Маша Трауб

Все, что произошло в отеле

© Трауб М., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Когда я поняла, что все люди – идиоты? Если честно, давно. Кажется, я уже родилась с этим знанием. Наверное, в детстве еще сомневалась – ну не могут же быть абсолютно все взрослые такими… неразумными, не способными хоть немного рассуждать здраво и смотреть хотя бы на полшага вперед. Нет, все живут сегодняшним днем и действуют по принципу «сгорел сарай – гори и хата». Но, видимо, меня окружали именно такие люди – не пользующиеся мозгами даже на один процент, совершающие лишенные всякого смысла поступки. Поддающиеся сиюминутным желаниям, не задумываясь, к каким последствиям они приведут. Но хотя бы риски ведь оценить можно?

Начнем с меня. Мне пятнадцать лет, я считаюсь трудным подростком лишь потому, что мне пятнадцать. И не важно, как я при этом себя веду. А веду я себя очень спокойно. Предпочитаю читать книги и слушать классическую музыку. Если бы вы послушали то же, что и некоторые взрослые, тоже перешли бы на Чайковского.

В школе я считаюсь тихоней. Не зубрилой, не ботаном – просто некой тенью, которая занимает третью парту в ряду у стены. Учителя про меня вспоминают, только если наткнутся в журнале на фамилию. А так… все внимание обычно сосредоточено на тех, кто сидит у окна и посередине. Так уж устроен человеческий мозг – замечает то, что справа, а слева уже не столь важно. Кажется, даже учителя так и не смогли поставить мне диагноз. Если спрашивают – я всегда отвечаю, если не спрашивают – молчу. Тесты и контрольные пишу прилично, на списывании меня никогда не ловили. Я не яркая, не наглая, не шокирую внешним видом. Обычная, среднестатистическая девочка из тех, кого не запоминаешь ни с первого, ни со второго взгляда.

Меня зовут Таисия. Тася, Туся, Тая, Ася… Как меня только не называют. Какое редкое имя! Ну не такое уж редкое, учитывая, что в нашем классе есть Анна-Мария, Аврора и Зоя… Зайдите в класс к первоклашкам – вообще имена никогда не выучите. Почему мама меня так нарекла – а это была исключительно ее инициатива? Потому что во время беременности ей в руки попалась книга «Таис Афинская». Мне, можно сказать, повезло – мама под впечатлением назвала меня в честь… э… гетеры… то есть проститутки, но не самой, так сказать, известной. А вдруг бы ей в руки попала другая книга? Тогда бы меня назвали Сонечкой, Наной или Маргаритой. Лучше уж Таисией. Спасибо женщине в ЗАГСе, которая в свидетельстве о рождении записала именно так – Таисия, а не Таис, на чем настаивала моя родительница. Та милая женщина сказала, что такого имени нет, записать именно так она не имеет права, поэтому запишет как положено. В подростковом возрасте я прочла «Таис Афинскую», она мне совершенно не понравилась, и я все гадала: а мама вообще поняла, что назвала меня в честь проститутки?

Есть еще одна проблема. Некоторые девочки в пятнадцать выглядят как… Ну они и набоковскому Гумберту показались бы староватыми и перезрелыми. А у меня мальчишеская фигура. Видимо, пошла в отца. Иногда ловлю взгляд мамы в зеркале. В нем читается жалость, что ли. Да, я не могу похвастаться роскошной грудью, как моя родительница, у которой это предмет гордости. Грудь у меня, конечно, есть, но мама как-то заметила, что таких, как я, раньше называли «доска два соска» или «плоскодонка». А еще «волшебница». Потому что, если поднять руки, грудь исчезает. Вот и скажите мне, что это не полный идиотизм. Мама еще смеялась, как смеются хорошей шутке.

– Тебе не понять, – хмыкнула она, когда я спросила, что смешного-то. Пошлость и тупость. Я уж молчу про то, что слышать подобные замечания от собственной матери, скажем так, неприятно.

Я достаточно высокая для своего возраста и худая. «Проще убить, чем прокормить» – любимое замечание моей родительницы, хотя ем я мало на самом деле. Поскольку я эту фразу слышала с раннего детства, к подростковому возрасту у меня выработался стойкий иммунитет на нелестные замечания о моей внешности. Мама же – мягкая во всех местах. Если она смеется над моей фигурой, то зачем запихивает себя в утягивающие панталоны? Стесняется своего живота и бедер? Однажды она поймала мой взгляд в зеркале и отреагировала резко:

– Я выносила и родила тебя! Поэтому у меня есть живот! И растяжки на бедрах! Вот посмотри, чем ты меня наградила!

Она стянула панталоны и продемонстрировала исполосованные растяжками и целлюлитом ноги. Мне хотелось сказать, что я никак не повинна в своем появлении на свет, но, как всегда, промолчала. Мама же решила, что я как-то неправильно отреагировала и швырнула в меня панталонами. Я не ожидала, не успела увернуться… Знаете, когда тебе в лицо прилетают материнские панталоны, это не больно, конечно же, но кажется, что всё. Черта пройдена. За край уже заступили, и назад пути нет. Может, дело именно в нижнем белье, может, в том, что панталоны прилетели в лицо, – не знаю. Но именно в тот момент я поняла – всё. Невозможно ни простить, ни принять. Мама этого не почувствовала: собираясь на встречу, которую она всегда называла рабочей, как прежде, заходила ко мне в комнату и вертелась перед зеркалом. В моей комнате в шкафу зеркало было в полный рост, а в ее – небольшое. Я не понимала, почему нельзя поменять шкафы, и несколько раз предлагала это сделать.

– Я тебе что, мешаю? – возмущалась мама.

– Нет, но так будет удобнее. Тебе, – отвечала я, вместо того чтобы ответить честно: да, мешаешь, даже очень.

– Как я выгляжу? – спрашивала мама, будто я была ее подружкой.

– Нормально, – пожимала плечами я, сидя над домашним заданием.

– Это ты от зависти, да? – тут же срывалась мама. И вот как я должна была объяснить взрослому человеку, собственной матери, что у нас с ней иные связи? Родственные. Мать и дочь. Мы не соперницы, не подружки, не знакомые. Это я в своем подростковом возрасте должна спрашивать, как я выгляжу, а не она. Это она должна обо мне заботиться, а не я о ней, каждое утро готовя завтрак на двоих – себе и ей.

– Тебе что, сложно сварить еще одно яйцо? – искренне не понимала мама, когда я ей однажды на это намекнула.

Или мне надо было напрямую сказать ей, что мать не должна выглядеть как… гетера, а именно так она и выглядела, собираясь на встречи? Что мне, может быть, как минимум неловко наблюдать, как она собирается и уходит, и слышать, как возвращается, иногда не одна? Мама считала меня достаточно взрослой для того, «чтобы понимать ситуацию», как она выражалась.

– Я еще молодая женщина! – кричала она. – Ты должна меня понимать.

Да, наверное. Но не понимала. Как можно было связываться с такими идиотами? Как можно ложиться с ними в одну постель? А мама выбирала исключительно идиотов, что подтверждало мою теорию. Умные люди – исключение из общего правила. Счастье, если тебе встретится умный человек.

Моя родительница была убеждена, что я отстаю в развитии. Она имела в виду и физическое, и умственное. Про физическое замечала с нежной жалостью в голосе, что «может, грудь еще и вырастет немного». Или что «некоторым мужчинам такое нравится, вдруг и замуж сможешь выйти». Эту фразу она произносила, имея в виду исключительно маньяков и извращенцев. Потому как нормальному мужчине, с ее точки зрения, маленькая грудь нравиться не может. Или «ну мало ли сумасшедших… вдруг вы и встретитесь». Это уже относилось к тому, что мне, возможно, попадется на пути маменькин сынок, непременно очкарик с жирными, немытыми волосами, жалкой бороденкой, бледный и тощий, или, наоборот, упитанный, как поросенок, зато начитанный, как и я. То есть не от мира сего.

Личного счастья она мне если и желала, то явно не с принцем на белом коне. Мол, довольствуйся хоть кем-то – и то радость. Обижалась ли я не нее? Нет. У каждого свое представление о прекрасном. Мне вот ее Пашечка – предпоследний поклонник – казался маньяком: взгляд бегающий, глазки маленькие, собранные в кучку на переносице, лицо со следами подросткового акне, подбородок безвольный. Пашечке, как называла его моя мама, явно стоило почаще принимать душ и получше промывать свои жирные космы, разметанные по плечам. Моя родительница находила его романтичным и тонко чувствующим. Ну у каждого свой принц.

Зачем я об этом рассказываю? Чтобы вы поняли – дети видят больше, чем вы, взрослые, думаете. И слышат тоже, кстати. А часто и лучше соображают. Если человек сидит и молчит, его рано или поздно начинают принимать за тумбочку. Если он в какой-то момент открывает рот, чтобы сказать, например, «спасибо» или «доброе утро», смотрят так, будто тумбочка вдруг заговорила.

Когда у меня спрашивают, сколько мне лет, и слышат, что пятнадцать, быстро отстают с разговорами, будто я заразная. Взрослые очень боятся подростков. Они считают нас неадекватными «от слова “совсем”», как иногда выражается моя родительница, и этот оборот меня не просто раздражает, а бесит. Как и выражения мамы моей лучшей подруги Ники. Та просто обожает говорить «я в ресурсе» или «я не в ресурсе». Но она – психолог, так что я списываю это на профессиональную деформацию. О Никиной матери я расскажу чуть позже. Так вот, товарищи взрослые, подростковые взрывы эмоций, категоричность, а точнее честность, кажущиеся вам странностями в поведении, не передаются воздушно-капельным путем, как простуда. Или ветрянка, например. Еще раз повторяю – не все подростки мечтают набить себе татуху на лице, ходят с лезвием в кармане, чтобы нанести себе порезы, не все употребляют наркотики и завтракают энергетиком, заедая чипсами. Я же говорю: люди – идиоты.

Опять же вот моя мать. Поверьте, я никак не хочу ее обидеть, это просто констатация факта. Иначе зачем она покупает мне заколку в виде цветочка? Или лак для ногтей розового цвета? Преподносит так, будто живого единорога в квартиру привела. Я говорю спасибо. Не могу же я объяснить собственной матери, что мне уже не пять лет. И единорогов, кстати, терпеть не могу. Мама же, покупая очередную пижаму, густо усеянную единорогами, будто сбежавшими из психлечебницы, уверена в обратном. Она все-таки удивительная женщина. Иногда я ею даже восхищаюсь. Точнее, ее умением не замечать того, что находится под носом. Перед этой поездкой я сделала на руке временную татуировку: переводилку, которая выглядит как настоящая и держится две недели. Первое время скрывала под рубашкой с длинными рукавами, все еще надеясь, что моя родительница поведет себя как нормальная мать. Заломит руки, например. Зальется слезами. Прочтет нравоучительную лекцию. В Москве тогда стояла адская жара, все ходили чуть ли не голыми, а я – в рубахе с длинными рукавами. Потом мне надоело париться – в прямом и переносном смысле этого слова, – и я надела футболку. Но моя родительница ничего не заметила. Интересно, она знает, что такое переносное значение слов? Мне кажется, нет. У нее вообще плохо с аллюзиями, ассоциациями, я уж не говорю про игру слов или юмор, который требует хоть какого-то шевеления извилин. Нет, не подумайте. Я люблю свою мать в той мере, в какой ее может любить дочь-подросток, которую считают «наказанием всей жизни». Я ей благодарна за то, что она подарила мне жизнь. Она любит мне это напоминать с невыносимым пафосом, которого даже не замечает: «Я же подарила тебе жизнь!» Я не считаю ее худшей матерью на свете – она, во всяком случае, не оставила меня в доме малютки и не отправила в детский дом, хотя вполне могла, с нее станется. «Я дала тебе все, что могла!» – иногда кричит она, и я в это верю. Да, действительно, все, что могла. Не дала умереть с голоду, это да. Не заставила скитаться по улицам – тоже спасибо огромное. Пусть и в самый последний момент записывала в детский сад, школу. Так что, можно сказать, обеспечила мне стандартное образование.

– Когда же тебе исполнится шестнадцать?

Мама задавала этот вопрос приблизительно с моих шести лет. В детстве я очень пугалась, не зная, что должно произойти именно в шестнадцать: уколюсь о веретено и усну беспробудным сном? Буду спать в хрустальном гробу? Став старше и прочитав некоторое количество книг, я думала, что мама боится моей смерти в родах, что часто случалось с героинями в романах. Или что меня обесчестят, я «принесу в подоле», окажусь на паперти. Проблема была в том, что я не до конца понимала значение слова «обесчестить» и кого и куда я должна «принести в подоле». Ну и паперти в нашей округе не наблюдалось. Еще спустя некоторое время я задала маме вопрос в лоб, почему она так ждет моего совершеннолетия.

– Тогда ты получишь паспорт и сможешь работать. Мне не нужно будет тебя содержать, – ответила мама, глядя так, будто я задала ей самый глупый из всех возможных вопросов.

– А если не смогу найти работу? Если захочу учиться в институте? – уточнила я, потому что очень хотела поступить в институт. Ведь именно там я смогу заниматься тем, что мне нравится больше всего, – читать книги.

Мама пожала плечами. Мол, твои проблемы. Я-то тут при чем? Все, живи своей жизнью. Но пока мне пятнадцать, так что мама все еще меня содержит и терпит. Наверное, я должна быть ей за это благодарна.

Но благодарность не мешает мне считать родительницу… ну ей недостает образования, я бы так сказала. Нет, она не дура. По-своему, конечно. Но хотелось бы, чтобы она хотя бы пару-тройку книг из классической художественной литературы прочла. Может, что-то и откликнулось бы в ее душе, параллели бы какие-то сложились. На самом деле я знаю, что этого не случится никогда, но мне же как-то надо оправдать собственную мать? Читать она не любит. Говорит, голова начинает болеть. И почти сразу засыпает – ей скучно. Я подкладывала ей книги, надеясь, что она увлечется сюжетом, но все напрасно. Мама ни одну не открыла.

Не то чтобы она предпочитала женские журналы, разгадывание кроссвордов или судоку. Буквы, любые, наводят на нее смертельную тоску. Наверное, в этом я тоже пошла в отца – меня как раз буквы завораживают. Читать, наслаждаясь аллегориями, игрой слов. Следить за развитием сюжета – как тут уснуть? Плакать над судьбами героев, их участью. Возмущаться их поступками, действиями. Вскипать от несправедливости, жестокости. Я могла ночь прорыдать над книгой. Мама же считала, что я страдаю расстройством психики, о чем, к счастью, предпочитала молчать. Дочь-сумасшедшая ей точно была не нужна. И оставалось потерпеть всего ничего. До совершеннолетия.

С юмором у мамы точно беда. Ей нужно говорить «лопата» – в каком месте надо смеяться. И объяснять шутку. Ну например, совсем детский анекдот: «Блин, – сказал слон, наступив на колобка». Мама не понимает. Действительно, а что еще он должен был сказать? Если же анекдот имеет классическое начало: «Встретились на необитаемом острове русский, немец и американец…» – все, у мамы начинает закипать мозг. Она не может уследить за сюжетом. Про игры в слова не стоит и начинать. Анекдоты, предполагающие знание исторической подоплеки, точно нет. Но, зная за собой это качество, мама начинает смеяться заранее, чем, естественно, немедленно подкупает мужчин. У нее красивый заливистый смех. Грудной, музыкальный. Она умеет смеяться заразительно и, надо признать, достаточно искренне. Так что поклонник начинает немедленно считать себя как минимум стендапером. Как Пашечка, который мнит себя еще и поэтом, складывая рифмы на уровне «жопа – опа, циклопа – телескопа» или «сиськи – сосиски, альпинистки, анархистки, редиски…» Впрочем, мама с тем же восторгом и неизменным грудным смехом восхищалась шутками представителей старшего поколения. Так было с Иваном Петровичем, ее бывшим воздыхателем, предпочитавшим шутки на уровне ширинки. Повторять я это не буду в силу возраста. Мне такое не то что повторять, слышать еще не положено.

Маму считали не просто хохотушкой-дурочкой, а женщиной с прекрасным чувством юмора.

Когда родительница никак не отреагировала на мою татуировку, попросту ее не заметив, я подумала, что надо было сделать пирсинг. Проколоть нос, например. Или разрезать язык. Но, во-первых, я знаю, что такое селф-харм, во-вторых, не идиотка, чтобы считать себя девушкой-змеей. Это лечится. А вот идиотизм точно нет.

Было ли мне обидно? Конечно, да. Я ведь живой человек. Конечно, мне хотелось привлечь внимание собственной матери любым доступным способом. В конце концов, я ведь подросток, так что имею полное право на самовыражение. Но я прекрасно понимала мамины интересы. Вот если бы я вдруг вставила себе импланты в грудь, желательно размера третьего, она бы точно заметила. Но на грудь денег у меня не было, а татуировки-переводилки стоили недорого.

Мама использовала меня в личных целях. Когда ей требовалось, она говорила, по-дурацки хихикая (господи, так даже пятиклассницы уже не смеются), что она – мать взрослой дочери. И наслаждалась восклицаниями: «Как?», «Не может быть!» Иногда демонстрировала меня в качестве доказательства.

– Совсем на вас не похожа! – восклицали посторонние люди, и маме опять это льстило. Впрочем, это было чистой правдой, если говорить о внешнем сходстве. Ничего общего, ни единой черты. Глядя на нас, можно было смело верить в истории о том, как детей путают в роддоме. Наверное, я уж слишком пошла в отца и его род. А отец, судя по всему, был высоким, поджарым, смуглым и темноволосым.

– У нее мои брови, – отвечала, по-прежнему хихикая, родительница, считая это лучшей шуткой из всех возможных.

Мама – классическая блондинка. Мелированная в стиле колхоз «Красный Октябрь». Нет, я не пытаюсь как-то ее унизить или посмеяться, я просто констатирую факт. Мама игнорирует моду, считая, что следует собственному стилю. В свои сорок шесть все еще косит под Мэрилин Монро. Крутит на плойке кудельки, рисует длинные стрелки, предпочитает мини-юбки, не замечая нависший в силу возраста жир над коленками.

– Мам, Монро умерла в тридцать шесть лет, – как-то заметила я.

– Что ты хочешь этим сказать? – возмутилась она, будто я ей сообщила о смерти любимой бабули. Впрочем, у нас никогда не было любимой бабули, да и нелюбимой тоже. Никого, о чьей смерти стоило бы сожалеть.

– Я хочу сказать, что тебе уже сорок шесть, а не тридцать шесть, – ответила я.

– Почему ты всегда такая злая? Я не была такой в твоем возрасте! – немедленно возмутилась родительница.

Мне хотелось сказать: да, мам, ты была тупой блондинкой. Но я опять сдержалась. Я же должна уважать собственную мать, правильно? Хотя на самом деле мне вообще не хотелось с ней общаться. Она разговаривала со мной так, будто я находилась или под тяжелыми наркотиками, или была бухая и потому непредсказуемая. И как ей объяснить, что мой наркотик – книги, а бухло – музыка? Что да, бывают подростки, которые не озабочены отношениями с противоположным полом, и не все оказываются беременны в шестнадцать, как рассказывают по телевизору. Более того, про противозачаточные средства, планирование беременности я в свои почти шестнадцать, кажется, знаю больше, чем моя сорокашестилетняя мать, которая регулярно трагическим голосом сообщала, что должна будет пойти «на это». «Опять». И заливалась слезами, будто случилась страшная трагедия, причем впервые в ее жизни. «Это» означало аборт. И я должна буду ее встретить, помочь добраться домой, принести чай, грелку из морозилки на живот и всячески заботиться. «Это» у моей мамы происходило так часто, что я не знала, каким местом она вообще думает о своем здоровье.

– Мам, а нельзя как-то по-другому? Есть же средства… – не выдержав, спросила я.

– Ты меня поймешь, когда полюбишь. По-настоящему, – ответила она, заломив руки в стиле Мэрилин Монро.

Судя по количеству абортов, мама каждый раз по-настоящему любила, как в первый. Удивительное свойство на самом деле.

Мамин персональный стиль, которым она так гордится, включает татуированные брови, доходящие до висков, и наращенные ресницы. Но она никогда не знает меры и переусердствует во всем – и в татуаже, и в наращивании. Брови хочется немедленно смыть. А ресницы… Это не ресницы, а ресничищи. Опахала. В природе таких не существует. Но мама себе нравится, так что я стараюсь воздерживаться от комментариев.

Я уважаю современные технологии во всех видах, но человеку, который придумал наращивание ресниц, желаю попасть в ад, в самое пекло. И чтобы черти все время наращивали ему ресницы, размера икс, или икс-эль, или как там они называются. Каждый адов день. И чтобы этот новатор непременно моргнул в тот момент, когда нельзя, или клей попал в глаз. И чтобы он ходил по коридорам ада, и все остальные шарахались – ресницы в виде паучьих лапок вызывают именно такую реакцию. Черти ведь не обязаны быть мастерами по наращиванию. Да, когда все искусственные ресницы отвалятся, пусть этот изобретатель останется со своими, родными, половина из которых отвалятся вместе с наращенными. Тогда он поймет, на что обрек меня. Мама без ресниц могла только рыдать. Она шарахалась от собственного отражения в зеркале. И я была обречена выносить мусор, ходить в магазин, в аптеку, пока она ждала записи на наращивание. Однажды встал выбор – купить мне новый рюкзак или сделать маме ресницы. Вы же понимаете, что перевесило чашу весов. Да перед ней и выбор не стоял! Ресницы против рюкзака. Даже смешно.

Почему я так подробно рассказываю о собственной матери? Для того чтобы вы поняли – тупая блондинка в возрасте имеет огромное влияние на психику. Причем коллективную. Она способна кого угодно довести до истерики. И именно она стала той самой обезьяной с гранатой в этой истории. Непонятно, чего от нее ждать. Моя мать в этом спец. Иначе почему я, ее дочь, сижу с тринадцати лет на антидепрессантах?

А это именно так, о чем моя мать не догадывается. За что, то есть за таблетки, огромное спасибо маме моей одноклассницы и лучшей подруги Ники. Нет, она не Вероника, как вы могли бы подумать. Она Николь. А ее младшую сестру зовут Мишель. Коля и Миша. Их мать во время беременности, по всей видимости, тоже была не в себе. А чего еще ожидать от психотерапевта? Точнее, сначала мама Ники была обычным врачом-терапевтом, работала в районной поликлинике, а потом переквалифицировалась в психотерапевта, теперь, кажется, занимается арт-терапией. Не важно. Важно, что она сохранила рецептурные бланки, все время спрашивает у нас с Никой, не хотим ли мы сменить пол, нужно ли обращаться к нам «они», или вдруг мы считаем себя небинарными личностями. А может, мы испытываем влечение друг к другу? Нет? Елена Ивановна, так зовут маму Ники, смотрит на нас как на подопытных кроликов – с нескрываемым, исключительно научным интересом и некоторой брезгливостью. Но я уважаю ее за практическую жилку. Ну представьте, у нее больше подписчиков в соцсетях, чем у всех наших одноклассников, вместе взятых. И куча клиентов, готовых платить за сеансы. А сеансы у Елены Ивановны отличаются разнообразием и удивительной, просто прекрасной тупизной формулировок: «Как сделать так, чтобы время шло быстрее», «Как вести себя с людьми, которые вас не любят».

Как-то я неосторожно заметила, что Елене Ивановне пора ввести новые «как» в свой репертуар – как сварить яйца вкрутую или удалить пятна с белых кроссовок. И даже не удивилась, когда на сайте Никиной родительницы появились новые рубрики. Надо отдать ей должное – с поправкой на психотерапию: «Как сварить яйца вкрутую и прокачать свое терпение», «Как удалить пятна с белых кроссовок, думая о хорошем». Ника, когда я искренне восхищаюсь ее матерью, закатывает глаза так, что мне становится страшно, – моя подруга мастерски овладела этим навыком, закатывая глаза так, что становятся видны белки.

У Ники своя детская травма, о которой ее мать-психолог даже не догадывается. Едва моей подруге исполнится восемнадцать, она твердо намерена сменить имя, фамилию и отчество. Я ее понимаю и поддерживаю как могу, хотя, как мне кажется, ей все же стоит попросить у матери рецепт на антидепрессанты. Если я – иногда говорящая тумбочка, то она – Николь Майклововна Шпоркина. Ее отца зовут Миша, Михаил, но Елена Ивановна тоже что-то читала во время беременности, поэтому Миша превратился в Майкла. И Ника получила отчество Майклововна, а не Михайловна. Ладно, моя подруга еще Николь Майклововна, но ее сестра за что страдает? Мишель Майклововна Шпоркина. Михалмихална? Фамилия, кстати, тоже говорящая. Елена Ивановна, в девичестве Романовская, менять фамилию на мужнину категорически отказалась. А дети, да, пусть страдают. С отцовской фамилией ходят. Елена Ивановна рассказывала, что отец ее детей был удивительным, просто показательным скандалистом. Мог на пустом месте устроить истерику. Придирался ко всему – пыль на косяке входной двери. Не так заглажен воротничок рубашки. Не там стоят тапочки, не так сложены футболки, не та зубная паста, не тот вкус отварной картошки. Шпоркин мог жить только в состоянии скандала. Елена Ивановна говорила, что он был настоящим, классическим абьюзером. Если всем было хорошо, ему тут же становилось плохо, и он портил всем настроение придирками. В день рождения, в другие праздники непременно закатывал скандал, после которого праздновать уже не хотелось. А он, довольный, требовал, чтобы все веселились и улыбались. Елена Ивановна каждый месяц давала Шпоркину повод для новых скандалов, требуя алименты. Он высчитывал копейки, желал видеть скрины чеков, вел жаркую переписку, попрекая «нецелевым расходованием средств». Елена Ивановна, выторговав лишние сто рублей, ходила изможденная, но счастливая.

– Это как перепродажа. Маму уже три раза обманывали мошенники, но она не сдается. Продала мою куртку за пятьсот рублей. Очень собой гордится. А то, что куртка стоила пять тысяч, ей не важно. Такой способ развлечения, – рассказала мне Ника.

– Ты не скучаешь по отцу? – спросила я.

– Кого это волнует? Он же по мне не скучает… – призналась Ника, которая, в отличие от младшей сестры, отца помнила, любила и нуждалась в нем. Но Елена Ивановна запретила встречи и каждый день напоминала, что девочки страдают из-за отца. Шпоркина. Будто ставила диагноз. А то, что сама вышла замуж за Шпоркина и родила двоих детей, так это не считается.

И вы еще сомневаетесь в том, что люди идиоты? А тупая блондинка мало чем отличается от дипломированного врача? Ничем не отличается, откровенно говоря, если судить хотя бы по данным нам, их дочерям, именам. Каждый самовыражается как может. Моя ресницы наращивает и подумывает о липосакции внутренней поверхности бедра, хотя я бы на ее месте отсосала жир в области жопы и живота. Но мою мать волнует именно внутренняя поверхность бедра. Кто-то из ухажеров остался недоволен именно той областью? Маньяк, не иначе… А Никина мать разрабатывает новые программы – объятия с деревьями, призывы к солнцу, карта желаний, модифицированная «поза трупа» из йоги, предполагающая полное расслабление. Елена Ивановна призывала лежать в шавасане не сорок минут, а минимум полтора часа, и именно тогда, по ее мнению, наступит полное расслабление, принятие, и один бог Шива знает, что еще может наступить. Она проводила эксперименты на нас, но мы с Никой засыпали на коврике, начинали кашлять и чихать после объятий с деревьями – у нас обеих обнаружилась аллергия на цветение. А над остальными практиками просто ржали, не давая возможности Елене Ивановне записать наши ответы для подкаста, который та активно развивала.

Мама Ники выписывает мне рецепты на антидепрессанты, нам с Никой – противозачаточные таблетки, считая, что мы ведем бурную половую жизнь, хотя мы обе девственницы и в ближайшее время лишаться девственности не планируем. Про презервативы, кажется, Елена Ивановна не слышала и беременности боится больше, чем ЗППП. Ника уверяет, что ее мать вообще не в курсе такой аббревиатуры и до сих пор считает, что дочь может заразиться лишь сифилисом и тогда у нее отвалится нос. А так – лишь бы не было прыщей. Мама Ники очень боится прыщей. Ника говорит, что ее мать – бо́льшая идиотка, чем моя, но я готова с ней поспорить.

Моя мастерски владеет умением довести всех до истерики. И именно она виновата в этой истории. Я в этом убеждена. Помимо смеха без причины, считающегося таким милым, она способна округлять глаза – не хуже, чем Ника их закатывать, – и делать лицо в стиле «Шеф, все пропало». Или «На нас напали инопланетяне, и мы все умрем». Или «Ретроградный Меркурий наступает». Или «Многолуние! Спасайся, кто может!» Впрочем, за подобными заголовками лучше обратиться к Елене Ивановне. Она бы наверняка придумала что-нибудь пострашнее для нового подкаста или психотерапевтического курса.

Я тоже виновата, конечно. Но представьте подростка, который изнывает – не от скуки, нет, от людей. Я не хочу общаться с окружающей действительностью, мне тяжело взаимодействовать с посторонними людьми. Елена Ивановна считает, что я классический интроверт. Но это не так. Я могу, но не хочу. Мне попросту неинтересно. А тут подвернулась такая история… Поначалу я воспринимала ее как некую забавную возможность развлечь Нику, страдающую от вынужденного и весьма плотного общения с собственной матерью. Но потом все пошло по-другому…

Эта история, можно сказать, изменила мое отношение если не ко всему миру и человечеству, то к отдельным людям уж точно. Что я поняла? Люди, самые неумные, злобные, с черной душой, способны совершить добрый поступок, благое дело. И никто, даже они сами, не могут объяснить, что именно толкнуло их на это – поступить правильно, порядочно. Почему вдруг слова ангела, деликатно присевшего на правое плечо, оказались действеннее слов дьявола, который давно вольготно развалился на левом. А еще я поверила в то, что самый нелогичный и неразумный человеческий поступок всегда имеет очень простое объяснение: любовь. Все совершается ради этого чувства. Месть, ненависть, затаенная обида, сознательно причиненное горе всегда начинаются с любви, которую предали. Вот так все просто на самом деле. Эта история – лишнее тому подтверждение.

Обычно я сижу в наушниках, но не слушаю музыку. Просто так положено. Если подросток сидит в наушниках, значит, все «ок» или «норм». Хотя меня просто бесит, когда взрослые люди возраста моей или Никиной мамы пытаются освоить подростковый сленг. Когда Елена Ивановна пишет мне в Ватсап: «Ты как, норм?» – меня так и подмывает ответить ей в книжной стилистике: «Благодарю Вас, глубокоуважаемая Елена Ивановна, за беспокойство. Мое душевное здоровье оставляет желать лучшего, но прописанные Вами микстуры и притирки заметно облегчили мое состояние…» и так далее. И обращение «Вы» – непременно с заглавной буквы. Но я прекрасно понимаю, что Елена Ивановна шутку не оценит, а назначит мне конскую дозу антидепрессантов или решит, что я нахожусь на грани самоубийства. Измучает вопросами ради нового подкаста. Так что мне проще ответить «ок», на что Елена Ивановна отправит смайлик, прекрасно зная, что я их ненавижу. Почему все считают, что шутку можно обозначить скобкой, а расстройство – обратной скобкой? Слов не хватает?

Ну мы-то с Никой как-то обходимся без эмодзи. Взрослые же справлялись с выражением эмоций до появления рыдающих смайликов, эмодзи «рука-лицо» и прочих сердечек и цветочков? Письма на бумаге, в конце концов, писали, оперировали какой-никакой лексикой. А сейчас достаточно поставить эмодзи. По мне, так проще и лучше написать. Я рассказываю это для того, чтобы вы поняли, насколько у вас, взрослых, превратное представление о подростках. Да, пятиклашки обожают эмодзи, но к пятнадцати годам это проходит. Почти у всех. Не говоря о том, что бывают исключения, как, например, Ника и я, – мы обычные дети, а не вселенское зло. С нами не нужно разговаривать как с пациентами ПНД или полными дебилами. Мы с Никой сто раз говорили это Елене Ивановне, она кивала и немедленно записывала подкаст на тему: «Как разговаривать с трудным подростком?» Согласно ее профессиональному мнению – так, как разговаривают с людьми в острой стадии психоза. И даже если ребенок кажется нормальным и ласковым – это плохой знак. За этим обязательно последуют срыв с бросанием предметов в стену, участие в оргиях, побег из семьи и все самые страшные сюжеты, которые в состоянии придумать мать. А у Елены Ивановны очень богатое воображение.

Ну что остается делать нам с Никой? Я прошу еще один рецепт на таблетки и делаю вид, что пью энергетик. Хотя, если честно, предпочитаю кофе с большим количеством молока. Раф, например. Но Елене Ивановне спокойнее, когда я держу банку с энергетиком и она рассказывает мне про его вред. Ника же иногда закатывает показательные истерики лишь для того, чтобы ее мать не начала подозревать у нее суицидальные мысли и больные фантазии. Истерить, плакать, орать на весь дом – норма, обычный спокойный подросток – не норма. Елена Ивановна уже все уши нам прожужжала про необходимый выплеск эмоций – мы ведь, как подростки с эндокринным дисбалансом, эмоционально лабильны. И про то, что это абсолютно, ну абсолютно нормально, и она как мать и врач спокойно и с огромным пониманием на это отреагирует. Меня так и подмывает спросить, а как можно реагировать не с огромным, а просто с пониманием? В чем будет разница?

Кстати, Елена Ивановна чересчур активно приветствовала нашу дружбу с Никой. Чуть ли не в ладоши хлопала, когда Ника просила разрешения пригласить меня в гости. Поначалу это было очень приятно, не скрою. А кому не приятна забота, безусловное принятие и приятие? Но потом Ника догадалась и честно объяснила мне – ее маме «нужен материал». Ника как дочь уже не очень подходила – Елена Ивановна говорила, что не может оперировать в работе лишь одним случаем, из которого, кстати, уже все соки выжала. И к родной дочери она не может «подходить с холодной головой», трезво оценивая ее поведение. Я в этом смысле казалась ей более перспективным рабочим примером. Я же говорю, все всегда имеет самое простое и очевидное объяснение. В случае с Еленой Ивановной – работа психологом, подкасты, новая подопытная крыса, только и всего.

– Забей, – просила Ника. – Не обижайся на нее. Пока она в своих подкастах, от меня отстает. Я хоть могу выдохнуть. Хотя знаешь… иногда хочется сбить ее матрицу и разорвать шаблон. Сделать что-нибудь такое, чтобы она меня увидела, услышала, забеспокоилась как мать о ребенке, а не как автор о персонаже. Она меня на подкасты уже разобрала, с самого младенчества, и сейчас страдает, что я не подбрасываю ей, как дрова в топку, новый материал – веду себя скучно и прилично.

Да, это как иногда нестерпимо хочется высунуть язык, прямо под сверло, сидя в стоматологическом кресле. В последний раз я еле удержалась, чтобы этого не сделать. Елена Ивановна, конечно же, сочла бы это проявлением селфхарма – ну как сознательно наносить себе порезы. Это другое. Когда уже нет сил терпеть. И хочется, чтобы эта мутная боль, хотя и боли никакой нет после укола, наконец закончилась. Высунуть язык, дернуть головой, схватить за руку врача – не имеет значения. Лишь бы вынырнуть из состояния бессилия, полной зависимости, прикованности к креслу. Кресло можно заменить комнатой, квартирой, школой, городом – суть одна. Хочется все это закончить в один момент, прямо сейчас. Пусть и ценой увечья.

– Да, мне иногда тоже хочется движухи, – хмыкнула Ника, когда я поделилась мыслями о зубном враче.

Ну можно и так это определить – движуха.

Так вот, о подростках. Если я сижу без наушников, а, например, с книгой, да еще и толстой, окружающие считают, что я если не больная, то не в себе точно. Совсем не ок. Почему? Потому что большинство современных подростков сидят в наушниках. А еще одеваются в худи или в толстовки с капюшоном, непременно натянутым на голову или на бейсболку так, чтобы даже глаз не было видно. Так что мне проще нацепить наушники, на голову – капюшон, и тогда к тебе вообще никто не подойдет. Наушники у меня так себе, не шумодавилки, я все слышу. И вижу, кстати, тоже если не почти все, то многое. Я – предмет интерьера, меня никто не замечает, считая, что перед ними сидит не одна обезьяна, а сразу три в одном лице – ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу. Поговорить о том, что случилось, мне было не с кем. Оставался только эпистолярный жанр. Ника уехала на дачу к бабушке, где Елена Ивановна, оперируя ее лексикой, «прорабатывала» собственные травмы детства. Нику отправляли на огород – собирать картошку, малину, смородину. Бабушка считала, что внучка любит малину и смородину, а она их терпеть не могла. Ника присматривала за младшей сестрой, которая находилась в том счастливом возрасте, когда радует старый ржавый велосипед, пойманная гусеница или забредший на участок ежик. В той деревне связь была так себе, что неизменно беспокоило Елену Ивановну и младшую сестру Ники Мишу, которой еще больше не повезло с именем, чем старшей сестре. Впрочем, Ника упорно называла сестру Машей, чему та была только рада. И именно так всем и представлялась при знакомстве. Елена Ивановна записала несколько подкастов на тему неприятия ребенком собственного имени. Один из них набрал больше двухсот просмотров, чем Елена Ивановна очень гордилась. Так вот, она считала, что плохо работающий вайфай, вне всякого сомнения, пойдет на пользу ее старшей дочери. И избавит ту от зависимости. Какой? Разве вы не знали? Все подростки, как считается, зависимы от социальных сетей, чатов, и у них начинается ломка, как у наркоманов, если они не получают доступ к интернету. Ника пыталась объяснить маме, что ломка у нее может начаться, лишь если ее лишить блокнота и карандашей. Тогда она не сможет рисовать свои любимые аниме. Ника предпочитала кодомо-стиль. Ее рисунки – наивные, добрые – очень нравились Мише-Маше. Впрочем, моя подруга практиковалась и в стиле чиби, где взрослые люди выглядят как дети, что, с моей точки зрения, абсолютное отражение действительности. На разных платформах Ника искала мастер-классы, новые стили рисования, а уж никак не переписывалась с маньяками, выдающими себя за маленьких девочек, чем пугала нас Елена Ивановна. Послушать ее, так за каждой новой подругой непременно скрывался извращенец.

С другой стороны, Елена Ивановна сама страдала от плохого вайфая, поскольку не могла выкладывать подкасты и отвечать на вопросы благодарных поклонников. Вот у кого имелась зависимость, так у нее точно. По рассказам Ники, ее мама готова была на крышу залезть, чтобы подключиться к Сети, или ехать на велосипеде в ближайший городок, где вайфай хоть и не летал, но хотя бы стабильно имелся. Миша-Маша если и страдала от отсутствия интернета – она любила смотреть на планшете мультфильмы, – то не так чтобы сильно. Живые бабочки, червяки, жуки и две курицы – Зойка и Надька – вполне конкурировали с фиксиками и смешариками. Бабушка Ники и Миши-Маши ни во что не вмешивалась. Она не считала, что сеть 5G влияет на мозг и зомбирует людей. Хотите, ставьте… этот ваш… моутер-роутер. Но выгоды лично для себя не видела, так что занимала нейтральную позицию. Елена Ивановна же никак не могла соотнести плюсы и минусы установки роутера, поэтому много лет все оставалось без изменений. Ника заранее закачивала для сестры мультфильмы, себе – мастер-классы, предоставляя матери возможность сидеть на крыше или ехать в ближайший городок.

То есть вы понимаете, что я не могла в любой момент позвонить подруге и рассказать ей о произошедшем. Чему, не скрою, была даже рада. Мне хотелось насладиться ситуацией, придумать, как потом преподнести историю. Нике, как мы и договаривались, я писала длинные сообщения. Она не всегда получала их сразу, что давало мне время сформулировать мысли. Если события развивались слишком быстро, я удаляла уже посланное, но еще не прочитанное сообщение, чтобы написать новое, со свежими подробностями. Мне нравилось представлять, как все бы происходило в прошлые времена… Девушка написала подруге по пансиону, что ее возлюбленный подобрал брошенный платок, а уже в следующем письме она оказывалась обманутой, опозоренной, брошенной и непременно беременной. Или она сообщала, что ее отсылают к дальним родственникам, где у нее не будет возможности отправить письмо, и заливала бумажный лист горькими слезами прощания – и с любимой подругой, и с собственной молодой жизнью, которая непременно угаснет в глуши. Ведь ничего, кроме смерти от невыносимой тоски и одиночества, ждать не приходится. А уже в следующем послании девушка объявляла, что встретила свое счастье, и прилагала приглашение на свадьбу, которая, судя по дате, состоялась месяц назад. Письма тогда редко поспевали за событиями. Что, если рассудить, не так уж и плохо. Скончалась любимая тетушка? Пока шло письмо, тетушку успевали похоронить, поделить наследство и благополучно о ней забыть. Удар имел, так сказать, отсроченное действие. Не так, как если узнать о смерти сразу же, когда горе вдруг обрушивается на голову, рыдания душат несколько дней и сон никак не приходит. А так оставалось лишь утереть жалкую слезинку, и все – жить дальше. Письма приходилось ждать неделями, месяцами. И за время ожидания придумать развитие сюжета истории, испугаться, порадоваться, восхититься, испытать ужас… да все возможные эмоции. Ожидание – чистая литература, простор для воображения, мечта для любой творческой личности. Сюжетом ведь движут не события, а именно их отсутствие. Когда можно придумать любой финал. Мне всегда нравились открытые финалы – без хеппи-энда, без очевидных развязок. Я еще не знала, каким будет финал этой истории. Когда ты проживаешь историю на страницах книги – одно, когда становишься ее частью – совсем другое. В реальности очень хочется хеппи-энда. До отчаяния. И нет ничего хуже открытого финала, когда не знаешь, чем все закончилось.

С той самой истории я начала по-другому читать книги, особенно их окончание. И вдруг поняла, что открытых финалов не существует в принципе. Авторы не оставляют историю без развязки. Другое дело, что «люди читают жопой». Так говорит наша учительница литературы, за что я ее уважаю. Вера Владимировна искренне страдает от сочинений по «Капитанской дочке», «Тарасу Бульбе». А когда задает выучить наизусть сцену у дуба Толстого, у нее сводит скулы. Она эту сцену больше слышать не может. Но на уроках, посвященных дополнительному чтению, зарубежной литературе, наша Вера Владимировна прямо расцветает. Она может бесконечно пересказывать «Сагу о Форсайтах», она смотрела все современные экранизации «Ромео и Джульетты», «Анны Карениной». И именно на этих уроках, требуя от нас анализа, выводов, пересказа чувств, твердит, что «мы читаем жопой», а на самом деле… Вера Владимировна ходит по классу, активно жестикулирует, иногда может сбить цветок, стоящий на подоконнике, или снести чей-то учебник с парты, но это никому не мешает. Все слушают, стараясь не пикнуть. И да, она права. Люди не только читают жопой, но и слушают так же. У подростков зрение и слух обострены. И именно поэтому мы видим и слышим больше взрослых.

Эта история началась с того, что мама решила поехать в пансионат, настояв, чтобы я отправилась с ней, хотя до этого прекрасно обходилась без моего сопровождения. Кажется, в этот раз, как, впрочем, и в прошлые, с ней должен был отправиться очередной любовник, выбравший и оплативший отель на берегу залива. Но в последний момент решил остаться в лоне семьи. Мама терпеть не могла, когда пропадают деньги, тем более упавшие на голову, и настояла на моем обществе. Как всегда, преподнесла это как материнский героизм и заботу о здоровье единственной дочери, то есть моем. Если бы я ей сообщила, что в курсе ее отношений и достаточно взрослая, чтобы понимать, какого они толка, она бы точно удивилась и принялась доказывать обратное. Хотя, наверное, пусковой механизм сработал еще раньше. Когда любовник сообщил моей матери, что едет в отпуск с семьей и их встреча была ошибкой, но в качестве прощального подарка не станет отменять бронь в отеле. Мол, она может поехать, если ей так хочется. Так что родительница еще до поездки была на взводе и жаждала неприятностей, учитывая, что купила новый купальник, пляжную сумку и два сарафана, под которые худела целый месяц. Если бы любовник ее просто бросил – еще ладно, но страдания от невыносимой диеты она ему простить не могла. Решила поехать, чтобы потом сообщить ему, что он выбрал самый ужасный отель из всех возможных и она страдала там всю неделю пребывания. Хотя с самого начала знала, что он жмот и подлец. Мама не могла смириться с мыслью, что бросили ее, а не она, и уже придумала для себя историю, как поездка в этот ужасный отель стала последней каплей в их отношениях и именно она бросила любовника. Впрочем, она не любила смотреть правде в глаза и лишний раз старалась этого не делать, что ей прекрасно удавалось. Иногда я просто восхищаюсь ее способностью не видеть и не принимать очевидного. Как, например, тот факт, что любовник не собирался бросать ради нее семью, а роман длился дольше банального адюльтера лишь потому, что она обещала раскрыть его супруге всю правду. То есть попросту шантажировала.

– Чайки? Серьезно? Риали? – воскликнула мама, зайдя на территорию отеля и увидев залив. Я тащила тяжеленный чемодан, больше чем наполовину заполненный ее, а не моими вещами. Мои прекрасно умещались в рюкзаке, который я тоже тащила. Если бы я умела закатывать глаза как Ника, так бы и сделала в тот момент. Нет ничего хуже для подростка, чем слышать, как его родитель выражается подростковым сленгом. И считает, что благодаря этому выглядит моложе своих лет. Мамино «риали» вывело меня из себя. Вот как раз тот случай, когда младшие школьники вопят, не понимая смысл выражения: «Вышел ежик из тумана – кончилась марихуана».

Моя мама очень переживала по поводу возраста. Подолгу разглядывала себя в зеркало, подтягивая руками щеки, стягивая глаза к ушам. У нее очень плохой косметолог, на мой взгляд. Иначе зачем она закачивает клиентке такое количество ботокса, что лицо превращалось в блин? Зачем пытается натянуть глаза на жопу? Однажды мама вернулась от нее с лицом Мефистофеля – косметолог промазала мимо нужной мышцы, и вид у моей родительницы стал совсем не милый. Мама Ники пустилась в другую крайность. Она всячески приветствовала и пропагандировала бодипозитив, быстро ставила диагноз «эйджизм» и отказалась от окрашивания волос. Поскольку седела Елена Ивановна неравномерно, выглядела она, мягко говоря, не очень. Как дворняга с проплешинами. И даже ведение стримов и соцсетей не заставляло ее привести в порядок голову, хотя Ника иногда деликатно на это намекала. Елена Ивановна верила, что, если встать, опустить плечи и вытянуть шею, это подтянет брыли. А если массировать мышцу от груди до ключицы, овал лица станет молодым. А если регулярно складывать губы в куриную жопку, то магическим образом исчезнут морщины над верхней губой. Никина мама пыталась освоить массаж лица и гимнастику, предполагающую мимические упражнения, но ее это не увлекло. Поэтому она остановилась на массаже грудной мышцы. При этом обе наши родительницы не могли дотумкать, что естественное старение, как и уколы ботокса во все места, не гарантирует счастливую семейную жизнь. Муж Елены Ивановны и отец Ники и Миши-Маши ушел из семьи, когда Мише-Маше исполнился год. Ника с ним иногда общается втайне от матери, конечно же. Нет, она не боится, что та начнет плакать, обзовет предательницей. Она переживает, что мама использует это для очередного своего подкаста. И заставит дочь рассказывать, что она чувствует, встречаясь с отцом, который их бросил. Моя подруга, как я говорила, отца любит и зла на него не держит. Она сама с трудом выносит собственную мать, так чего ждать от отца? Миша-Маша отца не помнит. Елена Ивановна запретила мужу появляться в их доме, но Ника хочет их познакомить, просто ждет, когда сестра немного подрастет.

Мама смотрела на чаек, которые кружили над заливом. На уток, еще сонных, нехотя подплывающих в надежде получить корм. Вид и в самом деле был прекрасный, я замерла. Если бы не мама, раздраженно заметившая: «Терпеть не могу птиц. Они будут галдеть. Я точно не высплюсь. Какие же они мерзкие и тупые», – я бы так и стояла, глядя на птиц. Мне вдруг отчаянно захотелось покурить. Мы с Никой курили с четырнадцати лет. Не часто, точнее очень редко. И не получали от этого никакого удовольствия. Больше кашля и нервов. Елена Ивановна сама подкладывала нам сигареты и ставила в комнате пепельницу. Но мы все же были подростками, а подросткам требуется скрываться. Так что мы курили в форточку, тщательно проветривали и жевали жвачку. Смысла в этом не было никакого. Но Ника считала, что есть – так ее мать лишается еще одной зацепки поставить диагноз собственной дочери и ее лучшей подруге. Прыщей у нас не было. Мальчиками мы становиться не хотели. Да еще и не курили. Чем не повод для волнения матери-психотерапевта?

– Зачем ты так с ней? – спрашивала я.

– Затем, что она уже придумала новый подкаст. Ну знаешь, из серии «Как преодолеть материнский страх?», «Что делать, если твой ребенок курит?», «Как поговорить с ребенком о зависимости?» и так далее. Она уже целый цикл на эту тему запланировала. А я не даю ей возможность вставить подробности, вот она и бесится, – отвечала Ника.

– Ну так давай дадим ей повод, – предлагала я.

– Нет, она увлечется и будет искать доказательства, что мы лесбиянки, – поморщилась Ника. – Она никак не может признать, что ее дочь – нормальная, без проблем, которыми она может похвастаться. Тем, как она с ними справилась. Ты не представляешь, какое шоу она устроила, когда Машка описалась ночью. У нее три подкаста были посвящены энурезу. А Машка просто объелась арбуза на ночь.

В то утро мама стояла и с ненавистью смотрела на залив, плавающих уток, летающих чаек и двух лебедей. А я смотрела на нее, борясь с желанием хотя бы понюхать табачный дым, и думала, почему я выбрала себе именно такую мать. Ведь говорят, что дети сами выбирают, у каких родителей родиться. Или, наоборот, родителей не выбирают? Люди как-то не могут определиться. У них обе версии сгодятся. Зависит от случая.

Перед поездкой моя родительница пошла к косметологу и вернулась с вывернутой наружу верхней губой. Даже я от нее такого не ожидала и старалась лишний раз не смотреть. Она же, кажется, была довольна. Губу, превращенную даже не в вареник, а в удава, который проглотил козу, застрявшую где-то посередине, она разглядывала с нескрываемым восторгом. Жуть, одним словом. Мама явно готовилась к поездке, собираясь продемонстрировать получившуюся красоту любовнику. Но любовник отвалился, а губа осталась воспоминанием о зря потраченных деньгах. Мне хотелось спросить – это она сама решила или ее любовнику так нравится мусолить пельмени? Ника сказала, что это называется «свисток». Прибавьте к таким губам взгляд Мефистофеля, отсутствие всех мимических морщин, и вы поймете, как выглядела в тот момент моя мама. Да, лучше не представлять. «Капец», как говорила Елена Ивановна, считая себя молодой и дерзкой. «Жуть с ружьем», как замечала Никина бабушка. Мы с Никой предпочитали выражаться старой доброй ненормативной лексикой, все еще принятой в кругах подростков.

– Почему они все сюда плывут? – спросила уже раздраженно мама у водителя, который отвечал за наш трансфер. По идее, он должен был тащить наши вещи, а не я.

– Так их здесь кормят. Дети. Булки таскают с завтрака, – ответил водитель.

– Разве уткам можно есть хлеб? – удивилась мама. – Им же вроде бы можно только салатные листья и фрукты.

– Эти не жалуются, – пожал плечами водитель – парень, представившийся Славиком, из тех, про которых говорят «простота хуже воровства». – Сигаретки нет? – тихо спросил он у меня.

Тут даже я опешила. Еще никто никогда не стрелял у меня сигаретку. Тем более учитывая, что я была с матерью и, так сказать, клиентом. Хорошо, полуклиентом, но все же.

И уже тем более я не могу себе объяснить, что на меня нашло, когда я ответила:

– Нет, но найдете – берите две. Сама еле терплю.

– Понял, – воскликнул добродушно Славик.

Через пару минут он вернулся с двумя сигаретами.

– Шоколадная. Мать не почувствует, – доложил он и подмигнул. Вроде уже взрослый – под тридцатник, – а ведет себя как подросток.

Сигарета оказалась настолько вкусной, что я чуть дымом не поперхнулась. Действительно, шоколадная. Табак почти не чувствовался. Мы курили, прячась за открытой дверью багажника микроавтобуса. Моя мать все еще наблюдала за птицами. Есть такой вид развлечения – бёрдвотчинг. Но мама, объявив, что ненавидит птиц, просто зависла, наблюдая за медлительными в реакциях лебедями, – тем доставались куски хлеба, лишь случайно оказавшиеся прямо перед их клювами. Не сравнить со сноровистыми чайками, успевавшими на лету цапнуть хлебный мякиш, и наглыми, но бестолковыми и суетливыми утками, которые толпой кидались к одному куску. У каждого своя роль в природе.

Сама же история началась в девять утра с истошного крика. Орала Галя – новенькая горничная, нанятая специально на сезон. Галя была доброй, но удивительно бестолковой в работе и забывчивой. Она совершенно не умела экономить гели для душа и шампуни, меняя даже те флакончики, в которых оставалась добрая половина. Щедро выставляла в каждый номер по два дополнительных рулона туалетной бумаги, хотя по правилам полагался один. Каждый день меняла полотенца. Сразу все, несмотря на висевшую табличку про бережное отношение к природе и призыв к гостям оставить полотенца, требующие замены, на полу, а не требующие – на вешалке. Галя табличку не читала и меняла сразу все, как и постельное белье, вне графика. При этом она из рук вон плохо справлялась с уборкой. Светлана Петровна – старшая горничная – устала бороться и с Галей, и с ее бестолковостью. Вот опять жалоба из седьмого номера – в углу паутина и здоровенный паук. Ребенок увидел и испугался. Светлана Петровна пришла в номер и лично убедилась – Галя опять не смела паутину. Не только в этом углу, но и в других тоже. Старшая горничная ходила в двух очках, которые часто путала. Одни она носила, чтобы видеть вдаль, другие, похожие на очки для чтения, – чтобы видеть вблизи. Обе пары очков висели у нее на груди на длинных цепочках. Но иногда Светлана Петровна забывала их поменять, поэтому не всегда видела вдаль, если на носу были очки для чтения, и не всегда замечала то, что перед носом.

– Там же Жорик! – восклицала Галя, призванная к ответу за плохую уборку номера и оставленную паутину. Ладно бы паутина, Галя опять забыла протереть сетку на окнах, в которой застряли мошки. Хорошо еще занавеска была задвинута, а то бы гости в обморок упали от количества мошкары.

– Жорик? – удивилась Светлана Петровна.

– Паук! Их нельзя убивать! Они приносят хорошие новости. А еще к деньгам! – воскликнула Галя.

– Вроде бы Жориками тараканов называют, а не пауков? Так деньги или хорошие новости? – попыталась пошутить Светлана Петровна.

– Пауков убивать не буду! – объявила решительно Галя. – Вы меня не заставите!

Светлана Петровна тяжело вздохнула и одним взмахом веника уничтожила труды Жорика и самого Жорика.

– А почему сетку не помыла? – строго спросила старшая горничная.

– Ой, а я не знала, что надо занавеску отодвигать, – искренне удивилась Галя.

Это качество младшей горничной не переставало потрясать Светлану Петровну. Галя настолько твердо игнорировала требования к уборке номеров – отодвинуть занавеску, протереть подоконники, вымыть не только батареи, но и под ними, – что оставалось только разводить руками.

– Галя, или ты возьмешься за голову и будешь исполнять свои обязанности, или я тебя уволю. До первой жалобы, – рявкнула Светлана Петровна.

– Да, я возьмусь, простите, обещаю. – Галя немедленно залилась слезами – еще одно качество, которое вводило Светлану Петровну в ступор. Ну как можно так быстро, неожиданно начинать плакать? Причем настолько горько, будто кто-то умер. Предупреждение об увольнении было уже сто пятидесятым как минимум, и Галя каждый раз клялась, что больше так не будет. Как в детском саду, ей-богу. При этом она верила, что следующий раз точно окажется последним и Светлана Петровна ее уволит. Хотя уже можно было догадаться, что та лишь грозится, но ничего не делает, жалеет ее. Да и где в сезон найти толковую горничную? Давно всех другие отели наняли, остались только такие, как Галя. Светлана Петровна качала головой и тяжело вздыхала. Вот и что с ней прикажешь делать? Кто ее на работу возьмет? Никто. А девушка-то хорошая. Только с тараканами в голове. То есть, тьфу, с пауками.

В девять утра Галя заорала в первый раз. Но быстро прекратила. Да и крик был похож скорее на удивленное восклицание. Так что те соседи, которые его слышали, решили, что в номере происходит личная жизнь, причем бурная и счастливая, не то что у них. Даже, возможно, позавидовали. Но во второй раз Галя закричала намного громче и пронзительнее. И продолжала вопить минут пять, не меньше. Светлана Петровна, прикорнувшая в подсобке, естественно, слышала первый Галин крик. Она не обладала стопроцентным зрением, но слух у нее был что надо. А уж звуки гостиницы – бытовые, обычные и странные, не предвещавшие ничего хорошего, – могла отличить даже в полудреме.

Первый Галин вскрик был похож на тот, каким та сопровождала обнаруженную новую паутину с пауком, разбитый бокал или чашку, потекший холодильник или сломанный сейф. Светлана Петровна решила, что ни за что не встанет. Голова болела нещадно. Старшая горничная дотянулась до сумки, вытащила таблетницу и рассосала лекарство от давления. Она мечтала подремать хотя бы еще полчасика, понимая, что уснуть уже не получится. Но все же расслабила мышцы лица, чуть приоткрыла рот и приняла позу медузы – чтобы руки и ноги не соприкасались с телом. На одном из форумов, посвященных бессоннице и тому, как с ней бороться, рекомендовали именно такой способ быстрого засыпания. Да и стоматолог в очередной раз выговорил ей, что зубы с каждым разом все сложнее восстанавливать. Мол, что она, во сне ими скрежещет? Как можно так стесать эмаль? Ну как морская свинка, ей-богу. Светлана Петровна понятия не имела, что морские свинки скрежещут зубами, и обиделась. В следующий раз решила обратиться к другому врачу, который не стал бы ее сравнивать с домашними питомцами. Может, она и скрежещет, а как иначе? Если каждый день то одно, то другое. Никаких нервов не хватает. Вот и сейчас…

Едва Светлана Петровна устроилась в позе медузы, как Галя завопила снова. И этот крик был явно другим по тональности и длительности, не предвещавшим ничего хорошего. Старшая горничная снова потянулась к таблетнице и выпила на всякий случай еще лекарства – от головной боли и от нервов. После этого встала, поправила прическу, накрасила губы, подвела карандашом глаза и вышла из подсобки. Все это время Галя вопила.

После Гали в злополучном номере появилась Светлана Петровна.

– Прекрати орать, – строго велела она. Галя тут же замолкла, но, мыча и подвывая, показывала пальцем на ковер.

Светлана Петровна даже в стрессовых ситуациях не изменяла себе. И поэтому раскрыла простую ученическую тетрадь на двенадцать листов, с которой не расставалась никогда и ни при каких обстоятельствах. В нее она заносила график выезда и приезда гостей, смены белья, дежурства горничных. В нее же записывала жалобы гостей, собственные замечания. На ежедневных планерках раскрывала тетрадь и объявляла с точностью до минуты, кто из персонала что не сделал или сделал не так. В компьютере могли слететь данные, он мог зависнуть, а тетрадь всегда была под рукой. Помимо двух пар очков, Светлана Петровна имела при себе ручку и карандаш. Ручка – в правом кармане, карандаш – в левом. Ручкой она отмечала уже решенные вопросы, карандашом – те, в которых требовалось разобраться. Если на горничную поступила жалоба, Светлана Петровна торжественно объявляла, что «взяла на карандаш», то есть поставила пометку в тетради. Три пометки – выговор, пять – строгий, шестая – увольнение. Если горничная «бралась за ум», как называла это Светлана Петровна, карандашные пометки стирались. Галя балансировала между строгим выговором и увольнением. От последнего ее отделяла лишь одна пометка. И этот крик мог стать той самой последней пометкой. Светлана Петровна никогда и ни для кого не делала исключений. Она показывала тетрадь с галочками, плюсиками, стертыми, появившимися вновь – с датами и точным временем. Спорить бесполезно. Однако с Галей она проявляла слабость, стирая карандашные галочки и жирно выделяя ручкой то или иное ее достижение. Галя была особенной – такой несчастной, зависимой, чересчур открытой в эмоциях и их проявлении, что у Светланы Петровны рука не поднималась поставить галочку, означавшую увольнение.

Согласно записям в тетрадке, уборка в этом номере сегодня не предполагала смену белья. Старшая горничная держала тетрадь на вытянутой руке, чтобы лучше видеть, хотя и без записей все помнила. Двадцать второй номер не освобождался пополудни и не заселялся после четырнадцати ноль-ноль. То есть убирать в нем стоило лишь после того, как все остальные номера были бы убраны. Но, если вдруг на двери появлялся дорхенгер с просьбой об уборке, следовало действовать наоборот – убрать в этом номере в первую очередь и переходить к другим. Светлана Петровна, заходя в номер, отметила – хенгер на ручке не висел. Или его не повесили гости, или сняла горничная. Опять же, согласно записям в тетради, как раз соседний номер, двадцать первый, требовалось убрать к приезду новых гостей, то есть к четырнадцати тридцати. Предыдущие постояльцы уехали в восемь утра.

– Дорхенгер висел на двери? – строго спросила Светлана Петровна, заранее зная ответ. Галя опять перепутала номера. В данный момент она должна была находиться в двадцать первом номере, а не в двадцать втором. Гости, точнее гостья, выезжать не собиралась, и беспокоить ее в девять утра категорически запрещалось. Как и других постояльцев. Светлана Петровна устала вдалбливать в голову Гали правило: если приезжают с детьми, убрать надо утром, до часу дня, то есть до детского сна. Но дождаться, пока гости уйдут на пляж. Если молодая пара – раньше одиннадцати в номер стучаться не следует. Пусть поспят. Если супружеская пара со стажем и дочерью или сыном-подростком, нужно дождаться, когда номер покинут родители. Подростки даже от работающего под ухом пылесоса не проснутся.

Галя от вопроса про дорхенгер впала в ступор и смотрела на начальницу, будто та вдруг заговорила на птичьем языке.

– Ну конечно, вот он, на ручке шкафа. – Светлана Петровна подошла, сняла табличку с надписью «Просьба убрать номер». – Галя, ну сколько раз повторять… обращай внимание на дорхенгер.

Галя хлопала глазами и беззвучно открывала и закрывала рот. Видимо, странное, незнакомое слово вызвало в ее мозгу короткое замыкание, и умственная программа зависла надолго.

Старшая горничная, откровенно говоря, раньше всегда называла дорхенгер просто табличкой на двери. Но в последнее время она смотрела по телевизору кулинарные шоу, в которых распекают нерадивых поваров и рестораторов за то, что те не знают профессиональной терминологии, и решила шагать в ногу со временем. Как профессионал. И каждый вечер учила наизусть выписанные из интернета термины, принятые в гостиничном бизнесе. Память с годами стала уже не та, но Светлана Петровна была упрямой женщиной. При малейшей возможности старалась вставить в речь выученные слова, чтобы закрепить теоретические знания. Пока ей особенно удавались чек-ин и чек-аут. Стандартный двухместный номер с односпальными кроватями она гордо именовала «твин». Еще ей очень нравилось, как называется дополнительная кровать – «экстрабед». Остальные сотрудники никак не желали использовать профессиональный сленг, и старшая горничная решила включать в речь по одному термину в месяц, давая возможность стаффу привыкнуть. «Стафф» – Светлана Петровна называла сотрудников именно так. Про себя, конечно, не вслух. Один раз попробовала, обращаясь к Славику, на которого пожаловалась одна из гостей. Тот без всякой задней мысли попросил дамочку сбегать оплатить парковку, пока он будет выруливать со стоянки аэропорта. Женщина, заранее заказавшая и оплатившая трансфер, растерявшись от подобной наглости, сначала покорно сбегала и оплатила, а потом, придя в сознание, написала жалобу.

– Слава, если хотите попасть в стафф нашего отеля, вы должны соблюдать правила, – отчитывала водителя старшая горничная. Слава, как и Галя, был нанят совсем недавно, с испытательным сроком.

– Чё? Почему я стафф? – искренне не понял Славик.

– Стаффом на профессиональном языке называют персонал, то есть сотрудников отеля, ресторана, не важно, – терпеливо начала объяснять Светлана Петровна. – Вы же молодой человек. Должны как-то соответствовать времени… даже я стараюсь, учусь…

– Не, я ж просто не знал. Стаффы – это ж собаки. Стаффордширские терьеры. Красивые зверюги. Я ж собачник. Мечтаю завести стаффа. Вот накоплю денег… – объяснил Славик. – У меня сейчас ирландский волкодав. Добрый, зараза, как болонка. Только с виду страшный, здоровенный, как лошадь, жрет как конь, а сам – как ребенок. Ему бы только играть и нежничать. Наташка его боится. Он же дурында, подбегает и начинает обниматься. Поставит лапы на грудь и давай целовать, то есть облизывать. Один раз Наташку завалил. Та перепугалась.

– Наташку? Надеюсь, не нашего администратора? – строго уточнила Светлана Петровна.

– Ой… Я это… понимаю, что на работе нельзя… Харассменты всякие… Но вы не подумайте, у нас все серьезно. По взаимному согласию. Мы на работе не тискаемся. Ну почему нельзя-то? Где еще знакомиться? Она ж такая… Я как увидел, так и все. Вот только одна проблема – с Мурчиком у нее не заладилось. Он к ней ластится, а она шарахается. Если вы про гладилку, так это все из-за Мурчика. Наташка не может у меня. Мурчика боится. А он привык со мной спать, вот и заваливается. Я его выгонял, он скулит. Я ж не могу такое слышать. Ну и сами понимаете – какая личная жизнь? Эта орет, тот под дверью скулит. Вот и пришлось нам здесь… Вы это, Наташку не ругайте, моя вина. Если вам нужно эти ваши галочки в тетрадь поставить, так на меня ставьте.

– Вячеслав, простите, я ничего не понимаю. Мурчик – это кто? Какая гладилка? – У Светланы Петровны начала болеть голова. Все-таки Славик – находка для шпиона, честное слово. Под стать Наташке. Та еще трещотка, разболтает тут же. Надо бы ему намекнуть, чтобы научился держать язык за зубами. Про гладильную комнату, приспособленную под комнату для свиданий, Светлана Петровна не знала, даже не предполагала. И не узнала бы, не проболтайся он.

– Мурчик? Так волкодав мой! – радостно принялся объяснять Славик, не поняв, что сболтнул лишнего. – Я ж говорю, он ласковый, как кот. Голову мне на колени положит, лапы свои длиннющие сложит и мурчит. Ну точно вам говорю! Наташка на меня даже обиделась. Я сказал, что у Мурчика лапы длинные, красивые. Я ж не знал, что она по поводу своих ног комплексует. Решила, что я сравниваю. А я что, дебил? Она ж не псина, а женщина. Нормальные у нее ноги. Увесистые такие, икры толстые, ляхи пожамкать можно. Я люблю, когда увесисто, а не одни кости.

– Славик, избавьте меня от подробностей вашей личной жизни, – простонала Светлана Петровна. Голова болела уже нестерпимо. – Просто запомните. Клиент не должен бегать оплачивать парковку. Вы обязаны заправлять бак заранее, а не по дороге в аэропорт, как было с семьей, которую вы позавчера отвозили. Они написали плохой отзыв. Скажите спасибо, что я его первой увидела.

– А чё такого-то? Время было! – возмутился Славик. – Я ж спросил, они согласились!

– Да, согласились, потому что очень хотели доехать до аэропорта и улететь. А вы, так сказать, отвечали за первую часть их возвращения домой. Вы бы стали спорить с водителем или предпочли бы доехать в целости и сохранности? Если люди соглашаются на заправку и ведут себя крайне вежливо, это не значит, что им это нравится. Точнее, им это совсем не нравится! Та семейная пара… Они наши постоянные гости. Муж крайне нервный. Он в аэропорт приезжает за три часа. А в тот день у него случился гипертонический криз – давление шарахнуло из-за вашей заправки, которая не была запланирована. Жена еле успела дать таблетку. Вот и подумайте об этом, когда в следующий раз решите заправиться по дороге.

– Ну я ж не знал, что он больной.

– Вячеслав, мы долго работали, чтобы получить статус четырехзвездочного отеля. И этот статус не позволяет нашим сотрудникам проявлять самодеятельность. Или вы подчиняетесь требованиям, или я вас увольняю. Все, можете быть свободны, – подвела итог Светлана Петровна. – Не забывайте, что вы на испытательном сроке. До первой жалобы.

– А чё с гладилкой? – уточнил Славик.

– Не чё, а что, – устало поправила старшая горничная. – Ваша гладилка меня волнует меньше трансфера.

– Ну чё, круто, – обрадовался водитель.

Светлана Петровна принялась правильно дышать и массировать точку на кисти между пальцами. На одном из форумов говорилось, что этот способ поможет быстро снять раздражение и успокоить нервную систему. Вскоре она тяжело вздохнула – опять наврали, ничего не помогает. Славик с Наташкой точно два сапога пара.

«Чё?» – спрашивала сидевшая на ресепшен администратор Наташа, услышав незнакомое слово. Впрочем, сидела она где угодно, только не на своем рабочем месте. При этом, надо признать, обладала бесценным качеством: в ее внешности все было чересчур. Наращенные ресницы имели такую длину и густоту, будто она на каждый глаз посадила по пауку и те свесили свои лапки. Из-за этого Наташа моргала очень медленно и с некоторым усилием. Производимый эффект был завораживающим: с одной стороны, хотелось убедиться, что она сможет снова открыть глаза. С другой – в памяти представителей старшего поколения тут же возникали кукла Маша или Даша из детства, которые закрывали глаза, если их наклонить. Вот и Наташу хотелось вернуть в горизонтальное положение, чтобы помочь справиться с ресницами. Светлана Петровна замечаний Наташе не делала, поскольку видела в этом выгоду для отеля. Такие ресницы способны были привлечь только Славика, а ревнивые супруги клиентов с более изысканным вкусом могли не беспокоиться, что их благоверные засмотрятся на миловидную администраторшу. Хотя, если бы они узнали, какие мысли проносятся в головах мужчин, даже самых изысканных, при взгляде на Наташу, то сильно бы удивились. К ресницам прилагались губы, тоже чересчур. Не пельмени, конечно, но вполне внушительный «свисток». А также груди, не уступавшие ресницам и губам в смысле выхода за грань приличия. Впрочем, губы и грудь администратора имели природное происхождение, в чем поначалу сомневался даже Славик, а убедившись в обратном, слегка обалдел от радости. Хотя Наташа и сама страдала от данных природой прелестей. Грудь третьего размера, граничащего с четвертым, носить было тяжело. Спина к вечеру просто отваливалась, какой лифчик ни надень. А губы… Наташа имела самые обычные губы, за одним исключением – сильнейшей аллергией на любую помаду. Она заметила этот эффект еще в старших классах школы, когда тайком красилась – губы тут же вздувались. Классная руководительница Дарья Андреевна отправляла ее в туалет смывать помаду. Наташа плакала и клялась, что уже давно все стерла. Дарья Андреевна подходила, доставала носовой платок и нещадно терла Наташины губы, отчего те становились только больше и ярче. Позже, уже убедившись в эффекте, Наташа специально красила губы, придавая им нужную припухлость. Потом поняла, что ей хватает привлекавшей излишнее внимание груди, и перестала злоупотреблять помадой. И вот теперь, встретив Славика, снова начала красить губы и смывать. Чем больше они становились, тем сильнее Наташа нравилась Славику. Он просто с ума сходил. А ресницы? В отличие от груди, свои ресницы у Наташи были блеклые и редкие. Не накрасишь – так вообще смотреть страшно. А то, что чересчур, так это подруга Снежанка решила стать мастером по ресницам и практиковалась на Наташе. Не всегда получалось удачно. «Сделай натуральные», – просила Наташа. «Так и в чем тогда разница? Ты же не увидишь мою работу!» – отвечала Снежанка и лепила от всей души театральные, чтобы сначала ресницы, а потом все остальное.

Наташа была доброй, честной и искренней. Не имея собственных детей, она умилялась чужим. Тут же выдавала гостям, приехавшим с малышами, манежи, колыбельки, горшки разных цветов на выбор, велосипеды, самокаты, игрушки, шампунь без слез, детское пюре и прочее. Причем делала это с таким знанием дела, будто сама была или многодетной матерью, или прирожденным воспитателем в ясельной группе. Девочкам постарше она заплетала замысловатые косички, могла сделать прическу с разноцветными резиночками, накрасить ногти лаком, светящимся в темноте. Умела складывать из бумаги веера, кораблики, гадалочки, птичек и рыбок. Дети ее обожали. Никто не мог успокоить ребенка так, как делала это Наташа. Именно она настояла на покупке бустеров и детских сидений под разный возраст, рост и вес в машину, принадлежащую отелю, чем обеспечила еще один пункт дохода – трансфер. В машине всегда лежали влажные и обычные салфетки, запасные памперсы, вода, пакеты на случай, если кого-то начнет тошнить. Она же потребовала купить в ресторан несколько детских стульев для совсем малышей и подушки, которые можно было положить на взрослые стулья для детей постарше.

К тому же Наташа умела восторгаться чемоданами новых постояльцев, укладкой или маникюром гостьи… Она могла заметить, что руки семидесятилетней женщины выглядят молодыми, максимум на сорок, и показать свои для сравнения. Доверительно рассказать поджарому мужчине далеко за пятьдесят, как выглядит ее отец в том же возрасте. И продемонстрировать фотографию. Светлану Петровну эти моменты трогали до глубины души. Славик хохотал, узнав, что фотографии Наташа скачала из интернета. Обман? Возможно. Но каждому человеку хочется верить в то, что он лучше, моложе, умнее другого. Вот на фото старый дед, а он – еще хоть куда. Одногодки, между прочим. Наташа, сверившись с паспортом гостя, прибавляла несуществующему отцу лет десять. Тот не возражал. Когда об обмане узнала Светлана Петровна, то опять заплакала.

– Наташа… зачем ты так? – спросила она. – Это же… о личном нельзя обманывать…

– Почему? – удивилась Наташа. – Это всегда работает. Вы же сами говорили, что я – лицо отеля и от меня зависит, приедут к нам люди снова или нет. А они приезжают.

– Тебя это совсем не… коробит? – уточнила Светлана Петровна.

– Ну если бы у меня был отец, может, и коробило бы. Но его нет, так что… – Наташа пожимала плечами.

– Так нельзя, нельзя! – твердила Светлана Петровна и вдруг пустилась в длинный рассказ: – Когда умер мой отец, мне было четырнадцать, я чувствовала, что рухнула в яму, глубокую. До сих пор помню то ощущение. Пытаюсь выбраться, а меня засасывает глина. И я одна. Папы нет. Никто не может прийти на помощь. Я всегда была близка с отцом, даже ближе, чем с матерью. Может, поэтому и не смогла личную жизнь устроить. Никто не относился ко мне так, как отец. Я тогда плакала много дней, маме пришлось положить меня в клинику неврозов. Ну это сейчас бы так назвали, а в те времена… психушка, дурка. Помню тот момент. Мама будто выдохнула, избавившись от меня. Махала на прощание, улыбалась. Я стояла в палате у окна, она внизу, во дворе. Рядом гуляли по дорожкам настоящие психи, сумасшедшие. Они бормотали что-то себе под нос, размахивали руками, танцевали или застывали на месте, как статуи. А мама их не замечала. Она была такая счастливая, радостная, красивая. Вокруг – осенние листья. Мы с папой всегда осенью ходили в парк, искали самые красивые листья – красные, желтые с прожилками. Запах… Пахло опавшей листвой. А если поддеть ногой и пнуть, чтобы листья разлетелись, запах становился просто оглушительным. А еще можно посмотреть на небо – оно бывает совсем безоблачным, чистым, пронзительно-голубым. И сверху падают листья. Тебе на лицо. Мгновение острого счастья – этот кусок неба, мы с папой, стоящие задрав головы, падающие листья. Вот-вот лист попадет на лицо, но пролетает мимо. Я, как щенок, бегала и ловила листья, папа смеялся. Называл меня березкой. Я спрашивала: а кто он? Кустик? В его волосах всегда застревали ошметки леса, как он их называл. Я их снимала, смеясь, а через минуту папа опять стоял ну точно куст – то деревяшки в волосах застревали, то мошкара, то какие-то соцветия.

«Папа, ты кустик, что ли?» – спрашивала я, когда мы садились на скамейку. Папа говорил, «надо подставить носы солнцу». «Нет, я не кустик», – смеялся он. «Тогда ты дуб». – «Ну какой из меня дуб? Дуб, он о-го-го какой». – «Тогда ты ясень», – предлагала я. «Ну ладно, на ясеня согласен», – смеялся папа. Он любил придумывать рифмы. Мне волосы достались от мамы, к сожалению, тонкие и жидкие. Она, кажется, втайне завидовала папиной шевелюре и радовалась, когда он вдруг начал лысеть. Его кудри выпадали клочьями. Однажды я увидела, как он вытаскивает из стока ванной собственные волосы. Сток засорился, мама ругалась. Говорила, надо вызвать сантехника. Папа сказал, что вызовет. И вытащил из стока застрявшие волосы. Они все тянулись. Папа вытаскивал волосы и выбрасывал их в унитаз. И так – снова и снова. Он плакал. Я случайно подсмотрела. Это было страшно. Даже страшнее того дня, когда я оказалась в психушке. И до сих пор ничего страшнее в жизни не видела. Тот момент, когда папа доставал свои волосы из стока… Мама не замечала или не хотела верить, что у папы рак. Он худел на глазах, ничего не мог есть. Его тошнило. Каким-то образом он держался, дожидаясь, когда мама уйдет на работу. И только я, сидя под дверями ванной, слышала, как его выворачивает. «Все хорошо, ты же знаешь, что мама может даже яичницу испортить. Опять перепутала соль с перцем, наверное, – смеялся папа, выходя из ванной и обнаруживая меня сидящей в слезах под дверью. – Пойдем, сделаю тебе гренки».

Папа всегда делал мне гренки в духовке. Выкладывал колбасу, помидор, сверху посыпал сыром. Дожидался, когда сыр не просто расплавится, а покроется корочкой. Немного растекалось на противень, и именно эта корочка была самой вкусной. Папины гренки… я так и не смогла их приготовить для себя. Ни разу после его смерти.

Иногда мы спускались к реке покормить уток. Может, поэтому я осталась здесь так надолго? Благодаря уткам, воспоминаниям об отце? Тогда все кормили уток хлебом. Папа же заранее натирал на терке морковку, мелко резал яблоки. Говорил, что уток нельзя кормить хлебом, они от этого умирают. Но утки не умирали, в отличие от моего отца. Хватали хлеб, прямо как эти, местные… Дрались, ругались, спорили, забирали хлеб у птенцов. Однажды я увидела одинокого селезня – он плавал вдалеке от основного места. «Папа, он что, гадкий утенок?» – спросила я. «Нет, на гадкого утенка он не похож. Он прекрасный селезень», – ответил отец. «Его изгнали из стаи? Поэтому он один?» – уточнила я. «А может, он сам захотел уплыть? Может, он селезень, которому надоело общаться с себе подобными? Или ему захотелось остаться в одиночестве и подумать? А остальные ему мешают, потому что галдят и крякают?» – рассмеялся отец. «Пап, он же утка». Я посмотрела на отца, не зная, шутит он или говорит всерьез. С ним всегда так было.

Папа улыбнулся. Вот тогда я и поняла, что он умирает. Он был этим селезнем, который не хотел есть ни хлеб, ни морковку, ни яблоки, которые я ему бросала. Он хотел, чтобы его оставили в покое – в этой заводи, рядом с кувшинками.

«Пойдем?» – попросила я. Папа смотрел на селезня уже добрых полчаса. Я замерзла и хотела вернуться домой. «Да, конечно», – ответил он.

Мы дошли до лестницы. Обычно бежали вверх, споря, кто быстрее. Но тут папа остановился на первом пролете и показал вдаль.

«Смотри, как красиво», – сказал он. «Да, красиво», – ответила я, хотя вид был самым обычным. Папа тяжело дышал. «Хорошо, пойдем дальше».

Он прошел пролет и снова остановился. Рядом стоял пожилой мужчина с переносным транзистором на батарейках. Транзистор хрипел, кашлял, выплевывал старые мелодии. Папа завел о нем разговор. Пожилой мужчина тут же откликнулся. Они бы еще долго разговаривали, если бы мужчину не окликнула супруга, а я – отца. Они тяжело преодолели еще один лестничный пролет. «Пап, что с тобой?» – спросила я. «Просто в плохой физической форме», – отмахнулся он.

Мужчина, прощаясь, не просто подал ему руку, а немного приобнял, как отец обнимает сына.

Папа сгорел за два месяца. Сколько боли он вытерпел, я не знаю. Умер в больнице, не дома. На руках у медсестер или в одиночестве – не знаю тоже. Врачи говорили, что ничем помочь не могут, просили забрать. Но маме всегда было проще переложить ответственность на кого-то другого. Как случилось и со мной. Она не сидела на моей кровати, не держала за руку, не успокаивала, видя, как я безутешно оплакиваю отца. Она отвезла меня в психушку, а теперь стояла и махала. «Ну я же не врач, – объясняла она потом свое решение. – Там лучше знали, чем тебе помочь».

Мама искренне в это верила. Как и в то, что я, обколотая препаратами, смотрящая в пол, равнодушная ко всему окружающему, иду на поправку. Что мне куда лучше находиться в палате с привязанными к кроватям людьми, чем дома в своей постели. Что лучше есть разваренную перловку на завтрак и ее же на обед с той лишь разницей, что на обед кашу разбавляли мутным бульоном. Часто я оставалась без ужина из-за соседа по столу. Он считал, что нам в еду подсыпают яд, поэтому опрокидывал на пол содержимое и своей тарелки, и моей. Так он меня спасал, с его точки зрения. Новые порции нам не полагались. Пересесть за другой стол было запрещено.

Что можно простить близким людям? Говорят, что все. Но я не могу простить папе, что он ушел так рано и бросил меня. Не могу простить маме, что она заперла меня в психушке. Я очень старалась, ходила в церковь, молилась за маму, просила Господа научить меня прощению, но не могу – и все.

Мне уже много лет, мама умерла, но я до сих пор ее вижу там, под окнами клиники, стоящую в окружении психов. Там, в осенних листьях, которые так любил папа, которые были только нашими.

Он любил гулять по утрам… Отводил меня в детский сад, потом в школу и отправлялся на прогулку. Иногда брал с собой, приводя в садик уже после завтрака или ко второму уроку в школу. Он будто играл в шпионов, делая так, чтобы мое отсутствие и прогулы никто не заметил. Объяснял воспитательнице и учительнице, что мы проспали, каялся, что забыл – его очередь отводить дочь, приносил роскошный букет из кленовых листьев или каштаны для поделок на всю садовскую группу или класс. Папа умел быть невероятно обаятельным. Все женщины таяли от его нежности, трепетности. Мама, когда я уже пошла в третий класс, возмущалась, говорила, что я достаточно взрослая, чтобы ходить самостоятельно. Папа все равно меня отводил, после чего спускался в овраг и еще ниже – к реке. Я плакала, мечтая пойти с ним, а не на уроки, но он обещал, что принесет мне букет. И если не каждый день, то через день точно приносил букет из листьев, цветов. Уже поздней осенью к красным кленовым листьям он подкладывал цветы клевера. Как только они еще не отцвели? Иногда добавлял еловую ветку с шишкой. Не сорвал, явно подобрал. Я их ставила в старую турку, которую мама выбросила, а я вытащила из мусорного ведра. Эту турку когда-то купил папа, привез из Узбекистана, где был в командировке. Мама говорила, что турка неудобная – слишком длинная ручка, слишком узкое горлышко, да и сама кособокая. Все время кофе убегает. Поэтому и выбросила. Турка стала вазой для папиных листьев, клевера, одуванчиков.

Мама спокойно пережила смерть отца, а я – сорвалась. Я ее тогда возненавидела. Не понимала, как она может есть, спать, принимать душ, слушать музыку, куда-то ходить, веселиться… Будто ничего не случилось. Она жила дальше, а я не могла. Без папы. Мне повезло – в психушке я провела всего две недели. Потом научилась делать вид, будто все хорошо. Лишь бы не назад, туда, где ты превращаешься в овощ, где все продается и покупается, были бы деньги. Где насилуют, издеваются, унижают, наказывают… Просто так. Где мир рушится. И ты не знаешь, кто на твоей стороне – те безумцы рядом или считающиеся здоровыми людьми санитары, врачи, способные на чудовищные вещи. После психушки я перестала верить в людей. И в каждом искала что-то ненормальное, убедившись, что все вокруг – больные, включая мою собственную мать. Я видела, как самые родные люди отказываются от детей, мужей, жен. Это считалось нормальным. Им предлагали выход – отдать близких куда-то, иногда навещать, приносить апельсины и яблоки и уходить в свою жизнь. И они были благодарны за это. Некоторые приплачивали главврачу, чтобы подержать кого-то из близких еще неделю. Мне просто повезло. Маму заставили меня забрать. Больнице грозила проверка, для которой требовалась статистика по успешно излечившимся и выписавшимся. Я прекрасно подходила под эту категорию. Но и спустя две недели вернулась домой другим человеком. Похудевшей на пять килограммов. Там, в больнице, начала курить и научилась прятать таблетки, якобы их глотая. Я перестала верить в доброту людей, да и в людей в целом тоже. Я должна была смириться с горькой утратой, успокоиться. Но все получилось наоборот – не смирилась. Мать я ненавидела. И желала ей скорой смерти. Самой мучительной из всех возможных.

В детстве у меня был выраженный рвотный рефлекс. Шпатель во рту, чтобы проверить горло, лечение зубов – все заканчивалось жуткой рвотой. Вот там, в психушке, рвотный рефлекс мне и пригодился. Я выплевывала все принятые таблетки…

– Ну, значит, мне точно повезло. Не из-за кого было в психушку попадать, – выслушав рассказ Светланы Петровны, заметила Наташа.

Ее все любили – и дети, и взрослые. За искренность, точнее умение профессионально ее изобразить. Гостям она иногда рассказывала, что в одиночку воспитывает двоих детей, муж сбежал. Мать умерла, но у нее отличный отец. Помогает, с внуками гуляет. Только Светлана Петровна знала, что у Наташи нет и не было никаких детей, как и сбежавшего мужа и отца, ставшего прекрасным дедушкой. Мать была жива и здорова, с поправкой на возраст, конечно. И мечтала стать бабушкой. Наташа придумала себе легенду, другую жизнь для работы, в которую охотно верили клиенты. Да и Светлана Петровна, умевшая отличить ложь от правды по первой фразе, по взгляду, мимике, могла поклясться, что Наташа говорит правду. Прирожденный талант какой-то. Наташа говорила: «Моя настоящая жизнь не продается. На выдуманной я могу заработать». Что было правдой. Она за отдельную плату соглашалась посидеть с детьми, покормить с ними уток, порисовать. Ну а как не доверить родное дитя такой прекрасной женщине, заботливой матери и дочери? Она могла напомнить гостю про день рождения супруги и заранее заказать цветы или устроить сюрприз – ужин на берегу залива. Гости всегда оставляли щедрые чаевые. Светлана Петровна признавала, что Наташа – ценный кадр, без нее все рухнет окончательно, а найти такую же пройдоху вряд ли получится. Когда звонили новые гости, только Наташа могла их уговорить снять номер именно в их отеле. И возвращались даже те, кто был недоволен кухней, обслуживанием и прочим.

– Ты у них что, стокгольмский синдром развиваешь? – удивлялась старшая горничная. – Они же в прошлый раз жалобу написали, а теперь снова приезжают.

– Ну, может, они мазохисты? Или похудели после пребывания у нас и снова хотят? – смеялась Наташа. – Или просто любят писать жалобы.

На день рождения Светлана Петровна подарила ей настольный звонок – тот самый, как в старых фильмах, дзинькающий, если нажать на пимпочку. Наташа собиралась обидеться – мол, она что, собака – по команде прибегать? Хотя Светлана Петровна и в мыслях подобного не держала! Ну хорошо, держала. Наташа могла уснуть днем или ночью, если оставалась в ночную смену, и ее нельзя было добудиться, хоть из пушки стреляй. Ситуацию спасал водитель Славик, дзинькавший звонком. Он недалеко ушел от детей, которые норовили нажать на звонок, пробегая мимо и хватая из вазочки маленькие конфеты карамельки с разными вкусами – тоже, кстати, Наташина идея.

Впрочем, на звонок она быстро перестала реагировать.

– Ну как можно так дрыхнуть! – с долей зависти восклицала Светлана Петровна. – Наталья, у тебя нервы вообще есть?

– А чё я могу сделать? Сплю и сплю, – пожимала плечами та.

Впрочем, вернемся в тот день и к той истории, которая началась с Галиного вопля. Единственным человеком во всем отеле, которого не потревожили крики Гали, была та самая администратор Наташа. Даже те, кто жил в противоположном конце коридора, их слышали. Но приняли за крик чаек и снова уснули. И никто, кроме меня, не знал, что Наташа просто не могла услышать истошный крик, поскольку в отеле ее не было. А находилась она со Славиком в микроавтобусе, принадлежавшем гостинице. Так что хоть оборись, хоть обдзинькайся в звонок, не дозовешься.

– Галя, какого… ты сюда зашла? – спросила Светлана Петровна, выразившись крайне непрофессионально по форме, но верно по сути. – Твою ж мать! – Последняя реплика раздалась после того, как старшая горничная наступила на красное пятно на белом прикроватном коврике – такие лежали во всех номерах категории люкс.

После реплики Светланы Петровны Галя опять истошно заорала и голосила достаточно долго. Ей бы в певицы пойти, а не в горничные. Так держать ноту на одном дыхании…

В этот момент моя мама вскочила с кровати, накинула на себя банный халат и, матерясь, как грузчик, пошла выяснять, в чем дело. Я отправилась следом, поскольку давно не спала и мне было интересно, как будут развиваться события.

– Нет, ну вы вообще, что ли? – мама ворвалась в номер. – Просто невозможно! Я спать хочу! Можно, пожалуйста, заткнуться?

Светлана Петровна в этот момент рассматривала нечто красное, во что наступила белым, естественно, профессиональным сабо – обувью, которую носят врачи и повара. Старшая горничная купила себе такие и не могла нарадоваться.

Галя, которой она предложила приобрести такие же, заявила, что не «будет ходить в калошах», а Наташа ответила, что предпочитает каблуки. Про то, что на каблуках ее ноги кажутся длиннее и не такими увесистыми, она промолчала. Ноги были ее главным комплексом – простые крестьянские ноги с широкой лодыжкой, пальцами, очень далекими от совершенства, но соответствующими строению стопы, выраженными икрами и нависшими над коленями жировыми складками. Наташа понимала, что от природы никуда не деться. Ноги получились неудачными, и она всячески старалась сделать их тоньше и длиннее. Только недавно купила новые туфли – каблук десять сантиметров, а не семь с половиной, как обычно. К концу смены ноги гудели и отекали, но Наташа терпела ради Славика. Ей казалось, что он как-то по-другому смотрит на нее, когда она ходит на шпильках. Славик же, если бы его кто-нибудь спросил, честно ответил, что ему вообще все равно – на каблуках Наташа или в валенках. Он смотрел на ее бедра, объемные, внушительные, представляя, как вечером она на него навалится и прижмет этими бедрами к постели. А лодыжки? Вряд ли Славик представлял, где вообще находится эта часть тела. Сиськи видел, Наташины бедра его вообще сводили с ума, а то, что находилось ниже, не имело никакого значения. Славик давно понял, что любит женщин корпулентных. Правда, этого слова он не знал и вряд ли бы понял его значение. Но Наташка ему нравилась. Прям его типаж. Я же говорю: люди – идиоты. Почему им не приходит в голову просто поговорить о том, что кому нравится? Тогда и страдать не пришлось бы…

Светлана Петровна рассматривала красную субстанцию на своих профессиональных сабо и думала, чем ее смыть. Сабо тоже были новыми, как и туфли Наташи, и их было жалко.

– Это что, кровь? – ахнула моя родительница.

Я же говорю – это она во всем виновата. После этого замечания Галя снова заголосила. Если бы мама предположила, что пятно на ковре, например, от томатного сока, все было бы в порядке. Но нет. Мама переживала личную драму и хотела, чтобы окружающие страдали не меньше. Так что именно ее предположение про кровь плюс вопли Гали и запустили механизм этой истории. Следующей фразой родительница, так сказать, залакировала ситуацию:

– Надо вызывать полицию.

– Нет, – рявкнула совершенно непрофессионально Светлана Петровна. – Вы хоть понимаете, что здесь начнется и чем нам это грозит?

– Понимаю, – пожала плечами родительница, – убийством в отеле. Детектив.

Тут Галя опять завопила, показывая куда-то в угол. Там, на столике, на тарелке лежал нож. Его положили специально именно на тарелку, чтобы не пачкать стеклянный стол. Нож был тоже в чем-то красном.

Светлана Петровна, брезгливо поглядывая на испачканную обувь, смело подошла к столу, наклонилась, понюхала нож и торжественно сообщила:

– Арбуз. Вон, и косточки на полу. Галя, надо будет тщательно пропылесосить.

– Нет! – закричала Галя. – Я не буду здесь убирать!

В этот момент в дверь номера постучали. На пороге стояли молодые люди. Вчера они отмечали медовый месяц и жили в номере молодоженов, который оказался именно над этим по соседству. Слышимость была прекрасная из-за гипсокартонных перекрытий – строители тоже люди, сэкономили. Девушка, судя по выражению лица, была явно недовольна брачными утехами. Молодой муж стоял с лицом «побыстрее бы напиться». Я же устроилась в кресле в углу, так что меня вообще никто не замечал.

– А что тут у вас случилось? – Девушка явно жаждала недостающего в медовый месяц адреналина и прочих гормонов, отвечающих за счастье. – Мы услышали крики…

– Убийство, – ответила моя мама раньше, чем Светлана Петровна успела раскрыть рот и успокоить постояльцев.

– Как в сериале, да? – восторженно воскликнула девушка.

– Молодые люди… за доставленные неудобства наш отель пришлет вам шампанское и фрукты… – Старшая горничная пыталась вести себя профессионально.

– А кого убили? – заинтересовалась девушка.

– Тетку, которая на все жаловалась, – ответила Галя, перестав вопить.

– Которая скандал закатила? – уточнила девушка. – Мася, сбегай за шампанским.

Молодожена села на кровать и приготовилась ждать продолжения истории. Мася, то есть молодожен, тяжело вздохнул и ушел за шампанским.

– Не рановато? – уточнил он, прежде чем уйти.

– У меня медовый месяц! – обиделась молодожена.

– Какой скандал? Почему я не знаю? – нахмурилась Светлана Петровна.

– Она вчера закатила скандал за завтраком. Из-за плохо вымытого стола, – начала рассказывать молодожена. – Заставила официантку дважды протереть стол. Моя свекровь такая же маньячка. В каждый угол нос засунет, чтобы найти пыль. Я с ума схожу. Вот как мне убедить мужа забрать у нее ключи от нашей квартиры? Поставила условие – мы возвращаемся и ставим новые замки. Я ведь права? Но это же просто невозможно! Я выхожу из ванной, а она на кухне яичницу жарит. Видишь ли, я не умею жарить яичницу! Леша любит, когда желток вытекает, а я вечно пережариваю. И котлеты не такие делаю, как любит Леша. Хлеб добавляю в фарш, а не кабачок. Я ей сто раз говорила: Лариса Витальевна, пожалуйста, предупреждайте, когда хотите прийти. Но она не понимает. Леша говорит, что мама должна привыкнуть – мы же поженились через полгода после знакомства. Мол, слишком быстро. А я считаю, нормально. Зачем еще ждать? Если не женится, значит, не готов брать ответственность. А мне зачем время терять? Ну разве не так?

– Кабачок… это интересно. Я тоже хлеб кладу, – заметила Светлана Петровна.

– А мне неинтересно! – воскликнула молодожена. – Пусть сам встает и жарит, как ему хочется! Почему я должна жарить котлеты так же, как его мама? Может, у меня другой рецепт?

– Конечно, это ведь ваша жизнь, – согласилась Светлана Петровна.

– Вот и я так говорю! – радостно воскликнула девушка.

– Простите, а вас как зовут? – уточнила Светлана Петровна.

– Настя. Вот смотрите, у меня даже татуировка есть – мы с Лешей вместе сделали. А-А. Алексей и Анастасия.

– Очень романтично, – оценила Светлана Петровна.

– Вот! А Лариса Витальевна, моя свекровь, скандал закатила. Будто я ее Лешечку плохому научила. А это, между прочим, была его идея!

– Мася, я принес шампанское, открывать? – На пороге появился Леша.

– Ты с ума сошел? Оно же теплое! Поставь в холодильник.

– А если это место преступления? Вы уверены, что мы можем пользоваться холодильником? – зловеще спросила моя мама, заскучав от подробностей новой, едва сложившейся чужой личной жизни.

Леша, по всей видимости, привыкший повиноваться властным женщинам, застыл на пороге.

– Мася, положи бутылку в морозилку, – велела Настя тоном, не терпящим возражений. – Ее же не в холодильнике убили! И труп, даже расчлененный, там точно не поместится!

Леша-Мася покорно пошел к холодильнику. Открыл осторожно, будто ожидая, что на него сейчас вывалятся части тела. То есть расчлененный труп.

– Галя, сюда нужна еще одна бутылка воды и шоколадка. И орешки. Ты хоть проверяла срок годности? Он истек два года назад! – Светлана Петровна, не удержавшись, проинспектировала мини-бар. – Шоколадка – год назад. А это что?

– Бутылка джина, – ответила Галя, как старательно выучившая урок школьница.

– Да вижу, что джина, только она пустая! И сколько лет она здесь стоит, интересно? – возмутилась старшая горничная.

– Откуда я знаю? Я еще месяц не отработала, – обиделась Галя.

– А дамочка была очень неприятной. Вечно ко всем придиралась. Даже к нам! Испортила романтический вечер! – вмешалась в инспекцию Настя.

– Я все заказала – цветы в номер, клубника, конфеты, шампанское взяла подешевле, морскую соль в ванную поставила, как вы и велели, – отрапортовала Галя.

Светлана Петровна начала гневно вращать глазами.

– Мася, а мы шампанское из чего будем пить? Нужны бокалы. Сходи в бар или в ресторан, попроси там, – велела Настя.

– А? – Леша-Мася не знал, куда ему точно идти, в бар или в ресторан.

– Мася, иди уже! Я хочу выпить! – Настя повысила голос. – Так что с этой дамочкой? Ее убили? Неудивительно. Я сама была готова ее придушить. Вообще хочу заметить, у меня много претензий, – продолжала она, – тут я с ней согласна полностью. Вот у вас – хорошие номера, все чисто, вид из окна… Спа тоже хороший. Я делала шоколадное обертывание, мне понравилось. Но еда… Ваш шеф-повар хоть сам пробует, что приготовил? Я, конечно, не привереда, но на кашу даже смотреть страшно, а омлет всегда подгоревший. Что я должна есть? Огурцы?

– У нас еще сырнички и творожок, – заметила старшая горничная, глядя в свою тетрадь. Она пыталась вспомнить, как зовут гостью, и не могла, хотя до этого у нее подобные провалы в памяти не случались. Всех гостей, проживающих в номерах категории люкс, Светлана Петровна знала по именам и отчествам, следуя профессиональной этике. Старшая горничная листала тетрадь и никак не могла найти нужную информацию – имя гостьи, время заселения, время выезда, особые пожелания.

– Молоко вредно. У меня аллергия на лактозу, а в вашем возрасте есть молочные продукты вообще не стоит, – заявила Настя. – Я, между прочим, придерживаюсь правильного питания. И, кстати, меню нашего романтического ужина согласовывала заранее. И что я получила?

– Что? – полюбопытствовала Галя.

– Стейк лосося под майонезом! – Настя говорила так, будто ей подали ежа, причем не морского.

– Ужас какой, – машинально ответила Светлана Петровна, все еще не понимая, как могла не записать информацию о гостье из номера люкс.

– И не надо хмыкать! – возмутилась Настя. – Вы нас где посадили ужинать?

– Где? – с искренним интересом переспросила Галя.

– Под деревом! – воскликнула Настя. – А что под деревом?

– Что? – Галя, кажется, могла вложить в вопрос разную степень удивления. Здесь она просто зашкаливала.

– Как – что? Меня комары сожрали! А еще там пауки! – воскликнула Настя.

– Вы их убили? – спросила с подозрением Галя. Имея в виду, что если Настя могла убить пауков, то вполне могла бы зарезать ножом неприятную соседку. А потом расчленить и уложить в морозилку мини-бара.

– Кого? Пауков? Да я их до смерти боюсь! Зачем мне их убивать? – удивилась Настя.

Галя выдохнула и снова стала смотреть на Настю как на человека, а не как на убийцу.

– Вот и я не могу их убить. А Светлана Петровна меня заставляет, – призналась горничная.

– Я принес бокалы. – В номере появился Леша, торжественно державший в руках два бокала.

– Ты что, ходил за ними в соседний отель? Почему так долго? – возмутилась Настя.

– У них не было чистых. Они мыли, – ответил Леша.

– Вот я об этом и говорю! Бокалов чистых нет! И кофемашина, кстати, ломается каждое утро. А ваши официанты – кто их вообще набирал? Ладно, они не имеют понятия про одновременную подачу, но как можно было апероль перепутать с мохито? Апероль красный, с апельсином, мохито – зеленый, с мятой. Я прошу сделать апероль, а они мне приносят мохито. Нет, я не капризная, мне в принципе все равно, что пить. Но если я хочу именно апероль? Мохито уже давно не в моде. Никто не пьет мохито. Мася, ты совсем уже?

– Что? – не понял Леша.

– Ты считать умеешь? – возмущенно уточнила Настя.

– Ну вроде бы… – ответил Леша.

– Нас тут сколько человек? – Настя спрашивала с вызовом.

– Э… пять?

– А ты сколько бокалов принес? – спросила Настя.

«Если уже сейчас она разговаривала со своим благоверным как с идиотом, что же будет дальше?» – успела подумать Светлана Петровна.

– Или я должна из горла пить? – продолжила возмущаться Настя.

Леша отправился за недостающими бокалами. Мне хотелось сказать ему спасибо за то, что посчитал и меня. Заметил, хотя я прикинулась диванной подушкой.

– Так вот, я совершенно согласна с этой дамочкой! – продолжала Настя.

Так иногда себя ведут девушки-неофиты, поменявшие статус герлфренд или любовницы на официальный – жена. Так же себя ведут молодые матери, имеющие годовалого младенца. Они убеждены, что о младенцах знают абсолютно всё, и щедро раздают советы. Да не просто так, а с высоты опыта.

– Я обязательно оставлю отзыв! Она тоже собиралась. Если кто-нибудь еще пожалуется, может, ваше руководство задумается! – гневно сообщила Настя. – Вот вы не хотите оставить негативный отзыв? – обратилась она к старшей горничной.

– Я не могу, я же здесь работаю, – опешила Светлана Петровна.

– Но вы же здесь тоже едите! Оставьте отзыв про ресторан! – воскликнула возмущенно Настя.

– Виолетта Аркадьевна! Как я могла забыть? Галя! Ну ты-то могла мне подсказать! – воскликнула радостно Светлана Петровна.

– Чё? – не поняла Настя. От еще одного «чё» у Светланы Петровны свело скулы. Но ведь нельзя поправлять клиентов.

– Гостья, которая живет в этом номере. Ее зовут Виолетта Аркадьевна, – объяснила она.

– Или жила, – заметила моя мама так, как говорят в плохих хоррор-фильмах.

– Так и на что она собиралась пожаловаться? – уточнила Светлана Петровна.

– Вы что, не смотрите отзывы? Я и на это пожалуюсь! – хмыкнула Настя.

Мне тогда показалось, что она впервые почувствовала себя полноценным участником истории и наслаждалась моментом. До сей поры, как мне кажется, она держала язык за зубами. Иначе как ей удалось выйти замуж? Да и в отеле, считавшемся очень приличным, четырехзвездочным, который оплатили родители жениха в качестве подарка на медовый месяц, она оказалась впервые. Неофиты в любой области – это страшно. Они маньяки. Или ты с ними, или против них. Неофиты готовы на все ради своей веры. Кто-то сравнивает их с вампирами, вновь обращенными. Ну как в кино показывают. Когда отказывает разум и действуют только инстинкты – наброситься, убить, выпить кровь. Когда неведом страх и другие чувства. Это очень похоже на описание подросткового поведения. Один в один. Именно поэтому фильмы про вампиров так понятны и любимы подростками. У нас ведь тоже гормоны, инстинкты, никакого мозга. Сейчас хочу жить, через минуту мечтаю о смерти. Но, если следовать киношному представлению, среди вампиров попадаются своего рода вегетарианцы, пьющие кровь животных, а не людей. Так почему бы не допустить, что среди подростков тоже попадаются вполне уравновешенные люди, ну или хотя бы те, кто не желает каждую минуту сброситься с крыши из-за неразделенной любви, не собирается набить себе татуху на лбу, разрезать язык, чтобы стать похожим на ящерицу или змею, или продырявить мочки ушей до размеров корыта? Я вот, например, не собираюсь. Ника, моя подруга, тоже. Вот та же Настя куда больше больна на голову, чем мы с Никой, вместе взятые. На ухе – следы от четырех проколов. На лопатке – татуха в виде голубя. Плохая, кстати. Кто ее набил-то? Голубь похож на курицу. И с клювом перебор. Получилась курица с орлиным клювом. Да, Леша-Мася явно нашел себе жену мало того что с лабильной психикой, так еще и с дурным вкусом. Кажется, клепать дырки в ушах и носить в каждой по сережке было в моде во времена молодости моей мамы. Настя вроде бы из другого поколения.

Я в тот момент удивлялась, почему родительница еще не вышла на сцену и молчала, глядя в окно. Ей это было несвойственно – и молчание, и рассматривание вида из окна. Я посмотрела на нее. Мне на секунду пришла в голову мысль, что она изменилась и стала нормальной. Не каждый день оказываешься свидетелем преступления – то еще потрясение. Вид, не буду спорить, был прекрасным – окна выходили на залив, – но не до такой степени, чтобы его разглядывать так долго. Тем более что она вообще не интересовалась видами откуда бы то ни было в целом и из окна в частности. Ее интересовало то, что находилось под носом. А дальше она обычно не видела. Все оказалось как всегда, просто и очевидно, когда речь идет о моей маме. Под шумок она достала из мини-бара бутылки, решив, что к выпитому джину вполне можно добавить виски, белое и красное вино, и, прикрываясь занавеской, быстро опрокидывала в себя содержимое. Ладно хоть что-то стабильное в этом мире оставалось – моя собственная мать, например.

– Это ведь та дамочка в балахоне, да? – решила уточнить Настя, показывая руками, как выглядит балахон, и описывая внешность Виолетты Аркадьевны. – И всегда в темных очках! Она их не снимала даже вечером!

– Ой, я ее помню, – оживилась Галя. – Она мне устроила скандал на лестнице. Я только полы помыла, и она поскользнулась. Потребовала поставить табличку «Мокрый пол». Я тогда хорошо помыла, все углы прошла, – объясняла горничная Светлане Петровне. – Я же не виновата, что пол сразу не сохнет. У нас и таблички такой нет.

– О, я вас с мужем тогда видела! На той же лестнице. Вы тоже чуть не упали! – подала голос мама. Я прям выдохнула. Ну наконец она решила добавить интриги в историю и выйти на первый план. Тем более что у нее закончились бутылки из мини-бара. – Это ведь вы пели: «Держи меня, соломинка, держи». Я шла в свой номер и еле смогла вас обойти. Странный, просто удивительный выбор репертуара для вашего поколения. Может, это вы виновны в убийстве женщины? Сначала неудавшийся романтический ужин, потом лестница. Свекровь и скандалящая соседка. Чем не мотив? Может, эта Виолетта стала последней каплей?

– Господи, ну давайте не нагнетать! – Светлана Петровна изо всех сил терла виски и нажимала на точку между большим и указательным пальцами на руке, чтобы прийти в себя и вернуть ясность мыслям. – Какое убийство? Почему сразу кто-то виновен? Еще надо доказать… Может, это вообще не кровь, а…

– Что? – ухмыльнулась моя мама.

– Кетчуп, например! – ответила первое, что пришло в голову, старшая горничная.

– Ага, еще скажите, варенье. Что-то я не видела кетчупа в холодильнике. – Мама говорила так, как я терпеть не могу. С явным подтекстом. И будто все вокруг идиоты, а она одна умная.

– Прежде чем обвинять, нужны веские доказательства. Вы что, прокурор или следователь? Давайте сохранять спокойствие и не высказывать огульных обвинений! Вы вообще тут не должны находиться, – оборвала мою маму Светлана Петровна.

Я в тот момент ею восхитилась. Она держала оборону до последнего и дала отпор моей родительнице. Та только собиралась вступить в перепалку, как ее прервала Настя:

– Я не помню, правда. Лестницу… Наверное, слишком много выпила. Не помню, как в номере оказалась. Все вдруг навалилось сразу. И еще этот дурацкий ужин. Последний месяц вся на нервах была. То свекровь недовольна, то проблемы со свадебным платьем, то цветы для банкета. Я же сама все организовывала, никто не помогал. Не помню я ту лестницу! – Настя вдруг расплакалась. – Я прорабатываю эту ситуацию с психологом. Иногда у меня случаются провалы в памяти и неожиданные флешбэки. Ну когда что-то делаю – говорю, пою, – не отдавая себе в этом отчета. Психолог считает, что во всем виноват мой отец, который, напиваясь, звал маму. Она вытаскивала его из баров и на себе несла до квартиры. И на лестнице мой отец всегда горланил: «Держи меня, соломинка, держи!» Видимо, так говорит моя связь с отцом. Когда напиваюсь, ничего не помню и начинаю петь папину «Соломинку».

– Даже забавно, – заметила мама. – Но мой вам совет – смените парфюм.

– А что с ним не так? – удивилась и испугалась Настя.

– Его слишком много. И он возрастной.

– Мне эти духи свекровь подарила. Они стоят как самолет. Я думала, Леше они нравятся. Свекровь говорила, что это его любимый запах. – Настя была разбита и плакала уже чуть ли не навзрыд.

– Леше они точно не нравятся, – категорично заявила моя мама. – Его от этого аромата тошнит. Да и меня, если честно, тоже. Я шла за вами по лестнице. Слишком сладко и приторно. Если вы хотите, чтобы ваш супруг видел в вас маму, продолжайте пользоваться. Если рассчитываете на другое – смените духи. От них задыхаешься.

– Хорошо, сменю, – покорно кивнула Настя.

– Вам подойдут легкие цветочные ароматы. Роза, жасмин. Вы же молодая женщина. Пользуйтесь туалетной водой, а не духами, – посоветовала моя мама.

– А вы парфюмер? – спросила Настя.

– Нет. Но я неплохо разбираюсь в ароматах, которые предпочитают мужчины определенного типа. Вашему Леше требуются цветы. Никакого сандала, табака, острых нот. Дайте ему ощущение незащищенности, хрупкости, и он ради вас свернет горы.

– Леша? Нет, не свернет. Он зависимый, его нужно вести по жизни. Он слишком мягкий, – хлюпнула носом Настя.

– Что тоже неплохо. Вы сможете увести его в нужную вам сторону, – пожала плечами мама.

– Свекровь обнюхивает его одежду. Боится, что он курит. Я прячу его сигареты перед ее приходом, – призналась вдруг Настя. – А когда она увидела в мусорке использованный презерватив, вы не представляете, какой был скандал. Она кричала, что я лишаю ее внуков. Мол, я не собираюсь с ее сыном строить настоящую семью. И как мне ей сказать, что я-то готова рожать, а Леша пока не хочет. Он вообще считает себя чайлдфри. Его дети раздражают.

– Тогда вам будет сложно забронировать столик в местных ресторанах. Там всегда много детей, – заметила Светлана Петровна. – С чайлдфри у нас плохо. С ЗОЖем и правильным питанием получше, хотя тоже не как в столице.

– Я знаю, что смогу переубедить Лешу. Он будет прекрасным отцом. Ну не могу я так… Беременность должна быть желанная и запланированная. Разве нет? Свекровь сначала думала, что мы поженились по залету, а теперь уверена, что я не хочу иметь детей. А я хочу, очень! Лариса Витальевна считает меня толстой. Все время твердит, что я должна похудеть. Мол, Леше всегда нравились стройные девушки, спортивные, поджарые. И если забеременею, вообще превращусь в тушу. А я люблю сладкое. Без хлеба тоже не могу. Как есть суп без хлеба? Я привыкла с хлебом. Перед свадьбой сидела на диете, чтобы втиснуться в платье, – его родители Леши оплатили. Свекровь, я точно знаю, специально заказала на размер меньше. Перешивать под меня было слишком дорого, и они бы в срок не уложились. Я одну воду пила. Меня все время тошнило. Как я могу быть нормальной? Думала, здесь хоть поем, а у вас еда невкусная. Только булочки на завтрак очень мне нравятся. Вот булки и ем. Даже с собой беру. Вроде как уткам, а на самом деле – для себя. Свекровь уже заметила, что у меня появились щечки. Мы по видеосвязи разговаривали. Она вроде не в упрек, но я же знаю, что будет дальше. Она Леше тут же намекнет, что я разжирела как свинья. Мол, от природы никуда не денешься. А я просто хочу есть. Понимаете? И десерт тоже. – Настя опять горько зарыдала.

– Может, вернемся к Виолетте Аркадьевне? – вмешалась моя мама, которой опять стало скучно.

– Да, я ее прекрасно помню, – кивнула Светлана Петровна, тоже вспомнив о пропавшей гостье. – Она из-за утюга в гладильной комнате скандалила. Мол, нет парогенератора, а утюгом она гладить не может. Ее балахон из натурального шелка, его можно только парогенератором. А я-то тут при чем? Можно подумать, я технику закупаю! Между прочим, у нас с этим лучше, чем в остальных отелях. Две стиральные машины, порошок тоже, пожалуйста, пользуйтесь – отдельно для взрослого белья, отдельно для детского. Доска гладильная новая, большая. И утюг нормальный. До этого был такой, что я его в руки брать боялась. Сколько мне усилий потребовалось, чтобы лишнюю стиральную машину поставить! Сколько я выпрашивала новые доску и утюг! Делаю что могу. Ну нет у нас парогенератора! Я же не золотая рыбка!

– А вы знаете, что Виолетта Аркадьевна к нам в номер заявилась? Мы только заселились… То есть в вечер ее… пропажи, то есть исчезновения… – перестав рыдать, зловеще продолжила рассказ Настя. – Я чуть от страха не описалась – думала, свекровь в дверях стоит. Я и стук не слышала, Леша дверь открыл. Он всегда сначала делает, потом думает. Виолетта Аркадьевна слышала, как мы… э-э-э…

– Медовый месяц проводите? – подсказала деликатное выражение Светлана Петровна.

– Что? Вы про секс? Нет, конечно! – удивилась Настя. – Леше позвонила мама, моя свекровь то есть. А он включил видео в Ватсапе, чтобы я тоже с ней поговорила. Он всегда так делает. Сует мне телефон под нос и говорит, что я должна поздороваться с его мамой. А я сонная, опухшая и вообще не хочу здороваться со свекровью! А Лариса Витальевна требует показать ей номер, вид из окна. Он ходит и все ей показывает. Как экскурсию – у нас такая ванная, такая кровать, Настюш, поздоровайся с мамой, а вот вид на залив, сейчас… видишь, утки плавают? А там, вдалеке, – лебеди. Он меня своей маме, как уток, показывает. Вот тогда Лариса Витальевна и сказала, что у меня щеки появились! Она всегда звонит в самый неподходящий момент. Позвонила и во время романтического ужина, который вы нам устроили. Леша показал маме стол, лебедей на озере, а потом меня. А я была злая как собака – надо мной паук висел, и комары кусали. Еще с дерева какая-то дрянь в тарелку падала. И шампанское было теплым. Свекровь сказала, что я могла бы быть более благодарной и не сидеть с недовольным лицом. Вот зачем он тыкает в меня телефоном, когда я вообще ни с кем не хочу разговаривать? И зачем свекровь названивает? Кстати! Вот не знаю кто – ваш шеф-повар, официанты или вы – поставил ведро для шампанского…

– Да, ведро точно было, я проверяла, – испуганно заметила Галя.

– Было, не спорю. Но в нем не было льда! – чуть ли не закричала Настя. – На какого фига ведро, если в нем нет льда? Мы пили теплое шампанское!

– Я не знала… про лед. Поставила, как вы и велели. Про лед не говорили. – Галя покраснела, а потом побелела.

– Боже, дай мне терпения! – воскликнула Светлана Петровна. – Толик опять был после гулянки, что ли? Галя, успокойся, это не твоя вина, а Толику я сама голову откручу.

– А кто такой Толик? – уточнила мама.

– Официант.

– Это тот, который с синяками под глазами и со зрачками расширенными? Он у вас хоть иногда моется? Понимаете, я очень чувствительна к запахам. Есть у меня такая особенность. А ваш официант… точнее, его запах. Даже Настины духи не так чувствуются. Или пусть ваш Толик не приближается к еде. После него даже омлет пахнет немытым телом, – заявила моя мама.

– Да, вот я полностью согласна! – объявила Настя. – Ну просто кошмар. Он что, аллергик? У него на воду аллергия? В вашем ресторане пахнет как в туалете с засорившейся выгребной ямой.

– Сравнение очень точное, но лучше не пересказывайте его своей свекрови, иначе она вас точно спросит, откуда вы знаете про уличные туалеты и выгребные ямы, – хмыкнула мама.

– Уже спросила. – Настя снова начала плакать. – Да, я выросла не в хоромах, как Леша. Так он ничего и не умеет! Туалет засорился – я чищу, стиралка сломалась – я чиню. У Леши руки из жопы растут. Так я в этом виновата? Меня жизнь заставила научиться. Да, я могу и в кустах поссать, а Леша в штаны обделается. И что? За это нужно меня презирать? Леша к жизни вообще не приспособлен. Он думает, что прилетают феи домашнего очага, стирают белье и складывают его в шкаф аккуратными стопочками. А я, да, все знаю – и про выгребные ямы, и про то, как картошку мешками таскать. Моя мама передала два мешка. У них урожай уродился. Картоха крупная, сладкая, настоящая. Не эта из магазина, картонная. Свекровь приехала, когда я доставала картошку из мешка. У нее чуть инфаркт не случился. Когда я предложила ей один мешок забрать, так она чуть в обморок не грохнулась от возмущения. Видите ли, я столичную квартиру в сельский дом превратила. И мешки в коридоре – это совсем ужасно. А где я должна картоху хранить? На балконе перемерзнет. В квартире – прорастет. Я ее спросила, как она раньше выживала, когда все заранее закупались – картошкой, луком, морковкой. Мешками доставали, таскали, в коридорах складывали. Одни соседи капусту достали, другие – морковку, третьи – яблоки. Брали кому что нужно. Делились. Свекровь заявила, что у них таких проблем не было. Ну что сказать… Можно только позавидовать. А мы вот выживали как могли. Курицу синюю три часа варили, чтобы хоть жевать можно было. Из нее – и суп, и котлеты, и потроха в сметане. Одна курица – ужины на неделю. Моя мама умудрялась так разделать, чтобы шею нафаршировать и из ребер и потрохов суп сварить – для соседкиного больного сына. Он очень любил суп с сердечком, желудком. Еще тесто замесить и плюхнуть в этот суп для сытости. Вроде как с клецками. Другая бы свекровь радовалась, что у нее такая невестка – и приготовить, и убрать, и обои поклеить, если надо. А моей все не так.

– Я еще раз поговорю с Анатолием. Он хороший официант, голова у него неплохая, только молодой еще, дурной. Приношу извинения от лица нашего отеля. Сегодня за ужином у вас будет холодное шампанское. За счет отеля, естественно. Я лично прослежу, – объявила Светлана Петровна.

– Если мы доживем до ужина, – заметила мама, которой, видимо, не хватало саспенса, интриги или не знаю чего еще.

– А почему не доживем? – ахнула впечатлительная Галя.

– Потому что мы все свидетели преступления. А свидетелей нужно убирать, – ответила мама и сделала страшное лицо.

– Ой, мамочки. Светлана Петровна, можно я домой пойду? Моя смена уже закончилась, если что, – слезно попросила горничная.

– Мы сейчас решим, что делать, – вызывать полицию или нет. Не забывай, что именно ты обнаружила труп! Значит, главный свидетель! – отозвалась Светлана Петровна.

– Я никого не обнаружила! Какой труп? В номере ведь никого не было! – Галя чуть в обморок не грохнулась от избытка эмоций.

– Трупа, может, и не было, а кровь есть, судя по ковру и обуви Светланы Петровны. – Мама очень любила нагнетать обстановку.

– Не важно. Это решит полиция – был труп или нет. Но ты первая вошла в номер. С тобой полиция точно захочет поговорить. Надо еще Толика вызвать. Когда ты его видела в последний раз, кстати? И весь персонал созвать. Полиция наверняка захочет взять показания у всего стаффа, – заявила строго старшая горничная. – И, кстати, где была Наташа все это время?

– Так известно где, – буркнула Галя. – В машине со Славиком кувыркалась.

– И об этом все в курсе, кроме меня. Прекрасно! Почему я последняя обо всем узнаю? – язвительно поинтересовалась Светлана Петровна.

– Не, последней обо всем узнает хозяйка, – заметила Галя.

– Это все крайне непрофессионально… Просто возмутительно. Вы работаете не на хозяйку, а на благо и процветание отеля. И деньги за свою работу получаете, между прочим. – Светлана Петровна приготовилась долго читать лекцию, но в этот самый момент раздался характерный, как у многих, звонок айфона. Все замерли.

– Леша опять оставил свой телефон под подушкой. Он ставит напоминалки по любому поводу. Убить его за это готова. Неужели нельзя держать в голове хотя бы два дела? И почему он не может отключать звук на ночь? Думает, что засунул телефон под подушку и я его не слышу? А я слышу! И не высыпаюсь! – Настя, бурча, пошла к кровати и подняла две подушки. – Ой, мамочки, – застыла она с подушками в руках. – Это же не наш номер. Значит, и телефон не Лешин.

На кровати тем временем продолжал вибрировать телефон.

– Значит, это телефон Виолетты Аркадьевны. Да? И что теперь делать? – в ужасе продолжала причитать Настя. – Получается, я оставила свои отпечатки. Но вы же все видели! Я просто на автомате к кровати подошла и подушки подняла. Телефон не трогала!

– Надо ответить, – решила Светлана Петровна. – А вдруг наша гостья просто решила отправиться на экскурсию или дальнюю прогулку, забыв в номере телефон? А мы тут с вами уже целый детектив придумали.

– Ну да, прекрасное начало детективной истории: «Истекая кровью, она отправилась на дальнюю прогулку», – хмыкнула мама.

– А может, это не кровь, а? – спросила с надеждой в голосе Галя. – Может, все-таки варенье или кетчуп?

– Или бутафорская кровь, ага, которой в кино актеров мажут, – скептически заметила Настя.

– А как отличить? – с неподдельным интересом спросила Галя.

– По вкусу и запаху, – ответила мама.

– Нет, я не могу… я не готова… – прошептала Галя.

Старшая горничная решительно подошла к кровати и взяла телефон.

– А как же отпечатки? – напомнила Настя.

– Видимо, хрен с ними, – заметила мама. – Одними больше, одними меньше.

– Галя, хорошо кровать заправила, молодец. Ведь можешь же, когда захочешь, – заметила мимоходом старшая горничная.

– Это не я. Это вы заправляли, – ответила Галя.

– То есть Виолетта Аркадьевна не ночевала в номере? Значит, получается, она пропала раньше? Еще вчера? – Светлана Петровна тоже замерла над кроватью.

– Позавчера. Вы заправляли кровать позавчера. – Галя опять начала хлюпать носом.

– А когда у вас был романтический ужин? – уточнила Светлана Петровна.

– Позавчера, – ответила Настя.

– А когда свекровь звонила?

– Позавчера.

– То есть вы ее видели в последний раз почти двое суток назад? – с ужасом уточнила старшая горничная.

– Ой, мамочки, – тихо всхлипнула Галя.

– Блин! – отозвалась Настя.

– Твою ж мать, мы теперь точно попали как свидетели, – не удержалась от замечания моя мама.

– Так, спокойно. Заявление об исчезновении человека принимают спустя трое суток. Значит, у нас еще есть время, чтобы найти Виолетту Аркадьевну. – Светлана Петровна приняла командование на себя. – Галя, хоть из-под земли найти мне Наташку со Славиком…

– Чего их искать? Они на парковке в машине, – хмыкнула Галя.

– Быстро приведи их сюда. И найди Толика. Получается, он тоже видел Виолетту, как ее там… в последний раз, – велела старшая горничная.

– Сейчас принято говорить не в последний, а в крайний раз, – заметила Настя. – «Последний» имеет негативный оттенок.

– Мы всегда говорили в последний! Крайний – это у космонавтов. Мы что, космонавты? Нет, мы обычные люди. Так что, Галя, быстро найди мне всех, включая постояльцев, кто видел эту Виолетту в последний раз! – велела Светлана Петровна.

– А если ее того… убили или, я не знаю, похитили, можно я за нее тоже отзыв оставлю? – уточнила светски Настя. – Она, конечно, та еще скандалистка и не самая приятная особа, но я во многом с ней согласна. Шеф-повар у вас – полный идиот и бездарь. Надо бы его посадить за стол и заставить съесть то, что он предлагает гостям на завтрак и ужин. И я бы с удовольствием сидела напротив и смотрела, как он ест. А когда ему стало бы плохо, даже бы уголь активированный не предложила. Смотрела бы, как он страдает от несварения желудка, поев сырой курицы и соусов, на которые даже смотреть страшно.

– Он не готовит ни завтраки, ни обеды, ни ужины. Это наши девочки, – ответила Светлана Петровна.

– Как это? – не поняла Настя.

– Да так. Наш шеф-повар на работе появляется раз в неделю, зато зарплату получает регулярно, – буркнула Галя.

– Отзывы пишите, сколько хотите. Их много. Вы не первые, кто жалуется на качество еды. Но Максима все равно не уволят, – тихо заметила Светлана Петровна.

– А Максим у нас кто? – уточнила Настя. – Мася, ну наконец-то! Неужели так сложно принести бокалы? Откроешь бутылку? – В номере наконец появился Леша с дополнительными бокалами.

– Она достаточно охладилась? – Молодожен достал бутылку из холодильника.

– Да какая разница? Я хочу выпить! Срочно! У нас тут такое! Открывай уже! – велела Настя.

Леша обвел взглядом других женщин. Те, не сговариваясь, кивнули. Леша разлил шампанское.

– Мало, – заметила Настя, выхлебав бокал, как умирающий от жажды воду. – Иди в бар, они нам должны еще одну бутылку просекко. И бутылку красного захвати. И белого тоже. Неизвестно, сколько еще мы тут просидим.

Леша убежал с нескрываемым облегчением.

– А нет ничего покрепче? – Светлана Петровна полезла в мини-бар.

– Нет, я уже смешала коктейль. Могу вам отлить, – ответила мама, показывая на чайную чашку.

Светлана Петровна одним глотком допила шампанское и подставила бокал, в который родительница плеснула неведомую горячительную смесь.

– Шоколадка просроченная, – напомнила, закусив, Светлана Петровна вернувшейся Гале.

– Они сейчас придут, – доложила горничная.

– Хорошо. А теперь быстро пройди по всем свободным номерам и проверь холодильники. Всю просрочку неси сюда. Даже если срок годности истекает через месяц, тоже неси.

Галя сбежала с не меньшим облегчением, чем Леша.

– А кто звонил? – спросила Настя, показывая на телефон Виолетты Аркадьевны.

– Не знаю. Запаролен, – ответила Светлана Петровна.

– Там есть фейс-айди? Может, сможем фото паспорта приложить? – уточнила с надеждой Настя.

– Нет, только цифровой, – ответила Светлана Петровна.

– Блин. Так что будем делать? Вызываем полицию? – ахнула Настя.

– Я позвоню Ване, – ответила старшая горничная.

– Кто такой Ваня? О, а почему не могут уволить Максима? – спросила Настя, приготовившись к интересному рассказу и местным сплетням.

– Ваня – сын хозяина отеля. Работает старшим следователем в нашей областной столице. Учился в Москве, получил прекрасное образование. Он умный и честный. А Максим – шеф-повар. Его лично наняла хозяйка.

– То есть шеф-повар тут по блату? Бойфренд хозяйки? – уточнила Настя и хмыкнула. – Ну естественно. Все как всегда.

– Я не могу судить. Не я его на работу принимала. Если хозяйка его наняла, значит, думала, что так будет лучше для отеля, – ответила, помня о том, что она прежде всего профессионал, Светлана Петровна.

– Ну да, конечно… Вы сами-то в это верите? – хмыкнула Настя. – Только ваш Максим готовит так, что есть это нельзя. Вы разве не видите, что у вас по вечерам полный провал? В рестораны других отелей люди заранее столики бронируют, а у вас – только мухи и комары на столах сидят. И еда такая, что не знаешь – то ли понос случится, то ли запор на неделю. Или сразу в больницу ехать с отравлением. Да мы с Лешей тоже обедаем и ужинаем где угодно, только не здесь. Надо, кстати, позвонить столик забронировать. Как думаете, мы до двух тут освободимся?

– Мы ориентируемся прежде всего на наших клиентов… У нас ведь охрана, просто так с улицы не зайдешь, – сделала попытку защитить репутацию отеля Светлана Петровна.

– Ну да, только преступникам вы всегда рады, – нервно хохотнула Настя. – А если Виолетту Аркадьевну убили, унесли тело или ранили и похитили, а мы были единственными, кто ее видел в последний, тьфу, крайний вечер, и нас тоже захотят убить? Я как-то еще не готова умирать.

– Я позвоню Ване, – решила Светлана Петровна.

– А он кем вам приходится? Сватом или братом? Если он такой же следователь, как ваш Максим – повар, то лучше не надо его вызывать, – заявила мама. – Тут я с Настей полностью согласна.

– Ваня – не мой родственник. Точнее, он сын моего бывшего мужа от первого брака, – поспешила объяснить старшая горничная.

– То есть вы его злая мачеха? – Настя продолжала нервно подхихикивать. – Подождите, я должна это переварить: сын бывшего мужа от первого брака… То есть вы, получается, бывшая мачеха. Смешно.

– Нет, не совсем так. Я была его второй мачехой, если уж хотите пикантных подробностей. Да, и такое случается в жизни, – пояснила Светлана Петровна, видя, как у Насти округляются глаза. – Мой бывший муж был женат трижды, то есть уже четырежды. Второй женой была Анжела – нынешняя хозяйка нашего отеля. А я – третьей. А Ваня – сын от первого брака. Он всегда был хорошим, честным мальчиком. Я в нем не сомневаюсь. Ему можно полностью доверять. Он разберется с этим делом.

– А папа у нас кто? – уточнила мама.

– Какой папа? – не поняла Светлана Петровна.

– Ну папа вашего честного мальчика у нас кто? И родная мать?

– Отец Вани построил этот отель, он его настоящий хозяин. А его первая супруга, Лиля, мама Вани, умерла три года назад. От рака. До этого больше пяти лет сгорала на наших глазах, – ответила старшая горничная и отвернулась к окну.

– Лиля? – тихо спросила Настя.

– Полное имя – Аурелия. Поэтому наша гостиница так называется. Надо, конечно, провести ребрендинг. В городе есть гостиница «Аврора», а в соседнем поселке – «Астерия», нас часто путают. Мы все звали ее Лилей… Она была тут настоящей хозяйкой. Мой бывший муж подарил ей эту гостиницу, строил для нее. При Лиле тут все работало как часы. Я пришла сюда официанткой, потом стала горничной. Она умела управлять. Мы, все сотрудники, ее уважали и любили. Потом, когда она заболела, отелем стала управлять Анжела… – Светлана Петровна сделала жест рукой, означавший, что, мол, теперь сами все понимаете. – Многие остались здесь работать ради памяти о Лиле. Те, кого она лично нанимала и кому помогла найти свое место в жизни. Мне, например.

– Так, я не очень поняла, – воскликнула мама. – А почему вам управление отелем не перешло после этой… Анжелы? Вы же были третьей женой и все здесь знаете.

– Анжела… она всегда была про деньги. Заставила Сережу составить брачный контракт. Как уж убедила его – не знаю. В случае развода потребовала оставить за ней этот отель. Они и двух лет вместе не прожили, развелись. Хотя знаю, как убедила. Анжела почти сразу после свадьбы забеременела… Теперь я не уверена, была ли вообще беременность, или она ее выдумала. Сережа очень хотел детей, семью большую, чтобы все вместе – дети, внуки. Но не случилось. Ни с Анжелой, ни со мной. Наверное, проклятие на нем лежало… Или грех какой, что замолить не получилось. Ну или мы с Анжелой были не по судьбе ему предназначены. Только Лиля. Она была его суженой. Да, так бывает, я в это верю. Когда есть суженая, а есть те, кто просто на пути оказываются. Так что Сережа, когда мы с ним стали встречаться, оказался вообще бездомным. Квартиру он оставил Лиле и Ване, отель отдал Анжеле. Мы жили в моей квартире.

– Это все очень трогательно, но я запуталась. А Сережа – это кто? – подала голос Настя, будто пропустила несколько эпизодов сериала и никак не может понять, с чего вдруг все бегают и стреляют друг в друга.

– Сережа – мой бывший муж, отец Вани. Настоящий хозяин отеля. То есть он покупал землю, строил это здание. Для Лили, своей первой жены, – терпеливо объяснила Светлана Петровна. – Он надеялся, что Ваня пойдет в мать, увлечется гостиничным бизнесом, но Ваня пошел в школу милиции, отслужил в армии, потом поступил в институт и уехал учиться в Москву. Отель его вообще не интересовал. После смерти матери он сюда, домой, вернулся. Хотя мог бы и в столице блестящую карьеру сделать. Теперь у нас следователем в угрозыске работает, он один из самых известных. У него голова золотая, а он здесь… У нас-то какие происшествия? То оленя или косулю на дороге проезжие собьют и сами не знают, что с тем оленем делать. Наши-то, местные, быстро грузят да разделывают потом в гараже. Считай, семья мясом на полгода обеспечена. Еще одна проблема – браконьеры. Весь угорь из Китая везут, нашего мало осталось. Но наш – нежный, сладкий. Китайский – он другой по вкусу. Наш больше ценится. Янтарем еще некоторые промышляют. Точнее, пытаются. Но это так – детям поиграть. Те, кто нашел когда-то крупные куски, старались побыстрее его продать. Янтарь, когда необработанный, осыпается, трескается. На память только оставить, никакой ценности даже самый большой кусок уже не представляет. Или внукам рассказывать, как нашел камень. Ностальгия. Сережа тоже хранил несколько камней. Он любил это дело – янтарь искать. Я эти его камни Ване отдала, когда тот вернулся в город. – Светлана Петровна присела на край кресла и тяжело вздохнула. Сразу стало видно, что она очень устала и ей больно – от жизни, прежде всего. А на плечах – груз прожитого, воспоминаний. Она сидела ссутулившись. Морщины, ноги уже с утра отекшие. Корни волос седые. Если бы кто-то ее спросил, она бы рассказала. Раньше рыжей была, яркой. Лиля, та самая хозяйка, всегда восхищалась цветом ее волос. А сейчас рыжина перестала отливать золотом. Волосы стали похожи на старое, давно не чищенное золотое кольцо – уже мутное, с трещинками, блеклое. Три недели назад красилась, а уже опять вся седая. И брови теперь не те. Жалкая ниточка как напоминание о прошлом осталась. Да и волосы стали совсем редкие и ломкие. Чтобы пучок сделать, надо или валик подкладывать, как поступают стюардессы, или начесывать, чтобы не куцая дулька получилась, а хотя бы что-то подобное пучку. Светлана Петровна рассказала бы, как плакала Лиля, гладя ее по голове. В руке оставались целые пряди.

– Ну я-то лысая, это понятно, ты-то чего? Не надо переживать за меня, – просила Лиля Светлану, уже зная, что та стала новой женой ее мужа. – Ты Сереже нужна сейчас. И мне нужна. Не надо плакать, надо держаться. Сейчас на тебе все будет. Ну не Анжелке же отелем управлять. Только ты справишься. Присмотри тут за всем вместо меня. Не ради Сережи, ради Вани тебя прошу. Его это наследство. Пусть хоть что-то в память обо мне у него останется. Не дай Анжеле разрушить тут все. Считай, что это моя последняя просьба. Может, Сережа для этого тебя встретил?

Светлана Петровна рассказала бы, как плакала тогда, сидя на Лилиной кровати, как просила прощения – за себя, за то, что поддалась чувствам. За все. И пообещала, поклялась сохранить отель. Не дать дому рухнуть. А ведь это был их дом, настоящий, выстроенный по кирпичику. И теперь главный кирпич, заложенный в основание, сама Лиля, будет выдернут. Рухнет весь фундамент.

– Я не смогу, у меня не получится, – плакала Светлана.

– Получится, не сомневайся, – успокаивала Лиля.

Вот ради этих слов, данного обещания Светлана Петровна и работала здесь. Ради этого гоняла горничных, пыталась ввести новшества, следила за порядком. Но в ней не было Лилиной харизмы, Лилиной власти. Она все еще оставалась лишь старшей горничной. Да, ее уважали, даже боялись. Но она так и не стала тем кирпичом, который можно было бы вернуть в фундамент. Она могла лишь латать дыры. Делать косметический ремонт, хотя требовался капитальный.

– Так, а где сейчас этот ваш Сережа? – спросила мама. Деликатность ей в принципе была не свойственна. А уж промолчать вообще не приходило в голову. Что на уме, то и на языке. Или как вариант – что в руке, то и в голове. Мама могла запустить в кого-нибудь скалкой, ударить сковородкой. Странно, что никого из своих ухажеров она не пырнула ножом или не ввинтила кому-нибудь из них штопор в ребра. Сейчас, когда притихла даже Настя, мама потянулась за бутылкой и налила себе остатки шампанского, никому не предложив.

– Сережа умер, – ответила тихо старшая горничная.

– Как это? – возмутилась мама. Она явно не ожидала такого финала. – Он же в четвертый раз женился!

– Да, и через полгода умер.

– Кошмар какой. – Настя утирала покатившуюся слезу. – А от чего умер?

– От новой счастливой жизни, которой не смог соответствовать, – горько пошутила Светлана Петровна. – Молодая жена, почти на двадцать лет моложе, сами понимаете… требует усилий. А Сережа хотел покоя. Вот и умер.

– Во время секса? Прямо на брачном ложе? От остановки сердца? – Настя точно воспринимала историю как сериал.

– Почему? В больнице умер. Инфаркт. На работе сердце прихватило. Он в нашем поселке ремонты всем делал. Свою фирму организовал, раскрутился, квартиру купил, – ответила Светлана Петровна. – Но не мальчик уже. Да и спал плохо – гипертония, плюс диабет. Вот сердце и не выдержало.

– Ужас какой, – заметила мама.

– Я ему говорила, чтобы поберег себя. Он еще на бессонницу жаловался. Спал плохо. Когда пил таблетки, жена возмущалась, что храпит. Если уходил в другую комнату, истерики закатывала, мол, не хочет ее. Молодая, дурная, что с нее взять? – пожала плечами Светлана Петровна. – Из родных мы вдвоем Сережу провожали – я и Ваня. Анжела на пять минут появилась, гвоздики на гроб бросила и ускакала. Но хорошо все было – друзья пришли. Сережа ведь здесь родился и вырос. Школу местную окончил. Всех знал, и его все знали. Даже последние алкоголики на похороны пришли. Не на поминки, чтобы бухнуть задарма, а на похороны. Трезвые как стекло стояли. Сережа хорошим был. Только слабым. Куда поведут, туда и идет. Ну и налево часто ходил…

– Так, я опять запуталась. – Настя будто собиралась пересказать краткое содержание предыдущих серий. – Сережа, получается, у нас хозяин, который уже умер, его сын работает в ментовке, пока его хрен знает какая по счету мачеха управляет отелем, пристраивая сюда своих протеже. А вы работаете здесь в память о первой жене своего бывшего мужа и главной хозяйке отеля, сто лет назад нанявшей вас официанткой, и подчиняетесь второй бывшей жене, которую считаете полной дурой. Вы же как третья жена ничего не получили от замужества, поэтому остались старшей горничной. И вы же ухаживали за первой женой, хоронили ее, потом бывшего мужа… И вас, типа, ничего не смущает. Вы норм и в ресурсе?

– Ну приблизительно так, – согласилась Светлана Петровна. Настя собиралась использовать крепкое слово, но ограничилась нейтральным «офигеть». – Не надо судить людей, пока сами не прожили их жизнь, – избыточно литературно заметила Светлана Петровна.

– Так, это все… очень эпично, – вмешалась мама. Иногда она использовала лексику, которая вынуждала возвращаться в реальность. На слове «эпично» я, видимо, вздрогнула, пошевелилась на стуле или издала еще какие-то звуки.

– Ой, надо позавтракать. Тася, сходи принеси завтрак на всех. Скажи, что нас здесь много и старшая горничная разрешила. Вы ведь разрешаете? – обратилась мама к Светлане Петровне.

– Мне сырники, – тут же сделала заказ Настя.

– А мне кашу, только если будет манная, не надо. И положи еще варенье. Без варенья ее есть невозможно. Если будет совсем сладкая, не бери. И фрукты возьми, – командовала мама.

– Для Леши – булочки и колбасную нарезку. Он любит бутерброды. И омлета две порции, – воодушевилась Настя, – и сыр еще. Надо же чем-то закусывать.

– Мне двойной эспрессо, – продолжила мама.

– А мне чай травяной, Леше – капучино.

– И как я все это донесу? – поинтересовалась я.

– Галя, ты как раз вовремя, помоги Тасе с завтраком, – велела Светлана Петровна.

Бедная Галя только вошла. В руках у нее была «просрочка» из номеров. Несла она немного – пару шоколадок, пакет орешков, так что ее появление было встречено без энтузиазма.

Следующие полчаса мы с Галей бегали, выполняя заказы: еще кофе, еще чай, еще фрукты и сыр. Кашу унесите, принесите десерт. Круассаны не берите, они позавчерашние. Сосиски тоже не надо – их варили в понедельник, а уже четверг. Просто переваривают несвежие и перемешивают со свежими.

– У вас тут, между прочим, человек пропал! А во дворе есть камеры видеонаблюдения. Может, для начала посмотреть записи? – уточнила вежливо я, устав бегать за кофе-чаем.

– Камеры уже три недели не работают. Ждем специалистов, по гарантии. Дело-то дорогое, – отмахнулась старшая горничная, щедро намазывая на булку сливочное масло.

– Народ! У нас гости! Заходите! – На пороге номера появился Леша. – Вот, все в сборе, как я вам и говорил. Полный террариум змей. Хоть гремучие, хоть удавы.

– Мася! А я тебе омлет и колбасную нарезку взяла. Вот еще капучино, – ласково заворковала Настя.

– Вообще-то это я принесла, – буркнула Галя.

– Разве это не входит в ваши обязанности? – тут же встала в позу разгневанного клиента Настя и принялась за мужа: – Так, подожди, это ты меня змеей сейчас назвал? Ты что, пьяный, что ли? Утро вообще-то!

– Вы и сами не очень-то трезвая, – заметила Галя. Ей очень понравился Леша. И она никак не могла понять, как такой хороший и красивый парень мог жениться на этой дурище? Если бы еще внешность была какая-то выдающаяся. А так уже вся переколотая. Пошлая блондиночка. И ладно бы добрая. Есть ведь дуры, но добрые. Так нет же. Эта еще злобная, противная, дорвавшаяся до хорошей жизни. Хамка. Сама небось из деревни Кукуево, а ведет себя так, будто с серебряной ложкой во рту родилась.

– У вас тут как вообще с клиентами разговаривают? – завопила возмущенно Настя.

– Обычно так не разговаривают, но ситуация… сами понимаете, неоднозначная, – ответила вежливо Светлана Петровна. Если бы она умела читать Галины мысли, то полностью с ней согласилась бы. Настя – та еще штучка. Последняя жена Сережи тоже была такой – никаких мозгов, зато запросы о-го-го. Ни спасибо, ни до свидания. И все им должны.

– Так, давайте сейчас все замолчим и сосредоточимся. – Иван говорил строго. Все тут же замолчали. – Меня зовут Иван Сергеевич Отрадный. Я следователь по этому делу. Пострадавшая приходила в отделение полиции и предупреждала, что ей поступают угрозы. Подробностей не сообщила, но достаточно ясно дала понять, что угроза исходит от постояльцев и сотрудников этого отеля. У меня есть ее показания. – Иван похлопал по папке с делом.

– Как от сотрудников? Такого не может быть, – ахнула Светлана Петровна.

– От постояльцев? Она что, звезда какая-то, чтобы мы ее хотели убить? Это она нам всем угрожала! – хмыкнула Настя.

– То есть нет тела, нет дела, получается? Человек к вам пришел, сообщил об угрозах, а вы и пальцем не пошевелили? Теперь же обвиняете всех нас в убийстве! – возмутилась мама.

– Я пока никого ни в чем не обвиняю, – терпеливо ответил Иван. – И попрошу вас воздержаться от голословных обвинений в адрес полиции. Пальцем, как вы выражаетесь, мы пошевелили. Именно поэтому я здесь.

– Ванечка, я сама собиралась тебе звонить! Но трое суток еще не прошло. Она позавчера пропала. Ведь в розыск не подают, пока трое суток не прошло, да? – Светлана Петровна подошла к старшему следователю, хотела его обнять, но тот отстранился.

– Так она пропала? А это что на ковре? Кровь? – Иван аккуратно переступил пятно, осматривая номер.

– Там еще телефон ее, но он запаролен, мы его не трогали. Только Настя и Светлана Петровна, – доложилась Галя.

– А можно посмотреть, что она там написала? В этих показаниях? – вдруг заволновалась мама.

– Не положено, – отрезал Иван.

– То есть на ковре все-таки кровь? Убийство произошло в этом номере? Где мы сейчас сидим? – тихо прошептала Галя, после чего снова завопила. Она и в детстве умела кричать так, что сбегался не просто весь дом, а еще из соседних приходили. В те годы она танцевала в ансамбле народного танца и только ей доверяли вскрики «ииих» и «аааах». Хороводный шаг Галя толком не смогла освоить, но в «Калинке-малинке» и «Вот за что люблю Ивана» кричала так громко и пронзительно, что весь зал вздрагивал и те, кто решил вздремнуть, просыпались.

– Что? Что случилось? – В номер ворвались Наташа и Славик. Славик тут же наступил на вроде как кровавый след. Галя, тыча пальцем в Славика, завизжала еще сильнее. Славик замер на месте.

– Хватит! – отрезал Иван, перекрикивая визг горничной.

– Вызывали? – вежливо уточнила у Светланы Петровны администратор Наташа.

– Ага, пару часов назад, – ответила та, решив строго поговорить с Наташей после того, как все это закончится.

– Теперь, кажется, все в сборе. – Следователь Иван сверился с бумажками в своей папке.

– Толика нет, – заметила Галя.

– Толик. Официант, – кивнул Иван.

– Только его сейчас бесполезно искать. То есть искать известно где, но вызывать бесполезно, – сказала Наташа.

– И где же он? – уточнил Иван.

– Так в фургоне. Уложили мы его… Светлана Петровна, надо бы ему на несколько дней замену найти. Лицо у него… В общем, я бы не стала его выпускать в зал, – объяснила Наташа.

– Так и найди ему замену, – прикрикнула Светлана Петровна, – ты у нас администратор. И Толика ты, между прочим, привела.

– А что с ним? – уточнил Иван.

– Ну нос, кажется, сломан. Отоспится – отправим его в травмпункт. Получил красиво. Прям аккуратно, – ответил Славик. – Тот, кто бил, знал, что делает. А я чё, в крови стою? Бли-и-и-ин…

– Это не кровь, – успокоила его Светлана Петровна. – Пока экспертиза не подтвердила, это может быть что угодно. Да, Ваня?

– Да, – кивнул старший следователь.

– Не, это точно кровища, – заметил Славик, разглядывая собственные кроссовки. Что я, кровищу от кетчупа не отличу?

– Это может быть арбуз, – заметила Светлана Петровна. – Давайте не будем делать поспешных выводов.

– Ну да. Еще скажите – дыня, – хохотнул Славик. – Кровь это. Слушайте, можно я пойду отмоюсь, а?

Все это время я сидела в кресле и писала заметки в телефоне, снова став бессловесной тумбочкой. Я единственная знала, что произошло на самом деле, но мне было интересно, как поведут себя остальные. Считайте, что наблюдала за персонажами. Да, возможно, это выглядит издевательски. Но если меня никто не считает за человека, то почему я не могу считать всех остальных героями романа, например? Мне просто любопытно, в какой момент каждый из них покажет истинное лицо, – так, кажется, пишут в классических произведениях? Нет, лицо мне было неинтересно, а вот до какой степени идиотизма они смогут дойти, даже очень.

Я написала Нике:

«Что делаешь? У нас тут якобы убийство».

«Сижу в огороде. В картошке вроде связь ловится. Рассказывай».

Я быстро описала ситуацию – кто кому кем приходится. Кто как себя ведет. И в какой стадии находится расследование.

«Про камеры надо у водилы спросить. И у охранника. Они всегда знают, какие работают», – ответила Ника.

Все-таки моя подруга была гением. Сидя в огороде, она подала ту единственную здравую идею, которая не пришла в голову остальным.

«Ты гений», – написала я.

«Ты ведь все знаешь?» – спросила Ника.

«Да», – ответила я.

«Не рассказывай! Хочу сама разгадать. Первой!» – ответила Ника.

Все-таки она тоже была по-своему ненормальной. Ну какой подросток не захочет сразу узнать, кто убийца? Или не убийца.

Откровенно говоря, я тоже не знала, кто убийца. Но лишь потому, что убийства не было. Я, во всяком случае, была в этом уверена. Но ведь могла ошибаться. Или просто хотела сохранить интригу для подруги. Подростки – мы такие. Непредсказуемые. Так что вы, взрослые, сами решайте, что мы знаем, а чего нет. Что видели, а что придумали. Лучшие выдумщики точно подростки. Если бы мы взялись за детектив, Конан Дойл нервно курил бы свою трубку в стороне.

– Светлана Петровна, камеры на парковке работают? Мне надо посмотреть записи, – сказал Иван.

– Что? – Старшая горничная была в растерянности. – Ваня, почему ты меня так называешь? Я же тебе не чужая…

– Светлана Петровна, давайте не сейчас, – сдержанно попросил Иван.

– Ванечка, я сделала все возможное, больше, чем могла… Я тебя всегда любила как родного сына. Если я в чем-то виновата, прости меня. Я уже не знаю, куда идти, чтобы грехи свои замолить. Хоть ты меня прости. Ради матери и отца. – Светлана Петровна горько расплакалась. Про «не сейчас» она уже не слышала. Про соблюдение субординации, правила поведения для персонала отеля, которые сама же и разработала, тоже не думала. Плевать на них хотела. Перед ней сидел ребенок, Ванечка, и она просила у него прощения. За все, что сделала и не сделала в этой жизни. А он, родной, любимый, тот, кому она стригла ногти, расчесывала волосы, подкладывала в школьный рюкзак то яблоко, то деньги, называл ее Светланой Петровной. Держался отстраненно, будто чужой. И это было невыносимо. Больнее всего того, что она уже пережила.

Именно Светлана Петровна убедила своего мужа отправить Ваню учиться в Москву – сначала в школу милиции, потом в институт, безусловно, желая тому лучшей судьбы. Сергей согласился – все звучало очень разумно. Лиля тогда уже болела, не спорила. На споры сил не хватало. Ваня не хотел уезжать от больной матери, от отца, от очередной мачехи, которую вдруг если не полюбил, то сильно к ней привязался. И уж точно не презирал, как вторую жену отца. Светлана Петровна, которую он называл тетей Светой, всегда была к нему добра и ласкова. Ваня чувствовал, что она искренне любит его отца, заботится о нем, беспокоится. Они много времени проводили вместе, втроем, – ездили на дикие пляжи, гуляли в дюнах. Отец тоже стал ласковым, даже нежным. Они опять ездили на рыбалку, как когда-то в детстве. Отец вспомнил детскую забаву: когда они уезжали на пляж, всегда искали янтарь. Ваня в детстве мог часами бродить по кромке моря и собирать янтарь – совсем крошку, но иногда попадались и крупные камни. Уже повзрослев, он видел, как отец заранее высыпает в воду янтарную крошку. И потом предлагает поискать. Тетя Света тоже включалась в игру. Отец смеялся. Говорил, что эти двое выловят янтарь за себя и за того парня, еще и новые залежи откроют. Они мерились, кто собрал больше. Тетя Света рисовала картины и выкладывала часть янтарем – землю, крону дерева… Ей нужны были мелкие камни. Они всегда менялись: тетя Света отдавала Ване крупные, а он ей – мелочь. Тетя Света кормила его завтраками, стирала и гладила школьные рубашки. Анжела – предыдущая жена отца – видеть пасынка не хотела. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Может, потому что сама не могла родить ребенка. Но тетя Света тоже не могла… Мать же давно перестала интересоваться жизнью бывшего мужа, да и сына, откровенно говоря, тоже. Она погрузилась в болезнь, сидела часами в этом самом отеле на берегу залива и смотрела на чаек, уток и лебедей. Прикормила кота, приблудного, голодного, грязного и блохастого. Назвала Рыжим. Тот кот умер раньше хозяйки, но следующий, которого Светлана Петровна подобрала около магазина, уже не малыш, а котенок-подросток, вел себя точно так же, как Рыжий. Ложился на специально установленные для Лили качели, никогда не мурчал и терпеть не мог сосиски. Иногда соглашался на сырники. Накормить его могла только Лиля. Из рук. Брала с салфетки сырник, разламывала на кусочки и выкладывала перед носом Рыжего. Тот с земли не ел, сначала цеплял всегда лапой, неохотно, будто делал одолжение. Светлана Петровна никому не говорила, что выделила из отельного бюджета статью расходов на кошачьи консервы и прочие вкусности, которые хранились у охранника дяди Гены. Он же и кормил старого Рыжего и нового, а сырники и сосиски – так, баловство. Гена – одноклассник Сережи, ближайший друг детства… Отсидел по малолетке, потом еще раз. Сережа его нанял охранником еще в те времена, когда охрана не требовалась – все друг друга знали, все выросли вместе. Гена не переставал благодарить старого друга. Ну какие преступления в их поселке? Окно в магазине разбили? Так это Никитка опять напился и пошел за добавкой, а Светка – продавщица и бывшая жена, так уж получилось, – отказалась продавать. Вот Никитка и залупил камнем в окно. Кирпич ночью с участка скоммуниздили, так это Женька. С детства такой был. Ничего с собой поделать не мог. Если что-то плохо лежит – надо брать. Но таскал по мелочам. Потом каялся и отдавал украденное. Может, болезнь у человека такая…

Дядя Гена работал и сейчас. В тюрьме он переболел тяжелым гриппом, давшим осложнения на уши. С годами совсем оглох. Слышал, если только орать ему прямо в ухо. Он оказался хранителем отеля – помогал вывести Лилю в сад, он же попросил установить качели, чтобы она могла сидеть и смотреть на птиц. Он же каждое утро занимался цветником, разбитым в центре двора. Кормил Рыжих – первого и второго. Выставлял для детей поднос с салатом, морковкой, яблоками, чтобы кормили уток и чаек. Но те все равно таскали хлеб. А утки с чайками воротили клювы от салатных листьев и яблок, устраивая драки за хлебные крошки. Лиле нравилось смотреть, как дети кормят птиц, как те слетаются. Нравилось наблюдать за Рыжим, который охотился на уток, оказавшихся сообразительнее и выпрыгивавших за просыпавшейся на постамент едой. Ей нравились гадкие утята – молодые серые лебеди, которые приплывали подкормиться. Их родители – красивые белые лебеди – норовили ухватить лишний кусок хлеба. Лиля возмущалась – как можно воровать еду из-под носа у собственных детей? Ладно, пусть не собственных, но все же детей.

Дети брали на завтраке булки, съедали едва четверть, остальное несли уткам. Пусть лучше им, чем выбрасывать. Дети бросали хлеб чайкам – те были наглее, шустрее. Утки крякали от возмущения. Чайки галдели, выхватывая еду в полете. Лебеди не отличались ни характером, ни сообразительностью.

Дядя Гена, чтобы порадовать Лилю, засадил цветник так, чтобы одни цветы еще не успевали отцвести, а другие уже пробивались бутонами. Он оказался умелым садовником. А о том, чего не знал, читал, доставал семена и саженцы. Этот отель славился не только прекрасным видом на залив, но и цветником, который никогда не отцветал, будто заколдованный.

Единственное фото Лили во время болезни, почти перед самой смертью, сделала Светлана Петровна. Лиля сидела на качелях и смотрела на цветник. Она вдруг стала такой же красивой, как в молодости: выразительные скулы, огромные глаза, слегка припухшие губы – то, чем Лиля гордилась, то, что отмечали все ее кавалеры, вдруг проступило необычайно ярко и четко. Это фото Сережа, как рассказывала Светлана Петровна, всегда носил в кошельке.

«А этот дядя Гена где?» – написала мне Ника.

«Сидит в будке рядом с воротами. Кормит Рыжего. Может, это уже новый Рыжий, не знаю. Но сосиски он точно не жрет. И кусочки сырника сначала цепляет лапой», – ответила я.

«У них была любовь. У него точно», – заметила моя умная подруга.

«У кого? У Рыжего?» – не поняла я.

«У вашего дяди Гены и Лили! Возможно, безответная. Но если кто-то что-то знает, точно ваш дядя Гена».

«Он ничего не слышит».

«Зато видит. Сама знаешь, когда у людей отказывает один орган восприятия, другие развиваются и становятся острее, чтобы заменить недостающий. Так что ваш охранник точно все видел. И именно он – главный свидетель».

«Ты гений!» – ответила я.

«Моя мама как-то сделала стрим, мол, как быть, если дочь не красавица, но умница. На моем примере, естественно. То есть если ребенку, то есть мне, недостает внешних данных, я буду их компенсировать развитием мозга. Это в ее стиле».

«Не помню этого стрима».

«Конечно, не помнишь. Потому что я, как в банальном анекдоте про обезьяну, спросила у мамы, сама она умница или красавица. И она не смогла решить. Стрим я ей сорвала. Кстати, как твоя?»

Мама в тот момент находилась в образе, произнося монолог с театральным заламыванием рук:

– Ну и в чем меня обвиняют? Я что, арестована? Да я вашу эту… Виолетту – как ее там – в глаза не видела! А моя дочь? Она тоже арестована? Она ребенок! Или вы считаете, что ребенок мог просто так убить незнакомую женщину? – кричала она Ивану.

– Еще раз повторяю, никто не арестован. Мне нужно опросить свидетелей. А свидетели – это вы. Просто ответьте на мои вопросы, и можете быть свободны, – терпеливо отвечал тот.

– А как же подписка о невыезде? У нас, между прочим, билеты уже куплены. Мы здесь только на неделю, – не сдавалась мама.

– Да, и мы тоже. Тогда надо менять билеты? – спросила Настя.

– Никакой подписки о невыезде я у вас не возьму. Ничего не надо менять. Я просто хочу, чтобы вы ответили на мои вопросы – и все. – Иван едва сдерживался, чтобы не повысить голос. – Светлана Петровна, вы предоставите мне кабинет или свободный номер? Подойдет любой. Но немедленно. Прямо сейчас. Я вызываю криминалистов, пусть разберутся, что тут у вас на ковре. И надо письменно дать мне показания, кто за что хватался, кто что трогал.

– А в фильмах свидетелей просят не уезжать до окончания расследования, – с разочарованием заметила мама.

Иван простонал.

– Светлана Петровна, я ясно выразился? – строго сказал он. – Свободный номер, всех отсюда вывести, никуда не отлучаться. Иначе вызову в отделение на допрос. Это понятно?

– Хорошо, Иван Сергеевич, сейчас все подготовлю, – ответила Светлана Петровна. – Галя, помоги мне.

– Почему он так с вами разговаривает? Как вы ему это позволяете? И чему вы так радуетесь? – прошептала Галя, когда они вышли из номера.

– Галечка, дорогая, если он на меня кричит, срывает свою злость, значит, считает близким человеком. На посторонних не срываются, все достается родным. Поэтому я и улыбаюсь. Ваня сейчас такой, каким был раньше, еще подростком. Если у него что-то случалось, он всегда на меня срывался. Мог разбить зеркало в моем шкафу или мою любимую тарелку. Кричал, что не хочет с нами жить. Сережа переживал, а я радовалась. Значит, Ванечка считает меня родной, раз на меня свои неприятности вываливает. Значит, знает, что я его всегда прощу и не буду осуждать. Я и прощала. Не могла на него злиться. Сейчас он такой серьезный, взрослый, умный. Стрижка короткая. А тогда его невозможно было заставить пойти в парикмахерскую. Ходил такой красивый, до невозможности, как итальянец: длинные кудрявые локоны почти до плеч. В этом он пошел в мать. Но от отца взял волевой подбородок, нос. Сейчас стал похож на себя… Для меня он всегда останется ребенком, подростком. С теми самыми кудрями до плеч.

– Я буду разговаривать с каждым по отдельности, – говорил тем временем Иван.

– Как это? Моя дочь еще несовершеннолетняя! Вы не можете разговаривать с ней без моего присутствия! – возмутилась мама.

– И я не хочу, чтобы Мася без моего присутствия! – поддержала мою родительницу Настя. – Мы супруги, так что тоже будем вместе!

– Как законный представитель несовершеннолетнего ребенка вы можете присутствовать при опросе, – кивнул Иван маме, – а вы нет. – Он строго посмотрел на Настю. – Ваш супруг может отвечать самостоятельно.

– А мы? – уточнила Наташа, показывая на Славика.

– Вы тоже по отдельности. Не расходимся, чтобы мне не пришлось вас искать. Помните, что ваш гражданский долг – оказывать полное содействие следствию.

– Все готово, Иван Сергеевич, – зашла в номер старшая горничная. – Девятый номер в вашем распоряжении. Если что-то потребуется…

– Спасибо, Светлана Петровна, – кивнул Иван и начал собирать со стола бумаги. – Через несколько минут я начну вас опрашивать.

– А мне можно сойти с ковра? – уточнил Славик.

– Можно, – разрешил Иван, – и разбудите вашего официанта. Его я тоже должен опросить.

Иван вышел, и тут началось самое интересное.

Настя подскочила к Масе-Леше и велела ему не болтать лишнего:

– Ты понимаешь, что мы можем оказаться главными подозреваемыми? Ты же помнишь, что произошло в тот вечер? Так что помалкивай.

– Тусечка, – подошла ко мне мама. Я аж вздрогнула от непривычного обращения. – Пожалуйста, не говори следователю, что я собиралась сбросить Виолетту Аркадьевну в залив. Ты же понимаешь, что это шутка. Но, боюсь, у нашего следователя нет чувства юмора.

– Что нам делать? Что будем говорить? – шептала в тот же момент Наташа Славику. – Мы же все видели.

– Мы ничего не видели. Скажем, что занимались любовью, – ответил тот.

– А Толик? С ним что делать? – спросила взволнованно Наташа.

– Мне наплевать. Пусть сам отдувается. От него одни проблемы, – ответил Славик.

– Я не могу так с ним поступить, ты же знаешь…

– Он тебе никто. Не сват и не брат, – отрезал Славик.

– Он мой друг. Мы дружим с детского сада. Его мама… я же тебе рассказывала…

– Сама решай. Я тут не при делах.

Откуда я знаю, что произошло на допросах? Точнее, сборе свидетельских показаний? Мама вызвалась идти первой, чтобы снять с себя все подозрения. Если точнее, ей хотелось побыстрее пойти на море, намазать себя лосьоном для загара, чтобы вернуться и предоставить свое загорелое тело в качестве упрека мужчине, который в последний момент отказался провести с ней отпуск. Она хотела отомстить загаром законной жене своего избранника. Так себе повод, надо признать, но не для моей мамы.

– Я пойду первой. У меня ребенок, – заявила всем она. Никто и не спорил.

Ребенка, то есть меня, потащили в другой номер, как знамя, а потом, усадив в дальнее кресло, просто забыли. Даже главный следователь перестал меня замечать.

«Я слилась с обстановкой!» – написала я Нике.

«Сиди и не дыши. Пиши мне обо всем», – ответила она.

«Советы давать?» – уточнила я.

«Ни в коем случае! Сижу в парнике, тут полная жопа. Воняет химикатами. Пиши мне, или я сдохну, как бабушкины огурцы с помидорами. Мама говорит, что, если будет нужна ее профессиональная помощь, ты можешь к ней обратиться».

«Спроси у нее – на чьей стороне я должна быть, если стоит выбор между матерью и базовыми ценностями? Защищать мать, если она совершила проступок, или нет? В любых случаях быть на ее стороне? Даже зная, что она совершила подлость?»

«Бли-и-ин», – ответила Ника.

Вечером Никина мама вышла с новым подкастом. Мои вопросы она разделила на темы – хватило на три. Я ей сильно подняла рейтинг у молодежной аудитории. Видимо, эти темы интересовали не только меня. Мы с Никой обсуждали, что надо было бы провести подкаст на тему «Хотите ли вы убить своих родителей?». Или «Каким именно способом вы хотите убить родителей? Быстро или пусть мучаются?». Или «Как узнать, что ваш ребенок хочет вас убить?». Тогда бы Никина мама вошла в топ блогеров.

«Пиши мне. Иначе она меня съест, требуя подробностей для новых выпусков», – попросила Ника.

Я писала не для Ники и уж тем более не для ее мамы, а исключительно для себя, чтобы упорядочить мысли и чувства. Не знаю… Может, для того чтобы не сойти с ума. Хотя считается, что подростки как сумасшедшие – выживут, если захотят. Они на своей волне. Записывая события, никакой особой цели я не преследовала. Ника же написала, что впервые за долгое время стала интересна матери. Пусть не как дочь, а как почтовый голубь. Но хоть так. По сравнению с тем, что я оставалась тумбочкой, быть почтовым голубем вполне себе хорошо. Его хотя бы ждут, регулярно кормят и всячески заботятся. Ника писала, что теперь ее не гоняют в огород, позволяют читать все, что захочется, или не читать вовсе. Мать кружит над ней и душит заботой. И все – ради новых сообщений от меня. Ей даже разрешили сходить в местный деревенский клуб на дискотеку. И когда Ника вернулась пьяная в хлам, мать ей слова не сказала.

«Как думаешь, если я буду целоваться на ее глазах с кем-нибудь из местных, она тоже промолчит?» – написала мне подруга.

«Сделает еще один подкаст», – ответила я.

Светлана Петровна попыталась устроить из обычного стандартного номера кабинет. Перетащила стол на середину комнаты, перед ним поставила пуфик из коридора. Стул поставила за стол, специально для Ивана. То есть создала невыносимые условия для свидетелей. Именно в этом номере всегда что-то случалось с кондиционером. Сколько ни чистили, ни ремонтировали, он или тек, или не реагировал на пульт. Заменили, но и новый кондиционер не работал как положено. Здесь же всегда перегорали лампочки, сгорали вдруг розетки и сам по себе отключался холодильник мини-бара.

– Черная дыра, а не номер. Аномальная зона, – разводила руками от недоумения Светлана Петровна.

Именно поэтому этот номер оказался единственным свободным – его сдавали лишь в крайнем случае.

Вот и сейчас Иван посмотрел на пульт от кондиционера и выставил двадцать два градуса. Кондиционер пропикал и зашуршал. Но двадцать два ощущались как тридцать два. Иван тут же стал изнывать от жары.

– Теть Свет, что с кондиционером? – жалобно спросил он.

Светлана Петровна, радостно откликнувшись на «тетьсвету», объяснила, что ничего сделать не может. Надо подождать. Иногда кондиционер сам перестраивается и начинает работать на холод. А режим и меню менять бесполезно – пробовали сто раз. Если потечет холодильник, то это тоже нормально. Но там, если что, стоят дополнительные бутылки с водой.

Показания мамы

Мама села на пуфик. Поерзала, закинула ногу на ногу. Потом оперлась рукой, чуть не свалившись. Но в результате умудрилась пристроиться, будто сидела в удобном кресле.

– Боже, как тут душно. – Она взяла проспект, где перечислялись услуги отеля, и начала им обмахиваться, как веером.

– Расскажите, как вы познакомились с Виолеттой Аркадьевной. – Иван приготовился записывать.

– Я с ней не была знакома, – пожала плечами мама.

– То есть вы ее не видели? – уточнил следователь.

– Конечно, видела, но это не значит, что я была с ней знакома!

– Так, расскажите, когда вы впервые увидели Виолетту Аркадьевну и что произошло во время вашей встречи.

– Понимаете, я должна была ехать с мужем. Гражданским. – Мама приосанилась, выпрямила спину и постаралась как можно активнее обмахиваться проспектом, будто она затянута в корсет и сейчас грохнется в обморок, как нервная барышня. – Но он в последний момент… не смог поехать. Это он выбрал именно этот отель. Я бы выбрала другой, естественно. Но не стала ему возражать. Не важно ведь, где проводить отпуск, главное – с кем, ведь так? Я же не думала, что мой гражданский муж в последний момент… изменит свои рабочие планы. В аэропорту нас встретил Славик. Было восемь утра. Я пошла посмотреть сад, мне понравился вид на залив. Я позвонила своему гражданскому мужу и сообщила, что мы благополучно добрались и тут очень красиво. Надеялась, что он сможет к нам присоединиться. Включила на телефоне камеру, чтобы показать чаек и лебедей. А потом неожиданно появилась эта ненормальная. Она хотела выхватить мой телефон и бросить его в залив! Вы можете себе представить? Я стою любуюсь видами, а тут подскакивает женщина в банном халате и пытается отобрать у меня телефон! Конечно, я начала сопротивляться. Она заявила, что я мешаю ей спать! Мол, слишком громко разговариваю! А у меня в телефоне, между прочим, очень важные контакты. Вдруг дамочка оказалась бы мошенницей? Вы же сами знаете, как теперь звонят якобы из ФСБ под видом следователей и пытаются выяснить номера карты или снять деньги со счета!

– То есть вы приняли женщину в халате за мошенницу? – уточнил старший следователь.

– Ну конечно! А за кого еще я должна была ее принять? Мало ли у мошенников новых способов? Она хотела забрать мой телефон! А там все мои карты, между прочим, онлайн-банк…

– Вы поэтому ее оттолкнули так, что она едва не упала в воду? – спросил старший следователь.

– Конечно! Да никуда она не упала. Ну покачнулась слегка. Но не упала же!

– То есть вы не специально толкнули ее через перила? – уточнил следователь.

– Нет, конечно! Я что, похожа на убийцу? – возмутилась мама. – Это она на меня набросилась! И я была жертвой, если что! Я защищалась!

Меня никто не спросил, правду ли она рассказывает. Так что мои волнения и моральные страдания отпали сами собой. Иван оказался таким же, как все остальные, – подросток в наушниках не представлял для него никакого интереса, тем более для дела. А вот и зря. Я бы рассказала, что произошло на самом деле.

Мы действительно приехали в отель рано утром. Но не в восемь утра, как утверждала моя родительница, а в пять тридцать. Увидев залив, она позвонила своему, так сказать, возлюбленному, которому громко рассказывала, какие красивые лебеди здесь плавают, как она сейчас будет встречать рассвет, и на весь двор вопила: «Солнышко взошло!» Возлюбленный сбрасывал звонок, но мама звонила снова и снова. Записывала голосовые сообщения. Делала селфи и видео, которые тут же отсылала. И да, она говорила непозволительно громко. Говоря прямо, орала дурниной. В тот момент даже мне хотелось ее убить. А до меня эта мысль наверняка посетила ее так называемого гражданского мужа, который был действующим мужем другой женщины, и я не знаю, как он объяснял законной супруге мигания и вибрирования телефона в пять утра. Так что Виолетта Аркадьевна была третьей в списке желавших избавиться от мамы. Или даже четвертой, если считать законную жену маминого любовника, поскольку моя родительница прикладывала все усилия, чтобы законная супруга невыносимо страдала, догадавшись об измене благоверного. Словом, в тот момент как минимум сразу три человека – родная дочь, любовник и незнакомая тетка – хотели убить, пусть и умозрительно, мою родительницу. Именно она могла стать жертвой, тут уж я вынуждена согласиться.

Виолетта Аркадьевна действительно появилась во дворе в гостиничном банном халате. Растрепанная и злая. А с чего ей быть накрашенной, с укладкой и вежливой в столь ранний час?

– У нас тут что? Пижама-пати? – нервно хохотнула мама. – Халатная вечеринка затянулась?

– Я вас слышу через закрытые окна. Вы будите весь отель, – прошипела Виолетта Аркадьевна, – соблюдайте правила приличия!

– А что я нарушаю? – немедленно возмутилась мама. Ее любовник не отвечал на сообщения – ни голосовые, ни фото. То ли его уже убила собственная жена, то ли он успел выключить телефон. Так что маме не на кого было излить свое возмущение.

– Режим тишины, принятый во всем цивилизованном мире, – резко ответила Виолетта Аркадьевна, – но, судя по всему, вы незнакомы с этими правилами. Поэтому просто уйдите за ворота и разговаривайте там. Если я услышу ваш голос, вызову полицию.

– Но я же не знала, что тут все слышно! – Мама по натуре все же не была скандалисткой. То есть была, но не до такой степени, чтобы ругаться одновременно с двумя людьми. А скандал она собиралась закатить бросившему ее любовнику. Тетка в халате в планы не входила. – Ну извините. Я ведь сейчас не разговариваю!

Родительница решила, что уже отвязалась от тетки, хотя ее «извините» звучало без намека на раскаяние, а фраза «я ведь сейчас не разговариваю» все же была произнесена с вызовом и даже не шепотом. И в этот момент зазвонил ее телефон, звук которого она, естественно, забыла отключить или хотя бы сделать потише. Музыку для своего звонка мама всегда выбирала на редкость странную. До этого был звук тревоги, вроде как пожарной. Ну или любой другой. Как в кино, когда начинают мигать красные лампочки, захлопываться двери и понятно, что всем сейчас придет конец. При полном звуке его вполне можно было спутать с реально сработавшей сигнализацией. Сейчас у мамы в телефоне заорал Боярский с «ланфрен-ланфра, лети в мой сад, голубка». Согласна, в пять тридцать утра не каждый готов слушать Боярского. Возможно, не лучший выбор рингтона, но у мамы бывало и похуже. Как вам Стас Михайлов, который поет «Без тебя, без тебя… все ненужным стало без тебя»? Ни в коем случае не хочу обидеть поклонников Михайлова, но, согласитесь, в пять тридцать утра это тоже был бы перебор. И еще задачка для любителей психологии. Почему на мой звонок у мамы стоит отдельная музыка? Нет, не какая-нибудь «доченька любимая, самая красивая», как можно было бы предположить. А «Трава у дома». Там, где «снится нам не грохот космодрома». Вот что у мамы творится в голове, если я у нее ассоциируюсь именно с этой песней? Что я – космос? Или трава? Или все же космодром – это ее материнство. В том смысле, что она не собиралась стать матерью? Не все же хотят стать космонавтами.

Так что «ланфрен-ланфра», подчеркиваю, был не худшим вариантом на тот момент. А звук, да, мог бы быть и потише. Вот тогда-то Виолетта Аркадьевна, подпрыгнувшая от неожиданности из-за заоравшего Боярского, и попыталась вырвать телефон, а мама, защищаясь, оттолкнула Виолетту Аркадьевну в сторону залива. Специально? Думаю, да. Чтобы уж наверняка. Вряд ли бы она стала кидать ее на качели.

– Так, все понятно, – сказал Иван, – вот тут подпишите.

– Я могу быть свободна? – светски уточнила мама.

– Можете. Только…

– Только – что? Не покидать отель? Ну уж нет! Я собираюсь на море!

Мама встала и, уходя, хлопнула дверью. Я так и осталась сидеть в кресле. Учитывая интересы несовершеннолетнего ребенка, мама могла бы про меня вспомнить. Но я привыкла, что, если речь идет обо мне, у нее случаются провалы в памяти. Иван потер лоб, открыл бутылку воды, сделал жадный глоток. Потом вышел в коридор.

– Следующий, заходите! – крикнул он.

– Мася, пойдем. Наша очередь. Или ты собираешься всех пропускать? – слышался из коридора окрик Насти. – Я не намерена тут целый день торчать. Мы вообще ни при чем! Пойдем, побыстрее отделаемся от этого идиота. Я говорила, что надо ехать в Турцию, но твоя мама настояла на этом варианте. В Турции у нас бы таких проблем не было.

– Заходите по одному! – прикрикнул Иван. Он тоже слышал про идиота.

– Мася, я выйду и скажу тебе, что нужно говорить. Ты понял?

– Может, водочки? – уточнил сочувственно у Леши Славик.

Леша-Мася кивнул.

– Мася, ты с ума сошел? Какая водка? – возмутилась Настя.

Леша помотал головой – мол, нет, не собирался пить.

Показания Насти

Настя присела на неудобный пуфик, всем видом демонстрируя, что не собирается задерживаться надолго.

– Ну задавайте свои вопросы, – велела она.

– Когда вы познакомились с Виолеттой Аркадьевной? – задал вопрос старший следователь.

– Мы с ней не знакомились, – хмыкнула Настя, – она, между прочим, испортила нам романтический ужин! Понимаете, мы молодожены, это наш медовый месяц. Мы заказывали специальный номер и что получили вместо этого?

– Что? – уточнил Иван.

– Обычный номер люкс. Я сто раз спрашивала, можно ли сделать сердце из лепестков роз, поставить свечи? Мне обещали, что будет. Но ничего! Я вообще не хотела сюда ехать. Знаете, какие номера для новобрачных в Турции?

– Не знаю, не был.

– Там так красиво! И цветы, и лебеди, скрученные из полотенец.

– Ну тут живые есть, а не из полотенец, – заметил Иван.

– Пф-ф… Вы точно не женаты. Иначе бы понимали, о чем идет речь! – воскликнула Настя и произнесла по слогам: – Мы мо-ло-до-же-ны! Я хотела, чтобы было красиво! Как у всех! Хотела фотки сделать! И что я должна? Делать селфи на фоне уток? Или лебедей, которые еле плавают? Они вблизи вообще некрасивые!

– Так, расскажите, что произошло. – Иван решил не обсуждать тему селфи и «фоток». Я же мысленно поблагодарила Настю, что хотя бы не «фоточки».

– Все произошло так, как не должно быть! Я хотела идеальный медовый месяц! Между прочим, я выходила замуж на всю жизнь, а не просто так! И что мы получаем вместо романтического ужина? Стол под деревом, с которого свисают пауки! Теплое шампанское, потому что какой-то идиот не положил в ведро лед! Грязного кота, который крутится под ногами. А у меня, между прочим, аллергия на кошек! Еще комаров, которые меня покусали так, что я вся волдырями покрылась. И галдящих чаек!

– Сочувствую. Так и при чем здесь Виолетта Аркадьевна? – уточнил старший следователь.

– Как при чем? При всем! Это она во всем виновата! Я вообще тут пострадавшая, если что! – Настя начала заводиться.

– А конкретнее?

Настя пристроилась на пуфике и начала рассказывать. Все, конечно, началось еще в Москве. И во всем виновата ее свекровь, которая сказала, что ехать в Турцию – пошло. А сюда – вполне интеллигентно. Поскольку за поездку платили родители жениха, Настя промолчала. Всего лишь попросила номер для молодоженов, сердце на кровати из лепестков роз, ароматические свечи и романтический ужин. Отель заверил, что все устроит в лучшем виде. И на их ужине будет звучать живая музыка – им пригласят очень хорошую певицу с богатым репертуаром, соответствующим событию. Певица действительно была. Пела неплохо – и Уитни Хьюстон, и Элтона Джона. А Насте хотелось чего-то русского. В конце концов, она заказчица, так что имеет право выдвигать требования. Певица по Настиной просьбе перешла на современную эстраду – Глюкозу, Лепса, Агутина. Кажется, Виолетта Аркадьевна не выдержала на Вере Брежневой с песней из фильма «Елки» «Любовь спасет мир». Дамочка, как следовало из показаний Насти, влетела под дерево, буквально вырвала микрофон из рук певицы и заявила, что больше слышать такое не желает. Певица, мол, ни в одну ноту не попадает. И то, что она поет, – это какой-то кошмар.

– Может, кому-то и кошмар, а мне нравится! – объявила с вызовом Настя.

– Хорошо, что было дальше? – спросил Иван.

– А как вы думаете? – Настя готова была залиться слезами. – Я сказала этой Виолетте, что пусть заказывает себе певицу и просит любую музыку, хоть эту… оперу, блин. И что у нас оплачено еще полчаса, поэтому песни будут такие, какие я захочу. Но тут подключился какой-то дедок, которому, видишь ли, музыка тоже не нравилась. Я ничего не сделала! Просто хотела забрать у этой вашей Виолетты микрофон и отдать его певице. Но она так в него вцепилась, да еще дедок руками размахивал и кричал на весь отель: «Не отдадим!» Прибежала администратор, попросила не портить аппаратуру. Можно подумать, это я ее портила! Микрофон отдали певице. Но та на нервной почве потеряла голос! Вы представляете? Просто онемела. Даже говорить не могла, не то что петь! Подумаешь, какая нежная. Естественно, я сказала, что отель мне должен вернуть остаток денег за оплаченную услугу в виде музыкального сопровождения и еще за моральный ущерб. Администратор эта, Наташа, посмотрела на меня так, будто я что-то ужасное сказала. И эта Виолетта туда же. Мол, как я могу просить возмещение морального ущерба, когда тут женщине плохо, то есть певице. Я еще во всем виновата оказалась. А что такого-то? Вы в Москве поработайте с клиентами. Не то что компенсацию – по судам затаскают за такое.

– Да, у нас, конечно, не столица… – заметил следователь.

– А знаете, что было самым ужасным? – воскликнула Настя.

– Даже боюсь предположить…

– Мася! Он как сидел, так и сидел. Даже за меня не вступился! Даже когда дедок руками размахивал. Вообще не вмешался!

– Ну, возможно, он видел перед собой пожилого человека и проявил уважение, – заметил Иван.

– А ко мне он не хотел проявить уважение? – Настя чуть ли не кричала. – К своей жене, между прочим! Да еще в медовый месяц! Конечно, романтический ужин был испорчен. В номере я высказала Леше все, что думаю. Но тут позвонила свекровь, и представляете, что она мне сказала?

– Не представляю…

– Что это я во всем виновата! И мой музыкальный вкус! Мол, если даже певица голос потеряла от того, что была вынуждена исполнять, то все со мной понятно. А Леша, получается, герой, что все это терпит и не вмешивается. Вы знаете, что свекровь заказала на нашу свадьбу? Скрипичный квартет! Я чуть с ума не сошла от их пиликанья.

– Ну, кто платит, тот и заказывает музыку, – пожал плечами Иван.

– Вот и свекровь мне так заявила. – Настя просто кипела от негодования. – Но это еще был не конец! Виолетта заявилась в наш номер! Вы представляете? Просто ворвалась как сумасшедшая! И начала говорить мне всякие гадости!

– Гадости?

– Она начала меня оскорблять. Надоело, что все считают меня дурой! Но, если я смогла выйти замуж за Лешу, наверное, я не дура? Меня никто не любит. Свекровь ненавидит. Эта ваша Виолетта… Я просто хотела, чтобы все прошло идеально. Если я заплатила за услугу, разве не могу ее получить?

– Не вы заплатили, ваша свекровь, – поправил Иван.

– Да, пусть так! И что? – Настя тут же взбрыкнула. – Леша до меня встречался с девушкой. Его родители были от нее в восторге. Но они расстались. Мне пофиг почему. Знаю, что она его бросила. А потом Леша встретил меня. Через полгода сделал предложение. Да, быстро, и что с того? Может, у нас любовь с первого взгляда и на всю жизнь? Понимаете, Леша – он ведомый. Та девушка, которой мне до сих пор в нос тычут, была какой-то распрекрасной, умной и красивой. А я по сравнению с ней – шалашовка, дворняжка. А если моему Леше нужна именно такая, как я? Не та раскрасавица и разумница. Если я могу его заставить что-то делать? Если ему со мной хорошо? Свекровь смотрит на меня будто лимон целиком съела. Все считают, что я не пара Леше. А кто знает, кто ему пара? Вы знаете? Может, я стану ему хорошей женой. Это наша жизнь! Почему все в нее вмешиваются? Почему все решают, где мне проводить медовый месяц, какую музыку слушать, что есть и что пить?

– Потому что они за это платят, – ответил Иван.

Настя ничего не ответила. Она заплакала. Горько и обреченно. Будто жизнь ее была закончена. И брак тоже.

– Я знаю… все понимаю… пыталась быть благодарной. Очень старалась. Но они даже моего вида не выносят. Леша очень внушаемый. Он не маменькин сынок, просто не хочет никого огорчать. Он бесконфликтный, мягкий. Я не заставляю его выбирать между мной и матерью. Просто хочу жить своей жизнью. И я не дура! Школу с золотой медалью окончила, между прочим! И техникум с отличием! Они видят во мне какую-то хапугу из провинции, которая кроме своего огорода ничего в жизни не видела. Почему все сразу ставят мне диагноз? Да, я работаю парикмахером. Не стилистом, а именно парикмахером. Но я успела в Москве за два года наработать такую клиентскую базу, которой у других нет. У меня сумка весит почти десять килограммов! Я ношусь с утра до вечера по клиентам, когда в салоне нет записи. И я не какая-то самоучка после двухмесячных курсов. Мы и химию, и основы рисунка в техникуме проходили. Я люблю свою работу. Понимаете? Мне нравится делать женщин красивыми. Они только заходят, а я уже вижу, чувствую, какая краска для волос нужна. Свекровь заладила – «парикмахерша, парикмахерша». Они обеспеченные люди, и Леша – он не будет пробиваться. Ему не надо. Родители устроили его на работу, на которую он ходит, только и всего. И, между прочим, зарабатывает меньше меня. Свекровь все время мне тычет в нос деньгами – это они за свадьбу заплатили, за эту поездку. А то, что я Лешу все это время кормила, поила на свои деньги, не считается? Да, я приехала в Москву выживать, работать. Знаете, как теперь спрашивают? «Вы откуда? Из Москвы. А до этого?» Если Лешина родня хотела найти себе коренную москвичку, им пришлось бы сильно постараться. Но не в этом дело. Они не понимают. Я люблю Лешу! Очень! По-настоящему. Поэтому и замуж согласилась выйти так быстро. Или они думают, что у меня других ухажеров не было? Да хоть ложкой ешь. Я же для всех блондинка с сиськами. Для всех, кроме Леши. Как я могу им доказать, что мы с Лешей не просто так? И не по залету, как думала свекровь. У нас любовь, настоящая. Плевать мне на расчет – заработаю, не пропаду. А он пропадет. Он не такой сильный, как я. Ему не надо было пробиваться. Всю жизнь под родительским крылом, в институт его пристроили, заплатили, на работу устроили. Да он ненавидит свою работу!

Иван встал, налил воду в стакан, дал Насте. Та послушно выпила.

– Простите, не хотела… тут, при вас… Просто накопилось. Я очень устала. Понимаете? Я хочу просто жить спокойно… А все это – свадьба, медовый месяц, романтический ужин – мне все это на самом деле не нужно. Я хочу, чтобы меня оставили в покое. И не говорили, что я должна делать, а чего не делать… Чему соответствовать, а чему нет. Эта Виолетта была просто последней каплей. Вот я и сорвалась. Хоть бы она нашлась. Постарайтесь ее найти, пожалуйста. Она ведь не умерла? Правда? Ну да, она была неприятной, но не убивать же ее за это!

– Я сделаю все возможное. Можете идти. Пригласите своего супруга, – сказал старший следователь.

– Он не сможет к вам прийти. Уже наверняка надрался с водителем. Леша не умеет пить… Он ничего не умеет. Даже жить в свое удовольствие. Он легкий, смешливый, добрый, искренний, но очень зависимый и зажатый. Будто за ним всегда его мамочка присматривает. А она и присматривает. Вот, уже пять пропущенных звонков на моем телефоне! Что я должна ей сказать? Что ее драгоценный сынок надрался с каким-то Славиком? Так опять окажусь во всем виноватой. Свекровь тут же заявит, что это мое дурное влияние. А то, что ее уважаемый муж, Лешин отец, давно не расстается с бутылкой виски, – это нормально. Мой папаша хоть бухал предсказуемо – надерется, уйдет в запой, потом зашьется – и опять вроде на человека похож. Свекор мой спивается тайно. Все делают вид, что ничего не происходит. А может, ему нельзя? Сердце прихватит – и все. Моего еле откачали однажды. Я-то вообще не пью, даже пиво. Только шампанское по праздникам. Запах алкоголя за километр чувствую. Сразу вижу алкоголиков. У кого что болит, тот то и видит. Лешин отец – алкоголик. Тихий, мирный, не буянит, но все равно алкоголик. Я не хочу, чтобы Леша превратился в такого же. Чтобы забухал от собственной жизни – ни любимой работы, ни удовольствий, никакой радости.

– Но вы все же попросите вашего супруга прийти, – сказал старший следователь.

Иван смотрел в окно. После завтрака на заливе собралась толпа детей – они кормили птиц. Он вспомнил, как в детстве стоял на том самом месте и кидал хлеб чайкам. Правда, тогда не было ни железного парапета, ни качелей, ни удобных лавочек, чтобы сидеть и любоваться видом. А был бетон, без всяких ступенек. Но если медленно съезжать на попе, можно задержаться на бетонной горке и кидать хлеб птицам. Смотреть, как они едят, дерутся, ругаются. Люди от них недалеко ушли. Такие же скандальные. Отец Ивана знал тайное место, куда сбега́л его сын, когда того искали по всему поселку. Только отец мог найти тропинку, ведущую к заливу. Всегда приходил тихо – Иван каждый раз подскакивал, едва не сваливаясь в залив, увидев отца рядом. И каждый раз отец выдавал ему целый батон хлеба. Отламывал половину и кормил сам. Они сидели рядом на сползающем в воду бетонном постаменте и кормили птиц.

Много позже отец купит именно этот заброшенный участок и решит построить здесь отель. Его все отговаривали, но он настоял. Иван знал, что так он выразил любовь к нему, своему единственному ребенку. Но сын не смог простить отцу предательство, измену, развод. Иван считал отца виновным в болезни матери. А ее – в том, что настолько сильно отдалась горю. Иван считал, что маму убила не болезнь, а измена мужа. Именно она запустила механизм уничтожения. Если бы мама нашла нового мужчину, вышла замуж, Иван принял бы любого отчима. Лишь бы она была жива и счастлива. Но он знал, что никого другого в ее жизни не будет – только Сергей, любимый муж, и только Иван, единственный сын.

Отца он терпел, чтобы не расстраивать маму. Та всегда говорила, что папа есть папа. Что бы ни случилось, что бы ни произошло между взрослыми, Ваня должен его любить и уважать. Иван пытался как мог. Вторую жену отца он, откровенно говоря, толком и не помнил. А тетю Свету полюбил почти сразу и всей душой. Но когда та предложила отправить его учиться в школу милиции и даже настояла, он счел это предательством. Прежде всего по отношению к матери, которую вынужден был оставить. Она тогда уже болела, но теплилась надежда, что наступит ремиссия. Иван не хотел уезжать. Ведь получалось, что маму бросили сразу два самых близких человека – сначала муж, потом сын. И никакие убеждения, что все делается ради его же будущего, на Ивана не действовали. Он до сих пор не мог простить себе, что поддался тогда на уговоры отца и уехал. И все то радостное, светлое – друзья, учеба, которая вдруг пришлась ему по душе, физические нагрузки, новая жизнь в столице – тут же гасло, едва он вспоминал о матери. Которую бросил. Что бы врачи ни говорили про запущенную болезнь, уже третью стадию, Иван знал, причина в них – в отце и в нем. Мать заболела от тоски и горя. От одиночества. Ей не для кого было жить. Она решила, что и незачем. Не стала бороться.

Когда уже позже врачи предлагали разные варианты лечения, обещали три месяца жизни, полгода, год… Когда отец был готов достать любые деньги, чтобы хоть на день продлить жизнь своей первой жены… Когда он объехал все храмы и помолился всем святым… Мать Ивана сказала, что отказывается от лечения. Умрет в свой срок. Ничего не нужно. Только одно желание – она хочет умереть в этом отеле на берегу залива. Будет здесь жить в угловом номере, самом маленьком, но и самом уютном, устроенном специально для таких женщин, как Виолетта Аркадьевна, путешествующих в одиночестве с надеждой на новые знакомства. Или без всякой надежды. Для тех, кто хочет побыть наедине с собой. Сколько здесь таких женщин, гуляющих вдоль моря, ужинающих в ресторанах… Ухоженных, красивых, умных, обеспеченных и не очень. И бесконечно одиноких. Они сидят на пляже с книгой, берут индивидуальные экскурсии местных краеведов, заходят в каждый, пусть самый незначительный и ничем не примечательный, местный музейчик. Именно для таких женщин Лиля сделала этот номер, с панорамными окнами, небольшим столиком и уютным креслом, в котором можно читать, вышивать или смотреть в окно. С полутораспальной кроватью – в самый раз. Односпальная мала, а двуспальная лишь подчеркивает одиночество. С дополнительными подушками – на кровати, в кресле, чтобы подложить под спину. Не пуфиком, а обитой тканью табуреткой – положить ноги.

В этом номере Лиля хотела провести последние дни. И пусть их будет столько, сколько предназначено судьбой. Смотреть на залив, сидеть на качелях и кормить птиц. Никакого лечения. Никакой химии или лучевой терапии. Сколько Сергей и Иван ни умоляли ее одуматься, она отказывалась от лечения. И это было их общее наказание, с которым оставалось только жить, каждый день коря себя за то, что не убедили, не настояли, не поволокли волоком. Каждый день думая, что все могло быть по-другому. Если бы… Если бы что? На этот вопрос каждый ищет собственный ответ и не найдет никогда. Да, все было бы по-другому, если бы дядя Гена признался в чувствах к Лиле, если бы нашел в себе смелость… Если бы Сергей покаялся за измены, за всю боль, которую причинил. Если бы просто поговорил, признавшись, что Анжела – никто для него, случайный эпизод, а любил он только ее, Лилю. Если бы Иван, как следует подростку, возмутился и отказался уезжать. Если бы Светлана Петровна, Света, не взвалила на себя такую ответственность… Если бы…

Лешу-Масю вносил в номер водитель Славик. Наташа придерживала дверь. Настя, не обнаружив супруга ни в номере, ни в баре, ушла на пляж, как сообщила Наташа. Не обнаружила, потому что пили они в минивэне, принадлежащем отелю. То есть на рабочем месте Славика. Леша едва держался на ногах. К тому же его тошнило. После короткого обсуждения было решено, что Славик побудет в ванной с Лешей, а Наташа пока пойдет на рабочее место.

Наташа, кстати, оказалась не такой уж бестолковой.

– А она тут что делает? – спросила администратор.

Старший следователь посмотрел на кресло, в котором я устроилась, с недоумением, будто увидел привидение или НЛО. Он порылся в бумагах, пытаясь выяснить, как меня зовут.

– Таисия. Тася, – подсказала я.

– Вы должны уйти, – строго сказал он.

Я выбралась из кресла и ушла. Мой номер был закрыт.

– Можно я тут побуду? Мама, наверное, ушла на пляж, мне больше негде сидеть. – Я вернулась в номер, где старший следователь проводил опрос свидетелей.

– Иди посиди на качелях на территории, – предложила раздраженно Наташа.

– Я несовершеннолетняя. А вдруг со мной что-то случится? – ответила я.

Иван отмахнулся – мол, не до тебя сейчас. Сиди где хочешь. Из ванной доносились характерные звуки – Лешу отчаянно рвало. Я снова устроилась в кресле, притворившись невидимкой. Конечно, у меня была запасная карта-ключ, но я не могла пропустить развитие истории.

Показания Славика

Этот опрос проходил в ванной, а не в номере, если что. Но звукоизоляцией в отеле, как вы уже поняли, мало кто занимался. Стены будто были картонными. Так что я слышала все, что происходило в ванной. Включая рвотные позывы молодожена, который, кажется, точно собирался дать старшему следователю дополнительную работу – скончаться на месте.

– А если это не водка? Может, он здесь с утра траванулся? – спросил Иван у Славика.

– Мог и у нас, – согласился Славик. – Я тоже как-то блевал после салата. Еле клиентов довез. А у меня желудок луженый. Этот-то хилый.

Лешу полоскало так, что, если бы кто-то поинтересовался моим мнением, я бы посоветовала вызывать «Скорую».

– Салат вчерашний на утро выставили. Холодильник ночью потек, мог и стухнуть, – предположил водитель.

– А ты откуда знаешь? Ты же вроде с Наташей в машине был? – уточнил Иван.

– Наташку вызывали. Кофемашина с утра тоже полетела. Плескалась кипятком. Сто раз говорили, что ее надо менять! Наташка-то тут при чем? Но клиенты требовали администратора, вот ей и пришлось бежать.

– Так, а как ты с Виолеттой Аркадьевной познакомился? – уточнил Иван. – Подержи ему голову, а то наш молодожен в унитазе утонет, – велел он.

Славик подхватил Лешу и пристроил над унитазом.

– Может, в больницу его? – спросил он. – Чёт он совсем плох. От водки так не блюют. Точно траванулся.

– Где ты познакомился с пострадавшей? Рассказывай быстро. – Старший следователь вернул водителя к главному сюжету.

– Встречал ее в аэропорту. Я всех клиентов встречаю, которые трансфер заказывают. Некоторые тут такси вызывают, а потом удивляются, почему дорого. Так у этих таксистов, которые городские, плата к нам в заповедник за въезд, а мы – местные, ездим бесплатно. Ну и назад та же история. Мы можем без очереди проехать… – хохотнул Славик. – Эта дамочка заранее все выяснила и заказала. Встретил я ее как положено, с табличкой стоял, но она сразу на меня начала смотреть, будто я вошь какая-то или обслуга.

– Ну ты и есть обслуживающий персонал, – хмыкнул Иван.

– Да знаю, Светлана Петровна мне уже весь мозг проела этими правилами. Я тут всего два месяца! Сезон закончится, в город уеду. По-человечески, что ли, нельзя? С пониманием. Надоело по самое горло все это. Деньги хорошие, согласен, но я не Наташка – пресмыкаться не буду.

– А что, у Виолетты Аркадьевны были проблемы с… пониманием? – уточнил Иван.

– Да решили все давно! Это вообще ни при чем! – огрызнулся Славик.

– Что конкретно решили и что ни при чем? – не отставал старший следователь.

– Не, сначала все норм было. Я чемодан ее взял. Не потому, что положено, а все-таки женщина в возрасте. Я ж нормальный мужик, как не помочь. В машине кондиционер заранее включил. Я-то люблю с открытыми окнами, особенно по трассе. Кондей столько бензина жрет! Но Светлана Петровна требует, чтобы гостей только с кондеем встречать и чтобы попрохладнее. Если попросят отключить, тогда можно. Или если с детьми, то надо уточнить, как лучше, какую температуру выставить. А так – нельзя. Да их фиг поймешь, этих клиентов. Муж хочет кондей, ему жарко, жена кричит, надо выключить, потому что ее продует и там бактерии. Так всю дорогу: то включи, то выключи. То открой окна, то закрой. Эта дамочка предупредила – машина должна быть хорошо проветрена, без всяких вонючек, в смысле освежителей воздуха, с кондиционером, выставленным на восемнадцать градусов. Я сам там чуть в сосульку не превратился, пока ее ждал. Потом я ей воду, конфеты, влажные салфетки – все, согласно сервису, предложил. Ну, доехали мы до выезда, а карточка моя не проходит. Я ничего не пойму. До этого выезжал спокойно. Она мне позвонила, когда уже вышла из здания. Да я на стоянке и пяти минут не простоял. На въезде ждал, чего зря деньги тратить. Как лучше хотел. Ну и карточка моя не сработала.

– Так, и что? – спросил Иван.

– Ну я вернулся на стоянку, прямо к кассе оплаты подъехал, вышел, оплатил. Я ж помню, какой скандал Светлана Петровна устроила, когда я клиентку попросил к паркомату сбегать. Поэтому сам вышел. Там двести шестьдесят рублей ни с того ни с сего натикало. Не, ну нормально? За что?

– И она не захотела оплачивать? – уточнил старший следователь.

– Да не. Молчала. Мы поехали. Я спросил, включить ли радио или не надо. Она не ответила. Сидела, уставившись в окно. Ну я включил тихонько. Классику какую-то или джаз – чуть сам не вырубился. Я-то пободрее чего люблю. Потом смотрю, у меня бензик на нуле плещется. Все из-за кондея. Ну я, как положено, вежливо спросил разрешения заехать на заправку. После того случая с мужиком, который нервный, я заранее заправлялся. Если бы не кондей, хватило бы бензина. Иногда клиенты сами просятся заехать на заправку – воды купить, детям шоколадки или сок или в туалет зайти. Дамочка не ответила. Я заехал, заправился быстро. А что – на трассе глохнуть, что ли? Мне потом еще за одними клиентами возвращаться надо было. Сам, клянусь, даже поссать не зашел, хотя хотелось. Сюда за двадцать минут доехали – а иногда и по часу в пробке застревали. Вот как я без бензина в пробке? Выгрузиться ей помог, чемодан допинтюхал, хотя мне вообще-то нельзя тяжести таскать. Я ж штангой в детстве занимался и мышцы сорвал. Спорту всё… этот самый наступил… Ну а спина до сих пор болит. Если что тяжелое тягану – кранты.

– Так, это все очень интересно, но давай подержи молодожена. Надо ему промывание желудка сделать, – велел старший следователь, наливая в стакан воду. – Так, молодожен, пей давай, пей, я сказал… вот…

Леша опять обнялся с унитазом, а Иван смог продолжить опрос свидетеля:

– Ну что дальше?

– А дальше… это самое, что сейчас с Лехой… полный пипец. Дамочка эта накатала жалобу. А у меня же еще испыталка, то есть испытательный срок на три месяца. Ну и указала, что я с нее лишние деньги содрал, вел себя по-хамски и так далее. И не просто так накатала, а по всем правилам, как адвокат, чтоб ее. Прям красиво все так изложила. Что я не выполнил услуги трансфера и нанес ей моральный ущерб, чё-то такое…

– Ну это, конечно, реальный косяк, – хмыкнул Иван.

– Так я ж ради клиента! Застряли бы в пробке, она бы все равно взбесилась, – ответил Славик. – Я ж все честь по чести, спрашивал. Ну могла бы сказать, так молчала же! Я что – экстрасенс, ее мысли читать? Да чё такого страшного я сделал? А эта дамочка накатала, что я не был готов к трансферу, то есть заранее не заправил бензобак, и мы потеряли пятнадцать минут. А я был готов! Заправился! Это все кондей! Что они его требуют? Окна им открываю, мол, дышите воздухом, так они истерику устраивают. Моральные страдания у нее. А у меня нет страданий, когда я промерз до уссачки и чуть за рулем не вырубился от этой музыки? Я ж еще ночью клиентов встречал. Покемарил полчаса, потом за ней поехал. Сумму иска эта дамочка накатала – пятьдесят тысяч к отелю, который предоставляет услуги ненадлежащего качества, и лично ко мне – еще на пятьдесят! Нормально так, да?

– Нормально, – присвистнул старший следователь, – но она права, говоря откровенно. Отель же за трансфер берет больше, чем обычное такси, и ты действительно не должен был заезжать на заправку, даже учитывая кондиционер. Так что это твой косяк. И что дальше?

– А что? Хорошо, тогда Наташка на ресепшен сидела, а я уже тогда с ней того. Замутил, в общем. А Наташка умеет с такими лебезить и заискивать. Начала успокаивать. Пообещала дамочке бесплатный трансфер обратно до аэропорта и этот тоже за счет отеля. Плюс посещение сауны и бассейна бесплатно. Дамочка вроде согласилась, но тут опять я накосячил. Наташка говорит, что я бешеный. Ей нравится, – гордо заметил Славик.

– И как накосячил? – уточнил не без интереса Иван.

– Спросил, не охренела ли дамочка. Не, ну нормально требовать с меня пятьдесят штук? Меня это просто бомбануло! А та, прикиньте, вежливо попросила у Наташки чистый лист из принтера и накатала новую претензию. Там все было слово в слово, как в первой, только сумма увеличилась – сто тысяч она хотела от отеля и сто штук от меня. И заметила: еще одно мое замечание – и сумма снова возрастет. Но уже в двадцать раз. И говорила так уверенно, будто уже выиграла суд. Даже я тогда чуть не обоссался от страха. Она, конечно, монстр. Смотрит на тебя и не видит. Ты для нее пустое место. Наташка побелела, я думал, точно в обморок грохнется.

– Так, и положение спасла Светлана Петровна? – спросил Иван.

– А вы откуда знаете? – удивился Славик.

– Так всегда. Появляется Светлана Петровна и всех спасает, – ответил Иван. В голосе слышалась боль, а не гордость. – И что она ей предложила, помимо сауны и бесплатного трансфера?

– А я чё, бабка-гадалка? Откуда я знаю! Отвела дамочку под локоток и что-то ей шептала, чтобы мы не слышали. Та кивнула и порвала лист, – пожал плечами Славик.

– Как думаешь, что она ей сказала? – спросил старший следователь.

– Да чё тут думать, и так понятно! Предложила ей номер люкс, поэтому она с этими молодоженами на одном этаже оказалась, – ответил Славик. – Может, еще из спа-процедур что пообещала бесплатно. Шоколад размазать по телу… или я не знаю что.

– Слушай, а Наташка твоя знает, что ты собрался в город, когда сезон закончится? – спросил Иван.

– Не-а, она ж тут… родилась, выросла. Местная. Ей нравится все это. А мне нет, – пожал плечами Славик.

– А ты сам откуда? – уточнил Иван.

– Из поселка на самой границе. Раньше вы нам завидовали, а потом мы вам. Мой батя пешком через эту границу ходил. По пляжу – так вообще полчаса. Мы ж вам все возили – и продукты, и шмотки. На великах с пацанами туда-сюда катались. Все привозили. А вы тут сидели. Потом, когда границу закрыли, мы вроде как на отшибе оказались, а вы в шоколаде. Вроде не попсовые, а дачные. К нам туристы не доезжают. Только на экскурсию. Или совсем уж любители… Ну… туалет во дворе, до моря шпинтюхать. Дома вроде стали покупать, а потом поняли, что все, пипец домам – дюны сползают. Ну и продают их. Или разорились. Один магазин остался. Я в город хочу. Движуха мне нужна. Наташка не такая. Она тут села и сидит. Ей стабильность важна. А где я и где стабильность?

– Ты ей это скажи заранее. Чтобы не рассчитывала. Они же сразу думают – свадьба, дети и все прочее, – посоветовал Иван.

– Скажу, как случай будет, – ответил Славик.

Леша в тот момент, кажется, опять слишком глубоко нырнул в унитаз, и дальше слышались только всплески воды, звук грохнувшегося фена и нецензурные выражения.

– Слушай, а камеры на вашей парковке ведь есть? – спросил Иван, когда Лешу опять привели в чувство.

– Ага, шарики новогодние, – ответил Славик.

– В смысле? – не понял старший следователь.

– Да местному коту Рыжему развлекаться, – хмыкнул водитель. – Камеры еще с Нового года для красоты висят. Заглючили – и все. Как и датчики дыма в номерах, если что. Но я вам этого не говорил. Если кофемашина не работает, кто кинется менять камеры во дворе? Даже магаз местный камеры установил, чтобы товар не тырили. Но там только выход цепляет. А здесь четыре звезды… – Славик выругался. – А камер считай, что нет – заходи кто хочешь, бери что хочешь. Наташку вызывают регулярно – сейфы в номерах тоже не работают, только ключом можно открыть. А почему не работают? Потому что не надо сначала крутить ручку не пойми куда, а потом жаловаться, что все сломалось. А ключи где? На ресепшен в тумбочке. Подписанные. Бери любые. Как еще не… ну, в смысле, краж не было?

– То есть ты хочешь сказать, что ближайшие рабочие камеры только в местном магазине? – уточнил Иван.

– Ну да, еще на даче генеральской. Там камеры крутые – с круговым обзором, наш выезд тоже захватывают. Но генерал фиг вам даст запись. Мало ли кто к нему приезжает, а кто выезжает, – ответил Славик. – Если что, на выезде из поселка камера глючит – то пишет, то нет, – на трассе две уже сломались.

– А дядя Гена где? – спросил Иван.

– Тот старый хрыч, который ничего не видит и не слышит? – хмыкнул Славик.

Славик, конечно, должен был бы научиться сначала думать, а потом говорить. Или просто молчать. Ему точно не стоило работать в сфере услуг. В следующий момент он оказался зажат головой между унитазом и стеной. И мог сам оценить качество уборки, упершись лицом в плитку.

– Еще раз назовешь дядю Гену старым хрычом, я тебя лично отправлю туда, где летом в шубе холодно. Понял? – Иван прижал голову Славика к кафелю. Надо признать, чистому.

– Да понял я, понял. – Славик был явно напуган.

– Что тут у вас происходит? – В номер ворвалась Наташа. – Почему так долго?

– Не знаю, они в ванной, – ответила я.

– А ты что тут забыла? – спросила Наташа.

– У меня ключей от номера нет, а мать ушла на море, – ответила я.

Администратор кивнула. Я же говорю: люди – идиоты. Только одни иногда включают голову, а другим мозги вообще не нужны. У администратора были карточки от всех дверей, у Светланы Петровны и горничной тоже. Что им стоило открыть мне номер? Да раз плюнуть. Мать ушла на море. Ага. Будто там такой пляж, что бегай и ищи ее. Она наверняка устроилась где-нибудь рядом с баром, чтобы далеко не ходить. Но, возможно, надо делать скидку на стрессовую ситуацию.

– Быстро, марганцовку разведи. Банку трехлитровую. Бегом! – Иван выскочил из ванной и накинулся на администратора.

Наташа испугалась и, забыв обо мне, побежала из номера, едва не столкнувшись в дверях со Светланой Петровной, которая уже успела развести марганцовку в трехлитровой банке. Профессионал, что уж говорить.

– Спасибо, – ответила Наташа, забирая банку.

– В ванную. Делай что хочешь. Чтобы через час он стоял на ногах! – велел Иван, обращаясь к Наташе.

– Да что я сделал-то? Чего ты взбеленился вдруг? Ты из-за дяди Гены, что ли? Сказал же, что больше не буду! – возмущался Славик, которого Иван, протащив за край футболки, усадил, точнее швырнул, на пуфик. – Не убивал я эту тетку! Сдалась она мне! У меня алиби. Наташка подтвердит. Чего вы хотите-то? Я все скажу! Зачем мне проблемы?

– С дядей Геной ты будешь вести себя как с родным отцом, – строго сказал Иван.

– Ладно, ладно. Только у меня не было бати, слился до моего рождения. А с отчимом я всегда махался. Он нарывался, я отвечал. Ну когда уже вырос и понял, что этот козел мать бьет. Я его от… ну в смысле отделывал, вышвыривал за дверь, а мать его прощала, когда он приползал прощения просить, – пожал плечами Славик. – Мать говорила, что все ради меня. Чтобы я безотцовщиной не рос. Так лучше без всякого отца, чем с такой мразью. С матерью он смелым был, типа мужика из себя строил, а со мной скулил, как пес подзаборный. Хлюпик. Я матери сто раз говорил – возьми сковороду да жахни его как следует по башке, тут же перестанет руку поднимать. Матушка моя… она не такая, как Наташка. Наташка может ответить. Любого, кто бузить начинает, быстро осаживает. И с ноги может дать. Отметелит так, что мало не покажется. А матушка моя все терпела. Себя виноватой считала – не так подала, не так рубашку погладила, суп пересолила. Мама моя не местная, из Питера сюда приехала. Она другая, из другого мира. Вот и подстраивалась как могла. Приспособилась, но иногда все равно проскальзывало – в жестах, как она на стол накрывала, как могла часами книжку читать и плакать. Отчима это бесило, особенно когда зенки зальет.

– Не знал, извини, – тихо сказал Иван.

– Да ладно, проехали. Я ж из дома уехал, потому что мать попросила, заклинала, чуть ли не в ногах валялась. Боялась, что я отчима однажды порежу или прибью до смерти. И в тюрягу попаду. А я мог, в этом она была права. Края уже не видел. Хотел замочить его до смерти. Как пелена на глаза падала, ничего не соображал. А если еще пьяный был, так мог и прибить. Мать кинулась меня оттаскивать… Я тогда лупил отчима… Ну я отмахнулся локтем… Никогда себе этого не прощу. Мать моя отлетела к двери. Вот после этого я и уехал. Боялся, что еще раз мать могу…

– А сейчас как твои?

– Да все так же, наверное. Мать говорит, все хорошо. Деньги ей посылаю каждый месяц, а он забирает и пропивает. Она плачет. Что я могу сделать? Только убить его… Так и живут. Слушай, мне сейчас никак нельзя работу терять. Я ж не дурак, понимаю, не на своем я месте. Не умею вот это все – чемоданчик, конфетки, «пожалуйста», «спасибо». Не обучен. Эта дамочка, ну, Аркадьевна… Привез я ее в отель, машину заглушил, пошел чемодан из багажника доставать, а она сидит в машине. Я ж не понимаю, чего она сидит. Может, ей нравится. А она ждала, что я ей дверь открою. Ну да, дурак, не знаю таких правил! Наташка меня сейчас учит. Если испытательный срок не пройду, то все, кранты мне. Бабки сейчас очень нужны, и работа тоже.

– Тебя ж вроде бы в городе ждут не дождутся, – заметил Иван.

– Ага. Ждут… Там таких, как я, хоть жопой ешь. Не, мне тут надо держаться. Еда бесплатная, машина – я на такой никогда не ездил. Можно в носу ковыряться, сама едет. Наташка рядом. Слушай, я ж нормальный, не убийца какой. Отчима, да, мог убить, думал об этом, но это ж другое. А зачем мне та дамочка? Ты меня пойми – мне никак нельзя лажаться. Светлана Петровна только благодаря Наташке меня держит. Я ж все понимаю. Наташка – она, да, умеет с людьми. Светлана Петровна ее ценит. А я, Толик… Да какой из него официант? Он меню-то выучить не может. Это все только благодаря ей.

– А Толик что, сват, брат? – уточнил старший следователь. – Чего она за него так вписывается?

– Одноклассник бывший. Лучший друг. Мать Толика выкормила Наташку, спасла ее. Они вроде как молочные брат и сестра. Наташка – она чувствительная. Радоваться умеет. Я ей тут ракушку принес с дыркой, ну, куриного бога, так она чуть не прыгала от счастья. Я ж сейчас не могу больше – ни кольца какого, ни сережек. А ей и не надо. Она благодарная. Понимаешь?

– Понимаю, моя мама была такой. Умела радоваться мелочам и быть благодарной людям.

– Наташка – она у меня такая первая. У меня крышу от нее сносит. До этого-то что? Девки из пивного бара. Наташка не такая. Она умная, нежная.

– А говорил, что бросишь ее хоть завтра и уедешь, – хмыкнул Иван.

– Да куда я от нее денусь, – очень нежно ответил Славик. – Здесь я, с ней. Мне бы только испыталку пройти…

– Так, я понял. Что касается дяди Гены… Просто прояви уважение, заботься о нем. Он для меня как дедушка. И он видит и слышит больше, чем ты думаешь. И чувствует, в отличие от тебя, скотины, – ответил Иван.

– В магазе… – сказал Славик.

– Что в магазе? – не понял Иван.

– В магазе есть еще две камеры. Одна на задний двор выходит, другая – на нашу дорогу. Только про них никто не знает особо. Только свои. Неделю назад поставили. К нам они точно добивают. Может, там увидите, куда эта дамочка свалила…

– Ладно, свободен, – кивнул Иван. – И забери этого молодожена! Пусть проспится.

– А я нанимался? – взбрыкнул Славик.

– Я тебя сейчас арестую и потом объясню, на что ты нанимался, а на что нет, – пригрозил старший следователь.

Славик вытащил Лешу из ванной. Наташа пыталась помочь, но Славик сказал, что сам справится.

– Наташа, останьтесь. Вы – следующая, – заявил Иван.

– Я? – испугалась Наташа. – У меня заезд, я не могу сейчас.

– Я приму гостей, общайтесь, сколько потребуется. – В дверях появилась Светлана Петровна, будто все это время там дежурила.

Опрос Наташи

– Так, расскажите, как произошло ваше знакомство с Виолеттой Аркадьевной, – начал Иван.

– Я дежурила на ресепшен. Славик ее привез. Она тут же начала скандалить. Славик там накосячил во время трансфера. Он еще не очень умеет, но я его натаскиваю. Светлана Петровна все уладила. Нечего рассказывать, – ответила Наташа.

– То есть больше вы с пострадавшей, то есть с пропавшей, лично не сталкивались?

– Конечно, сталкивалась! Она же регулярно скандалила по любому поводу. Я пыталась решить проблемы…

– А конкретнее? С вами лично у нее был конфликт? – уточнил Иван.

– Лучше спросите, с кем у нее не было конфликта. Я ей забронировала бассейн. Но что-то случилось с сауной. Она выскочила и начала скандалить, что сауна холодная, нет нужной температуры. Я зашла, все проверила, принесла извинения, сказала, что посещение за счет отеля, вызвала мастера. Ну не разбираюсь я в саунах! Откуда мне знать, что там крутить? А если не тот вентиль? Тогда я ей предложила еще две спа-процедуры в подарок. Она вроде бы успокоилась. Потом меня вызывали, когда кофемашина сломалась. И как раз на Виолетте Аркадьевне. А я тут при чем? Да сто раз говорила, что эту бандуру давно пора менять, через день ломается. Но что от меня зависит? А Виолетта именно меня требовала. И с молодоженами этими, музыкой… Ну не я заказывала певицу! Они ее сами нашли по интернету. Я ее вообще впервые видела. Если бы знала, что им нужна живая музыка, я бы Тамарку позвала. Она в Москве консерваторию окончила. Да в сто раз лучше бы спела! Я-то тут при чем? Сама была готова эту певичку придушить! В смысле певицу, а не Виолетту Аркадьевну. Но этой девице, в смысле Насте – из какого колхоза ее только вытащили, – нравилось. А Виолетта сначала ко мне пришла и требовала, чтобы я все это прекратила. Как, если все оплачено? Я попросила закончить в десять тридцать, а не в одиннадцать вечера. У нас ведь с одиннадцати требуется соблюдать режим тишины. Но вчера, например, одна из наших клиенток отмечала день рождения. Тамара пела. Так весь отель танцевал. Никто не жаловался.

– В день, так сказать, исчезновения пропавшей вы находились… – Иван сверился с записями.

– В машине минивэн, принадлежащей отелю. На парковке. Со Славиком. И, между прочим, имела на это полное право. Моя смена закончилась. У Славика первый выезд был в десять утра. Светлана Петровна меня лично отпустила. Мы выпили по бокалу шампанского, и все. Ну спросите дядю Гену, я ему ужин принесла. Он меня видел…

– Как он? – вдруг тихо спросил Иван.

– Кто? Дядя Гена? Держится молодцом. Ему операцию надо делать на глазах. Катаракта. Мы со Светланой Петровной его почти уговорили. Но анализы плохие – кардиограмма совсем ни к черту. Операцию перенесли. А он уперся как осел и отказывается ехать еще раз в клинику. Мы ему бинокль подарили профессиональный. Он в шесть утра выходит в сад, садится на качели и смотрит на лебедей в бинокль. Тоскует он по Лиле. Очень. Жалко его ужасно. Раньше хоть цветником интересовался, а сейчас совсем забросил. Я его умоляю выйти в сад цветы пересадить. Ну точно как ребенка уговариваю. Говорю, что мы не знаем как. А он отмахивается. Я сижу с ним, заставляю хоть немного поесть. Он раньше сладкое любил. Так я в соседний отель бегаю – у них десерты очень вкусные. Дядя Гена съедает кусочек – и все, больше не хочет. Я доедаю. Скоро растолстею, и Славик меня бросит… Он и так меня бросит, я это понимаю. Зачем я ему сдалась? Он молодой, хочет в город уехать, там работать. А мне как? У меня бабушка здесь, ей восемьдесят три уже. Чудит. Деменция. Иногда уходит не пойми куда. Но я знаю, где ее искать. Ее тут все местные знают, приглядывают. А в городе? Как туда ее перевозить? Там все чужое. Зачем я нужна такая Славику? Но он хороший, честный, добрый. Дурной, конечно. Учится через силу. Если косячит, то не со зла. Он нежный на самом деле, чувствительный. Иногда вспыхивает, взрывается, но это оттого, что его никто не любил. А я люблю. По-настоящему. Захочет остаться, буду счастлива. Уедет – отпущу и пожелаю счастья. Пожалуйста, у него на исходе испытательный срок. Скажите Светлане Петровне, что он не виноват. Скажите, что я виновата.

Наташа расплакалась. Иван молчал. Я тоже дышать боялась. Что бы меня заставило взять вину на себя? Ничего. В этом смысле я была подростком – у меня еще не случилось ни первой любви, ни второй, ни тем более той, ради которой готов пожертвовать собственной жизнью и судьбой.

– Вы можете быть свободны, – сказал Иван.

– Что? Уже все? – удивилась Наташа.

– Да, все.

– А что будет со Славиком? – спросила Наташа.

– Все хорошо с ним будет, – ответил Иван.

– Спасибо вам огромное. – Наташа убежала из номера. Через некоторое время вернулась с чашками вкусно пахнущего кофе, гренками, фруктами, яйцами во всех видах, сыром, хлебом, колбасной нарезкой.

– Спасибо, – поблагодарил Иван.

– Кофе я сама сварила, а нарезки свежие, не волнуйтесь, – заверила Наташа. – Пригласить Галю или Светлану Петровну?

– Через полчаса, – ответил Иван.

– Хорошо, передам. Полчаса.

Я была уверена, что Наташа в ближайшие тридцать минут никого не впустит в номер.

Забрать пустые тарелки и чашки пришла Галя. Кажется, она боялась собственной тени.

Показания Гали

Горничная села и сразу начала хлюпать носом.

– Ну зачем я вошла в этот номер? Я же не специально, случайно. Ну ошиблась, с кем не бывает, – лепетала Галя. – Светлана Петровна сразу кричать начинает. А когда на меня кричат, я вообще ничего не соображаю. Так с детства было. Кто-то не реагирует, а я в ступоре. Стою и не знаю, что делать. Светлана Петровна говорит, что у меня память плохая. Так я не спорю. Плохая. Книжку прочту, а если спросят о чем – не помню. В школе всегда двойки получала по литературе. Ни одно стихотворение не могла выучить наизусть до конца.

– Так, Галина, успокойтесь, – строго сказал Иван. – Давайте по порядку. Как вы оказались в номере пропавшей и что заметили?

– Так я ж объясняю. Память у меня плохая. Забыла, в каком номере требуется уборка, и на табличку на двери – не помню, как она правильно называется, – не посмотрела. Светлана Петровна требует, чтобы я говорила на профессиональном языке, а я учу, учу и никак не могу запомнить. Вот и зашла в номер… – Галя начала плакать.

– Галина, если вы сейчас не перестанете плакать, мы тут до вечера просидим.

– Не, я до вечера не могу! Моя смена закончилась. Мне домой надо.

– А дома что? Муж, дети, собака не выгуляна? – Иван спросил просто так, чтобы Галя перестала наконец плакать.

– Нету у меня мужа, и детей нет, и не собака, а кот, – буркнула Галя.

– Ладно, давайте вернемся к нашим баранам. Вы вошли в номер – и что? – тяжело вздохнул Иван.

– При чем здесь бараны? У меня кот… – обиженно заметила Галя.

– Поговорка такая… Извините… Так что вы увидели в номере?

– Пошла в комнату, а там… это…

– Что это?

– Пятно на полу! Вот что! Красное. И в ковролин уже впиталось!

– То есть вы испугались вида крови? И подумали, что в номере кого-то убили? Так получается? – уточнил Иван.

– Не боюсь я крови. И ничего не испугалась вида. А то кровищу раньше не видела! – опять обиделась Галя. – Я до этого в частных домах убиралась, такого насмотрелась. И кровищи, и говнища… Ушла. Думала, здесь такого не будет. И на тебе…

– Тогда почему вы закричали? – удивился Иван.

– Да как этот ковер оттирать? Зубной щеткой? Если кетчуп, то все равно пятно останется, если варенье – тоже. Это ж несколько раз придется чистить на карачках. А кто будет отчищать? Галя. И кто останется виноват? Галя. Ну почему я в этот номер зашла? Зашла бы Светлана Петровна первой, она бы и придумала, как это пятно вывести, – ответила Галя с возмущением.

– Значит, о пострадавшей, то есть о пропавшей, женщине вы в тот момент не подумали, правильно я понимаю? – уточнил Иван.

– А что мне о ней думать? – искренне удивилась Галина. – Сегодня эта, завтра другая. То рвоту с ковра отчищать, то постельное вне графика менять.

– И вы каждый раз так кричите, когда… сталкиваетесь с пятнами? – спросил Иван.

– Не, не каждый, – буркнула Галя.

– А почему именно в этот раз закричали? – не отставал Иван.

Галя ерзала на пуфике и смотрела куда-то в окно.

– Так что у вас произошло с пропавшей клиенткой? – настаивал он.

– Ничего не произошло, – опять буркнула горничная.

– Так, Галина, мое терпение не бесконечно, как и время. Или вы сейчас все рассказываете, или я вас забираю в отделение, вы сидите в камере предварительного заключения и ждете, когда я вызову вас на допрос, – прикрикнул Иван.

– Почему на меня все кричат? В чем я виновата? Почему сразу в камеру? За что? Тогда всех забирайте! Да она сама виновата! У меня просто случайно вырвалось! Я ничего не имела в виду!

– Так, а с этого места поподробнее. Что вырвалось? В чем сама виновата? – Иван приготовился записывать.

– Я постучалась, не в тот день, еще до того, как она это… пропала… – Галина с трудом подобрала нужное слово. – Виолетта ваша открыла дверь, я еще и сказать ничего не успела, как она сразу начала на меня орать. Что ее ночью комары искусали, и теперь все постельное белье в пятнах крови. И нужно срочно его поменять. Еще сказала, что я плохо убрала, раз в углу паук сплел паутину, а на подоконнике валяются мертвые мухи и жуки. Я ей вежливо ответила, что сегодня смена белья не положена, мы меняем раз в три дня, и что не надо было открывать окно на ночь. – Галина замолчала и опять уставилась в окно.

– Так, и что было дальше? – вернул ее к действительности Иван.

Он нравился мне все больше. Терпения ему было не занимать. Я бы уже давно эту Галю придушила или спустила на нее всех собак. Ну как можно так рассказывать? В час по чайной ложке! Трех предложений хватило бы, чтобы объяснить все по существу. И как ее Светлана Петровна терпит?..

– А что дальше? Я объяснила, что тут залив. И как без комаров? Откроешь окно, и все – налетят табунами. Какой фумигатор ни ставь, им все равно. Они принюхались, вообще не реагируют ни на таблетки, ни на жидкие. Я каждый день сметаю сетки. Пауков, да, оставляю, но сетки все чищу. Есть же кондиционер. Закрой окна и спи спокойно. Но она, как выяснилось, предпочитала спать с открытыми окнами и свежим воздухом. А наши кондиционеры, мол, вообще не пойми когда чистились. А я что могу поделать? Сетки на всех окнах стоят, но если форточку открыть, так комарье и налетит. В саду тоже каждый день убираем, сметаем все. Но здесь же природа! Вчера вон смели паутину с уличных мусорок, а сегодня она опять появилась. Да такая, будто мы тут вообще никогда не убираем. Виолетта эта ваша кричала, что специально сняла номер люкс, просила чтобы у нее в номере не было комаров. Мол, мечтала провести отпуск в тишине и спокойствии, которые ей гарантировали. Я, что ли, гарантировала? Наташка, наверное. Вот пусть она и отвечает, – насупилась Галина. – Почему я крайней-то оказалась?

– Так, и что потом? – Судя по тону, даже у Ивана начали сдавать нервы.

– Да ничего такого. Ну правда! Виолетта продолжала возмущаться, что вместо комфорта получила крики из соседнего номера, вопли тупой дамочки по утрам и невыносимую для нормального человека музыку по вечерам. В нашем проспекте, кстати, написано, что по выходным для гостей играет живая музыка. Но все почему-то представляют рояль, скрипку или что-то вроде того. Саксофон, например. Но мы же не загс какой, мы отель. Пусть в загс идут и там музыку слушают. Или вон в город едут, там органные концерты. Я один раз ходила. Уснула почти сразу, потом еще два дня голова трещала. Не знаю, как у этих музыкантов голова не болит. Или это как за рулем? Ну если сам за рулем, то не тошнит, а если на пассажирском сзади, то тошнит. Славик рассказывал, что его блевать тянет, как только он на заднее сиденье сядет. А когда сам за рулем, так все отлично.

– Так, Галина, что-то я потерял нить рассказа… – Кажется, у Ивана тоже разболелась голова. У горничной, надо признать, был не самый приятный тембр голоса. Есть такие женщины – говорят громче положенного и подвизгивают. Вроде бы терпимо, но спустя некоторое время начинает раздражать.

– А нету никакой нити! Виолетта эта продолжала кричать, что мы развели насекомых, паутину и что меня надо уволить немедленно, раз я не выполняю свою работу. Потребовала позвать старшую горничную. Я позвала Светлану Петровну. Та прибежала, выдала два дополнительных фумитокса, смела паутину, сто раз извинилась и пообещала, что влепит мне строгий выговор. Когда мы выходили из номера, я сказала, что таких клиентов проще убить, чем удовлетворить. Вот и все. Я тихо сказала. Даже Светлана Петровна не расслышала. А Виолетта могла и услышать… Но ведь это правда! Она ко всему придиралась. Даже к Рыжему!

– К коту, что ли? А он чем ей успел насолить? В тапки нассал? – усмехнулся Иван.

– Вот совсем не смешно, – обиделась за всех котов, вместе взятых, Галина. – Коты просто так никуда не ссут, как вы говорите. Они очень умные. У меня кошка – Багира. Она все чувствует. Если мне плохо, приходит и ложится на то место, где болит. Наш Рыжий к Виолетте этой даже не подходил. Она всегда первой на завтрак спускалась и занимала один и тот же стол на веранде. Сидела в темных очках, никогда их не снимала. Еще никого не было, а она уже туточки, ровно в восемь ноль-ноль, едва дверь успевали открыть. Потом уже отдыхающие с детьми подтягивались – дети ведь рано просыпаются. И на пляж их надо пораньше увести, чтобы номер не разнесли. Ну наш Рыжий подходил, терся об ноги. К детям ластился, позволял себя погладить. На качелях мог развалиться. Еду никогда не выпрашивал. Мы его нормальной кошачьей едой кормим – у дяди Гены стоят для него миски с консервами, вкусняшками, вода всегда свежая. Рыжий пить не станет, если с вечера но́лита. Рыжего дети сосисками кормят или сырниками. Он ест, но уже так, ради забавы. Он на уток любит охотиться. Дети сначала ему сырник скормят, а потом идут уток и лебедей кормить. Рыжий спрыгивает на парапет и следит, чтобы утки туда не забрались. К этой Виолетте ни разу не подошел. Стороной ее столик обходил. А она начала орать, что кошка в ресторане, даже на террасе, – это антисанитария. Что мы все можем заразиться глистами и другими болезнями, которые переносят кошки. А если среди гостей появится беременная и заразится от кошки токсоплазмозом, то мы все будем виноваты в том, что у нее случится выкидыш. Требовала запретить Рыжему появляться на террасе и на территории отеля. Совсем ненормальная и злая. Как можно настолько не любить животных? Она и детей терпеть не могла, кстати. Всегда уточняла, будут ли на ужине дети. Если видела хоть одного, самого спокойного ребенка, уходила ужинать в другое место. У нее явно что-то с головой не то. Детей у нее точно не было. Но у меня тоже нет, но я же не бешусь. У Наташки тоже нет детей, а она с ними лялькается. Ну да, бывают дети капризные, шумные, но что теперь – ненавидеть их? Виолетту прямо трясти начинало, когда она ребенка видела. В нее мальчик врезался на самокате, так та опять скандал закатила. Мол, почему дети по территории отеля на самокатах ездют? Так они и на самокатах, и на велосипедах, и на кроссовках с колесиками. Им же скучно просто так ходить. Вот у меня и вырвалось тогда, что таких клиентов проще убить, чем удовлетворить. Но это же не значит, что я собиралась убить эту Виолетту! Ну сказала… да… признаю. А вы бы ее не захотели прибить? Я ж ей в тот день и белье поменяла, хотя там всего один след от комара был, а не кровища по всей простыне, как она утверждала. Сетки мы со Светланой Петровной почистили на ее глазах, а она все равно была недовольна. Сказала, что добьется моего увольнения, а не выговора. Что будет жаловаться владельцам отеля. Да мне плевать, пусть жалуется.

– То есть вы не боитесь потерять работу? – уточнил Иван.

– Не знаю… Мне перед Светланой Петровной стыдно. Она меня взяла, поручилась. Как я ее подведу? Она меня учит, говорит, что я способная. Никто мне такого не говорил. Да и куда я пойду? Везде все по знакомству. Шеф-повар вообще здесь не появляется, но его не увольняют, а зарплату платят. За Толика, который еле на ногах стоит и бухает по-черному, Наташа стоит горой. Дядя Гена ничего не видит и не слышит, но Светлана Петровна сама убьет хозяйку, если та решит его на пенсию отправить. А я с улицы. За меня кто постоит? Кто защитит? Никто. Нет у меня никого. Вот Светлана Петровна пожалела, поверила в меня. Ругается, конечно, требует, я стараюсь, очень. Но иногда хочу уволиться, сама. Сил нет такое терпеть. Только как я Светлану Петровну подведу? Да еще в сезон? Это только говорят, что быстро замену найдут, мол, полно желающих. На самом деле нет. Все молодые в городе хотят устроиться, там и условия получше, и зарплаты выше. У старших, кто здесь годами работает, силы уже не те. Вон есть у нас горничная, тетя Валя. Ее Светлана Петровна только из жалости держит. Шестьдесят два года. Она местная. Дочь в разводе и без работы, двое внуков. Вот тетя Валя и хватается за любые предложения – дома частников убрать, приготовить, погладить. Здесь день через три работает. Но я же знаю, что Светлана Петровна за ней убирает, дочищает. Пока тетя Валя кровать застелет, пыль вытрет, на ванную ее уже не хватает. Если с ванной начинает, то на сам номер сил уже нет. Нет, я не против пожилых, вы не подумайте. Но все равно возраст имеет значение. Приезжают к нам бабушки с внуками. Они с утра о-го-го, а к вечеру, даже самые бойкие, еле ноги волочат. Дети носятся, а бабушкам уже хочется в номер да спать пораньше лечь. Нет, я не жалуюсь… Здесь по-своему хорошо, спокойно, стабильно. Но люди очень странные бывают. Не могу к этому привыкнуть. Мне вообще тяжело с людьми. Иногда такой страх накатывает, что на улицу не могу выйти. Боюсь. Ладони липкие, по́том обливаюсь и ничего не могу с собой поделать. Светлана Петровна сердится, что я в начале смены хожу как вареная, только к обеду расхаживаюсь. А я не могу, мне привыкнуть надо. Поэтому нигде особо и не задерживалась, в смысле работы. Увольняли меня. Кому нужна сонная муха, да еще и с плохой памятью? Я не дура, про себя все понимаю. Только не лечится это. С детства такая. Мама говорила, что я могла часами сидеть в углу и кричала, если ко мне кто-то приближался. Кроме родных, вообще никого к себе не подпускала. В школе тоже было плохо. Я старалась, домашнее задание делала, но мы сидели по двое за партой. Меня посадили с Ленкой Селезневой. Она все время пихалась и на мою часть парты залезала. Я только о том и думала, как бы ее сдвинуть. Меня считали слабоумной, а я просто не хотела, чтобы со мной рядом кто-то сидел и без конца пихал. Не хотела делиться учебником – это же мой учебник. Если меня просили вырвать лист из тетради, впадала в ступор. Не могла этого сделать. Тогда бы мне пришлось выбросить тетрадь, а новую где взять? Меня отправили в школу для дебилов, умственно отсталых. Мама тогда, на комиссии, сидела и кивала – да, я отстаю в развитии, да, мне не подходит учеба в обычной школе, да, я не всегда веду себя адекватно и мешаю остальным ученикам. И никто не спросил меня, почему так себя веду. Я лишь хотела, чтобы меня никто не пихал, не толкался. Сидела в раздевалке в углу и ждала, когда все разойдутся, чтобы спокойно переобуться и повесить пальто на вешалку. Одноклассники быстро поняли, что я ненормальная, и специально меня доставали – то тыкали в бок карандашами, то отбирали учебники и тетради. Я сидела за партой, плакала, тряслась. Все хохотали. Они так делали, чтобы контрольную сорвать или диктант. Еще мое пальто в раздевалке на другую вешалку перевешивали. И сменку прятали. Потом стояли за углом школы и ржали. Понимаете, если я что-то оставила в одном месте… в общем, как ненормальная становлюсь. Не могу искать в другом. Казалось бы, что такого – посмотреть на другом крючке или под лавкой поискать. Я не могла, понимаете? Меня начинало тошнить. Пальто должно было висеть там, где я его повесила. Выходила из школы в чем была. Или сидела в раздевалке, пока уборщица сама не находила пальто и сменку и не выгоняла меня из школы.

– Дети отличаются жестокостью, – заметил тихо Иван.

– Нет, в той школе, которая для дебилов, дети были добрые. Меня там все любили – и воспитатели, и нянечки, и учителя. Даже разрешали проверять тетради. Мне это очень нравилось. Там никто никого не пихал. Наоборот, если кто-то плакал, все кидались успокаивать. Там мне было хорошо. Я хотела пойти туда работать – учительницей или поварихой. Но не смогла поступить в колледж. Экзамены завалила.

– Ну люди вообще странные, не только здесь. На любой работе. Так почему вы сейчас спешите уйти после смены?

– Ничего не спешу. Смена закончилась, и все. – Галя опять закрылась и покраснела.

– Молодой человек? Бойфренд? – догадался Иван, хотя чего там догадываться…

– Нет, то есть да. Мы еще не встречались. Только в Сети переписывались. Я обещала ему написать ровно в двенадцать. У нас такая традиция. Мы фильмы смотрим вместе. Включаем одновременно, – призналась Галя, покраснев так, будто ей на лицо положили раскаленную сковородку.

– Очень трогательно. Хорошо. Осторожнее только в Сети… Он может оказаться каким-нибудь альфонсом или заключенным. Да и маньяков полно, – предупредил Иван.

– Он не такой. Он меня понимает.

– Ну не такой так не такой. Можете быть свободны. Бегите к своему понимающему…

– Спасибо. А кто все-таки убил Виолетту Аркадьевну? – Галя спросила так, как спрашивают, чем закончился фильм и кто оказался преступником. А не потому, что боится – вдруг кто-то из ее знакомых оказался убийцей? Или переживает за участь человека.

– Пока не знаю, – признался Иван. – А почему вы уверены, что это убийство?

– Люди часто убивают друг друга, – спокойно ответила Галя. – В нашей школе для дебилов один учитель убил ученика. Не специально, конечно, просто так получилось. Защищался и задушил. А маму моей подруги убил муж. Моя мама на машине сбила собаку и дальше поехала. Это ведь тоже убийство, да?

Иван молчал.

Галя забрала грязные тарелки и ушла. В дверях столкнулась со Славиком, который поддерживал молодожена.

– Вот, принимайте, вроде откачали – сообщил он, усаживая Лешу на пуфик. Тот, правда, едва не свалился, но был уже в достаточно приличном состоянии.

Опрос Леши

– Так, рассказывайте, – строго сказал Иван.

– Что рассказывать? – Леша предпочел бы прилечь.

– Как вы встретились и контактировали с пострадавшей, то есть с пропавшей. При каких обстоятельствах? – пояснил Иван.

– Я с ней никак не контактировал, – ответил Леша, – это все Настя. Она, понимаете… ей нужно внимание, общение, всякие там лепестки роз, шампанское по утрам, клубника в шоколаде… Не знаю, что еще.

– Да, она хотела в Турцию, – кивнул Иван.

– Понимаете, она совсем другая. Будто из другого мира. Мои родители с самого начала были против нее.

– Мезальянс, что ли? – ухмыльнулся Иван.

– Для них – да, – согласился Леша. – Но Настя, она добрая, наивная, искренняя. Просто привыкла… защищаться, что ли. Это все от неуверенности, страха. А все эти ужины, разговоры о книгах и музыке… От нее ждут, что она такая – дурочка, приезжая, парикмахерша, вот она и соответствует. Ей так проще. Называет меня Масей. Но только на людях. Лично – никогда. Ее саму бесит это обращение, но она… Будто специально всех раздражает. Моя мама так чуть ли не в бешенство впадает, когда слышит это «Мася». А Настя – Мася да Мася. Сколько я ни твердил, что это на публику, специально, мама не верит. Настя меня любит, по-настоящему. Я это чувствую. Понимаете? Всем сердцем. Она готова ради меня на все. И никогда не бросит. Она верная. И умная. Вот только не начинайте смеяться. Она и вправду умная баба. Расчетливая, экономная, пробивная. Все умеет, все может… Никто никогда меня так не любил, не заботился. Она сильная, на самом деле, сильнее меня в миллион раз. Я по сравнению с ней тряпка, размазня. Вот все спрашивают, что я в ней нашел, а я думаю – что она во мне нашла? Я ведь слабак, никто и ничто. Маменькин сынок, богатый наследник, хотя наследовать нечего. Квартира? Так мать условие поставила, что Настя в ней не будет прописана. И наши дети тоже. И что Настя ответила? «Да было бы что делить!» Она гордая, независимая. Это я ей не ровня, а не она мне. Она меня кормит, не я ее. Мотается сутками по клиентам, пока я штаны в кабинете просиживаю. Мать мою терпит, с отцом всегда вежлива. Это я боюсь, что она меня бросит ради лучшего варианта. Она же яркая, смешливая. Грудь, губы – все напоказ.

– Может, не все готовы вот так сразу ее замуж взять? – заметил Иван.

– Да на фиг ей замуж, прописка. Она любую купит, организует, хоть в Аргентине, хоть в Новой Зеландии. Настя легкая. Мне с ней легко. Какая-то проблема – кран потек, карниз обрушился, холодильник перестал работать – она решает все, будто руками разводит. Настя умеет с людьми. Смеется, шутит. И вроде как все само собой образуется. Я дурак, что ее не послушал. Согласился на вариант, который предложили родители. Знал ведь, что это не то, чего она хочет. Мать сейчас на меня давит – требует, чтобы мы или с ними жили, или с бабушкой, в ее квартире. Настя наотрез отказывается. Говорит, пусть хоть съемная халупа, но мы будем в ней одни. Мать плачет, Настя злится. Я между ними… Мама Настю терпеть не может. А Настя будто специально ее доводит. Романтический ужин потребовала, музыку живую. Я же знаю, что ей все это не нужно.

– А вы ее любите? – спросил Иван.

– Не знаю. Наверное. Все думают, что я женился назло, впервые вырвавшись из-под опеки. Ну взбрыкнул, что ли, из-под маминой юбки вылез. Будто я не взрослый человек, а прыщавый подросток. Может, они и правы в чем-то. Я взбрыкнул. Женился на Насте, чтобы от меня уже все отстали. А теперь чувствую себя полным говном, – признался Леша.

– Успел пожалеть, что женился? – уточнил Иван.

– Нет, успел пожалеть, что не сделал этого раньше. А теперь жалею, что оказался плохим мужем. Настя – она ведь смешливая. Мне нравилось, как она улыбается, будто светится. Когда мы встречались, она всегда смеялась. Любой моей шутке. А когда все началось – подготовка к свадьбе, сама свадьба… Настя перестала улыбаться, вообще. Стала другой. Больше не смеется. Понимаете? Ей плохо, я вижу. Она будто отрабатывает этот медовый месяц. Ей все не в радость. Я чувствую себя виноватым за все это, – признался Леша. – Понимаете, будто за чужие грехи расплачиваюсь. Нет, конечно, я не верю во всю эту белиберду. Знаете, я всегда считался неудачным ребенком. Капризным, недостаточно умным, без особых талантов, таких чтобы явных. Обычный мальчик со средними способностями. Вечно обманывал ожидания, надежды, которые на меня возлагались. Мама… я ее всегда разочаровывал. Она мечтала о другом сыне, которым могла бы – нет, не гордиться, а хвастаться. Я же оказался единственным ребенком, мама больше не могла родить – роды были тяжелыми и лишили ее возможности иметь детей. Мама с детства мне говорила, что я виноват в том, что у нее больше не может быть детей, которые могли бы оказаться умнее, талантливее меня. Я всегда для нее был бракованным, что ли. И только Настя сказала: «Да пофиг, у нас своя жизнь». Мне с ней не надо делать вид, притворяться. Я ей нравлюсь любым – пусть не самым успешным, не самым сильным, амбициозным. Мои родители… точнее мама… она сама из провинции. Вышла замуж за москвича, моего отца. Она хотела для меня самого лучшего – лучшей, самой знаменитой школы, лучшего вуза, лучшей работы. Все, чего не было у нее. А я всегда ее расстраивал. Из лучшей школы меня отчислили, и я вернулся в свою старую, во дворе. Школа считалась слабенькой и вообще непрестижной. Мать тогда кричала, что такие связи подняли, чтобы пристроить меня в эту знаменитую школу, а я не соответствовал… Потом вуз, факультет, который выбрала мать. Я все время находился на грани отчисления, заваливал один экзамен за другим. Не потому, что не хотел учиться, просто… не знаю почему. Отцу приходилось подключать связи. Работа… Это все связи отца. Я опять не соответствовал, даже не пытался. И вот теперь Настя… Даже в этом я разочаровал мать. Отцу все равно. Он давно пьет. Раньше выпивал тайно, сейчас уже не скрывает. А мать делает вид, что ничего не происходит. Живет в своем мире. Мне надоело жить в ее мире, поэтому я женился на Насте.

– То есть Настя оказалась заложницей вашей ситуации. Вы ее вроде как любите, но женились, чтобы насолить матери, – заметил Иван.

– Можно и так сказать. Наверное, вы правы. Я подлец, слабак, – согласился Леша.

– И что будете делать? После этого медового месяца?

– Не знаю, честно, – признался Леша.

– Ладно, удачи вам. Не мешайте спиртное. Пить вы не умеете, – посоветовал Иван.

– Да, спасибо. Я вообще-то не пью. Когда отец стал утром класть в портфель бутылку виски, уходя в институт на лекции – он профессор, очень известный, – а вечером в мусорном ведре лежала уже пустая бутылка, я решил, что пить точно не буду. Отца не уволили из института даже после того, как он обмочился на лекции и пьяным приставал к студентке. Сохранили зарплату. Просто попросили больше не появляться в институте. Мать опять сделала вид, что ничего не произошло, а студентка чуть ли не сама на профессора набросилась. Они никогда не любили друг друга – мои отец и мать. Я в детстве никогда не видел их сидящими рядом за столом, обнимающимися. Они жили отдельно, но в одной квартире. Они не были близки. Я так не хочу. Настя… Она все время меня обнимает, держит за руку, целует, прижимается. Мне это нравится. Мать считает, что тискаться на людях неприлично. Когда Настя меня целует, мать делает такое лицо, будто ей под нос кусок дерьма положили.

– Так, Алексей, давайте вернемся к тому вечеру, когда Виолетта Аркадьевна ворвалась в ваш номер. – Старший следователь просмотрел записи.

– Мы ругались. Тогда позвонила мать. Настя начала плакать. Я пытался ее успокоить, – ответил Леша.

– И что было дальше?

– Ничего. Виолетта Аркадьевна сказала, что слышит наши крики и споры в своем номере, и попросила успокоиться. Она была вежливой. Настя продолжала рыдать. Виолетта Аркадьевна дала ей таблетку. Сидела с Настей в комнате. Я видел, как она гладила ее по голове, что-то шептала.

– Странно, ваша супруга описывала это совсем иначе, – заметил Иван.

– Да, наверное. Настя редко с кем бывает откровенной, даже со мной. Мало рассказывает о своем детстве. Говорит, что ее проблемы никому не интересны. Сама она, наоборот, не только делает стрижку или укладку, а еще и выслушивает. Поэтому у нее столько клиентов. Настя умеет слушать. Потом… уже из-за моей матери она совсем… будто заморозилась. Все в себе держала. Я пытался как-то с ней поговорить – бесполезно. Смешно сказать, но моя жена не считает меня близким человеком. Будто каждую минуту готова защищаться, обороняться. В тот вечер она сорвалась. Я никогда не видел ее плачущей. Она могла грустить, молчать, но ни разу не плакала. При мне… Видимо, тот ужин или звонок моей матери стали последней каплей, вот все и выплеснулось. Я сам испугался. Не знал, что делать. Настя никогда такой не была. Виолетте Аркадьевне она все рассказала. Никак не могла выговориться. Постороннему человеку. Думаю, ей потом стало неловко или стыдно. Не знаю. Вот она и придумала, что все было по-другому.

– Да, так бывает, фантазии становятся реальностью, – отозвался Иван.

– Что мне делать? – Леша посмотрел на Ивана так, будто тот обладает сокровенным знанием.

– Откуда мне знать? Я вообще не женат. Любишь – живи. Не любишь – отпусти, я так считаю.

– Если разведусь, мать меня заест. Мол, она так и знала и заранее предсказывала. Наговорит гадостей про Настю. Она мне потом всю жизнь будет это припоминать, – ответил Леша.

– А если не разведетесь, сможете жить своей жизнью, своей головой? – спросил Иван.

– Не знаю… Настя мне правда не пара. Я ей что-то рассказываю, она не понимает. Рассказываю про студенческие годы – замыкается. С моими друзьями встречаться не хочет. Говорит, что они все снобы и смотрят на нее как на шалашовку. У нее нет подруг. А у меня – куча друзей. Я должен от них отказаться? Она хочет, чтобы я уволился с работы и нашел другую. Не ту, на которую пристроили родители. Чтобы сам попробовал устроиться. Мол, только тогда я смогу ее понять.

– Ну в этом она, возможно, и права.

– А зачем? У меня отличная работа. Тупая, да. Но я не хочу, как она, мотаться по клиентам, жить на съемной квартире, не хочу уезжать из своей. Если у нее ничего не было, а у меня все было, разве я в этом виноват?

– Ладно, Леш, иди. Это твоя жизнь. Тут я тебе не советчик, – сказал Иван, перейдя на «ты». – Сейчас ты говоришь как маменькин сынок. Может, Настя – твой шанс чего-то добиться в жизни? Не знаю, не мне судить. У меня-то никогда не было заботливой мамочки и папы-профессора. Так что давай дерзай. Позови мне Светлану Петровну, пожалуйста.

– Хорошо, спасибо. – Леша встал и, слегка покачиваясь, вышел из номера.

Иван тоже встал. Курить хотелось до одури. В конце концов, он мог позволить себе пятиминутный перерыв. Он вышел к заливу. Сел на качели и закурил. Рядом тут же оказался Рыжий. Запрыгнул на качели и примостился под боком.

– Только тебя мне не хватало, – сказал Иван и начал чесать Рыжего за ухом. Тот не урчал, но позволял себя чесать и гладить. Развалился.

– Ну ты наглый, котяра, – хмыкнул Иван.

Он курил, невольно замечая произошедшие в отеле изменения. Цветник пусть и незаметно, но отцветал. Когда была жива мама, маленькому Ване казалось, что территория отеля – сказочный сад, где растут самые красивые на свете цветы. Чайки – большие, страшные, он всегда их боялся. Лебеди – огромные, как корабли. А эти качели… На этих сидела мама или поменяли? Надо спросить у тети Светы, то есть Светланы Петровны. Как перестроиться? Он всегда называл свою новую мачеху тетей Светой. Не думал, что они когда-нибудь еще встретятся. Все сделал для этого – чтобы не видеть, не слышать. Но судьба распорядилась иначе. И сейчас ему предстоит опросить тетю Свету. Если кто-то и знает, куда исчезла клиентка отеля, то только она. Получается, главный свидетель. Тетя Света всегда слышала и видела больше, чем все остальные. Да, еще был официант Толик. Но он не в счет. Пусть подождет. Или его сначала опросить, а под конец тетю Свету? Надо бы зайти к охраннику дяде Гене. Может, он не так слеп и глух, как считают остальные? Дядя Гена… Он всегда любил маму, был ей предан. Придется вспоминать. С отцом после похорон не говорил, не находил в себе сил. С дядей Геной тоже не хочется. Боль не ушла, сердце все так же ноет, легче не становится… Урны эти для мусора мама лично поставила на участке. Две рядом со входом, чтобы курящие постояльцы могли выбежать и покурить. Еще две – рядом с качелями, чтобы смотреть на залив. Урны с козырьками – удобно затушить сигарету. Мама на таких настаивала. Пусть дороже, но людям удобнее. Она лично инструктировала горничных – какие занавески держать закрытыми, какие открытыми. Не важно, какой номер. Пусть стандартный, а вид из окна будет как в люксе – закаты, восходы, залив, птицы. Она чувствовала людей, знала, как расставить мебель, чтобы было комфортно и дети не врезались в столы и тумбочки. За ванными следила особо – чтобы ничего не подтекало, душ переключался на разные режимы.

В этом крошечном номере со сломанным кондиционером раковина засорилась. Надо бы прочистить. Он мыл руки, смотрел, как набирается вода, явно слив засорен. Светлана Петровна за всем уследить не может. Мама как-то умудрялась и номера проверить, и с гостями, и с цветником, в котором лично возилась: что-то без конца высаживала, пропалывала. Неугомонным детям выдавала маленькие красивые леечки, чтобы «полили цветочки». Она как-то незаметно умела всех пристроить к делу, которое будет в радость, в удовольствие. Из покраски скамеек или росписи фасада здания могла устроить праздник. Всем хорошо – и взрослым, и детям. Дети рисовали наперегонки с родителями. Наверное, она была прирожденным организатором. Ее действительно все любили и уважали. Боялись, да. Но не ее, а разочарования. Мама могла прийти на завтрак и лично перепробовать все блюда. Бывший шеф, дядя Вася, по́том покрывался, когда Лилечка – так он ее называл – заходила в зал. У него кухня была чище операционной. За переваренные макароны он мог сразу же уволить повара. Специально для хозяйки выносил на завтрак творог собственного приготовления с брусничным вареньем. Сам ходил собирал ягоды, чтобы одна к одной. Варил по секретному рецепту. Дядя Вася уехал в город, работал шефом в известном ресторане. Но когда мама заболела, он вернулся. Варил манную кашу – именно такую, как любила Лилечка. Одну тарелку, надеясь, что та сможет проглотить хоть несколько ложечек. Лепил крошечные куриные котлеты на один укус и протирал картофельное пюре через самое мелкое сито. Лично приносил еду и чуть ли не кормил маму с ложки. Плакал от счастья, когда та доедала крошечную порцию, ну как маленький ребенок, ей-богу. Когда Лиля умерла, дядя Вася вернулся в город. Говорил, что не сможет здесь готовить, без нее. Не для кого ему творожок делать да пюре через сито протирать. Ни за какие деньги не соглашался остаться. А дядя Гена остался. И тетя Света. В память о маме.

Иван посмотрел на раковину, почти полную. Прочистить слив – пятиминутное дело. Неужели некому? Мама и сама многое умела – прочищать, приколачивать, перекрашивать. Ей нравилось работать руками. Сколько раз такое было: ее вызывали – машинка стиральная пищит и не работает. Стоило маме подойти, как та немедленно выдавала нужный режим. Холодильник отключился не пойми почему? Мама подходила, и холодильник быстро вспоминал режимы заморозки. Казалось, ей надо было только положить руку, и все будет хорошо. Маму слушались даже бездушные механизмы, не хотели расстраивать хозяйку. А при горничных опять начинали капризничать – пищали, гудели, не отжимали белье, не сливали воду.

Иван лег под раковину и раскрутил сливной шланг. Так и есть – прокладку надо поменять, но не очень срочно. В сифоне нашел кубик от детского конструктора, который и не давал воде вытекать. Там же лежала пластмассовая пиратская шпага, принадлежавшая человечку из конструктора. Несколько крошечных монеток из сундука с сокровищами из того же конструктора, видимо. Иван достал, промыл. Надо бы отдать администратору, пусть спросит, кто из детей лишился кубика и пиратской шпаги. Ребенок наверняка страдает, если, конечно, семья уже не уехала домой.

Отец не был здесь со смерти матери Ивана. Не мог себя заставить приехать. Да и Иван ехал сюда будто на кладбище. Сердце разрывалось. Отца он не имел права винить. Себя – да. Тетя Света, спасибо ей, пытается сохранить… Но все эти Славики, Толики… Мама никогда бы такого не потерпела. Уволила бы в первый день. Тетя Света добрая, ей не хватает твердости, которой обладала мать. Та всегда разделяла личное и работу. Никогда бы не наняла родственника. В ней были твердость, харизма, характер, как ни называй. Но никто не мог бы упрекнуть ее в самодурстве. Увольняла только за дело. Да, беспощадно, враз. Оставалась требовательной не только к другим, но и к себе. Каждый закуток проверяла, раньше горничных из утренней смены на работе появлялась и позже всех уходила. Тетя Света распустила персонал, пусть ненамеренно. Не было в ней внутреннего достоинства, смелости, цинизма и расчетливости… Это не приобретается, от природы дается. А ведь достаточно было позвонить отцу – он бы всех уволил одним махом. Тете Свете это самое очевидное решение проблемы и в голову не приходило. Нет, она не боялась звонить бывшему мужу, они сохранили нормальные отношения, насколько это возможно. И гордость ни при чем. Как бы это объяснить? Тетя Света всегда была подчиненной – сначала официанткой, потом младшей, старшей горничной, не важно. А мама – хозяйкой. В этом и разница. Что до отца… Ему не был нужен этот отель. Тем более после смерти жены. Несколько раз собирался продать, уже выходил на сделку, но в последний момент отказывался под благовидным предлогом. Становиться хозяином не хотел и продать не находил в себе сил. Вроде как продать память о любимой жене. Поэтому и переписал отель на Анжелу – вторую жену. С облегчением, будто сбросил непосильную ношу. Хотя лучше бы продал, чем вот так. Может, рассчитывал выкупить обратно со временем, кто его знает? Анжела бы продала, только предложи побольше, а на управление отелем ей было наплевать. Поэтому и появлялись каждый сезон одноразовые Славики, Толики и прихлебатели в виде повара-любовника.

Соседний отель… Там столики бронируют заранее. Шеф-повара выписали из города. На номера бронь чуть ли не на год вперед. Когда-то и их отель был таким. А сейчас что? Но он старший следователь, а не управляющий. Не учился он тому, чтобы разбираться в гостиничном бизнесе. А учился собирать показания, раскрывать преступления. Что теперь? Он ведь и сам каждый божий день обещал приехать сюда в выходные, чтобы повидаться с дядей Геной, тетей Светой, но, как и отец, не мог себя заставить. Приехать сюда – значит вернуть память о маме, о том счастливом времени, когда они были семьей, когда втроем гуляли вдоль залива, а он, маленький, собирал янтарь. Сколько бы еще протянул вот так, находя для себя отговорки? Судьба, как всегда, распорядилась по-другому. Сам не приезжаешь, так вот тебе повод. Не хочешь, а ехать придется. Человек пропал. Вот и ищи, следователь. А заодно посмотри, во что мамин любимый дом превратился. Засыхающий цветник, протекающая ванна, засоренная раковина. Отец виноват, да? Может, и так. Может, продал бы в хорошие руки, ничего бы этого не случилось. А если бы он, Иван, хоть раз с отцом поговорил нормально, а не отделывался дежурным «да», «нет» по праздникам, так и Анжела не стала бы хозяйкой.

Да что теперь рассуждать. С отцом уже тоже не поговоришь, не попросишь прощения. На похоронах еле выдержал. Хорошо хоть тетя Света рядом. Анжела один раз взгляд бросила и отвернулась. Увидела бы мама такое сейчас…

Как же здесь хорошо. Мамина душа все равно чувствуется. Даже дышится по-другому. Может, купить здесь участок небольшой, жениться наконец, семью настоящую завести? Ездить на рыбалку в выходные. По утрам бегать купаться на косу, как в детстве. Вода ледяная, так что обжигает ноги, когда заходишь в море. А потом не вылезешь – в воде теплее. Теперь вот один остался. Вроде бы взрослый мужик, а все равно сирота. Никого из родных нет. Только, выходит, тетя Света и дядя Гена – вот и все близкие. Да и тех он подвел, тоже бросил. Детские обиды оказались сильнее здравого рассудка. Годы прожил, а ума не нажил. Так и носился, как подросток, в поисках виноватых – отец, тетя Света. Сам виноват. Что маму оставил, что с отцом почти на разговаривал в последние годы.

Иван пошел по дороге к выходу. Ноги сами повели. Зашел в будку охраны. Дядя Гена сидел, уставившись в телефон.

– Здрасте, дядь Ген, как вы?

– Ванечка, ты? Слушай, ты знаешь, сколько сейчас градусов в Шанхае? А в Коми? Вот я каждый день смотрю. Думаю, как люди там живут? Каждое утро смотрю погоду в разных странах и по России тоже. Они теперь пишут не только градусы, но и «как ощущается». Это как, скажи? Если плюс двадцать, так оно и есть плюс двадцать, как по-другому ощущать-то, не понимаю. На плюс тридцать, что ли? Или на плюс восемнадцать, как они иногда пишут. Так один хрен, разве нет? В Шанхае же, там небоскребы, да? А если пятьдесят градусов жары, как люди по улицам ходят? Зимой в Верхоянске, это уже у нас, доходит до минус шестидесяти семи. В Якутске – минус шестьдесят четыре! Ну ты можешь себе такое представить? – Старый охранник говорил так, будто они расстались утром или вчера вечером. Словно и не было этих лет.

– Дядь Ген, зачем вы прогноз погоды смотрите? Раньше вроде футбол смотрели…

– Ой, Ванечка, я как начал, оторваться не могу. Так интересно. Прогноз погоды лучше всякого футбола. Лилечка, мама твоя, пусть земля ей будет пухом, тоже всегда погоду смотрела. Если дождь по прогнозу обещали, зонты выставляла для проживающих. Если солнце – панамки детям выдавала. Мы с ней всегда прогноз смотрели, вот я и пристрастился. Вечером она приходила сюда, и мы выбирали остров какой-нибудь или город. Смотрели, какая там погода. Решали, что у нас лучше. Лилечка была заботливой. А как она заставляла отопление включить раньше времени? Сама была мерзлявая, вот и думала, что другим тоже холодно. Она же в каждом номере поставила кондиционеры, чтобы и на холод, и на тепло работали. Батареи, чтобы гости могли сами включить по своему ощущению. Я ей говорил – дорого, проще поставить общее. Но она ни в какую – все разные, пусть те, кто мерзнет, наконец согреются. Я всегда с открытыми окнами здесь… Лилечка приходила, я закрывал, она в плед укутывалась. Шутила, что из-за меня так хорошо выглядит. Мол, я ее заморозил… Скучаю по ней, не хватает мне ее. А ты здесь как оказался? Вроде бы в Москве учился. Лилечка рассказывала, что ты успехи делаешь. Очень тобой гордилась. Ты вернулся или как? На время, в отпуск?

– Вернулся, дядя Гена. Не на время. Здесь теперь работаю, старшим следователем.

Только в этом месте его называли Ванечкой. Мама, тетя Света и дядя Гена. Больше никто и никогда. Отец всегда называл Иваном, только так.

– Какой же ты молодец. Лилечка всегда говорила, что у тебя голова золотая. Ты на мать очень похож. Такой же уверенный, красивый… Лилечка… она была удивительной. Ты не переживай, все хорошо у нее. Вижусь с ней.

– Видитесь? – осторожно уточнил Иван.

– Да ты не пужайся. С головой у меня все нормально. Вот не слышу иногда, это да. И то не всегда. Иногда дни хорошие, так я и слышу все, а иногда как вату в уши засунули. Да и зачем мне уши? Глаза-то есть. За могилой Лилечкиной присматриваем. Мы со Светой. Она цветы срезает с клумбы, я отношу. В мае сажаем вместе ноготки. Лилечка всегда ноготки любила. И тую. В прошлом году посадили еще несколько туй. Вроде бы прижились. Хорошо все у нее. Я ж с ней разговариваю. Как поговорю, так вроде и тоска с сердца уходит. Света тоже с ней разговаривает. Вот тебя увидел, и тоже легче на душе. Отец твой, царствие ему небесное, так и не заехал. Может, меня видеть не хотел – знал, что Лилечка для меня свет в окне. Хотя у нас ничего, никогда… ты не подумай плохого. Любовь, она разная бывает. Мне посмотреть на Лилечку – и уже счастье. Когда она заболела, под конец совсем слабая стала. Я ее на руках выносил, чтобы она на залив и на сад посмотрела. На руки ее поднимаю, а она совсем худенькая, как ребенок. Косточки торчат. Я несу, а сам чуть с ума не схожу от страха – вдруг сожму и сломаю ей ненароком что. Она как хрустальная стала. Почти не ела. Света ее как только не уговаривала. Кормила с ложки. Вася, повар, чего только не готовил, чтобы Лилечке вкусно было. А я как-то картошку пожарил с луком, и Лилечка вдруг захотела попробовать. Сказала, запах такой, что с ума сойти. Съела полную тарелку. Я такой счастливый был. А Света мне потом сказала, что плохо Лилечке от моей картошки стало. Нельзя ей было. Она ж как птичка в последние годы ела: поклюет – и все, больше не может. Я потом себя корил… А Лиля сказала, что хоть один раз, но поела в свое удовольствие. Как раньше. Иногда просила пожарить для нее картошку. Съедала ломтик. А может, твой отец Свету не хотел видеть, поэтому не приезжал? Все ж бывшая. Или ему новая жена запрещала, как думаешь? Так Света уже все грехи отмолила, она так за Лилечкой ухаживала, что какие там счеты – бывшая, нынешняя. И к тебе как к родному относилась. А то, что тебя в школу милиции отправили, так это не Света, а твой отец. Он так решил, а Света не стала возражать, не настояла. Думала, что не имеет права. Она ведь тебе мачеха, а не родная мать. Вот и посчитала, что отцу виднее. Потом локти себе кусала. Сидела на стуле, на котором ты сейчас сидишь, и плакала. Если ты зло на нее держишь, отпусти. Она каждый день тебя ждала, Серегу умоляла тебя вернуть. Но он упертый, с детства такой. Раз решил, то все, хоть кол на голове теши. Когда он ее бросил и на этой дурище женился, Света не про себя думала, про тебя. Больно ей было, очень, я видел. Она хотела с тобой связь сохранить. Боялась, что ты ее из жизни вычеркнул. Да что теперь уж вспоминать. Света сейчас из последних сил выбивается, старается тут все сохранить, поддержать, как было при Лилечке. Но люди… они ж знают, что она не хозяйка, вот и садятся на шею. А Сереге вроде как наплевать стало. Не знаю. Приехал бы хоть раз, на могилу к Лилечке сходил, со мной бы выпил, как раньше. Может, и у него бы душа успокоилась. Думаешь, как они там? Встретились? Поговорили? Простили друг друга? Скучаю я по Сереге. И по Лилечке. К Сереге не хожу, далеко ехать на то кладбище, а Лилечка здесь, на нашем, на соседней улице, считай. К ней часто захожу. Так ты к нам как? По делу приехал или так, проведать стариков?

– По службе. Происшествие тут случилось. Женщина из отеля приезжала, оставила заявление, что ей здесь угрожают, а теперь вот пропала. Меня и отправили на расследование.

– Ты про Виолетту? – рассмеялся дядя Гена. – Никуда она не пропала. Здесь она, туточки. Я ж не слепой и не такой уж глухой, как все думают. Иногда у людей абсолютный слух, а к другим они глухие. Не хотят ничего слышать – ни просьб о помощи, ни жалоб. Они глухие в сердце, а слух тут совсем ни при чем, так я тебе скажу. Камеры да, не работают. А дядя Гена все видит, все слышит. Они ж думают, что я того, старик дряхлый, для красоты тут сижу. Что Света держит меня из жалости и не увольняет. Так одно другому не мешает. Может, и для красоты, только у нас в отеле ни одного случая воровства не было. Местные хулиганы тоже не рвутся сюда, не бузят. Я ж их всех с голой жопой еще видел, когда малышами бегали, велики им чинил да разбитые коленки зеленкой мазал. Вот и уважают, не хотят мне неприятности доставлять. Все хорошо с Виолеттой. Хорошая она женщина, добрая, чуткая.

– Как это? Добрая и чуткая? – не понял Иван. – Все говорят, что она скандалы устраивала. Тут ее половина отеля ненавидит. Может, вы ее с кем-то путаете?

– Виолетту-то? Как же, спутаешь ее! Очень эффектная женщина. Звезда просто. Всегда вежливая, ни разу не прошла не поздоровавшись. Есть некоторые, кто полный пшик, никто, а ведут себя будто не в сарае, а во дворце выросли. Вот те – ни здрасте, ни до свиданья. А эта женщина высоко летала, цену себе знала. Чем выше человек взлетает, тем он проще в общении. Никаких капризов и претензий. Уж поверь, я многих тут перевидал. Виолетта – умная, образованная, для нее любой дворник или алкоголик – человек. Никогда она ни с кем не ругалась, даже голос не повышала. Не помню такого. Есть у нас тут скандальные барышни, но Виолетта – никогда. Если и были какие-то недостатки – паутина с пауком в номере, – так она только со смехом об этом рассказывала. Мол, хорошо, что паука не смели. Теперь у нее компания есть, паук – прекрасный собеседник: слушает и молчит. У меня про здоровье всегда справлялась. Я ей кофе как-то сварил, так она каждое утро ко мне приходила. Говорила, что никогда такой вкусный кофе не пила. Лилечка тоже мой кофе любила. Когда она уже заболела, я ей варил буквально на глоточек. Так что случилось-то?

– Дядь Ген, подождите, то есть вы знаете, где эта женщина находится сейчас? Она не пропала и… жива? – уточнил, откашливаясь, Иван. Он вдруг захотел пить – в горле першило. То, что ему рассказал дядя Гена, никак не укладывалось в его картину. Как такое может быть? Весь отель на нее жалуется, а дядя Гена утверждает, что она и голос не могла повысить. Да еще и ходила к охраннику кофе пить.

Ивану хотелось пойти кормить чаек и уток. Подумать. Дать себе отдых, восстановить дыхание. Хотя все это было не из-за дела, не из-за Виолетты, а из-за мамы. Иван готов был слушать рассказы дяди Гены про маму целую вечность – и в то же время едва сдерживал желание вырваться из этой сторожки, лишь бы не слышать. Больно было так, что он начинал задыхаться, как астматик. Воздуха не хватало, дышать не мог, настолько внутри все скручивалось, до кишок. Будто узлом внутренности завязывались, давили на сердце, которое стучало как ненормальное.

– Ванечка, ты чего? Плохо, что ли? Давай я тебе кофеек сварю. – Дядя Гена заметил его состояние и очень даже проворно пошел варить кофе на маленькой плитке. Иван сделал глоток. И вправду – кофе был что надо. Крепкий, но не бьющий в голову. В меру сладкий. Сразу стало легче. И голова прояснилась.

– Ванечка, мальчик, люди не исчезают… – продолжал дядя Гена, глядя, как Иван отхлебывает кофе. – Твоя мама жива, она здесь, со мной. Я выхожу ее цветник пропалывать, так она мне говорит, что вырывать, а что нет. Каждый вечер с ней разговариваю, про постояльцев рассказываю, она мне всегда отвечает. Серега тоже со мной. Мы ж до сих пор вместе на рыбалку ходим. Вон его удочка любимая в углу стоит, я ее всегда беру. Ставлю и за себя, и за него. У него быстрее клюет. Я даже удивляться перестал. Умер, а все равно как раньше – у него улов, а я с одной жалкой рыбешкой. Так и Виолетта. Если ты думаешь, жива она или нет, так я тебе точно скажу. Жива, не беспокойся.

– И где она сейчас? Как мама и отец, на том свете? Или еще на этом? Ей угрожали? – Иван не понимал, то ли дядя Гена сошел с ума, то ли действительно знает больше остальных.

– Угрожали? Да кто ей станет угрожать? Ванечка, ты иди. Мне надо с Лилей поговорить. Она не хочет, чтобы ты ее слышал. Вон возьми батон. Иди покорми чаек, – сказал устало дядя Гена, как говорил всегда, когда Иван был маленьким. Для чаек, точнее для Вани, у охранника всегда лежал хлеб.

Иван вышел из сторожки, решив, что дядя Гена точно тронулся умом, как про него и говорили.

Он выкурил сигарету и пошел в здание, вернулся в номер, приспособленный под кабинет. Батон так и держал в руках.

– Ванечка, а я тебя обыскалась! – ахнула, увидев его, Светлана Петровна. – Весь отель оббегала. Ты за хлебом, что ли, ходил? Так сказал бы, я принесу булочек. Хочешь ржаных?

– Я к дяде Гене заходил, – ответил Иван.

– Это правильно, молодец, спасибо тебе, – кивнула Светлана Петровна. – Гена тебя всегда любил. Сдал он за последний год сильно. Раньше вроде бы держался молодцом, а сейчас совсем мне не нравится. На боли в спине жалуется. К врачу его не затащишь. Говорит, только зайди в больницу, там и останешься. Здоровым точно не выйдешь. Мы с ним про тебя часто говорили, вспоминали. На Серегу, твоего отца, он еще злится. Не понимает, почему тот сюда дорогу забыл… Ну ладно я, а он – старый друг. К другу-то можно было приехать после смерти Лилечки. Поговорить по-человечески, посидеть, выпить. Гена за ее могилой присматривает, каждую неделю ходит. А к Сереже не ездит. Говорит, сил не хватает. Я его понимаю. Тяжело ему. А отца ты не осуждай. Лиля… она была особенной, другой. С ней никакая женщина не сравнится, даже рядом стоять не может. Сколько ни меняй, все равно перед глазами одна будет стоять. Лиля. Но ты не думай, Сережа, то есть твой отец, деньги на памятник дал, все оплатил.

Я себе платок связала. Красивый, небольшой, чтобы на плечи накинуть. Потом Лилечке его отдала. Когда она заболела, всегда зябла. В этом платке ее и похоронили. Гена ей колечко на палец надел, которое так и не смог подарить, я – свой платок. Так что мы с Геной тоже, считай, уже там, на том свете. Частью души точно. Гена, наверное, мечтает, что на небесах они с Лилечкой вместе будут, по-настоящему, как муж с женой. А я надеюсь, что ей там не холодно. Укроется моим платком и согреется. Может, и за меня слово замолвит. Кто знает, как там бывает?

Мы вот туи с Геной решили посадить, так твой отец любые готов был заказать. И крошку гранитную мы подсыпали, уже в этом году. Бордюр обновили. Там хорошо сейчас. Если захочешь с мамой повидаться, я тебя провожу. Или с дядей Геной сходи. Ему будет приятно. Ты ведь сходишь на могилу к маме, да? И к отцу надо бы тоже. Я с тобой поеду, если захочешь. Поговоришь там с ним, может, и полегчает. И тебе, и ему. Он скучал по тебе, я знаю. Как с тобой поговорит, мне всегда звонил. Плохо он себя чувствовал из-за того, что между вами близости не было.

Иван посмотрел на свою мачеху. И вдруг понял, как она постарела. Сейчас, при этом, уже дневном, свете, заметил и седину, и морщины, и узловатые, воспаленные костяшки пальцев. Почувствовал, что тетя Света ждет от него ответа.

– Да, конечно, схожу обязательно, – сказал он.

– Вот и хорошо. Я букет срежу. Положишь.

– Дядя Гена сказал, что это отец настоял, чтобы я уехал, а не вы…

– Ванечка, ну какая теперь разница? Ты уже взрослый, мужчина. Прости меня, если я в чем-то была не права…

– Тетя Света, вы же тут все про всех знаете. Скажите мне честно – что случилось с Виолеттой Аркадьевной? Она пропала? – Иван уже почти кричал, не сдержавшись.

– Ванечка, родной, так бывает, когда человек хочет исчезнуть. Новую жизнь начать… Зачем ему в этом мешать? – залепетала Светлана Петровна.

– Но мне нужно расследовать ее исчезновение. Я ж сюда работать приехал. И что мне записать в деле? Что пропавшая решила начать новую жизнь?! – воскликнул Иван. – Просто расскажите, что вы знаете, что видели и слышали.

– Ох, Ванечка, ты стал такой взрослый. Такой умный, такой красивый. – Светлана Петровна подошла, обняла его. Хотела, как в детстве, погладить по голове. Она всегда целовала его в макушку. Сейчас он был выше ее на две головы и невольно присел, чтобы она могла к нему прижаться и поцеловать. Сердце ухнуло куда-то вниз, в желудок. Снова запершило в горле. Он опять начал задыхаться.

– К отцу на могилу тоже надо съездить, – попросила Светлана Петровна. – Ради мамы, ради меня и дяди Гены. Мы же тебе не чужие все-таки…

– Хорошо. Вот разберусь с делом и съезжу. – Иван огрызнулся, как подросток. – Так что с этой дамочкой? Почему вы сказали, что она хотела пропасть? То есть вы ей в этом помогли? Устроили спектакль? У вас сговор с дядей Геной? Или это для того, чтобы меня сюда выманить?

– Господи, ну о чем ты? Какой спектакль? Какой сговор? – Светлана Петровна расплакалась.

– Теть Свет, ну вы чего? – Иван никогда не видел ее плачущей и испугался не на шутку.

– Устала я, Ванечка, не могу больше. Не выдерживаю. Стараюсь в память о твоей маме… Гену не могу бросить. А сил нет. Так-то получается, что никому этот отель не нужен, а я не имею права что-то менять. Даже шеф-повара уволить не могу. Нет тут настоящего хозяина. Люди же не идиоты, сразу все понимают. Из старых поваров осталась тетя Катя, помнишь ее? Ты ее сырнички очень любил. Но она уже тоже устала, на пенсию давно пора. Давление у нее, и варикоз замучил. На ногах подолгу стоять не может. Анжеле говорили, что повар ее не работает, только зарплату получает, но что с нее взять? Молодой любовник… У нас же можно и с собаками, и лифт для инвалидов есть… Это еще твоя мама, царствие ей небесное, решила и настояла. Вот на этом и держимся. Но я же живой человек, не могу за всем уследить. Наташа вся в любовь ушла. Только своего Славика и видит. Галя тоже так себе помощница. Вроде бы честная, хорошая девушка, а иногда ее прибить хочется. Ну как можно быть настолько бестолковой? Замечание ей сделаю, она сразу в слезы и вообще в ступор впадает. Кто бы со мной так носился, как я с ней! Вот что мне делать? Может, мне домой вернуться? Как считаешь?

– Теть Свет, не знаю. А домой – это куда? На Север, что ли? Я помню, вы мне в детстве рассказывали, как пили кровь оленя, как ягоды собирали… Я думал, что сказки…

– Какие уж там сказки, – отмахнулась Светлана Петровна. – Столько лет прошло. Теперь думаю, может, не надо было оттуда сбегать? Может, стоило там остаться, так и жизнь по-другому бы сложилась… А я всю жизнь бежала, бежала и без дома осталась. Жизнь прошла, вот теперь одна. Хоть тебя увидела, и на том спасибо. Повидались… И уехать не могу, и здесь не могу, вроде как в заложниках оказалась. Силком никто не держит, а сердце разрывается. Здесь Гена, Лилечкина могила, Сережина, отель этот, теперь ты. А там – дом вроде как. Как сердце-то разделить? Ты не думай… я очень его любила, твоего отца. И тебя… Может, его через тебя полюбила. Как Гена Лилечку любил всю жизнь, так я – тебя. Сердце-то такое – одному отдашь и уже не заберешь…

– Расскажите. Про Север, про оленью кровь.

Это уже я подала голос, не выдержав.

– Ой, детка, а ты чего здесь? – Тетя Света чуть на месте не подпрыгнула от испуга, впервые за все время обратив на меня внимание.

– Мама на пляж ушла с карточкой от номера. Мне старший следователь разрешил здесь посидеть, – ответила я, кивая на Ивана.

– Да, да, конечно. – Светлане Петровне тоже не пришло в голову, что она может открыть дверь любого номера.

– Раньше я почти не вспоминала свое детство, а в последнее время все чаще. Наверное, это старость… Все думаю, как там сейчас? Изменилось что-то или так, как и раньше? Страшно мне на самом деле. Вот уеду, оборву все концы, а там что? Туда-то проще вернуться, чем назад вырваться. В молодости еще ничего – считай, приключение. А сейчас как? Туда доеду, а назад уже сил не хватит.

– Вы сколько лет домой не приезжали? – спросил Иван.

– Да после смерти матери – пять лет назад это случилось – не возвращалась, – ответила Светлана Петровна. – Тогда убегала так, что пятки сверкали. Думала, еще день – и все, умру. Ох, что-то я заладила – умерла, умру. Все мы сироты. И ты, и я. Не только дети, но и взрослые сиротами остаются, когда слишком рано близких хоронят. Друг детства у меня был – Кирюша. Мы с ним до сих пор в «Одноклассниках» переписываемся. Он рассказывает, как к маме ездил, к отцу. Ему уже пятьдесят шесть или пятьдесят семь лет, не помню. А родители живы. И он так ласково пишет про них: «Папу встречал, к маме заезжал». Переживает, что родители развелись спустя тридцать лет брака. Теперь у каждого новая жизнь, своя семья, новые родственники. Кирюша о них плохо отзывается, жалуется. А я думаю: какое это счастье, что живы те, кого ты называешь мама и папа. Он же седой до последнего волоса, а вроде как все еще ребенок. Не сирота. Ревнует отца к новой жене, а маму – к новому мужу. По-детски, будто и не повзрослел. Вот и так бывает. Я ему написала, что все бы отдала за такое счастье, а он обиделся.

Мой дед по отцу был из местных. Работал когда-то на этапе. Тогда же, во время репрессий, это был основной путь до Воркуты. Страшное время. Дед никогда об этом не рассказывал. Пил водку и молчал. Вот к нему мы с матерью и приехали. Не знаю, что ее туда понесло. Не рассказывала, отмалчивалась. Говорила только, что у нее выбора не было, только уехать куда подальше. А дальше куда? Это ж полярный круг, дальше и некуда, считай. От города до села – семь часов на теплоходе. Еще на вертолете можно было долететь, но вертолет использовали для доставки медикаментов, провизии, для экстренных нужд. А обычным людям – теплоход. Хотя это сейчас теплоход – с удобными креслами, телевизорами, а тогда… Одно название. Деревянная скамья. Если встанешь, место тут же займут – никто же не считал, сколько людей можно перевозить. Некоторые стояли всю дорогу, блевали за борт. Сейчас-то теплоходы закрытые, плывешь – как на самолете летишь. Укачивает, конечно, но терпимо. А тогда… Мама рассказывала, что, когда однажды давно они с отцом приехали навестить родителей, она на этом теплоходе потеряла меня. Положила на пол буквально на минуту – ее тоже тошнило, – а когда повернулась, меня уже нет. Я, замотанная в три одеяла, под скамейку закатилась. Мама кричала, плакала. Отец думал, что мама меня за борт бросила… Тогда и такие случаи, говорят, были. Детей бросали в воду, чтобы не кричали от голода и холода. Матери хотели прекратить мучения детей или сходили с ума от бессилия. Казалось, что эта дорога, водная, не имеет конца. Что мы будет плыть до скончания времен. Теплоходик трясло, качало немилосердно. Палубу заливало водой. Никакой еды. Из питья – только кипяток. Туалет засорился, его никто не чистил. Тогда меня нашли, когда выгружали багаж. Мама голосила на пристани. Я закатилась под дальнюю лавку. Один из свертков. Я не плакала, не кричала, тихо спала под лавкой. Могли и не заметить, а выбросить за борт, куда сбрасывали все ненужное, забытое, не представлявшее ценности. Как рассказывала мама, меня уже почти сбросили, но капитан корабля решил размотать сверток – вдруг среди тряпья обнаружатся серьги или другие побрякушки. Сверток размотали и чуть в обморок не грохнулись – вместо золота нашли младенца, которого едва не утопили.

Когда мы там поселились и ездили на этом теплоходе в город, мама, помню, уговаривала меня не пить и не есть перед поездкой. Меня мутило от голода, я просила еды, но мать говорила, что так будет лучше.

Мама получила работу – учительницей в местной школе-интернате. Я училась и жила в том же интернате, как все остальные дети. Правда, мне все равно завидовали – я могла вернуться домой на выходные, а остальные – только на каникулы, и то не на каждые.

Пять лет назад я там была, когда мама умерла. Новые дома появились, дорогие, современные. Музеи, достопримечательности. Но земля мертвая, тяжелая. Будто из нее боль человеческая в тебя переходит. Идешь, а ноги волочатся, не идут. Я там всегда спать хочу – чтобы уснуть и не проснуться. Вокзал вроде бы новый, с рамками, чтобы багаж проверять, но две из трех не работают. Проходи, проноси что хочешь. Потом причал. Деревянные доски, брошенные абы как. Вокруг – грязь, глина, жижа. Женщины тягают сумки, мужчины курят. Коляски с маленькими детьми на руках несут, иначе никак не протащишь. Детей много. Плачут. Матери даже не пытаются успокоить. Бросают коляску, идут за сумками. В селах и поселках ничего нет, вот и везут из города. Если до Тюмени добраться – вообще за счастье. Там настоящая жизнь, магазины большие. На пристани мальчонка лет четырех. Кричит: «Мама, мама, ты где? Я затащил сумку на колесиках! Мама!» Мать – женщина, одетая не по погоде, в одной футболке, без куртки, хотя на улице чуть больше нуля, – тащит на себе здоровенный баул, какой-то трос. Все надо уложить в конец теплохода. Свалить в общую кучу. Трос туда нельзя, дорогой, ценный, вдруг помнут, его под ноги. Сваливает под сиденье. Кто-то ставит коробки в проходе. Микроволновка, фен. Усаживаются наконец. Радость. Детям включают мультфильм на общем экране. В буфете продают чай, кофе, булки с сосисками и пирожки. Все бегут, встают в очередь. Дети просят есть.

«На окно не ставь, свалится, обольешься», – предупреждает новеньких, выдавая чай или кофе, продавщица. Те случайные, которых в эти края не пойми каким ветром занесло. Остальные-то – свои, знакомые, местные. Заботливая женщина на самом деле. «Сколько сахара положить? Одну ложку? Лучше две. – И бахает в картонный стакан полную столовую ложку. – Сосиску в тесте бери. Пирожки что-то подванивают. Не надо. Туалет засорится, всем нам будет кирдык на постном масле».

Да, сейчас хорошо. Для детей сок в пачках, детское пюре, шоколадки. Дорого, правда, дети просят, но матери покупают чай и булку. А раньше только кипяток.

Мужики на остановках выходят на берег покурить. Теплоход останавливается в поселках. Пока пассажиры высадятся, пока новые загрузятся, есть время на несколько затяжек. Вокруг деревянные бытовки, сараи, времянки, те же деревянные доски, брошенные абы как. Багаж весь в грязи непролазной. Ни одной урны – земля усыпана бычками. Мужики кашляют, отхаркиваясь, смачно сплевывают, будто соревнуясь, кто больше и кто дальше.

Под конец поездки дети не хотят ни мультиков, ни есть, ни спать. Пятилетки бегают между рядами. Уставшие до чертиков матери уже не пытаются их остановить и усадить. Пассажиры терпят, никто не скандалит. Ребенок спотыкается, падает. Рев на весь теплоход – не от боли, от усталости и отчаяния. Совсем малыши хныкают на руках матерей. Те тоже, уже потерявшие связь со временем и реальностью, монотонно ходят по проходу между рядами, укачивают, успокаивают. Холодно. Матери укутывают детей в одеяла, куртки. Духота, вонь из туалета и от немытых тел соседей. Воздух, спертый настолько, что хочется разбить окно и выброситься в реку. Лишь бы уже выйти, избавиться… От чего? От этой жизни. Ребенок, едва успокоившись, раскрывается, роняя одежду на пол, снова заходится плачем. Мать останавливается, поднимает, укрывает, укачивает. И так… бесконечное число раз. Опять остановка. Женщины вытаскивают из общей свалки вещей свои баулы. Для этого нужно сбросить или переставить верхние. Надрываются. Кто-то из молодых мужчин помогает. Те, что старше, курят на пристани, наблюдают, как женщины тягают вещи. Еще не забыть коробки, стоящие в проходах. На одной руке – младенец, в другой – баул, сумка, чемодан. Коробку только зубами взять. Хорошо, теплоход подождет, пока все высадятся. Нынешние пять часов превращаются в шесть для тех, кто до конца плывет. Голова гудит от спертого воздуха, разлившегося по всему теплоходу зловония, пота мужчин и женщин, запаха сосисок и пирожков. Младенческий тихий плач, истошные крики детей постарше, колыбельные и причитания матерей, не знающих, как успокоить детей. Сколько еще плыть? Никто не знает. Тут все зависит от стихии – реки. Будет течение, ветер, придется плыть дольше. Если успокоится – поплывем быстрее. Вода серая, страшная. У иллюминатора лучше не сидеть и не смотреть в окно. Болезнь наступит – та, что сводит с ума.

А на берегу что ждет? Заплеванная, загаженная, заваленная бычками пристань. Хорошо, если родственники встречают, да еще на машине. На выезде толкучка из людей, машин, чемоданов. Ребенок бежит прямо под колеса. Чей-то брошенный чемодан – сил нет тащить. Брат встречает сестру: «Я тебе макароны сварил. Ты же не будешь рассольник. Мать сварила. Я знаю, ты не любишь». Сестра обнимает брата так, будто спаслась от неизбежной гибели. «Хорошо, что вернулась. Теперь я смогу уехать, – продолжает брат, – ты за матерью присмотришь. А я на буровые поеду или водителем устроюсь. Подальше отсюда. Уже нашла работу? В интернате? Или в Доме культуры? Лучше в библиотеке. Будешь сидеть и книжки читать, как и мечтала в детстве. На заочный-то перевелась? Хорошо. Устраивайся побыстрее. Я не смогу вам деньги перечислять, пока работу не найду. Если Надька придет, не говори ей, что я навсегда уехал. Да, я навсегда. На Большую землю…» Поколения сменились, а мечты и проблемы все те же – уехать на Большую землю, вырваться, денег нет, когда будут – неизвестно. Надька – обуза. Мать больная – обуза.

В нашем интернате, где мама преподавала, я всегда считалась особенной, – продолжала Светлана Петровна, словно исповедовалась. – Школы-интернаты, они были в каждом поселке. Туда отправляли детей коренных жителей. В восемь лет забирали на вертолете из тундры и увозили учиться. Все плакали, спали на полу, не зная, что такое кровать. Ходили на улицу в туалет. Не умели мыться под душем. Моя одноклассница, Еля ее звали, подруга детства, каждый день домой просилась, в тундру. Говорила, что в чуме жить лучше, чем здесь. Учиться не хотела. Но окончила школу, педагогическое училище, вернулась в поселок. Преподавала детям местный язык, сохраняла традиции. Я ее не узнала, когда увидела.

Тогда, пять лет назад, я ехала на похороны матери. На теплоходе познакомилась с женщинами из Екатеринбурга – два врача, неонатолог и дерматолог, и учительница английского. Они впервые ехали в поселок по какой-то программе обмена опытом. Вот им и устроили почетную встречу в традиционном чуме, где девочек учили вышивать национальные узоры, а мальчикам показывали сани, сделанные без единого гвоздя. А я вроде как за компанию попала. За встречу важных гостей отвечала та самая Еля, моя одноклассница. Все сделала как положено. Вынесла тарелку с тлеющими углями, чтобы окурить дымом вновь прибывших. Женщины считаются грязными по факту рождения. А в критические дни к ним вообще лучше не приближаться. Женщине нельзя переступать через мужские и детские вещи, оленью упряжь, аркан или садиться в неположенном месте. Женщины – источник сакральной нечистоты. Без особого обряда очищения им нельзя даже заходить в чум. Еля показывала, как сделать пассы руками, чтобы очиститься дымом. Потом просто поставила блюдо с углями на землю – пройти через него так, чтобы оно между ног оказалось. Ну и звук издать, будто языком цокаешь.

«Неужели все это до сих пор существует в головах?» – удивилась учительница английского. «Так почему нет? – в свою очередь удивилась Еля. – Если так считали наши предки, значит, так оно и есть». – «То есть вы считаете себя грязной?» – уточнила учительница, округлив глаза. «У меня уже климакс, я не такая, как раньше, мне можно», – спокойно пояснила Еля, будто речь шла о чем-то незначительном, бытовом и при этом радостном. Ну вроде как можно ложиться поперек кровати или не просыпаться каждый день по будильнику.

Потом все как положено – стол накрыли. Олений язык, бульон из оленя же, горчица домашняя, ягоды со сгущенкой.

«Горчицу с языком попробуйте. Мы сами ее делаем. От любого насморка помогает, – предлагала Еля и продолжала рассказывать: – Жаль, вы не на День оленевода приехали. Вот тогда бы и кровь оленью попробовали, и печень. Печень вкусная, немного на шоколад похожа. Да вы ешьте язык, ешьте. Мы его не чистим. У оленя чистый язык. Дети очень любят кровь. Она еще теплая. Никакой цинги не будет. Чай травяной, горчица да кровь и строганина – вот и все наши лекарства. Строганину попробуйте. Но мы и не болеем. Все время ведь на улице, в любой мороз. В шкуре не замерзнешь. Сейчас-то совсем тепло стало, это раньше морозы стояли. Сейчас жарко даже зимой». – «А можно в туалет?» – спросила учительница. Ей явно было нехорошо. Она побледнела, на лбу выступила испарина. На порезанный олений язык смотрела с нескрываемым ужасом. Рассказы про теплую кровь, которую пьют дети, и про печень с шоколадным привкусом ее подкосили. «Плохо, что ли? Это с дороги, наверное. Или от нашего воздуха. Городские не привыкли к чистому воздуху, вот им и становится плохо. Как наркоманам. Привыкли газ нюхать да табаком травиться. Еще и вино пьют. Даже женщины. У нас только мужики пьют, женщины нет. Вот, попейте чай наш. Очень полезный, травяной, местный», – поставила диагноз Еля. «Я вегетарианка и не ем мясо. Вино пью, да, но сейчас и от водки бы не отказалась. И покурить, кстати, у вас где можно?» – Учительнице, видимо, было совсем плохо, раз она решила огорошить хозяйку сразу всем. «Ой, а как же это? Без мяса-то? Вы ж не олень – ягель жевать. У нас без оленины не выживешь. Язык – разве мясо? А бульон? Там только картошечки немного – и все. Хлеб мы сами печем».

Учительница застонала.

«Я вам так скажу, – продолжала Еля. – Точно не помню, кого как звали, но когда-то давно приехал к нам знаменитый исследователь. А с ним его то ли жена, то ли помощница. Оба заболели цингой. Он согласился пить оленью кровь, чтобы излечиться, а она отказалась – не смогла себя пересилить. И что?» – «Понятно что – он выжил, она умерла», – ответила учительница. «Откуда вы знаете?» – удивилась Еля. «Из русских народных сказок и общего курса литературы», – хмыкнула учительница.

Еля обиженно поджала губы.

«Простите, а в туалет все же можно сходить?» – спросила учительница. «Конечно. Сейчас. У нас все есть. На улице, конечно, но хороший туалет. Ключ-то где от него? – засуетилась Еля, вспомнив, что должна быть радушной хозяйкой. – Пойдемте, заодно сани вам покажу».

«Закрыт». – В чум Еля вернулась одна. «Так Кока забрал, – пожала плечами помогавшая Еле пожилая женщина. – Ты же сама велела. Чтобы перед гостями чистый был». «И куда он делся?» – прошипела Еля. «Так известно куда. Сейчас напьется и пойдет добавку искать», – ответила помощница. На вид – совсем старушка, ходит странно, будто перекатываясь с ноги на ногу. Я вспомнила, что в интернате Елю называли Еленой, Леной, на русский манер, но она не любила новое имя, делала вид, что не слышит. А русского мальчика Николая, наоборот, называли Кокой. Тот тоже не мог привыкнуть к новому имени. Может, это тот самый Кока и был.

«Так давайте мы вас прикроем шкурами», – предложила радостно Еля. «Может, я в гостиницу?» – попросилась учительница, не желавшая справлять нужду под шкурами. «Ой, да вы не стесняйтесь! Шкуры-то большие!» – заверила ее Еля. «Простите, я не могу так, – ответила учительница. – Мне правда нехорошо. Вы не беспокойтесь, я сама дойду. Тут ведь рядом, да?» – «Вот по этой дороге идите и прямо в гостиницу попадете. Вы не волнуйтесь, если что случится, у нас везде камеры висят. Найдем ваших обидчиков, даже не сомневайтесь», – горячо заверила ее Еля. «То есть если меня убьют, вы найдете того, кто это сделал?» – пошутила учительница английского. «Зачем сразу убьют? У нас тут не в вашем городе. Да, люди не такие умные, но добрые и честные», – обиделась за всех местных жителей Еля. «У нас не убивают, сами вешаются. Самоубийств много», – подтвердила ее помощница. «Ну что ты язык распустила? – зашипела на нее Еля. – Это не у нас, в соседнем поселке. Там, да, бывают случаи суицида, а у нас все хорошо», – заверила она гостей.

Я ела бруснику, морошку, политую сгущенным молоком. Ягода подмороженная. Эти ягоды со сгущенкой на Севере – главное лакомство. Лед от ягод на зубах скрипит. Ягоды кислые, сгущенка – сладкая. Все молчали.

«Здание детского сада у вас большое, новое. Детей много в поселке?» – решила возобновить светскую беседу врач-неонатолог. «Конечно! – радостно ответила Еля. – У нас для многодетных большие выплаты. Вот Анна, – она показала на старушку. – У нее восемь детей, четверых она родила в тундре! Ей сорок два года! У нее уже шесть внуков!»

Врач-неонатолог открыла рот и забыла его закрыть, глядя на женщину, которая в сорок два года выглядела на семьдесят, и, видимо, пыталась представить, как рожать детей в тундре.

«А вы тоже здесь учились?» – пришла на помощь коллеге врач-дерматолог, обращаясь к Анне. «Да, здесь, – кивнула та. – Когда звук вертолета слышу, мне нехорошо становится… так страшно… Не могу себя заставить. Дети старшие, они в город переехали, звали в гости, билеты покупали, а я в вертолет сесть не могу. Дохожу до него – и все, ноги дальше не идут. Плакать начинаю. Столько лет прошло, а мне плохо. Как эта болезнь называется?» – «Один из видов фобии. Кто-то змей боится, кто-то летать на самолете. Вы вот на вертолете. Я тоже боялась подходить в первый раз, – призналась врач-неонатолог, – не представляла, что лопасти винта так низко расположены. Думала, сделаю еще шаг – и мне голову снесет». – «Не, сейчас не снесет, – сказала спокойно Анна. – Раньше да, могло. Когда ветер. Если выйдешь раньше, и ветер подует, винт начнет двигаться. И тогда может. Моего мужа так ударило. Он после этого умер». – «Какой кошмар», – ужаснулась неонатолог. «А вот я очень хотела учиться! – воскликнула Еля. – У меня в чуме было два карандаша – красный и синий. И тетрадка. Я очень ждала, когда за мной прилетит вертолет».

Я решила промолчать и не напоминать бывшей однокласснице, что учиться она вовсе не желала. Наотрез отказывалась.

«У нас очень хорошая школа, – продолжала Еля, будто стояла на трибуне и докладывала о достижениях поселка, – все ученики сдали ЕГЭ на проходной балл». – «Проходной балл? То есть минимальный? Это же совсем ничего, – удивилась врач-дерматолог. – У меня сын в прошлом году ЕГЭ сдавал. Так его восемьдесят шесть по математике считались провалом». – «Нам достаточно! Очень достаточно!» – горячо, но немного обиженно заверила ее Еля.

Мы тогда поселились в одной, то есть единственной, гостинице в поселке. Я тоже – не смогла себя заставить жить в квартире. Пришла, а там уже соседки хозяйничали. Я вроде как лишняя оказалась, уже чужая. Мама плакала, когда я уезжала, и… прокляла меня. Велела не возвращаться. Говорила, что не примет, даже если на коленях приползу. Мы с ней несколько лет не разговаривали. Потом как-то наладилось. Хотя бы с праздниками друг друга поздравляли. То есть я поздравляла. Мама меня так и не простила за то, что я уехала. Так до конца жизни и хранила обиду в сердце. Я ее не понимала. Я же дочь. Как можно не желать собственному ребенку другой жизни, счастья, удачи хоть какой-то?

Потом уже с Лилечкой много раз свою мать вспоминала. Лилечка ведь тоже могла чувствовать себя брошенной, наверное. Сначала муж ушел, потом сын уехал. Но она никогда так не думала, это я точно знаю. Наоборот, желала Сереже счастья, а тебе, Ванечка, успехов. Верила, что в столице лучше будет учиться, жить. Она вас очень любила. Сережу отпустила поэтому, из любви. Надеялась, что он найдет свое счастье. А то, что тебя отпустила, сына единственного, так тоже из любви. Поэтому и не вмешалась, когда Сережа решил тебя в Москву отправить. Где лучшее образование, если не в столице? Она так тобой гордилась, всем рассказывала, что ее сын в Москве учится. Про свои чувства забыла, запретила себе ревновать, злиться. Говорила, что лишь бы вы были здоровы. А большего и не надо.

Моя мама, в отличие от Лили, когда я уезжала, сказала, что счастья у меня не будет и останусь я в одиночестве. Без детей, без кола и двора. Выходит, сбылось ее проклятие. Я одна – без мужа, без детей. Кол и двор вроде бы есть – эта гостиница, в которой вся моя жизнь. Тогда и эта часть проклятия сбылась, раз я в чужом доме практически живу, да еще на птичьих правах. Анжела меня в любой момент может уволить, если захочет. И Сережа уже не заступится. А я оказалась дурой, получается. Любила Сережу и ничего взамен не требовала. Стала для него запасным аэродромом, расходной монетой… не знаю. Мне казалось, что он меня любил, а получилось, что не было никакой любви.

Однажды вечером он пришел домой, съел ужин, который я приготовила, и объявил, что уходит. Навсегда. Мол, спасибо за все. Развели нас быстро – ни детей, ни совместно нажитого имущества. Я тогда будто в прострации находилась. Словно меня мешком по голове ударили. Ничего не понимала, не ощущала. Только кивала, на все соглашаясь. На работу ходила. Тоже дура. Надо было сразу же уволиться, уехать. Зачем терпеть такое? Но здесь Лиля оставалась. Не могла ее бросить. По-человечески, по-женски не могла, не имела права. А еще Гена… Он Лилю искренне любил. Вот мы с ним оказались заложниками в этом отеле. И уехать вроде надо, а как бросишь? Время, оно быстро летит. Лилю доходили как положено, похоронили. Сережа опять женился. Здесь не появлялся, как и Анжела. Ей на этот отель наплевать. Как-то работает – и ладно. Любовник пристроен опять же. До остального ей и дела нет. Я пытаюсь найти хороших сотрудников, но они тоже не идиоты. Зарплаты у нас не бог весть какие, ниже, чем в других отелях. А нагрузки большие. Чем мне людей удерживать? Молодежь так вообще сюда пряником не заманишь. Сегодня здесь, завтра там. У них нет того, что в нас вкладывали, – привязанности, обязательств, ответственности. Им бы где попроще и где платят побольше. И чтобы ничего не делать при этом. Я сто раз говорила – ну отработай ты как положено, наберись опыта, а потом уходи куда хочешь. Тебе же лучше будет. Поселок у нас маленький, все друг друга знают. Да и в городе не скроешься. Всегда ж позвонят и спросят – хороший сотрудник или нет? Рекомендательные письма, резюме – это в больших городах, а у нас как было сарафанное радио, так и осталось. Через людей все идет.

Вот Люся, например. Она у нас массажисткой работает. Такой массаж делает, как никто и нигде. К нам из соседних поселков на массаж записываются. Люсю в городе клиенты ждут. Ее Лилечка нашла. Руки у нее золотые, просто волшебные. Мужчинам спину так вправляет, что те на десять сантиметров от земли вырастают. Женщины про целлюлит забывают, худеют под ее руками. Люся и за Лилечкой тоже помогала ухаживать, массировала, когда та уже ходить не могла. Зарядку с ней делала, каждый божий день приезжала. Лилечка уже лежачей была, а фигура – как у девушки, и никаких пролежней. Только Люся могла ее заставить походить хоть немного, руками боль снимала, когда уже никакие уколы не действовали. Сейчас тоже с нами остается, в память о Лиле. К Люсе в спа запись на месяц. Но и это скоро закончится. Ее давно в город зовут, в медицинский центр. Деньги, условия – все, что захочешь. Как я могу ее удержать? Никак. Люся сюда приезжает, чтобы по берегу побродить, подышать. Каждое утро по пять километров проходит. Всех ее клиентов Наташа на вторую половину дня записывает. Многие недовольны, хотят с утра. А как им объяснить, что с утра Люся по берегу моря гуляет? И вообще счастье, что еще приезжает.

Когда я приехала хоронить маму… Было страшно. Ничего не изменилось. Есть село, и есть Большая земля. О том, что там, на Большой земле, происходит, здесь не хотят знать. А зачем? Пусть весь мир перевернется, на этом клочке земли все останется по-прежнему. Я будто в прошлое рухнула. То, из которого хотела выбраться, от которого сбежать мечтала. Работала, зарабатывала, училась и вдруг… опять оказалась в месте, где нет жизни. И никогда ничего не изменится. Отель отстроили, а что внутри творится – никому и дела нет. В номерах мебель со сколами, старая, покоцанная. Розетки на соплях держатся. Обивку на креслах сто лет не чистили, воняет немытыми телами. Матрас на кровати тоже старый, чуть ли не прогнивший. Хорошо, если его переворачивают на другую сторону. В ванной дверь в душевую примотана изолентой, а слив заклеен скотчем. Ванная грязная, пылища везде. Чайная чашка стоит, а чайника нет. Я зашла к горничным, говорю, как вам не стыдно-то? А им хоть бы хны. Чай пьют. Или не знаю, что у них в чайные чашки налито. Дружно ответили, что никто не жаловался, я первая недовольная нарисовалась. Говорю им, что я бы их в тот же день за подобную уборку уволила, без объяснений. Они смотрят на меня как на дуру. Приехала такая капризная и принялась скандалить. Я смотрю на них – им и вправду наплевать. Не держатся они за место. А чего за него держаться, если других желающих работать нет. Поди сыщи. Утюг, чтобы погладить вещи, выдают тоже старый, никогда не чищенный, а если хочешь отпариватель – двести рублей. Есть, стоит в подсобке, новый, только из коробки достали. Спрашиваю, хоть разобрались, как пользоваться-то? Нет, а зачем? Утюгом старым привычнее. Поелозила по полотенцам – и сойдет. Фен в номере не работает, но есть новый. Тоже заплати и хоть усушись. В душе слив засорило. Выхожу, спрашиваю, есть ли сантехник. Отвечают – сантехник есть, только выйти не может. В запое. Но уже два раза чистил в том номере, где я живу. Странно, что опять слив засорился. Может, это я волосьями натрясла? Так и заявили – я и «волосьями». Никакого стыда вообще. Хамят, делать ничего не желают. Я им говорю, что на Большой земле они бы и часу не продержались с таким отношением к работе. Хмыкают. Мол, мы туда и не собираемся, на Большую землю. Сами катитесь, откуда приехали.

В ресторане при гостинице, считающемся лучшим, потому как единственным на весь поселок, шефом, видимо, тоже работает чей-то любовник. Может, кого-то из администрации. Рыба, пожаренная неделю назад и разогретая в микроволновке, воняет так, что даже не нужно принюхиваться, чтобы понять, когда ее жарили. Овощи гриль залиты подсолнечным маслом и пережарены. Не на гриле, конечно, на сковородке обычной. Той, что проще выбросить, чем гарь оттереть. Ошметки гари на всех овощах. Масло явно старое – прогорклое. Официант в белых перчатках – интересно, кто придумал такое, – а тарелки в жирных пятнах, сколах. На завтрак овсянка за сто пятьдесят рублей. Да пусть шеф-повар эту кашу сам съест. Я ему заплачу. Подгоревшая, недоваренная. Скатерти в пятнах, столы в жирном налете. Вроде появился еще один ресторан. Но как появился, так и закрылся – хозяин в отпуск ушел.

«У нас по ресторанам не принято ходить», – с гордостью заявил официант. «А как же гости?» – уточнила я. «Приедут и уедут», – пожал плечами тот. «Вы не хотите, чтобы они к вам вернулись?» – удивилась я. «Не-а, а зачем? Одни проблемы от них. Все им не так. Много о себе думают», – хмыкнул официант.

В моем детстве нас учили просеивать муку. Не для пышности теста, а для того, чтобы мучных червей убрать. Крупы мы тоже перебирали – в них заводились разные жуки и моль. Запах и вкус. Их ни с чем не перепутаешь. Если сварить овсянку или манку, в которой завелись жуки, есть невозможно, даже сахаром и ванилью не перебьешь. В ресторане отеля овсянка отчаянно пахла жуками.

Встретились с женщинами-командировочными за завтраком.

«Зачем меня сюда отправили? – чуть не плакала врач-дерматолог. – Я тут не нужна. У них даже лекарств тех, что я прописываю, нет. И не было никогда. Не завозят таких. Они мне шишки, наросты показывают, которым уже лет тридцать. А я не хирург. Не могу их вскрывать и удалять. Нужна гистология, обследование. Я не могу резать! Пришла женщина – у нее под мышкой жировик. Здоровенный. Говорит, руку тяжело поднимать и опускать. Но приноровилась. Я предложила ей доехать до города, там к хирургу сходить. Она отказывается, говорит, резать страшно, вроде бы привыкла. А жировик размером… я не знаю… с теннисный мяч! Женщина просит убрать, ну хоть поменьше его сделать. Я ей объясняю, что в подмышке находятся лимфоузлы, нужна операция, просто так за пять минут не уберешь. Швы накладывать точно придется. Она говорит, можно без швов. Их же снимать надо, а ей никак нельзя уезжать. Ушла, сказала, что примочки будет делать. Какие примочки? Из мха? Как с ними разговаривать, если они меня не слышат? Мужчина пришел с шишкой на лбу. Говорит, проклятие на нем. Просил снять. Я предложила удалить. Отказался. Еще родинку показал. Говорит, определенно свидетельство наложенного проклятия. Родинка содрана несколько раз. Разрослась. Я ему говорю, что в город надо ехать – там и его шишку удалят, и родинку заодно. А он на меня смотрит, будто я не врач, а так, ничего не понимаю. Заладил: проклятие да проклятие. Раз снять не могу, так он только время потерял. Зачем меня сюда послали? Что мне им прописывать? Настойку из оленьего рога?» – «Это от импотенции, – горько хмыкнула врач-неонатолог. – Они в это верят». – «Мне опять с гордостью рассказывали, что у них все дети сдают ЕГЭ на проходной балл, благодарность от администрации получили. Я говорю, что это очень мало, а они отвечают – им достаточно. Зато суицида нет. А в соседнем поселке – есть. Куда эти дети потом пойдут, с этими баллами? Они же ни в какой вуз не смогут поступить! В Москве – девяносто шесть – девяносто восемь уже не считается достижением. У нас, в Краснодаре, больше семидесяти. А у них – двадцать. И что мне здесь делать? Учебники есть, а знаний нет. Я пыталась поговорить с детьми, дала простейший тест – абсолютный ноль, – поддержала разговор учительница. – Сказала им, если кому неинтересно, может уходить, пойти играть в футбол или на дополнительные кружки. Пусть останутся те, кому точно нужен английский для поступления. Все расскажу, подскажу про ЕГЭ, где какие могут быть проблемы. Сидят молчат. Потом один парень признался, что их насильно согнали, для отчетности. Обещали всем, кто придет, пятерку по английскому поставить. Я говорю – давайте не будем тратить мое и ваше время. Уходите, пятерку вам поставят. Только один ушел. Остальные так и остались сидеть. Наши хоть в телефоны утыкаются, я могу спросить, что смотрят, с кем переписываются, прошу рассказать об этом по-английски. Дети включаются, понимают, что я подхватываю, в теме. А эти сидят и в пол смотрят. И так – сорок пять минут. Просто смотрят в пол. Учительница, которая на уроке присутствовала, точно так же смотрела. Только не в пол, а в стену. Ей тоже было неинтересно. Я вчера плакала, настолько тяжело это все. Не смогла ничего сделать. Им не надо. Я любой класс могу вести – и малышей, и подростков, и выпускников. Умею я с детьми. А здесь – полный провал. Не получилось у меня. У вас, кстати, батареи в номере работают? У меня нет. Спала сегодня в свитере. Еще куртку поверх одеяла положила». – «Я так же спала, – ответила врач-дерматолог. – Мне дали одноместный номер. Я же высокая, крупная, в детстве баскетболом занималась, на сборы ездила. Даже там кровати больше были. Сегодня спала практически в тумбочке. Я не привередливая совсем, но мне нужна двуспальная кровать. Просила переселить в другой номер, доплатить, сколько нужно. Но тут говорят, что если два человека, то двуспальная, а если один – односпальная положена. «Я спала с бутылкой между ног, – тихо призналась врач-неонатолог. – Помните народный способ вылечить цистит – бутылка с горячей водой? В аптеке нет даже банального фурагина. Ко мне на прием женщины приходили. Они не знают, кто такой неонатолог. Решили, если женщина, значит, гинеколог. Спрашивали про цистит, молочницу. У них до сих пор один способ лечения – спринцевание клизмой с раствором марганцовки. Горчица – от насморка, чай – от всего остального. Я говорю, надо в город, сдать анализы, мазок, возможно, потребуются антибиотики. Бесполезно… Пришла женщина, сказала, что совсем плохо. Когда с мужем… больно, но терпит. Платье подняла, а там такой запах… Ей тампон подружка дала. Она его не вынимала две недели. Я чуть с ума не сошла, пока убедила ее вынуть тампон. Средневековье какое-то. Но хуже всего другое. Психосоматика…» – «Да, все живут будто за колючей проволокой и не видят выхода, – откликнулась учительница. – Дети не хотят уезжать, добиваться, стремиться. Говорят, на Большой земле дорого, а здесь у них есть жилье. И на работу пристроятся. Вахтовики много получают. А если многодетные, так и выплаты хорошие, можно не работать». – «Это страшно на самом деле – жить вот так. Когда нет запретов, но есть внутренняя установка – уехать не можешь. Вертолет может прилететь, а может и нет, если погодные условия не позволяют. Или сесть в соседнем поселке, и тогда жди, сколько потребуется. Тут невозможно ничего планировать. Они не хотят ни читать, ни узнавать новое, – заметила врач-неонатолог. – Я про детей у женщин, пришедших на прием, спрашивала. Предлагала принести на осмотр, если грудничок в семье. Рассказывала, как в городе выхаживают недоношенных. Что есть специальный врач, который именно на таких детях специализируется. Они на меня смотрят и не понимают. Зачем выхаживать, если ребенок не жилец? Все равно больным будет. Лучше другого, здорового, родить. Это даже не девятнадцатый век, а семнадцатый. Женщины хотят родить сына. А то, что уже три выкидыша подряд, так ничего, не страшно. Я про сохранение, резус-конфликт спрашиваю, они не понимают. Бабка сказала, что род проклят. Бабка сказала, надо обряд очищения пройти. Траву пить, особым образом заваренную. Женщина пришла. Тридцать недель беременности. Как ходит, не понимаю. Скелет с животом. Не ест, не пьет. Токсикоз тяжелейший. Попросила дать ей таблетку, чтобы ребенок раньше времени родился и умер. Призналась, что сил нет. Шестерых родила. Седьмого не хочет. Я спрашиваю, а таблетки противозачаточные, спираль, презерватив… Муж, говорит, не любит с презервативом. Таблетки дорого. Я говорю, у вас есть вайфай, войдите в интернет, хоть почитайте. Нет. Зачем? Спираль тоже, наверное, дорого. Я говорю, дети дороже обходятся и здоровье потом ни за какие деньги не купишь. Ушла». – «Вы уже встречались с главврачом? Нет? А я успела, – поддержала разговор врач-дерматолог. – Пришла к ней с вопросом, зачем меня вызвали? Ну позвали бы хирурга или окулиста. Терапевта, наконец. Они же специально запрос делали, обосновывали потребность именно в дерматологе и неонатологе. Написали бы, что им нужен гинеколог или стоматолог». – «И что главврач?» – хмыкнула неонатолог. «Ответила, что администрация дала распоряжение сделать запрос на узких специалистов. Чтобы показать, какие они прогрессивные. Вот она и сделала. Странная женщина. Собственной тени боится. Удивительно, как главврачом стала. Даже медсестры ее ни во что не ставят. Через минуту после знакомства рассказала, как приехала сюда в сорок шесть лет и встретила свою любовь, замуж вышла. Муж ей позвонил, что-то там в трубку проблеял, так она тут же кинулась домой. Мол, к мужу надо. По семейным обстоятельствам. Она ведь должна была нас встречать, показать тут все. Или я чего-то не понимаю?» – «А что тут понимать? У нее любовь. Здесь настигла. Интересно посмотреть на этого мужа – наверняка плюгавенький мужичонка с комплексами. Такие обычно деспотами и становятся, – хмыкнула врач-неонатолог. – Подождите, а вы же отсюда? Получается, местная? – обратилась она ко мне. – Да, почти. Родилась не здесь. Мы с мамой потом сюда переехали», – призналась я. «А почему вы уехали? Вы же сейчас…» – «Работаю администратором в отеле. На косе». – «Ничего себе! Там же так красиво, наверное! – воскликнула учительница. – Каждый год хочу туда поехать в отпуск. Теперь уж точно к вам приеду. После такой-то поездки. Посоветуете отель?» – «Наш нет, не посоветую. А соседний – да». – «Так как вам удалось уехать? Почему туда, на Балтийское море, а не на Черное?»

Как объяснить? Как рассказать? С какого момента начать? Как ты вдруг из городской квартиры, где жила с папой и мамой, попадаешь в интернат и живешь с детьми, которые спят на полу? Что все – лишь для галочки. Лишь бы отчитаться перед администрацией. Наши родители собственными руками посадили нас, детей, за эту невидимую колючую проволоку. И даже сейчас, переехав так далеко, я по-прежнему живу за колючей проволокой, проходящей по периметру даже не поселка, а отеля. И не могу оттуда вырваться, как бы ни хотела. Потому что, как и главврач, встретила там свою любовь – Сережу. Потому что ехать мне некуда и не к кому. Никто не ждет. Даже, как оказалось, покойная мать, отписавшая квартиру дальнему родственнику, троюродному брату, которого я в глаза не видела. И он, еще не похоронив щедрую родственницу, которую тоже слабо помнил, уже выносит мебель, заносит рулоны новых обоев, обустраивается. Радуется упавшей вдруг на голову крохотной квартирке. Я этого родственника заметила на том же теплоходе, на котором мы приплыли. Потом уже в квартире матери увидела. Он тащил все из города. Точнее, не он, жена. Он курил на пристани. А жена маленькая, ходит как утка, перекатывается с ноги на ногу… Я знаю эту походку, ее не исправишь, как ни старайся. Она выдает происхождение, как говор, акцент, местечковые слова. Тундра – она такая, зыбкая, обманчивая с виду, опасная. Здесь кочка, здесь ямка, тут мягко, тут твердо. Ступать надо осторожно, поэтому идти можно только так – уточкой, вперевалку, вроде как перекатываясь с ноги на ногу. «Потуда – посюда» – тоже невозможно вытравить, даже у меня иногда прорываются в речи вместо «пойдем по той дороге или по этой?».

Почему море? Всегда хотелось его увидеть. Мама мне в детстве рассказывала, что тундра похожа на море. Особенно осенью, когда есть цвет. Если смотреть вдаль, мох, кустарники переливаются и превращаются в волны. А если лечь на спину, покажется, что земля держит тебя, будто ты на море лежишь звездочкой и на волнах качаешься. Мама очень скучала по морю. Рассказывала, каким оно бывает – и белым, и совсем черным, и бирюзовым. Какие плавают медузы – и огромные, с длинными щупальцами, и маленькие, покрывающие воду ковром. Я много раз ходила в тундру, ложилась на землю и представляла, будто лежу на волнах. Но море я видела только в географическом атласе и на картинах-репродукциях. Много раз пыталась понять, о чем рассказывала мама, но так и не смогла. Да и тундра не казалась мне красивой. Ни в какое время года. Я скучала по большим деревьям, среди которых выросла, по парку и лесу, куда мы с папой ходили гулять. На Севере ягоды не имеют запаха. Морошка не пахнет совсем. Вкус на любителя, откровенно говоря. Что-то кисленькое. Брусника, голубика, клюква тоже без запаха. Разной степени кислоты. Полезно – да, я не спорю. Самой вкусной ягодой, деликатесом, считается княженика. Но она тоже не пахнет. Разница лишь во вкусах – клюква кислющая, ее много не съешь. Бруснику тоже. Княженика чуть мягче. Эти ягоды как лекарство – из них нельзя варить компот, только морсы. Выдавливать, заливать кипятком и пить сразу же. Беременным при инфекции мочевыводящих путей советуют пить, при циститах. Но они – мертвому припарка. Я пила эти настои литрами. Не спасли. Ни от цистита, ни от потери ребенка. Все думала, а если бы приняла таблетку, может, ничего бы и не случилось? Да, я была беременна, но запретила себе вспоминать то время, те ощущения, когда ты уже себе не принадлежишь, когда в тебе есть другая жизнь, которая важнее твоей. Ребенка я потеряла на позднем сроке, меня выскребли подчистую, лишив возможности иметь детей.

Море… Почему не поехала на Черное? Глупость, конечно. Из-за названия и маминых рассказов. Мне показалось, что Черное море слишком страшное. Головой понимала, что оно синее, но мамины сказки отзывались сильнее. Не хотела туда – и все. Наверное, потому что прекрасно осознавала – каждый день это море будет напоминать мне о маме, которая прокляла собственную дочь. Да и жарко там. Я привыкла к холоду, морозу. Боялась, что не смогу жить в месте, где тепло даже зимой и снега почти нет. А может, это провидение или судьба так распорядились? Я решила уехать в один день. Утром встала и вдруг поняла, что больше не могу здесь находиться, иначе умру. Так бывает, когда что-то потустороннее гонит тебя не пойми куда, когда разум отказывает напрочь, следуешь лишь инстинктам. Да и те не человеческие, а какие-то животные. Встала, собрала чемодан и пошла на аэродром. В вертолете оказалось одно свободное место. Я летала до этого, все было в порядке. А тут – потеряла сознание. Наверное. Мне так показалось. Очнулась, когда мы уже приземлились и я мешала выйти женщине, сидевшей рядом. Она меня пихала в бок, причем больно. Сначала даже не поняла, где нахожусь, – почему в вертолете, куда прилетела… все как во сне. Я вытаскивала чемодан, куда-то шла, а ощущение – не я иду, другой человек. Зашла в здание аэропорта и посмотрела на табло. Рейсы были в Тюмень, Горно-Алтайск. Еще вдруг появился в Минеральные Воды. Я выбрала Тюмень. Билеты стоили дешевле. И там жил дядя. Я ему позвонила уже из Тюмени, сказала, сижу в аэропорту. Он ответил, что не может приехать, работает. Не помню, сколько времени там провела. Все никак не понимала, почему он так сказал. Как не может? Почему? Он даже не спросил, что случилось, почему я в Тюмени оказалась? Получалось, что ему на меня наплевать. Я сидела и плакала. Ну как он мог так поступить? Убедила себя – наверное, сейчас что-то придумает, отпросится с работы и приедет. Надо только подождать. Снова ему позвонила. Никто не взял трубку. И только потом до меня дошло, что я звонила по домашнему номеру, а не по-рабочему. Не было никакой работы, он не захотел меня видеть. Ну и что? Вот и получился круг. Мама считала, что я ее бросила, а я держала обиду на дядю. Тогда, просидев несколько часов, вдруг увидела на табло неизвестный город – Калининград. Не знала, где он находится, сколько лететь. Знала одно – никто из местных туда никогда не улетал. Поэтому и решилась. За билет отдала все деньги, какие у меня оставались.

– И как вы, без денег в незнакомом городе? – ахнула учительница.

– Не помню. Точнее, помню, что как-то все само собой складывалось. Дядя Гена тогда встречал гостей отеля и приметил меня – я бледная, растерянная, еле на ногах стояла. Пожалел, наверное. Предложил поехать с ним. Мол, в их отеле всегда найдется работа. Я и поехала… вот и все.

Море, оно совсем другое. Не похожее на тайгу – ярче, переменчивее. Живое, меняется не каждый день, а каждую минуту. Страшное и манящее. Тундра не так пугает, как море. Я смотрела на море – был шторм – и не могла сдвинуться с места. В тот же день поняла, что это мое место, – хочу жить здесь и нигде больше. Смотреть на сосны, деревья, гулять по лесу. Я всегда смотрела вверх. Мы привыкли смотреть вниз – искать ягоды, ходить осторожно, чтобы не рухнуть в яму. Настоящее счастье – смотреть вверх. Дюны, песок… Он иногда напоминал снег. В поселке снег скрипел под ногами так, что хотелось умереть, лишь бы не делать еще один шаг. Снег был колкий, жестокий, вымораживающий ноги, в каких бы теплых сапогах ты ни шел. Скрип тягучий, измученный, больной. Кто-то сравнивал скрип снега с ласковой песней, а мне казалось, что это крик о помощи. Вопль о том, что жизнь бессмысленна, что смерть ходит совсем близко.

Вот помните песенку «Ягода-малинка»? Раньше ее во всех детских садах пели. «По малину в сад пойдем, в сад пойдем… солнышко на дворе, а в саду тропинка… сладкая ты моя, ягода-малинка». А второй куплет помните? «Ты малинка не в роток, не в роток… насыпайся в кузовок…» Я всегда удивлялась, почему песня такая грустная? Вроде бы солнышко, малинка, а ведь такая тоска за душу берет. А когда дети пели, так хоть иди и вешайся от горя. Не замечали? Потом, уже когда выросла, узнала. Раньше крепостных девок отправляли в лес ягоды собирать, и они обязательно должны были петь. Знаете почему? Нет, не чтобы их искали, если заблудятся, а чтобы хозяйские ягоды не ели. Если поют, значит, не едят. Вот оттуда и «не в роток, а в кузовок» появилось. Поэтому и песня такая жалостливая, тоскливая.

Этот песок, здесь, на море, именно пел – ударишь пяткой слегка, и он тут же отзывается. Нежно, даже задорно, будто призывая: ну пни еще раз. Песок горячий, раскаленный солнцем, ногой не ступить, только бежать. Там, на севере, – холод до костей, тут – такой же жар до костей. Море холодное всегда, заходишь и обжигаешься. Но не как от мороза. Будто очищаешься, смываешь с себя все лишнее и выныриваешь другим человеком. Холодное море все забирает – тоску, печаль, – оставляя желание жить, двигаться, работать руками, ногами, плыть, бежать к берегу – не важно. Лишь бы двигаться. Холодное море исцеляет и дает надежду. Доплывешь до берега, ляжешь на песок и согреешься. Мороз там многомесячный, бесконечный, не дает никакой надежды. Завтра будет еще холоднее, чем сегодня. И не видно конца этим актированным дням, этому минусу, при котором человек жить, кажется, не может. Оказывается, может. Ты же живешь как-то. Сильный мороз убивает, усыпляет, требует остановиться, замерзнуть на том месте, где перестал двигаться. Он ошпаривает до ожога – так, что кожа слезает лоскутами. Вы когда-нибудь видели обмороженные руки, щеки, уши? Нет, они не красные, не опухшие, это при первых стадиях. А на последней, четвертой, – черные. Сначала фрагментарно, будто пятнами, синяками покрываются, а потом просто чернеют, будто их углем намазали. Не то что прикасаться – смотреть страшно. Обморожения не чувствуешь. То есть чувствуешь, но не сразу. Вдруг становится настолько больно, что хочется себе руку или ногу отрезать. Я обморозила пальцы. Не сильно, но достаточно для того, чтобы запомнить на всю жизнь. Как пальцы превращаются в сосиски, и ими невозможно пошевелить. И уже в тепле начинается нестерпимая боль, и ты готов ножом отрезать все пальцы, лишь бы уже от нее избавиться. Здесь в жаркие дни, когда песок прогревается, я иду на пляж и закапываю в него руки – так, как играют дети, закапывая ноги в песок. Я же нагребаю горячий песок сначала на одну руку, потом на другую. Греюсь, прогоняя ощущения, когда от мороза болят даже кости. Столько лет прошло, а я не могу согреться. Все время мерзну, кутаюсь в платок.

Ветер… здесь даже ветер другой. В нашем поселке, когда поднимается ветер, ты ничего не видишь и не слышишь. Прошел несколько метров, а кажется, что все, дальше идти сил нет. Лицо обжигает, глаза болят, губы трескаются и начинают кровоточить. Если откроешь рот хоть на секунду – считай все. Горло горит, пылает. Не можешь вдохнуть. Это сейчас у молодежи есть эти… как его… бафы, балаклавы, как у лыжников. Они все лицо защищают, а на глазах – очки. Зимой все ходят в солнцезащитных очках, как здесь – летом. А тогда… во времена моего детства… Мы с мамой идем по дороге. Надо дойти до магазина. «Ты идешь?» – кричит мама, не поворачиваясь. Повернуться, чтобы посмотреть на меня, она не может, настолько сильный ветер. «Иду!» – кричу я не потому, что услышала ее вопрос, а просто чтобы дать знать: я здесь. Мама меня не слышит. Наверное. Я так думала все детство. Самый страшный из всех страхов. В метель, когда сильный ветер, твой крик никто не услышит, и останешься один на один со страхом, который или заставит тебя выжить и шевелить ногами, или уговорит поддаться ему и упасть. Сесть, лечь, перестать двигаться. Тогда точно наступит смерть.

Тогда к детским смертям относились спокойно. Особенно если речь шла о девочке. Средневековье? Нет, просто попытка выжить. Мальчик сможет управлять оленями. Девочка – вести дом, но нужно родить мальчика. Девочки, какими бы смелыми и ловкими они ни были, до мужских дел не допускались. А то, что ее хлопоты по хозяйству и каждодневные заботы почище мужских, никому и в голову не приходило. Попроси мужчину установить чум, накрыть его шкурами, разложить все внутри, затопить печь, сварить обед, накормить семью – он не сможет, сил не хватит. А еще следовать строгим правилам – спрятать собственную одежду в мешки, потому как грязная, нечистая. Подготовить за ночь мужу обувь, сделанную из оленьей кожи. Просушить еще полдела. Кожу размять руками, чтобы она снова стала мягкой и удобной. Собрать чум, если требуется перебираться на новое место, следуя за оленьим стадом. А это означает вытащить все колышки из земли, снять и сложить оленьи шкуры. На День оленевода для туристов и почетных гостей сейчас устраивают аттракцион – предлагают женщинам собрать чум. Женщины после первого колышка выдыхаются. Сани, те самые, которые делаются без единого гвоздя… Для женщин придумали со спинкой, чтобы в дороге кормить младенца. Женщина могла родить восьмерых детей, но никто не спрашивал, скольких она потеряла. В утробе или при рождении…

«Точно средневековье какое-то», – тихо сказала врач-неонатолог днем раньше, когда нам устроили торжественную встречу. Еля показывала мешочки, в которые женщины должны складывать свои вещи, и объясняла, почему нельзя сидеть в том месте, куда пристроилась врач, уточняя, у кого из женщин сейчас менструация. Те считались не просто грязными, а чуть ли не проклятыми на эти дни. «Почему средневековье? Так наши предки жили, мы так росли, – вдруг вступила в разговор Анна, до этого тенью занимавшаяся хозяйством – подкладывая поленья в печь, грея чай, подливая, моя тарелки в тазу. – Вот у нас считалось, что нельзя выходить замуж, если мужчина не может ничего по хозяйству сделать – построить, починить. Иначе он не мужчина». – «У моего мужа руки из жопы растут. Ничего по дому не умеет. Значит, получается, я плохо замуж вышла?» – рассмеялась учительница. Правда, смех был уже истерическим. «Конечно, плохо. Нельзя за такого идти», – ответила строго Анна. «А если я все могу привинтить и исправить, и мне это нравится? Дрелью могу, молотком, перфоратором… Если я все умею – кран, допустим, починить, карниз поправить, а он нет, тогда что?» – учительница едва сдерживала истерику. «Плохой муж у тебя, значит», – ответила Анна. «А если мой муж может оплатить любого сантехника, ремонтника, все, что я захочу, – тогда тоже плохой? Если он головой деньги зарабатывает? Тоже плохой?» – «Пожалуйста, не надо», – тихо попросила врач-неонатолог. «Почему не надо? Не предохраняться, чтобы жена рожала не пойми где, – надо, позволять жене и детям скопытиться от болезней – надо, бухать на пособие для многодетных, пока жена вкалывает, – надо. А вот гвоздь вбить не может – так не мужик, получается?»

Анна молча вышла из чума, дав понять, что встреча закончилась. Все потянулись следом. Учительница тут же закурила. Анна понесла железное блюдо с тлеющими углями в чум. «Надо окурить, чтобы очистить после вас», – объяснила она. Учительница хмыкнула и отвернулась.

«Вы никогда не хотели вернуться? Оттуда? – спросила у меня врач-дерматолог. Мы стояли и смотрели, как Анна входит и выходит из чума, что-то бормоча под нос. Будто злых духов выгоняла, которыми мы для нее были. – Не скучали? Это же ваша… малая родина…» – «Что? Да. – Я будто очнулась. Мне было больно наблюдать за действиями Анны. И я понимала, что она говорит – просит духов избавить их поселок от нас, приезжих, очистить эту землю. – Иногда очень хотелось вернуться. Наш отель стоит на заливе, он тихий, не такой, как море. Залив чем-то напоминает тундру. Там есть комары. Конечно, не такие, как здесь. Гнус беспощадный, может облепить человека с ног до головы, и от него нет спасу. Не действуют никакие спреи, даже сейчас. Гнус кусает больно, будто пожирает плоть. На заливе, в дюнах тоже, говорят, существует особый вид ядовитых гусениц. Если на них наступишь, они обдают ядом. Раны не заживают месяцами, превращаясь в язвы. Не действует ни одна мазь. На теле остаются следы. От гнуса также – язвы, зудящие месяцами, шрамы. Комары, да, напоминают о прошлом. Каждый день. А пауки мне всегда нравились, их я никогда до этого не видела. Здесь они не заводятся. На заливе же могла часами смотреть на паутину, которую они плели. И не понимала, что сама попала в ту же паутину, как муха. Трепыхаюсь, а вырваться не могу…»

«Я больше сюда не вернусь ни за какие коврижки», – сказала учительница. Анна в этот момент сделала жест рукой – уходите.

Старшая горничная Светлана Петровна закрыла глаза и замолчала. Ни я, ни Иван не смели нарушить это мгновение – возвращение из прошлого в настоящее. Сколько бы мы еще молчали, неизвестно, но в дверь номера настойчиво постучали.

– Светлана Петровна, простите, я не хотела мешать, но без вас никак… Там эта… из восемнадцатого номера, которая с крысой. Она жалуется, что ее Мотя боится нашего Рыжего. Требует его убрать. А как его уберешь? Он же не собака на поводке. Если что, я за едой для Рыжего Славика в город отправила. Через час все привезет. И в столовой попросила булки сегодня не выкладывать, чтобы дети не таскали и не кормили чаек. – Горничная Галя в нерешительности застыла на пороге номера.

– Галя, еще раз, медленно и по порядку. – Светлана Петровна все еще не могла очнуться от морока воспоминаний и вернуться к действительности. – Какая крыса? Какая еда? И при чем здесь булки?

– Ну как же? Вы что, не помните? – чуть не расплакалась Галя, переживая, что опять все сделала не так. – Дамочка из восемнадцатого номера с собакой. С заколкой… у них обеих то есть. У дамочки…

– Галина, пожалуйста, я сто раз просила… Гостья, в нашем отеле гости, а не дамочки и мужики, – поморщилась Светлана Петровна, вновь став строгой старшей горничной.

– Да, Светлана Петровна, – суетливо кивнула Галя. – Ну эта… гостья… у нее всегда цветок в виде заколки в волосах, а у этой крысы – бантик. Йоркшир, что ли, я в породах не очень разбираюсь. Мотя, то есть Матильда. Дамочка, то есть гостья, ее на руках все время носит, не спускает и целует прямо в рот, то есть в пасть, не знаю, как правильно у собак это называется. Смотреть противно. У них же пахнет изо рта, да? Я не собачница. Мне кошки больше нравятся. А эта Мотя еще и брехливая. Нет, я так-то не против собак, совсем нет. Но собаки, они же, как люди, разные бывают. Одни приятные, а других еле терпишь. Или я не права?

– Галина, давайте отложим на потом обсуждение домашних питомцев и особенностей характера. В чем проблема? Можно уже по делу, быстро и четко? – Светлана Петровна начала раздражаться.

– Так я и говорю по делу. Мотя эта противная… Характер у нее заполошный, и трусливая она. А наш Рыжий этой Моте ничего не сделал. Вы же его знаете. Он первый никогда не начнет. Даже кота из соседнего отеля сколько терпел, пока ему взбучку не задал! Так тот сам виноват. Нечего было заходить на нашу территорию. Рыжий его предупреждал. Потом только морду ему набил. А здесь он даже связываться не стал с этой Мотей. Один раз шикнул – и все. Мотя эта и обосралась на платье хозяйки. Или обоссалась, я не знаю точно. В общем, эта… гостья, хозяйка Моти, требует, чтобы Рыжего убрали с территории отеля. Я ей объясняю, что отель – его дом, он здесь живет и убрать его никак нельзя. И что ее крыса сама виновата – начала лаять на Рыжего, задирать его, а он этого очень не любит. Ну тот и зашипел. Рыжий ведь терпеливый, мне бы его терпение, он не сразу шипеть начинает. Эта Мотя его первая довела. Подбегала, лаяла и убегала, спасаясь на руках хозяйки. Так же нечестно! Ну ведь правда нечестно! Рыжий никогда никого даже не поцарапал. А как он с маленькими детьми умеет? Они ему хвост крутят, а он терпит. Специально приходит, ложится рядом со столом, где ребенок есть отказывается. Вот под уговоры, что котик ест и ребенку надо есть, целую тарелку и скармливают. Малыши смотрят, как Рыжий цепляет лапой сосиску, так в них хоть что запихивай, все проглотят, не жуя. Если женщина расстроенная на качели села, он всегда рядом ляжет. Она его почешет, так вроде боль и отпустит ненадолго. А с этой Мотей… Так любой бы кот не сдержался… Не виноват Рыжий, она его провоцировала. Помните, у нас жила семья с бульдогом? Ну тот, который совсем старенький был и не хотел гулять. Его хозяева еле вытаскивали, чтобы он погулял. Так только Рыжий заставил того бульдога на улицу выходить. Бульдог будто десять лет здесь скинул, хозяева нарадоваться не могли. Рыжему тогда запас корма на несколько месяцев в знак благодарности купили. Бульдога Рыжий выгуливал, бегать заставлял, не отходил от него, чтобы не заблудился. Как нянька или тренер при нем был. Я все это рассказала хозяйке Моти. Что наш Рыжий умеет с любыми собаками дружить… А эта говорит, что ее Мотя – ласковая девочка, а наш Рыжий – наглый котяра. И вообще жалобу собиралась подать, что у нас тут антисанитария. Мол, и паутина везде, и комары роятся стаями. Я ей говорю, мы каждый день сметаем, следим, но тут залив… Всегда комары. А банки с кошачьими консервами для Рыжего закончились, вы распорядились послать в город, чтобы купить те, которые Рыжий любит. К нам-то их не завозят. Славик и поехал.

– Так, а что с булками? – уточнила, потирая виски, Светлана Петровна.

– Так вы тоже говорили. Когда много выкладывают, дети таскают, кормят чаек и лебедей. Рыжий тут же выбегает и охраняет территорию. Прыгает на особо наглых уток, тех, кто на парапет взобрался. Помните, несколько месяцев назад какой скандал был? Когда к Рыжему присоединилась Молли? Вот я и подумала, что надо булок не давать… На всякий случай. Я что, все неправильно сделала?

– Все хорошо, все правильно, – заверила горничную Светлана Петровна. – Принеси мне таблетку болеутоляющую, пожалуйста.

– От чего? – уточнила Галя.

– От всего, Галя! Болеутоляющую!

Галя быстро исчезла.

– Ванечка, давай заканчивать. Галю за таблеткой как за смертью посылать. Но мне правда надо к работе возвращаться. Сегодня пятница – день заездов. Я должна Наташу проконтролировать, Славика. В номерах уборка, заселение. Отпусти меня, а я к тебе потом сама приеду, как с делами разберусь. Ну ты же видишь… они как дети малые. Учишь их, учишь – все без толку. – Светлана Петровна встала, сделала несколько шагов и опустилась в кресло.

– Тетя Света? Что? Вам плохо? – подскочил Иван, став тем самым мальчиком, который всем сердцем полюбил новую жену отца. Ему ведь тоже нужно было кого-то любить. Живого человека, женщину, пусть мачеху, заменившую мать, но неизменно к нему добрую и отзывчивую, нежную. Женщину, на которую он многие годы злился почем зря, с подростковой яростью, даже ненавистью. Женщину, которая до сих пор называла его Ванечкой и, по сути, осталась единственным близким ему человеком.

– Ничего, сейчас пройдет. Давление скачет. Переволновалась я… сейчас, две минутки буквально… отпустит…

Иван кинулся к окну, рванул ставню, впустив свежий воздух. Потом забежал в ванную и вернулся с мокрым полотенцем, которое положил на грудь Светлане Петровне. Постоял и сам стал обтирать ей лицо, руки.

– Тася, Туся… Как тебя? Беги за аптечкой. Ты быстрее сообразишь, чем эта горничная. От высокого давления что-то нужно и успокоительное, какое есть – капли, таблетки, – велел мне старший следователь.

– А куда бежать?

– Вот, держи ключ. Это от каморки Светланы Петровны. На первом этаже пройдешь мимо ресепшен, дальше в спа, самая последняя комната по коридору. Там ничего не написано, обычная дверь. – Иван достал из кармана связку ключей и открепил от нее один.

– Ты до сих пор его хранишь? – улыбнулась Светлана Петровна.

– Ну вы же не сменили здесь замки, – ответил тот, бережно, по-сыновьи, придерживая ее голову. – Сейчас, все будет хорошо.

Я в тот момент уже неслась по лестнице. Быстро нашла аптечку и побежала назад. Успела заметить, что Наташи на ресепшен не было, а гости заполнили лобби отеля. Звонили в звонок. Галю я не видела.

Иван, порывшись в аптечке, вложил в рот Светланы Петровны таблетку, дал запить. Я накапала лекарство в стакан, разбавила водой. Несколько раз меняла полотенце, смачивая холодной водой. Иван из ложечки выпаивал Светлану Петровну крепким сладким чаем. По чуть-чуть. Когда она стала мерзнуть, приступ прошел, Иван сорвал с кровати одеяло, закутал в него Светлану Петровну, закрыл окна.

– Ванечка, ты меня прости, – заплакала Светлана Петровна.

– Все, теть Свет, хватит. Напугали вы меня, – ответил Иван. – Вам к врачу надо.

– Ванечка, я не могу к врачу, у меня работа…

– А давайте я вас в участок заберу! – хохотнул Иван. Ему тоже стоило выпить успокоительное, настолько он был перепуган, хотя с виду выглядел спокойным. – И отвезу вас домой. Уложу, вы полежите несколько дней. А?

– Нет, Ванечка, я не могу, правда. И ты не можешь. Мне нужно здесь за всем проследить. А тебе – дело раскрыть. Ну какой «полежу несколько дней»? Я так рада, что ты вернулся. Хоть посмотрю на тебя, подержу за руку, почувствую. – Светлана Петровна протянула руку, и Иван подставил голову, чтобы та могла его погладить, потрепать волосы.

– Кого ты еще должен опросить? Толика? Я тебе его пришлю…

– Не надо, теть Свет. Давайте я сам разберусь с расследованием, а вы просто отдохнете. Тася… Ты же Тася?

– Да, спасибо, что запомнили, обычно не запоминают, – ответила я.

– Отведи, пожалуйста, Светлану Петровну в ту каморку. Только постарайся, чтобы вас никто не увидел. Я знаю, ты сможешь. Посиди с ней, очень тебя прошу. Мне и вправду надо вернуться на работу. Завтра к вам приеду, – попросил старший следователь.

– Конечно, все сделаю.

– Спасибо тебе огромное. Знаешь, моя мама говорила, что иногда люди встречаются не просто так… Наверное, она была права.

– Я просто так. Меня никто не видит и не замечает. Только в этом моя особенность, – пожала плечами я.

– Но я же увидел и заметил. И прошу тебя о помощи. Присмотри за Светланой Петровной. Принеси ей обед, ужин – все, что потребуется.

– А можно из другого ресторана заказать? Здесь и вправду есть невозможно, – попросила я.

– Да, на твое усмотрение… Чек мне скинь, я все оплачу, – согласился Иван.

– А себе тоже заказать можно? Вы не беспокойтесь, я много не ем…

– Да, конечно, на двоих заказывай. Я постараюсь приехать завтра утром.

– Толика можете не опрашивать. Он ничего не знает. Его и в отеле не было, – заметила я.

– А ты откуда знаешь? – удивился старший следователь.

– Ниоткуда. Сидела на качелях, гладила Рыжего, видела, как Толик ушел. Наташа кричала, что ей надоело его прикрывать. В общем, он точно ничего не знает. Наверняка болтался в «Рыбе» – местном ресторане, он там барменом иногда подрабатывает. И глаз ему точно там подбили. Не здесь, – объяснила я.

– Понятно… доктор Ватсон. Даже не хочу спрашивать, откуда ты все это успела узнать. Ты же здесь вроде бы несколько дней всего. И кто, как ты думаешь, знает, куда пропала женщина?

– Что тут думать? Дядя Гена и Светлана Петровна. Они – уши и глаза этого отеля. Почему они не хотят вам об этом говорить, так это не ко мне вопрос, – пожала плечами я.

– Так, дело ясное, что дело темное.

– Смешно.

– Ты не слышала это выражение? Моя мама так часто говорила, – сказал Иван. – Я иногда говорю что-то, и только потом понимаю, что это мамино слово или фраза.

– Вы по ней скучали в детстве?

– Конечно. И обижался, и злился. Не понимал, как она могла умереть и оставить меня одного. Теперь просто скучаю. Иногда так сильно, что жить не хочется. Только умереть, чтобы там, в том мире, с ней встретиться. Не смейся, я так-то ни во что не верю, а в это верю. Что наши близкие ждут нас на небесах и оберегают здесь, на земле. И мы с ними обязательно встретимся. Прости, что я тут разоткровенничался… Ты молодая еще, вряд ли поймешь. Хорошо, что ты еще никого не теряла.

– Ну почему не теряла? Моя близкая подруга, единственная, переехала в другой город. Можно сказать, что умерла. Ну выражаясь фигурально. А тетя Женя умерла по-настоящему.

– Твоя родная тетя?

– Нет, соседка. Она за мной присматривала с детства, точнее с младенчества. Кормила, купала, укачивала. Потом водила в детский сад, забирала. В первый класс тоже тетя Женя отвела. В детстве я думала, что она мне родная тетя, только потом дошло, что нет. Няни – тем хоть деньги за работу платят, а моя мама принимала заботу тети Жени как должное. Однажды она, тетя Женя то есть, призналась, что просто не могла слышать, как я плачу. Вот и вмешалась. Пожалела. Пришла, забрала, накормила, укачала. А потом, как она говорила, уже не могла без меня жить. Мама же прекрасно без меня существовала, будто груз сбросила.

– А отец, бабушки, дедушки? – спросил Иван.

– Никого нет. Только мама… но она ко мне не привыкла. У нее, как она сама говорит, отсутствует материнский инстинкт. Она искренне верит в то, что не все женщины могут быть матерями. Даже считает себя в чем-то исключительной, – пожала плечами я.

– Бедный ребенок…

– Все мы – бедные дети. Но вы помните маму и то, как она вас любила. А я помню тетю Женю и как она любила меня. Так что нам, можно сказать, еще повезло.

– Ты все-таки очень странная девочка, – хмыкнул старший следователь. – Чересчур умная для своих лет.

– Это не ум. Просто наблюдательность. И я люблю читать. А в книгах уже все написано. Даже удивительно, насколько люди повторяются во всем – в поступках, решениях. И насколько они остаются идиотами.

– Ладно, умная девочка… я пойду, а то уже сам почувствовал себя идиотом. Тетя Света на тебе! – рассмеялся Иван.

Я отвела Светлану Петровну в каморку, заказала еду из соседнего ресторана, помогла ей поесть.

– Как вкусно! Ну ведь правда вкусно! Почему мы так не можем готовить? – удивлялась и возмущалась она, доедая здоровенный бифштекс. – Сто лет так не ела! Сейчас лопну.

– Не лопнете. Вот, попробуйте этот десерт. Фирменный того шеф-повара, – предложила я.

– Тасечка, я сейчас расплачусь… Конечно, к нам никто не придет на ужин. Какой стыд! Какой же стыд! Вот приду в себя и позвоню Анжеле. И пусть, что хочет, делает со своим любовником, но нанимает нормального шеф-повара. В конце концов, я тоже хочу нормально питаться! – объявила Светлана Петровна, доедая кусок торта «Наполеон», больше похожего на мильфей. – Деточка, иди, мне уже намного лучше. Тебя, наверное, мама ищет, – просила она каждые пять минут.

– Мама меня не ищет, можете не сомневаться. А я обещала старшему следователю, что присмотрю за вами. Так что терпите мое присутствие. Хотите, книжку вам почитаю? – предложила я. Если честно, я была рада появившемуся занятию. И Светлана Петровна мне очень нравилась. Поверьте, от одиночества иногда тоже хочется выть. Говоря откровенно, не иногда, а все время. Когда тебя не видят, не замечают… Учишься радоваться малому. Например, общению со старшей горничной, следователем, возможности помочь, не оставаться одной, наконец. Говорю же, люди – идиоты, не понимают, что общение, обычное, человеческое, – самое ценное, что есть в жизни. Некоторые, как считается, наслаждаются одиночеством. Ну возможно, йоги, застывшие в позе лотоса где-нибудь в индийской пещере, им и наслаждаются. Они в этой… нирване, или как там это называется. А обычному человеку требуется разговаривать с себе подобными. Животные не в счет. Согласитесь, разговаривать с котом или с собакой, пересказывая ей события минувшего дня, кажется несколько странным. Тут недолго и кукухой поехать. Я считаю, мне повезло. После того как в другой город уехала моя близкая подруга Маша, я очень долго чувствовала себя одинокой и часто плакала. Тетя Женя не знала, как меня успокоить. Мы с Машей подружились в детском саду, сидели за одной партой в младших классах школы, считали себя сестрами. И вдруг она сообщила, что уезжает. Навсегда. И мы вряд ли когда-нибудь увидимся. Я тогда ходила зареванная, просила маму переехать в тот город, куда уезжают родители Маши. Мама решила, что я капризничаю и специально треплю ей нервы своими глупыми фантазиями. Тетя Женя твердила, что у меня будет еще сто подружек, что жизнь иногда так складывается – люди уезжают, возвращаются. Что мы сможем писать друг другу письма. Я до сих пор помню Машин отъезд. И как тогда плакала, будто оплакивала не отъезд, а смерть подруги. Еще сто друзей, как заверяла тетя Женя, у меня не появилось. Лишь с появлением Ники я перестала чувствовать себя одной на всем белом свете. А от разговоров с домашними питомцами меня избавила мама – она не хотела заводить в квартире даже рыбок. Категорически. Кто знает, может, она была права. Вот Рыжий точно все понимает. Если бы у меня был такой кот, может, мне и подруга бы не понадобилась. Ну точно как в мультфильме «Простоквашино». Так или иначе, помимо наблюдательности, я еще страдаю отличной памятью. Помню все, в мельчайших деталях. Хотела бы забыть, но никак не получается. Помню, в каком платье пришла в школу Маша в свой последний день. Помню, как мы лепили ежиков в детском саду. Все дети должны были принести шишку, но не пухлую, а длинную, еловую. Мама, конечно же, не собиралась идти в парк и искать шишку. Никакую. Хоть сосновую, хоть еловую. Маша отдала мне свою. Сказала, что ей папа другую найдет. Он был готов весь вечер бродить по парку в поисках самой красивой шишки или листьев. И точно найдет еще одну шишку. Из этой я смогу сделать поделку, которую поставят на шкафчик. Я тогда подумала, что вот одним все – и шишка, и папа, а другим ничего – ни папы, ни завалящей шишки.

– Какую книжку? – голос Светланы Петровны вернул меня к действительности.

– Да любую. Я могу загрузить и читать с телефона, – ответила я.

– А можешь, детка, Бунина, «Темные аллеи»? Ты читала? – спросила она.

– Да, читала, давно. В школе проходили, – ответила я, поскольку в то время была увлечена Голсуорси, Драйзером и прочей зарубежной литературой.

– Почитай мне, пожалуйста. Мне папа читал Бунина. Я еще совсем маленькой была, а детских книг в доме не нашлось, вот папа и читал Бунина.

– Ладно… Бунин так Бунин. А вы мне расскажете, что случилось с Молли? Про кого говорила Галина? Скандал какой-то был…

– Да ерунда, ничего интересного… – отмахнулась Светлана Петровна.

– Если вы так говорите, значит, точно интересно. Давайте так: вы мне про Молли рассказываете, а я вам Бунина каждый вечер читаю, если захотите, – рассмеялась я.

– И Ахматову! – воскликнула Светлана Петровна.

– По рукам.

– По соседству с нами открылась частная гостиница всего на несколько номеров, – рассказывала мне Светлана Петровна. – Над названием все долго смеялись – «Терраса у моря». Ну как можно было так назвать? Море-то с противоположной стороны, а с этой залив. Уникальное, привлекательное для туристов расположение, но зачем так нагло обманывать людей? Они что, совсем идиоты? Но оказалось, что да, совсем. Туристы стали активно бронировать места, и им было все равно – море, залив, да хоть озеро. Правда, терраса в этом отельчике действительно имелась, тут реклама не обманывала. Обычная деревянная пристань, совсем крошечная, на которой уместилось несколько столиков. Там гостям накрывали завтрак или предлагали устроить романтический ужин. На воде, так сказать. В отель приезжали молодожены, за которых не платили родители, как в случае с Настей и Лешей. Цены в соседнем отеле были сносные, а фотографии на сайте профессиональные. Красота, да и только. Потом уже, на месте, оказывалось, что номера тесные, хотя на фото казались просторными. Кровати неудобные, полутораспальные, другие – в комнату не втиснешь. Опять же на фото – размер кингсайз. Вода – и горячая, и холодная – то есть, то нет. Обещанной площадкой для фитнеса на свежем воздухе оказался один старый тренажер в виде турника и прогнившей лавки. А уютный маленький парк был представлен единственным кустом и скамьей с оторванной посередине деревяшкой. То есть присесть на эту лавку возможно, а вот сесть не получится. Отель позиционировал себя как современный и на сайте обещал всяческую заботу о домашних питомцах – выдадут миски, подстилки, когтеточки. Мол, приезжайте хоть с хомяками, всем рады.

Именно благодаря этому в том отеле поселилась молодая супружеская пара. Они привезли с собой прекрасную кошку породы рэгдолл. У них коричневые мордочка и хвост, а сами они белые. В общем, Молли была красавица. Молодые супруги завтракали на террасе, и наш Рыжий увидел ее. Кажется, он тогда впервые влюбился. Во всяком случае, замер и плевать хотел на уток, которые забрались на парапет и расхаживали прямо перед его носом. Рыжий смотрел на Молли. Не знаю уж, от скуки или по велению сердца она откликнулась, и вскоре дядя Гена кормил консервами не только Рыжего, но и его избранницу. По утрам Молли делала вид, что вообще с Рыжим не знакома, сидела на коленях у хозяйки и равнодушно наблюдала за утками, но, стоило хозяйке уйти на пляж, оставив Молли в номере, кошка тут же выскакивала в окно и прибегала на нашу территорию.

Рыжий всячески пытался произвести на свою возлюбленную впечатление – охотился на уток с небывалой ловкостью, прыгал с самого высокого постамента. Потом они лежали на этих качелях и чуть ли не целовались. Не веришь? Я своими глазами видела, как Рыжий облизывает ее мордочку. Однажды Молли пропала. Хозяйка искала ее по всей округе. Рыжий тоже как сквозь землю провалился. Дядя Гена говорил, что покормил их обедом и больше не видел. Может, ушли в новую счастливую жизнь, кто знает? Хозяйка Молли, оббегав весь поселок, зашла к нам. Тут появился и муж, который должен был быть в то время где угодно, но точно не в нашем отеле. И как он у нас оказался – непонятно. А то, что он вышел именно из дверей корпуса, а не зашел через ворота, его жена видела собственными глазами.

Пока она собиралась с мыслями, которые бродили в ее голове – а их оказалось достаточно для того, чтобы подумать о самом очевидном объяснении, – нарисовался наш Рыжий со своей дамой сердца. Оба были настроены на игривый лад и кинулись охотиться на уток. Точнее, кинулся Рыжий, а Молли последовала за ним. Видимо, он ей успел промурлыкать, что все будет хорошо, дескать, я с тобой, не бойся. Тут, как всегда бывает в жизни, на пристани появился еще и ребенок, который принялся бросать уткам хлеб.

Возможно, если бы не появление ребенка, все пошло бы по другому сценарию. Но именно ребенок с хлебом оказался главным персонажем этой истории. Ведь после его появления произошло все остальное. Мальчик начал кидать в воду хлеб, утки появились, чайки налетели стаей, даже лебеди приплыли быстрее обычного. Рыжий кинулся на одну из наглых уток, взобравшихся на парапет, где лежали не доброшенные до воды хлебные мякиши, а Молли бросилась на утку, пытавшуюся взобраться вслед за товаркой. Видимо, поскользнулась и оказалась в воде. Молли, а не утка, конечно же. Молодая женщина, наблюдавшая, как ее муж выскакивает из отеля, крикнула так, будто сама оказалась за бортом счастливой семейной жизни. Закричал мальчик, который видел, как кошка упала в воду и начала тонуть. Муж застыл на месте, не зная, то ли нырять в залив, спасая кошку и свой брак, то ли вернуться к той, которая в тот самый момент наблюдала за происходящим в окно гостиничного номера. Он знал, что она смотрит, ведь каких-то полчаса назад называл ее своей любовью, единственной, обещал бросить жену, уверяя, что женился не по доброй воле. И только она – подарок судьбы, иначе зачем они встретились? Любовь с первого взгляда, никак иначе. Возможно, ничего подобного он ей не говорил, а она все домыслила и придумала и, конечно же, хотела бы услышать… Но все уже случилось. Так бывает в подобных ситуациях. Все герои замирают, как в стоп-кадре. Неверный муж, смотрящий не вниз – на кошку, а вверх – на любовницу. Жена, застывшая как столб, не зная, что сделать сначала – убить мужа, закрутившего роман у нее под носом, или спасти любимую кошку? Что важнее? Мальчик, который кричал от страха, увидев упавшую в воду кошку, но продолжавший крошить хлеб уткам и чайкам. Рыжий, который тоже замер – бросаться в воду, рискуя собственной жизнью, или понадеяться на помощь людей? На помощь пришел дядя Гена, выловивший Молли здоровенным рыболовным сачком. Ее отнесли в спа-центр, где массажистка Люся ее высушила, проверила уши, лапы… Люся, как выяснилось, в молодости работала медсестрой в ветеринарной клинике, так что с животными умела обращаться не хуже, чем с людьми. Кошка была признана здоровой, без травм. Люся ее накормила и замотала в одеяло, в котором и отдала заплаканной хозяйке, не понимавшей, слезы счастья или горя она льет. Счастья – потому что с Молли все было хорошо; горя – потому что муж ей изменил. И, если бы не происшествие с Молли, она бы ничего не узнала, даже не заподозрила. Что теперь делать, непонятно. Неверный муж молча топтался рядом.

Так бывает в жизни: человеку нужно назначить виновного, того, кого можно обвинить в трагедии, предательстве, преступлении. На кого позволительно злиться, упрекать, с кем сводить счеты. Хозяйка Молли назначила виновным Рыжего. И устроила настоящий скандал, обещая написать жалобу руководству гостиницы, губернатору и бог знает еще кому. А пока написала в соцсети. Мол, в отеле живет кот, явно агрессивный, возможно, с бешенством. Сфотографировала в качестве доказательства собственную руку с царапиной. Да, тут Рыжий погорячился. Его лап было дело. Но ведь можно понять его чувства: Молли, все еще замотанная в одеяло, увидела Рыжего и решила спрыгнуть с рук хозяйки. Та ее удержала, замотав покрепче. Рыжий не понимал, как можно кого-то насильно удерживать, поэтому вскочил на кушетку и царапнул руку Моллиной хозяйки. Та вскрикнула и отпустила кошку, после чего начала скандалить, что кот ее искалечил и вообще, если он что-то сделал с Молли, то она… сама не знает, что сделает. Имелся в виду возможный адюльтер и рождение не чистопородных котят породы рэгдолл, которых хозяйка собиралась выставить на продажу за приличную цену, а бастардов. И тогда котятам грош цена в базарный день, могут рассчитывать только на добрые руки или приют, поскольку хозяйке такие не нужны. Вот и выяснилось, что Молли была приобретена с конкретной целью – будущего заработка, – а не для любви. Рыжий же вполне мог внести в планы финансового процветания форс-мажорные обстоятельства. «Он же у вас не кастрирован?» – гневно вопрошала молодая женщина. «Нет, конечно, нормальный кот», – ответила массажистка Люся. «И вы так спокойно об этом говорите? – завопила женщина. – Ваш кот надругался над моей Молли! А вы вместо того, чтобы предотвратить, в этом участвовали!» – «Ну я точно ни в чем не участвовала. Рыжий как-то без посторонней помощи обходится», – усмехнулась Люся.

Хозяйка Молли покраснела, побелела и уже собралась произнести еще одну гневную речь бог знает какого содержания, но тут в зону спа-центра, где, собственно, гремел скандал, вошла еще одна… особа.

«Котик, все хорошо? Я просто волновалась, не знала, что и думать. Все пропали куда-то», – сказала незнакомка, обращаясь к законному супругу Моллиной хозяйки.

Наверное, обратись она по имени – Сашенька, Андрюшенька, зайчик там или львеночек, на худой конец… все пошло бы иначе. Молодая женщина, законная супруга котика, в тот момент думала о том, как предотвратить рождение бастардов или списать грехи Молли на чужой счет. Срочно вернуться и устроить спаривание Молли с котом не таких уж чистых кровей, но вполне достойным для того, чтобы продавать котят онлайн, выставляя объявления? Она пыталась припомнить, как звали того неидеального кота и его хозяйку. Имена похожие… Точно, Элеонора и Эларион. Она – Эля, он – Элик. Она их отвергла как недостойных. Если родившиеся котята не оправдают, так сказать, ожиданий, можно обвинить вторую сторону. Именно об этом размышляла молодая женщина, когда другая молодая женщина назвала ее мужа котиком. Да, такое происходит не только в анекдотах, но и в реальной жизни. Котята и зайчики, медвежата и тигрята, а также львеночки и ежики по-прежнему существуют в семейной жизни. Никуда не делись. Про мась я вообще молчу. Мася – каждая вторая и каждый второй.

И это было, наверное, последним ударом. Первой начала смеяться Люся. А если Люся начинала смеяться, то все, туши свет. Она бы и царевну-несмеяну своим хохотом заразила. Так что все, кто находился в зоне спа в ту минуту, – дядя Гена, Наташа и даже я, вызванная по тревоге, начали хохотать.

«Что я такого сказала?» – спросила разлучница, чем вызвала новый приступ хохота. Инстинктивного, ничем не объяснимого и неконтролируемого. «Ой, я щас описаюсь», – сквозь смех проговорила Люся, и все загоготали с новой силой.

Хозяйка Молли выскочила за двери, забыв про питомицу. Та, кстати, освободившись от пут в виде одеяла, быстро сбежала. С Рыжим, конечно же.

Этот смех, безусловно ненормальный, а может, напротив, нормальный в сложившейся ситуации, заставил молодую женщину посмотреть по-другому на свою жизнь. Уезжала она одна. Ее супруг остался с любовницей в нашем отеле. Они были счастливы. Молли тоже осталась. И уехала вместе с вновь образовавшейся парой. Говорят, Молли при разводе досталась неверному супругу. Видимо, в качестве напоминания о содеянном. Или бывшая супруга надеялась, что у любовницы обнаружится аллергия на шерсть, любую – собачью, кошачью, – и та станет невыносимо страдать. Что было дальше? Кто знает. Вот такая история.

– Вы думаете, у них все сложилось хорошо? – спросила я.

– Не знаю, детка. Но котят нам под ворота никто не подбрасывал, – рассмеялась Светлана Петровна. – А уж как там люди между собой все решили… по-разному бывает.

– Нет, по-разному не бывает. Если любишь – заботишься, оберегаешь. Если нет – то и наплевать. Вот вы любили Сергея, поэтому и заботитесь об отеле. Вы любите детей, хотя у вас нет своих, поэтому приняли пасынка, а сейчас сидите со мной. Вы любите животных, поэтому Рыжий так прекрасно себя чувствует. А есть люди, которые не любят никого. Даже себя.

– Ох, детка. Ты и вправду умна не по годам, – отмахнулась Светлана Петровна.

– А вы мне расскажете, куда делась та женщина, Виолетта Аркадьевна? Она исчезла или ей помогли исчезнуть? – спросила я.

– Ты мне обещала читать Бунина. Я рассказала тебе про Молли, так что теперь – твоя очередь, – ответила нарочито строго старшая горничная.

– Я все равно узнаю, куда она делась. И почему на ковре кровь. Это точно кровь, а не сок или что-то другое. Вы это специально сказали. И я точно знаю, что Виолетта Аркадьевна жива и никто ее не убивал, – буркнула я.

– Многие знания – многие печали, – тихо заметила Светлана Петровна.

Я начала читать Бунина и не заметила, как уснула в кресле. Сквозь дремоту слышала голоса. В номер вошла Галя.

– Тихо, говори шепотом, не видишь, тут ребенок спит, – шикнула старшая горничная.

– Я и говорю, пятно в той комнате на ковре не смывается. Вы говорили, что надо кипятком и солью. Но оно не выводится. Я пробовала нашатырем, тоже не получается, – шептала Галя.

– Значит, это не сок и не кетчуп, а кровь, – прошептала в ответ старшая горничная, – тогда надо холодной водой и перекисью.

– Это кровь? – ахнула Галя.

– Откуда я знаю? Какая разница? Надо вывести пятно. Возьми средство для мытья посуды, обычно помогает.

– Но это же следы преступления…

– А если нет? Если никакого преступления не было? Может, наша гостья сегодня решит вернуться, и что она увидит? Пятно на ковре? Оттирай, чем хочешь, хоть собственной слюной, кстати, тоже старый способ выведения пятен. Возьми соду, смешай с водой. Ну подумай своей головой! Пятновыводитель стоит в прачечной!

– Как не было преступления? Как вернется? Никто ее не видел… А старший следователь почему приехал? – ахнула Галина.

– Галя, знаешь, какие раньше характеристики давали медсестрам после выпуска из училища? Есть навыки, но нет чутья. Есть чутье, но не хватает навыков. И кого первыми брали в госпитали? С чутьем, Галя, с чутьем. Потому что навыки можно наработать, а чутье – это изнутри. Когда ты хочешь кому-то помочь еще до того, как человек попросил о помощи. Так же и у нас, горничных. Важно чутье. Любую девушку можно научить заправлять белье и крутить лебедей из полотенец. Но невозможно научить чутью – быть там, где потребуется, не мешать, когда не нужно. Защищать, оберегать клиентов, их частную жизнь. Мы должны создать им комфорт, за которым они сюда и едут. Обеспечить безопасность, уют, чистоту. То, чего, возможно, они лишены в обычной жизни. Если клиент хранит какие-то тайны, наша задача сделать так, чтобы эти тайны не вылезли наружу. Мы не суем нос в частную жизнь гостей. Во-первых, это непрофессионально, во-вторых – некрасиво. Если клиент по каким-то причинам пропал, наша задача – сделать так, чтобы к его возвращению номер сверкал чистотой и свежим бельем. Ты, кстати, поменяла белье? Нет? Я так и думала… Поменять, отдраить все. Я лично приму номер. Чтобы все сверкало.

– А вещи? Там под ее подушкой ночнушка. С ней что делать?

– Отправить в прачечную, потом положить под подушку! Мы все-таки не хостел какой-то, а отель с четырьмя звездами. Так что будь добра соответствовать! – строго сказала Светлана Петровна.

– Хостел? Это там, где люди умирают? – уточнила Галя.

– Галя, начни уже учиться! Читай хотя бы то, что я тебе присылаю. Хоспис – да, там заботятся о тяжелобольных людях, которым недолго осталось жить. А хостел – общежитие для студентов. Где в одной комнате стоят четыре или шесть кроватей. Душ и туалет на этаже. Так вот, мы – отель и обязаны заботиться о наших клиентах, если уж налепили эти четыре звезды на свою вывеску.

– Хорошо, я поняла: отдать в прачечную, положить под подушку. Пятно вывести… А почему вы сразу не сказали, что есть пятновыводитель?

– Потому что надеялась, что ты включишь мозг и начнешь думать самостоятельно! Все, иди. И постарайся научиться решать хотя бы мелкие проблемы без моего участия.

– А куда она пропала? – спросила Галя.

– Кто – она?

– Ну эта дамочка…

– Гостья…

– Да, гостья… Куда она подевалась? Вы же знаете, да?

– Галя, ничего я не знаю! Я не всевидящее око и не оракул! Все, Галя, просто уйди…

Старший следователь вернулся утром следующего дня, как и обещал. Я еще спала. Светлана Петровна уложила меня в свою кровать, а сама устроилась рядом, в кресле. Я ей отдала планшет и показала, как скачивать книги и фильмы. Она открыла для себя мир сериалов и, кажется, была на пятой серии «Аббатства Даунтон» и не собиралась отвлекаться.

– Доброе утро.

– Тихо, Ванечка. Пусть девочка выспится. Она весь вечер со мной просидела.

– Вы ели? Как себя чувствуете?

– Ванечка, так хорошо. Ты просто не представляешь. В соседнем отеле отличный шеф. Тася сказала, что ты велел меня накормить самым вкусным ужином. Спасибо тебе огромное! К маме сходишь на могилку? Я тогда цветы срежу. Гена тебя проводит. Сходи, Ванечка. Лилечке будет приятно. И папу тоже надо повидать. Ты ведь на машине? Я с тобой поеду. Давно Сережу не проведывала. Ты завтракал сегодня? Принести тебе что-нибудь из столовой? Кофемашину починили. Хочешь сырничков? Тетя Катя специально для тебя пожарила, как ты любишь, с ванилькой. Я попросила. Не видел Тасину маму? Где она пропадает? Ребенок уже сутки здесь, а она даже не хватилась.

– Теть Свет, подождите… да, если можно, кофе…

Иван рухнул на пуфик и попытался сосредоточиться. Тетя Света хочет, чтобы он сходил на могилу матери и съездил на могилу к отцу, а к этому он не был готов. Есть, да, хотелось до одури. Особенно сырников из его детства, которые сделала повариха тетя Катя. Странная девочка, подросток, спала на кровати тети Светы, родительница ее не искала. Дурдом какой-то, а не расследование.

– Тетя Света, скажите мне прямо. Виолетта Аркадьевна пропала или как? Мне нужно продолжать расследование? Или, как заметила одна ваша постоялица, «нет тела – нет дела»? Если вы ее прикрываете в чем-то, скажите. Пожалуйста. Обещаю, все останется между нами, – попросил старший следователь.

– Пропала, Ванечка, пропала, – ответила Светлана Петровна.

– А официант ваш, Толик, объявился? Я его так и не опросил. Сегодня собирался.

– Толик пришел с утра, но я его уже уволила. Четвертое предупреждение. Расчет он получил, – ответила Светлана Петровна.

– И где он теперь? – Иван искренне удивился. Ведь тетя Света прекрасно знала, что Толик нужен как свидетель. Как она могла его отпустить?

– Так откуда же мне знать? – пожала плечами Светлана Петровна. – Тасечка меня научила фильмы скачивать разные и сериалы. Такая девочка золотая.

– Он же был свидетелем! Тетя Света, какие сериалы? Вы лишили меня еще одного свидетеля! Пришлите мне Наташу, она наверняка знает, где он.

– Ой, Ванечка, не кричи. Не сердись, пожалуйста. Так сложилось. У Наташи два дня выходных. По сменам работает. Позвони ей, но обычно она телефон отключает, – ответила, ласково улыбаясь, Светлана Петровна.

– А Славик? – уточнил Иван.

– Славик утром отпуск взял за свой счет. Имеет право.

– Теть Свет, вы издеваетесь? Почему вы всех свидетелей отпустили? Специально, что ли? – воскликнул, не сдержавшись, Иван.

– Почему всех? Галя на месте, я тоже, – пожала плечами Светлана Петровна.

– Надеюсь, вы в том номере не убирали? Следы на ковре… – Иван не понимал, что происходит, как он мог все это допустить.

– Ну как же не убирали? Уборка в номерах каждый день положена. Убрали, я лично номер приняла. След на ковре да, вывели. Галя хорошая, но очень уж бестолковая. Пыталась народными средствами вывести, а у нас хороший пятновыводитель есть. Я все залила пятновыводителем и отмыла.

– Теть Свет! Это же место преступления! – подскочил с пуфика старший следователь. – Вы меня что, за идиота держите? Вы все специально, да?

– Ванечка, посмотри, розы расцвели. Правда, удивительно? Их твоя мама посадила. – Светлана Петровна показывала в окно на цветник. – Иди понюхай, так вкусно пахнут, а я за сырничками и кофе для тебя схожу. Ты позавтракаешь, а я пока букет срежу, ты маме на могилку отнесешь. Да? Пойдем, мой хороший.

Иван, не в силах спорить, пошел за тетей Светой. Он постоял во дворе, глядя, как она срезает розы. Позавтракал сырниками. Повариха тетя Катя вышла из кухни, обняла его, погладила по голове. Потом села с тетей Светой напротив него и смотрела, как он ест. Все так, как было в его детстве. Рядом пристроился Рыжий. Иван дал ему кусочек сырника, тот подцепил лапой. И эти полчаса вывернули всю душу. Иван перестал быть старшим следователем, а стал Ванечкой. Ему было наплевать на расследование. Лишь бы эти минуты длились и длились. Тетя Катя сбегала на кухню за добавкой. Принесла еще сгущенки и варенья. Тетя Света налила кофе. Они наперебой говорили, что он вырос умным, красивым, очень похожим на маму. И какое это счастье, что вернулся. Тетя Катя прослезилась, вытирая мокрые щеки фартуком. Мол, дождалась, увидела Ванечку, сырнички сготовила. Вот теперь можно и на пенсию уходить, а то ноги совсем не держат.

Потом Иван послушно взял букет, выданный тетей Светой, и пошел за уже поджидавшим его дядей Геной на кладбище. Оно тут рядом. На соседней улице, но с дороги не видно, найдешь, если знаешь, куда ехать. Соседние улицы тупиковые. Все местные смеялись. Навигаторы не успевали за действительностью и показывали, что на месте кладбища находится винный магазин. Туристы приезжали, видели перед собой кладбищенский забор, а за ним – кресты, оградки, памятники. Ходили слухи, что многие в тот момент решали бросить пить.

Иван вернулся с кладбища. Ему было нехорошо. Дядя Гена обтирал надгробную плиту так, как ласкают любовницу. Цветы на могиле лежали чуть увядшие, но дядя Гена убрал их и положил свежие. Потом стоял и что-то бормотал, будто разговаривал. Отошел, давая Ивану возможность самому поговорить, постоять в одиночестве. Но Иван так и не смог. Не сказал: «Прости меня, мама, не сердись». Ничто не откликнулось. Остался в памяти только фрагмент, как дядя Гена стирает пыль с постамента – нежно, ласково. Иван закурил, но закашлялся, словно впервые затянувшийся подросток. Если бы дядя Гена признался в своих чувствах, может, мама была бы жива? Значит, и он виноват?

Около ворот отеля их поджидала тетя Света.

– Ванечка, теперь к папе надо съездить. Пойдем, я тебе еду собрала. Поешь по дороге, – сказала она тоном, не терпящим возражений. Уже все решено за него.

Они доехали до нового кладбища. Потом долго сидели в машине – Иван ел котлеты с макаронами – тетя Катя опять же специально для него приготовила. Пил кофе из термоса. Кофе был хороший, тетя Света лично сварила, а не налила из кофемашины. Потом вышел покурить.

– Ванечка, ты что, куришь? – ахнула тетя Света, как мать подростка, узнавшая, что ее сын курит. Ему оставалось только рассмеяться и обнять свою вторую мачеху, самую любимую и родную женщину, которая у него осталась. После сытной еды захотелось спать. Две последние ночи он почти не спал, проваливался в забытье, в дремоту.

– Ванечка, дай мне ключи, я тебя отвезу, ты поспи пока, – сказала тетя Света, когда они, постояв недолго у могилы, вернулись к машине.

– Вы умеете водить? – удивился Иван. – Чего еще я о вас не знаю?

– Ой, Ванечка, ну конечно, умею. Как не уметь? – смущенно рассмеялась тетя Света.

– Теть Свет, а что с Виолеттой? – спросил Иван.

– Ванечка, ну я же не следователь, откуда мне знать? Но ты разберешься, обязательно! Поспи пока.

Всю дорогу до отеля Иван проспал как младенец. Или он был настолько измотан, или тетя Света вела так мягко, что машина ни на одной кочке не подскочила, хотя по дороге на кладбище сам попал в две ямы и все кочки собрал так, что тетя Света едва головой о крышу машины не билась.

Проснулся от истошного крика. Видимо, тетя Света накрыла его пледом, да еще и подушку под голову подложила. Он спал на заднем сиденье собственной машины.

– Тася! Тася пропала!

Иван, вспомнив, что он старший следователь, побежал в отель.

– Как пропала? Когда? – спросил он у Наташи, выбежавшей к ним навстречу. Она же и кричала.

– Не знаю, я только пришла. Прям как чувствовала. Не моя смена. Но Славик сегодня уехал в город, а мне что одной делать, вот я и вышла… в общем… Галя пришла убирать в номере, а там – никого. Ни ее матери, ни ее. И кровь на тумбочке.

– Какой номер? – спросил Иван.

– На том же этаже, что и Виолетта Аркадьевна. Они справа… – Наташа от ужаса перестала соображать и не могла вспомнить нумерацию, которую даже во сне могла пересказать.

– Она выходила? Где Светлана Петровна? В ее комнате проверяли? – Старший следователь начал терять терпение.

– Проверяли… нет ее там, – ответила Наташа, чуть не плача. – Господи, что ж такое происходит? Полтергейст какой-то. Или мы все прокляты!

– Никто не проклят, прекратите истерику. Оставайтесь на ресепшен. Если будут новости, любые, тут же мне сообщите. Где Светлана Петровна? – спросил Иван.

– Так уже там, в их номере, – ответила Наташа.

– А Славик?

– Вы его подозреваете? У него алиби! Он со мной все это время был! Сейчас в городе. На работу пытается устроиться. Собеседование у него. А вчера знаете, что было?

– Что?

– Он завестись не мог. С машиной все в порядке, а она не заводится. Точно вам говорю – нечистая сила здесь. Люди пропадают… Машина… Камеры, и те сломались. А ведь они совсем новые были, – Наташа все же расплакалась.

Иван кивнул и побежал к лифту. Несколько раз нажал на кнопку.

– Он у нас только для багажа и инвалидов. Лучше по лестнице, – сказала Наташа. – Но вам, конечно, можно и на лифте. Только не вставайте на красные линии, а то лифт заблокируется. Сколько раз такое было. Заходят с чемоданами, ставят как хотят, а потом застревают. Колян сегодня точно не придет, он в запое. А других лифтеров у нас нет.

Иван побежал по лестнице вверх. В номере стояла Галя и голосила на одной ноте.

Светлана Петровна рассматривала след на тумбочке.

– Теть Свет, вы почему меня не разбудили? – возмущенно спросил Иван.

– Ванечка, не сердись, ты так крепко спал. Жалко мне тебя было будить, – ответила старшая горничная. – Это точно кровь.

– Не трогайте ничего. И не думайте смывать! – велел старший следователь.

– А если они вернутся, а номер не убран?

– А если не вернутся и у нас будет хоть одна зацепка? Кровь на ковре вы уже успели отмыть, – ответил с упреком в голосе старший следователь.

Галя заголосила с новой силой.

– Галя, прекрати немедленно! – прикрикнула на нее Светлана Петровна. – Держи себя в руках!

– Так, когда вы видели Тасю в последний раз? – спросил Иван.

– Утром, когда ты приходил. Потом я ее завтраком накормила, и мы с тобой поехали на кладбище, – ответила тетя Света.

– На кладбище? Зачем? Кто-то еще умер? – с ужасом спросила переставшая голосить Галя.

– Умер, Галя, отец Ивана умер, – раздраженно ответила Светлана Петровна.

Тут Галя закричала уже в полный голос. На ее крик прибежала Наташа.

– Что случилось? Галин крик весь отель слышал, – сообщила, запыхавшись, она.

– Умер! Умер! – заикаясь, повторяла Галя.

– Кто умер? Как? – Наташа прикрыла рот, чтобы не закричать.

– Господи, да успокойтесь обе. Отец Ивана давно умер. Мы ездили на кладбище, на могилу, – отмахнулась от них Светлана Петровна. – А вот куда вы обе смотрели, пока меня не было? Как у вас под носом еще два человека пропали?

– Я выходная сегодня. Славик в городе, вот я и пришла… что дома-то делать? – еще раз повторила Наташа.

– Понятно, а ты? – Светлана Петровна обратилась к Гале.

– Так табличка висела.

– Какая еще табличка? – не поняла Светлана Петровна.

– Ну этот, хантер, холдер, который на двери. Вот и висела, чтобы номер убрали. Поэтому я зашла, – объяснила Галя.

– Ты уверена? Точно? Ничего не перепутала? – уточнила Светлана Петровна.

– Уверена. Вы же меня вчера отругали. Сегодня я специально смотрела, – хлюпнула Галя.

– Вы еще куда-то заходили? – спросил Иван.

– Да, в ванную. Там тоже кровь. – У Гали начали дрожать губы, и она опять собралась закричать.

Иван вошел в ванную. Следы крови были на раковине, рядом, и несколько капель на полу.

Откровенно говоря, он впервые не знал, что делать в подобной ситуации. Вызывать криминалистов, объявлять в розыск? Это означало признать пропавших не то чтобы живыми, а немного мертвыми. Хотя трое суток еще не прошло. И если вдруг объявятся постояльцы, то он, старший следователь, окажется полным идиотом и посмешищем. Но, с другой стороны, если не искать женщин и ждать, каждый час может стать решающим. Вдруг им что-то или кто-то угрожает, вдруг они в беде? Тогда действовать нужно как можно скорее. Вот и как поступить?

Если бы не этот отель, если бы не тетя Света, он бы наверняка знал ответ. С холодной головой, без эмоций принял бы верное решение. Иван понимал, что ради отеля, его репутации не имеет права на неверный шаг. Не может подвести тетю Свету. Он уже подвел маму, уехав. И отца, не оправдав его ожиданий. Он не был хорошим сыном. Значит, просто обязан сейчас быть хорошим следователем. Но чувствовал себя в ловушке. Как брать показания у дяди Гены, у тети Светы? Как требовать ответов на вопросы?

Картина преступления никак не складывалась в его голове. Виолетта Аркадьевна никоим образом не была связана с Тасей и ее мамой. Разве что скандалом. Тася… она же еще ребенок. Одинокий, несчастный, такой же, каким был он в детстве. Куда она пропала? Или кто сделал так, чтобы эта девочка, видевшая больше, чем все остальные, исчезла? Иван знал, что только Тася представляет интерес для похитителя. Подросток, остающийся для остальных тенью, ценный свидетель. Возможно, ей удалось понять, кто и почему похитил Виолетту. И тогда она стала опасна. А вдруг преступник до сих пор находится в отеле? Что он знает про Виолетту Аркадьевну? Номер был забронирован из Москвы. Полная предоплата по карте. Все. Больше никаких сведений. Паспортные данные тоже ничего не сообщали. Родилась в Москве. Данные о прописке, регистрации брака и детях отсутствовали. В отеле делают копию только первой страницы. Можно было бы отдать телефон на разблокировку, что означало лишь одно: признать, что отель – место преступления, а пропавшая – жертва. Хотя нет. Сегодня, получается, уже четвертые сутки с момента исчезновения. Но заявление должен подать кто-то из родственников. Если только не обнаружен труп. А трупа нет. К счастью. Так что опять получается, нет тела – нет дела.

– А что случилось? – на пороге появилась я.

– А-а-а! – завопила что есть мочи Галя.

– Тасечка!!! Девочка!!! Ты где была? Как ты нас напугала! – Светлана Петровна кинулась ко мне обниматься. – А где твоя мама?

– Не знаю. На пляж, наверное, ушла. Что случилось-то? – Я не понимала, с чего Галя так голосит, будто увидела привидение, и почему ко мне кинулась с объятиями еще и Наташа.

– Ты где была? – строго спросил старший следователь.

– На качелях с Рыжим сидела, – удивилась я.

– Мы думали… ты… того… исчезла. Как Виолетта… – всплеснула руками Светлана Петровна. – Почему я тебя не видела?

Я пожала плечами.

– Ты все это время была на качелях? – уточнил старший следователь.

– Нет, не все время. Заходила к дяде Гене, Рыжего покормила, – ответила я.

– А кровь? Кровь откуда? Здесь, на тумбочке и в ванной? – Галя будто собиралась снова поорать и только искала повод.

– Ножом порезалась. Яблоко хотела разрезать. У меня особенность такая – кровь не сразу сворачивается. Один раз бумажным листом порезалась, так весь класс был в крови. Пока нашла у мамы в аптечке пластырь, пока заклеила палец… Я уберу, вы не переживайте. – Мне пришлось продемонстрировать заклеенный палец, на который все уставились с таким интересом, будто я его себе отрезала и пришила.

– Маму ты сегодня видела, точно? – спросила Светлана Петровна.

– Ну да, вы уехали, а я пошла в номер. Мама где-то гуляла полночи, поэтому не заметила, что я ночевала у вас. Потом она ушла на пляж, а я – на качели.

– И ты не слышала, как кричала Наташа? – удивилась Светлана Петровна. – Галя тоже вопила на весь отель.

– Я в магазин за колбасой для Рыжего бегала. Дядя Гена попросил. Сказал, что Рыжий уже нос воротит от консервов, а колбасу местную, докторскую, очень любит. Он не мог оставить пост, рабочий день же, а мне не сложно сбегать. Рыжий двести граммов слопал и не подавился.

– Так, все понятно, – с облегчением сказал Иван. – Постарайся больше не пропадать, хорошо? И без тебя забот хватает. Я в город. Как смогу – вернусь. Светлана Петровна, если будут какие-то новости, звоните. Любое происшествие, если появятся родственники Виолетты Аркадьевны, если вдруг кто-то что-то вспомнит – тут же сообщайте.

– Да, Ванечка, то есть Иван Сергеевич, конечно, сразу же сообщу, – ответила Светлана Петровна.

– А мне что делать? Убирать здесь? – спросила Галя.

– Галя, включи мозги наконец. Конечно, убирать! – сказала Светлана Петровна и у двери обернулась: – Лично приму номер!

Иван вышел из гостиницы. Ему очень хотелось зайти к дяде Гене, взять припасенный батон и покормить птиц. Привести мысли в порядок, успокоиться. Он посмотрел на часы. День, казалось, никогда не закончится. Всего два часа, а он уже вымотан, несмотря на то что спал в машине. Мамина могила – красивая, ухоженная, со свежими цветами, и могила отца – нет, не заброшенная, но одинокая, осиротевшая. Он так и не смог поговорить ни с матерью, ни с отцом, как советовала тетя Света. Положить руку на памятник и сказать все, что думаешь, признаться в самом больном. Попросить прощения, посоветоваться. Тетя Света говорила, что мертвые всегда подсказывают живым, что делать. Оберегают от неправильных поступков. Но только в том случае, если живые их об этом просят. А он не попросил. Положил цветы, выданные тетей Светой, и ушел. В голове была пустота. Ни одной мысли, ни одной просьбы. Ничего не откликнулось. Мама для него жива. Уехала в город выбирать ткань для обивки или пробует блюда из нового меню, которое решил ввести повар дядя Вася. Возможно, пьет чай с тетей Катей. Или проверяет номера, заглядывая в каждую щель. Но она здесь, в отеле. И отец жив… Просто уехал в дальнюю и длительную командировку, а когда вернется – неизвестно. Вернется с подарками – бестолковыми, даже дурацкими, но очень смешными. Мама будет их разглядывать и хохотать. Она не умела злиться. Однажды отец привез ей в подарок здоровенную лисью шапку. Мама надела – шапка оказалась размера на три больше. Этот вечер Иван помнил до мелочей. Хохочущая до колик мама в шапке, расстроенный, но тоже подхихикивающий отец, он, Ваня, маленький, счастливый оттого, что папа вернулся, а мама смеется. Как-то папа привез конструктор для него, четырехлетнего. Коробка была здоровенная, запчасти липкими, масляными. Сверху нарисован трактор, который требовалось собрать. Весь вечер папа провел над этой коробкой, пытаясь разобраться в инструкции, кидаясь в запале запчастями. Мама готовила ужин, забегала в комнату посмотреть, как идет сборка, прыскала от смеха и убегала. Папа собрал трактор наполовину. Обещал дособрать, когда будет время. Но оно так и не нашлось. Трактор стоял на полке, колченогий и вовсе не такой внушительный, каким выглядел на картинке. Еще одно счастливое воспоминание.

Слава богу, Тася нашлась. Значит, точно не преступление. А Виолетта? Так и не обнаружилась. Толика, официанта, еще одного свидетеля, он так и не опросил. Почему дал себе слабину? Надо было настоять, из-под земли достать этого Толика. Наташа, если что-то и знает, молчит. Зайти к дяде Гене? Еще раз поговорить? А смысл? Дядя Гена сказал то, что счел нужным, так и раньше было. Хулиганов отъявленных прикрывал до последнего. Повесткой его вызывать на допрос, что ли? Так без толку. И сам не сможет, и дядя Гена все равно ничего не скажет. Не получится у него, старшего следователя, отучившегося в Москве, профессионала высшего класса, расследовать это дело. Проще сдать. Это как у врачей – нельзя оперировать, лечить родных. Тут то же самое. Когда есть эмоциональная связь, считай, дело провалено. Где он ошибся? Почему отказывает чутье? Ведь всегда этим славился. Понимал, кто врет, кто недоговаривает. В Москве и не такие преступления раскрывал, а тут – полный провал. Да эта Тася больше понимает, чем он. Ребенок соображает, анализирует, а он не способен. Будто в ступоре. Понимает, что девчонка не просто так на качелях сидела и к дяде Гене в будку заходила. Наверняка что-то разузнала. Но как спросить? Несовершеннолетняя. Значит, нужно объясняться с ее матерью, а этого делать точно не хочется. Интересно, что такого выяснила Тася, до чего он не додумался своим аналитическим мозгом?

Иван вошел в рабочий кабинет. И буквально через минуту туда ворвалась женщина.

– Ну конечно! Кто бы сомневался? Жалуйся не жалуйся – вам все равно! А такое хорошее впечатление производите, молодой человек! Я же вам поверила! – объявила она с порога.

– Простите, вы кто? – уточнил Иван. Эти полдня дались ему тяжело. Еще и бессонница, хроническая усталость. Когда он в последний раз спал больше четырех часов? И не вспомнишь. А когда без кошмаров? В машине по дороге с кладбища на заднем сиденье. Ничего не снилось. Да, сознательно нагружал себя делами, чтобы не думать – ни о маме, ни об отце, ни о том, что делать дальше с собственной жизнью. Как ее строить? Жениться? Наверное, да. Желающих хватает. Аня в Москве осталась, хотя он звал ее с собой. Но нет, предложила выбор – или с ней в Москве, или здесь без нее. Обиделась, конечно. Но пишет, иногда звонит. Как им объяснить, что не может он? Боится, что в результате потеряет любимую женщину, как его отец когда-то потерял жену, его мать. А все остальные жены – лишь попытка избавиться от оглушающего одиночества, забыться, не вспоминать ту, которую любил по-настоящему. Он, Иван, не хотел так. Поэтому и оставался холостым. От дикого страха потерять все, чем дорожишь, – жену, потом ребенка. Отца он стал понимать, когда вырос. Тот тоже боялся, поэтому и женился на случайных женщинах. Тетя Света была исключением, но отец этого не понял. Или понял, но было уже поздно. А может, не любил ее по-настоящему, как любил первую жену. Так, как любил его первую жену его лучший друг.

Иван никого никогда не любил. Увлекался – да. Испытывал благодарность, привязанность, но не более того. В нем никогда не было того всепоглощающего чувства, когда хочется забрать именно эту женщину и сбежать с ней хоть куда. Только бы с ней. Он помнил, как отец прибегал иногда днем в отель, хватал маму за руку, и они неслись на море. Мама смеялась, складывая в сумку полотенца, плед. У них было особое место. Иван это знал. Однажды проследил. На общем пляже, но выше, в дюнах. На пляже – дикий ветер, а здесь – будто в укрытии. Снизу не видно. Кажется, что наверху начинается лес. Та часть дюны, совсем крошечная, была их укрытием. Иван, уже подросток, прибежал и увидел, как родители целуются. Он задохнулся. Не оттого, что увидел недозволительное, а от счастья. Его родители вместе, они целуются, значит, любят друг друга. Сейчас Иван хотел того же. Сбежать с кем-то в дюны, в то самое место, куда иногда приходил сам, и целоваться. Но не нашлось никого, кого он смог бы туда привести.

– Ну конечно! Вас много, я одна! – возмутилась ворвавшаяся в кабинет женщина. – Вы вроде бы должны этому учиться или нет – запоминать лица? Или вы только по фотографиям умеете? Я – ваша пострадавшая!

– Женщина, давайте вы успокоитесь для начала… а потом…

– А потом я напишу на вас жалобу! За бездействие, причем халатное! Между прочим, я уже могла быть трупом, да, да! И моя смерть осталась бы на вашей совести! Потому что вам наплевать! Всем наплевать! – продолжала возмущаться посетительница.

– Какое бездействие, почему наплевать? – У Ивана начала болеть голова. Голос дамочки был ну очень неприятный. Верещащий. Так говорила их соседка этажом выше. Каждый вечер. На кухне и в ванной слышимость была просто на удивление прекрасная, будто эта женщина рядом стоит. Соседка, которую Иван окрестил «оперной певицей» за высокие ноты в голосе, голосила в телефон. Она звонила бывшему мужу, сыну, ушедшему жить отдельно, престарелой матери, подруге… Длились эти восклицания по три часа, не меньше. Другая бы давно охрипла, но соседка с каждым звонком лишь обретала в голосе силу. И тут Иван, то есть старший следователь, вспомнил. Голос, конечно же. Это та самая дамочка из отеля, которая написала жалобу. Мол, ей угрожают постояльцы и даже персонал. – Подождите, вы Виолетта Аркадьевна, правильно? – Иван невольно улыбнулся. Жива. Не пропала.

– И что тут смешного, не понимаю? – воскликнула посетительница. – Вы еще смеете смеяться над чужими проблемами? Ну вообще. Дайте мне лист бумаги, я буду писать жалобу! И никакая я не Виолетта! У вас что, все посетители на одно лицо? Все жертвы одинаковые? Как можно так к работе относиться? А ведь вы клятву давали. Или это только врачи дают клятву, а полицейские нет? Ну что-то ведь должно быть подобное – защищать население, думать о людях, бороться с преступностью. Неужели нет? Тогда у вас вообще ничего святого!

– Подождите, я ничего не понимаю, – промямлил Иван. Он действительно ничего не понимал. Женщина была точно та, что приходила и жаловалась на окружение, угрозы со стороны сотрудников и клиентов отеля. В этом он готов был поклясться. Но почему она не Виолетта? Тогда кто?

– Конечно, вы не понимаете! Потому что меня не слушали! А в своих бумажках калякали так, для виду! – хмыкнула посетительница. – Я вас, между прочим, ждала. Ну хоть какого-нибудь младшего по званию отправили, стажера, пусть для галочки. А от вас – ни ответа, ни привета! Вы что, действительно приезжаете, только когда труп есть? А предотвратить преступление не входит в ваши обязанности?

– Еще раз прошу прощения. Успокойтесь. Давайте все проясним. Если вы не Виолетта Аркадьевна, то…

– Анна Ивановна я. Разве сложно запомнить? Или вы только пострадавших со сложными именами расследуете, а с простыми игнорируете? Ну одной Анной Ивановной больше, одной меньше – какая разница? Вот Виолетта Аркадьевна – это да! Настоящее дело! – Посетительница едва сдерживала слезы.

– Нет, все не так. Просто еще одна жалоба из отеля поступила. Я расследовал дело об исчезновении постоялицы. Понимаете, личные обстоятельства… Хотя вы, конечно, не должны понимать. Женщина пропала из отеля, где работают близкие мне люди, – попытался объясниться старший следователь. – Так, подождите… – Он открыл папку с делом пропавшей женщины. – Вы Анна Ивановна Удальцова?

– Да, я Анна Ивановна Удальцова. И именно мое заявление вы сейчас держите в руках! Я его при вас писала, между прочим. И просила разобраться.

– Вы живете в гостинице?.. – уточнил Иван, мысленно называя себя идиотом.

– «Астерия»! И там, я вам скажу, крайне невыносимая атмосфера. Персонал хамит, никто не соблюдает тихий час. По выходным музыка орет до часу ночи. Если сделаешь замечание, сама виноватой останешься. Мне, между прочим, угрожали! Обещали утопить в море, и так, что следов не останется. А я, между прочим, не умею плавать, так что утопить меня можно легко, даже стараться не придется.

– Идиот, какой же я идиот, – произнес вслух Иван.

– Ну почему сразу идиот? – посетительница опешила от подобного заявления, приняв его за искреннее раскаяние. – Я же просто хотела, чтобы их приструнили немного. Понимаете, я очень чутко сплю. Специально выбрала поселок, а не город, чтобы побыть в тишине. А тут – то горничные в номер в девять утра стучат, то гулянки до ночи. Да еще и издевательства.

– Издевательства? – не понял старший следователь.

– Ну а как по-другому это назвать? Родители ребенка – семья живет на моем же этаже, – так вот, родители разрешают трехлетнему сыну кататься на трехколесном велосипеде по гостиничным коридорам. И знаете, что он делает?

– Врезается в ваши двери?

– Хуже! Он дзинькает! Специально! Проезжает мимо моего номера и обязательно дзинькает! У вас есть дети? – Посетительница передумала плакать и снова начала возмущаться.

– Пока нет.

– Так вот, если бы были, вы бы знали, что маленькие дети просыпаются рано. Дзинькать он начинает с семи утра! Родителям проще выставить его в коридор, выдать велосипед и разрешить кататься, чем заняться собственным сыном! Современные родители – эгоисты! Только о себе думают, о собственном удобстве, а на окружающих им наплевать!

– Ну дети, что с них взять? – пожал плечами Иван.

– А с них и не надо брать! Надо брать с их родителей! Провести с ними воспитательную беседу!

– Конкретно вам кто-то угрожал?

– Конкретно – все. Записывайте! Горничная, эти родители, администратор. Все угрожали! Компания, которая гуляет каждый вечер. Еще одна женщина на пляже угрожала. Ее псина бегала за мячиком и всех обсыпала песком. Разве собакам не запрещен проход на общественный пляж?

– Честно – не знаю, – признался старший следователь.

– А вот я знаю! Запрещен. Только эта собака за собаку не считается. Потому что маленькая. Мне-то какая разница, какого она размера? Я пришла отдыхать и не хочу, чтобы меня облаивали и обсыпали песком. Так вы разберетесь?

– Понимаете, это не в моих силах. Если не было прямых угроз, остальное… И за собак на пляже я не отвечаю. Если вы недовольны обслуживанием в гостинице, можете написать негативный отзыв. Пожаловаться на ресепшен, если нарушаются часы тишины, но полиция тут бессильна. Состава преступления, так сказать, нет.

– Я так и знала! Я напишу! Непременно! И на вас тоже! На всех напишу! – Посетительница ушла, не преминув хлопнуть дверью.

Иван открыл дело, прочел. Все так, Анна Ивановна Удальцова, отель «Астерия». Как он мог перепутать отели, имя, отчество и фамилию пострадавшей? Никогда в жизни с ним подобного не случалось. Старший следователь закрыл глаза и попытался вспомнить. Он приехал в отель, и в номере пропавшей женщины… да, Светлана Петровна и Галя сказали, что ту зовут Виолетта Аркадьевна. Он ведь даже не сверялся с данными. Или правда полтергейст, и само провидение заставило его допустить такую ошибку для того, чтобы он оказался в другом отеле, встретился с тетей Светой и дядей Геной, съездил на могилы родителей. Но тогда вопрос все равно оставался. Куда подевалась Виолетта Аркадьевна?

В это самое время Светлана Петровна разговаривала с хозяйкой отеля.

– Анжела, выбирай: или ты увольняешь своего любовника, или я увольняюсь сегодня же и увожу с собой Гену, Люсю, Наташу и всех остальных. Да, предложение есть, не сомневайся. Да, всей командой в новый отель. Да, зарплаты там выше. Кстати, ты в курсе, что вернулся Иван? Какой Иван? Сережин сын. Приезжал, да. И еще приедет. А ты знаешь, что он работает в городе старшим следователем? Нет? Ну да, ты ведь никогда им не интересовалась. Так вот, он отучился, отработал в Москве и вернулся. И я могу ему сообщить обо всех махинациях, недостачах и прочих косяках, которые устраивает твой недошеф-недоповар. Скажи спасибо тете Кате, что она просрочку выбрасывает, которую он закупает, иначе бы тут уже все с отравлением лежали или с кишечной палочкой. Проверку из санэпиднадзора не хочешь? А то я попрошу тетю Катю ничего не выбрасывать. Интересно, куда твой любовник деньги кладет? Наверное, не в твой карман, а в свой? А если в твой, то это преступный сговор. Что? Кто такая тетя Катя? Повариха, на которой все держится. И она, между прочим, считай, выкормила Ивана. Он ее сырники все детство ел. И теперь подумай, на чьей стороне он будет? Кстати, еще у меня случайно сохранились все накладные по ремонту, и там, я тебе скажу, очень интересные цифры. Увлекательное чтиво. По накладным одно, по факту другое. Мне продолжать? С кем ты там еще в сговоре? С прорабом? Так, может, мне к Гене пойти? Он тут всех прорабов знает, одно его слово – и ты окажешься за решеткой. Как за что? За несоблюдение норм пожарной безопасности, например. За картонные перекрытия. Да мало ли за что? Прораб найдет, а Гена проследит. Ну зачем тебе такие проблемы? Чего я хочу? Чтобы ты переписала отель на Ивана. Отель же тебе доход уже не приносит, правильно? Только головную боль. А так все будет честно – сын унаследует дело отца и матери. И у тебя проблем не будет. Что? Надо подумать? Ну подумай. Если что, у нас тут еще происшествие случилось. Женщина пропала. Возможно, убийство. Мы пока не знаем. Иван приезжал, он ведет следствие. Обещал прислать медэкспертов. Представляешь, какая репутация у отеля будет, если окажется, что эту женщину здесь убили? Многих свидетелей уже опросили, но не всех. Расследование продолжается. А пока одно дело расследуют, до каких еще докопаются? Ты же знаешь, людям только дай повод языками почесать, они расскажут, что было и чего не было. Так что думай. Если перепишешь все на Ивана, наверное, он будет тебе благодарен. И я, конечно, тоже. Лишнего не скажу, хотя могу, ты меня знаешь. Что? Шантаж? Ну какой шантаж? Исключительно деловое предложение. – Светлана Петровна нажала на отбой и отбросила в сторону мобильный телефон. Руки дрожали. Она покрылась липким потом и задыхалась.

– Это было круто, – сказала я.

– Правда? – спросила совершенно по-детски Светлана Петровна.

– Высший пилотаж, прям как в книжках и в сериалах! – подтвердила я.

– Ох, думаешь, получится? – Светлана Петровна пыталась унять дрожь.

– Конечно, получится. Я сама чуть не описалась от страха. Вы прям монстр! Нет, мафиози! – заверила я.

– Плохая идея. Почему я тебя послушалась? Ты же ребенок! А я пошла у тебя на поводу! – Тетя Света пыталась накапать в стакан лекарство, уже дважды пролив воду.

– Ну вы же сами говорили, что должны сделать все правильно. Ради Лили и Сережи. Ради этого отеля. Так что вы все сделали правильно. Даже мне, ребенку, как вы говорите, это понятно. Почему взрослые такие идиоты?

– Потому что взрослые так и остаются детьми. Снаружи морщины, а внутри – детский страх. Я тебе открою страшную тайну. Вот ты видишь взрослого, вроде бы человек должен быть мудрым, уметь принимать решения, а в душе он подросток. И, кроме страха и неуверенности, ничего не чувствует. Только считается, что люди с годами умнеют. Нет. Они тупеют. Молодость – это смелость. Только в молодости ничего не страшно и ты можешь свернуть горы. В старости страшно все, даже просыпаться. Каждый день от тебя ждут решений, а ты не можешь, не хочешь, не способен. Хочется лечь, укрыться с головой одеялом и никуда не выходить.

– А что потом? Если Анжела перепишет отель на Ивана? А вдруг он откажется? Что тогда будет? – спросила я.

– Тася, пожалуйста, не мучай меня. Откуда мне знать? Я не знаю, что через пять минут случится! – воскликнула Светлана Петровна.

Если что, этот разговор с Анжелой мы репетировали почти два часа. Я написала примерный текст, тетя Света прочитала и постаралась запомнить. Потом произнесла его вслух раз двести, а я делала замечания – тут не сорваться, здесь лучше надавить. Бросание трубки мы тоже тщательно отрепетировали.

Через пять минут в каморку Светланы Петровны ворвалась администратор Наташа. Глаза у нее были размером с блюдца. На правом глазу отклеились накладные ресницы. Наташа моргала слишком часто. Ее шикарное декольте воспаленно алело, но не равномерно, а пятнами. Наташа пыталась дышать, но у нее не очень получалось. Поэтому она то всхлипывала, то подхрюкивала.

– Что? – ахнула Светлана Петровна.

Наташа говорить не могла. Прижала руки к груди, потом к голове, попыталась содрать с себя блузку от невозможности сделать полноценный вдох. Потом плюхнулась на край кровати и начала раскачиваться из стороны в сторону.

– Наташа, господи, да что с тобой? Тася, принеси воды, быстро! – велела Светлана Петровна.

Я открыла бутылку и передала Наташе. Та сделала несколько глотков, после чего залилась горькими слезами.

– Наташа, умоляю, скажи хоть что-нибудь. Может, врача вызвать? Тебе плохо? – Светлана Петровна была не просто встревожена, а искренне переживала. Наташа в ответ мотала головой, мол, не надо.

– Простите меня, это я виновата! – наконец смогла выговорить она. – Только не увольняйте, пожалуйста. Я отработаю, хотите – сутками, только не увольняйте. Пока Славик здесь… Потом, когда он уйдет, я тоже… сама… я без него не могу, совсем.

– Так, что натворил Славик? Кого-то не встретил? Машину разбил? – обеспокоенно спросила Светлана Петровна.

– Что? Нет, нет, все хорошо с ним. Привез клиентов, я их заселила, он поехал встречать еще одних, – ответила, едва дыша, Наташа.

– Тогда что? – не понимала Светлана Петровна.

– Виолетта… Аркадьевна… – промямлила Наташа и снова залилась слезами.

– Труп? Нашелся? Где?

– Труп? Какой труп? – У Наташи округлились глаза, и на левом глазу отклеились ресницы. Она оторвала наклеенные ресницы с обоих глаз и уже с наслаждением залилась слезами.

– Виолетты…

– Где нашелся? – ахнула Наташа.

– Так ты мне скажи где. Ведь из-за этого прибежала и рыдаешь? Или нет? – не поняла Светлана Петровна.

– Виолетта Аркадьевна… она… это… в общем, ее нет в отеле, – горестно произнесла Наташа.

– Это я и без тебя знаю. Иначе бы мы тут все не бегали как ошпаренные.

– Она того… выбыла, то есть отбыла, – прошептала Наташа.

– В смысле выбыла-отбыла? Умерла? Где?

– Я ее упустила, даже не знаю, как это произошло. То есть знаю. Я со Славиком была. Не видела, понимаете? Это все из-за меня. Только не увольняйте, умоляю, – Наташа опять залилась слезами.

– Наташа, ты можешь нормально все объяснить? – взмолилась Светлана Петровна.

– Виолетта Аркадьевна уехала в тот день, когда мы ее… это… потеряли. Карточка от ее номера лежала в другой ячейке. Значит, она ее оставила на стойке ресепшен, кто-то положил не туда. Я сегодня утром заселяла гостей и выдала им эту карточку. Она не сработала. Я все перепроверила три раза… Эта карточка точно лежала там с того дня. Виолетта Аркадьевна уехала, – объяснила Наташа.

– А как же ее телефон? Почему она оставила его в номере? – Светлана Петровна помассировала виски, борясь с наступающей головной болью.

– Вот поэтому я и прибежала. Она, то есть Виолетта Аркадьевна, звонила. Сегодня, сейчас то есть. Спросила, не находили ли мы телефон. Просила отправить ей бандеролью. Сказала, что все расходы оплатит. Мол, там ничего такого, просто ценные личные фотографии, – ответила Наташа.

– Это точно была она? – уточнила Светлана Петровна.

– Ну а кто еще? Когда она представилась, я чуть со стула не упала! Она еще извинилась, что не сдала номер, не попрощалась.

– Ты, надеюсь, не сказала ей, что мы считали ее пропавшей без вести, если не трупом?

– Нет, конечно!

– А про кровь на ковре не спросила?

– Да я вообще только мычать могла! Это ж как звонок с того света!

– Да, ты права.

– Только не увольняйте меня, пожалуйста.

– Слава богу, что все хорошо, – тихо сказала Светлана Петровна и невольно улыбнулась. – Наташа, спасибо, что вышла сегодня. День тяжелый. Иди работай. Проконтролируй, пожалуйста, Галю – какие номера выезжают, какие заезжают. Положи гостям шоколадки, воду.

– Спасибо, все сделаю, не волнуйтесь! Светлана Петровна… а как быть со следствием? Получается, ложный вызов? Нам положен штраф?

– С Иваном я договорюсь, не переживай, – устало сказала Светлана Петровна и повторила: – Иди работай.

Наташа ушла. Светлана Петровна подошла к окну и отодвинула занавеску.

– Тетя Света, скажите честно, вы ведь все знали, да? – спросила я, когда молчание затянулось.

– Да, детка, знала, конечно, – улыбнулась старшая горничная.

– Вы это ради Ивана сделали?

– Ну а ради кого еще? Мне так хотелось, чтобы он сюда приехал, сходил на могилы родителей. Только так я могла заставить его.

– А если он узнает правду? Если не простит вам обман?

Светлана Петровна пожала плечами – мол, что будет, то и будет.

– Знаешь, сейчас я уверена, что все сделала правильно. Ванечка повидал маму и папу. Я исполнила свое обещание. В груди все отпустило. То, что сжимало душу. Обещала и Лилечке, и Сереже, что Ваня вернется, приедет на их могилы. Я это исполнила. Как и последнее желание Сережи – передать отель Ванечке. Сделала все, что обещала. А что будет дальше – не знаю. Не от меня зависит. Но мне сейчас хорошо, спокойно. Свой долг я выполнила. Понимаешь?

– Наверное. А что будете делать дальше? – спросила я.

– Не знаю, зайка, честно. Может, домой вернусь…

– Туда, где вас никто не ждет?

– Да, не ждет. Но это же мой дом.

– Получается, сколько ни убегай, все равно вернешься? Значит, нет смысла уезжать?

– Детка, люди все разные. Одни приходят на работу и будут сидеть на одном месте всю жизнь. Как Наташа. Она пришла сюда горничной, а теперь – администратор, со временем станет прекрасным управляющим. Никуда отсюда не уедет ни за Славиком, ни за Эдиком, ни за кем другим. Как и Галя. Она будет стараться, без конца все путать, но останется в этом отеле, пока ее держат. Сама не уволится. Люся, массажистка, мы для нее не запасной аэродром, а основной. Она тоже уезжала в город навсегда, но не смогла. Ей здесь хорошо, с ее давними клиентами, прогулками вдоль моря. Она будет работать, пока работает отель. Люся верная, привязчивая.

Знаешь, меня ведь Сережа заставил сесть за руль, отправил в школу вождения. Я не хотела, было страшно. Но отучилась, сдала экзамены. Сережа мне машину купил. Он был другой – ему нравилось водить, куда-то ехать, хоть за тридевять земель. А мне нравилось сидеть рядом и смотреть на него. Он считал, что другие тоже должны получать удовольствие от вождения, и я так и не призналась ему, что для меня сесть за руль – стресс. Каждый раз через преодоление. Страшно. Пока доеду, сто раз умру. Не получаю удовольствия. К чему я это? Наша Люся такая же. Да и все люди – у каждого свой страх. Все чего-то боятся. Люся приезжает, потому что знает, как сюда доехать, где припарковать машину – мы для нее всегда держим место. Она отказывалась от многих предложений лишь потому, что не знала, где оставить машину, где искать парковку. Сюда она приезжает, потому что дорога ей знакома до последней ямы. Ее место на парковке перед отелем всегда свободно. Знаешь, эти мелочи оказываются очень важны. Ты просто знаешь, куда ехать, что тебя ждет. Стабильность, предсказуемость – именно это управляет повседневной жизнью, удерживая человека от желания выйти в окно, повеситься. Суицид происходит, если человек не знает, что делать дальше, как жить. Если на следующий день нет никаких планов. Я много раз хотела броситься в залив, после того как от меня ушел Сережа. Дядя Гена мог бы сто раз утопиться после смерти Лилечки. Но мы здесь, живем, ходим. Потому что знаем, что нас ждет завтра, послезавтра, через месяц, два – новые клиенты, обязательства, цветник, косметический ремонт. Обычная жизнь с обязательствами, планами, в которые суицид никак не вписывается. С другими проблемами бы разобраться.

Что было дальше, я не знаю. Анжела переписала завещание на Ивана? Светлана Петровна осталась работать в отеле или уехала? Наташа нашла свое счастье со Славиком? Отдых подошел к концу. Славик довез нас с мамой до аэропорта и пожелал счастливого полета. И это была его единственная фраза за весь путь. Молодожены Настя с Лешей уехали раньше, и об их судьбе я тоже ничего не знаю. Официанта Толика я больше не видела. А старшего следователя заметила – когда мы уезжали, он сидел на качелях и гладил Рыжего. Потом пошел кормить птиц. Отламывал от целого батона куски и бросал в воду. Рыжий следил за тем, чтобы утки не забрались на парапет. Дядя Гена, копавшийся в цветнике, выпрямился и смотрел на Ивана. В окно за ними наблюдала тетя Света. И дядя Гена, и тетя Света улыбались. Значит, все закончилось хорошо.

– Так на ковре была кровь или нет? Исчезновение было подстроено или все так случайно совпало? Светлана Петровна и дядя Гена придумали эту историю ради Ивана, так? Чтобы он вернулся в отель и сходил на могилы родителей? – засыпала меня вопросами Ника, когда я ей все рассказала.

– Светлана Петровна говорит: «Все, что произошло в отеле, должно остаться в отеле». И ее задача как профессионала хранить тайны клиентов, – пожала плечами я.

Content

Маша Трауб
Все, что произошло в отеле

Показания мамы

Показания Насти

Показания Славика

Опрос Наташи

Показания Гали

Опрос Леши