Любовь Владимировна Ульянова

Севастополь. История страны в лицах

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© Л. В. Ульянова, 2022

От автора

Книга, которую вы держите в руках – сборник статей, написанных профессиональным историком для широкой аудитории и посвященных в основном «белым пятнам» истории Севастополя.

Все статьи (за исключением первой и последней) публиковались в течение ряда лет на самом популярном сегодня в Севастополе интернет-ресурсе «Форпост» (sevastopol.su).

При этом писались статьи в тот месяц, в который имело место то или иное историческое событие. Поэтому и здесь они предложены к чтению по порядку месяцев в году, а не по исторической хронологии.

Чем же отличаются мои «севастопольские истории» от уже существующих историй о городе-герое, которые имеют широкое хождение в интернете и присутствуют в многочисленных исторических романах о Севастополе?

Во-первых, попыткой разобрать существующие мифы по каждому конкретному сюжету и те источники, на которые эти мифы опираются. Говоря другими словами – стремлением отделить «зерна от плевел». В первую очередь, отсеять те факты, которые не проверены должным образом, не находят подтверждения в источниках (архивы, периодическая печать) или которые были откровенно придуманы писателями и публицистами, интересовавшимися прошлым Севастополя.

Во-вторых, суммировать то знание, которое можно считать достоверным на данный момент, а в некоторых случаях – ввести в оборот новые исторические источники.

По итогу получившиеся тексты больше напоминают детектив с распутыванием «следов», чем обычные исторические научно-популярные статьи. Не исключено, что читатель сможет найти противоречия в моих логических рассуждениях и не согласиться с моими выводами.

Надеюсь, «севастопольские истории» будут интересны и профессиональным историкам, и тем, кто увлекается историей на досуге.

Во всяком случае писались они и для тех, и для других.

Март. «Севастопольская оборона» Аркадия Аверченко

27 марта 2020 года исполняется 140 лет со дня рождения известного писателя, родом из Севастополя, Аркадия Тимофеевича Аверченко. И в этом же году будет 100 лет с момента эвакуации из Крыма и Севастополя войск П. Н. Врангеля, а это событие знаменовало окончание гражданской войны на территории большей части России.

Тогда в военном противостоянии победили «красные», еще до их окончательный победы в их среде сформировался своего рода «красный патриотизм» – одним из ярких образцов которого был генерал Алексей Брусилов. Был свой патриотизм и у «белых». И если проигравшая сторона в значительной своей части уехала в эмиграцию, то за пределами спора о путях развития страны, в области не военной, а культурной, однозначной победы «красных» не произошло, а в советский культурный пантеон в той или иной форме были включены и люди, известные своим «белым патриотизмом».

В этом материале делается попытка рассмотреть это явление в контексте жизни и творчества А. Аверченко, который в годы гражданской войны прославился резкими антибольшевистскими памфлетами, а в 1919–1920-х годах, живя в Севастополе, сотрудничал в антибольшевистской борьбе с правительством Врангеля.

На антибольшевистские памфлеты Аверченко в 1921 году среагировал В. И. Ленин, назвав его сборник «Дюжина ножей в спину революции» «талантливой книжкой»; в 1920-е годы произведения Аверченко активно издавались в Советском Союзе. В годы «брежневского застоя» о его дореволюционной творческой деятельности было снято два телеспектакля[1] – вероятно, такое обращение к литературным образцам «белого патриотизма» вписывалось в частичную реабилитацию «белых» в поздне-советское время (можно вспомнить и, например, фильмы «Адъютант его превосходительства, «Бег»).

Эта реабилитация затронула далеко не всех культурных героев «белого лагеря» – скажем, она не коснулась В. Ф. Ходасевича, М. П. Арцыбашева, А. В. Амфитеатрова, но вот Аверченко по каким-то причинам стал частью и советского культурного пространства.

* * *

Сегодня Аверченко как писатель хорошо известен.

О феномене «сатириконцев», созданном талантом Аверченко в двух журналах, редактором которых он был – «Сатирикон» и «Новый сатирикон», написано немало работ, как научных, так и публицистических, защищен целый ряд диссертаций, а за последние 20 лет вышло два собрания сочинений самого Аверченко, вначале 6-томное, потом – 13-томное.

Но хочется поговорить об Аверченко как о писателе-севастопольце.

На первый взгляд, оснований для такого разговора не так уж много, и во всяком случае они не столь очевидны, как в отношении других русских писателей первого ряда – участника первой севастопольской обороны Льва Толстого с его «Севастопольскими рассказами»; неоднократно жившей в Севастополе и посвятившей этому городу поэму «У синего моря» Анны Ахматовой; Александра Куприна, несколько лет обитавшего в Балаклаве и запечатлевшего свой опыт в «Листригонах», или Александра Грина, который за революционную деятельность сидел два года в севастопольской тюрьме и именно здесь начал свой путь писателя.

Подобной литературной связи с Севастополем в биографии Аверченко нет. Да, он родился в Севастополе, но уехал из родного города в 16 лет (первоначально в Харьков) и стал известен как «король смеха» в Петербурге, в кругах столичной богемы периода расцвета «серебряного века».

«А любил ли вообще Аркадий Аверченко Севастополь?» – задается вопросом севастопольский биограф писателя Виктория Миленко (автор книги об Аверченко в серии «ЖЗЛ»)[2], и ей явно хочется дать положительный ответ.

Но, признаемся, оснований для такого ответа не так уж много.

Насколько известно, писатель ни разу за свою трудовую биографию не приезжал в Севастополь – ни тогда, когда он был бедным безвестным конторщиком в Харькове, ни тогда, когда стал состоятельным и овеянным славой редактором столичного журнала и автором книг с миллионными тиражами.

Когда Аверченко в 1910 году решил – в лучших традициях культурной богемы – купить дом в Крыму, то пытался сделать это в Ялте, а затем – в Одессе. Обе попытки были безуспешными[3], но это не привело его в Севастополь. В 1912 году Аверченко в ходе турне с другими «сатириконцами» по югу России посетил Одессу, Кишинев, Киев, Ростов-на-Дону, Харьков[4] – но и тут он не заехал в родной город.

Нет сведений о финансовой поддержке со стороны Аверченко его большой семьи, оставшейся в Севастополе – матери и шести сестер, хотя они, как ясно из работ В. Д. Миленко, жили весьма скудно, пока единственный сын и брат снимал шикарную квартиру в центре Петербурга, кутил по столичным ресторанам и ездил по заграницам.

Аверченко не был в Севастополе, пока его не загнала туда в 1919 году гражданская война, о чем он откровенно пишет в 1921 году в «Приятельском письме Ленину» – бежал Аверченко «из Киева в Харьков, из Харькова в Ростов, потом Екатеринодар, Новороссийск, Севастополь, Мелитополь, опять… Севастополь»[5].

В. Миленко и А. Хлебина в книге «Беженские и эмигрантские годы Аркадия Аверченко» предполагают, что Аверченко скучал по родному городу и поэтому «поддерживал литераторов, так или иначе связанных с Севастополем»[6]. Описания Севастополя эпизодически мелькают в рассказах писателя о детях и детстве, однако он предстает у Аверченко как «город с пыльными улицами, ленивой, однообразной жизнью»[7], а в рассказе 1913 года «Ресторан “Венецианский карнавал” Аверченко признается, что хотел бы, чтобы его отец-купец основал свой бизнес не в Севастополе, а в Венеции[8].

Итак, Аверченко не был в течение большей части своей жизни «севастопольским писателем».

Однако он стал таковым.

И произошло это в тот момент, когда Севастополь оказался для него практически единственным кусочком земли, не захваченным большевиками. Более того, в этот жизненный момент, названный Аверченко «врангелевским сидением»[9], он из, скорее, космополитичного представителя столичной литературной богемы, превратился в севастопольца «по духу» – патриота севастопольской земли, практически в прямом смысле слова в эту землю вгрызавшегося до самого последнего момента, и впервые в жизни (в том числе – впервые в союзе с властью) использовавшего весь свой талант не «ради смеха», а для того, чтобы Севастополь остался «русским».

В. Миленко приводит такие слова Аверченко примерно ноября 1919 года, сказанные им в разговоре с известным «богемным» певцом Александром Вертинским:

«Я знаю в этом городе каждый камень… в детстве я недоумевал, как можно жить в Севастополе, когда существуют Филиппинские острова, южный берег Африки, пограничные города Мексики, мыс Доброй Надежды, реки Оранжевая, Амазонка, Миссисипи и Замбези? Всё мечтал удрать отсюда в Америку… Потом в Питере нет-нет да и вспоминал родину, когда писал детские рассказы. Как только сяду за этакий рассказец, так сразу передо мной возникают Хрустальная бухта, наша Ремесленная канава, мать, отец, сёстры… А теперь я счастлив, что я здесь. Вся моя большая родина – Россия – сжалась до размеров Севастополя. Мог ли я даже подумать, что мой маленький, тихий, скромный город волею судьбы и Божьим попущением станет столицей когда-то огромного Русского государства…»[10].

Аверченко эвакуировался из Севастополя на одном из последних врангелевских кораблей, 13 ноября 1920 года, поэтому предстоящее в ноябре 2020 года 100-летие «русского исхода» – важная дата, в том числе и для того, чтобы отдать дань памяти писателю.

* * *

«Дюжина ножей в спину революции» – самая известная сегодня книга Аверченко, в основном по причине того, что парижское издание этого сборника памфлетов 1921 года вызвала язвительный отклик Ленина в газете «Правда» от 22 ноября того же года. Аверченко к этому времени ровно год как находился в эмиграции, в Константинополе.

В действительности, парижское издание было вторым – впервые этот сборник был издан летом 1920 года в Симферополе.

Однако важно другое. Согласно сведениям, недавно введенным в научный оборот, сам сборник был заказан штабом Добровольческой армии Петра Врангеля, а тираж был направлен в войска «для поддержания их боеспособности»[11]. Впрочем, вошли в этот сборник в основном более ранние и уже опубликованные в севастопольских и симферопольских газетах фельетоны писателя.

Газета «Юг России», с марта 1920 года редактировавшаяся, по сути, Аверченко (формальным издателем был его зять; до февраля 1920 года газета называлась «Юг», и Аверченко там был ведущим фельетонистом), также выходила при штабе действующей армии и была, по сути, проправительственным изданием. В этой газете Аверченко помещал в том числе призывы к сбору средств для Добровольческой армии[12], например, такие:

«Граждане! Сегодня, в день основания Добровольческой армии, мы безвозмездно отдаём свой труд в пользу героической Добровольческой армии. Театр Морского собрания весь чистый сбор отдаёт в пользу Добровольческой армии. Театр Зимнего городского собрания – тоже…»[13].

Литератор Б. Неандер вспоминал:

«В Крыму, при Врангеле мне пришлось довольно близко сойтись с покойным Аркадием Тимофеевичем… и даже вместе работать при управлении Генерального штаба, по заказам которого он писал отличные юмористические прокламации, распространяемые в Красной армии»[14].

Итак, «врангелевское сидение» Аверченко в Севастополе состояло, среди прочего, в активном сотрудничестве писателя с «белым» правительством, и надо хорошо знать его предыдущую биографию, чтобы понимать, насколько это было для него нетипично – конструктивное взаимодействие с власть предержащими.

Поскольку всю предшествующую жизнь Аверченко как писатель занимался высмеиванием власти.

Два крупных дореволюционных издания, редактором которых был Аверченко – «Сатирикон», а потом и «Новый Сатирикон» – только позиционировали себя как «аполитичные» издания, направленные на «исправление нравов» обывателей. В действительности, в них присутствовали довольно четкие политические интонации.

Исследовательница Е. А. Дьякова отмечает:

«Как правило, номер “Сатирикона” еженедельно открывался его (Аверченко) политическим фельетоном. Объекты иронии Аверченко – Первая Госдума, А. И. Гучков, октябристы, В. М. Пуришкевич и доктор Дубровин, Союз русского народа, Новое время, А. С. Суворин и М. О. Меньшиков, Вехи и П. Б. Струве… Юмор автора в этих текстах отнюдь не безмятежен: в рассказе “Кошмар” (1908) депутата Думы собираются съесть его избиратели-крестьяне, умильно восклицая при этом “Кормилец ты наш!” Эпиграф к рассказу – газетное сообщение о случаях каннибализма в голодающей Пермской губернии – превращает политический бурлеск Аверченко в трагический гротеск, весьма далекий от жанра развлекательной юмористики»[15].

«Сатирикон» – первый журнал, прославивший Аверченко – возник в 1908 году, в период так называемой «столыпинской реакции», и его постоянным лейтмотивом было нарушение действующей властью положений Манифеста 17 октября 1905 года, отступление от «конституционных прав и свобод», дарованных императором в тот революционный год. Политический облик журнала был явно «антистолыпинским», начиная от насмешек по поводу «галстуков» («столыпинскими галстуками» называли чрезвычайные суды, осуждавшие революционеров на казнь в 1906–1908 годах) и аграрной реформы, заканчивая ерничаньем по поводу убийства самого П. А. Столыпина, на каковое событие «Сатирикон» отреагировал «провокаторским» номером с большим пауком на обложке, как бы прозрачно намекая, что премьер-министр пал жертвой выращенной им же провокации[16].

В полную же мощь обще-критическая позиция Аверченко по отношению к власти проявилась в Февральской революции.

В марте 1917 года журнал «Новый Сатирикон» опубликовал текст отречения Николая II от престола с подписью Аверченко – «Прочел с удовольствием». Употребление формулировки, которой обычно пользовались русские императоры, не только отражает критическое отношение к фигуре конкретного монарха – здесь Аверченко не был уникален, Николай II на момент своего отречения был предельно непопулярен в обществе, и даже явные «монархисты» (как Л. А. Тихомиров) если не обрадовались приходу Временного правительства, то признали его неизбежность – но и показывает отсутствие какого-либо пиетета Аверченко перед императорской властью, государственной системой, да и в целом – «старой Россией».

В апреле 1917 года Аверченко писал в очередном фельетоне:

«Около двух десятков лет правила нами, умными, свободными людьми, эта мещанская скучная чета… Кто допустил? И все молчали, терпели и даже распевали иногда во все горло “Боже царя храни”. Кто допустил это безобразие и всероссийскую насмешку над нами? Кто допустил? Ай-я-яй… Мне каким-то задним числом страшно, что Николай Александрович, сидя на троне, был не настоящим императором всея Руси, а самым обыкновенным человеком, вот таким, как мы с вами… Может быть, его идеал играть в винт по сотой, разводить в саду на даче цветочки и, приехав с дачи на службу в Петроград (он должен служить помощником столоначальника в департаменте), пойти вечером на Невский, найти там ночную фею и пригласить ее куда-нибудь на Караванную, изменить боязливо и робко своей сварливой и властной, но увядшей уже от забот и возни с детишками жене. Может быть, он – бывший царь этот – по характеру и всему складу своему – вот именно такой человек!… Позвольте! Да в чем же дело? Как же допустили этого Николая Александровича Перетыкина (не будь у него фамилия Романов – было бы что-нибудь в роде этого), как же допустили его ходить в горностаевой мантии и давать царствующим особам и послам аудиенции… И мы тоже хороши! Сосульку, тряпку принять за государственного человека!»[17].

Но с мая 1917 года общевосторженный настрой Аверченко меняется, и место карикатур с Александрой Федоровной (так, на одной обложке журнала изображалась императрица за прилавком с вывеской «“Поставщик двора им. Вильгельма II. Последние новости сезона” – предлагает представителям Германии, Австро-Венгрии, Османской империи и Болгарии некий секретный план») занимает едкое обличение «немецких агентов большевиков». С этого момента проза Аверченко так или иначе посвящена одному сюжету – категорическому неприятию большевизма.

Однако и до, и после Октябрьской революции 1917 года, пока Аверченко еще жил в Петербурге (а «Новый Сатирикон» был закрыт только в июле 1918 года), и после отъезда в Москву в сентябре 1918 года, а затем – в Харьков, Киев, Ростов, Новороссийск – он гастролирует, выступает в театрах, пишет фельетоны в местных газетах, но остается только негодующим и обличающим сторонним наблюдателем. Он не пытается стать участником процесса.

Кардинальные изменения происходят с Аверченко лишь с того момента, как в феврале 1919 года он оказывается в Севастополе.

Все исследователи творчества писателя отмечают, что с 1917 года резко меняется его стиль – «король смеха» превращается, и уже навсегда, в «горького сатирика», раздраженного и ядовитого, «черного юмориста». И меткой можно признать характеристику Ленина, назвавшего Аверченко в той самой статье в «Правде» в ноябре 1921 года «озлобленным до умопомрачения белогвардейцем».

Однако в Севастополе, в 1919–1920-х годах, с писателем – рискну предположить – происходит еще одно изменение – становится принципиально другим его мировоззрение. И именно переосмысление ценностей, несомненно, мучительное и трагическое для самого Аверченко, и ведет его, в конечном итоге, к сотрудничеству с Врангелем.

Пожалуй, уместнее всего это новое для Аверченко политическое мировоззрение определить как «государственничество». Это не тоже самое, что «ура-патриотизм», это, скорее, такой специфически севастопольский патриотизм самостояния, в котором государственничество сочетается с критикой власти и укорененностью в земле, оборона которой становится главным делом жизни.

Сотрудничество Аверченко с властью Врангеля не было пропагандой как таковой – у газеты «Юг» периодически возникали проблемы с военной цензурой, а в феврале 1920 года она и вовсе была закрыта, после чего Аверченко лично ездил в Генеральный штаб Врангеля, добиваясь (и добившись) восстановления издания, которое с марта 1920 года стало выходить под названием «Юг России».

Вероятно, сыграла свою роль и сама фигура Врангеля – как отмечают современные историки «белого дела», именно Врангелю удалось найти оптимальный баланс «правого» и «левого» в белом движении, и выдвинутая им программа была лишена диктаторских замашек в духе А. В. Колчака и идеи «помещичьей реставрации», за которую стояли многие видные «белые».

Однако для нас важнее подчеркнуть внутренние изменения в писателе.

Именно в Севастополе в Аверченко рождается ностальгия по той «старой России», смерть которой он так обсмеивал в марте-апреле 1917 года. Как известно, многие «февралисты», деятели первого состава Временного правительства и близкие к ним люди (например, В. А. Маклаков, П. Б. Струве и др.) в эмиграции «каялись» в своих работах за личное участие в развале страны, который начался с их прихода к власти, и пытались понять, почему так произошло.

Однако Аверченко в своих фельетонах-воспоминаниях о недавнем прошлом жалеет отнюдь не о том, что чего-то не состоялось после отречения монарха, а о том, что оно вообще произошло. Для Аверченко периода его «обороны Севастополя» нормальная жизнь как таковая, в том числе ее политическая, государственная составляющая, стала ассоциироваться с дореволюционной, императорской Россией.

В фельетоне «Возвращение» (1919) он ласково вспоминает осмеянный в свое время памятник Александру III.

В рассказе «Усадьба и городская квартира» (1921) он пишет:

«Закрою я глаза – и чудится мне старая Россия большой помещичьей усадьбой… Вот миновал мой возок каменные, прочно сложенные, почерневшие от столетий ворота, и уже несут меня кони по длинной без конца-края липовой аллее, ведущей к фасаду русского, русского, русского – такого русского, близкого сердцу дома с белыми колоннами и старым-престарым фронтоном».

В сборнике рассказов «Нечистая сила», написанных в Севастополе в 1920 году, Аверченко и вовсе аллегорически описывает смерть России при большевиках и ее возрождение при восстановленном царском режиме, по аналогии с воскрешением Христа после распятия[18]. Летом этого же года Аверченко пишет, по сути, покаяние перед Николаем II, задним числом пытаясь вымолить прощение у уже расстрелянного императора за тот свой легкомысленный смех над его отречением в марте 1917 года. К сожалению, я не могу привести дословную цитату. Я прочитала об этом в библиотеке в книге «Беженские и эмигрантские годы Аркадия Аверченко» на с. 175–176, однако не успела тогда сделать соответствующей выписки, а в связи с жестким карантином в Москве достать эту книгу на сегодня оказалось невозможным. Однако те, у кого есть эта книга, могут найти там фразу, о которой идет речь.

12 ноября 1920 года газета Аверченко «Юг России» – единственная из севастопольских газет – напечатала приказ Врангеля об эвакуации. Другие севастопольские издания уже несколько дней как не выходили – их сотрудники уже уплыли в Константинополь. Аверченко уходил одним из последних и, как отмечает его биограф В. Миленко, еще очень долго не верил, что поражение в борьбе с большевиками – бесповоротно. Это неверие еще целых два года держало его в неприятном писателю Константинополе, хотя многие его друзья уже давно эмигрировали в Европу.

* * *

Как и в Петербурге до лета 1918 года, и в Киеве, и в Симферополе в 1918 году, так и в Севастополе вокруг Аверченко группировались люди разных взглядов.

Весной 1920 года он создал театр «Гнездо перелетных птиц», который оказался последним местом соединения тех, кто дружил и работал вместе до революции, интеллектуально разделился на «красных» и «белых» после Октября 1917 года, но, тем не менее, даже в 1920-м году продолжал общаться.

Так, в «Гнезде» Аверченко выступали фельетонист Влас Дорошевич[19], который после окончания гражданской войны заявил «о полном присоединении к советской власти», и певец Леонид Собинов, который рассказывал Аверченко о личном горе – смерти сына на фронте[20], а после ухода Врангеля из Севастополя стал руководителем севастопольского подотдела искусств и отдела народного образования Севревкома и уже 14 декабря 1920 года предложил присвоить театру «Ренессанс» название «Театр имени Луначарского».

Выше уже упоминался близкий Аверченко Вертинский, который отправился в эмиграцию задолго до писателя, в феврале 1920 года.

В 1918 году в Гомеле Аверченко познакомился с известным в будущем советским композитором и певцом Леонидом Утесовым, и хотя они провели вместе лишь несколько дней, портрет Аверченко с его подписью «Талантливому Утесову с благодарностью за теплый, ласковый прием и вечерние песни. Аркадий Аверченко» в дальнейшем всегда висел в комнате Утесова. Он звал Аверченко вернуться в большевистскую Россию, но тот категорически отверг такой вариант[21].

Таким образом, в ходе своей личной «севастопольской обороны» писатель совместил в самом себе два мировидения – дореволюционно-монархическое и умеренно-бело-левое, но рядом с ним были и те, кто, очевидно, придерживался большевистско-красных взглядов.

Этот синкретизм фигуры Аверченко, видимо, и есть та причина, по которой он оказался востребован и в Советском Союзе.

Возможно, память о таких фигурах сегодня нужна, помимо их чисто литературного вклада, чтобы соединить в современном общественном восприятии столь сложный и трагический российский ХХ век в единое и не абсолютно противоречивое целое.

Источник: https://politconservatism.ru/articles/sevastopolskaya-oborona-arkadiya-averchenko

Май. Александр Казарский – Увидеть в герое человека

«Кто из нас, граждан, не был оживотворен вашим ласковым и можно сказать отеческим обращением! Кто из бедных вдов и сирот, прибегнувших, оставлен без призрения! И кто наконец не насладился в доме Вашем радушным угощением, и по Руски не поел хлеба-соли!!» – так писали в благодарственном адресе жители города Николаева адмиралу Алексею Грейгу в январе 1834 года в связи с его увольнением от командования Черноморским флотом. Среди подписантов адреса значились местный полицмейстер Григорий Автамонов и купец Василий Коренев.

Все трое – Грейг, Автамонов и Коренев – фигурируют в литературе, посвященной герою Русско-турецкой войны 1828–1829 годов, командиру брига «Меркурий» Александру Казарскому, внезапно умершему в Николаеве в июне 1833 года. При этом Грейг и Автамонов в многочисленных публикациях называются отравителями Казарского, а В. Коренев – доносителем на Автамонова.

Неожиданная смерть молодого героя является, пожалуй, главным дискуссионным моментом в публикациях о Казарском. Если бой брига «Меркурий» с двумя турецкими линейными кораблями 26 мая (по старому стилю – 14 мая) 1829 года, составляющий славную страницу в истории русского флота и города Севастополя, изучен вдоль и поперек, то последующий – очень непродолжительный – период его жизни представляется во многом «белым пятном», а внезапная кончина Казарского в июне 1833 года и вовсе стала поводом для построения различных конспирологический теорий.

Наибольшее распространение имеют две версии смерти Казарского в результате отравления.

Согласно первой версии, отравителями были представители местной коррумпированной власти Николаева, в первую очередь – полицмейстер Автамонов, с которыми Казарский вел героическую борьбу из-за разграбления наследства его дяди.

Сторонники же второй версии отравления бывшего командира брига «Меркурий» демонстрируют более широкий взгляд на вещи: полицмейстер Автамонов был частью «черноморской мафии», которую покрывал адмирал Грейг вместе со своей полулегальной «женой-еврейкой», при этом сама «мафия» имела яркий этнический облик «мировой закулисы». Ее-то и пытался героически вывести на чистую воду Казарский, и был ими отравлен.

Как можно заметить, эти версии противоречат друг другу – и по мотивам действий «отравителей», и по составу участников.

Но важнее, пожалуй, то, что обе версии не согласуются с надежными историческими данными, как оказывается даже при самом поверхностном обращении к архивным документам. Случай с благодарственным адресом адмиралу Грейгу от граждан города Николаева, текст которого сохранился в Российском государственном историческом архиве (РГИА), в этом смысле вполне показателен.

Если рассматривать первую версию отравления Казарского как достоверную, то возникает вопрос: почему славословия в адрес Грейга в январе 1834 года подписали враги (полицмейстер Автамонов и купец Коренев), только что – в ноябре 1833 года – сводившие счеты друг с другом в ходе следствия о внезапной смерти Казарского.

В случае же со второй версией отравления возникает вопрос к содержанию текста адреса: если адмирал Грейг и близкие к нему люди имели отношение к антирусской «мировой закулисе» во главе с Ротшильдами и вообще не любили всё русское (а именно это утверждает севастопольский автор Владимир Шигин в своих книгах, материалы которых широко представлены в интернете), тогда почему мелкие участники «мафии» благодарят адмирала за «русские» традиции гостеприимства?

Приведенный пример демонстрирует парадоксальный факт – отсутствие внятных представлений о самом Александре Казарском, в первую очередь, о том периоде его жизни, когда он – в результате совершенного им подвига на бриге «Меркурий» – стал всероссийским героем.

Почему-то априори предполагается, что если в экстраординарных условиях Казарский совершил настоящий подвиг, то в последующей жизни он был обязан прикладывать титанические усилия для борьбы с несправедливостью этого мира, разоблачая либо ворующих полицейских, либо коррумпированное руководство Черноморского флота, раздающее контракты и казенные деньги «своим» этническим группам. И не только героически бороться, но и героически в этой борьбе погибнуть.

Думается, что такой подход некорректен не только с научной точки зрения, но и чисто по-человечески по отношению к тому историческому деятелю, память о котором до сих пор наполняет один из первых севастопольских бульваров, Матросский.

И если Матросский бульвар, длительное время находившийся в заброшенном состоянии, на сегодня приведен в порядок, то этого же нельзя сказать о биографии командира брига «Меркурий».

Конечно, общественному сознанию сложно принять, что герой может быть обычным человеком, со своими слабостями, особенностями характера, обыденными, а не героическими жизненными мотивациями, но, думается, именно такого отношения заслужил к себе Казарский.

И прижизненно, и тем более – посмертно.

* * *

После победы брига «Меркурий» под командованием Казарского над двумя турецкими линейными кораблями он был произведен в капитаны 2-го ранга и стал флигель-адъютантом Свиты Его Императорского Величества. Считается, что флигель-адъютанты получали распоряжения непосредственно от императора, в том числе – по контролю за действиями властей на местах.

Видимо, поэтому факт нахождения Казарского в Николаеве накануне смерти привел сторонников второй версии его отравления к выводу о том, что Казарский был ревизором. Причем его ревизионная деятельность выглядела в духе небезызвестного произведения Николая Гоголя, когда ревизор – это такой грозный посланник центральной власти, перед которым должны падать ниц все местные чиновники. А «черноморская мафия» во главе с адмиралом Грейгом вместо этого, но также от испуга, при участии николаевского полицмейстера Автамонова отравила царского флигель-адъютанта.

В действительности, нет каких-либо весомых данных, свидетельствующих о том, что Казарский на момент своей смерти в 1833 году в Николаеве и Севастополе ревизовал деятельность адмирала Грейга. Возможно, эти данные пока просто никто не обнаружил. Насколько можно судить, впервые о том, что молодой герой умер «во время ревизии Черноморского флота», говорится в «Русском биографическом словаре» 1897 года[22]. При этом ни в одном из материалов, на которые ссылаются авторы биографической справки о Казарском как на источник[23], нет ни слова о ревизиях.

Может быть, создатели «Русского биографического словаря» владели какой-то другой документальной информацией? Однако эта информация не была опубликована ни в XIX веке, ни в ХХ, ни в XXI-м. Поверхностный просмотр описей петербургских и московских архивов (РГА ВМФ, РГИА, ГАРФ) также не обнаружил «следов» конкретной ревизионной деятельности Казарского в Николаеве или Севастополе.

Единственный документ, который можно назвать имеющим относительно «ревизионный» характер – это письмо Казарского начальнику Главного Морского штаба Александру Меньшикову от 8 декабря 1832 года «о работах в Севастополе», хранящееся в фонде Меньшикова в РГА ВМФ. Однако Казарский писал Меньшикову отнюдь не ревизионный отчет, а, скорее, общие впечатления «о работах, производящихся у Севастопольских сухих доках при содействии отделенного к оным 42-го флотского экипажа», причем это впечатление у бывшего командира брига «Меркурий», который сам ранее входил в состав 42-го флотского экипажа, было в целом позитивным.

Для сравнения – ревизия деятельности адмирала Грейга в 1829–1830-х годах флигель-адъютантом Николаем Римским-Корсаковым проходит по документам РГА ВМФ как «ревизия», соответствующим образом называется и архивное дело[24].

Следующий момент, на котором стоит остановиться, чтобы понять, ревизовал Казарский в 1833 году подразделения Черноморского флота или нет. Дело в том, что ревизии, которые проводили флигель-адъютанты Свиты Его Императорского Величества, заметно отличались от образа ревизора из комедии Гоголя.

Как следует из дореволюционной монографии, посвященной истории свиты при Николае I, миссия ревизоров-флигель-адъютантов должна была держаться ими в тайне. Они не только не имели публичных полномочий (просмотр бухгалтерских книг, отчетности по поставкам и т. п., для таких ревизий существовало специальное ведомство – Государственный контроль), но и наказывались императором в случаях, если обнаруживали перед ревизуемыми свои истинные цели, вплоть до исключения из состава Свиты[25].

Это означает: если бы Казарский, имея полномочия провести расследование о злоупотреблениях в обер-интендантстве Черноморского флота при Грейге, дал понять в Николаеве, что он приехал именно с этой целью, в центре это было бы воспринято как провал его миссии. Результатом, скорее всего, стало бы отчисление Казарского из состава Свиты. Однако ничего подобного не произошло. Соответственно, даже если Казарский был послан с ревизионными целями в Николаев, «черноморская мафия» не должна была об этом узнать.

Итак, объекты ревизии не должны были о ней знать. Зато о содержании и результатах ревизионных действий обязательно и немедленно должны были знать в центре – как непосредственно сам император, так и курировавший такого рода ревизии шеф жандармов Александр Бенкендорф. Бенкендорф занимал также пост начальника Императорской Главной Квартиры, а именно по этому ведомству шли ревизионные отчеты флигель-адъютантов, тут же поступая от Бенкендорфа императору, а с его указаниями – опять же через Бенкендорфа – рассылаясь по другим ведомствам.

И именно так выглядела схема тех ревизий, которые проводил Казарский. И было это в конце 1831 года, спустя полтора года после героического боя брига «Меркурий» и вскоре после официального увольнения его бывшего командира от командования кораблем на Черном море.

В. Шигин утверждает, что Казарский оказался в Петербурге сразу после своего подвига, в 1829 году[26], однако формулярные списки Казарского, хранящиеся в РГА ВМФ и РГИА, дают иную информацию. Формулярный список за 1829 год, заканчивающийся декабрем, обозначает Казарского как флигель-адъютанта, но в составе 42-го флотского экипажа Черноморского флота (т. е. Казарский находился в Севастополе), и только формулярный список за 1831 год называет в качестве должности Казарского «гвардейский экипаж» – то есть элитное столичное гвардейское подразделение, располагавшееся в Петербурге.

Следы ревизий Казарского сохранились сразу в двух крупнейших российских архивах – Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ) в Москве и Российском государственном историческом архиве (РГИА) в Петербурге.

Дело в ГАРФе, например, называется «О сделанных флигель-адъютантом Казарским в проезде его чрез разные губернии замечаниях о злоупотреблениях и беспорядках».

В РГИА сохранился комплект дел о переписке между центральными ведомствами по поводу «замечаний», сделанных флигель-адъютантом в ходе ревизий. За ноябрь – декабрь 1831 года Казарский побывал в Покрове Московской губернии, Судогде и Муроме Владимирской губернии, Сызрани и Буинске Симбирской губернии, Нижнем Новгороде и Василии Сурском, Чебоксарах и Свияжске, Саратове. По каждому городу следовал немедленный отчет от Казарского Бенкендорфу, который в течение нескольких дней сообщал о результатах ревизии импера тору.

Именно во время этой ревизионной поездки и, вероятно, вследствие ее успешности – Казарский был произведен в чин капитана 1-го ранга. В книгах Шигина и в Википедии утверждается, что это производство произошло весной 1831 года, «после поездки в Англию»[27], однако в переписке о ревизиях Казарский называется капитаном 2-го ранга весь ноябрь 1831 года, и лишь с декабря 1831 года – капитаном 1-го ранга.

Итак, существовала отлаженная схема взаимодействия ревизоров-флигель-адъютантов с их «кураторами» в центре в лице самого императора и его ближайшего друга А. Х. Бенкендорфа. И эта схема вообще не прослеживается в случае с пребыванием Казарского в Севастополе и Николаеве незадолго до его смерти, что означает – версия о его отравлении «черноморской мафией» является, мягко говоря, надуманной.

Впрочем, главному автору и популяризатору этой версии – В. Шигину – свойственны и более глобальные и столь же произвольные утверждения. Так, он уверенно заявляет, что адмирал Грейг, раздавая государственные подряды «евреям», действовал вместе с министром финансов в правительстве Николая I Егором Канкриным, «сыном литовского раввина… не забывавшего о своих единоверцах», в интересах клана Ротшильдов[28]. Однако стоит обратиться к архивным документам, как оказывается, что Канкрин и Грейг вряд ли могли делать что-то совместно, т. к. пребывали в состоянии хронического конфликта по поводу тех сумм, которые отпускались Черноморскому флоту, причем этот конфликт в официальной переписке сопровождался личными выпадами в адрес друг друга, что вообще не очень нетипично для делопроизводственных документов[29].

Однако даже если предположить, что ревизия Казарским обер-интендантства Черноморского флота имела иместо, логично сделать и следующее предположение – внезапная смерть флигель-адъютанта при исполнении столь важных служебных обязанностей должна была вызвать немедленную реакцию центра в виде расследования обстоятельств скоропостижной кончины царского посланника.

Вместо этого, как известно, следствие о смерти Казарского началось спустя несколько месяцев и то – случайно.

* * *

«Бытовая» версия отравления Казарского – в результате его попыток вывести на чистую воду николаевского полицмейстера Автамонова, укравшего наследство героя Русско-турецкой войны 1828–1829 годов от его дяди Моцкевича – опирается на два основных источника.

Во-первых, это воспоминания некой госпожи Елизаветы Фаренниковой, опубликованные ее дочерью (!) в «Русской старине» в 1886 году. Собственно, именно в этой публикации, которая имеет сегодня широкое хождение в интернете, впервые и была безапелляционно публично озвучена версия об отравлении бывшего командира брига «Меркурий».

Тем удивительнее, что абсолютно неизвестен контекст самой публикации – кто такие мать и дочь Фаренниковы, каким было их социальное положение и возраст на момент 1833 (смерть Казарского) и 1886 (публикация в «Русской старине») годов, и каковы были вообще причины публикации воспоминаний Фаренн иковой-матери, неизвестно когда сделанных, Фаренниковой-дочерью в 1886 году?

Ответов на эти вопросы нет.

Во-вторых, это хорошо изученные материалы комиссии, расследовавшей по указанию императора в ноябре 1833 года, спустя полгода после смерти Казарского, неясные обстоятельства его кончины. Впервые эти материалы разбирались в «Русской старине» в том же 1886 году (в ответ на публикацию Фаренниковой)[30], затем частично публиковались в 1904-м и 1907-м, используются они и во всех последующих работах о Казарском[31]. Комиссия, как известно, на основании опроса многочисленных свидетелей, пересказывавших слухи о смерти молодого героя в результате отравления, и обследования тела и внутренностей умершего, пришла к выводу, что факта отравления не было.

Однако – как и с Фаренниковой – с деятельностью комиссии тоже не все ясно, и вовсе не по тому, что она провела некачественное расследование.

Как следует из дела «О слухах насчет смерти флигель-адъютанта Казарского», хранящегося в ГАРФ и начатого 20 сентября 1833 года, практически за два месяца до создания следственной комиссии, первоначальным источником сведений об отравлении Казарского николаевским полицмейстером Автамоновым был полковник Корпуса жандармов Гофман. Причем он не просто собрал слухи от жителей Николаева об отравлении Казарского, но и – что заметно более важно – сообщал своему начальнику А.Бенкендорфу, что Казарский сам ему (Гофману) говорил о краже его наследства полицмейстером:

«Когда же флигель-адъютант Казарский находился в Одессе, будучи с ним коротко знакомым, он мне рассказывал постыдный поступок теперешнего полицмейстера Автамонова, о разграблении шкатулки после смерти его дяди Моцкевича, назначенной в наследство покойному Казарскому, в коей находилось до 70 т. рублей, и что сие дело он непременно постарается раскрыть для поступления с виновными по законам. Сие самое покойный Казарский неоднократно повторял, будучи и в Николаеве, что, вероятно, понудило его врагов принять решительные меры»[32].

Вызывает вопрос, почему эти сведения практически «из первых уст» (то есть воспроизведенные представителем власти штаб-офицером Корпуса жандармов Гофманом слова самого Казарского) не были использованы следственной комиссией.

Более того, в итоговом материале следственной комиссии (а также и в литературе по теме) первоисточником сведений по поводу разграбленного наследства Казарского называется донос николаевского купца В.Коренева, о котором шла речь в начале статьи, – донос, сделанный Кореневым штаб-офицеру Корпуса жандармов Гофману. Причем Кореневу по итогам расследования, «согласно повелению Николая I, предписывалось»: быть «опубликован от правительствующего Сената со строгим подтверждением удерживаться впредь от подобных действий»[33]. А помогавший Кореневу в составлении текста доноса некий аудиторский чиновник Рубан и вовсе был уволен от службы на Черноморском флоте.

Можно, конечно, предположить, что следственная комиссия таким образом выгораживала жандарма, переложив ответственность на Коренева, написавшего донос в тот момент, когда следственная комиссия уже разбирала дело. Однако тут важно отметить, что Коренев доносил всего лишь о слухах против Автамонова после смерти Казарского, а Гофман двумя месяцами ранее сообщал Бенкендорфу о подозрениях самого Казарского незадолго до его смерти.

Обращает на себя внимание и тот факт, что комиссия лишь мимоходом упомянула в итоговом отчете о существовании гражданского судебного разбирательства по наследству дяди Казарского Моцкевича, которое на момент деятельности комиссии (ноябрь 1833 года) еще продолжалось. А ведь именно информация по этому разбирательству могла пролить свет на обоснованность подозрений против Автамонова.

Здесь опять же можно предположить, что комиссия покрывала теперь полицмейстера города Николаева, однако в равной степени можно предположить и противоположное: деятели комиссии пытались таким образом как бы пройти мимо не слишком героического поведения в наследственных делах самого Казарского, удостоверившись в главном – прославленный командир брига «Меркурий» не был отравлен.

Подтвердить или опровергнуть эти предположения, наверняка, можно в архивах по местным гражданским делам 1830-х годов, возможно – в архиве Министерства юстиции в РГИА. И для понимания того, что в действительности происходило в жизни Казарского в 1833 году – поиск этих материалов представляется наипервейшей задачей.

Именно там должна крыться разгадка того, когда, кем, при каких обстоятельствах было инициировано судебное разбирательство по наследству дяди Казарского Моцкевича, принимал ли в этом разбирательстве участие сам Казарский, и если да – то какую позицию он занимал.

Это, в свою очередь, позволит дать достоверный ответ и на более общие вопросы о последних годах жизни командира брига «Меркурий», в том числе о том, что он в действительности делал в Николаеве, Одессе и Севастополе, где он пребывал, как минимум, с декабря 1832 года (дата упоминавшегося выше его письма Меньшикову).

* * *

Конечно, упорство в наследственных делах, которое, возможно, оказывал Казарский – слишком «человеческая», обыденная тема. Не то, что героическая борьба с коррупционерами в лице полицмейстера города Николаева и уж тем более – окружения командующего Черноморским флотом.

Однако так ли уж много известно о Казарском как человеке?

Насколько оправдан восторженный тон в рассказах о том, как простой, но героический моряк попал в «сливки» столичного общества, вращался в высшем свете и даже был знаком с Александром Пушкиным?

Впрочем, дело не в Пушкине, а в том, в каком обществе оказался Казарский по роду службы, выбранной для него императором. Списки флигель-адъютантов начала 1830-х годов пестрят именами князей, баронов, графов. Как ощущал себя Казарский в этой среде?

К столетию Военного министерства, в начале ХХ века, вышел многотомник по истории военного ведомства, в котором отдельный том посвящен истории Свиты Его Императорского Величества. В этом томе опубликовано и порядка 15 отчетов флигель-адъютантов николаевского царствования о проводившихся ими ревизиях – подобных тем, что проводил и Казарский.

Отчетов самого Казарского там нет, и, думается, это не случайно.

Донесения Казарского Бенкендорфу о ревизиях различных учреждений, хранящиеся в ГАРФ и РГИА, показывают бывшего командира брига «Меркурий» как человека, совершенно не владевшего бюрократическим языком переписки, а, значит, чужеродного той системе, в которую он неожиданно попал.

Выпадающими из стиля той системы выглядят и упоминавшееся выше письмо Казарского Меньшикову от 8 декабря 1832 года (например, Казарский явно не знал, как правильно обращаться к «светлейшему князю»), и странное личное прошение непосредственно Николаю I от сентября 1831 года, в котором Казарский пишет, что готов заплатить 30 рублей за предоставление ему копии герба[34] – по идее, об этом нужно было сообщать не императору, а в департамент Герольдии Сената.

Памятник, установленный Казарскому в Севастополе спустя несколько лет после его внезапной смерти и до сих пор являющийся смысловым центром Матросского бульвара, в действительности отражает и тот факт, что Казарский не стал (не захотел, не успел, не смог стать) частью элиты, к которой принадлежали, скажем, адмиралы, похороненные в Адмиральском соборе города.

Как поступил бы Казарский, будь у него в той системе свобода выбора – захотел бы он сам, а не по велению императора, оказаться среди представителей высшей власти или предпочел бы продолжить морскую службу, занимаясь тем делом, в котором он был профессионал, имея моральное право быть не героем, а обычным человеком?

Да и так ли уж нужно произвольно лепить образы героев под наши представления о «геройстве»? И если мы хотим их понимать, не стоит ли их принимать со всеми их человеческими слабостями и недостатками, во всяком случае не боясь эти недостатки найти?

Представляется, что, в конечном итоге, это будет гораздо лучшим способом увековечить память и о них самих, и об их подвигах.

Ведь героев любят отнюдь не за то, что они – всегда и везде «рыцари без страха и упрека», а за то, что, будучи обычными людьми, они способны на подвиги, остающиеся «потомству в пример».

* * *

Автор статьи выражает благодарность:

• Вадиму Прокопенкову – за предоставление материалов РГА ВМФ, а также материалов из фондов общественной организации «Исторический клуб «Севастополь Таврический» (руководитель – Вадим Прокопенков);

• Кандидату исторических наук, доценту МГУ им. М. В. Ломоносова Олегу Айрапетову и доктору исторических наук, капитану 1-го ранга, руководителю Центра военной истории Института российской истории РАН Денису Козлову – за консультации по общим вопросам военно-морской истории периода правления Николая I.

Источник: https://sevastopol.su/news/zagadka-smerti-skryvaet-ot-potomkov-kazarskogo-cheloveka

Июнь. Совместимые альтернативы? О затоплении кораблей Черноморского флота в 1918 году

В октябре 1925 года со дна Цемесской бухты Новороссийска силами советского ЭПРОНа был поднят эсминец дореволюционного Черноморского флота «Калиакрия». Он оказался единственным кораблем из еще построенных в эпоху Российской империи, который вошел в качестве боевой единицы в Черноморский флот Советского Союза (переименован в «Дзержинский»; кроме того, было еще 3 заложенных эскадренных миноносца и 1 крейсер, которые достроили в советское время), символически связав собой два исторических периода – дореволюционный и советский, а, значит, и современный, ведь нынешний российский Черноморский флот – наследник флота советского.

«Калиакрия», а также другие 8 эсминцев и 1 линкор Черноморского флота были затоплены собственными командами 18 июня 1918 года по секретному требованию советского правительства во избежание захвата кораблей немцами – всего полтора месяца простояли эти корабли в Новороссийске после срочной эвакуации из Севастополя, захваченного немцами 1 мая 1918 года.

Во многих публикациях затопление кораблей 18 июня 1918 года в Цемесской бухте называется гибелью флота[35].

Возможно, традиция такого наименования идет из самых известных и по сей день воспоминаний – книги 1923 года под названием «Правда о гибели Черноморского флота» командира эсминца «Керчь» Владимира Кукеля, руководившего процессом затопления. Для общественного же восприятия большую роль сыграла пьеса 1933 года «Гибель эскадры» Александра Корнейчука, по которой в 1965 году был снят одноименный фильм: и это произведение также героизировало тех, кто пошел на затопление своих кораблей, ассоциируя с ними «флот» как таковой.

Однако, как известно, чуть меньше половины кораблей (6 миноносцев и 1 линкор), стоявших в Новороссийске, отказалось совершать самоподрыв и во главе с и.о. командующего флота Александром Тихменевым предпочло вернуться в Севастополь, находившемуся тогда под немецкой оккупацией.

Кроме того, более точным будет утверждение, что весной – летом 1918 года флот оказался расколот даже не на две части, а на три.

Третьей частью были те, кто вовсе не покидал Севастополь: некоторые корабли в момент эвакуации не смогли выйти из бухты, попав под немецкий обстрел, какие-то находились в нерабочем состоянии, а на каких-то судах попросту разбежались команды.

Строго говоря, в эвакуации из Севастополя в Новороссийск в апреле 1918 года в количественном выражении приняло участие чуть ли не меньше половины флота: в Новороссийск ушло 2 линкора и 16 миноносцев, осталось в Севастополе – 7 линкоров и 12 миноносцев, а также все крейсеры (3) и подводные лодки (15), общая же численность не вышедших из порта составляла порядка 170 судов[36]. Правда, ушедшая часть флота была более современной и находилась в лучшем боевом состоянии.

Так или иначе говорить о том, что в конце апреля 1918 года в Новороссийск был эвакуирован весь флот, а в июне того же года этот флот погиб – не приходится.

После окончания Первой мировой войны в ноябре 1918 года и ухода немцев из Севастополя, все незатопленные корабли оказались под властью так называемых союзников по Антанте, которые первоначально их присвоили себе и частично вообще увели из Севастопольского порта. Однако в дальнейшем многие корабли белым удалось вернуть в занятый ими Севастополь. И именно эти корабли-остатки Черноморского флота сделали возможной врангелевскую эвакуацию – «русский исход» ноября 1920 года.

Эвакуация Петра Врангеля завершилась в порту французской колонии Тунис – Бизерте, куда остатки Черноморского флота под названием Русская эскадра прибыли в феврале 1921 года.

В октябре 1924 года Франция признала Советский Союз, и тут же советской стороной был поставлен вопрос о «возвращении» уплывшей «собственности» из Бизерты в Севастополь. Главным лоббистом этого «возвращения» был военный атташе СССР Евгений Беренс, который в 1918 году, будучи начальником Морского генерального штаба при большевиках, по сути, первым выдвинул и обосновал идею необходимости затопления Черноморского флота в Цемесской бухте Новороссийска.

И пока советские дипломаты во второй половине 1920-х годов пытались добиться разрешения на транспортировку кораблей из Бизерты в Севастополь, на дне Цемесской бухты искали их затопленных собратьев.

Попытка «вернуть» из Франции в Севастополь «собственность советской республики» оказалась безрезультатной, в итоге, советский Черноморский флот создавался в прямом смысле слова с нуля. За исключением «Калиакрии», другие поднятые целиком или частично миноносцы оказались не пригодны к боевой службе. Аналогичной оказалась судьба и их незатопленных собратьев, боевая биография которых закончилась с «русским исходом». И пока в Советском Союзе разбирали на части поднятые со дна Цемесской бухты корабли, в Бизерте Русская эскадра была постепенно распилена французами на металлолом.

К началу 1930-х годов все корабли, кроме упомянутой «Калиакрии», относившиеся к Черноморскому флоту Российской империи, создававшиеся на протяжении полувека после знаменитого затопления кораблей в Севастопольской бухте в годы Крымской войны, – и ушедшие в эмиграцию, и затопленные у Новороссийска – физически исчезли.

ЗА ПРЕДЕЛАМИ ИДЕОЛОГИЧЕСКОГО РАСКОЛА

В судьбе кораблей Черноморского флота в годы гражданской войны проявилось то же раздвоение, те два вектора, напряжение между которыми составляет чуть ли не основную драматическую контроверзу отечественной истории ХХ века – контроверзу, о которой я писала в статье о братьях-морских офицерах Евгении и Михаиле Беренсах[37]. Одни, согласно логике государственной необходимости, выбрали судьбу той части флота, что была затоплена в Цемесской бухте 18 июня 1918 года; другие подчинились логике спасения кораблей, и, как оказалось в дальнейшем, и людей.

История раскола Черноморского флота и затопления его части в июне 1918 года во всех мемуарных свидетельствах объясняется через идеологическое противостояние.

С «белой» стороны – это воспоминания Николая Гутана и Нестора Монастырева, со стороны «красной» – воспоминания Владимира Кукеля, Федора Раскольникова, Василия Жукова, М. М. Лучина, Савелия Сапронова. И тем, кто затопил флот, и тем, кто вернулся в Севастополь, в литературе, как советской (А. И. Козлов, И. Т. Сирченко), так и постсоветской (А. П. Павленко, С. Войтиков, А. Пученков), приписываются идеологические мотивы.

В действительности, эта история выходит за пределы проблематики идеологического конфликта и вообще темы братоубийственной гражданской войны между красными и белыми.

Так, ни в одной советской директиве о необходимости затопить флот ни разу не упоминались «белогвардейцы», «контрреволюционные элементы» и т. п. (тексты директив подробно цитируются в статье 1984 года А. И. Козлова). Хотя, скажем, в феврале 1918 года угроза «контрреволюции», «соглашательства» и «саботажа» на Черноморском флоте была важным лейтмотивом телеграмм севастопольскому Военно-революционному комитету из центра – как показывает историк Сергей Войтиков в только что вышедшей книге «Брестский мир и гибель Черноморского флота»[38], эти телеграммы предшествовали убийствам и самосудным расстрелам морских офицеров 22–24 февраля 1918 года в Севастополе. Однако во всех указаниях, шедших от советского правительства весной 1918 года первоначально в Севастополь – с требованиями эвакуации в Новороссийск, а затем – в Новороссийск с приказами затопить флот, речь шла только о германской угрозе.

Идея затопления флота вызывала явно неоднозначное отношение у большевиков, причем у деятелей и в центре, и на местах. Во всяком случае внутренняя среда большевистского руководства была далека от «ура-патриотизма» по этому поводу, всеми это воспринималось как крайне тяжелый, трагический и практический невыполнимый шаг.

Посланные из Москвы в Новороссийск в конце мая 1918 года для руководства процессом затопления член коллегии Наркомата по морским делам Иван Вахрамеев и назначенный тогда же главным комиссаром Черноморского флота Николай Авилов-Глебов не смогли объяснить командам необходимость затопления кораблей и в какой-то момент они, по сути, сбежали в Екатеринодар. Там они присоединились к местному руководству только что созданной Кубано-Черноморской советской республики, которое буквально умоляло, как пишет историк Александр Пученков, и центр, и матросов не топить корабли, необходимые для защиты республики от тех же немцев, оккупировавших 1 мая 1918 года Таганрог[39].

Уклонился от распоряжения вмешаться в ситуацию нарком по делам национальностей РСФСР, находившийся на Северном Кавказе и вскоре назначенный председателем Военного совета Северо-Кавказского военного округа Иосиф Сталин. Сталин передоверил это вмешательство Александру Шляпникову, на конец весны 1918 года – особо-уполномоченному СНК по продовольствию на Северном Кавказе. Однако и Шляпников проигнорировал поручение центра.

Белые, в свою очередь, отмечает А. Пученков, никогда не ставили в упрек большевикам затопление кораблей Черноморского флота, признавая государственную необходимость такого шага.

Отнюдь не сторонник советской власти контр-адмирал Михаил Саблин, согласившийся возглавить Черноморский флот в конце апреля 1918 года и выпущенный поэтому большевиками из тюрьмы, под руководством которого корабли и были эвакуированы в Новороссийск, разделял представление о необходимости затопления флота в Цемесской бухте во избежание попадания его в руки немцев. По мнению С. Войтикова, Саблин психологически не мог сам отдать распоряжение о затоплении, поэтому, по сути, сбежал из Новороссийска в Москву «для разъяснения обстоятельств затопления флота». Однако узнав, что оставленный им на посту и.о. командующего флотом Александр Тихменев отдал флоту приказ возвращаться в Севастополь, послал ему телеграмму, в которой назвал действия Тихменева предательством (в Москве Саблин был арестован, но бежал, и в дальнейшем возглавлял флот при белом правительстве Врангеля).

Мемуарные описания реакции населения на затопление судов в Цемесской бухте также не соответствуют традиционной «красно-белой» градации.

Так, «белый» офицер Николай Гутан отмечал в воспоминаниях, что толпа, собравшаяся на пристани, была однозначно настроена против тех, кто решил возвращаться в Севастополь под руководством Тихменева (т. е. была против условных «белых»)[40]. А автор первой советской работы об истории затопления флота большевик Василий Жуков, напротив, сообщил о народном возмущении теми, кто решил затопить свои корабли (т. е. люди были против сторонников большевиков)[41].

При этом оба мемуариста отметили, что в толпе доминировали настроения мародерства в отношении корабельного имущества.

Кроме того, само деление команд и морских офицеров на тех, кто решил затопить свои корабли, и тех, кто вернулся в Севастополь под власть немцев, также явно не проходит исключительно по критерию: поддержка большевиков и патриотизм – в первом случае и украинофильство вкупе с «белогвардейщиной» и отсутствием патриотической мотивации – во втором.

Вся эта история на самом деле распадается на два этапа – эвакуация флота из Севастополя в Новороссийск в конце апреля 1918 года и возвращение части кораблей из Новороссийска в Севастополь в середине июня того же года.

Как известно, корабли уходили от немцев из Севастополя в Новороссийск двумя партиями.

29 апреля 1918 года снялись современные эскадренные миноносцы-нефтяники. По наиболее полным подсчетам историка Екатерины Алтабаевой в книге «Смутное время. Севастополь в 1917–1920 гг.», их было 11, с ними же ушли 3 миноносца старого типа. Эту группу неформально возглавил эсминец «Керчь» и его командир Кукель, ставший позднее, в июне 1918 года, главным сторонником на флоте затопления кораблей. 30 апреля под руководством Саблина, до последнего надеявшегося, что удастся обмануть немцев, подняв на кораблях украинские флаги (это означало, что флот признает юрисдикцию Украины и не попадает под немецкую оккупацию), ушла вторая группа кораблей – 2 новейших линкора, гордость Черноморского флота, и 2 эсминца. 3-й эсминец подорвался на мине, подвергся обстрелу, не смог выйти в море и вернулся в Севастополь, где в полузатопленном состоянии был оставлен командой, а 4-й эсминец, также планировавший уйти с Саблиным, даже не стал пробовать, сразу подорвав себя на рейде.

Обычно говорится о том, что первыми из Севастополя ушли более революционные корабли во главе с Кукелем (именно на этом настаивал сам Кукель в воспоминаниях), в то время как медлили уходить корабли с «контр-революционными» командами. Соответственно, те, кто в апреле 1918 года ушел из Севастополя первым, и был в большей степени склонен в июне того же года выполнить приказ Советской власти о затоплении флота.

Однако сопоставление списков кораблей показывает, что 4 из 11 эсминцев и 1 из 3 миноносцев первой партии вернулись в Севастополь вместе с Тихменевым, в то время как 1 из 2 линкоров из второй партии – «Свободная Россия» – остался для затопления, а его команда попросту разбежалась. Среди вернувшихся в Севастополь был, помимо других кораблей, эсминец «Капитан Сакен», который возглавлял большевик Савелий Сапронов (возможно, на момент затопления Сапронов уже не был командиром этого эсминца, но в Новороссийск «Капитан Сакен» пришел под его началом[42]).

Более того. Группа, ушедшая из Севастополя первой, по инициативе и под началом Кукеля, как ясно из уже упоминавшейся статьи советского историка А.Козлова, приняла решение об эвакуации в Новороссийск 28 апреля, но подготовка к эвакуации заняла какое-то время, и корабли отплыли только на следующий день. Это означает, что группа Кукеля запланировала собственную эвакуацию до того, как в город начали прибывать отступающие под натиском немцев красноармейские части, организованные для обороны города и Крыма большевиком Юрием Гавеном, а прибытие этих частей началось 29 апреля. Неизвестно, на какие корабли погрузились эти части, можно предположить, что на более вместительные линкоры, ушедшие с Саблиным 30 апреля.

В этом случае «задержка» «контрреволюционного» командующего флотом в Севастополе получает еще одно объяснение. Вероятно, он ждал не только ответа германского командования на посланную им делегацию, но и погрузки на корабли тех людей, в том числе красноармейцев, которые хотели уйти из-под неожиданной для города немецкой оккупации вместо ожидавшегося в Севастополе появления войск относительно «дружественной» Украинской народной республики (смена УНР на поставленное немцами правительство гетмана Павла Скоропадского произошла в эти же дни, 28–29 апреля, и, конечно, в Севастополе об этом просто не знали, впрочем, группа Петра Болбочана была послана на захват Крыма еще при власти УНР).

Есть и еще один нюанс, показывающий, что далеко не всё в годы гражданской войны определялось партийным размежеванием, и что достойные люди были на всех фронтах и во всех лагерях.

Под натиском внешней военной угрозы – захвата Крыма и Севастополя хоть украинцами, хоть немцами – разным властям в Севастополе в общем-то удалось договориться между собой, что делать с флотом. При том что сама возможность договоренности была совсем не очевидной в условиях многопартийных севастопольского Совета и Центрофлота при наличии преимущественно большевистского Военно-революционного комитета, дискредитировавшего себя в городе расправами над офицерами флота в феврале 1918 года (от которых сам комитет, правда, отмежевался). Тем не менее, несмотря на острые разногласия и борьбу за власть друг с другом, большевики смогли организовать оборону города, а Центрофлот взял на себя координацию с центральным правительством, при том, что был, скорее, противником большевистского центрального Совета народных комиссаров.

Показательно и то, что местные большевики с рвением и настойчивостью взялись за организацию обороны города от немцев – шаг, безусловно, патриотичный, однако не только бессмысленный со строго военной точки зрения, но и шедший в разрез с директивами центральной советской власти, настаивавшей на соблюдении условий Брестского мира.

КРУПНАЯ КАРТА В «БОЛЬШОЙ ИГРЕ»

Статья 5 Брестского мира, подписанного 3 марта 1918 года, гласила:

«Россия незамедлительно произведет полную демобилизацию своей армии, включая и войсковые части, вновь сформированные теперешним правительством. Кроме того, свои военные суда Россия либо переведет в русские порты и оставит там до заключения всеобщего мира, либо немедленно разоружит».

Также в Брестском договоре прописывалось обязательство:

«России… немедленно заключить мир с Украинской народной республикой и признать мирный договор между этим государством и державами четверного союза. Территория Украины незамедлительно очищается от русских войск и русской красной гвардии»[43].

Границы Украины в Брестском договоре не оговаривались, однако Крым и Севастополь, очевидно, рассматривались как русские территории – во всяком случае, их упоминание отсутствует в договорах Украинской народной республики с «державами четверного союза».

В совокупности это означало, что Черноморский флот нужно «разоружить» либо содержать в «русских портах… до заключения всеобщего мира». Логично было предположить, что речь идет о Севастополе, где и базировался Черноморский флот. Однако, судя по всему, советское правительство после подписания мира не обязало тут же местные власти (в первую очередь, Центрофлот как главную на тот момент структуру управления флотом) начать его разоружение.

Начавшееся же военное развертывание немцев по территории подконтрольной им Украины с угрозой занятия Крыма и Севастополя (немецкие войска вышли к Перекопу 5 апреля 1918 года[44]) вызвало и вовсе противоречивую реакцию большевиков в центре, причем эта противоречивость была замечена участниками событий в Севастополе, о чем по понятным причинам умалчивает советская мемуаристика и научная литература и что по причинам менее понятным игнорируют и современные исследователи.

Конечно, управление большевиками даже тех районов, где признали советскую власть, на начальном этапе было хаотичным, но думается дело не только в этом.

25 марта Наркомат по морским делам, в котором при Льве Троцком важную роль играл «старый военспец» контр-адмирал Василий Альтфатер, принял решение о «немедленном вывозе» из Севастополя в Новороссийск «запасов и грузов».

27 марта также «старый военспец», хороший знакомый Альтфатера по предшествующей службе на флоте, ставший при большевиках первым начальником Морского генерального штаба, уже упоминавшийся Е. Беренс прислал в Севастополь телеграмму, в которой требовал готовить к «немедленной эвакуации» не только «запасы и имущество флота», но и все корабли, включая ремонтируемые и неисправные, т. к. «слабость наших сил не может обеспечить Крыма от захвата его австро-германскими войсками». О Брестском мире как первопричине эвакуации Беренс не упоминал.

На ответ командующего Черноморским флотом Саблина, что небольшой торговый Новороссийский порт не предназначен для размещения боевого флота, пришло следующее разъяснение Наркомата по морским делам:

«Раз мир подписан и мирный договор ратифицирован, то нужно принять и все вытекающие отсюда выводы, в силу прекращения военных действий Черноморский флот, входящий в состав вооруженных сил государства, подписавшего мирный договор, также не должен принимать участия в военных действиях. Неосмотрительные действия в данном случае могли бы повлечь за собой срыв мира и объявление нам новой войны».

Получается, что Беренс мотивировал эвакуацию флота невозможностью ведения эффективных военных действий, а морской Наркомат – необходимостью неукоснительно соблюдать их прекращение, как того требовал Брестский договор (хотя Брестский договор требовал разоружения флота). Однако уже в следующей телеграмме Наркомата речь шла именно об эвакуации, и объяснялось это – как ранее Беренсом – слабостью наличных сил:

«Эвакуацию нужно производить исключительно потому, что Тавриде грозит опасность наступления австро-германских войск. Мирным договором это не предусмотрено, но немцы могут сделать поползновение рассматривать Севастополь как город Украины, и, так как у Высшего Военного Совета нет гарантий, что наши войска не допустят овладеть городом, то предусмотрительно приходится уводить флот из Севастополя».

Спустя две недели, когда немцы вовсю занимали Крымский полуостров, Совет народных комиссаров уже сам предлагал организовать военное сопротивление, настаивая, впрочем, не столько на обороне, сколько на эвакуации кораблей:

«Совнарком предлагает Черноморфлоту оказать энергичное сопротивление захвату Севастополя, а в случае невозможности удержать Севастополь, со всеми судами, могущими выйти в море, перейти [в] Новороссийск, уничтожив все остающиеся [в] Севастополе суда, имущество и запасы».

Однако в Севастополе требование эвакуации флота с различными мотивировками наталкивалось на устойчивое недоумение.

Вероятно, отчасти дело было в том, что местные органы власти (севастопольские советы разных составов), включая флотские (Центрофлот), были многопартийными, причем в них входили не только эсеры и меньшевики, но и большое количество беспартийных. В результате на заседаниях Центрофлота поднимался вопрос, зачем вообще Черноморскому флоту соблюдать Брестский мир, подписанный большевиками. В другой раз в Москву была послана телеграмма обратного содержания – рассматривается ли Севастополь в центре как «русский порт», и если да, то почему на него не распространяются положения Брестского мира о «разоружении», а вместо этого требуют эвакуации.

При этом на самом флоте преобладали настроения на борьбу с врагом до конца, даже если эта борьба не сможет увенчаться победой. Из книги В. Жукова складывается впечатление, что моряки вообще не понимали, зачем нужно эвакуироваться, если не было еще ни одной попытки дать немцам отпор[45].

Параллельно этому большевики вели сложную игру по вытеснению из местных органов власти «соглашателей» – так, ими была создана Таврическая советская республика, председателем местного СНК которой стал «старый» большевик Антон Слуцкий (всё правительство было расстреляно крымско-татарскими националистами 24 апреля 1918 года). Севастополь не был назван в составе территории этой республики, думается, по одной причине – тогда деньги на эвакуацию Черноморского флота пришлось бы выдавать Центрофлоту, однако Совнарком объявил представителю Центрофлота эсеру Виллияму Спиро, что финансирование эвакуации будет осуществляться через Таврическую республику.

Как только немцы заняли Севастополь, они тут же выдвинули требование вернуть флот на место его постоянной дислокации. В ответ руководство большевиков стало использовать факт отсутствия флота в Севастополе как козырь в дипломатической игре с Германией, из чего можно сделать вывод, что само по себе требование эвакуации флота в Новороссийск было частью какой-то большой игры.

Так, советские дипломатические представители (Георгий Чичерин, Адольф Иоффе) по указанию Ленина в мае 1918 года неоднократно сообщали Германии, что флот может быть возвращен в Севастополь (под власть немцев), «если будет заключен мир с Финляндией, Украиной, Турцией, и если Германия будет его соблюдать».

Однако пока шел этот торг, 23 мая 1918 года начальник Морского генштаба Беренс написал, а Ленин и Троцкий его утвердили, доклад о необходимости срочного затопления флота в Новороссийске во избежание захвата его немцами.

Автор доклада предлагал больше не обращать внимания на Брестский мирный договор в случае с Черноморским флотом, т. к. Германия его не соблюдает, о чем говорит ее «поход на Керчь». Не очень понятно, почему аналогичным аргументом не являлся захват того же Севастополя или занятие немцами в начале мая 1918 года большой части Азовского побережья (Таганрог, Ейск, а также Ростов-на-Дону), где стояли корабли Азовской флотилии Черноморского флота.

Далее. По мнению Беренса, флот следовало затопить, т. к. порт Новороссийска не подходит по своим условиям для содержания Черноморского флота, и суда скоро придут в негодность, и их невозможно будет использовать как боевые единицы (текст доклада с резолюцией Ленина опубликован в 1931 году В. Жуковым)[46]. Этот аргумент кажется еще более загадочным – если суда сами по себе скоро придут в негодность, зачем их «срочно» подвергать затоплению.

В итоге Беренс делал вывод, что немцы могут попытаться захватить Новороссийск с суши и тогда им достанется Черноморский флот, который некому будет защитить.

Не отрицая патриотически-государственнических мотивов этого текста, легшего, по сути, в основу всей «идеологии» затопления, зафиксированной в дальнейшем и в воспоминаниях моряков, и в научной литературе, стоит отметить еще одно странное обстоятельство. А именно – ту форму, в которой до руководства Черноморским флотом было доведено требование о затоплении флота. Как известно, была послана обычная телеграмма – с указанием вернуть флот в Севастополь. А затем – телеграмма секретная, с требованием не соблюдать текст первой телеграммы, а осуществить затопление.

На запрос и.о. командующего флотом Тихменева, по какой причине приказ является секретным, он получил не слишком логичный ответ: немцы выдвинули ультиматум о возвращении флота в Севастополь, они угрожают напасть на Новороссийск, если флот не вернется до 18 июня 1918 года, поэтому затопление флота должно быть осуществлено тайно.

Итак, во избежание захвата Новороссийска немцами флот требовалось вернуть в Севастополь, однако центральная власть, заявлявшая, что главное – снять угрозу немецкой оккупации Новороссийска, требовала этот ультиматум проигнорировать. Очевидно, если бы Тихменев выполнил секретное указание большевиков, то корабли в Севастопольской бухте появиться не смогли бы.

Однако Тихменев, как известно, проведя голосование на флоте – как следует поступить с кораблями, затопить или вернуть в Севастополь, – и не получив однозначных результатов, принял решение выполнить указание той телеграммы, которая была открытой. Отсюда можно сделать парадоксальный вывод, что именно решение Тихменева о возвращении флота в Севастополь спасло большевиков от нападения немцев на Новороссийск, хотя в Севастополь вернулась меньшая часть ушедших кораблей.

Автор этих строк в статье, посвященной братьям Беренсам, выдвинула предположение[47], что начальник Морского генштаба Евгений Беренс был разведчиком, причем, возможно, даже двойным, что он контактировал с разведками Британии (что более вероятно) и Германии. И, возможно, о его контактах летом 1918 года были в курсе Ленин и Троцкий, и именно этим объясняется неуязвимость Беренса на своем посту в ходе раскрытия осенью 1918 года британского «заговора послов», когда в Морском генштабе были арестованы многие ближайшие сотрудники Беренса, но не он сам. А в марте 1918 года, как раз в тот момент, когда Беренс, по сути, подменил первоначальную установку морского Наркомата на «вывоз запасов имущества» из Севастополя в Новороссийск требованием эвакуации флота, в Морском генеральном штабе ликвидировались следы его сотрудничества с британскими агентами. В конце мая – начале июня же складывается своего рода триумвират тех, кто требовал скорейшего тайного уничтожения флота – Ленин, Троцкий и Беренс.

В книге 1931 года участника событий, прапорщика В. Жукова «Черноморский флот в революции 1917–1918 гг.», долгие годы лежавшей в спецхране, автор как бы между делом пишет:

«Англичане прекрасно учитывали описанную стратегическую обстановку, и в их интересах было не допустить захвата Черноморского флота немцами, почему их дипломатия пыталась всякими окольными путями, через влиятельные морские круги, оказать воздействие на советское правительство, которое, помимо этого, пришло к выводу о необходимости уничтожить Черноморский флот. По тем же соображениям, хотя и под предлогом борьбы с большевиками, англичане, пришедшие в Крым на смену немцев (август 1918 г.), поспешили уничтожить русские морские силы на Черном море. Так, по постановлению англо-французской Военно-морской комиссии экспертов, были взорваны цилиндры машин и башенные орудия на старых броненосцах, а 11 подводных лодок были выведены в море и утоплены»[48].

В более поздней советской литературе подобные стратегические расклады вокруг истории с затоплением флота не фигурируют.

Историк спецслужб Александр Колпакиди в разговоре с автором этих строк согласился с предположением, что за идеей затопления флота действительно могли стоять какие-то негласные договоренности руководства большевиков с Англией и Францией, которые вели свою активную игру – или, точнее, попытки большевиков договориться с Антантой о сотрудничестве. В частности, по мнению Колпакиди, так называемый Красный десант – операция частей Красной Армии под Таганрогом в начале июня 1918 года, совершенно бессмысленная с военной точки зрения (весь десант был просто расстрелян немцами в упор) – вполне могла быть англо-французской провокацией, с целью надавить на руководство большевиков в каком-то вопросе. Возможно, открытие французских архивов, до сих пор засекреченных, позволило бы дать ответ по данному поводу.

Пока же можно только очень осторожно сказать, что если высказанное предположение справедливо, то предметом англо-французского шантажа вполне мог стать вопрос затопления Черноморского флота – ведь именно после истории с Красным десантом (8–14 июня) Ленин и Троцкий начинают «бомбить» телеграммами Новороссийск с требованием срочного затопления (активный обмен телеграммами – с 13 июня).

И если это предположение всё же справедливо, то это, вероятно, могло бы объяснить яростную реакцию большевиков («красный террор») на раскрытие в начале сентября 1918 года заговора британских послов, планировавших свержение советской власти – спустя всего два с половиной месяца после затопления кораблей Черноморского флота.

БЕГУЩИЕ НА КОРАБЛЯХ

В книге 1931 года В. Жукова подчеркивалось, правда, с соответствующими идеологическими коннотациями, что именно Черноморский флот как целостность дал жизнь врангелевской эвакуации:

«…флот оказал белым неоценимую услугу при бегстве их и эвакуации из Крыма и помог им увезти на судах награбленное ценное имущество республики, которое, как и сам флот, сделались для них источником питания и существования надолго за границей»[49].

Однако врангелевский «исход» был не единственной эвакуацией, которую осуществляли корабли Черноморского флота в годы гражданской войны.

Впервые на кораблях бежали как раз красноармейцы – вместе с жителями Севастополя – в апреле 1918 года от наступающих немецких и украинских войск. Тогда в Новороссийск было эвакуировано по различным подсчетам 4,5–5 тысяч военнослужащих и 15 тысяч гражданских лиц (при численности жителей города в начале ХХ века около 60 тысяч человек).

В апреле 1919 года флот сыграл большую роль в спасении людей, убегавших от установления советской власти в Крыму: как пишет Е. Алтабаева в книге «Смутное время. Севастополь в 1917–1920 гг.», «транспорты и пароходы с сотнями мирных жителей в трюмах и на палубах буксировали миноносцы “Жаркий”, “Живой”, “Поспешный”, “Пылкий”, “Строгий”, “Свирепый” и даже подводные лодки “Утка”, “Буревестник”». Именно эти миноносцы остались «живы» годом ранее, т. к. их команды отказались топить свои корабли под Новороссийском и ушли в Севастополь под власть немцев. После окончания Первой мировой войны и ухода немцев из Крыма в ноябре 1918 года там было создано Второе краевое правительство, признавшее власть белого генерала Антона Деникина, и теперь, в апреле 1919-го эти корабли увозили в тот же Новороссийск из «белого» Крыма людей, бежавших от наступавшей Красной Армии.

Что касается упомянутых в цитате подводных лодок, то это была часть того подводного флота, который смог пережить немецкую оккупацию (подводные лодки даже не пробовали сбежать в Новороссийск в апреле 1918 года от наступающих немецких войск), однако не смог пережить «союзников». После оставления белыми в апреле 1919 года Крыма и Севастополя, отмечает Е. Алтабаева, «Те суда, которые остались в Севастополе (в основном это были довольно старые линейные корабли), оккупационные власти Антанты не собирались отдавать красным. На крейсере “Память Меркурия”, миноносцах “Быстром”, “Жутком”, “Заветном”, транспорте “Березань” подрывные команды взорвали ходовые механизмы. А одиннадцать подводных лодок вывели на внешний рейд и затопили на большой глубине. Французские интервенты привели в негодность орудия береговых батарей, самолеты базы гидроавиации».

Прошло чуть менее года, и снова оставшиеся в живых корабли Черноморского флота увозили тех, кто смог пробраться на корабли, убегая от наступающей Красной Армии. На этот раз – из Новороссийска в Севастополь и Феодосию.

На март 1920 года за «белыми» оставался только Крым, отвоеванный Деникиным у «красных» в июне 1919 года. Тогда, после поражения правительства Деникина, уехавшего в эмиграцию, корабли эвакуировали из Новороссийска чуть более 30 тысяч человек. Правда, в той эвакуации принимали участие не только корабли Черноморского флота, но и суда союзников (Британии, Франции, США, Италии), однако важно не столько это, сколько то, что эвакуация по причине своей абсолютной неорганизованности получила название «Новороссийской катастрофы».

Екатерина Алтабаева приводит слова современников событий:

«На пристани творилось что-то ужасное: многие, потерявшие надежду выехать из Новороссийска, бросались в море, иные стрелялись, другие истерично плакали, протягивая в сторону уходящих транспортов руки».

Этот катастрофический опыт деникинской эвакуации был учтен правительством Врангеля, последним «белым» правительством в Крыму и Севастополе.

План эвакуации на кораблях был составлен практически сразу же после «новороссийской катастрофы», в апреле 1920 года, учитывалось расчетное количество посадочных мест, места дислокации кораблей – чтобы они не концентрировались в одном Севастополе, а при необходимости могли вывести людей и из прибрежных городов Крыма, начался ремонт кораблей, чтобы они смогли выдержать длительный переход в море, и т. п.

В итоге, спустя полгода, в ноябре того же 1920 года, из Севастополя – только на этот раз не в Новороссийск, а в чужую землю, Константинополь – корабли Черноморского флота эвакуировали 145 тысяч человек, из которых только порядка 5 тысяч были военнослужащими.

Именно такого спасения оказались лишены в годы Великой Отечественной войны, как известно, защитники Севастополя. Они, находясь под землей, на 35-й батарее, и в ее окрестностях, на последнем рубеже обороны города, в июле 1942 года ждали – и не дождались – кораблей Черноморского флота, которые увезли бы их от немцев.

История раскола флота в июне 1918 года – это история корабельного патриотизма, как бы банально это ни звучало. И понимался этот патриотизм каждым по-своему. Вообще история Черноморского флота периода гражданской войны – не только о боевых действиях, но и о свойственной черноморцам корабельной субъектности. Для многих моряков почти во все времена корабль – это своего рода дом. И не случайно, судьбы отдельных кораблей и флота в целом весной – летом 1918 года решались самими командами.

Низовая демократия, которой в нашей стране нет до сих пор, в тех критических условиях проявила себя как положительный феномен в таком, казалось бы, по природе недемократическом институте, каким является флот. По каждому вопросу – выбор командующего, эвакуация в Новороссийск, затопление кораблей или возвращение в Севастополь – на флоте проводилось голосование, и в зависимости от его исхода принималось решение.

А вся история кораблей Черноморского флота – пример трагического выбора в ситуации, когда две взаимоисключающих позиции в равной мере являются верными, а герои есть с обеих сторон.

* * *

Автор статьи выражает благодарность за консультации историкам военно-морского флота Д. Ю. Козлову, О. Р. Айрапетову, А. В. Ганину и исследователю советских спецслужб А. И. Колпакиди.

Источник: https://sevastopol.su/news/dva-protivopolozhnyh-no-vernyh-vybora-k-istorii-zatopleniya-korabley-chernomorskogo-flota-v

Июль. «Белые пятна» истории последних дней обороны Севастополя

3 июля – день официального окончания обороны Севастополя в годы Великой отечественной войны.

В 2021 году, кроме 79-летия этого события, в этот день исполняется 10 лет с момента открытия Пантеона памяти в Музее 35-й береговой батареи – места, которое никого не оставляет равнодушным.

Места, где кропотливо собираются имена людей, защищавших обширный участок территории (Маячный полуостров с аэродромом), на входе в который располагалась 35-я ББ, в конце июня – начале июля 1942 года. Людей, которые продолжали сражаться вплоть до середины месяца, несмотря на эвакуацию командующего состава на «Большую землю» еще 1 июля, а также отсутствие боеприпасов, вооружения, медицинской помощи, еды и пресной воды.

По подсчетам военных историков (в первую очередь, И. С. Маношина), на этом небольшом кусочке земли, ставшем последним рубежом обороны Севастополя, тогда скопилось около 80 тысяч людей, «в том числе боевого и тылового состава 42686 человек, раненых 36 555 человек».

Из них было эвакуировано около 4 тысяч, попало в плен около 30 тысяч, остальные погибли либо в боях в прибрежных скалах (в том числе – при расстрелах немцами с катеров людей, укрывшихся в пещерах), либо от ран, отсутствия воды и пищи, либо при попытках доплыть до немногочисленных транспортных средств эвакуации или уйти в горы к партизанам.

10 лет назад при открытии Пантеона в память обо всех этих людях в нем содержалось 27 тысяч имен, сегодня – 43 тысячи, и работа по выявлению имен продолжается.

Причем эта работа значима не только тем, что в результате словно материализуется память о безвестных людях для всех посетителей музея, заставляя плакать в Пантеоне даже мужчин.

И не только тем, что таким образом происходит расширение наших знаний о героически-трагических страницах нашего прошлого.

Но и тем, что перед нами, по сути – методологическая новация с научно-исторической точки зрения.

До Музея 35-й Береговой батареи никто не пробовал методологически выделить из всей эпопеи обороны Севастополя в годы ВОВ именно последние дни защиты города – а согласно подходу, заявленному музеем, они собирают воедино информацию обо всех, кто находился на этой территории на хронологическом отрезке с конца июня 1942 года и до того момента, когда немцы в середине июля вывели из-под скал и из самОй разрушенной батареи последних защитников города.

Между тем, полноценное исследование истории трагического завершения обороны Севастополя только и возможно в случае выделения этой темы в качестве отдельного сюжета. По той простой причине, что этот сюжет принципиально отличается от истории всей предшествующей обороны города источниковой базой, причем по всем параметрам – и по методам сбора источников, и по их типам, и по способам их анализа.

Как известно, существуют источники официального происхождения (в случае с ВОВ – приказы Ставки, штабов, распоряжения командующего состава, доклады и отчеты о проведенных операциях и т. п.), а есть источники личного происхождения (дневники, письма, воспоминания).

Исследование 250-ти дневной обороны Севастополя может основываться – да и основывается – на сочетании и сравнительном анализе обоих типов источников.

Однако в отношении последних дней обороны такой сравнительный анализ физически невозможен. Ведь официальная документация становится весьма фрагментарной после эвакуации из Севастополя, с 35 ББ, командования – эвакуации, состоявшейся, как известно, по инициативе командующего Черноморским флотом и руководителя Севастопольского оборонительного района (СОР) Ф. С. Октябрьского в ночь с 30 июня на 1 июля.

После этого события официальное общение оставленного на месте в качестве руководителя обороны командира 109-й стрелковой дивизии генерал-майора П. Г. Новикова и его подчиненных с «центром» сводилось к переписке об эвакуации и точечному информированию о дислокации отдельных воинских групп. Очевидно, что этот источник не покрывает даже малой доли происходившего в начале июля в районе 35-й береговой батареи, куда в эти дни со всего города стекались военные и гражданские лица.

Именно к такому выводу можно прийти при изучении наиболее важных работ по этой теме:

• книги «Героическая оборона Севастополя» (М., 1969) авторского коллектива советских историков под руководством Г. И. Ванеева,

• книги военного историка А. В. Басова «Крым в Великой отечественной войне, 1941–1945» (М., 1987),

• подробнейшего исследования с привлечением немецких архивов уральских историков О. И. Нуждина и С. В. Рузаева «Севастополь в июне 1942 года: хроника осажденного города» (Екатеринбург, 2013),

• и, конечно, книги И. С. Маношина «Героическая трагедия. О последних днях обороны Севастополя» (Симферополь, 2001).

С момента же эвакуации с 35-й батареи в ночь со 2 на 3 июля самого Новикова и тех, кто смог уплыть с ним (этот катер, как известно, попал в плен, Новиков погиб в плену в 1944 году) очевидным образом исчезает как источник даже эта фрагментарная переписка. Однако не исчезают те почти 80 тысяч, находившихся в конце июня – начале июля на Маячном полуострове.

Конечно, источники, оставшиеся от них, тоже являются фрагментарными, не раскрывающими ни личные судьбы тысяч людей, ни событийный ряд последних дней обороны города, как до эвакуации командования, так и после нее.

Тем не менее при системном подходе эти источники, скорее всего, позволят сложить из отдельных кусочков полноценный пазл под названием «Последние дни обороны Севастополя».

На текущий же момент, скорее, можно поставить вопросы к методике сбора этого пазла, чем дать готовые ответы, и сформулировать основные направления анализа, но, как часто говорят, постановка задач исследования – это практически половина дела.

Фрагментарность источников, введенных на сегодня в научный оборот, лучше всего продемонстрировать на примере базовой книги по теме, а именно – книги И. С. Маношина «Героическая трагедия. О последних днях обороны Севастополя 29 июня – 12 июля 1942 г.», ставшей результатом работы целой научно-исследовательской группы и вышедшей в Симферополе в 2001 году.

В этом исследовании впервые комплексно анализируются события, происходившие на 35-й Береговой батарее в конце июня – начале июля 1942 года, на основании привлечения разных видов источников, как официальной документации, так и воспоминаний участников событий.

При этом Маношин также впервые из всех историков обращается к неопубликованным мемуарам, хранящимся в разных архивах, во-первых, а, во-вторых, использует воспоминания ветеранов, записанные им самим на протяжении 1980–1990-х годов. Цитируются в книге Маношина и опубликованные еще в советское время воспоминания участников событий.

Понятно, что в первом исследовании по теме никогда невозможно схватить все тонкости и нюансы. Тем интереснее вопросы, на которые наводит изложенный автором материал. Вот – некоторые из этих вопросов.

Во-первых, в книге эпизодически цитируются «отчеты» и «показания», написанные сразу после эвакуации теми военными, кто смог уехать с 35-й батареи, и хранящиеся в Центральном военно-морском архиве (ЦВМА) и Центральном архиве Министерства обороны (ЦА МО) РФ. Это означает, что такие отчеты и показания – были. Однако:

– Сколько их было?

– Кто их авторы?

– Кому они были адресованы?

– Чем отличаются между собой «отчеты» и «показания» – термины ли это источников или это термины автора книги и речь идет об одном типе источников?

– В чем совпадает между собой, а в чем отличается информация, содержащаяся в этих документах?

Во-вторых, в других местах книги цитируются отчеты авторства П. Ф. Горпищенко, Е. И. Жидилова, А. Г. Васильева, Н. В. Благовещенского, хранящиеся в Центральном военно-морском архиве. И здесь тоже возникают вопросы, например:

– Это те же отчеты, о которых автор пишет без указания имен?

– Как соотносятся эти отчеты с последующими воспоминаниями, как опубликованными в советское время, так и хранящимися в архивах, как этих четырех людей, так и других?

Особенно интересно прочитать отчеты Жидилова – ведь в 1960 году вышли его воспоминания «Мы отстаивали Севастополь», значит, можно сравнить два разновременных источника, созданных одним человеком, но в разных исторических условиях и с разными задачами.

В-третьих, в книге несколько раз цитируются материалы военно-исторической конференции 1961 года. На этой конференции, сообщается в книге, те военные, которые выжили после пленения на 35-й батарее, впервые стали рассказывать о судьбах людей, оставшихся без эвакуации, и задавать вопросы Октябрьскому, также выступавшему на этом мероприятии, о причинах его скоропалительного отъезда из Севастополя в ночь на 1 июля 1942 года.

Однако и этот источниковый комплекс цитируется автором мимоходом, оставляя многочисленные вопросы:

– Сколько всего было выступавших на конференции, в связи с чем она проходила, как использовались ее материалы в дальнейшем в советское и постсоветское время?

– Кто еще из присутствовавших на конференции, кроме обильно цитируемых автором книги Д. И. Пискунова и И. Ф. Хомича, (а на конференции присутствовало около 800 ветеранов), относился к той категории людей, которые попали в те дни в Севастополе в плен, а кто – к той категории, которые были эвакуированы? Как эти люди между собой взаимодействовали на конференции, что говорили друг другу?

– В каком процентном соотношении находились и те, и другие к общему количеству докладчиков конференции и просто присутствовавших на ней?

– Есть ли воспоминания о последних днях обороны тех, кто присутствовал на конференции, и если да – то где они хранятся?

– Почему автор цитирует в своей книге доклад Хомича с этой конференции, но игнорирует его же воспоминания, опубликованные двумя годами ранее, в 1959 году? Чем отличаются, и в чем совпадают между собой эти источники?

В-четвертых, можно ли связать произошедший на этой конференции конфликт между теми, кто был среди 80-ти тысяч на Маячном полуострове в июле 1942 года, и адмиралом Октябрьским, с тем фактом, что в 1959 году буквально друг за другом вышли из печати патетические воспоминания об обороне Севастополя (например, Б. Борисова, А. Евсеева, С. Н. Максимова), в которых ни словом не упоминалось о том, как выглядели в действительности последние дни обороны, сколько людей было оставлено в районе 35-й ББ, и какова была их дальнейшая судьба?

Интересным представляется и сам факт публикации нескольких воспоминаний об обороне Севастополя именно в 1959 году (ни до, ни после такого не было, все воспоминания вышли в разные года), и этот факт было бы любопытно проанализировать сам по себе.

В-пятых, интересна и первая ссылка в книге Маношина – на «Воспоминания участников обороны Севастополя 1941–1942 гг. последних дней» из фонда Музея Черноморского флота. Однако и у Маношина, и в других работах, где цитируются воспоминания из этого фонда, отсутствует какое-либо количественное и качественное описание этого источникового комплекса (также как и воспоминаний из Госархива Крыма). А важно было бы понять:

– Сколько всего воспоминаний в этом фонде? Насколько массовый это источник?

– Когда, кем и с какой целью были собраны эти воспоминания, например, задавались ли людям вопросы (то есть это воспоминания в жанре беседы или люди писали сами то, что хотели)?

– Ссылаются ли эти люди на опубликованные воспоминания об обороне Севастополя советского времени, критикуют ли их или же перед нами две параллельные реальности: одна – публичная, другая – скрытая, которые никак между собой не пересекаются?

– Есть ли в этом комплексе мемуаров следы цензуры, аберраций и провалов в памяти, ошибки, противоречия, несостыковки друг с другом?

– Как соотносятся эти воспоминания между собой по одним и тем же событиям, а также с тем, что звучало на конференции 1961 года?

– Это те же воспоминания, что цитируются в другом месте книги под названием «Сборник воспоминаний участников обороны Севастополя», собранный В. И. Мищенко, и хранящийся в том же музее Черноморского флота?

Вопросы можно множить, но, думается, уже понятно, что даже самая полная на текущий момент книга по истории последних дней обороны Севастополя – по большому счету, только задел по данной теме.

Причем задел, до сих пор остающийся непревзойденным.

Ведь в более поздних крупных исследованиях по истории обороны Севастополя в годы ВОВ, – как, например, в уже упоминавшейся очень скрупулёзной книге 2013 года Нуждина и Рузаева или в только что вышедшей фундаментальной обобщающей монографии «История Севастополя»[50], работа Маношина цитируется как основной первоисточник по последним дням обороны города.

Благодаря Маношину, а затем – непрерывной научно-исследовательской и популяризаторской деятельности Музея 35-й ББ, «героическая трагедия» тех дней уже стала достоянием и научной литературы, и широких слоев населения. Однако до полного раскрытия темы еще далеко, и это не в последнюю очередь связано с тем, что Маношин – по объективным причинам – использовал далеко не все имеющиеся источники.

* * *

В 2013 году на Первом телеканале был показан фильм «Протоколы войны»[51]. В этом фильме широкой общественности впервые были представлены материалы, известные до этого только узкому кругу специалистов по советской исторической науке, а именно – материалы так называемой «комиссии Минца»[52].

Это была комиссия, созданная профессиональными историками из профессиональных же историков в конце 1941 года для сбора свидетельств участников войны.

С одной стороны, руководитель комиссии известный советский историк И. И. Минц был озабочен чисто научными целями (создать огромный массив устных источников по истории войны), с другой стороны, комиссия имела и явный налет официоза, так как создавалась по согласованию с партийными структурами и ими курировалась.

К опросу военных по всем армиям Советского Союза, как рядовых, так и командного состава, было привлечено большое количество историков, а также писателей, которые по задумке Минца должны были прямо в ходе войны писать книги по материалам комиссии для массового читателя.

Деятельность комиссии не смогла приобрети такой размах, как планировал ее организатор, после войны она была распущена, а сам Минц в разгар «борьбы с космополитизмом» был вынужден уйти с руководящих административных постов в исторической науке.

Материалы же комиссии были частично уничтожены, однако и сохранившаяся их часть впечатляет своим объемом – это 17 тысяч дел. В советское время архив комиссии был засекречен, находясь в составе архива Института истории Академии наук СССР, но и в пост-советское время к нему обратились далеко не сразу, по сути – только в 2010-е годы.

Понятно, что интервью и воспоминания, собранные комиссией в тех условиях, в которых она находилась, не отличаются объективностью, однако их ценность в том, что это – самые ранние источники по событиям ВОВ, наиболее близко стоящие к происходившим в годы войны событиям.

Учитывая же, что значительная часть интервью сохранилась в первоначальном, необработанном, неотредактированном и неотшлифованном виде, то их ценность может оказаться гораздо выше значения мемуаров, писавшихся людьми через 10–15 лет после войны, как «в стол», так и тем более – для публикации.

Специальный раздел материалов, собранных комиссией, называется «Оборона городов». В этом разделе хранится 106 дел по обороне Севастополя, в том числе – беседа с Ф. С. Октябрьским марта 1943 года, переписка Минца с руководителем Приморской армии и заместителем Октябрьского по СОРу генералом И. Е. Петровым. По количеству дел оборона Севастополя занимает второе место в архиве комиссии после обороны Сталинграда, опережая даже битву под Москвой (а для описания именно этой битвы изначально создавалась комиссия) и блокаду Ленинграда.

Содержание этих дел на данный момент неизвестно, коллектив Института российской истории РАН только готовит к печати соответствующий сборник документов, поэтому и в случае с архивом комиссии Минца в отношении последних дней обороны Севастополя многие вопросы остаются открытыми. Например:

– Сколько интервью по Севастополю в архиве комиссии относится к периоду после сдачи города, сколько – к периоду после освобождения в 1944 году?

– Какой процент занимают интервью с комсоставом, какой процент – интервью рядовых?

– Как вообще структурированы дела (одно дело – одно интервью?)?

– Каков объем дел?

– Как описывают события оставления Севастополя интервьюируемые, то есть те, кто, очевидно, смог эвакуироваться? Упоминают ли они тех, кто остался на последнем рубеже обороны в районе 35-й ББ, и если да, то в каком контексте? Возлагают ли вину на руководство за отсутствие организованной эвакуации, сводят ли заочные счеты друг с другом и т. п.?

Все эти вопросы – ориентировочны. Однако даже если окажется, что материалы комиссии Минца неинформативны для изучения последних дней обороны Севастополя, то даже само по себе это умолчание станет интересным историческим фактом.

* * *

Есть еще два важных комплекса воспоминаний, нуждающихся в сравнительно-сопоставительном анализе. Речь идет, во-первых, о воспоминаниях, опубликованных в советское время, а, во-вторых, о многочисленных воспоминаниях, собранных коллективом Музея 35-й береговой батареи во второй половине 2000-х – 2010-е годы.

Навскидку пробежавшись по опубликованным мемуарам 1950–1980-х годов, могу утверждать, что они сильно отличаются друг от друга по качеству и достоверности излагаемого материала.

Если одни воспоминания (Б. Борисов, А. Евсеев, С. Н. Максимов, К. И. Воронин, сборник воспоминаний «Огненные дни войны», работа советских историков под руководством Г. И. Ванеева «Героическая оборона Севастополя») патетически повествуют о «войсках, героически прикрывавших эвакуацию», а потом «прорвавшихся к партизанам и ушедшим в горы», то в других мемуарах (И. Хомич, который попал тогда в плен) вполне откровенно с болью пишется о том, что на Маячном полуострове были оставлены люди, а часть комсостава сопротивлялась эвакуации (Е. И. Жидилов, который был в числе эвакуированных).

Воспоминания же 2000–2010-х годов, хранящиеся в Музее 35-й Береговой батареи, как самый поздний комплекс мемуаров, скорее всего, с одной стороны, отличаются погрешностями памяти их авторов, а с другой – в наибольшей степени отражают «правду» тех людей, кто был среди 80-ти тысяч, оказавшихся предоставленными самим себе на последнем рубеже обороны города.

Так или иначе все комплексы источников по последним дням обороны Севастополя нуждаются в подробном источниковедческом описании, а также системном сравнительно-сопоставительном анализе, причем как внутри каждого комплекса, так и между собой. И количественно, и качественно, и хронологически, и поименно, и фактологически.

Работы здесь – непочатый край, и благодаря существованию Музея 35-й ББ можно надеяться, что эта тема сможет получить то полноценное раскрытие, которого она достойна.

И это тоже будет данью памяти тем людям, которые вопреки фатальной воле истории оживают в Пантеоне Музея 35-й береговой батареи на протяжении нескольких минут, отведенных для пребывания там экскурсионным группам.

Источник: https://sevastopol.su/news/belye-pyatna-istorii-poslednih-dney-oborony-sevastopolya?fbclid=IwAR37T51vAOP7UkzM4val_iDB8oyUDcVhyPcbSTs7au8fb-0DJgf0P3-Evwc

Сентябрь. «Дело Максимова»

Часть 1. Обыск

В сентябре 1901 года, 120 лет назад, севастопольским городским головой стал Алексей Максимов – фигура, знаковая для истории Севастополя. О его деятельности как одного из самых популярных меценатов города известно многое, о его деятельности как городского головы известно меньше, но всё же общее представление составить можно, а вот история отстранения его от должности в 1908 году окутана не только тайнами, но и мифами.

В справке о Максимове на сайте Форпост говорится:

«В 1908 году за участие в октябрьских событиях 1905 года и по ряду других причин решением Министра внутренних дел и шефа жандармов (1906–1911) П. А. Столыпина отстранён от должности, рассматривался вопрос о его выселении из Севастополя и конфискации имущества. А. А. Максимов тяжело переживал и скончался утром 20.08.1908 года от инсульта»[53].

Автор справки – севастопольский писатель Аркадий Чикин, автор четырех небольших книг о Максимове, которые хотя и являются больше историческими романами, чем научными исследованиями, тем не менее опираются и на научные исторические источники (периодика начала ХХ века, архивы Москвы, Петербурга и Крыма).

Однако получившаяся у А. М. Чикина картина – полного бесправия «маленького человека» на фоне всесильного и репрессивного до маразматичности государства-Левиафана – упрощает дореволюционную историю России в целом, и в случае с Максимовым в частности, во многих местах искажая факты.

На самом деле Столыпин (который был не только министром внутренних дел, но и премьер-министром) не отстранял севастопольского городского голову от должности, более того, когда эта история дошла до него, то он, судя по всему, принял сторону Максимова.

Действительным же инициатором отстранения Максимова от должности в мае 1908 года был временный севастопольский генерал-губернатор, главный командир Черноморского флота и портов контр-адмирал Р. Н. Вирен – и Чикин пишет об этом в своей книге «Две жизни прожить не дано. Год 1908-й». При этом «октябрьские события 1905 года» как мотивировка для отстранения всплывали в документах не за подписью Вирена, а за подписью начальника севастопольского жандармского управления полковника В. Зейдлица, который – по распоряжению Вирена – в ночь с 3 на 4 мая 1908 года провел у Максимова обыск.

Однако решение по результатам обыска принимал не Зейдлиц, а Вирен, и его официальная мотивировка звучала при этом крайне расплывчато – «на основании пункта 19 статьи 19 правил о местностях, объявленных состоящими на военном положении».

Если же говорить о реальной мотивации Вирена, то она представляется самой большой загадкой во всей этой истории.

Что касается утверждения Чикина – «рассматривался вопрос о его (Максимова – Л. У.) выселении из Севастополя и конфискации имущества», то это можно считать плодом фантазии писателя.

Казалось бы, какая разница, кто и по каким основаниям отстранил Максимова – Вирен, Зейдлиц, Столыпин ли, всё равно эта история по совокупности – яркое свидетельство «загнивающего самодержавия».

Собственно, именно такой взгляд и отражают произведения Чикина. И нельзя сказать, что он совсем уж не имеет под собой оснований.

Однако в этом случае борьба за сохранение Максимовой дачи как памятника истории, которая сегодня идет в Севастополе, не имеет особого общественного значения, а сама Максимова дача достойна быть лишь не слишком актуальным символом разложения российского государства.

В действительности «дело Максимова» – история, которая может способствовать преодолению нашего черно-белого восприятия прошлого (причем неважно – советское ли это прошлое или дореволюционное). А Максимова дача вполне может стать достойным памятником той стране, которая могла выжить чуть более ста лет назад, но не выжила.

В истории с отстранением Максимова как в зеркале отразилась вся противоречивость и сложность жизни страны в начале ХХ века, в которой были силы, ведущие Россию по пути становления правового государства со всеми его политическими (сильные парламент и местное самоуправление), экономическими (гарантии прав частной собственности) и социальными (развитое гражданское общество) атрибутами, но были и силы, которые не то чтобы этому стремлению противостояли, но считали нормой вести себя в абсолютно неправовой логике. Приоритет первых над вторыми, несомненно, способствовал бы мирному, эволюционному пути развития страны и, возможно, предотвратил бы обрушение государственности в 1917 году, во всяком случае – в столь катастрофическом формате.

Та альтернатива, о которой идет речь и которая не была реализована в начале ХХ века, несомненно связана с фигурой Столыпина. И Максимов был именно в этой лодке, на одной стороне со Столыпиным. Также как в этой лодке был и Департамент полиции (подчиненный Столыпину как министру внутренних дел) – позиция этой головной структуры тайной полиции в данной истории в очередной раз показывает неоправданность его репутации как «карателя» и «душителя свобод».

Вирен же и Зейдлиц были, очевидно, в другой лодке. И не важно, что Зейдлиц – как начальник жандармского управления – был в подчинении Департамента полиции. По своему другому начальству – а жандармы подчинялись помимо Департамента полиции Корпусу жандармов – Зейдлиц получал полное одобрение своим действиям.

Водораздел между этими двумя очень условными группами проходил в том числе по вопросу о том, что является «политической неблагонадежностью» и что более приемлемо для системы – компромисс с народной стихией левого толка (как повел себя Максимов в октябре 1905 года) или же поддержка «правой» народной стихии (как считал, например, полковник Зейдлиц).

Спор внутри системы о границах допустимого (например, между Корпусом жандармов, состоявшем в основном из военных, и Департаментом полиции, укомплектованном преимущественно юристами) существовал и до Первой русской революции. Однако он заметно усилился после октября 1905 года, когда после «дарования свобод» произошел всплеск не только революционной активности, но и масштабное распространение идей «мирового жидо-масонского заговора».

А поклонники этих идей не только не чуждались силовых методов, не уступая в этом революционерам, организуя погромы и активно участвуя в погромах, вспыхивавших стихийно, но и в большом количестве неожиданно проявились во властных структурах, особенно – местных, среди губернаторов, полицейских, жандармов, военных.

Этот водораздел внутри самой власти – на сторонников «правого движения» и людей, не считавших это явление нормой, – несомненно проявился в истории с Максимовым, также как проявился он и в целом в истории России предреволюционного периода, сыграв в конечном счете большую роль в разрушении государственности.

Нельзя сказать, что в ходе проведенного исторического расследования удалось точно установить мотивы главных участников отстранения Максимова от должности.

И не только из-за уничтожения части информации в советское время (в первую очередь, речь идет о деле «Об удалении от должности почетного гражданина Максимова» в Российском государственном историческом архиве в Петербурге, уничтоженном, как сообщили в архиве на мой запрос, в 1950 году по причине малозначимости – с точки зрения советских архивистов – содержащихся в нем материалов).

Дело еще и в многочисленных противоречиях и нестыковках в сохранившихся документах.

Как будто та мотивировка, которая присутствует в источниках – «политическая неблагонадежность» севастопольского городского головы – имеет опосредованное отношение к реальной подоплеке всей истории.

А реальная подоплека – и в этом значение «дела Максимова» еще и для понимания специфического «севастопольского духа» – состояла в стремлении городского головы сделать Севастополь экономически самодостаточным и прибыльным регионом, и здесь Максимов, как можно предполагать, перешел дорогу крупному бизнесу, связанному с электрификацией городов в Российской империи в начале ХХ века.

* * *

На сегодняшний день история устранения Максимова с должности городского головы города Севастополя выглядит следующим образом.

3 мая 1908 года по распоряжению главного командира ЧФ, временного военного генерал-губернатора контр-адмирала Вирена на даче Максимова жандармы произвели обыск, найденные там материалы были оценены как свидетельство политической неблагонадежности городского головы, на этом основании Вирен первоначально «временно» отстранил Максимова, а спустя месяц – в середине июня – издал постановление «об окончательном устранении Максимова от должности». Максимов попытал счастья в Петербурге, где его хороший знакомый, чиновник особых поручений Министерства внутренних дел генерал Е. В. Богданович обратился к заместителю министра внутренних дел А. А. Макарову с просьбой походатайствовать за Максимова как совершенно благонадежного человека, однако в конечном итоге Столыпин принял решение об увольнении Максимова с должности городского головы, поддержав тем самым действия Вирена и севастопольских жандармов. Спустя два месяца Максимов умер.

Чтобы разобраться, что произошло в действительности, начнем не с 3 мая, а с конца апреля 1908 года.

30 апреля 1908 года в севастопольской официальной газете «Крымский вестник» была опубликована заметка под названием «Побег арестанта вместе с конвойным».

Речь шла о сбежавших накануне, 29 апреля, во время конвоирования из арестантских помещений флотских казарм в плавучую тюрьму неких осужденного за побег матроса П. Коноваленко и конвоировавшего его матроса 29-го флотского экипажа К. Шульженко. Об этом сообщил в полицию другой матрос – П. Дурасов, конвоировавший вместе с Шульженко арестованного и получивший от них «прикладом в грудь», причем у Дурасова отобрали «винтовку и патронташ с патронами». Полицмейстер командировал два отряда с участием конных стражников и городовых на поимку сбежавших, которые вскоре были обнаружены в районе английского кладбища. После погони и перестрелки беглый осужденный Коноваленко был пойман, однако «конвойный матрос Шульженко, перескочив через стену дачи Максимова, скрылся в кустарники, направившись оттуда в сторону Балаклавы». Тогда полицмейстер, сообщала газета далее, оставил у дачи Максимова и английского кладбища отряд полицейских, а сам на машине отправился к симферопольскому шоссе, однако по дороге шофер свернул не туда, машина свалилась в пропасть, причем полицмейстер и водитель едва успели из нее выскочить.

Продолжение этой истории в «Крымском вестнике» отсутствует, однако 12 мая 1908 года начальник Севастопольского жандармского управления полковник Зейдлиц сообщал своему начальству в Петербурге – в Корпус жандармов и в Департамент полиции:

«3 сего мая севастопольский генерал-губернатор контр-адмирал Вирен, получив сведения, что приговоренный судом за второй побег со службы матрос Шульженко вновь бежал и укрывается на хуторе севастопольского городского головы Максимова и зная последнего как лицо мало надежное в политическом отношении, зарекомендовавшего себя в 1905 году своею антиправительственною деятельностью и оставшегося безнаказанным лишь в силу непонятного бездействия должностных лиц в Севастополе, стоявших в 1905 году у власти, приказал подвергнуть названный хутор и квартиру Максимова тщательному обыску в порядке военного положения».

Итак, причиной для обыска у Максимова, согласно донесению Зейдлица от 12 мая, был поиск «осужденного» (!) Шульженко, которого Максимов мог намеренно укрывать от властей в силу своих политических убеждений.

Здесь возникает множество вопросов.

Во-первых, Шульженко скрылся на территории дачи Максимова, располагавшейся за пределами Севастополя, а не в его квартире в центре города, находившейся на Пушкинской улице – в здании, где кроме квартиры Максимова располагалось севастопольское градоначальство и отделение полиции (причем градоначальство в объявлениях в газете в качестве собственного адреса указывало – «дом Максимова», что, конечно, яркое свидетельство авторитета городского головы). Требуется некоторая доля фантазии, чтобы представить, как Максимов перевозит со своей загородной дачи в квартиру под носом полицейских матроса, скрывающегося от этих полицейских.

Во-вторых, сразу после обыска у Максимова, 4 мая, Зейдлиц отправил следующие телеграммы в Корпус жандармов и в Департамент полиции:

«По личному приказанию севастопольского генерал-губернатора произведен обыск у севастопольского городского головы Максимова. Обнаружена нелегальная литература и переписка, указывающая на политическую его неблагонадежность».

Как можно заметить, поиск Шульженко – как основание для обыска – в этих телеграммах не упомянут. Как не упомянуто и то, а где, собственно, был «произведен обыск у севастопольского городского головы».

В-третьих, в донесении Зейдлица от 12 мая, вопреки тому, что сообщал «Крымский вестник», Шульженко называется не конвоиром, а «приговоренным судом за второй побег со службы матросом».

Может быть, это была газетная ошибка, и тот человек, который скрылся на даче Максимова, действительно не был конвоиром?

Однако Департамент полиции – главная структура, отвечавшая за политический сыск в империи – считал Шульженко именно конвоиром, о чем свидетельствует запрос в Севастополь из Петербурга от 17 мая о «конвоире Шульженко» – запрос, оставленный Зейдлицом без ответа. А между беглым матросом-конвоиром и беглым матросом-осужденным судом – разница все-таки имеется.

В-четвертых, в деле, начатом севастопольскими жандармами 12 мая, то есть в день донесения Зейдлица в Петербург, имя Шульженко не упоминается, лишь обтекаемо говорится о «полученном генерал-губернатором известии, что на даче Максимова имеет приют беглый матрос».

В целом можно предполагать, что Шульженко был притянут начальником севастопольского жандармского управления Зейдлицом как основание обыска у Максимова постфактум и за уши – исключительно для обоснования собственных действий перед столичным начальством. Не случайно сам Максимов в докладной записке на имя министра внутренних дел П. А. Столыпина от 15 мая писал, что жандармы, пришедшие к нему с обыском, не предъявили ему никаких письменных либо устных оснований для своих действий.

Возникает однако вопрос: зачем 12 мая, спустя 9 дней после обыска, Зейдлицу потребовалось уточнить причину для обыска (которой и стал Шульженко, причем именно в виде «приговоренного судом за второй побег со службы матроса»), если найденные по обыску материалы, как 4 мая уверенно сообщал полковник в Петербург в процитированных выше телеграммах, и так свидетельствовали о политической неблагонадежности севастопольского городского головы? Причем на основании этих материалов 5 мая адмирал Вирен уже «временно отстранил» Максимова от должности, городская дума «приняла к сведению», что его обязанности теперь выполняет заместитель Максимова Н. Ф. Ергопуло, а 7 мая информация об этом была опубликована в «Крымском вестнике»?

Предложу два ответа.

С одной стороны, дело могло быть в том, что к 12 мая Максимов находился в Петербурге, куда он поехал разбираться с руководством МВД (то есть с начальством Зейдлица) в сложившейся ситуации, и было отнюдь не очевидно, что Департамент полиции сочтет обоснованными действия севастопольских жандармов – а о том, как Департамент полиции был ориентирован на следование «букве закона» и постоянно и безуспешно требовал этого же от жандармов, можно почитать в моей книге о политическом сыске начала ХХ века[54].

С другой стороны, Зейдлиц, видимо, изначально не предполагал, что официального преследования Максимова по причине его «политической неблагонадежности» не получится, однако севастопольская прокуратура отказалась возбуждать «формальное дознание» (то есть предварительное следствие) на основании найденных по обыску материалов. Это означало, что если политическая полиция собирается преследовать севастопольского городского голову, то ей придется это делать теми средствами, которые имеются в ее распоряжении, без привлечения судебных инстанций.

Таким средством было «охранное производство», начатое севастопольскими жандармами 12 мая – в день донесения Зейдлица в Петербург.

* * *

«Охранное производство» о Максимове – а именно дело под названием «Переписка по исследованию политической неблагонадежности городского головы города Севастополя Алексея Андреевича Максимова», хранящееся в архиве политического сыска в Москве[55] – также вызывает вопросы.

Во-первых, внутри тайной полиции ведение так называемых «политических» дел, к которым относились и дела о «политической неблагонадежности», было обязанностью жандармских управлений, то есть той структуры Корпуса жандармов, которую в Севастополе возглавлял полковник Зейдлиц. Однако Зейдлиц почему-то «свалил» это дело на Севастопольскую крепостную жандармскую команду, находившуюся в его подчинении.

Проблема состоит в том, что жандармские команды – в отличие от жандармских управлений – отвечали сугубо за охрану от беспорядков, в данном случае города-крепости Севастополя. Во всяком случае ни мне, ни другим специалистам по истории тайной полиции, не встречались случаи ведения «политических» дел жандармскими командами. Это в принципе не было их компетенцией.

Во-вторых, странным кажется и название дела. Обычно дела о политической неблагонадежности так и назывались – «дело о политической неблагонадежности такого-то». Однако в данном случае была заведена «переписка по исследованию политической неблагонадежности». Получается, что для самих жандармов вопрос о том, был ли севастопольский городской голова политически неблагонадежен, оставался открытым, и его еще только предстояло исследовать.

В-третьих, этого исследования проведено не было – так как дело открывалось 12 мая и закрывалось спустя месяц 11 июня одним и тем же комплектом документов. А именно – материалами обыска, проведенного в ночь с 2 на 3 мая. В деле есть информация о проведенном 4 мая «первом допросе Максимова» и его дочери, однако тексты допросов отсутствуют, к тому же дата – 4 мая – означает, что эти допросы имели место сразу после обыска, то есть – до заведения самого дела (12 мая).

Итак, 12 мая Зейдлиц категорическим тоном рапортовал в Департамент полиции о политической неблагонадежности Максимова, при этом дело, заведенное в самом Севастополе, предполагало наличие этой «политической неблагонадежности» только исследовать. Никакого соответствующего исследования жандармы не провели, тем не менее через месяц – 11 июня – дело было закрыто.

А на следующий день, 12 июня, Вирен отправил в МВД депешу о необходимости «окончательного удаления Максимова от должности».

Что мешало Вирену отправить эту депешу раньше, сразу после обыска, учитывая, что жандармы явно не собирались расширять «доказательную базу» по поводу политической неблагонадежности севастопольского городского головы? Почему в начале мая 1908 года потребовалось спешно организовать обыск у Максимова, тут же «временно отстранить» его от власти, потом задним числом подвести под обыск обоснование в виде поиска то ли «беглого матроса», то ли «матроса, дважды осужденного судом», и только в середине июня заявить перед МВД о необходимости «окончательного устранения Максимова»?

Вернемся к этим вопросам позже, пока же нужно хотя бы в паре слов сказать о том, а что, собственно, было найдено в ходе обыска у городского головы Севастополя.

* * *

Начать стоит с уже цитировавшегося текста телеграммы, отправленной Зейдлицем 4 мая одновременно и в Департамент полиции, и в Корпус жандармов:

«По личному приказанию севастопольского генерал-губернатора произведен обыск у севастопольского городского головы Максимова. Обнаружена нелегальная литература и переписка, указывающая на политическую его неблагонадежность».

Итак, изначально Зейдлиц утверждал, что на политическую неблагонадежность Максимова указывает «нелегальная литература и переписка».

Однако из «Протокола осмотра», отправленного Зейдлицем в Петербург 12 мая, становится ясно, что «нелегальная литература» (19 брошюр, например – «Георгий Валерьевич Плеханов») была обнаружена у вполне совершеннолетней дочери Максимова Надежды, а не у самого городского головы.

Надежда Максимова фигурирует лишь в деле «Переписка по исследованию политической неблагонадежности… Алексея Максимова»: на нее был заведен отдельный лист с личными данными – и только. Значит, даже для жандармов эта «нелегальная литература» была неважной мелочью. Или же вовсе не «политическая неблагонадежность» интересовала жандармов в доме Максимова.

Вторым основанием для утверждения Зейдлица о «политической неблагонадежности» Максимова в телеграмме от 4 мая значилась «переписка».

Причем именно эта информация попала в прессу – так, в «топовой» столичной газете «Новое время» 10 мая сообщалось:

«Среди обнаруженных обыском в квартире городского головы Максимова бумаг революционной литературы оказалась компрометирующая переписка с высланными революционерами».

В действительности у Максимова было обнаружено одно письмо одного «высланного революционера». Речь идет о севастопольском враче и известном эсере С. А. Никонове, который, помимо того, что был врачом севастопольской городской больницы (то есть был назначен на эту должность городской думой под руководством Максимова), являлся также личным врачом семьи городского головы.

Никонов был известной фигурой для политического сыска, включая руководство в лице Департамента полиции, его революционная деятельность дважды – в 1903 и в 1907 годах – вызывала репрессивные меры в его адрес. Явная близость к Максимову откровенного революционера дала основание писателю А. М. Чикину (который не был знаком с архивными делами, из которых цитируются документы в этой статье) изучить материалы из фонда Департамента полиции о враче Никонове и приписать российскому государству преследование Максимова в 1908 году чуть ли не в первую очередь за его покровительство Никонову.

Впрочем, Чикин в своей книге «Две жизни прожить не дано… Год 1908-й» заметно исказил содержание дел Департамента полиции о Никонове, в которых в действительности Максимов не только упоминается мимоходом, но и характеризуется как лицо, политически благонадежное.

Так или иначе у Максимова было найдено одно письмо от Никонова, высланного из Севастополя в 1907 году всё тем же Виреном в Архангельскую губернию за «принадлежность к партии социал-революционеров». Только это письмо с натяжкой можно отнести к доказательствам «политической неблагонадежности» городского головы, т. к. в нем шла речь о возврате долга. Попутно Никонов, правда, предполагал (ошибочно), что адресат письма пойдет в выборщики в Государственную Думу от Севастополя – очевидно, что доказывать неблагонадежность участием в выборах в 1908 году было бы странным, даже с точки зрения жандармерии. Не случайно 12 мая, посылая в Департамент полиции «Протокол осмотра», Зейдлиц писал лишь о том, что это письмо «указывает на близкое общение Максимова с Никоновым».

Также в «Протоколе осмотра» значатся два письма Максимову от присяжного поверенного, юрисконсульта городской управы А.Кюри от конца октября 1905 года, в которых Кюри радовался отставке петербургского обер-полицмейстера Д. Ф. Трепова («сколько крови и жизни спасено») и критиковал идею народной милиции, обсуждавшуюся тогда в Севастополе, а также письмо архитектора В. А. Фельдмана из Харькова от ноября 1906 года, в котором рассказывалось о работе в Технологическом институте. Кроме того, Фельдман сообщал, что не планирует возвращаться в Севастополь:

«О событиях нашего милого Севастополя я узнавал, кроме газет, от покойного Мины, Милошевича и Актсмана. Мы тогда отчасти рады были, что убрались вовремя. Теперь понемногу судят и расстреливают…».

Интересно, что последнее предложение в том варианте «Протокола осмотра» от 12 мая, который Зейдлиц отправил в Департамент полиции (а всего было три варианта данного текста – у севастопольской крепостной жандармской команды, у командира Корпуса жандармов и у Департамента полиции), отчеркнуто красным карандашом.

Это означает, что читатель «Протокола осмотра» в Департаменте полиции обратил внимание на эту фразу, причем обратил внимание только на нее (в других местах нет помет красным карандашом). Только я бы предположила, что в данном случае это внимание было связано не с оценкой степени политической неблагонадежности Максимова, а с интересом Департамента к положению дел в Севастополе, находившемся на военном положении, в котором гражданские власти – и полицейские (МВД), и судебные (Минюст) подчинялись военным. А судя по газете «Крымский вестник», в городе действительно практически каждый день военные суды принимали решения о казнях отдельных лиц, в то время как министр внутренних дел (которому подчинялся Департамент полиции) и одновременно премьер-министр Столыпин стремился перевести управление в Севастополе в руки гражданской администрации[56]. А как я показываю в своей книге о политическом сыске, перлюстрированные письма людей из «образованного общества» использовались в Департаменте полиции как важный источник сведений, в том числе о поведении разных властей.

Однако это была не вся «переписка», найденная при обыске у Максимова. Интересны два документа, в которых оценку его деятельности как городского головы давали черносотенцы в лице Таврического отдела Союза русского народа. В одном документе, присланном Максимову его братом Николаем, городской голова критиковался за отсутствие на похоронах «жертвы революционного разбоя помощника пристава 1-й части Сухомлинова»:

«Отцы города не нашли возможным своим присутствием на этих похоронах выразить, хотя бы молчаливый протест против революционного разбоя. Но тогда позволительно спросить отцов города: что же выражает их отсутствие?»

Второе же письмо от ноября 1906 года и вовсе содержало намек на возможность физической расправы черносотенцев с Максимовым:

«Таврический союз русского народа, наблюдая текущую жизнь в государстве Российском и чувствуя невозможность дальнейшего существования мирных граждан и родного воинства в соседнем городе Севастополе при той слабости воли, которую проявляют власти, для устранения злодейских организаций, мешающих свободной и мирной жизни русского народа, считает нужным объявить во всеуслышание, что жизнь союза русского народа должна проявляться не только в благих намерениях и разговорах, но и действиях, требующих полного напряжения сил союза, решимости довести дело до конца и пресечь готовящиеся кровавые злодейства в корне, будут направлены удары не на бессознательное оружие хитрого врага, но на искусителя, сеющего смуту, обходящего закон и скрывающегося во тьме обмана.

Жизнь членов союза не представляет никакой ценности при направлении ее путем, указанным злою волею гнусных организаций, поэтому всякая попытка к захвату власти, расстройства порядка, путем внесения смуты в русское воинство г. Севастополя, будет беспощадно подавлена, руководители же, ныне готовящие злое дело, будут наказаны за разбойным движением. Списки сеятелей смуты известны, и, к сожалению, пополнены даже лицами по городским выборам, занимающими почетные должности».

Важно отметить, что сам Зейдлиц был горячим поклонником Союза русского народа.

Так, в марте 1908 года он с восторгом сообщал командиру Корпуса жандармов Ф. Ф. Таубе о чествовании Ялтинским отделением этой черносотенной организации главноначальствующего в Ялте генерал-майора И. А. Думбадзе, известного тем, что после совершенного на него покушения в феврале 1907 года он приказал сжечь целиком дачу, с территории которой в его карету была брошена бомба, запретив при этом жителям дачи взять с собой свои вещи.

Зейдлиц писал:

«Генерал Думбадзе в теплых и прочувствованных словах сердечно благодарил собравшихся за оказанную ему честь и высказал, что он и впредь твердо и неустанно будет заботиться о сохранении порядка в крае и безопасности населения…

Торжество этого дня закончилось молебном в Ялтинском отделе Союза русского народа и речами ораторов, призывавших присутствовавших дать клятву хранить верность до последней капли крови своему самодержцу монарху и охранять жизнь доблестного генерала. Все присутствовавшие как один человек дали эту клятву, в толпе были слышны рыдания»[57].

Разделял полковник Зейдлиц и типично черносотенное представление о «еврейском заговоре», что можно понять из одного его донесения в Департамент полиции, где он всё местное образованное общество – предпринимателей, служащих банков, издателей, журналистов, деятелей общественных организаций, в том числе персонально Максимова, – называл проводниками «жидо-масонских интересов».

В целом можно предполагать, что когда 4 мая Зейдлиц в спешке сообщал столичному начальству, что у Максимова была найдена переписка, доказывающая его политическую неблагонадежность, он опирался на «черносотенный» взгляд на севастопольского городского голову, который он – как представитель власти, а не член партии – по идее разделять был не должен.

Причем сам Зейдлиц, скорее всего, понимал, что такая позиция не найдет отклика у Департамента полиции – так как в донесении 12 мая начальник Севастопольского жандармского управления, прикладывая материалы обыска, не только не упоминал о «переписке, доказывающей политическую неблагонадежность Максимова», но и в целом мотивировал свою точку зрения документами, отсылавшими к событиям октября 1905 года. А именно – статьей о чрезвычайном заседании Думы 18 октября 1905 года и «выпиской из журнала заседания городской думы от 19 октября» того же года.

Теперь уже эти, вполне себе публичные, документы Зейдлиц характеризовал как «ярко» демонстрировавшие «революционную деятельность городского головы Максимова» и обрисовывавшие его «полную политическую неблагонадежность».

О чем же шла в них речь?

Тогда, в октябре 1905 года, Максимов допустил в чрезвычайное заседание городской думы так называемых «народных депутатов» (в том числе – лейтенанта П. П. Шмидта, в скором будущем – лидера «Севастопольского восстания») – то есть людей, выбранных «улицей» после объявления Манифеста 17 октября 1905 года, даровавшего «свободы» и парламент.

Максимов дал выступить «народным депутатам», их наделили правами совещательного голоса в заседании Думы, однако сам допуск их в городскую думу был связан с событиями, произошедшими в Севастополе накануне – когда уличная демонстрация после информации о Манифесте двинулась к городской тюрьме с требованиями освободить «политзаключенных» и там была расстреляна.

Как ясно из речи севастопольского городского головы, он был возмущен действиями тех представителей власти, кто приказал стрелять в демонстрантов – ведь с 17 октября демонстрации были законным политическим действием (самого Максимова на демонстрации не было), он посетил раненых в городской больнице и настоял перед градоначальником, чтобы трупы убитых были выданы родственникам. В думе же, вопреки требованиям «народных депутатов» о создании народной милиции, городской голова предложил создать «временную народную охрану», и хотя и согласился с их требованием «всеобщей амнистии», но не поддержал идею амнистии «матросов-участников восстания» (речь, видимо, шла об июльском восстании 1905 года на броненосце Потемкин).

После заседания Думы Максимов вместе с «народным депутатом» Емельяновым поехал к градоначальнику, где были согласованы вопросы похорон (порядок на них будет поддерживаться «временной народной охраной»), Дума объявила о запрете продажи спиртных напитков в этот день, а на самих похоронах городской голова обратился к присутствовавшим (то есть революционно настроенной толпе) с просьбой ценить ту свободу, которая была дарована 17 октября, и понимать, что свобода не означает вседозволенности.

На этом материалы, представленные в Департамент полиции Зейдлицом по участию Максимова в событиях октября 1905 года, заканчиваются. При этом в «Протоколе осмотра» еще значатся – «Проект устройства городской незаконной милиции и доклад по сему севастопольской городской управы» и «Проект телеграммы Максимова в 1905 г. на имя графа Витте». Однако составить представление о содержании этих «проектов» невозможно, т. к. их тексты Зейдлиц в Департамент полиции не прислал.

Понятно, что действия Максимова в октябре 1905 года можно оценить совершенно по-разному, причем не только современникам тех событий, но и сегодня, в зависимости от собственных взглядов «оценщика».

Например, чиновник МВД, генерал Е. В. Богданович в записке, представленной в Департамент полиции в начале ноября 1905 года, полагал, что именно благодаря компромиссной позиции, занятой Максимовым после объявления Манифеста от 17 октября, в Севастополе – в отличие от большинства других городов Российской империи, включая соседние города, тот же Симферополь – удалось избежать кровопролитных столкновений демонстрантов с войсками и казаками, с одной стороны, и погромов, инициированных сторонниками нарождавшегося черносотенства с другой.

В целом оценка Зейдлицом деятельности Максимова в октябре 1905 года определялась черносотенными симпатиями жандарма.

Однако разделяли ли эту позицию в Департаменте полиции в Петербурге, куда Максимов выехал 6 мая, не добившись от Вирена личного либо письменного пояснения его действий?

Часть 2. Между Севастополем и Петербургом

15 мая 1908 года А. А. Максимов в Петербурге представил на имя министра внутренних дел, премьер-министра П. А. Столыпина докладную записку – как «временно отстраненный от должности городской голова Севастополя» (городские головы, согласно законодательству, хотя это и был выборный институт городского самоуправления, утверждались МВД, поэтому в каком-то смысле Максимов обращался к собственному высшему начальству).

Максимов, естественно, не мог знать содержание документов относительно проведенного у него обыска, присланных жандармами в Департамент полиции того же Министерства внутренних дел.

Его записка отражала его видение ситуации, однако она явно срезонировала в Департаменте полиции. Вероятно, во многом из-за того, что написан этот текст был языком «права», а в Департаменте, наполненном юристами, это очень ценили.

Но не только поэтому.

Можно полагать, что после докладной записки Максимова в Департаменте полиции обратили внимание на сомнительную обоснованность действий Севастопольского жандармского управления во главе с Зейдлицем, репутация которого в глазах руководства Департамента и так оставляла желать лучшего.

Итак, Максимов в докладной записке не упоминал никакого матроса Шульженко, которого, согласно Зейдлицу, жандармы пришли искать у севастопольского городского головы, зато дважды отмечал, что ему не было предъявлено внятной причины для обыска – ни жандармами, ни в дальнейшем Виреном, кроме событий октября 1905 года. Причем – отмечал Максимов – совершенно неясно, почему эти события, имевшие место два с половиной года назад, известные всем в Севастополе, в частности – тогда же, в октябре 1905-го, доложенные руководителю Черноморского флота вице-адмиралу Г. П. Чухнину, приобрели неожиданную актуальность для жандармов и временного севастопольского генерал-губернатора Р. Н. Вирена в начале мая 1908 года.

Однако записка Максимова интересна больше тем, какое впечатление она произвела на адресата – то есть на министра внутренних дел Столыпина.

А Максимов писал Столыпину:

«Беру смелость думать, что бескорыстная (Максимов отказался от жалованья городского головы в пользу города – Л. У.) и продолжительная общественная моя служба дает мне право надеяться, что по присущему в государственной деятельности Вашего Превосходительства чувству справедливости, я найду в лице Вашем законного и строгого судью, если окажусь виновным во взведенных на меня обвинениях (речь, очевидно, об обвинении в потакании «революции» в октябре 1905 года – Л. У.), но зато и сильного защитника в несправедливо попранных правах моих как верноподданного моего Государя и общественного деятеля.

Ввиду всего этого я почтительно прошу Ваше Превосходительство не отказать мне в милости, чтобы всё производство дела обо мне было представлено на благовоззрение Вашего Высокопревосходительства для расследования его здесь в Санкт-Петербурге и чтобы мне была предоставлена возможность опровергнуть взведенные на меня обвинения и тем самым реабилитировать своё имя».

Неизвестно, случайно ли Максимов угадал с тоном обращения к Столыпину как человеку и права, и справедливости, или действительно так думал, однако собственноручная запись министра внутренних дел на полях записки показывает, что «временно отстраненный от должности городской голова Севастополя» «попал в яблочко».

А Столыпин написал:

«Конечно, это должно быть доложено мне во всех подробностях. Послан ли запрос вице-адмиралу Вирену?».

Можно полагать, что резолюция Столыпина была адресована товарищу министра внутренних дел, заведующему полицией А. А. Макарову, через которого, скорее всего, Максимов подавал записку на имя Столыпина.

Эту историю подробно и в данном случае – достоверно практически во всех деталях – описывает севастопольский писатель А. М. Чикин: генерал Е. В. Богданович, хороший знакомый Максимова, чиновник особых поручений МВД и фигура, весьма известная в бюрократических верхах, 12 мая написал большое письмо Макарову с просьбой принять городского голову Севастополя, которого Богданович при этом характеризовал как «абсолютно благонадежного человека».

Очевидно, что Максимова приняли. Возможно, не сам Макаров, а в Департаменте полиции, в архиве которого осталось письмо Богдановича – и докладная записка Максимова от 15 мая была следствием этого приема.

Соответственно, резолюция Столыпина могла появиться чуть позже, но достаточно быстро, т. к. уже с 17 мая внутри Департамента полиции и между Департаментом и министром внутренних дел развернулась бурная переписка (с пометами «срочно») на предмет того, являются ли вообще действия Вирена в отношении Максимова законными. И это вместо того, чтобы посылать запрос Вирену с просьбой изложить его точку зрения.

А это означает, что мотивация Вирена была признана не важной в данном случае.

Вероятно, по той причине, что Департамент полиции уже составил представление о ситуации, сопоставив донесения полковника Зейдлица, докладную записку Максимова и собственную справку о последнем, из которой образ «политически неблагонадежного» человека не вырисовывался.

Итогом этой переписки стала запись от руки от 19 мая (можно предположить директора Департамента полиции, но здесь же мелькает и запись – «доложено министру», т. е. Столыпин был в курсе):

«Вирен не вышел из пределов предоставленных ему по военному положению прав. Вызвать Максимова ко мне на ближайшее время, если он еще здесь».

Итак, судя по всему, и Департамент полиции, и Столыпин заняли сторону Максимова, в то время как действия Вирена вызвали сомнение в своей обоснованности – и формальной, и фактической. Другое дело, что Столыпин не мог решить вопрос своей властью, и Максимов оставался «временно отстраненным от должности» на время военного положения в Севастополе.

Насколько был расстроен этим обстоятельством сам Максимов? Судя по всему, для него на этом вопросе «свет клином не сошелся».

Во всяком случае спустя 10 дней, 29 мая 1908 года, он обратился в Департамент полиции с просьбой выдать ему удостоверение для Министерства торговли и промышленности, что распоряжением Вирена «о временном устранении от должности городского головы» он не лишен гражданских прав и может быть учредителем предприятия:

«учреждаемого … акционерного общества под фирмою «Алмаз» для постройки близ города Бахчисарай, в Крыму, завода для выработки цемента и других строительных материалов».

Получается, Максимов решал в Петербурге сразу две задачи – открытие нового дела и борьба с Виреном.

Вероятно, у Столыпина был свой интерес к истории с Максимовым – он явно стремился перевести управление в Севастополе в руки гражданской администрации, неоднократно жестко критикуя севастопольского градоначальника капитана 1-го ранга В. А. Мореншильдта как слабого управленца, в частности категорически не согласившись с представлением ему следующего чина по запросу Морского министерства в марте 1907 года.

Понятно, что должность градоначальника – как подчиненного министру внутренних дел, интересовала Столыпина больше, чем должность военного генерал-губернатора, однако, возможно, действия Вирена в отношении Максимова могли подтвердить убеждение премьер-министра в недееспособности военных как гражданских администраторов.

Во всяком случае позиция Департамента полиции и Столыпина в мае 1908 года поддается непротиворечивой реконструкции, в отличие от того, что происходило в этой истории дальше, причем как в Севастополе, так и в Петербурге.

* * *

12 июня 1908 года временный генерал-губернатор Севастополя контр-адмирал Вирен получил от Зейдлица донесение о крайней политической неблагонадежности Максимова и в этот же день составил депешу в МВД о необходимости «окончательного удаления Максимова от должности»[58].

Получение такого донесения от Зейдлица для Вирена вряд ли было неожиданностью – судя по газете «Крымский вестник», они постоянно по служебным обязанностям вместе участвовали во встречах поездов с членами императорской семьи либо высокопоставленными чиновниками, а также в различных светских мероприятиях (например – открытие Яхт-клуба), сопровождавшихся торжественными ужинами.

Скорее всего, Вирен и Зейдлиц совпадали по политическим взглядам вполне «правого» толка. Во всяком случае трагическая кончина Вирена в 1917-м году (он был одним из первых адмиралов, растерзанных бунтовавшими матросами в ходе Февральской революции), в общем-то, свидетельствует не только о жесткости адмирала как администратора, но и о нелюбви Вирена ко всему, хоть чуть-чуть нелояльному к существовавшему «государственному порядку», за что ему матросы так страшно отомстили.

В первой половине 1908 года газета «Крымский вестник» практически ежедневно сообщала о высылке из Севастополя по распоряжению временного военного генерал-губернатора людей по причине их «политической неблагонадежности» – этот поток высылок, кстати, уменьшился в несколько раз с появлением в городе на том же посту контр-адмирала И. Ф. Бострема в июле 1908 года.

Понятно, что при таком объеме высылаемых Виреном их «политическая неблагонадежность» вряд ли тщательно расследовалась, и столь же очевидно, что информацию о том, кто является политически неблагонадежным, поставлял Вирену Зейдлиц – как руководитель той структуры, которая занималась вопросами неблагонадежности.

Итак, учитывая плотный, вероятно – ежедневный, контакт Зейдлица и Вирена по данной теме, вызывает удивление тот факт, что начальнику Севастопольского жандармского управления понадобилось больше месяца, чтобы сообщить временному военному генерал-губернатору о «полной политической неблагонадежности Максимова» (а как я уже писала, жандармы, хотя и открыли специальное дело 12 мая, вообще не занимались исследованием этого вопроса после обыска 3 мая), а Вирену не потребовалось и суток для составления запроса в МВД.

Складывается впечатление, что Вирен (и, возможно, Зейдлиц) ждали определенной даты в середине июня, чтобы двинуть дело об удалении от должности Максимова дальше, хотя решение о том, что его нужно отстранить с позиции городского головы было принято еще накануне обыска, в первых числах мая.

И эта дата – которую, вероятно, ждал Вирен, прежде чем отправить запрос в МВД о необходимости «окончательного удаления Максимова от должности» – могла быть связана с выборами в городскую думу. Именно с середины июня 1908 года оставался год до окончания срока легислатуры выбранного в июне 1905 года состава городского самоуправления, а по действовавшему законодательству в последний год до выборов в случае какого-либо изменения состава городской думы (включая должность городского головы) новые выборы не проводились.

Это означало, что с середины июня 1908 года до июня 1909 года обязанности городского головы будет исполнять тот человек, который их стал исполнять с момента отстранения Максимова от должности (т. е. с 5 мая 1908 года) – а именно его заместитель («заступающий место городского головы» в терминах начала ХХ века) Н. Ф. Ергопуло.

Однако эта схема могла «работать», пока Севастополь находился на военном положении.

На начало лета 1908 года отмены военного положения в Севастополе не предполагалось, более того, сам Вирен в июне 1908 года уже знал, что в ближайшее время покинет город, так как должность, которую он занимал по Морскому министерству – главный командир Черноморского флота и портов – была упразднена, а на новую должность – начальника морских сил ЧФ – он назначение не получал, оставшись в результате реформы морских сил за штатом и уйдя в августе 1908 года в двух-месячный отпуск.

Тем не менее в отношении Максимова Вирен явно считал необходимым довести дело до конца.

О Ергопуло, который, судя по газете «Крымский вестник», как «исполняющий обязанности городского головы» постоянно появлялся на тех же чествованиях и торжественных ужинах, что и Вирен, произнося многословные речи, поговорим позднее.

Пока же стоит отметить, что представление Вирена в Министерство внутренних дел об «окончательном удалении Максимова от должности» нашло стремительную поддержку в Петербурге.

Но не в лице Департамента полиции, куда это представление поступило, но не вызвало никакой реакции, а в лице другого подразделения того же МВД – Главного управления по делам местного хозяйства и его руководителя С. Н. Гербеля.

* * *

Главное управление по делам местного хозяйства Министерства внутренних дел, как ясно из его названия, занималось вопросами местного хозяйства. То есть теми вопросами, которые находились в ведении органов городского самоуправления.

И по большому счету – это всё, что известно про данное ведомство.

Работ, посвященных его истории, нет. С архивом этого учреждения никто из историков не работал (исключением является книга К. И. Могилевского о Совете по делам местного хозяйства, который существовал при Главном управлении и занимался разработкой городской и земской реформы при Столыпине[59]).

Вероятно, абсолютная неизвестность Главного управления по делам местного хозяйства поставила в тупик и севастопольского писателя А. М. Чикина, который называет это ведомство в своей книге о Максимове «Главным управлением МВД».

А обращение к архиву Главного управления по делам местного хозяйства МВД в Петербурге приводит к интересным выводам. Этот архив сохранил большое количество дел по кадровому составу городского самоуправления на территории всей Российской империи, в том числе – около 30 дел за 1906–1908 года (другие года я не смотрела) «о привлечении к ответственности городского головы такого-то (город, фамилия)» или «о наложении дисциплинарного взыскания», опять же на городских голов.

Это означает, что преследование деятелей городского самоуправления за проступки по должности было довольно частым явлением и не должно было вызывать особых проблем ни в формулировках, ни в процедуре.

Случай с Максимовым и здесь выглядит странным.

Его дело в архиве Главного управления по делам местного хозяйства называется «Об удалении от должности почетного гражданина А. А. Максимова (севастопольский городской голова)» – то есть название его должности почему-то переместилось в скобки в конец заголовка, как будто те, кто заводил дело, думали, в первую очередь о цели своих действий – удалении Максимова от должности, а уже потом о формальностях. В то время как стандартным должно было быть примерно такое название – «О привлечении к ответственности севастопольского городского головы А. А. Максимова».

Само дело было уничтожено в советское время, поэтому его содержание придется реконструировать по документам архива Департамента полиции и других дел фонда Главного управления.

Интересно, что до 20-х чисел июня 1908 года Главное управление по делам местного хозяйства проявляло абсолютное равнодушие к переписке о Максимове – Департамент полиции пересылал туда и депешу Вирена о временном «устранении от должности севастопольского городского головы» от 5 мая, и донесение полковника Зейдлица с приложениями («Протокол осмотра» по обыску с документами по октябрю 1905 года) от 12 мая, однако только 23 июня из Главного управления в Департамент полиции поступило требование «срочно» передать «представление временного генерал-губернатора города Севастополя от 14 текущего июня за № 33 по делу об окончательном удалении от должности Севастопольского городского головы Максимова, а также имеющуюся в Департаменте переписку по настоящему делу, которая, по минованию надобности, будет возвращена обратно».

Через 4 дня, 27 июня 1908 года, из Главного управления в Департамент полиции прислали «копию справки о севастопольском городском голове Максимове, с копией положенной на ней начальником Главного управления резолюции о приказании господина министра внутренних дел составить представление в Совет министра об увольнении названного должностного лица, присовокупляя, что подлинная справка оставлена при делах Главного Управления».

Именно этот документ послужил основанием для категорического утверждения А. М. Чикина, что Максимов по распоряжению Столыпина был уволен от должности севастопольского городского головы. Однако это утверждение – ошибочно. История с отстранением Максимова от должности на этом документе отнюдь не закончилась, а по итогу – «окончательного удаления» Максимова от должности, тем более утвержденного Столыпиным, и вовсе не состоялось.

В действительности с этого документа снова начинаются несостыковки.

Из последующих документов дела «Таврическая губерния. Сведения по Севастополю. 1908 год» архива Департамента полиции ясно, что «подлинная справка», с которой руководитель Главного управления Гербель ходил к Столыпину, в действительности была справкой о Максимове, составленной в самом Департаменте полиции.

Итак, Главное управление 23 июня «срочно» запросило у Департамента всю имеющуюся переписку о Максимове, в этот же день получило требуемые документы, обязуясь при этом их вернуть, и действительно все документы вернуло – за исключением этой справки.

Более того, само Главное управление не собиралось объяснять, почему в возвращенных документах отсутствует справка Департамента полиции о Максимове, и потребовалось специальное «напоминание» Департамента о необходимости вернуть и справку. Именно в ответ на это «напоминание» Департамент полиции и получил «копию справки с копией положенной на ней резолюции» Гербеля о «приказании» Столыпина.

Получается, что справка о Максимове обладала ценностью для Главного управления только в «подлинном» виде – очевидно, не из-за ее содержания (тут можно было обойтись и копией), а из-за того текста, что был написан Гербелем о «приказании» Столыпина.

Следовательно, Главное управление собиралось использовать задокументированную таким образом позицию Столыпина для дальнейших действий, то есть, во-первых, для «представления в Совет министра об увольнении» Максимова, а, во-вторых, в качестве мотивировки для самого увольнения.

Однако не произошло ни первого, ни второго.

Позиция Столыпина, зафиксированная на «подлинной справке» о Максимове Гербелем и известная нам только в виде отпечатанного текста на «копии», нигде в дальнейшем не фигурирует и не используется.

И это выглядит тем более странно, если учесть, что «записка» Главного управления в Совет министра внутренних дел «по делу об удалении Максимова от должности» представляет собой собрание отзывов разных лет о Максимове разных государственных служащих – члена Совета министра внутренних дел П. В. Неклюдова и директора Департамента полиции (не назван по имени, но речь идет о М. И. Трусевиче), а также военно-служащих – бывшего севастопольского градоначальника, контр-адмирала А. М. Спицкого, бывшего временного севастопольского генерал-губернатора вице-адмирала Н. И. Скрыдлова, текущего временного севастопольского генерал-губернатора контр-адмирала Вирена.

Казалось бы, раз необходимость удаления Максимова от должности обосновывается в том числе мнением о нем разных лиц, то наличие позиции министра внутренних дел по этому вопросу, тем более подтвержденное документально (в виде того самого «приказания», зафиксированного Гербелем на «подлинной справке») – самый лучший аргумент в данном вопросе для той инстанции, которая должна была принять решение, то есть для Совета министра внутренних дел.

Однако в «Записке по делу об удалении Максимова от должности» Столыпин не упоминается вообще.

Всё это наводит на мысль, что Главное управление не хотело показывать Департаменту полиции, что же было написано Гербелем о «приказании» Столыпина на «подлинной справке» о Максимове. Интересно, что на «копии справки» с «копией резолюции» Гербеля стоит только одна подпись – делопроизводителя, в то время как все другие документы из Главного управления содержат две подписи – вначале руководителя (а это был начальник Отдела городского хозяйства А. Немировский), а уже потом – делопроизводителя.

Резолюция Гербеля, известная Департаменту по «копии справки», которая вроде как отражает «вердикт» Столыпина по Максимову, в действительности воспроизводит позицию Вирена («увольнение названного должностного лица»), в то время как из перспективы МВД приказание министра должно было содержать формулировки, стандартные для этого государственного ведомства («привлечение к ответственности», «наложение дисциплинарного взыскания»).

Однако был ли Столыпин солидарен с мнением Вирена? Месяцем ранее, в конце мая 1908 года – очевидно, нет.

Еще один важный нюанс. Внесение вопроса в Совет министра внутренних дел соответствовало законодательству – Городовому положению 1892 года, которое относило вопросы дисциплинарных взысканий (в том числе – удаление от должностей деятелей городского самоуправления) к компетенции этого вспомогательного ведомства внутри МВД.

Однако если бы при докладе Столыпину Гербель согласовал вопрос об отстранении Максимова от должности, то, очевидно, была бы согласована и мотивировка – на основании каких имеющихся данных севастопольский городской голова должен быть уволен.

Вместо этого записка, представленная Главным управлением в Совет министра внутренних дел спустя неделю, 4 июля 1908 года[60], по сути, «обнуляла» всю предшествующую переписку, т. к. доказательная база Главного управления о «политической неблагонадежности» севастопольского городского головы была абсолютно новой.

Во-первых, «Записка по делу об удалении от должности севастопольского городского головы А. А. Максимова» по непонятным причинам вообще не содержит ту документальную базу, с которой Столыпин, очевидно, должен был знакомиться после докладной записки самого Максимова, а именно – материалы обыска, присланные в Департамент полиции Зейдлицем, справки о Максимове, составленные в самом Департаменте. Однако про то, что у севастопольского городского головы был обыск, по результатам которого его и отстранили от должности, в «Записке» не говорится ни слова, а всего лишь сообщается, что 5 мая Вирен «счел необходимым» «отстранить» Максимова от должности «временно», а 12 июня – «окончательно».

Итак, мотивация временного севастопольского генерал-губернатора в записке не оговаривается, зато общий вывод отсылает именно к позиции Вирена:

«Тем более необходимо было бы окончательное удаление Максимова от занимаемой им должности в настоящее время, когда севастопольский временный генерал-губернатор счел себя вынужденным устранить его от должности городского головы на все время военного положения в Севастополе».

Во-вторых, «Записка» отражает явно «правые» взгляды своих составителей, а Столыпин – по всему, что известно о фигуре премьер-министра – был далек от поддержки черносотенства. В «Записке» же бросается в глаза типичный для черносотенства «антисемитский» выпад: Максимов, оказывается, «во всех делах» управляется «своим поверенным Усовым (негласный редактор еврейской газеты “Крымский вестник”)».

При этом главная причина, по которой Максимов не может оставаться севастопольским городским головой, согласно «Записке» – это его «кадетские взгляды» (речь идет о крупнейшей либеральной партии того времени). Информация о кадетских симпатиях Максимова была получена в Главном управлении из Департамента полиции в марте 1907 года:

«…согласно полученным в Департаменте полиции сведениям, Максимов по своим политическим воззрениям принадлежит к конституционно-демократической партии, но случаи открытого заявления им о принадлежности к какой-либо партии неизвестны. Вращаясь, по должности городского головы, среди членов разных партий, он, для сохранения этой должности, иногда приближается по воззрениям то к правой, то к левой партии и имеет сношения, во всяком случае не тесные, с местными интеллигентными социалистами.

Вместе с тем действительный статский советник Трусевич (директор Департамента полиции – Л. У.) высказал, что удаление Максимова от должности городского головы едва ли желательно, т. к. можно предполагать, что на его место будет выбрано лицо более левого направления».

Однако Главное управление тут же спорит с приведенным мнением директора Департамента, сообщая свою позицию в результирующей части «Записки»:

«Главное управление находит, что имеющимися в распоряжении Министерства внутренних дел данными достаточно устанавливается, что севастопольский городской голова Максимов по своим политическим воззрениям принадлежит к конституционно-демократической партии и, как удостоверил директор Департамента полиции, имеет сношения, хотя и не тесные, с местными интеллигентными социалистами.

А так как конституционно-демократическая партия относится к числу недозволенных, то уже одно это обстоятельство, по смыслу определения Правительствующего Сената от 30 марта 1908 г. …, было бы достаточно для устранения Максимова от должности городского головы в Севастополе, где по особым политическим условиям нахождение во главе городского управления лица вполне благонадежного представляется особенно необходимым».

Таким образом, вместо обвинения Максимова в его деятельности в октябре 1905 года (позиция Зейдлица и Вирена), Главное управление предлагало считать недопустимыми ВЗГЛЯДЫ севастопольского городского головы.

Эта формулировка, конечно, является принципиально важной для понимания того, как власть-предержащие в Российской империи видели границы допустимого, в первую очередь, того вопроса, могут ли взгляды человека, то есть сугубо частное дело гражданина в правовом государстве, являться основанием для его нахождения не только внутри системы (госслужащий), но и на выборных должностях в самоуправлении.

В этом плане показательна резолюция Совета министра внутренних дел от 28 июля 1908 года по поводу Записки Главного управления о Максимове:

«Сообщенные Департаментом полиции сведения о неблагонадежности севастопольского городского головы Максимова являются крайне недостаточными для удаления его от должности; при этом самим Департаментом высказан взгляд о нежелательности такого исхода. С другой стороны, не имеется никаких указаний на то, чтобы от Максимова было истребовано какое-либо объяснение, и чтобы вопрос об ответственности его обсуждался в местном по городским делам присутствии».

Получается, что на Совет министра внутренних дел информация о «кадетских» взглядах Максимова не произвела впечатления, а доказательства его «политической неблагонадежности» были названы «крайне недостаточными». И в качестве «вишенки на торте» – Главное управление было обвинено в нарушении процедуры наложения дисциплинарных взысканий.

И здесь в очередной раз «дело Максимова» проявило тот раскол внутри государственного аппарата, в том числе – в его самых верхах, о котором шла речь в начале статьи – когда с одной стороны были высокопоставленные чиновники, разделявшие правые представления, в том числе – о «еврейском заговоре» как движущей силе революции в России, и при этом настаивавшие на недопустимости нахождения внутри системы всех тех, кто придерживался более «левых» взглядов, а с другой стороны – бюрократы, полагавшие, что оппозиционные убеждения общественных деятелей – это их частное дело, в которое государство вмешиваться не имеет права.

Гербель был среди первых, а вот среди вторых – Департамент полиции и, очевидно, товарищ министра внутренних дел, чья подпись стоит главной на решении Совета министра по Максимову – «вернуть дело в Главное управление по делам местного хозяйства для предоставления дополнительных сведений». А это была подпись С. Е. Крыжановского – «правой руки» Столыпина, автора ключевых законопроектов столыпинского времени, фигуры, по отзывам некоторых историков, даже более крупной, чем сам Столыпин, и уж, во всяком случае, административно гораздо более весомой, чем Гербель.

Стало ли заниматься сбором дополнительных сведений Главное управление? Судя по всему – нет.

Спустя три недели, 21 августа 1908 года, Столыпин написал «утверждаю» на этом решении Совета министра внутренних дел. Это означало, что Максимов оставался «временно отстраненным от должности городского головы Севастополя» – пока город находится на военном положении.

Неизвестно, как развивалось бы это дело дальше.

Но грустная ирония истории состоит в том, что Столыпин утвердил решение Совета министра внутренних дел на следующий день после смерти Максимова, внезапно случившейся 20 августа 1908 года (это случайное совпадение в датах, т. к. в МВД информация о смерти Максимова пришла только 23 августа).

А. М. Чикин настаивал в своих работах, что Максимов был крайне подавлен отстранением от должности, однако газета «Крымский вестник» сообщала, что смерть была неожиданной для всех – еще накануне Максимов гулял на Приморском бульваре и его знакомые знали, что он собирается в Петербург «по своим делам». Чикин был уверен, что под «делом» имеется в виду отстранение от должности городского головы, но с той же долей вероятности можно предположить иное – Максимов собирался в столицу по делам своего нового предприятия.

Полковник Зейдлиц, сообщая о смерти Максимова в Петербург, в телеграммах и в Корпус жандармов, и в Департамент полиции написал, что умер «бывший севастопольский городской голова». Характерна приписка карандашом, сделанная на телеграмме, поступившей в Корпус жандармов, видимо, его руководителем бароном Ф. Ф. Таубе, еще одним «симпатизантом», как и сам Зейдлиц, Союза русского народа: «Одним революционером меньше».

Департамент полиции оставил телеграмму Зейдлица без ответа.

Однако если для Зейдлица Максимов был «бывшим городским головой», что не соответствовало формальному положению вещей, то севастопольский градоначальник Мореншильдт был более точен в формулировках, сообщая в Главное управление по делам местного хозяйства МВД:

«20 августа в 8 часов утра скончался устраненный от должности распоряжением генерал-губернатора на время военного положения севастопольский городской голова потомственный почетный гражданин А. А. Максимов».

Именно в таком качестве и хоронили Максимова – как «севастопольского городского голову».

Так он называется во всех поминальных материалах «Крымского вестника». И только со дня смерти Максимова городская газета стала называть Ергопуло не «исправляющим должность городского головы», а просто – городским головой.

В этом статусе Ергопуло пробыл до июня 1909 года, когда он был избран городским головой Севастополя на следующее 4-летие.

Однако то дело, с которым было связано главное достижение Ергопуло как городского головы – а именно заключение крайне выгодного для городской думы (в виде 30 % скидки от общего тарифа) контракта с «Бельгийским анонимным обществом трамваев и освещения» на электрическое освещение всего Севастополя – было начато им не летом 1909 года, а весной 1908-го.

В то время, когда Максимов внес в городскую думу собственный проект электрического освещения Севастополя – посредством создания прибыльного городского предприятия. В конце апреля 1908 года Максимов предложил городской думе отказаться от заключения договора с бельгийцами на электрическое освещение города.

Спустя пару дней к нему пришли с обыском жандармы – в поисках доказательств «политической неблагонадежности» городского головы.

7 мая 1908 года проект Максимова по созданию городской электростанции был опубликован в «Крымском вестнике» – в тот же день, что и информация об его отстранении от должности распоряжением Вирена.

Часть 3. Максимов и Бельгийское анонимное общество трамваев и электрического освещения

История появления в Севастополе Бельгийского анонимного общества трамваев и электрического освещения достаточно хорошо известна. Именно благодаря этой компании город получил и электрическое освещение, и первые трамвайные линии в конце XIX века, сильно способствовавшие бытовому благоустройству и экономическому развитию города.

Бельгийское анонимное общество трамваев и электрического освещения было довольно крупной компанией на российском рынке электроэнергии начала ХХ века.

Согласно статистическому справочнику 1915 года П. В. Оля, с данными за 1911 год, ее капитал составлял 3 миллиона рублей, оно освещало города и эксплуатировали трамваи в городах Севастополь, Ярославль, Екатеринодар и Кременчуг, и это было второе место в соответствующем секторе промышленности, после «Общества электрического освещения 1886 года», занимавшегося освещением Петербурга, Москвы и Лодзя (правда, капитал у него был в 10 раз больше – 30 миллионов рублей)[61].

При этом, как говорят специалисты по истории предпринимательства начала ХХ века в Российской империи, бельгийские анонимные общества были, по сути, первыми оффшорами, то есть через них могли проходить капиталы из разных стран, в первую очередь – французские, но и немецкие, и даже русские.

Прямых доказательств, что отстранение Максимова от должности городского головы в мае 1908 года под соусом «политической неблагонадежности» в действительности произошло из-за конфликта вокруг интересов Бельгийского общества, нет.

Можно говорить лишь о «косвенных уликах».

Основные источники по данному сюжету – это публикации в газете «Крымский вестник» за весну – лето 1908 года, а также архивное дело под названием «Об устройстве электрического освещения в городе Севастополе (Бельгийского анонимного общества)»[62].

Это дело 1909 года хранится в Российском государственном историческом архиве в фонде Главного управления по делам местного хозяйства Министерства внутренних дел – то есть того учреждения, которое так настаивало на «окончательном удалении» Максимова от должности, начиная с 20-х чисел июня 1908 года.

Описи архива Главного управления, которое – как ясно из его названия – и должно было «курировать» вопросы городского хозяйства, свидетельствуют о его плотном интересе к тематике электрического освещения городов. В том числе – к техническим аспектам (например, есть дело за 1908 год под названием «О выработке новых правил по электрическим установкам низшего напряжения»). Но гораздо больше дел, посвященных «устройству электрического освещения» в разных городах Российской империи – за 1906–1908 года, например, таких дел порядка 50.

Словами крупнейшего специалиста по истории науки и техники в Российской империи начала ХХ века Дмитрия Сапрыкина, в городах того времени электрическим освещением могли заниматься как органы городского самоуправления (тогда электростанции находились в городской собственности), так и частные компании.

Поэтому, скорее всего, дела Главного управления по делам местного хозяйства об «устройстве электрического освещения» касались случаев, подходивших под первый вариант, то есть когда городское самоуправление обзаводилось своей электростанцией.

Однако есть в архиве Главного управления и дела, касавшиеся частных обществ электрического освещения. Например, дело за 1907 год «По жалобе директора анонимного общества Тифлисского трамвая Фридмана на обязательное постановление Тифлисской городской думы о порядке содержания городских железных дор и движения по ним».

Или дело за 1908 год «О разрешении Бельгийскому анонимному обществу Курский трамвай увеличить запасный капитал на 2 млн. франков» – в этом деле содержится переписка между представителями Бельгийского анонимного общества, курским губернатором и Главным управлением по делам местного хозяйства МДВ по вопросу, на каких условиях должна осуществляться деятельность общества. При этом бельгийцы жаловались Главному управлению на те условия, которые по согласованию с местной городской думой выставлял курский губернатор, и просили «продавить» через губернатора свое видение ситуации.

Из переписки в этом деле также ясно, что главным фигурантом в этих тройных переговорах со стороны центральной власти был начальник Отдела городского хозяйства Главного управления А. Немировский, который неоднократно встречался с представителями Бельгийского общества.

Именно Немировский вел переписку с Департаментом полиции о Максимове в июне 1908 года, его подпись стоит второй (после руководителя Главного управления С. Н. Гербеля) на «Записке об удалении севастопольского городского головы А. А. Максимова от должности» от 4 июля 1908 года.

Из дела Главного управления «Об устройстве электрического освещения в городе Севастополе (Бельгийского анонимного общества)», заведенного в феврале 1909 года, складывается другая картина, чем имела место в Курске – в Севастополе на начало 1909 года не только не было разногласий между Бельгийским обществом и местной городской думой по вопросам электрического освещения, но и обе стороны просили скорейшего утверждения в МВД согласованного между ними текста «Договора на устройство и эксплуатацию электрического освещения и подачу энергии в Севастополе, исправленного согласно протоколам городской финансово-строительной комиссии».

Финансово-строительную комиссию в городской думе Севастополя с 1905 года возглавлял Н. Ф. Ергопуло, до мая 1908 года занимавший также должность «замещающего городского голову» (т. е. заместителя), а с момента отстранения Виреном Максимова от должности 5 мая ставший «исполняющим обязанности городского головы».

В деле присутствует доклад Ергопуло городской думе от 17 декабря 1908 года, в котором излагается предыстория составления текста договора с Бельгийским обществом – а в этом заседании городская дума проголосовала «за» составленный договор (21 – «за», 4 – «против»).

Опуская многочисленные детали взаимоотношений городской думы с бельгийцами, начиная с 1896 года (смена собственников, смена названий, изменения условий договора), которые описывал в своем докладе Ергопуло, остановлюсь на трех моментах.

Во-первых, вопрос строительства городской электростанции интересовал Максимова аж с 1903 года, при этом он держал на постоянном контроле деятельность финансово-строительной комиссии (то есть комиссии Ергопуло). Так, в 1905 году, когда комиссия внесла в думу очередной проект договора с бельгийцами, городской голова посвятил этому договору «особый доклад», в результате которого договор был думой отклонен.

Во-вторых, Максимов выступал против заключения длительного договора с Бельгийским обществом на освещение Севастополя (бельгийцы предлагали либо 12 лет, либо 30 лет – в срок договора на трамвай), и в этом, судя по всему, заключался один из мотивов его разногласий с Ергопуло, очень обтекаемо выраженный в докладе последнего перед городской думой в декабре 1908 года, то есть уже после смерти Максимова:

«Еще в 1905 г. комиссия, обсуждавшая проект нового договора с бельгийским анонимным обществом на освещение города электричеством (а эту комиссию возглавлял Ергопуло – Л. У.) признавала возможным приурочить срок договора на освещение к сроку договора на трамвай. Но городская дума не признала тогда возможным принять проект договора, предложенный Бельгийским анонимным обществом».

В-третьих, Максимов полагал необходимым Севастополю иметь собственную электростанцию, которая, по его убеждению, приносила бы приличный доход городу, что делало бы его независимым от дотаций из центра, и договор с бельгийцами, с его точки зрения, был возможен только по той причине, что в нем не было никаких ограничений для строительства городской электростанции или же для заключения договора с другими частными предпринимателями.

К марту 1908 года городская управа составила некий проект договора, принятый финансово-строительной комиссией, и отправила его в Бельгийское общество.

Судя по всему, этот проект в общих чертах и стал основой того договора на электрическое освещение Севастополя, который был представлен городской думе уже без Максимова, в декабре 1908 года – договор предполагался к заключению на 30 лет, при этом вводилось непрямое, но тем не менее существенное ограничение на возможность появления других «игроков» (частных или городских) в электрическом освещении города:

«Если городское управление пожелает воспользоваться правом, предоставленным ему пунктом б ст.5 сего договора, т. е. предоставить право другому предпринимателю устройства центральной станции для эксплуатации электрической энергии на освещение и других промышленных целей, кроме трамваев, то условия нового предпринимателя, до выдачи ему разрешения на устройство станции, должны быть сообщены обществу, которое, после истечения трех месяцев после сообщения ему условий нового предпринимателя, имеет право заявить, что осуществление предприятия на началах, предложенных новым предпринимателем, оно принимает на себя и в этом случае городским управлением предпочтительное право на осуществление предприятия должно быть предоставлено обществу.

Если осуществление предприятия городским управлением будет принято на себя или же предоставлено новому предпринимателю…, то Общество имеет право заявить в указанный выше трехмесячный срок, что оно прекращает через два года со дня своего заявления действия своего предприятия по освещению и отпуску энергии для моторов и других приборов, причем в таком случае, если указанное разрешение последует более чем за 5 лет до конца срока сего договора, то все машины и приспособления, необходимые для исправного функционирования трамвая, поступают в собственность общества».

К марту 1908 года разные позиции в отношении бельгийцев внутри городской думы были уже очень явными – так как пока комиссия Ергопуло составляла новый проект договора с Бельгийским обществом, Максимов выпустил брошюру под названием «Записка по вопросу об электрическом освещении в Севастополе». В декабре 1908 года в докладе городской думе Ергопуло так характеризовал брошюру Максимова:

«Основная мысль этой брошюры – доказать полную убыточность для города заключения с бельгийским анонимным обществом долгосрочного договора и чрезвычайную выгодность постройки собственной городской электрической станции по составленной им смете».

Однако, сообщал Ергопуло далее, городская управа поручила городскому инженеру пересчитать проект Максимова, в результате было обнаружено большое количество ошибок, поэтому строительная комиссия городской думы создала еще одну комиссию – из инженеров и электротехников, которая обратилась ни куда-либо, а к Бельгийскому обществу с просьбой помочь в расчете прибыльности строительства городской электростанции.

Итогом этой совместной работы стал вывод о крайней невыгодности такого строительства (доход – около 1 тысячи в год, в то время как проект Максимова ошибочно – заявил Ергопуло – показывал 4 тысячи в год). Однако Бельгийское общество почему-то, несмотря на невыгодность этого бизнеса, пошло навстречу городской управе и согласилось ежегодно платить городу именно 4 тысячи в год со своего дохода, получаемого от электрического освещения Севастополя.

Еще одним крайне выгодным для города условием, на которое согласились бельгийцы в промежутке между мартом и декабрем 1908 года, была 30 % скидка для городских учреждений на электричество в сравнении с общим тарифом.

Однако интересно не только то, что после появления проекта Максимова бельгийцы тут же пошли на определенные уступки, причем не для Севастополя в целом, а именно для городского самоуправления, но и то, что городская управа, включая Ергопуло, начиная с марта 1908 года, плотно занималась критическим разбором брошюры Максимова.

Во всяком случае именно это следует из доклада городской думе, сделанного Ергопуло в декабре 1908 года.

Однако полугодом ранее, в мае 1908 года, в интервью газете «Крымский вестник», уже будучи «исполняющим обязанности городского головы», он говорил совсем иное, а именно – что деятели городского самоуправления представления не имеют, в чем состоит проект Максимова по созданию городской электростанции.

* * *

7 мая 1908 года газета «Крымский вестник» опубликовала короткое сообщение об отстранении Максимова от должности городского головы распоряжением временного севастопольского генерал-губернатора Р. Н. Вирена.

И в этом же номере на другой полосе была помещена большая заметка «Новый севастопольский проект». Речь шла о проекте по созданию городской электростанции, разработанном по заказу Максимова. Однако интересны не только цифры проекта Максимова (порядка 16 % прибыли в год), но и тот факт, что, как сообщала газета, договор с Бельгийским обществом на момент конца апреля был уже согласован комиссией под руководством Ергопуло и ожидалось внесение договора в думу для его утверждения.

Однако вместо внесения этого договора на обсуждение думы Максимов (видимо, в конце апреля, то есть за несколько дней до обыска) предложил отложить рассмотрение этого вопроса на 3 месяца, а за это время найти источники для финансирования строительства городской электростанции.

А 21 мая «Крымский вестник» опубликовал большое интервью с «исполняющим должность городского головы» Н. Ф. Ергопуло, посвященное критике проекта Максимова как несостоятельного по причине множества ошибок, отсутствия имени автора расчетов, а также в силу секретной процедуры по его подготовке. Вместо этого, по мнению Ергопуло, Максимову следовало обсуждать имеющиеся вопросы по строительству городской электростанции в соответствующей комиссии городской думы, которая тоже озабочена этим вопросом, однако полагает такое строительство не выгодным.

Интервью заканчивалось примечанием редакции, что о проекте Максимова на страницах газеты в дальнейшем будут высказываться другие «компетентные люди», однако таких материалов в «Крымском вестнике» не появилось.

Зато в конце мая газета сообщила о прибытии в Севастополь директора Бельгийского общества Ч. А. Дель-Пропосто, а 8 июня – о визите Вирена на центральную электростанцию в сопровождении Дель-Пропосто и руководителя севастопольского «филиала» общества инженера Бернара-Бормана.

Спустя несколько дней – 12 июня 1908 года – Вирен отправил депешу в МВД о необходимости окончательного удаления Максимова от должности.

Совпадение в датах могут быть лишь совпадениями.

Точно также как может быть всего лишь совпадением, что Главное управление по делам местного хозяйства, так стремившееся уволить Максимова, параллельно занималось вопросами электрификации городов и курировало в Севастополе договорные отношения с тем Бельгийским обществом, с которым городской голова Максимов так упорно не хотел заключать договор.

Отнюдь не очевидно, что такой сугубо военный человек, каким был Вирен, имел представление о разногласиях Максимова и Ергопуло по поводу заключения договора с Бельгийским обществом или сам был как-то связан с этим обществом.

И Вирен, и Зейдлиц – в Севастополе, и Гербель – в Петербурге – были людьми «правых» взглядов, и для них Максимов действительно был лицом, «политически неблагонадежным».

Тем не менее сам Максимов в длинном письме Вирену от 6 мая 1908 года, в котором он объяснял, почему не считает свою деятельность в октябре 1905 года «политически неблагонадежной» и «крамольной», явно намекал, что его отстранение имеет не только политические, но и сугубо хозяйственные мотивы. Этим намеком письмо Вирену от Максимова и заканчивалось:

«Мне искренне жаль расстаться с дорогим мне делом и отказаться от того высоколестного доверия, которое мне оказали мои избиратели, как раз в то время, когда серьезнейшие вопросы городского хозяйства: финансового положения города, вопрос об электрическом освещении, вопрос о порте, наделение города землей – приходят к своему желательному разрешению…

Может быть, впрочем, такое разрешение кому-нибудь и нежелательно»[63].

* * *

С июля 1908 года Вирен перестал исполнять обязанности временного генерал-губернатора Севастополя – была упразднена должность, которую он занимал по Морскому министерству, а именно главный командир Черноморского флота и портов. На вновь созданную должность – начальника морских сил Черного моря – был назначен контр-адмирал И. Ф. Бострем, бывший до этого товарищем (т. е. заместителем) морского министра.

В это время в Морском министерстве уже обсуждались масштабные судостроительные программы, запущенные спустя полтора года, в 1910 году.

А еще спустя год Бострем ушел с командования ЧФ и стал членом правлений двух компаний, получавших государственные заказы на судостроение и связанных с крупными банками – Общество николаевских заводов и верфей и Русское судостроительное общество. Наряду с Бостремом, членом правления обоих обществ был представитель Всеобщей компании электричества – крупной компании в электроэнергетике, связанной в 1900-е годы с немецким и американским капиталом, а с 1909 года постепенно подпадавшей под Петербургский международный банк.

Эти сюжеты практически не исследованы на данный момент[64], но можно аккуратно предположить, что как Бострем был связан с Всеобщей компанией электричества, так Вирен был связан с Бельгийским обществом, и вообще в это время – 1907–1908 года – применительно к Севастополю и Черноморскому флоту речь шла о предстоящих больших проектах для большого бизнеса за государственный счет.

Планы Максимова по созданию независимой городской электростанции, позволявшей привести город к самоокупаемости, вполне могли стать как кость в горле в этой «большой игре».

Однако что это была за игра – уже совсем другая история.

* * *

Автор выражает глубокую признательность всем, кто помогал советами и консультацией в ходе работы над статьей:

• Дёмину Вадиму Александровичу – доктору исторических наук, ведущему научному сотруднику Института российской истории РАН

• Козлову Денису Юрьевичу – капитану 1-го ранга, док тору исторических наук, ведущему научному сотруднику Института российской истории РАН

• Морозовой Екатерине Викторовне – праправнучке Алек сея Андреевича Максимова

• Перегудовой Зинаиде Ивановне – доктору исторических наук (ГА РФ)

• Сапрыкину Дмитрию Леонидовичу – кандидату философских наук, ведущему научному сотруднику Института истории естествознания и техники им С. И. Вавилова РАН

• Соловьеву Кириллу Андреевичу – доктору исторических наук, главному научному сотруднику Института российской истории РАН

• Терещук Наталье Михайловне – главному хранителю фондов Государственного архива г. Севастополь

Источник: ttps://sevastopol.su/news/politicheskaya-neblagonadezhnost-sevastopolskogo-gorodskogo-golovy-delo-maksimova;

https://sevastopol.su/news/neozhidannaya-smert-gorodskogo-golovy-sevastopolya-delo-maksimova;

https://sevastopol.su/news/anonimnoe-obshchestvo-elektricheskogo-osveshcheniya-sevastopolya-delo-maksimova.

Октябрь. Братья Беренсы – Из истории русской междоусобицы

Гражданская война, сто лет назад сотрясавшая Россию, часто называется «братоубийственной». Это название во многом аллегорическое – речь идет о семьях и близких людях, оказавшихся «по разные стороны баррикад», и их противостояние описано во многих художественных произведениях, начиная с «Тихого дона» Михаила Шолохова. Однако гражданская война нередко была «братоубийственной» и в прямом смысле этого слова. На первый взгляд, история о братьях Евгении и Михаиле Беренсах – именно из этого ряда.

Два брата-офицера Императорского Военно-морского флота, закончившие элитарный Морской кадетский корпус, штурманы, воевавшие в Русско-Японской и Первой мировой войнах, оба успешно поднимавшиеся по карьерной лестнице и на момент 1917 года находившиеся в звании капитана 1-го ранга, то есть на подступах к адмиральским чинам, после Октябрьской революции 1917 года практически одновременно и сразу заняли противоположные позиции. Старший Евгений поддержал «красных», став первым при большевиках начальником Морского генерального штаба, а затем командующим Морскими силами республики (т. е. по факту руководителем Рабоче-крестьянского красного флота – РККФ). Младший же Михаил вначале отказался служить большевикам, потом уехал к Верховному правителю России адмиралу Александру Колчаку в Сибирь, после поражения Колчака оказался в Черноморском флоте генерала Петра Врангеля, где стал одним из руководителей знаменитой врангелевской эвакуации – «русского исхода» из Севастополя и Крыма в ноябре 1920 года.

Истории братьев «закольцевались» в 1924 году в Бизерте (Тунис, на тот момент – французская колония), где контр-адмирал М. Беренс уже почти четыре года выполнял обязанности руководителя Русской эскадры (название, данное Врангелем Черноморскому флоту после его эвакуации из Крыма), а военно-морской атташе СССР в Великобритании Е. Беренс приехал в составе советско-французской комиссии для осмотра судов Русской эскадры – эти суда Франция после признания Советского Союза в октябре 1924 года намеревалась передать (то есть «возвратить») СССР.

Личная встреча братьев в 1924 году не состоялась; суда эскадры остались стоять там, где они стояли, и в конечном итоге были распилены французами на металлолом. Евгений Беренс, представляя интересы Советского Союза на конференции в 1927 году, в момент обострения отношений СССР с Британией, заболел и скончался через полгода, в апреле 1928 года, в Москве. Михаил же Беренс, сошедший на берег после роспуска французами Русской эскадры в октябре 1924 года, стал гражданским служащим в Тунисе, в 1930 году отказался принять французское гражданство, потерял право служить в госучреждениях и зарабатывал себе на жизнь пошивом дамских сумок вплоть до своей смерти в 1943 году.

Энциклопедические статьи о братьях Беренсах[65] перечисляют их должности и звания, но не дают никакого представления об их мотивациях. Не оставили братья и мемуаров, и хотя мемуары и пишутся часто для самооправдания, всё же они дают представление о внутреннем мире их авторов. Оба брата редко и как-то мимоходом упоминаются и в специальных работах, посвященных офицерству, в том числе морскому, а также истории императорского, советского и «белого» флотов.

В результате оказывается не так-то просто составить внятное представление о биографиях обоих братьев, их мировоззрении, причинах их поступков и личных взаимоотношениях.

Рискну предположить, что их разделение на два лагеря было связано не только и не столько с идейно-политическими различиями во взглядах. Специалист по военно-морскому флоту первой четверти ХХ века, профессор СПбГУ Кирилл Назаренко в разговоре с автором этих строк говорил о том, что офицеры, пошедшие к большевикам, могли быть абсолютно антисоветскими по взглядам (как Андрей Белобров, дневник которого был недавно опубликован) и с абсолютно блестящим советским послужным списком.

Также выбор братьями разных лагерей был связан не только с совершенно разными карьерами, хотя и это, конечно, сыграло свою роль: младший Михаил был «строевым» офицером, командиром кораблей, а старший Евгений – генштабистом и военно-морским агентом, т. е. нечто среднее между разведчиком и дипломатом.

Наверняка, сыграл свою роль и какой-то глубоко внутренний личностный конфликт между братьями.

Истоки его лежат, наверное, еще в их молодости, а, может, даже и в детстве – Евгений знал несколько языков, блестяще говорил, что наверняка способствовало его карьерному продвижению, во всяком случае, он спокойно вращался накануне Первой мировой войны в Европе в велико-светских кругах и был даже знаком с кайзером Вильгельмом II[66], а Михаил имел дефекты речи, не любил выступать даже на закрытых совещаниях[67] и, скорее всего, вообще был замкнутым человеком.

И вот это сочетание различных карьерных стратегий с противоположными психологически-личностными чертами привело их к разному, обостренному в данном случае, пониманию долга и чести – в традиционной офицерской субкультуре, которую, скорее всего, разделял и Михаил как обычный боевой офицер, «двойные игры», заагентуривания и тому подобные вещи, составлявшие суть разведки, расценивалось как недостойные занятия и презрительно именовалось «фискальством»[68]. Тем более недостойным мог показаться такой выбор в условиях гражданской войны в отношении большевиков, а, судя по всему, как будет показано ниже, Евгений в 1918 году играл при них какую-то важную агентурную роль и вообще, вероятно, был одним из первых высококлассных советских разведчиков.

Во взаимоотношениях двух братьев символическим образом проявилась одна из драматических линий отечественной истории ХХ века – они вели своего рода заочный спор государственнической логики, обосновывающей движение вперед, несмотря ни на какие жертвы, и логики спасения и сбережения людей, в том числе вопреки и в противовес государственной необходимости.

При этом в предельно конфликтной ситуации гражданской войны, в которой оказались братья, они оба постарались занять внутри этого конфликтного поля наименее агрессивные позиции. Евгений, несмотря на свои высокие посты в стане «красных», парадоксальным образом не принимал участия непосредственно в гражданской войне, а Михаил в обоих «белых» правительствах (у Колчака и у Врангеля), по сути, занимался спасением людей и кораблей в тех ситуациях, когда проигрыш был уже очевиден.

Символично и то, что Евгений, судя по всему, шедший по жизни лидером, уверенным в собственной правоте (как правоте и справедливости государственнической логики), стремился оправдаться за свой выбор перед Михаилом, как будто перед собственной совестью, – и не получал понимания в ответ. Иначе сложно объяснить, почему, например, в 1918–1919 годах Евгений Беренс «пристроил» при одной из комиссий Морского генерального штаба явно про-белых офицеров, не имевших средств к существованию, из ближайшего окружения собственного брата (в 1920-м году один из них умер в тюрьме, другой был расстрелян, третий умер от сыпного тифа), но самого Михаила в этой комиссии не оказалось, и вообще неизвестно, чем он занимался больше года, сидя в Петрограде без работы. Вряд ли только интеллектуальными или разведывательными целями можно объяснить и тот факт, что Евгений Беренс в 1921 году отправил в Бизерту, на Русскую эскадру, командующим которой был Михаил, просьбу – присылать выпускаемые там «Морские сборники» в обмен на советский журнал «Красный флот»[69]. Вероятно, и здесь старший брат стремился найти контакт с младшим.

Но, судя по всему, Евгений так и не получил от брата своего рода «отпущения грехов» – и конечно, не случайно в 1924 году Михаил Беренс уехал из Бизерты в Тунис на то время, пока его брат был в Бизерте, в составе советско-французской комиссии осматривая корабли Русской эскадры. Очень метко позицию Михаила Беренса описала в своих воспоминаниях Анастасия Ширинская-Манштейн, дочь одного из офицеров Русской эскадры, покинувшая вместе с семьей Севастополь в ходе врангелевской эвакуации в 8-летнем возрасте и, как и Михаил Беренс, так и не получившая никакого гражданства, вплоть до 1990-х годов оставаясь «подданной Российской империи» (и получив в итоге паспорт Российской Федерации):

«Михаил Андреевич уехал в город Тунис – элементарное выражение вежливости по отношению к французским властям, которые не желали этой встречи. Что касается возможности других причин, никто не стал их искать! Оба были людьми чести. Оба выбрали в служении Родине разные пути. Они встретили революцию на разных постах, и их восприятие происходившего не могло быть одинаковым. Морской атташе с 1910 года при посольствах России в Германии, Голландии и Италии, Евгений Андреевич мог искренне поверить в образовавшееся Временное правительство и, будучи идеалистом, даже в “светлое будущее” России. Михаил Андреевич никогда не покидал действительную службу на флоте. В 1917 году он командовал “Петропавловском” – последним новейшим броненосцем на Балтике – и с первых же дней революции стал свидетелем угрожающих событий, явной целью которых было истребление того, что для него представляло Россию и в первую очередь ее флот. Он был ответствен за свой корабль. Что ответил бы Евгений Андреевич, выслушав представителей Совета матросских депутатов, заявлявших, что они требуют увольнения одного из офицеров, которого экипаж не желает видеть на борту? Вероятно, то же самое, что ответил и его брат: “А я вас ни о чем не спрашиваю, и, потом, это вас не касается”»[70].

Итак, и в 1924 году младший брат уклонился от возможных контактов со старшим.

Государственническая логика требовала возвращения кораблей, уведенных белыми из Крыма, и именно за это Евгений Беренс активно боролся в конце 1924–1925-х годах, как с советским начальством, так и с европейской дипломатией. Но его «совесть» – его младший брат – не выдала ему индульгенции на эти действия.

Конечно, достоверно невозможно сказать, что думал старший брат, однако в своеобразном «дневнике» о пребывании в Бизерте, который Евгений Беренс вел вместо отчета для своего непосредственного начальника – командующего Морскими силами СССР Валентина Зофа – он, среди прочего, с явным сожалением записал о запланированной, но несостоявшейся поездке в Тунис (где и находился в тот момент Михаил). Поездка была запрещена французской стороной, которая взамен любезно предложила воспользоваться автомобилем для поездки в другие места. Евгения Беренса это не заинтересовало[71].

Всё это – только предположения, большой пласт архивных материалов еще ждет своего исследователя, и даже специалисты по военно-морской тематике затруднились ответить, сколько приблизительно информации о братьях Беренсах могут содержать архивы советской номенклатуры (РГАСПИ), белых эмигрантских коллекций (ГА РФ, архивы во Франции), архив ФСБ и даже относительно хорошо исследованный архив Военно-морского флота.

Часть 1. Евгений Беренс: Октябрь, «заговор послов», морской Генеральный штаб

Глобальное изменение политической реальности, в конечном итоге приведшее ко гражданской войне, очевидным образом началось в феврале 1917 года, с отречения императора Николая II и перехода власти к Временному правительству. Однако в этот момент от офицерства не потребовалось какого-либо политического самоопределения – как отмечает Кирилл Назаренко, «присяга Временному правительству была принесена также автоматически, как всегда присягали новому императору, и как присягнули бы условному Николаю III; перед офицерством вообще не стоял вопрос о выборе – присягать или нет Временному правительству».

Любопытно своего рода самооправдание задним числом в эмигрантских мемуарах одного из кадровых морских офицеров Гарольда Графа, который, кстати, был подчиненным Михаила Беренса на эсминце «Новике» в годы Первой мировой войны:

«Главная масса офицерства признала переворот и Временное правительство только потому, что считало его принявшим власть законным порядком и совершенно не знало закулисной стороны. Офицерам казалось, что государь добровольно отрекся от престола и добровольно передал власть. Знай же они, что власть захвачена Временным правительством насильно, большинство из них продолжало бы твердо стоять за государя»[72].

Впрочем, Денис Козлов, ведущий научный сотрудник, руководитель Центра военной истории России Института российской истории РАН, специалист по морскому офицерству начала ХХ века, отмечает:

«Думаю, что отношение большинства офицерства флота, включая Михаила Беренса, к Февралю и Временному правительству было если не одобрительным, то сдержанно-терпимым. Граф же на этом фоне выглядел совершенно ортодоксальным монархистом (и отчасти германофилом)».

Парадоксальным образом с формальной точки зрения Октябрьская революция 1917 года также не потребовала от офицерства самоопределения – им не нужно было приносить присягу людям, захватившим власть, продолжалась война, как офицеры они были мобилизованы, находились в действующей армии, и для того, чтобы выйти из состояния «службы» в военное время, требовался приказ о демобилизации.

И большевики издали такой приказ, но произошло это не сразу, а в конце января 1918 года – 28 января появился приказ о демобилизации, распускавший царскую армию и флот и объявлявший формирование на добровольных началах Красной армии и Красного флота. Словами Кирилла Назаренко, в этот момент офицерство и стало самоопределяться в массовом порядке – офицеры, не желавшие служить большевикам, писали приказы об увольнении. Всего таких, по его приблизительным подсчетам, среди кадровых морских офицеров оказалось порядка 10 % (около 400 человек).

По подсчетам К. Назаренко, кадровое морское дореволюционное офицерство вообще в массовом порядке пошло на службу к большевикам – на 1921 год таковых насчитывалось более 6 тысяч, и это составляет 82 % от их численности на 1917 год. Подобные цифры сильно отличаются от подсчетов исследователя российского офицерства Андрея Ганина по армии в целом (общий «раскол» офицерства на «красных» и «белых» – 42 и 38 % соответственно)[73], при этом большая часть офицеров оказалась в Красной армии после того, как большевики приступили к принудительным мобилизациям, с конца 1918 г.[74] В то же время оба исследователя солидарны в том, что приход к власти большевиков офицерство в массе своей встретило «довольно пассивно», так, Ганин пишет:

«В центрах страны, а также в центрах военных округов в тот период концентрировались десятки тысяч офицеров…, однако они не поддержали ни новую власть, ни ее противников… Поскольку большевики взяли под контроль центр страны, где располагались все органы центрального военного управления, а также прифронтовую полосу нескольких фронтов и Ставку, значительная часть офицерства таким путем, как бы по инерции, перешла из учреждений старой армии в те же, но видоизмененные органы новой, Красной армии. Например, большинство работников Ставки остались на своих местах после смены власти»[75].

А. Ганин цитирует генерал-майора А. А. Балтийского как типичный пример позиции офицеров того времени:

«И я, и многие офицеры, шедшие по тому же пути, служили царю, потому что считали его первым из слуг отечества, но он не сумел разрешить стоявших перед Россией задач и отрекся. Нашлась группа лиц, вышедших из Государственной думы, которая взяла на себя задачу продолжать работу управления Россией. Что ж! Мы пошли с ними, помогая им, как только могли и работая не для них, а для пользы Родины. Но они тоже не справились с задачей, привели Россию в состояние полной разрухи и были отброшены. На их место встали большевики. Мы приняли их как правительство нашей Родины и также по мере сил стремились помочь им в их работе. В политику мы в то время не вмешивались и действовали по признаку преемственности власти»[76].

Итак, события конца октября 1917 года не привели кадровое офицерство к быстрому самоопределению, которое началось в подавляющем большинстве с февраля 1918 года. Однако оба брата Беренса определились со своим выбором раньше, и это означает, что они принадлежали к тому меньшинству офицерства, которое отличалось от общей инертной массы.

Слова Евгения Беренса 15 ноября 1917 года на собрании Морского генерального штаба (МГШ), на котором его руководитель граф Алексей Капнист и несколько других чинов отказались поддерживать большевиков, цитируются во всех энциклопедических статьях. Евгений, на тот момент – начальник иностранного отдела Морского генштаба, заявил: «Надо думать о России и работать, господа, работать».

После этого собрание его выбрало новым руководителем Морского генштаба.

Впрочем, Кирилл Назаренко отмечает, что Капнист не уволился, а был уволен «за саботаж»: «Большевики были не лыком шиты, с откровенным саботажем достаточно быстро разобрались, и Капниста уволили за пару недель».

Соответственно, и Беренс был не выбран на собрании, а назначен новой властью[77].

По мнению Кирилла Назаренко, подобная «соглашательская» позиция Евгения может объясняться ожидавшимся в ближайшее время созывом Учредительного собрания, которое должно было «расставить все точки над и».

Однако у старшего брата Беренса не произошло никаких изменений после разгона Учредительного собрания – по крайней мере, внешних, более того, в январе 1918 года Евгений Беренс активно переписывался с военно-морскими агентами Морского генштаба за границей, требуя от них присылки сведений, т. к. «их бездействие дает основания для их ликвидации»[78], из чего можно предположить, что если его картина мира и изменилась, то только в сторону понимания того, что реальная власть здесь – это большевики.

В то же время представляется, что то, как обошлись большевики с Учредительным собранием, стало вехой в выборе младшего брата Беренса, Михаила – его увольнение «без права получения пенсии» датируется 12 января 1918 года, т. е. произошло через неделю после разгона Учредительного собрания.

В этот же день вместе с Михаилом, в это время – начальником штаба минной обороны Балтийского флота, были уволены Михаил Черкасский, начальник штаба командующего флотом Балтийского моря, и Михаил Бахирев, начальник морских сил Рижского залива, один из самых близких к младшему из братьев Беренсов офицер, ведь он был непосредственным начальником Беренса и в годы Первой мировой, и в 1917 году. Здесь же стоит назвать и последнего «досоветского» командующего Балтийским флотом Александра Развозова – его большевики пытались уволить еще в начале декабря 1917 года, однако по факту он находился в должности до марта 1918 года[79], когда был снят с поста «за нежелание считать для себя обязательными декреты Совета Народных Комиссаров и за отказ подчиниться Коллегии Морского Комиссариата».

Именно этих четырех офицеров – Развозова, Бахирева, Черкасского и Михаила Беренса, спустя год, в январе 1919 года призовет к себе на службу адмирал Колчак, укрепившийся к этому времени в Сибири и признанный в качестве Верховного правителя России союзниками по Антанте. Поедет только один – Михаил Беренс.

В дальнейшем Михаил Бахирев и Александр Развозов будут периодически «всплывать» в связи то с одним братом Беренсом, то с другим, поэтому стоит немного сказать о их биографиях времен гражданской войны. Развозова большевики арестуют вскоре после окончательного увольнения с флота, в апреле 1918 года, потом выпустят, в сентябре 1919 года он будет снова арестован по обвинению в связях с «белым» генералом Николаем Юденичем и умрет в тюрьме в июне 1920 года. Бахирев, уволенный, как уже сказано, 12 января 1918 года, будет арестован в августе того же года, в марте 1919 – выпущен, в ноябре – снова арестован по обвинению в связях с тем же Юденичем и расстрелян в январе 1920 года.

Важно отметить, что Развозов, Бахирев, Черкасский и Михаил Беренс были «боевыми» офицерами, служили на Балтийском флоте, в то время как Евгений Беренс принадлежал к совершенно другой категории офицеров – генштабистов, служащих Морского генерального штаба.

Вместе со старшим из братьев Беренсов ниже будет часто упоминаться Василий Альтфатер – первый командующий Рабоче-крестьянским красным флотом, поэтому стоит сказать и о нем. Как и Евгений, Альтфатер был генштабистом, еще до Первой мировой войны он служил в Морском генштабе, а затем – начальником Военно-морского управления при главнокомандующем армиями Северного фронта, в начале 1918 года Евгений Беренс возьмет его к себе в Морской генштаб, в марте 1918 года Альтфатер в ходе подписания Брест-Литовского договора близко познакомится с Львом Троцким, который в этот момент стал народным комиссаром по военным и морским делам, переедет вслед за Троцким из Петрограда в Москву и тут же, в апреле 1918 года, станет руководителем Красного флота.

Именно его должность займет Евгений Беренс спустя год, в апреле 1919 года, когда Альтфатер внезапно умрет от сердечного приступа.

Таким образом, два разных выбора двух братьев не были их индивидуальными шагами, а вполне соответствовали тем средам, в которых они находились, а эти среды реагировали, в первую очередь, на различное отношение к ним большевиков: Морской генеральный штаб, в котором «обитал» Евгений Беренс, как оперативно-стратегический управленческий орган был предоставлен сам себе в значительно большей степени, чем кадровое офицерство Балтийского флота, к которому принадлежал его младший брат.

Большевики не собирались упразднять руководящие структуры Морского министерства, более того, старались привлечь в него «старых специалистов»[80], однако к штабу Балтийского флота у них было другое отношение. Словами Кирилла Назаренко, «Штаб Балтийского флота пытался саботировать большевиков, в результате чего в начале декабря его просто разогнали, и все управление взял в свои руки Центробалт».

Центробалт появился на Балтийском флоте еще весной 1917 года, в конце апреля, по инициативе большевиков, которые получили в нем сразу же преобладающее влияние, а впервые кадровое офицерство Балтийского флота столкнулось с отдельными большевиками в ходе массовых убийств командующего состава кораблей еще в феврале 1917 года (за Февральскую революцию матросами было убито, по разным подсчетам, около 100 офицеров – и это практически столько же, сколько погибло кадровых морских офицеров за время с начала Первой мировой войны[81]).

Теперь же Центробалт оказывался главным органом, которому должны были подчиниться штаб флота и командиры кораблей.

Парадокс состоял в том, что все несогласные с таким подчинением в условиях военного времени не могли уволиться со службы сами.

Поэтому те, кого большевики все-таки уволили в первые три месяца своей власти, до декрета о демобилизации, а к этой группе относился и Михаил Беренс, означало, как говорит Кирилл Назаренко, что они «в плохих отношениях с советской властью, потому что подавляющее большинство офицеров на Балтике сидели спокойно до декрета о демобилизации. Увольнение же с формулировкой “без права получения пенсии” означало, что само увольнение большевиками рассматривалось как наказание, репрессия».

Надо понимать, что эта группа морских офицеров – то есть уволенных до демобилизации – была очень немногочисленной. Всего, по приблизительным подсчетам К. Назаренко, таковых было около 30 человек (по демобилизации же уволилось около 400 офицеров). В целом, по мнению Назаренко, большевикам удалось «овладеть флотскими структурами, подчинить их Центробалту, а первый народный комиссар по морским делам Павел Дыбенко оказался гораздо более серьезной фигурой, чем можно было предположить. Так, он заявил, что те офицеры, которые не хотят выполнять свои офицерские обязанности, будут посланы матросами в кочегарку. И все этому поверили. И стали выполнять свои обязанности».

Возмущение в среде офицерства было сильным[82], однако дальше разговоров, шедших весь декабрь 1917 года[83], дело, по сути не пошло. И в этом смысле те, кто, как Михаил Беренс был уволен в начале января 1918 года, шли явно против доминирующего «конформистского» течения даже внутри кадрового «боевого» морского офицерства.

То, что братья Беренсы в ноябре – декабре 1917 года сделали разный выбор, скорее всего, не было неожиданным для них самих, ведь они уже больше 10 лет шли разными карьерными путями.

* * *

После Русско-японской войны, в которой оба брата активно участвовали, Михаил продолжил служить на кораблях, последовательно достигая командных высот вначале на эсминцах, потом на миноносцах, а к концу 1916 года – на линкоре-дредноуте, в то время как Евгений оказался в Морском генеральном штабе.

Как говорит Денис Козлов, «Евгений после японской войны вошел в число так называемых младотурок – группы сравнительно молодых офицеров, генерировавших идеи и проекты по возрождению флота и попавших в первый состав Морского генштаба». Также Евгений Беренс преподавал в Николаевской академии Генерального штаба, участвовал в составлении «Военной энциклопедии» (1911–1912)[84], а в 1910 году отправился за границу в качестве военно-морского агента Морского генштаба – вновь учрежденная теми же «младотурками» должность, связанная в той или иной степени с разведкой. До 1914 года старший Беренс находился в Германии, где он – согласно инструкции военно-морским агентам 1908 года[85] – должен был добывать сведения о вооруженных морских силах и средствах иностранных государств, а с 1911 года – и информацию об «общем политическом положении и о силах и средствах иностранных государств к войне»[86]. То есть Евгений Беренс в 1910–1914 годах выведывал секретную информацию о главном враге Российской империи в предстоящей войне. Для получения следующего чина ему требовался опыт командования кораблем[87], и в 1914 году он получил в командование строившийся по русскому заказу на заводе в Германии легкий крейсер «Адмирал Невельской», но уже с 1915 года – он снова военно-морской агент, на этот раз – в Италии. Вскоре после Февральской революции Евгений вернулся в Россию в качестве руководителя одного из ведущих подразделений самого Морского генерального штаба – иностранного отдела, которому подчинялись всё те же военно-морские агенты за границей[88].

Михаил Беренс был не менее успешен в той стезе, по которой он шел. Как рассказывает Денис Козлов, «Михаил продвинулся до значительных (хотя и не исключительных, как, например, адмиралы Александр Колчак или Михаил Кедров) высот. Этому изрядно поспособствовал его ореол героя (без иронии) обороны Рижского залива в августе 1915 года, когда он, командуя “Новиком”, активно участвовал в победоносном бою с германскими миноносцами, за что получил высшую боевую награду – орден Св. Георгия 4-й ст. Бой “Новика” – это пример не столько героизма (превосходство в силах было на нашей стороне, неприятель был измотан ночными стычками с дозорными эсминцами), сколько грамотных и решительных действий, приведших к реальному (и достаточно эффектному) успеху, каковых у нас в Первую мировую войну на Балтике было, увы, немного. Следующий его корабль – линкор – это очень серьезно (особенно дредноут, каковых на Балтике было всего четыре). Как правило, это был трамплин к адмиральской должности»[89].

Кирилл Назаренко также отмечает, что братья были на подступах к адмиральским чинам:

«Оба Беренса в конце 1910-х вполне могли стать адмиралами. Евгений стал при Александре Керенском контр-адмиралом, потому что при Керенском вообще повысили очень многих, т. к. порядка 50 адмиралов было уволено в марте – апреле 1917 года как балласт старого режима, но списки кандидатов все были дореволюционные».

Очевидно, поведение Евгения Беренса в ноябре 1917 года соответствовало его предшествующей карьерной стратегии – продвижению вверх внутри Морского генерального штаба.

В той же степени соответствовал предшествующей карьерной стратегии и поступок младшего из братьев – будучи командиром одного из четырех линкоров Балтийского флота, в феврале 1917 года он сумел сохранить порядок на своем корабле: на его «Петропавловске», насколько можно судить, не было убийств офицерского состава и, видимо, не случайно его корабль не упоминается даже в советских книгах о «революционном» Балтийском флоте в 1917 году[90]. Можно предположить, что тот круг офицеров, который твердо стоял за сохранение порядка на кораблях и иерархию, не собирался подчинять свою деятельность революционным «матросским» структурам, и дело было здесь, скорее, в институциональном конфликте, чем просто в идеологическом неприятии большевиков, тем более, в условиях продолжавшейся войны.

Кирилл Назаренко предполагает, что выбор Евгения был неокончательным, ситуативным, многие офицеры ждали падения большевиков в течение 1918 года (об этих же ожиданиях офицерства пишет А. Ганин[91]), в дальнейшем же на службу старшего брата Беренса большевикам «верой и правдой», мог повлиять элементарный страх:

«Видимо, важной вехой становится расстрел Алексея Щастного (июнь 1918 года), который вывел суда из Гельсингфорса и через полтора месяца был расстрелян по приговору советского суда. Правда, на мой взгляд, а у меня скоро выйдет книга – политическая биография Щастного, он был реальным заговорщиком. Но для Беренса это могло быть уроком – большевики могут не только разогнать и уволить, но еще и расстрелять».

Напугать Евгения Беренса, как и многих других морских офицеров, могла не только история с Щастным, но и с другими дореволюционными руководителями Балтийского флота, с теми же Развозовым и с Бахиревым – о которых шла речь выше.

Однако деятельность Евгения Беренса в годы гражданской войны наталкивает, скорее, на вывод о его парадоксальной неуязвимости и большой свободе в действиях, чем на мысль об его «испуге».

* * *

В годы гражданской войны Евгений Беренс занимал три должности, две из них – последовательно: с ноября 1917 года по апрель 1919 года – начальник Морского генерального штаба, с апреля 1919 по февраль 1920 года – руководитель Морских сил республики (т. е. Рабоче-крестьянского красного флота). Назначение на вторую должность было связано с внезапной смертью первого руководителя РККФ – также дореволюционного кадрового офицера, контр-адмирала Василия Альтфатера.

Почему Беренс был уволен с должности руководителя РККФ в феврале 1920 года – не известно, с этого момента его функции в основном представительские (участие в международных конференциях, с 1924 года – военно-морской атташе).

Параллельно своей должности начальника Морского генштаба, с мая[92] по сентябрь 1918 года Евгений Беренс входил в состав Высшего военного совета республики. Сам совет возник в марте 1918 года, т. е. Беренс попал в него не с самого начала (в отличие от Альтфатера). После преобразования Высшего военного совета в Реввоенсовет республики в сентябре 1918 года Беренс оказался за пределами нового коллегиального органа (в отличие от того же Альтфатера).

В советской литературе подчеркивалась большая роль Евгения Беренса в военных успехах большевиков в годы гражданской войны. Среди них, в первую очередь, – спасение Балтийского флота от захвата немцами в марте 1918 года (Ледовый поход), затопление Черноморского флота по указанию Ленина от тех же немцев в июне 1918 года (затопление получилось частично, т. к. часть кораблей ушла от затопления из Новороссийска в Севастополь), а также преобразование морских флотилий во флотилии озерные и речные летом 1919 года[93].

Из публикаций советского времени о Беренсе складывается впечатление о нем как о человеке, который – как говорилось в одном из некрологов – «был одним из тех честных военных беспартийных специалистов, которые с первых же дней Советской власти примкнули к революции и отдали свои богатые знания и опыт на служение трудящимся».

Однако, очевидно, старший из братьев Беренсов был не так прост.

И дело не в том, что, как ясно из новейшей литературы, спасение Балтийского флота было осуществлено Алексеем Щастным, и Беренс принимал в нем участие, скорее, в качестве обще-стратегического руководителя, удаленного от конкретики[94]. И не в том, что решение о затоплении Черноморского флота, словами Кирилла Назаренко, было политическим, а, значит, принималось лично Лениным. И даже не в том, что при Беренсе Морской генеральный штаб, по сути, самоустраняется от гражданской войны, и занимается такими «странными» делами, как соблюдение правильности делопроизводства, сокращение штатов и ликвидация подразделений, «статистические работы по учету производительных сил страны», разработка законопроектов по организации службы во флоте и табеля комплектации судов, перевод флота на мирное положение и т. п.[95]

Дело в какой-то странной неуязвимости Евгения Беренса, в наибольшей степени проявившейся осенью 1918 года, когда его, судя по всему, никак не затронуло раскрытие большевиками так называемого «заговора послов»[96], при том, что в участии в этом заговоре обвинялись, среди прочих, не просто служащие Морского генерального штаба[97], но и ближайший помощник Беренса – Михаил Дунин-Барковский, бывший начальник Разведывательного отделения того же Морского генштаба, «пригретый» Беренсом в феврале 1918 года на должности руководителя иностранного отдела МГШ[98].

Казалось бы, на Евгения Беренса подозрение должно было пасть в первую очередь. Ведь именно он занимался ликвидацией дореволюционной заграничной агентуры Морского генштаба в начале 1918 года, причем первоначально явно сопротивлялся ее упразднению большевиками[99], которые с весны 1918 года начали создавать свою агентуру при сугубо советских органах[100]. При упразднении разведки Морского генерального штаба Беренс передал всю агентуру Англии[101], а именно английские разведчики стояли в центре «заговора послов». Уничтожение документов штаба по агентуре в марте 1918 года проводил всё тот же Дунин-Барковский, которого летом 1918 года Евгений Беренс привлек к работе комиссии для разграничения деятельности органов разведки и контрразведки, созданной по инициативе Льва Троцкого[102].

После обнаружения «заговора послов» в конце августа – первых числах сентября 1918 года, непосредственной реакцией на который стал первый массовый расстрел дореволюционной бюрократии большевиками 5 сентября, были арестованы подчиненные Дунина-Барковского, а затем – и он сам. В книге Кирилла Назаренко сообщается, что Дунин-Барковский находился под стражей около полутора лет[103].

Как отмечает Денис Козлов, «Дело генмора» велось отдельно, была установлена личная связь чинов Морского генштаба с одним из организаторов заговора британским разведчиком Ф. Кроми, а в итоговой докладной записке во ВЦИК сообщалось по поводу Морского генерального штаба: «Регистрационная служба в совокупности с Морским контролем Генмора является филиальным отделением Английского Морского Генштаба»[104]. Только за первый осенний месяц 1918 года в Морском генеральном штабе «было ликвидировано шестнадцать “англо-американо-французских шпионов”»[105].

Впечатление от этого дела в среде офицерства было так велико, что, как предполагает Денис Козлов, именно на его фоне у руководителя Рабоче-крестьянского красного флота, ближайшего помощника Троцкого по морским вопросам, уже упоминавшегося бывшего вице-адмирала В. Альтфатера развилось нервное расстройство, приведшее к его смерти в апреле 1919 года.

Исследователь советской разведки и контрразведки, много работавший в закрытых архивах, А. А. Зданович отмечал проанглийскую ориентацию русской морской разведки в начале 1918 года[106]. Если это так, это тем более должно было поставить старшего из братьев Беренсов под подозрение – ведь заговор исходил из кругов британской разведки.

Однако «заговор послов» странным образом проходит как будто мимо Евгения Беренса. Более того, в это время, осенью 1918 года, при Морском генштабе «срочно» начинает работать «Военно-морская комиссия по составлению истории войны 1914–1918 годов на море»[107] – очевидно, не самое необходимое учреждение в условиях гражданской войны. Но удивляет, скорее, состав комиссии, в которой оказываются: последний «царский» морской министр Иван Григорович; начальник одного из отделов штаба Балтийского флота Иван Ренгартен, уволенный большевиками с флота в апреле 1918 года; уже упоминавшиеся Александр Развозов, не так давно выпущенный из тюрьмы, и Михаил Бахирев (Бахирев на момент создания комиссии находится в тюрьме)[108]. А в конце 1918 года происходит серьезная аппаратная «победа» Беренса, о которой «младотурки» Морского генштаба и, видимо, и сам Евгений, мечтали еще в 1908 году – упраздняется ГУЛИСО, наследник дореволюционного Главного морского штаба, основного аппаратного конкурента Морского генштаба в Морском министерстве[109].

На одном из «военных» форумов цитируется немецкое исследование 1966 года, и эту цитату нужно, конечно, проверять, что невозможно при закрытых библиотеках. И тем не менее:

«Восемнадцатого июля 1918 г. германский военный атташе в Москве майор Шуберт, сообщая в Берлин сведения о намерениях Троцкого в случае угрозы захвата Петрограда немцами взорвать корабли Балтийского флота, информировал о своей встрече с Беренсом по этому поводу. Последний, придерживавшийся по словам майора монархических убеждений, заявил о готовности способствовать сдаче флота Германии, если она гарантирует в будущем возврат кораблей монархическому правительству России. Немцы предложили вывести их в Ревель, так как для них главным являлось в перспективе исключить возможность какого-либо участия русского флота в текущей войне»[110].

Если Евгений Беренс действительно летом 1918 года выходил на контакт с немцами как «идейный монархист», готовый решать с ними вопрос о российском флоте и бороться против большевиков, то самое вероятное объяснение приводимому факту – эта деятельность Беренса была инициирована большевиками в разведывательных целях, что объясняет и его последующую неуязвимость от подозрений в участии в «заговоре послов», и его большую внутреннюю свободу в руководстве Морским генштабом.

Однако была ли у Евгения Беренса какая-то особая индульгенция от руководства большевиков?

Представляется, что вряд ли – ведь даже к своему непосредственному начальнику Льву Троцкому (народный комиссар по военным и морским делам с февраля 1918 года) у него не было «прямого хода».

Как ясно из книги К.Назаренко, для проведения нужной ему политики (сохранить морское ведомство отдельного от сухопутного, сохранить подчинение морской авиации Морскому генштабу и т. п.[111]) он использовал В. Альтфатера[112], хотя некоторые вопросы – как в случае с созданием разведки «молодого Красного флота» летом 1918 года – Троцкий, Альтфатер и Беренс изначально обсуждали вместе[113].

В начале 1919 года все виды разведок перешли под контроль ВЧК. Согласившись с этой передачей, в Морском генштабе тут же стали разрабатывать новый проект учреждения разведки при МГШ.

Неизвестно во что бы вылилась эта деятельность, если бы Евгений Беренс в апреле 1919 года не был срочно назначен на пост командующего Морскими силами республики в связи со смертью Альтфатера.

Его функционал на этом посту явно изменился – и хотя Евгений Беренс по-прежнему далек от прямого руководства боевыми действиями, он начал выезжать на фронт, в частности, для инспектирования речных и озерных флотилий, созданных из кораблей Балтийского флота – единственного флота, имевшегося в распоряжении большевиков в годы гражданской войны. Морской офицер Владимир Белли, в будущем – советский военный разведчик, взятый в 1919 году Беренсом в Морской генштаб, так вспоминает свои поездки с ним по флотилиям:

«Осенью 1919 года мне довелось сопровождать коморси (Командующий Морскими силами республики – Л. У.) в его инспекторской поездке по Волге. Евгений Андреевич подробно ознакомился с работой Нижегородского военного порта, с состоянием и деятельностью Волжской военной флотилии, порта в Саратове»[114].

Летом 1919 года Евгений Беренс присутствовал при падении Царицына, который «красные» не смогли отстоять под натиском Петра Врангеля. Флотилиями в боях за Царицын командовал Федор Раскольников, которого Беренс знал с ноября 1917 года – это был первый «советский» начальник над ним, комиссар Морского генерального штаба.

Известная писательница и революционерка Лариса Рейснер, в этот момент – жена Раскольникова и одновременно комиссар Морского генерального штаба при флотилиях, так патетически описывала командующего Рабоче-крестьянским красным флотом:

«Виделись с Беренсом… Он приехал на фронт, милый и умный, как всегда, уязвленный невежливостями революции, с которыми он считается, как старый и преданный вельможа с тяжелыми прихотями молодого короля. Его европейский ум нашел неопровержимую логику в буре, и, убежденный ею почти против воли, добровольно сделал все выводы из огромной варварской истины, озарившей все извилистые галереи, парадные залы, сады и капеллы его полупридворной, полуфилософской души. И, хотя над головой Беренса весело трещали и рушились столетние устои и гербы его рода, а под ногами ходуном заходил лощеный пол Адмиралтейства, – его светлая голова рационалиста восторжествовала и не позволила умолчать или исказить, хотя сердце кричало и просило пощады. Наконец, к его опустошенному дому пришла новая власть, заставила себя принять и потребовала присяги в верности. Он принял ее взволнованный, со всей вежливостью куртуазного XVIII-го века, стареющего дворянина и вольтерьянца, сильно пожившего, утомленного жизнью, а на склоне дней еще раз побежденного страстью: последней, нежнейшей любовью к жизни, молодости и творчеству, к жестокому и прекрасному ангелу, обрызганному кровью и слезами целого народа, и пришедшему, наконец, судить мир. Революция заставила Беренса – теоретика и сибарита, засучить кружевные манжеты и собственными руками рыть могилу своему мертвому прошлому и своему побежденному классу. Беренс вооружает корабли против реставрации и верит, вопреки всем догмам, что его маленькие флотилии, нагруженные до краев мужеством и жаждой жертвы, могут и должны победить. После падения Царицына, Беренс сидит у себя в каюте и глаза у него становятся такими же, как у всех стариков, в одну ночь потерявших сына»[115].

Кирилл Назаренко в разговоре с автором этим строк отметил, что роль Евгения Беренса как командующего Морскими силами республики была несущественной в гражданской войне[116]:

«Он вроде бы был самым главным, а при этом мало в чем конкретно участвовал. Командование Морских сил республики занималось в основном снабжением речных сил, и как командование, ставящее оперативные задачи, оно выступать не могло. Если взять сухопутные войска, то фамилии Вацетиса и Каменева как главнокомандующих звучат реже, чем фамилии командующих фронтами – Егоров, Тухачевский, Фрунзе. В отношении флота это еще более справедливо. Речные силы подчинялись местному сухопутному командованию. За исключением Балтийского флота, который получал задания по борьбе с англичанами и немного с эстонцами. Весной 1920 года в Одессе пробовали достроить подводные лодки, да не успели. Азовская флотилия действовала сам по себе».

Однако, как и ранее в Морском генштабе, старший из братьев Беренсов проявил себя успешным аппаратчиком – Морские силы республики перетягивают на себя часть функционала Морского генштаба[117], занимаются инвентаризацией собственности заводов морского ведомства, успешно забирают у сухопутных войск территории морских крепостей[118].

Кроме того, Беренс создает собственный штаб – штаб коморси (командующего Морскими силами республики), который был единственным из всех морских ведомств, не подчинявшихся управляющему народного комиссариата по военным и морским делам.

В. Белли так вспоминает об этом:

«Во второй половине 1919 года был сформирован штаб командующего Морскими Силами Республики… В связи с этим Генмор (т. е. Морской генеральный штаб, который ранее возглавлял Беренс – Л. У.) утратил значение высшего морского оперативно-административного органа и основные его функции перешли к штабу коморси… По организационной структуре того времени все центральные учреждения морского ведомства, за исключением штаба коморси, подчинялись управляющему Народным комиссариатом по морским делам Н. К. Игнатьеву… И несмотря на такое положение, никогда не было трений или недоразумений между двумя инстанциями: командной (коморси и его штаб) и “министерской” (упморком и центральный аппарат наркомата). Это следует отнести к доброй воле глав обеих инстанций, и прежде всего к умению Е.А. Беренса организовать работу, а также его личным качествам: такту, выдержке и замечательной терпимости к чужому мнению»[119].

К. Назаренко в своем исследовании отмечает, что Морской генштаб в 1919 году уступил «право первородства» штабу Командующего морскими силами республики[120] – представляется, что это было прямым результатом деятельности Евгения Беренса на новой должности.

С февраля 1920 года его роль при большевиках меняется, и следующие несколько лет Евгений Беренс выполняет, скорее, дипломатические функции (участник советской делегации на мирных переговорах с Финляндией, военно-морской эксперт советской делегации на Генуэзской, Лозаннской и Рижской конференциях), а с 1924 года он – военно-морской атташе СССР в Великобритании.

Историки (Кирилл Назаренко, Александр Колпакиди) в разговоре с автором этих строк отметили, что были атташе, которые выполняли только представительские функции, не являясь при этом разведчиками. Однако, как станет ясно ниже, Евгений Беренс, если и не был полноценным разведчиком, тем не менее, активно взаимодействовал с Закордонным отделом ГПУ.

Часть 2. Михаил Беренс: От петроградской апатии до Бизертинской пристани

О жизни Михаила Беренса с момента его увольнения 12 января 1918 года и до начала марта 1919 года на данный момент ничего неизвестно, кроме того, что он находился в Петрограде и именно оттуда «ушел» на территорию Финляндии.

Специалисты по военно-морской истории гражданской войны (Кирилл Назаренко, Сергей Волков, Никита Кузнецов, Андрей Ганин) называют целый ряд причин, по которым кадровое офицерство, да и не только кадровое, и не только офицерство, не уезжали из северной столицы в течение 1918 года – многие ожидали скорого падения власти большевиков, сказывалась и усталость от войны и нежелание снова воевать, да и не все могли выбраться из Петрограда.

Ситуация Михаила Беренса, на первый взгляд, кажется типичной – та часть столичного офицерства, которая не пошла служить к большевикам, отправилась на «белые» фронты только в начале 1919 года, причем кто-то элементарно убегал от принудительной мобилизации большевиков, которую они объявили в ноябре 1918 года.

Единственный источник о нахождении младшего из братьев Беренсов в Финляндии в марте 1919 года, раскрывающий и причины его поступков – дневник Виктора Пилкина, одного из последних контр-адмиралов Российской империи (произведен в декабре 1916 года), «пропустившего» из-за болезни и длительного лечения в санатории на территории Финляндии все столичные события конца 1917 – конца 1918 годов. Михаил Беренс и Виктор Пилкин, несомненно, были хорошо знакомы по службе на Балтийском флоте в годы Первой мировой войны, так, Пилкин несколько лет командовал линкором «Петропавловск», командиром которого после него стал младший Беренс в ноябре 1916 года.

По своему настрою и кругу общения Виктор Пилкин явно принадлежал к тем кадровым морским офицерам, которые были уволены большевиками со службы 12 января 1918 года (об этом круге шла речь в начале статьи, к нему принадлежал и Михаил Беренс, сам Пилкин в это время был на лечении), в дневнике он часто упоминает людей этого круга – Михаила Бахирева и Александра Развозова. С последним он, судя по всему, находился в активной переписке. На март 1919 года – время, когда Михаил Беренс появился в Финляндии – Развозов служил в Военно-морской исторической комиссии при Морском генштабе, созданной в августе 1918 года Евгением Беренсом, а Бахирев уже полгода находился в тюрьме, после выхода из которой в апреле 1919 года он также становится членом этой комиссии.

В самой Финляндии, к началу 1919 года уже объявившей о своей независимости от России, в это время идет активная консолидация «белых» сил вокруг генерала Николая Юденича, В. Пилкин играет в этой консолидации активную роль как старший из морских офицеров, оказавшихся волею судеб в Финляндии[121] (на ее территории были крепости Балтийского флота Российской империи, в частности Свеаборг и сам Гельсингфорс), и как лицо, которому Юденич доверяет; позднее, при создании его правительства, Пилкин займет должность морского министра.

Судя по тексту дневника, среди «белых» в Финляндии были сильны надежды на антибольшевистское восстание в Петрограде, при этом Бахирев и Развозов рассматривались как те, кто может это восстание поддержать – и опять же позднее, осенью 1919 года, контакты обоих с правительством Юденича, шедшие явно через Пилкина, будут стоить обоим свободы и жизни (Бахирев расстрелян, Развозов умер в тюрьме от воспаления, вызванного недостаточным послеоперационным уходом).

Пока же, в начале 1919 года, несмотря на службу в «большевистской» Морской исторической комиссии (о чем в дневнике Пилкина не упоминается), Развозов пишет Пилкину письма с просьбой о финансовой помощи:

«Алекс<андр> Владим<ирович> просит перевести на его имя хоть немножко денег, чтобы подкармливать офицеров, ну Бахирева например, который, выйдя больным из тюрьмы, не будет в состоянии добывать себе хлеб».

Через пару дней в дневнике новая запись:

«Я был у Юденича. Я ему доложил, что Алекс<андр> Влад<имирович> Развозов, имея на своих руках две семьи…, поддерживает и подкармливает сидящих в тюрьмах офицеров, Бахирева и других, умирающих с голоду. Он просит перевести ему некоторую сумму денег, т. к. средства его приходят к концу. Я предложил подписку и сказал, что из тех грошей, которые у нас с женой еще есть, мы подпишем… я хотел сказать тысячу, но Юденич прервал меня: деньги найдутся, их надо найти. Ну, слава Богу, только бы не терять времени».

И спустя две недели Юденич передал Пилкину для Развозова «20 тысяч рублей 40-рублевыми керенками».

Михаил Беренс «появляется» в дневнике Пилкина впервые в начале февраля 1919 года – автору дневника стало известно, что «Колчак вызывает к себе лиц, ему известных и которым он верит: Бахирева, Развозова, Черкасского, Беренса».

Автор дневника с обидой отмечает, что в этом списке нет его собственного имени, иначе он бы непременно поехал к Верховному правителю России, – «ведь мы дружили когда-то, вместе работали» – несмотря на контакты с Юденичем (позднее, видимо, Пилкин сыграет определенную роль в признании Колчаком Северо-Западного правительства под руководством Юденича). Михаил Черкасский, названный среди тех, кого вызывал к себе Колчак, к этому времени уже погиб в боях на юге; Михаил Бахирев, как уже сказано, сидел в тюрьме. Про реакцию Развозова, который в это же время просит прислать ему денег на «прокорм» «голодных» офицеров, автор дневника пишет следующее:

«Развозов… не хочет ехать (у него семья), но предлог его – оказаться на месте, когда произойдет переворот, … хочет наблюдать за поведением офицеров».

Речь, очевидно, идет об антибольшевистском перевороте в Петрограде, на который надеялись в это время в окружении Юденича.

Также автор дневника отмечает, судя по всему, со слов Развозова:

«Беренсу (имеется в виду Михаил – Л. У.) предложили, от имени Колчака, ехать в Сибирь. Он сказал, что, если приказывают, он поедет, но лично не хотел бы».

Тем не менее, спустя месяц, 6 марта 1919 года Михаил Беренс появляется в Гельсингфорсе, оказавшись единственным, из названных Колчаком, кто откликнулся на призыв старшего по званию командира, восприняв это как «приказ» и вопреки собственному настроению.

Судя по дневнику Пилкина, младший из братьев Беренсов привез с собой из Петрограда в Гельсингфорс атмосферу страха:

«Бахирев очень слаб, никуда не хочет ехать. Голодает. Его хотели обманным образом освободить, переведя первоначально в Арестный дом, но он очень разнервничался и отказался. Может быть, заподозрил провокацию и испугался».

Сергей Зарубаев, командовавший Балтийским флотом после расстрелянного Алексея Щастного, впал «в истерику» из-за внезапного захвата англичанами миноносцев «Автроил» и «Миклуха» в декабре 1918 года:

«С ним сделалось два глубоких обморока, даже большевики сжалились…, дали ему 2-месячный отпуск с сохранением содержания к<омандую>щего и с правом, при том же содержании, поступить в любой комиссариат… Не хочет Зарубаев отдавать свою шкуру. А может быть, и нервы в ужасном у него положении (состоянии)»[122].

Сам Михаил Беренс, по мнению автора дневника, «порядочно постарел, осунулся и цвет лица у него <1 нрзб>… Я заметил, что он стал больше заикаться и нервничать. Его как-то дергает сейчас…». Во время некого «секретного доклада» Юденичу Беренс, «как это ни странно, очень волновался», но говорить много не потребовалось, т. к. оказалось, что Юденич прочел доклад заранее.

Несколько раз автор дневника, видимо, со слов Беренса пишет о Л.Троцком, словно народный комиссар по военным и морским делам даже в «белой» среде воспринимался как «власть», которой по долгу службы нужно подчиняться – тот стремится дружить с офицерством, в том числе увольняя для этого некоторых комиссаров и составляя списки офицеров, которые подлежат освобождению из тюрьмы.

Также от Беренса автор дневника узнает, что «многие офицеры не бежали, пока можно было бежать, потому что старшие (у нас Развозов, Беренс) (очевидно, речь идет о старшем из братьев Беренсов – Л. У.) и союзники (Кромми) убеждали их остаться». Далее Пилкин пишет, что отсутствие призыва идти на службу ко всем офицерам является большой ошибкой Колчака и Юденича, но важным кажется не это, а имя Кроми – английского офицера, разведчика, убитого 31 августа 1918 года сотрудниками ВЧК в ходе раскрытия «заговора послов».

Так как автор дневника воспроизводит рассказ Михаила Беренса, то можно предположить, что тот знал только о публичной роли Фрэнсиса Кроми, который как британский военно-морской атташе в России убеждал большевиков продолжать воевать с Германией, а офицерство с этими же целями убеждал подчиняться большевикам, но не знал о подпольной деятельности Кроми, участвовавшего в «заговоре послов» по свержению власти большевиков, организованном британским дипломатом Робертом Локкардом и британским разведчиком Сиднеем Рейли[123]. Подобная «невинность» младшего брата Беренса в разведывательных играх того времени лишний раз показывает, насколько он был далек от деятельности старшего брата.

Любопытно, что позиция Развозова, который одной рукой берет деньги у Юденича для поддержки арестованных большевиками офицеров, а другой – вместе с Евгением Беренсом – призывает офицерство служить большевикам, не вызывает осуждения автора дневника. Зато гневными репликами («Иуда» и т. п.) сопровождается в дневнике изложение рассказа Михаила Беренса о В. Альтфатере, первом командующем Морскими силами республики, близком к Троцкому, разъезжающему по кораблям вместе с комиссарами и приказывающего офицерам слушаться матросов.

Тем интереснее отсутствие в дневнике какой-либо критики Евгения Беренса, который, как рассказывалось выше, весь 1918-й год активно взаимодействовал с Альтфатером и именно через него доносил свои идеи до Троцкого. Подобную «фигуру умолчания» в дневнике Пилкина в равной мере можно объяснить либо каким-то особым отношением Михаила к старшему брату (всё же брат), либо разницей в положении Альтфатера и Евгения Беренса у большевиков – если первый занимается «поруганием» офицерской чести, то второй, скорее, воплощает собой дореволюционный Морской генштаб и в этом смысле – этой чести не нарушает.

К концу марта 1919 года автор дневника отмечает явные изменения в Михаиле Беренсе – он «весел и очень мил», а перед его отъездом к Колчаку 27 марта у них состоялся разговор:

«Я ему сказал, между прочим, о Кронштадте (речь идет о плане захвата Кронштадта с моря, разработанном для Юденича Пилкиным – Л. У.). Он первый раз промолчал, сделав мутные глаза, а сегодня… стал спорить со мной по существу… “Это авантюра. Захватить Кронштадт можно, но удержать его, не имея за собою поддержки больших сил – нельзя. Надо дать что-нибудь населению, а если ничего не давать, то через два дня оно устроит к<онтр>революцию”. Беренс прав, конечно, но трудно учесть сейчас психологию. Может быть, взятие Кронштадта будет началом восстания в Петрограде. Но Беренс утверждает, что это невозможно. Все в Петрограде, Развозов, все, все превратились в моллюсков и боятся каждой винтовки. Беренс говорит, что и он, когда был в Петрограде, был моллюском и считал, что главное – это спасение петроградцев от большевиков, от голода. Теперь он другого мнения: пусть вымирают! Это будет урок, может быть, для Москвы, для Киева. А Развозов говорил ему перед его отъездом: скажите Юденичу, скажите Пилкину, чтобы скорее, скорее спасали Петроград. И мне кажется, что его и действительно надо спасать. “Пусть вымрет – это будет уроком”. Это значит ради хорошей цели допускать гнусные средства. Это большевизм! Это иезуитство! Ничто не вознаградит за гибель людей, и каких людей может быть…».

В этой позиции Михаила Беренса, вызвавшей столь явное отторжение автора дневника, видимо, зафиксирован личный опыт – страха, который съедал и его, не хотевшего сбегать из Петрограда, и Бахирева, отказавшегося сбегать из тюрьмы, и Развозова, отказавшегося ехать к Колчаку, но просившего о «скорейшем спасении Петрограда» и денег на «прокорм» того «голодающего» офицерства, которое предпочитало тем не менее оставаться в северной столице.

Вероятно, радикальное неприятие Михаилом Беренсом своей петроградской жизни образца 1918 года, когда он стал «моллюском», отразилось в его деятельности у Колчака. В доступной литературе занятия младшего из братьев Беренсов этого периода, с июня 1919 года по январь 1920 года, описаны крайне невнятно. В частности, утверждается, что «при Колчаке» «в 1919–1920-х годах» Михаил Беренс был командующим Морскими силами Приморской земской управы. Однако Приморская земская управа возникла на Дальнем востоке после падения власти Колчака, в январе 1920 года, поэтому возглавлять ее морские силы младший из Беренсов не мог ни «при Колчаке», ни «в 1919 году», не говоря уже о том, что сама управа была, скорее, пробольшевистским образованием, а не «белым».

Никита Кузнецов, автор книги «Русский флот на чужбине», старший научный сотрудник Дома русского зарубежья, смог прояснить некоторые важные моменты деятельности младшего из братьев Беренсов, не введенные на данный момент в научный оборот. – Те полгода, что прошли до падения власти Колчака, Михаил, произведенный почти сразу по прибытии в Сибирь в контр-адмиралы как бы в продолжение дореволюционного стажа, стал председателем следственной комиссии по выявлению обстоятельств службы морских офицеров у большевиков. Была у него и другая деятельность явно не первоочередного организационного толка – членство в Георгиевской думе (ведала награждениями офицеров), председатель комиссии по разработке вопросов об аттестации офицеров. Н. Кузнецов предполагает, что у Колчака не нашлось для Михаила Беренса собственно боевых обязанностей, т. к. тот поздно приехал – ведь после его вызова в январе 1919 года до его прибытия прошло почти полгода.

Однако важен тот факт, что Михаил, как и его брат у «красных», не принимает непосредственного участия в боевых действиях. Но если это еще объяснимо в случае с Евгением, который был строевым офицером только в самом начале своей карьеры, то для его младшего брата участие в боях было всё же занятием более естественным, чем руководство следственной комиссией.

Можно предположить: к этому его привело не отсутствие «боевых» должностей в войсках Колчака, а раздражение от собственного состояния «моллюска», вылившееся в слова о Петрограде «пусть вымирают – это будет уроком», что Пилкин в своем дневнике назвал «большевизмом» и «иезуитством». Вполне «красным» кажется и название комиссии – «по выявлению обстоятельств службы морских офицеров у большевиков», и в этом также можно увидеть отзвук настроений Михаила Беренса, прозвучавших в разговоре с Пилкиным о роли его старшего брата (а также Развозова и британского атташе Кроми) в подчинении морских офицеров «большевистской стихии» – какое-то отчаянное стремление разобраться в произошедшем расколе, осудив как неправую противоположную сторону, психологически более сильную и уверенную в себе.

Впрочем, это только предположения, требующие подтверждения архивными материалами.

Более важным представляется момент падения правительства Колчака. По информации Н. Кузнецова, Михаил Беренс был назначен исполняющим обязанности командующего Морскими силами Тихого океана (и тут опять случайная перекличка с «Морскими силами республики», которые в этот момент возглавлял его старший брат у большевиков) 1 января 1920 года. Это означает, что младший Беренс оказался востребован по своему прямому назначению кадрового морского офицера за три дня до выдачи Колчака большевикам – очевидно, верховный правитель России, преданный союзниками и ближайшим окружением и понимая, что погибнет, оставлял на посту командующего Тихоокеанским флотом того, кому он мог доверить спасение проигравших – кораблей и людей.

И это спасение и было осуществлено Михаилом Беренсом – в течение января 1920 года под его руководством на вспомогательных судах эвакуировались в Китай учащиеся моряки (гардемарины Морского училища) и беженцы.

После этого младший Беренс отправился в «белый» Крым, где еще продолжалась борьба с большевиками, и куда он прибыл в августе 1920 года. Петр Врангель назначает Михаила Беренса командующим крепости Керчь, а с 15 сентября 1920 года – начальником 2-го (Азовского) отряда Черноморского флота (1-й отряд воевал в Черном море)[124].

Однако, как и у Колчака, у Врангеля младший из братьев Беренсов не воевал – спустя месяц после назначения его начальником Азовского отряда, началась активная подготовка врангелевских войск к эвакуации (впрочем, планы по эвакуации разрабатывались еще с весны 1919 года – чтобы не допустить повторения эвакуации из Новороссийска, больше похожей на хаотическое бегство[125]).

Есть какой-то символизм в том, что, как и у Колчака, деятельность Михаила Беренса в качестве одного из руководителей флота у Врангеля началась в момент, когда стало ясно, что «белые» проиграли, и всё, что можно сделать – это эвакуировать проигравших людей и всех, кто захочет пойти с ними, как подчеркнул Врангель в своем обращении к жителям Севастополя и Крыма, «в неизвестность».

«Русский исход» врангелевских войск ноября 1920 года, в ходе которого из Крыма было эвакуировано чуть более 145 тысяч людей, описан во многих работах[126]. Михаил Беренс командовал вторым из четырех отрядов кораблей, состоявшем из 8 миноносцев[127]. Его отряд уходил из Керчи (другими портами эвакуации были назначены Севастополь, Ялта, Феодосия и Евпатория)[128] и был единственным, попавшим в 7-бальный шторм, в то время как все другие отряды дошли до места назначения – Константинополь – по штилю.

По прибытии в Константинополь Врангель переименовал Черноморский флот в Русскую эскадру – теперь это была, словами историка внешней политики России, доцента МГУ им. М. В. Ломоносова Олега Айрапетова, «армия экспатридов». Еще накануне эвакуации «генерал Врангель и верховный комиссар Франции в России Мартель совместно с адмиралом Дюменилем подписали конвенцию, в соответствии с которой вооруженные силы Русской армии и мирные беженцы передавались под покровительство Франции. В качестве залога расходов, которые могли возникнуть у Франции вследствие этого покровительства, ей предоставлялись русские военные корабли»[129].

Олег Айрапетов отмечает:

«Эскадру нужно было содержать. Для этого нужны были средства. Собственных средств не было, правового статуса тоже, армия Врангеля находилась на содержании союзников, фактически – Франции».

Собственно, это была не армия – а флот, боевые корабли, которые нужно было обслуживать, то есть иметь на них команду.

В Константинополе, после схода на берег беженцев, команда Русской эскадры составила 5849 человек, среди которых большинство составляли матросы (почти 4 тысячи), но кроме них были офицеры, женщины, дети, священнослужители, а также учащиеся Морского кадетского корпуса, созданного в Севастополе в 1919 году[130], не успевшего произвести там ни одного выпуска и эвакуированного целиком – не только со всеми гардемаринами и кадетами, но и библиотекой и типографией[131]. В качестве порта-пристанища для Русской эскадры Франция определила порт в своей колонии Тунис – Бизерту.

В феврале 1921 года, когда все корабли добрались до Бизерты, командующий Русской эскадрой Михаил Кедров уехал в Париж (туда же отправился и сам Врангель). На Кедрове лежала задача обеспечить команду денежным содержанием[132], впрочем, вопрос финансирования правительством Франции Русской эскадры на сегодня не исследован, известны только факты постепенной продажи французами «за долги» части судов.

Руководителем же эскадры «на месте», в должности исполняющего обязанности командующего распоряжением Врангеля был назначен Михаил Беренс. В этой должности он и вошел в историю – как «последний командующий Русской эскадрой».

* * *

Можно по-разному, в том числе в высшей степени критически[133], относиться к идее сохранить в боевом состоянии корабли и команды, потерявшие государство и Родину.

Кирилл Назаренко отмечает, что изначально «белые» были вполне убеждены в скором падении режима большевиков. Эти настроения были особенно сильны в момент Кронштадтского восстания марта 1921 года, и если бы восставшие продержались до схода льда – корабли Русской эскадры немедленно отправились бы туда на поддержку восставшим, но и после поражения этого восстания в русской эмиграции шел бурный процесс как переговоров между собой и с представителями европейских государств, так и внутренней самоорганизации. Словами К. Назаренко, потребовалось сменовеховство второй половины 1920-х годов, чтобы в эмиграции началось признание того, что советская власть – это Россия, а не анти-Россия.

Но как бы не относиться к деятельности эмиграции в целом, Михаил Беренс не принял в ней никакого участия – он не посылал приветственных телеграмм участникам Кронштадтского восстания в 1921 году (за что подвергся критике[134]), не откликнулся на запрос отправить корабли в Дальне-Восточную республику в 1922 году[135], не вступил ни в одну офицерскую эмигрантскую организацию, не принял гражданства ни одной страны, лишившись из-за этого возможности служить в госучреждениях, но до своей смерти в 1943 году оставшись «подданным Российской империи».

И в отличие от большинства командного состава Русской эскадры, разъехавшегося постепенно по Европе – кто сразу, кто через какое-то время – младший из братьев Беренсов остался при ней навсегда, в том числе после того, как она перестала официально существовать, а произошло это в октябре 1924 года, когда Франция признала Советский Союз.

Последний командующий Русской эскадрой воспринял свою деятельность не как боевую, а как повседневно-хозяйственную, в которой важно не столько поддержание кораблей в хорошем состоянии (а за этим Михаил Беренс также следил), сколько забота о вверенных ему людях – выучить уехавших из Севастополя учеников Морского кадетского корпуса и обеспечить их дальнейшим образованием в странах Европы; трудоустроить желающих сойти на берег офицеров, моряков и членов их семей, а детей отдать в школы; обеспечить порядок на кораблях и дисциплину в лагерях беженцев; и т. д. Морской кадетский корпус выпустил 300 человек, разъехавшихся по европейским учебным заведениям; при корпусе были устроены курсы по механической части и курсы подводного плавания; проводились учебные плавания с кадетами и гардемаринами, ежегодно проходили парады; было организовано издание журнала «Морской сборник», печатавшегося в литографии Морского корпуса[136].

На данный момент практически не введена в научный оборот переписка Михаила Беренса с представителями русской эмиграции в Париже – с тем же Кедровым, иногда приезжавшим в Бизерту, но в первую очередь – с бывшим военно-морским агентом в Париже Владимиром Дмитриевым, который, находясь в Париже в годы гражданской войны, активно поддерживал «белых» финансово и дипломатически. Однако те отрывочные письма, что цитируются в работах историков, хорошо говорят о занятиях Беренса в Бизерте и его настроениях.

Вот письмо от 16 августа 1923 года:

«Наша молодежь последнее время занимается парусным спортом, выкраивая из старой парусины и рваных чехлов и тентов паруса на всё могущее держаться на поверхности воды. Я страшно этим доволен, т. к. это занятие полезнее, чем пить ordinaire. Несколько гардемарин начали сами строить маленькую яхту из старых ящиков и прочей рухляди, но, к несчастью, нигде не оказалось никаких чертежей…».

Беренс просил Дмитриева прислать ему какие-нибудь чертежи; и эта просьба была выполнена[137].

К лету 1924 года, к тому моменту, когда между Советским Союзом и Францией начались переговоры о признании власти большевиков и передаче в СССР кораблей, находящихся в Бизерте, «на эскадре оставалось 220 человек (из них 60 женщин и детей)»[138].

Ничего неизвестно о реакции Михаила Беренса на требование правительства Франции о роспуске эскадры с последующей передачей кораблей Советскому Союзу – кроме того факта, что он обещал морскому французскому префекту в Тунисе сохранить корабли в целостности до прибытия советской делегации (было опасение, что корабли попробуют затопить, как были затоплены два корабля двумя моряками, узнавшими о продаже «их» судов Францией в начале 1924 года). Учитывая «небоевые» и внеполитические настроения младшего из братьев Беренсов, и какой-то, судя по всему, общий фаталистический настрой, определивший вначале его неучастие в гражданской войне, а потом – весьма своеобразное «небоевое» участие, можно предположить, что он этого ожидал. Это не означает, что сам момент, когда им как командующим были спущены Андреевские флаги на кораблях Русской эскадры[139], а произошло это 29 октября 1924 года, не был для него – как и для всей команды – трагическим[140].

Во всяком случае, к октябрю 1924 года это не было для него неожиданностью – ведь еще в июле 1924 года тот же бывший военно-морской агент во Франции В.Дмитриев, писал его брату – Евгению Беренсу подробное письмо о состоянии эскадры, описывая в том числе деятельность младшего из братьев на посту ее руководителя[141]. Вряд ли Дмитриев тогда же не передал Михаилу Беренсу, что его старший брат как представитель Советского Союза интересуется кораблями Русской эскадры.

Часть 3. За гранью примирения: братья и корабли

Евгений Беренс к 1924 году был военно-морским атташе Советского Союза в Британии, в 1925 году он занял такую же должность и во Франции. Однако на момент создания в декабре 1924 года советско-французской комиссии по осмотру судов, в которую и вошел старший из братьев Беренсов, он не имел во Франции официальных полномочий и торопил свое начальство – руководителя военно-морских сил СССР Вячеслава Зофа – с их получением.

Советско-французская комиссия приехала в Бизерту в конце декабря 1924 года. Как известно, на момент ее нахождения в Бизерте Михаил Беренс уехал в Тунис. Из письма Евгения Беренса В. Зофу следует, что представителям Советского Союза было запрещено с кем-либо общаться, а до их приезда русским морякам было дано указание «очистить эскадру». Впрочем, Евгений Беренс неоднократно настойчиво подчеркивает, что комиссия сама не стремилась к какому-либо общению[142].

Советско-французская комиссия находилась в Бизерте 8 дней, с 28 декабря 1924 года по 6 января 1925 года, с советской стороны в ней, кроме старшего брата Беренса принимали участие известный кораблестроитель Алексей Крылов, а также помощник начальника отдела подводного плавания Технического управления РККФ А. А. Иконников, инженеры-механики П. Ю. Орас и Ведерников. Комиссия осмотрела все корабли, составила список тех кораблей, которые по своему состоянию могут быть востребованы на флоте, зафиксировала, какой ремонт какому кораблю будет нужен на месте (то есть до буксировки в Черное море), и вернулась в Париж.

Как отмечается во всех исследованиях по этому вопросу, Франция отказалась возвращать корабли Советскому Союзу, пока он не признает долги Российской империи, против возврата также выступили страны Черноморского региона (Румыния) и поддержавшая их Англия, не хотевшая усиления морской мощи СССР. Вопрос завис, а корабли тем временем приходили во все более негодное для транспортировки состояние – после признания СССР Франция заявила, что с 1 января 1925 года прекращает выделять деньги на содержание кораблей, в том числе платить зарплату командам, которые их обслуживают. В итоге в конце 1920-х годов корабли были распилены французами на металлолом.

В истории с возвращением кораблей в Черное море из Бизерты много неясного.

В частности, Н. А. Кузнецов отметил в разговоре с автором этих строк:

«Ничего неизвестно о том, куда пошли деньги, полученные Францией от продажи кораблей Русской эскадры».

В статье А. Ю. Царькова утверждается, что советское руководство повело себя легкомысленно:

«Сенат Франции высказался резко отрицательно по поводу передачи кораблей СССР, так как посчитал, что это ослабит позиции их страны и ее союзников в Европе. В СССР этим решением остались очень недовольны, начались взаимные претензии, и конструктивного диалога не получилось. Вопрос о возвращении кораблей так и остался нерешенным. Руководство нашей страны отнеслось к этому крайне важному вопросу несколько легкомысленно и советские дипломатические представители не сумели твердо настоять на возврате русских кораблей… Создается впечатление, что руководство СССР не понимало истинной ценности оказавшихся в Бизерте боевых единиц бывшего Российского флота и поэтому не предпринимало активных действий для возвращения на Черное море кораблей, уведенных белыми»[143].

Однако ситуация была несколько сложнее. Как ясно из публикации некоторых документов РГВА о переговорах представителей СССР и Франции[144], единственным, кто выступил «за» безусловную необходимость «возвращения кораблей», и из членов советско-французской комиссии, и из дипломатического ведомства СССР (Леонид Красин, Максим Литвинов) был Евгений Беренс.

В воспоминаниях кораблестроителя Алексея Крылова, в первую очередь, речь идет о техническом состоянии кораблей[145]. Откровенно против возвращения кораблей выступил участвовавший в переговорах во Франции полномочный представитель СССР в этой стране Леонид Красин. 31 января 1925 года, т. е. спустя три недели после возвращения комиссии в Париж, первый заместитель наркома иностранных дел Литвинов писал председателю Реввоенсовета Михаилу Фрунзе и Иосифу Сталину: Красин, хотя и не знаком пока с итоговым докладом комиссии, сообщает, что корабли «потребуют крупного длительного ремонта» стоимостью в 15 миллионов рублей, это займет «несколько лет работы», поэтому «непосредственного усиления боеспособности нашего Черноморского флота ожидать не приходится». Предложение Красина сводилось к тому, чтобы засчитать стоимость «Бизертского флота» «в счет наших претензий к французскому правительству», а 15 миллионов потратить на строительство новых кораблей[146].

За три дня до этого письма Литвинова Фрунзе и Сталину, 28 января 1925 года, Евгений Беренс из Лондона писал своему непосредственному начальнику Зофу (подчиненного тому же Фрунзе) нечто совершенно противоположное. Подчеркивая, что произведенный комиссией расчет – это намного дешевле, чем строить новые корабли такого же уровня, Евгений Беренс настаивал, что возвращение кораблей несет важный символический смысл:

«…если вспомнить полную стоимость всего этого имущества, не только денежную, но и моральную, и престиж, то то, что придется затратить, составляют лишь обычный процент на долго задержанный ремонт».

В этом длинном письме В. Зофу Беренс приводил аргументы самого разного рода – что представление об устаревшем характере судов не мешает держать такие же суда на Балтике; что любые корабли являются сдерживающим фактором для агрессии, как было в годы гражданской войны с Англией в том же Балтийском море; что истерика Румынии и давление Англии на Францию не играют никакой роли, и единственное, имеющее значение в данном случае – это недовольство французского общественного мнения, с которым и нужно работать; что «военные суда нельзя рассматривать как имущество под залог обязательств»; и, наконец, что «речь идет о ВОЗВРАЩЕНИИ (так в тексте – Л. У.) судов, всегда бывших частью нашего Черноморского флота»[147].

Спустя несколько дней В.Зоф предоставил своему начальнику председателю Реввоенсовета Фрунзе записку с расчетами, доказывавшими «совершенную необходимость возвращения судов Бизертской эскадры», в частности, по его подсчетам получалось, что на строительство новых судов такой же боевой мощи потребуется 83 миллиона рублей, в то время как затраты на ремонт судов в Бизерте составляют порядка 15 миллионов рублей, а их боевой мощи вполне хватит, чтобы защитить СССР на Черном море от стран «Малой Антанты»[148].

Судя по всему, записка В. Зофа легла в основу дальнейших подсчетов затрат на ремонт и транспортировку кораблей[149], которые велись в СССР в течение 1925 года, однако аргументы Беренса о том, как решить вопрос о возвращении судов дипломатически, «в дело» не пошли.

Можно предполагать, что причиной этого стал личный конфликт Евгения Беренса и Леонида Красина – если в конце января Беренс явно торопил Зофа с назначением его военно-морским атташе во Франции («я тогда буду иметь возможность официально общаться с представителями этой страны» – пишет он), то уже в марте он сообщает своему начальнику, что чувствует себя более востребованным в Англии, где и будет работать[150].

Историк внешней разведки СССР Евгений Сергеев в связи с этим отметил в разговоре с автором этих строк:

«Конфликт Беренса с Красиным вполне мог иметь место, Красин был фигурой очень и очень непростой, с ним сложно было находить общий язык».

Впрочем, можно предложить и совсем другое объяснение неожиданному «охлаждению» Беренса к пребыванию во Франции – вероятно, это было предписано ему его другим начальством, а именно – ГПУ.

Н. А. Кузнецов не так давно опубликовал подборку рассекреченных документов, в которой есть «Письмо неустановленного лица к неустановленному адресату» от 11 января 1925 года с печатью «Закордонный отдел ИНО-ГПУ»[151]. Автором письма был член комиссии («8 января вернулась наша комиссия из Бизерты», «В одном из погребов мы обнаружили рассыпанные по полу винтовочные патроны», «Когда мы заявили о всех этих непорядках французам…» и т. п.), то есть кто-то из пяти человек, составивших советскую делегацию.

При этом автор письма явно был не просто техническим специалистом, т. к. писал о «высокой политике» и давал рекомендации:

«Единственный выход из положения, единственная гарантия безопасности наших судов – это скорейшее получение судов в наши руки, посадка на них наших людей, чистка судов от “всякой скверны” и последующее их хорошее содержание и охрана. Если французы затянут дело с передачей нам флотилии, то можно было бы рекомендовать в качества паллиатива, гарантирующего безопасность наших судов, посылку французам особой ноты с возложением на них ответственности за состояние и безопасность судов этой флотилии. Но это дело высокой политики. По приезде в Париж узнал от Унылова, что разрешение вопроса о передаче флотилии, по-видимому, откладывается французами на неопределенный срок. Об этом свидетельствует сообщение наших источников относительно давления на французов со стороны румын, а также о том же говорит неблагоприятный исход домогательств нашего Полпредства перед французским Мининделом об ускорении дела с передачей нам флотилии. Дело в том, что по поручению тов. Красина т. Волин на другой день [после] нашего отъезда из Бизерты был с визитом в Мининделе у Лароша – начальника политического отдела МИД20, который на просьбу Волина начать переговоры о передаче нам флотилии ввиду возвращения из Бизерты нашей комиссии и окончания ею осмотра наших судов ответил, что, во-первых, он еще не читал доклада Морского министерства, а во-вторых, вопрос о передаче флотилии ввиду его сложности будет передан на предварительное рассмотрение специальной юридической комиссии. Этот ответ ясно показывает, что французы будут затягивать дело с передачей нам флотилии».

Сложно представить, что кораблестроитель Алексей Крылов столь хорошо разбирался в хитросплетениях французско-советской дипломатии, следовательно, автором письма мог быть только Евгений Беренс.

И еще одно объединяет письма Евгения Беренса к Зофу и Фрунзе с этим письмом неустановленного адресата – постоянное использование слова «наш». Так, в неподписанном документе читаем:

«Единственная гарантия безопасности наших судов – это скорейшее получение судов в наши руки, посадка на них наших людей… Если французы затянут дело с передачей нам флотилии…» (подчеркивание мое – Л. У.).

Тоже самое – в уже цитировавшихся письмах Беренса советским военно-начальникам, скажем, в письме Фрунзе он пишет:

«…переговоры с нашими представителями в Черном море в 1919–1920-х гг. при эвакуации французами наших берегов», «наши суда», «всегда бывшие частью нашего Черноморского флота» (подчеркивание мое – Л. У.)[152].

Это, в свою очередь, означает, что должность военно-морского атташе, которую занимал старший из братьев Беренсов, была не просто дипломатической, а что он был разведчиком и его неформальный статус был таков, что он мог давать рекомендации своему начальству, как завуалированные («но это дело высокой политики»), так и прямые («можно было бы рекомендовать» и т. п.). Если высказанное предположение верно, это означает, что Евгений Беренс был высокопоставленным разведчиком, причем практически с самого возникновения советской власти, чем и объясняется его неуязвимость в «заговоре послов» осенью 1918 года.

Эти письма Евгения Беренса показывают его как исторического деятеля с абсолютно доминирующей государственнической логикой. Скорее всего, его слова, сказанные в ноябре 1917 года на заседании Морского генерального штаба – «Надо думать о России и работать, господа, работать» – были вполне искренними. Более того, его изначальная позиция по отношению к власти большевиков кажется даже не связанной непосредственно с продолжавшейся войной с Германией – патриотический мотив, важный для многих кадровых офицеров, которые пошли на службу к большевикам.

Его спокойная уверенность в том, что он делает «правое дело», сквозящая по всем его поступкам периода гражданской войны, также сквозит и в письмах советским руководителям 1924–1925 годов, особенно – в письмах Зофу, в которых он ненавязчиво, но настойчиво дает советы. Его рассуждения о том, какие шаги нужно предпринять, чтобы поставить французов в патовое положение и тем самым их переиграть; как принято в европейской политике поступать в различных случаях; чего ждут от людей, занимающих те или иные должности, напоминают советы взрослого и умудренного жизненным опытом человека, желающего помочь «опериться» неопытному юнцу, только что «вышедшему из пеленок» и не понимающего правил игры «взрослого мира»[153]. Именно в таком образе предстал Евгений Беренс – как заботящийся о молодой, но праведной государственности – в цитировавшихся выше записках пламенной революционерки и писательницы Ларисы Рейснер и, думается, в выведенном ею образе было много правды.

В то же время несомненна и русская идентичность Евгения Беренса – он неоднократно использует слово «русский» в «дневнике», который он ведет в Бизерте «вместо отчета» для Валентина Зофа: «я убежден в том, что уже сейчас в Бизертском порту, морских кругах и в городе ходят слухи о том, как русские работают и какую проявляют энергию», «здесь много всякого русского люда», «русские суда» и т. п.

В его письмах периода 1924–1925 годов можно найти прямые параллели с его же текстами периода гражданской войны. Так, в 1919 году Евгений Беренс писал о необходимости развития флота на Севере: «Я придавал нашему Северу первенствующее значение…», в связи с ухудшением стратегического положения в Финском заливе «мы все равно утратили старое положение и нам придется переносить базу флота на Север»[154].

В 1920 году на заключении Юрьевского мирного договора с Финляндией, он опять использует слово «русский» и выступает с государственнических позиций:

«Финскому побережью и финской торговле никто не угрожает в русском проекте перемирия, но Россия, конечно, не может жертвовать своими насущными интересами для успокоения излишней нервозности и подозрительности финнов, к тому же ни на чем не основанных»[155].

Воззвание апреля 1920 года, составленное Евгением Беренсом в разгар советско-польской войны, проникнуто тем же «русским патриотизмом» и государственнической логикой:

«Обращаемся ко всем морякам, всякого звания, чина и положения, где бы они ни находились, за пределами Советской России, и в особенности к морякам Черноморского флота, с искренним и горячим призывом. Забыть рознь, произошедшую в последние годы, и соединиться с нами для спасения русского народа и его земли. Теперь не время рассчитывать на интервенцию и искать выхода во всяких других средствах. Пора признать, что русский народ всем ходом последних лет показал, как он хочет жить и за что борется»[156].

В то время, когда Евгений Беренс писал это воззвание, его младший брат добирался после эвакуации в Китай людей и кораблей с Дальнего Востока – в Крым, к тому самому Черноморскому флоту, который Евгений в апреле 1920 года звал объединиться против поляков и необходимость затопления которого доказывал двумя годами ранее, в мае 1918 года. Но, как оказалось, ехал в Крым Михаил Беренс для участия не в «розни», а в очередной эвакуации проигравших в ходе этой розни людей.

* * *

Есть глубокий символизм в том, что, несмотря на все усилия Евгения Беренса, корабли Русской эскадры не вернулись «в родную гавань» нового государства, которое было для старшего из братьев продолжением исторической русской государственности – ведь это были те самые корабли, которые он хотел затопить в мае 1918 года, спасая это новое государство то ли от немцев, то ли от белых. Точнее, это была та часть кораблей, которая отказалась летом 1918 года подчиниться этому приказу.

Есть какой-то символизм и в том, что Черноморский флот в гражданской войне оказался, скорее, с «белыми», в то время как Балтийский флот – с «красными»; и в том, что один из братьев в годы гражданской войны оказался причастен к Балтийскому флоту (собственно, по факту Евгений Беренс управлял кораблями именно Балтийского флота), а второй – к Черноморскому, который он возглавил в тот момент, когда флот перестал быть флотом, превратившись в эскадру.

Случайным образом в их биографиях проявилось подспудное противостояние двух логик, одна из которых символически, несомненно, выражена имперско-бюрократическим Петербургом – логикой государственной необходимости идти вперед, невзирая ни на какие жертвы, а вторая вполне ассоциируется с свободолюбиво-патриотичным Севастополем, отказывающимся от справедливости этой логики в пользу спасения людей. Противостояние этих двух логик, в общем-то, составляют одну из главных драматических линий отечественной истории ХХ века, если не сказать – большей части нашей истории.

Личные истории двух братьев сложились так, что они не смогли примириться, но, может быть, уместно сказать, что их примирила память о них обоих в той жизни, которую они оба не застали.

Могила Евгения Беренса в Новодевичьем монастыре была утрачена в 1930-е годы, могила Михаила Беренса на кладбище в Бизерте была утеряна после Второй мировой войны. Однако в конце ХХ века усилиями энтузиастов их могилы были найдены.

«Бизертинский морской сборник» сообщает:

«3 сентября 2001 года в Тунисе на кладбище Боржель на могиле контр-адмирала М. А. Беренса (1879–1943), командовавшего русской эскадрой, была установлена памятная плита (автор севастопольский скульптор Станислав Чиж), доставленная флагманом российского Черноморского флота из Севастополя крейсером “Москва”». При ее торжественном открытии, парадным строем с Андреевским флагом прошли моряки крейсера, воздавая дань уважения русскому адмиралу. На плите, помимо положенных надписей, есть и слова: “Россия помнит вас”»[157].

И меньше, чем через год – 3 июля 2002 года на Новодевичьем кладбище в Москве был открыт памятник на могиле Евгения Беренса[158], сделанный тем же севастопольским скульптором Станиславом Чижом из такого же черного гранита, как и надгробная плита на могиле Михаила Беренса в Бизерте. На памятнике выбиты слова, сказанные в ноябре 1917 года самим Евгением Беренсом – «Надо помнить о России…»[159], и звучат эти слова в унисон с надписью на плите на могиле его младшего брата.

В этой истории возрождения памяти о двух братьях тоже многое символично – ведь корабль-флагман Черноморского флота привез Андреевский флаг в Бизерту из Севастополя, находившегося тогда в составе Украины. Будущее флота в 2001 году было неизвестно, так как договор России с Украиной предусматривал его базирование в Севастополе до 2017 года, после чего флот вполне могла ожидать «вторая Бизерта». И несмотря на это, в Севастополе хранилась русская идентичность, хотя в 2000-е годы он был юридически не связан с Россией также, как в 1920-е годы Русская эскадра не была в правовом смысле связана с русской государственностью.

И эта идентичность, в конечном итоге, привела современный Севастополь к обретению русской государственности, благодаря в том числе памяти о тех, кто жил с абсолютно разным пониманием блага Родины, но был един в понимании долга и чести.

Источник: https://politconservatism.ru/articles/bratya-berensy-iz-istorii-russkoj-mezhdousobitsy

Ноябрь. Три жизни «подводника № 1» Михаила Китицына

В ноябре 2020 года исполняется 100 лет с момента Русского исхода – эвакуации из Крыма последнего белого правительства на территории европейской России, которое возглавлял Петр Врангель. С ним в эвакуацию, в неизвестность ушло около 145 тысяч – как воевавших на стороне белых и членов их семей, так и гражданских лиц.

История гражданской войны лучше всего видна через жизни конкретных людей, причем при пристальном взгляде внешне-похожие биографии оказываются подчас противоположными – как, например, в случае с братьями Беренсами[160].

В этой статье речь пойдет о Михаиле Китицыне – знаменитом «подводнике № 1» Черноморского флота Российской империи в годы Первой мировой войны. В январе 1920 года он вместе с Михаилом Беренсом организовывал эвакуацию белых из Владивостока, в ноябре 1920 года они оба принимали участие во врангелевской эвакуации из Севастополя и Крыма и налаживали жизнь Русской эскадры в Бизерте (французская колония Тунис), оказавшейся последней стоянкой для остатков Черноморского флота.

Однако если Михаил Беренс свою деятельность в стане белых воспринимал, скорее, с какой-то апатией и ощущением безысходности, как выполнение офицерского долга и просто в силу человеческой порядочности, то история Михаила Китицына – это история о свободе выбора в даже самых неблагоприятных обстоятельствах, о кипящей энергии, созидающей вопреки катастрофическим внешним условиям и вовлекающей в это созидание окружающих. Это история о том, как человек своей волей и своими решениями строит свою судьбу и судьбу зависимых от него людей, оставаясь при этом верным принципам долга и чести.

В биографии Михаила Китицына как будто сплелось целых три отдельных жизни.

В своей первой жизни он был успешным боевым офицером-подводником.

Во второй жизни – создателем своего дела, практически полусемейного предприятия, охватившего почти полмира (Петроград, Владивосток, Гонконг, Сингапур, Андамандские острова, Порт-Саид, Дубровники, Севастополь, Бизерта); это дело в силу его уникальности сложно описать в двух словах, речь идет о том, как в условиях гражданской войны и развала учебных учреждений Китицын создал вокруг себя интеллектуально-образовательное пространство для гардемаринов и, зарабатывая вместе с ними, смог дать им путевку во взрослую жизнь.

И в третьей жизни Китицын стал инженером, отказавшимся от всех должностей, ушедшим в эмиграции в комфортное частное пространство, женившимся и обзаведшимся домом, при этом поддерживающим своим авторитетом и связями «птенцов» его «гнезда», гардемаринов, раскиданных в 1920–1930-е годы по всему свету.

И если с точки зрения российской истории фигура Китицына важна, в первую очередь, как «подводника № 1» отечественного флота, именно в таком качестве о нем с восхищением пишут историки, то из чисто человеческой перспективы он остался в памяти, в первую очередь, тех людей, с кем он был связан в своей третьей жизни. И эти люди не только оставили о нем теплые и светлые воспоминания как о моральном авторитете, наставнике, духовном лидере, но и сохранили в себе и после его смерти, а может быть – и передали своим детям и внукам, живущим ныне в США – то понимание флотской, морской идеи и русского патриотизма, которое было присуще Китицыну.

* * *

Ключевая загадка, связанная с фигурой Михаила Китицына и не объясненная до сих пор в литературе – это коренной перелом в его жизни, произошедший в 1917 году. Именно в этом, революционном, году Китицын из одного из самых результативных подводников российского императорского флота превратился в учителя – руководителя учебной практики гардемаринов. Карьерные изменения сопровождались физическими перемещениями – из Севастополя Китицын уехал в Петроград, а оттуда – во Владивосток, где должна была проходить практика.

На первый взгляд, сложно найти внутренние причины для такого карьерного кульбита.

Китицын был сверх-успешен как командир «Тюленя» – новейшей подводной лодки типа «Морж». За один 1916 год он одержал 36 побед в боях с противником, на свой страх и риск провел сложнейшую разведывательную операцию в Варненской бухте, а его бой с пароходом «Родосто», как пишет историк И. В. Алексеев, «был первый в истории и не повторенный ни в русском, ни в советском Военно-морском флоте случай, когда подводная лодка не только вышла победителем в артиллерийском бою с более сильным противником, но и захватила его»[161]. К концу 1916 года Китицын был досрочно произведен в чин капитана 2-го ранга, перед ним открывались блестящие карьерные перспективы.

Можно предположить: то, что эти перспективы не были реализованы, является следствием Февральской революции или, если не ее самой, то следствием обще-политических изменений, сказавшихся естественным образом и на флотской атмосфере, от чего Китицын попытался, по сути, убежать, спрятаться. Именно такое объяснение предлагается в статье Н. А. Кузнецова «Подводник № 1» – автор полагает, что Китицын принял решение уйти с Черноморского флота практически сразу же после свержения монархии и уже летом оказался на должности руководителя практики Отдельных гардемаринских курсов, находившихся в Петрограде[162].

Однако в энциклопедической статье А. М. Пожарского приводятся данные, что Китицын командовал подводной лодкой по июнь 1917 года, приказ о назначении на новую должность датируется началом сентября, а отъезд во Владивосток произошел в октябре[163]. В статье И. В. Алексеева и вовсе утверждается, что «Тюлень» под командованием Китицына совершал боевые выходы в Черном море даже в октябре 1917 года.

В итоге на данный момент точно не установлено, когда же Китицын решился на резкие изменения в своей жизни. Неизвестна и его мотивация. Все сходятся только на том, что в ноябре 1917 года Китицын вышел в учебное плавание с гардемаринами во Владивостоке, еще не зная о захвате власти большевиками.

Историк военно-морского флота, профессор Института истории Санкт-Петербургского государственного университета Кирилл Назаренко в разговоре с автором этим строк предположил, что Китицыну было элементарно невыгодно оставаться командиром подводной лодки: к 1917 году он уже получил все возможные боевые награды и мог претендовать на занятие командующих постов (скажем, начальник Бригады подводных лодок), но по факту его не могли назначить на такого рода должности – уж слишком быстрым оказался его рост в званиях.

Такая версия выглядит вполне логичной, однако и она объясняет изменения в биографии командира «Тюленя» в 1917 году лишь частично – остается неясным, почему Китицын оказывается не кем-нибудь, а именно руководителем учебной практики гардемаринов во Владивостоке.

Приоткрывают завесу тайны воспоминания самого Китицына, записанные его учениками и опубликованные после его смерти в 1960 году, но изложенная в них мотивация выглядит не слишком убедительной, искаженной – что часто бывает с воспоминаниями, тем более записанными другими людьми, к тому же спустя более 40 лет после описываемых событий.

Так или иначе из этих воспоминаний следует, что когда в июне 1917 года «Тюлень» пошел в первый после ремонта поход, то его командиру не понравилась атмосфера в команде, уже попавшей под влияние революционных идей, он стал обдумывать, куда бы ему уйти, а тут в Севастополь приехал контр-адмирал Сергей Фролов в поисках кандидатов для занятия вакантных должностей на Отдельных гардемаринских курсах в Петрограде.

И Китицын попросился к нему.

Итак, создается впечатление, что резкий прыжок из первой жизни во вторую был совершен Китицыным вследствие революционной обстановки и практически случайно.

Рискну предположить, что это было не совсем так.

В собранных учениками Китицына воспоминаниях о нем фигурирует история, как в начале января 1917 года, то есть почти за два месяца до Февральской революции, когда «Тюлень» встал на ремонт, Китицын обратился к начальству с просьбой вместо отпуска отправить его в штаб флота в Петроград. В воспоминаниях умалчивается, зачем Китицыну это было нужно, однако складывается впечатление, что он искал себе новую сферу деятельности, и связано это было не с внешними обстоятельствами, какими бы они ни были – революционное обрушение или карьерный тупик, а с его собственными интересами.

Вряд ли Китицын искал штабную должность – его биография в целом оставляет впечатление человека, чуждающегося бюрократической волокиты, склонного к интеллектуальным занятиям, свободолюбивого и творческого, каким бы парадоксальным не казалось это утверждение применительно к флоту как организации, которая ориентирована на жесткую дисциплину.

Скорее всего, резкие изменения в жизни Китицына были связаны с его собственным характером, требовавшем постоянной пищи для ума, движения, перемещения, познания нового, без ограничения себя какими-то внешними рамками.

* * *

О чрезвычайной подвижности Китицына свидетельствуют биографические справки о нем.

Так, после окончания Морского корпуса в 1906 году он попал в отряд, собиравшийся из Либавы в поход для приемки чилийских и аргентинских крейсеров, но поход не состоялся, и Китицын тут же поехал в Хабаровск с эшелоном матросов на Амурскую речную флотилию, затем – во Владивосток, откуда отправился в Сайгон (ныне – вьетнамский город Хошимин), где был назначен на крейсер «Олег», шедший в Балтийское море.

В конце 1906 года Китицын – в Штутгарте в царской охране, в 1907 – на миноносцах, в 1908-м – в походе в Северный Ледовитый океан по охране рыбных промыслов[164]. Вернувшись через год, он поступает в Петербурге в офицерские подводные классы, а после их окончания отправляется на Черноморский флот, в Севастополь.

Там он вначале – помощник капитана подводной лодки «Судак», затем – ее капитан, но не прошло и года, как Китицын просит перевести его на канонерскую лодку для заграничного плавания, чтобы подготовиться к экзаменам в Николаевскую академию Генерального штаба. Через год он поступает в академию, однако начинается Первая мировая война и Китицына отправляют в Севастополь в распоряжение командующего Черноморским флотом, где он участвует в организации отряда минных заградителей. Но спустя 3 месяца после начала войны будущий знаменитый подводник, недовольный спокойствием на Черном море (Османская империя никак не вступала в войну), отправляется с ротой Черноморского экипажа в крепость Ивангород для участия в боях на сухопутном фронте.

Позднее, в эмиграции, несмотря на заметно более солидный возраст, Китицын также перемещался с места на место, хотя и не столь стремительно, как в более молодые годы, переехав всего несколько раз: Нью-Йорк, Колумбия, снова Нью-Йорк, Вирджиния (в годы Второй мировой войны Китицын служил там на военно-морской базе), Вашингтон и, наконец, Флорида.

Сам Китицын вспоминал:

«Во все время моей службы, да и в дальнейшей жизни, у меня всегда были планы на перемены. Долго я не мог спокойно сидеть на одном месте и всегда стремился куда-нибудь вперед».

Причем эта стремительность сочеталась с постоянным интеллектуальным ростом.

Не случайно в промежутке между окончанием Морского корпуса в 1905 году и началом Первой мировой войны он дважды учился (подводный класс, Николаевская академия Генерального штаба), при том что самая первая его попытка продолжить образование после Морского корпуса – попасть в артиллерийские классы – оказалась неудачной.

Из книги историка, руководителя Центра военной истории Института российской истории РАН Д. Ю. Козлова о действиях Черноморского флота по нарушению коммуникаций противника в годы Первой мировой войны складывается впечатление о Китицыне как о смелом аналитике. В боевой деятельности он постоянно пробовал новое – «стремился к разнообразию способов действий и тактических приемов, отказу от шаблонных решений, частой смене позиций для введения в заблуждение противолодочных сил противника»[165].

Также Китицыну было присуще стремление рисковать.

Описывая самый известный выигранный им бой – с пароходом «Родосто», историк И. В. Алексеев пишет:

«Китицын шел на риск, любой снаряд или крупный осколок, попади он в “Тюлень”, грозил ему гибелью. Лодки типа “Морж” не были разделены водонепроницаемыми переборками на отсеки, а на палубе надстройки находились заряженные торпедные аппараты Джевецкого. Но риск вкупе с хладнокровным расчетом привел командира и экипаж “Тюленя” к одной из самых замечательных побед в истории подводного плавания».

Соратники Китицына в годы гражданской войны также оставили воспоминания о его умении рисковать в критических ситуациях, сохраняя при этом спокойное расположение духа: когда десант под его руководством в апреле 1919 года попал под обстрел красных партизан, «все принуждены были спрятаться на дно только что спущенных шлюпок, и единичные попытки из них выскочить и выйти по трапу наверх на палубу “Магнита” встречались градом пуль красных, обстреливавших корабль с сопок. Капитан 1 ранга М. А. Китицын один ходил по открытому спардеку. По временам он осведомлялся у лежащих в шлюпках: “Вас еще обстреливают?”». В ходе этой операции у Китицына была прострелена рука.

Представляется, что именно бурлящая, кипучая натура Китицына и предопределила его совсем неочевидный карьерный шаг в 1917 году.

* * *

«Вторая жизнь» Михаила Китицына охватывает период с осени 1917 года, когда он был назначен руководителем учебной практики 3-й роты Отдельных гардемаринских курсов и уехал с ней для прохождения этой практики из Петрограда во Владивосток, по лето 1922 года, когда уже в белой эмиграции, в Бизерте состоялся выпуск последних «владивостокских» гардемарин.

Это действительно потрясающая история о том, как человек из ответственного за учебную практику благодаря собственной смекалке и предприимчивости, готовности ждать, рисковать и брать на себя ответственность вырос в организатора своего дела, вопреки катастрофическим внешним обстоятельствам, когда вокруг рушился один режим за другим – Временного правительства, большевиков, Александра Колчака, Петра Врангеля.

Конечно, вряд ли сам Китицын осенью 1917 года предполагал, что вместо стандартной образовательной практики ему придется заниматься организацией собственного предприятия (рыболовецкого хозяйства) и собственного учебного заведения (Морское училище во Владивостоке), а потом вести за собой через полсвета в неизвестность 250 юных моряков, зависимых только от него, искать средства для их пропитания и параллельно с этим их учить.

Первые действия Китицына после получения известия о захвате власти большевиками в конце 1917 года говорят, скорее, о его осторожной и выжидательной позиции и в то же время готовности дать выбор всем, кто его окружает – как соратникам– офицерам по образовательной деятельности, так и учащимся гардемаринам.

На кораблях, находившихся в это время в районе Нагасаки, назревал бунт сторонников новой власти, и здесь впервые проявились организаторские способности Китицына.

Вначале он с небольшой группой гардемарин ограничил доступ к корабельным орудиям, а после этого предложил всем несогласным с продолжением обучения и желающим срочно вернуться во Владивосток так и сделать – сойти на берег и своим ходом возвращаться обратно. В итоге с учебных судов ушли 4 офицера, все матросы и около 20 (по другим данным – 40) гардемаринов, зато оставшиеся были готовы подчиняться требованиям своего руководителя вопреки свободолюбивому настрою того времени.

Что произошло дальше – по имеющимся источникам понять трудно.

По каким-то причинам Китицын самоустраняется от командования отрядом, оставив за собой командование одной ротой, отдав общее руководство своему заместителю старшему лейтенанту М. Афанасьеву, а вскоре и вовсе списавшись на берег. В Сайгоне были организованы классные занятия в казармах для 100 гардемарин, другие ушли к белым, однако кто организовал эти занятия – не ясно, т. к. в воспоминаниях участников событий фигурирует лишь история об использовании учебных судов и учащихся Афанасьевым для перевозки грузов и зарабатывании таким образом себе на жизнь.

Так или иначе, когда стало известно об установлении власти Колчака в Сибири Китицын, а вместе с ним – и гардемарины – возвращаются во Владивосток. Здесь Китицын собирает вокруг себя большую часть разбежавшихся гардемарин и создает Морское училище, которое просуществовало чуть больше года. За это время Китицын успел провести два набора в училище, организовать учебный процесс, подвести под него материальную базу, включая положенную по программе 64-дневную морскую практику на судах, и даже создать свое рыболовецкое хозяйство[166] – видимо, для самообеспечения училища.

Однако квинтэссенция событий периода гражданской войны и в жизни Китицына, и в жизни его гардемарин – это история их перехода из Владивостока в Севастополь практически через полмира после падения режима Колчака.

Эта история началась в январе 1920 года, с эвакуации с Дальнего Востока частей, верных уже арестованному большевиками Колчаку, и закончилась, по большому счету, спустя год, в январе 1921 года с прибытием врангелевской Русской эскадры (а в ее составе был и Китицын с его гардемаринами) из Севастополя в Бизерту.

Эвакуация из Владивостока была не слишком многочисленной – не считая гардемаринов, ушедших в полном составе (250 человек), всего 500 человек офицеров и гражданских лиц на двух кораблях – и уж точно несопоставимой с Врангелевской эвакуацией из Крыма. Тем не менее в 1922 году, уже в Бизерте, Китицын назовет события января 1920 года «владивостокским исходом».

Можно предположить, что желающих уйти было больше, однако выйти в море смогли только два судна – «Якут» и «Орел». Все остальные корабли были частично подорваны неизвестными накануне выхода.

После схода людей на берег в Цуруге (среди сошедших на берег был и командовавший владивостокской эвакуацией, в будущем – последний руководитель Русской эскадры в Бизерте уже упоминавшийся Михаил Беренс) Китицын на имеющихся двух судах с 250 гардемаринами и 40 офицерами отправляется в Севастополь. Переход растянулся почти на 8 месяцев, в течение которых у гардемарин не только продолжалось обучение, включая практику (высадка десанта у Андамандских островов), но и был произведен выпуск старшей роты, которая в дальнейшем гордо именовала себя «китицынским выпуском».

В этом плавании проявились предпринимательские способности бывшего лучшего подводника Черноморского флота – он, интеллектуал, офицер, привыкший командовать, на протяжении всего пути искал и находил фрахт в различных портах мира.

Один из «китицынских» гардемаринов М. А. Юнаков так вспоминал об этом:

«В каждом порту Михаил Александрович проводил целые дни на берегу, обходя торговые компании и предлагая свои услуги. Мы видели, как ему было тяжело, и иногда он возвращался с берега мрачнее тучи. Конечно, коммерсанты пользовались нашим трудным положением, и если давали нам фрахт, то по самым невыгодным ставкам».

Несмотря на пессимизм этих слов, можно предположить, что у Китицына неплохо получалось зарабатывать на фрахте, обеспечивая всех тех, кто связал себя с ним на том жизненном этапе. Во всяком случае, выпускники старшей роты, сдававшие экзамен во время стоянки в Сингапуре, получили не только отпуск, но и отпускные деньги.

Об успешности такого необычного дела-предприятия Китицына говорит и тот факт, что по приходу в августе 1920 года в Дубровники – югославский порт, где нужно было сдать «Орел» его владельцу, судоходной компании Добровольческий флот, судно было «в отличном состоянии», а гардемарины, отправившиеся с Китицыным из Дубровников в Севастополь на втором судне «Якут» по прибытии с удивлением отметили, насколько грязными и неопрятными оказались стоявшие в севастопольской бухте корабли Черноморского флота в сравнении с их отдраенным, свежевыкрашенным, с новым развевающимся флагом «Якутом».

В Дубровниках Китицын снова дал своим подопечным право выбора – он собирался идти в Севастополь, к генералу Врангелю, но никого из них не принуждал к такому же шагу.

Обычно пишут, что «большая часть гардемаринов отказалась», в действительности, судя по приводимым цифрам тех, кто пошел за Китицыным дальше – опять в неизвестность, было почти столько же, сколько и оставшихся в Югославии: 49 гардемаринов первой роты, 47 – второй, и 15 – третьей[167], т. е. около 120 человек из 250.

В Севастополь Китицын с гардемаринами прибыл 27 октября, а уже на следующий день – 28 октября (10 ноября по новому стилю) – была объявлена эвакуация. «Якут» даже не успел разгрузиться, но попал в состав Русской эскадры, став таким образом участником и Русского исхода, конечной точкой которого оказался маленький порт Бизерта во французской колонии Тунис.

* * *

По идее, с точки зрения истории русской эмиграции, те полтора года, которые провел Китицын в Бизерте, можно рассматривать как начало нового этапа его жизни. Однако с точки зрения логики жизни самого Китицына то, чем он занимался в Бизерте, было лишь завершением дела, начатого им в 1917 году.

И как только он это дело завершил, создав нужные условия для развития и самореализации его воспитанников, он решительно ушел в новую, уже третью для него, жизнь. В ту жизнь, в которой он будет жить не для какого-то дела, а, скорее, для самого себя.

В Бизерту в составе Русской эскадры пришел не только Китицын с его гардемаринами, но и эвакуированный из Севастополя Морской корпус, созданный там белыми в годы гражданской войны – со своими гардемаринами, преподавателями, библиотекой и даже типографией. Директором Морского корпуса в Бизерте стал руководитель севастопольского Морского корпуса – вице-адмирал Александр Герасимов, а Китицын был назначен его помощником, начальником строевой части и комендантом крепости. Таким формальным образом было совершено слияние «владивостокцев» и «севастопольцев», но по факту все вопросы жизни Корпуса решал Китицын.

В Бизерте Китицын продолжал жить общей жизнью со своими воспитанниками, будучи единственным из офицеров, кто поселился вместе с гардемаринами, в крепости Сфаят, отведенной французами под Корпус.

Один из педагогов, капитан 1-го ранга Владимир Берг писал о Китицыне:

«Вставал он рано, по сигналу горна, одевшись по форме, выходил из ворот своего владения бодрый, свежий, с приветливой улыбкой на мягких губах. Всюду, где проходил он, люди замирали на месте, вытягивались в струнку, отдавали честь, громко и четко отвечали на его приветствие и вопросы».

Китицын не только жил и питался вместе со своими воспитанниками, но и посещал интересные ему занятия. Так, в воспоминаниях преподавателя истории Николая Кнорринга с гордостью говорится о том, что Китицын прослушал все его лекции[168]. Более того, Китицын сам создавал интересные ему курсы: по его инициативе при Корпусе были организованы два офицерских класса – артиллерийский и подводный. Именно такие классы в юности хотел окончить Китицын, и теперь реализовал давнюю мечту в своих воспитанниках.

Видимо, Китицын сразу не собирался долго задерживаться в Бизерте, но он уехал оттуда только тогда, когда различными комбинациями обеспечил возможности для дальнейшего развития его, владивостокских, гардемарин.

Так, по его инициативе и под предлогом слияния «владивостокцев» и «севастопольцев» В. Берг был перемещен со своей «севастопольской» роты к младшей сборной роте, а места отделенных начальников при старших ротах заняли мичманы «китицынского выпуска» (которые выпустились в Сингапуре), другие были распределены на корабли Русской эскадры. Благодаря контактам Китицына с Министерством иностранных дел Чехословакии, удалось пристроить в учебные заведения этой страны тех гардемарин, которые хотели учиться дальше.

Способствовало усилению позиций владивостокских гардемарин в Бизерте и создание в январе 1922 года Кружка Морского училища во Владивостоке – Китицын стал его первым председателем (правда, практически сразу уйдя с этой должности на позицию почетного председателя).

Открытие кружка было приурочено к двух-летней годовщине «владивостокского исхода», как заявил Китицын в своей вступительной речи. Неформальному авторитету и поддержанию командного духа должно было способствовать и решение, принятое на первом заседании кружка, о включении в кандидаты в его члены преподавателей и офицеров училища, находившихся в это время в различных городах и странах мира (Сербия, Мексика, Шанхай, Марсель, Александрия, Париж), включая тех, кто остался в России (Владивосток, Усть-Камчатск).

Пристроив своих воспитанников в европейские учебные заведения, либо оставив их при должностях в Бизерте, летом 1922 года Китицын снова, уже в третий раз, кардинально меняет свою жизнь.

* * *

Михаил Китицын уехал из Бизерты в США один.

Неизвестно, насколько неожиданным был этот его поступок для его ближайшего окружения, но, судя по всему, уход в третью жизнь был столь же стремительным, как и ранее уход во вторую жизнь: в конце июня 1922 года выпустились последние владивостокские гардемарины, а в середине августа их бывший наставник уже отбыл в Америку.

Однако их связи не только сохранились, но Китицын приложил много усилий для поддержки своих бывших подопечных. Вряд ли можно счесть случайным, что из 150 «китицынских» гардемарин большая часть оказалась, в конечном итоге, в США. Точных данных нет, но на 1970 год за границей проживало 58 гардемарин, прошедших с Китицыным от Владивостока через Севастополь до Бизерты, из них 30 – то есть больше половины – находилось в США.

Именно в США возникли самые сильные организации русских флотских офицеров – как, скажем, Общество офицеров Российского императорского флота в Америке, в основании которого в 1923 году Китицын принял активное участие, практически сразу же уйдя в тень, на позицию почетного председателя. Общество издавало журнал – «Морские записки», ставший, по оценкам историка эмиграции С. В. Волкова, самым содержательным эмигрантским изданием военно-морской тематики[169]. Этим журналом, среди прочих, занимались и воспитанники Китицына. При Обществе выходили бюллетени (всего вышло 144 номера), действовала историческая комиссия, а мичман И. М. Белавенец – из «китицынского» выпуска – в 1940-е годы издавал в Нью-Йорке серию брошюр и книг под общим названием «Морского училища выпуск 1920 года».

Однако чем жил сам Китицын в этой своей третьей жизни?

Представляется, что именно здесь он обрел комфорт как частное лицо, был счастлив в браке, сохраняя при этом контакты и со своими воспитанниками – как следует из воспоминаний учеников Китицына, опубликованных в связи с его смертью всё в том же журнале «Морские записки», они бывали и на годовщинах свадьбы своего бывшего наставника, и поддерживали его вдову после его смерти.

И именно в этот период Китицын занялся тем, к чему, видимо, давно лежала его душа – стал инженером.

Любопытны в этом смысле воспоминания одного из учеников Китицына М. А. Юнакова, который так описывал момент своего отъезда из Бизерты в Чехословакию в 1922 году:

«… Пришло письмо с приглашением от Чехословацкого Министерства иностранных дел продолжить образование в чехословацких высших учебных заведениях. Письмо было весьма сердечным, и в нем говорилось о том гостеприимстве, которое оказало Морское училище гардемаринам-чехословакам (речь идет о событиях во Владивостоке в 1918 году, когда Китицын создавал Морское училище – Л.У.). Через две недели мы были уже в пути. Чехословакия приняла нас по-братски. По приезду в Чехословакию мы должны были сразу же записаться в высшие учебные заведения. Все выбрали себе технические специальности, надеясь в будущем вернуться на флот инженерами. К концу 1930 г. почти все стали инженерами-специалистами. Мы полностью выполнили пожелания Михаила Александровича: учиться и готовиться к службе на флоте».

Итак, еще в Бизерте Китицын мечтал о соединении морского дела с инженерным, привил эту мечту своим воспитанникам, и сам ее, в конечном итоге, реализовал. Эта самореализация произошла вдали и от Родины, и от мейнстрима белой эмиграции, однако означает ли это, что Китицын выпал из русской истории в своей «третьей жизни»?

* * *

В 1970 году в Нью-Йорке, спустя 10 лет после смерти Китицына, его воспитанники собрались, чтобы отметить 50-летний юбилей «китицынского выпуска» – того самого, который состоялся в 1920 году в Сингапуре во время перехода из Владивостока в Севастополь. Чествование заняло два дня – 9 мая был сбор на квартире одного из выпускников, а 10 мая прошло торжественное заседание Общества офицеров Российского императорского флота в Америке. Оба собрания открылись минутой молчания о всех погибших и умерших товарищах и почтения памяти Михаила Китицына.

Однако выпуск гардемарин в Сингапуре в 1920 году произошел в апреле, а не в мае. Поэтому вряд ли стоит считать случайным тот факт, что юбилейное заседание 1970 года состоялось вначале 9 мая, в день Победы в Великой отечественной войне для Советского Союза.

Как известно, многие деятели белого движения – отдельный разговор, насколько их было много в процентном соотношении к русской эмиграции в целом – пошли на сотрудничество с нацистской Германией в ее борьбе с Советским Союзом.

Из 150 гардемаринов, прошедших с Китицыным от Владивостока до Севастополя и Бизерты, таких было всего двое (сам Китицын в годы Второй мировой войны служил на военно-морской базе США в Вирджинии). И это, конечно, не случайно.

Думается, что Китицын передал воспитанникам свое отношение ко гражданской войне.

За тот год, что во Владивостоке существовало Морское училище, гардемарин дважды пытались привлечь к боевым операциям против большевиков. Первый раз – в апреле 1919 года – Китицын сам возглавлял десант, выброшенный против красных партизан, однако, когда Колчак приказал наградить участников десанта, Китицын отказался, сказав:

«Данный случай никоим образом не подходит под мое понятие о заслуженности боевой награды»[170].

Второй раз, когда в ноябре 1919 года оказалось, что больше некому подавлять вспыхнувшее восстание и привлекли гардемарин, Китицын, судя по всему, уклонился от участия в этой акции – во всяком случае все доступные источники умалчивают о том, что делал Китицын, пока его гардемарины сидели в засаде на вокзале.

В момент эвакуации из Владивостока в январе 1920 года Китицын подписал приказ, в котором говорилось:

«Во Владивостоке назрел очередной переворот. Некоторым военным частям приходилось принимать участие в борьбе с группами, к которым сейчас переходит власть. Честно и верно исполняя свой долг и сохраняя воинскую дисциплину, они вызвали против себя озлобление этих групп. Примеры, бывшие до сих пор, показали, что таким частям в первое острое время грозит разрушение, истребление, политическая месть. Поэтому для их спокойствия сформирован отряд особого назначения, который готов в последнюю минуту принять боевые части и выйти в море, чтобы за пределами крепости предоставить всем, принятым в отряд, полную свободу дальнейших действий. Считаю долгом высказать свой взгляд и думаю, что его разделит большинство в отряде. Я не мыслю существование своего ни в составе части, ни как отдельной личности вне России, под властью каких бы партий она не находилась. Если будет Божья воля и историческая судьба на то, чтобы это были те партии, против которых мы до сих пор честно боролись, борьба кончена и бесполезна, наш долг повелевает нам все-таки и с ними продолжать нашу работу по воссозданию русского флота. Поэтому я рассматриваю наш уход как временное удаление для обеспечения права на существование нашим частям или хотя бы личностям, входящим в их состав».

Итак, Китицын уходил, но предполагал вернуться.

Целый месяц он провел в Цуруге и дождался парламентеров из Владивостока, прибывших для переговоров о возвращении Морского училища. Содержание их беседы неизвестно, однако после разговора Китицын вернул замки с орудий с тех кораблей, что остались во Владивостоке, а уходящий во Владивосток корабль парламентеров отсалютовал Китицыну и его гардемаринам флагом.

После этого Китицын стал собираться в Севастополь.

Понимая, что жизнь – сложнее любых схем, Китицын всегда давал возможность выбора своим подопечным – идти с ним дальше или нет. В январе 1918 года в Нагасаки он дал возможность тем, кто хотел быть на стороне большевиков, вернуться во Владивосток. В августе 1920 года он дал возможность выбора тем, кто не захотел идти с ним в Севастополь для участия в гражданской войне. Среди его учеников были и красные командармы: так, в тот момент, когда сам Китицын добирался до Севастополя, среди наступавших на Крым был и его ученик – руководитель Морской экспедиционной дивизии на кораблях красной Азовской флотилии Иван Кожанов.

Очевидно, Китицын не только хотел пойти на компромисс с победителями, но и признавал объективность их победы.

Обычно говорят о важности примирения победивших с побежденными, однако Китицын видел и необходимость обратного – проигравшим протянуть руку тем, кто победил. И пусть он не смог сделать это сам в момент гражданской войны, он смог привить это отношение своим ученикам. И когда на их Родину, которую они покинули совсем юными, еще не сформированными людьми, напал враг, они восприняли его как своего врага. И пошли с ним воевать.

В книге владивостокских историков Николая Крицкого и Алексея Буякова опубликованы фотографии «китицынских гардемарин» 1970-х годов. Со снимков смотрят люди уже в возрасте, большую часть жизни прожившие в эмиграции, именно там обзаведшиеся семьями. Но эти люди праздновали 9 мая, вспоминая при этом Китицына и его героический переход 1920 года, а это значит, что они ощущали свое ценностное единство с далеким и незнакомым им в действительности русским, в то время – советским, миром.

И если они смогли передать это ощущение, хотя бы отчасти, своим детям и внукам – значит, те идеалы Китицына, благодаря которым он смог вывести в люди безусых юнцов, живы до сих пор в чужих для нас странах. И для них столетие Русского исхода тоже может быть важной датой символического примирения, для которого нужно не только победившим суметь протянуть руку проигравшим, но и проигравшим – согласиться протянуть руку победившим.

Источник: https://sevastopol.su/news/istoriya-sevastopolya-i-strany-tri-zhizni-podvodnika-no1-mihaila-kiticyna

Декабрь. Бульвар полузабытой победы

Последние полтора месяца[171] в центре общественно-политической жизни Севастополя находится ситуация вокруг реконструкции одного из центральных бульваров города – Матросского. Этот проект осуществлял Благотворительный фонд историко-культурного развития «35-ая береговая батарея», который в результате выигранного правительственного конкурса приступил к работе летом 2017 года. Реконструкция, которая осуществлялась за счет внебюджетных средств, внезапно была остановлена в середине ноября 2018 года после одностороннего расторжения контракта ГБУ «Парки и скверы», подчиняющегося правительству города.

На данный момент иск, поданный фондом к правительственным структурам города Севастополь, рассматривается в городском суде. Работы на бульваре решением суда приостановлены, но территория стройки по-прежнему охраняется силами фонда и его структур.

ПРЕРВАННАЯ РЕКОНСТРУКЦИЯ

Борьба за бульвар приобрела почти символический характер.

Однако не погруженному в историю города внешнему наблюдателю, кто подробно не следит за всеми перипетиями скандала с Матросским бульваром, остается непонятным, почему так важна для жителей города сама эта реконструкция? А в том, что она действительно важна, сомневаться не приходится. Ведь за две недели более 10 тысяч севастопольцев (а это – 6 % жителей города) поставили свои подписи под коллективным письмом с протестом против действий правительства.

Итак, почему Матросский бульвар столь значим для жителей города?

Сайт, посвященный реконструкции бульвара Фондом «35-ая береговая батарея», дает довольно скупую информацию по этому поводу.

Видео-интервью главного архитектора проекта Дмитрия Прокофьева и фильм «Сделано в Севастополе», где президент Благотворительного фонда Петр Николаев приоткрывает подробности предстоящей реконструкции, касаются, в первую очередь, логистических и природо-охранных сюжетов: насколько удобнее станет перемещаться по центру города после восстановления аллей, в разное время заброшенных, что будет сделано для безопасности движения пешеходов у входов-выходов с бульвара, каким материалом будет облицован парапет, какие красно-книжные деревья произрастают на этой территории, как планируется озеленять территорию и т. д.[172]

На соответствующей странице сайта история Матросского бульвара и его значение для жизни города описаны лаконично[173]. Также кратко, через запятую перечислены реконструируемые исторические объекты и на странице сайта «Информация о проекте», на которой основное внимание уделено материалам для облицовки, предполагаемой к высадке растительности и освещению бульвара[174].

В общем-то логично предположить, что причина серьезного возмущения жителей города-героя действиями правительства – отнюдь не в том, что их лишают «покрытия натуральным камнем всех дорожек» или перспективы удобного прохода с площади Лазарева на Нахимовскую площадь.

Точнее – дело не только в этом.

Точно также как не «прибавка тысячи рублей к пенсии» была мотивом для выхода людей 23 февраля 2014 года на площадь Нахимова[175].

Очевидно, Матросский бульвар содержит в себе определенную символику, скрытую для постороннего взгляда, но вполне сознаваемую самими севастопольцами.

Хотя не все местные общественные деятели высказали согласие с тезисом об особенной символической значимости этого места. Так, председатель Севастопольского отделения ВООПИК Юрий Падалка, отвечая на мои вопросы, отметил:

«Действительно, бульвар, после установки на нём памятника Александру Казарскому, а позже – орудия с парохода-фрегата “Веста”, вступившего в мае 1877 года в неравный бой с турецким броненосцем “Фетхи-Буленд”, стал в городе местом поклонения, мемориалом, рассказывающим о черноморских героях, местом отдания почестей погибшим за Россию черноморским морякам. Но с 1917 года ситуация изменилась, власть попыталась забыть и победы России, и её героев. Эти усилия увенчались успехом, и сейчас, я не думаю, что у Матросского бульвара была какая-то особенная значимость во второй половине ХХ века. Есть желание сохранить свой дом. Как и в украинское время. В чужой монастырь со своим уставом не ходят. А тут – пришли (имеются в виду действия правительства Дмитрия Овсянникова – Л. У.)».

Но если бульвар – это дом или символ дома, значит, дело не только в неприятии рейдерской активности губернатора, но и в почитании самого этого места, благоустройства которого ждал город.

Любопытно, что президент Фонда 35-ая батарея Петр Николаев в разговоре с автором этих строк схожими словами охарактеризовал значение Матросского бульвара и также сравнил его с домом:

«Матросский бульвар – одно из центральных мест города, на протяжении длительного времени – его исторический символ, визитная карточка. А теперь представьте, что там всё перерыто, заброшено, небезопасно ходить по ночам. Какой же это пример потомству (отсылка к надписи на памятнике Казарскому)? Уместно сравнить Матросский бульвар с гостиной в доме (гостиная – общая комната, предназначена для всех членов семьи и для приема гостей): человек заходит в гостиную, а там – мусорка и свалка».

ПОДВИГ БРИГА «МЕРКУРИЙ»

Информация, имеющаяся в открытых источниках об истории Матросского бульвара, слишком отрывочна.

Самая известная точка притяжения Матросского бульвара, один из символов Севастополя – памятник подвигу капитан-лейтенанта Александра Казарского и брига «Меркурий», установленный в 1839 году.

Сами севастопольцы обычно обращают внимание на то, что памятник Казарскому – первый памятник Севастополя, к тому же чудом сохранившийся в первозданном виде до наших дней, несмотря на практически полное разрушение бульвара и в годы Крымской войны, и в годы войны Великой Отечественной.

Однако существенно прежде всего то, что памятник Казарскому – это памятник победе, победе одного мужественного корабля и победе всей России в войне со своим главным соперником на Черном море.

Город бережно хранит память о героических поражениях солдат и матросов – эти трагические страницы истории по-своему воскрешают и Малахов курган, и Памятник затопленным кораблям, и мемориальный комплекс «35-я береговая батарея». И вот как предвестие будущих великих триумфов над городом высится первый городской памятник победы.

Памятник Александру Казарскому – вообще единственный сохранившийся в первоначальном виде, без переделок и реконструкций, памятник Русско-турецкой войны 1828–1829 годов (в отличие от Турецкой бани в Царском Селе и ограды Спасо-Преображенского собора в Петербурге, сложенной из турецких пушек).

Подвиг Казарского стал знаковым событием той войны. Битва 18-пушечного брига Меркурий с турецкими линейными кораблями, имевшими на вооружении 184 орудия, произошла всего через три дня после позорной сдачи команды российского корабля «Рафаил». Как пишет в своей монографии «История внешней политики Российской империи», доцент МГУ им. М. В. Ломоносова Олег Айрапетов, после сдачи «Рафаила» Николай отдал следующий приказ по флоту:

«Уповая на помощь Всевышнего, пребываю в надеже, что неустрашимый флот Черноморский, горя желанием смыть бесславие фрегата “Рафаил”, не оставит его в руках неприятеля. Но когда он будет возвращен во власть нашу, то почитая фрегат сей впредь недостойным носить флаг Русский и служить на ряду с прочими судами нашего флота, повелеваю всем предать оный огню».

По словам Айрапетова, подвиг Казарского явился важной частью воспитательной программы русских моряков всех флотов в последующие времена.

Тем удивительнее, что до сих пор, в общем-то неизвестно, принадлежит ли в действительности Николаю I фраза, начертанная на памятнике – «Потомству в пример».

В открытых источниках обычно сообщается, что это «легенда». Окончательно не проясняет этот вопрос и сайт, посвященный реконструкции Матросского бульвара, где написано:

«Как утверждает один из документов, хранящийся в Центральном Государственном архиве в Москве, эту ставшую крылатой фразу повелел начертать сам император Николай I»[176].

Как представляется, более точно разрешает данную проблему Олег Айрапетов.

В своей монографии он цитирует именной указ Николая I от 28 июля (9 августа) 1829 года, устанавливавший постоянное присутствие в составе флота корабля под именем «Меркурий». В этом указе, опубликованном в «Военном журнале», среди прочего говорилось:

«Мы желаем, дабы память знаменитых заслуг команды брига “Меркурия” и его имя во флоте никогда не исчезали, и, переходя из рода в род на вечные времена, служили примером потомству»[177].

Увы, сама Русско-турецкая война 1828–1829 годов находится где-то на периферии русской исторической памяти – эта война хронологически «затерялась» между триумфальными кампаниями Екатерины Великой, овеянными громкой славой, и Крымской войной, закончившейся поражением России.

Однако современники отнеслись к этой войне с подлинным энтузиазмом. Именно решение Николая I поддержать греков в их борьбе за независимость от Османской империи сделало недавнего оппозиционера Александра Пушкина верным слугой царя и Отечества и подвигло его посвятить новому монарху, преобразившему страну «войной, надеждами, делами», восторженные строки. Напомню, что отказом Александра I от поддержки греческого восстания в 1821 году отчасти можно объяснить не только известные пушкинские строки о «властителе слабом и лукавом, плешивом щеголе, враге труда», но и усиление оппозиционных настроений в среде российского офицерства. Монарх, бросивший единоверцев, для Пушкина и многих его товарищей не заслуживал лояльности, в отличие от его брата, освободившего греков.

Так что победоносная война за освобождение греков была одной из тех войн, которыми Россия могла бы гордиться, когда она могла бы искренне сказать: «Наше дело – правое».

БУЛЬВАР ДЛЯ МИЧМАНОВ

Памятник Александру Казарскому авторства Александра Брюллова появился на Матросском бульваре вскоре после посещения Николаем I Севастополя в 1837 году.

Как рассказывает председатель севастопольского отделения ВООПИК Юрий Падалка, обустройство Матросского бульвара (тогда он назывался Малым) было частью Генерального плана 1838 года и было связано с деятельностью главнокомандующего Черноморским флотом и портами, в будущем – знаменитого адмирала Михаила Лазарева.

Согласно воспоминаниям, Николай, осматривая Графскую пристань, увидел холм и отметил его неприглядный вид. Реагируя на это замечание, Лазарев, и сам увлеченный благоустройством Севастополя, распорядился – «вместо землянок и ветхих строений рядом с памятником развести сад».

Видимо, в процессе «разбивки сада» и появилась недалеко от памятника Казарскому беседка в псевдомавританском стиле, автор которой (предположительно – также Александр Брюллов) и точная дата возведения на бульваре неизвестны. Эта беседка была дважды разрушена в годы «двух оборон» Севастополя, после второй из них – она не восстанавливалась, если не считать «восстановлением» картонно-фанерное строение, в котором до недавнего времени располагался бар «Отдых».

Как отмечается в севастопольских публикациях об истории бульвара в XIX веке, он стал первым в городе организованным городским пространством, причем не просто для прогулок, но и для досуга, который с позиции сегодняшнего дня общепринято называть «культурным». Любопытно, что эту культурную функцию бульвар исполнял практически всю свою историю – и дореволюционную, и советскую.

Считается, что в рассказе «Севастополь в мае» Лев Толстой описывает именно это место:

«В осажденном городе Севастополе, на бульваре, около павильона играла полковая музыка, и толпы военного народа и женщин празднично двигались по дорожкам. Светлое весеннее солнце взошло с утра над английскими работами, перешло на бастионы, потом на город – на Николаевскую казарму и, одинаково радостно светя для них, теперь спускалось к далекому синему морю, которое, мерно колыхаясь, светилось серебряным блеском… Он подошел сначала к павильону, подле которого стояли музыканты, которым вместо пюпитров другие солдаты того же полка, раскрывши, держали ноты и около которых, больше смотря, чем слушая, составили кружок писаря, юнкера, няньки с детьми и офицеры в старых шинелях. Кругом павильона стояли, сидели и ходили большею частью моряки, адъютанты и офицеры в белых перчатках и новых шинелях. По большой аллее бульвара ходили всяких сортов офицеры и всяких сортов женщины, изредка в шляпках, большей частью в платочках (были и без платочков, и без шляпок), но ни одной не было старой, а замечательно, что все молодые. Внизу по тенистым пахучим аллеям белых акаций ходили и сидели уединенные группы…».

Разрушенный в годы Крымской войны и восстановленный только в 1870-е годы, бульвар сменил название на Мичманский.

Как говорит Юрий Падалка, это название отражало состав посетителей бульвара, скорее, демократический, чем элитарный (ведь мичманы не относились к офицерскому составу), что отличало его от Приморского бульвара, куда предпочитал выходить на прогулки местный «высший свет». При этом Мичманский бульвар пользовался большой популярностью у горожан, он был центром притяжения для служащих флота, ведь рядом размещались основные флотские здания – штабы и Морское собрание. Видимо, поэтому в конце XIX века именно на Мичманском бульваре возникла метеостанция Морского собрания. Также здесь проходили балы, маскарады, к концу XIX века появились ресторан и деревянный театр.

В ходе благоустройства бульвара на южном входе появились фигуры львов – точные копии тех, что украшают и сегодня Графскую пристань. Про историю появления львов на Мичманском бульваре почти ничего неизвестно, но Юрий Падалка предполагает, что львы Мичманского бульвара – это те львы, сделанные из песчаника, которые первоначально были установлены на Графской пристани, но были убраны оттуда после того, как Лазарев допросился у императора для Графской пристани львов из мрамора – заодно с общим благоустройством пристани, включая колонны, чтобы «пьяные ямщики не съезжали в море прямо с пристани».

На Мичманском же бульваре в 1904 году оборудовали одну из двух севастопольских радиостанций – «сигнальную мачту», которая передавала сигнал на радиоаппаратуру, установленную на 5 кораблях Черноморского флота. Всё это стало возможным после первых в мире удачных испытаний в конце XIX века радиосвязи русским физиком и электротехником Александром Поповым. В память об этом событии севастопольцы уже в новейшее, так называемое, украинское время, в 1997 году установили на Матросском бульваре памятник – второй после памятника Казарскому объект культурного наследия этого бульвара.

После революции 1917 года бульвар, естественно, был переименован – в бульвар Военморов (1921 год), потом – в Краснофлотский (1928), а уже после Великой отечественной войны он стал Матросским. Судя по фотографиям этого места второй половины ХХ века, а также воспоминаниям современников[178], бульвар не потерял свой молодежно-флотский и демократически-народный облик, характерный для XIX века. Летний кинотеатр Дома офицеров, построенный из подручных и недолговечных материалов после Великой отечественной войны в ходе общего восстановления города, бильярдная, танцевальные площадки, – все это приводило сюда молодежь, преимущественно – флотскую.

Судя по всему, на Матросском бульваре проявлялся периодически и бунтарский дух: в 1980-е годы матросы, отпущенные в увольнение, слушали здесь официально запрещенную музыку (и танцевали под нее), что имело тогда политический подтекст, да ведь и сам Черноморский флот – не только символ морской славы России, но и, скажем, место службы лейтенанта Шмидта. В статье ««Яма» на Матросском бульваре: запрещённая музыка и «чистая» дискотека»[179], в которой вспоминаются «лихие» для матросской молодежи 1980-е годы, описывается и этот полуоппозиционный, свободомыслящий дух, царивший на танцевальной площадке бульвара.

Однако Юрий Падалка во многом не согласен с такой трактовкой роли Матросского бульвара в жизни советских матросов Черноморского флота – по его мнению, в «Яме» сосредотачивались не только матросы, но и люди с рабочих окраин, да и репутация у этого места была близка к «хулиганной». Престижным же местом для знакомства с моряками считались танцы в Нахимовском училище, куда в основном и старались попасть девушки.

Сам бульвар при этом не был «бунтарским» – рядом располагались военные учреждения, сами здания на бульваре принадлежали Черноморскому флоту, что сказывалось, скажем, и на репертуаре летнего кинотеатра, ограниченного военной цензурой. Поэтому очень долго Матросский бульвар был тихим местом, пространством для уединения (танцплощадка «Яма» располагалась в конце бульвара и этому восприятию не мешала):

«До реконструкции бульвара 1988 года, когда к памятнику Казарскому соорудили широкую масштабную лестницу, бульвар был очень камерный. Там был свой отдельный мирок. Непритязательная скульптура мальчика с корабликом очень гармонично в этот мирок вписывалась».

В то же время матросы были неотъемлемой составляющей не только бульвара, но и жизни города в целом.

Юрий Падалка с сожалением говорит о том, что сегодня этого нет:

«Раньше матросов отпускали в увольнение (для этого было достаточно не хулиганить). И матросы всё время находились в городе, самостоятельно его осваивая, в том числе – знакомясь с девушками. Это прекрасно показано в фильме “Увольнение на берег”, снимавшемся в Севастополе, где Владимир Высоцкий играет этакого лихого морячка. Но после развала Советского Союза это всё исчезло. В украинское время считалось, что российские матросы находятся заграницей, и их перестали отпускать в увольнительные. В итоге, была утеряна сама культура: сегодня нет ощущения, что город – морской, и моряки живут в этом городе. Матросы есть, но город не живет вместе с ними».

Справедливость этих слов подтверждает тот факт, что за последние десятилетия танцы на Матросском бульваре приобрели, скорее, «штатский», хотя и разновозрастный характер. Так, в 2008 году к фонду «За славянское единство», пытавшемуся реконструировать Матросский бульвар, обращались ветераны с просьбой восстановить танцевальную площадку[180]. А накануне закрытия бульвара на реконструкцию фондом «35-ая береговая батарея», по словам Петра Николаева, с аналогичной просьбой обращалась молодежь, которая традиционно собиралась в одном из дальних уголков бульвара и под магнитофоны танцевала популярные ныне танго, сальсу и другие латиноамериканские танцы.

СОЕДИНЕНИЕ ИСТОРИЧЕСКИХ ЭПОХ

Когда сегодня президент Фонда «35-ая береговая батарея» Петр Николаев и главный архитектор проекта реконструкции бульвара Дмитрий Прокофьев настойчиво говорят о своем повышенном внимании к сохранности растительности и к высадке новых полноразмерных деревьев («лучше всего это делать в ноябре»), к тем материалам, которым будут облицованы парапеты и которые будут использоваться при восстановлении разрушенных или руинированных объектов, к прокладке инженерных коммуникаций – за всем этим можно увидеть не только стремление хорошо выполнить поставленную задачу, но и отголоски истории 10-летней давности, когда попытку реконструкции Матросского бульвара осуществлял фонд «За славянское единство»[181].

Некачественные материалы, использовавшиеся при прошлой реконструкции, за прошедшее десятилетие разрушились, поэтому многое необходимо делать заново. При этом авторы проекта подчеркивают – в неявном виде идея полностью восстановить бульвар в его историческом облике витала и в украинские времена, но тогда борьба шла в основном за то, чтобы это место не было элементарно застроено, чтобы бульвар сохранился как бульвар.

«2014-й год позволил давнюю мечту сделать реальностью» – уже тогда, как рассказывает Петр Николаев, был сделан первый эскизный проект реконструкции и представлен общественности.

Ключевая идея проекта, словами главного архитектора проекта Дмитрия Прокофьева, – «создать бульвар в таком виде, в котором он мог бы дойти до нашего времени, если бы его развитие шло естественным, историческим образом»[182]. Говоря другими словами, сделать бульвар таким, каким он мог бы быть, не случись в нашей истории двух войн (Крымская и Великая отечественная) и революции 1917 года.

Можно отметить, что реальные исторические метаморфозы жизни Севастополя в действительности способствуют этой идее: ведь классицизм как архитектурный стиль, свойственный середине XIX века с его популярными античными визуальными формами, был типичен и для сталинской архитектуры. То есть в те времена, когда бульвар восстанавливался после разрушений в годы Великой отечественной войны. Поэтому идея авторов проекта гармонично соединить на бульваре все его исторические постройки, объединив их генеральным планом и одной идеей, не кажется утопичной: беседка 1840-х годов в псевдомавританском стиле, львы, украшавшие южный вход на бульвар в конце XIX века, должны были бы вполне гармонировать с фонтаном «Мальчик с корабликом» и восстановленном летним кинотеатром Дома офицеров, появившимся на бульваре после Великой отечественной войны.

Юрий Падалка отмечает в связи с этим:

«Я видел несколько вариантов проектов реконструкции бульвара. Проект, разработанный фондом “35-ая береговая батарея” и выполняемый сегодня – наиболее щадящий, наиболее верный проект возвращения к прошлому. Да, конечно, эклектики не избежать, но, думаю, удастся вернуть атмосферу маленького, уютного, непомпезного парка, места для севастопольцев. Места, где можно уйти от городской суеты».

Важно и другое:

«Восстановление Матросского бульвара послужит отправной точкой, эталоном для дальнейшего строительства в городе в целом. Можно будет ссылаться на это место как на образец – “вот так и надо делать”. И уже сложнее будет нагружать городское пространство аляповатой архитектурой».

Текущее положение дел с бульваром, однако, печально: работы по его реконструкции фактически остановлены правительством в момент активной фазы по прокладке сетей, в результате чего на сегодня Матросский бульвар представляет собой земляную площадку, перерытую вдоль и поперек, с поднятым асфальтом. И остается только надеяться, что, несмотря на все препятствия, проект реконструкции бульвара Фонда «35-ая береговая батарея» будет доведен фондом до конца.

А ведь этот памятник и само это место, как уже было сказано, очень важны для города, на теле которого осталось так много памятных знаков о трагедиях и поражениях, но где в то же самое время оказалась сохранена память об одной героической, хотя и полузабытой в остальной России победе русского флота.

Равно как и память о выдающемся прорыве русской науки.

И просто о добрых хороших временах, которые не хочется отпускать в Лету[183].

Источник: https://politconservatism.ru/articles/bulvar-poluzabytoj-pobedy

Примечания

1

По страницам «Сатирикона» (1974); Альманах сатиры и юмора (1980).

2

Миленко В. Д. «Розовые долины детства» Аркадия Аверченко / http:// averchenko.lit-info.ru/averchenko/biografiya/milenko-rozovye-doliny-detstva.htm.

3

Миленко В. Д. Аркадий Аверченко. М., 2010. С. 95–96.

4

Она же. Хроника жизни и творчества Аркадия Аверченко / http://vika-milenko.narod.ru/index/khronika_zhizni_i_tvorchestva_arkadija_averchenko/0-37.

5

«Приятельское письмо Ленину от Аркадия Аверченко (Аверченко)» / https://ru.wikisource.org/wiki/%D0%9F%D1%80%D0%B8%D1%8F%D1%82%D0%B5 %D0%BB%D1%8C%D1%81%D0%BA%D0%BE%D0%B5_%D0%BF%D0%B8%D1%81 %D1%8C%D0%BC%D0%BE_%D0%9B%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%BD%D1%8 3_%D0%BE%D1%82_%D0%90%D1%80%D0%BA%D0%B0%D0%B4%D0%B8%D1%8F_%D0%90%D0%B2%D0%B5%D1%80%D1%87%D0%B5%D0%BD%D0%BA%D0 % BE_(%D0%90%D0%B2%D0%B5%D1%80%D1%87%D0%B5%D0%BD%D0%BA%D0 % BE).

6

Миленко В., Хлебина А. Беженские и эмигрантские годы Аркадия Аверченко. М., 2012. С. 102.

7

Миленко В. Д. «Розовые долины детства» Аркадия Аверченко.

8

Аверченко А. Черным по белому. СПб, 1913.

9

Миленко В. Д. Аркадий Аверченко. Глава четвертая. «Врангелевское сидение» / http://averchenko.lit-info.ru/averchenko/biografiya/milenko-averchenko/ vrangelevskoe-sidenie.htm.

10

Миленко В. Д. Аверченко в Севастополе / http://averchenko.lit-info.ru/ averchenko/biografiya/milenko-averchenko-v-sevastopole.htm.

11

Миленко В., Хлебина А. Бежинские годы… С. 170–176.

12

Д ьякова Е. А. Писатели-«сатириконцы»: Аркадий Аверченко, Тэффи, Саша Черный // Русская литература рубежа веков (1890-е – начало 1920-х годов). М., 2001. С. 657.

13

Цит. по: Миленко В. Д. Аверченко в Севастополе.

14

Левицкий Д. А. Аверченко. Жизненный путь. Вашингтон, 1973. С. 106.

15

Дьякова Е. А. Писатели-«сатириконцы». С. 653.

16

Евстигнеева Л. Журнал «Сатирикон» и поэты-сатириконцы. В борьбе с политической реакцией // http://averchenko.lit-info.ru/averchenko/kritika-ob-averchenko/evstigneeva-satirikoncy/v-borbe-s-politicheskoj-reakciej.htm.

17

Аверченко А. Что я об этом думаю // Новый Сатирикон. 1917. Апрель. № 14. С. 2, 3.

18

Он же. Нечистая сила / http://az.lib.ru/a/awerchenko_a_t/text_1920 nechistaya_sila.shtml.

19

Миленко В. Д. Аркадий Аверченко. Глава четвертая. «Врангелевское сидение».

20

Она же. Театр Аркадия Аверченко «Гнездо перелетных птиц» и его роль в культурной жизни белого Крыма / http://averchenko.lit-info.ru/averchenko/ biografiya/milenko-teatr-averchenko.htm.

21

Гейзер М. «Уж очень согласно звучал наш смех» (Утёсов и Аверченко) / http://averchenko.lit-info.ru/averchenko/biografiya/gejzer-utesov-i-averchenko.htm.

22

Русский биографический словарь А. А. Половцова. СПб., 1897. Т.8 / https:// ru.wikisource.org/wiki/%D0%A0%D0%91%D0%A1/%D0%92%D0%A2/%D0%9A%D0 %B0%D0%B7%D0%B0%D1%80%D1%81%D0%BA%D0%B8%D0%B9,_%D0%90%D0 %BB%D0%B5%D0%BA%D1%81%D0%B0%D0%BD%D0%B4%D1%80_%D0%98%D0 %B2%D0%B0%D0%BD%D0%BE%D0%B2%D0%B8%D1%87.

23

Записки Ученого Комитета Главного Морского Штаба. 1834. Ч. XI; Справочный энциклопедический словарь. СПб., 1847. Т. 6; Шульц В. Подвиги русских моряков. СПб., 1853; Жизнеописания русских военных деятелей. СПб, 1885. Т. І; Русская Старина. 1886. Т. LI и LII.

24

РГА ВМФ. Ф. 20. Оп. 1. Д. 5. По обревизованию Севастопольского порта и следствию над плантером Крузе.

25

Столетие военного министерства. 1802–1902. Императорская главная квартира. История государевой свиты. Царствование Николая I. СПб., 1908. С. 554.

26

Шигин В. В. Тайна брига «Меркурий». Неизвестная история Черноморского флота. Глава вторая. Адъютант императора / https://military.wikireading.ru/86020.

27

Там же.

28

Он же. Тайна брига «Меркурий». М., 2015. С. 107.

29

РГИА. Ф. 560. Оп. 10. Д. 225.

30

Горбунов И. Ф. Александр Иванович Казарский. Последние дни его жизни, июнь 1833 г. // Русская старина. 1886. Т. 52. Декабрь. С. 591–603.

31

Подробный качественный обзор этих работ см.: Бочаров А. А. «Спасайте меня и требуйте в вознаграждение, что вам угодно»: был ли отравлен герой русского флота А. И. Казарский (по страницам книги В.В. Шигина) // Историческая экспертиза. 2017. № 1. С. 108–123.

32

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 1833. Д. 119. Л. 1.

33

Цит. по: Бочаров А. А. «Спасайте меня и требуйте в вознаграждение, что вам угодно».

34

РГИА. Ф. 1343. Оп. 2. Д. 243.

35

См., например: Трофимов А. В водовороте войны и революции: история гибели Черноморского флота // История. РФ. Главный исторический портал страны/ https://histrf.ru/read/articles/chiernomorskaia-tsusima-samoubiistvo-v-tsiemiesskoi-bukhtie.

36

Козлов А. И. Черноморский флот и советско-германские отношения в 1918 году // Вопросы истории. 1984. № 5. С. 28–43.

37

Эта статья также публикуется в данном сборнике.

38

Войтиков С. Брестский мир и гибель Черноморского флота. М., 2020.

39

Пученков А. Новороссийская трагедия Черноморского флота: 1918 год / https://regnum.ru/news/polit/1331759.html.

40

Гутан Н. Р. От Севастополя до Новороссийска // Гангут. СПб., 1992. № 4. С. 98–111; 1993. № 5. С. 80–88; № 6. С. 127–143.

41

Жуков В.К. Черноморский флот в революции 1917–1918 гг. М., 1931.

42

Пученков А. Новороссийская трагедия Черноморского флота.

43

Брестский мир. 03.03.1918 / 100 главных документов российской истории / https://doc.histrf.ru/20/brestskiy-mir/.

44

Бутовский А. Ю. К вопросу о вторжении германских и украинских войск в Крым в 1918 году // Научные ведомости Белгородского государственного университета. Серия: История. Политология. 2017. № 8 (257). С. 126–132.

45

Жуков В. К. Черноморский флот в революции. С. 217.

46

Жуков В. К. Черноморский флот в революции. С. 246–248.

47

Ульянова Л. В. Беренсы. Брат против брата: водораздел в годы гражданской войны / https://sevastopol.su/news/berensy-brat-protiv-brata-vodorazdel-v-gody-grazhdanskoy-voyny.

48

Жуков В. К. Черноморский флот в революции. С. 295.

49

Жуков В. К. Черноморский флот в революции. С. 302.

50

История Севастополя. В 3-х т. М., 2021.

51

Протоколы войны. Документальный фильм / https://www.1tv.ru/doc/pro-voynu/protokoly-voyny.

52

Вклад историков в сохранение исторической памяти о Великой Отечественной войне. На материалах Комиссии по истории Великой Отечественной войны АН СССР, 1941–1945 гг.: коллективная монография / А. Г. Гуськов, К. С. Дроздов, С. В. Журавлев, В. Н. Круглов, Д. Д. Лотарева, В. В. Тихонов; отв. ред. С. В. Журавлев. М. – СПб., 2015. С. 77–129.

53

Максимов Алексей Андреевич / https://sevastopol.su/faces/maksimov-aleksey-andreevich.

54

Ульянова Л. В. Политическая полиция и либеральное движение в Российской империи, 1880–1905 года. СПб., 2020.

55

Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ). Ф. 102. 7 делопроизводство. Оп. 205. 1908. Д. 3193.

56

См, например: ГА РФ. Ф. 102. Оп. 105. 3 делопроизводство. 1907 год. Д. 133. Л. 1–21.

57

ГА РФ. Ф. 110. Оп. 1. Общ. 1908. Д. 48. Л. 7–8 об.

58

Цит. по: Чикин А. М. Две жизни прожить не дано… Год 1908-й. Севастополь, 2008. С. 57.

59

Могилевский К. И. Столыпинские реформы и местная элита: Совет по делам местного хозяйства (1908–1910). М., 2008.

60

Текст «Записки» см.: РГИА. Ф. 1281. Оп. 10. 1908. Д. 3. Л. 56–60.

61

Оль П. В. Статистика акционерных обществ и паевых товариществ, обязанных публичной отчетностью, за 1911/12 год. Петроград, 1915.

62

РГИА. Ф. 1288. Оп. 9. 1909. Д. 16.

63

Цит. по: Чикин А. М. Две жизни прожить не дано. С. 32.

64

Мимоходом об этом идет речь в исследовании В. И. Бовыкина: Бовыкин В. И. Финансовый капитал в России накануне Первой мировой войны. М., 2001. С. 250–253.

65

Рутыч[-Рутченко] Н. Н. Биографический справочник высших чинов Добровольческой армии и Вооруженных Сил Юга России. М., 2002. С. 53–54; Волков С. В. Офицеры флота и морского ведомства: опыт мартиролога. М., 2004; Алексеев М. А., Колпакиди А. И., Кочик В. Я. Энциклопедия военной разведки. 1918–1945 гг. М., 2012. С. 111–112; http://офицерыфлота. рф/Men/Details/2841?fid=198; https://www.litmir.me/BookFileDownloadLink/?id=295975&inline=1; http://blackseafleet-21.com/news/24-10-2015_na-raznyh-kryljah-komandirskogo-mostika-galsy-sluzhby-i-sudeb-bratev-berensov; https://enc.rusdeutsch.ru/articles/1808; https://www.korabel.ru/persones/detail/72.html; https://enc.rusdeutsch.ru/articles/5843.

66

Белли В. А. Офицер с «Варяга» // Флагманы. Сборник воспоминаний и очерков. М., 1991. С. 27.

67

О том, что Михаил Беренс заикался упоминается мимоходом в дневнике В. К. Пилкина: Пилкин В. К. В Белой борьбе на Северо-Западе: дневник 1918–1920. М., 2005 / http://militera.lib.ru/db/pilkin_vk/05.html.

68

Волков С.В. Русский офицерский корпус. М., 1993. С. 286, 291.

69

Русская эскадра в Бизерте: Документы РГВА о переговорах представителей СССР и Франции о возвращении кораблей Черноморского флота. 1924–1925 гг. / Публ. Н. Ю. Березовского // Исторический архив. 1996. № 1. С. 112.

70

Ширинская-Манштейн А. Бизерта – Последняя стоянка. М., 1999 / https:// www.litmir.me/br/?b=195384&p=47.

71

Русская эскадра в Бизерте: Документы РГВА о переговорах представителей СССР и Франции о возвращении кораблей Черноморского флота. С. 115.

72

Граф Г. К. На Новике. Балтийский флот в войну и революцию. 1922 / https://7lafa.com/book.php?id=313222&page=26.

73

Ганин А. В. Офицерский корпус в годы Гражданской войны в России 1917–1922. М., 2018. С. 42.

74

Там же. С. 38.

75

Там же. С. 38, 49.

76

Там же. С. 49.

77

Назаренко К. Б. Флот и власть в России: От Цусимы до Гражданской войны (1905–1921). М., 2019. С. 232.

78

Федоров В. М. Военно-морская разведка России. М., 2008. С. 70.

79

Назаренко К. Б. Флот и власть в России. С. 236.

80

Там же. С. 221–223.

81

Там же. С. 9.

82

Эти настроения подробно описывал в своих мемуарах, очевидно, преувеличивая их накал, уже упоминавшийся Гарольд Граф: Граф Г. К. На «Новике».

83

Об этих разговорах пишет Н. А. Кузнецов: Кузнецов Н. А. Русский флот на чужбине. М., 2009 / https://readli.net/chitat-online/?b=340411&pg=14.

84

См. энциклопедическую статью о Е. А. Беренсе: https://www.korabel.ru/ persones/detail/72.html.

85

Алексеев М. Военная разведка. Т. 2. С. 534–543 – инструкция военно-морским агентам 1908 года // https://vk.com/doc35528094_466358005?hash=92434d4c522 cc7d89a&dl=753339dc88911e04f7.

86

Федоров В. М. Военно-морская разведка. С. 30.

87

Белли В. А. Офицер с «Варяга». С. 29.

88

О функциях иностранного отдела см.: Федоров В. М. Военно-морская разведка. С. 30.

89

Подробнее об обороне Рижского залива см.: Козлов Д. Ю. «Самое славное дело в нашу войну с немцами…» // Гангут. Сб. ст. Вып. 112. СПб., 2019; Вып. 113. СПб., 2019.

90

Балтийские моряки в подготовке и проведении Великой Октябрьской социалистической революции. М.—Л., 1957. С. 337, 343 / http://nozdr.ru/militera/h/ baltiyskiy_flot/08.html; Балтийские моряки в борьбе за власть Советов (ноябрь 1917 – декабрь 1918) / http://nozdr.ru/militera/h/baltiyskiy_flot/10.html; https:// readli.net/chitat-online/?b=340411&pg=9; https://proza.ru/2017/09/15/1303.

91

Ганин А. В. Офицерский корпус в годы Гражданской войны в России. С. 49.

92

Такую дату приводит К. Б. Назаренко (Назаренко К. Б. Флот и власть в России. С. 274), в энциклопедиях значится апрель 1918.

93

Белли В. А. Офицер с «Варяга»; Петраш B. Е. А. Беренс (К 90-летию со дня рождения) // Военно-исторический журнал. 1995. № 11 / http://militera.org/articles/ rus/p/t36408/; https://www.korabel.ru/persones/detail/72.html.

94

Назаренко К. Б. Флот и власть в России. С. 221; Кузнецов Н. А. Русский флот на чужбине / https://readli.net/chitat-online/?b=340411&pg=14. Характерно, что даже в советской книге «Балтийские моряки в борьбе за власть Советов (ноябрь 1917 – декабрь 1918)» в главе «В огне гражданской войны» Беренс упоминается всего два раза / http://nozdr.ru/militera/h/baltiyskiy_flot/10.html.

95

Подробнее об этом см.: Назаренко К. Б. Флот и власть в России. С. 276–283.

96

«Заговору послов» посвящена третья глава книги Евгения Сергеева: Сергеев Е. Ю. Большевики и англичане. М., 2019.

97

Назаренко К. Б. Флот и власть в России. С. 213.

98

Информационная справка о М. И. Дунине-Барковском: http://офицерыфлота. рф/Men/Details/2098?fid=198.

99

Федоров В. М. Военно-морская разведка. С. 70–72.

100

Там же. С. 68.

101

Назаренко К. Б. Флот и власть в России. С. 210–212.

102

Там же. С. 213.

103

Там же. С. 77.

104

Козлов Д. Ю. Британские подводные лодки в Балтийском море. 1914–1918. М., 2006. См. подробнее: Зданович А. А. Организационное строительство отечественной военной контрразведки (1914–1920 гг.): Дисс. канд. ист. наук. М., 2003. С. 99–103.

105

Сергеев Е. Ю. Большевики и англичане. М., 2019. С. 121.

106

Зданович А. А. Организация и становление спецслужб российского флота // Исторические чтения на Лубянке. 1997; Российские спецслужбы: история и современность. М., Великий Новгород, 1999. С. 15.

107

Мазур Т. П. Главный хранитель РГА ВМФ (СПб). Морская историческая комиссия // https://genrogge.ru/bahirev/mor.htm.

108

О составе комиссии см. описание фонда комиссии в архиве: https:// genrogge.ru/bahirev/mor.htm.

109

Назаренко К. Б. Флот и власть в России. С. 329.

110

Baumgart W. Deutsche ostpolitik 1918. Von Brest-Litowsk bis zum ende des Ersten Weltkriegs. Wien-Munchen, 1966. S. 114. Abd. 96. Цит. по: http://tsushima.su/ forums/viewtopic.php?id=3909.

111

Н азаренко К. Б. Флот и власть в России. С. 330–333.

112

Там же. С. 269–274.

113

Федоров В. М. Военно-морская разведка. С. 72.

114

Белли В. А. Офицер с «Варяга». С. 33.

115

Фронт. 1918–1919 (из очерков Ларисы Рейснер). XX век и Россия: общество, реформы, революции. Электронный сборник. Вып. 3. Самара, 2015 / http:// sbornik.lib.smr.ru/.

116

Подробнее об этом см.: Назаренко К. Б. Флот и власть в России. С. 261, 274.

117

Там же. С. 329.

118

Белли В. А. Офицер с «Варяга». С. 32.

119

Там же.

120

Назаренко К. Б. Флот и власть в России. С. 308, 322.

121

Здесь и далее дневник цитируется по: Пилкин В.К. В Белой борьбе на Северо-Западе: дневник 1918–1920. М., 2005 / http://militera.lib.ru/db/pilkin_vk/index. html.

122

В 1921 году Сергей Зарубаев был расстрелян по «делу Таганцева».

123

Подробнее об этом см. уже упоминавшуюся книгу Е. Ю. Сергеева: Сергеев Е. Ю. Большевики и англичане. М., 2019.

124

Гражданская война в России: Черноморский флот М., 2002. Предисловие / http://militera.lib.ru/h/civilwar_blacksea/pre.html.

125

Алтабаева Е. Б. Смутное время. Севастополь в 1917 – 1920-х гг. Севастополь, 2004. С. 77 / https://vk.com/doc35848276_417057261?hash=9e28b9e11187a6ac9b &dl=b6824d478c2d37ee98.

126

См., например: Алтабаева Е. Б. Смутное время. Севастополь в 1917– 1920-х гг. Севастополь, 2004; Кузнецов Н. А. Русский флот на чужбине.

127

Варнек П. А. У берегов Кавказа / http://militera.org/articles/all/v/t41544/.

128

Ширинская-Манштейн А. Бизерта – последняя стоянка. М., 1999 / https:// www.litmir.me/br/?b=195384&p=30.

129

Кузнецов Н. А. Русский флот на чужбине / https://readli.net/chitat-online/?b=340411&pg=23.

130

О корпусе: Там же / https://readli.net/chitat-online/?b=340411&pg=35.

131

Там же / https://readli.net/chitat-online/?b=340411&pg=40.

132

Там же / https://readli.net/chitat-online/?b=340411&pg=40.

133

Широкорад А. Б. Черноморский флот в трех войнах и революциях. М., 2007 / https://www.litmir.me/br/?b=235385&p=51.

134

Кузнецов Н. А. Русский флот на чужбине / https://readli.net/chitat-online/?b=340411&pg=41.

135

Там же / https://readli.net/chitat-online/?b=340411&pg=43.

136

Там же / https://readli.net/chitat-online/?b=340411&pg=42.

137

Там же / https://readli.net/chitat-online/?b=340411&pg=46.

138

Там же / https://readli.net/chitat-online/?b=340411&pg=44.

139

Беренс Михаил Андреевич // Энциклопедия немцев в России / https://enc. rusdeutsch.ru/articles/5843.

140

Об этом моменте и восприятии команды в фильме Никиты Михалкова «Гибель русской эскадры» хорошо рассказывает Анастасия Ширинская-Манштейн, дочка одного из командиров кораблей Русской эскадры, которой в 1924 году было 12 лет, которая, как и Михаил Беренс, не приняла никакого гражданства вплоть до 1990-х годов, когда она получила паспорт Российской Федерации: https://www. youtube.com/watch?v=eAqbJqzPyJg.

141

Трагедия российского флота (новые документы о судьбе Бизертской эскадры) / Подготовка к публикации и комм. Н. Ю. Березовского // Гангут. Вып. 21. СПб., 1999. С. 3–4.

142

Русская эскадра в Бизерте: Документы РГВА о переговорах представителей СССР и Франции о возвращении кораблей Черноморского флота. С. 110–115.

143

Царьков А. Ю. Несостоявшееся возвращение Бизертской эскадры // Гангут. Сб. ст. СПб., 2011. Вып. 61. С. 51–71.

144

Русская эскадра в Бизерте: Документы РГВА о переговорах представителей СССР и Франции о возвращении кораблей Черноморского флота. С. 101–127.

145

Крылов А. Н. Мои воспоминания. М. – Ленинград, 1942. С. 216–221.

146

Русская эскадра в Бизерте: Документы РГВА о переговорах представителей СССР и Франции о возвращении кораблей Черноморского флота. С. 117.

147

РГВА. Ф. 4. Оп. 2. Д. 104. Л. 25, 26–27 об. / http://krym.rusarchives.ru/ dokumenty/pismo-morskogo-agenta-sssr-v-anglii-velikobritanii-ea-berensa-nachalniku-morskih-sil-sssr.

148

Русская эскадра в Бизерте: Документы РГВА о переговорах представителей СССР и Франции о возвращении кораблей Черноморского флота. С. 118–120.

149

Эти документы цитируются: Царьков А. Ю. Несостоявшееся возвращение Бизертской эскадры // Гангут. Сб. ст. СПб., 2011. Вып. 61. С. 51–71.

150

РГВА. Ф. 4. Оп. 2. Д. 104. Л. 19–21 / http://krym.rusarchives.ru/dokumenty/pismo-morskogo-agenta-sssr-v-anglii-velikobritanii-i-francii-ea-berensa-nachalniku-morskih.

151

Русская эскадра в Бизерте: малоизвестные страницы истории / http://blackseafleet-21.com/news/1-03-2013_russkaja-eskadra-v-bizerte-maloizvestnye-stranitsy-istorii.

152

РГВА. Ф. 4. Оп. 2. Д. 104. Л. 25, 26–27 об. / http://krym.rusarchives.ru/dokumenty/pismo-morskogo-agenta-sssr-v-anglii-velikobritanii-ea-berensa-nachalniku-morskih-sil-sssr.

153

См. ежедневный «дневник», который Евгений Беренс писал для Валентина Зофа, находясь в Бизерте, вместо отчета: Русская эскадра в Бизерте: Документы РГВА о переговорах представителей СССР и Франции о возвращении кораблей Черноморского флота. С. 110–116.

154

Цит. по: Белли В. А. Офицер с «Варяга». С. 37.

155

Там же. С. 36.

156

Красный флот. 1928. № 7.

157

Алиханов А. И. Дней минувших анекдоты. М., 2004 // https://www.litmir. me/br/?b=203295&p=8.

158

Памяти героя крейсера «Варяг» Беренса Е. А. История одного памятника // Цусимские форумы / http://tsushima.su/forums/viewtopic.php?id=3909.

159

Алиханов А. И. Дней минувших анекдоты. М., 2004 // https://www.litmir. me/br/?b=203295&p=7.

160

См. предыдущую статью данного сборника.

161

Алексеев И.В. Два командира одной лодки // Гангут. Сб. ст. СПб., 1997. Вып. 12. С. 124.

162

Кузнецов Н.А. Подводник № 1 // Родина. 2011. № 3.

163

Пожарский А. М. Подводное плавание в России. СПб., 2011. С. 389–391.

164

Таубе Г. Н. Капитан 1-го ранга М. А. Китицын // Морские записки. 1961. Т. 19. С. 7.

165

Козлов Д. Ю. Нарушение морских коммуникаций по опыту действий Российского флота в Первой мировой войне (1914–1917). М., 2012. С. 338.

166

Юнаков М. А. Мои воспоминания о капитане 1-го ранга М. А. Китицыне // Морские записки. 1961. Т. 19. С. 38.

167

Крицкий Н. Н., Буяков А. М. Владивостокские гардемарины: обеспечение Сибирской флотилией корабельной практики гардемарин учебных заведений Морского ведомства в 1915–1917 гг. Владивостокское Морское училище 1918–1920 гг. Владивосток, 2000. С. 72.

168

Кнорринг Н. Сфаят // Узники Бизерты. М., 1998. С. 176.

169

Волков С. В. Русская военная эмиграция: издательская деятельность. М., 2008. С. 103.

170

Цит. по: Крицкий Н. Н., Буяков А. М. Владивостокские гардемарины. С. 72.

171

Статья написана в декабре 2018 года.

172

Интервью с Дмитрием Прокофьевым – главным архитектором проекта реконструкции Матросского бульвара / http://matrosskiy-bulvar.ru/news/19-intervju-s-dmitriem-prokofevym-glavnym-arhitektorom-proekta-rekonstrukcii-matrosskogo-bulvara.html; «Сделано в Севастополе». Реконструкция Матросского бульвара / http://matrosskiy-bulvar.ru/news/10-sdelano-v-sevastopole-rekonstrukcija-matrosskogo-bulvara.html.

173

Первый бульвар в Севастополе / http://matrosskiy-bulvar.ru/istoriya-bulvara/5-pervyj-bulvar-v-sevastopole.html.

174

Информация о проекте / http://matrosskiy-bulvar.ru/informacija-o-proekte/.

175

Бубнова Е. «Мы не ищем зевак, мы ищем соратников» / Русская Idea. 23.09.2018. / https://politconservatism.ru/interview/my-ne-ishhem-zevak-my-ishhem-soratnikov.

176

Первый бульвар в Севастополе / http://matrosskiy-bulvar.ru/istoriya-bulvara/5-pervyj-bulvar-v-sevastopole.html.

177

Всемилостивейше подтвержденные славные подвиги брига «Меркурий» // Военный журнал. 1829. № 6. С. 120. Цит. по: Айрапетов О. Р. История внешней политики Российской империи. Т. 2. М., 2017. С. 121–122.

178

«Яма» на Матросском бульваре: запрещённая музыка и «чистая» дискотека / https://sevastopol.su/news/yama-na-matrosskom-bulvare-zapreshchyonnaya-muzyka-i-chistaya-diskoteka

179

Там же.

180

Реконструкция Матросского бульвара: ветеранская экспертиза / Слава Севастополя. 23.01.2008 / https://slavasev.ru/2008/01/23/rekonstrukciya-matrosskogo-bulvara-veteranskaya-ekspertiza/.

181

Как севастопольцы спасли Матросский бульвар 10 лет назад / ForPost. Новости Севастополя. 24.11.2018 / https://sevastopol.su/news/kak-sevastopolcy-spasli-matrosskiy-bulvar-10-let-nazad.

182

Интервью с Дмитрием Прокофьевым – главным архитектором проекта реконструкции Матросского бульвара / http://matrosskiy-bulvar.ru/news/19-intervju-s-dmitriem-prokofevym-glavnym-arhitektorom-proekta-rekonstrukcii-matrosskogo-bulvara.html.

183

В итоге благотворительному фонду «35-ая береговая батарея» удалось завершить реконструкцию Матросского бульвара. 1 августа 2020 года Матросский бульвар был открыт. Об этом событии см.: Ульянова Л. В. Реставрация с высоты города Севастополя / ИА Regnum. 05.10.2020 / https://regnum.ru/news/3029469.html.

Content

Любовь Владимировна Ульянова
Севастополь. История страны в лицах

От автора

Март. «Севастопольская оборона» Аркадия Аверченко

Май. Александр Казарский – Увидеть в герое человека

Июнь. Совместимые альтернативы? О затоплении кораблей Черноморского флота в 1918 году

Июль. «Белые пятна» истории последних дней обороны Севастополя

Сентябрь. «Дело Максимова»

Часть 1. Обыск

Часть 2. Между Севастополем и Петербургом

Часть 3. Максимов и Бельгийское анонимное общество трамваев и электрического освещения

Октябрь. Братья Беренсы – Из истории русской междоусобицы

Часть 1. Евгений Беренс: Октябрь, «заговор послов», морской Генеральный штаб

Часть 2. Михаил Беренс: От петроградской апатии до Бизертинской пристани

Часть 3. За гранью примирения: братья и корабли

Ноябрь. Три жизни «подводника № 1» Михаила Китицына

Декабрь. Бульвар полузабытой победы

Примечания