Гастон Буайе

Ромашка. Легенда о пропавшем пирате

Originally published under the title Pвquerette Une histoire de pirates by Gaston Boyer

© Gallimard Jeunesse 2018

© Издание на русском языке. ООО «Издательский дом «Тинбук», 2021

1. Писа́ть

Мой отец Эй не всегда был глухим. И рыбаком был не всегда. Когда-то его звали не Эй, а Вааст. А фамилия его была Ля Уг. Вааст Ля Уг. Красиво, но больше никто его так не зовет.

Когда, к удивлению всех жителей, он вернулся в Дьепп со мной на руках, то уже оглох. Как рассказывал Дедушка, мне было два или три года, я почти не разговаривала. Глаза моего отца сурово озирались вокруг, и он ничего не слышал. Он реагировал на одно-единственное слово, которое я произносила ребенком, – «Эй». Так он стал Эем, и больше никто в порту не звал его иначе. Что же касается меня, пока я росла, мой голос менялся, и я должна была произносить «Эй» как можно звонче, чтобы отец отозвался. Ни дня не случалось, чтобы я забавы ради не звала его на все лады за спиной.

Но лицом к лицу он отлично читал по губам. Казалось, он заранее знал, что ты скажешь. Многих это удивляло. Вот почему в городе его опасались.

Дом Дедушки, где мы все жили, укрывался в тени скалы. Порт был прямо у подножья. Эй спускался туда по утрам, чтобы отправиться на рыбалку, пока я спала. Он брел в потемках по скользким ступенькам, и даже криков чаек не доносилось в такую рань. Поскольку нужно было заботиться обо мне, Эй никогда не уходил в море дольше чем на день. Возвращался он с рыбой, хлебом и иногда вином. А овощи росли в нашем саду. Когда наступал сезон картошки, каждый обед превращался у нас в настоящий пир.

Я взрослела, и Дедушка давал мне всё новые поручения. Оно и понятно, ведь ему уже тяжело стало нагибаться и много времени проводить на ногах. Особенно ему нравилось наблюдать, как я работала мотыгой, пока он напевал какие-то свои песенки голосом как у людоеда. Когда Эй начинал ему подпевать, издавая лишь рычания, будто волна выплевывала на берег гальку, я жалела, что наш огород такой маленький.

Но Эй пел нечасто. Вечера он проводил в своей комнате, куда мне было нельзя, и чем-то тихо и упорно там занимался – я не знала чем. Он наматывал круги – даже лестница тряслась, – а потом выходил постоять на пороге дома, посмотреть на порт и на море, и вдруг, мгновенно став самим воплощением ярости, отворачивался к очагу, раздувал для вида огонь и устремлялся вверх по лестнице с искрами на плечах. Дедушка молча продолжал вязать.

Я не знала, почему Эй так себя вел, но кое-что все-таки понимала: в его комнате только одно окно, в крыше, оттуда видно только кусочек неба, и, если он кого-то подкарауливает, ему обязательно надо спуститься. Правда, проводить вечера вместе с нами оказывалось выше его сил, но я не сильно печалилась. Похоже, одна только мысль о семейных вечерах вызывала у отца ужас. Я не встречала никого, кто занимался бы столькими делами в одиночестве, в стороне от всего рода человеческого. Недаром он всех пугал – и не только детей. Лишь парочка старожилов относились к нему тепло, может, вспоминая о Ваасте, которым он был. Мне единственной он пытался улыбаться, хотя от его улыбки становилось так же неловко, как от его рычания. Догадывался ли он об этом?

Я любила, когда он хватал меня за руку и тащил куда-то, где я чему-нибудь научусь. Он всегда меня воспитывал, по-своему, конечно. Как говорил Дедушка, когда мы приехали в Дьепп, я уже умела плавать. Он даже удивился, как я чешуей не покрылась.

– Ты наверняка родилась в открытом море и приплыла к берегам потом. Можно подумать, у тебя жабры вместо легких.

Плавать, нырять, различать морских птиц и, конечно же, рыбу. Чинить сети. Чувствовать течение времени. Находить дорогу среди лесов и полей. И крепиться, выдерживать, когда трудно. Я знаю, что всему этому Эй учил меня неспроста.

Его методы воспитания были беспорядочны, но ясны: есть то, что я должна делать, то, что мне разрешено делать, и то, что мне запрещено. Набор моих обязанностей зависел от его настроения, времени года и погоды (потому что ветер влиял на его расположение духа): непростые времена и приключения сменялись долгими периодами скуки и хлопот по хозяйству. Чаще всего учиться было весело, но и жутковато. Эй старался проявлять терпение, хотя не переставал торопить меня одним только взглядом.

Когда его хватка слабела, я могла распоряжаться собой как пожелаю. Казалось, ему совершенно не интересно, чем я там занимаюсь. Без него я исследовала город вдоль и поперек вместе с другими детьми. И если мы сталкивались с отцом в городе, он делал вид, что не узнал меня. Невольно я поступала так же.

Но нашлись две вещи, которые для меня попали под вечный запрет: заглядывать в комнату Эя и учиться грамоте. Когда отец Самюэль обходил окрестности и хотел забрать меня в школу, его выставили за дверь. Дедушка сказал:

– Твой отец едва умеет читать и писать. Он невежда. И если он думает, что благодаря этому преуспел в жизни, то он круглый дурак.

Верил ли сам Дедушка в то, что говорил? По крайней мере он пообещал научить меня читать.

Не знаю, когда именно он сговорился с отцом Самюэлем. Тот явился однажды утром, пока Эя не было дома, положил передо мной перья и тетрадь, поставил чернильницу. Затем мы обсудили, как всем этим пользоваться, не вызывая подозрений у Эя. И я нашла решение.

В тот же вечер, когда Эй спустился по лестнице, чтобы отправиться на свой караул, я, склонившись над ясеневой дощечкой и вымазавшись с ног до головы в чернилах, рисовала рыбацкую лодку – я часто видела такую на пристани. Только на второй раз, проходя мимо, Эй заметил, чем я занимаюсь. Он тут же побледнел. Застыв на мгновение, он вдруг завыл, выбил ногой из-под меня табуретку, вырвал перо из рук и бросил его в огонь. Он кипел от злости, как вулкан, и я бы не удивилась, увидев, как из его искривленного рта валят потоки лавы. Он дрожал. Дедушка невозмутимо встал, сунул руку в огонь, достал перо и положил передо мной на стол. Взяв подсвечник, чтобы видно было его лицо, он повернулся к своему взбесившемуся, как парус при ослабленном шкоте[1], сыну. И спокойно отчеканил каждое слово:

– Моя внучка живет под моей крышей. Моей внучке можно рисовать. Успокойся, ты не пожалеешь.

Меня зовут Маргарита. В тот вечер Дедушка сказал, что исполнилось ровно девять лет, как мы с Эем приехали в Дьепп.

2. Скала

Эй ненавидел мои длинные волосы. Как только они отрастали настолько, что можно было заплести косы, как только они начинали торчать из-под шапочки – приходилось резать. Может, он хотел сына? В знак неодобрения Дедушка даже прятал от него ножницы. Напрасно: Эй доставал свой нож и точил его о камин. Проводил им по своей грубой ладони. Порез сочился кровью – настолько нож был острый. Я знала, что в городе есть парикмахерские, куда барышни ходят подстричься; туда и дети ходят накануне праздников. Но на прически у нас не хватало денег. Должна признаться, Эй никогда не делал мне больно, подстригая волосы. Что же касается результата, даже зеркала не требовалось – взглядов и насмешек моих товарищей хватало с лихвой.

Я носила шапочку круглый год. И старательно прятала тетрадь под ясеневой дощечкой, на которой я потихоньку дорисовывала корабль. А под мотками пряжи, которые Дедушка раскидал по всему столу, Эй вообще ничего не замечал.

По вечерам я спокойно занималась: если Эй спускался, скрипела лестница. Для начала Дедушка диктовал мне слоги, а я пыталась записать их в тетрадь. Сам он писал скверно, но по крайней мере умел читать. Отец Самюэль заходил к нам раз в неделю, чтобы проверить мое чистописание. Он ставил оценки и давал новые задания. Отец Самюэль оказался не таким строгим, как Дедушка, который с ума меня сводил, заставляя переписывать сто раз один и тот же слог. Похоже, в его время перо держали по-другому, а буквы писали красивее. Но за письмо он все равно не брался. Перед упражнениями в чтении мне разрешалось послушать песенку. Мою любимую. Правда, я стеснялась попросить, поэтому Дедушка запевал сам. Я знала, что, как только начну подпевать, он взбесится. Дедушка хотел петь один, протягивая руки к воображаемой публике, как торговки рыбой, и не забывая при этом плюнуть в тлеющие угли под конец песни. Когда мы читали, то придвигали стол к огню, а Дедушка садился совсем рядом со мной. Он был очень нетерпелив и раздражался из-за каждой моей ошибки, а еще потому, что училась я медленно, хоть мы и занимались с ним каждый вечер. Он топал ногами, толкал меня локтем, едва не ронял чернильницу. И вот, совсем взбесившись, выходил из-за стола, брал спицы, ворчал и принимался вязать. Яблоко от яблони!

В один из вечеров он отложил вязание, чтобы повозиться с оправой очков и стеклами – даже не знаю, где он их взял. Изящно водрузив очки себе на нос, Дедушка объявил:

– В день, когда они мне понадобятся, я буду готов, и это случится со дня на день!

Эй схватил меня за руку и усадил снаружи на порог. Так он лучше видел. Мои волосы заскользили по шее тонкими прядями. Конечно, я ему доверяла, но разве у меня был выбор? Он пальцем отогнул мне ухо, чтобы провести за ним лезвием ножа, – по его дыханию слышалось, насколько он сосредоточен. Интересно, а его самого в детстве кто подстригал? У меня оставалось так много вопросов! Но одного взгляда Эя или Дедушки было достаточно, чтобы я молчала.

Голове полегчало. Вечерний ветерок освежил ее. Раз никто меня не видит – к черту шапочку!

Ветер выл всю ночь. Дедушка разбудил меня с первыми лучами солнца. Сунув по кусочку хлеба в карманы, мы отправились по долине к деревне. Каждый год одно и то же: осенью наступал сезон орехов, а Дедушка их очень любил. Поэтому рассвет заставал нас уже на ногах – никто не должен нас видеть. Дедушка знал все тропинки как свои пять пальцев, а от мысли, что мы соберем целую гору орехов, у него будто крылья вырастали.

– Пришли, – прошептал он у какого-то дерева. – Орехи здесь небольшие, но самые вкусные.

Мы в тишине шарили в траве.

– Сними свои калоши, – велел он, – ногами лучше прощупаешь орехи.

– Но холодно же и мокро.

– Снимай калоши, – повторил он, повысив голос, – я так всю жизнь делаю.

И правда. Достаточно было просто обойти дерево – ступни ощущали орехи под густой травой. Я катала их вперед-назад, чтобы избавить от клейкой оболочки. Мешок наполнялся. С одним деревом покончено – идем к другому. Дедушка тихо запел, я чувствовала, что он доволен. У меня закружилась голова, потому что приходилось постоянно нагибаться, но делать нечего. Дедушка прислонился к дереву, осмотрелся вокруг, глянул в небо. Светало.

– Еще одно, и все. Вот увидишь, какой там формы орехи.

Оставив мне мешок, он исчез за откосом.

Чуть позже, довольные добычей, мы уселись на краю скалы. Дедушка погрузил руки в мешок.

– Есть гнилые. Тебе надо научиться их отличать, чтобы не собирать впустую.

Он протянул мне пару орехов.

– Давай, выбери один, а я тебе о нем расскажу. С закрытыми глазами.

Я вернула ему один орех наугад. Он взвесил его на ладони.

– Этот хороший, – заявил он, отложив орех вправо. И взял еще один. – Тоже хороший. – И еще один. – А вот этот гнилой. Он легкий.

Дедушка отложил орех влево и наконец открыл глаза. Момент истины. Он прямо в ладони раздавил несколько орехов из кучки слева: они были либо пустые, либо червивые. А вот орехи справа – все отличные.

– Внученька моя, в жизни очень важно отличать хорошие плоды от гнилых, – торжественно заключил он.

Мы возвращались домой, с трудом переводя дыхание: он – от тяжести лет, а я – от тяжести мешка с орехами.

День за днем я росла. Стала легкая, ловкая, сильная. И скучала дома, поэтому сбега́ла в город на целый день. Узкие улочки тянулись параллельно пляжу, чтобы по городу не гуляли сквозняки. Брусчатку покрывал мох. Люди не озирались так же сурово, как Эй. Я знала одну глухонемую женщину на рыболовной набережной – просто улыбка во плоти. Она разрешала мне посидеть рядом, пока работала. Мгновение спустя мы общались жестами, и я замечала, как она улыбается мне и всем, кто к ней подходит. С того места лучше всего просматривался порт. Мне было слышно, как причаливает лодка Эя, и видно, как он управляется со снастями. Не знаю, радовался ли он, увидев меня на спуске: лицо у него оставалось безразличное, в мою сторону – ни одного движения, он просто шел с несколькими рыбаками к таверне, пока остальные разгружали рыбу. Тогда я в одиночестве возвращалась домой. Но несколько раз мы поднимались к скале вместе, он давал мне понести его сапоги.

Иногда я не видела, как Эй приплывал. Уже вернувшись домой, я понимала, что он меня опередил. Где он проводил время, когда не выходил в море? Даже Дедушка об этом не спрашивал.

Отец Самюэль говорил, что я делаю успехи. Он дал мне Евангелие, и я его читала тайком от Эя.

– Ты уже ходила на службу, дочь моя? – однажды спросил меня отец Самюэль.

– Нет. Ни Дедушка, ни Эй никогда меня туда не водили. О Боге тоже не рассказывали.

Мой ответ вызвал у него улыбку.

– Неверующие! Таких полно в городе. Я уже устал за ними бегать. Скажи им, что я предложил тебе посещать воскресную школу. Там даже кормят. Не забудь!

– А что там по списку? – спросила я его.

– По списку?

– Ну да, чем там кормят по списку?

Он лишь слегка улыбнулся.

А потом у меня случился чудесный и длинный день!

Эй растолкал меня очень рано, когда я еще крепко спала. Я не знала, чего он хотел, да и не было похоже, что он собирался объяснить. Я оделась.

Чуть позже я очнулась у него в руках. Он быстро шагал. Я уже не помнила, откуда мы пришли и куда направлялись. Огромное небо посерело, дул ветер. Мое лицо то и дело накрывал край одеяла. Я совершенно обессилела, поэтому с удовольствием позволила нести себя. Как только утренние лучи заблестели за деревьями, Эй поставил меня на землю. Мы шагали вместе еще долго. Шли вдоль откоса, избегая открытых дорог и попутных деревень. Петляя так по неизвестным мне местам, мы вышли наконец к корыту, брошенному среди кустов орешника. Эй вдруг толкнул меня вперед, к зарослям ежевики. Палкой он отодвинул в сторону колючки, проделав таким образом нам узенькую тропинку, которая тут же исчезла за нашими спинами. Пройдя несколько метров, он замер на месте. Я понятия не имела, где мы, словно была в дремучем лесу. Эй оборачивался и будто бы прислушивался. Он принюхивался, рассматривал землю, ветви и небо. Я показала ему на чьи-то едва заметные следы. Но он лишь покачал головой. Конечно, он их уже видел.

Эй передвинул огромный валун. Я смотрела, как он протирает рукавом землю. К моему большому удивлению, там обнаружился деревянный люк; Эй открыл его ключом. Я уже видела этот ключ на камине. Так вот от чего он! Лаз под люком оказался не больше барсучьей норы и уходил глубоко под землю. Эй крепко схватил меня, втащил внутрь и закрыл за нами люк.

Было темно хоть глаз выколи. Я почувствовала под ногами деревянные дощечки – что-то вроде ступенек, точнее, что-то вроде узенькой лесенки, потому что туннель круто вел вниз. По стенкам сочилась вода.

Внезапно вместо страха я почувствовала странную смесь возбуждения, веселья и счастья. Я храбро расправила плечи; слепо, но гордо я шагала по этому туннелю в компании Эя – он шел сзади, положив руку мне на плечо. Грубый Эй, страшный Эй. Загадочный Эй. Он решил, что мне можно доверить свои секреты, потому что здесь точно была какая-то тайна. Я повернулась к нему. Он снова толкнул меня вперед. Туннель начал расширяться. Тьма рассеивалась, уступая место молочно-белому свету. Я услышала знакомый шум, и через несколько шагов мои догадки подтвердились: волны. Мы добрались до грота с низким сводом, а впереди виднелось море.

В грот время от времени набегали волны, а в стенах из известняка виднелись дыры. В них лежали разные инструменты, обломки дерева и канаты. Лесенка, бутылки вина, пара сапог, одеяла и тюки одежды. А посреди этого убежища, созданного природой, на песке и гальке стоял бот примерно восемь метров длиной, с палубой, полузастеленной досками, и вытянутым узким носом. Никогда раньше я не видела его в порту. Эй неподвижно наблюдал за мной. Он достал трубку и набил ее своей мерзкой смесью из водорослей и табака, от которой щипало глаза и болела голова. Послышался треск пламени, и лицо Эя скрылось за густым дымом.

В этом гроте все выглядело как на верфи: у бота пока не было ни мачты, ни руля, ни скамейки; обломки и опилки виднелись и тут и там; а в само́м боте лежала огромная доска.

Как давно Эй строил собственное судно? И зачем? И почему в тайне? Пока я размышляла, он не стоял без дела. Не мешая мне осматривать грот, Эй взял рубанок и принялся за работу.

В этот день он ни о чем меня не просил, разве что подержать за края доски, которые он распиливал. Превратившись в невидимку как по взмаху волшебной палочки, я смогла полностью насладиться магией этого места в самом сердце скалы. Яркие блики бегали по стенам грота вместе с шумом волн. Галька на полу звенела так, что эхо надолго повисало в воздухе. Эй хлопотал над своим ботом с гибкостью и молчаливостью дикого зверя. В первый раз я видела, как он работал. Он уверенно пользовался инструментами, выполняя одно дело за другим, как будто все продумал заранее. Тень его плясала. Она смешивалась с волнистыми бликами на стене и длинными коричневыми водорослями, которые иногда приносила волна.

Через какое-то время землю поглотило море, а бот всплыл. Прикрепленный канатом к вбитому в известняк колышку, он походил на пробку; Эй бегал к нему легко и уверенно. Волны были всё больше и больше, теперь они с оглушительным грохотом врывались в узкий грот. Я замерзла и устала. Пристроившись на тюке с одеждой, я закрыла глаза.

Эй растолкал меня. Я с трудом очнулась. Грот наполнился водой и казался гораздо меньше. Волны плескались, лизали нам ноги. Перед тем как пройти по туннелю, Эй взял меня за плечи. Пристально посмотрев мне в глаза, он приложил палец к губам, словно хотел сказать, что тайну этого места я должна сохранить до конца своих дней. И больше всего на свете мне хотелось выполнить этот приказ. Следуя за Эем по темному лазу до первых проблесков дневного света, я чувствовала, насколько отличаюсь теперь от вчерашней Маргариты.

Едва он открыл люк, я услышала какой-то шум.

– Эй, – пробормотала я ему в спину.

Он замер и опустил люк. Снова мрак. Я поднялась по лесенке и положила палец ему на губы. Надо было молчать! Именно сейчас!

Скорчившись под люком, я прислушалась. До нас доносились голоса. Через несколько секунд, когда они удалились, я рискнула приоткрыть люк. Голоса принадлежали женщинам: они звонко и весело щебетали. Успокоившись, я знаком велела Эю не двигаться и ползком вылезла наружу. В кустах ежевики никого не было. За редким орешником один из голосов завел песню, прервавшись вдруг смехом и шутками. Там всего лишь прачки! Я вернулась с отчетом к Эю. Он вылез из туннеля, осторожно закрыл люк и завалил вход валуном. Мы посидели какое-то время в кустах ежевики, не замеченные никем, пока я не сообщила Эю, что тишина восстановилась и путь свободен.

Это был чудесный и длинный день!

3. Гроб

– Интересная книга?

Дедушка с ума сходил от любопытства.

– О чем там, в этом твоем Евангелии?

– Я мало что понимаю. Очень много разных героев. Но больше всего тут написано об Иисусе.

– Что еще за Иисус?

– Сын Марии, ну и вроде как сын Господа.

– Погоди, Маргаритка, Иисус – это сын Бога, все это знают.

– А Господь и Бог – не одно и то же?

– В этой книге – да, – с уверенностью ответил Дедушка. – Но если ты хочешь понять лучше, то тебе бы спросить у отца Самюэля. Он же священник, он всю жизнь потратил на эту Библию. А Библия, девочка моя, – огроменная книга…

– Что такое священник?

– Священник? – Дедушка растерялся. – Ну, во-первых, у него должен быть хорошо подвешен язык. Потому что болтать ему приходится много. Он научит жизни тебя и даже меня, старика, хотя у него еще молоко на губах не обсохло. Он все знает, потому что все написано в Библии. Ума не надо. Он вроде сопляка, который решил выйти в море, а сам ни разу не ходил под парусом, садится в углу и командует всеми направо-налево: ты затягивай шкоты; ты ставь паруса; ты делай то, ты делай это. А если вдруг случится, что надо помочь, даже не надейся, он и зада не поднимет – так и будет сидеть и болтать, только громче. Короче, не бери в голову, отец Самюэль все равно нам помогает.

– А отец Самюэль – священник?

– А я тебе о чем? Священник, конечно. У него есть его Библия и все такое. Кстати, он все талдычит о том, что лучше бы тебе пойти в воскресную школу вместо того, чтобы торчать тут целыми днями с двумя старыми пиратами. Наверное, он прав.

– Забавно, – сказала я, – только что прочитала, что Иисус попросил рыбаков бросить свои сети и последовать за ним. И представь, они бросили сети и пошли!

– А я тебе что говорил? – проворчал Дедушка. – Ох уж эти священники, вечно суют свои любопытные носы в чужие дела!

Мы смогли поговорить, потому что был не сезон и сад отдыхал. Эй таскал меня время от времени на свою верфь – там все двигалось медленно. Иногда находилось какое-нибудь задание для меня. Как мы и условились, о гроте я не обмолвилась даже Дедушке, а он, в свою очередь, не задавал вопросов. Но едва он видел, что я болтаюсь без дела, пока Эя нет дома, тут же усаживал меня за чистописание. И тогда начинал командовать: тыкал в воздух своими спицами, диктуя мне любые слова, какие только придут ему в голову. Иногда он кончиком спицы тыкал в какое-нибудь слово в Евангелии, чтобы я его переписала. Мне приходилось корпеть так, будто это был вопрос жизни и смерти.

– Пиши. Снова пиши. Плохо, заново! Я не так говорил, ошибка, заново!

Это какая-то пытка…

– Ты ж не устаешь, пока с отцом целыми днями пропадаешь?

Он плюнул на очки и вытер их о штаны.

Любопытно: они разговаривали обо мне, когда я уже спала? Что знал Дедушка о планах Эя? Едва проснувшись, я теперь тут же проверяла, на месте ли ключ у камина. Если там его не оказывалось, я понимала: Эй в гроте. Как бы мне хотелось всегда быть вместе с ним… Когда он возвращался, я ходила вокруг него. Этот человек уже умел жить со своей тайной, а мне только предстояло этому научиться. Он вел себя одинаково, когда возвращался из порта или с верфи. Или когда шел из своей комнаты на караул или с караула в комнату. Ни движения в нашу сторону.

Дедушка поворачивался к нему спиной. Я знала, что он обижается.

– Пойдем, внучка, поднимемся на скалу.

Его любимое место находилось на пару метров выше дома.

– Возьми шаль и шапочку, солнце садится.

Оттуда можно было рассмотреть бо́льшую часть города, порт и море. Но я смотрела только на Эя. Он появлялся на пороге и начинал свой обход, который показался бы странным, если наблюдать в первый раз. Эй обходил каждый угол дома, медлил там какое-то время. Потом долго глядел на крыши домов, над которыми нависала наша скала. Затем он шагал туда-сюда у ее подножья, осматривал набережные, доки и море, в котором шныряли лодки и пароходы. Вдруг хлопала дверь – и он исчезал из вида. В голову мне ничего не лезло, кроме мыслей про Эя. Чем он занимался у себя в комнате?

– Дедушка, а как давно Эй так себя ведет?

– Он будет так себя вести, пока все не закончится, – отвечал Дедушка, закашлявшись от смеха, и повторял: – Пока все не закончится.

Эй опять возникал на пороге. Я чувствовала: он ждет плохого. И чувствовала, что ничего не добьюсь своими расспросами: они с Дедушкой уже бы всё рассказали, если бы не хотели защитить меня от чего-то.

Время от времени Эй замирал, доставал подзорную трубу из-под рубашки и что-то высматривал в море – наверняка корабль.

Моя фантазия была свободна как ветер. Я навоображала, что у Эя давным-давно потерялся брат, такой жалкий, слабый, и он так изменился, что никто не заметит его возвращения в Дьепп, если не быть настороже. Наверняка Эй должен этому брату что-нибудь древнее и важное. Или хуже: Эя предали, и он до сих пор не смирился и не забыл.

Или нам грозила какая-нибудь беда. Беда, которую я не могла себе даже представить, но на долю Эя она уже выпадала. И он вставал в караул, чтобы защитить нас, как часовой, без сна, без отдыха, не зная, далеко ли эта беда или уже в порту.

Как узник.

Дни проходили в нетерпении, и однажды утром я буквально вылетела из кровати. Эй положил ключ в карман! Он берет меня с собой! Дедушка еще спал. Шел дождь, нам предстоял длинный путь, я молчала. Эй шагал впереди с огромным мешком на плече. Мне приходилось почти что бежать за ним. Я промокла, замерзла и как ледышка скользнула в туннель. Внезапно стало теплее, силы ко мне вернулись. Свет, заливающий грот, меня поразил, как в первый раз. Море после прилива стало совсем спокойное, ни звука не доносилось снаружи.

Я заметила, что работы продвинулись далеко – судно почти готово. Эй приладил пару весел и посадил меня внутрь. Бот медленно двинулся с места, как только Эй отвязал его; одним прыжком он вернулся, взял весло и оттолкнулся от дна. Я сидела на странном ящике – он выглядел как гроб. К одному из краев была привязана длинная веревка.

Эй греб очень осторожно, чтобы пройти узкий выход из грота. Гигантская скала выросла прямо у нас над головами, отбрасывая тень далеко в море. Холодный ветер, тревоживший водную рябь, сменился дождем. Я видела, что теперь Эй хочет ускориться, но ему трудно. На месте для мачты еще ничего нет. Хорошо, что море спокойно. Эй лавировал, держась близко к берегу, менял несколько раз направление, словно тренировался. Он греб изо всех сил. Входа в грот больше не было видно. С большим трудом я разглядела его с помощью светлой полоски щебня на скале. Ближайшая насыпь, ведущая к берегам, осталась где-то в миле на юг. Даже дома пропали из вида. Мы наклонились по бортам бота, передвигая тяжелый ящик, чтобы выровнять крен. Затем Эй по кругу проверил обшивку, как канатоходец. Кажется, остался доволен. Тут я поняла, что это первый выход в море. В утренней темноте, в тишине, в тайне, мне удалось побывать на крещении судна. И если я здесь, значит, я нужна Эю.

Бот потихоньку набирал скорость. Оставив судно в покое, Эй приподнял ящик-гроб с одной стороны и знаком попросил меня помочь выбросить его за борт. Он смотрел, как ящик плывет, привязанный к кнехту[2]. Качаясь на волнах, ящик стучался о борт судна и походил на утенка, спешащего за мамой-уткой. Довольный Эй притянул ящик за веревку, снял с него крышку и положил ее на борт. Оказалось, ящик пуст, а на дне – только простыня. Это точно гроб.

Вдруг Эй взял меня за подмышки и посадил в ящик. Эй отвязал веревку, ногой оттолкнул мою странную лодку и с невозмутимым видом продолжил грести. Видали лодки и получше… Ящик был глубокий, узкий, неудобный – такой придется по нраву только тому, кто при смерти либо уже мертвый. Я вот-вот могла опрокинуться, хотя море оставалось спокойным. Эй подтащил меня к себе, помог вернуться на борт, а сам уселся на мое место. Он схватил крышку и знаком попросил отпустить веревку. Гроб опасно покачивался – Эй пытался в нем усидеть. Настала моя очередь грести, но весла были слишком тяжелые. Эй сердился все больше и больше. Ящик тонул под его весом, набирал воды. Через несколько секунд гроб пошел ко дну. Я громко расхохоталась. Сердитому Эю не осталось ничего, кроме как вернуться к боту верхом на крышке. Мы с трудом вытянули ящик из воды. Внутри ни омаров, ни даже простыни. Только большой нож и сверло на дне.

Эй по-прежнему злился. Он замерз, поэтому снова уселся на весла. Так закончился наш первый выход в море.

Когда мы вернулись, Дедушка не вымолвил ни слова. Только на закате, дождавшись, пока Эй уйдет в свою комнату, он заговорил со мной:

– Маргарита, ты быстро растешь. Должен сказать, ты лучшее, что Эй сделал за свою жизнь. Не буду тебе всего рассказывать, ты и сама знаешь: однажды мы потеряли твоего отца. Однажды и надолго. Думаю, скоро мы снова его потеряем. – Дедушка говорил медленно, подбирая слова. – Но тебя я терять не хочу. Настанет время, и тебе придется выбирать. Может, гораздо раньше, чем мы себе представляли. Выбирать не следовать за ним. Или следовать, но куда? Он этого сам не знает. Я прошу тебя, подумай об этом. И я хочу, чтобы ты всегда оставалась моей внученькой, – грозно добавил он. – А теперь иди спать.

Его слова застряли у меня в голове. Всю ночь мне снились тревожные сны.

4. Пожар

Едва Эй оказался в гроте, он первым делом разжег трубку и сделал пару затяжек, закрыв глаза. Я любовалась ботом. Вчера мы ставили дубовые мачты – это было целое дело. В итоге удалось установить только одну, потому что свод грота низкий. А на носу бота появилась лебедка. С помощью нее и во´рота, который потом разобрали, мы и подняли мачту – уж не знаю, как ее затащили в грот. Теперь мы должны установить стяжки. Я надеялась, что Эй отправит меня на самый верх мачты. Размышляя над этим, я заметила: тюк с бельем перетащили. Может, чтобы легче было ходить вдоль стены? Но, если пораскинуть мозгами, кто мог его сдвинуть – ведь я вчера задремала на нем, а потом мы ушли из грота? Значит, ни Эй, ни я тюк не трогали. Я несколько раз прокрутила в голове варианты событий, но все они вели к одному тревожному заключению. Я рассмотрела тюк с бельем, подошла, потрогала. Кто-то приходил сюда в наше отсутствие. Кто-то передвинул его. Вчера Эй вышел вперед меня в туннель, а сегодня утром мы пришли вместе. Кто-то еще приходил в грот. Надо предупредить отца.

Но что-то меня останавливало… А вдруг мне просто приснилось?

Эй помог мне вскарабкаться на мачту и передал стяжки одну за другой. Я принялась закреплять кончики с помощью железных пластин – вкручивала их изо всех сил! Кажется, Эй остался не очень доволен – показал, чтобы я вкручивала сильнее. А мне надо было найти улики, прежде чем рассказывать ему про передвинутый тюк. С высоты отлично просматривался весь грот, но я не заметила ничего нового. Никакого надежного доказательства.

Перед уходом, воспользовавшись тем, что Эй пошел в туннель первым, я разровняла песок у входа в грот. Все следы исчезли. Если наш гость неосторожен, он точно тут натопчет.

Вечером, лежа в кровати, я размышляла, что сделает Эй, если узнает: его тайна раскрыта. Мне было страшно. Но я не могла оставить отца в неведении. Стрелой я спустилась за ключом и спрятала его под подушкой. Эй не уйдет в грот без меня.

– Маргарита, пойдешь с нами. Поторопись.

Отец Самюэль, одетый в черную сутану, вошел без стука в сопровождении двух монахинь.

– Мы тебя ждем, – любезно продолжил он.

Дедушка ничего не возразил, просто молча кивнул.

– Зачем мне идти с вами? Что происходит? – спросила я одновременно у Дедушки и этой троицы у входа.

– Пойдем. Не волнуйся, мы объясним всё что нужно.

– С места не сдвинусь, – услышала я собственный дрожащий голос.

Кажется, отец Самюэль смутился. Он опустился передо мной на колени, посмотрел прямо в глаза, мгновение поколебался, а потом мягко сказал:

– Кое-что случилось с твоим отцом.

Кое-что с Эем? Сегодня утром он отправился на рыбалку. Еще нет и полудня, он должен быть по-прежнему в море. Что могло с ним случиться?

Оглушенная, я послушно отправилась с монахинями и отцом Самюэлем в город. Я оробела и больше не задавала вопросов; тысячи тревожных мыслей роились у меня в голове. Будто со стороны я слышала, как повторяла сама себе: «Ты всего лишь ребенок, ты всего лишь ребенок». Прохожие с любопытством оглядывались на наше странное шествие. Я заметила глухонемую торговку: она пристально и тревожно смотрела на меня. Какая погода сегодня? Ветра нет… Мы дошли до порта, отец Самюэль не сбавлял шага. Монахини следовали по пятам. Мы завернули за церковь, шагнули за ворота и оказались возле огромного молчаливого здания. Двор пустовал; все окна выглядели одинаково. Отец Самюэль остановился у двери.

– Следуй за этими женщинами, Маргарита, я вас скоро догоню.

Сестры поднялись по каменной лестнице, звонко вышагивая. Я совсем ничего не понимала. Что здесь делает Эй? Мы зашли в какую-то комнату, похожую на общую спальню: там в два ряда стояли кровати. Никого.

– Можешь занять вторую кровать справа, дочь моя, мы вернемся за тобой перед ужином.

Не сказав больше ни слова, монахини закрыли дверь и повернули ключ в замке, оставив меня в беспомощном одиночестве. Что будет со мной? Я как рыба, которую вытащили из воды! Неведение, тревога, удушье… Я бросилась на кровать, свернулась клубком и попыталась восстановить дыхание. Странные звуки отскакивали от стен со всех сторон – мои всхлипывания. Получается, я никогда раньше не плакала?

Наверное, я уснула. Меня разбудил какой-то шум. В окно я увидела детей: они играли во дворе. Девочки, все одеты одинаково. Они бегали, болтали, ходили туда-сюда, разбившись на группы. Кажется, они веселились, но от их криков у меня звенело в ушах. Я отвернулась от окна и заметила отца Самюэля. Не слышала, как он вошел. Он положил свою мягкую руку мне на плечо, я подпрыгнула и попятилась. Он широко улыбнулся.

– Не волнуйся. С твоим отцом все хорошо, дитя мое. Ничего страшного не случилось. Знаешь ли ты, что это за место?

Он повысил голос, отчеканивая каждое слово:

– Ты в школе. Тебе очень повезло. Ты сможешь…

– Отпустите меня!

– Нет, Маргарита. Твое место здесь. Твой отец – негодяй. Он не воспитывает тебя должным образом, а твой дед слишком стар. Ты способная и скоро нагонишь своих одноклассниц. Тебе понравится жить с этими девочками, я уверен. Сестры всё тебе объяснят.

Он замолчал на мгновение, продолжая улыбаться.

– Дедушка будет тебя навещать. Кстати, надо, чтобы он принес тебе кое-какие вещи. А сейчас предлагаю спуститься к твоим новым подругам в трапезную. Время ужина.

Я отказалась. Отказалась идти за ним, слушаться его. Ярость закипела внутри. Если бы мне подвернулось что-нибудь под руку, я тут же запустила бы прямо ему в лицо. Хотелось кричать. Меня ослепили. Меня обманули, как глупого ребенка, которым я и была… Я закричала:

– Я сбегу! Вы никогда меня не найдете! И вы за это поплатитесь! Эй обо всем узнает!

Я топала ногами, как все тот же глупый ребенок, глупый и беспомощный. Вдруг я замолчала, осушила слезы и отвернулась к окну – бесполезно уговаривать, бесполезно приказывать. Ярость продолжала бурлить внутри. Какая же я наивная! Как нелепо я попалась!! Как могла я позволить – я, ученица Эя, – обвести себя вокруг пальца? Как я могла!!

В конце концов отец Самюэль вышел, заперев дверь. Во дворе опять воцарилась тишина. Шиферная крыша блестела под последними лучами солнца. Я потихоньку успокаивалась, сидя на кровати, уткнувшись лбом в колени.

Но одна картина засела у меня в голове: Дедушка, молчаливый, неподвижный. То есть Дедушка меня предал? То есть он все решил за меня и даже не сказал?

Как только за дверью послышался шум, я спряталась под одеялом. Шаги и детские голоса ворвались в комнату. Женский голос обратился ко мне, кто-то попытался стащить одеяло. Дети смеялись. Я не поддавалась: глухо, молча, упрямо. Никто не проникнет в мой грот. Голос велел детям, чтобы те замолчали. Вскоре женщина вышла из спальни, оставив после себя лишь редкие перешептывания. Я заснула.

Утром зазвонили церковные колокола, потом голос приказал нам встать. Я не двигалась под одеялом, но никто и не подходил его стаскивать. Девочки пересмеивались между собой, звали меня, проходя мимо. И вновь тишина… Я знала, что осталась одна. Чуть позже я вылезла из-под одеяла. День был серый. Девочки снова шумели во дворе. Кто-то положил яблоко рядом с моей подушкой.

Эй умел жить и быть сильным, не произнося ни слова. Никто им не командовал. Кажется, настал мой черед сделать выбор, о котором говорил Дедушка.

Следующая ночь тянулась бесконечно. Я слышала, как пробило три, затем – четыре. Как только пробило пять, я встала. Второе яблоко. Я положила его в шапочку. Медленно открыла окно – ветер полон запахов моря, кроны деревьев бесшумно качаются. Я соскользнула во двор по водосточной трубе. Никого. На крыльце было так темно, что ворота я нашла почти на ощупь. Закрыто, конечно же. И я ждала, на коленях, в темноте. Прошел еще один час, прежде чем я услышала чьи-то шаги во дворе. Приближался свет фонаря. Я застыла, едва дыша. Ключ повернулся, и одна из створок ворот приоткрылась. Фонарь исчез. Не колеблясь, я ринулась на улицу и со всех ног понеслась в порт. За моей спиной не доносилось ни звука.

Все произошло очень быстро. Я сделала свой выбор, пока бежала. Домой не вернусь – там Дедушка. В порту несколько человек уже принялись за работу. Лодка Эя не пришвартована. Он вышел в море или же направился в грот? А ключ он нашел? Без тени сомнений я побежала к скале. Если Эй там, мое место рядом с ним. Если его там нет, надо убедиться, что туда никто не ходит. Мне стало лучше после того, как я приняла такое решение. Я свободна от отца Самюэля. Я чувствовала, что сама стала легче, а в голове прояснилось.

Холодный и серый рассвет наступил поздно. Пошел косой мелкий дождь. Ветер раздевал деревья, листья забивались в дорожные ухабы. Но я мчалась вперед, окрыленная радостью. Больше никаких тайн, никаких сомнений! И нет нужды прятаться – никого не удивит деревенский ребенок на дороге между двумя селами.

Проникнуть в грот предстояло через пляж, ведь ключа у меня не было. Я свернула в последнюю расщелину на северо-запад. На склонах виднелись две фермы, а дальше – ничего. Тропинка вела вдоль ручья, который бежал по пустошам, усеянным травой и еловыми иголками. Несколько овец паслись, не обращая на меня внимания. Перед пляжем тропинка резко пошла вниз и сузилась. Я изо всех сил старалась не поскользнуться. На горизонте белели редкие паруса. Вода прибывала, и мне приходилось идти по тонкой линии неустойчивой гальки. Местами море подобралось совсем близко к скале, поэтому ноги у меня быстро намокли. Идти стало трудно. Гораздо утомительнее, чем я думала. Я возвращалась мысленно ко всему, что видела и слышала у отца Самюэля. Игры во дворе. Девочки в одинаковой одежде. Спальня, наполнявшаяся то шумом, то тишиной. Интересно, что еще дают на ужин кроме яблок? Что это за школа? Что там за учителя? Эти женщины, эти монахини… Их голоса, то нежные, то суровые…

А вот и ослепительный известняк, который море еще не поглотило, – осталось идти совсем чуть-чуть. Я заметила, что волны небольшие, но с легкостью вкатываются в грот. Надо было подождать отлива.

Голод терзал меня изнутри. Я уселась и принялась старательно грызть сразу оба яблока. Что за удивительная терпкая нежность! Я бы целую бочку таких съела…

Вода окрасилась в горчичный цвет после недавних дождей. Ритмичный шум волн убаюкивал меня. Они оставляли после себя потрескивающую пену, замиравшую на гальке от волны к волне.

Наверное, я походила на маленькую точку на линии скалы, сдерживавшей море. Кто еще кроме меня вырос в подобном месте? Чайки, вечно мечущиеся между морем и землей, гнездились вдоль скалы. Я смотрела, как они вьются и кричат. Нигде больше в мире не смогут они поселиться. Все время в западне этих мест, как и я.

Эй уже в гроте? Знает ли он, что я пришла?

Постепенно начинался отлив, и волны удалялись. Я смогла наконец-то проскользнуть вдоль стены и добраться до входа.

Верфь выглядела такой же, какой мы ее оставили. Казалось, ничего не изменилось. Бот мирно стоял на якоре. Перед входом в туннель песок остался нетронутым. Никто не приходил. И тем не менее я поклясться была готова, что кто-то передвинул тюк. Меня охватило смятение. Ни Эя, ни незнакомца. Выбившись из сил, я опустилась на землю у тюка с бельем и закрыла глаза.

Ветер в лицо. Резкий сквозняк ворвался в самую глубь сознания. Я пришла в себя и поняла: кто-то открыл люк наверху. Кто-то идет. Послышался голос в туннеле. Это не Эй! Куда спрятаться? Я проскользнула за гроб и пристроила крышку поверх головы. Теперь я дрожала, оставленная на милость незнакомцу. Инстинктивно закрыла глаза, будто это помогло бы не двигаться и контролировать вдох и выдох. Но дыхание не хотело угомониться. Время тянулось бесконечно. Я открыла глаза, по-прежнему не двигаясь. Прислушалась к шуму волн. Вдруг рядом раздался голос. Совсем рядом – тонкий голос с забавным акцентом. Он что-то насмешливо напевал. И перемещался по гроту, потому что я слышала, как незнакомец передвигал вещи, поднимался на борт, ходил и ворочал веслами.

Я сказала себе: тот, кто поет, не может быть опасен. Он или слишком занят, чтобы осмотреться, или слишком спокоен и не подозревает, что я здесь. Очень медленно я высунула голову из-за гроба. Мужчина, низкого роста, рыжий, стоял в боте, спиной ко мне. На плече у него висело короткое ружье. Он снял его, положил на дно и стал прибивать какую-то доску. Под ритм молотка зазвенел в гроте насмешливый и фальшивый голос. Звуки песенки гулким эхом разлетались вокруг, как крики ребенка в церкви.

Парро́ и Вааст, Вааст и Парро́,

Князья морей, короли воров,

Пусто в кармане, но им все равно,

Парро и Ваасту, Ваасту с Парро.

Князья ветров, цари кораблей,

Судьба зовет их из бездны морей.

Не оступись, дружище Вааст,

Я верю всем сердцем:

Настанет наш час.

Незнакомец прибил вторую доску к фальшборту[3]. Когда он поднялся, ружья уже не было.

Мужчина явно знал Эя. Он чувствовал себя на верфи как дома. Работал не спеша, напевал… Он пришел сюда по туннелю – получается, у него был ключ. Я ничего не понимала.

Я выскочила из своего укрытия, но нога зацепилась за крышку. Мужчина выпрыгнул из бота, как кошка. Наши взгляды пересеклись. Он разразился смехом. Я нырнула между двух волн навстречу свежему воздуху и помчалась вдоль скалы как можно быстрее.

Кто этот незнакомец? Почему у него ружье? Получается, на верфи работал не один человек?

Но какая разница, если Эй в курсе?

Я поднялась на очередную ступеньку воображаемой таинственной лестницы, но сколько еще там осталось ступенек? Эй никогда ни о чем мне не рассказывал. Любил ли он меня или же просто использовал? В голове была каша…

Сил идти по гравию не осталось. Утренняя радость покинула меня. Каждый шаг давался с трудом. А еще я здорово проголодалась. Стало ясно, что придется встретиться лицом к лицу с Дедушкой. Какое у него будет настроение? Может, его уже предупредили о моем исчезновении. Мне хотелось, чтобы он волновался, чтобы он сожалел. Чтобы был зол, но только на отца Самюэля.

Впрочем, было бы что поесть, а остальное неважно.

Наконец-то вдали показался дом. День подходил к концу. Я совсем обессилела.

В приоткрытую дверь виднелось разбитое окно. Как по волшебству сзади меня вырос Эй в своей рыбацкой одежде. Он толкнул дверь, но рукой загородил мне проход. В нос ударил сильный запах алкоголя. На полу была разлита бутылка настойки, стол перевернут. Я пошла за Эем, но Дедушки нигде не было. Шаги Эя раздавались над моей головой, на втором этаже; он рычал, двигал мебель, похоже, вырывал половицу. Я подняла с пола чернильницу, перо и Дедушкино вязание. Одна из спиц оказалась липкой от крови. Где же он? Комната выглядела странно пустой, но в очаге еще тлели угли…

Эй вернулся с зажженной свечой и пистолетом на поясе. Он был страшен; рот открыт, словно бездна. Эй побежал на террасу, остановился перевести дух, затопал ногами, вернулся за подзорной трубой и наконец обвел взглядом порт, гавань и море. В нем кипели вопли – вопли, которые бились внутри и не вырывались наружу. Он ринулся в свою комнату, громко хлопнул дверью, а потом – снова шум и топот. Дедушка исчез, но Эй обезумел не поэтому. Вот он опрокинул что-то из мебели на пол. Слышалось, как из оконных рам вылетают стекла. Эй промчался по лестнице, схватил огромный мешок и бросил на пол свечу. Тут же пролитый алкоголь вспыхнул. Желтое пламя облизало стол, поцеловало соломенные стулья и, втянутое дымоходом, разбухло, словно волна. Вспомнив обо мне, Эй схватил меня за руку и вытянул наружу. Я схватила было перо и чернила, но Эй вырвал их у меня из рук.

Снаружи я увидела, как дым красит в черный цвет черепицу. Потрескивало пламя. Черная колонна дыма высилась над крышей и наполняла ночь искрами.

Эй даже не пытался остановить пожар. Мы сразу побежали в густом дыму и добрались до любимого Дедушкиного места. Не хватало дыхания, я перешла на шаг. Ледяной ветер, казалось, пронизывал нас насквозь. Не предупредив, Эй толкнул меня и прижал к земле животом вниз. Он задрал мне рубашку на голову, уперся локтем в поясницу, а другой рукой крепко держал за шею. И внезапно я закричала от острой боли в спине – мне как будто загнали иглу под кожу. Как будто к ней что-то пришивали. Снова и снова. Чуть сбоку. Чуть выше, чуть ниже. Я извивалась под его рукой, рыдала от боли, но Эй не ослаблял хватку. Осталась лишь эта боль по всей спине. Справа, слева. Медленная. Старательная. Механическая.

Когда он меня наконец отпустил, я не смогла встать. Эй перебросил меня через плечо и продолжил путь на вершину скалы.

5. И море

Теперь я знаю: самые лучше моменты в жизни – самые короткие, а за ними наступают суровые времена. Но на смену жестоким воспоминаниям приходят другие, иногда удивительно приятные. Той ночью я очнулась и подумала, что сплю. Тело мое покачивало, как младенца в колыбели. Легкий ветерок дул в лицо, а перед глазами была лишь бесконечная темнота, в которой то тут, то там мелькали огни – они тут же исчезали, если я пыталась их разглядеть. Нежный шум, как журчание ручейка, как стук сердца, наполнял вселенную. Казалось, что мое дыхание повелевает стихиями. Я не спала, но и не бодрствовала. Иногда меня охватывала дрожь, а за ней тут же следовало сладкое чувство невероятной благодати. Музыка воды, звучавшая одной длинной, повторяющейся, необыкновенной нотой, поддерживала мое состояние на грани сна и яви. Это было чудесно. Так продолжалось, пока ветер не донес до меня запах трубки Эя. Тогда все мое тело очнулось. Я поняла, что лежу на дне бота, завернутая в одеяло, и что Эй гребет на веслах впереди. Глухая ночь. Новая луна, пригвожденная к горизонту, не принесла с собой света. Я с трудом различала силуэт Эя, но запах его табака твердил, что он совсем рядом. Корпус бота качался от мелких волн то в одну, то в другую сторону. Едва я пошевелилась, как тут же ощутила боль в спине. Я вспомнила о том, что произошло. Дом в огне, исчезновение Дедушки, безумный Эй. И мне захотелось не просыпаться. Я попыталась уснуть изо всех сил, как маленькая девочка, разбуженная кошмаром посреди ночи.

Был ли это сон? Был ли это кошмар? А может, все эти приключения произошли со мной на самом деле? Я закрывала глаза, сосредоточившись на плеске воды от ударов весел, и время от времени возвращалась в ту сладостную благодать, где меня качали, вели, укутывали, защищали.

Мы плыли недалеко от берега – я слышала, как волны разбиваются справа. Бот направлялся на север, оставляя Дьепп позади. Казалось, Эй никогда не перестанет грести. Понемногу эхо волн растворилось – наверняка потому, что скала уменьшалась в размерах, – и Эй замер, позволив нашему судну мягко дрейфовать. Разглядывая берега, я узнала очертания одного из пляжей. Эй зажег керосиновую лампу и поставил ее на палубу. Мы ждали. Через какое-то время он снова взялся за весла и направил бот к берегу. С той стороны замерцал слабый свет, он то загорался, то гас. Эй остановил бот. Свет стал ярче. Чья-то тень прошла по волнорезу с фонарем и огромным мешком в руках. Перед собой она с металлическим грохотом толкала другой мешок.

– Ну что, Вааст, решено, снимаемся с якоря?

Знакомый голос. Как только человек наклонился, чтобы прыгнуть на палубу, я увидела его лицо – это был тот низкий рыжий мужчина.

Он поставил свой фонарь рядом с керосиновой лампой, Эй сел рядом с ним, и вдвоем они долго совещались. Разговор шел с помощью рук – Эй никогда и ни с кем так раньше не общался. Жестикулировали на все лады. Беседа получалась не из приятных. Со своего места я видела, как у них напрягались все мускулы, а взгляды мрачнели. Затем они погасили лампы, затащили последний мешок, и бот отошел от волнореза. Новичок сел рядом со мной и достал куртку из мешка. Я поняла, что он меня не заметил. Он все кряхтел.

– Сбежать ночью, как крысы. Предупредить Парро в последний момент. Еще и тащиться с тремя кошками[4] на плечах. Теряешь хватку, старик. Сначала уши и язык, теперь еще и хватку. Аккуратней, Вааст, у тебя так ничего не останется.

Все это он произнес с акцентом, которого я никогда раньше не слышала в порту. Он пошарил в мешке, осмотревшись по сторонам, как чайка. Эй, в свою очередь, решительно греб в открытое море.

– Это еще что за напасть?

Хотя я и укуталась с головой, мужчина заметил меня и оставил мешок в покое.

– Разрази меня гром! Это еще что такое, Вааст?

Он резко сорвал с меня одеяло, чтобы рассмотреть полностью.

– Иисус-Мария!!

Незнакомец бросился искать фонарь, зажег его и поднес прямо к моему носу. Эй не двигался.

– Девчонка! Тут девчонка! Иисус-Мария! Ты совсем спятил, старик!

Он сел напротив Эя и принялся отчаянно размахивать руками перед его лицом. Не добившись никакого ответа, вернулся ко мне.

– Черт побери, девчонка! Да еще и такая мелкая.

Его желтые зубы оказались совсем рядом с моим лицом и воняли. – Что ты тут делаешь?

Кажется, к его ярости начало примешиваться веселье.

– Погоди-ка, а мы раньше не виделись? Мне кажется, у нас с тобой есть маленькая тайна. – Он задумался. – Начнем сначала. Как тебя зовут, девчушка?

– Маргарита.

– Маргарита! – В нем снова закипела ярость. – Имя для богачей! Маргаритка! Цветок в роскошном саду. Большие лепестки, длинный стебелек. И уйма гордости. Но чуть тряхнешь ее – хрясь, стебелек-то сломается. Ты ошиблась кораблем, принцесса, у нас тут одни бедняки.

Он со злостью рассмеялся, бросая время от времени взгляды на Эя.

– Ромашка – вот отличное имя для бедняков. Мало отличается от маргариток, но можно топтать ее сколько угодно. Ей хоть бы хны – поднимет головку и слова не скажет! Ромашка лишь очухается и сильнее станет, поняла? Поняла?

Он даже не смотрел на меня. Он обращался к небу, к морю – не знаю к кому – и ворчал, как спятивший старик.

Снова склонившись надо мной со своим вонючим ртом, он сказал:

– Тут одни бедняки, слышишь, Ромашка? Почему, думаешь, мы отваливаем так, посреди ночи? Путешествие для нищих. Как говорит Парро, богатство надо искать в широко разинутых глотках богачей. Собственно, туда и плывем, в глотку к богачам. Там все и подохнем, черт! И ты вместе с нами…

Он бы никогда не заткнулся. Но вдруг упал набок с пронзительным криком, получив от Эя удар веслом по ребрам. Снова установилась тишина, нарушаемая лишь мягким плеском весел. День просыпался.

Утро выдалось чудесное. Солнце выглянуло сразу. Эй с Парро долго гребли перед тем, как остановиться поесть. Мне тоже перепало. Теперь они суетились вокруг мачты. Насколько я поняла, стеньгу[5] так и не установили и в бот тоже не положили. Получалось, мы действительно поторопились с отплытием.

Мы продолжали плыть близко к берегу. Издалека виднелись Дьепп и развевающиеся паруса в порту. Мы же двигались прямо на запад, в открытое море, но сильный встречный ветер утомил гребцов. Эй отправил Парро на мачту, чтобы закрепить блок и протянуть фал. Мачта высотой с гик![6] Затем Эй достал из форпика[7] парус, и оба мужчины молча принялись его устанавливать. Встав у руля, я должна была держать бот против ветра, пока они не управятся. Парус, прикрепленный к нашей полумачте, имел жалкий вид. Я немного повернула руль. Парус забрал ветер и снасти заскрипели. Бот тут же подчинился, встал против течения и чуть накренился. Мы шли медленно, но верно, и я не знала, кто из нас троих больше всего радовался тому, что бот наконец ожил. Какое-то время мы просто стояли, наблюдая за парусом и разбивавшимися о борт волнами.

Эй чуть не забыл снять меня с руля. Я подумала о том, что он чуть не забыл меня и в заточении у отца Самюэля: еще немного – и уплыл бы себе вместе с Парро. И даже не пожалел бы об этом. Но я могла пригодиться. И я сама, и мой слух.

Между тем парус за три порыва ветра надулся вдвое сильнее. Нужно было много сил, чтобы удерживаться на плаву: ветер крепчал, мы шли против течения. Эй встал у руля. Я увидела на его руке длинную кровавую рану, на которую он не обращал внимания. Всем весом он налегал на руль. Судно выпрямлялось после встречи с волной, а потом переваливалось на другой борт. Вода лилась на палубу как из ведра, но тут же вытекала по бортам. Мы сухие, канаты и парус скрипят, мы мчимся вперед, несмотря на ничтожные размеры паруса. Без сомнения, этот бот строили как быстроходный.

В первый раз с момента нашего отплытия в глазах Эя угадывалось что-то еще кроме предельного напряжения. Взглядом он обводил каждый сантиметр своего творения: от палубы до снастей. Эй прямо сиял от гордости. Вдруг он встретился взглядом со мной – кажется, наконец-то меня заметил. Он улыбнулся и зарычал.

– Да здравствуют плотники-моряки! – выкрикнул Парро, который крутился вокруг Эя, как шмель.

Он вопросительно показал на меня пальцем. Эй начал жестикулировать в ответ. У Парро от удивления вытянулось лицо:

– Разрази меня гром, ты его дочь! Дочь Ля Уга! Иисус-Мария! Так вот почему мы драпали, как будто нам задницу подожгли. Если бы кто спросил Парро, тот бы отказался. И разговаривать нечего. Нет! Чтоб какая-то сопля под ногами путалась! Место сосунков – у мамкиной юбки. Проклятье, что ты тут забыла, Ромашка?

Он топал ногами, качал головой и сердито скалился гнилыми зубами. Эй спокойно рулил, смотрел вдаль.

– Парро отказался бы. Баста. Но Вааст – хитрец, это всем известно. Сказал: давай прямо сейчас, нельзя терять ни минуты… И ночью. Еще и с половиной мачты! А выходит, ты дочь Вааста… Чудно. Не ждали. Если это правда, ты должна плавать как рыба. Ты еще пешком под стол ходила, а уже вовсю ныряла под лодку. Забавно было. Вот ты выросла – и снова с нами путаешься. Да и говоришь не больше твоего папаши. Поклясться готов, у тебя есть свои тайны, как и у него. Тебе придется несладко, Ромашка. Будь дочерью хоть Вааста, хоть самого дьявола – мне разницы нет. Много всего произойдет…

Эй не отходил от руля. На лице у него отразилась тревога, взгляд почернел. Ему нужна была помощь, чтобы заменить слух. Бот сильно качался на волнах, понемногу набирал воды. Берег издалека напоминал тонкую линию. Вокруг ни паруса – только два дымовых факела виднелись, но слишком далеко, чтобы мы разглядели корабли. Я не знала, куда мы плывем, но плыли мы туда так быстро, как только могли.

Парро подошел ко мне, и мы вместе присели на гроб. Кажется, он хотел со мной подружиться.

– Знаешь, что это? – спросил он.

– Гроб.

– Хорошо. То есть Вааст тебе объяснил.

– Он ничего мне не говорил.

Парро резко хихикнул.

– Конечно же, он ничего тебе не сказал. Не с его кабанским рычанием рассказывать сказки маленьким девочкам. А сказка у нас тут красивая. Смотри, Ромашка.

Он приподнял куртку, чтобы показать живот.

– Видишь шрамы? Повезло тебе: смотри, Парро все покажет, а ведь он их даже от матушки прячет. Приглядись хорошенько к этому шраму. Он остался на память Парро от его братишки Вааста Ля Уга. Черт побери! Сцепились с ним один-единственный раз! Твой папашка – тот еще неженка. У него доброе сердце. Так вот, история…

Он быстро взглянул на Эя, затем хлопнул обеими руками себя по ляжкам и сплюнул сквозь зубы.

– Есть у нас немного времени, мы же не богачи пока, хотя скоро ими станем. Расскажет тебе Парро историю о гробе. Для начала: это не просто гроб. Это Гроб Господина Пирата Вааста Ля Уга.

Он выдержал паузу для большего эффекта, не переставая качать головой.

– «Бостон». Отличное было дельце, но слишком рисковое. Подплываем мы к кораблю ночью, без света и, что удивительно, без звука. Парро лезет первым, как обычно. Он-то знает, как не попасть под пули. Похоже, нас уже поджидали. Их там было по меньшей мере пятеро. А потом и мои дружки с обеих сторон подтянулись. Троих уложили тут же, как только на палубу ступили. Парро спрятался – палят со всех сторон. Разрази меня гром! Четверых из пяти мы грохнули, а последний удрал – нашли его в трюме с углем да и выволокли за уши. Говерн полез первым в каюту и всё виски выжрал, пока мы дело делали. Даже в дележке не участвовал – настолько наклюкался. А работу мы провернули на славу: весь корабль облазили, обшарили все шкафы, и даже под койками, и даже мешки с углем. Всех вывели на палубу – эти сразу успокоились, как только покойников увидели. По-хорошему отдали нам то, что имели.

Я молчала, и Парро продолжил:

– Три полных сундука – как сейчас помню… Тут Вааст и начал командовать, потому что Говерн был в стельку, да и Ахилл тоже. Вааст запретил бросать убитых за борт. А Парро только так с ними и обращался с детства. О покойниках, Ромашка, надо заботиться, если не хочешь, чтобы они за тобой вернулись. Надо их в воду бросать, пока еще тепленькие. Они тонут, течение несет их куда вздумается, на корм рыбам. Так ты точно в безопасности. А Вааст вдруг говорит: в лодку их положим. В лодку вместе с нами! Да он спятил, и только Парро ему об этом сказал – остальные смеялись. А Ваасту не до смеха. Стоит серьезный, как моя матушка! Покойников хоронить надо – так и сказал! Сотню набегов уже совершили, а тут он вздумал нас поучить. Может, потому что Говерн и Ахилл были в стельку. Следишь за мыслью, Ромашка?

Я опять промолчала, но Парро ничуть не смутился.

– Вот тут-то они и поцапались, твой покорный слуга с господином Ля Угом. Парни нас расцепили, а командовал-то теперь Вааст, так что пришлось слушаться. Только вот не очень нам хотелось отплывать вместе с дружками. Сгрузили мы их в шлюпку, аккуратненько так, Вааст сложил им руки на груди, как положено; и пустили мы шлюпку по ветру, пусть Вааст до сих пор недоволен, и – счастливого пути! Не собирались мы с ними таскаться до самого дома, чтобы накормить там червей, душа моя, у нас и так уже три сундука было, а чайки и буревестники не хуже червей справятся. В общем, отправили мы эту шлюпку, и пришлось потесниться на обратном пути, хотя мы троих потеряли. Короче говоря, все поняли одно, – подытожил Парро. – На тему смерти с Ваастом шутки плохи. Парро в итоге заткнулся, парни тоже, а Говерн и слова не сказал, когда мы ему сообщили, что Вааст свой собственный гроб притащил на борт – прямо под ногами у нас болтался. Все сразу поняли: если дело будет худо, надо Вааста туда положить – так он за нами не вернется. Пираты, Ромашка, ой как смерти боятся. У каждого свои заморочки, а вот у твоего отца – гроб. Ни разу с тех пор не видел его без этого ящика на корабле. Но командование он потерял, так что пришлось ему смотреть, как мы отправляем купаться других мертвяков вниз головой за борт. Вааст сколько угодно мог спорить. Говерн только смеялся.

Парро умолк. Казалось, беседой мы оба остались довольны: Парро упивался своей историей, а я была рада узнать кое-что из жизни Эя. Его прошлой жизни. Парро говорил, что Эй – пират… Ну допустим.

Итак, мы отправились в плавание в невероятной спешке, посреди ночи, после пожара, на недостроенном судне. И теперь я смотрела вокруг широко открытыми глазами, ничего не боясь. Ни яркое солнце, ни огонь, ни кровь не могли бы заставить меня отвернуться, закрыть глаза. Маргарита, девочка моя, слишком поздно дрожать от страха. Ты далеко от Дьеппа. Скала исчезла за горизонтом. Отец Самюэль может хоть весь город прочесать в поисках тебя. Ты там, где нет больше ни улиц, ни стен, ни учителей. Эй поступил плохо. Зато он рядом: решительный, сосредоточенный, могущественный. Остерегайся этого Парро – ты у него в руках, как беспомощная пташка. Остерегайся открытого моря.

Парро встал у руля. Эй курил, глядя в пустоту. Ветер не стихал, от его порывов бот нёсся на всех парусах. Морская пена, бьющиеся о нос волны, треск обшивки и скрип мачты, свист ветра в ушах, а вокруг – тишина.

Я снова хотела есть, но уже поняла, что у нас мало провизии. А может, и совсем не осталось. На боте не было ничего, чтобы ловить рыбу. Эй и Парро, наверно, тоже проголодались. С порывами ветра до меня доносился запах табака и напоминал о земле. Где сейчас Дедушка, что он делает? Спина ныла, напоминая об искрах, летавших в темноте, и о сумасшествии Эя. Лучше бы об этом забыть.

Мужчины вдвоем достали из мешка Парро огромный трехлапый якорь-кошку. Они долго общались жестами. Лицо Эя ничуть не отличалось от водной глади в ясную погоду. Лицо Парро было изменчивым, как листва на ветру. Он кривил рот, часто моргал, высовывал язык, морщил нос. Всем этим он напомнил мне пса, тревожного и опасного.

– Будет весело, Ромашка, – бросил мне Парро. – Сама все увидишь.

Мужчины вдвоем проверили, крепко ли привязана кошка, аккуратно скрутили канат на палубе и уложили якорь в центр, как спящего младенца.

Парро сел рядом со мной. Теперь у него было лицо хвастливого ребенка.

– Парро измаялся в нищете. У него даже кожа от нищеты чешется. Вааст прав. Нечего тут прохлаждаться и считать волны до самой Ирландии. С плаванием под парусом покончено, малышка моя. Этой ночью – только пар и уголь. Больше нельзя терять время. Чертова нищета! Парро прямо чувствует, как кожа зудит. Знаешь, что сделает Парро, как только разбогатеет? Найдет себе женщину и переедет жить в твою страну, где о нем меньше известно, чем в других местах. Садоводство, свинки, песни, пляски, таверны. А с берега он будет другими командовать. И дальше волнореза и посмотреть не подумает, черт! – Он плюнул в воду. – И плавать выучится. Знаешь, почему хорошие пираты не умеют плавать? Чтобы при заварушках на кораблях спиной не поворачиваться. Да и с оружием в руке далеко не уплывешь! Парро дважды падал в воду, и дважды дружки его оттуда вытаскивали – успел воды нахлебаться. Шрамы, опять же…

Он сделал паузу и вдруг заорал Эю:

– Быстрее давай, капитан!

Я устала. Больше не было сил. А солнце стояло еще высоко… Пришлось лечь на парус возле бака.

Я вспомнила о гроте. Парро напевал:

Князья морей, короли воров,

Пусто в кармане, но им все равно…

Во сне я чувствовала, как две руки, пропахшие табаком, укутывают меня одеялом.

6. На буксире

Не знаю почему, я мгновенно проснулась. Ночь. Шкот отвязан, парус бьется. Укачанный волнами бот не двигается с места. Узкий месяц в небе. Звезды тысячами рассыпаны там, наверху. В боте двое мужчин сидят друг против друга, опустив руки на колени. Статуи? Нет, показалось: Эй курит, Парро насвистывает. Я попыталась снова уснуть, но не получилось.

Вдалеке послышался шум – может, это сон? Шум был глухой и протяжный; мало-помалу он нарастал. Сомнений не осталось: теперь я точно не сплю. К нашему боту приближается пароход.

Мужчины встали, Парро похлопал Эя по плечу, Эй похлопал Парро.

– Чертова нищета!

Эй встал у руля. Парус наполнился ветром, бот набирал скорость. Мы без труда вели его против слабого течения. Парро издал какой-то звериный крик, а потом замолчал и прислушался. Шум нарастал с такой скоростью, будто бы пароход шел прямо на нас. Внезапно Эй развернул бот, и я увидела судно – намного ближе, чем думала. Светящаяся широкая тень дрожала, повиснув посреди ночи. Эй спустил парус и, кажется, ждал, чтобы пароход подошел еще ближе. Происходящее меня завораживало…

По знаку Эя Парро подбежал к рулю, а Эй встал на носу бота. Не слышно было шума двигателя, слышалось только, как волны разбиваются об обшивку судна. Несколько секунд – и вот оно, прямо над нашими головами; громадина заслонила звезды. Чуть выше несколько огоньков дырявили темноту ночи. Наш бот набрал скорость, будто для разбега. Эй отошел на несколько шагов – и в тот самый момент, когда нас подняло и бросило вперед на гребне волны, разбившейся о нос парохода, он с размаху запустил кошку прямо в небо. Я видела, как Эй покачнулся и едва ухватился за фал, но канат с якорем не выпустил из рук. Вытащил из воды, скрутил и бросил на палубу. Огромная черная глыба по-прежнему нависала над нами. Не знаю, как Парро это удавалось, но он с чудесной ловкостью управлял ботом, и тот ни на секунду не замедлялся. Но судно шло гораздо быстрее. Эй снова забросил кошку в темноту. Кажется, зацепился за что-то… Кольца каната на палубе развернулись и исчезли один за другим в воде. Пароход невозмутимо продолжал путь рядом с нашим ботом.

– Разрази меня гром! – закричал Парро. – Лондон – Дублин! Все на борт! А Вааст не потерял хватку!

Заведенный на брашпиль[8] конец туго натянулся. С коротким пронзительным свистом канат выглянул из воды и взлетел в темноте по диагонали. Мгновение спустя он издал странный волнообразный шум, а наш бот затрещал по швам, как будто хотел надвое расколоться. Рука Эя схватила меня и поставила на место Парро – моя очередь у руля.

Парус был приспущен, теперь только канат тянул нас вперед с безумной скоростью. Со скоростью парохода. Облако копоти вынырнуло из волны. Руль уводило то вправо, то влево, в то время как нос корабля преспокойно покачивался на волнах. Мужчины вдвоем крутили брашпиль, отчего трещала палуба и натягивался канат.

У Эя получилось! Якорь крепко зацепился за что-то там, наверху. Канат распрямился и тянул нас к пароходу. Снова облако копоти. Вот он, корпус, – огромное тело, разрезающее небосвод, создающее бурлящую реку, на которой мы качаемся, как яичная скорлупа. Парро поет во все горло. Эти двое – волшебники. Нас качает, опрокидывает, окунает в воду. Из водоворота, в котором мы оказались, кажется, что там, наверху, другой мир. Кто-нибудь заметил, что мы подсели к ним на буксир? Есть там хоть одна живая душа?

Мы тут, в боте волшебников, среди криков и темноты. Что вы там делаете на своей палубе из металла? Чувствуете ли вы дуновение ветра? Слышите ли вы волны?

Руки как свинцом налились. К счастью, Эй вернулся сменить меня у руля. Мы спустили паруса, и наш бот потерял всякий курс: теперь он качался вправо-влево, набирал воду и издавал странные звуки. Но Парро это не заботило, он уселся на носу бота и продолжал распевать. Эй не обращал на него внимания. Его усталые глаза пристально наблюдали за волнами в поисках новых опасностей. Он показал на ведро. Я бросилась вычерпывать воду. Мне стало лучше, страх проходил. Но куда мы плывем вслед за кораблем?

– Готова сплясать, Ромашка?

Парро выложил все из мешка, закинул его на спину и дерзко помахал рукой. Придерживаясь за фал, он полез по канату над водой. Затем он согнул колени и разом качнулся, повиснув на руках и ногах. Довольно ловко он продвинулся еще на несколько метров, спину его омывали волны. И вот он уже недосягаем для воды, лезет вверх по канату, как какое-то лесное животное. Затем очертания его фигуры исчезли, растворившись в тени корпуса парохода. Кажется, он что-то кричал сверху.

Эй не двинулся с места. Может, он и хотел бы помешать Парро, но погрузился глубоко в свои мысли. О чем он думал? Был ли доволен?

Хоть я и сопровождала его в этом приключении, мы ближе не стали. Даже наоборот. В прошлом его странное поведение мне казалось обыкновенным. Но всё иначе сейчас, когда он рядом, недвижный и молчаливый, как каменный истукан. Или скорее как дерево, потому что Эй живой, на него дует ветер, ему нужны свет и вода. Им движет какая-то цель, которая мне неизвестна. Расти? Становиться лучше?

Пока что я под его защитой. Мне больше некуда идти. Я должна выстоять, выдержать. Вырасти, в свою очередь.

Что будет дальше? Скоро ли закончится ночь? А если нас заметят с корабля? Эй может так рисковать? И куда отправился Парро?

Я вычерпывала из бота воду вместе с собственными страхами и плохими мыслями. Мне просто надо ждать. Пережить всю эту сумятицу, как игру. Вытерпеть голод и холод.

Проходили часы, луна переместилась по небу, но все еще была ночь. Парро пока не вернулся. Казалось, Эй выдохся – вторая ночь без сна. Он всем телом налегал на руль, пристально глядя вперед. Я видела, что он поворачивает с опозданием, а бот может разбиться. Тогда я проскользнула к нему и взяла из его рук руль. Не взглянув на меня, он сел и заснул.

Настала моя очередь собрать всю волю в кулак. Удержать бот, который эти двое построили и спустили на воду. В конце концов, есть особое удовольствие в противостоянии собственным страхам. А обстоятельства не оставляют мне выбора. Страх и отвага – две стороны одной медали. Однажды я вспомню об этой ночи. Обязательно вспомню. Вот и все. Вспомню об этом растущем страхе, который питается усталостью и превращается в гнев; может, вспомню еще, как часы утекают, как растет предчувствие неизбежного. Буду крепко держаться за руль – и будь что будет.

Морская пена меня завораживала. Она все время бурлила. Руль вырывался из рук, отчего у меня ныли мышцы и болела каждая косточка. Все мое тело превратилось в боль. Я больше не могла разжать рук. Они, как в агонии, вцепились в руль. Густые облака копоти вспышками выныривали из воды. Минуты длились часами. Или часы – минутами. Я уже не понимала. Время текло, ничего не оставляя в моем сознании. Надо было держаться. Но все-таки ночь шла на убыль. Я подбадривала себя: этот ад скоро закончится, я снова увижу солнце.

Всплеск воды там, впереди. Я широко открыла глаза. Мне приснилось? Вот и Парро заскользил по канату. Он приземлился на палубу. С полным мешком. Крик справа в воде. Снова крик. Кто-то в море! Парро не двигался с места. Он отвернулся. Замолчал. Снова крик, чуть дальше на этот раз. Я толкнула Эя, вытащила нож из его кармана. На нетвердых ногах поспешила вперед, чтобы обрезать канат. Бот тут же вспахал волны. Недалеко, позади нас, раздался еще один крик. Я растолкала Эя, сунула ему в руки шкот и показала на место, откуда доносились крики.

– Держитесь, мы сейчас! – крикнула я, перед тем как нырнуть.

Вода была ледяная. Я мгновенно проснулась. Силы ко мне вернулись. Я плыла наугад, потому что волны и темнота не давали мне видеть дальше чем на несколько метров. Эй поднял парус и развернулся. Пароход удалился, а вместе с ним – морская пена и суматоха. Над водой ни одного дуновения ветра, только легкое течение. Я позвала:

– Ау, где вы?

Нет ответа. Я продолжила плыть, очень медленно, чтобы не выбиться из сил. Это в той стороне? Бот развернулся по ветру и нагнал меня слева. Я помахала им, но они не видели. Что я делаю? Главное – не бояться.

– Сюда! Я здесь!

Я кричала одновременно и Парро, и потерпевшему, если тот еще жив, но бот удалялся, и пока недостаточно рассвело, чтобы меня заметили. Я покачалась на волнах, восстанавливая дыхание. Главное – не бояться. Внезапно – крик, совсем рядом. Я проплыла мимо и не заметила!

– Держитесь!!

Голос ответил. Я заметила голову. Еще с десяток рывков – и вот я схватила чьи-то руки, обвила ими свою шею. Какое-то время мы оставались в воде вот так, прицепившись друг к другу, лицом к небу, хватали ртом воздух и перебирали ступнями. Не было никакой надежды, что силы ко мне вернутся, и последнее усилие я вложила в крик. Крик, который уже не походил на призыв о помощи, на человеческое слово. У меня из груди вырвался просто какой-то звук – и полетел над волнами.

Человек в воде был слишком тяжелый для меня, наши ноги цеплялись друг за друга. Силы иссякли. Звезды померкли. Я кричала еще, но все реже. Страх и отвага. Человек тяжело дышал мне в шею, только это я и слышала; а вокруг – тишина. Если бы я была одна, я бы просто легла на спину, чтобы дрейфовать на волнах, как я умею. Я бы просто ждала. Но я была не одна.

– Как вы?.. Держитесь!

Человек не ответил. Мы висели над огромной тишиной. Мы ждали…

Наступал день. Наверняка хороший день.

– Ну что, дамочки, купаемся?

Они нашли нас! Канат ударил меня по голове. Эй на другом конце вытягивал нас, пока Парро удерживал бот против ветра.

– Хорошенький улов сегодня, Вааст! Кидаем одну рыбеху в воду, а вытаскиваем двух!

Он нагнулся над нами и вытащил из воды. Парро был прав: потерпевший – женщина. Ни у нее, ни у меня уже не осталось сил, чтобы встать на ноги. Мы так и лежали на дне бота, неровно дыша, охваченные холодом, от которого все тело тряслось и стучали зубы. Я полностью отдалась во власть этой дрожи. В ней были вся моя злость, весь мой страх, вся печаль. Эй нагнулся надо мной. Парро нагнулся надо мной. В глазах потемнело.

7. Парро говорит

Тепло солнца на коже. Кто-то гладит меня по волосам, снимает с меня одежду, трясет. Я не открываю глаза. Мы снова в плавании. Спина болит. Я с трудом переворачиваюсь на бок, чтобы болело меньше. Меня накрывают одеялом. Парро говорит и напевает. Не хочу возвращаться к жизни. Странное чувство. Не сейчас. Не так. Хочу спать. Я спасла человека, но почему-то мне тревожно. Ни о чем не думать. Спать.

Вокруг меня кто-то суетился. Наверное, Парро, судя по звукам. Он не мог оставаться на месте. Беспокойное животное. Дрожь в теле прошла, осталась лишь ужасная усталость. Думать не было сил. Наверняка женщина тоже тут, рядом, съежилась в мокрой одежде, укуталась в одеяло, может быть. Закрыла глаза, как и я. Почему я не осмеливаюсь взглянуть на нее, после того как спасла? Просто улыбнуться ей и встретиться взглядами. Обменяться утешениями. А она? Что мешает ей заговорить? Как будто мы до сих пор в лапах у громадной тишины.

– Эй! Русалочки! Время пожевать чего-нибудь. – Парро разогрел кастрюлю.

Он протянул мне кусок хлеба и сыр. Я взяла, но жевать было тяжело. Затем Парро дал мне пару глотков какой-то настойки, от которой горело горло. Потом – большой горшок меда, чтобы окунуть в него хлеб. Спина горела, с тех пор как я нырнула в воду. Одежда ужасно натирала. Не осталось ни одной удобной позы. Эй, что ты сделал с моей спиной?

– Не так-то просто было разжиться провизией.

Я могла сколько угодно закрывать глаза и молчать, но Парро не мог не разговаривать.

– Господин Ля Уг составил точный список, а Парро – художник. Тут же на палубе обо всем забыл. Что понравится Ромашке? Хлеб или булочки? Мед или варенье? Сардины или селедка?

Кстати, никогда не угадаете, за что зацепилась кошка. За якорь! Мелкие зубчики зацепились за громадные, девочка моя. Ну или за большие дырки! Ой-ой! Парро пришлось карабкаться по якорной цепи, чтобы оказаться на палубе. Сколько воспоминаний.

Но что на тебя нашло – черт меня дери! – зачем ты прыгнула в воду? Не могла оставить все на волю судьбы, барышня? Я, конечно, глубоко извиняюсь, но ты нам крепко насолила, Ромашка. Одно верно: плавать ты умеешь! Но теперь что нам с этой делать? Попробуй догадайся, что она понарассказывает. Подумала об этом, креветка?

Иисус-Мария! Даже чайки выбрасывают всякую дрянь в море, а ты это потом вылавливаешь! Надо будет тебя привязать. Лучше тебе вообще закрыть глаза и сидеть спокойно.

Я медленно жевала. От меда меня затошнило. Но надо было подкрепиться.

– Мало кто выходит посреди ночи на палубу звездами полюбоваться. Так что все прошло гладко. Магазины закрыты. Печально. К счастью, это не первый корабль у Парро. Центральную кухню он за милю чует. Чуйка, понимаешь, принцесса…

Парро вдруг замолчал. Сквозь зубы он издал странный глухой свист.

– Разрази меня гром!

В нескольких ка́бельтовых[9] от нас показалась шлюпка, кажется, с тремя мужчинами на борту. Позади шлюпки виднелись очертания парохода. Нас окликнули. Эй с яростным видом отошел от руля и спрятал нас под баком, прикрыв парусом. Женщина прижалась ко мне; она была теплая, мокрая и дрожала. Лицо ее распухло, а уголки губ посинели. Она закрыла глаза и произнесла несколько слов на иностранном языке. Край паруса приподнялся, показалось лицо Парро. Он обратился к женщине на ее языке, проведя тонким лезвием кинжала по своему горлу. Острие прошлось по редкой щетине, взад-вперед по кадыку, надавило на кожу и медленно вонзилось в нее, пока не появилась капелька крови. Парро сурово улыбнулся.

– Не забывай, Ромашка: долго живут те, кто держит язык за зубами.

Он облизал острие кинжала и снова спрятал нас под парусом. Женщина быстро зашептала, будто молилась.

Шло время. Эй развернул бот. Послышались голоса, затем стук лодок друг о друга.

– Приветствуем вас, господа, – произнес мужчина с таким же акцентом, как у Парро. – Простите, что потревожили вас, но мы очень нуждаемся в вашей помощи. Моя супруга пропала с корабля этой ночью. Мне кажется, она упала в воду. Я всем сердцем надеюсь ее найти.

Женщина рядом со мной вздрогнула.

Голос продолжил:

– Мы гребем с первых лучей солнца. Корабль дал нам сутки на поиски. Она очень хорошо плавает. Издалека мне показалось, что она среди вас. Я благодарил Бога, что вы ее спасли. Но Бог направил меня неверно. В вашем боте одни мешки.

Парро ответил:

– Мой товарищ и я, мы глубоко сожалеем о том, что с вами приключилось. К несчастью, мы ничего не видели и не слышали. Знаете, два года назад мой товарищ потерял в этих краях свою возлюбленную. При очень похожих обстоятельствах. Он долгое время искал ее понапрасну. С тех пор он потерял дар речи, и я даже не уверен, что он вас слышит. Мы сочувствуем вашему горю.

Послышался другой голос:

– Тогда вы понимаете, насколько мы тревожимся и спешим. Не будете ли вы так любезны помочь нам? Под парусом вы ходите быстрее, и мы сможем расширить территорию поиска.

– Господа, никак нельзя, – ответил Парро. – Поймите, мы искренне сожалеем. Но нам нужно плыть дальше. Нас торопит дело величайшей важности. Вам пора смириться с вашей потерей. Хрупкой даме не по силам провести много часов в холодной воде после падения с корабля. Очнитесь. Посмотрите на моего товарища: люди, которые нас покидают, навсегда остаются в нашем сердце. Возвращайтесь на ваше судно.

– Не такого ответа мы ожидали от честных людей, – ответил голос, – к тому же от тех, кто уже прошел подобное испытание. Я настаиваю. Уделите нам несколько часов. Мы вам заплатим, если хотите…

– Хватит, дружище, – перебил Парро, – бери свое весло и плыви прочь. Мой товарищ достаточно настрадался. Ты хочешь вскрыть старую рану? Не надейся и убирайся. Слышишь? Греби!

Снова стук бортов. Голос, но уже издалека:

– Будьте прокляты!

Мне пришлось удержать женщину. Она собиралась встать. Парро убил бы нас.

Какое черствое и лживое у него сердце. Однажды он заплатит за все свое вранье. Он запутается в собственной паутине, и его сожрет кто-то посильнее. Я в этом уверена.

Незнакомка обняла руками колени. Я знала, что она плачет, но ничем не могла помочь. Эй не глядя вытащил меня из укрытия, оставив женщину там же. Шлюпка отплыла уже далеко. Наш бот скользил по тихому морю, залитому солнечными лучами. Но мужчины выглядели встревоженными. Парро иногда ходил из стороны в сторону и скрипел зубами.

Я подошла к нему:

– Господин Парро, почему вы отправили этого человека обратно?

Он остановился, в его взгляде промелькнула искра.

– Ах, это! Вот мне эти бабские суждения. Одного вопроса достаточно, чтобы и похвалить, и оскорбить! Чертова мелкая!.. Парро, слушай внимательно: в первый раз тебя назвали «господином». «Господин Парро»! Черт знает что!

Он хлопнул себя по бедрам и заковылял вокруг меня, как гусь.

– Барышня зовет вас «господин». Вы интересны барышне. Можешь повторить, Ромашка? А то Парро тут всем телом вздрогнул. Если бы его матушка услышала это «господин Парро», она бы сдохла от гордости. «Господин Парро»! Иисус-Мария! Знайте же, госпожа Ромашка, что Парро уже давно никого не бросал за борт. Есть занятия получше. И Парро умеет жить. Ты слышала разговор с людьми из шлюпки? И чем они мне отплатили за это? Эти люди – грубияны, они суетятся, устраивают шумиху, но Парро не такой.

Я его перебила:

– Почему женщина оказалась в воде ровно в тот момент, когда вы вернулись?

– Парро понятия не имеет. Парро клянется головой своей матушки: на корабле было темно, как в заднице у самого черта. Может, Парро и наступил кому-то на ногу – он же так спешил, – но больше и пальцем никого не тронул. Кроме того, Ромашка, когда Парро берет в руки женщину, вряд ли он ее за борт бросит. Есть занятия поинтересней. Конечно, иногда Парро дурил сгоряча ради пары монет, но посмотри на нее: она же нищая, у нее даже обуви нет. Хотя ты права, проведаем нашу малышку, познакомимся поближе.

Он отдернул парус, сел на колени перед незнакомкой и, схватив ее за волосы, грубо поднял голову, чтобы рассмотреть лицо.

– Большая честь с вами познакомиться, госпожа. Наша Ромашка спрашивает: не случалось ли вам раньше пересекаться с Парро?

Незнакомка вытаращила на него пустые глаза. Парро дыхнул ей в лицо, поскрипев зубами.

– Не бойся отвечать, принцесса, Парро у нас джентльмен.

Она упорно не разговаривала.

– Ладно, спи дальше.

Злобно ухмыльнувшись, он схватил меня за руку, оттащил в сторону и усадил возле себя. Мы оказались спиной к Эю – тот наблюдал за нами у руля.

– Раз тебе хочется поболтать, дорогуша, расскажи-ка Парро, что ты знаешь о карте.

О чем это он? Парро плюнул себе под ноги.

– Карта, дорогуша, карта. И сокровища. Не надо делать из Парро дурака. Мы все знаем, куда плывет этот корабль. Так вот, ты ее уже видела?

Я покосилась на Эя.

– Может, ты хотя бы знаешь, куда Вааст ее спрятал?

– Какая карта, господин Парро?

В его глазах снова загорелась недобрая искра.

– Ладно, ладно, допустим, новости в семье Ля Уг доходят не до всех… Карта сокровищ, дорогуша. Которая нас вытащит из нищеты. У Парро будут жена и дом. У тебя – красивые туфельки и бог знает что еще. Вааст получит что захочет. Может, язык из чистого золота. Но без этой карты – разрази меня гром! – побрякушки заржавеют под землей. Ничего не вспомнила?.. Давай Парро тебе объяснит. У Вааста есть карта. Она должна быть где-то на корабле. Это хорошая новость. Надо просто оставить его у руля, пойти дрыхнуть, а глаза открыть, когда он скажет. К сожалению, море и люди непредсказуемы. Ты не знаешь, что завтрашний день тебе готовит. У Вааста остались только ты да Парро. Я желаю ему долгой жизни, но мы всего лишь игрушки в руках милосердного Бога. А если Вааст помрет завтра, черт побери! Что с тобой будет? А с Парро без карты?

– Надо просто у него спросить тогда, – сказала я.

– Правильно, Парро так и сделал. Еще вчера, едва ступив на это корыто. Но господин Ля Уг – хитрец. Карта точно у него. Он знает, что там написано. Он один. Точка. А Парро ведь разыскивал Ля Уга, как родного брата, пока не добрался до Дьеппа.

Он вытер рот тыльной стороной ладони.

– Дело было зимой, одним вечером. Вокруг говорили, он всегда был глухим. Парро подкрался к нему со спины. Плечи, голова – вылитый Ля Уг, клянусь. Парро достал нож, подошел к нему, похлопал по плечу и позвал: «Вааст, брат мой, Парро пришел, Парро здесь». Он не обернулся. Можно было орать ему в уши сколько угодно – он бы и с места не сдвинулся. Глухой, как сама смерть. На следующий день Парро ждал его у причала. Народу – тьма, но Вааст сразу его узнал. Они отправились выпить. И тогда хитрейший господин Ля Уг признал, что вдвоем у них больше шансов добраться до сокровищ. И они подготовили маленький простенький план. Но Вааст до сих пор не может понять: если о карте известно обоим, команда только выигрывает. Вааст – старой закалки. Он уверен, что пират не должен уметь читать, если хочет наняться к кому-нибудь на корабль. На судне достаточно одного, кто умеет читать. Попробуй объяснить это матушке Парро, которая втемяшивала ему в голову то, что туда не должно было попасть. Черт! Зато голова у Парро теперь прочнее некуда. Но читать он так и не научился. Зато стал самым известным пиратом Ирландии. Теперь поняла, дорогуша, что тебе лучше рассказать, где эта карта?

– Я поняла, господин Парро, я должна вам рассказать. И я вас не боюсь.

– Бояться? С чего вдруг Парро будет пугать дочь своего братишки? Вы с ним одной крови.

Я не устояла перед желанием угодить ему.

– Господин Парро, вы рассказали мне гораздо больше, чем я могу рассказать вам. Я никогда не видела эту карту. Но я знаю, где она.

У него задрожали руки и губы.

– И где же она, дорогуша?

– В комнате Эя, она там была, бьюсь об заклад.

– А теперь?!

Я тонко намекнула:

– Вся беда в пожаре. Дом сгорел в день нашего отплытия.

– А карта, черт побери? – закричал он.

– Карта? Не беспокойтесь, в доме ее больше не было.

– И где она?

– По правде говоря, я точно не знаю. Думаю, что Эй тоже не знает. Надо снова его спросить. Что-то мне подсказывает, что карта где-то там.

Я показала на море перед нами. Он совершенно ничего не понял.

– Хочешь сказать, что у Вааста больше нет карты? – сказал он, затопав ногами.

– Хотите, чтобы я повторила, господин Парро?

Его лицо побледнело, как молоко. Вокруг носа появилось несколько красных пятен, словно острова.

– Девчонка! Не издевайся над Парро, иначе пожалеешь.

Он резко оборвал разговор, отвернулся и посмотрел на волны, сжимая и разжимая кулаки. Я слышала, что он повизгивал, как щенок. Так ему легче думалось.

Парро встал у руля, чтобы у Эя освободились руки. Теперь Эй что-то говорил ему жестами. Похожи ли они на двух друзей, сблизившихся из-за горькой правды, или же на двух соперников, готовых в любой момент перерезать друг другу горло? Припев Парро вертелся у меня в голове:

Парро́ и Вааст, Вааст и Парро́,

Князья морей, короли воров…

Эй меня не предупредил, что надо проявить осторожность. Пусть теперь выкручивается.

Получалось, что мы плывем на всех парусах искать сокровища. Или же искать карту сокровищ. А может, сначала одно, потом другое. Красивые туфельки – почему бы и нет? Но я знала, что много опасностей встретится нам на пути. И есть риск потерять саму себя. Достаточно посмотреть на птенца, выпавшего из гнезда на мачте, чтобы в этом убедиться. Если я правильно поняла Парро, мне сложно будет среди пиратов, потому что я умею читать и писать. Ну или придется ими командовать. Пиратами старой закалки. Теми, кто не умеет плавать, кто подмешивает в свой табак сушеные водоросли, кто выбрасывает покойников за борт. И теми, кто врет как дышит. Теми, кто отправляется на поиски богатства, но забывает, где его зарыл. Как глупые белки.

Кто же ты, Эй?

Мужчины повздорили, но тут же помирились, им некуда было деваться. Парро трясло от ярости, а Эй, похоже, радовался, что кончились недомолвки.

Я размышляла: карту украли прямо перед нашим отплытием, причем очень ловко. Бот достроен, ну, кроме мачты. Путешествие началось. Карта где-то рядом. Жизнь сурова и полна сюрпризов.

Я снова проголодалась. В последнее время мое тело только и делало, что чего-то требовало. Когда я не хотела есть, я замерзала. Когда я не замерзала и не хотела есть, у меня просто не было сил. Или спина ныла. Мой родной дом с уютным камином стоял покинутый, развороченный и без крыши. Дедушка исчез.

Голод снова напомнил о себе. Я открыла мешок Парро, но он одним прыжком оказался рядом, схватил меня за руку и стиснул до боли.

– Тебе лучше не видеть, что там лежит. Давай я сам.

Он протянул мне кусок хлеба и яблоко. Я показала ему на женщину у бака.

– Забудь, ей недолго осталось.

Парро надел куртку и сел на носу рядом с брашпилем. Втянув голову в плечи, он в одиночестве разговаривал с морем. Его голос звучал странно нежным, совсем без злости. Его руки дрожали.

– Это точно Финнеганы. Они нас нашли. Придется драться. Холера. Хорошо, что с пароходом все получилось. Действовать надо быстро. Надо застать их врасплох.

Он затрясся от смеха, словно всхлипывая.

– Финнеганы… – Он плюнул за борт. – Может выйти, что мы уже совсем рядом, а они и не подозревают.

Снова наступила ночь. Вокруг стало так спокойно, что ко мне вернулось больше сил, чем после еды. Женщина съела немного хлеба. Парро не возражал.

Они опять приготовили кошку.

Сможем ли мы выдержать еще одну ночь на буксире у парохода? Мы чудом спаслись после первой ночи, они из этого не извлекли урок? Готовятся в тишине, как заядлые вояки…

Проходя мимо, Эй проверил, хорошо ли я укутана, и улыбнулся. Он ни разу не вмешался, когда мы с Парро беседовали. Знал ли он, что тот мало-помалу рассказал мне об их общем прошлом? Эй делал вид, что ему все равно, но его выдавали быстрые вопросительные взгляды, которые он время от времени бросал на нас с Парро. Я не сомневалась, что Эй с точностью знал: я действую скорее из любопытства, чем из корысти. Он также знал, что Парро не может преодолеть собственную болтливость – это нервное. С тех пор как я выбрала последовать за Эем, мне пришлось перенести немало испытаний. Но его улыбка укрепляла нашу связь и смягчала боль недавних событий. Он успокаивал меня, когда я уже и надеяться переставала.

Правда, я не забывала о том, что сама я далеко не хозяйка своей судьбы. Конечно, я спасла эту женщину. Но едва не утонула.

Снова и снова я спрашивала себя: какое место у меня в этой команде? Должна ли я закрывать уши и глаза с наступлением ночи? Предоставлять мужчин их делам? Спать? Я всего лишь ребенок… Но спать – значит пропустить все события, даже не знать о них, а я и так почти ничего не понимаю.

Я должна быть начеку.

Сумерки сдались под натиском ночи. Мы оделись потеплее. Бот шел на всех парусах. Моей ноющей спине нужно было отдохнуть.

8. Карта

В конце концов ночь принесла ответы на все мои вопросы. «Я хочу знать, – повторяла я себе, чтобы устоять против давящего на веки сна. – Я хочу знать. И хочу понять». Дочь пирата настороже делалась вдвое сильнее.

Мы остановились и долго вслушивались в темноту. Парро спустил паруса, которые слишком шумели на ветру. Мы навострили уши, чтобы услышать что-нибудь, кроме плеска воды у борта, скрипа мачты и шепота бегущих волн.

Эй курил. Парро, не произнося ни звука, бродил по боту в поисках идеального места, чтобы различать все ночные звуки.

Пытаться расслышать звук, которого нет, очень утомительно.

Как и пытаться разглядеть что-то в темном небе уставшими глазами.

Как и пытаться выстроить в памяти дни моей жизни, один за другим, самые далекие из которых так же призрачны, как листва на деревьях во время зимы.

Чем больше я вслушивалась, тем больше ночь наполнялась разными звуками, даже воображаемыми, пряча глубокую тишину в основе нашего мироздания. Но приближения корабля слышно не было.

Ориентируясь по звездам, мы долгих два часа плыли на запад. Затем снова принялись слушать. Как голова задремавшего человека, бот покачивался на волнах. Слушать, снова слушать и пристально всматриваться куда-то между морем и небом. Болезненное усилие. Парро причмокивал. Эй ножом вырезал что-то из дерева.

Женщина не двигалась. Она спала? Я бы с радостью расслабилась, оставив Парро слушать темноту, но у меня не получалось.

Вдруг рыжий пират принялся ритмично стучать пальцем по обшивке, хихикать и вздыхать. Он что-то слышал. Через несколько минут я тоже почувствовала долгую вибрацию, поднимавшуюся от воды по борту и будоражащую мое тело и уши. Где-то там, далеко, какая-то сила разбудила стихию, отчего и затряслось мелкой дрожью мое тело. Кажется, Эй тоже все понял, а Парро начал петь. Они подняли паруса. Как и прошлой ночью, пришлось долго ждать, прежде чем мы увидели пароход. Но эти двое и секунды не колебались при выборе курса. Мы повернули на север и быстро поплыли на слабый шум двигателя, почти заглушенный плеском нашего бота.

У нас там была назначена встреча.

Мужчины похлопали друг друга по плечу.

– Трансатлантический, – сказал Парро. – Плывет в Америку. Набит до отказа.

Корабль был гигантский. Пришлось закинуть голову, чтобы увидеть его трубы.

Наш бот плыл очень быстро, когда его настиг вал от носа парохода, и мы чуть не опрокинулись под натиском следующих волн. Пришлось вычерпывать воду, и у меня не было времени на размышления; тем лучше. Огромная металлическая стена обгоняла нас по левому борту. Эй попытался зацепиться кошкой за трап на уровне иллюминаторов. В первый раз он промазал, но во второй попал. Канат шуршал у него под ногами. Как только он натянулся, наш бот рванул вперед, а ведро унесло волной. Канат натянулся практически вертикально – нас могло в любой момент притянуть к борту и засосать под корабль. Парро изо всех сил рулил, пока я помогала отцу спустить парус. Их свирепое возбуждение помогло мне справиться с тревогой.

Нельзя было терять ни минуты. Эй захватил мешок и помчался к опасно треплющемуся канату. Он неловко полез по нему, останавливаясь время от времени, чтобы расслабить руки, а потом исчез наверху. Я не колебалась. Я полезла за ним. Парро не отходил от руля. Так он не сможет навредить женщине. А я буду искать свои ответы. Понятия не имею, как мне удалось добраться до корабля, но когда вокруг опасность…

Трап вывел нас на открытую палубу. На полу валялся багаж, посреди которого отдыхали путешественники, завернувшись в одеяла. Платки и шляпы скрывали их лица. Большинство из них, казалось, спали; было очень неловко через них переступать. Эй исчез. Я бежала наугад и звала его. Выглядело это всё глупо: он мог быть где угодно. Наверняка искал провизию, если в том, что рассказывал Парро, была хоть капелька правды. От бездвижных путешественников помощи было мало.

По палубе пронесся шквал – он принес с собой тяжелый, пробирающий насквозь дождь, странно-беззвучный из-за грохота двигателей. Я спряталась, насколько это было возможно. Путешественники остались, как и лежали, под этой смесью дождя и копоти. Никто и пальцем не шевельнул. Вода бежала между чемоданами, подпитывая огромные лужи, посередине которых спящие тела дрейфовали, как трупы. Где-то плакал ребенок.

Пытаясь сбежать от дождя, я толкнула первую попавшуюся дверь и оказалась в длинном коридоре, который вел к точно такому же – стоило подняться по лесенке. Стены и пол протяжно и гулко вибрировали. Меня затошнило. Напрасно я пыталась найти открытую дверь – все каюты по пути были заперты. Наконец я подошла к двери «322», как сейчас помню, и она подалась. Я легонько толкнула ее. В тесной каютке ночник освещал четыре кушетки. На одной из них спал ребенок, тихо посапывая. Он спихнул одеяло к ногам. Руки, ноги, голова двигались время от времени, как заговоренные. На других кушетках никого не было. И ни звука больше – только это слабое сопение.

В итоге я нашла удобства: двери открывались, за ними – душ, туалет, рукомойники под слабо освещенными зеркалами.

Я закрыла за собой тяжелую дверь. Мгновенно избавившись от рубашки, краем глаза я заметила, как в зеркале отразилась моя грудь. Я подошла к рукомойнику и повернулась наконец.

Спина у меня была покрыта рубцами, которые переплетались вспухшими черными и красными линиями. Свежая корка покрывала чернила, которые Эй ввел мне под кожу. Рисунки, слова, цифры, три дерева. И наверняка еще много разных символов. Карта сокровищ. Вот он, тайник, который выбрал отец в ярости и спешке. Моя спина. Карта наколота у меня на спине. Навсегда.

Как же я раньше не догадалась об этом? Правда, я все время отгоняла воспоминания о той минуте, когда Эй рисовал на моей спине, – настолько это было ужасно. Боль, измучившая мою кожу, напоминала о себе лишь издалека. И если бы я раньше представила, насколько важна моя роль, насколько глубоко и безвозвратно я втянута в опасные планы Эя, я бы сама себе не поверила. Но теперь, ночью на корабле, эта новость меня не удивила. Все, что произошло, подготовило меня к ней.

Я полезна отцу. Я, получается, ему нужна.

Какой отличный тайник! И никто даже не догадается, что карта у нас, ведь настоящую карту украли. Вот ответ на мои вопросы: мы сами можем найти сокровище. Эй не все потерял.

Через несколько дней моя кожа станет гладкой и мягкой. Болеть больше не будет. Я должна прятать ее от всех без исключения. Но в назначенный день я сама решу, кому ее показать. И у этого человека окажется ключ к богатству. А может, и к счастью?

Ответ на другой вопрос: в этом путешествии я стала не просто случайным членом команды. Я была в самом центре приключения. Без меня ничего не произойдет.

За дверью раздались шаги. Я надела рубашку и заперлась в туалете. Голова шла кругом, в сердце проснулись разные чувства: надежда, радость, рвение, смущение, неуверенность, страх. И что-то еще, без названия.

Я осторожно вышла в коридор. Кто-то удалялся, но это был не Эй.

Открытие связало мне руки: придется быть осторожней. А осторожность не свойственна мне от природы. Конечно, надо продолжить расследование. Время, когда я обо всем узнавала случайно, закончилось. Но теперь я должна лучше чувствовать угрозу. Нельзя оказаться под чьим-нибудь влиянием и потерять собственную свободу. И я могу больше не беспокоиться, куда направляется Эй; я и не подозревала, что он связан со мной так крепко.

Теперь мне не хотелось осматривать судно. Между мной и этими путешественниками не было ничего общего. К тому же требовалось проявлять осторожность, а я так устала…

Я медленно шла по коридору. Дождь усилился и барабанил по металлическому потолку. Не знаю, что именно заставило меня вернуться в каюту 322, – дверь была не заперта. Ребенок лежал на боку, прильнув ртом к груди уснувшей женщины. Он смотрел на меня одно мгновение, замерев, а потом снова принялся спокойно посасывать. Я вошла и прилегла на соседнюю кушетку.

Здесь было слышно дождь. Он барабанил с одинаковой бесполезной свирепостью по палубам судна, высоким трубам, спящим в шерстяной одежде путешественникам, нашему боту и волнам вокруг. Море, должно быть, покрылось мелкой рябью. Иногда я купалась под дождем. Мне это нравилось. В корабельной каюте, в плену у звонкого и мокрого металла, я ощутила то же спокойствие. Я накрылась одеялом – оно лежало сложенным в ногах. Тепло и сухо. Рядом младенец, который сосет, посапывая. Он один звучал как оркестр, вместе с высокими и низкими нотами, раздающимися громче ровного дыхания его матери.

Ребенок снова отпустил грудь и повернул ко мне голову. Его долгий ясный взгляд окончательно разогнал беспокойство. У меня никогда не было ни брата, ни сестры. Теперь я узнала, что приносит ребенок в семью, – умиротворение. Его глаза были как колодцы. Умиротворение приходит раньше речи. Оно суть жизни, в нем нет никакой тайны. Когда я закрыла глаза, я не знала, смотрит ли ребенок по-прежнему на меня или же снова принялся сосать. Но его близость принесла сон. Сопение смешалось с плеском весел Эя. Я тоже была ребенком.

Ребенок-путешественник – это я сама. Женщина, спящая там, в тени, – это когда-то была моя мама. Вскоре появился пират, чтобы украсть меня. Он убил мою маму. Больше никогда я не буду сосать грудь, а моя семья больше не будет знать покоя. Так началась новая жизнь, быстро кочующая из порта в порт. Я жила среди спутников по удаче, среди спрятанных кораблей, среди пиров после битв, среди побегов и ловушек. Однажды я сама стану капитаном, потому что умею читать, мой дедушка меня научил. Слава обо мне возрастет настолько, что путешественники начнут узнавать меня, едва взглянув. Я вырасту знаменитая, но холодная, как дождь, с канатами, пропитанными солью, лицом, темным от пороха. С руками, приросшими к штурвалу, и глазами, побледневшими от ожидания. Я стану мчаться по коридорам пароходов, не бросив и взгляда в сторону детей – не говорю уж о младенцах. Золото будет манить меня. Украшения, бриллианты. Запах крови и испуганных женщин. Нет, пираты не крадут детей. Пиратам дети не нужны. Ребенок тяжелее двух якорей. Ребенок тяжелее пробитого бота. Пираты плывут налегке по зеркальной водной глади.

Солнце греет; я держусь в тени, чтобы наблюдать за Эем – он окучивает картофель. Расставив ноги и сгорбив спину, он тихо говорит сам с собой, перекапывает землю – та чернее черного. Пчелы кружатся у меня над головой. Если я сделаю хотя бы два шага вперед, солнце ослепит меня, а Эй замолчит. Еще шаг – и он замер. Шаг назад – снова копает. Два шага назад – пчелы окружили меня, а Эй снова беседует сам с собой. Я слышу, как Эй разговаривает в теплых лучах в саду.

Между его ногами солнце пролило лучи на каждый белый цветок. Если я закрою глаза, Эй заговорит. Если я посмотрю на него, он замолчит. Отсюда его голос кажется таким тихим, что не отличается от жужжания пчел. Он разговаривает с черной землей и складывает свои слова в борозду.

Этот сон был живым, как воспоминание. Младенец наконец уснул. Теперь я слышала только дождь над нашими головами. Я хотела очнуться ото сна, но у меня не вышло. Оказалось гораздо проще снова уснуть, словно погрузиться в теплое море.

Долгое время спустя, посреди тяжелого сна, я узнала женский крик, от которого пришла в ужас. Крик пронзил все мое тело. Я проснулась. На соседней кушетке женщина смотрела на меня, зажав обеими руками рот. Кричала она. Я попыталась успокоить ее онемевшей от сна рукой. Но она продолжала кричать, вытаращив глаза. Ребенок заплакал. Этот крик поднял меня с кушетки и погнал прочь из каюты. В смятении я спешила на ватных ногах по коридорам, чтобы добраться до лесенки. Сколько времени я проспала? Наш бот все еще на буксире? Ждут ли меня? Холодный дождь хлестал по щекам, отчего я окончательно вернулась в реальность. Несколько путешественников стояли и смотрели на море. Серо-кремовое беззвездное небо дышало освежающими порывами. Я машинально провела рукой по спине. Хотя бы это мне не приснилось. Часть моей судьбы уже предначертана. Перегнувшись через поручень, я заметила наш бот – он прыгал, как игрушечный, по волнам. Я помчалась прямо к люку, ведущему на лесенку, схватилась за канат и спустилась вдоль корпуса.

Парро ждал меня у брашпиля, промокший и злой. Я подошла к Эю и прижалась к нему, даже не попытавшись поймать его взгляд. Они не уплыли, бот выдержал, я вернулась. Больше нечего добавить.

Ветер прорвал слой облаков. Наступал рассвет.

Подходила к концу вторая ночь на буксире.

Но Парро снова решил показать себя. Он вытащил женщину из ее укрытия под парусом и выволок на нос. Она тайком коснулась моей руки, как будто хотела что-то сообщить. Парро указал ей на канат и отвесил поклон. Казалось, он приглашает ее тоже взобраться наверх. Бедняжка смерила его взглядом, вымучила на уставшем лице что-то вроде презрения и плюнула ему в лицо.

– Шлюха!

Со скоростью молнии Парро ударил ее головой прямо в грудь. От второго удара она потеряла равновесие – и упала бы в море, если бы не схватилась в последний момент за канат. На секунду повиснув на руках, она все-таки смогла скрестить ноги и чуть подняться над волнами.

– Запомни, шлюха, доброту Парро! Господина Парро! И в следующий раз постарайся попасться с кошельком потолще!

Затем пират отрезал конец каната ножом. Мы видели, как женщина описала дугу над водой к корпусу уже удалявшегося парохода.

9. Три ножа

Мы плыли в потемках. День, наверное, проснулся где-то там, наверху, но толстый слой облаков скрывал его от нас. Дождь закончился. Ветер слабел понемногу, а с ним и волны. Мне вроде бы удалось немного поспать. Парро стоял у руля, Эй уже в сотый раз поправлял шкоты, надеясь хоть немного ускориться. Если течение до сих пор западное, то мы идем на северо-северо-запад.

Хотелось бы мне иметь хоть что-нибудь, чем можно занять руки, а с ними – и голову. Тетрадь, чтобы рисовать. Шитье или плетение канатов. Дома, под предлогом того, что ежи и кролики проникают в сад и подъедают наши припасы, я выпросила у Дедушки разрешение сплести ограду. Непроходимую. Громко сказано, но она была крепкой, я думаю. За несколько недель я сплела прутья орешника в плотную ограду, которой обнесла потом весь сад. В два слоя, один за другим. Эй помог мне смастерить калитку. Если подумать, больше всего мне понравилось не то, что к овощам потом никто не притрагивался. Больше всего мне понравилась Дедушкина похвала, к которой прибавилось молчаливое одобрение Эя.

Пока я переплетала между собой ветки, мне казалось, что эта работа – утомительная для рук, однообразная, нудная – не закончится никогда. Ветки, с которыми я работала, были толщиной с мой мизинец, и то немногое, что мне удавалось сделать за один день, только свидетельствовало об огромном объеме предстоящей работы. Но благодаря этим трудностям я приучила себя терпеть и доходить до конца. И, когда все завершилось, я даже расстроилась.

Сегодня мой сад – океан, и я преодолеваю одну волну за другой.

– Земля! – Парро смотрел на север. – Родная земля! Наконец-то! Ирландия, возрадуйся и готовься: Парро вернулся!

Я ничего не видела. Ему приснилось?

– Парро приехал за сокровищем, которое ты прячешь в своей груди! Он заслужил его после изгнания и нищеты! Не противься, пришло его время. Раскрой свои объятия, Ирландия, он хочет есть, он хочет пить!

Рыжий пират повернулся ко мне, расхохотался и завизжал от избытка чувств.

– Ромашка, ты гостья Парро! Он покажет тебе красоту своей страны! Ты поймешь всю глубину страданий, которые он претерпел вдалеке от родины! Ирландия, кормилица, жди меня! Парро едет!

– Но я ничего не вижу…

– Это потому, что ты недостаточно хочешь. Спроси себя, Ромашка: здесь и сейчас чего тебе хочется больше всего на свете?

Его вопрос меня смутил. Узнать, что случилось с Дедушкой? Стереть карту с моей спины? Быть рядом и помогать Эю без страха и упрека?

– Ступить на ирландскую землю и съесть тарелку супа, сидя у камина.

– Отлично сказано! Посмотри еще раз. Если я ее вижу, ты тоже увидишь.

На горизонте виднелась серая полоска между серым одеялом облаков и серой массой моря. Возможно, это была она. Далекая земля, похожая на шепот сквозь влажные губы. Или просто мираж? Я с трудом верю собственным глазам. Эй положил руки мне на плечи. Ветер утихал, как гаснущая свеча, парус трепетал. Небо прояснялось, и серая линия под ним проступала четче.

– Земля! Разрази меня гром, покончено с копотью и волнами! Ирландия! Земля богатства! Мать королей! Парро мчится поцеловать тебя, жди!

Пират порылся в мешке, повернулся ко мне и с сияющим видом надел мне на шею тонкую золотую цепочку, на которой висели часы.

– Ромашка, вот тебе первый подарок от Ирландии. Мы, люди мира, нуждаемся в женщинах, чтобы узнать, который час. Без них мы не лучше животных. Не забудь заводить их, чтобы они никогда не останавливались. Назовешь Парро время, когда он тебя спросит. Скажем, сейчас восемь часов. Начинается радостный день в жизни Парро!

Мне никогда не делали подарков. Часы болтались у меня на груди, как дорогое украшение. Я их завела, и они спешно затикали с сухим и приятным звуком. Похоже, Эя позабавил спектакль Парро. Он позволил мне в нем поучаствовать. Съесть полную тарелку супа и слушать тиканье часов, словно морскую раковину… Довольно неплохо.

Ветер больше не дул, а облака растворились разом. Солнце медленно показывалось вдалеке и согревало нас. Парус промок. Бот покачивался на водной глади. Мы радовались показавшейся земле, но сохраняли спокойствие. На горизонте – ни судна.

Мы решили позавтракать. Эй принес много провизии прошлой ночью, для мужчин нашлось даже пиво. Но завтрак в такой компании все равно был очень странный, и я надеялась, что последний. Это поддельное побратимство мне было невыносимо. Рыжий пират вызывал у меня только отвращение. Выудить из него информацию – на здоровье! А вот получить подарок из его рук… Может, мне стоило отказаться?

На крышке часов была гравировка.

– Ты умеешь читать! – воскликнул Парро.

– Я учусь, – ответила я, – но эти слова мне незнакомы.

– Прочитай их вслух, Парро наверняка знает.

– Yes I said yes I will yes[10].

– Бред какой-то. Это на английском: «Да я сказала да я хочу да». Слова женщины. Если спросишь мнение Парро, иногда лучше сказать «нет».

Не знаю почему, но я вдруг вспомнила о младенце на пароходе и его матери, о едва не утонувшей женщине, о Дедушке – обо всех исчезнувших людях. На душе стало тепло. В моей семье одни призраки, но эта семья нежная, легкая, мягкая. Она неуязвима, пока живет в моей памяти. Ее у меня не отберут. Я могу посещать эту семью, когда захочу. Она всегда встречает меня с распростертыми объятиями, ласкает, беседует со мной. Она беспокоится обо мне. Тогда я успокаиваю ее, я рассказываю о прошлом; мы вместе перебираем воспоминания, а о забытом не горюем. Призраки могут смеяться над чем угодно, грусть им не свойственна. Они тихо смеются, отворачиваются и исчезают. И возвращаются в назначенный час, чтобы взять меня за руку и поговорить нежным голосом, долго, где-то в потемках моей души.

Эй возился со своим гробом. Он приделывал подпорки к каждой стороне. Вероятно, так он хотел сделать гроб устойчивее. Какая странная навязчивая идея – так хлопотать о собственной смерти! Он слишком часто с ней сталкивался? Со смертью. С мертвецами. Думать о смерти, чтобы лучше жить. Все подготовить, чтобы обмануть ее. Грести, вытащив ноги из гроба, – вот его способ выжить… Оседлав свой ящик, как лошадь, Эй проверял, крепко ли он привязал поплавки. Весело, даже смешно.

– Господин Парро, а почему Эй оглох?

– Из-за Уотта и Моллоя.

Пират приблизился ко мне и прошептал на ухо:

– БУ-У-УМ!!!

И отпрыгнул назад.

– Кто такие Уотт и Моллой?

– Друзья. Просто друзья. Товарищи по команде. Братья. Долгая история, Ромашка. Готова? Парро и Вааст, Уотт, Моллой, братья Финнеганы, Ахилл, и Говерн, и другие – когда как. Команда Южного моря. Настоящая семья. Знали берега Южной Ирландии как свои пять пальцев. Сажать картошку и расставлять сети им было скучно, они к другому готовились… В те годы издалека можно было заметить один или два лайнера, которые плыли в Америку каждую неделю. Команда наведывалась на какой-нибудь раз в месяц, не больше, и так было достаточно. На двух кораблях они цеплялись то за правый борт, то за левый – зависело от погоды. Ля Уг бросал кошку лучше всех. Дела у них шли на славу. Говерн вел счета, жаловаться было не на что. Иисус-Мария! Однажды Парро купил два десятка овец, чтобы разводить их у матушки во дворе. Они пробили дверь, а когда матушка проснулась, блеяние стояло на весь дом. Подарок! А Вааст прямо на спине приволок напольные часы выше, чем эта мачта, для сестры Парро. Тоже подарок! В те времена он умел разговаривать с дамочками. Потом Говерн признался, что, помимо дележа, он еще что-то откладывал на старость. Настоящий отец семейства. Но куда деть сокровище? Да, дорогуша, сокровище: золотые и серебряные побрякушки, камешки, там, разноцветные, купюры, часики. Золотые зубы. Целая куча очков, потому что Джеймс Финнеган с ума по ним сходил. Ну и всякая другая мелочь с разных кораблей, которая им нравилась. Трубки для Вааста, например. Им нужен был огромный сундук, крепкий, с одним ключом для Говерна. Тогда они стащили сейф с лайнера. Как раз подходящий по размеру. Но проблема была в том, что капитан, которому поджарили ноги, проорал код во все горло так, что вся семья слышала. Они все равно забрали сейф, но Говерну пришлось уйти одному, чтобы его спрятать, как только сейф доверху забили сокровищами. Когда он вернулся несколько дней спустя, то сообщил им, что любит их, как родных детей. Что хорошо спрятал сундук, что никто никогда его не найдет, но он все равно нарисует карту на случай, если с ним что-нибудь приключится. Что дети не будут сидеть с пустым клювом. И что он с этой картой не расстанется никогда, как с собственными подштанниками или ножом.

Парро прервался. Эй хотел приподнять гроб с одной стороны и знаком попросил помочь ему. Вдвоем они перебросили ящик через борт. Эй привязал его к корме.

– А Моллой и Уотт?

– Моллой и Уотт? Верные друзья! Но такие нетерпеливые! Мир их праху. Говерн вышел из комнаты с ножом в руках. В одних подштанниках. «Карта!! – орал он. – Карта!» Все переглянулись. Уотта и Моллоя не было. Говерн оделся и схватил мушкет, Финнеганы – дубинки, Парро – ножи и так далее. Вся команда наведалась в хижину к Уотту и Моллою, ну так, поболтать немного.

Эй уселся в гроб. Держится на воде! Он позвал меня, чтобы я бросила ему трубку. Округлил глаза, потому что я забыла бросить вместе с ней и кисет. Наконец, довольный, он улегся в ящике и затянулся, глядя в небо.

Парро постучал мне по спине.

– Не забывай про трубку, Ромашка. Хорошая трубка для мужика – лучший досуг. Запомни, пригодится в его последнем путешествии. Мужик без трубки – что за черт!

– А Моллой и Уотт?

– Жили они в хорошенькой маленькой хижине. Команда подобралась слишком близко, ни о чем не подозревая. БУ-У-УМ!!! Иисус, Мария, Иосиф! Парро аж на задницу сел – никогда такого огромного взрыва не видел! Столько всего ему дождем на голову посыпалось. Дальше пяти шагов ничего не разглядишь. Скорее назад! Его быстро догнали Финнеганы – эти отделались царапинами. Но с остальными все не так хорошо было. В ушах звенело, болело, глаза слезились, они кашляли и плевались. Команда и до этого плохо с порохом справлялась, а Уотт и Моллой – хуже всех. Через два часа команда очухалась, вернулась взглянуть. Облако пыли растворилось. Ничего не двигалось. Ни шороха. Говерна раскидало по кусочкам туда-сюда. Ахилл напевал – его столбом придавило. В доме обвалился чердак, и солома повсюду. Видно было ноги Уотта и Моллоя, но мы могли сколько угодно тянуть – они больше не двигались. Ни следа Ля Уга: ни внутри, ни снаружи. Улетел Вааст! За полдня Финнеганы и Парро разворошили то, что осталось от хижины, – карты нет.

Рыжий пират потер руки и плюнул под ноги.

– Беда. У Парро слезы в три ручья. Финнеганы небо клянут и дерутся. Они вытащили из-под столба Ахилла, отца своего. Его ноги болтались, как пустые рукава. Больно ему не было – он вообще ничего не чувствовал. Они уже собрались отрезать ему ноги, как вдруг появился Ля Уг. Похожий на поросенка, которого жарили, но слишком рано из печки вытащили. Ни волоска, кожа вздулась и почернела, ноги ходят сами по себе, то падает, то встает. Сбит с толку. И глухой. Они не сразу поняли. Он тоже. Он молчал. С тех пор никто его голоса и не слышал. Ля Уг в свою очередь осмотрел дом, перевернул доску за доской, разворошил солому, раздел Моллоя и Уотта. Карты нет! – Лицо пирата засияло. – Вааст, брат мой! Парро восхищается тобой. Ромашка, твой отец не только крюки отлично бросает. Разрази меня гром! Карту-то он уже нашел, такой глухой, поджаренный и полуживой. Она была у него! И спрятал он ее хорошо!

Эй курил в гробу. В стороне, молча. Бесконечная история. История его жизни…

– Что же осталось от команды Южного моря, креветка? Ничего, шиш с маслом. Полный сейф, потерянный у черта на рогах. Покойники. Раненые. Братья Финнеганы отупели еще больше. Команда просто распалась! Исчезла!

Когда Финнеганы отрезали Ахиллу ноги, их смертельная тоска одолела. А тот не переставал петь и впадать в детство. Вааст первым ушел, смирившись со своей глухотой. Да и сказать ему было нечего. Несколько дней спустя Парро тоже ушел. С пустой головой и высохшими слезами. Он вернулся к матушке. С пустыми карманами.

Рыжий пират снова плюнул, голос у него задрожал.

– А затем Парро вдруг понял. Ему стали кошмары сниться, от криков даже его бедняжка мать просыпалась. Чертов Вааст! Почему он исчез после взрыва, а потом вдруг вернулся вонючий, как жареная свинья, невинный, как божий агнец? Хорошенько он над всеми посмеялся. Если бы он оказался рядом, Парро бы ему глаза вырвал и зубы один за другим. Так поступать с братьями! Уотт и Моллой положили начало новой эпохе, а Ля Уг это понял первым.

Тогда Парро отправился на поиски. Сначала головой, а потом ногами. На поиски Ля Уга. И нашел на берегах Дьеппа, у его отца. Годами позже. – Парро посмотрел на меня одновременно нежно и злобно. – Вот и вся история. Что думаешь, Ромашка?

Поверхность воды стала гладкой, будто мы плыли по пруду. Эй мягко дрейфовал в своем гробу. Виднелись только ноги. Маленькие клубы дыма вились над ящиком и улетали в небо.

– Ваша матушка, наверное, подумала, что вы несообразительный.

– Только попробуй издеваться над Парро! Финнеганам вообще годы понадобились, чтобы найти хотя бы след…

Он замолчал. Значит, Финнеганы нашли карту.

Парро не ошибся. Этим утром начиналось что-то новое. Солнце, которое не смог спрятать туман, одиноко торжествовало в небе, играло на наших щеках. Море оставалось гладкое и натянутое, как кожа юной девушки. Моих спутников охватила удивительная медлительность. Парро молчал, весь мир молчал. Ветра не было.

Моя опущенная в воду рука рассекала морскую гладь. Мы приближались к цели. Поразительно: мужчины сохраняли невозмутимость. Как и я, они впитывали солнечный свет, вытягивали шеи, потягивались, разминая мышцы.

Мои часы показывали десять.

Но человек недолго остается пленником настоящего, каким бы спокойным оно ни было, ведь его мысли живут в бесконечном движении. Поэтому Эй и Парро быстро вышли из оцепенения. Предстояла драка. Они в этом не сомневались. А что может быть лучше мгновений спокойствия, чтобы подготовиться к драке?

Началась проверка оружия. Эй достал два огромных револьвера. Он пробовал курки, продувал дула. Зарядил каждый шестью патронами. Оставшиеся боеприпасы тщательно осмотрел один за другим и поделил на две равные части. Всего двадцать два патрона. Этого достаточно? Конечно, у него был карманный нож, заточенный и послушный, который я видела уже столько раз, что даже не верилось, будто бы он способен на преступления. Эй стриг мне этим ножом волосы, чистил рыбу, резал по дереву – на это нож годился. А вот ранить или убить? Пусть лучше лежит глубоко в кармане!

Опершись на мачту, я наблюдала, как Эй и Парро вдвоем возились со снаряжением – серьезно, будто мальчишки, игравшие в шарики. Парро, в свою очередь, выставил напоказ оружие. Сначала короткоствольный револьвер: он его спокойно разобрал, осмотрел и почистил, а Эй собрал обратно с закрытыми глазами. В кожаной сумке у Парро нашлось два десятка патронов. Он разложил перед собой три огромных прямых ножа – эти тонкие лезвия я уже видела. Парро аккуратно, до блеска натер их о рубашку. Мне стало смешно: вряд ли от такого снаряжения задрожит вся Ирландия! Заметив мою улыбку, Парро с необыкновенной ловкостью бросил нож – тот сухо вонзился в мачту прямо над моей головой! Я остолбенела. Второй нож завибрировал прямо у моей левой щеки – я даже не заметила, как он его метнул.

– Смейся, Ромашка! Ай!

От боли он выпустил третий нож. Я отскочила в сторону. Эй заломил ему руку за спину. Чертов метатель ножей!

– Парро боялся, что сноровку потерял, – заскулил пират, растирая руку. – Убедил в обратном, народ?

Забрав ножи, он подозрительно осмотрел лезвия, снова вытер их о рубашку и положил на скамейку. Три револьвера и четыре десятка патронов. Эй заострил огромный дубовый кол, наточил кошку. Вот и весь арсенал. На моей памяти Эй ни разу не стрелял уже долгие годы. Хотя, может, нельзя разучиться стрелять…

Что стало с ружьем, которое было у Парро в гроте? Разве он не захватил его с собой при отплытии?

На дне бота лежали топорик и пила. Я неуверенно положила топорик на скамейку. Эй улыбнулся, взял его и показал мне, как перебрасывать оружие из руки в руку. Отдал обратно, помог найти точку опоры: надо держать за рукоятку прямо у лезвия. Взялся за точильный камень.

– Раз уж тебе придется играть с большими дядями, у Парро для тебя тоже кое-что есть.

Он достал маленький позолоченный пистолет, который легко ложился в руку. На костяной рукоятке были выведены инициалы «М. Б.».

– Женская штучка. Подарок. Будь осторожна, там всего два патрона. Хорошо пораскинь мозгами.

Пистолет оказался гладкий и аккуратный, как галька в наших краях. Столько таких камешков я бросала! Я спокойно прицелилась между ног Парро и спустила курок. Выстрел больно отдался у меня в запястье. Парро отпрыгнул и злобно плюнул.

– Боже! Девчонка!

И весь побледнел. Дрожи, Парро, король Ирландии!

Я аккуратно положила пистолет на скамейку. За моей спиной Парро прошептал:

– Балда, там остался только один патрон.

– Не хочу когда-нибудь стоять перед выбором, – ответила я.

– Ты вылитая моя сестра!

И он снова плюнул под ноги.

Прошла еще одна ночь: наш бот шел вперед, подгоняемый попутным ветром. Мужчины сменяли друг друга, пока я спала долгожданным спокойным сном. Когда я проснулась, то удивилась: берег был совсем рядом. Я могла бы дотронуться до него. Но легче мне не стало, как я наивно ожидала. Будущее так туманно! Мы наконец-то пересеклись с другими кораблями. Эй и Парро не обращали на них внимания: они думали, что довольно далеко ушли от Финнеганов с помощью пароходов. Они считали, что мы их опережаем примерно на день.

Эти края, очевидно, были им знакомы. Их взгляд, обращенный к берегу, вдоль которого мы плыли на запад, преисполнился нежности. Они рассматривали его до мельчайших деталей, странно улыбались, вдыхали воздух полной грудью. Еще немного – и начали бы здороваться с каждым, кто попадался нам на пути. Эй знаками подзывал меня к себе и показывал то на какой-нибудь островок, то на какие-то деревья, склонившиеся над волнами. Что он пытался мне сказать? Что он провел здесь замечательные годы? Что он хочет, чтобы я посмотрела вокруг его глазами, чтобы почувствовала то, что он когда-то чувствовал? По его лицу читалось: он был здесь счастлив, но об этом Парро не рассказывал в своих историях. И сейчас Эй не думал о сокровищах.

Мы шли вдоль берега в тени невысокой скалы. Внезапно я задумалась: а каким взглядом я буду смотреть на Дьепп, когда вернусь? Резко, с недоверием? Равнодушно, с дрожью? Вернусь ли я когда-нибудь?

Эй и Парро стояли лицом к ветру – казалось, к ним вернулись силы, омолодив их и смыв кровь с рук. Получается, единственный дорогой сердцу край – это край, где прошла молодость?

– Эй!

Он меня не слышал. Может, из-за шума волн. А может, мой голос изменился.

Мы вошли в широкий залив; на юге виднелся крутой склон, покрытый лесом. Примерно через шесть миль впереди возник город. Мужчины переговаривались между собой. Мы подплыли к деревьям и сбросили скорость. Вдруг Эй что-то показал Парро, который вел бот прямо на огромный валун, торчавший из воды. Со спущенными парусами бот обогнул валун и прошел по узкому проливу до бухты, которой не было видно раньше. Несколько взмахов веслами – и мы причалили.

Внезапно меня охватило желание размять ноги. Попрыгать. И даже спеть. Эй спустил парус и старательно готовил носовые и кормовые швартовы – словом, занимался чем угодно, чтобы отсрочить момент, когда мы действительно окончили бы наше путешествие. Я последовала за Парро – тот спрыгнул на землю и взобрался на валун, покрытый мхом. Отличный наблюдательный пункт, откуда видны вход в залив и передвижения кораблей. Маленький пароходик и гружёный ящиками бриг со спущенными парусами прошли совсем рядом. Даже слышались голоса, можно было разглядеть лица. А нас никто не замечал.

– Сколько времени, Ромашка?

– Три часа.

– Нельзя терять ни минуты. В городе ждут дела. Если Парро не вернется к вечеру, сообщи его матушке.

Рыжий пират спустился с наблюдательного пункта и направился к Эю, который наконец-то сошел на берег. Они немного посоветовались, а затем Парро взял мешок и исчез среди папоротника.

Солнце уже садилось, освещало верхушки деревьев и прятало нас в тени. Холодно. В бухте тихо. Я вернулась на бот, чтобы укутаться. Эй копался в мешке. Я могла звать его сколько угодно. «Эй… Эй, я тут…»

Вот мы и остались вдвоем. Такого не случалось с тех пор, как… Столько воды утекло с того дня, когда он привел меня в грот и показал свою верфь! Вот чего бы мне хотелось больше всего на свете: вернуться в то состояние восторга. Нет, даже не восторга – легкости.

Эй не говорил ни слова. Его лицо и его тело тоже молчали. Он где-то далеко. Мне стало не по себе. С другой стороны, разве именно сейчас что-то изменилось? Разве смятение и смущение не стали моим обычным состоянием? Так просто помнить только о радости…

Парро вернулся из города до наступления ночи. Он выглядел раздраженным, от него пахло спиртом. Пришел со снастями для рыбалки. С грохотом побросал все в бот и отправился помыться в ручейке, бегущем среди мха. Болтал с собственными коленками, с папоротником, ругал кружащих вокруг насекомых.

Пока он купался, а Эй отдыхал на палубе, я двинулась по следам Парро в папоротнике. Но на развилке свернула и отправилась вдоль лугов. Ко мне подошли тесной отарой блеющие овцы. Я весело помахала им рукой: хотя бы они разговаривали на том же языке, что овцы в наших краях. За ними медленно и торжественно подошел осел, демонстрируя как можно больше равнодушия ко мне. Я села в траве, от возни животных на душе стало хорошо.

Было почти пять часов. Я играла с крышкой часов и заметила, что их можно открыть. Внутри я увидела фотографию, а на ней – два лица. Одно из них – нашей потерпевшей. А второе – мужское. Молли и Леопольд Блум – вот что было написано сзади. Муж и жена. «М. Б.» – инициалы на пистолете! Так эти вещи принадлежали вам, госпожа Блум. Теперь они мои, и я вам за это благодарна.

Я поклялась госпоже Блум, что буду пользоваться ими во благо. Парро столкнул эту женщину в воду, чтобы потом ограбить, – я и раньше догадывалась…

Сумерки и холодная вода утихомирили Парро. Воссоединившись на борту, мужчины долго разговаривали. Внезапно они начали стучать по верхней части корпуса. С помощью топора пробили в обшивке дыры размером с ладонь. Две в левом борту, три – в правом. Бойницы.

Мы поели, затем мне дали понять, что пора идти спать. Я сделала что-то вроде гнездышка в сложенном парусе. Огромная луна медленно и величаво выплыла из-за валуна. Бухта превратилась в светящийся театр теней. «Спи, Маргарита».

10. Абордаж

Битва состоялась. Я едва пришла в себя. Никто не предвидел такого развития событий.

Эй и Парро, похоже, всю ночь сменяли друг друга, чтобы наблюдать за заливом, хотя и были уверены, что намного опередили Финнеганов. Лунный свет облегчал им задачу. Парус подняли, бот на всякий случай приготовили к отплытию. Но за ночь ничего не произошло, а когда Эй меня разбудил, уже наступил день.

Мы отправились в море немедленно. Ветер посвежел, небо затянули тучи. Бот качался в неспокойном море. Я смогла наконец-то опереться на спину: кожу больше не щипало. Рана на предплечье Эя тоже хорошо затянулась. Мне показалось, что она была в форме стрелки: тонкая корочка отваливалась, открывая прямую линию, на конце которой, под запястьем, виднелось острие. Лицо Эя напоминало окно с задернутыми занавесками. Парро, в свою очередь, всматривался в море. С улыбками и громкими вздохами покончили.

Мы прошли дальше в залив: он становился у́же, по мере того как мы приближались к городу. Можно было разглядеть колокольни и пирс. В миле от порта мы забросили для виду четыре удочки в море и развернулись бортом к причалу. То есть мы якобы рыбаки. Ветер утих, но из-за сильных волн мы все время оставались начеку. Мне пришлось встать у руля, пока мужчины вдвоем наблюдали за кораблями, которые покидали порт или же направлялись туда. Эй смотрел в подзорную трубу. Как только какой-нибудь корабль подходил к нам близко, они ложились на палубу. Было видно только меня, но они продолжали наблюдать через бойницы, которые накануне прорубили в корпусе. Оружие у самых ног, кошка наготове. Может, они готовились к встрече со своими преследователями? Или искали подсказки, о которых я понятия не имела?

Мы поймали немного скумбрии для отвода глаз. С удовольствием поедая рыбу, я спросила у Парро:

– Чего мы ждем?

– Финнеганов, конечно, – ответил он, скорчившись, – всех трех братьев. На одном из этих корыт.

– А как они выглядят?

Его взгляд наполнился неподдельной нежностью.

– Да очень просто. Джеймс, самый старший, – здоровяк. На голову своего отца выше. Обожает выряжаться. Побрякушек вокруг шеи – тьма. Всяких там цветов. А под ногами может быть грязь, гвозди, на ногах изношенная обувь – ему плевать. Он быстрый. Его братья, Алус и Дэд, – близнецы. Эти двое невысокие, потому что им пришлось вдвоем уместиться в брюхе у матери. У них вообще никаких волос: ни на голове, ни бороды, ни усов. Они не разлей вода, даже разговаривают на каком-то своем языке, который сами же и придумали; никто никогда нигде такого не слышал. Еще они заикаются. Наверное, только Джеймс может их понять.

– Вы их боитесь?

По его лицу пробежала тень светлой грусти.

– Ромашка, ничто в этом мире не напугает Парро, разве что в воду свалиться. Ну и его матушка. У Финнеганов нет воображения. Но если им что взбредет в голову, они идут до конца. Их сила в простоте. Парро бился бок о бок с ними. Они действуют как одно животное с шестью руками, шестью глазами и шестью ногами. А голова одна. Не всегда было приятно на это смотреть. А вот Парро матушка выучила всяким хитростям. Финнеганы наловчились только в жестокости. Но в деле могут пригодиться.

Он выплюнул рыбьи кости и вытер рот.

– Достопочтенные коллеги. Братья, о которых уже давно ни слуху ни духу…

Мы были крайне напряжены, и казалось, день тянется бесконечно. Каждое новое судно могло оказаться тем самым, стоило только представить трех братьев на палубе. Эй внимательно, долго рассматривал экипаж каждого корабля в подзорную трубу и дожидался, чтобы они уплыли далеко, прежде чем опустить ее.

К вечеру корабли стали проплывать все реже и реже. Я подумала о том, что, возможно, нам придется наблюдать так несколько дней подряд.

– Господин Парро, а почему вы думаете, что Финнеганы высадятся именно в этом месте?

– У Финнеганов только один дом – дом их отца Ахилла. И они уже не в том возрасте – разрази меня гром! – чтобы вдруг выпорхнуть из семейного гнезда. Они проплывут здесь, прямо у тебя под носом, креветка. Можешь быть спокойна. И придется тебе их дождаться.

К вечеру мои руки уже онемели на руле. Холод поднимался от ступней. Эй дружески подмигнул мне, хотя и сам вряд ли был полон сил после стольких часов дозора, скрючившись на палубе. В какой-то момент я уже не понимала, что мы тут высматриваем, держа ухо востро. Сокровище? Только вот существовало ли оно? Но двое мужчин в этом не сомневались.

Маленькая шхуна спустила фок, ослабила грот и направлялась к порту, удаляясь из вида. Внезапно Эй зарычал и протянул подзорную трубу Парро; тот сразу же заволновался. Они присели на корточки и приказали мне развернуться. Шхуна уже спустила все паруса и медленно шла вперед, так что нам не понадобилось много времени, чтобы ее перехватить.

– А вот и Финнеганы, Ромашка!

Парро вскочил, похлопал по плечу Эя, тот его приобнял, и оба заняли позиции за бойницами. В подзорной трубе больше не было нужды. Высокий человек стоял на носу судна и смотрел в сторону города. Скоро он нас тоже заметит. На нем были кепка, темная куртка и целый шарф из цепочек на груди. Без сомнений, Джеймс Финнеган. Казалось, что на палубе никого не было, кроме рулевого, который едва виднелся за гиком. Эй знаком показал мне следовать в их сторону. Был ли у него план?

Мужчина поздно нас заметил. Меня отчасти закрывал парус, а Эй и Парро вовсе исчезли. Он нагнулся, чтобы осмотреться. В этот момент раздались выстрелы. На его лице промелькнуло удивление. Ранен? Эй забросил кошку на корму шхуны и с первой попытки намертво прицепился. Я повернула наш бот против ветра, чтобы он не врезался при развороте. Парро орал во весь голос:

– Который час, Ромашка?!

Ему ответила целая серия выстрелов, раздавшаяся сразу в трех местах вражеского судна. Увидев, как Парро лег на живот, я отпустила штурвал и поступила так же. Пули и щепки от обшивки пролетали над головой со свистом. Противники нас не видели, поэтому палили наугад, со всех сторон. Эй и Парро, укрывшись за обшивкой, стреляли куда попало из бойниц. Запахло жареным. Эй показал мне на руль – надо снова поймать ветер. Я встала на колени, прижав голову к груди. Шхуна перекрывала нам путь. Оставалось только развернуться. Но это значило подставить себя под пули врага. Выстрелы звучали все реже и реже, но иногда огромные снаряды пролетали прямо над палубой. Не верилось, что меня до сих пор не ранили. Эй закричал от боли и схватился за плечо, отпустив кошку. Он посмотрел на руку и успокоил нас: царапина. Наше судно лениво разворачивалось и приближалось к шхуне. С ужасом я представила момент, когда мы будем достаточно близко и…

Парро подполз ко мне и протянул нож.

– Ныряй там, сзади. Они тебя не видели. Найди карту. Парро и Эй тебя прикроют.

И, грубо толкнув рукой и ногой, он выбросил меня за борт.

Я нырнула с ножом в зубах. Как приятно в ледяной спокойной бездне, как заманчиво… Но нет. План Парро был прост, и ему надо следовать. Я поплыла под водой к шхуне. В груди тяжелело. Вскоре я заметила тень нашего бота. Каждая преодоленная сажень мне казалась последней, и, уже теряя сознание, я вынырнула в четырех саженях от судна Финнеганов. Казалось, выстрелы прекратились. Меня не видели.

Что теперь делать? Я подплыла к шхуне сзади, стараясь не попасться на глаза врагу. Канат от кошки плавал на волнах. Удача мне сопутствовала. Я решила воспользоваться канатом, чтобы забраться по корпусу на корабль. Не без труда я потянулась за ним и подергала, убедившись, что кошка надежно зацепилась за фальшборт.

Я медленно перебирала руками канат. Очень вовремя с бота раздались выстрелы, чтобы привлечь внимание наших противников. Пираты у правого борта отстреливались из ружей. Один из них пыхтел всего в двух метрах от меня. Если бы не перестрелка, он бы меня заметил. Хватило бы у меня времени нырнуть в воду? Джеймс Финнеган, наверное, до сих пор на носу. Я вцепилась в фальшборт и продвинулась на несколько метров в сторону, хотя ноги скользили по корпусу корабля. Должно быть, Эй и Парро заметили меня, потому что, как только выстрелы прекратились, они снова открыли огонь. Я прыгнула на палубу и изо всех сил побежала к левому борту. Двое стрелков стояли спиной ко мне. Совсем рядом – открытый люк. Я бросилась к нему на четвереньках, рухнула вниз по трапу и застыла в полумраке, пока сердце мое рвалось из груди. Ни крика. Ни движения. А снаружи все снова подозрительно стихло.

Глаза медленно привыкали к слабому освещению. Меня окутал сильный запах алкоголя и пота. Груды сумок, койки, стол, заставленный бутылками и объедками. Никого. Посреди стола в два круга расставили наполовину сгоревшие свечи, будто ограждая от всей этой грязи… ее. Карту! Казалось, что символы на плотном и мятом листе бумаги выгравированы, а не нарисованы, – те самые символы, что я совсем недавно видела в зеркале. Это была она!

Я быстро свернула лист и сунула карту в рукав. Шаги наверху, выстрелы. Недолго думая, я побежала к люку. Какая-то тень спустилась по трапу, и огромная рука схватила меня за шею. Сжимая так, что чуть не сломался позвоночник, рука выволокла меня наружу. Крик замер в горле. Сил не осталось.

Когда я пришла в себя, то увидела только ослепительный свет. Потом – пенные волны под ногами. Вцепившись одной рукой мне в рубашку, великан держал меня над водой. Он размахивал мной, как трофеем, перед нашим ботом. В другой руке у него была карта.

Я напрасно боролась: чем больше я двигалась, тем громче смеялся великан и кричал непонятные слова. Мы больше не будем стрелять. Мы проиграли. Жив ли Эй? Со стороны бота – ни звука. Двое крепких лысых мужчин, похожих как две капли воды, стали ругаться и смеяться вместе с великаном, размахивая оружием в воздухе.

– Джеймс!!

Парро вскочил и метнул нож. Лезвие вонзилось в запястье великана, тот завыл и выронил карту. Вдруг моя рубашка порвалась – я упала в воду. Мгновение – и ледяная мгла. Я больше не могла дышать. Из последних сил я добралась до борта. Полуголая, дрожащая, подавленная, я вцепилась в руль и посмотрела в небо, потом огляделась вокруг. Эй был здесь. Он взял меня за руку, потянул к себе и закутал в одеяло.

Мы остались живы.

Совсем рядом братья Финнеганы, словно немые статуи, склонились над водой и смотрели, как карта сокровищ плыла по волнам, чтобы навсегда потонуть в глубине.

Мы вернулись в наше убежище за валуном в бухте. Эй корчился от боли, как только двигал правой рукой. Пуля оставила глубокую рану в мышце, но кровотечение прекратилось, и нам удалось промыть рану водой из ручейка.

Наступила ночь. Мы не торжествовали – скорее были ошеломлены. Стрельба, смех, крики, неровное биение моего же сердца – все смешалось. Победа или поражение – я теперь знала, что у любой битвы горький вкус. Мы чувствовали себя изнуренными.

Мужчины отправились спать на берег, где они смастерили что-то вроде матраса из растений, а я устроилась в парусе. Наконец-то покой.

Спина… Последнее место в мире, где указан путь к сокровищу.

Утром мы осмотрели бот. Парус пробит в нескольких местах, но не разорван. Выдержит. Руль раскололся надвое, но сможет еще сослужить службу, если его починить. Хотя Финнеганы и стреляли крупным калибром, ни одной пробоины не видно. Вантина[11] перебита: потребуется полдня, чтобы ее починить. Повреждений много, но ничего серьезного.

Эй ходил в боте по кругу. Рука у него была подвешена – я смастерила повязку, чтобы ее поддерживать. Эю вроде бы полегчало.

Рыжий пират выглядел растерянным. Я слышала, как он шепчет:

– Чертова нищета! Парро теперь остается только вернуться к матушке. Если, конечно, Боже Всемогущий по своей великой милости еще не призвал ее на небеса.

Он исчез в папоротнике, вернулся, покопался в мешке, нашел кусок хлеба и долго жевал его, уставившись в никуда. Затем он настоял, чтобы мы проверили оружие. У него остались только нож, револьвер и три пули. Что же касается Эя, у него осталось пять патронов. Этим мы напугали бы разве что пару коз.

Но дело было не только в оружии. Мы сами уже не смогли бы драться.

Понемногу лицо Эя расслабилось. Для беспокойства об украденной карте не осталось причин. И, пожалуй, никогда еще мы не были настолько близки к сокровищу. Что он задумал теперь? Стоит ли дальше опасаться Финнеганов? Что-то мне подсказывало, что все пройдет не так гладко…

Тем временем Эй предложил мне отправиться на рыбалку! Захватив две удочки, я последовала за ним через папоротник. Мы прошлись вдоль берега. Как здорово шагать без тяжелых мыслей, подставив лицо и волосы ветру, пахнущему водорослями! Шагать и ни о чем не думать. Неожиданно для самой себя я обнаружила, что пою. Ветер доносит мою песню до Парро, до овец и до осла. Пусть она летит до самого города, мне все равно, нам больше не надо прятаться! Можно петь навстречу ветру. Петь сильнее, чем ветер. Эй повернулся. Я замолчала.

Усевшись на небольшом мысе, мы закинули удочки в воду. Я помогала Эю: из-за своей раны он стал необыкновенно неловким. Удерживать удочку он мог, но сначала ее надо было подготовить. Мы сидели, свесив ноги над пустотой. Внизу бурлила вода. Чайки наблюдали за нами близко-близко. Эй бросал в них камнями, но не попадал.

Настоящая рыбалка: три часа без клева. Точнее, раз я поймала одну-единственную рыбешку – такую мелкую, что пришлось ее отпустить обратно в воду. Эй погладил меня по спине и рассмеялся так сильно, что уже не мог остановиться. Затем он обнял меня рукой за плечи, крепко прижав к себе.

Мы вернулись к боту. По дороге солнце светило нам в спины так же ласково, как в родных краях, когда мы возвращались домой. Вскоре все уснули: мужчины – на берегу, я – на парусе, сложенном на палубе.

11. Читать

– Вставай. Иди за Парро.

– Что происходит?

– Происходит то, что ты идешь за Парро. Шевелись.

Что-то врезалось мне в шею.

– Что случилось?

– Это твой последний вопрос, Ромашка. Еще один – и Парро тебе горло перережет. Вставай!

Я растерянно поднялась на ноги.

– Забудь про обувь, дорогуша. Ты гораздо красивее с голыми ногами. Вперед!

Еще ночь. У Парро на спине висело ружье, а в руке блестел нож. Он подталкивал меня к берегу. Мы прошли рядом с Эем, лежавшим на своем травянистом матрасе.

– Можешь орать сколько угодно, он не проснется.

Казалось, Эй спал. Парро ткнул меня кончиком ножа между лопатками. Я чувствовала его горячее дыхание на своей шее.

– Вперед.

Через несколько шагов он велел мне остановиться посреди папоротника. Я чувствовала, как его рука скользит под моей рубашкой.

– Ты спрятала от собственного дядюшки самое ценное, что у тебя было, сокровище мое.

Я дрожала. Он гладил меня по спине.

– Парро думал, что это сон, когда вдруг увидел, как ты плывешь к нему после драки.

Кончики его пальцев скользили по рисунку.

– Нет ничего прекрасней этих линий на твоей спине, креветка. И ты собиралась от меня это скрыть?

Он горячо зашептал мне прямо в ухо:

– Пойми, маленькие девочки в один прекрасный день вырастают и в прятки уже не играют. Вперед, дорогуша, тебе надо потолковать с Парро.

Ночь выдалась ясная, свежая. Мы поднимались в гору среди зарослей папоротника. Все тело дрожало, зубы стучали. В голове было пусто. Если бы я могла еще немного поспать…

Мы добрались до середины склона. Под нами раскинулись луга… Недолго думая, я рванула вперед и помчалась со всех ног. Если видела тропинку среди папоротника – сразу бежала туда. Как загнанная косуля. Парро такого не ожидал. Я убежала далеко вперед и слышала, как он с ругательствами несется за мной. Он все ближе. Парро знал, что не может остановиться и прицелиться из ружья, потому что за это время я успею скрыться из глаз.

Густой папоротник – мой союзник. Парро бежал внизу и ругался. Моя нога наступила на колючку, и я повалилась на землю. Тут же встала, иголки впились в кожу, но я продолжала бежать, хромая. Только вот куда? Парро не отставал. Во рту пересохло, губы горели. Дыхания не хватало, мыслей не было, поэтому я прыгнула в сторону, в заросли папоротника, сделала еще пару шагов и легла на землю. Мне было слышно, как Парро бежит… Вот он остановился… Ни звука. Он прислушивался. Я дышала оглушительно громко. Широко открывала рот.

– Ромашка?

Он был где-то в десяти шагах!

– Дорогуша? Парро знает, что ты здесь. Он тебя чует.

Парро сделал еще несколько шагов. Он приближался. Удалялся.

– Парро любит поиграть, но этой ночью он немного торопится.

Я боялась, что белая рубашка выдаст меня. Снять? Наделаю шуму. Я сорвала один за другим несколько листьев папоротника, чтобы накрыться. Нельзя двигаться. Он не может меня учуять, это все ложь. Но я покрыта потом, я пахну страхом…

Я медленно перевернулась на спину. Дышала по-прежнему широко открытым ртом. Пират ничего не говорил, не двигался. Я не знала, где он. Небо щедро усыпали звезды.

Он убил Эя? Зачем? Выкрасть меня – слишком рискованно. Значит, Эй мертв. Я лежу в папоротнике. Так и останусь. Больше делать нечего. Уснуть. Может, это просто плохой сон.

Голос пирата прозвучал совсем рядом:

– Если не хочешь идти с дядюшкой, отдай ему хотя бы кусочек своей кожи, сокровище мое.

Он сдастся со временем, оставит меня в покое…

– Парро мудр, Парро умеет ждать.

Он отдалился еще немного, сошел с тропинки и теперь топтал папоротник. Искал меня. Краткие мгновения тишины. Он точно высматривает меня. Вот снова ходит среди папоротника и ежевики. Я прикрыла глаза.

Звезды, как я вам завидую! Вы ни к чему не привязаны. Красивые и холодные. Бесстрастные. Ни бьющегося сердца, ни памяти, ни крови. Останусь одна – не выживу. Сбегу от Парро в луга или в город, а дальше что? Лучше уж вернуться в бухту, пусть меня там схватят. Там хотя бы я найду Эя.

Я встала на колени и прислушалась. Уже долгое время Парро не издавал ни звука. Что-то шумит на холме? Наверное, овцы. Я медленно выпрямилась. Опасность обострила все мои чувства. Но меня окружали только густые тени… Парро наверняка где-то среди них. Прислушивается, как я.

Я сделала пару шагов, стараясь не дышать. Вот и тропинка. Ничего не движется. Не бежать. Шаг за шагом. Слушать. Шаг. Он ушел. Нет, он здесь, ищет меня. Шаг. Вижу наш неподвижный бот – так близко, я могла бы добросить до него камень. Луна огромная. Шаг.

– Разрази меня гром!

Он бросился на меня, мы покатились по земле, он схватил меня за волосы и прижал лицом к земле. Я сдаюсь. Резкая боль. Он провел ножом по моему уху. Встал, держит меня в руке, как рыбу.

– Гадкая девчонка! Одно только движение – и потеряешь ухо. Второе движение – расстанешься с жизнью.

Мы лицом друг к другу, оба дрожим от ярости.

Шагаем уже два часа. Мелкий дождь смягчил землю под ногами. Я иду на два шага впереди. Я сдалась.

Мы идем по уснувшему городу. Ни души. Он знает эти места. Мое ухо кровоточит.

Рассвет. Снова луга и хижины. Мы вышли из города. Заходим во двор какой-то фермы. Парро пнул собаку к курицам и свинье. Без тени сомнения он шагнул к лачуге, толкнул дверь и заставил меня войти внутрь. Темно. Пахнет потом и супом.

Кто-то зажег свечу – из темноты выплыло сонное лицо. Мужчина заворчал, поднялся, подошел к нам. Поднес свечу к нашим лицам. Он сильно удивился, выругался и позвал кого-то. Чья-то тень вылезла из кровати в глубине комнаты и тоже приблизилась. Близнецы. Дэд и Алус.

Парро не произносил ни слова. Ждал. Мужчины схватились за дубинки и заорали. В проеме стены появился Джеймс. Рука у него была перевязана. Согнувшись, чтобы не стукнуться о низкую притолоку, он вышел во двор. Один из близнецов встал перед дверью, перегородив нам дорогу. Джеймс вернулся, толкая перед собой тачку. Он положил на дно одеяло, сложенное вчетверо, исчез в соседней комнате, вернулся с одеялом в руках – из него торчала седая голова. Джеймс положил в тачку безногого мужчину, пристроил ему под спину подушку и аккуратно накрыл одеялом. Ахилл.

Зажгли вторую свечу. Мы смотрели друг на друга. У здоровяка был выбит глаз, а вокруг шеи висели несколько пар очков. Старик напоминал короля с игральной карты, но без короны.

– Алус, разожги огонь, – приказал он по-французски.

Затем он посмотрел на меня, словно решил объясниться:

– Вы же француженка, не так ли? Они всё понимают, мадемуазель. Только мы их не понимаем. Хотя мы и делили столько лет подряд кров, я до сих пор мало о них знаю.

Показав пухлой рукой на одного из сыновей, он продолжил:

– Алус, следи, чтобы суп не пригорел.

Затем он резко обратился к Парро, который так и оставался в тени Джеймса:

– Я рад, что герои недавних происшествий решились на вторжение в мою обитель, чтобы внести некоторую ясность в сердитое, шумное – одним словом, путаное – повествование моих сыновей… Итак, бродяга все-таки вспомнил о своем дядюшке…

Рыжий пират схватил меня за руку, развернул к ним спиной и задрал рубашку. Финнеганы подошли. Их дыхание и тепло свечи грели спину. Они выругались так крепко, что все было ясно. Джеймс оттащил меня к Ахиллу и поставил между рукояток тачки. Его рука сдавливала мне плечо. Старик долго рассматривал мою кожу. Затем он потянулся ко мне и опустил рубашку.

– Прошу прощения, мадемуазель, за столь грубый прием. Они не привыкли к тонкостям. Самое ценное, что имеется в этом доме, – содержимое вымени нашей козы или же курятник. И простите моего племянника Парро. Годы, проведенные в море, не смогли стереть воспоминания о детстве у пруда, где его единственными собеседниками были утки да свиньи.

Вашему покорному слуге, – продолжил старик, изящно склонив голову, – повезло больше. В молодости он обучался какое-то время в Фекампе – о, прекрасная Нормандия! Один добрый человек не испугался красных пятен на моем лице и терпеливо обучил вашему языку. И хорошим манерам. В то время трюмы приходящих кораблей были набиты треской, да и денег хватало. Деньги сами плыли мне в руки. Франция процветала, так что меня пригласили завершить там обучение. Но некоторые неприятности обязали меня поселиться здесь…

Ахилл смерил взглядом Парро, который стоял между Дэдом и Джеймсом, пока Алус расставлял на столе тарелки.

– Племянник, назови мне причину не убивать тебя. Хотя бы одну.

– Вааст Ля Уг жив.

– Вааст? Я бы с огромным удовольствием с ним снова встретился… Но ты прекрасно знаешь, что мои сыновья здесь, поэтому он и близко ко мне не подойдет.

– Девчонка – его дочь, – добавил Парро.

– Его дочь?!! – Ахилл свирепо посмотрел на нас. – Дочь Вааста! И ты ничего лучше не придумал, как притащить ее сюда? Тупица! Хватило бы и ее шкуры!

– Ночь коротка. У Парро не было времени на раздумья.

– Коротка, как твой ум! – взбесился старик. – Коротка, как твоя жизнь! Ты мог хотя бы ее отца прикончить!

Рыжий пират облизал губы и плюнул под ноги.

– Тогда Парро не был бы уверен, что вы его хорошо примете.

– Объясни.

– Я давно знаю Вааста. У вас карта и его дочь. Он от вас не отстанет. А чтобы добраться до сокровищ, вам пригодятся и все Финнеганы, и Парро.

– Хитрец. Вчера ты был на стороне Ля Уга. А сегодня говоришь, что из наших.

– Ветер в море быстро меняется, дядя.

– Допустим. Я подумаю. Сложи передо мной оружие, и сядем за стол.

Рыжий пират положил ружье перед тачкой. И револьвер.

– Ножи, – прорычал Ахилл.

– Последний свой нож Парро оставил в руке Джеймса.

– Твоя правда. Не советую тебе с ним об этом разговаривать. К столу, дети мои.

Меня усадили за стол. Алус с серьезным видом разливал суп по тарелкам. Ирландский суп… Слева от меня Джеймс потирал больной глаз и злобно поглядывал в мою сторону. Да, именно он держал меня за шею и размахивал картой, словно бросал вызов. Это было его мгновение триумфа. До удара кинжалом и исчезновения карты. Пары треснутых очков, висевшие у него на груди, гремели как колокольчики. Одна из пар привлекла мое внимание. Деревянная оправа! Это Дедушкины очки! Я уверена! Вор!!

– Сколько тебе лет? – спросил Ахилл.

– Не знаю.

– Как зовут?

– Маргарита.

– Быстро бегаешь?

– Спросите у Парро.

– Читать умеешь?

– Спросите у Дедушки.

– Ну же, ну же, мадемуазель Маргарита, не надо так серчать. Мне кажется, нам понадобится твоя помощь. Парро, сам того не зная, спас жизнь вам обоим, притащив тебя к нам. А теперь ешьте, дети мои, скоро рассветет.

Эти трое уже встречались с Дедушкой. Что они с ним сделали? Может так получиться, что у меня никого больше нет в целом свете. Я не верила Парро: он каждый раз поворачивал ситуацию в свою сторону, словно монетку подбрасывал. Эй мертв. Больше я никого здесь не знаю. Дьепп по другую сторону моря. Я босиком. Это сборище чокнутых решает, что делать с моей шкурой. А суп обжигает рот – больше к нему не притронусь.

На моей спине – надписи. Но никто из пиратов не умеет читать. Парро знает, что я умею. Карту нужно перевести. А у них есть только я. Забавно! Я готова помочь им. Лишь бы покончить с этим. Конечно, прочитаю я им карту. Они меня будут слушать, как внимательные детки, кивать и повторять каждое слово. Если отвлекутся, тем хуже для них, я повторять не стану. Уйду отсюда. Могут беситься, кричать, умолять – с меня хватит. Буду нема как могила. Как Эй. Слушайте внимательно, глупые сурки. Маргарита обучит вас паре-тройке слов. Это нетрудно. Вся ваша сила, ваше оружие, ваша жестокость бесполезны. Ни к чему. Я держу вас за горло.

Но в лачуге не оказалось ни чернил, ни бумаги. Не на что было переписать то, что у меня на спине. Даже зеркала не нашлось, чтобы я прочитала. А моей шее недоставало длины и гибкости. Вот мы и угодили в ловушку.

Пираты шагами меряли комнату. Каждый из них обдумывал одну-единственную мысль. Главное – продолжать шагать. Проделав пару кругов, кто-нибудь останавливался или ругался, сбивая остальных с ритма. Маленькая комнатушка наполнилась суетой. Прогулка умов… Как на параде.

У Ахилла наконец-то появилась какая-то идея – блестящая, хоть ее и не все сразу поняли.

– Идем, – велел он. – На пляж. Нужен песок.

Наша компания отправилась в путь с рассветом. Мои раненые ноги заледенели. Один из близнецов толкал тачку с Ахиллом. Джеймс ни на шаг не отходил от Парро.

Дорога привела нас к маленькому пустому заливу. Лишь одна лодка покачивалась на волнах, привязанная к берегу. Мы идем по мокрому песку.

– Вот мы и на месте, мадемуазель Маргарита, – сказал Ахилл. – Сейчас прочитаем, что там написано у тебя на спине. И смотри, без глупостей. Может, мы и не умеем читать, но способны на многое другое. Парро, задирай ей рубашку.

Я повернулась к морю. Очень холодно.

Ахилл перечислял себе под нос:

– Дорога, сверху небо, три дерева.

Сыновья повторяли за ним, как эхо, тихо, будто молились.

– Это все. Остались только надписи, – добавил старый пират в недоумении. – Алус, неси палку!

Ахилл свесился из тележки набок, схватил палку, которую принес ему сын, и начал неумело чертить на песке. Получились четыре кривые, но понятные буквы: «CLIF». Он гордо поставил точку после «F» и посмотрел на меня.

– Clif, – произнесла я.

– «Скала»! – прогремел он, торжествуя. – «Скала»! Cliff! Ну конечно же! Продолжим!

Высунув язык от усердия, он начертил цифру «1».

– Один, – объявила я.

– Спасибо, я умею считать, мадемуазель! До ста и больше. Я вам разве не рассказывал, что обучался в Фекампе у одного человека, который не испугался моих красных пятен?

Старик старательно вывел еще четыре буквы: MILE.

– Миля, – сказала я.

– Миля? – повторил недоуменно Ахилл. – Что это значит?..

Повисла тишина.

– Разрази меня гром! Одна миля, дядя! – заверещал Парро. – One mile! Расстояние!

– Расстояние?.. Ну конечно! One mile! Расстояние! Иди сюда, я тебя расцелую, Парро!

Они все стояли позади меня. Я слышала, как они сосредоточенно дышат, охваченные невероятным возбуждением. Мне было не больно. Меня не пытали. Я просто сдалась. «Давайте, господа, делайте что хотите. Моя кожа к вашим услугам. Лишь бы с этим покончить». Маленькая волна, практически теплая, накрыла мои ноги. За ней прихлынула вторая и стерла каракули Ахилла.

– Отойдем дальше! – завопил он. – Запомните, дети мои: Скала. Одна миля. Скала. Одна миля. Будете у меня повторять, пока в ваших пустых головах это не задержится крепче, чем на шкуре у девчонки Вааста. Скала. Одна миля.

Довольные Финнеганы повторяли слова, как песню. Парро запевал иначе:

– Дорога, небо, три дерева.

– Осталось еще одно слово. Оно длинное.

Ахилл торопился, боялся новой волны, которая уничтожила бы все его старания. «PATIENCE».

– Терпение, – озвучила я.

– Что все это значит? – прорычал старый пират.

– Что придется подождать, – ответил Парро.

– Я знаю, что это значит, тупица, – оборвал его Ахилл, – но что это слово делает на карте? Говерн, видимо, решил поиздеваться над нами. Мы долгие годы ждем, чтобы теперь, как бараны, пялиться на… «терпение»! Хорошенькая шутка!

Ахилл постучал палкой по земле. Новая волна унесла с собой едва дописанное слово.

– Начнем сначала, – проворчал он. – Скала. Одна миля. Терпение. Дорога. Небо, три дерева. Всё здесь! Ты уверена, что у тебя нет больше ничего на теле, Маргарита? Скалы в Ирландии – да этого добра тут полно! То же самое с дорогами, деревьями и небесами. Мы ни черта не продвинулись! Дьявол! – Он явно задумался. – Скажи хоть, мадемуазель, что там за точка после clif?

– Это значит конец предложения.

– Предложение из одного слова… Странно… Хотя, может, дело в порядке слов: «Одна миля Терпение Скала».

Финнеганы даже дыхание затаили от восхищения перед напряженными, но напрасными размышлениями отца.

– Или же: «Терпение Одна миля Скала»… Понятнее не стало. Зачем там эта точка стоит? – повторил в отчаянии старый пират.

– Может, это сокращение, – предположила я.

– Сокращение?

– Слово, у которого не хватает букв на конце.

– Потрясающе! Одной загадкой больше! – взбесился Ахилл. – Терпение! Еще несколько лет, и мы разбогатеем! Надевай рубаху, малявка, мы всё рассмотрели. – Вдруг он заорал: – Есть хочу! Холодно! Дети, домой! – А потом тихо прошептал: – Вот так задачка…

Парро храпел. Он провалился в сон, как только лег. С чувством выполненного долга. Знал, что нужен Финнеганам. Даже лучше: именно благодаря Парро для них все возможно. За долгим ужином, когда все устали, а за окном уже стемнело, Парро, сидя между близнецами и прихлебывая суп, вдруг отложил ложку и прошептал:

– Клифден[12].

Все на него посмотрели.

– Клифден. – А потом чуть громче: – Скай-роуд![13]

Рыжий пират разразился безумным хохотом.

Вдруг он встал – даже показалось, что он вырос.

– Забудьте про скалы, дядя. Парро догадался. Clif. – это Клифден! Клифден – родной город матушки Говерна! Его матушки, и матушки его матушки, и так до десятого колена. Помните, как он со слезами на глазах рассказывал про те края? Клифден – сад его детства!

Он обвел собравшихся за столом взглядом, полным любезной снисходительности.

– Парро знал, что это уловка. В карте с сокровищами всегда есть какая-то хитрость. Ее кто попало не прочитает. А как называется дорога, которая идет из Клифдена вдоль моря? Скай-роуд! Дорога, ведущая в небо! Когда мы ночами поджидали корабли, что он там рассказывал, Говерн? Его детские истории со Скай-роуд! Вы же сами их слышали, как и Парро!

Он уселся на место с легкой улыбкой.

– Там и надо копать, друзья. Готовьте лопаты!

Ахилл молчал какое-то время, позабыв о своем супе. Затем он произнес:

– Парро прав, дети мои. Завтра в путь. Девчонку заберем в заложницы. На случай, если вдруг появится Ля Уг. Выйдет умнее, чем избавиться от нее сейчас. Спите крепко, ночь будет короткой.

Он обратился к близнецам:

– Уложите Парро и девчонку в хлеву. Будете сменять друг друга у двери. Приказываю оставаться там всю ночь с ружьем наготове. Джеймс, спать!

Я пережила уже с тысячу невзгод, но мой дух не сдавался. Стоило ему отдохнуть хоть немного, и он возрождался веселым и бойким. Он искал объяснений, боролся. Воскресал после самых жутких испытаний.

Я лежала на соломе. Парро храпел в четырех метрах от меня, спрятав где-то под одеждой свой последний нож. Герой дня спал сном младенца. Он был уверен и спокоен. Он ведь убил тебя, Эй, прошлой ночью. Иначе как бы он уснул? Пока ты был жив, он стоял на страже, охраняя наш сон, оборачивался, вздыхал. Теперь же эта свинья уснула в собственном болоте.

Такие уж у тебя товарищи в команде, Эй. Сильно ли они изменились? Может, такими они стали за годы, проведенные без тебя? Бревна, плывущие вдоль берега. Ты был таким же горячим и злым? Таким же глупым? Любил ли ты их? Парро звал тебя своим братом, а сам убил тебя во сне. И такой семьи тебе не хватало больше чем сокровищ? Ты ушел, не ответив на мои вопросы. Крепкий орех, твердый и нерасколотый. Дьепп, Дедушка, я – этого тебе было мало. Спросил ли ты сам себя, а не прекрасна ли твоя жизнь и так? Хотел ли ты хотя бы раз позабыть о прошлом? Я оказалась слишком легкой на чаше весов. Жажда богатства, а может, воспоминания о былой страсти к морю перевесили…

Я помню, как мы лежали вдвоем на траве. Звезды кружились над нами. Твой путь оборвался на берегу. Ночной ветер, завивавший барашки на волнах, играл в твоих волосах.

Ты передал мне вкус моря.

Если бы ты был жив, я знаю, ты бы уже карабкался по стене лачуги, слившись с тенями во дворе. Едва взглянув в окно, ты бы обо всем уже догадался. По вооруженным стражникам-близнецам понял бы, где моя темница. Постучал бы мне – всего один стук, ничего больше, – и я бы встрепенулась. Один из близнецов уже никому бы не навредил. Остался бы только спящий Парро. Ты и я, внезапный прыжок – и вот он связан по рукам и ногам, в ужасе молит о пощаде. Ты бы взял меня на руки, потому что ноги мои больше не слушаются. Неси меня и беги!

Спина, голова, шея, ноги. Ухо. Все болело. И я понимала, что у меня больше нет власти. Я вспомнила о листьях, которые буря срывала с деревьев, швыряла в море. Волны играли с ними. Почему я так быстро рассталась со своим единственным козырем – чтением карты? Надо было потребовать, чтобы они рассказали, что с Дедушкой. Надо было потребовать у них свободу. Какая я глупая!

Нет, я была одна в целом свете. И сейчас я одна. Я вынесла с тысячу невзгод. На улице дул ветер. Что-то заскрипело в хлеву. Я засыпаю? Спать…

Я чихнула раз, два. Открыла глаза – в них полетела пыль; с волос посыпалась солома. Через крышу был слышен свист ветра. Парро неровно храпел. Я зарылась поглубже в солому, чтобы согреться. Закашлялась от густого облака пыли. Что происходит там, на крыше, прямо над моей головой? Не видно ни зги. Я прислушалась. Где-то плывет пароход? Нет. Звук совсем рядом, в хлеву. Это Эй! Он вернулся за мной!

Хватит мечтать, Маргарита. Засыпай.

Крыша дрожала и скрипела от ветра. На меня сыпалась солома. Я встала на цыпочки, чтобы погрузить руки в сухую траву в крыше. Раскапывала изо всех сил. Мне не приснилось: шумело прямо над моей головой. Кто-то копался в соломенной крыше хлева. Толстые грубые пальцы коснулись моих рук. Ощупали их. Не верилось. Чьи-то руки схватили меня за запястья, потянули к себе. Я почувствовала, как поднимаюсь и локти расчищают мне путь в грубой сухой соломе.

Вот я и снаружи, на склоне крыши. Погрузилась в глухую ночь. С дуновением ветра я пошатнулась, но те же руки схватили меня и опустили на землю. Я разрыдалась. Повернулась к нему, чтобы ощупать руками его лицо.

– Эй…

12. Счастье

Он зажал мне рот ладонью и не отпускал, пока мы не перепрыгнули заборчик и не спрятались. Слышались только завывания ветра. Эй протянул мне ботинки. Едва я их обула, как мы, пригнувшись, побежали к дороге. Эй потянул меня за руку вниз – срезать через поле. Мы мчались по нему какое-то время и вернулись на дорогу. Никто нас не преследовал. Мы бежали снова и снова, и ветер нас подгонял. Я задыхалась от смеха и от плача. Я летела. И не могла поверить: Эй здесь! Подожди его, Маргарита, ты бежишь слишком быстро! Он пришел мне на помощь, безоружный, раненный в руку – даже не мог ровно бежать…

Эй остановился, чтобы перевести дух. Он тоже смеялся. Ночь была безумна, как и бешеный ветер. Мы рысью помчались к городу. Ветер нам помогал: нес вперед, ласкал, защищал. Эй был рядом со мной. Я плакала от счастья.

Мы торопились по улицам города. Окна уже зажглись. Приближался рассвет. Мы добрались до порта, где я увидела наш бот: он невозмутимо качался посреди кораблей. Я поняла, что Эй все поставил на этот рискованный план. Как Парро накануне. Мы отчалили как можно быстрее. Эю даже не понадобилось ничего объяснять мне – я всё понимала.

Как только мы отплыли от причала, ветер разыгрался еще сильнее, и пришлось приспустить парус. Бот сильно кренился, но шел вперед. Стало ясно: с такой скоростью мы очень скоро выйдем в открытое море. Но пираты уже наверняка обнаружили пропажу. Парро локти себе кусает. Что они будут делать?

А Эй? Вот он развернул бот, чтобы обогнуть причал. Позади города виднелся маленький залив. Там пришвартовалась шхуна Финнеганов. Эй боком подошел к ней, протянул мне нож и помог взобраться на борт. Знаком велел обрезать все, что только можно. Конечно, это их задержит! Выиграем время…

Лезвие было острое как бритва. Я разрезала шкот на три части. Какая чудесная игра! И как много еще впереди! Эй не видел меня и не слышал, с каким грохотом гик рухнул на палубу. Вантины порвались с треском. Вам придется долго все это чинить, друзья мои!

Над бортом показалась голова Эя. Я запрыгнула к нему в бот, чтобы доплыть до носа шхуны и обрезать канат, удерживавший якорь. Но тут не повезло: якорь был на цепи. Одного ножа не хватило бы. Но Эй настаивал. Он отправил меня на палубу пиратской шхуны – и оказался прав: конец цепи был туго привязан канатом. Еще усилие – и цепь потонула в воде. Эй обрадовался. Мы быстро отплыли. Над морем вставало солнце. Позади нас шхуну ветром уносило из залива.

Пока мы подплывали к узкому входу в бухту, пока море становилось все глубже и глубже, пока город исчезал за нашими спинами, а вместе с ним и жестокость, ложь и страх, я уснула недолгим беспокойным сном. Мне приснилось, что Эй взял курс на юг и мы посчитали, сколько нам нужно плыть до Дьеппа. Получилось дней пять-семь. Мы сидели рядом, наши руки касались друг друга. Я дремала, а от теплых лучей солнца веки стали будто прозрачные. Ветер что-то шептал на ухо…

Но это был лишь сон. Не переставая рулить, Эй попросил меня поднять рубашку и рассмотрел спину. Затем он пожелал узнать, что произошло с момента моего исчезновения. Я села у его ног. Руками и губами старалась поточнее передать ему события. Он спросил о догадках Парро. Клифден, Скай-роуд. В его глазах промелькнула искра. Он кивнул. И наш бот взял курс на север вдоль неровного берега, который стал казаться еще враждебнее: дул суровый ветер, а море пенилось и бурлило. Мой безмятежный сон оборвался, уступив место мрачной реальности, но боль осталась в душе.

Хватит, Маргарита! Радуйся тому, что ты жива и свободна. И рядом с Эем, и он тоже жив. И решителен как никогда. Ветер вам помогает. Сосредоточься на курсе. Вам вдвоем будет сложно справляться с ботом в этом тревожном море.

Из осторожности нам не следовало бы отправляться в плавание в такую погоду. Но осторожность – то, чего в моей жизни давно не существовало. Как и размеренности, отдыха, покоя, умиротворения. Вечная гонка. Теперь в ней участвовала даже стихия. Ветер наполнял паруса, весь такелаж[14] скрипел, волны толкали бот, солнце освещало путь тысячами прыгающих бликов. Неужели сама земля участвовала в поисках сокровищ? Разве ветер, песок и деревья что-нибудь выиграли бы в этой гонке? Найдет ли Эй ключ к высшему счастью?

Я в это не верила. Говорила себе, что все его достоинства вместе взятые, вся его недюжинная сила ничем не помогут. Ничем. Честное слово, Эй, это сокровище в твоих руках – просто пустышка. Есть другие радости. И сокровище не к добру, ты меня не переубедишь. Из золотой монеты не вырастет дерево. Не вырастет. Дуй, ветер, – Эй использует тебя! Но не рассчитывай, что он отплатит тебе добром. Он обезумел уже давно. В одиночестве…

Хватит, Маргарита! Мысли твои горькие и печальные, как у старухи. Эй скоро доберется до цели, он выдержал столько испытаний! А ты приняла свою участь. Хоть и не по своей воле. Но ты чувствовала возбуждение и восторг, вспомни сама! И радость тоже была. Разве в этом нет никакого смысла? Может, ты и понятия не имеешь, что значит для Эя это сокровище, какое счастье он испытает и разделит с тобой. Может, его лицо изменится навсегда.

Несмотря на сумятицу, царившую в моей голове, одна мысль беспокоила меня сильнее всего. Один вопрос. А если бы я не захотела показать Эю карту у себя на спине? Если бы я ему ничего не рассказала? Что, если Финнеганы, украв карту, на самом деле спасли его? Что, если бы я держала язык за зубами насчет догадок Парро?

Мысли вихрем кружились в голове, подобно волнам, бьющимся о берег во время прибоя. Мне было больно, я устала. Эй проголодался, и мы решили заглянуть в наш мешок с провизией.

Тем временем я продолжала размышлять. Допустим, что Клифден, как утверждает Эй, в дне плавания. Допустим, если все пройдет гладко, нам понадобится день-два, чтобы добраться до сокровища. Значит, через три дня со всей этой историей будет покончено.

Но на самом деле ничего не кончится. Наоборот. Нам придется спасаться от Финнеганов, бежать из Ирландии. День, десять дней, три месяца – кто знает, сколько времени будет нужно? С сокровищем на борту уплыть из Ирландии и отправиться в Дьепп. А потом?.. Жить в страхе. В уверенности, что пираты найдут нас со дня на день. Парро знает нас как облупленных. Финнеганы знают, где мы живем. Парро видел, как я ныряю, дрожу, сплю. Финнеганы побывали в наших спальнях. Неужели Эю придется возобновить свой дозор на крыльце? Ходить кругами с подзорной трубой и хмурым лицом. Стать узником сокровища, как когда-то узником карты. И мне вместе с ним. Эй состарится, будет сидеть у камина, пока я стою на страже, повторяя за ним движения, которые видела тысячи раз. Уморительно. Засыпать каждый день в страхе. Просыпаться, ожидая западню. Беспокойные ночи. Год за годом. Жить с уверенностью, что пираты не сдадутся. Карта на спине твердит мне: это навсегда. Твоя судьба предопределена. Сокровище отравит вам жизнь.

Ах! Если бы только можно было залечь на дне морском вслед за картой, прямо на глазах у пиратов! Лопнуть, как мыльный пузырь, оставив у них на руках только мокрый след. Плачьте, пираты, потеряв весь никчемный смысл вашей жизни. Пусть слезы ручьем текут.

Вот что я бы сделала, будь у меня возможность: бросила бы сокровище на дно моря.

13. Скай-роуд

После ночи изнурительного плавания мы пришвартовались в порту Клифдена рано утром. Мы не сомкнули глаз и промерзли до костей. Едва мы причалили, Эй спрыгнул на берег и исчез среди домов, оставив меня сторожить бот. Мне было не по себе, а прождав два часа, я только еще больше разволновалась. Но он вернулся, принес немного провизии, лопату и мотыгу. Мы тут же отчалили.

Скай-роуд пролегала на некотором расстоянии от поселения. Единственная дорога на узком полуострове вела к морю, спускаясь все ниже и ниже. Мы шли вдоль южного берега, усыпанного валунами. На первый взгляд, там непросто было пришвартоваться, но Эй хотел уйти как можно дальше от города, хотя все побережье просматривалось из бухты, как на ладони. Наконец мы доплыли до какой-то расщелины, где получилось причалить. Бот защищали волны, но судна, плывущие вдоль берега, могли нас заметить.

Скай-роуд, щедро усыпанная гравием, поднималась к вершине худощавого полуострова, как рыбий позвоночник. Перед нами развернулся унылый пейзаж. Болота смотрели на нас мертвыми глазами среди вереска и утесов. Странное место, чтобы спрятать сокровище: вся округа без труда открывалась взгляду. Мы удалялись от города. Вокруг было только море, разве что не под ногами. Чья-то хижина внизу заросла мхом и кустарником. Ее давно уже забросили, и лишь поредевшая изгородь виднелась кое-где вокруг нависшего над водой огорода. Ветер сеял над головой морские брызги.

И тут я поняла, что меня беспокоит больше всего: здесь нет деревьев. Совсем нет. Даже ни одного искривленного штормами деревца. Эй от злости скрипел зубами. Ни одного дерева ни позади, ни впереди – до первых домов, виднеющихся где-то на краю города. Только кустарники и утесы, вереск до пояса, лужицы да лишайник на валунах. Можно было разглядеть пару тропинок, ведущих к берегу, – по ним наверняка ходили рыбаки. Эй шел быстро, разглядывая все вокруг. Он с ума сходил от нетерпения. Может, сегодня его последний день в нищете? Я лишь молча и послушно плелась за ним.

Дорога спускалась к короткому перешейку: мы пересекли его по узкой, размытой волнами насыпи из гальки, чтобы не замочить ноги. Скай-роуд вела дальше вдоль широкого берега, и по-прежнему не было никакой подсказки, где же искать сокровища. До пика полуострова мы добрались к полудню. Но там встретились только со стаей чаек и парой тюленей, которые нежились в лучах солнца. Эй внимательно осмотрел побережье: каждую ямку, каждый холмик. Время от времени он вонзал в землю мотыгу – ее стук эхом раздавался в округе.

Мы пошли обратно, но уже медленнее. Через каждые пятьдесят шагов Эй, с мотыгой наготове, удалялся от Скай-роуд и внимательно исследовал вересковые пустоши до самого берега: сначала с одной стороны, потом – с другой. Его выражение лица изменилось. Теперь на нем читалось свирепое торжество. Хищник учуял добычу. Уверенный в том, что дальше будет только интереснее, он шаг за шагом сбавлял скорость, чтобы растянуть удовольствие. Сколько раз он доставал в своей комнате карту и любовался ею? Сколько раз он засыпал и видел во сне эти поиски, которые стали реальностью? Он ждал так долго, что заранее влюбился в это место и теперь рыскал здесь на правах хозяина. К тому же вокруг больше никого не было.

Время от времени я поглядывала на залив на юге. Две обыкновенные рыбацкие лодки. Шхуны нет. Эй не торопился и был прав. Теперь либо слишком поздно, либо слишком рано. С мотыгой в руках Эя можно было принять за крестьянина, работающего в поле. Как Дедушку с его лопатой и картошкой. Пришло время сбора урожая. Эй отложил мотыгу и посмотрел на меня. Его ясный взгляд проник мне прямо в сердце и разогнал сомнения. Ищи, Эй, ищи.

Чем занимались Финнеганы и Парро, пока мы искали сокровища? Наверняка они уже добрались до шхуны и заметили повреждения. Завтра они будут здесь. В лучшем случае послезавтра. Сердце сжалось в груди. Где же деревья? Мы же не можем просто перекопать всю Скай-роуд до самого города. Надо снова обмозговать, что там на карте. Слово «терпение»… Разве оно хоть что-то еще значило?

Посетила ли Эя та же мысль? Он продолжал поиски, сосредоточившись, в одиночку, как в то время, когда он дозором обходил дом. Все эти годы он не сомневался, что враг объявится. И тот объявился.

Ближе к вечеру мы пересекли перешеек и сели возле угасающего костра. Голод боролся с усталостью. Мы добавили в огонь сухих веток вереска, которые собрали накануне. Съели немного хлеба с сыром. Время от времени я засыпала. Голова сама падала на грудь, и я тут же просыпалась. Я больше не понимала, где нахожусь.

Уснув в очередной раз, я свалилась с пня, на котором сидела, расцарапав себе спину. Пень? Ну конечно, пень, оставшийся от срубленного дерева. Дерево! Я на нем сидела! Я вскочила. Сомнений нет: это оно. Ничего не сказав отцу, я на четвереньках поползла вокруг и наткнулась на второй пень, заросший вереском. Два дерева! Эй наблюдал за мной с улыбкой на губах. Третий пень он сам нашел неподалеку – там, где переплетались корни.

Мы отыскали три дерева, расположенных по углам неровного треугольника. Я обшарила пустоши вокруг, ногами прощупывая траву. Больше никаких следов деревьев. Получается, эти три дерева – те самые, которые мы ищем.

Одна миля. В моем понимании сокровище находилось в одной миле от отметки в виде трех деревьев. Наверно, Эй рассуждал так же. Если пройти милю к пику Скай-роуд, мы вернемся туда, откуда пришли. Если отправиться в другую сторону, то мы подойдем слишком близко к городу, а там Скай-роуд окружена полями, изгородями, даже пара хижин найдется. Местность, может, и хорошая, чтобы спрятать сокровище, но слишком обширная и у всех на виду. Я размышляла об этом, когда Эй закатал рукав. Он задрал мне рубашку и посмотрел на спину. Затем развернул меня слегка влево и знаком попросил сесть на колени. Приложив руку к моей спине, а ладонь – к плечу, он долго смотрел то на пейзаж, то на спину, то на пейзаж, а затем с рычанием отпустил мое плечо. Нарисовав на земле три круга, чтобы обозначить деревья, он положил руку сверху. И тут я поняла то, что давно должна была понять. Он спрятал последнюю подсказку на собственном теле, когда в ночь пожара наколол у себя на руке эту стрелку, прижав меня к земле. Стрелка указывала на сокровище. Он начертил ее на земле. Стрелка вела на север, к открытому морю.

Но в этом не было никакого смысла. Эй снова посмотрел на расположение деревьев у меня на спине. Память ему никогда не изменяла. Стрелка, выведенная немного под наклоном, указывала на север. Но в одной миле отсюда – море. А пираты не умеют плавать. Бессмыслица.

Казалось, Эй запутался. Он закурил трубку, рассеянно мне улыбнулся и погрузился в размышления.

Мы отправились к пику. Что-то притягивало Эя в той стороне Скай-роуд. Наверняка была какая-то причина. К тому же, если хорошо подумать: зачем Говерн использовал бы эти три дерева в качестве подсказки, чтобы закопать сокровище в пригороде Клифдена?

Игра продолжалась, но игроки устали. Пройдя по перешейку, Эй отправил меня на северное побережье, а сам решил исследовать другой берег. Если Говерн составил карту, то наверняка кто-то другой, кроме него, может добраться до сокровища. Должен быть какой-то знак на земле. Что-то необычное. Что-то искусственное. След, оставленный человеком. Но я ничего подобного не видела. Мне представлялся грот, проделанный в склоне, омытом волнами, и вход в него засыпан песком. Или же колодец с крышкой из прогнивших со временем досок. Но его никак не разглядеть – разве что наткнешься руками или ногами случайно.

Зайдем с другой стороны. Где бы я спрятала ценный сундук в этих пустошах? Я добралась сюда по морю. Ночью… Одна… Вряд ли мне удастся уйти далеко от побережья. Для этого нужна телега с лошадью на берегу – то есть еще один сообщник. Или даже два, потому что сундук явно тяжелый. Но во всей истории Говерна нет и намека на сообщника, который знал бы о расположении сокровища. Иначе оно давно бы уже исчезло. И конец всему. Нет, это невозможно. Он действовал в одиночку. Единственное, что он мог сделать, – перебросить сундук через борт на берег. А затем протащить его на несколько метров, поставив на бревна. И все это за одну ночь… Получается, он точно знал, где хотел его спрятать. И сокровище должно быть близко к берегу. Может, даже в зазоре между двумя утесами.

Такие размышления меня саму убедили, поэтому я внимательно осматривала каждый камешек вдоль берега. И надеялась, что Эй занимается тем же. За сколько времени береговая линия может полностью измениться? Дома мне казалось, что берега выглядели так целую вечность, но каждый год скалы осыпались то в одном месте, то в другом. А у их подножья с каждым штормом размывало гальку. Сегодня – песок. Приходишь завтра – два метра камней в высоту. Здесь везде песок, высокая насыпь, одинокие утесы и скалы. В песок сокровище закопать не могли – слишком ненадежно. Тогда надо искать среди камней…

Низкое солнце ослепляло. День подходил к концу. Мы продвинулись хоть немного? Ветер расчистил небо. И больше ни дуновения. Море низкое и гладкое. Все спокойно.

Эй вырос передо мной с подзорной трубой в руках. Он потащил меня в сторону дороги. К Клифдену направлялась шхуна. Я посмотрела в трубу. Финнеганы! Они окажутся в порту до наступления ночи. Скорее, нужно вернуться на борт. Но мы так близки к цели! Торопимся. Снова бежать.

Мы едва ноги не переломали, пока мчались по каменистому перешейку. Отлив превратил его в часть полуострова. Широкий песчаный пляж искрился в вечернем свете. Чайки друг за другом возвращались на ночь в свои убежища. Казалось, птицы кричат про нас на весь мир: «Они здесь, они здесь!» Сквозь прозрачный воздух виднелся изгиб горизонта, плавный и недосягаемый. Вода, окрашенная в розовый, выглядела твердой – мы могли бы шагать по ее глади. Мелкие волны плескались чуть севернее.

Я взяла у Эя мотыгу, чтобы ему было легче бежать. Какая тяжелая! Скоро закончится его последний день в нищете. Но этот день походил на всю его жизнь, полную усталости и иллюзий.

А завтра снова сражаться. А в мире есть столько всего замечательного…

Вот и бот, покачивается на волнах, несмотря на спокойное море.

Вдруг я замерла, глаза полезли на лоб. Там, на севере, виднелась какая-то точка посреди широкой водной глади. Можно было подумать, что морская пена нарочно омывала какой-то утес, которого мы раньше не видели. Глаза меня обманывают? Отлив показал этот утес. Примерно в миле от побережья. Я подбежала к Эю – он уже рассматривал нашу находку в подзорную трубу. Схватил меня за руку. Небольшой островок, о который разбиваются волны…

Терпение!.. Какой хороший пиратский тайник!

14. Сокровище

Я проснулась от холода, пока Эй еще спал. Села и посмотрела в сторону нашего тайника.

Вот оно, сокровище, прямо перед нами. И оно для всех. Это рассвет, наполнивший все небо мягкими лучами солнца. Это песок, мокрый от набегающей волны. Это теплый воздух, согревающий мое дрожащее тело. Богатство ощущений. Свобода мысли. Передо мной море – бесконечная тайна. Тайна без карт и сражений. Вот какое сокровище я бережно храню в своем сердце.

Я полной грудью вдохнула морской воздух. Снова посмотрела на небольшой островок. Морская пена и тени окружили его, как по волшебству, наполнив пением, от которого сердцу радостно и тепло.

Просыпайся, Эй. Рассвело.

Вчера вечером мы подняли парус и со слабыми порывами ветра обогнули полуостров Скай-роуд. Перед тем как развернуться, мы бросили последний взгляд в сторону залива, над которым нависли сумерки: шхуны не было видно. До северного берега мы добрались уже глубокой ночью, расположившись как можно ближе к островку.

Эй из осторожности пожелал провести ночь на голой земле. Мы отрыли яму в насыпи, чтобы там спрятаться и поспать. Получился крохотный грот, куда проникало только дыхание моря.

Едва я коснулась отца, он вскочил на ноги. Первым делом убедился, что море еще не залило островок. Затем, пригнувшись, он подошел к дороге, чтобы осмотреть окрестности. Мы оставались одни. Ни судна на горизонте. Теплый бриз дул прямо в спину. Пора.

До островка мы добрались быстро. Он напоминал кучку камней, сложенных на песке. Вокруг – лишь прозрачная глубокая вода. Сам утес едва виден. Волны время от времени накрывали его полностью, прогоняя пару бакланов. Мы обошли островок кругом, держась на расстоянии. Вот он какой… Разве можно найти стражников лучше, чем скала и морская вода?

Эй высадил меня на утес, подождав, пока схлынут волны, а потом отплыл в боте. Я как могла цеплялась за каменные уступы. Выбоины на островке скрывались под широкими бурыми водорослями. Я раздвигала их, обшаривала ледяные дыры, передвигала камни, от волн иногда теряя равновесие. Эй бросил мне лопату. Теперь я исследовала выбоины черенком или опиралась на него, когда набегала волна. Но почва уходила из-под ног, течение бросало меня то в одну сторону, то в другую, и я не могла спокойно исследовать утес. Расцарапала себе все ноги и руки – они уже ничего не чувствовали.

И все-таки хаос иногда в помощь. Я очень просто нашла сокровище. Зацепившись ступней за одну из дыр, я ударилась обо что-то гладкое, пока выпутывалась из водорослей. Вот он, сундук, лежит себе на боку, в метре под водой!

Эй подпрыгнул от радости, когда я с торжеством вынырнула. Я снова нырнула, расчистила водоросли и повернула ручку сундука. Дверца подалась. Я замерла, взглянула на небо. Какое странное чувство.

Дождавшись, пока пройдет волна, я снова наполнила легкие воздухом. Нырнула. Пользуясь лопатой как рычагом, хорошенько расшатала дверцу. Еще один торжественный момент! Но Эй больше не прыгал от радости. Он всматривался в сторону земли, где виднелись паруса шхуны.

Нельзя было терять ни минуты. Времени, чтобы пришвартоваться к островку, не осталось. Эй спустил на воду гроб, бросил мне другой конец веревки. Без паники. Чтобы обойти Скай-роуд, им понадобится по меньшей мере два часа. К тому же они нас еще не заметили.

Я погрузила руки в чрево сундука и выгребла оттуда целую кучу добра. Липкая бумага, стекляшки, побрякушки, монетки, камешки. Наполнив этим рубашку, я добралась до островка и вывалила добычу в гроб, а Эй потащил его к себе. Нырнув в волну, я возвратилась к сундуку, пока отец перекладывал сокровище в бот. Еще один рывок…

Я подняла голову. Шхуна бросила якорь с другой стороны перешейка, а пираты уже высыпали на берег. Они тащили по гальке шлюпку. С ними был даже Ахилл в тачке. Эй заметил их. Потребовал, чтобы я продолжала нырять. На дне сундука обнаружились тяжелые золотые булыжники. Они тоже отправились в гроб, вместе с остальным. Браслеты, часы, цепочки. Все в гроб.

Вдруг прогремел гром. Две минуты спустя – еще один раскат. Но на небе не появилось ни облачка. Пираты спустили шлюпку на воду и направились к нам. Ахилл, оставшийся на пляже, выстрелил из ружья в третий раз. Пуля пролетела в нескольких метрах от острова и нырнула в море. «Не останавливайся!» – знаком велел мне Эй. Сильная волна унесла содержимое рубашки. Я не достала и половины того, что хранилось в сундуке. Прозрачные камешки, переливающиеся ярким блеском в кожаном мешочке… Бриллианты?

Пуля врезалась в утес в трех метрах от меня. Эй не сдавался, возился с гробом. Бот-гроб. Хватит, Эй, пираты близко, островок исчезает в волнах прилива… Смешиваясь с шумом прибоя, обезумевший голос отца вопил, чтобы я продолжала. В последний раз я нырнула к сокровищам, накидала в рубашку все подряд, с волной доплыла до гроба и прыгнула внутрь.

Эй потащил меня к себе как можно быстрее. Скребя пальцами по дну гроба, собрал сокровища. Едва он наладил парус, как пули добрались до корпуса нашего бота. Я залегла на дно. Улыбнувшись, Эй взглянул на плывущую к нам на всех веслах шлюпку. Он уселся посреди сокровищ. Закрыв глаза, копался в них какое-то время. Слышался мягкий звон металла. Эй выудил оттуда золотой браслет и с нежностью надел мне на запястье. Вместо благодарности? Затем он погладил кожаный мешочек кончиками пальцев, словно нашел старого друга. Под свистящими пиратскими пулями он спокойно толкнул руль, и парус наполнился ветром. Островок остался по левому борту.

И вдруг пуля просвистела над самым носом бота. Судно остановилось, накренилось, вода залила дно и швырнула драгоценности нам в ноги. Эй пришел в ужас. Прогремел еще выстрел – и мачта с треском повалилась. Эй закричал. Под оглушительные вопли пиратов гик рухнул ему на ноги. Эю перебило лодыжку, лицо у него побледнело. Он смотрел на меня, как потерянный ребенок, и пытался встать на ноги.

До нас донесся резкий крик Парро:

– Час пробил, Ромашка!

Я сжала в руке пистолет Молли Блум. Эй встал с трудом. Финнеганы подняли весла, и Парро с восторгом приветствовал нас. Я тщательно прицелилась.

– Брось, ты не станешь стрелять в собственного дядюшку, который всему тебя научил!..

Я спустила курок ровно в тот момент, когда он метнул в меня нож. Промах. Стало трудно дышать. Но я удержалась на ногах. Раздался выстрел из ружья – сухой, как звук раздавленных ракушек. Эй вскрикнул и замер с открытым ртом. Медленно повалился набок. Пираты прекратили огонь. Глаза Эя потускнели, ноги свела судорога. Парро, оказавшийся совсем рядом, молчал.

Последним выстрелом Ахилл неожиданно пробил корпус пиратской шлюпки. Джеймс и близнецы упали в море, не издав ни звука. Их шлюпка тоже тонула.

Вода была мне уже по колено. Оставалось только толкнуть тело Эя в пустой гроб. Я не забыла положить туда его трубку и кисет, накрыла безжизненное тело крышкой. Внезапно палуба ушла из-под ног. Меня понесло волной. Я хотела плыть за гробом, но не за что было зацепиться, и в мгновение ока волны нас разлучили. Эй потерялся из виду, пиратская шлюпка тоже. Парро старался ухватиться за утес, но его накрывали волны.

Я долго лежала на песке, словно кит, выброшенный волной. Пыталась встать – ноги не слушались. Последнее, что я помнила, – лицо Ахилла, все мокрое от слез. Я бросила ему в тачку золотой браслет.

15. Слезы

Тяжело говорить. Даже думать тяжело. Мне больше не нужно сражаться – тем лучше, потому что сил совсем нет. Душа умолкла.

Иду. Боль в мышцах твердит, что я жива. Земля сама упирается в ступни. Ветер, на мое счастье, не утихает. Мне холодно, мне жарко – значит, я жива. Он дует в самый центр земли, словно хочет меня туда вогнать. Но я хочу видеть море. Дайте мне посмотреть на море и пройтись вдоль берега. Молча, глухо. В изнеможении.

От песка и гальки обувь только быстрее снашивается. Но холодно, поэтому мне пришлось обуться. Когда ботинки совсем износятся, я не смогу идти. Разве что летом. Вода и воздух станут нежнее, будет приятно идти босиком. Наверное, в мире есть места, где не знают об обуви, где она не нужна. Где можно ходить по воде, по воздуху и не замерзать. Как это бывает у животных. Или у водорослей.

По-прежнему семь часов. Нож Парро остановил часы у меня на груди. Он остановил сам ход времени.

Семь часов – время сокровищ. Время волны, время гроба. Земля может вращаться сколько угодно, ветер может трепать мне волосы сколько угодно – после семи часов уже нет времени.

Ирландия, ты меня раздела. Я голая, я дрожу.

Ветер дует прямо в левое ухо, оглушая меня. Почему бы не повернуться к нему спиной и не прогуляться в тени деревьев? Говорят, что ветер, как и люди, сильно устает, пока треплет траву и кроны деревьев. Говорят, что от шторма остается лишь легкий бриз вдалеке от берега. И есть места, где по нескольку дней ни дуновения. Странные места. Мне туда не надо. Я живу с этим шумом в ушах. Ветер, дуй сильнее. Будь мне другом.

Помнишь, Маргарита, что пиратам нужно шагать, чтобы думать? Ты одна из них. Если остановишься – уснешь. Утонешь. Душа утонет.

Вааст Ля Уг. Так зовут моего отца. Все его знают в городе. Он хороший рыбак. И ничего не боится.

На этих берегах жизнь ничего не стоит. Хижины смешиваются с побережьем, а плавные холмы – с хижинами. А горы камней? Их оставила здесь рука человека или волны прибоя? А дым в небо поднимается из болота или дымоходов?

Блеянье и лаянье сливаются с шумом волн. Но поля пустуют. Если только тот куст на самом деле не овца. Проходит туча, смывает дождем мираж, и куст исчезает.

Мне встречаются по дороге мужчины и женщины. Ничего не говорят. У них заняты руки, а движения медленны. Мы понимаем друг друга с одного взгляда, и у них всегда находится что-нибудь съедобное для меня.

Я не остаюсь подолгу у них на виду.

Креветки прозрачные. Можно увидеть, как у них бьется сердце. Как кровь течет по тоненьким красным жилкам.

А что у меня под кожей? Воздух, один только воздух. И какой-то механизм – благодаря ему я шагаю. Передвигаю ноги. Поднимаю веки. У меня бьется сердце. Оно похоже на маленькое яблоко. Ему нипочем ни непогода, ни сражения, ни печали. В центре этого механизма упрямо бьется сердце.

Получается, осталось только оно, трепетное сердечко, которому еще чего-то хочется? Только оно теперь растет, дышит, толкается, дрожит? Только оно живет?

Я знаю, почему иду. Чтобы угодить Эю. Он жил только одной мыслью, а я ошиблась. Его настоящим желанием, его истинной страстью было то, чтобы его закопали в землю, едва он умрет. У гроба – вечного спутника во всех приключениях – не могло быть другого предназначения. Я иду вслед за гробом – течение уносит его на север. Как только он коснется берега, я буду там.

Это не так уж и сложно: все, что качается на волнах, напоминает мне об отце. Ветки, мох, листья, птицы, отдыхающие от полета. А если ничего нет, я просто плюю в воду. И смотрю, как течение несет вдоль берега мой плевок – по-прежнему на север.

Я иду в кильватере[15] Эя. Вот он умер, и за ним гораздо проще поспевать, чем при жизни. И теперь он меня уже ничем не удивит. Если бы он был жив, я бы все равно когда-нибудь его оставила. Но все произошло именно сейчас. Я покинула его объятья вместе с туманом тайн. Однако я следую за ним с тем же рвением, как и в первый раз, когда мы оказались в гроте.

Мертвые пираты гораздо безобиднее живых. Незачем их бояться.

Этой ночью луна жестока. Неприятна. Но Эй все равно появился. Не предупредив меня, бесшумно. В моей семье призраков.

Кажется, что он занят и держится на расстоянии. Но я уверена: он скоро присоединится к нам. Застенчивость быстро проходит у новичков. А пока пусть делает что вздумается. Мы нежно улыбаемся друг другу. От одного его присутствия уже легче.

Помнишь ли ты, отец, чему учил меня в самом начале? Что говорил мне, малышке, когда кормил с ложечки? Я вот не помню…

Может, расскажешь снова?

Эй умер, Маргарита.

Ты легкая, сильная, быстрая. Неудивительно, что осталась лишь ты.

Твое путешествие подходит к концу.

16. Красивое перо

Бухта заглатывает море, как гигантский рот. Высокий островок похож на выбросившегося кита. Мне понадобится два дня, чтобы добраться туда. Рассыпанные островки напоминают цветущие лилии. Можно подумать, что их там столько же, сколько дней в году. А сколько дней, сколько недель я провела вот так, шагая?

С последними лучами солнца становится легче, оживает надежда. Гроб должен быть где-то здесь. Отличное место, чтобы поспать. А если нет – так тому и быть. Я заведу часы, и они снова будут тикать.

Ветер умолк. Берег, покрытый травой, плавно спускается к морю. В золотом вечернем свете передо мной появляется другая дорога, ведущая в город. Каблуки звонко стучат по набережной. Я останавливаюсь на мгновение, чтобы полюбоваться закатом, пока огромная луна поднимается за спиной.

Нагибаюсь над водной гладью – у нее не осталось тайн от меня. В подводном мире есть свои тропинки, луга, леса и холмы. Может, там даже есть своя Маргарита. Рыбы снуют туда-сюда, как черные тени. На моих глазах какая-то птица ныряет в море, даже не всколыхнув его, – пролетела под водой и выпорхнула в небо. Два взмаха крыльями – и вот она уже плывет в открытом небе к дрожащей красной звезде.

Сама жизнь нежно берет меня за руку.

Сегодня утром в деревне полно народу. От этого мне радостно на душе. Весело. Трепещу от радости, как мокрая простыня на ветру.

Несу ботинки в руках. Воздух наполнен невыразимой нежностью. Я жую его, обнюхиваю, вдыхаю полной грудью, всасываю. Сердце бьется. Тепло на коже. Мне снова хочется…

Это праздник. Как раньше.

Дети держатся за руки, над крышами пролетают обрывки мелодий. Люди кричат, бегают, толкаются. Мне остается только нестись вместе с толпой до самой ярмарки. Там настоящая сутолока. Крики, смех, скрипки, солнце в глаза. Приятная боль. За высокой оградой фыркают лошади, охваченные всеобщим безумием. Они трясут гривами и хвостами, роют блестящую землю на глазах у расшумевшихся зевак. В углу несколько мужчин в окружении детей что-то обсуждают, склонив головы. Выбор сделан: дети перебираются через ограду и, обступив одну из лошадей, подводят ее к собеседникам. Животное топчется на месте, подняв голову и хвост, как древнее божество.

Один из мужчин приближается к ней, прихрамывая. У него красивое перо на шляпе, а деревянная нога оставляет круглые следы на влажной земле. Протянув свою трубку какому-то ребенку, он подходит к лошади еще ближе и ласково ее окликает. Она вскидывает уши и замирает, широко расставив копыта. Мужчина подходит совсем близко, ладонью гладит ее по морде, треплет ее шею и долго что-то шепчет ей на ухо. Она успокаивается. Длинное перо смешивается с гривой. Только бы он не повернулся! Только бы там и остался! Мне так хочется, чтобы этим человеком был Эй. Приказываю. Умоляю. Чтобы Эй пожил еще чуток… Пару мгновений… Он заберет обратно свою трубку у ребенка и закурит, стоя рядом с лошадью, а та каким-то чудным образом не испугается мерзкого запаха табака. Затем он снова заговорит с ней, тихо-тихо, а потом вернется к собеседникам, не переставая шептать медленно, спокойно, загадочно, с безразличием. Лошадь останется за его спиной, как я все это время.

Взрослые возобновят беседу. Эй заговорит с кем-то из них. Разговор выйдет резким и кратким. Наверняка Эй выведет своего собеседника из толпы. Чтобы поговорить в стороне… Вдруг он оступится на здоровой ноге, скорчится – мужчине придется поддержать его за локоть. Эй повернется, пошарит в кисете и вытащит маленький кожаный мешочек, прижав его к животу, чтобы спрятать от любопытных.

Громкий голос – его голос – привлечет всеобщее внимание, он заговорит жарко, насмешливо, держа в пальцах бриллиант. Все подбегут к нему, как под гипнозом.

Он купит эту лошадь, чьи уши наполнились его голосом.

Он повернется ко мне и улыбнется.

Довольный, как ребенок, он хвастливо заговорит:

– Вот, Маргарита, что отличает богатого от бедного: речь и красивое перо на шляпе.

И объяснит мне:

– Верно, я молчал все эти годы, чтобы защитить карту. Притворялся глухим, чтобы облапошить наших врагов.

И еще скажет:

– Но мой голос все это время был в твоей голове, с самого начала. Именно поэтому сегодня ты узнала бы меня, даже если бы я не обернулся.

И действительно, его голос мне как будто знаком, и я бы не удивилась… Я бы безумно обрадовалась, но не из-за его алчного торжества.

Его посадят на лошадь. Он свесит ноги с одной стороны, выставив деревянную ногу перед собой, как ружье. И прежде чем дети похлопают лошадь по крупу, а та пойдет рысью, он схватит меня за плечи и посадит позади себя. Я услышу его раскатистый и насмешливый голос, нежно напевающий незабываемый мотив: «Вааст и Парро…», – и он удалится, оглянувшись на толпу.

Праздник закончится. Мы будем вместе…

Так быть не может, слишком странно и нежно… надо забыть об этом. Пока не стало слишком больно…

В голове пусто, в ушах звенит – я пешком возвращаюсь к морю, чтобы немного отдохнуть. Шум волн зовет меня издалека. Моросит мелкий дождь, не способный прогнать солнце. Воздух искрится.

От шторма песок на пляже идет складками, словно юбка, и я иду по мягким склонам – кажется, что они выложили тропинки специально для меня.

И правда: на спуске к воде я замечаю небольшой холм, который ветер и дожди еще не сровняли с землей. Вот оно. Наконец-то.

Ни одной травинке не удалось еще пустить корни на холмике.

Просто гора песка.

А рядом – крышка от гроба Эя. И ничего больше.

Все завершится здесь… Наконец-то.

Ты приплыл раньше меня, отец. Твое путешествие окончено. Теперь отдыхай.

На побережье нашлись для тебя братья, оказали тебе радушный прием. Наверное, они подумали, что тебе холодно в этом пустом ящике, поэтому сняли крышку и соорудили кровать в теплом песке, чтобы тебе стало лучше.

Затем накрыли тебя песком сверху, чтобы никто тебя не побеспокоил.

Ты молчишь, как и мир, куда ты отправился.

Но я-то знаю, что ты еще здесь. Крышка шепчет мне.

Она шепчет о нас: о нашем первом плавании на боте, о гробе, который тогда едва не утонул, и ты рассердился.

О Парро и его появлении в гроте, когда я чуть не умерла со страху, спрятавшись за этой самой крышкой, а Парро осматривал свои ножи.

О монетах, о драгоценностях, звенящих в ящике, будто галька. О том, как ты тянул их к себе, как торжествовал.

И о последней битве, которую я стерла из памяти – остались только дым, крики да глубокие волны…

Тихий шепот упрямо раздается над крышкой, чтобы рассказать мне о далеком прошлом. Но там все по-прежнему: бойкий прилив волн, кровь, товарищи, страх. Ты был верен этому прошлому до конца.

Но это уже неважно.

Оставляю тебя у моря.

17. Малиновые кусты

Забавно, что Дьепп совсем не изменился. Побережье, скала, насыпи из гальки и морская пена у самых стен. Но ничего больше не будет прежним.

Я вернулась сюда, словно чужая, гуляла по набережным без цели.

Печаль, печаль… Оставайся в волнах!

Один из соседей приютил меня совсем рядом с «домом глухого» – так теперь называют наш дом. Там не осталось ни крыши, ни окон. Этот дом похож на огромный вопрос, и только я знаю ответ.

Зима выдалась короткой и теплой. Целыми днями я осматриваю наш буйно заросший сад. Кое-где выглядывают овощи посреди сорняков и крапивы. Ощетинились молодые малиновые кусты. Грушевое дерево распустилось пышным цветом под обманчивым апрельским солнцем.

Пчелы жужжат над головой, а муравьи тщательно обходят мои ноги. Хрупкая, но упорная суета насекомых. Тысячи листьев разворачиваются под солнцем – они незаметно, с рвением множатся и растут.

В сентябре я пойду в школу. Хочется учиться.

А пока что я занимаюсь садом. Надо бы навести здесь порядок – может, что-нибудь вырастет.

Я копала в саду, когда маленький мальчик принес мне письмо. Оно лежало в бутылке, ее волнами прибило к берегу. Бутылка разбилась у ног мальчишки. Он едва успел спасти бумажный лист от воды.

Маргарита, моя дорогая внучка,

три здоровяка увезли меня. Выговор у них ирландский, и, кажется, они родственники. Не удивлюсь, если на самом деле они братья: силы у них не занимать, а вот с умом осечка вышла. Мне удалось проткнуть самого здорового спицей. Спасибо моей матери, которая выучила меня вязать.

Мне кажется, эти парни добрались до чего-то, что очень дорого твоему отцу. Они радуются и пьют. Поэтому пустых бутылок тут хоть отбавляй.

Долго засиживаться в их компании я не собираюсь. Но пока что мы в открытом море. Курс на запад. Мне придется потерпеть. В моем-то возрасте!

Встретимся скоро у домашнего очага на нашей скале. А пока не беспокойся обо мне, ты же знаешь, я хожу очень медленно.

Твой Дедушка-пират

Примечания

1

Шкот – трос, которым растягивают нижние углы парусов. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Кнехт – тумба на палубе судна или на причале для крепления швартовных и буксирных канатов.

3

Фальшборт – легкая обшивка борта открытой палубы.

4

Абордажная кошка – штурмовой якорь на цепи или канате; при абордаже забрасывался на вражеский корабль.

5

Стеньга – рангоутное дерево, служащее продолжением мачты и идущее вверх от нее.

6

Гик – горизонтальное рангоутное дерево, одним концом подвижно скрепленное с нижней частью мачты парусного судна; служит для растягивания нижней части косых парусов.

7

Форпик – носовой отсек судна, где хранятся паруса, канаты, инструменты.

8

Брашпиль – механизм на палубе, служащий для подъема якорей.

9

Кáбельтов – мера длины, соответствует 185,2 м (1/10 морской мили); в мореплавании используется для измерения относительно небольших расстояний.

10

Заключительные слова монолога Молли Блум, героини романа Джеймса Джойса «Улисс» (и самого романа). – Примеч. ред.

11

Вантина – трос, которым мачта крепится к одному из бортов на малых парусных судах.

12

Клифден (англ. Clifden) – поселок в Ирландии, в графстве Голуэй (провинция Коннахт).

13

Скай-роуд (англ. Sky road, букв. «Дорога к небу») – дорога к северу от Клифдена, проходящая вдоль побережья.

14

Такелаж – общее название всех снастей на корабле.

15

Кильватер – волновая струя, остающаяся позади идущего судна.

Content

Гастон Буайе
Ромашка. Легенда о пропавшем пирате

1. Писа́ть

2. Скала

3. Гроб

4. Пожар

5. И море

6. На буксире

7. Парро говорит

8. Карта

9. Три ножа

10. Абордаж

11. Читать

12. Счастье

13. Скай-роуд

14. Сокровище

15. Слезы

16. Красивое перо

17. Малиновые кусты

Примечания