Коль скоро нам неизвестно, чего ждать из земель за Пеленой, могут пригодиться все.

— Простите, Ваше Величество, я всегда считал, что лучшая защита — это нападение, — проскрежетал Фаэр.

— Да что вам спокойно не сидится-то? Я же сказал уже, Фаэр, что война — это последнее, на что я пойду.

— Но золото…

— Оно никуда не денется, — в голосе короля вновь угрожающе звякнул металл, — я уже говорил, что не собираюсь воевать. Земли Порядка самодостаточны, здесь есть все, что нужно для спокойной жизни.

— А если они нападут первыми?

Флодрет пожал плечами.

— Этого никто не может предсказать. И, что уж там… Было бы очень неплохо иметь на руках каких-нибудь ценных заложников, что ли. Залог мира, да. Но у нас их пока нет, а где взять — не знаю. Поэтому мы возьмем на вооружение выжидательную тактику. А если они сами захотят прийти и обсудить — то я буду только рад. Полагаю, переговоры — лучший способ прийти к взаимовыгодному соглашению.

Фаэр снова занял свое место и уставился куда-то себе под ноги. Было видно, что он недоволен, и было видно, что вот этот-то субъект с удовольствием бы организовал вторжение в земли за Пеленой, но… Против королевского слова не очень-то попрешь.

— Магистр Эльдор, — негромко произнес король, — я очень рассчитываю, что вы отрядите в приграничные земли по меньшей мере половину имеющихся стражей. Лучше им быть там, чем в Эрифрее.

— Как сочтете нужным, ваше величество, — тут возразить было нечего.

Лишний маг на линии соприкосновения не помешает.

Потому что — король прав — никто не знает, что там на уме у Сантора.

И какой-нибудь ценный заложник не помешал бы.

Выглядит все это, конечно, грязно и мерзко, и как-то недостойно, но… Если выбирать между тем, чтоб остаться чистеньким, и жизнями простых людей… Увы. Умом Мариус понимал, что придется выбрать второе.

Потом слово взяла Энола Дампи. Она выудила один из своих свитков, расстелила по столу, и принялась рассказывать о том, какими способами можно построить защиту на основе артефактов. Мариус слушал в пол-уха, про себя изумляясь уровню подготовки этой самой Энолы, и одновременно думая, думая…

Он думал про Авельрона.

И о том, что отпускать его нельзя. Во-первых, не до конца ясно, что представляет собой брат Алайны в магическом плане. Он ведь был рядом, когда Магистр плеснул во все стороны непомерно тяжелой волной чистой магии. Если у Авельрона были зачатки резерва, то и резерв мог реализоваться изрядный. К тому же, Авельрон был крагхом, не человеком. Кто знает, а вдруг крагхи обрели какие-то отличные от людских магов способности?

Ну, и во-вторых… К несчастью, Авельрону не повезло родиться сыном Сантора. И заложник из него получался просто идеальный. Вряд ли Сантор будет им жертвовать.

Но это было грязно и мерзко, держать в плену Авельрона. Опять же, Алайна спросит. Придется объяснять про магию. И про собственные странные ощущения в присутствии ее брата.

"Я его отпущу, — все-таки решил Мариус, — надо просто убедиться, что Авельрон неопасен. И что Сантор не собирается идти войной на земли Порядка, хотя у тех, кто были крагхами, отношения с людьми могут совсем не заладиться. Но Авельрона нужно отпустить, потому что, если говорить о заложниках, тогда и Алька… она ведь тоже дочь Сантора. Хорошо, что об этом никто не знает".

И, приняв такое решение, даже вздохнул с облегчением.

Все-таки заложник — это совсем подло.

В это время Дампи завершила свой доклад, король, не скрывая, зевнул.

— Ваше величество, — сказал Мариус, — мне кажется единственно правильным шагом отправить послов в земли за Пеленой с предложением провести переговоры. Мы можем сколько угодно здесь сидеть и гадать, что там на уме у тех… Но можем и спросить, чего они хотят.

— Это будет сделано в ближайшее время, — Флодрет рассеянно теребил край свитка, и было видно, что доклад ниаты Дампи его едва не усыпил.

— Хорошо, — Мариус кивнул, — я не думаю, что они нападут, ваше величество. У них сейчас полно своих забот. Они лишились крыльев, а это меняет все. Вообще все.

— Мы по-прежнему не знаем, живы ли твари роя, — пробурчал Фаэр.

— Послы, это все выяснят послы, — Флодрет еще раз зевнул, — я предлагаю завершить совет. По вопросам магии в землях Порядка мы прошлись, вопросы артефакторики обсудили.

В этот миг в дверь осторожно постучали. Фаэр поднялся, открыл. В дверь просунулся человечек в темно-зеленом мундире королевской охраны, что-то передал Фаэру, обменялся с ним парой фраз и ушел. А когда Фаэр повернулся, Мариус понял, что тот весьма доволен.

Впрочем, выражение довольства тут же сошло с физиономии Фаэра, уступая место тревоге.

— Ваше величество, — воскликнул он, — только что… То, чего я боялся. Донесение. Они напали первыми.

ГЛАВА 2. Переезд

Оставшись одна в голубой гостиной, Алька обессиленно опустилась на край дивана. Тот страх, что двумя часами раньше щекотал едва заметно, теперь ворочался в груди беспокойной колючей личинкой. От дурного предчувствия пересохло во рту, как будто что-то совсем нехорошее должно вот-вот произойти. Но ведь… Мариус не даст их в обиду, их обоих?

Она принялась механически расстегивать шубку, все же во дворце было натоплено, потом сняла ее и аккуратно положила на подлокотник дивана. Снова уселась. Разгладила подол платья. Вспомнила, как покупали его, и как она ненавидела Мариуса за то, что заставляет терпеть эту боль, раз за разом разворачивая к той, прошлой жизни, до того, как приор Надзора поставил печать. Она-то ненавидела, а он взял — и изменил весь мир, к добру ли, к худу ли… Алька вздохнула и принялась от нечего делать разглядывать комнату.

Пока что она была совершенно одна, стража осталась по ту сторону дверей. Пить хотелось жутко, но воды не было. Правда, в серебряной вазе красовалась кисть винограда — спелая, нежно-зеленая, и Алька отщипнула ягоду. Вкус оказался почти божественным, она даже зажмурилась, когда на язык брызнул сок. Потом взяла еще ягоду. Может быть, все как-нибудь обойдется, а страхи — это всего лишь глупые страхи?

Она поднялась, обошла комнату. Под одним из окон, на пуфике, внезапно обнаружился альбом с акварелями, и Алька уж собралась взять его и полистать, поскольку сама рисовала, да и вообще, была к картинам неравнодушна, но тут одна из дверей распахнулась, и на пол с громким шорохом полетели свитки.

— Крагхов хвост, — выругался их владелец приятным и низким женским голосом.

Через порог ступила высокая женщина в темно-синем закрытом платье. Часть свитков она все же удержала, но прочие, примерно с десяток, шаловливо раскатились в разные стороны.

— Крагхов хвост, — с чувством сказала она, глядя на такое безобразие, — опаздываю.

У нее приятное лицо, подумала Алька.

Интересно, кто она?

И, не раздумывая, бросилась помогать собирать свитки.

— Пастырь с вами, ниата, я бы и сама управилась, — прозвучало сверху, — мне так неловко… Вечно наберу полные руки, а потом все выскальзывает и падает.

Алька подобрала последний свиток, выпрямилась, подавая собранное незнакомке. И подумала, что у той очень добрые глаза. И очень красивые. К зрачку мохово-зеленые, а к внешней стороне радужки темно-серые. В густых загнутых ресницах. А еще женщина была сильно старше самой Альки, о чем говорили тонкие морщинки на лбу и в уголках глаз.

— Спасибо, — сказала женщина, — я вас никогда здесь не видела. Кто вы?

Тут Алька растерялась. Сказать, что невеста Эльдора? А нужно ли об этом кому-либо знать во дворце? Соврать, что прислуга? Нет, так вообще не пойдет.

— Я, — она запнулась, но потом все же выговорила, — Алайна Ритц. Я здесь… с ниатом Эльдором. А он пошел на совет, и я жду.

— Энола Дампи, — представилась женщина и сделала движение, как будто хотела протянуть руку, но вовремя вспомнила, что держит охапку свитков, и смущенно рассмеялась.

— Я тоже вот, на совет спешу, — добавила, с улыбкой глядя на Альку, — Ух, честно говоря, я только вздохнула с облегчением, когда узнала, что прежний магистр отправился к Пастырю. Невыносимый был просто тип, ну просто бр-р-р-р. А вы, наверное, жена магистра Эльдора?

Алька поняла, что краснеет. Может, и нужно было соврать, но не получилось.

— Нет… Пока нет. Невеста.

— Невеста, — тихо повторила Энола Дампи, — что ж, милая, желаю вам удачи в этом ответственном деле. Спасибо, что помогли. Ну, а я, — картинно подкатила глаза, — я отправляюсь на совет. Посмотрю на вашего жениха, вернее, на нового магистра Надзора. Думаю, он милейший человек.

— Почему вы так думаете? — Альке внезапно захотелось, чтобы эта ниата со свитками не уходила. Внутреннее расположение, вот что почувствовала Алька.

А потом вспомнила королеву Велейру. Та ведь тоже казалась милейшей женщиной, а на деле оказалась ядовитой змеей.

И Арианну. Да, Арианну, которая своим предательством едва не загубила Мариуса.

— Потому что только милейший человек может жениться на такой милейшей особе, — сказала Энола Дампи, — я бы поболтала с вами, дорогая, но надо идти. Совет, понимаете ли. Разве что… попрошу вас открыть мне следующую дверь, не то я до завтрашнего дня на совет не попаду…

Алька кивнула и пошла открывать дверь.

А потом снова осталась одна и решила все же посмотреть тот альбом с акварелями, который приметила на пуфике. Она взяла его, вернулась на диван и принялась рассматривать чужие рисунки.

Наверное, акварели принадлежали кисти совсем юной особы. Все было розовеньким, лиловым, золотистым. Цветы, бабочки, головы благородных единорогов. Замок в тумане. Восход над морем. Алька-то и моря никогда в жизни не видела, только на картинках. Она вздохнула. Было бы, наверное, здорово, чтоб съездить на побережье вместе с Мариусом. Но теперь-то уже не получится… Занят он будет целыми днями. Государственные дела, они ведь важнее.

Ей стало так грустно, хоть плачь. А альбом как раз был раскрыт на странице, где над букетом чайных роз порхала яркая южная бабочка. Здесь таких точно не водилось. А может быть, их вообще нигде не водилось, а была бабочка плодом воображения той девочки, которая рисовала в этом альбоме…

Алька смотрела, смотрела на бабочку.

И снова тоска грызла сердце.

Почему у них с Мариусом не может быть так, как у обычных людей?

И сама же себе ответила: да потому, что Мариус Эльдор — не обычный человек. Не бывает так, чтоб было все и везде, наоборот, где-то убыло, а где-то прибыло. В их случае, наверное, прибыло по части должности жениха — но убыло по части того времени, которое он сможет проводить с невестой. Так-то. По-иному не получается.

Впрочем, и сама Алька тоже не была обычным человеком, и это глупо отрицать. Особенно когда в ванной пальцы заискрили.

Это была магия, сказал Мариус.

Что удивительно, Алька не чувствовала в себе почти никаких изменений. Разве что иногда перед мысленным взглядом мельтешили какие-то странные точки, очень далекие, но чувство было такое, как будто Алька с ними связана. И все. Мариус сказал, что ее дар обязательно нужно будет исследовать, но пока как-то руки не дошли.

И вот теперь, глядя на нарисованную бабочку, Алька поймала себя на мысли, что ей очень хочется сделать что-нибудь этакое, магическое.

Она воровато огляделась, убедилась, что обе двери плотно закрыты, что никто за ней не следит. А потом, положив пальцы на бабочку, попыталась обратиться к тому, что Мариус называл резервом.

Где-то внутри нее есть невесомая бочка, полная магии. Как зачерпнуть из нее? Неведомо.

Да и как можно зачерпнуть из того, чего не видишь и не осязаешь?

Может быть, вот это тепло в груди и есть тот самый загадочный резерв?

Алька прикрыла глаза, пытаясь сосредоточиться. Ну и что, что никогда такого не делала? Вон, когда нужно было в башню слетать, сумела ведь в крагха обратиться. А теперь? Теперь воспользоваться собственной магией. Даже не той, которая, по словам того же Мариуса, свободная, а своей, которая должна быть где-то глубоко внутри…

Внезапно кончикам пальцев стало горячо, словно прислонила к боку кастрюли. Алька невольно вскрикнула, отдернула руку — и очень вовремя. Из совершенно плоского альбомного листа неторопливо выдиралась та самая нарисованная бабочка. Как будто сквозь прозрачную пленку, сперва головка с усиками, туловище, а потом и крылышки. И была она точь-в-точь, как та, нарисованная, даже ярче.

Алька только и смогла, что растерянно ойкнуть, когда бабочка пару раз раскрыла и сложила крылышки, разминаясь, а потом попросту взлетела вверх, под потолок, оставив на рисунке пятно белой бумаги.

— Ох, — выдохнула Алька потрясенно.

Они не встречала ничего подобного. Как это? Она оживила рисунок? Сделала живым то, что было просто изображено на бумаге? Но ведь не бывает такого. Или теперь может быть все, что угодно?

Между тем бабочка порхала высоко наверху, а потом, словно устав, уселась на обои, сложила крылышки. Алька еще раз посмотрела в альбом. Да, точно. То место, откуда улетела напитанная магией южная красавица, было пустым и скучным.

Алька совсем растерялась. Ну надо же, испортила рисунок этой своей магией. Надо будет Мариусу рассказать… А если кто сейчас войдет и бабочку увидит? Что тогда?

И, словно в ответ на опасения Альки, одна из дверей медленно приоткрылась.

* * *

На пороге стоял ангел, иначе и не скажешь. Это была худенькая девочка, в прекрасном нежно-лиловом платье с воздушными оборками. Ее треугольное личико казалось фарфоровым, глаза были огромными, на пол-лица, носик аккуратный и розовые губы бантиком. Руки казались тоненькими прутиками, тонули в пышных кисейных рукавах по локоть, на изящных запястьях блестели золотые браслеты. Волосы… Альке оставалось только вздохнуть. У нее самой никогда таких не было и уже не будет — пышных, густых и редкого, очень светлого оттенка. Такого светлого, что, казалось, они просто белые. Волосы были завиты крупными локонами, завязаны в на макушке в два тяжелых хвоста и тяжело ниспадали на узкие плечи девчушки.

"Откуда здесь ребенок?" — только и успела подумать Алька, в то время как воздушное создание решительным шагом пересекла гостиную и уставилась на альбом в ее руках.

— Простите, ниата, но это — мое, — решительно сказала она.

Голос напоминал перезвон тонких хрустальных бокалов.

Алька невольно посмотрел туда, где на обоях продолжала сидеть улетевшая с рисунка бабочка. Девочка пока что не видела белого пятна, потому что Алька закрыла его рукой.

"Будет совсем нехорошо, если заметит", — решила она и торопливо перелистнула страницу.

— Извините, — быстро сказала Алька, — он просто лежал здесь, а я… просто жду. Поэтому позволила себе ознакомиться с содержимым.

Решительно захлопнула альбом и протянула девчушке. Та отчего-то нахмурилась, но акварели забрала, посмотрела на Альку задумчиво, исподлобья.

— Магический совет, да?

— Да, — Алька кивнула.

Она ожидала, что девочка развернется и уйдет, но вместо этого та тяжело вздохнула, положила альбом на диван, и сама села рядом.

— Я тоже частенько здесь жду.

И умолкла, о чем-то размышляя.

Наверное, это была дочь кого-нибудь из придворных, решила Алька. А вслух просила:

— Вам, наверное, скучно сидеть здесь одной?

— Не то слово, — девочка пожала узкими плечами, — но что поделаешь. Вот если бы у меня была мама… Но она умерла очень давно, я ее и не помню. Ниата Дампи иногда со мной возится, но я знаю, что ей это неинтересно. Ей куда больше нравится возиться со своими артефактами, чем с моими куклами. Хотя однажды она даже сделала мне механическую куклу на артефакте, она умела ходить и говорить "привет, Леона". Это меня так зовут. А вас?

— Алайна, — ответила механически Алька, переваривая вываленную девочкой информацию.

Значит, с ней иногда играет ниата Дампи, та самая, что поспешила на совет. И ее отец бывает на совете.

— У меня тоже нет мамы, — эти слова как-то сами собой соскочили с языка, — я тебя понимаю. Но у меня есть младший брат, он сейчас в школе для мальчиков.

Леона едва заметно улыбнулась. Она вообще, судя по всему, делала это не часто и была спокойным и серьезным ребенком.

— Вам понравились мои рисунки? — спросила она, снова беря альбом в руки.

— Очень, — правдиво ответила Алька.

И в этом не было вранья, ей действительно понравились воздушные акварели, исполненные истинно девчоночьей тягой к нежности.

— А какой больше всех? — требовательно спросила Леона, склонив голову к плечу.

Она совсем не торопилась уходить. Похоже, она отчаянно скучала весь этот день, а тут вдруг встретила человека, с которым можно просто поболтать.

Не дожидаясь, пока Алька ответит, она принялась листать альбом.

— Моя любимая акварель, это с чайными розами, — Алькино сердце пропустило удар, — почему-то я думаю, что моя мама любила чайные розы. Отец постоянно требует, чтоб приносили их в мою комнату. Постоянно, каждое утро на столе ваза с чайными розами. Иногда мне начинает казаться, что я их ненавижу. А когда я ему об этом сказала, он очень рассердился, сказал, это в память о матушке… Ой.

Алька похолодела.

Девчушка растерянно смотрела на совершенно белое пятно в том месте, где была бабочка. Потом перевела взгляд на Альку и спросила:

— Как же так? Тут же бабочка была…

Лицо девочки подозрительно сморщилось, губы задрожали, и Алька вдруг поняла, что если этот несчастный ребенок разрыдается, то она сама заплачет рядом с ней. Она вдруг словно увидела перед собой, как на ладони, жизнь этой девочки: вечно чем-то занятый отец, быть может, строгая нянька, молчаливая прислуга… и все. Никого больше. Еще и рисунок оказался испорчен.

И, понимая, что, возможно, совершает сейчас самую большую глупость в своей жизни, Алька приобняла Леону за плечи и указала под потолок, на стену.

— Вон она, Леона. Я не знаю, как это получилось… И не думаю, что об этом кому-то надо говорить.

— А, вон она где, — совершенно спокойно сказала девочка, как будто и не удивилась.

Алька вспомнила, что когда тебе десять лет, в чудо поверить очень легко. И принять его тоже просто.

— Жалко, что ее оттуда не достать, — тем временем рассуждала Леона, — я бы ее унесла к себе в спальню и играла бы с ней.

— Я могу попробовать ее достать. Не обещаю, правда, что получится…

Алька закрыла глаза, потянула руку к бабочке, одновременно пытаясь снова увидеть внутри себя те самые точки, мерцающие зеленоватым на черном бархатном фоне. Ей казалось, что связь с одной из этих точек чуть более сильная, да и сама точка светит чуть ярче.

— Она летит сюда, — радостно пискнула малышка, — как это у вас получилось?

— Сама не знаю, — пробормотала Алька, — пожалуйста, не говорите никому… Пусть это будет ваш маленький секрет, а?

Порхая, бабочка подлетела совсем близко и опустилась на ладонь. Алька открыла глаза. Ей и самой хотелось рассмотреть поближе красавицу. Невероятно, но бабочка, похоже, была самой настоящей, живой. Усики подрагивали, бархатистые синие крылья с зеленоватым отливом трепетали. Бабочка перебирала тонкими лапками, и Алька чувствовала легкую щекотку на коже.

— Вот бы мне ее взять, — восторженно пробормотала Леона, — за крылышки не хочу, испорчу… Как же тогда?

И тут Алька окончательно решилась.

Ей казалось, что у нее есть какая-то незримая связь с этим чудом. И она, даже не вполне осознавая как, послала мысленный образ. Бабочка на плече у Леоны. Бабочка на ладони у Леоны.

"Иди к ней, иди. Она теперь твоя хозяйка".

Это было чистой воды безумием. Да и как можно приказывать бабочке, которая и думать-то не умеет?

Но — получилось. Получилось.

Синекрылая красавица плавно взлетела с Алькиной ладони и аккуратно села уже на пальцы Леоны.

Алька попыталась снова увидеть глубоко внутри себя ту самую, яркую точку — и не увидела. И связь как будто пропала. Может быть, теперь эта связь образовалась у Леоны с бабочкой?

Покачав головой, Алька прошептала:

— Ну вот. Наверное, теперь она ваша. Обращайтесь с ней бережно и… Я не знаю, сколько она проживет. Вы ведь понимаете, что бабочки не должны улетать с рисунков?

Леона серьезно кивнула.

— Я знаю, что бабочек можно кормить сладкой водой, — сказала она очень серьезно, — не беспокойтесь. Я никому ничего не скажу. Как думаете, она не улетит от меня?

— Не знаю, — честно призналась Алька, — правда, не знаю.

— Ну и ладно, — покладисто согласилась девочка, — тогда я… мы пойдем. Отнесу ее к себе. Может быть, даже домик сделаю. Спасибо вам, ниата. Таких подарков мне еще никто не дарил.

Она медленно поднялась с дивана и, держа бабочку на вытянутой руке, отправилась к себе. Алька так и осталась на диване, а рядом лежал ненужный никому альбом с акварелями.

"Ну надо же, — подумала она, — все это просто невероятно. И все это — со мной… Интересно, что Мариус скажет?"

Алька не знала, как ее жених отреагирует на новость про ожившую бабочку, но почему-то казалось, что он просто прижмет ее голову к груди, скажет — ничего не бойся, маленькая. Мы все одолеем…

Снова хлопнула дверь. По гостиной рысцой пробежал человек в зеленом мундире. Потом он нырнул в следующую дверь и некоторое время отсутствовал. Точно так же прорысил в обратном направлении. Алька вдруг стало нехорошо — душно, снова поднялась тревога. Ведь все это не просто так, верно?

А потом в гостиную вышел Мариус. Алька поднялась, быстро подошла к нему, взяла за руку, заглядывая в глаза. И поняла, что Мариус страшно зол и раздражен.

— Что? — одними губами спросила она.

— Ничего. Идем, Алайна. Его величество пожаловал нам дом в Эрифрее.

И как-то зло, неприятно это сказал, как будто Алька в чем-то провинилась.

— Мариус, — прошептала она, — что произошло?

— Я же сказал, ничего, — процедил он сквозь зубы, — пожалуйста, пойдем. Незачем здесь задерживаться. И без того дел по горло.

Внутри все как будто скрутилось в ледяной узел. Да что ж такое? Почему он ничего не хочет говорить? Что такого произошло на этом треклятом совете?

Она прикусила губу и молча, покорно последовала за магистром Надзора. А на душе было больно и горько. Она ведь ничего дурного не сделала, почему он заставляет чувствовать себя виноватой? Почему?

* * *

Но все стало еще хуже, когда сели в карету. Мариус только отдал указание, куда ехать, и умолк, сверля Альку тяжелым взглядом. Карета тронулась, зацокали звонко подковы о булыжники. Мариус молчал, сурово сжав губы, и все смотрел куда-то сквозь нее. А у Альки все внутри болело, скручивалось жгутом. Она не понимала, почему все так. И не могла решиться спросить еще раз.

— Куда мы едем? — наконец осмелилась она.

Молчание в ответ, как будто он и не слышал.

— Мариус…

Он вздрогнул, посмотрел на нее так, словно только что увидел.

— Что, прости? Ты что-то спросила?

"Ну, хотя бы заговорил".

Воодушевившись, Алька выдавила несмелую улыбку.

— Куда мы едем? Где этот дом, что пожаловал нам король?

— А, — он неопределенно махнул рукой, — это здесь недалеко. Скоро будем.

— Честно говоря, мне бы хотелось вернуться в Роутон, — негромко сказала Алька.

— Королевский приказ, — сухо ответил Мариус и снова задумался.

"Да что с ним?"

Она чувствовала, что на совете произошло что-то совсем нехорошее. Но Мариус не хотел рассказывать, а подспудно Алька понимала, что своими приставаниями только его разозлит. Вот такой непростой мужчина ей достался, ничего не поделаешь. И ведь она сама к нему, считай, пришла.

"Ну что ж, — она вздохнула, — придется подождать. Захочет, сам расскажет".

И в карете снова воцарилась неприятная, вязкая тишина, прерываемая лишь стуком подков по мостовой и едва слышимым скрипом рессор.

Их привезли к двухэтажному дому, сложенному из темного камня. Мариус выбрался, не говоря ни слова, подал руку Альке — пальцы его показались ей непривычно холодными — а потом застыл, задрав голову, стоя перед ажурными воротами, разглядывая дом.

Алька молча стала рядом. На первый взгляд, этот дом казался совершенно заброшенным, но не обветшалым. Даже окна не были заколочены. От ворот к парадному подъезду вела широкая дорожка, посреди которой замерзла изрядных размеров лужа. Тонкий ледок чуть припорошен снегом. Ну и розовые кусты на клумбах разрослись просто до неприличия, словно черные чудовища, шипастые, когтистые. А так — просто дом. Большой, богатый. Двери высокие, потемневшие от старости, покрытые резными орнаментами. Наверное, здесь жил какой-нибудь аристократ. Или очень богатый купец.

Она вздрогнула, услышав, как Мариус едва слышно смеется. Он посмотрел на нее — а темные глаза казались совершенно больными.

— Что? — спросила она.

Но Мариус лишь мотнул головой, затем порылся в кармане форменного, с золотыми шнурами, сюртука магистра.

— Идем, здесь есть калитка. А его величество расщедрился на ключ. Не догадываешься, чей это дом, Алайна?

— Нет, — она растерялась, — откуда мне знать? Возможно, опального аристократа?

— Ну да, конечно… Будет король раздавать владения опальных аристократов, как же… — он мягко взял ее за руку и повел вдоль ажурной ограды, продолжая говорить при этом, — где-то здесь… Ну, точно. Я хорошо помню.

— Это… дом твоих родителей? — догадалась Алька, семеня следом.

— Нет, разумеется, — снова непонятный смешок, горький, исполненный сарказма, — это дом прежнего Магистра Надзора, Алайна. Его величество отрядил нам дом, в котором жил живой труп, увязший в магических потоках, которые сам же и создал.

— Я думала, что Магистр жил в резиденции Надзора, — пробормотала она, стараясь успеть за Мариусом. Шел тот довольно быстро.

— Он в резиденции работал и занимался магическими изысканиями. А время от времени удалялся к себе. Порталом, разумеется. И я бывал у него дома. Я ж был ему как сын…

И умолк. Потом резко остановился, Алька поняла, что добрались до калитки. Мариус ловко открыл замок, снова протянул ей руку.

— Идем, моя маленькая птичка. Прости, что не могу вернуть тебя в Роутон. Но, похоже, там теперь небезопасно. Мне еще сюда надо перетащить Марго, Робина, Эжени…

— Ты оставишь дом пустым? — прошептала Алька, и внутри все снова сжалось. Отчего такое решение? Да что ж происходит-то?

— Лучше обветшалый дом, чем смерть тех, кого я считаю семьей.

Под подошвами тихо захрустел гравий, Алька шла вслед за Мариусом прямо к парадному. Она еще раз окинула дом взглядом. Дом как дом, ничего особенного. Попыталась прислушаться к своим ощущениям — тоже ничего. Ни дурного предчувствия, ни страха. Ни-че-го.

— Мы все здесь вымоем, — сказала она, — Мариус, теперь ты магистр. Ничего странного в том, что тебе отдали этот дом.

— Вы здесь ничего мыть не будете, — буркнул он, — мыть будут нанятые работницы. И стирать тоже. Ты — моя невеста, и можешь заниматься тем, что будет тебе приятно. Ты говорила, что любила рисовать — рисуй. Хочешь вышивать — вышивай. Твоя забота — чтобы я хоть чему-то радовался, приходя вечером со службы. А самое главное — ты должна мне верить.

Они поднялись по ступеням, Мариус потянул на себя бронзовую дверную ручку. Петли скрипнули, и двери легко открылись. В лицо дохнуло затхлым, застоявшимся воздухом. Но внутри не было темно, сквозь окна в холл лился блеклый зимний свет. Алька обратила внимание, что пол был выстлан старыми дубовыми досками. И лестница, ведущая наверх, была сделана из старого крепкого дуба.

— Идем, — твердо сказал Мариус, — посмотрим на новые владения. Хотя как по мне, так лучше бы жить где-нибудь в другом месте.

Альке показалось, что он немного смягчился, и все же спросила:

— Мариус… что тебя так разозлило на том совете?

Он помолчал. Из холла потянул ее направо, повел по коридору. Дом не успел отсыреть, при прежнем магистре здесь хорошо топили, и оттого прекрасные деревянные панели пребывали в великолепном состоянии.

— У меня есть для тебя две новости, — наконец нехотя сказал Мариус, — и обе плохие. Какую желаешь услышать первой?

Пока Алька раздумывала, какую гадость ей хочется услышать больше, они дошли до кухни и комнат прислуги. Кухня оказалась просторной и удобной. Посреди помещения возвышалась большая печь, на стене, на крючьях, были развешаны огромные, начищенные до блеска сковородки. С деревянных полок выглядывали круглые бока кастрюль.

— А что важно для нас? — наконец решилась Алька.

И тут, на пороге кухни, она поняла, что попалась в очень крепкие объятия Мариуса Эльдора. Он прижал ее к себе спиной, уткнулся носом в макушку, глубоко вдохнул.

— Для нас… Все важно, птичка. Король запретил нам жениться ближайшие два месяца.

Алька чувствовала сквозь шубку, как Мариус мягко гладит ее по животу.

— Молчишь? — тихо спросил он, — обиделась на меня? Если ты только скажешь, то я окончательно разругаюсь с нашим монархом, но на тебе женюсь завтра же.

Она закрыла глаза, откинулась спиной назад, позволяя Мариусу себя придерживать почти на весу. Так вот отчего он был не в себе. Не знал, как завести речь о том, что придется отложить свадьбу… Алька едва не рассмеялась. Как жаль, что рядом не было матушки, которая бы сразу объяснила, что порой мужчины себя ведут хуже, чем дети.

— Это такая мелочь, — прошептала она, прижимаясь всем телом к Мариусу, — два месяца… Такая ерунда.

— Я о тебе беспокоюсь, — в его голосе скользнули растерянные нотки, — Алайна…

— Но я с тобой не потому, что мечтаю стать женой магистра. Я сама так захотела.

— Видишь ли, маленькая… Эрифрейское общество не поймет. И не оценит, если молодая незамужняя девушка будет жить в одном доме с неженатым мужчиной.

— Но я ведь жила в Роутоне.

— На роли служанки, милая.

— Ну так… здесь можно ведь так же? И ты не обязан отчитываться.

Он развернул ее к себе лицом так быстро, что Алька ойкнула. Уперлась локтями ему в грудь, быстро сообразила, что проще сдвинуть с места скалу.

— Нет, здесь так нельзя, — он пристально рассматривал ее, взгляд гулял по лицу. От глаз — к губам. Обратно. — мне проще стать твоим опекуном. Возможно, так будет правильно.

Алька не выдержала и прыснула от смеха. Мариус? Опекун? Почему-то всегда она в качестве опекуна представляла себе убеленного сединами дедушку, но никак не мужчину, едва ли достигшего тридцатилетнего возраста.

И не успела даже отвернуться, когда он быстро наклонился вперед и впился в ее губы поцелуем. Отнюдь не нежным. Очень даже напористым, почти агрессивным. Подчиняющим. Алька зарылась пальцами в густые волосы Мариуса, повисла на нем — потому что ноги не держали. И мельком подумала, что ей нравится… Да, нравится, вот так подчиняться ему. Нравится чувствовать себя слабой. Нравится позволять проделывать с собой все это.

Он целовал ее долго, стряхнул с плеч шубку, сильные руки гуляли по спине, по шее, опускаясь ниже, выписывая огненный узор страсти. И Алька поняла, что ей всего этого мало. Она запустила руки под расстегнутый сюртук, царапнула по приятно-твердой груди сквозь рубашку, а затем, понимая, что они уже на этом не остановятся, просто дернула воротник в разные стороны. Пуговицы посыпались на пол, звонко, подпрыгивая, и наконец она ощутила под пальцами горячую гладкую кожу. Провела по бугристому шраму, что наискосок. Тот самый, который не раз уже покрыла поцелуями. Откинулась назад, когда Мариус прикусил кожу на шее. И всего этого все равно казалось мало. Она не понимала, почему именно этот человек имел такую власть и над ее мыслями, и над телом.

— Мариус… — выдохнула прерывисто, — пожалуйста…

И все равно, не смогла сказать это вслух — возьми меня. Прямо здесь. Сию минуту.

Но он понял. Оторвался от нее, с присвистом втянул воздух, а потом молча подхватил на руки и широким шагом двинулся куда-то вперед, а потом вбок, толкнул дверь. Алька встревоженно завертела головой. Светлая комната. Платяной шкаф, резной весь. Трюмо на гнутых ножках, большое овальное зеркало. И кровать, застеленная светло-серым шерстяным покрывалом.

— Для гостей, — хрипло пояснил Мариус, — тут чисто, не беспокойся.

Еще через мгновение Алька попросту утонула в перине. Она вскрикнула, когда Мариус решительным движением задрал ей юбку, а потом сама раздвинула ноги. Ей хотелось быть ближе к нему, ближе, чем это даже возможно. Он дернул шнуровку на лифе платья, на миг холодный воздух пощекотал обнаженную кожу — и прохлада тут же сменилась огненными касаниями.

Алька застонала, обнимая его ногами. А Мариус все целовал ее — в губы, в шею. Прихватывая зубами грудь, до сладкой боли, до невыносимо приятных спазмов, рождающихся где-то внутри, вместе с каждым его движением. Она кричала и царапала ему плечи. И все мысли — плохие, хорошие — все куда-то делось. Даже говорить не осталось сил.

Мариус молча обнял ее и снова прижал к себе. Несколько минут прошли в безмолвии, а потом он вдруг сказал:

— Плохой из меня опекун, птичка. А ты так и не узнала вторую неприятную новость.

— Ну, первая оказалась не такой уж и страшной, — говорить не получалось. Только мурлыкать, как довольная нагулявшаяся кошка.

— Вторая хуже, — горячий шепот обжег ухо, — на границе, там, где пролегала Пелена, убиты люди. Фаэр утверждает, что его убили те, кто из-за Пелены.

Алька сжалась в комок, мгновенно вываливаясь из сонного блаженства. Нет-нет, это невозможно. Сантор не стал бы. Или стал? Она ведь совсем не знала того, кто был ее отцом.

— Прости, я тебя опечалил, — продолжил Мариус, — но уж что есть. Поэтому я собираюсь всех перевезти в Эрифрею, тут будет спокойнее.

— Я не верю Фаэру, — прошептала Алька, — не верю. Он… отвратительный какой-то, скользкий тип.

— Понимаю. — Он мягко гладил ее по голове, потом ласкающие движения перебрались на шею, — но люди убиты. Кем убиты, мне тоже не совсем ясно. Однако, король наш Фаэру доверяет…

И задумался о чем-то.

— Мне очень хочется проведать Авельрона, — попросила Алька, — ты ведь… ничего плохого с ним не сделаешь?

— Конечно, нет. Зачем мне это, — ответил Мариус.

— Тогда… Когда его можно увидеть?

— Завтра, милая. Ты его завтра увидишь…

Внезапно Мариус умолк. А еще через мгновение с его руки сорвалась рыжая лохматая молния, ударила в зеркало.

Звон бьющегося стекла. Осколки высыпались из рамы. Алька даже испугаться не успела, лишь обернулась и недоумевающе посмотрела на Мариуса. Тот был бледен как простыня, глаза — сумасшедшие.

— Что? Что, Мариус?

Он откинулся головой на покрывало и зажмурился. Облизнул губы.

— Знаешь… ничего. Показалось. Всего лишь показалось.

* * *

…Но, конечно же, Авельрона она так и не увидела. Ни на следующий день, ни через день. Заботы закрутили так, что не продохнуть. Тем же днем, после столь плодотворного осмотра особняка магистра, они отправились в Роутон. Мариус потащил ее порталом, чтоб время не тратить. Ему для портала теперь и артефакты были не нужны, он просто разрывал пространство, делал шаг в никуда, да еще и тянул за собой Альку. И сей же миг они вываливались уже на обратной стороне. Там, куда и предполагал попасть Мариус Эльдор. Алька не могла не восхищаться тем, с какой легкостью магистр Надзора проделывает все эти манипуляции с магической энергией. У нее так не получалось, потому что, во-первых, никто и никогда не учил Алайну Ритц таким магическим штукам, а во-вторых, похоже, она и не чувствовала магическую энергию так, как Мариус. Все было по-иному, глубоко внутри, да и то — странное, непонятное. Эти мерцающие звездочки на бескрайнем черном бархате. И она так и не сказала Мариусу про ожившую бабочку, как-то подходящего момента не случилось. Но, как бы там ни было, Мариус притащил ее порталом обратно домой, туда, где под снегом тихо спали старые яблони, а особняк напоминал окаменевшего дракона, свернувшегося клубком. В лицо сразу дохнуло холодом, хлестнуло ледяным ветром, вышибая слезы. Все-таки Эрифрея куда южнее, зимы там мягкие.

— Надо сказать им, чтоб собирались, — Мариус быстро зашагал к дому, сунув руки в карманы. Прямой, плечи расправлены. И тот самый белый шрам, многоножка, спрятался под поднятым воротником сюртука.

Алька молча шла следом. Ей совершенно не хотелось уезжать. Не потому, что боялась жить в особняке бывшего Магистра, а потому, что привыкла к стеклянной тишине этого дома, и этого сада. Внезапно все здесь стало близким, родным, и, уезжая, все равно что кусочек от сердца отрывала.

Но она понимала, что Мариус прав. Если на границе погибли люди… А от Роутона до земель за Пеленой рукой подать… То лучше перебраться в столицу. Все равно ведь Мариус теперь будет работать там, в резиденции Надзора, и постоянно ходить во дворец на совещания. Ну и Тиба можно будет чаще навещать, что тоже хорошо.

Поэтому Алька тихо вздыхала и не противоречила. Единственное, о чем постоянно себе напоминала — не забыть ту самую вазочку, что по-прежнему стояла в ее комнате.

Они вошли в дом через черный ход. С кухни доносился звонкий голос Эжени, которому вторил дребезжащий, надтреснутый голос Робина. Пахло печеным мясом, и у Альки заурчало в животе — как-то так получилось, что кроме утренней чашки кофе с бутербродом она сегодня ничего и не съела. Мариус покосился на нее, покачал головой и решительно потащил за руку в кухню.

Там, оказывается, собрались все: старики, Эжени, Эндрю.

Марго и Робин сидели за столом, где на блюде возвышалась пирамида из румяных плюшек. Марго вязала, спицы так и мелькали. Робин попивал чай. Эндрю сидел на подоконнике и с выражением полного умиротворения на широком лице наблюдал за тем, как Эжени ловко рубит зелень.

— Вечер добрый, — сказал Мариус, — сидите, сидите. Не нужно подскакивать. Эжени, накорми мою невесту. Да и я не прочь перекусить.

Он подвел Альку к столу, помог подвинуть стул, а сам уселся напротив, рядом с Робином.

— Ах, ниат Эльдор, — Эжени уже ставила тарелки, — вы заморите голодом нашу Алечку. Посмотрите на нее, она и так прозрачная. Ей же теперь летать не нужно… А так-то ветром сдует, и ищи-свищи…

— Не нужно, да, — согласился Мариус, пожирая Альку совершенно голодным взглядом.

И она понимала, что этот голод не имеет никакого отношения к еде.

И еще думала о том, что так у них может скоро и ребеночек родиться.

Эжени разлила по тарелкам суп, на прозрачном бульоне, где плавали желтые жиринки.

— Кушай, деточка, кушай, — поддакнула Марго, — а то и вправду ветром сдует. Как вспомню, какая ты была, когда сюда попала…

И вздохнула.

Алька опустила голову, потому что покраснела. Попала она сюда… Не при самых благоприятных обстоятельствах. О том, что было бы, не прочитай Мариус ее дело, она вообще старалась не думать, никогда больше. Но все получилось именно так, как получилось, и Алька понимала, что тогда, давно, она была для Мариуса лишь двуликой тварью. Одной из тех, что убили его семью, и кого сам он тоже привык только убивать.

— Я вот что хочу сказать, — Мариус бодро стучал ложкой, — мы переезжаем в Эрифрею. Здесь, возможно, станет опасно, и я не хочу, чтобы кто-то из вас пострадал.

Воцарилось молчание. Даже Эндрю привстал с подоконника, его взгляд растерянно перебегал с Мариуса на Альку и обратно.

— Что, крагхи? — первой опомнилась Эжени.

— Не знаю, — угрюмо ответил Мариус, — говорят, что крагхи. А что на самом деле — неясно. Мне это самому не слишком-то нравится, король Сантор выглядел как человек, с которым можно иметь дело…

— Это не он, — пискнула Алька, — он не стал бы…

— Это мог быть и не он. Это могли быть его подданные, — осторожно поправил Мариус, — вспомни, он ведь и всезнающим не был.

Она опустила плечи. Ох, как же не хотелось, чтобы то, о чем говорили, оказалось правдой.

— И то ж вы, ниат, дом забросите? Столько добра. Все разворуют.

— Да Пастырь с ним, с добром. Возьмем самое ценное. А мебель… Ну и пусть остается.

Снова молчание.

Алька поймала тревожный взгляд Эжени и через силу улыбнулась.

— Очень вкусный суп, — похвалила тихо. Исключительно, чтоб разбить эту тягостную тишину.

— Мы с Марго никуда не поедем, — вдруг заявил Робин, — мы уже такие старые, что если помрем, так лучше в родных стенах.

Мариус отложил ложку.

— Марго?

— Да, ниат, — старушка улыбнулась мягко, как мать может улыбаться своему ребенку, — нам не нужно никуда ехать. Будем спокойно доживать. Да и кому мы нужны, ниат? Кому интересны старики?

— Я тоже останусь, — вдруг решительно сказала Эжени, — я не боюсь, ниат Эльдор. Да и вся родня у меня здесь.

Мариус пожал плечами.

— Ну, а ты, Эндрю?

Конюх смутился. Когда смущался, всегда начинал немного заикаться.

— Так эт-то… н-ниат… я тоже.

И махнул рукой.

— Ясно, — сказал Мариус, — силой я вас не потащу. Хотите, оставайтесь, следите за домом. Жалованье по-прежнему буду выплачивать. А ты, Эжени, еще и вот за ними будешь присматривать, — кивнул на Марго, — правда, мне теперь забота, новую прислугу нанимать. Боюсь, не слишком много желающих будет идти работать в тот дом, где мы будем жить.

…На том и порешили. Алька собрала чемодан, куда сложила имеющуюся одежду и любимую фарфоровую вазочку с синими цветами на боках, Эжени помогла собрать вещи Мариуса и кое-что из белья. Потом они попрощались, очень быстро и буднично, как будто уезжали совсем ненадолго, и Алька подумала, что в самом деле ничего страшного в том, что она немного поживет в Эрифрее. В конце концов, можно просить Мариуса и проведывать роутонское поместье сколько душе угодно. Марго, целуя Альку, тихонько прошептала — береги себя, деточка. Эжени порывисто обняла, расцеловала в обе щеки.

— Не смей расстраиваться, — сказала тихо, — в столицу едешь, это ведь здорово. И все-таки не забудь на свадьбу пригласить. Буду ждать открытку.

Алька закивала торопливо, потому что глаза начало печь, и она в самом деле боялась разреветься. Мариус закончил давать указания Эндрю, обернулся, смерил ее долгим взглядом.

— Ну что, птичка, отправляемся?

И легко поднял оба чемодана, свой и Алькин. По этой же причине, чтобы вместе шагнуть в портал, ей пришлось крепко обхватить Мариуса за пояс, она прижалась к нему всем телом и, не удержавшись, положила щеку на плечо.

— Да хранит вас Пастырь, — пробормотала Марго, и это было последним, что услышала Алька.

Пространство разверзлось, расползлось безобразной дырой с сияющими краями, и они с Мариусом просто рухнули в бездну — чтобы через мгновение подошвы стукнулись о деревянный пол. Теперь они были на месте, в доме Магистра Надзора.

— Ну, вот и прибыли, — мрачно сказал Мариус.

Алька огляделась. Положа руку на сердце, при свете дня дом ей понравился куда больше, чем сейчас. Теперь же в холле было темно, и в окна заглядывала ночь. Она услышала, как Мариус пощелкал пальцами, тут же под потолком расцвели три мохнатых огонька. Алька снова прижалась к Мариусу, прячась от глупых страхов у него на груди.

— Ну что ты, маленькая, — в его голосе сквозила усталость, — не бойся. Обычный дом. Никакой магии. Теперь, выходит, наш с тобой дом. Завтра же надо идти в агентство, нанимать людей. А сегодня здесь переночуем, только вот… не хочу спать в кровати, там, где этот… спал.

Алька кивнула. Ей тоже совершенно не хотелось даже ложиться в постель, представляя себе, что там до нее лежал не-человек, который законсервировал себя в магических потоках. Мариус мягко гладил ее по спине, как будто о чем-то размышляя, а потом предложил:

— Пойдем в гостевую комнату, Алайна. Тем более, что мы уже выяснили, что той кровати нам вполне достаточно.

Он мягко отстранил ее, поднял чемоданы и пошел вперед. Алька мелкими шажками семенила следом, оглядываясь по сторонам. Да, днем здесь было куда приятнее. А сейчас… Так и мерещилось, что густые тени по углам шевелятся, что клочья непроглядного мрака сворачиваются, словно щупальца, тянутся следом… Ощущение, будто что-то липкое хватает за щиколотки, было таким живым, что Алька пискнула и догнала Мариуса. Но ведь… это кажется? Такого ведь не бывает? А сам Магистр… мертв, рассыпался прахом?

Между тем огоньки весело летели впереди, вырывая из мрака желтоватое пятно света. Потом Мариус решительно толкнул дверь гостевой спальни, внес чемоданы. Там все было по-прежнему: смятая постель, разбитое зеркало. Было прохладно, но не холодно. Дом еще не успел промерзнуть.

Мариус как будто слышал ее мысли.

— Не мешало бы затопить, да? Ну, ничего. Сегодня уж не замерзнем, а завтра будем обустраиваться.

Он обошел комнату по кругу, и Алька не видела, но чувствовала, что магистр Эльдор сейчас строит очередной магический конструкт. Но молчит, ничего не объясняет.

Алька села на краешек кровати, размышляя, раздеваться ли, или спать одетой. Мариус тем временем подвинул себе стул, стянул сюртук и повесил его на спинку. Потом посмотрел задумчиво на Альку.

— Раздевайся. Сейчас здесь будет тепло, я немного подогрею комнату.

И принялся преспокойно расстегивать рубашку. Алька вздохнула, быстро скинула шубку, и тоже взялась за шнуровку на корсаже.

— Я все думаю о брате, — пробормотала она, — мне очень хочется его увидеть.

— Завтра, — беззаботно ответил Мариусы, — все завтра, милая.

Вскоре и правда потеплело, настолько, что Алька разделась до нижней рубашки, забралась под одеяло и теперь лениво наблюдала за Мариусом. Оставшись в одних штанах, он все ходил и ходил по комнате, выглянул в окно, хотя было неясно, что там такого, кроме темноты, можно увидеть. А вот телом самого Мариуса Алька просто любовалась. Наверное, с такого можно было бы ваять какое-нибудь древнее божество. Сухощавый, подтянутый, при каждом движении видно, как под кожей перекатываются тугие валики мышц.

— Мариус, — прошептала она, — хватит уже. Иди сюда.

И отогнула угол покрывала.

В эту ночь они просто спали, прижавшись друг к другу, словно потерявшиеся дети. А на утро, с первыми лучами солнца, Мариус подскочил и принялся одеваться. Пока Алька сонно моргала, перед ней снова стоял Магистр во всем облачении.

— Вставай, лежебока, — он легонько щелкнул ее по кончику носа, — у нас совсем мало времени, а успеть нужно многое. Только, давай сделаем так. Независимо от того, что сказал король, для всех прочих ты — моя жена. Договорились? Нет-нет, молчи. Эта твоя честность до добра не доведет. Для эрифрейского общества, ты пойми, куда лучше быть женой страшного магистра, чем любовницей.

"И правда", — согласилась Алька про себя.

И закрутилось.

Они посетили эрифрейское агентство по найму прислуги, одно, другое. Как и подозревал Мариус, эта самая прислуга вовсе не кидалась наниматься, лишь узнав, куда их нанимают. Видать, еще та была слава у прежнего владельца дома. Лишь к обеду им удалось нанять управляющего, которым оказался долговязый тощий детина, похожий почему-то на хорька и лицом и повадками, и кухарку, женщину в летах, которая за двойную плату согласилась еще и стирать и прибираться в комнатах. Не так хорошо, как это делали бы разные женщины, но хоть как-то.

Потом, едва перекусив в ресторане, Мариус потащил Альку в салон мебели, потому что ему хотелось выбросить или отдать кому-нибудь из бедных соседей то, чем пользовался прежний хозяин дома, и уже до вечера, до закрытия салона они бродили меж кроватей с балдахинами, комодов, шкафов и сервантов, так что ближе к финалу Альке уже было все равно, будет ли стол в кабинете Мариуса тиковый или ореховый.

До кровати все в той же гостевой комнате Алька добралась без задних ног, разделась и с наслаждением растянулась на мягкой перине. Наблюдая сквозь ресницы, как раздевается Мариус, Алька ловила себя на том, что хочет просто спать. А еще было что-то, что она забыла во всей этой круговерти, но она так и не вспомнила, что именно.

Следующим утром Мариус поднялся снова рано, облачился в свежую рубашку и объявил, что теперь ему нужно в Надзор, причем срочно, а она, Алька, остается за хозяйку. И убежал, нежно поцеловав в макушку на прощание.

Алька вздохнула и закуталась в покрывало. Ничего не поделаешь, Магистр — занятой человек. Впрочем, и ей нужно заняться домом. А потом все-таки вспомнила, что ее тревожило. Она так и не увидела Авельрона.

ГЛАВА 3. Переговоры

Сбежал. Он попросту сбежал от собственной невесты. Он понимал, что она снова вспомнит про Авельрона, и снова попросится его навестить. А он, магистр Святого Надзора, не уверен в том, что это будет безопасно, не уверен в том, что именно сейчас Авельрону можно видеть Алайну, потому что — Мариус не мог этого объяснить, но был готов биться об заклад — что-то было не так с этим мужчиной. Что именно, он и сам не понимал, совершенно. Авельрон выглядел и вел себя как самый обычный человек, получивший ранения. Предыдущий магистр ему попросту размолол спину в крошево из мяса и костей, и, если б не магия Мариуса, Авельрон больше не смог бы ходить, никогда. Да и сейчас он еще не поднимался с кровати, лежал перебинтованный на животе, и старательная сиделка, приведенная из лекарского корпуса, кормила его жиденьким супом через соломинку. А у Мариуса, когда находился рядом, душа была не на месте, а на висках проступал ледяной пот. Странное, иррациональное ощущение опасности, которой Авельрон просто лучился. А еще иллюзия чужого присутствия, и даже меж лопаток кожу покалывало так, словно кто-то нагло пялился в спину.

То же Мариус очень явно ощутил и тогда, в гостевой спальне. Это было глупо, вот так, предаваться любви в совершенно чужом доме. Надо было как-нибудь успокоить Алайну, но… он просто не мог устоять перед чарами своей птички. С самого начала не мог, как только смог ее поймать в охапку. До этого только смотрел издалека, пытался поговорить. Удивлялся тому, как девушка старательно помогает по дому — без той ненависти, которую могла бы испытывать к жилищу хозяина, а скорее с жалостью, словно дом уже принадлежал ей, а она его забросила. Однажды он смотрел, как она забралась по выщербленной кладке на второй этаж и отряхивала паутину с окна. И именно тогда, кажется, Мариус Эльдор, яро ненавидящей всех двуликих, а заодно и крагхов с их роем, впервые — и совершенно искренне — восхитился этой девушкой. Она была выше его, выше ненависти, выше предрассудков. Не он поднял ее с колен, несчастную двуликую рабыню, а она снизошла к нему с небес, прекрасная синекрылая птица, и потянула за собой, к свету.

…Но в спальне определенно кто-то был. И Мариус отчетливо увидел, как в зеркале проплыл темный мужской силуэт. Но, поскольку в комнате было довольно светло — и только они с Алайной, Мариус ударил в зеркало.

Возможно, все это следовало списать на переутомление. Или на последствия ночных "бесед" с учителем, когда боль выгрызала внутренности, не давая ни малейшего шанса. И, будь Мариус Эльдор кем-нибудь другим, возможно, именно так и поступил бы: сослался на перенесенные мучения, на потрясение, и отпустил бы Авельрона. Но Мариус оставался собой. Отпускать Авельрона на свободу не следовало ровно до тех пор, пока ему, Мариусу, не перестанет мерещиться не-пойми-что. И здесь дело не в усталости и не в расшатанных нервах. Здесь было что-то другое, а что — непонятно. От этого "непонятно" в душе поднималась глухая, мутная злость, но Мариус уже привык с этим бороться. Не впервой. Бывало и хуже.

Этим утром солнечный свет щедро заливал кабинет Магистра, что в резиденции Надзора. И этим же утром Мариус Эльдор, по сути, в первый раз пришел туда, где сотни лет до него провел его предшественник. Он несколько мгновений помялся перед дверью, ловя себя на мысли, что думает о Магистре как о живом, но затем решительно сунул ключ в замочную скважину и повернул. Замок сработал бесшумно, и дверь подалась вперед, как будто кто-то мягко потянул ее с той стороны. Мариус потер переносицу, отбрасывая наваждение, толкнул дверь ладонью и, не давая себе ни малейшего шанса на побег, шагнул через порог.

Ничего не изменилось в кабинете Магистра. Разве что тяжелые шторы были раздвинуты, и ясное утреннее солнце заливало комнату тысячами розоватых пятнышек, играя на коврах, на сотнях разноцветных колб, на раззолоченных буквах, что на старинных переплетах книг.

Мариус огляделся, прошел вглубь кабинета и плотно прикрыл дверь.

Все эти ковры в багровых тонах — выбросить. Пусть лучше голая каменная кладка, чем ощущение кровавых пятен по стенам. И шторы заменить. На зеленые.

Вздохнув, он походя поворошил кипу свитков на столе, в воздух поднялось легкое облако пыли. Потом просто сгреб их в сторону, и внезапно обнаружил лежащую на столе тонкую книгу в переплете из коричневой кожи. Мариус открыл ее — на первой же странице старательно было выведено: "Я, Максимус, записываю происшедшее со мной". Тоска. Мариус закрыл книгу — листы по срезу были вымазаны давно засохшей кровью. И он вспомнил Фредерика, веселого парня, который погиб оттого, что нашел этот дневник. Мариус был глубоко признателен Фредерику за эту жертву: именно она заставила приора Надзора впервые задуматься. Да и вообще, начать немного думать…

Мариус вздохнул. Воспоминания роились, заставляя сердце сбиваться с привычного ритма. В этом же кабинете он впервые встретил Авельрона, жалкого раба в ошейнике и на цепи. И тогда же Авельрон сознательно соврал хозяину, "не признав" в Мариусе одного из тех еретиков, что посягнули на Око Порядка.

…А еще раньше Мариус был совершенно уверен в том, что его учитель, Магистр, абсолютно непогрешим.

Из воспоминаний его вырвал осторожный стук в дверь. Мариус положил обратно злополучный дневник, про себя еще раз отметил, что было бы недурственно здесь прибраться и все же заменить шторы и ковры.

— Входите.

Голос прозвучал очень уверенно — так, как и должен звучать голос Магистра.

В дверь просунул голову совсем еще молоденький страж, остроносый, черноглазый, чем-то похожий на бойкую сороку.

— Магистр Эльдор… Прошу прощения, но мы все еще ждем дальнейших распоряжений, что делать с крагхами.

— Крагхов больше нет, ты хоть одного видел? — напомнил Мариус, глядя исподлобья.

Он очень хорошо понимал сомнения стражей Надзора, ведь речь сейчас шла о том жалком десятке крагхов, которых Магистр держал в подземельях и использовал в качестве учебного материала для своих. И вот этих было отпускать не менее страшно, чем Авельрона. Они сидели в подземельях, голодные, больные. Они видели, как их товарищей вскрывали заживо. Они знали, что то же ждет и их. А потом внезапно все они лишились крыльев и стали просто людьми. Но это вовсе не значило, что они перестали ненавидеть палачей.

"Оставить их здесь, чтоб изучать магический потенциал крагхов? — мысли закрутились в привычном темпе, — предложить вступить в Надзор? Ха, Мариус, более бредовой идеи у тебя давненько не возникало. Разве что когда собрался жениться на двуликой…"

— Идем, я хочу с ними поговорить, — сказал он вслух, — надеюсь, им не было причинено вреда?

— Да как же, Магистр, — паренек удивленно заморгал, — они ж… люди теперь?

— Все верно, — кивнул, — идем. Они по-прежнему в подземельях?

— Разумеется, Магистр, — бойко, по-военному отчеканил страж, — по-прежнему в клетках. Мы не стали их отпускать без вашего на то приказа.

Позже они молча шли сперва по коридорам Надзора, где было весьма несложно заблудиться. Мариус, правда, бывал во дворце крагхов, и после тех лабиринтов эти казались очень правильными и совершенно незатейливыми. Время от времени им навстречу попадались стражи, совсем юные и не очень, а некоторые и постарше самого Мариуса, и все они низко и молча кланялись, а у Мариуса в груди все переворачивалось, как будто воспротивившись тому, что его сделали магистром. Снова против воли. Как и тогда, когда был мальчиком — распороли трахею, сделали надрез под ребрами, сунули в разрезы трубки, полные мерцающей зеленоватой жидкости… Он скрипнул зубами. Будь ты проклят. Мучиться тебе вечно в потоках магии…

Когда начали спускаться по лестнице, Мариса чуть отпустило, он даже вздохнул свободнее. Воздух здесь был холодный и влажный, тишина почти ощутимо давила на уши. Мариус быстро шел вперед, оставив мальчику за спиной. О, он ведь очень хорошо знал дорогу в подземелья. Сам ведь проводил там часы, в то время как воображение рисовало сладостные картины убийств тех двуликих, что лишили семьи. А выходит, магистр лишил.

"А она вытащила меня из этой мерзости", — подумал Мариус с благодарностью.

И на этом страж услужливо отворил перед ним тяжелую ржавую дверь.

В лицо дохнуло зловонием. Кровь, внутренности, испражнения… Все вместе.

По стенам были развешаны большие кованые корзины с лайтерами — так, чтоб адепты видели получше все, что происходит в учебных помещениях Надзора. А на Мариуса сквозь ржавые прутья смотрели десять пар глаз. Десять больных, избитых, израненных людей. И взгляд против воли зацепился за девочку лет шести, совершенно голую, как и ее мать, которая судорожно прижимала ее к себе. Мариус ощутил, как к горлу резко подкатила тошнота — не от смрада, нет. От самого себя, от того, что сам занимался всем этим, и истово веровал в правильность происходящего.

Он торопливо отвел глаза от женщины, скорчившейся над ребенком, чтобы встретиться с другими взглядами, теперь уже исполненными ненависти.

"Отпустишь таких, — уныло подумал он, — и они пойдут резать людей, как свиней. И их вполне можно понять".

Он не мог допустить, да и не хотел, чтоб случилась бойня.

И точно так же понимал, что уже никогда не сможет исправить поломанные жизни этих несчастных. Не сможет, да. Но что-то сделать нужно.

"Магистр на моем бы месте попросту их всех убил, — тоскливо думал Мариус, — и был бы прав. С такими уже ничего не сделаешь, им одна дорога".

Магистр обладал талантом сделать сложное простым.

У Мариуса такого таланта не было.

Поэтому он подошел ближе к решеткам, еще раз огляделся. Сознание помимо воли подмечало мелочи, от которых кого послабее уже бы стошнило: гниющая заживо плоть, выбитый глаз, перебитые и криво сросшиеся руки… И эти люди смотрели на него молча, с ужасом и ненавистью. Да что он сможет дать им теперь? Ничего, увы.

Он откашлялся.

— Так, — голос, вопреки сомнениям, звучал уверенно, — все поняли, что произошло?

Кто-то всхлипнул, и Мариус готов был поклясться, что это именно та девочка.

— Я не слышу, — резко сказал он.

— Мы… без крыльев теперь, — ответил кто-то.

— Крагхов больше нет, двуликости нет, Пелены нет, — тяжело роняя слова, пояснил Мариус, — предвосхищая вопросы, сразу скажу: сейчас вас выведут отсюда, затем вы попадете в руки нашим лекарям, которые поправят то, что еще можно поправить. После чего вас проводят до той границы, где раньше пролегала Пелена, и вы вольны идти к своим.

Повисла тишина. Вязкая, горькая. И в этой тишине кто-то заплакал, хрипло, навзрыд.

— Разумеется, все это произойдет только в том случае, если вы будете вести себя разумно, — добавил Мариус. По позвоночнику катились капли холодного пота. Говорить… было невыносимо тяжело, как будто каждым словом его вынуждали сворачивать столетнее дерево.

— Итак… я должен получить от вас обещание, вести себя разумно, — повторил он, — я не буду требовать клятв, ибо они пусты. Но если вы пообещаете…

Они молчали и просто смотрели на него.

Не верили.

Мариус кивнул стражу.

— Приведи еще стражей. Пусть их… отведут помыться. Пусть из города цирюльника доставят. Одежду им выдайте. А потом — к лекарям, в лекарский корпус…

И, повернувшись, пошел прочь. Пожалуй, здесь он сделал все, что ему было по силам. Уже в дверях обернулся — девочка без улыбки смотрела ему вслед. Женщина все так же прикрывала ее тщедушное тельце руками. Мариус покачал головой. Похоже, денек предстоял интересный.

* * *

Через два часа, вдоволь надышавшись пылью в кабинете, переворошив и пересмотрев те свитки, которыми был завален стол магистра, Мариус спустился в лекарский корпус. Может, это и не нужно было, но почему-то он все равно хотел поговорить с каждым из них. Спросить, чего они хотят теперь. Возможно, как-то еще помочь. От мысли о том, что внизу держали ребенка, становилось не по себе. Сам Мариус об этом даже не знал, видать, ту женщину с девочкой поймали и притащили аккурат в те дни, когда сам Мариус уже был занят Алайной, крагхами и Пеленой. Что теперь будет с этой девочкой? Сможет ли опомниться после всего, что видела? А ее мать? После всего, что было?

Всего лишь на минутку он позволил себе закрыть глаза и немного помечтать о том, как придет домой — да, в тот чужой дом — как обнимет свою птичку, как будет вдыхать аромат ее тела. Скорее бы вечер наступил, скорее бы все здесь закончилось… Но Мариус знал, что до обеда еще далеко, и что, возможно, после обеда ему придется повидать его величество, и Фаэра, наконец.

Лекарский корпус находился в самом дальнем углу двора резиденции, низкое, крепкое одноэтажное здание с маленькими окнами. Перед входом дежурило два стража, они не преминули низко поклониться магистру. Мариус шагнул через порог — в нос шибануло спиртными парами, запахами травяных настоев. Он почувствовал слабые отголоски целительской магии.

Пройдя по широкому коридору на звуки голосов, Мариус заглянул в ближайшую палату, удовлетворенно хмыкнул. Вроде бы, все шло гладко и без осложнений: мужчины, уже вымытые, бритые, в чистых холстяных рубахах, сидели в ряд на длинной скамье. Одним в данный момент занимался лекарь, заставляя сгибать и разгибать пальцы, которые, скорее всего до этого момента были перебиты. Когда Мариус вошел, головы повернулись в его сторону — а ему сделалось не по себе от совершенно пустых, потухших взглядов. Даже передернуло. И хорошо бы сбежать, но Мариус не позволил себе такой роскоши. Ишь ты, тяжело на них смотреть. А ведь смотрел, когда они были крагхами? И сам головы рубил, чего уж там. Не получилось быть беленьким и чистеньким, так что терпи теперь, и сделай все, что в твоих силах.

— Как они? — спросил он у ближайшего лекаря.

Он хорошо знал этого тщедушного мужчину, поскольку сам неоднократно бывал в лекарском корпусе. Кажется, именно этот тогда накладывал ему швы на шее, отчего получится знатный шрам.

Лекарь пожал плечами.

— Неплохо, магистр Эльдор. Поначалу, конечно, состояние было отвратительным. Но мы работаем, все будет хорошо.

Мариус снова посмотрел на тех, кто раньше был крагхами. Все они молча смотрели на него, а в глазах была жуткая пустота, что затягивала в воронку сумасшествия.

— Как вы себя чувствуете, — выдавил он из себя.

Надо же было хоть что-то сказать.

Ему никто не ответил, и в который раз Мариус подумал, что бывший магистр их всех убил бы — и не было бы никаких проблем. А он, Мариус Эльдор, похоже, делает сейчас большую ошибку, отпуская на волю озлобленных и, возможно, даже утративших рассудок людей. Стало совсем паршиво. Он обернулся к лекарю.

— А где женщина с девочкой?

— Дверь напротив. Ну, вы ж понимаете, мы не можем осматривать их всех вместе.

…Туда Мариус даже постучался, и только затем вошел. Комнатка была маленькой, женщина с девочкой сидели на койке. Помытые, одетые в те же длинные рубахи. Мариус отметил про себя, что женщине остригли волосы, очень коротко. Девочка тоже лишилась своей шевелюры. Едва завидев Мариуса, они прижались друг к другу, девочка спрятала лицо в подоле материнской рубахи. А Мариус отметил, что босая ступня и щиколотка женщины покрыты сетью свежих шрамов.

— Магистр, — лекарь чуть заметно поклонился, — что прикажете?

Мариус пожал плечами. Он не знал, что делать и что говорить, потому что здесь любые слова были лишними.

— Что с ними? — все же спросил тихо, кивнув в сторону бывших крагхов.

Лекарь дернул щекой.

— Что с ними? Крайнее истощение, побои, у женщины нога была размолота, я поправил. Даже хромать не будет. Девочка… лучше. Просто истощение, грудная лихорадка. Тоже убрал. В смысле, лихорадку. Жить будет.

Пока говорили, Мариус рассматривал двух несчастных. Коротко и неровно остриженные волосы оказались дивного медного цвета. Обе — и мать, и дочь — были черноглазыми.

— Выйди, я хочу с ними поговорить, — приказал Мариус.

И в самом деле хотел, сам до конца не понимая, зачем. Они взирали на него со страхом, но хотя бы взгляд был живым, особенно у ребенка.

Дождавшись, когда дверь хлопнет за лекарем, Мариус порылся в кармане, добыл оттуда маленький леденец и шагнул к замершим матери и дочери. Те вздрогнули и окончательно прилипли друг другу, почти сливаясь в один трясущийся ком. Девочка снова прятала лицо на груди у матери, а та еще вжала ее в себя, словно пытаясь закрыть худенькое тельце ладонями.

— Так. — Он остановился в шаге от них, — я ничего вам плохого не сделаю. Думаю, никто больше ничего плохого не сделает. Посмотри на меня, ну?

Это он обращался к женщине.

Она, вжимая голову в плечи, подняла глаза, полные животного ужаса. Тощая, щеки запали, на скулах кожа натянулась, обтягивая кости черепа. Под глазами были черные круги — от недосыпа, от голода, от пережитого. И губы синевой отливают.

— Уже хорошо. Как тебя зовут?

Она долго не могла ответить. Открывала и закрывала рот, давилась воздухом, словно что-то сдавливало ей горло. Потом кое-как выдавила:

— Телора.

"Говори. Говори, не останавливайся".

— А дочку как зовут? Как тебя зовут, малышка?

Он всего лишь протянул руку, хотел тронуть девчушку за плечо, погладить по голове — но мать и дочь дернулись в едином порыве и снова приобрели вид трясущегося кома.

— Все, все, — он демонстративно поднял руки ладонями вверх, — никого не трогаю. Только разговариваем. Маленькая, как тебя зовут?

Выразительный взгляд угольно-черных глаз.

А потом мать просипела:

— Она… не говорит.

— Почему?

— Не говорит… с тех пор, как…

И умолкла, уронив голову на грудь. На белом лбу просвечивала жалкая синяя жилка.

— Ну, ладно, не говорит так не говорит, я не буду настаивать, — пробормотал он, беспомощно сжимая пальцами конфету, — тогда ты мне скажи, раз говоришь, как ее зовут.

— Зачем вам это? — просипела женщина, — вы же… один из них.

— Более того, я тот — кто над ними, — Мариус усмехнулся, — и ты не первая, кто задает мне этот вопрос.

Первой была Алайна, его любимая девочка. Зачем вам это, ниат Эльдор? Зачем мы вам?

Затем, что не успел, видимо, стать полной скотиной. Затем, видимо, что совесть смог сохранить, и находил в себе силы не прятать голову в песок, встречая последствия своих — или прежнего магистра — деяний.

— Лива, — прошептала женщина, — ее зовут Лива.

— Хорошо.

Он протянул ей конфету.

— Возьми и дай ребенку.

— Нам не нужно… — черные глазищи полыхнули гневом.

Понятное дело, конфета — слишком жалкая компенсация за все причиненное зло.

— Возьми и отдай ребенку, — повторил Мариус, — будет лучше, если послушаешься.

И, когда тощие пальцы сгребли с ладони леденец в хрустящей обертке, отвернулся к окну. У него пока не случилось собственных детей, но точно знал — сладость за щекой возвращает мелких к жизни лучше, чем все эти разговоры.

Когда снова обернулся, встретил изумленный взгляд девчушки. Щека у нее смешно оттопырилась, значит, леденец уже был на месте. Лицо Телоры разгладилось, она недоверчиво рассматривала Мариуса, все еще ладонями закрывая ребенка. А потом тихо спросила:

— Чего вы хотите от нас?

— Мне от вас ничего не нужно, — он пожал плечами, — но интересно, как ты попала туда… в подвал… с ребенком. Насколько мне известно, ваших никогда не ловили за Пеленой. Только тех, кто забредал в земли Порядка. Что вам здесь было нужно, Телора? Зачем потащила дочку с собой?

Женщина опустила взгляд, снова вжала голову в плечи, как будто постоянно боялась, что ее будут бить.

— Вы же… знаете, откуда у крагхов берутся дети, — хрипло прошелестела она, — ну и вот. У меня был… мужчина, отец Ливы. Я… у нас все было хорошо, но он тосковал по родине. И я его отпустила. А потом, когда Лива подросла, то просила меня хоть раз повидать отца, и мы…

— Сделали редкую глупость, — холодно заключил Мариус, — все ясно. Ты хотя бы знала, где искать отца дочери?

Лицо Телоры сморщилось, глаза моментально покраснели, налились слезами.

— Мы же… нашли его. Нашли. Только вот… ваши его убили. А нас схватили. И Лива… она просто не говорит с тех пор. Ваши убили Тарвея, убили на наших глазах…

Она изо всех сил сжимала губы, чтобы не разрыдаться, и Лива вдруг высвободила из материнской хватки тощие ручки, обхватила ладонями лицо женщины, принялась гладить ее по щекам, размазывая слезы. Мариусу хотелось бежать из этой комнаты, прочь, ничего не видеть и не слышать. Что-то грубое, страшное рвало в клочья сердце, гнуло к земле, стискивало горло… Он понял, что задыхается — от всей этой безысходности, от чужого детского горя.

"Ну, теперь ты еще поплачь за компанию", — цинично заметил он про себя.

Чтоб не видеть этих двоих, снова отвернулся к окну. Пусть разговаривают с его спиной, так будет легче всем.

— Ты хочешь вернуться в земли за Пеленой? — спросил он.

— Я не знаю. Там меня тоже никто не ждет.

— Что-нибудь умеешь делать?

Тихий всхлип. Не оборачивайся, Мариус, не оборачивайся. Не то тебя самого сейчас развезет, как чувствительную барышню.

— Я… так все умею.

— Если хочешь, я могу тебя взять прислугой, — тихо сказал он, — мы с женой недавно переехали в Эрифрею, дом большой и пустой.

По-прежнему не хотелось оборачиваться.

Но — заставил себя.

Телора взирала на него настороженно, но без ненависти. Заинтересовал, значит, предложением.

— Я бы… согласилась, — пробормотала она, — но, боюсь, ваша жена будет против Ливы. Хотя она тихая девочка, мешать точно не будет.

— Моя жена не будет против, — заверил Мариус.

А сам подумал о том, что история повторяется. Да что ж у него за судьба такая, тащить к себе в дом тех, кого жизнь как следует попинала ногами. Но иначе пока не получалось, к добру ли, к худу ли — он не знал.

— А вы? Вам-то ребенок на что? Лишние ведь хлопоты. Я не верю, что вы не можете нанять служанок. Вы ведь… вон какой, — в голосе Телоры звякнула подозрительность.

— Мне твой ребенок не в тягость, — задумчиво проговорил Мариус, — ну и что дурного или подозрительного в том, что я хочу тебе помочь? Будет кров, пища. Жалованье, наконец. Как накопишь приличную сумму, сможешь отправиться куда пожелаешь.

— Помо-очь? — протянула она.

Потом окинула Мариуса подозрительным взглядом, щурясь, механически гладя по голове девочку. Лива тоже смотрела на Мариуса широко распахнутыми глазенками и гоняла за щекой конфету. Смотрела с интересом, худенькое личико смягчилось.

— Хорошо, — сказала Телора, — я с удовольствием возьму на себя заботу о вашем доме, ниат…

— Эльдор, — подсказал он.

— Ниат Эльдор. Я обещаю, что буду стараться, насколько хватит сил. В самом деле, это настолько прекрасное предложение, что я даже рассчитывать не могла на что-то подобное. Мы обе будем преданы вам и благодарны.

— Вот и замечательно, — Мариус развел руками, — я отдам приказ, чтоб вас накормили, чтоб привезли одежду, а потом перевезли ко мне домой. Там вас встретит моя жена. Она прекрасный, очень чуткий человек. От вас же жду соответствующего поведения.

Он уже направился к выходу, когда сзади кто-то сдавленно пискнул, а затем и дернул его за руку. Девочка, оказывается, соскочила на пол, догнала его, вцепилась в ладонь маленькими пальчиками, заглядывая в лицо.

— Что тебе, маленькая? — он рассеянно взъерошил легкие, как пух, рыжие волосы.

Девочка серьезно посмотрела снизу вверх, а потом приникла губами к тыльной стороне ладони.

Еще никогда Мариусу не было так стыдно, как в это мгновение.

Ребенок, целующий ему руку. Кошмар. После этого остается только удавиться от стыда — за себя, за своего предшественника, за весь этот Надзор…

— Ты что? — он выдернул руку, — ты что? Не надо. Правда, не надо, маленькая, никогда больше так не делай. Нет ровным счетом ничего в том, что я хочу помочь… Телора, забери ее, будь так любезна.

И сбежал. В конце концов, он теперь был Магистром, а у Магистра всегда очень много дел. Ноги сами понесли к Авельрону. Еще одна проблема, к которой не знаешь, как подступиться.

* * *

Под магическим куполом было душновато и почему-то остро пахло травами. Серебристой полынью, нагретой солнцем, пижмой, шалфеем. Запах забивал ноздри, тонкими невесомыми усиками щекотал сознание, показывая разморенную южную степь и как будто призывая уснуть. Сиделка, что из лекарского корпуса, девица в светло-серой робе, та и поддалась неслышному шепоту трав — сидела на стуле, запрокинув голову. Рот приоткрыт, а дыхание хриплое, тяжелое, как будто что-то душит. Авельрон все так же лежал на животе, подложив руки под жиденькую подушку и, казалось, спал. На бинтах вдоль позвоночника проступили бурые пятна.

И — в который раз — Мариус чрезвычайно ясно ощутил чужое присутствие. Оно легонько коснулось его, словно играючи, как будто самыми кончиками пальцев кто-то тронул тонкое стекло, и тут же убралось прочь. А Мариус передернулся. Было во всем этом что-то совершенно мерзкое, грязное, отчего к горлу моментально подкатила тошнота.

"Спииии", — нашептывала нагретая полуденным солнцем южная степь.

И веки сами собой закрываются, и так не хочется больше думать. Просто лечь, растянуться на полу, позволить дреме стянуть себя в невесомую колыбель…

Мариус встряхнулся, потер руками лицо и выругался про себя. Может быть, все дело в магическом куполе? Да нет же. Поначалу ничего такого не было, когда Авельрон лежал без сознания. Это позже чудеса начались. Вот и попробуй, отпусти такого на волю, а потом думай — что все это значило и чего ждать дальше.

Он шагнул к стулу, где похрапывала сиделка, и довольно грубо тряхнул ее. Девица захрипела, дернулась и уставилась на Мариуса совершенно мутными перепуганными глазами.

— Магистр, — тут же вскочила, но пошатнулась, и Мариусу пришлось поддержать ее за плечо, чтоб не упала.

— Ох… Простите, Хранителя ради, голова закружилась.

Деваха виновато хлопала длинными ресницами, прятала руки под передник.

— Ты уснула, — Мариус окинул ее сердитым взглядом.

А про себя решил, что надо отрядить к Авельрону вторую сиделку. Чтоб сменяли друг друга и чтоб будили.

— Уснула? — кажется, она так и не поняла, что жаркий запах разнотравья ее убаюкал, — но…

— Вот и я хочу знать, почему, — процедил Мариус, — а теперь иди, приведи себя в порядок. Вернешься через полчаса.

Не глядя больше на растрепанную и перепуганную девку, шагнул к Авельрону. Брат Алайны вяло зашевелился на своем ложе, пытаясь повернуться на бок и сесть.

— Лежи, — Мариус подвинул себе пустой стул и расположился на нем, закинув ногу на ногу, — как себя чувствуешь?

Авельрон все же повернулся набок, и Мариус беспрепятственно мог рассматривать его лицо.

Ох, как же он был похож на Алечку, этот отчаянный парень, который не побоялся подставить себя под тяжелую руку предыдущего Магистра. Ради того, чтоб дать Мариусу те самые несколько минут, которые в итоге решили все, ради того, чтоб у Алайны был шанс освободить их всех.

Те же графитово-серые глаза. Тот же овал лица, только не так изящно очерченный. Черты грубее, тяжелее. Мужское лицо, лицо воина. И длинные темные волосы расплескались по подушке, вымытые, расчесанные — заслуга сиделки.

— Сносно, — голос Авельрона звучал сипло, вымучено.

— Но могло быть и лучше, — тихо добавил он и выразительно посмотрел на Мариуса, — как там… Алайна?

— Ложись обратно, я хочу осмотреть твою спину. — И, пока Авельрон, шипя и постанывая, занимал прежнее положение, рассказывал: — у нее все хорошо. Только вот нам пришлось приказом его величества переехать сюда, в Эрифрею, в новый дом. Мне это не особенно нравится, но, полагаю, Алайне будет интересно пожить в столице. Все же Эрифрея — не Роутон. Магазины, галереи, королевский дворец… Она всего этого не видела, думаю, ей понравится. Я же, в свою очередь, постараюсь скрасить ее пребывание здесь.

— Хорошо бы, — пробормотал Авельрон, — ты ее не обижай… Я, когда увидел ее, подумал — какая хрупкая…

— Хрупкая-то хрупкая, а часть артефакта Магистра расколотила в прах, — усмехнулся Мариус, — я видел, что от него осталось. Детальки металличесие погнуты, дерево разбито. От слюды вообще пыль осталась.

Он аккуратно отцепил артефакты-липучки, которыми крепилась повязка, отогнул ее и умолк, хмуро разглядывая вновь открывшуюся рану.

"Я ж его лечил, — мелькнула мысль, — и лекарь, хороший лекарь здесь был. Что ж такое?"

Хвала Пастырю, кости были целы. Но мясо никак не желало срастаться, и теперь там, где у крагхов вырастали крылья, у Авельрона вдоль позвоночника пролегли две глубокие, словно рубленые раны.

Это было неправильно. Вообще неправильно. Такого не должно было быть.

— Что там? — тихо спросил Авельрон.

Мариус не стал скрывать.

— Почему-то открывается снова и снова. Я не могу понять, почему.

— Я тоже, — вздохнул. — разве что магистр повредил что-то такое, до чего не дотягивается твоя магия.

— Это вряд ли. Я все прощупывал. Оно уже давно должно было срастись. Но почему-то не срастается… Впрочем… Давай подождем еще несколько дней.

— Ты говоришь так, словно у меня есть выбор, — прошептал Авельрон.

— Ты чувствуешь, как здесь пахнет?

— Кровью?

— Нет, — Мариус покачал головой, — совсем не кровью. Мне интересно, почему. Эффект магического купола?

Авельрон промолчал, да и не знал он, что ответить. А Мариус аккуратно закрепил повязку, снова сел на стул. Происходящее нравилось все меньше и меньше.

— Авельрон, — позвал он, — ты можешь мне рассказать, что ты чувствуешь? Только честно и ничего не скрывая. Все. Начиная от телесных ощущений и заканчивая тем, что творится у тебя в голове. Мы никогда не говорили об этом, но, возможно, после падения Пелены что-то изменилось в тебе самом, и теперь у тебя есть магический резерв? Возможно, именно твоя магия вступает в конфликт и с куполом, и с моим лечением?

— Хорошо, — тихо ответил Авельрон и умолк, раздумывая.

Мариус терпеливо ждал. Со своего места он мог наблюдать за лицом раненого, и от Мариуса не укрылась скользнувшая вдруг гримаса ненависти. Но уже в следующий миг лицо Авельрона разгладилось, он вымученно и кротко улыбнулся — так, что Мариус ощутил прилив жгучего стыда. Оттого, что вынужден держать брата Алайны в этой душной комнате, в башне Магистра, оттого, что не может — просто не может себе позволить — отпустить Авельрона к отцу.

— Раны почти не болят, — наконец произнес Авельрон, — я бы и не почувствовал, что там что-то не так. Но иногда… Знаешь, мне кажется, что по ночам… Ведь здесь нет окон, поэтому я не могу сказать точно. Иногда делается очень больно, словно кто-то железные крючья загоняет под ребра. И именно тогда… Да, именно тогда мне кажется, что я не один здесь. Нет, я не имею в виду сиделку. Это что-то другое. Это не-я…

— Ты под куполом, ничто не может проникнуть извне.

— Да, наверное… — глаза Авельрона подернулись дымкой. Всего на миг. Но Мариус очень внимательно наблюдал за своим подопечным, чтобы в который раз утвердиться во мнении о том, что сидеть Авельрону в башне еще долго. Ровно до тех пор, пока не станет ясно, что ж с ним творится.

— А еще, очень часто, я закрываю глаза и вижу светящиеся точки в пустоте, — сказал Авельрон, — я не знаю, что это такое. Но я как будто чувствую их, их всех. Это как светлячки в траве. Они постоянно передвигаются, но…

— Говорят с тобой?

— Нет. — усмехнулся горько, — молчат. А мне бы хотелось услышать и понять, что это такое.

Он судорожно выдохнул и обмяк на постели, как будто разговор вытянул последние силы.

— Уходи, — сказал глухо, — я очень устал. Передай привет сестренке. Мне бы… очень хотелось с ней повидаться, я ведь даже не знаю, сколько мне осталось.

Мариус молча поднялся, еще раз окинул взглядом спину Авельрона.

Нужно будет распорядиться, чтобы поменяли повязку. Наложили заживляющую мазь на раны. И, наконец, что-то нужно решать. Что-то сказать Сантору о здоровье его сына.

Авельрон лежал на животе, повернув голову, так что Мариус прекрасно видел его лицо. Он очень быстро уснул, Авельрон, и во сне его лицо постоянно менялось. Словно тени облаков на земле, сменяли друг друга эмоции. Полное умиротворение во мгновение ока переливалось в испуг, страдание — и точно также, очень быстро — в ненависть, до оскала зубов, до сдавленного рычания.

Мариус вздохнул. Что ж с тобой творится, Авельрон? Осторожно, стараясь не разбудить, потянулся к нему собственным магическим восприятием, все равно что вьюнок выбросил мягкие усики. Ближе, еще ближе… Красивое лицо Авельрона снова исказилось, из груди вырвался хриплый стон боли — а Мариуса приложило так, что перед глазами полыхнуло раскаленно-белым. Он вдруг обнаружил себя привалившимся боком к стене, трясущимися руками цеплялся за дверной косяк, чтоб не упасть. Все внутри жгло, болело так, что хоть вой, перед глазами замельтешили цветные мошки.

Так. Он заставил себя глубоко вздохнуть. Дыши, Мариус Эльдор. По крайней мере, за свою целостность ты можешь не опасаться.

Энергетические контуры постепенно выпрямлялись, хотя их и здорово скрутило. Но основную свою задачу они выполнили, отразив нанесенный удар. Кто его нанес — непонятно. Ну не Авельрон же, в самом деле. Но кто-то очень не хотел, чтобы Мариус узнал, что на самом деле творится с бывшим крагхом.

Отдышавшись, Мариус выпрямился, посмотрел на Авельрона. Тот не проснулся. Лежал и блаженно улыбался во сне, словно видел что-то очень приятное.

* * *

К тому времени, как часы на эрифрейской башне пробили два часа дня, Мариус чувствовал себя выжатым, перемолотым и раздавленным. Освобожденные пленники отбыли в сопровождении нескольких стражей к границе. Телору и Ливу отправили в карете Надзора в его нынешний дом. Сам же Мариус вспомнил о том, что только середина дня, что ему еще придется решить кучу дел Надзора, и что живот прилип к спине. Хотел попросить обед к себе в кабинет, но потом огляделся — взгляд снова и снова цеплялся за багровые узоры на коврах — и решил, что пообедает где-нибудь в городе. Он оставил распоряжения для секретаря, обозначил место, где его искать, ежели что, и уже порталом перешел за пределы резиденции Надзора.

Конечно, можно было бы пообедать и в кабинете. Но не хотелось. Казалось, что там слишком душно, слишком натоплено — всего "слишком". То ли дело зимняя Эрифрея — прохладный, но не холодный ветер, редкий снежок и высокое южное небо.

Сегодня небо было затянуто слоистыми облаками, светло-серыми, с розоватым жемчужным отливом. А вот со снегом не повезло: тот, что выпал, весь истаял. Мариус запахнул плотнее сюртук и зашагал по мостовой прочь от стен Надзора, туда, в город.

Как нарочно, он шел по улочке, где когда-то купил своей птичке конфет. Поймав себя на том, что улыбается, Мариус и сейчас завернул в тот магазинчик, а вышел уже с маленьким сундучком из толстого картона в кармане. В сундучке, словно сокровища, лежали кругленькие конфеты-шарики, с фундуком внутри. Мариус даже позволил себе немножко помечтать о том, как скормит эти конфеты Алайне, а потом потребует, чтоб она его тоже кормила, а сам будет коварно целовать каждый сладкий пальчик. Он шел — и улыбался. Совершенно счастливый, почти свободный. Вечером. Надо просто дождаться вечера…

Обедать решил в ресторане "Бык и мясник". Это было в меру дорогое, но приличное заведение. С добротной деревянной мебелью, шелковыми обоями на стенах и тяжелыми бархатными шторами на окнах — орехово-коричневыми, прямо как те конфеты, что дожидались своего часа в кармане. В "Быке и мяснике" приятно пахло жареным мясом, душистым перцем, смесью трав. Официант оказался расторопным малым, а, поскольку посетителей в этот час было не много, очень скоро Мариус получил свою отбивную с картофелем, жареном дольками, нежный спаржевый суп-пюре и чай с лимонным пирогом.

Спаржевый суп был великолепен и таял во рту, оставляя приятное сливочное послевкусие. Отбивная тоже не подвела, и примерно к ее середине Мариус понял, что все-таки достойно завершит свой первый день бытия магистром и не свалится в голодный обморок. Стоило, однако, потянуться к чашке с чаем, как его отвлекли — причем самым наглым образом. На стол тяжело легла пухлая дамская сумка, и знакомый бархатистый голос произнес:

— А, вот вы где. А я вас ищу.

На него сверху вниз сердито взирала ниата Дампи. В темном строгом платье, в теплом рединготе с меховым воротником и отворотами рукавов. Мариус вздохнул. Ему хотелось побыть одному и думать об Алайне. И совершенно не хотелось развлекать разговорами эту приближенную к королю особу.

— Чем обязан? — сухо поинтересовался он.

Энола Дампи окинула его внимательным взглядом.

"Как кошка, — внезапно решил Мариус, — или нет, как рысь".

Женщина и в самом деле смотрела на него пристально, с прищуром — и это был неприятный взгляд заправской хищницы.

— Мне нужно с вами поговорить без лишних ушей, — негромко сказала она.

Затем отодвинула стул и села, убрав, наконец, сумочку со стола. Мариус обреченно поднял руку, подзывая официанта.

— Что будете, ниата Дампи?

— Кофе, если вы не против. Без сахара.

— Десерт? — он выжидающе уставился на женщину, но та лишь отмахнулась:

— Никаких десертов. В моем возрасте они только во вред.

Официант принес кофе, Энола принялась помешивать ложечкой пышную пену с узором из корицы. Она молчала, собираясь с мыслями. Мариус тоже молчал, потому что не хотел начинать первым.

Наконец ниата Дампи подняла на него свои рысьи глаза и спросила:

— Что думаете о Фаэре, магистр Эльдор?

Мариус пожал плечами. Отпил чаю.

— Вы искали меня за этим, ниата Дампи? Я ничего пока о нем не думаю. У меня, как вы понимаете, есть другие дела, дела Надзора, которыми я и занимаюсь с самого утра.

— Понятно, — она улыбнулась каким-то своим мыслям, — а вы верите в то, что это бывшие крагхи напали на людей?

Мариус уже сообразил, куда она клонит.

— А вам, простите, что за дело до всего этого? Я так понимаю, вам куда больше интересны артефакты, чем люди. Разве не так?

Энола Дампи отставила белую чашечку с кофе, все так же внимательно, испытывающе глядя на Мариуса.

— Вы мне нравитесь, магистр Эльдор, — просто сказала она, — и, чтоб расставить точки над "и", скажу сразу, что лично мне от вас ничего не нужно. Ну вот бывает же так, что просто испытываешь к человеку симпатию, верно? Вы мне кажетесь… стоящим. Куда более чистым и порядочным, чем половина двора его величества, а уж поверьте, я много кого знаю.

Мариус приподнял бровь. Кается, ниата Дампи начала волноваться. По крайней мере, на бледных щеках появился легкий румянец.

— Я вас искала, — негромко сказала она, чуть наклонившись вперед, — чтобы предупредить. Фаэр пытается убедить его величество, что надо бы как-то запугать тех, что жили за Пеленой. Предлагает изыскать ценных заложников. И — уж не знаю, откуда это всплыло, но Фаэр выкопал, что невеста ваша, простите, раньше была двуликой и даже носила печать.

Мариусу показалось, что в груди все медленно и неотвратимо замерзает. Он не заметил, как судорожно стиснул салфетку.

— Я его убью, — вылетело помимо воли, — если только…

— О, не стоит. Вернее, тогда придется и его величество убить, — Энола Дампи мягко улыбнулась, но взгляд по-прежнему оставался цепким, пронизывающим. Совершенно не женский взгляд.

— Так это вы от короля уже узнали?

— Допустим, — она помолчала, отпила кофе, — не нужно вам сейчас избавляться от Фаэра. Во-первых, его хорошо охраняют, и далеко не самые плохие маги. Могут выйти на след, а вам оно нужно? Нет-нет, я допускаю, что вы — самый сильный из всех ныне живущих магов, но хотите ли вы убивать всех, кого Фаэр оставил защищать свою шкуру? Думаю, нет. Во-вторых, повторюсь, Фаэр уже напел королю, мол, невеста нашего магистра была двуликой. Не могу сказать, что король слишком уж этим заинтересовался, но память у него хорошая, вряд ли забудет…

Мариус откинулся на спинку стула и побарабанил пальцами по столу. Сказал негромко:

— Вы ведь не просто так меня искали. Думаю, что и решение вопроса у вас уже есть, м?

— Конечно, нет, — Энола усмехнулась, — я просто хотела предупредить. И еще могу сказать вот что: удивите его величество. Предложите ему… Прямо сегодня, магистр Эльдор, предложите ему нечто такое, что заставит его забыть о вашей невесте. Даже не знаю, что это может быть. Но у вас есть время, чтобы подумать.

— Зато я знаю, — пробормотал Мариус.

На душе стало так гадко, что великолепный обед едва не запросился обратно.

"Но ты ведь понимаешь, что до этого могло дойти? Понимаешь? Да и вообще, ты ведь не знаешь, что задумал Сантор. Одна жизнь может спасти многие. К тому же, ты все равно не собирался отпускать несчастного принца".

Он-то понимал.

А вот Алайна вряд ли поймет. И от этого стало так горько, что хоть волком вой, хоть на стену лезь.

Может быть, даже говорить ей не стоит?

Но рано или поздно правда всплывет…

Нет, будет лучше объясниться сразу, и будь что будет. Она ведь… такая умница, она должна понять. Должна, наконец, ему верить — если и правда собирается стать женой.

Мариус достал бумажник, положил на стол купюру, затем поклонился Эноле.

— Я вас понял. Спасибо, что предупредили… И — у меня есть, чем удивить короля.

* * *

Он распрощался с Энолой и поспешил во дворец. От происходящего было тошно. Снова ощущение собственного бессилия что-то изменить, как будто едет по глубокой колее, все дальше и дальше. Любопытно, почему Фаэр сперва хотел войны, а теперь решил заложниками выкручивать крагхам руки. Знать бы, что творится в голове этого мутного субъекта. Какие цели преследует. А Энола Дампи? Что ей-то нужно? Мариус, шагая по улице и не замечая вокруг себя ничего, безуспешно пытался понять — кто здесь какую игру ведет. Фаэр, Дампи, его величество Флодрет. И они с Алечкой среди этого болота, кишащего змеями. Увы, не получалось у них пока что спокойной жизни.

…К королю его пропустили без пререканий, проводили к оранжерее, где "его величество работает после обеда". Королевская оранжерея оказалась довольно большим старым зданием на территории дворцового комплекса, из старинного бордового кирпича, витражными сводами крыши. Внутри было тепло и влажно, пахло зеленью, омытой дождем — и неудивительно. В королевской оранжерее росли самые настоящие джунгли, которые лично Мариус только и видел на картинках. Сам же на южных островах никогда не бывал.

— Идите вперед, по этой дорожке, — напутствовал его смотритель оранжереи, — сегодня его величество с ижунгарскими орхидеями.

Мариус кивнул и молча пошел вперед, поражаясь тому, как бурно здесь все растет.

Орвил Дей Флодрет нашелся скоро: в брюках и белой рубашке с подкатанными рукавами он стоял на четвереньках рядом с бревном, сплошь увитым ядовито-зелеными вьюнками, и аккуратно, одну за одной, снимал с погибшего дерева те самые ижунгарские орхидеи, осторожно помещал их корни в тонкостенные стеклянные сосуды, и тут же присыпал грунтом.

— Ваше величество, — Мариус поклонился.

Флодрет быстро обернулся, а затем совершенно невозмутимо вернулся к пересадке очередной экзотической красавицы. Они только-только начинали цвести, раскрывали нежно-лиловые, крупные цветки.

— А, магистр Эльдор. Хорошо, что вы решили меня навестить.

И снова пауза.

Флодрет смахнул светлые волосы, упавшие на глаза, снова посмотрел на Мариуса, затем на пересаженные уже орхидеи.

— Они прекрасны, не правда ли?

Мариус согласно кивнул. Одно он знал точно: он никогда и ничего не понимал в цветах. Ромашка, лютик и тюльпан были для него сущностями примерно одинаковыми.

— Когда я работаю в оранжерее, я достигаю спокойствия и умиротворения, — неспешно пояснил монарх, — но, на самом деле, я хотел вас видеть, магистр. Очень полезно посовещаться, прежде чем принимать решения.

— Относительно войны, ваше величество?

Мариусу показалось, что Флодрет вздохнул. Затем король молча занялся очередным цветком, а Мариус стоял и не знал, что делать: то ли говорить, то ли молчать. Потом все же заметил:

— Война — дело серьезное.

— Естественно, — согласился Флодрет, — и я это понимаю, в отличие от Фаэра. Но ему можно простить его горячность в этом вопросе: Фаэр — вояка до мозга костей. Впрочем, я уже объявил ему, что войны не будет. И тогда он сосредоточил свое внимание на том, как можно легко держать в узде бывших крагхов.

Король выпрямился, отряхнул руки, затем — колени, прищурился на Мариуса.

— Наверняка вы понимаете, куда я клоню, магистр. Давайте-ка пройдемся.

И они медленно пошли вдоль ярких, пышных клумб.

— Можно было бы переловить тех, кто был двуликим, и объявить их залогом мира между нашими землями, — сказал Флодрет, — если я приму такое решение, Надзору придется предоставить мне списки всех двуликих, на которых ставилась печать.

— Фаэр прекрасно добывает сведения и без ведома Надзора, — процедил Мариус, поглядывая на монарха.

Флодрет, видимо, пребывал в прекрасном настроении, шел рядом, заложив руки за спину, в углах рта пряталась улыбка.

— Это его работа, Магистр.

— Двуликих нет больше, — решительно сказал Мариус, — это… слишком низко, брать в плен людей. К тому же, откуда уверенность, что их жизни не безразличны повелителю по ту сторону Пелены?

Флодрет остановился, глядя на Мариуса с прищуром. Взгляд — давящий, пронзительный.

— Вы ведь были там, магистр Эльдор, — прошелестел король, — не отнекивайтесь. Знаете, кто там правил, да?

— Не думаю, что правитель из-за Пелены нападет первым.

— Но уже напал.

— Это могла быть случайность, — торопливо ответил Мариус, — случайности бывают. И потом, напал — это значит, вырезал пару деревень. То, что произошло, вряд ли можно назвать организованным нападением. Если, конечно, Фаэр донес до нас всех сведения именно так, как следовало.

— Мне нравится идея заложников, — сказал задумчиво Флодрет, — но тут же встает вопрос, а кого, собственно, будет ценить правитель из-за Пелены? Фаэр сказал, что вы собираетесь жениться на девушке, которая была двуликой…

Король сказал это как бы между прочим, а у Мариуса по позвоночнику вниз покатилась ледяная капля пота. Возможно, Фаэр узнал куда больше, чем об этом сообщила Энола Дампи?

Но Мариус не был бы собой, если бы позволил хоть одной эмоции проступить на лице. В конце концов, он врал, глядя в глаза Магистру. А тут всего лишь король, да и лгать особой нужды нет. Только вот… все равно, ворочается под ребрами мерзкий слизняк, и мысли крутятся в голове нехорошие. Заслужил ли Авельрон все это? И что по этому поводу скажет Алайна Ритц?

"Я все сделаю правильно. Все уцелеют и в итоге будут свободны", — решил Мариус. А решив, прохладно произнес:

— У меня есть встречное предложение, ваше величество. Думаю, мы договоримся.

Король едва заметно улыбнулся.

— Что ж, изложите, магистр. Послушаем.

Они дошли до конца дорожки и повернули обратно.

— В стенах Надзора содержится ценный пленник, сын повелителя из-за Пелены, — размеренно начал Мариус, — полагаю, он может и дальше содержаться у нас. Залог мира, так сказать.

— Фаэр желает содержать пленника в своем ведомстве, — мягко проговорил король.

"И тем самым полностью контролировать Сантора", — закончил про себя Мариус.

А вслух сказал:

— Но это невозможно, ваше величество. Этот… юный крагх… вернее, бывший крагх, он весьма опасен с точки зрения собственной магии. Пока я не разберусь в том, какой магический дар он получил после падения Пелены, и речи быть не может о том, чтоб переместить его в какое-либо другое место. Нет-нет, он останется в стенах Надзора и только там. Ради нашей свами безопасности.

— А как мы убедимся в том, что вы не лжете, и что он действительно там? — улыбка на губах короля стала шире — и одновременно холоднее.

— Вы, ваше величество, можете убедиться в этом лично, — чеканя каждый слог, ответил Мариус, — в любое удобное для вас время.

— Вы зовете меня посетить опасного пленника? — ухмылка людоеда.

— Он под моим магическим куполом, вам ничто не будет угрожать.

Флодрет усмехнулся. Покачал головой.

— То есть вы предлагаете отправить послов за Пелену, объявить, что у нас остается залог мира? А, возможно, имеет смысл потребовать, чтобы те, за Пеленой, признали меня своим королем?

— Боюсь, это будет слишком для них. И, боюсь, тогда даже ценный заложник их не удержит.

— Хорошо, — проворчал Флодрет, — мне нравится ваше предложение. Это… правда сын правителя? Наследник? Откуда он у вас?

— Мой предшественник его схватил, — честно ответил Мариус.

— Ваш предшественник не перестает меня удивлять даже после смерти.

Они помолчали, затем Флодрет остановился.

— Слушайте, мне нравится ваше предложение. И я не вижу ничего, что мешало бы держать этого… человека в стенах Надзора. Потому что — пока — я вам верю.

А Мариус смотрел в льдистые глаза короля, и в висках билось — как сказать Альке? Как? или не говорить? Тем, что он только что сделал — спасал ли он их обоих? Не поставил ли жизнь Авельрона под угрозу? Не навредил ли их с Алайной будущему?

Он сжал кулаки так, что ногти больно впились в ладонь.

Все, сделано уже. Назад не повернуть.

И что-либо изменить можно будет только по прошествии некоторого времени. И только после того, как разберется с теми странностями, что творятся с Авельроном.

Мариус кивнул своим мыслям. Да нет же, он все делает правильно. Он отвлек короля от Алайны, он предложил использовать Авельрона — но при этом только в стенах Надзора. Учитывая, что брату Алайны все равно придется провести там какое-то время, все выглядело логично. Ну а потом… потом можно будет устроить ему побег. В конце концов, всякое случается.

— Послушайте, магистр, — вдруг сказал Флодрет, — вы ведь очень одаренный маг. Не посмотрите ли на нового питомца моей дочери?

— А что с питомцем? Поранился?

Король неопределенно пожал плечами.

— Это бабочка, магистр. Бабочка средь зимы.

— Возможно, была куколка, сохранилась в теплом месте.

— Все бы ничего, если бы это создание с хрупкими крылышками не жрало бы мясо так, как будто это и не бабочка вовсе а, скажем, оголодавший пес.

Мариус только моргнул. Это было что-то новенькое.

— Разумеется, ваше величество. Идемте, я посмотрю на это чудо.

— Леона постоянно играет с этой бабочкой, — неохотно пояснил король, — и я вижу, что бабочка ее слушает. Слушает, магистр, как если бы это было разумное существо. И еще при этом съедает по пол-котлеты за раз, и неясно, как в нее эти пол-котлеты помещаются. Они просто куда-то исчезают.

* * *

Леона Дей Флодрет нашлась в собственной гостиной. Она сидела на кушетке, похожая в своем платьице на воздушное пирожное, и бабочка нашлась тут же — яркая южная красавица сидела на кукольном столике и грызла жареную колбаску. Едва завидев отца, принцесса вскочила, побледнела, прижала тонкие ручки к груди.

— Отец. Умоляю, не забирайте ее. Она меня слушает, она совершенно неопасна.

В голубых глазах ее высочества заблестели слезы.

— Я привел магистра Надзора, Леона, — король хмурился, — если он скажет, что твой питомец опасен, ее придется забрать.

Взгляд ее высочества обратился к Мариусу.

— Ниат Магистр.

Сжала кулачки, прикусила трясущуюся губу, чтоб вконец не разреветься.

Мариус шагнул вперед, опустился перед Леоной на колени — так, чтоб ей не нужно было задирать голову.

— Ваше высочество, не огорчайтесь. Я ведь еще ничего не сказал и пока ничего опасного не вижу, — тут он покривил душой. Бабочка, с хрустом откусывающая от колбасы, просто не может быть неопасной. Да и как, во имя Пастыря, она может что-либо грызть? Ведь у бабочек должен быть хоботок, которым она пьет нектар. А тут, выходит, хищные жвала.

— Она меня слушается, — всхлипнула принцесса. По бледной щечке покатилась одинокая слезинка.

— Вот и хорошо, — мягко ответил Мариус.

А сам поднялся, подошел к кукольному столику, присел рядом на корточки и принялся рассматривать предмет беспокойства.

Бабочка перестала грызть колбасу, повернула свою маленькую головку — хотя Мариус никогда в жизни не видел, чтоб бабочки вертели головой — и уставилась на Мариуса черными глазами бусинами. Такого Мариус тоже не ожидал.

— Слушается, говорите?

Принцесса подошла и стала рядом.

— Да, я не вру. Честно.

Она протянула вперед руку, раскрывая ладонь.

— Арабелла, иди сюда. Арабелла.

Бабочка — или совсем даже не бабочка — еще раз посмотрела на Мариуса, отчего тот почувствовал себя уж совсем не в своей тарелке, и легко вспорхнула вверх. Невесомая, очень красивая… И совсем не бабочка. Она опустилась на ладонь Леоне и принялась совершенно невинно раскрывать и складывать крылышки.

— Вы ей дали имя, — обреченно подытожил Мариус.

— Да, ее зовут Арабелла, — гордо сказала принцесса.

Мариус покосился на короля. Флодрет как раз подошел к окну и что-то рассматривал внизу — или делал вид, что рассматривает.

— Откуда она у вас, ваше высочество? — едва слышно спросил Мариус, — кто дал вам ее?

Леона хитро прищурилась.

— Арабелла улетела с моего рисунка, никто мне ее не давал.

— Ну, хорошо, — терпеливо продолжил Мариус, — кто был рядом с вашим рисунком, когда это случилось?

— Это было во время магического совета, — прошептала девочка, — я забыла свой альбом, пришла за ним. А там сидела очень красивая ниата в голубом платье. А Арабелла уже порхала.

Мариус ощутил себя так, как будто стоит на самом краю обрыва, и ветер зло треплет полы одежды, толкает в спину и слепит, вышибая слезы.

— Как она выглядела, эта ниата? — спросил он, уже ни на что не надеясь.

— Ну, как… Волосы темные и короткие. Глаза серые. Красивая.

А в душе разливалась горечь. Эх, Алечка… почему не рассказала? Испугалась? Не доверяет? И горло перехватило. Почему не сказала сразу?..

— Я… понял, — он выпрямился, — позвольте, я попробую прощупать бабочку заклинанием. Если она неопасна, если не несет в себе магического потенциала, то она останется у вас. Я не задаюсь целью отбирать бабочек у принцесс.

Прикрыв глаза, Мариус подхватил невесомые нити магической энергии, что теперь плавали повсюду, быстро соорудил элементарный конструкт, позволяющий определить, присутствует ли в сущности потенциал. Своим восприятием мага увидел, как конструкт коконом тончайших нитей оплел бабочку. Мигнул ярко и погас, рассыпавшись бисеринами.

В странном и пугающем создании, которое сотворила Алайна Ритц, магии не было.

"Или же я не могу ее обнаружить обычными способами".

Мелькнула мысль о том, как было бы хорошо забрать эту бабочку и исследовать. Но Леона Дей Флодрет смотрела так, что у Мариуса просто язык не повернулся сказать это вслух.

Надо будет просто поговорить с Алайной. Пусть, наконец, расскажет, как смогла вырастить плотоядную бабочку.

Мариус натянуто улыбнулся. Улыбался он, и обращаясь к королю.

— Полагаю, здесь нет ничего опасного. Бабочка может остаться у ее высочества. Однако, если она начнет расти или — упаси Пастырь — кого-нибудь укусит… Я бы попросил, чтоб меня оповестили в первую очередь.

— Не волнуйтесь, вы об этом первый узнаете, — Флодрет махнул рукой, — вы свободны, магистр. И… спасибо.

Когда Мариус уже был на пороге комнаты, его окликнули.

— Да, магистр Эльдор… Через неделю во дворце будет бал. Жду вас с невестой.

— Простите, ваше величество, я не уверен, что это целесообразно, мы ведь еще не женаты. Что скажут?

— Ничего не скажут, — и снова в голосе Флодрета звякнул металл, — я вас жду, магистр. Вам уже давно пора бы понять, что королю не принято отказывать. Вас извиняет только то, что, насколько мне это известно, вы никогда до сего момента не занимали управляющих должностей.

Мариус поклонился и, наконец, вышел. Поймал себя на том, что до зубовного скрежета сжал челюсти.

А когда вышел, рванул ворот рубашки, которая его душила. Или рубашка была не при чем. Просто он не привык, когда приходится повиноваться человеку, который совершенно ничем тебя не превосходит. Магистр… Его приказы выполнялись неукоснительно. Но Магистр был самой магией. А кто такой король? Просто человек, которому повезло родиться в нужной семье.

Мариус глубоко вдохнул и попытался успокоиться. Да, не привык. Совершенно не привык, чтоб тобой командовали. Но, верно, как-то надо взять себя в руки. К тому же Флодрет прав — королям не отказывают, иначе грош цена такому королю, и у государства попросту нет будущего.

Мариус с силой провел руками по лицу. И все же…

Ему нужно было наплевать на указы этого самодовольного индюка, отвести Алечку в храм и сделать ее своей женой. И будь что будет.

ГЛАВА 4. Хозяйка дома

Без Мариуса было тоскливо. Одеваясь, Алька все думала о том, как хорошо было бы, останься они в роутонском поместье. Все там казалось родным: старые ковровые дорожки, вытертые до проплешин, выцветшие обои, потолочные балки из темного дуба. И пахло там… домом. Деревом, старыми книгами, кофе, ванилью. Алька вообще много внимания уделяла запахам, наверное, это осталось от ее сущности крагха, и ей не очень-то нравились отголоски ароматов, что витали в новом доме. Каждый вдох оставлял странное послевкусие пустоты, серых лохмотьев паутины и холодной, замерзшей земли.

"Возможно, прежний хозяин почти не жил здесь, — размышляла она, застегивая пуговки на вороте платья, — даже скорее всего, он здесь мало бывал, сидел в своей башне".

Но, как бы там ни было, Мариус ушел в резиденцию Надзора, а она осталась одна. Алька не боялась, нет, потому что сейчас, в свете дня, дом снова казался совершенно безобидным. Опасности не чувствовалось. Просто… пустой, осиротевший дом.

Она едва успела одеться, как зазвонил колокольчик у входной двери. Алька вздохнула, пригладила ладонями волосы — они отросли, вились густыми локонами, но при этом были недостаточно длинными, чтобы заплести косы — и поспешила открывать.

В лицо дохнуло влажной южной зимой. С неба срывалась мелкая снежная труха, крошечные кристаллики льда поблескивали в блеклых лучах солнца, и падали, падали… На пышный лисий воротник столь же пышной дамы и на изрядно потертый сюртук тощего мужчины, которые терпеливо стояли на крыльце и, видимо, до того, как Алька открыла, осматривались.

— Ниата Эльдор? — осторожно поинтересовался мужчина, и когда Алька кивнула, продолжил, — мы… Нам прислали оповещение из агентства по найму прислуги. Я Бертран Воллис, управляющий, а это — фье Лейфиц…

— Аманда Лейфиц, — представилась женщина, — я буду выполнять работу по дому.

Алька улыбнулась. Столь официальное представление ее смутило. Она… просто не умела обращаться с прислугой. У родителей ее не было, а потом она сама стала той, кого и за человека не держат.

— Проходите, пожалуйста, проходите, — она торопливо шагнула внутрь, впуская вновь прибывших, — наверное, я должна показать вам дом?

— Да, конечно, — уверенно сказала Аманда, проплывая мимо Альки, — честно говоря, я согласилась идти сюда только потому, что деньги нужны, а других предложений не было.

— Но здесь неопасно.

— Мне это тоже говорили, в агентстве. Но… ниата Эльдор, всем в Эрифрее известно, чей это дом. Что может быть хорошего в доме магистра Надзора, который не считал зазорным снимать с людей кожу?

Алька вздохнула. Бросила быстрый взгляд на управляющего: тот стоял и с интересом осматривался. Карие глубоко посаженные глаза и выдающаяся вперед верхняя челюсть делали его очень похожим на зверька, и Алька вдруг подумала, что и этот пошел сюда оттого, что не брали в другие дома. Все ведь хотят, чтоб управляющий был лицом дома. А тут что-то невнятное, тощее, длинное как жердь, да еще и с не слишком-то приятным лицом. И темные волосы торчат во все стороны. То, что дела у Бертрана шли так себе, было хорошо заметно по тому, что сюртук был потерт, а у пуговиц изрядно засален. И рубашка старая, воротник застиран, потрепан.

— Я и сама не слишком рада, что мы теперь здесь живем, — мягко сказала Алька, — но мой муж говорит, мол, приказ его величества. Мы ведь не можем ослушаться короля.

— Ничего, — по-деловому решительно вставил словечко Бертран, — дом как дом. Покажите нам, ниата Эльдор, где тут что.

— Да, фьер Воллис, — она доброжелательно улыбнулась, — идемте, покажу вам сперва комнаты для прислуги… Вы ведь будете здесь жить, верно?

— Все так, — закивала головой Аманда, — хоть и боязно…

— Дом как дом, — повторил Бертран, — Аманда, вы ж женщина с образованием. Пансион заканчивали.

— Ну и что. Образование образованием, а магия магией, — проворчала женщина, — в самом деле, давайте начнем осмотр дома. А вещи нам к вечеру привезут. И… ниата Эльдор, вы можете меня звать просто по имени. Просто Аманда.

— Спасибо, — сказала Алька, сама не понимая, за что благодарит, — что ж, давайте начнем осмотр.

И они начали.

Алька сама обходила дом во второй раз, путалась и сбивалась в объяснениях. Ее молча слушали, изредка задавали вопросы. Аманду больше интересовало, что хозяева предпочитают на завтрак, Бертрана — по большей части состояние полов, замков и оконных рам. Аманда огорченно поцокала языком над разбитым зеркалом в гостевой спальне, стрельнула глазами на кое-как заправленную постель.

— Мой… муж ждет, пока привезут новую мебель в спальню, — пролепетала Алька и покраснела. Хотя, казалось бы, она — хозяйка, и может спать, где заблагорассудится. Хоть в гостевой спальне, хоть вообще в холле.

— Как я его понимаю, — пробасила Аманда, — я бы тоже ни за что не легла бы в кровать, где раньше спало это чудовище. И вам, ниата, тоже не советую.

— Ну вот. Мы решили дождаться мебель, а уж потом…

— Знаете, покажите-как мне, где ведра и тряпки хранятся. Я так понимаю, старую мебель унесут, а новую принесут?

— Да, всю, что в хозяйских комнатах, Мариус решил поменять, — Алька кивнула, — скоро должны привезти.

— Надо будет полы протереть, пыль смахнуть. Белье вы тоже новое заказали?

— Конечно…

И понеслось.

Аманда оказалась женщиной весьма энергичной, перетрусила кладовые, в то время как Бертран стоял над ней с пухлым блокнотом и делал пометки. Алька поняла, что они прекрасно справляются и без нее, хотела было приготовить чай, но тут снова зазвонил колокольчик — привезли мебель.

Потом несколько часов кряду грузчики выносили старое, заносили новое. И Алька впервые попала собственно в спальню бывшего магистра. Она ожидала чего угодно — много мрачного, темного, зловещего… Но все оказалось не так. Спальня магистра была очень просторной и светлой, и при этом — неприятно-чистой, слишком бездушной, что ли. Стерильной. Как будто никогда живой человек не спал здесь — "Да он и не спал, и не был живым". Понятное дело, отчего Мариус приказал все заменить — тяжелую кровать, комод с резными фасадами, бархатные шторы, единственное, что здесь оставалось темного. А обои в спальне были едва желтыми, свежего лимонного оттенка, с оттиснутыми позолотой совершенно легкомысленными завитками и веточками…

— Подождите, — Алька успела цапнуть за рукав грузчика, который тащил к выходу кипу бумаг со стола Магистра, — это оставьте. Вот сюда, в угол пока что.

А сама уже высмотрела в этом беспорядке несколько листов шершавой бумаги для акварели. Пригодится ведь.

Пока заносили мебель, Алька спустилась на первый этаж, вышла на крыльцо. День выдался пасмурный, но приятный — не холодно, светло, снежная пыль кружится в воздухе. Она прислонилась спиной к закрытой створке двери, и снова в голову лезли неприятные мысли об Авельроне, о том, почему Мариус находит любую отговорку, чтоб не позволить ей повидать брата.

На самом деле… Брат ведь так много сделал для того, чтобы они были вместе.

Так почему же…

Она прищурилась на трех человек, медленно идущих от калитки к крыльцу. Первым шел мужчина в форме Надзора, за ним — женщина с ребенком, кутающиеся в шерстяные одеяла, в грубых башмаках. Рыжие волосы женщины и ребенка выделялись двумя яркими пятнами на унылом сером фоне эрифрейской зимы.

Алька подобралась. Происходило нечто, о чем Мариус не предупреждал. Но форма Надзора намекала на его участие в происходящем, и оттого Алька не боялась. Ей просто стало любопытно.

— Ниата Эльдор, — страж кивком обозначил поклон, — доброго дня.

— И вам того же.

Рыжая женщина с опаской выглянула из-за его плеча, ее взгляд обежал Альку, ноздри тонкого носа дрогнули, словно незнакомка принюхивалась.

— Магистр Эльдор просил передать, что вверяет вам новую прислугу. Также он просил выделить им комнату.

— Хорошо, — сказала Алька. А сама подумала — что ж они так убого одеты? Откуда взялись?

Взглядом отмечая интересные и странные детали — грубые башмаки на босу ногу, какие-то серые рубахи, длинные, почти в пол — Алька все же улыбнулась женщине и подумала, что та довольно миленькая, только вот чересчур изможденная. И ребенок… странная какая-то девочка, голова опущена, глаз не поднимает.

— Ну, тогда все, — страж потоптался в нерешительности, — я задание Магистра выполнил. Оставляю их вам.

И пошел.

Алька еще раз посмотрела на женщину, на девочку, которая прижалась к матери, прилепилась так, что не отодрать. Ладонь женщины легла на криво обрезанные рыжие волосы девчушки. Девочка прятала лицо в подоле материнской рубахи, а женщина молчала, отчего-то потрясенно глядя на Альку.

Та, смутившись, спросила:

— Как вас зовут?

— Телора, — прозвучал хриплый ответ.

— А тебя, маленькая? — Алька, опомнившись, спустилась с крыльца, протянула руку к девочке.

— Она не говорит, — как пыльным мешком по голове.

— Простите, — пробормотала Алька, — я не знала… Ну, что ж вы, проходите. Я покажу вам комнаты.

И повернулась, чтоб показать дорогу, однако Телора вдруг резко схватила ее за руку. Очень худое, изможденное лицо оказалось так близко, что Алька отшатнулась.

— Наследница, — быстро прошептала Телора, — ты пахнешь… им. В тебе его кровь. Что ты здесь делаешь?

"Она была крагхом".

Алька с усилием выдернула руку из сжавшихся в мертвой хватке пальцев. И, стараясь говорить как можно спокойнее, ответила:

— Я… здесь живу, фье.

Ведь Мариус не должен был посылать к ней какую-нибудь сумасшедшую, нет?

— Он… силой тебя удерживает? — сиплый шепот. И глаза просто бешеные, широко распахнутые, — ты дочь своего отца. Твое место не здесь.

— Вы ошибаетесь, — с достоинством ответила Алька, — мое место здесь. С человеком, которого я люблю.

Она видела по лицу Телоры, что та отчаянно пытается осмыслить услышанное, все также прижимая к себе ребенка. И не знала, что делать. Такое внезапный, совершенно дикий порыв смутил и испугал. Отправить их обратно? Но ведь… едва одеты. Зима все-таки. А они в каких-то хламидах… Да откуда ж их Мариус выкопал?

Впрочем, Телора все решила за нее — совершенно внезапно бухнулась на колени, отпустила своего ребенка, но зато вцепилась в подол Алькиного платья. Лицо некрасиво скривилось, по впалым щекам покатились слезы.

— Простите… простите меня, ваше высочество. Как я посмела? Если хотите наказать, накажите. Я не должна задавать вам вопросы, я должна только служить вам и вашей семье… простите…

Она так и застыла на коленях, со склоненной головой, и девчушка безвольной куклой замерла рядом, так и не подняв головы.

Горло перехватило от волнения, и на миг даже перед глазами потемнело.

— Поднимись, — прошептала Алька, — что ты творишь… не надо так, не надо… и какое я высочество?

— В вас его кровь, — как заведенная, повторяла Телора, — вы наследница. Вы его дочь.

— Глупо это отрицать, — пробормотала Алька, совершенно теряясь, — но все равно, поднимись, пожалуйста. Если тебя прислал магистр, значит, ты теперь будешь жить в этом доме.

Телора покачала головой, все еще стоя на коленях и глядя на Альку снизу вверх.

— Когда мне предложили быть здесь прислугой, я даже помыслить не могла, кого встречу.

— Все равно, поднимись, пожалуйста, — Алька не без труда отвоевала край платья, за который цеплялась Телора, — хватит уже. Раз Мариус решил, что ты будешь здесь жить — значит так тому и быть. Только… не надо вот так. Я вовсе не сержусь. Ни капельки.

Шмыгая носом, Телора все-таки поднялась на ноги, а Алька заметила, что одна ее нога буквально изрисована свежими розоватыми шрамами. Они прятались в башмак, убегали сверху куда-то к стопе. Что ж произошло с ними?

И Алька решила, что обязательно расспросит. Но чуть позже.

— Пойдем, — она взяла Телору за руку и повела за собой.

Из холла — сразу в сторону комнат для прислуги.

— Сейчас много свободных, — пояснила она по пути, — можете выбрать любую, какая понравится. А потом нужно будет добыть вам одежду…

— Неприятный дом, — вдруг сказала Телора.

Алька вздохнула. Да, этот дом ей тоже не очень-то нравился. Но ничего не поделаешь.

— Неприятный, да, — согласилась тихо, — но я не чувствую в нем опасности.

— Мы обе не чувствуем опасности, но, возможно, она все же есть, — услышала сдавленный шепот.

— Мариус не допустил бы, чтобы нам что-то угрожало.

Телора умолкла и просто шла следом, а пальцы у нее казались совершенно ледяными наощупь.

— Как зовут девочку? — спросила Алька, чтоб разбить гнетущее молчание.

— Лива. Ее зовут Лива…

* * *

К обеду кое-как управились с мебелью. Бертран сходил в ближайшую лавку, принес свежие яйца, пакет хрустящих булочек, посыпанных тмином, жестяную банку с кофе, кусок сливочного масла и немного спаржи. Аманда ловко соорудила огромную, на всю сковороду, глазунью, Алька разыскала на кухне маленькую ручную мельницу, помолола кофейные зерна, и вскоре по дому поплыли по-настоящему живые ароматы — яичницы, кофе, свежеиспеченного хлеба.

— Думаю, сегодня мы пообедаем все вместе, — сказала Алька.

Ей очень хотелось, чтобы Мариус заглянул на обед — но он не пришел. Не обедать же теперь в одиночестве только потому, что она — хозяйка этого большого дома?

Все поместились за большим кухонным столом, включая Телору и Ливу. Кажется, девочка немного осмелела, по крайней мере с интересом поглядывала по сторонам, а когда перед ней поставили тарелку с яичницей и вареной спаржей, даже улыбнулась. Жаль только, одежды для них пока не было, но Алька твердо решила, что этот вопрос она уладит чуть позже. Самое главное, что ей удалось всех разместить по комнатам, а в комнату Телоры даже поставили еще одну кровать, для девочки.

Сперва обедали молча. Потом Аманда, выразительно поглядывая на Ливу, полезла в поясную сумочку и достала оттуда маленькую шоколадку. Протянула девочке.

— На вот, милая, угощайся.

Лива захлопала длинными, как будто лакированными, ресницами, боязливо потянула шоколадку к себе. А Аманда, обернувшись к Альке, сказала:

— Я составила список продуктов, которые следует закупить. И это следует сделать прямо завтра с утра, если мы не хотим каждый день есть одни яйца.

— Да, конечно, — Алька согласно кивнула, — оставьте список, я его отдам… мужу…

И поняла, что начинает краснеть. Хоть Мариус и сказал ей называться ниатой Эльдор, а все-таки нечестно это было.

— После грузчиков полы в доме надо вымыть, — продолжила Аманда и, обернувшись к Телоре, спросила, — вы, милая, примете в этом участие?

Телора, которая с благоговением вымакивала желток кусочками булочки, мягкой, ноздреватой, кивнула.

— Приму, конечно, фье Аманда. А Лива пока в нашей комнате посидит.

— Не надо, — неожиданно для себя сказала Алька, — не оставляйте ее одну. Я с ней посижу. Мы найдем, чем заняться. Правда же, Лива?

Девочка подняла на нее большие глаза, в которых стыла грусть, и молча кивнула.

Примерно через час, разобрав посуду, определив остатки булок и спаржи в кладовую, Аманда и Телора удалились. Бертран тоже пошел осматривать хозяйство дальше. Лива осталась сидеть за столом, положив руки на скатерть ладонями вниз. Она смотрела на Альку настороженно, словно испуганный зверек.

— Ну, что будем делать? — мягко спросила Алька.

Хотела погладить девочку по голове, но та дернулась в сторону, стоило только руку протянуть.

— Что ж ты… — выдохнула Алька. — не бойся, я тебе не сделаю ничего дурного. Где ж вы были с мамой все это время?

Девчушка покачала головой, уголки рта скорбно опустились.

Чем же ее занять? Как развлечь?

Алька не спрашивала Телору ни о чем, но что-то подсказывало, что в прошлом у них осталось немало пережитого горя и страха.

— Ну, ничего, — сказала она, стараясь, чтоб голос звучал бодро, — сейчас мы что-нибудь придумаем. А хочешь…

И вспомнила бабочку.

Ну, в самом деле, ничего ведь плохого не случится, если она оживит еще кого-нибудь?

От мысли о том, что она сейчас еще раз попробует свою собственную, уникальную магию, стало немного щекотно в груди. То чувство, какое испытывают все дети, прячась от родителей под столом или под кроватью.

Но ведь она ничего такого не делает? Магия как магия. Правда, совершенно неизвестно, что стало с той бабочкой. Рассыпалась искрами? Или вернулась в альбом?

— Пойдем, — решительно сказала Алька, — я сейчас тебе такое покажу. Ты ничего подобного никогда не видела.

Она протянула девочке руку, и та, на удивление, цепко за нее схватилась. И они пошли — на второй этаж, туда, где на новом столе нового магистра осталась кипа документов магистра прежнего. И там же чистая бумага и карандаши.

— Ты умеешь рисовать? — спросила Алька девочку.

Та промолчала, однако, отрицательно мотнула головой. Смотрела с любопытством.

— Я умею. Давай, садись поближе, сейчас я тебе кое-что покажу.

И принялась набрасывать контуры.

Алька и сама не понимала, кого рисует. Это не был зверек из известных, наоборот, что-то похожее на дракончика, только милого, пухленького и пушистого. Она нарисовала ему округлую мордочку, большие темные глаза, как у белочки. Хвост со смешной кисточкой на конце. Мягкие лапки. Ну, и перепончатые крылья.

Алька огляделась в поисках цветных карандашей, но их, понятное дело, поблизости не оказалось. Да и откуда в кабинете магистра цветные карандаши?

— Ничего, будет черно-белым, — заверила она Ливу, — тебе нравится?

Девочка нерешительно кивнула, переводя взгляд с рисунка на Альку и обратно, и, кажется, не совсем понимая, что дальше.

— Хочешь себе такого друга?

Снова кивнула. А потом развела руками — мол, не бывает такого.

А может, и правда не бывает — ведь Алька еще никогда не пробовала применить свою магию к несуществующим животным.

— Сейчас-сейчас, — заверила она, — посиди тихонько.

Закрыла глаза и положила руку на рисунок. Сложно было вспомнить, что чувствовала тогда, оживляя нарисованную бабочку. Но — в чем не откажешь — по-прежнему перед глазами, утопая в мягком черном бархате, призывно зеленели знакомые уже точки. Очень много точек. Словно звездное небо. Или светлячки в траве…

И на сей раз Алька поняла, что же происходило: она потянула к себе одну из точек невидимой нитью, и тут же кончики пальцев запекло. Сильно. Так, что она, вскрикнув, отдернула руку, но тут же что-то зашуршало, заскрежетало тихонько… Алька уставилась на белоснежного пушистика, выдирающегося из бумажного листа, разрывающего невидимую пленку, отделяющего его от реального мира.

— Н-да, — пробормотала она нерешительно.

Пушистик укоризненно посмотрел на нее, вытянул голову на короткой шее и лизнул в ладонь. Глаза у него были именно такими, как Алька и рисовала — беличьими, блестящими и очень ласковыми.

Выбравшись на волю, пушистик потопал всеми четырьмя толстенькими лапами, расправил полупрозрачные, словно слюдяные крылышки, а затем легко оттолкнулся от пустого теперь листа бумаги и поднялся в воздух. Летал он… смешно. И крайне неуклюже. Имея крылья дракона, почему-то порхал, как бабочка — и Лива вдруг тихонько хихикнула, зажав рот ладошкой.

— Ну вот, — сказала Алька, — нравится?

Лива закивала, протягивая руки к этому странному существу.

"Иди, — попросила мысленно Алька, — иди к ней. Она твоя хозяйка".

Ощущение рвущейся нити. И белый мохнатый дракон мягко спланировал в руки девочке.

— Дарю, — сказала Алька, — думаю, теперь он твой. Не знаю, правда, что он ест…

— Подозреваю, что мясо.

Мариус.

Алька вздрогнула от неожиданности. Лива схватила в охапку зверька, прижала к себе. А пушитое создание, вырвавшись из ее рук, гибкой лаской нырнуло в горловину ее рубашки и затаилось где-то за пазухой.

И как он ухитрился войти в кабинет совершенно неслышно?

Алька вздохнула. А чего она хочет? Он — бывший страж Надзора, а теперь Магистр. Многое может, и многое умеет.

— Мариус, — она быстро подошла к нему, порывисто схватила за руки. Но, заглянув в глаза, поняла: магистр весьма недоволен происходящим.

Он не обнял, не прижал к себе. Только взял ее лицо в ладони, несколько минут молча вглядывался, как будто впервые видел.

А потом мягко произнес:

— Лива, иди к маме. А нам с тобой, Алайна, надо поговорить.

* * *

Чуть скрипнув, закрылась дверь.

Алька с замирающим сердцем пыталась что-либо прочесть в карих глазах Мариуса — и не могла. Все равно что смотреться в темное зеркало. И оттенок вишневого ликера, обычно дарящий тепло, куда-то исчез. На Альку смотрела пустота — тяжелая, холодная и… усталая.

Мариус отпустил ее и, резко отвернувшись, отошел к окну. Там темнело, с неба сыпало снежной крупой — она тихо шелестела по отливам, по стеклам. Магистр Надзора стоял, повернувшись к ней спиной, и молчал. А ей казалось, что у него даже плечи опускаются под той тяжестью, которую она не видит.

— Это ты подарила принцессе бабочку, верно? — наконец тихо спросил он, не оборачиваясь, — не нужно было… это опасно, Аля.

И было что-то в его голосе такое, что слезы мигом навернулись на глаза.

Но ведь она… не сделала ничего ужасного, чтоб он так расстраивался?

Или потому, что… та девочка… оказывается, принцесса? Дочь Его Величества?

— Я понятия не имею, что за магический дар в тебе проснулся, — медленно продолжил Мариус, качая головой, — бабочка до сих пор жива, порхает по спальне, грызет колбасу. Алечка, ты понимаешь, что нормальные, обычные бабочки не должны есть мясо? А если это необычная бабочка, мы ведь тогда не знаем, что это на самом деле. К тому же, все это опасно для тебя. Некоторые… особо рьяные придворные любят копаться в чужом прошлом, в том, что их не касается…

Она сцепила руки на груди. Похоже, сделала большую глупость, когда попробовала применить магию к рисункам. Просто не подумала о возможных последствиях, просто хотела сделать детям приятное… И как же теперь исправить?

— Я… — прошептала Алька, — прости… я не буду так… больше. Не подумала…

И уронила голову. Едва заметила, как Мариус обернулся, и пискнула, оказавшись прижатой к нему, в капкане его рук, совершенно каменных. Он запустил пальцы ей в волосы, притиснул к плечу щекой, сильно, жадно… Уткнулся носом в макушку, тяжело, с присвистом, вдохнул.

— Маленькая моя, — услышала Алька шепот, — моя птичка. Как я боюсь за тебя. Думал, что после Магистра никто нас не потревожит, но враги были и будут. Принцесса может указать на тебя своему отцу… А его советник копает под нас с тобой. Узнал, что ты была двуликой. Хвала Пастырю, что они пока не знают, что ты у нас тоже принцесса…

— А что будет, если узнают? — выдохнула она, обхватывая Мариуса за пояс.

— Будет лучше, если не узнают никогда.

Он потянул ее за собой, ногой отодвинул кресло и уселся.

— Иди ко мне.

Усадил на колени, так что их лица оказались напротив, запустил пальцы в волосы, прижался лбом к ее лбу.

— Как прошел твой день? — прозвучало глухо.

Алька подалась немного вперед, коснулась легким поцелуем его губ.

— Спокойно. Очень спокойно. Мы обошли дом, не обнаружили ничего пугающего. Аманда и Бертран, как мне кажется, хорошие люди. А еще теперь Телора с дочкой… Откуда они?

Ей показалось, что лицо Мариуса дернулось, на миг сквозь столь любимые черты проступила гримаса отвращения.

— Я нашел их… в башне. Опытный материал…

— Какой ужас, — она гладила Мариуса по щекам, по лбу, разглаживая морщинки, — они не слишком пострадали? Девочка совсем не говорит… и я думала, что маленький пушистый друг будет ей в радость…

— Только в том случае, птичка, если он не опасен. А мы этого не знаем.

Он снова хмурился, и Алька чувствовала, что еще далеко не все сказано. Что-то случилось сегодня, очень нехорошее.

— Ты еще не все мне рассказал, верно? — прошептала она.

От Мариуса так уютно пахло кофе. И еще старыми книгами. Ей хотелось обнять его, прогнать прочь все неприятности, которые только могли обрушиться на магистра Надзора… Только не закрыть его собой. У магистра надзора своя доля, своя ноша.

— Сегодня мне пришлось принять очень тяжелое решение, птичка, — пробормотал Мариус, — я не хотел… говорить тебе, но, видно, честнее будет сказать.

— Говори, — Алька с наслаждением зарылась пальцами в его густые волосы, перебирала жесткие прядки.

— Сегодня я обменял свободу Авельрона на твою безопасность, птичка.

Она даже не сразу поняла, что именно сказал Мариус. Улыбнулась расслаблено, прошептала:

— Ты в любом случае все сделал правильно, я тебе верю…

И запнулась, запоздало осознав, что произошло.

— Т-ш-ш-ш, — он только крепче прижал ее к себе, — послушай… я понимаю, что все это звучит неприятно. Но Авельрону придется еще немного посидеть в башне. К тому же, он все равно еще не здоров.

— Что? — Алька уперлась локтями ему в грудь, — повтори… как ты сказал? Свободу Авельрона на мою безопасность? Но… Мариус…

Голос упал до шепота. А в голове все громче, все более безжалостно бухал пламенеющий молот.

— Как же так? — выдохнула она, — Авельрон… он ведь…

— Он принц, — Мариус все еще удерживал ее, — сегодня я оказался перед выбором: оставить в заложниках Авельрона или тебя. Выбор, на мой взгляд, вполне очевиден.

Алька, все еще не до конца понимая, вглядывалась в его лицо. Да нет же, это просто дурная шутка. Он… не мог так поступить… не мог…

И — словно ледяной душ обрушился на нее.

Еще как мог. И ты, глупенькая, должна была понимать, что за человек, Мариус Эльдор. Он ведь хотел тебе отрубить руки.

Алька сжала виски.

— Подожди… Мариус, но… как же так случилось? Ты не мог… Авельрон, он же…

— Послушай, — его голос внезапно обрел твердость стали, — послушай и пойми. Мне нужно было дать Его Величеству венценосного заложника, чтоб отвлечь от тебя. Но не нужно бояться, Алайна. Авельрон не покинет башню Магистра. Ему никто не причинит вреда. Он будет все это время оставаться у меня, а я уж постараюсь сделать так, чтобы все уцелели.

— Авельрон сделал все, чтобы нас с тобой спасти, — просипела Алька, — а ты его… в заложники.

И, воспользовавшись минутным замешательством Мариуса, вскочила на ноги и сразу отошла в сторону — чтоб не успел схватить за руку.

— Алайна.

— Да, я не понимаю, — горло сжалось в спазме, а глаза защипало, — я не могу понять, как ты мог оставить в заложниках человека… который так нам с тобой помог. Который, в конце концов, мой родной брат. Почему, Мариус? Неужели не было иного выхода?

Мариус выпрямился в кресле, положил ладони на колени и упрямо посмотрел на нее.

— Был, Алайна. Надо было тебя отправить к Сантору. Но я не хочу, чтоб ты была где-то там. Я хочу, чтобы ты была со мной, здесь. Я хочу быть счастливым.

— Не слишком ли высокая цена на твое счастье? — слова вылетели до того, как она их осмыслила.

А когда осмыслила, было уже поздно.

Глаза Мариуса сверкнули гневом, он резко поднялся с кресла, сделал шаг по направлению к ней.

— Нет, — Алька выдернула руку из его пальцев, — нет…

Он теперь смотрел на нее с прищуром, как будто что-то вымерял, взвешивал.

— А на твое? На твое счастье, Алайна? Или ты хочешь сказать, что твое счастье не рядом со мной?

— Я…

Она теперь не знала, что сказать. Только сердце билось быстро-быстро, так и норовя выскочить из груди. Мариус развел руками. Потом устало потер переносицу.

— Послушай, Аля. Я… Возможно, я мог бы придумать что-то получше. Но посуди сама. Твою кандидатуру уже почти подсунули королю в качестве заложницы. Мне нужно было чем-то его отвлечь, чем-то значимым, понимаешь? А твой брат… Прости, но Авельрон все равно будет сидеть в башне до тех пор, пока я не выясню, что с ним. Он вроде бы выздоравливает, да, но… как-то медленно. Не пойму, в чем дело. И не пойму, какова его магия, если она есть. Понимаешь? Ты меня понимаешь, Аля? Он все равно никуда не уйдет из башни, пока…

— Пока ты не решишь, что его можно отпустить, — пробормотала она.

Потом быстро вытерла набежавшие слезы.

Да, вроде бы все выходило правильно.

Да, вроде бы Мариус закрыл ее, заслонил от взгляда его величества.

Но отчего ж так больно? Может быть, оттого, что несправедливо все это? Авельрон собой жертвовал, их спасая. Мариуса спасая… А он… вот так…

"Он был нежен со мной, — вдруг подумала Алька, — но я, выходит, совсем не знала, что он за человек. Человек, который попросту пойдет по трупам, если сочтет это правильным… Он так легко подставил под удар моего брата. Так обоснованно подставил — и только потому, что решил быть со мной".

В голове царил сумбур. Ощущение неправильности и несправедливости всего происходящего. И она совершенно ничего не могла с этим поделать. Только вот гаденькое ощущение того, что совсем поначалу не разглядела Мариуса… а может, и не хотела разглядеть? И внезапно острое, горькое разочарование. И боль оттого, что сердце не желало признавать его в чем-то неправым…

— Ну, птичка… Пастырь. Не дуйся, прекрати. Я клянусь, что твой Авельрон выйдет на свободу сразу же, как я сочту его безопасным.

"Как может быть опасным израненный человек?"

— Устрою ему побег… Или хотя бы дождемся, пока все устаканится между землями. Мы ведь не знаем, что там твой папенька надумает. А так-то… Авельрон у нас, и войны точно не будет. Никто не пострадает. Надеюсь…

Он говорил, и говорил, и говорил.

Алька слушала и понимала едва ли десятую часть. В основном о том, что обстоятельства так сложились, и что прикрывал Мариус как раз ее, Алайну Ритц… А ей казалось, что он прикрывал собственное желание иметь ее рядом и так запросто пожертвовал ее же братом, который так много для них сделал. В конце концов, на время он мог бы отпустить и ее, и Авельрона к отцу… Но предпочел поступить так, как поступил.

— Ну что, мир? Не сердишься?

Алька вяло трепыхнулась, когда Мариус обнял ее, прижимая к себе спиной. И сказала:

— Нет, не сержусь.

— Алечка…

Он прерывисто выдохнул в ее макушку.

Она не шевелилась, ожидая, когда отпустит.

И только, когда руки Мариуса медленно и бессильно упали вдоль тела, словно кровавая пустота разверзлась в груди.

"Нет, не отпускай" — почти выкрикнула она, но…

Почему-то промолчала. А потом тихо обронила:

— Аманда, наверное, ужин будет подавать. Пойдем… Ты, верно, устал.

— Алайна…

— Да, пойдем, пожалуйста…

И выбежала из кабинета. Внутри все скручивалось, сжималось, разрывалось клочьями. И вроде бы не поссорились. И вроде бы он все объяснил. А перед глазами все равно лицо Авельрона, чистое, такое благородное…

* * *

Ужин прошел в тягостном молчании. За неимением других продуктов Аманда приготовила омлет, Алька ковырялась вилкой в тарелке и смотрела, как Мариус методично, ловко орудуя ножом, отрезает пухлые бледно-желтые ломтики и кладет их в рот, запивая водой. Покончив с омлетом, он бросил на Альку взгляд — потускневший, блеклый, ничего не говорящий — и, поднявшись, вышел прочь. Алька, застыв, так и осталась сидеть, глядя ему вслед. Вот так. Не поссорились, но он почувствовал, что что-то не так. И ушел заниматься делами.

Вздохнув, она тоже выбралась из-за стола, кивнула Аманде.

— Спасибо.

— Я кровать застелила в хозяйской спальне, — женщина споро собирала тарелки со стола, — одежду вашу не трогала. Все в чемоданах. Но если скажете, разберу…

— Нет, спасибо. Я сама.

И побрела наверх, в спальню. Теперь там новая мебель, можно оставаться на ночь. Сил не было, Алька ловила себя на том, что еле волочит ноги. Поднялась по лестнице, осторожно заглянула внутрь комнаты. Где-то глубоко теплилась надежда, что Мариус все же там — но его не было. Алька вздохнула и принялась раздеваться. Ей казалось, что нужно что-то предпринять, как-то исправить происходящее. Освободить Авельрона. Но что она могла сделать? Мариус… он считает, что поступил правильно, так, как нужно. А она… что она с этим сделает? Да ничего… наверное…

Зря она разобиделась. А теперь вот он куда-то ушел, и не торопится к ней, думает, что поссорились. И мириться первым не захочет.

Алька вздохнула, легла на кровать и свернулась калачиком под одеялом. Оказывается, она очень устала за день, хоть ничего сложного и не делала. Наверное, надо было пойти и разыскать Мариуса. И так непривычно одной. Не хватает его, не хватает ощущения мускулистого горячего тела рядом. Взгляда его не хватает, теплого, от которого душа поет сладостно, а сердце начинает стучать чаще.

…Она проснулась, словно от толчка, и увидела, что темнота за окном постепенно наливается молоком. Рядом с кроватью стоял Мариус, расстегивал рубашку.

— А, маленькая, прости. Разбудил тебя.

Алька молча смотрела. Он не спал всю ночь. Спросить, чем занимался? Наверняка возился с документами, разбирал бумаги в кабинете. Может быть, занимался магическими исследованиями…

Мариус скинул рубашку, Альке в глаза бросился широкий бугристый шрам через грудь наискосок. Затем снял брюки, аккуратно повесил их на спинку стула и, оставшись в белье, сел на край кровати. Посидел молча, уронив голову в ладони. И тут словно тысячью острых осколков взорвалось в сознании — что ж ты, Алька, молчишь? Вот он, твой любимый мужчина. Чтобы он не сделал — все равно любимый, глупо это отрицать, и уж тем более глупо себя за это корить. А ты ведешь себя как безмозглая курица, позволяешь чему-то стать между вами… Он ведь обещал, что с Авельроном все будет в порядке.

Алька на четвереньках подобралась к Мариусу со спины, обняла за напряженные плечи, приникла щекой к спине, ощущая биение его сердца. И улыбнулась, когда его ладонь накрыла ее руку. Оказывается, она успела соскучиться.

— Почему ты так поздно? — прошептала Алька, — тебе скоро снова вставать…

— Разбирал бумаги в кабинете. Ты все еще злишься, маленькая птичка?

Она задумалась.

И снова не знала, что и сказать.

— Верь мне, — прошептал Мариус, — постарайся просто мне поверить. Все будет хорошо, если мы поведем себя правильно. И Авельрон не пострадает, клянусь.

— Я хочу его увидеть.

— Хорошо. Очень скоро, обещаю. Только вот улажу все срочные дела… А еще мы приглашены на королевский бал. Так что тебе придется заняться подбором платья.

— А нельзя не пойти? — она плотнее приникла к Мариусу. Так хотелось спрятаться за ним от всего мира, но, видно, не получится.

— Нельзя, — он вздохнул, поглаживая ее пальцы, — увы.

Потом повернулся, лег набок, глядя на нее.

— Знаешь, меня не покидает ощущение, что мы упускаем что-то важное, — сказал тихо, — но, Алечка, самое важное — это то, что мы с тобой вместе. Я не для того перевернул все с ног на голову, чтобы от тебя отказаться. Придется тебе с этим смириться.

* * *

Утро…

Оно оказалось неожиданно прекрасным.

Началось с того, что кто-то большой тяжело прыгнул на кровать. Алька подскочила с визгом, и тут же была повалена обратно. Тиберик, неведомо откуда появившийся в их спальне, обхватил ее руками за плечи.

— Алечка.

— Тиб? — она прочистила горло, — откуда…

Плечистый силуэт загородил окно. Мариус, умытый, причесанный, одетый по форме Надзора, присел на широкий подоконник и тихо посмеивался, глядя на нее. Такой родной, темные пряди падают на лоб, и в глазах смешливые искорки, и брови с изломом приподняты, отчего вид у Мариуса совершенно злодейский — но она-то знает, что это не так на самом деле.

— За мной ниат Эльдор пришел, — тем временем сообщил Тиб, прилипнув к плечу.

Сквозь тонкую ткань сорочки по руке разливалось тепло от его щеки, от его маленьких, но уже таких крепких пальцев.

— Тиб, — она быстро проглотила подступившие слезы, — миленький, дай я на тебя посмотрю.

У Тиберика был довольный, сытый и ухоженный вид. Понятно, что в школе Фирса ему хорошо. Когда все плохо… Алька знала, когда плохо — когда они жили вдвоем и голодали.

— Ниата Эльдор, пора вставать, — добродушно сказал Мариус, — я наведался на кухню, Аманда уже приготовила завтрак, да и все позавтракали, только мы остались. А потом у нас много дел.

И, в ответ на недоумевающий взгляд Альки принялся перечислять:

— Во-первых, тебе надо отправиться в магазин готового платья и что-нибудь купить для Телоры и ее дочки. Мы в это время с Тибом заглянем к одному артефактору, посмотрим, что появилось в продаже после падения Пелены. А потом мы все пойдем в парк. Ты ведь никогда не была в эрифрейском парке, Алайна?

Она мотнула головой. Нет, конечно же. Но слышала как-то, что эрифрейский парк признан одним из чудес земель Порядка.

— Спасибо.

Алька села, свесив ноги с кровати. Поймала взгляд Мариуса и поняла, что это тот самый "нитковыдирательный" взгляд, о котором ей толковала Эжени. О-о, взгляд Мариуса буквально снимал с нее сорочку, полосуя в ленточки, и Алька, сообразив, что за мысли бродят в голове магистра, начала краснеть.

— Тиберик, — вкрадчиво позвал Мариус, — пойдем на кухню. Алечке нужно одеться.

Тиб, с видимым сожалением отлепившись от нее, бодро влез в свои башмаки и потрусил к выходу из комнаты. Мариус, выходя следом, подмигнул — от этого Альку вообще бросило в жар.

А потом она рассмеялась от счастья и принялась быстро собираться. Побежала трусцой в ванную комнату, поплескала в лицо водой, глянула на себя в зеркало — щеки раскраснелись, глаза блестят. Потом торопливо почистила зубы, вернулась в комнату, сменила сорочку, натянула теплые чулки, влезла в платье, отбросив корсет, и была готова — хоть в парк, хоть в магазин, хоть в Земли-за-Пеленой, лишь бы только с ним.

Мариус ждал ее на кухне. Он сидел за столом, прихлебывая обжигающе-горячий кофе. Рядом стояла тарелочка с маленькими круглыми печеньками, пухлыми, лимонно-желтыми, словно горка маленьких солнышек. Алька взяла свою кружку, села напротив — он тут же подвинул тарелочку на середину.

— Давай поедим в "Королевской орхидее", — сказал просто.

Алька кивнула.

— Давай.

И принялась за свой кофе, который был горький-прегорький, какой обычно и пил сам Мариус. Но печеньки были сладкими, так что… вполне терпимо.

— Сначала одежду для Телоры и Ливы, — продолжил он.

Алька постоянно чувствовала на себе его жадный, голодный взгляд и, понимая, что этот взгляд означает, ощущала разливающийся под кожей жар.

Но мужественно допила кофе, встала, разгладила подол платья. Мариус галантно подал ей руку — от прикосновения пальцы стало покалывать, а в голове воцарилась легкость.

— Идем, птичка.

Телора и Лива уже ждали их рядом с экипажем Надзора, черным, очень внушительных размеров, и Алька подумала, что — да, одежда в первую очередь. Они снова были в каких-то стоптанных башмаках, на Телоре болталось старое платье Аманды, а Лива по-прежнему куталась в одеяло. Правда, у нее появился воротник — белоснежный, пушистый, с черными глазами-бусинами и крыльями, которые были аккуратно сложены и прижаты к спине. Судя по всему, воротник ни в какую не пожелал остаться дома.

— Кто это у нее? — Тиб дернул Альку за руку, — я никогда такого не видел.

— Думаю, Лива даст его тебе подержать, так ведь?

Лива окинула Тиба подозрительным взглядом и ожидаемо ничего не сказала. Тиберик только крепче взял Альку за руку, не сводя глаз с дивной зверушки.

— Давайте, располагайтесь, — поторопил Мариус.

— Ниат Эльдор… мы что, все вместе поедем? — Телора с опаской посмотрела на распахнутую дверь.

Мариус пожал плечами.

— Можешь бежать следом, если так больше нравится.

А сам поднял Ливу под мышки и поставил ее уже на пол экипажа.

— Ну, давайте, все по очереди.

В черных глазенках Ливы появилось отчаяние, она протянула из-под одеяла руку к Телоре.

— Да, конечно, — пробормотала женщина, — простите меня… простите, ниат Эльдор, простите, ваше высочество.

— Узнала, значит, — хмыкнул Мариус, — но об этом помалкивай. Алайна простит, если ты будешь обращаться к ней просто "ниата Эльдор". А вот если из-за "высочества" подставишь Алечку под удар — этого не прощу уже я.

Телора растерянно моргнула, затем быстро присела в некоем подобии реверанса и спешно нырнула внутрь.

Потом туда же забралась Алька, Тиберик расположился рядом. Мариус сел напротив, Лива оказалась как раз между ним и Телорой. Экипаж тронулся и бодро покатился вперед. Алька смотрела на Мариуса. В полутьме экипажа он казался бледнее обычного, глаза как провалы в бесконечность. И при этом он казался совершенно, просто нереально красивым. Обнять его, прижаться всем телом и целовать. Почувствовать вкус его жестких, но таких чувственных губ, разгладить вот этот белый шрам, пересекший бровь, зарыться пальцами в короткие, жесткие волосы…

Видимо, что-то такое отразилось у нее на лице, потому что Мариус выразительно-удивленно приподнял брови. Алька стиснула руки и, отвернувшись, принялась смотреть в окно.

В конце концов, она толком не видела Эрифреи.

…А посмотреть было на что.

Мимо окна проплывали великолепные дома, по большей части трехэтажные. Фасады были светлыми, либо облицованными песчаником, либо оштукатуренные, а потом окрашенные — в голубой, салатово-зеленый, слоновой кости. Фасады, парадные подъезды украшали мраморные статуи, чего Алька в Роутоне отродясь не видела. Ряды окон блестели чистыми стеклами, и вокруг этого изысканного великолепия были разбиты клумбы. Несмотря на то, что стояла зима, всюду зеленела трава, да еще кипарисы, и вечно-зеленый плющ.

Выехав из жилых кварталов, экипаж покатился дальше по широкой мощеной улице, и у Альки дух захватило от открывшегося зрелища. Снова богатые дома, притиснутые боками друг к другу. Только на первых этажах — магазины, с огромными просто витринами. Внутри были развешаны гирлянды с цветными лайтерами, стояли манекены с готовым платьем. Или, если не платья, то обязательно золоченые сундучки и вазы с конфетами, или тысяча сортов резных свечей всех цветов и размеров, или выставленные напоказ отрезы ткани.

И, конечно же, люди.

Их здесь было намного больше, чем в Роутоне. Просто ужасающе больше.

Они спешили, суетились — или наоборот, спокойно прогуливались по широким тротуарам. Пышно разодетые ниаты, скромные фье. У Альки в глазах запестрило от количества людей. Там, в Роутоне, их никогда не собиралось столько в одном месте. И это пугало, сбивало с толку и одновременно завораживало. Каково это, стать частицей этой пестрой столичной карусели?

Потом экипаж остановился напротив большого магазина готовой одежды, на который — как поняла Алька — Телора взирала со священным ужасом. Мариус невозмутимо подал всем руку, помогая выбраться из экипажа, затем поманил к себе Тиба — и тот радостно повис на нем.

"Как будто он ему отец", — снова подумала Алька.

Но об этом она уже не думала с раздражением, как раньше.

Просто… с легкой грустью.

И если Тиберик чувствует в магистре Надзора родную душу, то пусть будет счастлив. Он это заслужил, они это заслужили.

— Алайна, — Мариус смотрел на нее, улыбаясь, — в вашем распоряжении два часа. — Достал из внутреннего кармана сюртука часы на цепочке, глянул на циферблат. — За эти два часа тебе, как хозяйке дома, придется одеть Телору и Ливу. Так, чтоб до весны они ни в чем не нуждались. Экипаж будет ждать здесь, напротив входа. А потом мы поедем в парк.

Он смотрел на нее… так… непередаваемо нежно, что Альке сию же минуту захотелось отбросить все приличия, повиснуть на шее у Мариуса, а потом уединиться где-нибудь, чтобы подарить ему как минимум тысячу поцелуев. Именно такие чувства он и вызывал у нее, и казался — нет, был, — самым красивым мужчиной из всех, кто когда-либо ходили по этой земле.

"Мой, — мелькнула внезапная мысль, — просто он — мой, и поэтому мы так близки…"

И тут же словно холодком потянуло: близки ли?..

Эх, знать бы, что у него на уме… Все равно ведь поступит так, как сочтет нужным. А она — ну, просто жена. Даже не жена еще, любовница, вот как это называется.

Впрочем, Алька не собиралась портить себе настроение, и потому с высоко поднятой головой и подпрыгивающим от ответного взгляда Мариуса сердцем вошла в магазин. Обернулась в окно — Тиб шел с Мариусом за руку, весело подпрыгивая, задрав лицо вверх. Кажется, они о чем-то разговаривали…

Алька с умилением вздохнула и повернулась к своим подопечным. Телора взирала на нее с благоговением, Лива — с интересом. Пушистик на ее плече замер, моргая большими блестящими глазищами. Хвост с пушной кисточкой на конце выписывал восьмерки.

…Потом они с пользой провели те самые два часа, что отвел им Мариус.

В результате Алька устала, как будто только что перемыла всю посуду из серванта, но зато Лива была одета, тепло и хорошо, и Телора обзавелась приличным платьем, приятного шоколадного цвета в мелкий белый горошек. Поверх был наброшен редингот в тон. И обувь купили на зиму. Ну, и пакетов с нижним бельем никто не отменял.

Мариус пришел чуть раньше, осторожно заглянул в магазин, затем, поняв, что покупки завершены, расплатился. Телора все порывалась незаметно опуститься на колени, но Мариус, заметив это, сердито фыркнул и тем самым пресек все попытки.

И они, забравшись в экипаж, отправились дальше, в парк.

Центральный парк Эрифреи, рассказывал Мариус, был разбит неподалеку от дворцовой площади, и само его существование, как ни странно, вызывало недовольство многих ниатов королевского двора. Вернее, как раз странного в этом ничего не было: при дороговизне земли в Эрифрее оставлять такой участок под парк казалось кощунством. Желающих отхватить от парка кусок земли тоже было предостаточно, однако все они обламывали зубы о закон, изданный одним из первых королей Земель Порядка — и парк продолжал радовать эрифрейцев тенью и живой прохладой большого пруда.

— Там много всяких магических чудес, — рассказывал Мариус, — не просто так парк называют одним из чудес Земель Порядка. Он буквально напичкан артефактами, малыми и большими. Конечно, трогать их не рекомендуется, но смотреть можно сколько угодно. Насколько мне известно, для поддержания всего этого богатства в рабочем состоянии у его величества есть целое подразделение артефакторов, лучших в гильдии…

Он умолк на минуту, о чем-то задумавшись, затем обвел взглядом притихших Альку, Тиба, Телору с Ливой.

— Там будет очень интересно, вот увидите.

И он не обманул.

Эрифрейский парк превзошел все ожидания. Даже зимой, когда деревья уныло чернеют в дымке, когда приходится обходить лужи, да и вообще ступать очень аккуратно, чтоб не поскользнуться на тонком, тающем льду. Сразу за ажурными воротами начиналась широкая аллея. По обе ее стороны были высажены вечнозеленые кипарисы, стриженные в форме изящных пирамидок, а чуть дальше росли старые вязы. Аллея упиралась в "крутящийся фонтан": из центра била мощная водяная струя, а вокруг нее летали, вились шарики из разноцветного стекла, каждый их которых, в свою очередь, выплевывал тонкую струйку воды.

— Ух ты, — только и выдохнул Тиберик.

Он оглянулся на Ливу, потом схватил ее за руку.

— Пойдем ближе, посмотрим?

Девочка колебалась недолго, прикусив губу, а потом, бросив настороженный взгляд на мать, все же пошла. Дети стали у самого бортика фонтана, а Алька тихонько подошла к Мариусу и взяла его за руку. Пожалуй, впервые она немного жалела о том, что они взяли с собой Тиба. Ей хотелось побыть перед этим чудом Эрифреи наедине с Мариусом, вот просто так стоять и думать, каждый о своем, но при этом чувствуя друг друга.

— Это артефакт? — спросила она тихонько, — артефакты работают после того, как пала Пелена?

— Работают, — сильные пальцы Мариуса нежно погладили по тыльной стороне ладони, — оказалось, необходима только небольшая коррекция. Ну что, идем дальше?

В парке было людно, впрочем, как и в городе.

Вскоре Тиберик и Лива принялись бегать по дорожкам, то удаляясь и почти теряясь среди посетителей парка, то возвращаясь. Пушистый дракон вцепился в воротник Ливы мертвой хваткой, улетать и не думал. А сама девочка, пожалуй, начинала возвращаться к жизни: щеки раскраснелись, она даже улыбнулась пару раз.

Потом они вышли на круглую площадку, и Алька увидела презанятную штуку: большой, в два человеческих роста стеклянный шар. Внутри была маленькая аккуратная избушка, деревянный сруб, какие строили только вблизи от леса. А еще внутри, кружась и поблескивая, падали крупные хлопья снега. Они возникали из ниоткуда где-то под сводами стеклянной сферы, падали и падали — на крышу домика, на резные наличники, на маленькие серебристые елочки вокруг. Снега было так много, что домик утопал в сугробах — и вместе с тем снега больше не становилось.

— В Эрифрее почти не бывает снега, — улыбаясь, пояснил Мариус, — этот артефакт сделали специально для детей. Здесь и летом падает снег, и сугробы. А если мы пойдем чуть дальше, то попадем в Снежный город…

— Да-да, идемте, — восторженно пропищал Тиб.

— Идем? — тихо спросила Алька.

— Идем, — он пожал плечами, — сейчас будет, чем занять мелких, а заодно Телору.

И окинул Альку весьма коварным взглядом, от которого ее бросило в дрожь.

Свернув направо от снежной сферы, они прошли совсем немного — и уперлись в ворота, как будто сделанные из льда. По обе стороны от ворот тянулся высокий забор, тоже как будто сложенный из ледяных дощечек. И, пока Алька, Телора и дети с открытыми ртами глазели на это магическое великолепие, Мариус решительно шагнул вперед, толкнул одну створку и поманил за собой.

Алька, шагнув "на ту сторону", только и смогла, что поднять глаза к небу в попытке увидеть, откуда падали снежные хлопья. Такие же, как в стеклянном шаре — только здесь их можно было потрогать, убедиться в том, что они самые что ни на есть настоящие. Забыв на миг, как дышать, Алька смотрела, как тают снежинки на ладони. Потом глянула на Мариуса, а он терпеливо пояснил:

— Гильдия артефакторов иногда способна творить настоящие чудеса.

И это было так. Все, что внутри ледяного забора, было засыпано снежными сугробами. И деревья, и кустарники, и деревянные скамейки. Чуть поодаль от ворот была сооружена высокая и длинная снежная горка, ее соорудили из дерева, а уж деревянный настил засыпал снег. Служитель парка, невысокий фьер в теплом тулупе, занимался тем, что выдавал подбегающим детям небольшие округлые лодочки, такие, чтоб можно было в них сесть. Дети с визгом, переговариваясь, тащили эти лодочки наверх — и в них же съезжали вниз, по снежному покрову.

— Ну, что, будете кататься? — подчеркнуто безразличным тоном поинтересовался Мариус.

— Да, — это ответил Тиб. Лива промолчала, жадно наблюдая за тем, как другие съезжают по склону.

— Телора, будьте любезны, побудьте с детьми, — Мариус покрепче сжал Алькину ладонь, — пусть накатаются от души. Конечно, так мы не обойдем весь парк, но ведь мы живем в Эрифрее, и в другой день можем пойти обследовать другой его угол. А через час подходите во-он туда, мы с Алайной закажем обед.

— Да, ниат Эльдор, — Телора склонила голову.

Потом тревожно посмотрела на Альку, как будто вопрошая — вы, ваше высочество, действительно хотите с ним туда идти?

Алька улыбнулась. Да, разумеется, она пойдет с Мариусом.

Конечно, ей бы тоже хотелось съехать с той замечательной горки вместе с Тибом, но… она ведь почти замужняя ниата, наверное, стыдно такие номера откалывать. И на горке только дети.

Мариус легонько подтолкнул ее в спину, и они пошли к большому деревянному дому, точно также засыпанному снегом.

— Тебе нравится? — спросил он.

— Еще бы, — Алька порадовалась, что дорожка, ведущая к дому, расчищена. Иначе уже бы набрала полные туфли снега.

Внезапно Мариус остановился, сунул руку за пазуху и вынул маленькую картонную коробочку.

— Возьми, это тебе.

— Что это? — она взвесила на ладони золоченый сундучок.

— Я вчера купил, — он нахмурился, — да как-то отдать не получилось.

"Потому что мы поругались", — хорошее настроение мгновенно испарилось. Ну зачем, зачем он ей напомнил?

Алька дрожащими пальцами открыла коробочку — там, тесно уложенные друг к другу, лежали шоколадные кругляши.

— Спасибо, — прошептала она, — ты знаешь, что я люблю сладкое…

— Ну так попробуй, — рука Мариуса легла на талию, потянула дальше.

Алька глянула на него исподлобья — он не сердился, не злился, лицо было расслаблено.

— А ты будешь?

— Я не люблю все это, — весело ответил Мариус, — но, если ты меня будешь кормить, то я готов поглощать конфеты мешками. Главное, потом заесть чем-нибудь… более существенным.

— Хорошо…

Она подцепила один кругляш двумя пальцами и хотела предложить его Мариусу, но он кивнул в сторону дома.

— Там. Все там. У нас будет на это время, пока дети катаются с горки, а Телора за ними присматривает.

С тем они дошли до деревянного сруба, который оказался довольно большим — фасад на десять окон, да еще мансарда. Дверь им открыл управляющий, низко, в пояс поклонился.

— Доброго дня, ниат, ниата. Желаете обедать в отдельном зале или общем?

— В отдельном, — сказал Мариус, — покажите нам, что у вас есть.

— Свободен зал в мансарде. Извольте, сейчас покажу.

В доме приятно пахло можжевельником и снежной свежестью. Вслед за Мариусом, сжимая в руке коробочку с конфетами, Алька поднялась по широкой деревянной лестнице. Управляющий с поклоном распахнул перед ними дверь, и они вошли в просторную комнату с двумя окнами. Все было деревянным — стены, пол, потолок. Посередине стоял большой стол, застланный ослепительно-белой скатертью, вокруг — стулья, по углам, привинченные к стенам, в узких стеклянных колбах мягко светились золотисто-розовые лайтеры. Прямо под окнами, у самой стены, расположилась изящная кушетка, обитая зеленым бархатом, с небрежно разбросанными круглыми подушечками.

— Хорошо, — сказал Мариус, оглядевшись, — подайте сюда… мм… через час обед.

— Что желаете к обеду? — в руках управляющего откуда ни возьмись появился блокнот и карандаш.

— Жаркое, печеный картофель по-деревенски, пирог с брынзой, компот. — и тут же, спохватившись, Мариус добавил, — на пять персон. Остальные подойдут чуть позже.

— Будет сделано, — управляющий снова поклонился, кивнул на дверь, — здесь ожидать будете?

— Здесь, — в голосе Мариуса появились довольные мурлыкающие нотки, — надеюсь, нас не будут беспокоить.

— Ключ в замке, — бодро отрапортовал мужчина, нагло глянул в сторону Альки, но тут же сделал вид, что ему ничего не интересно, и поспешил прочь.

Алька поняла, что катастрофически краснеет.

И не только оттого, что этот управляющий смотрел на нее так, как будто только и видел в ней любовницу богатого ниата.

Скорее оттого, что Мариус широким шагом преодолел расстояние до двери, плотно закрыл ее и, улыбаясь, повернул ключ в замке.

— Пирог с брынзой? — едва слышно переспросила она.

— Пирог, да, — согласился Мариус, сгребая ее в охапку, — с брынзой. Но сперва я жду от тебя конфету, моя птичка.

* * *

Алька невольно попятилась, уперлась руками в его грудь в попытке отстраниться. О, она очень хорошо знала этот его взгляд и прекрасно догадывалась, что последует за желанием полакомиться конфеткой.

— Мариус, — пробормотала смущенно, — но мы же… не будем?..

— Что тебя смущает, моя радость? — он почти мурлыкал, удерживал ее за талию трепетно, словно хрупкую вазу, но при этом крепко, и не вырвешься.

— Но тут же… — запнулась, словно зачарованная, разглядывая пуговицы на его рубашке, — мы же не дома.

Посмотрела в карие глаза, где на самом донышке — вишневый ликер, хмельной и сладкий — и поняла, что пропала.

Она всегда пропадала. Наверное, с самого начала, когда поняла, что пахнет от Мариуса домом, кофе, старыми книгами, когда впервые посмотрела в глаза. И никто так и не объяснил ей, что это за наваждение такое, терять волю от одного только взгляда мужчины.

— Ну и что, что не дома? — преодолев ее вялое сопротивление, Мариус притянул ее ближе к себе, — а как ты думаешь, птичка, почему здесь есть отдельные залы, м?

Внезапно он отобрал у нее коробку с конфетами, поставил на стол. А еще через мгновение Алька оказалась притиснутой к бревенчатой стене, так крепко, что не освободиться.

— Моя маленькая, — пробормотал Мариус, приподнимая ее лицо за подбородок, — я только о тебе и думаю. Что ты со мной сделала? А ведь я должен теперь думать о многом… слишком о многом… И, к сожалению, не о тебе.

Алька сделала еще одну попытку вырваться, но ее сопротивление тут же было подавлено. Мариус без усилий перехватил ее запястья, завел за голову и прижал к стене.

— Сопротивляешься? — промурлыкал на ухо, прикусывая мочку, — ты согласилась стать моей женой, а жене следует слушаться своего мужа. Привыкай.

Теперь, когда руки были несвободны, Алька ощутила себя совершенно беспомощной. Она закрыла глаза, теряясь в ощущениях. Мягкие, бархатные поцелуи — в висок, под ухом, там, где шею охватывает скромный воротничок платья. Дыхание сбилось. Свободная рука Мариуса начала путешествие от талии, выписывая сквозь одежду замысловатый узор, наверх. Завораживающе-медленно. Мучительно-медленно. А потом Алька почувствовала легкие, вкрадчивые прикосновения — открыла глаза. Сосредоточенно глядя на нее, сжав губы, Мариус расстегивал пуговки ворота ее платья. Алька подалась вперед, хотела потереться щекой о его щеку, но он усмехнулся, отстранился, по-прежнему удерживая ее руки. Его глаза казались почти черными, расширившиеся зрачки почти поглотили радужку.

— Мариус…

— Ш-ш-ш-ш…

Прикосновение к груди сквозь тонкую ткань сорочки почти оглушило. Это было так остро-чувствительно, что Алька, враз потеряв желание сопротивляться, просто повисла в сильных руках.

Ей хотелось обнять его, обхватить руками за шею, но Мариус не давал ей даже шевельнуться. Раздражающе-медленно продолжал свою игру, вырисовывая поверх сорочки круги.

— Мариус, — простонала она сквозь зубы.

— Да, это я, — улыбнулся. В глазах полыхало черное пламя.

"Да сделай ты уже что-нибудь" — едва не выкрикнула Алька.

Не выкрикнула, потому что как раз в этот миг он наклонился и накрыл ее губы своими.

О-о-о, так он не целовал ее уже давно. Что-то было в этом всем дикое, ненасытное. Подчиняющее. И Алька вдруг поняла, что ей все нравится. Еще как нравится. И то, что она не может шевельнуться, и то, что он делает все это… с ней. Вероятно, это были те самые основы, заложенные Пастырем во всех женщин — стремление подчиниться сильному мужчине. А в том, что Мариус Эльдор именно такой, сомнений не возникало.

Задыхаясь, она отвечала на этот совершенно собственнический поцелуй, и хотелось… уже большего. Куда большего.

Мариус наконец отпустил ее руки, и она сразу вцепилась ему в каменные плечи, царапая ногтями сквозь плотную ткань сюртука.

Его руки… творили чудеса. А то, что между ними и кожей все-таки оставалась сорочка, только усиливало ощущения.

И Алька поняла, что еще чуть-чуть, и она будет умолять его — чтоб взял прямо здесь, у стены. Воздух, казалось, раскалился, сердце билось как сумасшедшее.

— Мариус, — тихо прохныкала она прямо в губы, — пожалуйста…

— Да, маленькая, — бодро ответил он.

Быстро разорвал контакт, подхватил на руки и совершенно мягко, невесомо опустил на кушетку.

Шелест падающего на пол сюртука.

Шорох совершенно бесстыдно задираемых юбок.

Жесткий поцелуй, почти болезненный.

И совершенно одуряющее ощущение наполненности, от которого последние мысли теряются в сверкающем, искрящемся удовольствии.

Потом она долго не могла отдышаться, все еще обхватив Мариуса руками и ногами. Так… можно было бы лежать долго. Алька лениво подумала о том, что так у нее точно будет ребеночек, если только она уже не беременна. И тут же отмахнулась от этой мысли. Ребенок? Ну и пусть, ну и прекрасно. Она будет любить его, свое маленькое сердечко, в котором смешаются они с Мариусом. И ей совершенно наплевать на то, поженятся они или нет. Главное — что вместе.

И вместе с этим легкое удивление. Как так бывает, что встречаешь человека и в какой-то момент понимаешь, что он — твой, а ты — его? И ничего этого не изменит, даже если твой мужчина натворит каких-нибудь глупостей, или даже гадостей, или сделает что-то неправильно, хотя сам будет думать иначе.

Мариус вздохнул, лег рядом, подперев щеку кулаком. Свободной рукой притянул к себе Альку, мягко гладил ее по волосам, по лицу. Было видно, что мыслями он далеко. Алька сонно прижималась к нему, поймала его руку и приникла к ней губами.

— Маленькая, — едва слышный шепот, — ты ведь понимаешь, что то, что между нами, это нечто особенное?

Она молча кивнула.

Да, понимала.

— У меня была жена, ты знаешь, — тихо продолжил Мариус, — но между нами никогда… не было ничего подобного. Я никогда не чувствовал ее частью себя самого. А ты… Тебя я чувствую. Не знаю, как это объяснить. А ты, птичка? Что ты чувствуешь?

Алька пожала плечами. Примерно то же самое, и этого не объяснить словами.

Именно так: чтобы он ни сделал, она всегда будет принадлежать ему. Пусть даже это будет больно.

— Я тебя люблю, — сказала тихо.

— У нас все будет хорошо, — легкий поцелуй в лоб, потом в кончик носа, — ни о чем не беспокойся, я все решу. Просто верь мне.

— Я… — она сглотнула, опасаясь реакции Мариуса, и все внутри взялось колкими ледяными иголочками, — я хочу повидать брата. Можно?..

Он нахмурился, и было видно, что поднятая тема ему неприятна.

— Да. Завтра. Завтра я тебя к нему отведу.

— Поцелуй меня, — попросила Алька.

Она не могла сказать, что ей страшно — на самом деле страшно оттого, что даже если Мариус погубит Авельрона, ее любовь никуда не денется. Это будет очень больно, это раздерет ее в клочья — но она по-прежнему будет принадлежать этому мужчине.

Мариус усмехнулся, наклонился и поцеловал. Нежно, мягко ткнулся в губы.

— Пора вставать, маленькая. Скоро начнут обед подавать.

Алька вздохнула. Села на кушетке, одернула юбки. Мимоходом подумала, что надо будет теперь сменить белье — но это когда вернутся домой. А сейчас — немного пригладить волосы, расправить платье, так, чтобы никто ничего не заметил.

…Обед прошел спокойно.

Дети с аппетитом ели жаркое, и маленький пушистый дракон, сидя посреди стола, тоже ел жаркое из маленького блюдца. Потом был большой, круглый, румяный пирог с сырной начинкой, и компот, в котором плавали вишни и кусочки яблок.

Несколько раз Алька ловила встревоженный взгляд Телоры и поначалу не обращала на него внимание. А потом появилось гадкое чувство, что что-то случилось, и Телора только и ждет, чтоб сказать ей наедине. Поэтому, когда уже выходили из зала, Алька специально сделала так, чтобы Мариус с детьми вышел вперед, а сама задержалась, вроде как поправить туфельку.

Предчувствие не обмануло.

Воровато озираясь, Телора склонилась к ней.

— Ваше высочество, — хриплый, возбужденный шепот, — с вами хотят поговорить.

Лицо у Телоры при этом было испуганным и растерянным, и этот страх внезапно передался Альке — до дрожи в руках, до озноба.

— Кто? — также шепотом спросила она.

— Кьер. Я его видела. Он нас нашел, уж не знаю, как.

— Кто такой Кьер?

— Вы не знаете? — в черных глазах искреннее удивление, — личный убийца повелителя Сантора.

* * *

Алька практически не помнила, как отвозили Тиба в школу, как сами добрались до дома.

"Убийца повелителя Сантора… Убийца…"

Тысяча вопросов теснилась в голове, пульс суматошно бухал в висках.

Убийца Сантора. Что ему здесь нужно? Зачем он хочет поговорить? Его прислал Сантор?

Алька видела, что Телора тоже напугана. Да что ж за ужасный тип этот Кьер, что так ее напугал? И как он их нашел?

Одно было хорошо, короткий зимний день заканчивался. Стемнело, с неба снова посыпалась противная и колкая труха, шелестя по железным отливам. Раздеваясь в спальне, Алька все думала, как же ей расспросить Телору. Говорить что-либо Мариусу пока не хотелось. Пока. Но если этот… Кьер будет опасен, конечно же, она скажет…

Она так задумалась, что, когда Мариус положил ей руки на плечи, вздрогнула.

— Что с тобой? — тихо спросил он, обнимая со спины и мягко прижимая к себе, — ты сама не своя. Что случилось?

Алька похолодела. Нет, не стоит ему пока ничего говорить. Сперва надо разузнать у Телоры. Или наоборот, рассказать все, как есть?

Но… вдруг этот Кьер… принес известия от отца, и эти известия касаются только ее? Или Авельрона?

Она тряхнула головой. Нет, она все расскажет… но чуть позже. Когда сама поймет, в чем дело.

— Я… устала просто, — пролепетала Алька, а внутри все тряслось, трепетало.

Мариус Эльдор уже наверняка что-то заподозрил.

Он развернул ее к себе лицом, разглядывал пристально несколько минут, затем попросту прижал к себе, запустил пальцы в волосы и крепко притиснул голову к груди. Алька услышала мерный стук сердца.

— Давай ложиться, — услышала Алька глухое, — мы все устали.

— Да, давай, — выдохнула она.

Наверное, надо было все же рассказать…

"Но если я скажу сейчас, Мариус устроит допрос Телоре, затем организует засаду на этого Кьера, будет его допрашивать… Может, дело и выеденного яйца не стоит…"

Потом она лежала, укрывшись по горло теплым одеялом и смотрела в потолок. Больше всего боялась, что уснет раньше Мариуса, вслушивалась в его дыхание — и когда оно выровнялось, осторожно выскользнула из постели, накинула халат и на цыпочках двинулась к двери.

— Алайна? Ты куда? — донеслось вслед сонное.

Алька, вмиг покрывшись липким потом, ответила:

— Попить захотелось. Сейчас вернусь. Ты спи, я быстро.

И вышла в коридор.

Здесь было темно, Алька пожалела о том, что не прихватила с собой колбу с лайтерами. Дом, казавшийся вполне приветливым при дневном свете, ночью неприятно преображался. Полнился странными шорохами, густые тени как будто шевелились по углам. Скрип-скрип, словно кто-то тяжелый поднимается по деревянным ступеням…

"Да нет же, нет здесь ничего", — убеждала себя Алька.

И не получалось. По позвоночнику словно царапало иглой, где-то глубоко, на уровне внутреннего восприятия. Угроза висела в воздухе, липла к телу невесомой паутиной.

"Да что ж со мной", — она рассердилась.

Решительно добралась до лестницы. Блеклый свет ложился пятном на ступени напротив окна, и там никого не было. И скрип утих, словно тот, невидимый, достиг нужного места — или наоборот, затаился, встретив на своем пути Альку.

Она спустилась вниз, пересекла гостиную, прихватив стоящую на столике мягко светящуюся колбу, и сразу стало не так страшно.

Стараясь не шуметь, Алька быстро дошла до двери в комнату Телоры и Ливы, тихонько постучала. Ей открыли почти мгновенно, как будто Телора специально ждала под дверью.

— Ваше высочество, — сбивчивый шепот, — зачем вы…

— Я хочу услышать про этого… Кьера, — твердо сказала Алька, — и что именно он тебе сказал.

Телора шагнула внутрь комнаты, приглашая жестом Альку. Лива уже спала, свернувшись калачиком, подсунув ладонь под щеку. Телора поманила в свой угол.

— Садитесь, ваше высочество, негоже вам стоять.

Алька невольно скривилась. Видать, ей не убедить Телору в том, что не нужно называть ее высочеством… Ну да Пастырь с ней. Есть дела поважнее.

Сама Телора опустилась на пол, села у ног Альки, облокотилась затылком о выпирающую сбоку толстую перину.

— Он подошел ко мне, когда дети катались с горки, — тихо проговорила женщина, — я его сразу узнала… Видела при дворе повелителя. Одет был… как горожанин. Не знаю, с какого трупа он все это снял.

— Что он хотел? — спросила Алька, — что он от меня хочет?

— Он сказал, что ему нужно с вами встретиться. Тайно. Сказал, что здесь по приказу Сантора.

— Но как я с ним встречусь? Где?

— Сам придет. Сказал, что завтра, после обеда.

— Я хотела упросить Мариуса, чтоб с утра проведать Авельрона, — выдохнула Алька.

— Принц Авельрон здесь? — Телора развернулась к Альке всем телом.

— В башне Магистра, — призналась Алька, — Мариус говорит, что не отпустит Авельрона, пока не разберется, что с ним не так.

Алька говорила полуправду. Ну не могла же она сейчас сообщать Телоре, что принц стал заложником вместо нее, Альки?

Телора покачала головой.

— Все это… нехорошо, ваше высочество. Нехорошо, когда наследники повелителя Сантора во власти тех, кто убивал нас и мучил.

— Мне это тоже ох как не нравится, — Алька невольно шмыгнула носом, — но Мариус говорит, что делает все правильно. Просит, чтоб я ему верила.

Телора поднялась с пола.

— Я… не знаю, что посоветовать, ваше высочество. Да и кто я такая, чтоб давать советы? Но… прошу, пусть визит Кьера пока останется в тайне. Я не знаю, зачем он здесь. Вдруг ничего особенного… А если ниат Эльдор узнает, он так этого не оставит.

— Да, я тоже думаю, что пока не нужно ничего говорить, — нерешительно сказала Алька, тоже поднимаясь, — спасибо, что сказала, и… пойду я.

Обратный путь в спальню дался куда легче. Ничего не мерещилось. Тени лежали мертвыми пятнами, в доме стояла ватная тишина. Алька оставила лайтеры у двери в спальню, сама проскользнула внутрь, забралась под одеяло.

Мариус заворочался во сне, нащупал ее и притянул к себе. Алька слушала его размеренное дыхание, но сама успокоиться никак не могла. Ее так и подмывало разбудить Мариуса, рассказать про Кьера… Но почему-то не решилась. В конце концов, было видно, что Кьер не хочет, чтобы о нем узнал Магистр. Если бы ему было все равно, то он мог бы попросту подойти к ним днем, у всех на виду. А раз он так не поступил, значит, на то были весомые причины.

Когда Алька заснула, ей до самого утра снилось что-то тяжелое, кровавое, но она не могла вспомнить, что именно. Она проснулась поутру разбитая, с гудящей головой и дурным предчувствием.

Мариус лежал рядом, на боку, и смотрел на нее с совершенно несвойственной ему беспечной улыбкой.

— Ты хотела повидать Авельрона. — напомнил он, — еще хочешь?

Совершенно светлое, искрящееся чувство радости охватило ее. Алька потянулась к Мариусу, приникла к его груди.

— Да, конечно хочу… Конечно.

И одновременно ощутила легкий укол совести.

Выходит, она в первый раз утаила что-то от будущего мужа.

ГЛАВА 5. Королевский заложник

К резиденции Надзора они ехали в закрытом ведомственном экипаже. Алька выглядывала в окно, рассматривая серую, почти бесснежную зиму Эрифреи. Небо затянуто дымкой, сыплется мелкая снежная труха, падает на землю — и тут же тает. На клумбах травка зеленая, и это, пожалуй, единственные цветные пятна здешней зимы. Если бы не яркие лайтеры в витринах, если бы не украшенные фасады домов, было бы совсем скучно. Мариус, обнимая ее за талию, мягко прижимал к себе и молчал. Алька макушкой чувствовала его горячее дыхание и была благодарна за это молчание, за то, что не задавал никаких вопросов, не пытался ничего объяснять. Впрочем, он ведь уже все сказал. А ее дело — дело хорошей жены или правильной невесты — подчиниться решению мужа.

Она скоро увидит Авельрона и все сама поймет. Так, наверное, Мариус думал.

А она с горечью, раз за разом, все равно размышляла о том, что все это неправильно, нечестно по отношению к Авельрону, и что скоро, возможно, ей придется разрываться на части между мужем и братом. Или между мужем и отцом. А еще Кьер. И вообще, неизвестно, чем все закончится. И оттого было больно. Любовь-то никуда не делась, билась пойманной птицей, ранилась о прутья той клетки, в которую Алька сама себя и загнала. Без Мариуса она не могла. И принимать его решения было слишком сложно, почти невозможно. Что делать? Вот беда-то.

И поэтому они молчали, и каждый думал о своем. Единственное, пожалуй, что Алька знала наверняка — так это то, что если что-то будет угрожать Мариусу, то — чтобы между ними не произошло — она снова заслонит его собой. Как тогда, на арене.

Она никогда не бывала в резиденции Святого Надзора, и потому, выйдя из экипажа, замерла на несколько минут, оглядывая трехэтажный фасад, за которым в небо устремлялись остроконечные башни, всего дюжина — и еще одна, сама высокая, где на алтаре видела Алька прежнего Магистра. Резиденция была сложена из темного камня и ощутимо давила, как будто нависая над площадью. Высокие двустворчатые двери, окованные позеленевшими от времени бронзовыми полосами, были плотно закрыты, и по обе стороны от них стояли часовые в черной форме Надзора. Алька рассматривала и их с интересом: молодые стражи стояли прямо и неподвижно, вытянув руки по швам, глядя куда-то сквозь пространство. Редкая снежная труха сыпалась им на головы и оттого казалось, что темные, коротко стриженые волосы стражей присыпаны солью. Стражи никак не отреагировали на появление Мариуса, как стояли, так и продолжили, таращась в пространство перед собой, и Алька решила, что им просто не разрешено двигаться, разговаривать либо как-то приветствовать Магистра.

Впрочем, она ошиблась. Стоило Мариусу потянуть ее за собой, как эти две человекоподобные статуи ожили, приложили указательный и средний пальцы правой руки к тому месту, где находилось сердце и согнулись в поклоне. Мариус чуть заметно кивнул и потянул на себя бронзовую, отполированную тысячами рук, литую ручку.

Алька оказалась в просторном холле, таком просторном, что просто дух захватывало. Сводчатый потолок опирался на редкие колонны, и в самом конце этого холла виднелся черный прямоугольник прохода. Алька покачала головой, усмехаясь. Ну, надо же, а она когда-то собиралась пробраться сюда, чтоб спасти Мариуса. Никого бы она не спасла, сама бы заплутала… Да и столько стражей не одолеть — а их здесь было предостаточно. Часовые у колонн, часовые у дверей. Вроде бы не вооружены, но ведь стражи были магами, которых создавал прежней магистр, следовательно, оружие было им не к чему.

Стараясь не отставать от широко шагающего Мариуса, она пересекла холл, затем поднялась по лестнице, потом — снова что-то вроде галереи с частыми стрельчатыми окнами с видом на внутренний двор, снова лестница, теперь уже винтовая, еще один переход, узкий и без окон, хорошо, что стеклянные колбы с лайтерами привинчены к стенам и, наконец, еще пять витков лестницы с такими истертыми и скользкими ступенями, что Алька то и дело хватала Мариуса за сюртук: подошвы туфелек скользили по камню, отполированному сотнями ног.

Мариус остановился перед неприметной дверью.

— Алайна…

Она стала рядом, посмотрела ему в лицо, выжидая.

— Обещай, что… чтобы ты не увидела, не испугаешься.

— Хорошо, — Алька кивнула, а у самой мурашки по телу побежали, и под ребрами все противно сжалось в комок. Да что там такого, что он специально предупреждает?

Тем временем Мариус сосредоточенно водил ладонями над дверью, и под его пальцами воздух начинал тускло светиться нежно-голубым. Свечение не было постоянным, застывшим: то и дело перетекало, распадалось на отдельные струны, свивалось кольцами.

Алька сглотнула.

— Что это?

— Магический купол, — Мариус пожал плечами, — так, на всякий случай.

— То есть, никто к Авельрону просто так не может попасть?

— Я бы сказал, не может попасть ничего из магических материй, — глаза Мариуса казались черными, в них отражались синие искры, — купол скорее защищает Авельрона.

— А если он захочет отсюда выйти?

— Приложив определенные усилия, выйдет, — Мариус хмыкнул, — ты по-прежнему думаешь, что я его в плену держу?

— А то нет, — буркнула Алька.

— Ну, хорошо, — улыбка на жестких губах мелькнула и пропала, — пусть будет в плену. Но, поверь, я также пекусь и о нем. Я ведь просил тебя… просто верить мне.

В этот момент сияние под пальцами Мариуса пропало, и он решительно толкнул дверь. Вошел и тут же обернулся, поманил за собой Альку.

…В ноздри ударил запах разомлевшей под солнцем травы.

Это было так… реально, что Алька на миг растерялась, пошарила взглядом по помещению в поисках источника запаха — и не нашла.

Зато увидела круглую комнату без окон, с неоштукатуренными стенами, без окон. Двух женщин в серых лекарских робах. Они сидели на табуретках, но как только завидели Мариуса, тут же вскочили и поклонились. Прямо за ними располагалась кровать, застланная белыми простынями, и там кто-то лежал…

— Рон, — прошептала Алька. И уже громче, — Рон.

Она и сама не знала, почему зовет его не полным именем. Но в тот миг ей почему-то показалось, что у них на все про все — несколько мгновений, ничтожно мало, так мало, чтобы взбодрить, поддержать…

Алька стремительно обогнула лекарш и замерла: Авельрон, лежа на животе, укрытый до плеч чистой простыней, смотрел прямо на нее и… сквозь нее. Внутри все скрутилось, сжалось пружиной с острыми краями, эти края резали изнутри, причиняя жгучую боль, заставляя саму душу кровоточить. Алька еще раз оглядела Авельрона. Что не так? У нее… такое чувство, что он… умирает…

Она сцепила руки на груди, с трудом заставила себя сдвинуться с места, подойти ближе.

— Алайна, — предостерегающе окликнул Мариус.

"Что с ним? Что пошло не так?"

Она инстинктивно потянула носом. Запах Авельрона, тот самый, неуловимый для человека, но столь красноречивый для крагха — или для того, кто был крагхом — не изменился. Он внушал все то же ощущение близости, родства, безопасности. Правда, мешался при этом с назойливым запахом разнотравья в жаркий полдень, но Алька отмахнулась от этой странной детали. Наверное, так пахло какое-нибудь лекарское снадобье…

И все же…

Он словно бы… таял. Исхудал за эти дни так, словно его месяц держали на черном хлебе и воде. Пастырь. Да он, когда был собственностью Магистра, не выглядел таким изможденным. Неужели Мариус не исцелил его раны? Но…

Не зная, что и думать, Алька оглянулась на Мариуса — тот стоял, прислонившись спиной к стене и сложив руки на груди. Смотрел на нее без улыбки, хмуро, очень серьезно. Темень в глазах.

Неужели… все настолько плохо?

Снова повернулась к Авельрону. Он не спал, но почему-то молчал, глядел на нее мутным взглядом и как будто не узнавал.

— Авельрон, — еще раз позвала Алька, совершенно не понимая, что происходит.

Вот именно сейчас Авельрон, молодой, сильный… больше всего напоминал овощ.

Однако, он вздрогнул, словно просыпаясь, поморгал.

И улыбнулся, совершенно детской невинной улыбкой.

— А, сестренка. Ну наконец-то решила проведать… Я так ждал.

И от этого "я так ждал" горло сжалось в болезненном спазме. Алька быстро заморгала, чтобы не разреветься. Да, он истаял, ее брат, принц крагхов. А Мариус говорил, что с ним будет все в порядке… Ничего не в порядке, на самом деле.

— Привет, — она с трудом выталкивала слова, — как… ты?

Оглянулась еще раз и с удивлением заметила, что Мариус вышел, оставив ее с братом одну.

"Спасибо", — на сердце потеплело.

Так много нужно было сказать Авельрону.

— Как я? — он вяло шевельнулся на кровати, — я, Алька, не могу вылечиться. Почему-то не получается. Хотя этот твой…

— Жених, — торопливо сказала она, — мы скоро поженимся.

Авельрон кротко и понимающе улыбнулся.

— Мариус меня лечит. Уже несколько раз применял магию свою. Но помогает только временно.

Алька опустилась на колени рядом с кроватью, взяла Авельрона за руку, которая оказалась просто ледяной наощупь.

— Рон, — прошептала растерянно, — как же так? Почему?

— Я не знаю, — он смотрел на нее ласково и вместе с тем как-то отрешенно.

А Алька, проваливаясь в трясину ужаса, все больше понимала, что таким может быть взгляд у того, кто обречен.

— Что с тобой сделал тот… магистр?

Авельрон снова шевельнулся.

— Да так… Какая разница? Я ж обещал, что смогу его отвлечь, и отвлек.

Алька смотрела в его серые глаза — такие же, как у нее. Душа горела, комкаясь, словно смятая бумага, брошенная на раскаленные угли. И — ощущение полного бессилия что-либо изменить.

— Говоришь, Мариус тебя лечил?

Авельрон на миг зажмурился, прошипел невнятно, как будто ему стало больно.

— Он не понимает, почему не может мне помочь, — ответил свистящим шепотом.

Альке показалось, что запах трав стал гуще, еще ощутимее. И еще поняла, что ее клонит в сон.

— Возможно, что-то не так с…

И не договорила. Магический купол… Он ведь… чисто теоретически, может вступать в конфликт с процессом магического же исцеления? Почему Мариус не хочет допустить подобного?

— Не знаю, — прошептал Авельрон, — но давай не будем о плохом. Я очень рад, что ты зашла ко мне, сестренка. Наслышан, как ты расколотила артефакт Магистра. Горжусь тобой.

Он помолчал, о чем-то раздумывая, сжал пальцы Альки в своих.

— Знаешь… Если ты увидишь нашего отца… Вернее, когда его увидишь… Ты ему скажи, что у меня все хорошо. Не уверен, что у меня когда-либо будет такая возможность. Мне, видишь ли, лучше не становится.

— Мариус найдет возможность, — Алька всхлипнула, — найдет. Даже не думай. Ты вернешься к отцу, обещаю.

— Не давай обещаний, которые вряд ли выполнишь, — прошептал Авельрон и улыбнулся, — я вижу, Мариус не хочет меня отсюда выпускать… А мне бы хотелось покинуть эти стены.

На миг его взгляд снова подернулся дымкой.

— Я не хочу умирать, не увидев солнца, — прошептал он, глядя куда-то сквозь Альку.

— Тебя надо забрать отсюда, — пробормотала она, гладя страшно исхудавшее запястье Авельрона, — я не понимаю, почему Мариус так настаивает, чтоб ты был именно здесь.

Авельрон снова посмотрел на нее совершенно ясными глазами.

— Он что-то говорил мне про это, но я плохо помню, дорогая. Последнее время я вообще все плохо помню, все как будто в дымке. Мне кажется, что меня осталось так мало… И это страшно.

Алька чувствовала его беззащитность, и от этого острого, глубокого чувства хотелось выть в голос и царапать ногтями бездушные стены.

Да отчего ж Мариус так слеп? Неужели не понимает, что Авельрон не может здесь находиться? Что сами стены его убивают, высасывают жизнь? Даже если так необходимо, чтобы Авельрон пока оставался в Эрифрее, почему нельзя перенести его в другое место, прочь из-под этого треклятого купола?

— Рон, — прошептала она.

Погладила брата по прохладному лбу, вытирая крошечные капельки пота.

— Я поговорю с ним. — прошептала Алька, — надо что-то менять. Тебе нужно в другое место.

Авельрон прикрыл глаза, словно устал.

— Ты иди, — сказал тихо, — иди, Алечка, и приходи еще. Я буду ждать. А отцу нашему… не говори ничего такого. Не хочу, чтоб он знал. Пусть… потом думает, что я… Ну, что я погиб как воин, сражаясь.

— Даже не думай, — уже твердо сказала Алька, — ты поправишься.

— Иди, — попросил Авельрон.

Она пожала его холодные пальцы, уложила руку на край кровати. Подняться на ноги оказалось тяжело, так, словно только что из нее самой кто-то выпил силы.

Алька пошатнулась, комната поплыла перед глазами, но все же она дошла до двери и толкнула ее. Ощущение медленного погружения в холодную воду, блеск синевы, лини, спирали — все светится, и как будто вымывает столь внезапную усталость. Она все же обернулась в пороге, и оттого, что вокруг плыли светящиеся спирали, то свиваясь, то распрямляясь, Альке показалось, что Авельрон и не думает спать, а смотрит ей вслед, и при этом скалится совершенно по-звериному.

Она вздрогнула — и вывалилась из магического купола прямо в руки Мариусу.

* * *

— …Кофе?

На столе перед ней словно по волшебству появилась маленькая чашечка из белого фарфора с фигурной ручкой.

Алька уставилась на пышную коричневую пенку, различила нотки корицы, затем перевела взгляд на Мариуса.

Он…

Они сидели в кабинете магистра, и бледный свет лился сквозь высокие, почти до потолка, витражные окна и на огромный письменный стол, и на аккуратные стопки бумаг. На узорчатый поднос, на котором, собственно, в кабинет принесли кофе.

Мариус Эльдор — на своем законом месте. Алька — напротив. Как будто бы она посетительница и пришла к магистру Надзора по важному делу.

— Что… — прошептала она.

Хотела спросить, что будет теперь, но Мариус, неверно растолковав, перебил:

— Тебе сделалось нехорошо, когда ты выходила от Авельрона. Но… я предупреждал, Алайна. И ты все-таки молодец, держалась хорошо.

"Ты же ушел и не видел, как именно я держалась", — возразила она про себя.

И промолчала. Взяла чашку и сделала маленький глоток невообразимо горького напитка. Мариус всегда кофе пьет именно таким, что горло дерет. Но, надо отдать должное, мозги прочищает отменно.

Она вдохнула поглубже, отставила чашечку и тоскливо посмотрела на своего мужчину. Надо было… что-то надо было решать с Авельроном, и как можно быстрее. Невозможно, чтобы Мариус не видел, насколько плохо ее брату. Мариус внимательно, выжидающе смотрел на нее, сложив пальцы домиком.

— Я… не понимаю, что с ним, — сказала Алька, стараясь не отводить взгляда.

Да, вот так. Смело глядя в лицо, сказать все, что она думает по этому поводу.

— Я тоже не понимаю. Пока, — Мариус нахмурился и отставил чашечку, — но это вопрос времени, я все выясню.

— Выяснишь?

И Алька поняла, что истерично хихикнула.

— Он умирает, Мариус. Неужели ты не видишь этого?

Магистр промолчал, тем самым подтверждая Алькину догадку. Все он понимает, все он видит. Но почему-то… Держит здесь Авельрона, а теперь еще и заложником сделал.

— Мариус, — прошептала она, — я знаю, что ты понимаешь… Но отчего же?.. Неужели ты не можешь позволить ему хотя бы увидеть солнце? Это так мало, Мариус. И потом… А вдруг это твой магический купол так на него действует?

— Не думаю.

В голосе Мариуса угрожающе зазвенела сталь.

— Но…

— Алайна, — он серьезно взглянул на нее, — этот вопрос не обсуждается. Авельрон будет находиться под куполом ровно до тех пор, пока я не выясню, что с ним происходит. Почему моя магия на него так плохо действует, почему этот странный запах в комнате. Как ты понимаешь, плевать я хотел на Фаэра, и на обещание держать Авельрона в заложниках. Но — повторюсь — он будет находиться здесь так долго, как я сочту нужным.

Алька невольно опустила взгляд в чашку с кофе.

Ее раздирало странное чувство — одновременно хотелось расплакаться и запустить этой чашечкой в Мариуса. Да что за чурбан бесчувственный? Ведь он… не может быть таким. Он другой, она точно знает. Так отчего же?

— А если Авельрон умрет раньше, чем ты разберешься со всем… этим? — сипло мяукнула она, сверля взглядом кофейную пенку.

— Значит, он умрет, — спокойно сказал Мариус, — но умрет, не причинив никому вреда. Ни тебе, ни мне, ни кому бы то ни было еще.

— Пастырь, — не выдержав, Алька вскочила, — я тебя не узнаю. Да кого он может обидеть, Авельрон? Посмотри, от него кости да кожа остались. Он… почти прозрачный. И…

— И пока что вполне живой, — резюмировал Мариус сухо. — это я тебя не узнаю, Аля. Мы имеем дело с опасными — повторяюсь — весьма опасными магическими явлениями. И тут ты как маленькая выклянчиваешь у меня, чтоб я отпустил Авельрона, который… Я понятия не имею, какие сюрпризы он в себе несет. Уже одно только то, что сиделки засыпают, пробыв с ним несколько минут… И то, что я его держу здесь — это не моя прихоть. Это необходимость, понимаешь ты? Не-об-хо-ди-мость.

Алька горестно покачала головой, потерла виски.

В груди все как будто горело, словно кислотой плеснули. Да что ж за разговор у них выходит… Такое впечатление, что она пытается докричаться до глухого.

— Позволь ему хотя бы бывать на воздухе, — пробормотала она через силу.

— Он никуда не выйдет из-под купола, — прошелестел Мариус, — пока я не решу, что можно.

Она посмотрела на Мариуса. Он сидел за столом, выпрямившись, вцепившись в край столешницы так, что побелели костяшки пальцев. Губы сжаты в линию. А глаза все равно что два темных зеркала, и она отражается в них — маленькая, жалкая и совершенно беспомощная.

— Мариус, — выдохнула она, — я не понимаю.

— Тебе не нужно пытаться понять. Тебе достаточно просто… — он привстал, оперся на руки, придвинулся к ней, — просто послушать меня.

— Но тогда скажи хотя бы, почему ты не можешь его отпустить, — боль непонимания стремительно перерастала в раздражение и даже злость. Ну что за бревно. Почему она его полюбила?

Мариус досадливо поморщился, передернул плечами.

— Я не могу тебе пока сказать.

— Не можешь или не хочешь?

— Не могу, — он внезапно улыбнулся, — послушай, Алайна… Прошу, не усложняй все. И без того сложно. И тошно. Единственное, о чем я тебя прошу — верь мне. Я… работаю над проблемой Авельрона. И как только решу тот вопрос, который меня смущает, устрою ему побег, и он отправится к Сантору. Я же обещал, помнишь?

— Как бы не получилось слишком поздно для Авельрона, — горько обронила Алька.

Она поднялась. Почему-то именно сейчас ей очень хотелось побыть одной, попытаться все обдумать… И — да. Хотя бы некоторое время не видеть Мариуса Эльдора.

Просто побыть одной.

— Я хочу вернуться домой, — прошептала она и незаметно смахнула слезинку.

— Я могу отвести тебя в магазин, а домой отправимся вместе, чуть позже, — совершенно спокойно сказал Мариус.

Как будто и не спорили они несколькими минутами раньше.

Алька покачала головой. К щекам прилил жар.

— Мне… надо домой. Пожалуй, я не буду тебя дожидаться.

И обернулась. Она ожидала, что он все же догадается, в чем дело. Но Мариус совершенно спокойно вновь уселся за стол, взял маленький серебряный колокольчик и позвонил.

— Как скажешь, — очень спокойно, почти с ледяной вежливостью, — я распоряжусь, чтоб тебя доставили домой в служебном экипаже.

Алька сделала несколько мелких шажков к двери, потом остановилась.

"Скажи что-нибудь, пожалуйста, не молчи"

Но Мариус Эльдор молчал. Кабинет магистра налился тяжелой, душной тишиной. Во взгляде Мариуса Алька прочла укор… Как будто это она виновата, что у них случилась вот такая размолвка.

Но разве она хочет чего-то невыполнимого? Авельрон, похоже, ходит по самому краю жизни. А Мариус, которого, между прочим, этот Авельрон спас, ведет себя как бревно — толстое, совершенно бесчувственное бревно. И о чем думает, вообще непонятно.

Резко отвернувшись, Алька дернула на себя дверь и выскользнула прочь. Ее трясло, колени подгибались. Она зло уставилась на молодого стража, который ей учтиво поклонился.

— Вас отвезти домой, ниата?

— Д-да, — процедила нехотя.

А потом спохватилась. Этот парень совершенно не виноват, что Магистр Надзора… такой, какой есть.

— Да, пожалуйста, — попросила она, стараясь, чтоб голос не дрожал.

Чувствовала она себя так, словно ее пропустили сквозь мельничные жернова, а потом еще и выжали через сито все соки. Пока шагала вслед за стражем, в голове медленно, но верно выкристаллизовывалась мысль о том, что Авельрона нужно спасать, потому что он очень плох. Но только как?

Или все, что она может для него сделать — это отпустить на свободу?

* * *

В экипаже она не выдержала и расплакалась.

Поссорились.

И то, как на нее смотрел Мариус…

Все равно что ножом под сердце, проворачивая, заставляя где-то в глубине души корчиться от боли.

Но ведь…

Авельрону и в самом деле худо. И никто не может упрекнуть ее в том, что она вела себя неподобающе, как истеричка.

А Мариус… Не слышит ее. Возвел привычную стену, отгораживаясь от всего света. На миг Альке показалось, что все у них начинается сначала, когда он — приор Надзора, а она — неудачливая воровка…

И весь остаток пути до дома она крутилась на скользком кожаном сиденье и пыталась думать. И выхода никакого из этой ситуации. Послушаться Мариуса и следить за тем, как медленно угасает ее брат, Алька не могла. И точно также она не представляла, что такого должно случиться, чтоб Мариус отпустил Авельрона. Ведь если решил держать — то ли в заложниках, то ли "безопасности ради" — тут хоть головой об стену бейся, Мариус Эльдор не тот человек, который меняет свои решения.

Когда экипаж остановился, она дождалась, пока страж надзора распахнет дверцу и опустит лесенку, затем самостоятельно спустилась и, сдержанно поблагодарив, пошла к дому. Калитка была не заперта, Алька обогнула розарий и, стараясь перешагивать через мелкие лужи, поспешила к парадному.

Ей открыл Бертран.

Алька улыбнулась ему через силу.

— Доброго дня, фьер Воллис.

— Доброго дня, ниата Эльдор, — полупоклон Воллиса был безупречен, и Алька мимоходом подумала, что с такими манерами он мог раньше служить в каком-нибудь очень богатом доме, и не только богатом, но и приближенном к королевской семье.

Бертран окинул ее странным взглядом, словно оценивая.

— Вас ждут, ниата Эльдор.

В груди екнуло. Алька резко остановилась, невольно прижав руки к груди. Вот оно… Началось?

— Кто… ждет? — выдохнула сипло.

— Ваш брат, — ответил Бертран, и Альке в его голосе почудилась усмешка, — в гостиной ждет ваш брат.

— Тиберик? — испуганно переспросила она. Неужели что-то случилось в школе?

— Нет, он представился Кьером, ниата. У вас ведь есть брат по имени Кьер?

Кьер.

Внутри все ухнуло в пустоту.

Но она же… не звала его. А он вот так взял и сам пришел. А что, если бы она вернулась вместе с Мариусом? Или он уже знал, что она будет одна? Но как?

Поймав настороженный и все еще насмешливый взгляд Бертрана, Алька поняла, что предательская краснота начинает заливать щеки.

"Да что он подумал-то? Что это мой любовник?"

— Ах, Кьер, — выдавила из себя радостное, — Пастырь, как я могла забыть? Столько лет… Это мой кузен, Бертран, я никак не ожидала, что он будет в столице… Позаботься, чтобы подали чай, пожалуйста.

И торопливо застучала каблучками, спеша в гостиную.

Не то, чтобы очень хотелось увидеть этого… Кьера.

Но хотя бы Бертран должен был увериться в том, что все нормально.

Тут снова екнуло в груди, нехорошо так.

Ведь Бертран обязательно доложит Мариусу об этом "брате"… И что тогда? Ей ведь… придется снова соврать, рассказать небылицу о том, что это был кузен, со стороны убитого приемного отца. Выглядело все это… мерзко. Так мерзко, что внутри все выкручивало.

"Надо все рассказать Мариусу", — подумала она, подходя к распахнутым дверям гостиной.

Но Мариус… занимался тем, что методично загонял в могилу Авельрона.

А вдруг этот… Кьер что-нибудь сможет сделать со всем этим?

Она вскинула голову. Со своего места ей было видно, что в гостиной, за столиком, спиной к ней сидел беловолосый мужчина. Он не был седым, а именно таким светлым блондином, что шевелюра, казалось, светится в мягком полумраке. Волосы его были заплетены в тугую недлинную косу и перевязаны черной лентой, он лениво обернулся, заслышав ее шаги — Алька отметила жесткий профиль хищника: острые скулы, острый нос с горбинкой, надменно выпяченный и гладко выбритый подбородок. Кьер был смугл, и светлые густые брови тоже выделялись на темной коже. Увидев Альку, он быстро поднялся с кресла, кивнул.

— Кьер, — демонстративно громко воскликнула она, — не ждала тебя. Какими судьбами?

Она все еще разглядывала его.

Одежда — самая скромная, дешевые штаны и сюртук. Мятая рубашка и простой шейный платок. Было видно, что Кьер последние дни проводил отнюдь не праздно.

А глаза у него…

Тоже оказались светлыми, очень. С темно-серыми ободками по краю радужки.

Он смотрел на Альку… Странно. Как будто сам не мог решить, как к ней относиться.

— Кузина, — а вот голос оказался очень приятный, бархатистый, с низкими, мягко вибрирующими тонами.

— Я по случаю в Эрифрее, — сказал Кьер, — узнал, вот, что ты замуж собралась, и решил навестить.

— Мой жених, возможно, скоро подъедет, — Алька решительно ступила в гостиную.

— Вот и хорошо, вот и отлично, — на тонких губах убийцы появилась недобрая ухмылка, — я не против и с ним переговорить.

Алька быстро оглянулась и, убедившись, что поблизости нет никого, кто мог бы подслушивать, быстро шагнула навстречу Кьеру.

— Я бы предпочла семейные вопросы обсудить самостоятельно, если вы не против.

Кьер вздернул бровь и промолчал, продолжая сверлить Альку оценивающим взглядом.

Что он пытался высмотреть? Она не знала. Возможно, старался понять, что ж перед ним такое, и достойна ли вот эта пигалица быть наследницей Сантора, кто знает?

Однако уже через минуту Кьер вполне добродушно рассмеялся, хлопнул ладонями по штанам и уселся в кресло.

— Хорошо, — сказал он, склонив голову к плечу, — как скажете… ваше высочество.

— Нам сейчас чай подадут, — буркнула Алька, присаживаясь напротив, — и Бертран… он, похоже, не верит в сказку про брата.

— Его можно заставить молчать, — ответил Кьер таким тоном, что у нее по спине побежали мурашки.

— Не надо, — торопливо сказала Алька, — не надо… У меня к вам много вопросов, Кьер. Я уже знаю… кто вы такой, но мне совершенно неясно, зачем вы здесь, да и вообще, как меня нашли.

— Я ничего не скрываю от вашего высочества, — Кьер почти мурлыкал, его холодный взгляд неприятно скользил по Альке. От лица — к ногам — и обратно.

— За чаем поговорим, — предупредила она, — и вообще… странно, что вы вот так сюда пришли.

Кьер неопределенно пожал плечами.

— Одна задача всегда имеет много способов решения, ваше высочество, не находите?

* * *

Когда Аманда принесла чай с бисквитами, Кьер увлеченно рассказывал о том, как "тетушка Хлоя всю осень разбивала клумбу на заднем дворе". Затем, как только Аманда вышла за двери, совершенно неслышно встал, быстро выглянул в окна, скользнул к распахнутой двери, постоял-постоял в пороге. Обернулся к Альке.

— У вас удивительно порядочные слуги. Никто даже не остался послушать, о чем мы будем говорить.

— Это была плохая идея, заявиться сюда и назваться моим родственником, — отозвалась Алька.

Кьер усмехнулся, смотрел на нее с хитрым прищуром.

— А чтобы вы предложили, ваше высочество? Я некоторое время думал, как все это лучше сделать. Пытаться встретиться с вами где-то за пределами дома? Так вы никуда почти не выходите, а если выходите, то в сопровождении, хм, жениха вашего. Или, быть может, представиться деловым представителем какого-нибудь ведомства? Так ведь это вызвало бы куда больше вопросов, потому что по делам обычно встречаются с мужчинами. Да и какие дела могут быть у невесты магистра?

Алька вздрогнула.

Вот это слово, "невеста", он произнес так, словно выплюнул. И явно имел в виду вовсе не "невесту". Любовницу. Но об этом не скажешь своей принцессе.

— Хорошо, хорошо, — согласилась она. И задала вопрос, мучивший ее с того самого момента, как Телора сказала о Кьере: — как вы меня нашли? Ведь магов у крагхов не было… Ну, исключая королеву.

Кьер вернулся к столу, уселся на свое место. Элегантным, отточенным движением подцепил с тарелки бисквит со сливочным кремом и точно так же элегантно откусил уголок.

— Это было несложно, — пожал плечами, — Сантор знал, что вы раньше обитали в Роутоне. Я покинул наши земли, дальше разыскал Роутон, потом выспросил, где жил Мариус Эльдор. Мне указали на его поместье. Там я имел наиприятнейшую беседу с… как ее… Эжени. Она мне и рассказала, что вы отбыли в Эрифрею… Н и так далее.

— Надеюсь, вы ничего дурного не сделали тем, кто остался в доме Мариуса? — Алька изо всех сил старалась, чтоб голос не дрожал. Все-таки она должна была оставаться принцессой и быть выше королевского убийцы.

— Да нет же, — Кьер вполне тепло улыбнулся, — милая девушка. Угостила меня пирожками. Меня вообще редко кто чем угощал, ваше высочество. Мне… это было непривычно и приятно.

Алька помолчала.

Она ведь совершенно не знала ни прошлого, ни настоящего этого Кьера. Чем жил, чем дышал. Знала только то, что сказала Телора: убийца, личный убийца. Мог ли убийца Сантора быть счастливым человеком? Хороший вопрос.

— Как там… мой отец? — спросила она.

И с удивлением отметила, что при упоминании Сантора Кьер едва заметно вздрогнул.

— Как там… вообще? После того, как Пелена пала?

Он неопределенно махнул рукой, затем взял с блюдца чашку и отпил маленький глоток.

— Как по мне, — сказал тихо, — с крыльями было лучше. Мы могли покорять небеса. А теперь приговорены к пожизненному ползанью по земле. — глянул на Альку остро, — вам не снится небо, ваше высочество? То, как вы летите навстречу луне?

— Нет, — она покачала головой. Слова Кьера удивляли. Она ожидала увидеть убийцу — а оказалось, что он умеет чувствовать. Или делает вид, что умеет — исключительно, чтобы расположить к себе.

— Впрочем, что это я… — голос Кьера упал до шепота, — Пелена пала, и в этом есть как хорошие, так и дурные стороны. И ничего уже не изменить. У нас были, хм, некоторые проблемы из-за отсутствия крыльев, потому что большая часть жилищ крагхов была отстроена на скалах. Но потом эта проблема разрешилась совершенно неожиданным способом.

— Каким же?

Кьер доедал пирожное, неторопливо, смакуя каждый кусочек, но при этом не спускал с Альки глаз. Он как будто все еще решал про себя, стоит или не стоит посвящать ее в некоторые вопросы жизни крагхов.

— Рой, — наконец сказал он, — мы решили проблему отсутствия крыльев. Многие крагхи, лишившись возможности летать, получили возможность творить магию. И магия эта… связана с роем. Очень связана.

— Как интересно, — пробормотала Алька, — расскажете мне?

— Нет, — Кьер наклонил голову к плечу, улыбаясь, — вы сейчас на территории, неподвластной Сантору. Вас могут схватить, вас могут пытать, невзирая на то, что вы вроде как невеста самого магистра Надзора. Все тонкости жизни бывших крагхов вы узнаете только в том случае, когда выполните просьбу повелителя Сантора.

— И… какую же? — а внутри все сжалось в ледяной ком.

Кьер посмотрел на нее серьезно.

— Повелитель Сантор послал меня сюда, ваше величество, чтобы я вернул вас в земли крагхов. Вас и вашего брата, Авельрона, если он еще жив, конечно.

Алька скомкала салфетку.

Наверное, чего-то подобного стоило ожидать.

Но ведь… она не может… бросить вот так… все…

И поэтому, набрав в грудь воздуха, она спросила:

— С чем связано такое решение отца?

— Нехорошие времена настают, ваше высочество. Здесь, в землях Порядка, вы в опасности. Опять же, послание здешнего короля… И потом, не забывайте, что у Сантора больше нет детей, кроме вас.

— А как же ребенок Арианны?

Кьер резко рассек ладонью воздух, словно бы отбрасывая этот вариант.

— Ребенок предательницы не будет наследником. Так сказал Сантор.

Алька обхватила себя руками за плечи. Внезапно стало зябко, словно по комнате гулял сквозняк.

И страшно. Но испугалась она не призрачных опасностях со стороны короля Флодретта, а того, что Кьер заставит ее следовать за собой.

Алька не хотела уезжать. Более того, она была уверена в том, что ее счастье — именно здесь, рядом с Мариусом.

Посмотрела на Кьера — тот терпеливо дожидался ее решения.

— Я останусь здесь, — прозвучало на удивление твердо, — мой отец знает, что принуждение ни к чему не приведет. Я останусь. А вот Авельрона надо увозить.

Кьер приподнял светлую бровь. И Алька, сбиваясь и торопясь, изложила ему все, что знала. И умолкла, выжидающе глядя на королевского убийцу, ощущая себя при этом так гадко, словно именно сию минуту предала и Мариуса, и все то светлое, что было между ними.

Но Авельрон умирал, а Мариус не хотел дать ему шанс. И ничего тут нельзя было сделать иного.

— Хорошо, — протянул Кьер, — вернее, чего-то подобного повелитель Сантор и ожидал. И именно поэтому я здесь. Скажите, ваше высочество, ваше решение — окончательно? Вы останетесь? Подумайте, здесь может стать очень, очень опасно.

— Я… останусь, — горло перехватило спазмом, и она закашлялась.

— Хорошо, — задумчиво повторил Кьер, — но Авельрона я заберу.

— Вы будете штурмовать Надзор? — пролепетала Алька.

Королевский убийца разгладил лацканы сюртука, самодовольно улыбнулся.

— Скажите, ваше высочество, вы еще будете навещать вашего брата?

В груди все затрепыхалось, и дышать стало тяжело. Казалось, в комнате слишком жарко, слишком душно.

— Д-да, — выдавила она, чувствуя, как холодеют руки.

Кьер вздохнул, полез в карман, достал оттуда маслянисто-зеленое зерно, округлое, неправильной формы, чем-то похожее на луковицу тюльпана, только без корешков, и такого же размера.

— Возьмите, — прошелестел вкрадчиво, — и в следующий раз, как будете навещать Авельрона, спрячьте рядом с ним вот это.

И вложил луковицу в раскрытую ладонь Альки.

— Что… это? — она облизнула вмиг пересохшие губы.

Кьер пожал плечами.

— Это… я бы сказал, это поможет мне добраться до Авельрона.

— Портальный артефакт?

— Что-то вроде того. Ну, что ж, ваше высочество, мне пора.

— Мы еще увидимся? — спросила Алька.

Кьер поднялся, посмотрел на нее с высоты своего роста. А она подумала, что, наверное, Кьер — великолепный боец. Движения плавные, отточенные, ничего лишнего.

— Кто знает, — неопределенно сказал он, — все зависит от приказов моего хозяина, повелителя Сантора. Выполните мою просьбу, ваше высочество, и Авельрон будет жить и будет править после отца.

— Да, конечно, — она тоже поднялась, — я провожу вас… Кьер. Все же вы мой кузен.

Она сжала в кулаке зеленую луковку. Та, казалось, пульсирует теплом, словно живая, и горячие ручейки медленно, очень медленно поднимаются вверх от самых кончиков пальцев к запястью, а оттуда к локтю.

— Передайте отцу, что я буду рада увидеться, — прошептала Алька, — когда-нибудь.

— Обязательно, — Кьер усмехнулся.

Затем повернулся к ней, внимательно вглядываясь в лицо — впервые с искренней заботой и беспокойством.

— Обещайте, что будете осторожны, — сказал быстро, — Сантор не уверен, что, ежели война, магистр сумеет вас защитить.

* * *

Визит Кьера не шел из головы до самого вечера, и Алька остаток дня промаялась, ожидая Мариуса. Она пыталась нарисовать акварель для гостиной, пробовала поиграть с Ливой и белым пушистиком, ею же оживленным, но все валилось из рук. Краски расплывались по бумаге совсем не так, как это ожидалось, Лива откровенно скучала, слушая, как Алька выдавливает из себя совершенно несмешные шутки. А сама Алька вслушивалась, не стучат ли колеса экипажа по мостовой, не скрипнула ли калитка… И сердце замирало, когда кто-то проезжал мимо дома.

Она теперь совершенно не знала, что делать.

Она понятия не имела, что сделает Мариус, когда узнает о "кузене" или когда обман вскроется.

И абсолютно не понимала, что еще можно было предпринять, чтобы спасти Авельрона.

Когда же, наконец, стукнула входная дверь, Алька поняла, что ноги ее едва держат.

В это время она все еще сидела в гостиной, внизу, и вымучивала ирисы на рыхлой бумаге для акварели. В тот самый миг, как Мариус вернулся домой, рука дрогнула, и в самую золотистую сердцевину цветка ляпнулась отвратительная темно-сиреневая, почти чернильная клякса.

Алька закусила губу, оперлась ладонями о стол. Надо было выбежать навстречу, встретить его… колени предательски задрожали.

А что, если Бертран уже рассказал Мариусу про "кузена"? Как узнать? Или же… ничего не сказал?

Она так и не успела выйти из-за стола, когда в пороге появился Мариус. Как всегда, аккуратный, строгий — замер на мгновение в дверном проеме, прямо-таки впился в Альку тяжелым взглядом.

"Знает? Или нет?"

Но он лишь недовольно буркнул:

— Добрый вечер.

Затем и вовсе прошел мимо, в спальню.

Алька замерла в ужасе. Происходящее… не предвещало ничего хорошего, вообще ничего.

И ведь… они поссорились днем. И она не захотела дожидаться Мариуса, чтобы ехать домой вместе.

Значит, он до сих пор сердится? Дуется? А кто тут, простите, обижаться должен? Это ведь ее брат, Авельрон, тихо умирает в заточении.

В душе всколыхнулась злость. Да что ж такое-то? Почему все настолько неправильно?

Алька сжала кулаки. Досада вскипала кислотной пенкой. Внезапно захотелось сказать Марису что-то обидное, чтоб он перестал вести себя, как холодная каменюка. Чтобы стереть с его лица это спокойно-сосредоточенное выражение, и то, как он смотрит на нее — и одновременно мимо.

И вместе с тем она понимала, что ровным счетом ничего ему не сделает.

Разве что уйдет, вернется к отцу?

Алька покачала головой. Да нет же, слишком скоропалительное решение. Она уже делала так однажды, и ничего в этом хорошего не было. Мариус все равно пришел за ней.

"Но нельзя же быть… таким" — ей хотелось крикнуть это ему. Потому что — в самом деле, ну нельзя же, вот так, разом перечеркнуть все, что между ними было?

Глубоко вздохнув, она подхватила юбки и метнулась следом за Мариусом. Если он думает, что она будет молча сносить такое… просто вопиющее пренебрежение, то ошибается…

А она, в свою очередь, не сможет вынести этот пустой взгляд, потому что режет он похлеще ножа.

— Мариус, — вбежала в спальню и замерла посреди комнаты.

Мариус спокойно переодевался и как раз был занят тем, что вешал в платяной шкаф форменный сюртук. Черный шелковый платок висел на спинке стула, сорочка вольготно расстегнута. Черные бриджи плотно облегают бедра, позволяя любоваться игрой мышц.

— Да, Алайна, — спокойно отозвался он, не прерывая своего занятия.

Алька растерялась. Только что хотела крикнуть ему что-нибудь обидное, но вдруг стало страшно — а что, если после этого он развернется и уйдет? Она прикусила губу. Что-то нужно было сказать.

Но нужные слова вырвались сами.

— Я ждала тебя, — пролепетала она, прижимая руки к груди.

— Зачем? — сюртук наконец отправился в шкаф, Мариус аккуратно прикрыл дверцу, затем взял приготовленный Амандой халат.

— Как это… зачем… — Алька, не отрываясь, смотрела на него.

Неужели их дневная размолвка настолько его задела? Или… все же Бертран уже донес?

Мариус устало вздохнул, сложил руки на груди и окинул ее тяжелым взглядом.

— Если ты ждала меня для того, чтобы возобновить наш спор по поводу судьбы Авельрона, но вынужден снова тебя огорчить. Он останется в башне.

— Я… — воздух застревал в горле, жег легкие, — нет, не за этим… Почему ты так? Я просто… ждала…

Руки бессильно упали вдоль тела. Вот теперь уже пустой взгляд Мариуса действительно причинял боль. Да и весь этот разговор, и его словно окаменевшее лицо… Внутри все ныло, противно, надоедливо, и как будто душа болела. А слез… не было.

— Почему ты так со мной? — прошептала она и обессиленно опустилась на край кровати.

— Мне не хочется с тобой ругаться, Алайна, — прозвучало сверху, — но мне нужно, чтоб ты меня понимала. Если я что-то делаю, то тому есть веские причины. И тут ведь… просто вопрос доверия. Зачем нам жениться, если ты мне не веришь? Зачем тебе жить с человеком, которому не доверяешь?

Она с трудом подняла взгляд. Теперь в груди все тряслось, судорожно сжималось, и глаза запекло. Зачем он говорит… так? Неужели она настолько виновата? И ведь… не так уж виновата.

— Мариус… — выдохнула едва слышно, — я…

И увидела протянутую руку.

— Пойдем ужинать, Аля.

Вложила дрожащие пальцы в его, с трудом поднялась на ноги и побрела вслед за мужчиной, который, как выяснилось, легко может причинить и боль.

"Зачем ты меня так наказываешь? Зачем?" — билось в висках.

Но самое страшное — ей отчаянно не хватало его тепла. Его рук, его запаха, воскрешающего в памяти старую библиотеку родителей, горячий кофе… Он как будто оторвал ее от себя, разломал на куски, и это оказалось слишком больно.

…Пока Мариус ел, она молча сидела напротив и смотрела. Кусок не лез в горло. Все, что смогла — пару ложек супа, вкуса которого даже не ощутила. Иногда она ловила на себе задумчивые взгляды Мариуса, и холодела при мысли о том, что он все знает про лже-кузена.

"А даже если и не знает? Промолчишь?"

Кроша дрожащими пальцами хлеб, Алька мысленно металась между Мариусом и Авельроном.

А Мариус все поглядывал на нее задумчиво, как будто что-то ожидал…

Алька откашлялась, прочистила горло, и, наконец, решилась.

— Мариус… — и едва не разрыдалась в голос. Его имя… как сладко было произносить его раньше, и какой горечью оно отдавало сейчас.

— Да? — он поднял взгляд от тарелки с бифштексом, выжидающе приподнял бровь — ту самую, перечеркнутую старым шрамом, который Алька так любила целовать.

— У меня были гости сегодня, — просипела она, — возможно, Бертран… сказал…

— Бертран мне ничего еще не сказал, — лицо Мариуса было серьезно, — продолжай. Кто приходил?

— Человек моего отца, — Алька стиснула под столом угол скатерти. Перед глазами от напряжения запрыгали серые мошки.

— Интересно. И что хотел?

Мариус отодвинул тарелку с недоеденным мясом, сложил пальцы домиком и уставился на Альку так, что той захотелось заползти под стол и там затаиться.

— Он… — сглотнула вязкую слюну, — он передал, что Сантор хочет, чтоб я вернулась. Сантор считает, что здесь мне опасно находиться, и что ты не всегда сможешь меня защитить.

— А ты? — Алька заметила, как по лицу Мариуса как будто скользнула болезненная судорога.

— А я… я сказала, что останусь, — выдохнула она и опустила глаза.

И вздрогнула, когда он сказал:

— Спасибо.

Так сказал, словно нежнейшим бархатом коснулся кожи. Алька невольно дернулась, когда Мариус с грохотом отодвинул стул, и продолжала цепляться за несчастную скатерть, когда он подошел к ней вплотную и тихо опустился рядом на колени.

Алька зажмурилась.

Внутри словно кислотой жгло. Да, она сказала… почти все. Достаточно ли? А может быть, просто заставить себя думать о том, что она ничего не говорила Кьеру про брата, и что Кьер не давал ей ту странную зеленую луковку, лаково блестящую, ту, что сейчас ожидала своего часа в ящике комода, под простынями?

— Алечка, — хриплый шепот Мариуса обертывал ее в шуршащее мягкое нечто, отгораживал от всего мира.

Она повернулась к нему — на коленях его лицо было на уровне ее плеча.

— Просто знай, — сказал он, — я никому не доверяю так, как тебе. У меня нет никого ближе.

Ногти впечатались в ладонь сквозь скатерть, Алька всхлипнула. Потом разжала пальцы, обняла Мариуса за голову, прижимая к груди. Наверное, нужно было что-то сказать, но Алька только тихо заплакала, покачиваясь на волнах сладкой боли. Болело… где-то там, где, по слухам, у человека душа. Или совесть.

— П-прости, — выдохнула быстро и, наклонившись, поцеловала его в висок, туда, где затаился еще один старый шрам.

— За что тебя прощать? — он усмехнулся, — ты мое спасение. Без тебя… я был бы другим, совсем другим.

Потом…

Алька не успела ничего сказать или сделать, как он легко поднялся, подхватил ее, рыдающую, на руки и отнес в спальню. Он покрывал ее лицо легкими поцелуями, собирая слезы, и все шептал:

— Моя маленькая, ну что ты… не плачь… все хорошо, маленькая. Ну, прости, прости, я не хотел тебя обижать, я не хотел…

— Я… думала… больше не нужна тебе, — всхлипывала Алька, судорожно цепляясь за его плечи.

— Моя маленькая, откуда такие мысли? — и он не слушал ответа, которого, впрочем, не было.

Его тело было невероятно горячим — или у нее руки оказались слишком холодными. Алька мелко дрожала под его поцелуями и умелыми прикосновениями, и все не могла забыться, не могла не думать о том, что недосказала Мариусу правду. Она закрывала глаза и видела хищную ухмылку Кьера, и ей казалось, что она просто не имеет права вот так беспечно принадлежать мужчине, который ее любит. Поэтому Алька, извернувшись, сама целовала его — тот самый шрам через грудь наискосок, перебирая губами загрубевший рубец, прикусывая смуглую кожу, и судорожно прижималась, пытаясь стать еще ближе, разорвать ту незримую преграду, которую сама выстроила. И даже когда волна удовольствия накрыла ее, и тело, казалось, рассыпалось острыми сверкающими осколками, Алька продолжала цепляться за Мариуса, как будто боялась, что стоит только отпустить — и он исчезнет.

— Можно… я завтра навещу Авельрона? — попросила она тихо, когда они лежали, закутавшись в одеяло.

— Конечно, моя радость, — ответил Мариус, — ты можешь навещать его так часто, как пожелаешь.

* * *

Утро выдалось на удивление солнечным. Алька проснулась от яркого света, чихнула и внезапно почувствовала себя совершенно счастливой. Мариуса рядом не было, только смятые простыни говорили о том, что совсем недавно он здесь спал. Алька перекатилась на бок, обняла его подушку и уткнулась в нее носом. Наволочка хранила запах его тела — мягкий, уютный и очень домашний, с нотами кофе и горького шоколада, пожелтевших страниц и деревянных стеллажей. Запах будил воспоминания. Казалось, это было так давно, целую жизнь назад, когда Алька попала в дом к приору Надзора и боялась его до умопомрачения, до предательской дрожи во всем теле. А потом однажды оказалась так близко к нему, что смогла почувствовать запах — и тогда же, глубоко внутри, поселилась уверенность, пусть еще и неосознанная, что Мариус Эльдор не сделает ей ничего дурного. Все так и оказалось, интуиция не подвела. И, начиная с того момента, он перестал быть страшилищем и палачом — стал кем-то другим. Кем именно, Алька тогда не разобралась, поняла чуть позже… И тогда, давно… ну кто бы мог подумать, что все получится именно так, как получилось?

Вздохнув, она отпустила подушку, села на кровати. В окно лился солнечный свет, ложась пятнами на лимонные обои, на пушистый ковер, на светлое дерево новой мебели. Внизу, на кухне, Аманда гремела кастрюлями. С улицы, сквозь оконные стекла, просачивались крики продавцов газет, лошадиное ржание, стук колес прокатившегося мимо экипажа… Звуки большого города.

Чуть скрипнула дверь, в спальню заглянул Мариус. Он уже успел привести себя в порядок и облачиться в форму Надзора.

— А, вот и ты, моя птичка, — сказал весело, — поднимайся, Аманда уже подает завтрак. Если хочешь с утра повидать брата, то поехали. У меня сегодня много дел.

Радость от солнечного утра схлынула, оставив сосущую пустоту в груди.

Она ведь совсем забыла, что должна спрятать у Авельрона то, что передал Кьер. Забыла, что вынуждена обманывать Мариуса…

— Ну, что приуныла? — он внимательно посмотрел на нее, — собирайся. Ничего с твоим братом не случится.

"Хотелось бы верить", — подумала Алька.

А затем решительно спустила ноги на пол, мысленно обругала себя тряпкой. Если собралась что-то сделать, то надо делать. А выручать Авельрона было надо, потому что… Мариус сделал его заложником, потому что Авельрону было плохо там, в башне Надзора, потому что Мариус Эльдор относительно Авельрона вел себя странно, в нем как будто проступал совершенно чужой, незнакомый Альке человек… Страшный человек, от которого было бы правильным бежать подальше и никогда не возвращаться.

А она вот решила остаться. Еще бы понять, как она будет жить со всем этим… если Кьер действительно сможет вытащить Авельрона. Простит ли Мариус это предательство, если узнает?

…До резиденции Надзора добрались незаметно-быстро, сидя рядом. Мариус обнимал ее за талию, легонько прижимая к себе, поглаживая по боку. Хотелось, чтобы эта поездка никогда не кончалась — в экипаже было сумрачно и уютно, и рядом был человек, которого она любила всем сердцем. Но все же они приехали, и Алька снова стояла перед суровым фасадом Святого Надзора, и снова шагала по коридорам и лестницам, и когда, наконец, вошла в знакомую комнату, где лежал Авельрон, все внутри болезненно сжалось и ухнуло в ледяную пропасть.

На кровати, на боку, лежал живой мертвец и молча смотрел на нее стеклянными неживыми глазами.

— Рон, — простонала Алька, кидаясь к постели, но Мариус внезапно твердой рукой ее удержал.

Она резко обернулась к нему.

— Что с ним? Что? Ты же видишь, он умирает.

Мариус, неуместно спокойный и сосредоточенный, осторожно, но крепко взял ее руки в свои, крепко сжал. В его карих глазах плескались беспокойство и страх.

— Послушай меня.

Алька всхлипнула и буквально захлебнулась рыданиями. Мариус с силой прижал ее к себе, притискивая голову к плечу, зашептал горячо на ухо:

— Послушай меня. Слушай. Он не умирает. Отправления организма в порядке. Аля. Да перестань, не плачь. Твой брат не умирает, но… я не знаю, что с ним. Он временами впадает в это состояние, и я… не знаю, с чем это связано. Пока не знаю.

"Ты лжешь" — едва не выкрикнула Алька. Прикусила до боли губу, повернулась и еще раз посмотрела на Авельрона.

Черты лица заострились, щеки запали, белая кожа обтянула череп. Густые волосы были коротко острижены, сквозь них просвечивала кожа. И взгляд этот, страшный, немигающий…

Внезапно дикий ужас накрыл ее, и Алька вцепилась в Мариуса, стискивая в пальцах лацканы форменного сюртука Магисра.

— Мариу-у-ус… — почти проскулила.

Такое чувство, как будто что-то страшное взглянуло на нее сквозь Авельрона, потянулось костлявой рукой и аккуратно тронуло за плечо. Смерть?..

Мариус крепко прижимал ее к себе, гладил по спине, по рукам, согревая запрокинутое лицо дыханием.

— Алечка… ну, что ты… мы его не потеряли, Аля. Все будет хорошо, клянусь. Я разделаюсь с тем, что его затягивает, Аля…

— Да, да… — выдохнула она, — ох, ну как же так… Как же так?

В темных глазах Эльдора не было ответа на этот вопрос, и Алька, все еще дрожа всем телом, отстранилась. А потом еще раз посмотрела на Авельрона, и поняла, что наваждение прошло.

Взгляд ее брата снова стал живым, осмысленным. И он улыбался, на нее глядя.

Только вот кошмарная худоба никуда не делась.

Алька снова посмотрела на Мариуса. Почему он не сказал ей, что все так плохо? И так быстро? Ведь только вчера виделись. Такое чувство, как будто что-то неведомое и очень опасное выпивало жизнь из Авельрона. А они с Мариусом ничего не могли делать.

"А если это в самом деле купол? Что, если так?"

Она мотнула головой.

Похоже, ей даже не пришлось мучиться, принимая решение — все случилось само собой.

И то, что Авельрона нужно было отсюда забирать, казалось самой очевидной вещью в этом мире. Жаль, что Мариус этого не понимал.

Алька отлепилась от сюртука, пропахшего кофе и шоколадом.

— Я… — взглянула в родное лицо, такое встревоженное, сосредоточенное. Губы сжаты, в карих глазах — затаенная боль. — Можно, я сама с ним побуду?

Он молча кивнул, все еще сжимая ее руки. Затем неохотно отпустил и вышел.

Алька медленно двинулась к Авельрону, который все еще улыбался. Затем прошептал:

— Алайна…

Ее словно вихрем подхватило, швырнуло в изголовье кровати, на каменный пол, на колени. Так близко к Авельрону, как только возможно.

Холодная, влажная кожа под ладонями. Колкий ежик волос. Алька гладила его по голове, сердце рвалось на части. Не нужно ничего говорить, он и так все понимает. И она тоже понимает, что Авельрон не жилец, чтобы там Мариус не говорил.

— Не нужно меня жалеть, — прошептал он. — все хорошо…

— Молчи, — взмолилась Алька, — молчи. Я не слепая.

— Мои раны зажили, — проговорил Авельрон, — странно, правда? А я… я как будто исчезаю, растворяюсь в чем-то.

— Тебе нужно бежать отсюда, — шепнула она.

— Но как? — в серых глазах появился блеск, на скулах медленно собирался лихорадочный румянец.

Алька обернулась на дверь — не стоит ли там Мариус. Но нет, никого.

Она наклонилась к самому лицу брата и прошептала быстро.

— Кьер приходил ко мне. Наш… отец хочет вернуть нас в свои земли. Я отказалась. Но ты… ты должен быть там, Рон.

— Думаешь, мне от этого станет легче? — он дернул уголком рта.

— Не знаю, — она пожала плечами, — но попробовать нужно. Тебя убивает то, что здесь…

— По словам Мариуса, со мной все просто отлично, — выдохнул он. Прищурился, глядя на Альку. — Кьер что-то передал?

— Да… да.

Она скользнула рукой в сумочку, нащупала луковку.

— Вот что.

Показала на раскрытой ладони Авельрону. Тот лишь брови приподнял.

— Кальхейм. Зачем это нам?

— Что? Как ты это назвал?

— Кальхейм, — спокойно повторил Авельрон, — любимое лакомство архаанов.

— Кто такие архааны, — выдохнула Алька.

— Ты не знала тварей роя, — теперь уже Рон вполне добродушно улыбался, — я не понимаю, как мне может помочь кальхейм. Для людей он ядовит, да и крагхи его тоже не могли есть.

— Я не знаю, — она растерялась, — но Кьер попросил спрятать это рядом с тобой. Не знаю, зачем.

И снова оглянулась, опасаясь того, что в комнату вот-вот зайдет Мариус. И что тогда?

— Время дорого, Рон, — прошептала и решительно сунула кальхейм под перину, — будем надеяться, что этот… Кьер понимал, что делает и зачем.

— О, да. Кьер всегда думает, прежде чем что-то делает. Я был с ним знаком. Отец мне его показывал, когда Кьера еще готовили. Отец лично его готовил.

Алька мало что поняла из сказанного, но расспрашивать не было времени. Единственное, что стало понятным, так это то, что к становлению Кьера убийцей приложил руку Сантор. И почему-то до сих пор Кьер морщился при упоминании имени повелителя крагхов.

— Все будет хорошо, — шепнула она, прикасаясь губами к влажной щеке брата, — держись. Пожалуйста, держись. Думаю, Кьер знает, как тебя вытащить.

— Постараюсь, — хмыкнул Авельрон.

Алька отстранилась. У нее вдруг возникло чувство, что ее брат и в самом деле куда-то проваливается, растворяется в вязком ничто. Его взгляд медленно стекленел. Алька поднялась с колен и попятилась. Авельрон застыл на кровати поломанной куклой со стеклянными шариками-глазами. Альку бросило в пот. Снова накатил липкий, тошнотворный страх. Снова что-то пристально наблюдало за ней, глядя сквозь неподвижные глаза Авельрона.

— Мариус, — пискнула она, не в силах совладать с собой.

И, повернувшись, почти бегом бросилась к выходу.

Но ведь… все будет хорошо. Кьер заберет Авельрона, и тот выздоровеет. Что тут еще поделаешь, если Мариус ее не слышит?

ГЛАВА 6. На пороге войны

В Эрифрее наступили столь редкие зимой солнечные дни: вот уже третье утро без привычной дымки, затянувшей небо, морозное утро — но и это хорошо, не хлюпает жидкая грязь под ногами. Солнце гуляло по холеным фасадам домов и черепичным крышам, толстой кистью разбрызгивало по улицам светлые пятна, в кустах весело возились воробьи, где-то заливисто гавкали собаки. На площади Порядка залили каток, и детвора каталась от бортика к бортику словно горошины по широкому блюду, да и не только детвора — почтенные ниаты, благополучные фье… В общем, было очевидно, что нужен еще один такой же каток, а то и несколько. А вокруг катка наставили палаток с глинтвейном, пончиками, присыпанными невесомой сахарной пудрой, жарили колбаски и продавали их тут же, положив на ломти пышного, ноздреватого хлеба.

И даже в кабинете магистра было слышно, как поет синичка.

И Мариусу казалось, что и до него доносится аромат колбасок, с пылу с жару. И как бы хотелось взять за руку его птичку, отвести на ту площадь, купить коньки, которые там же продавали умельцы. А потом, когда она накатается, разрумянится на морозе, напоить ее ароматным глинтвейном, угостить гигантским пончиком с шоколадной начинкой. Он и сам бы выпил кружку глинтвейна. Пунш Мариус не любил, а вот глинтвейн — очень даже. Чашка исходящего паром рубинового вина с кусочками цедры, корицей, имбирем, гвоздикой прочно ассоциировалась с домашним уютом и семьей.

Он вздохнул, решительно захлопнул оконную раму, и веселое звонкое "тинь-тинь" оборвалось. В кабинете снова воцарилась сонная, гулкая тишина.

Мариус обреченно оглядел гору старых свитков, которые планировал перебрать сегодня. Часть он уже пересмотрел, записи, сделанные старым магистром, мелкий бисерный почерк, хрустящие листы. В основном, ведение дел Надзора, хозяйственные выписки, ничего интересного. Манера магистра писать так, что приходилось изрядно напрягаться, разбирая написанное, начинала подбешивать.

Мариус еще раз окинул взглядом свитки, тоскливо подумал о глинтвейне, катке и Алайне.

Прошелся по кабинету, вслушиваясь в то, как шуршат подошвы туфель о пол.

Зачем ему все это? Если бы можно было сейчас бросить должность Магистра, с удовольствием бы бросил. Вернулись бы в Роутон. Поженились, наконец. Он уже и без того сильно задолжал своей птичке по этой части. Возможно, кто-нибудь родился бы уже в следующее лето, и старики, Марго и Робин, радовались бы, глядя на младенчика…

А вместо этого он должен тащить на себе проблемы Надзора, проблемы земель Порядка, дворцовые интриги. Алечка тоскует, это видно. Не понимает, отчего он поступает так, а не иначе, и от этого больно и неприятно. Как будто одна за одной, с треском, рвутся те невидимые струны, что протянулись меж ними двумя.

И, в общем-то, понятно, что бросить все сейчас нельзя.

Но как хочется…

Он потер переносицу, собираясь с мыслями.

Утро. Утро еще одного дня. Время спуститься под магический купол и проведать Авельрона.

…Брат Алайны и наследный принц крагхов был еще одной и непрекращающейся головной болью. Мариус так и не признался Альке, что накануне ее второго визита Авельрону стало так худо, что было понятно: принц не жилец. Раны на спине неожиданно полностью закрылись, но при этом Авельрон продолжал чахнуть на глазах, за считанные часы превратившись в живой скелет, на котором только глаза и жили. Однако, все его органы были не повреждены, продолжали работать… А вот жизнь как будто кто-то выпивал, кто-то… с той стороны, со стороны магического астрала, где Мариус пока что был совершенно беспомощен.

Впрочем, сам Мариус сдаваться тоже не собирался. Начал дважды в день подпитывать Авельрона собственной магической энергией. Это было несложно. После того, как Мариус оказался в самом центре разворачивающегося торнадо свободной магии, его резерв возрос многократно. Да и восполнять его было несложно.

"Мы еще поборемся, кто бы ты ни был", — мысленно пообещал магистр тому неведомому, что выпивало Авельрона досуха.

И все равно, было странно и неприятно, что так тщательно выстроенный купол не уберег Авельрона от неведомой дряни.

И еще более неприятно, что нельзя было все говорить Алечке. Она бы не поняла снова, и снова бы обвинила его в том, что Авельрон умирает.

Да, он умирал. Но не по вине Мариуса, и уж точно не по вине магического купола. К сожалению, купол работал только по эту сторону бытия, где все было материально, и магия была проста, вполне ощутима и понятна любому, кто имел резерв.

К сожалению, купол не помешал твари, которая вцепилась в Авельрона со стороны астрала. Да Мариусу сперва и в голову не приходило, что там может быть что-то такое, что будет действовать целенаправленно. Всегда считалось, что сущности астрала непоследовательны и никогда не выбирают себе жертву. А тут — на тебе…

Беда была в том, что Мариуса не учили работать с астралом. Да и никого не учили. Астрал просто был — и все, об этом знали, но никогда и никто его не использовал. Как заглянуть "на ту сторону", тоже никто не знал. Никто — кроме Магистра Надзора.

Именно поэтому Мариус заставлял себя перебирать его записи, тратя на это часы.

Но проклятая тварь не оставила конспектов — либо же Мариус просто до них еще не добрался. Что теперь делать? Он не знал.

…Сиделка вскочила при виде Мариуса, поклонилась.

— Иди, — он махнул девице рукой, — иди, перекуси.

А сам не сводил взгляда с Авельрона, который теперь лежал на спине, укрытый по грудь теплым одеялом. Страшные, костлявые руки покоились по обе стороны от туловища. Грудь тяжело вздымалась, в легких что-то тихо хрипело, как будто Авельрон и дышал-то с трудом. А взгляд был светлым, осмысленным. И на жутком, уже мало похожим на человеческое, лице — выражение полного спокойствия, как будто… Уже смирился. Со всем. С тем, что, возможно, следующего утра уже не будет.

— Ну, как дела, — механически произнес Мариус, присаживаясь на стул напротив умирающего.

Не дожидаясь ответа, он взял руку Авельрона — холодная бледная кожа, синие вены под ней — и пощупал пульс. Слабенький, едва слышный и быстрый.

— Бывало и лучше, — брат Алайны усмехнулся.

Мариус покачал головой. За время этой странной болезни губы Авельрона истончились, сделались сероватого оттенка, зато зубы словно стали длиннее, острее и белее. Неприятное ощущение, как будто у хищного зверя.

— Держись, — попросил Мариус, — я надеюсь, что скоро доберусь до того, что спрятал Магистр. Ты будешь жить.

— Хотелось бы, — сказал Авельрон. И, чуть подумав, признался: — мне страшно. Постоянно такое ощущение, что меня выталкивают из тела. Я тогда попадаю в черноту и ничего не чувствую.

— Я буду поддерживать твое тело, пока не разберусь во всем. Дай-ка мне вторую руку.

Вот так, держась за руки.

Мариус на минуту прикрыл глаза, высвобождая львиную долю резерва, позволяя горячим потокам проложить дорожки-ручейки под кожей, влиться в холодные руки Авельрона.

Неприятное чувство, отдавать свой резерв. Оставалось только убеждать себя в том, что это поможет — по крайней мере, до тех пор, пока не будут найдены ответы на все вопросы.

Кажется, пальцы Авельрона потеплели. Мариус посмотрел на мужчину, хмыкнул. На щеках появился слабый румянец, глаза блестели. Казалось, жизнь возвращается в измученное неведомой хворью тело.

— Так значительно лучше, — прошептал Авельрон, — спасибо.

— Я вечером зайду, — пообещал Мариус.

Поднялся со стула, принюхался. Захотелось грязно ругаться — под куполом неизменно разливался запах разморенных жарким солнцем трав. Мелькнула мысль о том, что даже когда Авельрон умрет, его, Мариуса, этот запах будет преследовать в самых жутких кошмарах.

— Погоди, — бледные пальцы с внезапной силой вцепились в край сюртука, — я… поговорить с тобой хотел.

Мариус выдавил из себя бодрую улыбку и уселся обратно.

— Слушаю.

— Мне кажется, что скоро меня совсем не станет, — сходу заявил Авельрон.

— Мы еще поборемся…

— Да, да… — он устало закрыл глаза, потом посмотрел на Мариуса долгим задумчивым взглядом, — я мечтаю о том, чтобы у тебя все получилось, но… В общем… Я, как мне кажется, уже имею право на последнее желание.

— За купол не пущу, — говорить это было неприятно. И хотелось надеяться, что Авельрон поймет.

Он понял.

Брат Алайны вообще оказался на диво понятливым парнем.

— Я хотел попросить за сестру, Мариус. Пообещай, что не оставишь ее. Пообещай, что сделаешь все, чтобы она была счастлива. Ты ведь… скажи, ты правда ее любишь? Она ведь… не игрушка для тебя, а?

В груди словно раскрылся стальной цветок. Любит ли он Альку? Любит ли?..

— Я умру за нее, — честно ответил Мариус, глядя в серые глаза Авельрона, которые были так похожи на другие, такие родные, любимые.

— Пообещай, — упрямо повторил умирающий, все цепляясь скрюченными, как будто сведенными судорогой пальцами за рукав.

— Она будет счастлива, Авельрон, — Мариус аккуратно высвободился, — клянусь. Но тебе… знаешь, не думай о дурном. Пока я тебя держу здесь, ты не умрешь. Дважды в день я тебя подпитываю, этого достаточно. Будем держаться, Рон, будем.

Он положил худую руку принца поверх одеяла. Вздохнул. Огляделся.

А потом понял, что Рон снова уплывает. Дыхание сделалось глубоким, спокойным. А взгляд стекленел.

Мариус почувствовал, как волосы на затылке зашевелились. Чувство, что кто-то смотрит на него сквозь глаза Авельрона, было таким сильным, что руки сами взметнулись в охранном жесте, вычерчивая в воздухе простой магический щит.

"Дурак, если это действительно тварь астрала, плевать она хотела на твои слабые потуги защититься".

Магия в классическом ее понимании бессильна против тварей с той стороны.

Здесь нужно было… что-то особенное. Что-то совсем иной природы.

И как же странно, что тварь астрала так вцепилась в Авельрона.

История земель Порядка ничего подобного не знала. Впрочем, могло быть и так, что те, кем овладевала подобная тварь, просто не доживали до того момента, как прецедент мог быть продиагностирован. Умирали, так и не добравшись до Надзора…

* * *

Ближе к полудню, окончательно одурев от обилия свитков своего предшественника, Мариус вышел из резиденции и побрел по направлению к королевскому дворцу. Он думал дойти до той самой площади Порядка, поглядеть на скользящих по катку счастливых горожан, быть может, все же купить кружечку глинтвейна и затем вернуться к работе. Он мог бы отправиться домой, но прекрасно понимал, что появишься дома — и уже никуда не захочется больше идти, захочется остаться там, с Алайной, пусть даже и пролегла меж ними тень болезни Авельрона. А дела нужно было заканчивать, хочешь ли, не хочешь ли. Поэтому, чтобы не поддаться соблазну, Мариус решил посреди дня домой не наведываться. Уж лучше дотерпеть до вечера, а там уж все оставшееся время посвятить его девочке. Сводить ее по магазинам, наконец, благо, что они работали допоздна. Или даже в королевский театр. Мариус понятия не имел, что там сейчас ставили, но точно знал, что представления дают каждый вечер.

Так, размышляя и глубоко вдыхая свежий морозный воздух, он добрел до катка и вмиг окунулся в бурлящее, искрящееся веселье — жаль только, не свое. Было шумно. Детвора визжала, кто-то постоянно падал и тут же поднимался, шуршал взрезаемый катками лед. Определенно, сюда нужно было вести Альку. И обязательно Тиберика. Купить им коньки, и пусть себе упражняются… Тут Мариус задумался над тем, а полез бы он на каток, и тут же решил, что — нет. Кататься он умел, но… Магистру надзора, посреди развеселой толпы как-то несолидно. Люди не поймут.

Он неторопливо отодвинулся от бортов катка в сторону палаток со съестным, потянул носом знакомый и весьма привлекательный запах. Жареные колбаски выдавали на большом ломте хлеба, в придачу — грубую салфетку из дешевой серой бумаги. А в палатке по соседству с тяжелые керамические кружки наливали исходящий вкусным паром глинтвейн.

Это уже было чересчур, и Мариус решился. Порылся в карманах, добыл монетку нужного достоинства, и через несколько минут уже стоял с краю с ароматной жареной колбасой и кружкой горячительного. В конце концов, почему он должен себе отказывать в маленьких радостях жизни?

Он спокойно обедал, прихлебывая глинтвейн, и на него — на магистра, в черном форменном сюртуке с золотым шитьем, никто не обращал внимания. Наверное, жители Эрифреи толком и не знали, кто такой магистр и как выглядит. Вряд ли предыдущий магистр баловал их своим присутствием. Но это же было и хорошо, по крайней мере, никто в Мариуса не тыкал пальцами, никто не шушукался за спиной.

— Ниат Эльдор, — окликнули откуда-то сбоку.

Мариус нахмурился. Ну вот и конец отдыху. Повернулся, выискивая в пестрой толпе обладательницу голоса. Искать долго не пришлось: к нему энергично двигалась ниата в темно-синем платье и роскошной шиншилловой пелерине. Прическа растрепалась, несколько темных локонов шаловливо падали на плечи. Лицо разрумянилось. Красивое, в общем, лицо. Приятное и умное. И Мариус с большим трудом признал в этой наслаждающейся жизнью женщине Энолу Дампи.

Она подошла к нему, все еще улыбаясь. В руке она держала большой румяный пирожок, надкушенный с одного края, а с другого завернутый в салфетку.

— Добрый день, — проговорила, смеясь, — что это вас заставило покинуть свою мрачную башню?

Мариус пожал плечами. Начало разговора совсем не выглядело началом деловой беседы, и это сбивало с толку.

— Почему… мрачную? — он нехотя улыбнулся.

— У нас вся гильдия только и шепчется о том, что нынешний магистр сычом сидит в своей башне, а по ночам выходит в город и крадет непослушных детей.

— Что? — Мариус даже забыл о глинтвейне, — как так?

А потом сообразил, что ниата Дампи изволила пошутить. В ее рысьих глазах прыгали смешинки.

— Не обижайтесь, — весело сказала она, — как еще вас разговорить? Такой серьезный мужчина, что даже и подойти страшно.

Они помолчали, глядя на веселящуюся детвору. Энола откусила от пирожка. Спросила:

— Часто сюда ходите?

— Сегодня первый раз. — Мариус примерялся к жареной колбасе, пока не остыла.

— А я уже третий день сюда прихожу, — откровенно призналась Энола, — я бы и Леону взяла, но ей без охраны никуда.

— Леону Дей Флодрет? — на всякий случай уточнил Мариус.

Энола кивнула. Потом сказала:

— Бабочка, которую сотворила невеста ваша, живет и здравствует. Леона радуется. Надеюсь, что эта… животинка ничего плохого не сделает, хоть и плотоядна.

— Все уже знают, что это Алайна бабочку сделала? — он, прихлебывая глинтвейн, смотрел на Энолу Дампи и все пытался понять, что ж ей нужно.

А, может быть, и ничего ей не было нужно. Просто это он такой бука, не привык, что к нему кто-то подошел просто поболтать.

— Никто не знает. — усмехнулась она, — кроме короля, девочки и меня. Да и то только потому, что…

— Потому что Леона сама об этом сказала, — закончил он, — извините, что задаю этот вопрос, но все же… Вы — ниата, благородного происхождения. Отчего же… его величество…

Она приподняла брови, все еще улыбаясь. Солнце отразилось в серо-зеленых чистых глазах, и Мариус прочел в них тоску.

— Отчего Его Величество не женится на мне? А вы прямолинейны, магистр.

— Простите, не следовало… — он потупился, — я лезу не в свое дело. Но вы… проводите время с принцессой, знаете о намерениях короля…

— Его величество не уверен в том, что заслуживает счастья, я бы так сказала, — весело ответила Энола, — в этом-то вся беда. Ну и еще… Понимаете, у нас все привыкли, что королева — это что-то такое безликое, приложение к королю. Королева, которая еще и глава гильдии артефакторов — вещь просто неслыханная. Невозможная. Вот вам еще одно препятствие.

— Бросить артефакторику? — предложил Мариус.

— Нет, — она мотнула головой, — здесь же какое дело, магистр Эльдор. Я много знаю и много умею. Если я все брошу только ради того, чтоб сидеть на троне рядом с Флодретом, что останется от меня? Пустышка. Тьфу — и нет. Да и ему быстро наскучит, если рядом будет сидеть пустоголовая кукла.

— Вряд ли вы превратитесь в пустоголовую куклу, — проворчал Мариус.

Ему нравилась открытость Энолы и то, как с ней было легко разговаривать.

— Спасибо, если вы в самом деле так думаете, — ответила она и погрустнела, — но большинство считает иначе. Знали б вы, чего мне стоило возглавить гильдию. Сколько я выслушала о том, что "баба не может быть артефактором", что мое дело — вытирать детям сопли и задницы, хотя я, впрочем, и не против…

Энола замолчала и принялась усиленно жевать пирожок, о чем-то сосредоточенно думая. А Мариус, жалея о том, что завел беседу в такое неудобное русло, решительно допил глинтвейн. Приятное тепло разливалось по телу, и контрастом пощипывало морозцем щеки. Чтоб нарушить неловкое молчание, он поинтересовался:

— Вы пойдете на бал?

— Конечно. Куда я денусь, — просто ответила она, — и вы приходите, обязательно. Приводите свою невесту, пусть девочка повеселится. Ей, поди, тоскливо дома сидеть…

— А что я могу поделать? Дела. На мне теперь Надзор.

— Чтоб женщина не скучала, сидя дома, обычно делают ей ребенка, — заметила Энола, — впрочем, этот способ хорош только в том случае, если ей больше нечем себя занять. Чем она интересуется, ваша невеста? Что умеет?

Мариус пожал плечами.

— Ребенок — это, конечно, хорошо и правильно. Да только его величество пока не дал разрешения на женитьбу…

— Он удручен тем, что Пелена больше не ограждает нас от крагхов, — быстро проговорила Энола, — поймите и вы его. И… не судите. Женитесь вы на вашей красавице. Главное, если она что умеет, не рубите ей крылья. А то знаю я вас, мужиков. Кухня, дети, храм. Все. И никому не приходит в голову, что у женщины могут быть и иные интересы.

— Она рисует, — Мариус поймал себя на том, что будто бы оправдывается. А он в самом деле даже не подумал о том, что Альке может быть интересно что-то, кроме обустройства их семейного гнезда.

— Хорошо рисует? — Энола смотрела на него с прищуром, и были хорошо видны тонкие морщинки, собравшиеся в уголках ее глаз. Энола Дампи давно перешагнула порог юности, но удивительно дело — это не делало ее менее интересной.

— Да… наверное, — неуверенно ответил Мариус.

И откусил колбаску с хлебом.

— Так давайте ей поручим рисовать портрет принцессы?

— Почему нет, — буркнул он.

А сам подумал — в самом деле, это ведь отвлечет Алечку от мыслей об Авельроне.

И почему он раньше об этом не подумал?

— Я все устрою, — пообещала Энола, — на балу ей это и поручим.

Она доела пирожок, смяла салфетку, вытерла губы, потом кончики пальцев.

— Что б вам еще такого рассказать? — сказала она задумчиво, глядя с прищуром на детей на катке.

— С чем вернулись послы?

— Сегодня вернулись, — взгляд Энолы гулял по катающимся, но лицо сделалось серьезным, — Фаэр ходит довольный, как свинья, наевшаяся желудей. Повелитель Сантор отписался, что плевать хотел на требования Флодрета, и что земли за Пеленой, ну те, что западные, будут принадлежать тем, кто жил на них все эти годы… Фаэр теперь на каждом углу поет, что наш король просто обязан идти войной на крагхов… вернее, бывших крагхов.

— А что за требования выдвигались? — поинтересовался Мариус.

— Да ничего такого, — Дампи пожала плечами и плотнее запахнула на груди пелерину, — его величество предлагал заключить договор о мире и определиться с границами. Мне кажется странным столь резкий ответ.

Мариус вздохнул.

— Я знавал повелителя крагхов. Он вел себя очень и очень разумно. Не пойму, что на него нашло…

— Вот и я…

И Энола посмотрела на него так беспомощно, что Мариус ощутил вполне объяснимое желание ее как-то утешить.

Но Энола Дампи, судя по всему, давно и уверенно была женщиной короля.

А он… у него была Алайна, его светлая птичка.

— Я постараюсь навестить монарха, — Мариус осторожно коснулся ее локтя, — мне кажется, что-то не так с посланием. Честное слово, повелитель Сантор… Разве что ему намекнули на заложника…

— Да нет же. Ничего такого в тексте не было, Флодрет мне все рассказал. И он бы не стал мне лгать. — Она пожала плечами, — все это странно, не находите?

Помолчала, теребя край ленты пелерины.

— А у вас что? — спросила спокойно, — когда я вас увидела, вы о чем-то думали. О чем-то малоприятном. Несмотря на, — Энола обвела рукой вокруг, словно желая показать: тут весело, в самом деле весело, — на все это.

И Мариус решился. Было что-то располагающее в этой женщине. И, возможно, ей от него ничего не было нужно. Просто хорошая добрая женщина. Просто некое внутреннее расположение.

— Моего пациента, похоже, выпивает тварь астрала, — сказал он, — а я ничего не могу поделать, потому что не знаком с этой стороной магии. Беспомощен, совершенно. Имея такой резерв — и ничего толком не могу сделать.

— А-а, как интересно, — в глазах Энолы зажегся огонек, — нечто потустороннее, м?

— Похоже на то, — он все еще держал в руке пустую кружку и только поэтому не мог развести руками.

— Да, астрал — это чуть дальше, чем магия реального мира, — заметила Энола, — я читала, что до Пелены маги умели работать с астралом. А потом знания оказались утеряны. Ну, потому что люди лишились свободных потоков магии, а всех магов стали изготавливать искусственно.

— То-то и оно, — согласился Мариус, — теперь я целыми днями копаюсь в бумагах прежнего магистра, но пока ничего не нашел.

— А что вы хотите сделать с этой тварью? Убить? Отбросить обратно в астрал?

Он пожал плечами.

— Да что получится. Лишь бы спасти человека. Я не хочу, чтоб он так глупо умер…

Энола Дампи молчала, щурясь на детвору на катке, а Мариусу вдруг стало стыдно — оттого, что выложил свои сложности малознакомой женщине. Оттого, что признался в собственной слабости.

— Знаете, я могла бы вам помочь, — внезапно сказала Дампи, — для артефакторики ведь ничего не менялось. Есть Пелена, нет Пелены — примерно одинаково. У меня прекрасная библиотека, если вы дадите мне несколько дней, то я поищу, что там, про взаимодействие с магическим астралом. Возможно, вместе мы найдем решение вашего вопроса.

— Был бы весьма признателен, — расположение к Дампи росло с каждой минутой.

"Ну и женился бы он на ней", — невольно подумал Мариус про короля.

По крайней мере, скучно с Энолой точно не будет.

— Тогда давайте вернемся к этому вопросу после бала, — сказала она, — мне нужно время. Надеюсь, ваш пациент доживет…

* * *

Конечно же, в башню магистра Мариус не вернулся. Раскланявшись с ниатой Дампи, он попросту пересек площадь и свернул на улицу Марии-Розетты, нарядную, пестрящую множеством дорогих магазинов. Улица Марии-Розетты, начинаясь от площади Порядка, другим своим концом упиралась в дворцовую площадь.

Нет, понятное дело, король его не звал, аудиенцию не назначал. Но, наверное, поговорить стоило — и ведь было о чем. Из головы не шел Фаэр с его маниакальным желанием повоевать. Но решиться на подлог документов, написанных королевской рукой?.. Пожалуй, это было чересчур вызывающе даже для Фаэра. Но кто тогда? Тот, кто стоит в тени трона? У кого была возможность эти самые документы подменить? Кому, наконец, выгодна война?

Мариус вздохнул. Так хорошо было, когда пил глинтвейн. А теперь — мысли, мысли… Нехорошие, назойливые, не приносящие радости. И выходит так, что уже и о себе думать некогда, и сам как будто все тоньше и тоньше под гнетом забот. Чужих, между прочим, забот. Надо думать о других, помогать другим. О себе — только забыть.

Он и сам не заметил, как достиг дворцовой площади. Королевский дворец возвышался впереди, изящное плетение каменной резьбы, мрамор, позолота. Похож на драгоценную шкатулку, такой красивый в ярком зимнем солнце. Только вот внутри, похоже, холодная, жадная тьма. И он, Мариус, в двух шагах от того, чтоб в эту тьму нырнуть с головой.

Шагов оказалось с полсотни, на самом деле.

Не сомневаясь, Мариус входил с парадного. Ему, правда, попытались преградить путь, два молоденьких часовых, но тут же подоспел тот, кто постарше, шикнул на них — мол, как смеете, это ж сам Магистр Святого Надзора, и дальше никто уж препятствий не чинил.

Мариус узнал только, где его величество.

Его величество вполне ожидаемо снова оказался в оранжерее.

Снова совершенно один, снова с орхидеями.

Странное увлечение для человека, правящего целым государством, на взгляд Мариуса.

Но, если подумать, у всех свои способы развлечься. Кто-то идет в кабак, кто-то — в бордель, а кто-то выращивает цветочки.

Мариус остановился чуть поодаль от короля, дождался, когда Флодрет его заметит — ну, или хотя бы изволит оторваться от очередной орхидеи, бережно пересаживаемой в керамический, ярко блестящий глазурью, горшок.

— Магистр Эльдор, — Орвил Дей Флодрет медленно поднялся на ноги, отряхнул колени.

— Ваше величество, — Мариус коротко кивнул, — надеюсь, я не помешал?

— Нет, что вы, — губы короля тронула слабая улыбка. А вот глубокая морщина, пролегшая меж бровей, никуда не делась. Ну, понятное дело — король обеспокоен происходящим.

— Хорошо, что вы пришли. Я думал отправить посыльного к вам. Хотя, возможно, происходящее вас и не касается…

Флодрет смерил Мариуса задумчивым и как будто вопрошающим взглядом. Король явно задавался вопросом — а стоит ли? Стоит ли рассказывать все Магистру, который, мало того, что младше, так, возможно, еще и не большого ума.

Чтоб разрешить как-то сомнения монарха, Мариус заметил:

— Я пришел потому, что встретил в городе ниату Дампи. Первые новости о результатах переговоров узнал от нее.

— Хотите кофе? — вдруг спросил король.

— Если он не помешает нашей беседе.

— Тогда идемте, магистр.

И такая усталость была в голосе Флодрета, что Мариус очень ясно понял: была бы возможность, этот человек уже давно бросил бы свою золотую клетку, уехал куда-нибудь в провинцию и там женился бы на Эноле Дампи.

Но… короли не выбирают свою судьбу, хоть и решают судьбы многих.

Пока шли из оранжереи, Флодрет молчал и о чем-то сосредоточенно думал. Рукава его белой рубашки были подкатаны до локтя, и со своей стороны, на левом предплечье, Мариус заметил бледный синяк и вокруг него словно бы отметины чьих-то зубов. Человеческих зубов. На вопрос, кто мог покусать короля, ответа у Мариуса не было. Ну не Энола же, в самом деле? И не родная ж дочь?

Но спрашивать он не мог, а потому просто сделал вид, что ничего не заметил. Король же, словно опомнившись, торопливо раскатал рукава и застегнул манжеты.

Потом, когда они пришли в небольшую гостиную, Флодрет позвонил в колькольчик. Тут же прибежал слуга в бархатной ливрее, а затем помчался исполнять монарший приказ, а именно — подать кофе и легкие десерты.

— Присаживайтесь, — король с усмешкой указал на пухлое кресло, — раз уж сами пришли, разговор будет долгим. Интересные времена настают, магистр.

Мариус молча сел и приготовился слушать. Флодрет же остался стоять, обошел по кругу стол, прочертив по нему пальцем, затем заложил руки за пояс штанов.

— Ниата Дампи, конечно же, все вам рассказала, — не вопрос, утверждение.

— Далеко не все, ваше величество.

— Мы близки к войне как никогда раньше, — устало обронил король, — видит Пастырь, я не хочу этого, но…

— Вряд ли вас можно заставить, — осторожно сказал Мариус, — вы — правитель. Вам решать, быть или не быть войне.

Флодрет лишь покачал головой, досадливо морщась.

— Мне собрали на вас досье, Эльдор. То, что вы были стражем все эти годы, действительно вас оправдывает. Если бы вы бывали при дворе, то уже давно бы поняли, что на короля тоже можно надавить. Так, что он превратится в послушную куколку и будет делать то, чего от него хотят другие.

Мариус подобрался. Да, разговор точно предстоял нелегкий.

— Я старше вас, Мариус, — откровенно сказал Флодрет, — я ничего не знаю о магии и крагхах, но знаю слишком многое о человеческой природе. И на настоящий момент у меня две главных проблемы: я не могу понять, кто и как мог подменить текст моего послания повелителю крагхов, и не могу понять, кто нашептывает моим подданным о том, что я — слабый король, и что меня надо заменить.

— Кем заменить? — Мариус удивленно моргнул, — ваша дочь еще так молода…

Флодрет вздернул брови и глянул на Мариуса с искренним удивлением.

— Вы воин и страж, простите уж, но никак не Магистр Надзора. Семейное древо Флодретт достаточно ветвисто, и при желании можно найти нового короля… из соседней ветви.

Мариус поморщился. Ну, в самом деле… А он даже об этом не подумал.

В это мгновение в гостиную вкатили столик с серебряной посудой. Запахло кофе, шоколадом и свеженарезанным лимоном. Флодрет умолк и отвернулся. Затем, когда слуги удалились, кивнул Мариусу.

— Наливайте себе кофе, друг мой. Собственно, с вами-то мне и следует говорить. Вы не заинтересованы ни в войне, ни в смене монарха на престоле.

Мариус осторожно взял в руки начищенный до блеска кофейник и осторожно налил горячего напитка в маленькую белую чашечку.

— Честно говоря, ваше величество, ни первое, ни второе меня не интересует. Куда с большим удовольствием я бы занялся магическими изысканиями. Вы же понимаете, падение Пелены привнесло некоторую свежесть многим вопросам теории и практики…

— Вот я и говорю, воин и страж.

Флодрет как-то особенно тепло улыбнулся. А Мариус подумал, что если именно так он улыбается Эноле, то немудрено, что она — с ним, и будет стоять за него горой, и защищать, и жалеть…

— Я доверяю своим послам, — сказал король, — я написал письмо, запечатал его, передал им лично в руки, и они отправились к границе порталом. В результате, похоже, привезли повелителю Сантору вовсе не то, что я писал. Я предложил заключить мирный договор и определиться с границами. Сантор прочел требование освободить пути к золотым рудникам, сами рудники, да еще и платить подати. Небольшие, правда, но все же. Я не понимаю, как такое могло случиться.

— Фаэр настаивает на том, чтобы отобрать золотые рудники, и на том, чтобы развязать войну, — напомнил Мариус, — к тому же, Фаэр — маг. Возможно, он подменил письмо.

Кофе был горячим и приятно горчил. Но, конечно же, впечатление от кофе сильно портил предмет беседы.

— Это не Фаэр, — обрубил король.

— Почему?

— Не держите меня за идиота, магистр, — наконец Флодрет тоже сел в кресло, потянулся к кофейнику, — Энола проверила тот вариант письма, что привезли обратно послы. На нем нет никаких следов магии. Оно не было подменено. Такое впечатление, что я его написал. В беспамятстве. Но я ведь… я точно не был пьян. Я точно помню, как писал, и что именно писал.

Король хмуро хлебнул кофе и посмотрел на Мариуса.

— Что думаете, магистр?

— Я бы хотел лично исследовать это письмо, — ответил Мариус, с тоской думая о том, что теперь вот ему придется заняться еще и этим.

— Вы его получите.

— То есть, Фаэру все-таки вы его не отдаете? — уточнил он.

— Не отдаю, — Флодрет хмыкнул, — вы — самое незаинтересованное ни в чем лицо, магистр. Хотелось бы выслушать ваше мнение.

— А что, собственно, Фаэр говорит о результатах посольства?

— Фаэр говорит, что надо воевать…

Флодрет вздохнул. Посмотрел на Мариуса исподлобья — остро, пронизывающе.

— Если бы Фаэр что-то и проделал с письмом, Энола бы мне сказала. Я ей… доверяю, магистр. Как самому себе. Хотя, видимо, себе-то и нельзя доверять.

Мариус промолчал.

С этим письмом могло произойти что угодно.

И, возможно, Фаэр в самом деле не виноват, а кто-нибудь из многочисленной родни Флодрета начал заглядываться на трон.

С другой стороны, почему бы тогда попросту не убить короля?

"Но претендентов ведь много. А на престол проще всего взойти герою", — возразил себе Мариус.

"А героем проще всего стать на войне", — добавил он, чуть подумав.

Знать бы еще, кому это надо.

Но на ум, кроме Фаэра, никто больше и не приходил.

Мариус решительно допил кофе, отставил чашку.

— Письмо, ваше величество. Я хотел бы взглянуть.

Флодрет пожал плечами.

— Будете магию применять?

— Возможно.

Потом пришлось ждать, пока Флодрет сам сходит за злополучным письмом, Мариус щурился на розовое, закатное небо в прямоугольнике окна, думая о том, что ему перед уходом домой придется еще раз навестить Авельрона и подпитать его своей энергией. Энола Дампи пообещала помощь, но ведь ее нужно еще дождаться, и совершенно неясно, будет ли ждать та тварь, что вцепилась в Рона… Зевнул. Потер переносицу. Мелькнула мысль, что давно не тренировался, и что надо бы поупражняться с саблями…

Но тут, наконец, вернулся Флодрет, положил на стол перед Мариусом кожаный тубус.

— Вот, извольте.

— Хорошо. — Он снова потер переносицу и аккуратно вскрыл кожаный чехол.

Внутри, как и следовало ожидать, лежал свернутый трубкой лист дорогой бумаги с оттиснутым гербом земель Порядка. Не прикасаясь к посланию, Мариус прикрыл глаза, сосредотачиваясь, проваливаясь в собственное магическое восприятие мира. Вокруг плавали магические поля, слоистые, словно облака. Они завивались спиралями и растягивались, и сочились сквозь него самого, постоянно обновляя резерв. Черпнув силы из резерва, Мариус быстро сплел привычную сетку-опознаватель. Она получилась тонкой, переливчатой, словно внутренности жемчужницы, и сразу же потянулась вверх, распускаясь на перламутровые волокна, раскрываясь небывалым цветком с сотнями лепестков. Чем-то заклинание в восприятии мага походило на пышную хризантему, ровно до того момента, как одно волоконце не поднялось в воздух, не потянуло за собой все остальные, превращаясь в толстую, ворсистую нить. И эта нить сама собой потянулась к замершему на стуле Флодрету.

— Красиво, — вдруг сказал король, — очень красиво. Завидую вам, Эльдор. Сам бы хотел так уметь…

— Это вы написали письмо, ваше величество, — губы пересохли, Мариус быстро облизнул их.

Все же любые проявления магии отнимают силы.

Флодрет удрученно покачал головой.

— Но это невозможно… Ваша магия может ошибиться?

— Возможно. И магия не ошибается, если ей не мешать.

Мариус провел рукой по ходу сверкающей нити, и она рассыпалась тающими бисеринами. Затем посмотрел на Флодрета — король сидел, нахохлившись, как больной голубь, и механически поглаживал свое предплечье, то самое, укушенное.

— К вам кто-нибудь заходил, когда вы писали это письмо? — спросил Мариус, — возможно, на вас было произведено очень сильное магическое воздействие. Вы думали, что пишете одно, а на самом деле писали совершенно другое.

— Никто не входил, — в голосе короля появилась растерянность, — более того, дверь была заперта. Я был совершенно один…

И задумался, мешая ложечкой кофейную гущу на дне чашки.

"Но ведь воздействие может быть произведено не только при личном присутствии мага", — подумал Мариус.

А вслух сказал:

— Мне необходимо осмотреть ваш кабинет. Место, где вы писали. И… если что-то пропало оттуда, вы должны будете мне сообщить.

* * *

В кабинете Флодрета было сумрачно. Мариус, который никогда там не был, с интересом осмотрелся: все очень скупо, ничего лишнего. Несколько стеллажей с книгами, большой стол, где все аккуратно разложено стопками, жесткий деревянный стул. С потолка свисала кованая люстра с пятью чашами, оттуда лился приглушенный свет лайтеров. Такая же тяжелая, вся в завитках позеленевшей бронзы, стояла на столе лампа.

Король прошелся по комнате, раздернул шторы. За окном уже медленно плыли сумерки, и Мариус тоскливо подумал о том, что, прежде чем попасть домой, ему придется еще раз навестить Авельрона. Интересно, чем занята Алайна? Энола права, надо ее приставить к какому-нибудь интересному делу, пока ребенка нет… Ну, раз уж сам он не может постоянно быть рядом.

— Вот, осматривайтесь, — обронил король, — все, как есть. Ничего не пропало.

— Спасибо, ваше величество, — рассеянно пробормотал Мариус.

Очень медленно, шаг за шагом, он начал обходить кабинет по периметру. Ловя эманации силы. Вглядываясь в плывущие завитки магии, до боли в висках, скучной, надоедливой. Вслушиваясь в сонную тишину. Вдыхая едва ощутимый запах чернил и тонкий аромат табака.

Мариус искал искажения. Ну хоть что-нибудь, вокруг чего магические поля текли бы не так, как всюду.

Но все было чисто. Ни на стенах, ни на шторах ничего такого. Ни следов заклинаний, ни остаточных эманаций магических воздействий.

Так он дошел до окна и остановился.

— Что? — голос Флодрета прозвучал напряженно.

— Ничего… — передернул плечами.

Но что-то найти было необходимо. Потому что, в противном случае, все указывало бы на то, что его величество не в себе. Или, в лучшем случае, страдает провалами памяти.

Мариус повернулся к столу, глянул вопросительно на короля — тот лишь кивнул в ответ. Слева — стопка чистых листов бумаги, справа — пресс и узкий бронзовый нож с рукояткой в виде изогнувшейся в танце женщины. Мариус провел руками над лампой — все чисто. Только вот… ему показалось, что все же здесь, над столом, магия ведет себя не так, как всюду. Как будто что-то вносило возмущение в ее спокойную циркуляцию.

На песочные часы в красивой медной рамке Мариус уставился как на ядовитую змею. Простер над ними руки, в который раз открывая магическое восприятие действительности. Так и есть. Именно вокруг этих роскошных часов магия как будто собиралась тонкой, полупрозрачной линзой.

И художественная кованая рамка часов как будто несла на себе следы не слишком сильного магического воздействия, которое уже почти рассеялось.

— Откуда это у вас? — Мариус указал на часы.

— А что с ними не так? — Флодрет приподнял брови, и было видно, что недоволен. Как будто своим вопросом Мариус задел его за живое.

— Я могу их посмотреть?

— Разумется, магистр, но я не понимаю…

Мариус аккуратно взял в руки рамку, в которой была закреплена собственно стеклянная колба с песком.

— Вы так и не ответили, откуда это у вас…

Он осмотрел рамку — вся сплошь в медных листиках, цветочках, игривых завитушках. Казалось бы, ничего особенного. Но внутреннее чуть Стража подсказывало, что линза — образуется не просто так.

— Подарок, — неохотно ответил король.

— Подарок, — пробормотал Мариус, примеряясь к медной пластинке, слишком оттопыренной.

Все это обилие тонких пластинок… напоминало ему, как ни странно, артефакт.

Да, художественная безделушка.

Но принципы реализации уж очень схожи. Слишком, чтобы быть просто случайностью. И вот эта едва заметная разметка, как будто каждый следующий элемент рамки должен находиться строго на определенном расстоянии от соседнего…

Мариус поддел ногтем заинтересовавшую его пластину, надавил вбок — и она легко прокрутилась в гнезде, открывая взгляду круглое оконце-тайничок, маленький, размером с ноготь большого пальца.

Внутри…

Мариус вздохнул, посмотрел на Флодрета. Тот стоял посреди кабинета, напряженный, словно натянутая тетива. В глазах — лихорадочный блеск.

— Что? — спросил одними губами.

— Есть салфетка?

Флодрет молча подошел, выдвинул ящик стола и подал кусок сатина.

— Кто вам подарил эту вещь, ваше величество?

Мариус встряхнул салфетку, разворачивая, а затем полез ею в обнаруженный тайничок, вытащил находку и положил на раскрытую ладонь.

Поверх ткани лежала перевязанная алой нитью прядь светлых, очень светлых волос. И, судя по редкому оттенку, волосы эти были кем-то выстрижены из шевелюры короля.

Флодрет рвано выдохнул.

Потом посмотрел на Мариуса, в глазах плескалась растерянность. А еще боль — такая, какую чувствуешь даже со стороны.

— Это… подарок Энолы, — тихо сказал король, — она прислала мне в красивой шкатулке. Положила записку, мол, на удачу… Но как же так? Почему?

— Я не знаю, — честно сказал Мариус, все еще глядя на рассыпавшиеся по салфетке волоски, — не знаю… Но в любом случае, ваше величество, я сейчас обезвредил этот артефакт. Он не будет работать.

— Проклятье, — пробормотал король. С силой вцепившись пальцами в волосы, он прошелся по кабинету. Потом остановился, глянул на Мариуса. — Я не понимаю. Зачем ей это?

— Думаю, вам нужно будет с ней поговорить.

— Поговорить? — теперь голос короля зазвучал вкрадчиво, — поговори-ить? Получается, она подбросила мне артефакт… Который, насколько я понял, воздействовал на мою волю? Здесь не говорить надо, ее надо арестовать. И пытать.

Мариус поставил часы обратно, но Флодрет, внезапно подскочив, схватил их и швырнул в стену. Гулкий удар, звон разлетевшейся на осколки колбы.

— А вы — поговорить.

Плечи короля тяжело вздымались. Он судорожно провел рукой по лбу, потом механическим движением пригладил волосы.

— Знаете, магистр… это очень больно, когда тебя предают те, кому доверял.

— Вы уверены, что это ее подарок? — осторожно спросил Мариус.

Ему стало жаль Энолу. Какими бы мотивами она не руководствовалась, Мариусу казалось, что она хороший человек. Да и вообще, все происходящее выглядело сплошной глупостью. Зачем Эноле подкладывать гадость человеку, с которым она, в общем, довольно близка?

Он невольно вздохнул.

Да кто знает, зачем.

Возможно, с точки зрения самой Энолы все выглядит отнюдь не так, как со стороны.

И — да. Никому неведомо, что там у нее за отношения с королем.

— Это ее подарок, — Флодрет упрямо сжал челюсти.

А в глазах — дикая тоска. И боль, настоящая, непритворная.

Мариус поклонился.

— Я бы рекомендовал, ваше величество, прямо сейчас сесть и написать еще одно письмо повелителю Сантору. Пока я рядом.

— Да… да, вы правы, магистр, — Флодрет внезапно сгорбился, плечи опустились под невидимым грузом, — давайте-ка этим и займемся. В конце концов, важно именно это…

ГЛАВА 7. Королевский Бал

В зеркале Алька могла видеть Мариуса. В великолепном темно-синем сюртуке и черных бриджах, в кипенно-белой рубашке, тщательно выбритый, идеально причесанный, он казался воплощением снов любой юной девушки. И даже старые шрамы его совсем не портили, а для Альки так и вообще добавляли привлекательности. Она их все перецеловала уже, эти шрамы, и каждый из них был всего лишь маленьким кусочком личной истории Мариуса. Без них он уже не был бы тем отобранным из семьи мальчиком, потом Стражем, потом приором… И, наконец, Магистром Надзора.

Мариус тоже поглядывал на нее, их взгляды встречались в зеркале, и тогда он улыбался — а у Альки немедленно возникало чувство, как будто самой душе делается тепло, и раскрывается где-то под ребрами горячий золотой цветок, приятно щекоча и возвращая ощущение распахнутых невесомых крыльев за спиной.

…Но обернуться, а уж тем более, встать с пуфика и подойти к Мариусу она не могла.

Телора трудилась над прической. Трудно было соорудить что-то приличное из коротких еще волос, но Телора расстаралась: сперва густо спрыснула Алькины темные локоны каким-то мудреным составом, который принесла из лавки Аманда, затем тщательно завила их щипцами, укладывая гладкими волнами от лба и висков к затылку. А теперь вот, затаив дыхание, прикалывала к волосам маленькие синие цветочки, которые были сделаны из атласа, пропитанного желатином, и украшены крошечными хрустальными стразами, как будто каплями росы. Получалось… просто божественно.

Да и платье тоже было непередаваемо прекрасным и таким же, как подозревала Алька, дорогим. У них совсем не оставалось времени на то, чтобы шить его, поэтому и платье, и сюртук Мариус приобрел в магазине готовой одежды, и там же платье подогнали по фигуре Альки. Роскошное, из атласа глубокого синего цвета, с открытыми плечами и довольно глубоким вырезом. Юбка же была оформлена в виде раскрывающегося бутона розы и точно так же расшита хрустальными каплями.

Алька невольно улыбнулась, вспомнив, как Мариус буркнул, мол, такой вырез надо чем-то прикрыть, а она принялась выбирать шали. Тогда Мариус, усмехаясь, потащил ее в другой магазин — и уж там глаза совсем разбежались от обилия золота и драгоценных камней. То краснеющей, то бледнеющей от волнения Альке только и оставалось, что покориться — и в результате неприлично-глубокий вырез платья оказался слегка прикрыт совершенно неприличным по стоимости колье из белого золота с сапфирами. Уши у Альки были не проколоты, так что в комплект к колье пошел тонкий браслет-змейка, искрящийся драгоценными камнями. А потом Мариус все равно купил еще и серьги, проворчав, мол, уши потом проколем.

— Мне немного страшно, я никогда не была на балах, — сказала тогда Алька, — и там же будет король, верно? А вдруг я ему не понравлюсь?

Мариус тогда почему-то нахмурился. А потом сухо заметил, что лично он предпочел бы, чтоб Алька и в самом деле королю не понравилась. Главное, что она нравится ему, а на всех остальных наплевать.

…Телора заканчивала прическу. Алька смотрела в зеркало — то на собственное, совершенно невероятное отражение, то на Мариуса. По выражению его лица было видно, что все происходящее ему нравится. И так было хорошо сидеть вот так, глядя друг другу в глаза, обсуждая последние новости, что уже и не хотелось ехать на бал.

Новости, кстати, были так себе.

Авельрон перестал худеть, и вроде бы даже немного поправился, но при этом то и дело проваливался в свое это странное состояние, когда глаза стекленеют, и странное ощущение, что сквозь них смотрит на тебя что-то чужое и страшное.

От Кьера… вообще не было ни слуху, ни духу. Алька уж начала сомневаться в том, что посланец отца вообще что-то будет предпринимать. Ей отчаянно хотелось обсудить это с Мариусом, но — понимала, что одно-единственное слово — и все рухнет. Вообще все. Мариус не простит интриг за своей спиной. И потому Алька изо всех сил заставляла себя забыть о Кьере… и о той зеленой луковке, кальхейме, как ее назвал Авельрон. Куда как проще сделать вид, что ничего и не было, и не происходит… Только вот не получается, память упорно цепляется за это маленькое предательство, и тогда Альке становится стыдно, и щеки пылают, и все внутри замирает, леденея, и хочется думать о чем-то другом.

Из дворца новости были тоже не ахти.

Последние как раз рассказывал Мариус, пока Телора занималась прической.

Его Величество, Орвил Дей Флодрет, издал указ об аресте ниаты Дампи. Никто толком не знал, что там меж ними случилось, но по итогам место представителя гильдии артефакторов занял некто Арвиил Флетч, а сама ниата Дампи бесследно пропала. Говорили, что когда в ее дом ворвались королевские гвардейцы, она привела в действие один из своих артефактов и — п-ф-ф-ф — вместо нее осталась струйка сиреневого дыма. Больше ее никто не видел. По этом случаю, говорят, его величество был в ярости — настолько, что расколотил какую-то весьма ценную вазу…

— Почему он приказал ее арестовать? — спросила Алька, глядя в зеркало на Мариуса.

Тот пожал плечами и беззаботно ответил:

— Понятия не имею, птичка. Возможно, чем-то она провинилась перед его величеством?

Алька вздохнула. Она вспоминала о том, как помогала этой Дампи собирать свитки. Казалось, что у Энолы умные и добрые глаза. Как такой человек мог чем-то навредить королю?

То же Алька повторила вслух.

Мариус передернул плечами.

— Чужая душа — потемки, милая. Знаешь, ходят слухи, что Дампи все это время была фавориткой его величества. Возможно, ей надоело играть вторые роли?

Телора наконец закончила укреплять цветочки и отошла в сторону.

— Готово, ваше выс… — осеклась, быстро глянула на Мариуса, и поправилась, — готово, ниата.

— Спасибо, — искренне поблагодарила Алька, — ты — чудо.

Мариус поднялся со стула, подошел к Альке, протянул руку.

— Ну что, идем, птичка? Готова?

Она вложила пальцы в его большую теплую руку. Загадочно сверкнули сапфиры в браслете.

— Готова, — Алька улыбнулась и осеклась.

Чувство нежелания ехать на бал вдруг сделалось таким сильным, что она с большим трудом заставила себя шагнуть к выходу из комнаты.

Но нужно было ехать. Когда король приглашает лично, отказаться невозможно.

* * *

Пока экипаж трясся по булыжной мостовой, Алька изводила себя мыслями.

Мысли… они были о всяком.

И о Кьере, и об Авельроне, и об отце… И о том, что вот сейчас она, возможно, предстанет перед королем, о котором только слышала, но никогда не видела вблизи. Разве что на картинках, изредка, и тогда своим видом Дей Флодрет напоминал ей сказочного, потустороннего Ледяного Короля, который одним своим взглядом замораживал непослушных детей, а еще крал невинных дев, чтоб увезти в свой замок на севере и сделать одной из своих несчастных жен.

Страх легонько щекотал под грудиной. Алька раз за разом представляла себе, как будет идти под руку с Мариусом сквозь анфиладу величественных залов, и как будут за спиной раздаваться шепотки — мол, кто это рядом с Магистром? Невеста? Жена? Любовница? Ее ведь будут обсуждать, обязательно. И то, что волосы коротко острижены, это ведь так странно для ниаты, и то, что раньше никто ее не видел при дворе — а это значило, что она не из аристократической прослойки земель Порядка.

По-хорошему, не нужно было об этом беспокоиться — но она почему-то беспокоилась, судорожно сжимая теплые пальцы Мариуса, так, что под конец он осторожно обнял ее за талию, привлекая к себе, и шепнул на ухо:

— Не бойся. Все будет хорошо, вот увидишь.

"Все будет хорошо", — повторила она про себя, но в то же мгновение с легкой грустью подумала о том, что все же она обманула его. А когда обман — вряд ли все будет так, как хочется…

Потом… экипаж замедлил ход, и Алька поняла, что они едут по склону, забираясь все выше и выше. За окном мелькнули зеленоватые стены, цвет уже разбавили сумерки, в поле зрения величественно проплыла белая колонна, и экипаж остановился. Откуда-то доносилась музыка, играли скрипки и виолончели. Приглушенно звучали голоса, сливаясь в нестройный гул. Дверца экипажа открылась, щелкнула раскладывающаяся лесенка. Алька увидела склонившегося в поклоне лакея в роскошной бархатной ливрее, темно-зеленой, с шитьем. Совершенно растерялась, замерла, ежась — и пришла в себя лишь увидев, что Мариус поспешно выбрался наружу и теперь протягивает ей руку.

В открытом платье стало зябко, но ненадолго. Скорым шагом Мариус пересек расстояние до высоких резных дверей, затем еще два лакея с низким поклоном растворили перед ними двери — и Алька оказалась во дворце.

С непривычки закружилась голова.

Холл был огромным, таким, как в резиденции Святого Надзора. Но если последняя была словно сложена из прямых линий, острых углов, суровых не штукатуренных стен и острых, звездчатых потолочных сводов, то здесь преобладали плавные, гладкие силуэты, полукруглые арки и ниши. Холл был выдержан в традиционных цветах Дей Флодрет: темно-зеленом, моховом и лимонном. Даже плитка под ногами, расходясь от центра спиралью, была зеленой и бледно-желтой. Невольно присмотревшись, Алька вдруг сообразила, что пол вымощен малахитом и симбирцитом. А вот стены были декорированы шелковыми обоями и очень светлым деревом. Ниши притягивали взгляд, обрамленные искусной резьбой; так и казалось, что цветы вот-вот закачают головками, а листва зашелестит. В самих нишах были расставлены мраморные статуи, обнаженные женщины с роскошными телами, и порой в столь откровенных позах, что Алька невольно опускала глаза. И, конечно же, здесь было полно народу: дамы в шикарных платьях, кавалеры в дорогих сюртуках, шитых по последней моде. Альке сперва казалось, что все тут же уставились на нее — но нет. Показалось. На них с Мариусом даже не обратили внимания.

Она с облегчением выдохнула и сжала пальцы на предплечье своего Магистра.

Он будто бы читал ее мысли.

— Вот видишь, а ты волновалась, — шепнул, чуть склонив голову, — идем, в дальних залах накрыты столы, а чуть позже появится и сам король.

Алька не ответила.

С широко распахнутыми глазами она просто шла вперед. Ей хотелось увидеть все, и впитать в себя это великолепие. Во дворце действительно было очень красиво, и сейчас она буквально поедала взглядом все это буйство цвета и формы, объединенных гармонией.

Мариус, правильно оценив ее состояние, просто отвел ее в тот зал, где по периметру были расставлены накрытые столы с закусками — и в этот же зал со второго этажа спускалась мраморная лестница, застланная темно-зеленой ковровой дорожкой.

— Иди сюда, маленькая, — сказал Мариус, склоняясь к ее уху, — надо бы тебя покормить, чтобы были силы для танцев.

Легонько приобнял и повел к столам.

И чего здесь только не было.

Одного взгляда хватило, чтобы почувствовать зверский голод.

Крошечные бутерброды всех мастей и расцветок, уложенные в гигантские пирамиды, салаты в тарталетках, тончайшие ломтики маринованной рыбы и вяленого мяса, сыры, твердые и мягкие, огромные и как будто светящиеся изнутри гроздья винограда, странные фрукты, которых Алька никогда не видела и не знала, что это такое…

Она бросила вопросительный взгляд на Мариуса — он улыбнулся и кивнул.

Да и что такого, если она в самом деле перекусит? В конце концов, вся эта роскошь здесь именно для того, чтобы все желающие могли подкрепиться.

Алька взяла тарелку, положила себе маленький мясной пирожок, тарталетку с салатом и маленький бутерброд с прозрачной пластиночкой свежего огурца и мраморным срезом вяленого мяса.

— Стой здесь, маленькая, — вдруг сказал Мариус, — мне надо подойти во-он к тому ниату…

— Кто это? — она хмуро проследила за рукой Мариуса. Он указывал на полноватого темноволосого мужчину с пышными бакенбардами.

— Это новый представитель артефакторов. Замена Дампи, — обронил Мариус неприязненно, — так что, подождешь? Мне правда надо. Он же теперь еще и член Магического совета.

Алька пожала плечами. Почему он спрашивает? Надо, значит надо.

— Иди, конечно. Я буду здесь.

Она проводила Мариуса взглядом, а сама подошла к колонне и, став так, чтобы никому не мешать, принялась за еду. Впрочем, поесть ей толком не дали.

— А я все гадал, как так случилось, что приор Надзора запал на двуликую, — произнес кто-то сбоку.

Алька вскинула взгляд — ну конечно же, Фаэр.

Разряжен в пух и прах до смешного. В темно-зеленом сюртуке с золотым шитьем, цвет королевского дома. Интересно, он себя тоже причисляет к семье Флодрет? С чего бы так вырядился?

Блеклое невыразительное лицо Фаэра выражало одновременно и презрение, и интерес. Так обычно смотрят на отвратительных, но редких насекомых, и Альке сделалось не по себе от липкого, оценивающего взгляда. Она вцепилась что есть сил в тарелку, и все-таки нашла в себе силы улыбнуться. И даже ответить.

— И что же? К каким выводам вы пришли, ниат Фаэр?

Он надвинулся на нее, загораживая собой зал. Алька с тоской подумала о том, что все-таки он гораздо выше и сильнее, и что, возможно, придется воспользоваться тарелкой с закусками по назначению: вывалить ее содержимое на чудную, с кружевным жабо, батистовую сорочку Фаэра.

— Напрашивается только один вывод, фье Ритц, — свистящим шепотом сообщил Фаэр, — что вы прекрасны в постели. Иных мыслей у меня просто нет… Чтобы приор Надзора… и двуликая? Фу, какая мерзость.

Кровь резко прилила к щекам. Несколько мгновений Алька молча смотрела на Фаэра. Она просто не понимала, зачем он так с ней. Разве она сделала что-нибудь дурное? Ему лично? Так отчего же…

Потом она вдохнула поглубже. Соблазн опустить тарелку на блеклое лицо Фаэра был велик, но…

"Он говорит мне гадости оттого, что не любит Мариуса, — вдруг поняла она, — или же в чем-то Мариус его обошел. Оттого и бесится".

— Думайте, что вам угодно, — наконец сказала она, — а если вы и дальше собираетесь меня оскорблять, то я скажу…

— Кому? — Фаэр осклабился, — мужу? Помилуйте, у вас нет мужа.

— Жениху, — с достоинством ответила Алька.

Фаэр лишь растянул губы в неприятной, искусственной ухмылке. Алька поморщилась. Он стоял слишком близко, так близко, что она ощущала его запах — кислый, затхлый. Неприятный запах и очень неприятный человек…

— Не обольщайтесь, милая, он на вас не женится. Наиграется и вышвырнет. Но, пожалуй, я смогу вас утешить, — выразительный взгляд в глубину декольте.

Алька взглянула прямо в глаза Фаэру.

— Прекратите. Я ни в чем перед вами не виновата, ниат Фаэр, чтобы так…

Он дернул щекой и уже открыл было рот, чтобы сказать очередную гадость, но в этот миг раздались шепотки — король, король идет. И Фаэр тут же отошел в сторону, а потом и вовсе затерялся в пестрой толпе придворных.

"Вот гад" — подумала Алька.

Тем временем все засуетились, расступаясь, и Алька увидела короля — он неторопливо спускался по лестнице в сопровождении нескольких гвардейцев в парадных мундирах.

Она видела его только на картинках и никогда — вот так, вживую.

И, надо сказать, именно в этот миг Алька испытала желание отбить руки тем художникам, которые рисовали Флодрета для тех недорогих портретов, что попадались Альке в Роутоне. Орвил Дей Флодрет… Он и близко не был похож на того изнеженного блондина, каким его обычно и изображали.

Нет, блондином он, конечно, был.

Но отнюдь не изнеженным.

В нем даже на расстоянии чувствовалась сила — как несокрушимая твердость чувствуется при взгляде на кусок гранита. Он был худощавого сложения — но не безвольно-худой или мягкотелый. Сюртук королевского зеленого цвета обтягивал широкие плечи. Белоснежный воротник сорочки обрамлял крепкую, жилистую шею. Черные бриджи и чулки плотно облегали мускулистые ноги. И держался Флодрет именно так, как и полагалось королю: с высоко поднятой головой. Светлые волосы были аккуратно зачесаны назад со лба, открывая высокий лоб. Флодрет чуть заметно хмурил золотистые брови, и, наверное, оттого, что у него был очень интересный разрез глаз, и внешние уголки слегка приподняты к вискам, создавалось обманчивое впечатление недоброго взгляда.

"Как у Ледяного короля", — внезапно подумала Алька.

Она все еще стояла у колонны, приходя в себя после беседы с Фаэром, и король уже шел по залу, с видимым интересом разглядывая присутствующих. Ему кланялись, и зал наполнился тихим гулом голосов.

"Он посмотрел на меня" — смогла расслышать Алька чей-то восторженный шепоток.

Флодрет шел, кивая направо и налево, за ним вышагивала охрана, и он медленно приближался к тому месту, где с тарелкой в руках замерла Алька.

"Пастырь, надо же поклониться" — осенило ее.

Но некуда было поставить тарелку, не бросать же на пол. А поворачиваться к королю спиной и ставить тарелку тоже казалось совершенно неуместным.

Время замерло, когда колючий взгляд короля остановился на ней.

Алька, осторожно придерживая злополучную тарелку, присела в глубоком реверансе, опустив голову. Раздались смешки. С замиранием сердца она увидела, что Флодрет направился прямиком к ней.

— Я вас не видел здесь раньше, — приятный, чуть хриплый голос, — откуда вы, милое дитя?

Алька оторвала взгляд от пола и испуганно посмотрела на Флодрета. Благородное лицо. И, если присмотреться, видно, что он очень устал.

— Ваше величество, — пролепетала она, сгорая от стыда за так не вовремя взятую тарелку, — я…

— Это моя невеста, ваше величество, — вдруг прозвучал рядом уверенный голос Мариуса. И когда только успел к ней подобраться?

Алька выдохнула. Напряжение схлынуло. Какое счастье, что он рядом… Можно ничего не бояться.

Король тем временем молча разглядывал ее, склонив голову к плечу. Затем кивнул Мариусу.

— Тогда… понимаю ваше нетерпение, магистр Эльдор. Но… ничего. Как я и сказал, как только уладим наши дела, можете делать все, что пожелаете.

Алька ожидала, что Мариус ответит что-нибудь в духе "благодарю, ваше величество", но Мариус промолчал.

Король нахмурился, сжал губы и… тоже ничего не сказал. Лишь сухо кивнул Альке, усмехнулся каким-то своим мыслям и двинулся дальше.

"Зачем ты так?" — подумала она про Мариуса.

Король прошел мимо них, и толпа, пестрая, подвижная, снова зашевелилась. Потянулись руки к закускам, зашипело разливаемое по бокалам игристое. Только вот у Альки почему-то аппетит пропал.

Она заглянула в темные глаза Мариуса и поняла, что он раздосадован.

— Я все испортила, да? — прошептала.

— Нет, что ты, нет, — он подхватил ее под локоть, потянул обратно к столу, — все прекрасно, милая. Скажи лучше, о чем с тобой говорил Фаэр.

— Гадостей наговорил, — Алька невольно улыбнулась, — наверное, ты ему насолил чем-то…

На скулах Мариуса заиграли желваки, и Алька с ужасом увидела, как он сжал кулаки.

— Если он еще раз подойдет к тебе, я ему оторву голову, — прошипел он зло, — плевать на то, что он приближен к Флодрету.

— Он еще и носит цвета королевского дома, — заметила Алька.

Мариус только головой мотнул.

— Алечка, говори мне обо всем, что происходит. Договорились?

— Хорошо.

— А теперь ешь.

Мариус подал ей полный бокал вина.

— Я столько не выпью, — пробормотала она, — я же…

— А потом пойдем танцевать, — он улыбнулся, скользнул взглядом по линии декольте, затем нежным, тягучим и почему-то очень чувственным движением поправил колье.

— Хорошо, пойдем, — согласилась Алька.

Она отпила маленький глоток из бокала, и в тот миг, когда теплое, с приятной кислинкой, вино прокатилось по пищеводу, вдруг почувствовала неладное.

Невозможно было толком объяснить, что было не так.

Но как будто вмиг в груди сделалось чересчур горячо, сердце внезапно захлебнулось, замерло — а потом заколотилось с бешеной скоростью. Перед глазами потемнело, и — внезапно — Алька снова отчетливо увидела те самые знакомые точки-светляки, разбросанные по темному бархату ночи.

— М-мариус, — выдохнула она чуть слышно.

— Алайна? Что?

Он выхватил у нее бокал, Алька беспомощно подняла руку — вокруг пальцев плыли искры.

— Спрячь магию, Алечка, — шикнул Мариус, — что происходит?

— Я… не знаю, — пробормотала она, — что-то очень плохое… Мариус…

— Тебе плохо? — он подхватил ее под мышки, прижал к себе, — не молчи, говори.

А она уплывала в то неведомое, к которому только касалась прежде, самым краешком сознания.

Светляки в ночи плыли. И были их… сотни. Тысячи.

И Алька, сама не понимая почему, прошептала:

— Они идут.

— Кто… они? — неживым голосом спросил Мариус.

Алька не успела ответить. Потому что именно в это мгновение широкие окна зала брызнули внутрь, рассыпаясь на тысячи крошечных лезвий.

— Флодрет, — крикнул Мариус, — Флодрет.

Развернул Альку к себе лицом и скомандовал:

— Под стол, живо.

И сам, растолкав застывших в недоумении людей, почти что зашвырнул ее туда, рыкнул:

— Не высовывайся.

Алька зажала уши. Раздались крики — сперва удивления, затем — ужаса, панического, необоримого. Но не это заставляло ее подвывать от страха и внезапно проклюнувшейся головной боли, острой, как игла. Сквозь какофонию звуков просачивался низкий, мерный гул — и Алька, хоть и не сталкивалась с ним раньше, но почему-то узнавала.

Твари роя шли сюда.

* * *

В зале воцарился хаос. Все бросились к дверям, благо, что их было две. Кто-то падал, и тогда топтались по нему. Вмиг ослепшая и оглохшая толпа сама превратилась в чудовище. Крики, хруст мебели, треск рвущейся ткани. Сразу несколько женщин истошно завопили.

Алька трясущимися руками приподняла скатерть, и от увиденного ей самой захотелось кричать. Понятно, почему такие вопли: в пустые оконные проемы вальяжно, но при этом довольно ловко протискивались твари роя.

Они ничуть не изменились с того раза, как Алька видела их на арене: все те же странные помеси насекомых-переростков, как будто взяли куски разных существ и слепили воедино.

Но это же… невозможно?

Откуда они здесь?

А главное, почему?

Алька зажмурилась. Ее трясло от накатывающего волнами ужаса. А потом кто-то закричал — так, что стало понятно: его попросту рвали на части.

А как же Мариус? Где он?

Прикусив изнутри губу, так, что от боли слезы брызнули из глаз, Алька заставила себя смотреть. В этот миг как будто сотканная из алой паутины волна прокатилась по залу. Там, где она касалась уже пролезших тварей, их панцири с треском лопались, на пол плескалась белесая слизь. Из оконных проемов тварей тоже вымело, отшвырнуло куда-то.

Непрекращающиеся вопли. Кого-то все-таки твари порвали. В воздухе разливалось зловоние, от которого горло сжалось в рвотном позыве, так что пришлось быстро и часто дышать ртом.

Алька увидела Мариуса.

Он стоял у лестницы, ведущей наверх, и закрывал собой короля. У Флодрета был порван сюртук, рукав окрасился кровью. Алые нити все еще клубились вокруг Мариуса, он повернулся и буквально потащил короля наверх, подальше от совершенно обезумевшей толпы, а потом вдруг вокруг них двоих прямо в воздухе расплылось золотистое сияние — и оба они исчезли.

"Портал, — догадалась Алька, — он увел короля в портал"

Это, наверное, было единственно верным решением. Король должен был оставаться в безопасности, и об этой безопасности приходилось заботиться Мариусу. Она поискала глазами Фаэра, но, хоть зал и оставался по-прежнему освещен лайтерами, понять что-либо в мятущейся толпе вперемешку с изломанными телами тварей было невозможно.

"Надо отсюда уходить", — вдруг подумала Алька.

Откуда-то пришло дурное предчувствие, что все это — только начало, и что попросту Мариус выиграл недолгую передышку. Предчувствие это давило, повисло в воздухе и казалось почти осязаемым. В виски снова ввинтились раскаленные иглы, дышать стало тяжело, как будто горло засыпали песком.

Она на четвереньках, проклиная длинную юбку, поползла под столом в сторону ближайшего окна. Алька слышала, что в дверях снова была давка. Крики, треск рвущейся ткани, чье-то "помогите". Естественно, никто никому не помогал.

Добравшись до оконного проема, Алька осторожно выбралась из-под стола. Пышная юбка мешала. Ноги тряслись и подгибались. Но здесь, у окна, на счастье никого не оказалось, и Алька, быстро убедившись, что хотя бы никакой монстр не поджидает по ту сторону, уселась на подоконник, быстро перекинула ноги и спрыгнула.

Она успела оглядеться.

Снаружи дворца царил такой же хаос.

Ночь рвалась от воплей, мятущихся огней, топота множества ног, ржания перепуганных лошадей.

А потом, прямо перед ней, снова разверзлось пространство, раскрываясь не золотым цветком, а скорее гнойно-зеленой раной. Алька, уронив руки, просто замерла перед чудовищем, вывалившимся у дворцовой стены. Взгляд выхватил чудовищные жвала, круглые фасетчатые глаза и почему-то перепончатые, как у летучей мыши, крылья.

"Все", — пронеслось в сознании.

Когда на ее теле сомкнулись жесткие хитиновые лапы, она закричала.

Рывок — жуткий, болезненный, до хруста позвонков — и внезапно земля ушла из-под ног, в лицо ударил холодный ветер.

Слепо глядя в раскрывающееся бесконечное небо, Алька с трудом осознала, что на шее твари кто-то сидит. Она увидела лишь ногу. Неизвестный, управляющий тварью, был босым.

Попыталась вдохнуть — но страшные лапы чудовища сжимали ее слишком сильно. Перед глазами стремительно собиралась тьма, и Алька даже не стала сопротивляться. Последним, о чем она успела подумать, было: "хоть бы с Мариусом ничего не случилось".

ГЛАВА 8. Тварь астрала

Это было неожиданно, мягко говоря.

Рой в Эрифрее.

Но на вопросы — откуда? — отвечать было некогда.

И спасти всех… тоже не получалось.

Он знал, что кому-нибудь не повезет в этой мясорубке хитиновых жвал, знал, что не успеет — и точно также знал, что надо спасти короля. Спасти — и быстро вернуться за Алькой, за его маленькой птичкой.

Флодрета пришлось вытаскивать из-под помеси паука и стрекозы. Тело работало быстрее мыслей. Кроткий, точечный удар в жирное брюхо, прикрытое глянцевыми пластинами. Даже не удар, магический прокол. Из дыры хлынула гнойно-зеленая дрянь. Дальше — подхватить под руку короля, резко рвануть на себя. Успеть выволочь его в тот самый момент, когда туша рухнула на пол. Под пальцами — горячо, мокро, липко. Флодрет ранен, но на ногах держится. И уже потом, когда король за спиной, выплеснуть весь свой резерв на заклинание, которое Стражи называли "щипцами". Внешнего сходства не было, зато действовало заклинание так же, как и щипцы, когда раскалываешь орех, точно так же кромсало панцири, выплескивало желеистые мозги, марало пол тем, что у тварей роя заменяло кровь…

"Дождись меня, пожалуйста. Только дождись"

Еще одно заклинание — поисковая сетка.

Ни одной живой твари в пределах досягаемости — и это хорошо, значит, у него есть немного времени…

— За мной, — процедил в побледневшее лицо короля.

И привычным жестом открыл портал, разрывая пространство по направлению к резиденции Надзора.

А сам — мыслями там, со своей птичкой… под столом…

Но ведь он успеет, так ведь?

Едва только портал выплюнул их в холле Святого Надзора, Мариус бесцеремонно отпихнул от себя короля, прямиком в руки подоспевшим Стражам.

Приказал коротко:

— Раны обработать, обеззаразить. Ты, ты и ты — за мной.

Он знал, что его приказ будет выполнен незамедлительно и без нареканий, и потому за короля, оставленного в Надзоре, был спокоен.

И когда вываливался обратно, порталом, во дворец, до последнего надеялся, что и у Альки все будет хорошо, что вторая волна не нагрянет в его отсутствие.

…И застал последних, почти обезумевших от ужаса, аристократов, кое-как выдирающихся из зала, давящихся в дверном проеме, растрепанных, ободранных. На полу остались хитиновые панцири и лужи слизи. В воздухе повисло тяжкое, густое зловоние, от которого попросту выворачивало наизнанку.

— Алайна, — позвал он.

Не слыша ответа, не видя Альку, бегом добрался до уцелевших столов, сдернул скатерть… Там, где он ее оставил, больше никого не было. Кровь ударила в виски, забухала барабанной дробью. Неужели?..

Неужели, спасая Флодрета, он расплатился самым дорогим?

С трудом соображая, что делать дальше, Мариус еще раз огляделся. Внутри все взялось льдом, распирало, резало игольчато-острыми лезвиями. Когда в тусклом свете заметил тело в синем платье, едва не заорал от ужаса, заставил себя подойти, перевернуть носком сапога то, что осталось от женщины. Осталась верхняя часть тела, и это была не Алька.

— Магистр, тварей здесь нет, — подошел страж, — не понимаю, конечно, как они так быстро и незаметно добрались до Эрифреи, но…

— Ищите девушку в синем, — выдохнул Мариус, — думать буду чуть позже.

И обессиленно прислонился спиной к колонне. Там, где стояла его маленькая птичка, где она так смешно смущалась, когда пришлось кланяться с тарелкой в руках.

Да и наплевать бы на короля, и не кланялась бы… Лучше бы вообще на бал не ходила. Лучше бы он ее запер дома и никуда не выпускал. А так-то… Что теперь?

С трудом вдохнул. Выдохнул. В груди болело, остро, тянуще.

Как же так, Алечка? Как же так?

— Магистр, — подошел другой страж, — сразу за окном… вот что мы нашли.

На широких ладонях лежала Алькина туфелька, из синего бархата, с серебряным шитьем по носку.

— Где, — прохрипел он, даже не решаясь прикоснуться к находке.

— Хозяйки нигде нет, видно, обронила.

Мариус заставил себя взять туфельку. Заставил себя, скрипя зубами, осмотреть ее. Следов крови не было, ну да это еще ничего не значит…

— Ищите дальше, — просипел он, — прочесать здесь все, обыскать каждый куст в парке, каждый квартал… Встретите тварей — знаете, что делать…

Все вокруг было словно в тумане. Он медленно подвинул себе стул, сел. Сжал туфельку в руках, а потом и вовсе приник к ней лбом. Как же так, птичка? Он был готов целовать эти туфельки, лишь бы только Алька была жива…

Потом спохватился. Ну, идиот ведь. Аккуратно зацепил ниточку силы из резерва, и принялся выплетать поисковую сетку, оставляя якоря на туфельке. Просто счастье, что Алька ее обронила… Так он ее быстро найдет.

Заклинание работало, быстро набиралось силой, раскручивалось широкой спиралью, готовясь устремиться вдаль по магическим потокам. Мариус открыл восприятие. То, что заклинание вообще работало, говорило о том, что хозяйка туфельки жива. Оставалось только найти…

И совершенно неожиданно щупальца-плети заклинания ткнулись в незримую преграду. Мариус чувствовал, что Алька где-то рядом — но не понимал, что именно не пускает его ближе, чтоб увидеть, понять, где она. Он злился. Черпнул еще из собственного резерва, вливая силу в раскрученную уже спираль — и точно так же получил откат. Приложило неслабо, он даже задохнулся, по горлу поднялась горячая волна. Еще через мгновение Мариуса вырвало желчью на пол.

"Это еще что такое?"

Заклинание по-прежнему было живо, работало.

И по-прежнему щупальца беспомощно тыкались в стену.

Мариус медленно выпрямился на стуле, сквозь туман глядя на приближающегося стража. Где же ты, птичка?

— Магистр, — четкий кивок, — у нас новости из резиденции. Плохие новости, магистр. Это произошло за несколько минут до того, как вы привели в Надзор его величество, но известно стало только сейчас, потому что все произошло в вашем крыле.

— Что? — вымученно процедил Мариус, — что еще?..

— Магический купол разрушен, ваш пленник исчез, сиделки растерзаны, — бодро отрапортовал мужчина.

— Твою мать, — обреченно выдохнул Мариус.

Отвлекшись, он упустил поисковое заклинание, и оно мгновенно съежилось до состояния горошины и распалось на волоконца, которые тут же были втянуты ближайшим магическим полем.

— Это еще не все, магистр. На месте… нашли неизвестного мужчину. Не стража. Неизвестно, как он вообще туда попал.

Мариус медленно поднялся, стиснул челюсти. С каждым мгновением росло, силилось ощущение, что он стремительно погружается в трясину. И не выбраться из нее. Никак.

— Что с ним сейчас? — выдавил через силу.

— Он при смерти, магистр. Его буквально выпотрошили.

Мариус стиснул кулаки. Ногти впились в ладони, и эта едкая боль немного отрезвила. Туман перед глазами рассеялся.

— Возвращаемся, — приказал он, — немедленно. Я выжму из этого сукина сына всю кровь до капли, но узнаю, что произошло на самом деле.

И замер, потому как… Снова, в который раз, ощутил прикосновение чуждой, совершенно чужеродной силы.

То же он чувствовал в Авельроне… И не мог понять, что это. И именно поэтому не отпускал… А все оказалось зря.

А сейчас вдруг ясно расслышал шелестящий смех, от которого волосы на голове зашевелились.

"Боишься?" — то неведомое, что прикоснулось к нему, не произнесло ни слова, но Мариус прекрасно все понял.

Пробрало до дрожи, до ледяного холода, ползущего к сердцу.

"Что ты такое?" — подумал он, все же обращаясь к невидимой твари.

"А то не догадываешься" — нечто откровенно веселилось, — "я был о тебе лучшего мнения… ты ж мне как сын… был…"

Пошатнувшись, Мариус оперся о стол двумя руками.

Как сын был… Сколько раз он слышал нечто подобное? Не счесть. И не нужно было быть семи пядей во лбу, чтоб догадаться… И почему же не догадался раньше?

"Ты стал тварью астрала?" — спросил мысленно.

"Я стал частью астрала, и, значит, частью магии" — рассмеялось существо, так легко трогающее его рассудок.

"Что тебе нужно? Что?"

"Тебя… И ты знаешь, зачем".

"А не пошел бы ты…"

"Сам придешь. За своей девкой. И поторопись, мальчик мой, поторопись… Люди — они такие хрупкие, такие беспомощные…"

"Я тебя найду и убью", — пообещал Мариус, хотя внутри все вопило, орало от ужаса.

"Ты уже пытался сделать это однажды, как видишь, не удалось", — ответил Магистр и исчез.

"Где ты? — он зашелся в немом вопле, — где?"

Молчание.

Тварь ушла обратно в астрал.

Мариус, пошатываясь, стоял и смотрел на своих стражей.

Он думал, что убил тварь еще раньше. Но как можно убить того, кто столько лет сам был частью магии? Вероятно, разрушения телесной оболочки было совершенно недостаточно… А что теперь? Теперь, когда Магистр дал понять, что Алечка у него?

— Возвращаемся, — прохрипел Мариус, — открывайте портал.

На него посмотрели с удивлением, но ничего не сказали.

Портал распахнул золотистые объятия, словно крылья, а Мариус вдруг подумал — каким счастьем было бы сейчас… просто шагнуть в это золотистое небытие, и никогда, уже никогда не просыпаться. Но он не мог себе этого позволить. Его птичка была в руках Магистра. Он не мог позволить ублюдку убить самое лучшее, что было в его жизни.

* * *

Он так и шел за своим секретарем, сжимая в кулаке бархатную туфельку. Пульс угрожающе-быстро бухал в висках, перед глазами — алое марево. Уже подходя к покоям, где до этого находился Авельрон, с усмешкой оценил степень погрома: в том месте, где была раньше дверь, стена оказалась разворочена, камни разбросало по лестнице до предыдущего этажа.

— Мы ничего не трогали, магистр, — тихо бормотал секретарь, — и обнаружили это… Как раз, когда вы оставили нам раненного короля и ушли в портал. Пробудь вы на минуту дольше, и были бы в курсе происходящего.

Мариус, не отвечая, перешагнул через обломок стены, вошел в комнату. Первое, что бросилось в глаза — неподвижное тело одной из сиделок. Серая ткань почернела, пропиталась кровью. И на пыльном полу натекла глянцево-блестящая лужа. Лица сиделки не было видно, она лежала на боку, спиной к Мариусу. Тварь попросту перекусила ее пополам.

Вторая сиделка замерла, скрючившись, подогнув ноги к животу. Мариус поморщился и отвернулся. Лицо этой он все же увидел. И такое выражение изумления и ужаса застыло на нем, что Мариус почти ощутил предсмертные страх и боль женщины. От этой боли хотелось выть и царапать стены, ломая ногти.

— Сюда, магистр, — позвал его секретарь.

Страж склонился над третьим телом, теперь уже мужским. Мариус сжал туфельку до боли в пальцах. Ему… очень было нужно, чтобы этот ублюдок выжил. Выжил — чтобы уже под пыткой рассказать обо всем, что здесь произошло.

Он… выцедит из него кровь по капле.

Заставит говорить.

Лучший ученик Магистра Надзора, Мариус Эльдор очень хорошо знал, как самого отпетого молчуна сделать разговорчивым.

— Еще дышит, — заверил секретарь, — крепкий.

Мариус шагнул к нему, окинул взглядом незнакомца. Тому досталось изрядно: глубокие раны на животе и груди. Колотые раны… Темная кровь сочится, стекает на пол. Вся одежда пропиталась.

"Ты мне все расскажешь" — с мстительной злобой подумал Мариус.

Быстро сунул туфельку за пояс, присел рядом с умирающим на корточки.

Довольно молодой. Светловолосый. Правда, сейчас волосы, словно пакля, пропитались кровью. Дышал он… едва-едва. Кровь пузырилась на губах и тонкой струйкой стекала по подбородку. Глаза подкачены.

— Ну, давай, дыши, — пробормотал Мариус.

Он с силой разжал перепачканные в липких сгустках пальцы, на миг прикрыл глаза, пытаясь понять, что ж делать с этим умирающим. Его били ножом, много раз. В живот, в грудь. Как так получилось? Почему не сопротивлялся? Или нападение было внезапным?

Мариус был плохим, удручающе плохим целителем. Построение исцеляющих магоструктур давалось ему тяжело и как будто бы неохотно. Но — резерв был настолько велик, что можно было просто позволить себе вливать в раненого свою магическую энергию, тут же восполняя ее потерю прямо извне.

Именно это Мариус и сделал. По плечам, по предплечьям рванулись огненные стрелы, обожгли пузырящимся кипятком пальцы и густым горячим желе потекли в холодеющее тело.

— Иди сюда, — подозвал он секретаря, — быстро позови кого-нибудь из целителей. Шейте его. Пока держу за руки. Шейте.

Дальше все происходило быстро.

Стражи срезали одежду, быстро обтерли тело раненого.

Через несколько минут подоспел целитель в серой робе.

Магия Мариуса не сращивала тканей, лишь выводя тело на нужный энергетический уровень. Потому, прежде чем шить, целитель умелыми движениями скальпеля расширил раны, добрался до распоротых внутренностей. Вымакивал аккуратно кровь. А дальше в дело пошли артефакты, "липучки", как их называли в Надзоре. Размазывая вязкую синюю слизь по разрезам, лекарь сращивал их края. Ну, и комментировал происходящее. Дыра в печени, разрез в желудке, кишки наструганы как колбаса…

Мариус все вливал и вливал силу, успевая черпать ее из свободных магических полей.

Человек, которого он держал за руки, продолжал дышать.

Потом целитель начал шить раны, стягивая кожу. Можно было бы, конечно, и "липучкой" воспользоваться, но она — ценная, а шелковые нити можно потом снаружи выдернуть.

И, наконец, отстранился, сделав последний стежок.

— Все, магистр.

— Хорошо.

Мариус внимательно наблюдал за лицом раненого. Судя по всему, опасность отступала, медленно и неохотно, как всегда отступает смерть. Но губы, еще недавно серо-землистые, чуть порозовели. И кисти рук уже не были страшного синюшного оттенка.

Мариус осторожно разжал руки, затем поднялся на ноги и скомандовал:

— В пыточную его. Привяжите к столу.

— Осмелюсь заметить, пациент еще очень слаб, — вставил словечко целитель, но Мариус лишь поморщился.

— Ничего, потерпит. У меня к нему очень много вопросов.

* * *

Пыточная располагалась в подвалах резиденции, и там было холодно. Так, что легкий пар вылетал изо рта при каждом выдохе. Лайтеры в кованых корзинах не давали тепла. Да и не нужно было; каждый, попавший сюда на допрос, должен был в полной мере прочувствовать собственную обреченность и полную беспомощность перед палачом.

Мариус, стоя над столом, поверх которого распластали бесчувственного пленника, холода почти не ощущал. Отстраненно наблюдал за тем, как руки мужчины, крепкие, перевитые мускулами, задирают за голову и крепят металлическими скобами, винтами прикручивая к кромке стола. То же проделали с ногами, предварительно стянув башмаки, кстати, из отличной кожи, мягкие, с легкими и гибкими подошвами.

— Штаны тоже убирайте, — сипло приказал Мариус, сминая пальцами кромку бархатной туфельки.

Не то, чтобы он был любителем посмотреть на голых мужчин, но ответы на свои вопросы собирался получить по полной. А наличие одежды всегда создает иллюзию защищенности, в то время как ее отсутствие всегда унижает, размалывает человека, словно жернова.

Стражи покосились на него, но приказ выполнили. А Мариусу было наплевать на то, что о нем подумают. Он подвинул к столу тележку с инструментами, положил туфельку на ее край и стал ждать, когда пленник очнется. Периодически прощупывая его магическим восприятием, Мариус понимал, что времени осталось недолго, потому принялся перебирать разложенные на ветоши инструменты. Спрятавшись за напускное равнодушие, душа рвалась на части.

Мариус очень надеялся, что магистр, которому удалось уцелеть и слиться с астралом, до поры до времени не убьет Алайну.

На все остальное — и всех остальных — ему было уже наплевать. На короля, на надзор, на Фаэра и Сантора вместе взятых. Да хоть бы и небо обрушилось на Эрифрею. Плевать. Лишь бы его птичка… Его ласковая, такая светлая птичка… Только бы она выжила.

Наконец пленник дернулся всем телом. Звякнуло железо. Мужчина застыл, видимо, соображая, что предпринять дальше, осознавая, что не может двинуть ни рукой, ни ногой. Затем он медленно приоткрыл глаза и посмотрел на Мариуса. В этот самый момент Мариус неспешно протирал кусочком ветоши особенно хитрое на вид приспособление, позволяющее счищать с жертвы кожу, примерно как счищают кожуру с картофеля.

— С возвращением, — слова давались тяжело.

Хоть бы… хоть бы она уцелела. Хоть бы ублюдок ее не убил.

Пленник тихо ругнулся сквозь зубы, еще раз дернулся и затих, поняв, что бессилен что-либо предпринять.

— Как тебя зовут? — холодно поинтересовался Мариус. Ему очень хотелось схватить мужика за горло и давить до тех пор, пока глаза не полезут из орбит. Предчувствие буквально вопило о том, что именно благодаря этому белобрысому засранцу твари роя напали на дворец, что именно из-за него исчез в неизвестном направлении Авельрон… Мариус только сжал челюсти. Нет, он не будет давать волю чувствам, а если и будет, то не здесь.

— Как тебя зовут? — повторил он и отложил в сторону ветошь, — давай-ка вместо предисловия я тебе расскажу, что тебя ждет, если не будешь сговорчивым. — поднял повыше инструмент. — Вот это — замечательная штука, подруга всех молчунов. Отлично развязывает языки. Лихо счищает кожу с разных частей тела. Так что я сейчас могу выбрать, с чего начать. И — да. Умереть я тебе не дам. Точно так же, как не дал умереть тогда, когда ты валялся в луже крови, истыканный ножом…

Мариус видел, что пленник внимательно следит за каждым его движением. Без страха. Очень внимательно. Как зверь, загнанный в угол клетки и словно собирающийся напасть.

— Ну так что, будем говорить?

Последовал тяжелый вздох. А затем пленник тихо попросил:

— Отвяжи меня. Я все… и так скажу. Принцесса жива?

— Принцесса? — Мариус приподнял брови, — Леона Дей Флодрет?

— Да нет же, — прошелестел мужчина, — принцесса Алайна…

Мариус передернулся. Ярость взметнулась в душе, и кулаки так и зачесались — врезать сейчас ему так, чтобы зубами подавился. Принцесса, видите ли… Да твою ж мать.

— С чего мне тебя отвязывать? — слова царапали горло, срывались сухим шепотом в холодный воздух, — я не знаю, кто ты. Но я подозреваю, что во всем случившемся и твоя вина.

— Что с принцессой? — уже громче спросил пленник, потом, помолчав, добавил, — пожалуйста… что с ней?

И тут Мариус сорвался.

— Я не знаю, что с ней, — гаркнул во всю силу легких, — не знаю, твою мать. Вот, вот что от нее осталось.

И схватил бархатную туфельку, обогнул тележку с инструментами, сунул ее в лицо растянутому на столе пленнику.

— Но если она умрет, — пошипел он, глядя в светлые глаза мужчины, — если она умрет… И ты в этом виноват… То я буду резать тебя на куски. И ты будешь жив до тех пор, пока от тебя не останется один обрубок, безрукий и безногий.

— Если она умрет, то я сам себя убью, — тихо сказал мужчина и снова попросил, — отпусти меня. Я должен…

— Ты должен мне рассказать, какого крагха произошло в башне и где принц Авельрон, — сквозь зубы процедил Мариус и выпрямился, — пока я не услышу внятных ответов, ты будешь радовать меня своим видом. Всю жизнь мечтал разглядывать голого мужика.

— Хорошо, — вдруг совершенно спокойно ответил белобрысый, — хорошо… Я знаю, кто ты… и это тебя прощает.

— Плевал я на твое прощение, — огрызнулся Мариус.

А внутри все скулило, сжималось в ужасе. А вдруг тварь будет пытать Алечку? А вдруг он… что-нибудь с ней сделает такое, чего она не переживет?

Пленник вздохнул.

— Меня зовут Кьер, — услышал Мариус тихое, — меня прислал повелитель Сантор, чтобы я забрал его детей, потому что… потому что здесь было опасно.

— Кьер, — повторил Мариус, — это ты приходил к Алайне.

— Она отказалась возвращаться к отцу, она сказала, что останется с тобой, — выдохнул пленник и выразительно звякнул железными скобами, — но она была очень обеспокоена состоянием своего брата и тем, что он может умереть в плену. Она согласилась мне помочь его выкрасть, для чего подложила в то место, где его держали, кальхейм.

Мариус вздрогнул. И внезапно стало так больно, что захотелось убить этого Кьера, чтобы он только заткнулся, чтобы ничего больше не говорил… А он, Мариус ничего бы не знал — о том, как Алайна обманула его. Вот просто взяла и обманула. Решила, что брат важнее…

Внутри медленно разверзалась черная ледяная бездна.

И он окончательно перестал чувствовать холод.

— Что такое кальхейм? — спросил тихо.

Кьер облизнул потрескавшиеся губы, окинул Мариуса долгим взглядом из-под ресниц.

— Вы ничего не знаете о том, что случилось с крагхами после того, как пала Пелена, — не вопрос, скорее, утверждение.

— Ты мне сейчас все и расскажешь.

— Расскажу, — казалось, Кьер улыбнулся, но тут же лицо застыло, закаменело. — Мы потеряли крылья, но вместо этого обрели Рой. И те крагхи, кого коснулся откат от рушащейся Пелены, обрели особую магию, совсем не такую, какой была раньше людская. Мы обрели способность призывать тварей роя и управлять ими. Мы лишились крыльев, но получили в распоряжение крылья послушных нам тварей.

Он говорил и говорил, а Мариус на несколько мгновений попросту выпал из беседы, провалился в собственные мысли. Призывать тварей роя… А что, если вот эта способность Альки, оживлять нарисованных зверушек, и есть призыв твари? Что, если именно так у Алайны и происходила объективизация ее магии? И призванная тварь преспокойно размещалась в облике нарисованного?

— Что такое кальхейм, — повторил Мариус.

— На кальхейм легко приманить архаана, — если бы мог, Кьер наверняка бы пожал плечами. Мол, что здесь непонятного. Кальхейм, архаан.

— Хорошо. Кто такой архаан?

— О, это прекрасная животинка, — усмехнулся Кьер, — но ее главное достоинство в том, что архаан умеет ходить сквозь пространство. По-вашему это вроде как портал. А Архаан может делать то же самое, и если сесть на него, можно направить его, куда нужно.

— Туда, где кальхейм, да?

Почему-то Мариус успокоился. Он плавал в ледяной полынье, сжимал ледяными пальцами пыточный инструмент. А в голове отголосками — Алька его обманула. За спиной наворотила дел. И сама же, маленькая дурочка, пострадала. Всего-то и надо было, что просто поверить. А она — не поверила, не захотела, не смогла.

— Именно, — ответил Кьер, — я оседлал архаана, он рванул к ближайшему кальхейму, вывалился там, где томился принц Авельрон…

— Убил сиделок, — подсказал Мариус.

— Я не приказывал это сделать. Не я…

— А кто? Я? — скрипнул зубами. Снова поднялось желание исполосовать Кьера на ремни.

— Послушай, — тихо попросил Кьер, — я понимаю, как это все звучит, но… все же дослушай до конца. Когда я появился там, принц был слаб, очень. Но, судя по всему, появление там архаана разрушило тот самый магический купол, про который мне говорила принцесса Алайна. Сиделки жались к стене, но я их — клянусь — не трогал. И моя тварь тоже их не трогала. Я сообщил принцу, что пришел за ним, и он, казалось, обрадовался. Я помог ему подняться с постели, поставил на ноги. А потом случилось что-то странное с ним. У него как будто глаза остекленели, и тело сделалось… деревянным, тугим наощупь, все мышцы разом напряглись… И потом… он меня ударил моим же ножом. Он бил и бил, а сам смотрел на меня, и в его глазах уже не было жизни. А потом… я ничего не помню.

— Кретины, — прошептал Мариус, — идиоты…

Не зная, чтобы такого сломать, он опрокинул тележку с инструментами, и они, звякая, покатились по каменному полу.

— Идиоты, — рыкнул он.

Пастырь, да как же так?

Ну почему, почему Алайна не захотела ему поверить?

И как вовремя подвернулся этот… Кьер, с его, как их, архаанами…

Он замер, сжимая пальцами виски. Во рту пересохло. Перед глазами плавали серые ошметки.

Эти двое, Кьер и Алайна, собственноручно выпустили Авельрона, которым завладел Магистр. Такое даже придумать сложно, даже в кошмаре не приснится, а тут на тебе — все происходит наяву.

— Принцесса жива? — как сквозь одеяло, просочился хриплый голос Кьера.

Мариус улыбнулся.

Вот именно сейчас, именно теперь он дошел до той точки, когда хочется причинять боль. Возможно, себе. Чтобы прийти в чувство.

Он, посмеиваясь, поднял с пола скальпель и провел острием по ладони.

Едкая боль. На пол шлепнулись алые капли.

— Жива, — ответил неторопливо.

Она ведь… и в самом деле жива. Пока что.

Иногда боль в самом деле необходима. Лучше порезать ладонь, чтоб от невыносимой тоски и отчаяния не лопнуло сердце.

— Где она? — прошептал Кьер, — что с ней?

— Судя по всему, ее забрала тварь, которая вселилась в принца, — тихо ответил Мариус, зачарованно наблюдая, как по краям пореза стремительно набухают капли крови. Словно блестящие бусины, красивые, бордовые… Цвета благородного вина.

— Которого вы благополучно выпустили на свободу, — закончил Мариус.

— Где она? — шепот Кьера бился обезумевшей птицей о стены, — где она, скажи?

— Я не знаю, — Мариус пожал плечами и усмехнулся, — не знаю…

А сам подумал, что Алька так глупо его предала… Даже не его, нет. Все то светлое, что было в ней самой. Почему она так поступила, его ласковая птичка?

Он ведь… думал, что она его любит.

И сам любил, и до сих пор любит так, что предпочтет сдохнуть, лишь бы только она уцелела.

А она взяла — и за его спиной решилась на обман, на подлость…

— Эй, — позвал его Кьер, — Магистр… Отпустишь меня? Я должен ее спасти, принцессу…

— Ты уже сделал все, что мог, — съязвил Мариус, едва ворочая языком.

— Я все тебе рассказал, — голос Кьера прозвучал очень устало, — я должен… пусть я сдохну, спасая ее, понимаешь?

Мариус покачал головой. Конечно же, он все понимал. Не понимал только одного, как она могла врать, глядя ему в глаза. Отдаваясь ему. Вот как так? И это была его Алечка, его светлое счастье…

Он молча принялся раскручивать винты, которыми были прикручены к столу лодыжки Кьера, затем перешел к рукам. Покряхтывая Кьер сел на столе, поежился.

— Одежду дадите? — спросил глухо и как будто о чем-то размышляя.

— Дадим, — покладисто ответил Мариус.

В голове царил сумбур. Надо было… что-то делать. Искать Алечку. Спасать ее. Уничтожить тварь, которой стал Магистр. Непонятно, как ее искать. Магистр словно издевался, хотел его, Мариуса, помучить…

— Послушай, — вдруг подал голос Кьер, — ты бы… в самом деле меня на ремни собирался резать?

— Если бы ты стал упрямиться, то да, — Мариус пожал плечами.

И это было правдой, вот в чем беда.

* * *

Орвил Дей Флодрет полулежал на кушетке. Ему перевязали раненое плечо, и теперь он просто сидел в подушках, положив пострадавшую руку на валик. Рубашка была небрежно наброшена на здоровое плечо, а в свободной руке он держал зеленую керамическую кружку с горячим кофе.

— А, Мариус, вот и вы, — отсалютовал кружкой и криво улыбнулся, — должен признать, что стражи Надзора куда эффективнее в схватке с тварями, чем увальни Фаэра.

Мариус вошел в комнату, тщательно прикрыл за собой дверь. Огляделся. Это была комната для таких вот, вроде Флодрета, посетителей. Тусклый свет из маленьких зарешеченных окон, шторы из потертого желтого бархата, кушетка у стены, потертые подушки. Стол и стул. На чистой скатерти серебряный поднос с посудой. Запах свежесваренного кофе мешается с терпким ароматом травяных снадобий.

— Вам рану зашили? — поинтересовался через силу.

Вообще, говорить не хотелось. И видеть никого не хотелось. Он ловил себя на том, что едва волочит ноги. То, что было в пыточной, вытянуло все силы, выпило кровь, выжало сердце, словно лимон. А что было-то? Узнал о том, что любимая женщина предала, вот и все. Так мало и так много. И где она теперь, его птичка? Что с ней делает ублюдок, протянувший свои мертвые руки сквозь астрал?

— Не зашили, — сообщил король, — замазали какой-то дрянью, и оно само срослось.

— Липучкой, — поправил Мариус механически.

Он отодвинул стул и уселся за стол. Плечи наливались тяжестью, хотелось просто положить голову на столешницу и немного поспать. Но он понимал, что никакого сна не выйдет. Вряд ли он сможет вообще спать, пока не найдет Альку… Или то, что от нее останется.

— Какая разница, — Флодрет подался вперед, поставил чашку на стол, а потом снова откинулся на подушки. — Так что, Магистр Эльдор, это было объявление войны? Или демонстрация силы? Или что?

В душе медленно поднималось раздражение. Да что ж ему неймется, королю? Почему нельзя просто помолчать? Почему обязательно надо говорить, что-то спрашивать?

— Не войны, — все же ответил он, — владыка крагхов вообще не причем здесь.

И задумался о том, что попросту не сможет королю объяснить все. Да и не нужно это Флодрету. Это его, Мариуса, беда и боль.

— Тогда я не понимаю вообще ничего, — сказал король, — скорее всего, Сантор успел получить мое второе письмо, которое я написал в вашем присутствии. Вы ведь тоже читали, что в нем было, верно? Так почему же…

— Сантор далеко не единственный, кто может управлять роем, — подумав, ответил Мариус, — возможно, Сантору рой даже не подвластен. Нет, это не объявление войны…

В голове все путалось. Ему нужно было думать о том, как спасти Альку — пусть и предательницу, которая протопталась по его чувствам, но все же его любимую птичку. О том, как ее разыскать. О том, как вышвырнуть магистра обратно в астрал… А ведь… Энола Дампи обещала, что попробует помочь, поищет книги…

Мариус с досадой взглянул на Флодрета. Тот ответил невозмутимым, светлым взглядом.

— Почему вы решили арестовать ниату Дампи, ваше величество?

Король поморщился. Было видно, что тема ему неприятна.

— А чтобы вы, магистр, сделали с женщиной, которая вас предала? Которая так успешно пыталась управлять вашей волей?

— Это все-таки ваша женщина, насколько я понимаю, — тяжело ответил Мариус, — вы могли для начала просто с ней поговорить. Может быть, она и не виновата ни в чем.

А у самого перед глазами — лицо Альки. Сам-то он сможет "поговорить" с женщиной, которая предала?

И ответил сам себе. Да, сможет. Потому что… уже простил. Это было больно, да. Но — простил… Лишь бы только осталась жива.

— Была бы невиновна, не сбежала бы, — зло процедил Флодрет, — я объявил награду за ее голову…

— Даже так?

— Ее должны взять живой. И тогда я задам все интересующие меня вопросы, магистр.

Мариу пожал плечами. Наверное, Флодрет совершил ошибку, вот так обходясь со своей фавориткой. В конце концов, вина Дампи не был доказана, а если она невиновна на самом деле — ух, обиженная женщина способна на многое…

Вздохнув, он посмотрел в окно. За пределами резиденции было утро, хмурое зимнее утро. Усталость давила на плечи, гнездилась в затекшей шее.

— Ваша дочь по-прежнему играет с той бабочкой? — все же поинтересовался Мариус, припоминая рассказ Кьера.

Флодрет нервно повел плечами, поморщился — видимо, рана еще давала о себе знать.

— Играет. Котлетами кормит. Знаете, Мариус, иногда я думаю, как бы эта бабочка не навредила Леоне, думаю, что надо бы ее убить, но… Леона так к ней привязалась.

"Да, — Мариус все еще смотрел в окно, щурясь на льющийся в комнату серый свет, — бабочку надо бы убить… Но, наверное, не сейчас. Сейчас надо заняться другим".

— Возвращайтесь во дворец, ваше величество, — наконец сказал он, — там уже безопасно. Если желаете, возьмите с собой несколько стражей Надзора.

— Безопасно, как же, — буркнул Флодрет.

Потом поднялся с подушек, свесил ноги с кушетки.

— Впрочем, вы правы, магистр. Когда король бежит из дворца, это уже первый шаг к тому, чтобы королем сделали кого-нибудь другого…

— И с этим мы тоже разберемся, — пробормотал Мариус.

Флодрет раздражал. Не попытайся он арестовать Дампи, возможно, она бы и помогла сейчас. Судя по всему, очень даже неглупая ниата, эта Дампи… А теперь — ищи-свищи…

* * *

Он оставил Кьера в Надзоре, а сам пешком пошел домой. Сам не знал, почему не сел в экипаж. Возможно, просто нужно было осознать, что сам он — еще живой, вполне дышит и в состоянии шевелиться, и что страшная, высасывающая все силы пустота на сердце — всего лишь тень разочарования и обиды. Когда-нибудь все наладится. Снова будет светить солнце, и они с Алькой… вместе… как будто ничего и не было.

Потом, совершенно ни о чем не думая, Мариус зашел в магазин и купил конфет, затем вдруг спохватился — для кого он их купил? Его птички нет дома… Ему очень хотелось верить, что она вернется, но… Магистр не дал даже намека на то, где они. Придется набраться терпения, как-то готовиться к их встрече… В том, что встреча состоится, Мариус не сомневался, потому что знал, что именно требовалось твари. Его, Мариуса, тело. Вопрос в том, доживет ли Алька.

Шел он долго. Старался не думать ни о чем, вымести все из головы — так, чтоб до звенящей темной пустоты в мыслях. Но не получалось. Все равно думалось. И о том, как сейчас могла бы пригодиться Энола Дампи, и о том, что король поторопился с выводами, и наверняка нужно копать совсем не в сторону Дампи, и о том, как могла Алька сотворить такую глупость, как помочь магистру вырваться на волю… Горло сжималось в болезненных спазмах, перед глазами все смазывалось, расплывалось серыми пятнами акварели, когда в нее капают воду. Не дойдя до дома, он свернул куда-то в подворотню, прислонился к холодной стене и уставился на низкое перламутровое небо. Потом медленно осознал, что по щекам вниз пролегли горячие дорожки и рассмеялся. Магистр Святого Надзора плакал, как будто это был и не повидавший много смертей мужчина, а как будто он снова стал маленьким, и снова сидел под столом, на по скатерти скатывались и плюхались на пол крупные капли крови.

— Алька, — выдохнул он.

Если бы можно было выдрать из груди душу, чтоб летела и нашла маленькую глупую птичку, уже бы выдрал. Все, что угодно отдал бы, только бы вернулась живой.

Позже, успокоившись, Мариус вытер лицо носовым платком и уже решительно зашагал дальше. Ему внезапно пришла в голову мысль, что магистр ничего не сделает Алайне. Потому что вожделенное тело можно заполучить ровно до тех пор, пока заложница жива. В противном случае — шансов нет.

А пока Алька жива, он не сдастся. Он придумает, как обойти эту астральную дрянь. По крайней мере, Энола Дампи — не единственный артефактор. Скорее всего, должен быть еще кто-то, способный создать артефакт, который позволит выбросить тварь астрала из захваченного ею же тела.

Так, немного себя ободрив, Мариус добрел до дома, решительно отворил калитку, широким шагом дорался до крыльца и постучался.

За дверью было тихо. Потом послышались звуки шагов, скрипнул отпираемый замок, и на пороге возник Бертран.

— Ниат Эльдор, — мужчина коротко поклонился, — прошу, проходите… До нас дошли слухи о том, что твари роя напали на дворец.

— Напали, да, — согласился Мариус, переступая через порог.

И вдруг — звонкий голос откуда-то из бокового коридора:

— А ниата? Где она, ниат Эльдор?

Он медленно повернулся и посмотрел на Телору. Ее трясло, ярко-рыжие волосы — всклокочены так, словно она их пыталась выдрать.

— Где она? — прошептала женщина, — где?

И Мариус с тоской подумал, что вот сейчас она бросит ему в лицо вполне справедливое обвинение — мол, не уберег принцессу, и права будет.

— Она… жива, — выдохнул, глядя женщине прямо в темные глаза, — это все, что я знаю.

— Ох, нет. Нет.

Телора заломила руки.

— Как же так, ниат? Как же?

Мариус посмотрел на Бертрана. Кажется, его дворецкий тоже был потрясен новостью, даже челюсть задрожала. Потом снова на Телору, которая принялась что-то подвывать, раскачиваясь и заламывая руки. Обычно в таких случая уже следовало отхлестать по щекам, чтоб пришла в себя, но Мариус и сам был как в тумане.

— Я найду ее, — обронил коротко, — Фьер Воллис, пусть Аманда приготовит мне смену одежды и что-нибудь поесть. Я… мне бы хотелось немного передохнуть.

— Как вы… как вы можете так спокойно об этом говорить? — взвилась Телора, — ее нужно искать. Вы же… вы же маг, вы — Магистр. Почему же?..

— Потому что, фье, существуют обстоятельства, которые я не в силах переступить в данную минуту, — Мариус избавился от сюртука, сбросил его прямо в руки Бертрану.

И, не слушая более поскуливаний Телоры, пошел в дом. Его догнал Бертран.

— Ниат… Простите, Пастыря ради… это не самый лучший момент, понимаю, но… вас ожидают.

— Я никого не принимаю, — прошептал он, — отправляйте всех вон, фьер Воллис.

— Вас ожидает ниата. В гостиной, — быстро-быстро заговорил Бертран, — я пытался ее отправить, но она очень, очень настойчива. Сказала, что никуда не уйдет, пока не переговорит с вами. Я же не мог ее вышвырнуть силой?

Мариус пожал плечами.

Возможно, Бертран и в самом деле не мог выставить наглую бабу вон. Значит, это придется сделать ему самому.

Отчаяние медленно перерастало в злость — яркую, горячую. Она весело бежала по венам, пламенеющим узором растекалась под кожей. Теперь уже не надо было прикладывать усилий, чтоб не думать. Все мысли разом куда-то делись, осталась только ярость — чистая, слепяще-яркая, как раскаленное железо. И, понимая, что вот именно сейчас может наворотить ох каких дел, Мариус решительно шагнул в сторону гостиной.

…Его и вправду ожидали.

На стуле, с совершенно прямой спиной, в скромном темно-сером платье, сидела совсем молоденькая девушка. Блондинка. С личиком сердечком, румяными щечками, задорно вздернутым аккуратным носиком.

При виде Мариуса она захлопала ресницами, поднялась…

— Убирайтесь, — с ходу рявкнул он, — я вас не звал. Лучше сами убирайтесь, пока я вас не выставил силой.

— Подождите, — пискнула девица, когда он бесцеремонно схватил ее под руку и дернул сперва к себе, а затем — по направлению к двери, — да что… что на вас нашло?

— Я сегодня не принимаю, — рыкнул он в побледневшее и совершенно глупенькое личико, — мне вообще непонятно, почему вы посмели сюда явиться.

— Да подождите вы, — как-то запоздало Мариус понял, что голос девушки неуловимо изменился. Стал ниже, глубже…

Она резко рванула что-то, висящее на шее, по молоденькому лицу словно прокатилась пузыристая серебряная волна.

Мариус моргнул.

На него смотрела Энола Дампи.

— Вы, — только и выдохнул он, разжав пальцы.

— Тихо, — прошипела она, — тихо. Что это с вами, магистр? Что случилось?

— Мою невесту похитила тварь астрала, — упавшим голосом признался он, — простите… не хотел вас обидеть…

— Понимаю, — она стояла так близко, что Мариус ощутил запах ее духов. Легкий ароматный шлейф, в котором сплелись ваниль, соленая карамаль и имбирь. И почему-то… сам вид Энолы, и этот запах… словно завораживали, гасили пламя ярости. Успокаивали.

— А я зашла просить вас о помощи, — все так же, шепотом, сказала Энола, заглядывая в глаза, — взамен могу предложить свою помощь. Его величество не дал мне довести до конца то, что я начала делать, но если вы позволите… я доделаю здесь…

— Это вы подсунули королю подавляющий волю артефакт? — спросил он без обиняков.

— Я что, похожа на идиотку? — Дампи усмехнулась, — хотя, конечно, да. Идиотка. Поверила мужчине, который мне никогда ничего не обещал.

А потом поморщилась.

— Ну и хватка у вас, Мариус. Чуть руку мне не сломали.

— Простите…

— Да что уж… Прекрасно понимаю ваше состояние.

Энола отошла на шаг, затем показала то, что сжимала в кулаке — небольшой, размером со сливу, великолепно выполненный артефакт. Многослойный, тускло блестящий пластинами латуни, слюды, переливающийся вкраплениями цветных камней, самым большим их которых был звездчатый сапфир. В петельку был вдет разорванный шнурок.

— Позвольте, я вернусь к прежнему облику. Уже, знаете, начинаю привыкать к тому, что блондинка, и что вслед свистят молодые и дурные ниаты…

ГЛАВА 9. Он придет за тобой

Она смотрела в большие фасетчатые глаза чудовища, в которых точками отразились освещенные окна дворца и сама она, маленькая и беспомощная. Хитиновые жвала щелкнули, вниз медленно потянулась капля прозрачной слизи. Перепончатые крылья раскрылись, загораживая небо, и единственное, за что цеплялся взгляд — босая ступня наверху, как будто кто-то сидел на шее твари. Альке казалось, что если она встанет на цыпочки, то сумеет рассмотреть, кто же это. Под ребрами собиралось что-то болезненное и холодное, как будто она уже знала, кто пришел за ней, но не могла в это поверить. И она все же вытянула шею, подалась всем телом вверх, чтобы успеть, увидеть…

И сновидение схлынуло, оставив ее в темноте и промозглом холоде.

Она почти задохнулась от ужаса.

Потом замерла, втягивая воздух сквозь зубы.

Где она? Кто ее сюда бросил? И… что дальше?

Воздуха не хватало, дыхание сбивалось.

Алька, хватая ртом воздух, и едва не вопя в голос, судорожно ощупывая пространство вокруг себя. Под пальцами — мокрый камень. И сама она как будто лежит на влажном полу. Глаза начали привыкать, все-таки здесь была не абсолютная темень. Откуда-то сверху, сквозь узкие щели, просачивался свет. И было это похоже… трудно поверить, но — на дверь.

Алька приподнялась, а потом и вовсе села. Тотчас же заломило все тело, как будто до этого ее били, но она только стиснула зубы. Взгляд заполошно метался по едва проступающим очертаниям помещения, куда она попала, паника накатывала волнами, в висках гулко стучало.

Все выглядело так, словно она очутилась в пещере.

В обитаемой пещере.

Если забраться по во-он тем камням, упрешься в дощатую дверь, очень старую, подгнившую. Именно эта дверь и была единственным источником света. А рядом с местом, где она находилась, вглубь горы уводил зев, где была такая кромешная темень, что, казалось, если окунуться в нее, то она прилипнет к коже.

Придерживаясь за стену, Алька все же поднялась. Усмехнулась, сообразив, что кто-то избавил ее от платья, оставив лишь в нижнем белье. Платье сейчас было бы совсем не лишним, по крайней мере, она могла бы завернуться в широкий подол и не мерзнуть так отчаянно.

Она снова вспомнила про босую ногу, утонувшую в клочковатой шерсти твари.

Кто?

Ей все еще казалось, что она знает его. Но… ежели так, то почему он принес ее сюда?

Стало так страшно, что темнота перед глазами как будто подернулась серым полотнищем. Алька быстро шлепнула себя по щеке, потом еще раз. Отлегло.

Но от этого, само собой, легче не стало. И вопросы никуда не ушли. Она по-прежнему не понимала, что происходит, кто и зачем ее похитил.

Разве она кому-то мешала? Нет. Наверное, нет.

Сантор решил вернуть ее домой таким вот образом? Но вряд ли бы он стал сначала раздевать ее, а затем швырять в этот промозглый холод, пробирающий до костей. Почему-то не верилось, что Сантор способен на подобное, да и к чему?

Кто-то решил навредить Мариусу?

Алька закусила губу. Что ж, вот это вполне вероятно.

Тот же Фаэр… Но почему тогда именно так? Да и разве мог Фаэр управлять тварями?

"Он мог нанять того, кто сможет", — решила она.

Ежась и переминаясь с ноги на ногу, Алька все еще стоял у стены. Надо было что-то делать, иначе она попросту замерзнет. Она еще раз оглянулась на вход в тоннель, уводящий в совершенную темноту. Ей вдруг показалось, что оттуда доносятся то ли чьи-то вздохи, то ли хрипы. Темень жила, и Алька вдруг уверилась в том, что там, в этом жутком мраке, есть кто-то живой. Кто-то… возился там, едва слышно шелестя осыпающейся каменной крошкой, кто-то сопел и вздыхал.

Алька, бочком, чтобы не терять из виду этот ход в живую тьму, двинулась к двери. Кто бы ни был там, за ней, это всяко лучше, чем нечто, шелестящее во мраке.

Она услышала, как что-то звучно клацнуло, и перед глазами возникла весьма убедительная картинка огромных и зубастых челюстей.

Пискнув, Алька в два шага добралась до камней, образующих нечто похожее на лестницу, упала, ушибла коленку, и почти на четвереньках добралась до заветной двери. Стукнула кулаком по осклизлым, в плесени, доскам. Обернулась на тоннель, вслушиваясь. Снова тишина — и там, и там. Неведомый обитатель пещеры, похоже, затаился, раздумывал, что делать с гостьей. Алька замолотила в дверь что есть сил, из глаз потекли злые слезы. Колено болело, и эта едкая, противная боль, сжирала все здравые мысли, заставляла тело трястись в ознобе.

— Эй, кто-нибудь. Откройте, — голос срывался, был хриплым, — откройте-е-е.

И осеклась, когда кто-то заслонил собой свет по ту сторону двери. Кто-то большой…

Она услышала скрежет убираемого засова и едва успела отшатнуться, как дверь резко открылась — в ее сторону, еще чуть-чуть — и столкнула бы вниз по камням…

Алька сглотнула, глядя на своего, выходит, похитителя.

Она, словно в кошмарном сне, отвратительно-липком, их которого не выдраться, рассматривала его снизу. С босых и грязных ступней. От крепких щиколоток и выше, к оборванному подолу серой рубахи, еще выше…

Казалось, она разучилась дышать.

Воздух мгновенно раскалился, забивая легкие горящими углями.

— Рон? — одними губами спросила Алька, глядя на своего брата.

А потом вдруг пришло понимание, что — нет. Уже не Рон.

Сквозь неподвижные, совершенно остекленевшие глаза принца Авельрона, на Альку взирала Тварь.

И… Алька чувствовала, всем своим существом чувствовала этот жуткий, плотоядный взгляд существа из иных, далеких миров.

Авельрона больше не было в этом теле.

— Рон, — все же позвала она, надеясь на чудо.

Голова принца странно дернулась. Он поднял руку — как будто с трудом, словно механическая кукла.

Алька уставилась на его палец, которым Рон ткнул ей в грудь.

— Заткнись… и сиди тихо, — звук шел из его горла со странным присвистом, от которого у Альки перед глазами снова запрыгали серые мошки.

— Кто… вы? — только и выдавила она.

Неподвижное, страшно исхудавшее лицо Рона вдруг исказилось такой гримасой ненависти, что Алька попятилась. Оскользнулась на камнях, едва не скатилась вниз, едва успев зацепиться за влажный выступ.

— Он… придет за тобой, — просвистела-пошипела тварь, занявшая тело Авельрона, — я позабочусь о том, чтоб ты не сдохла до этого.

И вдруг хихикнул. Также неестественно поднял руки и потер ладони. Каждое движение выглядело чуть медленнее — и в то же время рывками.

— Будет забавно… когда он придет… а я… буду готов…

Потом он оскалился на Альку, схватился за доску в дверном полотне и дернул на себя. Дверь захлопнулась, оставив Альку наедине с живой темнотой.

* * *

Она осталась одна. Сама не зная, зачем, протянула руку вперед и прикоснулась к двери. По обнаженному предплечью скользнул тающий в темноте свет, жалкий, призрачно-тонкий лучик. А потом как будто плотина обрушилась, окатив Альку с головы до ног совершенно ледяным отчаянием. И затрясло так, что пришлось присесть на камни, чтоб не оскользнуться и не скатиться вниз. Клацая зубами, она обхватила себя за плечи, стиснула изо всех сил. Наверное, даже синяки останутся, но ей нет дела до синяков. Думать… совершенно не получалось. Перед глазами — исхудалое, осунувшееся лицо, которое когда-то принадлежало ее брату. А теперь на нем печать чьей-то безумной ненависти.

Алька судорожно хватала ртом воздух и все не могла надышаться. Ей казалось, что железный ошейник стискивает шею, и поэтому каждый вдох дается с трудом, так, словно горло со всех сторон забито песком. В груди болело, тягуче-горячо, а руки сделались совершенно ледяными.

Она должна была думать.

О том, как отсюда выбраться. Или о том, кем могла быть эта тварь, занявшая тело Авельрона. Или о том, почему твари так важно, чтобы за Алькой пришел Мариус. Что-то связывало их, возможно, в прошлом, но она понятия не имела, что.

Думать… получалось плохо.

Но спазм, наконец, отпустил, Алька отдышалась и принялась осторожно спускаться вниз, в свое узилище. Сперва ноги, потом съехать чуть нижу по камням. Так даже лучше, меньше риск поскользнуться, упасть и что-нибудь себе сломать. Она сама не до конца понимала, зачем спускается. Но это… хотя бы подальше от твари, от ее ломано-дерганых движений, от стеклянных глаз. Уж лучше соседство того неведомого, что шуршало и вздыхало в темноте.

Когда спуск остался позади, Алька с облегчением выдохнула. Ее тихая истерика угасла сама собой, мысли немного прояснились. По крайней мере, вернулась способность рассуждать.

Тело казалось слабым, ватным, и хотелось просто сесть на пол, откинуться спиной на каменную стену и закрыть глаза.

Вместо этого она стиснула зубы и заставила себя переставлять ноги, мерить шагами расстояние от стенки до стенки. Получалось ровно пятнадцать нешироких шагов. И — такое впечатление, словно это место, куда ее бросила тварь, было всего лишь переходом в больший грот, откуда по-прежнему доносились тихие звуки. Шелест, скрежет, сопение.

"Шагай", — велела себе Алька.

Ей очень хотелось сесть, закрыть глаза и забыться. Но сесть — означало замерзнуть окончательно. А потом быстро заболеть и умереть. А она хотела жить и выбраться из этой вязкой тьмы.

"Если тварь ждет Мариуса, то надо перепутать ей все планы, — медленно размышляла Алька, — надо бежать отсюда. И сделать это до того, как я ослабну от голода и жажды".

Тут она остановилась и горько усмехнулась.

Бежать…

Хорошо сказано. Но куда? И как?

Дверь закрыта на засов. Да и страшно высунуть нос туда, где сидит это нечто, в теле Рона. А что с ним самим? Есть ли шанс вернуться? Или — все? Все-таки погиб прекрасный принц?

Алька тряхнула головой и сделала еще несколько шагов.

Ступни мерзли, и потому она старалась ходить то на цыпочках, то на пятках. Хорошо еще, что острых камней попадалось не много, а то бы уже все ноги изрезала…

Нет, сейчас не время думать об Авельроне.

Она должна — просто должна ускользнуть от чудовища до того, как сюда пожалует Мариус. Она не должна стать приманкой в ловушке… Не должна.

Алька поежилась. По ногам тянуло промозглым холодом, как будто по гроту гулял сквозняк. С трудом выдравшись из собственных печальных размылений, Алька еще раз посмотрела с залитый чернильной темнотой зев тоннеля. Сквозняком тянуло как раз оттуда — каждый раз, когда она проходила мимо. Это могло означать, что и тот, следующий грот — не тупик, и что можно пройти куда-то дальше…

Она глубоко вдохнула. Выдохнула.

А что, если то неведомое, которое шуршит и сопит, попросту ее сожрет?

И сама же ответила на свой вопрос.

Если ее съедят, тварь в теле Рона будет бессильна. Мариус, он ведь далеко не дурак, в любом случае потребует у твари предъявить доказательства того, что Алька жива и здорова. А если доказательства нет — так и встречаться незачем. Мариус будет свободен, и тварь не сможет причинить ему вред.

Так что…

Похоже на то, что тоннель и в самом деле оставался единственным выходом из сложившейся ситуации. Во всех смыслах.

Алька сжала кулаки и решительно шагнула по направлению к тоннелю. Она старалась дышать глубоко и размеренно, не давая страху ни единого шанса.

Она пройдет. Она должна пройти. И тогда, когда вернется к Мариусу, расскажет ему все-все. И про Кьера, и про кальхейм, оставленный у Рона. И больше никогда и ничего не будет скрывать от человека, без которого не мыслит своей жизни.

…Невольно затаив дыхание, Алька окунулась в кромешный мрак. Воображение мгновенно нарисовало красочную картину — чудовищные жвала смыкаются на ней, перекусывая, ломая пополам, кровь плещется на камни с тошнотворным хлюпаньем. И…

Ничего не произошло.

Никто не напал, не схватил, не вцепился, вырывая кусок плоти.

Алька тихо выдохнула. Ее прошиб холодный пот, сорочка на спине сделалась мокрой.

Еще шаг. Осторожно, ощупывая перед собой пол, судорожно выискивая местечко, чтоб было поменьше камней.

Где-то впереди снова что-то зашуршало и как будто хрустнуло.

Алька еще чуть-чуть продвинулась вперед.

Сквозняк не ослабевал. Возможно, она не ошиблась, и впереди действительно выход? Хотелось бы…

Алька вытянула вперед руки и продолжала идти в кромешной темноте, словно плыла в вязком, густом мраке. И — изо всех сил пыталась не думать о плохом. А ноги дрожали, коленки подгибались. Видение перекусывающих ее хищных жвал все равно не уходило, притаилось глубоко внутри и царапало игольчатыми коготками.

"Ну, ничего, — думала она, — я убегу. И та тварь меня не получит. Мариус будет в безопасности… только вот Рона… так жалко".

Она вспоминала, как впервые пришла в Надзор, чтоб повидать брата. Они почти не были знакомы, на самом деле. Но даже тех крох, что выпало им двоим, хватило: Авельрон казался… нет, не казался — был. Благородным, самоотверженным, очень чистым, далеким от подлости, гнусности, черной зависти.

"Наверное, из него бы получился плохой король, — мрачно думала Алька, — потому что король — он должен вынести на себе и тяжесть правления, и грязь предательства. Король должен уметь отвернуться от тех, кто ему дорог ради государства. А Рон… слишком хорош для всего этого".

Хотя, она могла и ошибаться. Да и толку думать о Роне, которого больше не было? Ведь осталась одна оболочка, и эти остекленевшие глаза, и страшно худое тело… Но Алька через силу заставляла себя думать… о ком угодно, только не о смерти в конце этой кромешной тьмы. Так и шла, тихо-тихо, вытянув вперед руки.

Она не знала, как долго брела. Тоннель постепенно расширился воронкой, под ногами стало мокро. Ступни мерзли так, что Алька уже их почти и не чувствовала. Она остановилась, попробовала ощупать пространство вокруг себя и поняла, что даже разведя руки в стороны, не может коснуться стен. Где-то впереди снова что-то хрустнуло. Алька закрыла глаза. Она устала, вот так брести в кромешной тьме, устала от неизвестности…

"А вдруг оно идет за мной?"

Об этом она как-то не подумала — о том, что тварь может преследовать ее, красться следом.

Зубы снова начали выбивать мелкую дробь. Алька прислушалась. Падающие капли воды. Шорох осыпающихся камешков. Она снова вытянула руки вперед и пошла.

Потом… ей начало казаться, что стало светлее. Стали различимы мутные очертания стен тоннеля, а впереди замаячило размытое пятно.

Выход?

В это невозможно было поверить.

Но возможность хоть что-то видеть придала сил, и Алька пошла быстрее. Мрак неохотно уступал место густым сумеркам. Уже можно было просто смотреть под ноги и не бояться распороть ступню.

Алька вдохнула полную грудь воздуха, потерла озябшие, совершенно закоченевшие кисти рук. Она даже позволила себе немного помечтать о том, как обнимет Мариуса, зарываясь носом в жесткий, накрахмаленный воротник его рубашки, как закроет глаза, вдыхая совершенно особенный, неповторимый его запах — кофе, горького шоколада и старых книг. А он будет гладить ее по волосам и шептать — маленькая моя, птичка…

Становилось все светлее. Теперь выход из тоннеля был хорошо виден, и, судя по всему, он вел в большую пещеру, из которой можно было выбраться на поверхность горы.

"А может я сразу там людей встречу?" — подумала Алька и невольно улыбнулась.

Осознание того, что ей удалось провести тварь, придало сил. Уже решительно она двинулась вперед, и, хоть что-то продолжало шуршать и вздыхать за выходом из тоннеля, страх исчез. Теперь она шагала быстро, выход приближался, и очень скоро Алька смогла увидеть высокий свод большого и светлого грота, весь в диковинных сталактитах, белых, сизых, темно-бордовых. Еще несколько шагов, и она замерла на возвышении, осматриваясь.

Да, из этой пещеры в самом деле можно было выбраться на поверхность. В нескольких местах грунт просел, и сквозь провалы яркими лазуритовыми пятнами виднелось небо. Алька посмотрела вниз, и дыхание застряло в горле. Ей захотелось кричать, рот открылся в немом вопле…

Из этой пещеры можно было выбраться, конечно можно.

Только вот… Там, внизу, все кишело от тварей роя.

Они были совсем еще небольшими и копошились среди крупных, пульсирующих розоватым светом, яиц. Они ползали, скрежетали, гулко вздыхали, шелестели камешками — именно эти звуки доносились до Альки.

Она сглотнула. Заставила себя еще раз посмотреть вниз.

Каковы шансы, что она сможет добраться до выхода?

"Но я должна… хотя бы попробовать".

Еще раз потерла озябшие ладони и медленно шагнула вперед.

Что-то дернуло ее назад, да так сильно, что затрещала сорочка. Алька вскрикнула, инстинктивно прикрывая голову руками, от ужаса перед глазами все поплыло. А потом ее швырнуло вниз, на пол, и тут же последовал жестокий пинок по ребрам. И еще.

— Думала, сбежишь? — прохрипело над ухом.

Альке даже глаза было страшно открывать. Ну конечно же. Тварь шла за ней все это время, и вот… догнала…

— Рон, — крикнула она, — Рон, не надо. Это же… ты.

Жесткие пальцы вцепились в ворот, чудовище подняло ее вверх, и снова на Альку уставились неподвижные, кукольно-стеклянные глаза.

— Его здесь нет, — процедила тварь и облизнула длинные острые зубы.

Она задохнулась от ужаса. То, как это существо облизывалось… что оно теперь с ней сделает?

— Не… надо, — просипела она, едва ворочая языком, — пожалуйста… я сделаю все, что… скажете…

Внезапно тварь, продолжая удерживать ее на весу, перехватила руками за шею, несильно, но ощутимо сжимая.

— Какая сладкая малышка, — из посиневших губ Авельрона змеей выползал хриплый шепот, — если бы не мое желание заманить Эльдора, я бы тебя сожрал. К сожалению, пребывание в астрале приносит некоторые неудобства. Хочется жрать, причем живое, теплое…

Она крепко зажмурилась, будучи не в силах смотреть в неживые глаза.

Теплое дыхание на щеке.

Влажное прикосновение языка к шее, там, где бьется пульс.

— Сладкая, — прошептало чудовище.

Алька дернулась, когда он снова ее лизнул. К горлу подкатила тошнота.

— Не надо, — едва слышно, на выдохе.

В следующий миг тварь отшвырнула ее от себя, и Алька, подвывая от боли и ужаса, свернулась калачиком, пытаясь спрятать голову, подтянув колени к животу.

— Поднимайся, — прокаркала тварь, — поднимайся, пока я не передумал сохранить тебя для Эльдора. Нет, потом я тебя, конечно же, убью. А может и нет. Я займу его тело, как и планировал. А потом отымею тебя как следует. Иметь молодое тело — это тоже приятно…

— У вас уже есть тело, — не удержалась Алька, — зачем вам еще одно?

Рон поднял руки — медленно, рывками. Склонил голову к плечу, сверля Альку взглядом, в котором внезапно зажглись алчные огоньки.

— Это чужое тело, — сказала тварь, — я не могу им управлять так, как телом Мариуса.

— Почему?

Тварь улыбнулась, демонстрируя неестественно острые для человека зубы.

— Не твое дело, маленькая дрянь. Не твое дело. Поднимайся и иди за мной, если хочешь пожить хотя бы немного… Я ж могу себя потешить и есть тебя по кускам. Ты доживешь до того, как за тобой придет твой возлюбленный. Правда, без рук и без ног.

* * *

Она толком не помнила, как шла обратно. Тварь сильно толкала в спину, и несколько раз Алька из-за этого упала на камни, окончательно расшибла коленки и свезла в кровь ладони и локти. Каждый раз, когда она поднималась, глотая слезы, железная рука дергала ее за ворот вверх. Обстрочка рубашки врезалась в горло, перед глазами все плыло, но… Не идти Алька не решалась. Тварь ведь могла и правда начать ее жрать. Ей ведь ничего не мешало, вообще ничего.

В этот раз тварь вывела Альку наверх, за дощатую дверь. Там оказался еще один грот, сухой и светлый. Высоко наверху в провал заглядывало солнце, и вокруг выстроились причудливые колонны из сросшихся сталактитов и сталагмитов, гладкие, словно выбеленные временем и ветрами кости. У одной из колонн полусидело-полулежало чудовище, похожее на то, что похитило Альку. Странный гибрид жука и летучей мыши, таких Алька еще не видела.

Пульс заколотился в горле. Алька покосилась на своего тюремщика. Что он там задумал?

— Рон?

Скрежет зубов в ответ.

— Я же сказал, его здесь нет. Здесь только я.

В полумраке он был похож на бледный призрак — лицо-череп в обрамлении спутанных волос, тощие руки, измазанная землей оборванная рубаха. Алька отстраненно подумала о том, а вернется ли Рон, если эту тварь выгнать?

В эту минуту она увидела, что чудовище откуда-то подобрало кусок веревки.

— Что вы хотите со мной делать? — слова застревали в горле.

Ухмылка в ответ. Он молча схватил ее за рубашку, поволок вперед, к твари роя.

— Нет, — взвизгнула Алька, — пожалуйста, пощадите. Пощади-и-и-и…

Резкая боль обожгла лицо. Грот, столб солнечного света, на миг подернулись багровой вспышкой. А потом из носа хлынула кровь, плеснулась на камни под ногами.

— Не люблю, когда орут, — холодно прокомментировала тварь.

Алька повисла в его руке, едва перебирая ногами, задыхаясь, сглатывая горячие комки. Правая скула болела, и нос прямо-таки дергало болью.

Потом ее швырнули к сталагмиту, похожему на оплывающую свечу. На шее затянулась шершавая петля.

— Вот так. Сиди тут, — усмехнулась тварь, обвязывая свободный конец веревки вокруг сталагмита, — заснешь, прикажу архаану тебя сожрать.

Алька осторожно потрогала нос. Он стремительно опухал, наливаясь болью, словно зреющий фрукт — соком. На камни часто капала кровь, и она же заливала горло.

— Да что я вам такого сделала, — пробормотала Алька, — кто вы такой?

Она не смела даже поднять взгляд, и поэтому не видела выражения лица твари. Но услышала едкое фырканье.

— А ты не догадываешься?

Алька лишь покачала головой. Нет, она понятия не имела, зачем твари понадобилось тело Рона и зачем она охотится теперь за телом Мариуса Эльдора.

— Ты же… расколотила мой артефакт, — вдруг прозвучало глухо.

Алька дернулась всем телом.

Откуда он… знает? Как вообще такое возможно? Да и что значит — "мой артефакт"?

Она подняла глаза. Рон… Вернее, тот, кто завладел Роном, стоял над ней, сложив на груди руки. И впервые в стеклянных глазах мелькнуло нечто человеческое. Нечто, похожее на сожаление.

— Я был Магистром, — прошипела тварь, — так получилось, что когда меня все-таки убили… И учитывая мою сильную интеграцию с магическими потоками… Меня вышвырнуло в астрал. Но при этом, освобождаясь, магические потоки задели мою, хм, бывшую птичку. И таким образом у меня осталась возможность влезть в его материальное тело, которое, кстати, меня не устраивает. Привязка плохая и слабая.

Алька ошеломленно уставилась на него.

Все происшедшее начинало складываться в цельную картину, фрагмент к фрагменту. Получалось жуткое воплощение кошмарного сна.

Мариус… он не хотел отпускать Рона. Он чувствовал, что с ним что-то не так, но не мог объяснить.

А она… она…

И, подтверждая ее наихудшие опасения, тварь заметила:

— Между прочим, я не мог толком наладить интеграцию с телом крагха до тех пор, пока он был под магическим куполом. Но купол все же сняли, за что выношу благодарность всем участникам.

И отвесил шутливый поклон.

У Альки в горле стыл крик.

Мариус не отпускал Рона.

Она же сделала все, чтобы Рон оказался на свободе, тем самым освободив и Магистра.

— Нет, — прошептала она, — нет-нет.

Очень хотелось попросить — убей меня. Просто потому, что заслужила, потому что лучше умереть сейчас, чем дождаться Мариуса и потом смотреть ему в глаза, прекрасно осознавая всю глупость, всю недалекость своего поступка… Всю свою вину.

— О, да, — передразнил ее магистр, — сиди, птичка. И не вздумай заснуть, иначе вот он, — магистр указал на застывшее в ожидании приказа чудовище, — иначе он тебе оторвет голову. Авельрону ведь досталась способность управлять тварями роя, так что в его теле и я на это способен. Сиди, маленькая наивная дурочка. А я буду готовиться к ритуалу. Когда буду готов, позову Мариуса. Он ведь придет за тобой. Он же тебя лю-у-у-бит.

Алька уронила лицо в ладони.

Кровь продолжала капать на камни с тихим "шлеп-шлеп".

А у самых ног разверзалась пропасть отчаяния вперемешку со жгучим стыдом.

Какая же она дура. Она не поверила Мариусу, отчего-то решила, что он ведет какую-то свою игру, а бедный Рон от этого страдает. А получилось вон как… Плохо все получилось. И непонятно, что с Кьером, что с Мариусом… Что с ними теперь будет со всеми?

* * *

Время тянулось медленно, застывая прозрачными каплями смолы. Казалось, все замерло: солнце, заглядывающее в провал, что в потолке грота, тварь, овладевшая Роном, сидящая на корточках спиной к Альке и что-то ковыряющая в полу, чудовище, прилегшее на четырех задних лапах, словно кошка, сверлящее Альку выпуклыми, словно линзы, фасетчатыми глазами.

Алька жалась к столбу, к которому была привязана. Кровь перестала идти, запеклась в распухшем носу, Алька тяжело дышала ртом — и дыхание вырывалось легкими облачками пара.

То отчаяние, что развернулось в душе страшным цветком с лезвиями-лепестками, схлынуло. Альке вдруг стало все равно, что с ней будет дальше. Она понимала и то, что если Мариус узнает, кто поспособствовал освобождению самого Магистра, то… с ней он точно больше не будет, никогда. И вот это горькое, отдающее полынью осознание сделало вдруг все бессмысленным. Можно бороться ради чего-то. А если этого "чего-то" не будет?

Ее начинало клонить в сон. Магистр, конечно, пригрозил, что тварь роя голову откусит, но пришедшая апатия задавила страх. Может быть, все к лучшему? Пусть откусит. Тогда… Мариусу незачем будет сюда идти, незачем принимать бой со старым бессмертным Магистром.

Чувствуя затылком холод камня, Алька сквозь ресницы смотрела на тварь. У нее было шесть ног, как и у всякого жука. Покрытые хитиновыми пластинами брюхо и бока. И голова как у жука. Или даже как у осы, с мощными жвалами и с жесткими усами. А вот спина была покрыта серой густой шерстью, которая местами висела клочьями. И крылья, очень напоминающие крылья летучей мыши.

Тварь роя тоже смотрела на Альку страшным, немигающим взглядом. Но вдруг Алька сообразила, что этот жукомышь вовсе не пытается ее сожрать, да и вообще не проявляет никакой агрессии. Он просто сидел на четырех задних лапах, опираясь на передние, и вел себя так, словно привязанное к сталагмиту мясо ничуть его не волновало.

"Может, сыт", — подумала сонно Алька.

Да, она засыпала. Слишком устала, слишком много всего произошло. И, проваливаясь в сон, внезапно снова увидела те самые светящиеся в темноте точки. Они мигали, роились, словно светляки в траве, и почему-то своим видом навевали ощущение тепла, спокойствия и уюта. Так, словно… словно она и не в холодной пещере сидела, а оказалась дома, в Роутоне, в их с Мариусом любимой гостиной…

Алька вскинулась, испуганно заморгала на тварь. А та… как будто бы урчала. Довольной, сытой кошкой.

"Точно, сыт".

Алька, чтоб себя чем-то занять, потеребила узел рядом с шеей. Магистр постарался на славу, затянул так туго, что и не развяжешь…

А тварь рядом продолжала урчать, буквально сверля Альку немигающим взглядом.

И снова… Где-то по кромке сознания знакомые уже светлячки. Один из них отбился от стаи, дрожа, приблизился, так, что Алька была готова протянуть руку и коснуться его. Жаль, что светляк этот был только в ее воображении… Та самая магия, которую она до сих пор не понимала.

Алька нахмурилась, покусала губу.

Магия, да.

Она ведь оживляла нарисованных существ, связывая их со светящимися точками. Сама не понимала, как — но оживляла.

И — всего на минуточку — она позволила себе помечтать, о том, что, если бы здесь были бумага и карандаши, она бы нарисовала какую-нибудь злющую зверушку, наградила бы ее длинными зубами и когтями и натравила бы на Магистра.

Снова закрыла глаза, помимо воли проваливаясь в бархатную темноту, полную зеленоватых светляков.

Один из них… точно, он был ближе всех прочих, прямо-таки просился на ладонь, зудел надоедливым комаром. И Алька сдалась. Она представила себе, как протягивает руку, позволяя светляку прикоснуться к коже, и…

Что-то и в самом деле коснулось ее плеча.

Алька распахнула глаза и… Даже заорать не получилось. Рот мгновенно наполнился вязкой слюной, дыхание застряло в горле.

Тварь роя, не прекращая тихо урчать, ощупывала Альку влажными от слизи жвалами. Деликатно, почти нежно.

И в то же время ладони, на которую опустился светлячок, сделалось горячо.

Это было странное, почти не поддающееся описанию чувство: теплые, осторожные прикосновения, где-то на уровне восприятия. Как будто кто-то извне тихонько стучится, просится внутрь Алькиного рассудка.

"Я схожу с ума", — мрачно подумала она.

— Что, проголодался? — прошептала, глядя в большой фасетчатый глаз. — ну, давай. Только быстро.

Тварь защелкала жвалами, при этом издавая тихий свист. Как будто что-то хотела сказать.

И Алька… вдруг услышала. Очень явственно, как будто кто-то прошелестел рядом:

— Пусти меня.

Она покосилась в сторону, где находился Магистр. Определенно, это был не он — рвано двигаясь, он что-то вычерчивал на полу грота, царапая камни ножом.

— Пусти меня, — повторил бестелесный голос.

И Алька сдалась.

Все это… было просто невыносимо.

Она просто закрыла глаза и расслабилась.

И тут же в сознание плеснулась теплая волна чужих эмоций. Не оформленных до конца, как будто детских, но Алька поняла, что нечто, так настойчиво просящееся к ней, добилось своего.

Светляк медленно поднялся с ладони, но теперь — как уже было однажды — Алька ощутила, что связана с ним.

Тварь роя разразилась тихим посвистыванием, снова села на задние лапы и, опустив огромную и уродливую голову на уровень Алькиной, принялась что-то шипеть, бурчать, выщелкивать.

— Это ты, что ли? — совершенно осипшим голосом спросила Алька.

Конечно же, толкового ответа не последовало, но ее буквально омыло чужим теплом и обожанием.

— Ты, значит, — совершенно не веря в происходящее, кивнула она.

С другой стороны, почему нет?

Она оживляла нарисованных зверушек, соединяя собственное восприятие с теми точками-светляками.

И магистр… Алька едва не расхохоталась, крепко зажала ладонью рот.

Он ведь сам сказал, что Рону досталась способность управлять роем. А что, если и ее задела раскручивающаяся спираль свободной магии, трансформировавшись в такой вот, специфичный для крагхов, дар?

Алька сглотнула. Подняла руку и прикоснулась к хитиновому лбу твари. Хитин оказался гладким и теплым, совсем не противным наощупь.

— Я хочу отсюда убежать, — прошептала Алька, поглаживая тварь.

Еще раз покосилась на Магистра — тот был по-прежнему увлечен построением какой-то сложной схемы. Он был уверен в том, что тварь находится под его контролем.

Алька осторожно подняла веревку и протянула ее твари. Приказала мысленно: перекуси.

Щелк.

Страшные жвала сработали лучше ножей, в руках остались два куска веревки.

И тогда Алька решилась. Терять-то все равно нечего. А так… все-таки она помешает магистру воплотить в жизнь его планы.

Сжав зубы, Алька резко поднялась. При этом, правда, голова закружилось и перед глазами пыхнуло багровой болью.

Наверняка он ей нос сломал.

Но надо было двигаться, причем быстро. Теперь время работало против нее.

Алька рванула прямиком к твари, зажмурившись от страха, схватилась за клочья меха, оперлась пяткой о распластанное крыло — и через пару мгновений уже сидела на шее чудовища.

— Полетели, — и сама удивилась тому, как решительно и твердо это сказала.

Тварь с шумом захлопала крыльями. Фигура Рона замерла. Затем Магистр медленно, рваным движением, повернулся к оставленной пленнице.

Алька рассмеялась, когда в лицо ударил ветер. Даже пожалела, что теперь лицо Рона не отражало никаких эмоций — было бы любопытно посмотреть на перекошенную рожу магистра, когда он понял, что птичка выпорхнула из клетки.

— Давай, вверх, вверх, — крикнула она твари, направляя ее к провалу. Туда, где небо, где свобода.

Все выше и выше.

И ощущение полной связи с этим странным и страшным существом.

Внезапно воздух откуда-то снизу расцвел пламенем. Тварь заверещала, захлопала крыльями, стремительно заваливаясь набок. Невыносимо завоняло паленой плотью.

— Нет, — вопль рассыпался в дыму, — не-ет.

И — все.

Крылья обвисли безжизненно, и светляк на ладони погас.

Свист ветра в ушах, клочковатая серая шерсть перед глазами. А потом — далекое лазуритовое небо.

— Мамочка, — выдохнула Алька.

Еще через мгновение ее тело пронзила боль, растеклась лавой под кожей. Перед глазами все мутилось, плыло, размазываясь багровыми мазками. Алька судорожно вдохнула. Где-то высоко над головой по-прежнему синело пятно провала, теперь совершенно недосягаемого. Попробовала шевельнуться и зашлась в беззвучном крике. Ее всю… как будто приколотили гвоздями к камням. Или же она просто лежала поверх острых осколков, перебитая, перемолотая ими.

Она заморгала, потому что слезы застилали глаза. Откуда-то сбоку в поле видимости вплыла дергающаяся фигура магистра. Он скалился по-звериному, облизывая губы, и с шумом втягивал носом воздух. Учуял кровь.

— Налеталась, — прошипел он, склоняясь ниже, — сладкая маленькая птичка. Ты хоть понимаешь, что с тобой? Сколько тебе осталось?

Наверное, глубоко внутри, Алька понимала, понимала, что — все. Она попросту разбилась и, возможно, доживает последние свои минуты. Но запертое в телесной клетке сознание рвалось в ужасе, содрогалось в агонии. Вот это — все? И сейчас ее не станет?

Магистр наклонился еще ниже, к самому ее лицу, уставился остекленевшими глазами Рона. Вдыхал и выдыхал шумно, с присвистом. А потом резким движением рванул в стороны ткань сорочки.

— Я все же пообедаю, птичка. Надеюсь, ты не против? Уже не против, знаю.

Ей хотелось выть от омерзения, когда обнаженного живота коснулся язык твари. Но все, на что она оказалась способна — это дышать, часто-часто, пытаясь напоследок ухватить еще кусочек воздуха. Возможно, последний кусочек.

А потом что-то случилось. Магистр дернулся, быстро поднялся на ноги — и внезапная волна, призрачно-зеленая, смела его в сторону. Куда — Алька уже не успела увидеть, проваливаясь в непроглядную темноту, где не было ничего.

ГЛАВА 10. Артефакт ниаты Дампи

Непривычно было наблюдать за собственным письменным столом легкомысленную блондинку, которая предавалась занятию совершенно несвойственному юным и ветреным девицам, ковыряясь разогретым щупом паяльника в миниатюрном артефакте. Вся поверхность стола была завалена медными и латунными пластинами, кусочками слюды, разноцветными сколами горных пород и еще какой-то гадостью, в которой Мариус узнавал то сушеные лапки летучих мышей, то кусочки хитина насекомых. Тут же горкой были свалены эскизы, чертежи, расчеты магических потенциалов, поверх них уже были наставлены грязные чашки из-под кофе: его Энола Дампи поглощала в таких количествах, что кофе запросто мог циркулировать внутри нее вместо крови.

За окном стояла глубокая ночь. По кабинету плыли запахи раскаленного металла и тлена. Мариус мерил шагами комнату, поглядывая то на серебристый круг луны, повисшей над ломаной кромкой крыш, то на Энолу Дампи. Его так и подмывало спросить — ну как? получается ли? Но сжимал зубы, понимая, что будет спрашивать каждые пять минут, а отвлекать Энолу — значит поставить под угрозу успех мероприятия.

— Да присядьте вы уже, — наконец не выдержала она, — вам бы и поспать не мешало.

Артефакт был закреплен в держателе металлическими скобами, и Энола вертела его туда-сюда, ловко и быстро тыкая в нужные места паяльником.

— Вы смеетесь. Как я могу спать?

Миловидная блондиночка с голосом Энолы Дампи бросила на него сочувствующий взгляд.

— А надо бы, магистр Эльдор. Вам просто надо передохнуть, иначе свалитесь в самый неподходящий момент.

— Не свалюсь, не сомневайтесь. — И все же не удержался, — долго вы еще?

Она вздохнула.

— Послушайте. Я понимаю ваше нетерпение, но поверьте, делаю все, что могу. К тому же, это в укор его величеству, то, что он приказал арестовать все мое имущество, и поэтому пришлось съездить на квартиру, о которой никто не знал…

Мариус все-таки уселся в кресло, вытянул вперед ноги. Энола права. Он устал, надо передохнуть, потому что впереди — схватка с Магистром, с опасной, хитрой и хищной тварью.

— Поспите, — мягко повторила она, словно угадывая его желания, — не думайте о плохом. Он ничего ей не сделает… Он вас дождется.

— Все равно, я не могу, — выдохнул Мариус, — почему все так глупо получилось? Энола, почему… почему женщины так себя ведут?

Дампи хмыкнула, почесала преносицу, затем пинцетом подхватила со стола какой-то кусочек, и только потом, вплавив его меж пластин артефакта, заметила:

— Ну, бывает. Вы ж ей ничего толком не рассказывали…

— Зачем ей это было знать? О том, что с Авельроном не все в порядке?

— Вот-вот, — Энола хмыкнула, — держите свою невесту за дурочку, а потом удивляетесь, что она творит глупости. Надо было ей все рассказать. Вы взрослый мужчина, а ведете себя как лялечка… Так, давайте еще раз по существу. Проговорим.

И они вернулись к обсуждению артефакта.

Астрал всегда считался слоем не-материи, пролегающей за слоем, где жила и циркулировала магия. Попасть туда было невероятно сложно, а вернуться — почти невозможно. Однако, Энола все же смогла раскопать старинные чертежи, позволяющие переместить нематериальную сущность в слой астрала — и именно эти замечательные идеи она и воплощала в закрепленном в держателях артефакте.

— Вы понимаете, оно не убьет тварь, — сказала она, — это надо учитывать. Оно просто ее выбьет из тела в астрал.

— А что с телом будет?

На самом деле спросил просто так. Ему уже было глубоко плевать на то, что станется с Авельроном. К тому же, вряд ли он уже придет в себя, после такого-то.

Энола взяла со стола потрепанный справочник, порылась в нем, вздыхая.

— Этот парень, в которого вселилась дрянь, крагхом был, м?

Мариус кивнул, не совсем понимая, к чему она ведет.

— Нужна кровь родственной сущности. Тогда, быть может, у парня появится шанс.

Мариус приподнял брови, и Энола досадливо сморщила носик.

— Надо крагха мужского пола сюда, — пояснила тоном школьной учительницы.

— Будет крагх мужского пола, — заверил Мариус, подумав о том, что вот здесь-то Кьер и пригодится.

— Еще нюанс, — продолжила юная блондиночка усталым голосом видавшей жизнь женщины, — тварь мы пока не можем убить… Увы. Если бы было времени больше, я бы что-нибудь придумала. Пока только выбьем ее из тела.

— Ума не приложу, как он смог в нем зацепиться, — пробормотал Мариус.

А потом его словно тряхнуло. Он уставился на Энолу и — внезапно понял, что именно ему придется сделать и чем именно пожертвовать.

— Он ведь не успокоится, — выдохнул он, — Энола… Магистр не успокоится, пока не получит меня. И будет использовать для этого все средства.

— Похоже на то, если все, что вы мне рассказали, было правдой, — спокойно согласилась она, — возможно, он еще и подсматривал за вами все это время. Через зеркала, допустим. Не просто же так вам все мерещилось.

— Алайна будет в опасности снова и снова, и так до тех пор…

— Пока вы не убьете его окончательно. — И Энола Дампи снова углубилась в работу. — Пастырь, как все паршиво-то. Еще эта глупая подстава… Поможете мне потом, когда вернете вашу невесту?

— Помогу, — он кивнул, — я обещал.

А сам замолчал, думая. Под стенками черепа назойливой мухой жужжала, билась мысль о том, что ведь и правда, Магистр не остановится, будет снова и снова выныривать на поверхность магического мира, чтобы забрать то, что считает своим. И, выходит, Альке находиться рядом просто смертельно опасно. Вот, как в этот раз: если бы Магистр не знал о том, что они вместе, то все бы с ней сейчас было хорошо. И что ж теперь делать?

Мариус горько усмехнулся.

Ты ведь знаешь, что делать, не так ли?

Тем более, что все будет выглядеть… вполне естественно.

— Мне скоро понадобится крагх, — напомнила Энола Дампи.

— Хорошо, — он выбрался из мягких объятий кресла и пошел к двери, — будет вам крагх.

— Еще нюанс, — тихо сказала она, — я успею изготовить регенерирующий артефакт, Мариус. Мало ли что…

Он не ответил. Ему не хотелось даже мысли допускать об этом "мало ли что". Мариус заставил себя думать о том, что вот сейчас он передаст сообщение секретарю, и очень скоро здесь объявится Кьер. Да, думать надо было о чем-то другом, но только не о том, что придется сделать с Алайной Ритц.

* * *

Кьера привезли очень быстро, стоило только кинуть сигнальное заклинание. Глядя на свежего и бодрого мужчину, сложно было предположить, что еще несколько часов назад он захлебывался собственной кровью, и что на склеивание его внутренностей был изведен месячный запас липучки. В надзоре ему дали новую одежду, достали из запасников, и теперь Кьер внешне был совершенно неотличим от любого стража: черный форменный сюртук, такие же черные штаны, сорочка из белого батиста строгого кроя, ничего лишнего. И золотое шитье на груди, знак Надзора, распахнутый глаз в центре восьмилучевой звезды. За время своего пребывания в Надзоре Кьер умудрился привести себя в полный порядок: помылся, причесался, завязал волосы в косицу, в общем, загляденье, а не страж. Энола смотрела на него с нескрываемым интересом. Правда, в ее взгляде читался вовсе не интерес к видному мужчине. При этом взирала она на него так, что Мариус как-то даже неуютно себя почувствовал: ему бы точно не хотелось стать объектом такого интереса. Все равно, что лежать на разделочном столе, в то время когда умелый повар примеряется, а чтобы такого из тебя вырезать, чтоб приготовить невиданный деликатес?

Энола еще раз окинула Кьера взглядом и спросила:

— Магистр, это точно крагх? Не хотелось бы испортить работу.

Мариус устало кивнул, махнул рукой.

Кьер переводил взгляд то на него, то на Энолу, но вопросы не задавал. Стражи, которые его привели, остались где-то за дверями кабинета.

— Идите-ка сюда, ниат… — улыбаясь, почти пропела Энола Дампи.

— Фьер, — сухо подсказал Кьер, с подозрением рассматривая маленькую мастерскую.

— Да какая разница, — блондиночка пожала плечами, — подите ко мне, мой драгоценный, мне нужна капелька вашей крови.

— Это еще зачем? — ледяной взгляд Кьера так и прилип к Мариусу.

И тот понял, что отмолчаться не получится.

— Не упрямьтесь, — посоветовал тихо, — мы сейчас пытаемся спасти принца Авельрона. Ну, или то, что от него осталось.

— А принцесса? — Кьер мгновенно напрягся, желваки заиграли на скулах, — вы что-нибудь узнали о ней?

Мариус покачал головой.

— Только то, что она жива. Тварь, которая ее похитила… которую вы благополучно выпустили на свободу, не дает мне узнать местонахождение Алайны. Возможно, чуть позже она сама свяжется со мной, но нам к этому надо быть во всеоружии.

Кьер опустил голову, шагнул к столу, где его уже поджидала Дампи со скальпелем в руке. В ответ на немой вопрос Энолы, он быстро снял сюртук, подкатил рукав сорочки и протянул руку. Энола хмыкнула, подставила маленький поддон и быстро рассекла вену. Тяжелые капли одна за другой зазвенели по металлу, и точно так же, очень быстро, она перевязала Кьеру запястье.

— Все, пока отдыхайте.

Мариус наблюдал, как она снова углубилась в работу: перелила кровь в маленькую пузатую реторту, разожгла горелку, тут же сыпанула в реторту каких-то крошек непонятного происхождения. В кабинете ощутимо завоняло горелой плотью и еще какой-то совершенной гадостью.

— Что она делает? — Кьер тихо подошел к Мариусу, — кто это?

— Артефактор, — смысла скрывать не было никакого, — делает артефакт, который позволит освободить тело вашего принца от чужого присутствия.

— А он… жив останется?

Мариус только плечами пожал. Он-то откуда знает. Тут бы Альку вытащить.

— Останется, — буркнула Энола, — а я погляжу, ваша кровушка обладает высоким потенциалом относительно корунда. Это хорошо. Мне хватит и на артефакт регенерации.

Кьер неслышно ходил по кабинету. Мариус сидел в кресле, обхватив гудящую голову. Помимо воли, глаза начинали слипаться. Все-таки за прошедшие сутки он уже не раз почти опустошал свой резерв, и, наверное, Энола права, нужно отдохнуть, но…

— Если мы узнаем, где принцесса, возможно, у нас получится застать тварь врасплох, — вдруг сказал Кьер.

— Какой вы умный, — восхитился Мариус, — только вам пришла столь сиятельная идея в голову. А мы тут, конечно, ничего подобного и помыслить не могли.

— Не ерничайте, магистр Эльдор, — Кьер хмурил светлые брови, — я точно так же, как и вы, обеспокоен судьбой Алайны и Авельрона.

Мариус хмыкнул. Его так и подмывало наговорить Кьеру каких-нибудь гадостей. И беда в том, что сам он вполне осознавал, насколько все это глупо и недостойно, но ничего с собой не мог поделать.

— Не точно так же, — прошептал он, слепо глядя на плывущую за окном луну, — как раз-таки на Авельрона мне уже наплевать.

— А тем временем я закончила, — в их пикировку вклинилась Энола, — идите сюда, магистр. Да и вы… как вас там…

— Кьер.

— Ну и вы, Кьер, подойдите. Покажу, как воспользоваться.

Сон как рукой сняло. Мариус подался к столу, вперед, с интересом разглядывая шедевр артефакторики. В скобах по-прежнему висел как будто бы латунный кубик, спаянный из сотен тонких слоев латуни вперемешку с медными и оловянными пластинками. Конечно же, это было далеко не все: каких только ингредиентов туда не насовала Энола. Но в итоге получилась простая геометрическая фигура, почти правильный куб, в четырех гранях которого, в спаянных из золотой проволоки гнездах плотно сидели овальные кусочки желтого кварцита.

— Чтобы привести его в действие, достаточно вдавить любые два камня, — пояснила Энола, — высвободится достаточный объем энергии с нужным вектором поля, который и вынесет нашего засранца из тела Авельрона. Полагаю, этот артефакт пойдет вам, магистр.

Мариус молча кивнул.

Вот и все. Нужно… что-то предпринимать. А он не знает, как найти Альку. Хоть убейся, не знает.

— Еще час на изготовление регенератора, — твердо сказала Энола, — подумайте, возможно, все-таки есть способ нагрянуть в гости без предупреждения?

* * *

К утру стало ясно, что способ так и не нашелся.

Мариус пробовал еще раз добраться до Альки, и снова безрезультатно бился в глухую стену. Ловил на себе раздраженные взгляды Кьера. Если бы лазутчик Сантора обмолвился хоть словом, наверное, Мариус бы не выдержал и попросту его пришиб, так было погано на душе.

Энола выдохлась. Она допила шестую по счету чашечку кофе и объявила, что, если благородные ниаты так ничего и не придумали, то ей бы очень хотелось немного отдохнуть. Чувствуя, что и сам скоро свалится, Мариус позвал Бертрана и велел тому приготовить для ниаты гостевую спальню. Потом вяло подумал о том, что всем им нужно немного отдохнуть — и точно так же решил, что уснуть все равно не сможет.

Он побрел по коридору, вышел в холл, а оттуда, распахнув двери — на крыльцо. В лицо дохнуло свежестью теплой эрифрейской зимы. Из-за черепичных крыш показалась малиновая горбушка восходящего солнца, и где-то неподалеку весело запела синичка. Он набрал полную грудь воздуха, выдохнул. Он ведь не сможет не спать до тех пор, пока Магистр изволит дать знак. Глупо вот так…

И все равно не спится.

Тело двигается как на шарнирах, в глаза словно песка натрусили, а сознание… мечется суматошно, все ищет выход, не находит — и мучается, бьется в агонии…

— Ниат, — позвали его сзади.

Телора.

Ему даже оборачиваться не хотелось, потому что — ну какой толк в том, что сейчас она будет смотреть на него с укором или, того хуже, требовать вернуть "принцессу"?

Принцесса и сама чуток виновата в происходящем. А выходит, что все равно — самый виноватый — это Мариус Эльдор.

— Ниат Эльдор, — упрямо повторила женщина, — пожалуйста…

Мысленно застонав, Мариус все же обернулся. Лучи восходящего солнца болезненно мазнули по воспаленным глазам, и потому Телора сперва показалась нелепой мешаниной рыжих и серых пятен.

— Что вам? — устало спросил он.

Из-за широкой юбки матери выглядывала Лива, вокруг ее тонкой шейки разлегся белый пушистик. Тварь роя, призванная Алькой в совершенно безобидное тельце.

— Вы знаете, где принцесса? — без обиняков спросила Телора, глядя на Мариуса так, словно он был достоин виселицы, но при этом счастливо ее избегнул.

— Не знаю, — глядя в ее темные глаза, честно ответил Мариус.

Надоело все это… до зубовного скрежета.

А самое противное, что он совершенно не понимал, почему должен чувствовать себя виноватым. В конце концов, это не он выпустил Магистра…

"Но именно твое нежелание и неспособность объяснить происходящее и послужили этому причиной".

Чувство вины… не отпускало, прочно запустило в душу кривые когти-лезвия.

— Лива говорит, что Шмяк может вас отвести туда, — очень спокойно сообщила Телора.

— Шмяк? — Мариус поймал себя на том, что глупо улыбается.

— Ну да, вот этот, белый, — все так же размеренно, словно говорила с умалишенным, сказала Телора.

В этот момент Лива выскочила вперед, отчаянно жестикулируя и заглядывая в глаза. Белый пушистик, почему-то названный Шмяком, всполошился, захлопал кожистыми крыльями, замахал хвостом с мягкой кисточкой на конце, издавая при этом тихое похрюкивание.

Мариус опустился перед девочкой на колени. Посмотрел на Энолу.

— Я… не понимаю. Не понимаю.

— Она говорит, что Шмяк чувствует прежнюю хозяйку. А еще он чувствует, как ей плохо и рвется туда. Надо за ним.

— За ним? — одновременно хотелось рыдать и смеяться. Бедное, наивное дитя. Куда — за ним? В портал? Или пешком?

Он даже не сразу понял, как за спиной Телоры вырос Кьер. Опустив руку на плечо женщины, Кьер заставил ее отодвинуться, сам подошел вплотную к девчушке, затем протянул руку к Шмяку, и пушистик внезапно вспорхнул вверх, уселся на плечо Кьеру.

— Девочка дело предлагает, — тихо сказал он, — магистр… это наш шанс. Мы полетим туда вместе, вслед за этим маленьким… архааном. Только нам понадобится еще один, чтобы сесть на него.

Мариус вздохнул. Среди бывших крагхов, в окружении их странной магии, он попросту чувствовал себя дураком. Впрочем, ввиду обстоятельств, это даже не злило.

Он указал на Шмяка.

— То есть это — архаан? Он умеет ходить сквозь пространство?

— Ну да, — Кьер пожал плечами, — я чувствую в нем суть архаана. Это принцесса его в таком виде призвала?

Оставалось только молча кивнуть.

— Тогда надо собираться, — продолжил Кьер, — скажите, магистр… я могу призвать еще одну тварь к вам на задний двор?

— Почему вы спрашиваете, — выдохнул Мариус.

Он поднялся на ноги, потер лицо и, чувствуя, что кровь начинает быстрее бежать по жилам, шагнул обратно в дом.

— Энола. Энола, давайте сюда ваши артефакты, — крикнул он, подходя к кабинету, — мы отправляемся.

…Через час во внутреннем дворике разлегся тот самый архаан, о котором столько было говорено. Мариуса передернуло от отвращения, однако, виду не подал, полез на тварь вслед за Кьером. Энола, Телора и Лива, Бертран и Аманда — все стояли у черного хода. Шмяк все гнездился на плече Ливы, и она гладила его по мягкой шерстке. Потом, когда уселись, Кьер поманил маленькую тварь к себе, и Шмяк послушно перелетел на широкое плечо мужчины.

— Ну, что, — задумчиво произнес Кьер, — да ниспошлет нам Пастырь удачу.

И что-то сказал тварям, что-то на неизвестном Мариусу языке.

Шмяк взлетел, смешно трепеща маленькими крыльями.

Пространство начало лопаться, трескаться, раздираемое откуда-то изнутри зеленоватым светом. Дыра постепенно ширилась, Шмяк на несколько мгновений завис перед ней, а затем нырнул прямо в призрачное свечение. Мариус едва успел схватиться за клочковатую серую шерсть, когда большой архаан резво рванул следом.

Свет.

Темень.

Снова свет, рассеянный, но при этом все равно режущий глаза.

— Магистр, — крикнул впереди Кьер, — давайте же, ну?

Он едва успел сфокусировать зрение, все же архааны ходили совсем не такими порталами, к которым Мариус привык.

Но когда смог разглядеть хоть что-то, инстинктивно рванул с шеи висящей на шнурке артефакт.

Под ними и чуть впереди зависшего в воздухе архаана, среди камней, замерли две человеческие фигурки. Одна из них неподвижно лежала, разбросав тонкие руки в стороны. На светлых обрывках одежды темнели кровавые пятна. А над ней склонялось нечто в сером балахоне, с паклей спутанных темных волос. Оно, это нечто, стояло на четвереньках, и последним, что успел увидеть Мариус, было то, как нечто рвануло в разные стороны остатки одежды неподвижной Альки и склонилось к ее животу. После этого взгляд застлало кровью, и он попросту наощупь активизировал артефакт.

Рывок. Куда-то вперед и вниз.

— Магистр. Магистр.

Из полузабытья его снова выдрал оклик Кьера.

Мариус проморгался, мотнул головой. Сообразив, что архаан уже на полу большого грота и распластал крылья, Мариус соскользнул вниз. Перед глазами маячило распростертое на камнях тонкое тело Альки, его любимой девочки — изломанное, окровавленное, разбитое — и он что есть сил побежал к нему.

Он даже не думал о том, сработал ли артефакт Энолы. Наверное, сработал… Сердце выпрыгивало из груди, он рухнул рядом с Алькой, едва почувствовав боль в коленях.

— Алайна.

Первым порывом было схватить ее в охапку, но Мариус, подвывая, прокусывая губу, отшатнулся.

Его птичка выглядела так, словно упала с высоты. И эти ее тоненькие руки, белые, слабые, разбросаны по сторонам, словно умирающие лилии.

А неподалеку — замершая серая туша еще одного архаана.

И воняет горелым нестерпимо, словно свинью подпалили.

И если… если она упала, и повредила спину, нельзя вот так просто взять и схватить ее на руки. Нельзя.

Он еще раз оглядел Алайну, и так больно резануло где-то под сердцем, что перед глазами снова потемнело.

— Алька, — прошептал он.

И понял — не слышит. Без сознания. Умирает.

Регенерирующий артефакт словно сам собой лег в руку, и Мариус, мысленно моля Пастыря, чтоб все получилось, переломил тонкую синюю струну в нужном месте, одновременно вколачивая в Альку весь свой имеющийся резерв магии.

Чтобы обратить вспять саму смерть, нужно много силы, очень много.

Но Мариус, задыхаясь от напряжения, сам превратился в канал, сквозь который в разбитое и умирающее тело устремился поток энергии.

И он уже и не думал о себе, не думал о том, что его самого может порвать в клочья таким-то напором, а раз за разом черпал — и вливал, черпал — и снова вливал, до тех пор, пока понял: регенерация начала работать должным образом.

Обливаясь ледяным потом, он оперся на ладони, по обе стороны от распростертой Альки.

— Не бросай меня, — голос срывался, — не бросай. Слишком рано умирать, Аля. Это не твое время, милая.

Стоя на коленях над неподвижным телом, Мариус вглядывался в неподвижные черты той, кого любил больше жизни, и которая так глупо его предала.

Он видел, что Альке становится лучше.

Губы порозовели. Дыхание сделалось глубоким и ровным. Артефакт Энолы, регенерируя, плавно вводил ее в самый обычный исцеляющий сон.

Мариус улыбнулся.

— Все будет хорошо, маленькая. Просто… попробуй мне поверить. Хотя бы один раз.

Ресницы Альки, слипшиеся от слез, затрепетали, но она продолжала спать.

Тогда Мариус снял сюртук и аккуратно укрыл им ее.

Потом… он возьмет ее на руки и отнесет туда, где больше никто не обидит, не причинит вреда.

Но сейчас…

— Кьер, — позвал Мариус хрипло, — Кьер, что там у тебя?

ЭПИЛОГ

"Не бросай меня".

Голос Мариуса звучал в ушах, и это было так… радостно, что Алька блаженно улыбалась и не понимала, отчего в голосе столько боли, беспокойства, отчаянной мольбы.

"Не бросай меня".

— Я здесь, — прошептала она, поворачивая голову, — Мариус…

Ее вдруг выбросило из этого мягкого, приятного сна. И воспоминания обрушились грязным, уродливым оползнем, от которого горечь во рту, холод в груди, едкий пепел на губах.

Магистр в теле Авельрона. Она падает. Боль. Стеклянные глаза. Острые зубы впиваются в кожу на животе.

А до этого… Она подкладывает под перину кальхейм, чтобы Авельрон вернулся к отцу.

Застонав, Алька разлепила глаза и не поняла, где находится.

Комната была светлой, цвета выбеленной временем кости. И еще почему-то в комнате все было кривым — овальный потолок над головой, ни одного угла. Алька попыталась вспомнить, где она видела подобное, воспоминания крутились где-то совсем близко, но ускользали.

Ничего, это мелочи.

Она вспомнит.

В следующее мгновение сердце подпрыгнуло в груди и понеслось вскачь. Совсем близко, в кресле, сидел Мариус. Похудевший, осунувшийся, взъерошенный. Под глазами — черные тени, словно не спал давным-давно. Губы потрескались. Щеки ввалились.

Но это был он. Ее Мариус, ее личное солнце.

Алька с трудом улыбнулась ему. Он улыбнулся в ответ, но глаза… О, ей не понравились его глаза.

Мертвые, совершенно лишенные привычного, чуть насмешливого выражения.

И где вишневый ликер и кофе? Не было их больше, совсем.

Холодея, Алька подумала — а ведь это я убила все это. И Мариус наверняка понимает, что на самом деле произошло, и почему Магистр оказался на воле.

— Ты… меня спас, — прошептала она, все еще глядя на Мариуса.

— Спас, — тихо согласился он.

Тут Алька обратила внимание на то, что он сидит в грязной, измятой сорочке, сюртук куда-то делся. Но ей… даже не хотелось знать, что там было, после того, как зеленая волна смяла тело Авельрона и швырнула в сторону.

Глядя в холодные, помертвевшие глаза Мариуса, Алька попросила:

— Прости меня. Я дура.

Он стиснул челюсти так сильно, что желваки заиграли на скулах. Потом расслабился, едва заметно улыбнулся и сказал:

— Уже простил, Аля.

Мариус плавным, текучим движением скользнул на колени, к изголовью. Алька блаженно зажмурилась, жадно вдыхая его запах. Какое счастье, когда он… просто рядом. Вот так. И навсегда.

Поцелуй на губах. Легкий, ласкающий.

— Аля, — прошептал Мариус едва слышно.

— Что? — она потерлась щекой о его колючий подбородок.

Он помолчал. И от этого молчания как-то нехорошо екнуло в груди.

— Я… — казалось, каждое слово дается Мариусу с трудом, — Алайна, ты свободна. Я не могу жить с женщиной, которая меня обманывает.

Нет. Он не мог это сказать.

Или все же мог?

— Мариус.

Успела схватить за руку, но он резко высвободился, поднялся на ноги.

— Выздоравливай, — сказал сухо, — надеюсь, тварь тебе не слишком навредила.

— Мариус… — его имя ползет из горла вместе со сдавленным хрипом.

Он ведь… она в самом деле все это услышала?

— Будь счастлива, — сказал он.

А затем резко развернулся на каблуках и вышел прочь из комнаты, как следует хлопнув дверью.

Content

Магистр ее сердца
Оливия Штерн

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1. Магистр Святого Надзора

ГЛАВА 2. Переезд

ГЛАВА 3. Переговоры

ГЛАВА 4. Хозяйка дома

ГЛАВА 5. Королевский заложник

ГЛАВА 6. На пороге войны

ГЛАВА 7. Королевский Бал

ГЛАВА 8. Тварь астрала

ГЛАВА 9. Он придет за тобой

ГЛАВА 10. Артефакт ниаты Дампи

ЭПИЛОГ