Стивен Грэм Джонс

Полукровки

Теа Лукас

1914–1999

Спасибо, Поуп

В конце концов я приехал в Америку.

Тут никто не верит в вервольфов.

ДЖЕЙМС БЛИШ

Stephen Graham Jones

MONGRELS

Copyright © 2016 by Stephen Graham Jones. All rights reserved. Published by arrangement with William Morrow, an imprint of HarperCollins Publishers.

Завораживающая, полная мрачного юмора и боли история о взрослении необычного мальчика, рожденного изгоем.

Они – «дворняги», оборотни-полукровки с Американского Юга. Каждый их день – отчаянная попытка выжить во враждебном мире, который их не понимает и боится. Десять лет нищеты и скитаний – нигде подолгу не задерживаясь и срываясь с места ночью, чтобы оставаться на шаг впереди закона. Довольно! Близится время, когда дядя Даррен и тетя Либби наконец узнают, похож ли на них племянник. Одной ли он с ними крови. Все вот-вот изменится.

© Н. Некрасова, перевод на русский язык, 2023

© Оформление, издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Глава 1

Луна – суровая хозяйка

Мой Дед любил рассказывать мне, что он вервольф.

Он втянул в эту игру мою тетку Либби и дядю Даррена, пытаясь заставить их кивать, когда он рассказывал, как двадцать лет назад он размахивал когтями под дождем на полпути к мельнице на холме. Как он падал на четвереньки, пытаясь догнать поезд, идущий вниз по холму из Бунсвиля, и укусить его. Как он бегал по сельскому густонаселенному Арканзасу с живыми курами в пасти с влажными от восторга глазами. В его рассказах луна всегда была полной и всегда висела за спиной, как прожектор.

Могу сказать, что Либби от этого тошнило.

Даррен изображал широкую усмешку, хотя на самом деле смешно ему не было, особенно когда Дедуля рыскал по гостиной, показывая, как он разделывается с овцами, прижимая их к изгороди. Овцы – слабость всех вервольфов, говорил он, а потом играл за обе стороны, то рыча, как волк, высоко поднимая плечи, то блея в животном ужасе, как овца.

Либби обычно уходила, когда Дед врывался в стадо визжащих овец, разинув пасть, как голодный волк, и демонстрируя в отблесках огня тусклые желтые зубы.

Даррен просто качал головой и тянулся за очередной бутылкой земляничного кулера [1].

Мне было почти восемь лет, моя мать умерла в родах, об отце никто не рассказывал. Либби была сестрой-близнецом моей мамы. Она велела мне не называть себя мамой, но втайне я ее таковой считал. В ту осень на работе она зашивала мешки с зерном по пятнадцать фунтов. После работы она снимала защитные очки, и кожа вокруг ее глаз была чистой, но белой от соли. Даррен говорил, что она выглядит, как енот в негативе. В ответ она задирала верхнюю губу, и он прятался за столом.

Даррен был мужской версией моей мамы и Либби – они были тройняшки, настоящий помет, по словам Деда. Даррен в том году только вернулся в Арканзас. Ему было двадцать два, он убегал на шесть магических лет. Дед говорил, что такое происходит со всеми мужчинами в нашей семье. Даррен стал одиноким волком в шестнадцать, и это подтверждали шрамы и расплывшиеся татуировки. Он носил их как ордена. Они обозначали, что он выжил.

Мне было интереснее другое.

– Почему именно в шестнадцать? – спросил я после того, как Дед задремал в кресле у очага.

Я знал, что шестнадцать – это дважды по восемь, а мне было почти восемь, значит, я на полпути к побегу. Но мне не хотелось уходить, как Даррен. От мысли об этом у меня возникала пустота в животе. Я ничего в жизни не знал, кроме Дедова дома.

В ответ на мой вопрос Даррен опрокинул свою бутылку, глянул в кухню, чтобы проверить, не услышит ли Либби, и сказал:

– В шестнадцать зубы становятся слишком острыми для сиськи, парень. Вот и все.

Он имел в виду, что я жмусь к ногам Либби всегда, как только ситуация накаляется. Но мне приходилось. Из-за Рыжего. Даррену пришлось вернуться с дороги – он в основном гонял грузовики – из-за бывшего мужа и любовника Либби, Рыжего. Дед был слишком стар, чтобы встать между ними, но Даррен-то был в самом подходящем возрасте, и ухмылка у него была тоже самая подходящая.

Этот длинный гладкий белый шрам, сказал он, ведя по нему указательным пальцем, оставил Рыжий. А второй, под ребрами слева, это оставила его девушка-русалка? Нет, тоже Рыжий.

– Некоторые люди просто не вписываются в человеческую компанию, – сказал Даррен, одергивая рубашку и беря двумя пальцами за горлышко очередную бутылку.

– А некоторые просто не хотят, – прорычал Дед со своего кресла, зло ухмыляясь уголком рта.

Даррен зашипел, осознав, что старик не спал.

Он отвернул крышку бутылки и ловко запустил ее через гостиную, сквозь прореху в проволочной сетке от мух и оводов на двери.

– Стало быть, поговорим о шрамах? – сказал Дед, вставая с качалки и поблескивая здоровым глазом.

– Не хочу снова с тобой об этом, старик, – сказал Даррен. – Не сегодня.

Даррен всегда так говорил, когда Дед начинал расходиться, громко вспоминая прошлое. Но он будет говорить с Дедом. Так каждый раз бывало.

И я тоже буду.

– Таково быть вервольфом, – сказал я за Деда.

– Держишь ушки на макушке, волчонок? – ответил он, протягивая руку, чтобы погладить меня по затылку, потереть меня щекой о белую щетину на его подбородке. Я ускользнул от его руки и засмеялся. –  Верфольфам не нужна бритва, – сказал Дед, усаживая меня. – Расскажи ему почему, сынок.

– Это твоя байка, – ответил Даррен.

– Потому что, когда ты возвращаешься в тот образ, в котором мы сейчас, – почесал он челюсть, – ты всегда словно только что побрился. Даже если за день до этого у тебя была бородища, как у дикаря. – Он изобразил, будто проводит по гладкой щеке Даррена, затем посмотрел на меня. – Гладкая, как у младенца. Таков вервольф, который накануне вляпался в кучу неприятностей. Так ты узнаешь, что они делают. Так ты узнаешь их на улице.

Даррен просто уставился на Деда.

Дед не стал сдерживать усмешки, сделав это замечание, и я невольно спросил:

– Но… но ты же вервольф, верно?

Он постучал пальцами по своей щетине, сказав:

– Хороший слух, хороший. Однако доживешь до моих лет, и оборотничество станет смертным приговором.

– До твоих лет, – сказал Даррен. Эти слова заставили Деда снова посмотреть на него. Но Даррен первым отвел взгляд.

– Ты хотел поговорить о шрамах. – Дед присел рядом со мной и начал закатывать рукав рубашки, пока тот не пережал его тощую руку. –  Видишь? – перевернул он руку.

Я встал и наклонился посмотреть.

– Потрогай, – сказал он.

Я так и сделал. Это была гладкая маленькая выемка величиной с кончик моего пальца.

– В тебя стреляли? – всем моим существом спросил я.

Даррен попытался скрыть смех, отрицательно качая головой и показывая жестом, чтобы Дед продолжал.

– Твой дядя слишком тупой, чтобы запомнить, – сказал мне Дед. – Но твоя тетя знает.

И моя мама, сказал я, как всегда, про себя. Все, что было с Либби в детстве, было и с моей мамой.

Так я представлял ее живой.

– Это не пулевая рана, – сказал Дед, спуская рукав. – Пуля в передней лапе для вервольфа все равно что пчелиный укус. Это похуже.

– Хуже? – спросил я.

– Болезнь Лайма [2]? – сказал Даррен.

Дед даже не глянул на него.

– В волчьем облике болезни тебя не трогают, – сказал он мне. – Кровь слишком горячая для этой заразы, кори, оспы и рака.

– Свинцовое отравление? – подбодрил его Даррен.

– Когда волк обращается назад, в человека, он выдавливает из себя весь этот свинец, – ответил Дед без веселья в голосе. – Если только не в кость. Тогда пуля обрастает костью, как жемчужина.

Даррен пожал плечами, снова слушая.

– Так что тогда? – спросил я, поскольку кто-то должен был спросить.

– Клещ, – сказал Дед, показывая двумя пальцами, насколько мал клещ.

– Клещ? – спросил я.

– Клещ, – ответил Даррен.

– Наверное, сидел в той жирной оленихе, которую я завалил ночью накануне, – сказал Дед. – Тот клещ сменил дохлого носителя на другого, с живым сердцем.

– А когда он обратился назад в человека, – сказала Либби, выпрямившись у стола с моим выцветшим рюкзаком в руке, чтобы забросить меня в школу по дороге на работу, – когда он снова обратился, когда волосы вервольфа втянулись ему под кожу, обвившись вокруг костей или где там еще, они втянули за собой клеща, верно?

– Ты помнишь, – сказал Дед, откинувшись в кресле.

– Это как по втягивающемуся флагштоку карабкаться, – сказал Даррен, вероятно, цитируя историю так, как Дед в последний раз ее рассказывал. Он скучно перебирал руками, изображая карабканье по флагштоку. Бутылка в его руках наклонилась, но не проливалась.

– Для этого есть слово «внедряться», – обратилась Либби прямо ко мне. – Это когда что-то почти вошло в кожу – щепка, зуб…

– Клещ, – вмешался Дед. – И я не мог до него добраться. Вот в чем дело. Я даже увидеть его не мог. А твоя бабушка, она знала, что круглые такие клещи набиты детьми. Она сказала, что если она выковыряет его иголкой, лопнет его, то дети разбредутся по моей крови и станут как арбузные семечки у меня в брюхе.

– Это не так происходит, – сказала мне Либби.

– И ты пошел к врачу, – перебил ее Даррен. – В город.

– Док накалил на зажигалке крючок вешалки, – сказал мне Дед, пытаясь перехватить инициативу, будто бы верно только он рассказывает, – и он… – Он изобразил, будто вонзает в себя раскаленный крючок и вращает его, словно помешивает в небольшом котелке. – Вот почему тут шрам, и я не позволил ему забинтовать или зашить рану. Ты ведь понимаешь почему, верно?

Я переводил взгляд с Либби на Даррена. Оба кивнули на Деда – это была его история, в конце концов.

– Потому что надо родиться с нужной кровью, чтобы это пережить. – Дед понизил голос почти до шепота. – Если бы хоть одна капля попала доктору на кутикулу, он превратился бы в лунного пса, к гадалке не ходи.

Мое сердце запрыгало. Это лучше любой дырки от пули!

Либби уже жестом показывала мне, что надо вставать. Потому как если она опоздает, ее снова уволят.

Я встал, стряхнув очарование, все еще глядя на Деда.

– Пусть закончит, – сказал Даррен.

– У нас нет…

– Если тебя укусят, если кровь попадет в тебя, – все равно сказал Дед, – она быстро сжигает тебя, щенок, и это больно. И ты ничего не можешь сделать. Те, с волчьей головой и человеческим телом, они так и не понимают, что с ними произошло, просто бегают, пуская слюни и кусаясь, пытаясь выскочить из собственной шкуры, иногда даже отгрызают себе руки и ноги, чтобы избавиться от боли.

Он уже смотрел не на меня, скорее в окно. Его глаз, который был с моей стороны, был мутным.

Я думал, что именно этот глаз у него и видит.

Ни Либби, ни Даррен не сказали ни слова, но Либби как бы невзначай выглянула из окна. Так, на всякий случай.

Затем рот ее сложился в мрачную линию, и она отвернулась от окна, посмотрев в комнату.

Я опоздаю в школу, но мне было все равно.

– Пошли, – сказала мне она, взяла меня за руку, и, проходя мимо Деда, я провел рукой по его рукаву, наверное, чтобы сказать ему, что все хорошо. Что это была хорошая история. Что она мне понравилась. Что он всегда может мне такое рассказывать, когда захочет, а я буду слушать. И всегда буду ему верить.

Он вздрогнул от моего прикосновения, огляделся по сторонам, не понимая, где он.

– Держи, старик, – сказал Даррен, протягивая ему земляничный кулер, и я забрался в «Эль Камино» [3] Либби, который она получила, окончательно порвав с Рыжим, и на полпути в школу я заплакал, не понимая почему.

Либби поменяла руки на руле, притянула меня к себе.

– Не думай об этом, – сказала она. – Я даже не знаю, как он на самом деле получил этот шрам. Это было до того, как все мы родились.

– Потому что бабушка была с ним.

Как и моя мама, бабушка умерла в родах. Это было проклятием нашей семьи.

– Потому что с ним была бабушка, – сказала Либби. – Когда он в следующий раз будет рассказывать эту глупую историю, клещ будет уже не на тыльной части его руки. Он оставит тот старый шрам у него на лбу, и доктор будет раскалять перочинный нож, а не крюк от вешалки. Один раз это было про шрам возле его рта.

Так со всеми вервольфовскими историями.

Никогда никаких доказательств. Просто история, что постоянно меняется, словно выгибая спину, чтобы высосать яд из живота.

На другой неделе мы нашли Деда на пастбище совсем без одежды. Колени его были в крови, ладони исцарапаны в кровь, кончики пальцев стерты о щебенку и колючий кустарник. Он смотрел на нас, но не видел нас даже здоровым глазом.

Мы с Дарреном первыми добежали до него. Я сидел на спине у Даррена. Он бежал сломя голову, и ветер сносил назад его слезы.

Он медленно опустил меня на землю, когда мы увидели Деда.

– Он не мертв, – сказал я, чтобы это стало правдой.

Сработало.

Спина Деда выгибалась и опадала в такт с его свистящим дыханием.

Даррен отступил на два шага и швырнул бутылку сильно, как мог. Бледно-розовая жидкость оставила след из дурацких кругов на расстоянии нескольких футов, затем остался лишь запах в воздухе, как запах лекарства.

– Как думаешь, сколько ему лет? – сказал мне Даррен.

Я поднял взгляд на него, затем посмотрел вниз на Деда.

– Пятьдесят пять, – сказал Даррен. – Вот так все и происходит.

Либби услышала, как бутылка разбилась о то, на что налетела, и по следу нашла нас. Она подбежала, прикрывая рукой рот.

– Он думает, что обратился, – с отвращением сказал ей Даррен.

– Помоги мне! – сказала Либби, падая на колени рядом с отцом, пытаясь положить его голову себе на колени, ее длинные черные волосы укрыли их обоих.

Это был один день.

В ту неделю я забросил школу, пообещав себе удержать Деда в живых.

Я делал это при помощи историй, заставляя его рассказывать.

– Расскажи мне о бабушке, – сказал я однажды вечером, когда Даррен ушел после прихода Рыжего. Тот стоял в воротах как статуя и ждал, пока Либби выйдет к нему. Она не могла ничего с этим поделать.

Я спрашивал о бабушке потому, поскольку если он действительно считает, что превращается в вервольфа, то разговор с ним об этом делу не поможет.

– Бабушка, – сказал он своим новым неразборчивым говором, затем отрицательно покачал головой, – она ведь не успела услышать слова «мама», верно?

Мне захотелось взять свой вопрос обратно. Начать заново.

Дед сделал глубокий многозначительный вдох, затем выдохнул.

– Ты ведь знаешь, что вервольфы составляют пару на всю жизнь? Как лебеди и суслики.

Он теперь много сидел в кресле. Я привык, что когда он улыбается краем рта, значит, должно случиться что-то хорошее. Теперь это означало, что случилось что-то плохое, так сказала Либби.

– Суслики? – спросил я.

– Это можно по их запаху почуять. – Он подергал носом, чтобы показать. Я никогда не видел суслика. Только их норы. –  Бабушка, – сказал Дед уже яснее. – Знаешь, когда она впервые поняла, что я такое, она подумала, что я вроде как обвенчан с луной. Тогда я единственный раз вышел повыть.

Я прищурился, он уловил это и добавил:

– Так не выходит, щенок. Слишком короткий поводок. Мы бы с голоду померли. Короче. Я женился на ней, так ведь?

В камине затрещало бревно. Даррен называл это стариковским огнем. Стоял сентябрь.

– Вот еще кое-что про вервольфов, – сказал, наконец, Дед. – Мы стареем как собаки. Ты должен тоже это знать.

– Как собаки, – повторил я.

– Ты быстро сгоришь, если не будешь осторожен. Если будешь слишком много времени бегать в чаще за своим обедом.

Я кивнул. Пока он говорит, он живет.

– Бабушка, – снова повторил я, поскольку мы остановились на этом перед вервольфами.

Дед проглотил комок в горле, выхаркал его и сплюнул в тряпку у себя на коленях.

– Обычно мы держим это в тайне, – сказал он. – От них, от жен, чтобы они не…

Не умерли. Я знал. С тех пор как Дед стал жить по большей части в гостиной, он решил снять семейное проклятие. Об этом были все украденные из библиотеки книги возле его койки. Чтобы найти старинный способ для человеческой женщины жить с вервольфом и не умирать при рождении детей.

Его исследования были основной причиной того, что Либби почти все время торчала на кухне. Она сказала: что бы ты ни сделал, это мою мать не вернет, верно? Это не было великой вервольфовской тайной. Бабушка просто умерла, и конец.

Даррен считал книги Деда забавными. Все они были просто странными историями, забавными фактами.

– Мы похоронили ее на церковном кладбище, – сказал Дед, когда очередная история о бабушке вызрела у него в голове. – И они… они выкопали ее, волчонок. Они выкопали ее и… и…

Вместо того чтобы закончить, он рванулся вперед так, что мне пришлось толкнуть его назад и удерживать, чтобы он не вывалился из кресла. Я не был уверен, что смогу снова посадить его туда.

Когда он поднял взгляд, он забыл, о чем говорил.

Он, правда, рассказывал мне об этом раньше, когда Либби не было рядом, чтобы остановить его.

Это была другая вервольфовская история.

После того как бабушка умерла в родах, одна вражеская стая выкопала ее – как послание ему. Это касалось территории.

Дед вернул им это послание на штыке лопаты, а затем разобрался с ними при помощи этой самой лопаты.

Так он вернул себе свою территорию, обычно говорил он, заканчивая эту историю. Его территория – насколько доставал его взгляд, сколько он мог защитить. Порой он утверждал, что весь Арканзас его, с тех самых пор, как его занесло сюда войной.

Но я был не дурак. Я не ходил в школу в тот месяц, но я продолжал учиться. Либби наконец рассказала мне, что тот шрам на руке Деда был, скорее всего, от сигареты, которую он однажды уронил. Или от старой оспины. Или от капли шлака, прожегшей его рукав до кожи.

Мне приходилось выстраивать эту историю на тех же фактах, но с разными акцентами.

Бабушка умерла и была похоронена, это я знал.

Вероятно, случилось следующее – нет, что должно было случиться, худшее, что могло случиться, – городские собаки забрались на кладбище в ночь после погребения, пока земля была еще мягкой. И тогда Дед пошел за этой стаей с винтовкой или на грузовике, пусть это заняло целый месяц, а затем прикопал их своей лопатой.

Я предпочитал вервольфовскую версию.

В ней Дед еще молодой вервольф в расцвете сил. Но еще он скорбящий муж, молодой перепуганный отец. И вот он выскакивает из двери дома, в котором залегла другая стая. И его руки по плечи в красной дымящейся крови отмщения.

Если Либби выросла под такую сказку, если он рассказывал ей ее прежде, чем она достаточно повзрослела, чтобы видеть истину сквозь факты, то она запомнила бы его лишь как героя. Высокого, жестокого, окровавленного, с вздымающейся грудью, с глазами, ищущими, кого бы еще порвать.

Через десять лет она, конечно, запала на Рыжего.

Все имеет смысл, если смотреть достаточно долго.

Только вот Даррен появился в доме через два или три часа. Он был обнажен, тяжело дышал, был весь в поту, с дикими глазами, с ободранным плечом и набившимися в волосы листьями и веточками.

На его плече был черный мусорный мешок.

– Всегда бери черный мешок, – сказал он мне, входя и бросая мешок на стол.

– Потому, что белое видно в ночи, – ответил я ему, как в те три раза, когда он уже приходил домой нагим и грязным.

Он взъерошил мне волосы и прошел в дом за штанами.

Я приоткрыл мешок, заглянул внутрь.

Там были мелкие деньги и земляничный кулер.

Последняя история, которую рассказал мне Дед, была о зубе в его голени.

Либби оторвалась от кухонной раковины, когда услышала, что он принялся ее рассказывать.

Она прижимала к щеке большой сырой стейк – последствия общения с Рыжим прошлой ночью.

Когда она вошла внутрь, готовая приняться за работу, она увидела мешок Даррена на столе, взяла его, даже не заглянув внутрь. Она пошла прямо в старую спальню Даррена. Он спал поверх простыней, в штанах.

Она с такой силой швырнула в него мешок, что две бутылки разбились и пролились ему на спину.

Он проснулся, крутясь и плюясь, открыв рот и оскалив зубы.

– На сей раз я его, мать вашу, прикончу, – сказал он, выбираясь из постели, сжимая и разжимая висящие кулаки, но Либби уже была рядом. Она сильно ткнула его в грудь, крепко расставив ноги.

Когда начались крики и полетели вещи, кто-то из них громко захлопнул дверь, чтобы я не видел.

В гостиной закашлялся Дед.

Я пошел к нему, выпрямил его в кресле и, поскольку Либби сказала, что это сработает, попросил его рассказать о шраме возле его рта, о том, как он его получил.

Когда он наконец посмотрел на меня, голова его моталась на шее, а здоровый глаз был мутным.

– Деда, Деда, – стал трясти его я.

Я знал его всю мою жизнь. Он рассказал мне сотни вервольфовских историй здесь, в гостиной, раз даже сломал кофейный столик, когда злая клейдсдельская лошадь встала перед ним на дыбы и ему пришлось отступить, и глаза его были в два раза больше, чем я когда-либо видел.

В задней комнате разбилось стекло, треснуло дерево, и крики стали такими громкими, что я даже не мог сказать, Либби это или Даррен, или вообще человек ли.

– Они слишком любят друг друга, – сказал Дед. – Либби и ее… этот…

– Рыжий, – сказал я, пытаясь закончить фразу, как это делал Даррен.

– Рыжий, – сказал Дед, словно собирался пойти туда сам. Он думал, что там Либби и Рыжий. Он уже не понимал, какой сейчас месяц.

– Он тоже неплохой волк, – продолжил он, мотая головой из стороны в сторону. – Вот в чем дело. Но хороший волк не всегда хороший человек. Запомни это.

Это заставило меня подумать об обратном – значит ли, что хороший человек – хороший волк. И что лучше, а что хуже.

– Она этого не понимает, – сказал Дед, – но она похожа на мать.

– Расскажи, – сказал я.

Он сразу и рассказал – или начал рассказывать. Но его воспоминания о бабушке уходили в сторону, он говорил о том, как ее руки выглядели с сигаретой, когда она отворачивалась от ветра, как прядь волос всегда падала ей на лицо. О родинке над ее левой ключицей.

Вскоре я осознал, что Даррен и Либби здесь, слушают.

Это была моя бабушка – и их мать. Которой они никогда не видели. От которой не осталось снимков.

Дед улыбнулся слушателям, поскольку здесь была его семья, подумал я, и начал рассказывать о ее тушеном мясе, о том, как он воровал для нее морковку и картошку по всему графству Логан, как притаскивал их в пасти, как ему всегда стреляли вслед, и в воздухе всегда было полно свинца и градом сыпались гильзы, как ему приходилось отряхиваться на террасе после возвращения домой, словно после града.

Либби чуть приоткрыла холодильник, вытащила стейк, подержала его под горячей водой в раковине, чтобы нагреть до комнатной температуры и приложить к лицу.

Даррен просочился в гостиную, сел на корточки возле кресла, в котором обычно сидел, словно не желал прерывать рассказ, а Дед продолжал о бабушке, о том, как впервые ее увидел. Она прогуливалась по Бунсвилю под желтым зонтиком. Он не был похож на большую ромашку, сказал он. Просто зонтик, но стоял ясный день.

Даррен улыбнулся.

На левой его щеке теперь красовались три глубокие царапины. Но ему было все равно. Он был как Дед, у него тоже будут тысячи историй.

На кухне Либби в конце концов отключила воду и прижала стейк к левому глазу. Он еще не совсем распух и заплыл. Глаз был красным, словно выскочил.

Я ненавидел Рыжего, как и Даррен.

– Продолжай, – сказал Даррен Деду, и еще две-три минуты он снова слушал и слушал его рассказ о бабушке. Пока Дед не наклонился вперед, чтобы подтянуть правую штанину. Правда, на нем были шорты. Но пальцы его работали по памяти о штанах.

– Он хотел услышать, как это случилось, – сказал он и постучал пальцем по глубокой дырке на голени, которой я никогда не замечал прежде.

Вот тогда Либби оттолкнулась от раковины.

Ее губы были красны, но часть моего сознания отметила, что это от стейка. Она его жевала.

Другая часть меня смотрела на указательный палец Деда, вонзающийся в голень. Я спрашивал его о шраме у рта, а не на ноге. Но я не намеревался отвлекаться.

– Пришлось ту собаку… – сказал он мне, именно мне, и Либби уронила свой стейк на линолеум.

– Пап, – сказала она, но Даррен резко поднял руки. – Он не может, не это… – сказала она почти визгливым голосом, но Даррен закивал – нет, он может.

– Тебя не было там, – сказала она ему, и когда Даррен снова посмотрел на нее, она повернулась, хрюкнув, пнула низкую дверку и, как я понял, выбежала в сад. По крайней мере, ее «Эль Камино» не завелся.

– Что случилось? – сказал я Деду.

– У нас была та собака, – сказал Дед, кивнув, словно все это снова обрушилось на него, шевеля пальцами перед глазами, словно история была волокнами в воздухе, и если он поднимет руки как надо, то сможет собрать их и поймать смысл, – у нас была та собака, и она… она сцепилась с кем-то, ее укусили… укусили, и мне, ну, пришлось.

– Бешенство, – встрял я. Я знал это с детства, с младшего класса, когда мне кололи вакцину в живот.

– Я не хотел будить твою сестру, – сказал Дед Даррену. – Потому… потому я взял молоток, верно? Молоток – это довольно тихо. Молоток сойдет. Я перетащил ее через забор на эту сторону, и… – Он рассмеялся визгливым старческим смехом и попытался встать, чтобы показать.

– Ее? – сказал я, но он уже показывал, как держал эту большую бродячую собаку, замахиваясь на нее молотком, собака вертелась, он промахивался, один из его ударов попал ему по голени, так что ему пришлось прыгать на одной ноге, собака вырывалась, чтобы выжить.

Он все еще смеялся – или пытался.

Даррен запрокинул голову, словно пытаясь закатить глаза.

– Я хотел, я хотел… – сказал Дед, снова найдя свое кресло и упав в него, – как только я ударил ее в первый раз, щенок, я захотел, чтобы мне никогда не пришлось бить второй раз, – закончил он.

Но смеялся только он один.

И это не был настоящий смех.

В следующий понедельник Либби снова отвезла меня в первый класс и сидела на обочине тротуара, пока я не переступил порог.

Я продержался два дня.

Когда мы вернулись из школы и с работы во вторник, Дед лежал на пороге, наполовину на улице, мутные глаза его были открыты, мухи влетали и вылетали из его рта.

– Не… – сказала Либби, пытаясь схватить меня за рубашку и удержать в «Эль Камино».

Но я был слишком быстр. Я бежал по мергелю. Мое лицо уже пылало.

А затем я остановился, вынужденно отступив на шаг.

Дед не просто лежал наполовину снаружи, наполовину внутри. Он также был наполовину человеком и наполовину волком.

От пояса наверх, в той части, что вывалилась за порог, он оставался прежним. Но его ноги, все еще лежавшие на кухонном линолеуме, были покрыты клочковатой шерстью и выглядели иначе, мускулы были другими. Стопы вытянулись почти в два раза, превратившись в выгнутое колено, как у собаки. Бедра выдавались вперед.

Он действительно был тем, о чем всегда говорил.

Я не знал, как справиться с лицом.

– Он шел к деревьям, – сказала Либби, посмотрев туда.

Я тоже посмотрел.

Когда Даррен вернулся оттуда, куда ходил, он все еще застегивал рубашку. Он говорил – чтобы она не пропотела, куда бы он ни ходил.

Я верил ему.

Я привык всему верить.

Он остановился, увидев нас сидящими на открытом багажнике «Эль Камино».

Мы доедали ланч, который я не съел в школе, поскольку учитель тайком дал мне несколько ломтиков пеперони из пластиковой коробки.

– Нет, – сказал Даррен, поднимая лицо к ветру. Это не касалось моей доли вареной колбасы. Это касалось Деда. – Нет, нет, нет! – завопил он, поскольку он был как я, он умел настаивать, он мог заставить что-то свершиться, если сказать достаточно громко, если до конца стоять на своем.

Вместо того чтобы подойти ближе, он развернулся. Рубашка спланировала на землю позади него.

Я шагнул было за ним, но Либби удержала меня за плечо.

Поскольку мы не могли войти внутрь – Дед лежал на пороге, – мы сидели на багажнике «Эль Камино», и ногти Либби скребли белые стропы багажника. Под ними был выцветший черный, как и во всей машине. Когда вечерний воздух остыл, мы вернулись в кабину, подняли окна, и вскоре вдыхали запах сигарет Рыжего. Я сунул указательный палец в обожженное пятно на приборной доске, затем повел им по трещине в ветровом стекле, пока не поранился.

Я спал, когда под нами вздрогнула земля.

Я сел, посмотрел в заднее стекло. Деревья пылали.

Либби прижала к себе мою голову.

Это был Даррен. Он угнал ковшовый погрузчик.

– Твой дядя, – сказала она, и мы вышли наружу.

Даррен подогнал погрузчик к дому, опустил ковш до уровня порога, спрыгнул на землю, обошел его и поднял Деда на ковш. Рот Деда распахнулся, ноги выглядели уже почти обычно, но рот все еще пытался вытянуться вперед. Превратиться в морду.

– Он был слишком стар, чтобы обращаться, – сказала мне Либби, качая головой при виде этой трагедии.

– А что, если бы смог? – спросил я.

– Ты же не дурак, верно? – По ее улыбке я понял, что отвечать мне необязательно.

Даррен не мог позвать нас, поскольку погрузчик слишком шумел, но он встал на верхнюю ступеньку, высунулся из кабины, держась за поручень, и помахал нам рукой.

– Не хочу, – сказала мне Либби.

– Я тоже, – ответил я.

Мы поднялись к Даррену, сели по обе стороны на выступы его тряского распоротого сиденья, мое левое плечо прижалось к холодному стеклу.

Даррен выехал прямо в поле и ехал, пока вокруг не оказались одни деревья, а затем он поехал сквозь деревья к ручью. Он поднял Деда, понес его на руках к высокой сухой траве, а затем ковшом вырыл могилу на крутом берегу ручья.

Он взял отца на руки, посмотрел на Либби, затем на меня.

– Твой дед, – сказал он, держа его на руках. – Вот что могу я сказать об этом старом хрене. Он всегда любил ловить свой обед вместо того, чтобы покупать его в магазине, так ведь?

Он почти плакал, говоря это. Я отвел взгляд.

Либби закусила губу, отбросила волосы с правой стороны лица. Даррен уложил Деда в новую могилу, затем ковшом засыпал его выкопанной землей, потом насыпал еще, черпнув глины со дна ручья и вывалив ее сверху, а затем стал раскатывать курган все сильнее и сильнее, безумнее и безумнее, переломав все кости Деда, так что любому, кто бы выкопал их, было бы все равно.

Таков обычай вервольфов.

– А что будет со мной? – сказал я по дороге домой в кабине погрузчика.

– В смысле – со мной? – сказал Даррен, и когда я глянул на луну, которая только-только появилась над верхушками деревьев, она была яркой и круглой. В ее свете четко рисовался его силуэт, склонившийся над рулем так, словно он родился для этого.

Каждый мальчик, у которого никогда не было отца, преклоняется перед своим дядей.

– Он имеет в виду – с ним, – сказала Либби, иначе подчеркнув слова.

– О, о, – сказал Даррен, притормаживая при выезде из деревьев. – Твоя мама, она…

– Не все дети, рожденные от вервольфов, становятся вервольфами, – сказала Либби. – Твоя мама не унаследовала этого от твоего Деда.

– Некоторые нет, – сказал Даррен.

– Некоторым везет, – сказала Либби.

Остальную дорогу мы молчали, как и остальную часть ночи, по крайней мере, пока Даррен не начал втягивать воздух сквозь зубы за кухонным столом, словно думал о чем-то все время и уже не мог держать этого в себе.

– Прекрати, – сказала Либби.

Я сидел рядом с ней у очага, огонь разгорелся не сразу.

– Не жди, – сказал Даррен с рассеянным взглядом и вышел прежде, чем Либби успела остановить его.

Но я думал, что она и не стала бы.

Погрузчик взревел, провел светом фар по окнам кухни и зарычал, удаляясь к городу, высоко подняв ковш.

– Собирай вещи, – сказала мне Либби.

Я взял черный мусорный мешок.

Когда Даррен поутру вернулся, я стоял у багажника «Эль Камино», ища свой учебник по математике.

Но верфольфам не нужна математика.

Даррен снова был обнажен.

Вместо разномастных купюр и бутылок кулера на его плече был широкий черный пояс.

– Помнишь, когда ты хотел быть вампиром? – сказал он мне, все время глядя на дом.

Его руки и подбородок были черны от запекшейся крови, и вонял он соляркой.

Я кивнул, типа вспомнив, как я хотел быть вампиром. Это было из выцветшей книжки комиксов, которую он позволил мне читать вместе с ним, когда впервые вернулся домой.

– Это лучше, – сказал Даррен с заразительной улыбкой, затаившейся в углах губ. Затем появилась Либби, с руками в муке, с закатанными рукавами.

Она остановилась в нескольких шагах, смахнула белую полосу с лица, затем посмотрела на дорогу за спиной Даррена, а затем медленно перевела взгляд на него. На его руки. На подбородок. На его глаза.

– Нет, – сказала она.

– Я не виноват, – ответил Даррен. – Не то место и не то время.

Потертый черный пояс на его плече принадлежал копу. Это было видно по всем его карманам. Даже пистолет с перламутровой рукоятью все еще был в его шаблонной кобуре, тускло-белая рукоять хлопала Даррена по бедру, на каждом шагу поблескивая серебряной звездочкой.

– Спорю, выручим семьдесят пять баксов за него в придорожной забегаловке, – сказал он, взвешивая его в ладони, словно показывая его ценность.

– Иди в дом, – сказала Либби, подталкивая меня к дому.

Ей пришлось толкнуть меня посильнее.

– Больше никаких винных магазинов, – сказала она Даррену голосом плоским, как тупая сторона острого ножа, который она умела крутить в руке.

– Медведю с волком не ужиться… – сказал Даррен. Он произнес это с таким спокойствием, посмотрев налево и коснувшись при этом точки у себя над бровью, что эти слова прозвучали как строка, которую он твердил всю долгую дорогу домой.

Либби сильно ударила его в грудь.

Даррен был готов, но все равно чуть попятился.

Он попытался обойти ее и пойти в дом, чтобы одеться, взять бутылку с кулером, но Либби оттащила его, и поскольку я был достаточно близко, я услышал, как один из них издал утробный рык. Серьезный рык.

Я показался себе таким маленьким.

Но я не мог отвести взгляд.

Сейчас кожа Даррена плясала у него на груди.

Это был Дед, что возродился в своем сыне. Я видел Деда молодым, его неудержимо тянуло скитаться, драться, загонять свой ужин ночь за ночью, поскольку его колени никогда не заболят. Поскольку его зубы будут всегда крепкими. Поскольку его кожа никогда не станет пергаментной. Поскольку пятьдесят пять лет – это где-то в бесконечности. Поскольку вервольфы живут вечно.

И затем снова пошел запах, наверное, так пахнет рождение. Вывернутое тело. Превращающееся тело.

– Папа умер, Либ, – сказал Даррен, и вся его боль, все оправдание за то, что случилось в городе, – все было в его голосе, в том, как начал срываться его голос.

– А он – нет, – показала на меня Либби. Даррен бросил взгляд на меня, затем вернулся к Либби. – Мы просто не можем больше делать того, чего хотим, – сказала она, почти не разжимая зубов. – Пока не…

Я сжал кулак, готовый броситься прочь, спрятаться. Я знал, где ручей Деда.

– Пока что? – сказал Даррен.

– Пока то, – ответила Либби, высказав остальное глазами, на том языке, которого я еще не понимал.

Даррен уставился на нее, стиснув челюсти и играя желваками, глаза его пожелтели – или просто в них отразился свет утреннего солнца. Только вот небо было все еще облачным. Как раз в тот момент, когда он метнул взгляд этих опасных новых глаз на Либби, она ударила его по щеке так, что его голова дернулась в сторону.

Она еще выпустила когти – не из-под ногтей, как я думал, но из костяшек пальцев прямо над ногтями. Я даже не заметил, как это вышло.

Мои глаза делали моментальные снимки каждого момента того, что делала ее рука.

Кусок нижней губы Даррена отлетел с его рта и шлепнулся ему на грудь, нижняя часть его носа чуть съехала в сторону, отсеченная от верхней части.

Его глаза не двинулись.

Пальцы его ног тоже вытянулись, становясь волчьими.

– Нет! – крикнула Либби, шагнула вперед и врезала ему коленом по яйцам так, что он аж поднялся на цыпочки.

Даррен упал вперед, свернулся, нагой, на мягком глинистом известняке, дрожа кожей, и Либби стояла над ним, тяжело дыша, все еще рыча, волчьи мышцы под ее кожей красиво напрягались, ее когти блестели черным, и непререкаемым тоном она говорила ему, что его пьяным дням конец, что теперь ему вести грузовик, он понял?

– Ради Джесс, – сказала она ему под конец – мою мать, Джессику, назвали в честь ее матери – и вытерла глаза тыльной стороной руки, на кратчайший миг на внутренней части ее запястья сверкнул черным коготь, но совсем ненадолго, чтобы иметь значение.

Но это имело значение. Для меня.

Из-за этого мир вокруг нас пошел трещинами, формируясь в новый облик. В тот миг мы стояли внутри него, как в пузыре, и этот пузырь схлопывался.

За десять минут мы забили багажник «Эль Камино» картонными коробками и мешками. Дом Деда сгорел до цементного основания, и мы все трое забились в салон «Эль Камино», чтобы как можно дальше уехать за эту ночь от мертвого копа.

Но.

В этот момент все события повернули в одну конкретную сторону.

Из-за этого когтя на внутренней части запястья моей тетки я снова слышал моего Деда.

Это была одна из первых историй, которую он мне рассказал, прямо перед тем, как Даррен снова вернулся в город, чтобы держать Рыжего подальше от Либби. Его левый глаз, похоже, в то время уже давил на его мозг.

История была о рудиментарном пальце.

И ни одна из историй Деда не была враньем. Теперь я это знал. Просто правда там была иной.

Он раскрывал мне тайны с тех пор, как у меня начало хватать усидчивости, чтобы слушать.

У собак, говорил он, рудиментарный палец бесполезен, это просто наследие тех времен, когда они были волками, утверждал Дед.

Рудиментарные пальцы – это про рождение, про то, чтобы родиться.

Точно так же, как птенцам нужен клюв, чтобы проклюнуться, или как змеенышам нужен острый нос, чтобы пробиться сквозь оболочку яйца, так и щенкам верфольфов нужны рудиментарные пальцы. Это из-за их человеческой половины. Поскольку если волчья голова скроена так, чтобы скользить по родовому каналу, человеческая голова – все щенки во время родов меняются от волка к человеку и обратно – слишком большая и массивная по сравнению с ней. И женские части тела матери для этого не приспособлены. Можно вырезать щенка из чрева, как они пытались сделать с Бабушкой, но нужен кто-то понимающий, что делать. Если нет ножа или кого-нибудь, кто может его держать, а мать – человек, не волк, – вот когда нужен рудиментарный коготь. Чтобы щенок мог выбраться при помощи лап. Чтобы мгновенным ударом остроты с внутренней стороны запястья чуть расширить отверстие.

Это страшно, кроваво, но работает. По крайней мере, для щенка.

И теперь я понял насчет дедовых клещей. Про эту гладкую впадину шрама на тыльной стороне его ладони, что он мне показывал.

Так я однажды посмотрю и на собственные руки.

На внутренней стороне моих запястий были два бледных шрамика. Либби говорила, что они от нагревающейся части дедовой плиты, когда я потянулся за тостом в ту пору, когда ломоть хлеба был размером с мою голову.

Дед постоянно мне рассказывал, но все же – собаки?

Я видел собак в окно, когда ехал в школу, но Дед никогда не держал дома собак.

Собаки все понимают. Собаки знают, когда они в меньшинстве.

– Нет, – сказала Либби, глядя на меня, на тыльную часть моих запястий новым взглядом, сравнивая свои рудиментарные когти с моими шрамами.

Это не собаку Дед забил лопатой.

Теперь я видел это так, как он рассказал бы, если бы мог раскрыть, как все это случилось.

Четырнадцатилетняя девочка начала рожать, человеческая девочка начала рожать человеческого ребенка, только на полпути ребенок начал меняться, крохотные иголки зубов вылезли из десен на много месяцев раньше. Этого не должно было быть, такого никогда не бывало прежде, она в помете родилась с пальцами, не с лапами, она должна была остаться в живых, она должна была выкинуть человеческого ребенка, но в крови его был волк, и он стал выбираться наружу.

Моя мама, я же не просто вспорол ее, я заразил ее.

Прирожденные вервольфы контролируют то, чем они являются, или могут, по крайней мере. У них есть шанс.

Но если ты укушен, ты становишься неуправляем.

– Мы намереваемся уехать далеко, очень далеко отсюда, – сказала мне Либби прямо в ухо. Я прижался к ней, мы оба дрожали.

Ее дыхание пахло мясом, переменой образа.

Даррена не было той ночью, когда это произошло, когда я родился. Но она-то была.

Настоящая история, то, что она видела, о чем Дед пытался рассказать в конце концов, заключалась в том, что отец отнес свою старшую дочь за дом, он вынес ее, и она, вероятно, уже начала меняться в первый раз, но он сдерживал своего волка, он не хотел сражаться с ней вот так.

Это дело мужчин.

Он поднял свой слесарный молоток всего раз – сферический боек должен был ударить нежно, но он был слишком нерешителен, не мог сделать это от всего сердца, удар скользнул по шее, а она уже была на четырех, она набросилась на него, ее новорожденный сын вопил на пороге, ее сестра-близнец выкусывала его детские рудиментарные когти раз и навсегда, и до конца этой ночи, до конца его жизни, этот муж, и отец, и чудовище поднимал и опускал свой молоток, пытаясь попасть в цель, с мокрым от усилия лицом, и два их силуэта скользили по бледной траве вокруг дома снова и снова.

Мы вервольфы.

Так мы поступаем, так мы живем.

Если это можно назвать жизнью.

Глава 2

Рай вервольфов

– Я хочу… укусить тебя… в шею, – говорит вампир, поднимаясь на цыпочки, чтобы еще раз увидеть себя в зеркале.

– Нет, нет, нет, нет, – третий раз повторяет вампирский дядя. – Высосать твою кровь. Вот что делают вампиры. Они сосут твою кровь.

– А что тогда делают вервольфы?

– Например, покупают сестре приличный костюм, – говорит вампирская тетя, пытаясь протиснуться в узкую ванную, чтобы поправить одежду.

Сегодня она медсестра. Вся в белом.

Вампирский дядя в резиновой маске вервольфа, на его нагой безволосой груди синим фломастером написано «ШОКОЛАДНЫЙ ВОЛЧИК».

Это Флорида, здесь так влажно, что на отбойниках растет мягкий зеленый пух. Они остановились по дороге из Арканзаса из-за океана, не из-за «Эль Камино». «Эль Камино», наверное, мог бы ехать и дальше. Вампиру сейчас восемь лет. Его дядя говорит – лучший возраст для Хеллоуина, хотя и для всех остальных возрастов это тоже верно.

Хеллоуин – единственный день в году, когда вервольфы ходят в церковь.

Чтобы попасть туда, им приходится ехать через окраины города. Тротуары уже полны мумий, зомби, ковбоев и пиратов.

– Они тоже в церковь?

– В другую, – отвечает вампирский дядя.

Вампирский дядя сидит на пассажирском кресле в своей маске, и когда каждый третий солдат или принцесса смотрят на длинный четырехдверный проползающий мимо «Кэприс» [4], он наполовину высовывается из окна, рычит и щелкает когтями.

– Из-за тебя нас выволокут из машины, – говорит вампирская тетя.

– Не в эту ночь, сестричка по рваным укусам, – отвечает вампирский дядя.

На заднем сиденье вампир хочет улыбнуться, но чувствует белый грим на лице, запекшийся, словно скорлупа или засохшая глина, и понимает, что он треснет.

Да и вообще, вампиры кусают в шею. Им незачем улыбаться.

Он засыпает, как только они проезжают город, просыпается на волосатых руках дяди, не осознает, что это длинные перчатки, пока не вспоминает, что сегодня за ночь. Они даже не шли по тропе среди деревьев, просто следовали за теткой, она тут бывала много лет назад. Ее белый костюм почти светится.

– Кто показал тебе это место? – спрашивает вампирский дядя.

Вампирская тетя не отвечает, просто продолжает идти.

Вервольфы не боятся темноты. Даже одетые как призрачные медсестры.

Но люди могут испугаться.

Вампир под своим гримом все еще человек. Он будет им до двенадцати или тринадцати – и, может, останется им навсегда, если не обратится, как говорит его тетя. Тут не угадаешь.

Вампир жует свои пластиковые клыки и пытается смотреть вперед. Теперь они поднимаются по холму. Его лицо разваливается на куски.

Он больше не хочет быть вампиром. Это не как в комиксах. Он даже почти не может вспомнить комиксов.

Через десять, двадцать или тридцать минут его тетя останавливается, поднимает нос и нюхает воздух. Прямо над ним точно так же поступает вампирский дядя.

– Скажи мне, что это не тот, кто я думаю, – говорит дядя.

– У тебя нюховая галлюцинация, – отвечает тетка. – Он никогда не покидает Арканзас.

– Покинул бы ради своего «Эль Камино», – говорит дядя. Вампир понимает, что он хотел бы плюнуть, но из-за маски не может.

Эта церковь на отшибе. Они там не первые. Там нет ни огня, ни света, даже поляны, честно говоря. Но во тьме шныряют тени. Одна из них проскальзывает мимо вампирского дяди, и дядя поставил было вампира на землю, как большую шахматную фигуру, но тетя оглядывается, отрицательно качает головой в медицинской шапочке.

– Но… – начинает было вампирский дядя с зарождающимся в горле скулежом.

Призрак медсестры смотрит на него, повернув к нему безликое лицо, и дядя снова берет вампира на руки.

– Это всего лишь Хеллоуин… – говорит дядя.

– Хеллоуин будет тогда, когда я скажу, что это Хеллоуин, – говорит тетя и протягивает руку, как училка в школе, чтобы взять у тебя указку. Они должны следовать за ней вокруг пахучего пруда, мимо выворотней с корнями, воздетыми в воздух. К центру поляны, которая не поляна. К почти провалившемуся внутрь прицепу вроде того, который водит вампирский дядя.

Этот старый и ржавый. Зарос кустами и оплетен вьющимися растениями.

На приборной панели, где ставится картинка, когда картинка есть, находится то, ради чего они здесь.

Волчья голова в желтом круге.

Это священное место.

Вампир устраивается на руках у дяди так, чтобы смотреть по сторонам на всю движуху в темноте. Ощущение, что вокруг повсюду шепот. Он звучит улыбчиво. Пахнет оскалом.

Это та ночь, когда на звонки в полицию насчет вервольфов ответа не будет. Ночь, когда вервольфы встречаются, видят друг друга.

Вампир ощущает, как мыщцы дяди начинают затвердевать как сталь.

В тетку тычется носом стоящий на четырех, но доходящий ей едва до ребер ее бывший. Вампир видит это по его волосам. И по глазам.

– Великолепно, – говорит вампирский дядя, ставя его на землю без разрешения вампирской тетки.

Вампир нашаривает петли его пояса.

– Все хорошо, – говорит им через плечо вампирская тетя.

Ее бывший тычется мокрым носом ей в руку. Все тело его идет волнами от напряжения. Он выглядит как человек в костюме, наклонившийся на слишком длинных ногах. Только это его лучший костюм. И лучшая маска. Самая живая. С длинной дергающейся мордой. И теми же глазами.

– Рыжий, – говорит вампирская тетя, как вы бы сказали «привет». Но это не привет. Это предостережение, насколько понимает вампир. Потому что нельзя доверять тому, кто меняет облик и не возвращается.

Они прожили бы счастливо лет десять-пятнадцать, нашли бы место, где хватило бы простора, чтобы бегать и есть.

Вампирская тетка говорит, что это эгоизм, тупость, быть все время волком – не рай, и по ночам она порой плачет из-за этого, по всем умершим, полупревратившись. По всем, убегавшим с пулей в боку как с жемчужиной, сделанной из лавы. По всем, застывшим у забора с пестрой кошкой в зубах, странным образом привлеченных желтым светом окна. Иногда по ночам тетя плачет по всем этим оволчившимся вервольфам, брыкающимся во сне, когда в их памяти просыпаются странные запахи: соуса для барбекю, мела бильярдного стола, освежителя воздуха.

Не сны, кошмары. Прошлое, которого они не могут вспомнить. Личность, которой они не узнают.

Ее бывший тоже ничего не может ей об этом рассказать, как понимает вампир. Горло вервольфа не приспособлено для человеческой речи. Слов не выговоришь. Слишком многое надо объяснить.

Но они могут скалиться. Рычать.

– Он знает. Он помнит, – говорит вампирская тетя достаточно громко, чтобы вампирский дядя точно услышал.

– Поезд давно ушел, – говорит вампирский дядя. – И давно уже не такой скорый в любом случае.

– Тс-с-с, – говорит тетя. – На сей раз все будет хорошо. – Ладонь ее до сих пор гладит бархатный нос мужа. Но когда через мгновение он щелкает зубами, она уже прижимает руку к груди, оскалившись.

– Идиот, – говорит вампирский дядя, шагнув вперед, и когда вампир поднимает взгляд, дядя уже снял резиновую маску.

Но волчья морда остается. И уши.

Дядя даже не ждет конца превращения. Он налетает на бывшего мужа сестры, и это безумие, клубок, схватка в эту самую святую из ночей, щелканье зубов и рычанье, и длинные выплески крови, а остальные, пришедшие в церковь, стоят на своих двоих, смотрят и ждут – двое из них люди, обнаженные – и что навсегда останется в памяти вампира, это образ тети в костюме медсестры. Она делает шаг прочь от схватки, но тянется к ним, прижимая другую руку ко рту.

– Вот теперь Хеллоуин, – говорит вампир, но про себя.

После этого все закружилось. Быстрее чем прежде.

Вампирская тетя, все еще почти во всем своем развевающемся костюме медсестры, но уже на четырех, ее острые опасные убийственные клыки вцепились в воротник на затылке вампира, и хотя ему восемь лет, они так быстро бегут сквозь деревья, что лицо вампира трескается на сотню осколков, на тысячу.

Это не имеет значения для тети, когда она обращается снова, снова завязывает свой больничный халат, отвернувшись в тень, лицом к длинному туннелю.

Вернувшись через город, она резко останавливается перед последним домом, над крыльцом которого горят огни, объясняет вампиру, что он должен здесь делать, затем выуживает бумажный пакет из-под бургера, вытряхивает мусор. Открывает пакет, заставляет взять его.

– Постучи, – говорит она ему, показывая ему жестом на тротуар.

На полпути к дому вампир слышит, как она плачет в машине, но не оборачивается.

– О, нет, берегите шею, – слишком высоким голосом говорит покачивающаяся на ногах женщина, открывшая на стук.

Вампир держит свой бумажный пакет и ждет, что будет дальше.

Глава 3

Американский ниндзя

Мы пробыли в Порталесе, Нью-Мехико, достаточно долго, чтобы я успел натоптать тропинку от нашего трейлера до бочки для сжигания мусора. Даррен, когда ее увидел, назвал «собачьей тропой», а потом ткнул меня в плечо и опустился в боевую стойку, выдвинув плечи вперед, как боксер, а не кусачий зверь. Иногда это перерастало в сеанс борьбы прямо в жилой комнате, по крайней мере, пока не падала лампа или не проливался кофе Либби. К тому времени мне было уже двенадцать лет, и я вытянулся, так что для борьбы мне нужен был двор, не комната. А в другой раз я снова просто выносил полупустой мусорный мешок на плече вниз по склону из задней двери трейлера.

Потому что наступала ночь. Потому, что ночь наступает всегда, если ты вервольф.

До бочек было восемьдесят девять шагов.

И это была не собачья тропа.

Так Даррен подбадривал меня, поскольку я еще ни разу не обратился. Наверное, хотел сказать мне, чтобы я не беспокоился, что я такой же, как он. Как Либби, как Дед.

Но я ощущал себя иначе.

Однако я был не против пробежаться с мусором.

Всегда можно сказать, кто может быть вервольфом, если он осторожничает, как мы. Если он выносит мусор каждый вечер, даже если мешок не полон. Даже если это трата мешка. Но я их не выбрасывал. Я их вытряхивал в шелушащиеся черные бочки, запихивал белый пакет в карман и снова использовал его на следующий день.

Это была моя сделка. С миром.

Я забочусь о тебе, ты позаботишься обо мне, хорошо?

Даррен рассказал мне, что первый раз обратился на три года раньше срока, и это заставило Либби обратиться, а моя мама даже глазом не моргнула, просто встала и захлопнула кухонную дверь, чтобы они не могли выйти, а затем загнала Даррена и Либби в угол шваброй и держала там, пока Дед не пришел домой.

На три года раньше – стало быть, в десять лет.

Похоже, я буду поздним.

Если вообще буду.

Либби никогда не говорила этого вслух, но я чуял, что она склонялась к «никогда». Она не желала для меня жизни такой, как у нее с Дарреном, – переезжать каждые несколько месяцев с места на место, гонять машины, пока те не отдадут концы, а затем идти пешком, пока не добудешь другую. Она хотела, чтобы я так и не пристрастился ко вкусу сырого мяса. Она хотела для меня нормальной жизни, в городе.

Но мы все же вервольфы.

Каждую ночь на закате один из нас выныривает из задней двери, чтобы сжечь мусор, поскольку все мы знаем, что может случиться, если оставить его на кухне, – кто-то в ночи станет волком, и, поскольку обращение сжигает все твои запасы жира и даже забирает лишку, первое, что ты делаешь, когда становишься волком, – единственное, о чем ты можешь думать, если начнешь обращаться, – это еда.

Это не выбор, это выживание. Ты жрешь все, и быстро, будь это спящие вокруг тебя на привале люди или, если тебе удалось снять трейлер на четыре месяца, кухонные отбросы.

Звучит тупо, но это правда.

Когда мы впервые открываем глаза как вервольфы, отбросы кажутся такими ароматными, такими совершенными, такими правильными.

Только есть одно но.

Есть то, что ты не сможешь переварить, как бы голоден ты ни был.

Ты никогда не просыпался с зазубренной крышкой от консервной банки в животе? Даррен говорит, что это как диск циркулярной пилы на первой передаче. Но это лишь потому, что ты такой хрупкий по утрам, такой человеческий. Даже зажим для пакета может ранить обшивку твоего желудка.

Волк этого не понимает, он просто знает, что надо все сожрать, быстро и прямо сейчас.

Однако с наступлением дня столько вервольфов от этого умирает – так сказала мне Либби. Столько умирает из-за сломанной вилки в животе, которая пронзает их изнутри. От выброшенного, но целого говяжьего ребра, протыкающего их селезенку, поджелудочную. Она сказала, что как-то слышала, как кто-то умер из-за домашней собаки, у которой в почке торчал железный прут. Этот прут нормально прошел через волчью глотку вместе с хрустящими косточками домашнего питомца, но утром для человека он стал копьем.

Либби нарочно остановилась на слове «копье», пригвоздив меня взглядом, чтобы я как следует слушал.

Я и слушал. Типа слушал.

Поскольку я был уверен, что могу обратиться в любую ночь, пробежать на четвереньках по длинному коридору из моей спальни в любой момент, обнюхать кофейный столик, а затем меня привлечет более заманчивый запах кухни. Поскольку это определенно должно было случиться, я постоянно выбрасывал мусор. Я не был против того, что Либби никогда не выбрасывала туда металлические мочалки или пакеты от отбеливателя. Не был против, чтобы мы держали банку с черным перцем прямо на стойке, чтобы сыпать его в набравшийся за день мусор.

Я знал, что унюхаю все и с ним.

Я намеревался стать вервольфом. Несмотря на молитвы Либби.

Жизнь, которой она хотела для меня, была жизнью, которой должна была жить моя мать, ее небытие вервольфом должно было достаться мне по праву рождения. Но что-то засбоило. Это было один раз или было заложено. Этого они с Дарреном не могли предугадать. Во мне была нужная кровь, но пробудится ли она или я одиночный случай? Дед умер пять лет назад, и старшего поколения не осталось, чтобы спросить. Бывало ли такое раньше? Бывали ли прежде такие, как я?

Должно было быть.

Вервольфы были всегда. Так что все варианты нас должны были появляться, так или иначе.

Просто память такая хитрая штука.

Пока мы в точности не будем знать, так или иначе, Либби забивала мою голову фактами, словно пыталась запугать меня и заставить отступить.

Мы ехали в Техас, и большая «Дельта 88» [5] пожирала милю за милей. Трейлер был почти пуст, поскольку все наши пожитки сгорели пару переездов назад, и она ровным голосом, словно читала правила безопасности, перечисляла снова и снова все способы, которыми мы, как правило, умираем. Это вервольфовская версия ток-шоу. Только трупов больше.

Это заняло целых десять часов, ни радио, ни книг, ничего. Я проглядел дыру в приборной панели, не желая дать ей понять, насколько все совершенно. Как мне нравится каждый отдельный факт.

Она уже рассказала мне о мусоре.

Остальное же: быть вервольфом – это как русская рулетка, сказал бы Даррен. Это просыпаться каждым утром с пистолетом у виска. А затем он щелкал зубами в конце предложения и пару раз взвизгивал, и мне приходилось отворачиваться, чтобы Либби не видела моей улыбки.

Четыре месяца, которые мы провели в Нью-Мехико – дальше на запад мы вообще не забирались после нашего бегства с востока из Арканзаса, – он гонял дома-трейлеры между Порталесом и Рейтоном вплоть до Колорадо. И если сифоны труб этих кухонь и ванн были забиты трусами или чем еще, он все равно об этом не знал.

Его учетные журналы были педантичны, его номера были отчищены до блеска, и его лицензия даже не истекла, кстати. В лицензии стояло не его имя, но во всем остальном все было полностью в порядке, вплоть до глубины профиля его шин.

На этом настаивали его хозяева.

Либби не одобряла, но ты делаешь, что можешь.

И лишь одна смерть, о которой ему действительно пришлось побеспокоиться, – старик в машине за рулем, из-за которого он начал обращаться.

По словам Либби, именно так большинство вервольфов и расплачиваются. Не всегда в восьмиколесном грузовике на уклоне в шесть процентов под скрежет тормозов, но в любом случае на скоростной магистрали. Обычно просто едешь за кетчупом на заправку. Кто-то тебя подрезает, и ты вцепляешься в руль, пока сухожилия на запястьях не начинают лопаться, превращаясь в волчьи лапы.

И вот тут ты тянешься к зеркалу заднего обзора, чтобы посмотреть на себя, удостовериться, что это действительно, на самом деле произошло. Только вот зеркало слетает из-за твоих ныне длиннопалых лап. И если клей хороший, то с зеркалом вылетает кусок ветрового стекла, и ты знаешь, насколько чертовски дорого это обойдется, и материшься про себя, поскольку трансформацию сдержать никак нельзя.

Подождать милю, говоришь ты себе. Всего милю, чтобы все встало на место. Нет, невозможно снова сделать целой любимую рубашку, спасти лохмотья своих брюк. Но ты не собираешься давить очередного ублюд…

Но ты уже зацепил его. Скребешь пассажирской стороной по отбойнику всего лишь потому, что руль не предназначен для волчьих лап, для тварей, которые вообще не должны существовать. Ты едва удерживаешь руль, что уж говорить о рычаге передач, а тут еще ботинок на твоей ноге лопается, отлично, и она охватывает педаль газа так, как ты и за сто попыток не сделаешь.

Такой момент, однако, имеет значение. Мчаться по дороге на скорости в восемьдесят, потом девяносто миль, без контроля, высунув новую свою голову из окна, словно в шутку, просто чтобы видеть, поскольку ветровое стекло все белое от трещин после того, как ты треснулся об него. И хотя каждый раз, когда ты куда-нибудь едешь, у тебя кончается бензин, сейчас, конечно, бак плещется полнехонький.

С минуты на минуту с боковой дороги на встречку выедет фура с прицепом. Ты прямо видишь свое имя на бампере, который станет твоей могильной плитой. Или, возможно, это будет долгое падение в канал с моста, откуда ты уже никогда не вылезешь, вервольфом или нет. Или тебя ждет телеграфный столб.

Мы, вервольфы, крепкие, да, мы созданы для боя, для охоты, мы можем убивать всю долгую ночь и еще немного. Но машины… Машины – это четыре тысячи тонн зубастого металла, да еще на скорости сто миль в час, когда весь мир размазывается горестным мазком – результат тут один.

А если какой невезучий коп увидит тебя, прячась за билбордом, тогда понеслось, верно? Если он тебя остановит, тебе придется загрызть его в два укуса, что при наличии рации вместо решения проблемы лишь усугубит ее.

Так что ты убегаешь.

Это главное, для чего созданы вервольфы. Это мы делаем лучше всего.

Каждый раз, как я вижу в новостях событие вроде этого, я всегда про себя произношу коротенькую молитву.

Это единственное слово – беги.

А затем я отворачиваюсь и выхожу из магазина, поскольку я хочу, чтобы эта гонка продолжалась вечно. Я не хочу видеть, чем это кончается.

Еще один из нас погибнет.

Еще одно изуродованное тело среди клочьев металла и осколков стекла. Просто мужчина или женщина, две руки и две ноги, поскольку в смерти тело снова расслабляется и становится человеческим, часть за частью. В смерти волк прячется.

Но мы передвигаемся не только на машинах и по шоссе. Современный мир создан специально для убийства вервольфов.

Есть, к примеру, картошка фри.

Смысл в том, говорила Либби, меняя руки на тонком руле «Дельты 88» и летя прямо вперед, сверля в ночи дыры глазами, смысл в том, что вервольфы думают, что сожгут эти калории во время очередного обращения. И они не ошибаются. Ты сжигаешь свои картофельные калории и больше. Но опасность картошки фри не в калориях. Опасность в том, что как только ты к ним пристрастишься, то ночью, гоняясь по полям за диким кабаном или выкапывая из норы кролика или кого еще – все честная работа, – ты вдруг ловишь этот соленый запах. Если у тебя еще человеческие мозги, ты понимаешь, что не надо идти на этот запах. Ты это знаешь.

Но дело в том, что ты так не думаешь.

Ты бежишь, как дым среди деревьев, скачешь через заборы, и, когда ты находишь эту картошку фри, то она, как правило, на столике для пикника в каком-то уединенном месте. Просто мечта, верно?

Только не для парочки, которая сидит за этим столиком. Они могут быть молодыми и бедными, которым приходится стирать лапы до крови, чтобы заработать на этот пакет картошки фри на двоих в любимом местечке, или это может быть празднование пятидесятипятилетнего юбилея брака, когда позволяешь себе строго запрещенную в другое время жирную еду.

Оказывается, им просто не надо было есть эту самую картошку на открытом воздухе.

Они не знают, что живут в мире, где есть вервольфы. А когда узнают, уже слишком поздно.

Слепой от голода, ты набрасываешься на этот стол и заглатываешь картошку одним движением и все такое, пока эти двое удирают у тебя за спиной. И в этот момент ты ловишь определенный запах у них на пальцах. И на губах.

Твои лапы скользят по щебню, пыль поднимается облаком, которое ты вот-вот прорвешь, бросаясь назад.

На другой день газеты не опубликуют снимки останков с места преступления или залитый кровью стол.

Тебе не нужны эти снимки. Они у тебя уже в памяти. Как говорит Даррен: вспыхивают днем в мозгу, как обрывки полузабытых снов.

И ты думаешь – картошка фри.

И когда ты в другой раз последуешь за этим соленым запахом с луга с болтающимся в пасти честно добытым кроликом, а на пути у тебя эта двухполосная скоростная дорога, которую тебе надо пересечь на пути к этой терпкости, какая-нибудь фура вдруг пронесется по ближней полосе, и ее решетка радиатора толстая и решительная. Или на крыше шлакоблочной душевой вдруг окажутся люди, и их винтовки с оптическим прицелом будут наготове, а в их подсумках лежит твой некролог.

Они будут стрелять в тебя, как всегда, и ты убежишь, как всегда убегает вервольф, но после аварии на ста милях в час волк мало что может сделать для того, чтобы собрать себя по частям. По крайней мере, когда ты состоишь по большей части из жареной картошки.

Может, твое человеческое тело обнаружится через пару лет в дренажной канаве, расплющенная дробь из него выпадет, но само тело отощает до костей – на то, чтобы оправиться от выстрелов, тратится куча калорий, а когда тебя вот так уложат, ты охотиться не сможешь. Или, может, хищные птицы доберутся до тебя раньше, выклюют глаза, мягкие части, пока ты не превратишься в очередного бродягу, скитальца, в очередную трагедию. В неопознанный труп.

Мы, вервольфы, за века стали вервольфами не для того, чтобы жрать картошку фри.

Нужно время, чтобы адаптироваться.

Может, больше времени, чем нам осталось.

Но мы не тупые.

Мы знаем, что надо держаться по большей части на юге или востоке. Я хочу сказать, мы созданы для снега, это по нам видно, мы больше чувствуем себя дома в снегах и горах, чем где бы то ни было еще, но на снегу ты оставляешь следы, а они всегда приводят к твоему порогу, а это всегда кончается деревенской толпой с вилами и факелами.

Даррен всегда по-особому говорит это – с вилами и факелами.

Прям как здрасьте, мы в фильме про Франкенштейна.

Правда, Франкенштейну нечего было опасаться лайкры. Или спандекса.

Эластичные колготки для вервольфа не менее опасны, чем шоссе.

Либби всегда старалась носить джинсовую одежду, и Даррен никогда ничего не носил, кроме джинсов.

Я тоже.

В джинсах хорошо то, что они определенным образом рвутся. Не по швам, как можно подумать – эта желтая стежка крепкая, как леска, – но по центру, где сильнее всего протерты. Хреново постоянно покупать новые джинсы или копаться в уцененных, чтобы найти пару с достаточно длинными штанинами, но такова жизнь вервольфа.

Но эластичные штаны в обтяжку – это смерть.

Либби о таком только слышала, никогда не видела, но когда ты втиснешься в узкие штаны или лосины – я не различаю их, разве что по цвету, – то в течение дня они могут так натереть, что ты навек о них забудешь.

А вот что случится ночью.

Начинается трансформация.

Когда они рвутся по бедру или щиколотке, рвутся в талии, какими бы дважды проклепанными они ни были, твои модные штаны превращаются вместе с тобой. Представляю, как тупо ты выглядишь с обтянутыми блестящей тканью лапами, но ты же порвешь глотку и вырвешь сердце любому насмешнику. Проблема решена.

Но только до утра, пока ты не обращаешься назад.

Как тот клещ, что засел в шкуре Деда, эти штанины сократятся вместе с твоими ногами. Только клещ, который в тебе, заносит инфекцию, а на сей раз каждый втягивающийся назад волосок тащит что-то за собой.

И теперь твоя кожа, твоя человеческая кожа отчасти становится штанами. Штанины словно вплавляются в тебя, только глубже глубокого. И поскольку ты только что потратил все свои калории на обратное превращение – это не так просто, как по телику, – и поскольку тебе больно, ты, скорее всего, не сможешь снова стать волком, ты недостаточно крепок, чтобы выдержать такое обширное ранение.

Что хуже, это не мгновенная смерть.

Ты день промаешься.

Если твоя семья – твоя вервольфовская семья – тебя действительно любит, они тебя прикончат. Если же ты один, то ты много часов будешь пытаться вырвать эти штанины из своей окровавленной кожи. Эти гладкие скользкие нити вползают в твои вены и с ударами сердца забираются все выше в твое тело.

Если тебе повезет, то один из этих комков доберется до твоих мозгов.

Если не повезет, то кончишь, пытаясь своими человеческими зубами сорвать кожу с выступов бедер и задней части икр. Отовсюду, где только достанешь.

Это не помогает.

Не знаю, как судебный следователь называет такие случаи смертей. Наверное, наркотическим психозом. Ему очевидно, что тут даже анализ крови делать не надо. Глянь на этот трейлер, на жилую комнату, как они живут. Смотри, как она срывает кожу с себя. Пакуйте ее, ребята. И бросьте спичку, когда выйдете.

Но есть и другой способ смерти.

Может, самый древний.

Даррен пропадал на пять недель, достаточно долго, чтобы Либби начала обзванивать морги насчет жертв аварий, когда на двор, грохоча всеми окнами, въехал его трейлер.

Она выбежала в своем фартуке, крепко обняла его за шею, он едва из кабины выйти успел, обняла так, что почти повисла на нем. Так, что я вспомнил, что они со щенячьего возраста вместе. Что они последние из своего помета. Из своей семьи.

Кроме меня.

Вот почему, думаю, Либби так из кожи вон лезет, чтобы сберечь меня. Словно пообещала моей маме, что я никогда не стану волком. Что она спасет одного из нас.

Я не уверен, что хотел спастись.

Я стоял на пороге, уже слишком большой для обнимашек, слишком маленький, чтобы не выбежать на рев большой машины, и Даррен поднял ко мне голову, стащил меня из трейлера на дорогу к себе. На заднем спальном сиденье у него лежала коробка замороженных стейков. Сегодня пообедаем по-царски, сказал он, взъерошив мои волосы и одновременно отстраняя меня.

Во всех фильмах вервольфы едят свое мясо сырым. Либби как минимум обжарила его. Я еще не понимал вкуса стейков, но мог сделать вид. Даррен поставил рядом с моей тарелкой бутылочку кетчупа, намекая, что жевать я буду долго, и никто не сказал ни слова.

Каждый жилистый сырой кусок набухал у меня во рту. Я с трудом, но заглатывал их. Потому что я вервольф. Потому что я часть этой семьи.

После обеда, когда Либби пошла на работу на кассу в придорожное кафе, Даррен показал мне еще один способ умереть, но прежде чем показать мне его, заставил меня пообещать, что я не коп, не нарик и не журналюга.

– А если я скажу, что я именно такой?

– Если ты расскажешь об этом Либби, она нам обоим задницу оторвет, – сказал он, затем добавил: – Но в первую очередь тебе.

Я сунул ему кукиш под нос.

Он отвел мою руку и демонстративно разжал кулак своей другой руки палец за пальцем.

На его ладони лежал сюрикен, вроде тех, что я видел тысячи раз на блошиных рынках.

Только этот, сказал Даррен, был серебряный.

Такие слова вервольфы говорят шепотом, как самый страшный секрет.

Каждый раз, как он подбрасывал его в воздух, и тот вращался, и он схватывал его двумя пальцами с двух сторон – для меня это было как слоу-мо в кино.

У сюрикена были острыми не только концы. Кто-то скосил лезвия, а потом медленно, терпеливо отточил их влажным оселком. Одного веса этого сюрикена было достаточно, чтобы рассечь бритвенно-острыми лезвиями страницы журнала Либби. Мы бросали его по очереди, чтобы просто убедиться, что нечто такое маленькое может быть таким опасным, смертоносным, таким злым.

Когда мы закончили, Даррен благоговейно протянул мне его, держа за стороны. Нож, если подавать его вежливо, ты держишь за лезвие и протягиваешь рукоятью вперед. Но у сюрикена нет безопасных частей.

Даже легкий порез – и наша кровь закипит.

Даррен очень осторожно передавал его, глядя мне в глаза, чтобы понять, что я осознал, с чем мы тут играем – мое сердце разбухло, глотку перехватило, и я подумал – может, такое ощущение бывает, когда превращаешься.

Он сказал мне только, чтобы я был осторожнее, поскольку это может быть опасным и для меня.

Я был частью его семьи. Я был его крови.

Так что он не увидел бы перемены в моих глазах. Я снова вздернул голову вверх, взял мусорный мешок и пошел свои восемьдесят девять шагов до мусоросжигательных баков.

В мусоре были окровавленные картонные коробки и трепещущие странички из журнала Либби, которые мы изрезали в хлам.

Когда я услышал изнутри глухой стук, я понял, что происходит. Даррен думал, что он ниндзя. Он всегда таким себя считал. Первый из нового поколения, более опасный, чем просто вервольф или просто ниндзя. Он плыл по гостиной, падал в слоу-мо в прокручивающемся у него в голове фильме.

С сюрикеном нельзя промахиваться. Он весь лезвие и острие.

Я чиркнул спичкой, поднес огонь к журналам со сплетнями о знаменитостях, в интересе к которым Либби никогда не призналась бы, и стоял там в первых струйках дыма, глядя на то, как тень моего дяди расплывается в движении за занавесками.

Я видел, как он, наконец, остановился и резко сунул в рот указательный палец правой руки.

Я снова повернулся к костру и протянул вперед руки в ожидании жара и вспомнил, что я однажды видел в передаче о природе: собачьи глаза могут выделять слезы, да, но плакать они не умеют. Они не созданы для такого.

И вервольфы тоже.

Глава 4

Правда о вервольфах

– Но это домашнее задание.

Репортер не должен так начинать. Обычно репортер этим заканчивает.

Учитель репортера-второклассника сказал, что брать интервью у семьи будет просто.

Учителя не знают всего.

Дядя репортера не спал, как он сказал, шестьдесят два часа. Чтобы доказать это, он протягивает руки, чтобы показать, как они трясутся, по крайней мере пока не кладет их на воображаемый руль.

Это происходит прямо перед возвращением в другую часть Флориды в ночи. Домашнее задание еще джорджийское.

– Просто уже сделай это, – говорит репортерская тетя своему брату. Она на кухне, ремонтирует духовку, пытаясь вытащить из нее подсветку.

Дядя репортера отрывает усталый взгляд от дороги, которую еще может видеть, переводит его на синий блокнот на пружине, который держит репортер.

– Ты правда хочешь получить «отлично»? – говорит дядя. – Или даже «отлично» с плюсом?

На кухне тетя многозначительно кашляет. Репортер уже и так пропустил время ложиться спать.

Пока она вытащила из духовки две расплавленные игрушечные машинки. Больше им не ездить.

– Если он не закончит школу… – начинает она голосом гулким, как духовка, но осекается, когда кончики ее пальцев выпускают то, на чем они смыкались. Очередная машинка?

– Я помню школу… – говорит дядя репортера мечтательным полусонным голосом. Он словно исходит из глубины лет. – Знаешь ведь, женщинам такие, как мы, нравятся? – говорит он так тихо, чтобы сестра ничего не добавила.

– Это я должен задавать вопросы, не ты, – говорит репортер, поджав губы.

Поскольку он потерял свой список вопросов, он составил собственный.

– Заткнись, – зевает дядя репортера – так широко, что прямо слышен скрип петель.

– Почему ты всегда мочишься перед этим? – спрашивает репортер, не глядя ему в глаза, с карандашом наготове, зеленым, если не считать следов зубов. Он из коробки с запасными, которую учительница держит на краю стола.

– Писаю? – говорит дядя, под конец заинтересовавшись. Он смотрит мимо репортера в кухню, вероятно, думая, что тетя репортера сейчас сунет сюда голову, раз речь зашла о вервольфах.

Сегодня нет.

Дядя репортера дергает плечом, наклоняется так, что и репортеру приходится наклониться, чтобы услышать его.

– В смысле перед превращением, да? – говорит он.

Да.

– Да просто, – говорит дядя. – Скажем… скажем, у тебя есть золотая рыбка. Ну такая, к которой ты очень привязан и никогда не будешь ее есть, даже если помираешь с голоду, а ее уже полили кетчупом. Но тебе нужно переехать, типа в другой штат, понимаешь? Штат. Тебе же не надо ставить целый аквариум с водой на панель управления, верно?

– Ты кладешь ее в пакет, – говорит репортер.

– Самый маленький, насколько только можно, – говорит дядя. – Чтобы облегчить переезд, верно? И ничего не расплещешь, и рыбка, может, живьем доедет, да?

В блокноте, который он держит так, чтобы дядя не видел, репортер пишет: рыбка.

– Но знаешь что еще? – говорит дядя репортера еще тише. – У волков, вервольфов вроде нас, зубы больше, чтобы есть, глаза острее, чтобы видеть, и когти тоже. Все больше, даже желудки, поскольку мы едим больше, мы же не знаем, когда очередная еда подвернется.

В блокноте репортера появляются четыре тщательно нарисованные полосы, которые могут быть следами когтей.

– У нас все больше, кроме мочевого пузыря, – многозначительно говорит дядя. – Знаешь, почему собаки всегда мочатся на коврик? Потому что сдержаться не могут. Потому что не созданы для житья в доме. Они созданы для того, чтобы жить снаружи и все всегда описывать. Они так и не отрастили себе большой мочевой пузырь, поскольку нет очередей, чтобы поссать на дерево. Просто идешь к другому дереву. Или писаешь, где стоишь.

– Но вервольфы не собаки, – говорит репортер.

– Чертовски верно, – говорит дядя, удовлетворенно откидываясь на койку, словно только что испытывал репортера. – Но кое-что у нас общее. Как «Корвет» и «Пинто» [6] оба имеют бензобаки.

Пинто – такая масть лошади. Пегая. А «мустанг» – машина [7].

В блокноте – ничего.

– Вот что я хочу сказать, – говорит дядя, сузив глаза до прицела, чтобы показать, насколько серьезна эта информация на «отлично» с плюсом, – если ты превращаешься с шестью кружками пива внутри или шестью колами, эти шесть банок пива или колы надо сначала вылить из себя, а не пытаться впихнуть их в два пакета с рыбкой, понятно?

Репортер пытается вспомнить следующий вопрос.

– У нас еще остались те баллоны? – кричит в кухню дядя репортера, чтобы продемонстрировать урок.

Баллоны? – пишет в блокноте репортер.

Его тетя отвечает грохотом по линолеуму – машинка номер три. Она врезается в ножку стула, она лучшая, она выжила.

– «Корвет», – говорит дядя репортера, кивая на машинку, словно это подтверждает его слова.

Прежде чем репортер успевает вспомнить третий вопрос, из-за стойки, отделяющей кухню от жилой комнаты, выскальзывает тетя. Она опирается рукой на стойку, босой ногой задвигает стул под стол, и две красные пластиковые чашки, что стояли на столе, на миг взлетают в воздух, затем становятся на место.

В этот момент замедлившегося времени репортер смотрит на свою тетю. Лицо ее перемазано черным из-за тысяч крошек горелых тостов, и в глазах ее что-то такое, чего репортер определить не может. Если бы это было во время тестирования, когда ты должен дать какой-то ответ. Чтобы тебе хоть немного поверили, он бы написал «тянущийся». Ее глаза «тянулись».

Но ее ноги…

От них репортер не мог отвести взгляда.

Они больше не скользили, на следующем шаге они вцепились в пол. Острыми черными когтями.

Прежде чем он успевает увериться в этом, время снова срывается с места, и она пролетает мимо кофейного столика, вытянувшись в параллель с полом, прижав репортера к груди, и оба они врезаются в дядю репортера, который только и успевает сложить губы в «О», которая и есть строчная «о».

Все трое почти перелетели через койку, когда искра, которую наверняка увидела тетя репортера в черноте духовки, делает свое черное дело, и вся кухня превращается в огненный шар, от которого вылетают все окна в трейлере, сразу гаснет весь свет, и все трое глохнут, прижатые к стене, ощупывая лица друг друга, чтобы понять, все ли в порядке, и если и есть какой-то правильный ответ про вервольфов, то вот эта картина, когда они прямо здесь пытаются найти друг друга.

Глава 5

Малыш Билли [8]

Каждый когда-то попадает в тюрьму.

Особенно вервольфы.

И даже одна ночь в камере может быть сущим смертным приговором. Поскольку все алкаши, которых заперли с тобой, не могут придумать ничего лучше, как пихать тебя, пытаться спереть твое одеяло и промочить глотку, конечно, это смертный приговор и для них – но и для тебя, поскольку в живых останешься только ты, по колено в кровище и кишках, и твоя грудь будет от всего этого вздыматься и опадать. И среди ночи все равно, стоишь ты на двух или четырех. В любом случае дежурные копы выстраиваются для стрельбы и всаживают в тебя двадцать одну пулю залпом.

Об этом предостерегал меня Даррен. Не Либби. Ее работа всегда была честная, с четким расписанием, иногда даже в униформе или фартуке.

Даррен всегда получал плату наликом.

В тринадцать лет я сидел с ним за столом, помогая разглаживать его десятки или двадцатки, стягивать их резинкой и заталкивать в банки из-под кофе или прятать за плинтус. В некоторые ночи даже чаевые бывали. Типа когда купюру двигают по столу после того, как все сказано и сделано. Глаза Даррена говорили мне – не рассказывай ничего. То есть, делясь со мной, он вовлекал меня в опасность.

Думаю, Либби знала, могла, наверное, слышать этот предательский шорох хлопковой бумаги из гостиной, но тут ведь сам выбираешь, во что ввязаться.

Чего она не знала, так это того, что Даррен учил меня расслаблять жилистые мускулы запястий, как рыба фугу. Ее не было дома, когда Даррен этими дурацкими наручниками из долларового набора сковывал меня у стены гостиной с руками за спиной, чтобы посмотреть, смогу ли я подсунуть палец под пластиковый серебристый зажим. Это был старинный трюк Малыша Билли, судя по словам Даррена. Малыш Билли был первым вервольфом. Он был, вероятно, даже первым, кто сообразил, что можно откусить собственный большой палец, когда приперло, а затем обратиться в волка за углом, молясь, чтобы преображение на сей раз не стоило тебе пальца.

Это была прописная истина. Я впитывал ее с удовольствием.

Тогда мы были в чужой части Техаса, к северу от Далласа, к западу от Дентона. «Бьюик», который был у нас в Нью-Мехико, не смог увезти нас дальше. Бриджпорт казался иной планетой, особенно в буран. Все длинные ветки, которые деревья отрастили за сорок лет, сломались под весом снега, завалились на сломанные заборы, повалив их еще сильнее. Даллас был больше чем в часе езды, за крутым поворотом, и слишком яркий. Декатур был ближе и напрямую, и бакалейные лавки там были дешевле. Поскольку Либби уволили со свалки автомобилей в трех милях по дороге от нас за то, что она не вкуривала, какой руль подойдет какого года грузовику, то теперь она мыла полы в двухэтажном офисном здании на северной стороне Декатура. Она приезжала на работу и обратно на отремонтированном маленьком грузовичке «Датсун» со свалки. Он был окрашен из пульверизатора в ярко-синий цвет лет десять-пятнадцать назад, и на водительской двери было аккуратно написано «14», а на пассажирской – «41».

Кое-какие загадки никогда не разрешить.

Даррен тогда не работал. Из-за правой руки. Она все еще гноилась после того сюрикена, а прошли уже месяцы, я успел справить день рождения. Смотря телевикторины днем, он постоянно зализывал указательный палец, как большой мясистый нарыв, который только распухал, вместо того чтобы сдуться.

– Так поступают вервольфы, – говорил он, когда я пялился на него.

– Что такое танк? – сказал я ему.

Вопрос в телевикторине был про танки.

– Бум-бум-бум! – прогудел он без намека на улыбку.

Когда я мог читать и читал, Даррен просто слушал ток-шоу по радио. А что делать – нельзя же водить грузовик с открытым бумажным пакетом у себя на бедре.

Или с рукой, которой не переключить передачи, как оказалось. Он пытался другой рукой – правая на руле, другая накрест на рычаге передач, – но кончилось это растяжением, и Даррен просто вышел из машины, держа руку над плечом как мигалку, что могла осветить ему путь домой.

Мы приехали в город за пару недель до того, у нас кончился краденый бензин, датчик температуры «Бьюика» ушел в красный, но вместо того, чтобы засунуть меня в школу, как обычно, на узкий и прямой путь второгодника, Либби позволила мне прогулять январь. Я целился еще и на февраль. После я мог прямым путем направиться в лето.

Я, в общем, любил читать, но что мне было делать с аттестатом? Получить образование – все равно что продать свое наследие, свою кровь. И если бы я начал делать такие подвижки, то это все равно что пытаться никогда не превращаться, оставаться таким навсегда, и все советы Даррена ни к чему.

Позже тем вечером мы сидели за столом вместе с Либби. Для нее это был завтрак, для нас – ужин. Только вот у нас ни того ни другого не было.

– Ты что-нибудь загнал для него? – сказала Либби Даррену, тыкая вилкой в яичницу-болтушку.

Последние три яйца.

– Что? – скривился Даррен.

Я-то понял Либби, но ей пришлось сделать усилие – она говорила так, словно у нее болел рот. Словно во рту у нее был огромный комок жвачки.

Она повторила, жестче подчеркивая слова.

– О, – сказал Даррен, прикусив нижнюю губу и глядя прямо на нее. – Уже, сестренка?

Либби толкнула тарелку по столу к нему и не сказала ни слова.

Даррен подхватил тарелку здоровой рукой и слизнул с нее ее яйца, все время улыбаясь.

– Что? – сказал я, когда она потопала в свою спальню за своей сеткой для волос. Она носила ее потому, что не хотела ронять больше своих черных волос на пол в прихожей. На нее жаловались.

– Когда ты меняешься, – сказал Даррен, вытирая желток с мокрых губ перевязанной рукой, – первым меняется твой язык.

Он свесил язык набок изо рта и часто задышал, чтобы показать.

– Это потому, что в человеческом языке больше мышц… – начал было я, но он смотрел искоса, словно проверяя, взаправду ли я, и продолжил:

– Ты думаешь, мы здесь разговариваем человеческим языком?

– Но ведь она даже… – начал было я, предполагая сказать, что она не обратилась же. Может, она сменила рубашку или что еще, но она вернулась в залу на своих двоих, не на четырех. Прежде чем я успел вляпаться во все это, Даррен выкатил глаза, чтобы я молчал.

Шаги Либби.

– Не скажу, что они вкусные, когда сырые, – сказала она, словно поймала нас за разговором, за очередной дискуссией о языках. Но то, как она улыбалась при этом, – я не знал, она дурачится или вот так ты должен поступать с добычей – сунуть ее в пасть, катать на языке, растягивать, пока не лопнут эти белые связочки на подбрюшье.

Я чуть приоткрыл рот.

Даррен прижал свой распухший палец к губам, и, как всегда, я скрыл свой секрет.

– И не приноси сейчас ничего больного, – сказала Либби ему напрямик. Чтобы подчеркнуть это, она бросила на стол полтора доллара, большая часть мелочью.

Мелочь была для меня, на кетчуп, который мне определенно понадобится для всего, что Даррен наловит за пару часов. Первые несколько недель в Техасе она просто крала пакеты с подносов на заправке перед кладбищем машин, но теперь она больше не могла туда сунуться, и они научились присматривать еще и за мной.

Я был уверен, что мелочь, которую она бросила на стол, была из конторы. Больше неоткуда. С подносов, из ящиков и из сточных канав людей, которые умеют завязывать галстук, даже не глядя в зеркало. Я накрыл рукой двадцатипятицентовики, десятицентовики и центы. Они все еще были мокрыми. Она только что отмыла их в ванной. Потому что вервольфы, которые еще не вервольфы, все еще могут умереть от обычных человеческих болячек.

– Значит… – сказал Даррен, словно соображая на ходу, – значит, ты говоришь, что мне следует принести енота только со справкой о состоянии здоровья на шее? Такие все еще дают? Хорошо, что ты мне сказала, а то я собирался принести первое, что попадется в ветеринарке.

Либби уставилась на него.

Он уже десятую или пятнадцатую неделю сидел дома. Ей, обеспечивавшей половину дохода семьи, приходилось ездить в два раза дальше за те же деньги.

То, что Даррен обращался каждую ночь, чтобы забыть, что его рука заражена, помогало мало. Для нас же это означало, что весь день он валялся на диване. Он спал сном вервольфа, словно гусеница в коконе, почти в коме, разве что не совсем на пороге смерти.

Как еще мы умираем? При пожаре. Возвращаешься после ночи крови и резни, сжегши большинство добытых калорий после превращения обратно в человека, ныряешь прямо носом в подушку и не чуешь, как начинает идти дым от духовки, или сигареты, или от факелов соседей, все вот это. Волчье барбекю, малышка.

Это словечко стало одним из излюбленных для Даррена с тех пор, как мы попали в Техас, – малышка.

Либби от этого слова задирала верхнюю губу и рычала, и Даррен никак не мог этим налюбоваться.

Он обычно просыпался где-то к «Колесу Фортуны» [9], и хотя дядя участвовал в голосовалке, он никогда не выигрывал.

Это не способствовало сну Либби.

Могу сказать, мы не собирались сильно задерживаться в Техасе. Техас – плохое место для вервольфов. Мы побывали тут недавно, возвращаясь из Флориды, так что должны были понять. Но Техас такой большой. Это что-то да значит. Если мы хотим вернуться в Луизиану или Алабаму, в любое место, где нет льда и снега, нам придется ехать через Техас, надеясь, что ковбои не заметят.

Только машины вервольфов не предназначены, чтобы ехать так далеко в один заход. LeSabre [10] на заправке был доказательством тому. Трава уже выросла вокруг него и проросла сквозь дырки в полу, словно Техас делал все, чтобы задержать нас здесь.

И не потому, что хотел, чтобы мы нашли работу и зарабатывали себе на жизнь. А потому, что он хотел сожрать нас.

И это работало.

После того как Либби уехала на маленьком четырехцилиндровом «Датсуне», стенающем от боли, Даррен снова свесил язык набок, часто дыша, словно самым дурацким образом пародируя ее, но как-то и головой еще дергая.

– Может, олень, – сказал я ему, потому что Либби тут не было, чтобы постоять за себя.

– Опять мамочку Бемби, – сказал он, глядя из окна, словно бы раздумывая об этом.

Пока он притащил двух тощих олених, но обе они были жертвами дорожных аварий. Я это видел, но не говорил ничего. Поскольку если бы я сказал, мы оба увидели бы его мечущимся между лучами фар, как пес, только бродячий, как он пытается стащить добычу с асфальта. Вместо того чтобы загнать дичь, как нам полагалось.

Однако на трех лапах не особо побегаешь. Резкого поворота не сделаешь, просто кувыркнешься через морду.

– Ты не против откормленного тельца? – спросил Даррен.

– Либби не велит, – сказал ему я.

– Либби не велит, – повторил он, снова насмешничая над ее толстым языком. Если мы украдем хотя бы теленка с пастбищ вокруг нас, что уж говорить о целой корове, хозяева ранчо придут задавать вопросы, а мы же новые временные жильцы, голодные, и в подполе у нас спрятаны крупные кости.

Правда, теленок – это же блаженство.

Даррен встал, начал стягивать с себя одежду. Что поделать, если твоя сестра не может наворовать достаточно мелочи на новые штаны. Пинком распахнул заднюю дверь и пустил горячую струю мочи по дуге в ночь.

– Насколько тебе надо повзрослеть, чтобы перестать доставлять неприятности? – спросил я, делая вид, что смотрю новости по телику. Делая вид, что это мелочь. Просто так, разговор.

Даррен запрокинул голову и покатал по плечам, что-то там треснуло и щелкнуло неестественно громко.

Внутри он уже начал превращаться.

– Оно того стоит, – сказал он, затем захлопнул дверь, чтобы раздвинуть непроницаемые шторы и выглянуть наружу – проверить, не прячется ли кто за LeSabre. Прежде чем выйти, он обернулся ко мне и сказал: – Запрешь?

Потому что у меня не было острых зубов и острого слуха. Потому что я не мог себя защитить.

И он ушел.

Я каждый раз бросался к заднему окну, пытаясь увидеть его наполовину человеком, наполовину волком, но заметил лишь тень, скользнувшую по ржавому тусклому серебру пропановой цистерны.

Вместо кетчупа я купил целый хот-дог возле маленького чертова колеса на углу заправки. Я показал на тот, который хотел. Старик посмотрел на меня и спросил, уверен ли я.

Он поступал так каждый вечер, словно пытался отвлечь меня от, вероятно, самого заветренного хот-дога в контейнере.

Я попросил другой, затем другой, и в конце концов я уже не знал, получил ли я самый старый хот-дог или только что приготовленный.

Я не должен был выходить самостоятельно, не предупредив Даррена или хотя бы не оставив записки – это уж он прочел бы, – но тут не должно было быть никаких случайных полицейских. Либби ведь была верфольфом, верно? Не наседкой.

Я сидел на дальнем конце льдогенератора, наслаждаясь хот-догом. Я взял все добавки, какие только были на заправке, кроме горчицы, и даже некоторые в двойном объеме, просто потому, что продавец ничего по этому поводу не мог сказать. Поскольку Даррена и Либби рядом не было, я не делал вид, что мне противна эта легкая человеческая еда, что мне хочется чего-то с кровью, чего-то волчьего.

Но этот хот-дог все же был такой вкусный.

Я пальцем подхватил остаток со штанов и сунул в рот.

Когда я поднял взгляд, на меня смотрели трое детишек моего возраста.

– Звереныш, – сказал один в красной кепке, скаля зубы.

– Не связывайся с ним, – сказала девочка десяти лет.

– А то заразу какую подцепишь, – согласился тот, что был в кепке компании «Джон Дир» [11].

– Мексиканец? – сказал третий, мальчишка с желтыми волосами. Если бы я стоял, мы были бы одного роста с ним.

– Сопляк, – сказал парнишка в бейсболке. – Pisomojado [12], ага? – Он потянул девочку за собой, в здание заправки. Желтоволосый остался смотреть на меня.

– Pisomojado? – сказал я ему.

– Ты вообще кто? – ответил он вопросом на вопрос.

Я протянул ему мой хот-дог, не распрямляя локтя до конца. Когда он потянулся к нему, я зарычал, как Даррен, и прыгнул на него, щелкнув зубами.

Желтоволосый попятился и упал на «Ниссан», припаркованный на первом слоте, схватился за капот, оставив на нем хорошенькую вмятину, за которую ему определенно влетит.

Я остался стоять, откусил еще кусок хот-дога, бросил остальное на землю и пошел мимо телефона с оторванной трубкой в ночь.

Идя мимо забора нашего маленького съемного дома, я постоянно оглядывался. Словно что-то слышал. Словно прислушивался. Словно у меня уже был такой острый слух. Штука в том, что если кто-то и правда крадется за тобой, это заставляет его думать, что ты уже знаешь, что за тобой следят, но если ты один, то вертеть головой на каждом шагу, вглядываясь в темноту, не для кого.

За исключением Даррена.

– Ну как, струхнул, трусишка? – послышался его голос прямо рядом, справа от меня. Он был совершенно голым. Я не был уверен, ведут ли себя так все вервольфы или только Даррен.

Я даже не обернулся, продолжая путь.

– Я чую хрен? – сморщил он нос, принюхиваясь.

Я посмотрел вниз, глядя на какое-то движение у его бедра. Это был большой филин, фута в три длиной, с размахом крыльев раза в два больше. Настоящий птичий прадед, навроде динозавра. Он медленно трепыхался. Вроде Даррен отгрыз ему лапы и держал его за кровавые обрубки.

Поскольку мне надо было учиться, Даррен позволил мне свернуть ему шею, когда мы вернулись домой. Получилось с третьей попытки. У сов шея не как у остальных птиц. Там больше мышц, они созданы, чтобы крутить головой сильнее прочих. И они не моргают все время, пока ты их убиваешь. И череп такой большой птицы, как эта, размером с твою ладонь, ты словно держишь ребенка, зажав его коленями.

Мы сели у пропановой цистерны, чтобы ощипать его. Перья летали вокруг нас, застревали в волосах, в мертвой траве. Впечатление было такое, что тут целая стая птиц взорвалась. Словно убились в турбине самолета. Воздушный фарш.

– Совы на вкус ничего? – спросил я.

– Я думал, ты голоден как волк, – ответил Даррен, бросая в меня комок перьев.

Поскольку духовка не работала, мы нарезали грудку длинными полосками для жарки. Поскольку Даррен пытался вести себя вежливо, то вместо того, чтобы всосать их сырыми, как он и сделал бы, не будь меня рядом, он обвалял их в сухарях и бросил в сковородку на масло. Сказал, что сможем так запасти некоторое количество. Может, сделать совиные джерки из остатков. Наверное, это были единственные совиные джерки в Техасе. Мы могли бы открыть лавочку и в одночасье разбогатеть.

Я увидел, что его палец снова кровит. И что он не держит вилку в этой руке.

– Она не заживет, да? – сказал я.

Он не ответил.

Либби говорила ему, что он знает, чем лечить порез от серебра, но он ответил, что ему нужны обе руки, чтобы вести машину, спасибочки.

Сова была на вкус как тысяча дохлых мышей.

Через тридцать минут после того, как мы ее съели, нас обоих начало тошнить так, что мы едва успели добраться до задней двери.

– Яд, – выдавил Даррен.

Этот филин попал под опрыскивание на каком-то поле. Или сожрал несколько домовых крыс с мозгами, позеленевшими от отравы. Или он увидел Даррена и проглотил таблетку для самоубийства, как секретный агент.

– Я скажу… скажу Либби, – выкашлял я, и Даррен ожег меня взглядом, сказал, что я, оказывается, бандит, затем улыбнулся и оттолкнул меня. Мне пришлось пролететь дальше, чем он меня толкнул, чтобы не упасть в собственную блевотину. Он так расхохотался, что его снова вывернуло, и от вида этого меня тоже вывернуло еще раз. Когда смог, я выбрал облеванный камень и слабо пнул в его сторону. Даррен сделал вид, что он кегля, и повалился навзничь в траву с раскрытыми глазами, как персонаж из мультика, затем встал, вытирая рот неперевязанной рукой, другой потянулся ко мне, чтобы начать все снова, и, я понимаю, что это тупо, но, если бы я помер от этого яда, ни разу не обратившись, весь в совиных перьях, это было бы очень даже хорошо.

Раз перед ланчем я сидел перед теликом, в животе моем было пусто, как всегда. Так всегда бывает в тринадцать лет, сказала мне Либби. Это не значит, что я превращаюсь, это значит, что я нормальный.

Но она не знала всего.

Даррен лежал на другом диване, мертвый для мира, рот его был открыт, тощая нога лежала на грубой подушке. Большой злой вервольф в натуральном состоянии.

Я мог бы нарисовать ему брови или усы, и, поскольку лампочка в ванной перегорела, он пару дней мог бы этого не замечать, если бы Либби не раскололась. В память моей верной догадки на «Колесе» – «Где мясной пудинг» – я выпустил дугу мочи из задней двери, предупреждая остальных собак держаться подальше. Пусть знают, что не надо им сюда.

Когда мы въехали, под полом кухни жила рысь, в насосной – еноты, в кустах повизгивали койоты.

Как только они почуяли, кто приехал, все нашли себе логовища получше. Даже мыши и крысы поняли, что надо держаться подальше и забыть о лошадях. Псы будут щетинить шерсть на загривке, лаять, предупреждая хозяев, но лошади просто смотрят своими большими глазами. Следят за каждым твоим шагом. И если им не найдется тихого места, чтобы скрыться, они нападают, бьют передними копытами.

Мы у них в крови, догадался я. Или были у них в крови.

Давай, лошадка. Беги.

Я поймаю тебя потом.

Чтобы не дать Либби вцепиться в глотку Даррену, я натянул штаны и пошел проверить, не осталось ли перьев на дворе. Оставшийся от филина клюв был чистым, черным и блестящим. Я надел его на пальцы, изобразив осьминога и щелкая клювом в воздухе.

Будто я видел осьминога кроме как в передачах о природе.

Как вервольфы не лазят по деревьям, хотя у нас есть зубы и когти, так мы не заходим в океан. Даррен попытался однажды, когда мы впервые оказались во Флориде, еще не выйдя из волчьего обличья, но проиграл, ему пришлось выбираться, колотя лапами по воде от перевозбуждения. Он зашел лишь по колено. Среди вервольфов даже такая глубина считается крутой.

Оставь воду рыбам, деревья – кошкам.

В ожидании «Своей игры» я обшарил кухню в поисках сэндвича, в конце концов мне пришлось обойтись пластиковой ложкой арахисового масла из магазина, посыпая его сахаром после каждого лизка, и с каждым разом его оставалось все меньше и меньше.

Даррен просто спал и засыпал все глубже.

Я лизал мое арахисовое масло и смотрел на него. Его указательный палец блестел. Не из-за натянутой на ране кожи, скорее из-за мази с антибиотиком, который он в конце концов намазывал толстым слоем, поскольку волчья слюна не справлялась.

«Своя игра» была повтором. Я знал все ответы и повторял их в голове ради подтверждения.

Через час я был в ванной с зажигалкой, вытягивал язык, глядя в зеркало шкафчика.

Он был чернее обычного или мне казалось? Чуть более плоский? С темной полоской посередине? Мне было труднее говорить?

К трем Даррен все еще не проснулся.

Я включил второе «Колесо Фортуны» громче, так что каждый поворот большого колеса заполнял комнату, как грохот вагончика американской горки перед остановкой.

Ничего. Никакой реакции.

Даже из задней спальни. А Либби специально держала рядом с кроватью швабру, чтобы колотить в стену.

Я беззвучно подошел к переднему окну.

Никакого «Датсуна» 14 носом к востоку. И «Датсуна» 41 носом к закату.

Я заглянул из коридора в спальню Либби, раздувая ноздри, словно учился принюхиваться.

Ее не будет там, я знал.

Как я весь день угадывал ответы в телешоу, так угадал и сейчас. От этого сердце у меня в груди забилось еще сильнее, и еще сильнее пересохло во рту.

Все ее способы умереть замелькали у меня в голове, пока я не убедил себя, что с нее сняли шкуру за награду, поймали в цирк, украли на опыты, и волос, оставшийся после ее последнего отчаянного боя, пылится на полу в прихожей ее конторы.

Я двадцать раз прошел от кухни до передней двери, пятьдесят раз проговаривая то, что я собирался сказать Даррену, чтобы не показаться испуганным ребенком. Наконец я сел на выбеленную солнцем кабельную катушку, которую называли кофейным столиком, и встряхнул его за плечо.

Ритм его дыхания не изменился, он не перевернулся на бок.

Я встряхнул его посильнее, вытащил диванную подушку из-под его уха, даже зачерпнул пару горстей воды из раковины, полил его, затем плеснул в лицо.

Он не смахнул ее.

Может, это из-за того, что он съел мяса больше, чем я? Больше яда?

Я затряс головой – нет, нет, нет, такого не может быть. В любое другое время впадай в спячку, спи мертвецким сном, смотри сны о своей Красной жокейской шапочке. Но не сейчас.

Я закричал ему в ухо, в лицо, моя слюна забрызгала ему щеку, и, наконец, толкнул диван достаточно сильно, чтобы тот перевернулся, и он скатился к стене.

Ничего. Только рваный всхрап.

Я сильно стукнул по стенке у него над головой, затем взял две сковородки из раковины и стал стучать ими друг о друга, затем открыл дверь, чтобы побежать к «Датсуну» и посигналить, только вот «Датсуна» не было.

Либби уехала. На самом деле уехала.

Я сел на кабельную катушку, спрятав лицо в ладонях.

Я, наверное, заплакал бы, не будь я вервольфом.

У меня оставался единственный выбор.

Я снова встал, перешагнул через перевернутый диван, встал прямо над Дарреном коленями на пол, по обе стороны от его тощей груди.

– Не убивай меня, – сказал я ему и поднял вверх его больной палец, сунул его в рот и укусил сильно, как мог.

Гной заполнил мой рот, теплый, пахучий и медицинский, и, возможно, заразный, не будь я уже их крови, и следующее, что я помню, – я лежу на спине и надо мной Даррен с пастью, полной новых зубов, в горле его вибрирует рык, и я чувствую себя всеми кроликами в мире.

– Нет-нет-нет! – проорал я, пытаясь скрестить руки перед лицом и выползти из-под него. И лишь потому, что он мне позволил.

Он стоял, глубоко дыша, и я видел, что нос его сразу учуял все запахи сразу. Арахисовое масло. Горящие в бочках совиные перья. Контакты в телевизоре, нагревшиеся от всех бесполезных гласных, которые люди покупали в этот день.

– Ее тут нет, – сказал я писклявым, как у ребенка, голосом.

Даррен повертел головой, прислушиваясь, затем пошел к переднему окну, как я, раздвинул шторы ровно в тот момент, как их осветили настоящие фары.

– Это она? – спросил я, подходя к двери и готовый выскочить ей навстречу, но Даррен удержал меня.

– Заместитель шерифа, – сказал он и окинул жилую комнату взглядом в поисках чего-либо незаконного, и впервые я увидел серый налет в его стрижке под машинку. Это было из-за долгих превращений каждую ночь. Он тратил свои человеческие годы.

Он привык, он был последним коротышкой из помета, последним из выношенных. Младшим братиком. Может, он таким и оставался. Только сейчас он был, наверное, на четыре года старше Либби. Чисто выбритый, как в день рождения.

– Она звонила? – спросил он. Шторы за его спиной по-прежнему полыхали желтым, затем синим и красным, синим и красным.

– У нас нет телефона, Даррен.

Даррен посмотрел на стойку, где, наверное, в семье получше стоял бы телефон, и зашипел сквозь зубы. Ничего не работало. Это я мог бы ему сказать.

А теперь пришли копы.

– Она больше тут не живет, – сказал он, сверля меня взглядом насквозь.

Я кивнул.

Через пару секунд в дверь громко постучали полицейской дубинкой, чуть сбоку, потому что там стоял помощник шерифа, держась в стороне от линии огня, хотя у нас оружия не было.

Что натворила Либби?

Даррен потер глаза до красноты, оперся рукой на косяк над дверью и приоткрыл ее, зажмурившись от фонарика помощника шерифа, приподнял губу, увидев служебную собаку на поводке у полицейского. Пес панически лаял, пытаясь высказать служителям закона о нас все.

– Неси того цыпленка, – сказал он мне. Дыхание его выходило паром на холоде.

Я стоял, пытаясь все это переварить, а потом пошел к холодильнику посмотреть, не прислал ли Санта корзинку всякой всячины.

– Проблемы? – сказал Даррен помощнику шерифа, все еще загораживая дверь своим тощим, обнаженным до пояса телом.

Бормотание. Горячий свет на теле Даррена.

– Ах, да, она, – сказал Даррен, массируя гладкий подбородок, будто вспоминая. – Что она натворила на сей раз, офицер?

Я хрустнул каждым суставом каждого указательного пальца.

Так поступил бы Малыш Билли.

Я не расслышал, что говорил помощник шерифа о Либби, но уловил смысл по тому, как отвел глаза Даррен, словно пытаясь понять.

– Блин, она уехала… сколько там уже? – сказал он мне.

В этот момент помощник шерифа попятился вниз по ступенькам, осветив фонариком меня.

Я держал пластиковую миску совиного мяса в панировке, которую забыл сжечь.

– Недели три? – сказал я.

– Может, даже месяц, – сказал Даррен. – Вы же знаете, что она водит, верно? Маленький гоночный грузовик «Датсун». – Ему пришлось рассмеяться при этих словах. – Или, возможно, пейскар [13] со спальным местом, не знаю. Она всегда гоняла на «Эль Камино», «Эль Ранчеро» [14]. Однажды даже был у нее полноприводный для выезда на природу, но вы заходите, если хотите. Нам скрывать нечего.

Снаружи замялись. Даррен двумя пальцами за спиной подцепил меня. Я подошел к нему. Ноги мои онемели. Лицо онемело, сердце колотилось.

Он взял у меня миску, взял холодную сырую полоску, сунул в рот и стал долго жевать.

– Хотите? – предложил он откусанный кусок помощнику шерифа.

Тот не ответил. Теперь он внимательно рассматривал меня.

– Готов поклясться, он голоден, – сказал Даррен и точно, как всегда, метнул кусочек мяса мимо шерифа прямо в морду собаке. Та поймала его скорее рефлекторно, чем от голода, но раз уж поймала, то заглотила его.

– Нравится, – сказал Даррен, жуя и подцепляя другой кусок из миски.

– Сэр, – сказал помощник шерифа, отводя локоть назад и кладя руку на пистолет, и Даррен, будучи законопослушным гражданином, поднял руки, уронив миску. Чуть отскочив от его колена – просто несчастная случайность, офицер, – миска покатилась к нижней ступеньке, и остатки мяса полетели на брюки шерифа. Он отскочил в сторону, как его учили, выхватив пистолет.

У него за спиной, где он не видел, пировал пес и рычал, не отводя взгляда от Даррена.

– Чем вы его кормите? – спросил Даррен, наклонившись, чтобы выплюнуть свой ядовитый кусок, по-прежнему держа руки вверх. – Пончиками?

LeSabre давно уже не был допущен к эксплуатации на дорогах и по-прежнему носил чужие номера – передний был от «Ауди» с технической остановки, задний от сельхозгрузовика, остановившегося на перекус, – и от изначальной водяной помпы, вероятно, уже ничего не осталось, но все же машина довезла нас до Декатура, штат Техас.

Поскольку помощнику шерифа не в чем было обвинить Даррена, то, обыскав дом, пропахший постельным бельем Либби, что сказало бы ему, когда она была тут последний раз, ушел, велев нам позвонить, если она покажется.

– Телефон прямо на стойке, – сказал Даррен, заставив помощника шерифа оглянуться и удостовериться, что он действительно не увидел того, чего не увидел.

Его пес наверняка уже сдох к тому моменту или желал сдохнуть. Он свернулся, пытаясь выгрызть собственные кишки, которые спазмом сводила боль.

Мы заехали в одноэтажный мотель, чтобы слить бензин из уродливого «универсала». Даррен вел себя беспечно насколько мог, разглядывая чистый кончик своей зубочистки, словно набирал воду из общественной колонки.

– Значит, она потеряла контроль? – спросил я. – Либби?

– Скорее нашла, – ответил Даррен, пристально глядя на офис менеджера, – только он на четыре или пять дюймов в глубине чьей-то глотки. Судя по серьезности этого копа, думаю, что это один из его младших братьев.

– Его младших?..

– Охранник, – сказал Даррен, вытаскивая шланг из машины и держа вверх, чтобы всосать последние капли. – Это хорошие новости, – добавил он.

– Как это?

– Если они все еще разыскивают ее, это значит, что они ее еще не поймали, верно?

Мы выехали с парковки мотеля, нашли высокое место, чтобы Даррен заглушил двигатель.

Он встал с кресла, стоя одной ногой на рокер-панели, вертя головой. Прислушиваясь к городу.

Я тоже сделал так.

– Там, – сказал он, кивая в сторону охотничьего загона, выглядевшего как заброшенные здания, – собаки.

Если ты вервольф, ты говоришь слово «собаки» так, словно выплевываешь твердую макаронину.

Я посмотрел на Даррена, желая задать вопрос, но мы уже ехали.

Он так и не надел рубашку. Вервольфы не носят рубашек, даже в январе в северном Техасе.

– Они все ждут, что она снова займется своим делом, – сказал Даррен, медленно проезжая по узким улицам. – Но она бежит прямиком отсюда, верно? На всех четырех, я ее знаю.

Я смотрел вперед и вбок и в зеркало заднего обзора.

– Что с ней не так? – сказал я, затем мне пришлось прищуриться из-за света, заполнившего мое зеркало.

Служба отлова бездомных животных с низким плоским прожектором, крутившимся над кабиной. Ни звука. Просто едет.

Даррен дал фургону проехать, затем пристроился за ним.

– Тридцать минут или меньше, верно? – сказал он, отключив фары LeSabre.

Я не сразу понял – этот собаколов подставлялся. Суматохе, которую устраивает Либби, но на самом деле самой Либби.

Она, должно быть, голодна.

Последние два квартала мы прошли пешком.

– Ты собираешься… ты знаешь? – спросил я. Я был готов подхватить его брюки, если он обратится. Это были его единственные брюки.

– Это город, – сказал он в ответ.

– Для нее тоже, – ответил я.

Первая собака, которую мы нашли, издыхала. Ее кишки тянулись за ней фута на три.

– Оно стоило того? – сказал Даррен собаке и покачал головой.

Я оглянулся на собаку. Ее язык вывалился на цемент. Муравьи уже суетились в ее пасти. Я думал, они вылезают только днем, но, наверное, это были ночные муравьи. Может, просто никто их не видит.

Второй пес был сенбернаром.

Голова его валялась в канаве, туловище на чьем-то пороге.

– Это же собаки-спасатели, верно? – сказал Даррен, садясь на корточки, чтобы посмотреть в морду собаке. Он взял ее, чтобы рассмотреть получше. – Спаси себя, – сказал он, идя вперед и держа скрюченными пальцами голову собаки за мех на темени. Он выглядел как ребенок, колядующий на Хеллоуин, только мешок, что болтался у его бедра, был жутким.

Он поставил косматую голову на крышу над чьим-то порогом тридцатью ярдами дальше. Над порогом включился свет. Мы не стали отходить, скрываясь от того, кто его включил, мы просто прошли сквозь пятно, прямо нарываясь, чтобы кто-то что-то сказал.

– Она, знаешь ли, права, – сказал Даррен. – Насчет моей руки.

Он поднял указательный палец, словно он сиял серебром.

– Что тебе не удастся ее сохранить?

– Ее – помнишь Рыжего, того самого? Он имел обыкновение плавить серебряные ложки и выливать расплав на шкуру, чтобы посмотреть, как она дымится.

– Рыжий, – сказал я. Я назвал его имя впервые за много лет.

– Туда ему и дорога, – сказал Даррен.

– Дед говорил, что вервольфы спариваются ради жизни.

– Может быть, – сказал Даррен. – Но это не значит, что это им нравится. Но, наверное, так для нее в любом случае лучше.

– Так? – сказал я.

Мы вышли к внешней границе суетливой толпы.

Люди – овцы, и они это знают, потому они расступались, пропуская нас к барьеру.

Там был не один собаколов – там были все они, включая дентонских, судя по курткам.

В центре меховым вихрем кружилась, на их взгляд, какая-то волчица, только передние лапы были длиннее, уши острее, глаза злее и шерсть реже. На месте пальцев ног были пальцы рук. Однако я не мог видеть ее целиком, слишком много было собаколовов. Слишком много мертвых собак.

Если бы она замерла, перестала крутиться, клацать зубами на громадного метиса мастиффа с ротвейлером, который пристроился сзади. Пытаясь влезть на нее. Нет, он был не просто сзади, он был в ней.

– Она в охоте, – громко сказал я.

– Толстожопый кобель, – сказал Даррен и отпрянул, когда толпу облило водой.

Кто-то сорвал кран пожарного гидранта, чтобы разлить эту парочку.

Вода почти не попала на них, но по нам ударила во всю силу, и я еще меньше стал видеть Либби, которая всегда стеснялась обращаться, пыталась скрывать это – поскольку обращение Даррена в десять лет спровоцировало обратиться и ее, она, наверное, боялась, что спровоцирует меня.

Это заставило меня пробиться поближе, чтобы лучше видеть.

Два собаколова, пока ее отвлекла вода, накинули металлические петли на шею Либби и тянули в разные стороны.

Она снова воспрянула, изогнулась сильнее, чем должен был бы позволить ее позвоночник. Я попытался мысленно запечатлеть этот момент, я увидел ее в водяном тумане, она отгрызалась назад, черные губы задрались, обнажив сверкающие белые зубы, глаза прожигали ротвейлера насквозь.

На сей раз она вцепилась всей пастью в его переднюю лапу, и тут их снова накрыло водой.

Через пару мгновений эта правая лапа и плечо, и половина грудной клетки вылетели наружу.

Через пять секунд обмякшая туша ротвейлера полетела в другую сторону, в живот какому-то парню.

– Нет! – завопил Даррен, шагнув вперед и вытирая жгучую воду с глаз, но было слишком поздно – один из собаколовов держал электрошокер как тупое копье, целясь ей в брюхо, поскольку у всех там кожа тоньше, лучше проводит.

Он ткнул им Либби куда-то в этом потоке воды, и она закричала, клацнула на него зубами, рванулась, волоча за собой собаколовов, что накинули на нее петли, и они рухнули на колени, прежде чем сообразили, что надо бы упереться ногами.

Затем сквозь толпу протолкался городской коп и вступил в круг с пистолетом. Не с обычным, а с нехилой такой пушкой, как у Грязного Гарри [15].

Я рванулся к его ногам прежде, чем сообразил, что бросился вперед. Мое плечо врезалось ему прямо под коленки, и мы покатились в воде и грязи по улице, и пистолет со звяканьем отлетел в сторону. Я проследил, куда он скользнул. Прямо под ноги Даррену в его водительских ботинках с квадратными носками.

Он присел на корточки, поднял пистолет, глянул на копа, который заламывал мне руку за спину, отрывая меня от земли.

Мир замедлился, он почти не вращался.

Теперь Либби бросилась вперед из воды, на копа. Чтобы защитить меня. Чтобы Даррену не пришлось, она же знала, что он собирался сделать, и тогда начнется чертова облава. Волчья облава. Она и к этому была готова. Она готова была прогрызть себе дорогу сквозь копа, сквозь собаколовов, зевак, и не останавливаться, пока весь Техас позади нее не будет усеян кровавыми клочьями.

И тут Даррен сделал то, чего я от него в десять тысяч жизней не ожидал бы.

Он направил пистолет на Либби и выстрелил в нее.

Тремя часами позже мы шли прочь от бурного потока улицы – шли, не бежали. И мы уже не были в наручниках.

Даррен объяснил, что этот ротвейлер-переросток был моим. Его звали Клинт Иствуд. И что я обезумел от горя. Иначе я не напрыгнул бы на копа.

И – и он сожалеет, что выстрелил. Но кому-то надо было.

Я не знал этого Даррена. Он был другим.

Мы сели в LeSabre прежде, чем я сказал:

– Ты убил ее.

– Ну щаз, – сказал он, включая зажигание. – Она будет в бешенстве. Нас одной пулей не возьмешь, парень. Тут стена свинца нужна. Я серьезно. Иногда и такого недостаточно. Ты всегда успеешь укусить в последний раз, запомни это.

Я уставился на него.

– Ты застрелил ее, – сказал я.

– Я спас ее, – сказал он. – Как и ты пытался.

Я глубоко дышал, меня накрыло.

Мы должны были явиться в участок утром. Поскольку мы были без рубашек, мы явно были только что из постели и без удостоверений личности. Полицейские собирались официально поблагодарить Даррена.

Это была настолько очевидная западня, что мы даже не говорили об этом.

К рассвету нам надо было быть в Джорджии или Южной Каролине.

На заправке за углом мы залили радиатор LeSabre, затем наполнили все четыре наших молочных бутылки в багажнике. А затем стали ждать прибытия конкретного фургона отловщиков бездомных животных, Даррен знал, что он приедет. Мы посмотрели, как он приехал, дали ему час на разгрузку, на то, чтобы выдохнуть, обменяться байками, сказать себе, что все закончилось.

Поскольку в LeSabre оказалось мелочи больше, чем, как мы думали, осталось после прошлого обыска, мы разъели на двоих хот-дог. Это был один из трех самых вкусных хот-догов в истории Техаса. Потому что два двадцатипятицентовика оказались отчеканены в начале шестидесятых, еще серебряными – раненая рука Даррена сейчас работала, как радар на серебро, – и он позволил мне взять их и обменять на хот-дог.

Я сильно потер их между большим и указательным пальцами, чтобы попробовать, не жгут ли они.

В пять, когда рассвет лишь забрезжил на нижней кромке неба, Даррен вышел из машины, обернулся на меня, облизнул губы и шагнул вперед – без рубашки, без удостоверения личности, без ничего.

Я не должен был идти следом, но я пошел.

Мы стучали, пока техничка не открыла и не выглянула наружу.

Даррен объяснил, что мы уже уехали бы, но только что получили звонок насчет моей суки-метиса черного лабрадора, которую нам надо забрать. Сейчас или никогда. Сказав «нет», техничка подписала бы смертный приговор вымышленному черному лабрадору. Она этого хочет? Чтобы собака подохла, пустив юшку, как остальные брошенки?

– Кто звонил? – спросила она.

– Я думал, вы, – ответил Даррен.

Она впустила нас, хотя ей это не нравилось.

Поскольку мы те, кто мы есть, собаки в клетках зашлись лаем, мигом превратившись в живую иллюстрацию определения «конченый псих».

– Я хорошо лажу с животными, – сказал Даррен.

В конце прохода, в дальнем углу, отведенном, вероятно, под экзотику, сидела Либби.

Она обратилась с тех пор, как ее бросили здесь подыхать. Она была голой, забилась в угол, пытаясь закрыться волосами. Из ее левого бока сочилась кровь, на плече были электрические ожоги, глаза ее были безумными, скорбными и виноватыми, и она словно пыталась взглядом вырваться на свободу.

– Да, – сказал Даррен. – Она здесь.

– Мэм, мэм, – забормотала техничка, возясь с ключами, – как вы сюда попали, что с вами…

Даррен направил ее трясущуюся руку с ключом к замочной скважине.

– Ты в порядке? – спросил он Либби.

Она встала, прислонившись к стенке.

– Мне не нравится здесь, – сказала она, и тут техничка подперла ее под руку, чтобы Либби не упала.

Вместе они вышли в низкую дверь, и Либби пришлось пригнуться.

Когда она встретилась со мной глазами, она отвела взгляд.

– Сюда, – сказал Даррен, подходя поддержать Либби.

– У тебя волосы седеют, – сказала ему Либби.

– Не тебе говорить о моем внешнем виде, – сказал Даррен.

– Что ты думаешь? – обратилась она ко мне, и я кивнул – да, да, да, да – я не мог говорить из-за комка в горле.

Техничка обогнала нас у передней стойки. Она попыталась кому-то рассказать по телефону, что происходит.

Поскольку у меня руки не были заняты, я перехватил ее руку и заставил положить трубку.

– Но, но… – зачастила техничка, и Даррен поднял свой распухший указательный палец словно в фокусе, сунул его в рот, стиснул зубы как можно ближе к костяшке и, расширив глаза, стукнул себя изо всех сил под подбородок ладонью.

Выплюнул скрюченный палец на стойку.

– За ваши труды, – сказал он, мерзко подмигнув, и Либби подняла его новую культю ко рту, чтобы остановить кровь или ради поднятия духа, и когда мы уехали, я впервые сидел за рулем за мои тринадцать лет. Я вел машину в противоположную сторону от нашего маленького белого съемного домика, и огни Техаса гасли у нас за спиной.

– Простите меня, – сказала Либби где-то в разгар всего этого.

– Заткнись, малыш… куколка, – сказал Даррен Либби. – Все когда-то попадают в тюрьму, не так ли?

В заднем зеркале я увидел, как Либби благодарно подмигнула мне.

Я вдавил в пол педаль газа, и LeSabre устремилась глубже в ночь.

Глава 6

Вервольфы на Луне

– Называй меня «мама», – говорит тетя преступника, прежде чем подняться по широким ступеням в здание начальной школы.

Второй раз во второй класс, хотя ему уже девять. Потому что в Алабаме нужен школьный аттестат, чтобы подтвердить третий класс, а в Джорджии преступник учился под другим именем.

– И мы не вервольфы, – оборачивается она к нему перед двустворчатыми дверями, – мы вообще ничто такое, – она смотрит так напряженно, чтобы он понял, что это важно. Затем берет его за руку.

Класс миссис Льюк-Кэйси находится в самом конце коридора. Каблуки тети цокают по бетонному полу. Уборщик останавливается, чтобы они прошли. Его зовут Джеймс Кент. Он живет в стишке, но не знает этого [16]. Преступник знает. Он напевает стишок у себя в голове, когда они проходят мимо.

Он потому преступник, что рассказал правду.

Миссис Льюк-Кэйси ждет их за столом.

Она поднимает взгляд, когда доходит до конца страницы, разглаживает бумаги так, как в момент, когда принимает решение, затем встает и встречает тетю преступника посередине класса.

– Миссис Бэйден, – говорит она. Это имя для Алабамы.

– Мисс, – тихонько поправляет тетя преступника.

– Да, конечно, – говорит миссис Льюк-Кэйси и ведет всех к первым партам класса.

Парты слишком маленькие для нее и тети преступника. Они отодвигают их, прежде чем сесть, чтобы оказаться лицом к лицу.

– Сядь, – говорит тетя преступника ему.

– Спасибо, что пришли, – говорит миссис Льюк-Кэйси, глядя на преступника, как на преступника.

– Я всегда рада поговорить с учителем, – говорит тетя преступника.

Она не подготовила преступника к этой конкретной лжи, но хороший преступник знает, когда помалкивать. Когда шаркнуть ножкой, потупить взгляд.

– Может, ему лучше пойти поиграть? – говорит миссис Льюк-Кэйси. – Еще светло.

– Он должен все это услышать, – говорит тетя преступника.

– Ничего необычного, – начинает миссис Льюк-Кэйси. – Возможно, это даже похвально и говорит о… хороших переменах.

– Хороших? – спрашивает тетя преступника.

– Воображение не должно считаться недостатком, – говорит миссис Льюк-Кэйси.

– Конечно, конечно, – говорит тетя преступника.

– Пока есть четкое разделение между воображаемым и… тем миром, в котором мы живем, верно?

– Верно? – обращается тетя преступника к преступнику.

Он переводит взгляд с лица на лицо, убеждаясь в том, что они хотят услышать, затем кивает.

– Итак… – говорит миссис Льюк-Кэйси, меняя тему разговора, – домашнее задание было на две страницы на одном листе, «Кем я хочу стать, когда вырасту».

– Вы знаете, что он должен был быть в третьем классе? – спрашивает тетя. – Мы просто ждем, когда придут документы.

– Если бы я придерживалась стандартов третьего класса… – начинает миссис Льюк-Кэйси, затем обрывает себя. – Нет, если он второклассник, то я должна рассматривать его как второклассника. Так правильно. И я не вижу ничего, чтобы предположить…

– Я просто хочу сказать, что если он накосячил в домашнем задании, то это может быть из-за того…

– В задании надо было нарисовать картинку, – говорит миссис Льюк-Кэйси.

Тетя смотрит на преступника.

– Значит, дело в том, что он не следовал указаниям, – говорит она.

Преступник старается стать меньше. Незаметнее.

– Не совсем так, – говорит миссис Льюк-Кэйси. – Это… в общем, большинство мальчиков по умолчанию рассказывают о профессии отца, понимаете.

– Это не наш случай, – говорит тетя преступника.

– И здесь, конечно, вступает в дело воображение, – говорит миссис Льюк-Кэйси. – Ему приходится выдумывать эту профессию. Я начинаю понимать.

– Конечно, он же не единственный космонавт, верно? – говорит тетя, облокачиваясь на маленькую парту. – У вас ведь есть и пожарные, и полицейские, верно?

– Он единственный, кто… настолько вдался в подробности, – говорит миссис Льюк-Кэйси и пододвигает к ней листок с обвинением из желтой папки.

Тетя преступника смотрит на него и кладет улику к себе на колени.

Она рассматривает рисунок почти столько же времени, сколько потребовалось для того, чтобы его нарисовать, затем переворачивает, чтобы увидеть конец истории.

На передней стороне нарисован преступник на Луне. Это Луна, потому что на ней кратеры, вокруг звезды, и потому что от нее лишь четверть, это наклонная стружка серебра в небе. Внизу припаркована ракета преступника.

Дело в том, что другой космонавт бежит к острому ее краю, чтобы прыгнуть назад на Землю.

За ним несется преступник, в том виде, в каком он будет, когда вырастет.

На обратной стороне рисунка, который он торопился закончить, везде заштрихованной красным карандашом, поскольку кровь плавает в космосе, он держит того космонавта в длинных челюстях, рвет ему брюхо и в то же время воет. Вой нарисован буквами в небе. В основном буква «о» и хвост, как у воздушного змея.

Сначала, когда миссис Льюк-Кэйси написала ему домой, он подумал, что ошибся, нарисовав еще одну луну, на которую можно выть. Трудно запомнить все подробности.

– Что же, – говорит тетя преступника и складывает рисунок к себе в сумку прежде, чем миссис Льюк-Кэйси успевает его забрать. – Заверяю вас, что такое больше не повторится.

– Он… его отец был охотником? – спрашивает миссис Льюк-Кэйси. – Иногда дети из этих культурных слоев…

– Его отец тут ни при чем, – в третий раз говорит тетя преступника, поджав губы.

– Не могу сказать, что я не оценила юмор, – говорит миссис Льюк-Кэйси, выпрямляясь на стуле и не сводя с тети учительского взгляда. – Если бы вервольфы были реальны, то высадка их на Луне имела бы катастрофические последствия.

Преступник и его тетя выходят из класса.

Тетя останавливается, ей надо прикрыть глаза.

Это видит только преступник.

Он крепче сжимает ее руку.

– Извини, – говорит он.

Тетя смотрит на него сверху вниз, ее глаза начинают терять желтизну, она пожимает ему руку и бросается к миссис Льюк-Кэйси. Лицо ее такое приятное, такое подобострастное. Такое публичное.

– Если бы вервольфы действительно существовали, миссис Льюк-Кэйси, – жестко говорит она, – то они никогда бы не сунулись на Луну, вы не думаете? Они бы жили в другом месте, с чего бы им?

Это ровно то, что сказала бы настоящая мать преступника.

– Если бы они существовали на самом деле… – повторяет миссис Льюк-Кэйси, словно впервые внимательно разглядывая тетю преступника. Она настолько выше учительницы четвертого класса. А школа в этот час совсем пустая. И глаза ее не изменились ли?

– Спасибо, – говорит тетя преступника, подталкивая преступника к дверям.

Цокот ее каблуков заполняет коридор.

Сейчас на улице уже темно. В историях про вервольфов всегда смеркается.

И пол на том же самом месте все еще мокрый.

Проходя по мокрому, тетя преступника останавливается, ее ноздри дрожат, и она одними глазами смотрит на уборщика, который так же смотрит на нее, не то чтобы совсем напрямую.

Он носит на шее ароматизированную елочку, как в машине.

Только он не машина.

Он нечто большее.

Тетя преступника кивает ему, и уборщик принимает этот кивок как лучший подарок в жизни, и снова принимается за протирку пола.

Через две мили по дороге преступник отстегивает ремень безопасности, позволяет ему втянуться, затем снова натягивает через грудь и застегивает, не прищемив пальца, как обычно.

– Он?.. – спрашивает он, боясь произнести это слово вслух, поскольку они все еще слишком близко к школе. – Он?..

В ответ его тетя смотрит в зеркало заднего обзора, словно и ему следует туда посмотреть.

Он снова отстегивает ремень и оборачивается.

По другую сторону ограды за ними идет тень. Она бежит на всех четырех, быстрее и быстрее, ей приходится приподнимать голову от усилий держаться с ними вровень.

Здесь ограничение скорости в 35 миль в час.

– Быстрее, – шепчет преступник, и его тетя делает это ради него, как секрет, улыбаясь и положив обе руки на руль.

Когда тень по другую сторону забора перепрыгивает через высохший ручей, что-то с шеи тени взмывает в воздух и над головой и на мгновение зависает там.

Елочка.

Потому что для космонавтов земное притяжение не как для всех.

Все не как для всех.

Глава 7

Одинокий рейнджер [17]

Единственная на моей памяти драка, которую Даррен проиграл, была днем в Геттисберге, Миссисипи, возле холодильника на заправке. На холодильнике был белый медведь. Мне было тринадцать.

Я держал свой хот-дог и шестерную упаковку бутылок земляничного кулера Даррена. Драка была не из-за них. Во-первых, все шесть бутылок были в картонке. Во-вторых, парень, с которым сцепился Даррен, даже и не видел их, да если бы и увидел, вряд ли что-то сказал бы.

Даррен просто подрался.

Или просто взыграла его вервольфовская кровь.

Частью жестокой аллергии на серебро является глубокая ненависть к Одинокому рейнджеру. По словам Даррена, он был первым охотником на вервольфов. Так он заслужил свое имя.

– Ты заметил, он всегда носит перчатки? – говорил Даррен.

– Правда? – спросил я, когда он впервые обратил на это мое внимание.

– Это потому, что он не может прикоснуться к собственным пулям! – сказал Даррен. – И ведь тебе ни разу не показали его в ночи, верно? Как думаешь почему?

Я покачал головой – нет, это уже слишком, слишком.

Даррен покивал головой – да, да.

Ты никогда не видел его по ночам по очевидной причине – ночами он бегает по бивачным кострам и лает на луну.

Судя по этому последнему вздоху Старого Запада с его паровозами, лошадьми и ручными кинокамерами, Одинокий рейнджер был вервольфом, причем самым худшим – охотником на своих. Вервольф – охотник на вервольфов. Слишком слабый, чтобы начать с себя.

Так что когда Даррен увидел этого лайнбекера [18], когда тот заходил на заправку, когда Даррен уже выходил, и у этого лайнбекера была черно-белая полумаска, нарисованная на лице для какого-то футбольного матча, Даррен попытался сделать вид, что ничего не было.

Этого хватило ровно на три шага. Моих, по крайней мере, пока я по ходу жевал хот-дог.

Даррен стоял неподвижно. Уговаривал себя ничего не делать.

Но затем он сделал.

Он швырнул упаковку мне в грудь, как прочитанную газету, и протянул руку за спину, чтобы схватить этого большого Одинокого рейнджера за плечо, развернуть к себе и заставить ответить за многие и тяжкие свои преступления.

– Смотри, – сказал он, улыбаясь, как он думал, по-волчьи, и я смотрел. До конца.

Этот Одинокой рейнджер, может, и был лайнбекером, но и драчуном тоже, и может, даже из бойцовой породы.

Даррен двинул его неожиданно, но, как выяснилось, это оказалось только первым приветом.

Последнее слово всегда оставалось за этим Одиноким рейнджером.

Проблема была в том, что Даррен дрался с черными медведями, дикими кабанами, самками-пумами, самцами-аллигаторами и дикими свиньями, просто чтобы доказать, что он может, и рвал копов, вервольфов и бывших мужей потому, что ему приходилось, но для этого ему нужны были только острые клыки и когти.

На всех четырех Даррена завалит только грузовик на скорости в семьдесят миль, да и то он выползет из высокой травы в канаве для второго раунда.

В деревне, в городе, на ступеньках заправки, днем – другое дело. И куда более дерьмовое.

Его кулаки были не такими твердыми, как в кино. Это не был такой резкий хрусть от ударов. Даже когда этот Одинокий рейнджер сидел верхом на груди Даррена и бил его по лицу, звук был как мясом по мясу, а не как в кино.

– Хватит? – сказал этот лайнбрекер Даррену спустя пару минут, и Даррен – я это видел, я видел, как это происходит, – смотрел сквозь кровь и туман и видел эту маслянистую полумаску, смотревшую на него сквозь историю с неба, где она была помещена.

Даррен отрицательно помотал головой, постарался сплюнуть сквозь разбитые губы, затем снова послышались мясистые звуки. Более жесткие.

А потом я отволок Даррена за угол заправки и спер для него десятифунтовый пакет льда. Я привалил его к цементной стене в той же позе тряпичной куклы, что и белый медведь на холодильнике.

Я сорвал крышку одной из бутылок с кулером, сомкнул его пальцы вокруг нее и направил его руку ко рту. Его попытка глотнуть привела к появлению расплывающегося более красного облака в бутылке, а затем он выпил и его. Это было как подкожное впрыскивание из контейнера – погрузил, промыл, всадил.

– Твой… твой хот-дог, – сказал он, когда смог, потому что все выпил.

– Я его съел.

Из всего моего вранья я всегда возвращаюсь к нему памятью, чтобы вновь услышать. Увидеть. Это была единственная моя совершенная ложь, единственная, которую я произнес не замявшись.

С того места, где мы просидели остаток дня, мы слышали шум толпы на футбольном матче, который то усиливался, то затихал, взлетал до небес и падал.

– Надеюсь, они продули, – сказал Даррен, поднимая бутылку с кулером в том направлении.

– Я тоже, – сказал я и обернул его ноги найденным одеялом, чтобы его перестало трясти.

Поскольку мой запах все еще был нормальным и не вызывал паники, Даррен и Либби отправили меня в зоомагазин за кроликом.

Он должен был быть сочным. Жирным, лопоухим, с мягким горлом.

Он был не для них.

Даррен сказал, что добыл бы его и сам, к черту шум, но у него лицо все еще было как у чудовища Франкенштейна, а обрубок пальца на правой руке приводил в ужас малых детей.

Либби пыталась делать вид, что это забавно.

То, чего она не говорила, – так это то, что в тот же момент, как она или Даррен ступит в зоомагазин, начнется ад. Кошки набросятся на собак, собаки попрыгают в аквариумы, птицы начнут летать повсюду и орать.

Потому что животные понимают в запахах.

И я пошел потому, что у меня запаха еще не было.

Либби подбадривала меня, сопя носом мне прямо в шею, от чего я чувствовал себя странно.

Я быстро вышел из машины, в руке я сжимал четырнадцать долларов, купюрами по одной, свернутые трубочкой.

– Только одного? – спросил я.

– Одного хватит, – сказала она.

Миссисипи не была нашей целью, когда мы выскользнули из Техаса на восток в ночи – план был гнать, пока «Бонневиль» [19], который мы угнали в Луизиане, не запросит пощады, – но в Геттисберге жил старый друг Либби.

То, как она сказала «старый друг», подразумевало совсем другое слово. Которое ей не следовало произносить вслух при Даррене.

Кролик – это подарок, сказала она. Приношение.

Я толкнул дверь зоомагазина, уверенный, что хотя бы одна собака в клетке поймет, кто я.

Но меня опознал продавец.

Точно так же, как вервольфов узнают животные и копы, точно так же охранники, продавцы и клерки. Если спросишь их – как, они могут не сказать «вервольфы», только пожмут плечами, скажут, что в нас есть что-то темное, разве не видно? Что-то этакое, что ловит камера, ловит зеркало. Не позволяй таким заходить в примерочную, не пересчитав заранее их вещей. Скажи, что туалет не работает. Посмотри, что за сумку он несет. Смотри, не выпирают ли у него карманы.

Мне от этого сразу же захотелось напихать в штаны игуан, и хомяков, и канареек и попытаться выскользнуть наружу.

У этого продавца глаза мгновенно наполнялись печалью. От того, что я носил рубашку и ботинки. И ему придется выдумать какую-то причину, чтобы выставить меня.

Я сделал то, что делал Даррен, – помахал купюрами, чтобы показать, что у меня есть деньги.

Он все равно смотрел на меня.

Вервольфы могут ощущать такое постоянное внимание. Мы рождены с этим встроенным радаром, и с каждым годом он становится все чувствительнее.

– Ты достаточно взрослый, чтобы его купить? – спросил продавец, внезапно оказавшись рядом, чтобы через мое плечо заглянуть в вольер с кроликами, но не так близко, чтобы касаться грудью моего плеча.

– А сколько мне должно быть лет? – сказал я.

Он не ответил.

В вольере были кролики разных размеров. Всех пород и возрастов вместе, как эксперимент на выживание, испытательный полигон.

Я потянулся вниз, сунул ладонь в солому, чтобы схватить самого жирного кролика за уши. Это было как морковку выдернуть.

Кролик вяло перебирал в воздухе снежно-белыми лапками.

Продавец посмотрел на меня вопросительно.

– Может, ты хочешь помоложе, – сказал он. – Если хочешь их размножать.

– Это он или она? – Я пытался посмотреть между его меховых лапок.

– Это мальчик, – сказал продавец.

– Я просто питомца хочу, – непринужденно сказал я ему. – Не папочку.

– У тебя есть все необходимое?

Так его учили отделять любителей животных от любителей жрать животных.

Вервольфы, конечно, и то и другое.

– Мой старый умер, – сказал я. Или услышал, как говорю. – Его звали Толберт.

– Толберт, – сказал продавец, забирая у меня кролика. Он поддерживал его под зад.

– Это эльф из книжки, которую я читал, – сказал я.

– Эльф Толберт, – сказал продавец, возвращаясь к прилавку и прижимая кролика к груди так, что его нос прижимался прямо к его шее.

Вот как носят кроликов.

У них тоже есть зубы.

Я прошел за ним к прилавку, провел рукой по верхней полке, прыгая пальцами по держателям ценников.

Я разгладил мои четырнадцать долларов на столешнице.

Как раз хватит, сказал продавец. Несмотря на ценник в тридцать долларов на вольере с кроликами.

Он хотел, чтобы я ушел из его магазина, и был готов приплатить половину из своего кармана.

Я не поблагодарил его.

– Хочешь знать, как его зовут? – спросил он, пододвигая ко мне кролика.

– Толберт, – сказал я, беря его точно так же, как он, под передние лапы. – Они все Толберты.

– Лоренс, – сказал продавец блеклым от разочарования голосом, и я вышел.

Либби протянула из окна бумажный пакет для кролика, потому что он уже верещал и бился. Он понял, куда его везут.

Мне, в конце концов, пришлось засунуть его в огромный багажник «Бонневиля» под зимнюю куртку. Затем я сел на заднее кресло.

– Ну? – спросил Даррен, глядя на меня в свое зеркальце.

Поскольку его лицо привлекало внимание копов, вела Либби.

Он хотел узнать, что я украл. Раз уж продавцы такого ждут, то пусть получат.

Я протянул ему крольчонка.

Это было так легко, так просто схватить его свободной рукой, которой я отталкивался от вольера, поднимая ради отвлечения вверх большого кролика.

Если бы крольчонок был мышью, а он практически ею и был, он бы выбрался из моего кармана, выскочил бы на пол и бросился бы прочь, чтобы зализать свою сломанную лапку и стать пищей для котов.

Крольчонок был слишком маленьким, чтобы пытаться выбраться. Слишком мал, чтобы знать.

Даррен взял его, подержал в ладони как половинку буррито и заглянул ему в глаза.

– Как называют мелкого? – сказал я.

Не щенок, не котенок, не кенгуренок, не волчонок, не олененок.

– Вкусняшка, – сказал Даррен и вгрызся в него.

Либби знала дорогу в мотель, где принимали наличные.

– Восемь лет прошло, – сказал Даррен. – Думаешь, он все еще там?

– Там, – сказала Либби.

– Кто это? – сказал я сзади. – Какой-то кузен, которого я не знаю?

Даррен украдкой глянул на Либби, словно говоря, что понимает, но проверяет, все ли в порядке.

– Вроде кузена, – сказал он и стер с губ ярко-красную кровь, перехватив взгляд, который метнула в него Либби. – Скорее… старый друг.

Я не мог сказать, была ли это кровь крольчонка или у него снова лицо закровоточило после побоев Одинокого рейнджера.

Я прежде никогда не видел, чтобы кто-то плакал кровавыми слезами.

Моча была не лучше.

Либби затащила раненый «Бонневиль» за угол. Он был помят и окосел, потому что Даррен вез нас из Алабамы две ночи назад и по дороге врезался крылом в теленка, перебив ему таз, и тот долго кувыркался в свете наших задних фар.

Такое порой бывает при переезде с места на место. Любой ранчеро находит полуобглоданный койотами коровий скелет в канаве, если зима, и груду размазанного по асфальту мяса, обсиженного хищными птицами, если лето.

Либби не ела.

Это было из-за Геттисберга. Она была спокойна с тех пор, как заявила, что мы здесь остановимся, если сработает. Теперь она еще заставляла себя голодать.

Именно потому мы с Дарреном оставили ее в мотеле и пошли на эту заправку одни. Ей нужно было подумать в одиночестве, сказал мне Даррен. Однажды я пойму.

– В смысле, надеюсь, что нет, – добавил он, затем пожал плечами так, словно когда-то мне придется понять.

– Расскажи сейчас, – попросил я.

Даррен завел руки за спину и потянулся, выпятив грудь насколько мог, словно вместо грудины у него была костяная «молния», и обвел своим прицелом в глазу все свободные столики заправки.

Затем он вернулся ко мне, словно проверяя, достаточно ли я взрослый.

– Помнишь историю, которую любил рассказывать твой дед, – сказал он, – о том, как ему пришлось поехать в Литтл-Рок?

Это была история о войне.

Даррен тогда был всего лишь волчонком, в любом случае слишком маленьким, чтобы держать винтовку.

Это была работа для мужчин, судя по тому, как рассказывал мой дед. Не для волков.

Случилось то, что какой-то вервольф порвал кого-то, но не закончил дела. Дед плевался после этих слов, ему от одной этой мысли было противно.

Это не касалось милосердия или спортивной чести, как у охотников на оленей. Это касалось самосохранения. Выживания вида.

Ты всаживаешь стрелу в брюхо оленя, и он убегает в полумрак и, скорее всего, умирает в одиночестве, и последний его вздох шевелит опавшие листья, а койоты уже пускают слюни.

Или, если территория соответствующая, один из наших уже кружит с подветренной стороны, чтобы хорошенько принюхаться.

Подстреленный охотником олень на вкус не хуже того, что ты загоняешь сам.

Ты кусаешь какого-нибудь хулигана, вырываешь кусок мяса и продолжаешь бежать по дороге, затем возникает шанс, что панк, подцепивший кровь, начинает испытывать странное – начинают расти волосы, где не ожидал, задерживаться на улице все позже и позже. Это как вторая зрелость, только взрослый, вступающий в нее, имеет зубы и становится тварью, которую надо завалить.

Я никогда таких не видел, но эти людоволки, эти лунные псы – то, на чем основываются фильмы. Они не могут пройти весь путь, не могут обращаться, как ты, если ты прирожденный вервольф, но наполовину все же могут. Когти, слишком много меха, уши и морда. Зубы. Их тело пытается бороться с кровью, сдерживать ее. Но луна – она поет, и кровь поднимается на поверхность, как прилив.

Поскольку они не прирожденные, то трансформация – это как будто тебя убивают много часов. Они словно мечутся между самой низкой передачей и третьей, их постоянно перемалывает между этими состояниями. Их грызет изнутри. И потому они пытаются глодать мир точно так же, как бешеная собака кусается потому, что ей от этого хорошо, потому, что мир – ее боль. Он и распространять такое может.

Даррен мог обратиться за время, пока вытекает кола из банки и сохранив промеж новых своих ушей большую часть себя. Это довольно болезненно, так что он испытывает определенный напряг, плюс запах – на тебя внезапно обрушиваются тысячи запахов и вкусов, и звуков, чтобы побудить тебя заглянуть в загон, а тут в придачу еще и голод, слюна, чтобы облегчить смыкание новых зубов, но все это терпимо. Да и в любом случае стоит того.

Но эти полуволки, ликантропы из кино, обращаются часами, и сквозь жгучую, тягучую боль, когда все их кости ломаются и заново трансформируются, все время пытаясь остаться человеческими, когда прорастают все эти сотни волосков, острые зубы, ранящие неприспособленный под них рот. Их череп трещит и раскалывается, сдавливая их мозг рывками и приступами, открывая путь загнанным вглубь воспоминаниям. Это полностью стирает их личность, так что остается только зверь. Они бродят на двух ногах, но они целиком волки.

Хуже того, после многих часов обращения они еще более звереют от голода, чем настоящие вервольфы.

Они могут думать только о еде. Если еды нет, они падают и умирают.

Понятно, откуда идут все легенды.

Да, они чудовища. Но в то же время их жалко. Они ведь не понимают. И они такого не просили.

Они всего лишь хотят жить, а чтобы жить, надо есть, и поскольку они, вероятно, становятся волками в собственной спальне, первым их мясом оказывается собственная семья.

Так что убивай их, тут не место жалости. Здесь прежде всего ответственность.

Военная история Деда была о том, как двадцать лет назад в Литтл-Рок, Арканзас, один вервольф позабыл о своем долге. Либо влюбился по уши в человека – это то и дело случается, говорил Даррен, это случилось с Дедом и бабушкой, – так что попытался переманить ее на сторону крови вместо того, чтобы заделать ей щенков и уйти.

Однако это никогда не срабатывает, нельзя никого переманить на сторону вервольфов. У вервольфов любовь и убийство – одно и то же.

Это проклятая сторона нашей жизни. Вот почему Даррен так никогда и не поселится нигде навсегда. Потому что в основе это убийство.

– А что, если жениться на такой, как ты? – раз спросил я.

– Я такой как я, – сказал он, поднимая бутылку, словно в тосте.

– Я имею в виду вервольфа. Такое ведь случается, не правда ли?

– Слишком много крови, – встряла Либби.

Они говорили об этом обрывочно, поскольку факты были так омерзительны. Поскольку волчья кровь так сильна, что каждый взрослый вервольф наполовину полон ею – получеловек, полуволк, – и у них рождаются щенки от людей, так они должны быть на четверть волки, так? Не так. Потому что волчья кровь голодна. Даже четверти хватает, чтобы быть по сути половиной. Вот так это работает. Но если вервольф и вервольф решили завести семью, ладно. Щенки будут жить, но ни один не встанет на две ноги. Родиться с половиной волчьей крови – считай, полностью волк. В нем недостаточно от человека, чтобы встать.

– Значит, мы паразиты? – сказал я. – Мы можем размножаться только в телах другого вида?

– Ишь ты, ученый нашелся, – ответил Даррен.

В последнее время он полюбил подтрунивать над моими уроками, книгами, которые я читал, «словно вервольфу нужна алгебра, чтобы знать, откуда ветер дует»!

Я просто принял это.

Лучше быть книжным волком, чем червем.

Смысл их объяснений, место, откуда началась литтл-рокская военная история Деда, состоял в том, что если кому хватает глупости передать кому-то постороннему кровь, то это должен быть одинокий волк, который сам или сама по себе. Он должен быть настолько слепым. Такова любовь.

Однако то, как это случается, меняет то, что происходит.

Один из таких ликантропов разбойничал в окрестностях Литтл-Рок, не сходя со страниц газет, только вместо того, чтобы рвать собак, он брюхатил их.

Такое бывает.

Либби с Дарреном не любили разговаривать об этом, но мы достаточно похожи на собак, чтобы такое могло случиться. И таковы ликантропы. Только маленькие гибриды, которые пробуждаются в брюхе мамы-суки, растут слишком быстро и прогрызают себе путь на волю через пару недель.

Те, кто выживает, весьма опасны и всегда быстрее нас. По словам Даррена, они похожи на изголодавшихся, коряво сложенных койотов. Лысых койотов. Обожженных койотов. С поджатыми хвостами. Даррен говорил, что Дед называл их «грустные глаза», но мне всегда казалось, что я неправильно расслышал. У них должны быть человеческие глаза, но «грустные глаза» казались каким-то искаженным чужим языком. Словно в другой стране тоже были известны такие звери. Если только они звери. Дело в том, что они очень умны. Они целеустремленные, они сами по себе, они могут приносить помет и все такое. И если их не извести до последнего детеныша, они могут заполонить всю страну, и ночи будут сверкать зубами.

Военная история Деда рассказывала о нем и его приятеле. Они патрулировали улицы Литтл-Рок, Арканзас, у каждого из них была винтовка. Они так старались не направлять их себе на ноги – а то, чего доброго, не серебряную, так простую пулю схлопочешь.

Ликантропа оказалось легко найти, конечно же. Их всегда легко найти. Они не умеют скрываться.

Дед подстрелил его в первую же ночь, затем затолкал в подземный коллектор, пока морда твари не втянулась, и поскольку волк не оставляет тело совсем человеческим, они завалили улики бетонным блоком.

Дети – другое дело.

Мой дед и его приятель уехали на пять недель, как он говорил. Устанавливали ловушки и стреляли грустноглазого за грустноглазым промеж ушей. Обычными пулями. Серебро для них значения не имеет. Настолько они от нас отличаются.

По словам Даррена, чтобы показать ему с Либби и моей маме, чтобы преподать им необходимый урок, он принес домой одного детеныша в картонной коробке.

У того еще глаза не открылись и череп был сжат, как бывает, когда ты находишь целый их выводок. У Даррена, Либби и мамы потом много месяцев были кошмары.

– Лучше бы я не смотрел, – сказал Даррен, сидя за рулем «Бонневиля», бак которого плескался в такт, потому что спирт в неэтилированном топливе образовал воздушную пробку в карбюраторе.

– Сколько у него было пальцев на ногах? – спросил я.

Даррен посмотрел на меня и ответил, будто только что снова пересчитал их.

– Так это же ты у нас ученый, нет?

– У собак четыре, – сказал я, а затем вытянул руку, растопырив пальцы, чтобы показать, что у нас их пять.

– Неужто? – ответил он и поднял свою правую руку с обрубком пальца, который так и не вырос.

Всю обратную дорогу до мотеля Либби он сидел, склонившись над рулем, словно вел нас навстречу буре.

Думаю, так оно и было.

Либби навещала не кузена.

Она навещала того, кого она укусила.

Даррен был похож на Деда, он рассказывал мне одно, а подразумевал другое.

Либби оставила после себя ликантропа. Она все эти годы наезжала в Миссисипи, чтобы повидать его.

Когда она вышла из отеля, ветер бросил волосы ей в лицо. Она отбросила их назад, надела солнечные очки, и я не хотел бы видеть ее так близко.

– Помнишь, ты думал, что вервольфы не умеют плакать? – сказал Даррен.

– Я никогда так не думал.

За полсекунды до того, как она надела солнечные очки, мы оба увидели ее глаза. Она не плакала. Больше нет. Ее губы были сжаты в тонкую линию. И теперь глаза ее были скрыты.

Мне больше не хотелось пойти с ней.

Не ради этого.

Мы все настолько нервничали по поводу визита в огромный госпиталь, что забыли про кролика.

Когда мы в вестибюле ждали лифта, я сказал вслух то, что должно было быть правдой:

– В то время не было ни одного – ни одного вервольфа в Литтл-Рок, правда?

Поскольку все рассказы моего деда были покаянием.

Я не забыл об этом.

– Все совершают ошибки, – сказал Даррен.

То есть этот ликантроп не был неудачной любовью какого-то волка. Это была личная добыча Деда. Он убирал за собой. Он не играл в героя здоровых особей. Это значило, что грустноглазый, которого он привез домой в картонной коробке, со сжатым черепом, с передними лапками, подобранными под тупую мордочку, был, хотя бы по крови, братиком или сестричкой Либби, Даррена и мамы.

Вот что значит быть вервольфом.

– Здесь прежде не было этого стола, – сказала Либби, изучая информационную стойку, затем обернулась к Даррену. – Ты обратил внимание?

Даррен похлопал по карманам, словно в поисках сигарет, затем нарочито посмотрел на парковку, намекая на кролика.

– Седьмой этаж, – сказала она, суя ему в руку ключ «Бонневиля».

– Мы разделились, – сказал я Либби в лифте.

– И что? – ответила она.

– Ничего, – сказал я. Поскольку ответом были фильмы, а я не должен был их смотреть.

На седьмом этаже в восточном крыле лежали коматозники.

– Вы, – сказала медсестра за столом.

– Я, – ответила Либби и оставила подпись на планшете. – Еще мой брат подойдет. Он похож на меня.

– Ему тоже придется оставить подпись, – сказала медсестра.

Я написал свое имя и фамилию – одну из тех, что использовала Либби, – и пошел следом за ней по стерильному коридору, затем уселся в кресло ждать вместе с ней.

Телевизор был включен, как всегда, чтобы было куда еще смотреть. Чтобы отвлечься.

Поскольку мы были одни, мы услышали это одновременно. Это был эпизод неразгаданной тайны. Мы уловили сказанное зловещим голосом сообщение о торнадо, о похищенной девочке, после рекламы – сообщение из первых рук о том, как бигфут ограбил винный магазин в Арканзасе восемь или девять лет назад. Зловещий голос выдал это как шутку, как передышку после серьезного рассказа о пропавшей девочке. Словно это была шуточная часть программы.

Тетка, рассказывавшая об ограблении, затягивалась сигаретой через каждые три слова и старалась держаться так, чтобы название ее винного магазина было видно у нее над плечом. На входной двери был большой, вырезанный из дерева бигфут, дерево было еще свежее. Он держал в руках вырезанный из дерева пистолет и целился в живот любому, кто стоял перед ним.

Согласно зловещему голосу, дело еще не было закрыто до рассмотрения всех свидетельств. До нахождения объяснения. Если у кого есть информация об этих дерзких ограблениях, то позвоните по такому-то номеру, звонок бесплатный.

Затем показали даты.

Они совпадали с годом смерти Деда. Тем годом, когда Даррен вернулся домой, чтобы встать между Рыжим и Либби. Они совпадали с пластиковым мусорным мешком на столе, набитом бутылками с земляничным кулером и купюрами.

Мне захотелось еще раз посмотреть на статую бигфута. Большинству вервольфов статуй не ставят. Сюжет завершался фотографией сотрудника полиции штата, который был убит при попытке помешать ограблению винного магазина, на которое он наткнулся. Относилось это к данному делу или нет, было непонятно.

– Не в том месте не в то время, – сказал я.

– Не говори ему, – сказала Либби, прочитав мои мысли, и резко дернула головой, когда звякнул идущий вниз лифт. – Это ничего не изменит. Ничего. Разве что он решит, что прославился. Подумает, что они хотят, чтобы он продолжал это делать.

– Он знаменитость, – сказал я.

Она просто смотрела на меня, пока я не кивнул, – да, конечно.

После игры, необходимой для Даррена, чтобы протащить кролика в коматозное отделение и наклониться, чтобы расписаться в планшете, мы повели его к палате 77 на седьмом этаже.

– Мой бургер, он живой! – паясничал Даррен, поднимая бумажный пакет. В нем бился кролик. Не знаю, как он заставил его замолчать. Наверное, замотал морду скотчем. Или зашил степлером, стянутым с информационной стойки внизу. Однако со степлером ему пришлось бы зайти в туалет. Это было бы затруднительно.

– Готов? – сказала ему Либби.

– Готов, – сказал Даррен, затем обратился ко мне. – Можешь подождать здесь, если хочешь. Я не перестану тебя уважать, то есть я не представляю, как бы я мог, но…

– Он должен увидеть, – сказала Либби и толкнула дверь. – Он достаточно взрослый.

Она пыталась подготовить меня, я понимал. Она постоянно учила меня убивать мою добычу. Если у меня когда-нибудь будут зубы.

Это заставляло меня забывать, как дышать нормально.

– Группа из трех, – сказал Даррен, прижимая к груди коричневый пакет, – теперь сидит…

Как только мы оказались внутри, Либби показала мне на дверь.

Я заклинил рукоятку стулом.

Его звали Моррис Уэкслер.

На тумбочке возле его кровати стояли увядшие цветы. Предполагалось, что медсестры должны были подливать им воды. Но я предположил, что они и так зашивались, выпаивая пациентов. И в это крыло, как я представлял, члены семей заходили все реже и реже.

Передняя часть глотки Морриса Уэкслера представляла собой мешанину застарелых шрамов.

Это заставило меня посмотреть по-иному на рот Либби.

– Я думала, он умер, – объяснила она.

– Он и был мертв, Либ, – сказал Даррен.

– Кем он был? – спросил я.

– Он был сразу после Рыжего, первым, – сказала Либби. – Я не… я не могла правильно соображать.

Она стояла у окна, отвернувшись от Морриса Уэкслера. Я был уверен, что она опять плачет. Не так, как всегда. Тише. Словно с ее лица сочилась печаль.

– Тс-с-с, – сказал Даррен на пакет.

В ответ лапа кролика пробила его.

Даррен схватил ее. Однако у него были только две руки.

– Лучше сделать это быстро, – сказал он Либби.

– Мы встречались, – сказала она мне. Для меня. – Ничего серьезного.

Когда она это сказала, я увидел ее в то время. И увидеть ее в восемнадцать лет было все равно что увидеть мою маму, собирающуюся на свидание.

Но ведь она должна была?

Я ведь есть, верно?

– Расскажи остальное, – сказал Даррен, уже серьезнее.

– Это… это была не его вина, – сказала Либби.

– Он бил ее, – сказал Даррен, глядя в упор на Морриса Уэкслера. – Он лупил ее, как боксерскую грушу, как Рыжий, так что она нанесла ему особый визит. Верно, Либ?

Либби у окна хлюпнула носом.

– Он был мертв, когда я покинула ту комнату, – сказала она.

– Медики откачали его, – понял я.

Она отерла нос тыльной стороной руки.

Одна из тех вещей, которых вервольфы не могут предугадать, это реанимация. Отсюда все эти истории о том, что для того, чтобы убить вервольфа, ему надо отрубить голову. Это, конечно, сработает. Ты только сначала поймай его. Он прежде тебя десять раз убьет.

Вот кому точно надо отрезать голову, так это жертвам вервольфа. Ради уверенности.

Но не в этот раз.

Десять лет назад какой-то герой-реаниматолог снова заставил биться сердце Морриса Уэкслера. Зашил ему горло. Запихал назад все его внутренности.

– Сюда, – сказала Либби и поспешила через палату, как будто состарилась на двадцать лет с тех пор как вошла.

Даррен достал кролика из пакета.

Он запихнул его мордочку в кольцо от ключей. Так он сломал несколько его тонких косточек, отчего у него закровоточили глаза. Но он все еще был жив. Достаточно жив. Либби сняла кольцо.

– Не смотри, – сказала она, когда рот кролика освободился. Но я смотрел.

Она подняла безволосое брюшко кролика ко рту и вцепилась в него зубами. Человеческими зубами.

Их хватило.

Она пролила кровь на губы Морриса Уэкслера.

А потом еще.

– Что?.. – сказал я.

Даррен положил руку мне на грудь, удерживая меня на месте.

Теперь я увидел. Теперь я мог видеть. Моррис Уэкслер обращался. Его морда понемногу вытягивалась. Он становился волком.

Он был в коме, но в нем был заперт еще и волк.

Вот ради чего здесь была Либби.

Когда его рот стал достаточно большим, Либби бросила кролика на грудь Моррису. Быстро, так, что я аж отпрянул, его когтистые лапы схватили его и потащили к пасти. Кролик исчез со всеми костями меньше чем за минуту.

Волк, однако, остался. Только мертвые глаза смотрели вверх.

– Прости, – сказала Либби, уже не скрывая слез.

Даррен подошел и обнял ее за плечи.

Я по-прежнему смотрел на Морриса Уэкслера.

Я сглатывал, и этот звук громко отзывался у меня в ушах.

В конце концов Либби притянула меня к ним, и через несколько минут Моррис Уэкслер снова стал Моррисом Уэкслером.

Либби вытерла его как могла. Поскольку его сорочка пропала с концами, она переодела его, достав одну из ящика. Наверное, медсестра в коридоре потому и запомнила Либби – значит, еще одна сорочка пропадет. Когда Либби не озаботилась закрыть шкаф, я подхватил дверь и заглянул внутрь. На верхней полке рядом со сложенными простынями лежали все фотографии, которые, наверное, приносили Моррису Уэкслеру члены его семьи. Все фотографии, с которых им не хотелось стирать пыль, потому они просто складировали их.

Одна, подумал я, была десятилетней давности.

Это был он с одной темноволосой девушкой. Либби. Она стояла рядом с ним, положив ему руку на грудь, и ни один глаз у нее не был подбит. Она была просто счастлива.

Мне жар бросился в лицо от ее вида, я никогда не знал ее такой, Либби, которая улыбалась, не задумываясь, и мне захотелось броситься к двери, вырваться наружу, бежать, бежать и бежать.

В конце концов Даррен нашел меня возле пруда. Утки вокруг нас были в панике. Утки знали.

– Думаю, нам пора, если ты готов, – сказал он. Он засунул руки в карманы брюк. От этого его плечи казались более невинными.

Однако это был просто другой способ сказать – виновен.

Я даже не плакал. Только не снаружи.

– Она ведь была вылитая она, – сказал я. – На том фото. Как моя мама. Какой она стала бы.

Я посмотрел на Даррена снизу вверх, он открыл было рот, потом снова закрыл, словно забыл, что хотел сказать.

– Я ровно в том возрасте, как была она, когда я убил ее, – сказал я. Мне пришлось напрячь глотку, чтобы не разрыдаться в голос, как хотело все мое тело.

Но Даррен принял мой порыв за иное.

– Дай гляну на твой язык, – сказал он, подходя и поднося жесткие сухие пальцы к моим губам. – Возможно, началось.

Я оттолкнул его сильно, как мог, достаточно, чтобы одна нога его соскользнула в пруд.

За его спиной все утки ракетами разлетелись в стороны.

– Это мои лучшие ботинки, – сказал он, пытаясь выдернуть ногу прежде, чем обувь зальет водой.

– Это твои единственные ботинки, – ответил я голосом настолько мерзким, жестким и непреклонным, насколько мог.

– Вот именно, – сказал он, а затем схватил мою протянутую руку, но вместо того, чтобы схватиться за нее как за якорь, он дернул ее, заставив меня качнуться.

Оставалось либо уткнуться ему в грудь руками и толкнуть, либо упасть самому.

Я толкнул.

Даррену пришлось отступить дальше, теперь он увяз в иле обеими ногами.

– Отлично, – сказал он.

– Расскажи, – сказал я.

Он посмотрел на меня, словно проверяя, серьезно ли я. Я говорил серьезно.

– Они двойняшки, – сказал он. – Как ты думаешь? Конечно, они были на одно лицо.

У меня дыхание перехватило.

Моя мама так же улыбалась. Волосы развевались вокруг лица. Ее ладонь на груди бойфренда. Моего отца.

Даррен вышел из пруда легко, как ни в чем не бывало. Ему было плевать на ботинки. Любому вервольфу плевать на какую-то дурацкую пару ботинок.

– Мне тоже ее не хватает, – сказал он.

– Я даже никогда не знал ее! – вырвался я.

– Каждый раз, как я гляжу на тебя, парень, – сказал он. – Как ты вот так делаешь глаза…

– Заткнись, – сказал я, намереваясь удрать от него.

Он не сбавлял шага, его шаги хлюпали от воды, руки снова были в карманах.

Я просто хотел побыть один. Потому я сказал худшее, что только мог придумать.

– Я знаю, за что ты ненавидишь Одинокого рейнджера.

– Что? – сказал он, и я услышал в его голосе искреннее замешательство. И увидел его на его лице.

– Потому что Дед был Одиноким рейнджером, – сказал я. – В Литтл-Рок тогда. С серебряными пулями. Перестрелял всю свою родню. Это заставило тебя думать, что он однажды и тебя пристрелит.

Он не сказал «да» и не сказал «нет». Но отстал на шаг.

Я двинулся вперед без него. Но затем замедлил шаг, оглянулся.

Он так и стоял на месте, его плечи были круглее обычного. Это заставило меня понять, что он не был великаном. Я уже был почти с него ростом.

И то, как я делал глаза – это никак не было связано с моей мамой. Я копировал его. Тренировался перед зеркалом, и все такое.

Но я оценил эту ложь.

– Ты все там же припарковался? – сказал я, словно соглашаясь, что на его месте я забыл бы то, что я сказал о Деде.

Он посмотрел на парковку мимо меня, на идею о «Бонневиле».

Мы пошли туда, держась друг от друга дальше, чем обычно.

– Это словно с аквариумами на ногах идти, – сказал он, сопровождая каждый шаг хлюпаньем.

– Вовсе нет, – сказал я, наполовину улыбаясь.

– Будто ты знаешь.

– Тот парень на заправке, – сказал я. – Ему повезло.

Даррен оглянулся на стадион. На идею стадиона.

– Тебе надо было убить его, – сказал я. Мои губы снова ненавистно дрожали, язык растекся по рту.

Я превращался.

Я не знал, во что.

Глава 8

Как распознать вервольфа

– Они что, единственные с желтым мехом? – спрашивал биолог в бакалее ровно за две минуты до урагана.

Во Флориде есть настоящий сезон ураганов. Дядя биолога говорит, что этот узкий язык, в котором они находятся, на самом деле низ Алабамы, просто кто-то неправильно начертил линии, но слишком дорого будет перепечатывать все карты и книжки и менять все дорожные знаки.

Биологу уже девять. Он в этом не уверен.

– Почему ты спрашиваешь? – говорит тетя биолога, также глядя на отдел круп, на новую подружку дяди биолога.

Биологу приходится поджать губы, чтобы не улыбаться.

– В любом случае у нас нет меха, – говорит тетя биолога. – У нас волосы. Понял?

Она отбрасывает прядь собственных в сторону, чтобы показать.

Они черные, как всегда.

Тайное имя новой подружки – Сестричка-Златовласка.

– И в любом случае ты должен говорить «блондинка», – добавляет тетя биолога.

– Блондинка, – говорит биолог, затем уже тише: – А вообще бывают вервольфы-блондины?

Его тетя смотрит вперед, на новую подружку – та покачивается на высоких каблуках, ее затянутые в трико ноги отливают зеленым, на щиколотках закатанные пурпурные гетры.

Ее имя как-то связано с какой-то горой. Биолог никак не может запомнить ее названия. Она берет коробку хлопьев из корзинки дяди биолога и меняет на другую, хотя большинство коробок с хлопьями уже исчезли из-за того, что снаружи конец света.

– Откуда тебе знать, не вервольф ли она? – говорит тетя биолога, когда дядя биолога и подружка дяди биолога снова целуются.

– Не-а, – говорит биолог. – Она не стала бы так обливаться духами.

– Хорошо, хорошо, – говорит тетка биолога. – Поскольку запах бил бы ей в нос, если бы у нее был настоящий нюх, который умеет нюхать.

– И ноги у нее слишком яркие, – говорит биолог.

– Вервольфы любят тени, – говорит его тетя. – И? – продолжает она.

Сейчас лето, а она все еще в школе.

Во Флориде всегда лето.

– И дыхание ее пахло бы лучше, – говорит в конце концов биолог, гордый тем, что не забыл.

Вервольфы просто параноики насчет собачьего смрада изо рта, они всегда чистят зубы и жуют мятную жвачку.

– И ладони у нее не волосатые, – добавляет он, – и она не седьмой сын, и не была рождена в Рождество, и ее безымянный палец не длиннее, и она не ест сырое…

– Пока я работала, ты пялился в экран, – говорит тетя биолога.

Тон у нее недовольный.

Биолог изучает проволоку ее корзинки, их переплетения.

– И пентаграмма? – говорит тетя биолога, показывая на миг ладонь, чтобы показать, что имеет в виду.

Биолог не отвечает.

– Да, у нее изо рта пахло бы лучше, – говорит тетя биолога, показывая головой двигаться вперед. – И она не носила бы эти леггинсы, но не из-за их цвета.

Дядя биолога и его подружка сейчас в мясном отделе.

– Я не думаю, что хоть когда-либо был хоть один вервольф-блондин, – говорит тетя биолога, придерживая тележку с корзинкой, чтобы биолог не начал таранить мать с ребенком перед ними. – Может, в пустыне? Но…

– Трудно было бы охотиться ночью, – говорит биолог, пытаясь отвлечься от фильмов о вервольфах.

– Невозможно, – говорит его тетя. – И ты к тому же еще стал бы мишенью. Единственное место, где ты мог бы, наверное, спрятаться – пшеничное поле. Или груда золота. – Для нее это забавно. Смешно. Вервольфы никогда не копят сокровищ.

– А что будет, когда ты постареешь, как Дед? – спрашивает биолог.

– Буду старой и седой, – говорит его тетя, понимая, о чем он.

– Среброспинкой, – говорит биолог. Это из фильмов о природе.

– Это лучше, чем быть желтой сверху, – говорит тетя биолога, и они на сей раз достаточно близко, чтобы дядя биолога услышал.

Он на мгновение приподнимает губу с одной стороны.

Тетя биолога берет из корзины у него и его девушки бутылку клюквенного сока и рассматривает.

– Даже не знала, что ты это пьешь, – говорит она невинно-распевным тоном.

– О, это хорошо для него, – говорит его девушка как ртом, так и глазами, беря бутылку одними кончиками пальцев, и ставит на место в корзинке.

– Забавно, – говорит тетя биолога. – Обычно он предпочитает мясо. – Чтобы показать, она берет сочный кусок мяса для жарки из распродажной витрины и взвешивает на руке.

– Красное мясо это все же роскошь, – объясняет девушка дяди.

– Роскошь, – повторяет тетя биолога и рассматривает мясо. – Значит… – говорит она, – если я сделаю вот так, это будет греховным, верно?

Она вцепляется в кусок мяса прямо сквозь пластик.

Тянет движением шеи.

Так, как человек сделал бы рукой, плечом.

Это все биологи знают.

Тетя жует, еще жует, и девушка пятится, прикрывая рот рукой, пытаясь приглушить крик, который все равно вырывается, как только ей требуется вздохнуть снова.

Тетя биолога дразнится куском пластика из угла рта, вытирает кровь о штанину. Заглатывает мясо нарочито гулко, даже не закрывая глаза.

– Не надо было так, Либ, – говорит дядя биолога.

– Ты прав, – говорит тетя биолога, доставая из корзинки бутылку клюквенного сока и отворачивая золотистую крышечку. – Вот. Тебе же нравится, да?

Дядя биолога сверлит взглядом две дырки в своей сестре. Он выбивает у нее бутылку тыльной стороной кисти. У мамы с ребенком красные пятна по всем белым брюкам, она поднимает недоуменный взгляд на тетку биолога.

– Я все еще люблю мясо, – говорит дядя биолога. – Я всегда люблю мясо.

– Дарри, что она… – говорит его подружка, но Даррен поднимает руку ладонью вверх, и она затыкается.

– Дарри? – говорит тетя биолога, ей это нравится, и дядя биолога мотает головой, словно его от этого тошнит, и это так и есть.

Когда она протягивает ему мясо, то говорит это как шутку:

– Даррю.

Он и мясо отбивает рукой.

– Я сказал, что люблю мясо, – говорит дядя биолога и проходит впритирку мимо его тети и выхватывает малыша из рук мамаши в белых брюках. Ребенок уже орет. Это потому, что дети всегда чувствуют вервольфов. Они в этом куда сообразительней собак и лошадей. – Ты ведь вот этого хочешь, верно? – говорит дядя биолога, держа ребенка выше, чем может дотянуться мамаша в белых брюках, жестко удерживая свою подружку другой рукой, чтобы он мог с фальшивой любовью поднести ребенка к своему жаждущему рту. Натасканный как раз на такого рода ситуации биолог толкает тележку за угол и ныряет в следующий проход.

Там то, что ураган оставил от колы, чипсов, арахиса.

Двигаясь медленно и расчетливо, биолог игнорирует вопли у себя за спиной, игнорирует конец света, проникающий сквозь разбитые окна в конце прохода. Он просто берет тут банку, другую. Ту бутылку – не ту бутылку. Он может сейчас не торопиться, поскольку теперь он знаменит. Он тот, кто, наконец, нашел настоящий способ распознать вервольфа.

Это те, кто никогда не повзрослеют.

Глава 9

Лейла

Ты не можешь убежать, когда ты вервольф.

Нет, не так.

Ты не можешь убежать, когда твоя тетя вервольф.

Однажды в Луизиане я попытался, а потом на другой год в Техасе, и Либби тогда даже позволила мне бегать целых три дня.

В Луизиане она не могла себе позволить снова опоздать на свою смену, она просто загнала меня, выследила от автобусной остановки до того места в деревьях, наполовину окружавших вонючее озеро. Озеро не перекрыло моего запаха, как я хотел. Или недостаточно перекрыло.

Мой план – да не было у меня плана. Я просто вышел из автобуса и пошел себе.

В Техасе было иначе.

Я мог уйти, и я это знал. Этот штат ведь достаточно большой, чтобы в нем скрыться, так ведь? Чтобы исчезнуть в нем.

В первую ночь я съел все три банки консервированной фасоли, которые стянул из трейлера. Она была холодной. Костер, который я хотел разжечь, никак не загорался. Это не имело значения. Я был на воле. Я сделал это. Небо Техаса было огромным и пустым и могло поглотить меня целиком, если бы я просто закрыл глаза и отдался ему.

Второй день я болтался вокруг платного телефона перед бакалеей, пока кто-то не оставил незапертым свой фургон, и тогда я спер полбанки «Доктор Пеппер» [20], оставленный в подставке под стакан. Это была вся дневная добыча. «Доктор Пеппер» был теплым.

На третью ночь я, наконец, обнял свои колени и расплакался по-дурацки. Когда я не смог уже контролировать свои губы, появилась Либби – оттуда, где она была с самой первой ночи. Не более чем в сорока футах от меня.

Когда она подошла, перешагнув через мой костер, который всего лишь дымил без огня, я оттолкнул ее и даже попытался ударить, чтобы она не обнимала меня.

Я был в пятом классе тогда.

Все ведут себя как дураки в одиннадцать лет.

Когда мы приехали в Джорджию, мне было четырнадцать, и я нашел другой способ сбежать – старшие классы.

Вместо того чтобы возвращаться домой, я записался на все курсы, уходил рано на уроки, задерживался поздно на специализацию.

От этого я ощущал себя Дарреном – как в тот момент, когда я вернулся в наш дуплекс среди деревьев, который мы снимали – одна половина была пустая, а другая сгорела – когда я приходил домой, я был словно призрак, который скользит по знакомому ему месту. Месту, которое я должен знать.

Я касался стеклянной пепельницы, букета пластиковых орхидей. Ложки, на которой остались горелые отметины, когда она вылетела из соленоида. Отвертки, которой Даррен вскрывал банку с чили.

Либби работала по ночам, так что мы встречались только, чтобы сказать «привет». Но инспектор по делам несовершеннолетних никогда не стучался к нам, и директор школы не присылал домой записок, которые требовали подписи, и два раза подряд мой дневник пропадал.

Если бы там стояли одни отличные оценки, Либби просекла бы, что мы с Дарреном его подделали, вложив в процесс больше трудов, чем если бы просто выучить историю Джорджии.

Но с твердой тройкой было все в порядке.

Никто ничего другого от вервольфа не ожидает.

Думаю, что и так удивительно, что мы вообще учимся.

Я учился. Всему.

По крайней мере, пока Бриттани не стала на меня посматривать.

Поскольку я не спрашивал, Даррен уже рассказал мне все о подружках. Не о девушках, а о подружках. По его словам, подружки – совсем отдельный вид. И любая девушка способна внезапно в такую превратиться. Он сказал, что некоторое время я буду их подсчитывать, а потом перестану.

Он сказал, что поначалу я решу, что научился быть хорошим бойфрендом, но мне придется научиться не прислушиваться к этому бреду в своей голове. Как только я подумаю, что понял, как сделать девушку счастливой, чтобы она осталась со мной, я снова сделаю что-то не так, и все пойдет по новой.

– Что-то не так, не знаю, вроде как сожрать ее ручного козлика? – говорила Либби, не отрываясь от игрового шоу, освещавшего наши лица голубоватым сиянием.

– Кто угодно мог сожрать того козлика, – ответил Даррен, обнажив зубы, будто ничего не мог с этим поделать.

– Кто угодно, – сказала Либби и двинула правой бровью – она знала, как разозлить Даррена так, чтобы ему пришлось встать с дивана и сделать шаг, чтобы донести свои слова напрямую.

– Это был просто козел, – сказал он. – Один из десяти тысяч козлов.

– А у нее было девять тысяч девятьсот девяносто девять других?

Даррен просто уставился в окно.

– Полагаю, ты ей именно этот аргумент и привел? – продолжала Либби. – Как ее звали? Сисси, Сесилия, Сесили…

– Ни у кого по имени Сесили в мировой истории не было козла! – ответил Даррен.

– Сьерра, – сказала Либби, словно отвечала на вопрос в игровом шоу.

Даррен резко отвернулся, загремел на кухне формочкой для льда, пока та не развалилась пополам. Он бросил ее в раковину и наполовину вышел, наполовину выскочил из задней двери, исчезнув в ночи. Его одежда была разбросана по траве ростом по колено так, что примерно через тридцать секунд после его исчезновения его штаны и рубашка все еще раскачивались взад-вперед, все медленнее и медленнее.

Затем начал накрапывать дождь. На единственную его пару брюк.

Я увидел, как они потемнели.

В Джорджии все время идет дождь.

Может, потому, что мы были здесь, не знаю.

– Он вернется назад с козлом, – сказала Либби, вытягиваясь на диване, который теперь полностью принадлежал ей. – Люблю козлятину.

Я впился взглядом в игровое шоу, ничего нового из него не узнал, разок отрицательно покачал головой, сказав себе, что не буду заводить телефонную книжку для девушек, как Даррен. Так что имя бывшей девушки не заставит меня выскочить в дождливую ночь, потому что, когда я вернусь, я буду пахнуть псиной.

И снова я ошибся.

Бриттани была из тех, кто носит одни и те же черные джинсы каждый день. Они сидели на ней так же в обтяжку, как леггинсы на всех девушках в тот год.

Остальные девушки носили рубашки, открывавшие пупок, или большие свитера, или пиджаки бойфрендов. Бриттани носила черные футболки с рукавами, которые заставляли меня думать о роботах. У нее были черные армейские ботинки, всегда не зашнурованные до конца, но оба не зашнурованные одинаково, всегда с высоко поднятыми язычками, чтобы они могли хлопать, свешиваясь вперед. Наверняка у нее часы уходили, чтобы накраситься черными тенями, чтобы глаза были как у енота. И когда она выходила в этом макияже из дому, у нее была еще и черная помада.

И я тоже посматривал на нее, да.

Мы с ней всегда были на задней парте или в хвосте группы или собрания. Мы были два основных члена общества-всегда-одних-и-тех-же-штанов.

Я не приветствовал ее кивком то и дело, словно признавая наше положение, наш статус, и, может, даже имея какое-то смутное мнение о том, насколько мало нас это волнует, но, в отличие от Даррена, я понятия не имел, какие слова надо сказать настоящей живой девушке.

Привет, ты меня не знаешь, и через несколько недель я уеду. Я помню, как мой дядя однажды сожрал сбитое животное прямо у дороги. Моя тетя может открывать консервные банки зубами, но она делает это только тогда, когда думает, что никто не слышит. Мы похоронили моего деда трактором, который угнал мой дядя. Я все еще помню, как пахло дизельное топливо в ночном воздухе. Моя тетя тянула себя за волосы, чтобы не плакать, но потом все равно расплакалась.

Как оказалось, Бриттани заговорила со мной первая.

Или не заговорила. Но она дала мне кое-что. Устроила типа испытание. Я мог сказать, что это испытание, поскольку ее глаза следили за моим лицом в целом, когда она дала это мне, – не дрогнет ли у меня чуть-чуть мускул на щеке, и тогда она что-то поймет. Она все поймет.

То, что она дала мне, – за это нас обоих бы отчислили.

Это была пуля.

Латунная гильза и тускло-серебристая круглая головка.

Наверное, я должен был бы вздрогнуть. Мускул на щеке должен был дернуться. Уголок рта должен был еле заметно приподняться.

Бриттани прикусила нижнюю губу. У нее это было улыбкой.

– Я знала, – сказала она, пытаясь забрать пулю, обдавая меня близким горячим дыханием.

Я не позволил ей ее забрать.

Серебро не жгло моей ладони. Как и старые четвертаки и десятицентовики, от которых Даррен и Либби всегда шипели.

Я посмотрел в коридор в сторону кабинета географии, или что там у меня было по расписанию – я понятия не имел, я не мог даже сказать, в каком штате мы были в этом месяце, – и сказал свои первые слова Бриттани Кейн Эндрюс:

– Что ты знала?

– Что ты вервольф, – сказала она.

Я несколько шагов пятился, смотря ей в глаза, затем отвернулся, опустил голову, чтобы протолкаться на урок географии.

Если я улыбнусь, она, по крайней мере, этого не увидит.

Вряд ли.

Тремя днями позже она сидела напротив меня в кафетерии.

– Она мне нужна, – сказала Бриттани. – Он будет ее искать.

– Что? – сказал я.

Мой словарный запас был как у нее, не особо велик.

– Сам знаешь что, – сказала она.

Я скользнул ладонью по столу, и скребущий звук сказал ей, что пуля у меня.

– Я не то, что ты сказала, – сказал я ей.

– Ага, – сказала она, накрыв мою руку своей. – Ну так докажи.

Я пожал плечами.

Она огляделась по сторонам – нет ли учителя, официантов, затем перевернула мою ладонь.

– Сунь ее в рот, – сказала она с таким же вызовом, каким было само это действие.

Серебряная пуля.

Я не показывал ее Либби. Не потому, что ее не было дома на ужине, но потому, что она конфисковала бы ее.

Даррен просто взял ее, повертел в пальцах.

– Хорошая работа, – сказал он. – Где взял?

– Нашел, – ответил я.

Даррен выдвинул языком нижнюю губу и оставил вопросы.

– Твой дед, – сказал он потом, глядя мне в глаза в упор, как Бриттани, – когда мы были мелкими, обычно говорил, что знал одного парня. Однажды он попросил его сделать ему такие.

Я откусил свой хот-дог. Хот-доги не дергаются. Можешь жевать их и не упустишь ни слова из того, что говорит тебе твой дядя.

– Где, говоришь, ты ее нашел? – повторил он, пытаясь черкнуть ногтем по серебряной части.

Там не осталось следа.

Серебро по шкале твердости имеет шестерку. Я узнал это из научно-популярных передач. Ногтем его не поцарапать.

Однако оно тебя царапнет.

Даррен поставил патрон на стол как маленькую ракету.

– Девушка дала, – сказал я.

– Девушка, – с улыбкой повторил он мое слово.

– Как звали того друга Деда? – сказал я, почуяв, что эти переговоры работают.

– Не друга, – сказал Даррен, не выпуская моего взгляда. – Он просто знал его. Но он еще в те времена был старым волком. Делал такие. Твоему деду пришлось раз купить несколько штук для…

– Для того дела в Литтл-Рок, – встрял я. Потому что я был хорошим учеником.

– Старый волк сейчас, наверное, уже мертв и похоронен, – сказал Даррен. – Его башка над чьим-нибудь камином.

Я хотел покачать головой – нет, это невозможно. Ни один вервольф…

– Я не жил в тех краях, – сказал Даррен, по-прежнему наблюдая за мной. – Но ведь мы и не привыкли к такому, верно?

Я не ответил, все еще пытаясь осознать эту тупую самодельную легенду. Пытаясь увидеть древнего старого волка, плавящего серебро в одном состоянии, отливающего его в форме в пятидесяти милях по трассе, втискивающего пули в пустые латунные патроны несколькими неделями позже среди звуков чужого города вокруг него.

Но зачем?

– Как зовут эту девушку? – сказал Даррен, беря патрон большим и указательным пальцами и постукивая им по столу, словно чтобы посмотреть, не вспыхнет ли.

Тук, тук, тук.

– Сайсили, – сказал я и выхватил патрон прежде, чем он успел сунуть его в карман, и пошел по коридору к моему драгоценному домашнему заданию. Я ничего не сделал за последние два вечера. Потому что я мысленно готовился к этой особенной встрече в кафе – к разговору с Бриттани.

– Ты хочешь, чтобы я сунул ее себе в рот, – повторил я, чтобы удостовериться, что я правильно услышал.

– Если она тебя не обожжет… – ответила она.

Она сейчас вытирала патрон ярко-белой салфеткой, чтобы там не осталось микробов как причины для отмазки.

Когда она протянула его мне, я взял его за латунь, рассмотрел.

– Тянешь, – сказала она.

– Если то, что ты говорила, – если ты права, – сказал я. – Откуда ты узнала?

– Он мне сказал.

– Он?

Она кивнула на патрон.

– Тот, кто его сделал, – вставил я.

Да.

– Он сказал мне, на что смотреть, – сказала она.

Я улыбнулся своей самой холодной улыбкой, как думал я, откинулся на спинку стула, все еще держа патрон в руке.

То есть я не был дураком.

Как только я сунул серебро в рот и не выдохнул дыма или обгорелых ошметков легких, Бриттани собралась уходить, к другой своей надежде.

Ели бы Даррен узнал ее имя, он кивнул бы серьезно, сказал бы, что это хорошо, что ее имя в начале алфавита – моего алфавита. Теперь мне оставалось перебрать остальные буквы и вернуться к началу.

Чего он не знал, так это того, что можно остановиться на Б, если захочешь.

Я захотел.

После школы, когда предполагалось, что я бегаю сорокаметровки в футбольное межсезонье – типа я еще останусь в Джорджии к следующей осени, – Бриттани отвела меня в закуток за спортзалом между промышленным кондиционером и временной аудиторией под навесом на колесах.

Мы сидели, привалившись спиной к пыльному зеленому металлу кондиционера, от его низкого гудения у нас дрожала грудь, и она курила сигарету, как игрок в покер, и рассказывала мне, что догадалась, что я вервольф, из-за алгебры.

– Может, я просто не тяну математику, – сказал я ей.

Она стряхнула пепел с сигареты, стукнув по ней указательным пальцем – я никогда прежде не видел столь совершенного движения, столь непосредственного – и отрицательно покачала головой.

– Алгебра в другом конце здания вот от этого, – сказала она, похлопав по кондиционеру.

Я пожал плечами – это все знали. Всем было известно, что все остальные классные комнаты имели подводку холодного воздуха по системе труб, так что на конце линии не оставалось ничего – там, где в седьмом классе преподавали алгебру и солнце Джорджии жестко и обвиняюще смотрело туда.

– Ты делаешь так, – сказала она, отведя сигарету от рта, чтобы можно было чуть высунуть язык и легонько засопеть, часто и неглубоко.

Я крепко сжал губы.

Она затушила сигарету о цемент.

– У волков потовые железы на подушечках лап и… – в этот момент она каким-то образом коснулась моего настоящего рта и языка, – и на языках.

Сейчас я ощутил ее вкус.

Не специальными волчьими вкусовыми рецепторами. А вкусовыми рецепторами четырнадцатилетнего парня. Внезапно все мое тело покрылось этими рецепторами.

Я сглотнул, отер губы и сказал ей, что никогда так не делал, никогда не дышал как собака.

– Как хочешь, – сказала она. – Он сказал мне, что вервольфы умеют скрывать…

– Он? – перебил ее я.

– Мой дедушка, – сказала она, глядя, как внесезонные футболисты собрались в кучу для какой-то цели. – Он говорит, что вервольфы умеют скрывать все, кроме этого. Это как привычка. Иногда они забывают об этом думать, это так естественно.

Я пообещал себе никогда так больше не дышать. Может, вообще больше не дышать на людях.

– И что еще он тебе рассказывал?

– Серебро, – сказала она, словно ставя галочку в большом списке. – И луна, это все выдумки для кино. И это, – она на миг показала ладонь с пентаграммой, – тоже все фигня.

– Тогда зачем ты это делаешь? – сказал я, воспользовавшись поводом задержать ее руку в своей, чтобы рассмотреть блеклую синюю пентаграмму.

Она отняла руку и вытащила очередную сигарету.

– Потому что собираюсь стать одной из них, – со стопроцентной уверенностью сказала она, глядя на меня поверх пламени зажигалки.

– Вервольфом? – сказал я.

– И ты мне поможешь.

Когда она выдохнула в другой раз, она опять отвернулась от меня. Тонкий серый дымок, огибая ее, поплыл ко мне.

И, нарушая свое обещание, я открыл рот, чтобы попробовать его вкус.

Я дождался, пока Даррен убежит на ночь, чтобы спросить Либби.

Мне пришлось случайно проснуться рано, чтобы поймать ее на входе в дом с распущенными волосами, поскольку после целой ночи с тугим «хвостом» у нее болела голова и ей было тяжело заснуть.

– Все страньше и страньше, – сказала она мне, убирая волосы с глаз и делая вид, что ей еще хватает сил на разговор.

Снаружи все еще кашлял наш фургон с надписью «Амбассадор». Так глупо, когда ты можешь выключить машину, а она будет пытаться ехать еще пару-тройку минут. Даррен говорил, что это из-за содержания кислорода на этой высоте над уровнем моря, микроскопического содержания в воздухе криля и планктона в штатах возле северной части Мексиканского залива. Либби говорила, что это потому, что машины AMC [21] прокляты.

Я верил Либби. Вот потому я пришел с этим к ней, не к Даррену.

– Волчий поцелуй – это правда? – сказал я с места в карьер и абсолютно невзначай и случайно, как только мог.

Вместо ответа она сначала аккуратно разбила два яйца в сковородку и встряхнула ее за рукоятку, чтобы белки не слились.

– Волчий поцелуй, – сказала она.

Мне о нем рассказала Бриттани.

– Это типа когда ты, – сказал я, не уверенный в том, что правильно говорить об этом, когда она не смотрит на меня, самому доводить мысль до конца, – ты берешь ртом чью-то кожу, и затем ты, ну ты знаешь. Меняешься. И зубы…

– И твои зубы входят в кожу, как при укусе, – сказала она. – Только это иной вариант укуса. Поцелуй, но зубами.

– Предполагается, что так безопасно, – сказал я. – В обход проблемы. Стечение обстоятельств. Ну типа как первая человеческая слюна особая, оберегает десны от заражения. Как молозиво.

Она снова встряхнула сковородку.

– Молозиво, – повторила она, догоняя это слово.

– Первое молоко, – сказал я, прямо по научно-популярному фильму. – Полно витаминов, антибиотиков, белков и все такое.

Она кивнула, все продолжала кивать.

Из того, что рассказывал мне Даррен о новорожденных с такой кровью, рожденных для такой жизни, я знал, что что-то в нашей химии или гормонах дает нам в первые несколько месяцев непереносимость лактозы. Это плохая новость для, понимаешь, млекопитающего, остается только пережевать сырое мясо в кашицу и выплюнуть в рот младенцу.

Он рассказывал мне это, сидя за стаканчиком ванильного мороженого, который предполагалось съесть на двоих, но я этого не знал.

У баек о вервольфах всегда есть источник. Его источник стоял прямо перед ним, тая в стаканчике. Или источником был я – я так хотел иметь непереносимость лактозы.

– Белки, – повторила Либби.

– Это правда? – спросил я. – Про волчий поцелуй?

Либби еще раз встряхнула сковородку и сказала:

– Даррен рассказал мне о той пуле.

При этих словах я коснулся кармана, только сейчас осознав, что он пуст.

Либби подняла пулю на уровень плеча.

– Может, тебе не надо так прислушиваться к этой девушке, – сказала она. – Я просто…

Остального я не услышал потому, что вышел из кухни.

Я не пошел в свою комнату, как обычно.

Я пошел в заднюю дверь, как Даррен.

Пока Либби, судя по звукам, не заснула, я сидел в пустой прихожей дюплекса, швыряя в стену зажженные спички, глядя, как они чадят на ковре. Затаптывал те, которые надо было затоптать. Те, до которых можно было дотянуться, чтобы не вставать. Если остальные загорятся, ну и пусть.

Ни одна не загорелась.

– Откуда твой дед столько знает?

Мы сидели высоко в старом спортзале.

Было время ланча. Ты тащишь свой поднос в старый зал, только если не собираешься есть. Старый зал для разговоров. Большая часть ламп потускнела за двадцать лет игры в мяч, а та, что осталась с левой стороны, была заплевана жвачкой. Шарики, долетавшие до горячей лампы, плавились и отваливались, стекали до металлической решетки лампы, висящей как гигантский умирающий калейдоскоп.

Он был совершенен.

Бриттани разгрызла морковку и не ответила на мой вопрос о своем деде. Вместо этого она сказала, что она испытала уже все. Каталась в песке под светом полной луны. Пила из волчьего следа – она не была уверена, что он волчий.

Возможно, она могла превратиться в веймарскую легавую. Она пыталась пить из реки ниже по течению от волка, но было непонятно, насколько ниже по течению надо пить.

От воды она маялась животом два дня. Она отказалась идти к врачу, уверенная, что обращается.

– А теперь есть ты, – сказала она.

– А он не пробовал эти пули на тебе… ну ты понимаешь? – сказал я.

Она просто смотрела на блестящий пол зала, раздумывая.

– Мой дед умер, – сказал я. – В Арканзасе.

– От болезни?

Я улыбнулся, пока она не подняла глаза и не увидела улыбку.

– Он не стал бы стрелять в меня, – сказала она. – У него и ружья-то не было. Он просто продавал пули коллекционерам. Он единственный, кто делал их всех размеров.

– Калибров, – поправил я.

– Калибров, – отрыгнула она это слово, и от этого оно показалось глупым и очевидным.

Я сидел в нескольких дюймах от нее. Я сказал себе, что могу ощущать тепло ее тела.

В углу за нами Тим Лоусон и Джина Росс приступили к делу.

Бриттани резко встала, протянула мне руку. Этот жест я видел только в кино по телику.

– Я хочу кое-что тебе показать, – сказала она.

Я пошел за ней. Рука ее была мягкой и крепкой, горячей и совершенной. Она завела меня за деревянные сиденья, под деревянные сиденья, где оцинкованный металл поддерживал деревянные доски.

Мы нырнули под них. Примерно на половине пути, куда мы нырнули, пригнувшись, как в тайную пещеру, она подняла вверх свою зажигалку и зажгла ее.

Пламя зажглоcь при первом скребущем повороте колесика, и я огляделся.

Поначалу я подумал, что это барахло каких-то болельщиков, баннеры и ленты.

Это были колготки. Они свисали сверху.

Бриттани все еще держала меня за руку.

Я услышал собственные слова:

– Волчий поцелуй.

Она позволила зажигалке погаснуть.

Двумя днями позже серебряная пуля снова всплыла.

Она лежала в холодильнике на треснувшем блюдце рядом с кетчупом. На ней был иней. То есть пролежала она тут несколько часов. С тех пор как Либби ушла. Я почти видел, как она склоняется, чтобы положить ее сюда. Положить и потом подтолкнуть прямо в середину блюдца. Достаточно медленно, чтобы та не перевернулась.

Даррен сидел у меня за спиной и ел свои хлопья без молока. То есть в холодильник он не заглядывал. Патрон был для меня.

Я открыл дверь, рассматривая патрон. Его кончик был снят.

Я полез внутрь как за кетчупом или остатками еды и взял патрон в ладонь. Он тяжело холодил ее, и я с дрожью подумал, что он обжигает меня.

Это был просто холод.

– Оставь его открытым, – сказал Даррен о том, сколько я проторчал в холодильнике. – Прямо как на Аляске.

– Будто ты бывал на Аляске, – сказал я ему из-за двери.

– Я везде побывал, парень, – пропел он в ответ, а затем с хрустом забросил себе еще порцию хлопьев в рот, постепенно их пережевывая.

Я покатал патрон в руке, снимая изморозь. Я смотрел на него сверху, где пуля была срезана.

Внутри этой серебряной точки металл менялся, становился темным и нормальным. Как свинец из аккумулятора машины. Возможно, он и был из аккумулятора. То есть серебро было снаружи, а сама пуля была из расплавленных алюминиевых банок или хромовых уголков с грузовика, размолотых молотком в массу.

Это была не серебряная пуля.

Я сунул ее в карман, встал, дал двери закрыться.

Даррен сидел на хвосте, как степная собака, пытаясь смотреть телевизор из гостиной. Это была коммерческая телепередача, какие он любил, с парнями, падающими спиной в бассейн.

– Не надо тебе так вывешивать язык, – сказал я.

Он посмотрел на меня со все еще открытым ртом.

– Так как? – сказал он.

В гостиной продавец машин упал в очередной бассейн, и Даррен засмеялся как всегда, затем встал, со скрежетом отодвинул стул и прижал руки к бокам, сделав такое же тупое лицо, как всегда было у продавца, когда он падал на спину.

– Классика, – сказал Даррен, снова по манжеты зарывшись в хлопья, и наш дюплекс уже нагревался от солнца, как будто этот огонь так и не выгорал никогда.

Я побежал в школу.

* * *

У Бриттани был для меня тест из одного из журналов ее матери. Она не дала мне на него посмотреть, просто медленно зачитывала вопросы, затем смотрела на меня сверху вниз своим строгим взглядом, жгучим и серьезным.

– Вы правда исчезаете каждый месяц на два-три дня сразу?

Мы пропустили второй урок английского, сидя на крыше. Как ни странно, не дождило. И все же это была Джорджия. Тут воздух почти пить можно.

– У вервольфов нет жабр, – сказал я.

– Я не про то спрашивала, – сказала она, свернув журнал в трубку, чтобы стукнуть меня по голове.

Я лежал на спине на шероховатой крыше, положив голову на ее правое бедро, туго обтянутое черными джинсами. Моя голова на бедре Бриттани Эндрюс. Со средним именем «Кейн» она была три буквы сразу – БКЭ. И других таких мне не было надо.

Когда я потом встал, гудрон, в который был замешан песок, испортил мою рубашку.

Я уже был намерен на это плюнуть.

Где-то под нами класс, полный новичков, читал вслух «Ромео и Джульетту» по рядам, и Шекспир змеился от окна к дверям, словно чтобы сбежать из класса, как мы.

– Так вы исчезаете каждый месяц на два-три дня? – спросила она с большей настойчивостью.

– Это все в киношках, – сказал я. – Луна там. Твой дед уже сказал тебе, что луна – это все глупости.

– Тысяча работников с автозаправок врать не могут.

– Это были просто волки.

Поскольку я не сунул серебряную пулю себе в рот, я мог просто притворяться вервольфом, говорил я себе. То есть и это тоже выдумка. Притворство.

Если мои ответы и были правильными, это не имело значения. Я ничего не выдавал, мне просто везло.

Впервые я чувствовал себя так.

– Когда вы дарите украшение, это золото и драгоценный камень или серебро?

– Вервольфские украшения обычно из торговых автоматов, за 25 центов, – сказал я ей. – Иногда это леденец.

Она двинула меня в голову локтем.

Нет.

Как можно более нежно она подвинула мою голову локтем.

– Собаки на вас плохо реагируют?

– Можем попробовать, – сказал я. – У тебя есть собака?

Она покачала головой и сузила глаза, словно мысль завести собаку никогда не приходила ей в голову.

– Вы одиночки? – спросила она.

– У нас есть двоюродные, – сказал я, пытаясь не улыбаться.

– Ты неправильно отвечаешь, – сказала она.

– Если бы это был настоящий тест… – ответил я. – Давай дальше.

– Вы любите гамбургеры сырыми?

– Я люблю кетчуп, – ответил я. – На моем хот-доге.

Она зашипела сквозь зубы и покачала головой, словно перескакивала сразу к серьезным вопросам.

– Вот. У вас брови сходятся посередине?

Я поднял брови, пытаясь посмотреть вверх на них.

– Получилось? – сказал я.

– Нет, – разочарованно сказала она. – А что насчет пальцев? Твой безымянный палец должен быть длиннее остальных.

Я протянул руки.

– Зачем длинный безымянный палец? – спросил я. – Дольше останешься в браке, что ли?

– Просто так, – сказала она, выискивая вопрос, на который я мог бы ответить.

Солнце поднялось на несколько градусов. Как будто какой-то невидимый гигантский младенец пялился на нас сквозь увеличительное стекло.

– У тебя есть дома балкон? – спросил я.

Она посмотрела на меня сверху вниз.

– Мы же сегодня прогуляли. Ты не должен читать.

– Встань, солнце ясное,

убей луну-завистницу, —

произнес я в это увеличительное стекло, прижимая кончики пальцев правой руки к груди, чтобы показать, как серьезен и театрален может быть настоящий вервольф.

Она снова шлепнула меня журналом, затем остановилась, озорно улыбнулась.

– О, горе мне! – сказала она. Ей приходилось рыться в памяти, выискивая слова Джульетты. —

Ведь это не рука, и не нога,

И не лицо твое, и не любая

Часть тела, что человеку

Принадлежит.

– Волку, – сказал я. Именно к этому она клонила.

– Ловлю тебя на слове, – сказала она, запуская пальцы в мои волосы.

– Это мои слова, – сказал я ей.

Дальше я не знал, как сказать ей, кто я.

Вместо этого я положил голову ей на колени и позволил ей черной ручкой соединить мои брови.

– Кончай потеть, – сказала она так близко к моим губам. Кончики ее челки щекотали мое лицо с обеих сторон.

Я пытался.

После школы – нет, после того времени, которое мы провели бы в школе, если бы не просидели на крыше все время, ее кожа была красной от солнца, когда мы пошли на автозаправку, как все ребята. Просто толпа подростков-старшеклассников. Стеклянная дверь не успевала закрываться.

Поскольку мы пропустили ланч, у Бриттани осталось семьдесят девять центов на газировку.

Мы сунули две карамельные палочки в стакан, прежде чем спрятать их во льду и утопить в сиропе. Если чутка капнуть газировки из автомата, то можно залить весь стаканчик сиропом.

Она вела меня на встречу со своим дедом.

Внезапно в очереди перед нами возник Даррен.

– Детишки, – сказал он нам, словно взрослый.

– Это мой дядя, – сказал я Бриттани. – Он… механик.

– Механик, – сказал Даррен, как будто если сказать вслух, то точно запомнишь. – Просто механик.

– Как и ваш племянник, – сказала Бриттани, поджав губы, иначе она расплылась бы в улыбке и выдала нас.

– Да, у нас большая семья механиков, – сказал Даррен.

– Красивая пряжка, – сказала Бриттани многозначительно, как обычно говорила со мной, и Даррен посмотрел на свою пряжку, улыбнулся краем рта, показывая, сколько у него зубов.

Пряжка была вдвое больше обычного. Волк на ней был бирюзовый и бежал слева направо, а луна за ним была из желтой смолы, в которой обычно был скорпион. Даррен носил ее, дублируя свой позывной «Оборотень в небесах», словно это каким-то образом подтверждало остальным дальнобойщикам, что он – это он.

Но при этой случайной встрече, как я понимал, это говорило не о нем.

– Вот, – сказал он, беря у меня колу, чтобы заплатить за нее, – я и не знал, что у него есть такая способность. Затем он пару раз взвесил ее и посмотрел на нас так, словно мы оказались умнее, чем он думал.

Снаружи он спросил, не подбросить ли нас.

Я огляделся в поисках его грузовика, стоящего над ямой или на парковке на краю или смотрящего на нас с белой, обшитой досками церкви. Нигде его не было.

– О, да, – сказал Даррен, оглядываясь по сторонам, словно не подумал, как он сюда попал. Поскольку простого решения для того, чтобы подбросить нас на несуществующем грузовике, не получилось, он просто поднял на прощанье свой стакан с колой, пятился несколько шагов, затем отвернулся и больше не оборачивался.

– Он уходит прямо как ты, – сказала Бриттани, забирая у меня колу и нашаривая соломинку губами.

Затем она отдала мне стакан.

Я тоже нашел соломинку губами.

– Буфетный поцелуй, – сказала она, пропустив шаг.

Через квартал мы нашарили пальцами во льду карамельные палочки. В таком воровстве был один недостаток – нужно быть на хорошем расстоянии от заправки, прежде чем открыть крышку, но к тому времени ты уже выпиваешь всю жидкость, и теперь приходится грызть карамельку, а запить уже нечем.

– Ты уверена, что он здесь? – спросил я по поводу ее дома.

– Он всегда дома, – сказала она. – Что твой дядя делает в городе?

Я не подумал об этом. Но я не забыл оглянуться.

Там не было ничего и никого.

Но его там и не было бы.

Если бы Даррен оказался на кухне Бриттани ради встречи с ее дедом, он бы присвистнул, увидев, насколько тот стар. Так и вы свистите, когда видите обычный велик на краю тротуара перед продовольственным магазином.

В одной книжке, которую я прочел сам, не по школьной программе, один старик на техасской границе описывался так, словно в складках его лица таилось солнце многих десятилетий. Так выглядел и дед Бриттани. Я даже представить не мог, каково это будет – коснуться его лица.

Его волосы были похожи на белое птичье гнездо. Где-то неделю назад это было какой-то версией хвостика, но с тех пор он спал. И не один раз.

– Прадедушка, – сказала она, отступая в сторону, чтобы представить меня.

Он оторвал взгляд от чугунной пыточной машины, привинченной к столу.

Она была для опрессовки пуль в патроны.

В потолке над ней были три неровные дыры.

Он последил мой взгляд, затем снова посмотрел на меня.

– Вот почему не надо жить в двухэтажном доме.

– Или всегда возвращать депозит, – добавила Бриттани.

Ее дед улыбнулся, не сводя с меня взгляд.

– Значит, это и есть молодой вервольф, – сказал он, изучая меня теперь под чуть другим углом.

Лицо мое вспыхнуло.

Точно так же, как когда я вру, сказал я себе. Как если бы я говорил, что я вервольф, чтобы его внучка сидела за ланчем со мной, не глядя ни на кого другого.

– Вы делаете пули, – сказал я.

Это единственное, что я смог придумать.

Он подергал бровями, как клоун, пожал плечами.

– Патроны, – тихонько поправил он, словно это мало что значило. – Пуля только эта вот маленькая часть на конце, которую порох выбивает из дула.

– Для вервольфов, – с трепетом сказала Бриттани.

– «Серебряная пуля» звучит, однако, иначе, – хихикнул ее дед.

– И где вы берете серебро? – сказал я, забрасывая в рот остатки сиропного льда.

– Заказчик приносит, – сказал он, и я типа уловил надувательство – забирай серебро, как следует покрась свинец, и на следующий месяц в дорогу.

– Значит, вы двое вроде как враги… – сказала Бриттани обо мне и своем деде. Мы посмотрели друг на друга.

– Если бы вервольфы были реальностью, – сказал он, наконец. – Исключая, конечно, нынешнюю компанию.

Я поднял мой стакан дурацким жестом и подошел к мусорке, бросив его в новый мешок.

– Он по большей части делает их для коллекционеров, – сказала Бриттани. – Для богатых парней, которые платят за собственные фантазии.

– Фантазии – это важно, – сказал он, кивая мне, словно разрешая мне встрять, если захочу.

– Богатые могут делать, что хотят. – Это была стандартная фраза. Все вервольфы ее знают.

– Эй, – Бриттани снова взяла меня за руку, – вот что я на самом деле хотела тебе показать.

Я позволил ей вести меня, но продолжал оглядываться на ее деда и его несеребряные пули. Он тоже смотрел на меня.

– Дверь открыта! – позвала откуда-то из дома мать Бриттани, и та, вздохнув всем телом, втянула меня в свою комнату.

Там повсюду были волки. На каждой стене постер. Постеры поверх постеров. На каждой поверхности – пластиковая фигурка, статуэтка, спасенная из секонд-хенда или заказанная по каталогу.

– Моя настоящая семья, – сказала она, разводя руками и поворачиваясь в середине комнаты.

– У тебя не такая плохая семья, – сказал я, имея в виду ее деда. Имея в виду голос ее матери, пытавшейся уберечь ее от молодых волков вроде меня.

Бриттани продолжала поворачиваться, закрыв глаза.

Даррен все никак не мог перестать смеяться над моими новыми бровями, которые соединила Бриттани. Даже Либби с трудом прятала улыбку.

Я стоял над раковиной, пока вода не нагрелась максимально близко до горячей, и изо всех сил стал тереть переносицу.

Жаль, что в старших классах нет уроков по ночам.

Когда я вернулся, Даррен поднял руки, словно чтобы обнять меня за затылок, и сказал:

– Оу. Позволь дать мне тебе волчий поцелуй…

Я отпихнул его руки, готовый к драке.

Он так старался не рассмеяться, что у него слезы из глаз потекли.

Либби посмотрела на него горячими глазами, открыла ладонь рядом со стулом и рубанула – кончай немедленно.

Конечно, все прекратилось.

Я съел мою фасоль с рисом с нарезанным в них хот-догом и зло уставился на игровое шоу. Мне все было интересно, почему вервольфы так любят игровые телешоу. Но затем понял. Мы никогда не учимся в институте, едва заканчиваем школу. А в хорошей телевикторине, если правильно слушать, получаешь образование задаром.

Это как украдкой вернуть то, что ты сам у себя украл.

Не то чтобы я не говорил об этом Даррену и Либби. Еще один повод для них посмеяться.

Читая «Ромео и Джульетту» прошлой ночью, я удостоверился, чтобы моя дверь была закрыта и чтобы я был на сто процентов настроен на половицы в коридоре. Если бы Даррен вдруг открыл дверь и застал меня с загрызенным кроликом на кровати, окровавленными руками и ртом, то он, наверное, удовлетворенно кивнул бы, но книга! Каждый раз, как он заставал меня с книгой, он спрашивал меня, что такого есть в книгах, чего он еще не знает?

Прежде чем оба они успели, я ответил на последний вопрос викторины – «Эли Уитни», хлопок много значит в истории штата Джорджия – и ушел прежде, чем ведущий успел вернуться с перерыва, подтвердив мою победу.

В комнате я снова перечитал «Ромео и Джульетту». Я должен был чувствовать месть, но я забыл пару сцен.

Это было о любви.

Это было обо мне.

Я не хотел, чтобы Даррен открыл дверь и увидел мои глаза.

Волчий поцелуй был три дня назад. В пятницу, чтобы Бриттани могла спрятаться на выходные, если ее накроет преображение.

Я провел языком по зубам. По моим плоским, плоским зубам.

Я уже считал дни до того момента, когда она возненавидит меня навеки.

Все равно. Оно того стоило.

И я никогда не возненавижу ее, что бы она ни сказала, даже если она всей школе расскажет, что думала, будто я вервольф.

Я коснулся болезненного участка между моими глазами.

Я открыл их из-за окна.

Кто-то скреб пальцами по мокрому стеклу.

У меня в голове возникла сцена у балкона, сердце заколотилось, но затем стекло треснуло посередине, рассыпалось, ночной влажный воздух хлынул внутрь.

Я упал с другой стороны кровати, запутался в простыне, и дед Бриттани Эндрюс влез в окно.

Даррен был прав. Дед и правда знал древнего вервольфа, который изготавливал серебряные пули.

Я должен был понять это по мусорному ведру на кухне. Оно было пустым в четыре часа дня – после завтрака, после ланча, в то время как в доме весь день было два человека. А утром было три едока.

Когда у тебя еще нет настоящего нюха, приходится вынюхивать по другим подсказкам.

Если бы я не стоял рядом с Бриттани, я бы понял.

Если бы я не был настолько слеп, то, что происходило со мной сейчас, не случилось бы никогда. Но оно случилось.

Грязный седой вервольф стоял наполовину в моей комнате, наполовину снаружи, его рука дрожала на подоконнике, глаза его слезились, но нос его наверняка прекрасно ощущал запах, который был на мне, когда я вошел на его кухню. Волосы его по-прежнему были стянуты в останки хвостика.

Он пришел сюда спасти свою правнучку.

Он не успел еще занести свою ногу внутрь, когда в комнату ворвался Даррен. Не в дверь – в замедлившемся времени я мог бы услышать скрип половиц под его ногами, – но сквозь тонкую стену между кухней и моей комнатой.

Наверняка он начал обращаться, когда звон стекла отвлек его от киношки, которую он смотрел.

Когда его ноги оттолкнулись от волнистого линолеума кухни, его пятки уже становились кожистыми.

А затем он нырнул прямо вперед. Потому, что его племянник, потому, что этот звук шел из комнаты его единственного племянника.

Даррен в своей дурацкой жизни ни часу не изучал геометрии, но знал, какая дистанция между двумя точками короче всего. Он знал, где я.

Он приземлился наполовину волком, ослепший от преображения, все его лицо и волосы были в щепках. Он не остановился ни на секунду, даже когда я протянул руку, чтобы остановить его, объяснить, что все это глупость, ошибка, что это дедушка Бриттани, который спасал нас, который вставлял поддельные пули в свои патроны. И что он слишком стар, чтобы обращаться. Что это уже убивает его. Он не сможет вернуться в человечий облик.

Человек врезался бы плечом под дых деду Бриттани.

Но вервольфы не из футбола приходят.

Даррен атаковал клыками, пастью, воплем, который уже превратился в рык, нитями слюны и крови, тянувшимися назад из уголков его чернеющих губ.

Оба они вылетели в окно с боковой стороны дюплекса под легкий дождь.

Я выскочил за ними как мог, оставшиеся осколки окна втыкались мне в руку.

Я посмотрел на входную дверь в поисках Либби, но она должна была быть на работе.

Я понимал, что сейчас произойдет. Что уже происходило.

– Нет! – заорал я как можно громче, стоя в одних трусах, моя рука у меня за спиной истекала кровью.

Я не думал, что Даррен услышит меня, но он остановился.

Поскольку он не до конца обратился, он все еще мог попятиться на двух ногах.

Я видел, как его шкура ходит волнами. Слышал, как его шея со щелчком встала на место и жестко, как всегда, щелкнула челюсть.

Дед Бриттани пытался встать.

А вот его горло – вот что все же сделал Даррен, он же был создан для этого. Разве дед Бриттани не знал, когда пришел сюда? Разве он не мог учуять?

– Я собирался пойти за тобой сегодня, – сказал Даррен. – Я шел за тобой.

– Он умирает, – сказал я.

И все же старый волк, лежа в грязи, тянул ко мне скрюченные пальцы. Пытался достать меня.

– Не думаю, чтобы он хотел, чтобы ты встречался с его внучкой, – сказал Даррен.

Я сказал ему заткнуться.

– Он не остановится, – сказал я наконец.

Дед Бриттани подползал к нам по дюйму, рассекая воздух желтыми когтями и пытаясь зажимать глотку другой рукой.

– Я же не проживу так долго? – сказал Даррен. Серебристая вода капала с острого кончика его носа.

Я не знал ответа.

– То есть, надеюсь, что нет, – сказал Даррен, стирая с губ кровь деда Бриттани. Тон был настолько искусственным, что я даже не мог его упрекнуть. –  Следи за ним, – сказал он и пошел к грузовику. Вернулся с битой для проверки шин.

– Нет, – перехватил я его руку.

– Это лучший выход.

Вместо того чтобы заставить меня идти с ним, участвовать в этом, Даррен вырвал руку, уже тяжело дыша, – как всегда перед тем, чего ему не хотелось делать.

– Передай привет моему папаше, – сказал он, подходя и прикладывая биту к мягкому участку за левым ухом деда Бриттани.

Для вервольфа в расцвете сил это было бы ласковой затрещиной.

В возрасте деда Бриттани это кончилось трещиной в черепе. Проломом черепа. Мокрой лавиной костей внутрь хлынули девять или десять десятилетий и ссыпались грудой на дно его сознания.

Он перевернулся на правый бок, его левая нога дергалась.

– По здравом размышлении, – сказал Даррен, становясь на колени, чтобы закончить дело, – передай моему папаше, чтобы он проваливал в ад. – Затем он снова поднял биту, и я отвел взгляд.

Но звук…

Уши не закроешь.

Я лежал, завернутый, как буррито, в простыни, отвернувшись от двери, когда Либби открыла ее и выглянула в мое окно, чтобы удостовериться в том, что увидела снаружи в свете фар.

Сейчас там был картон и клейкая лента. Не стекло.

– Переезжаем? – в своей отрывистой манере сказала она, словно это был очередной факт из тысячи.

Я кивнул в своей простыне.

Я проплакал всю ночь.

В четырнадцать лет.

Я плакал по старику, которого даже не знал.

– Дай мне еще разок поспать под крышей, – сказала она и закрыла мою дверь.

До автобусной остановки в конце нашей дороги я не знал, что Даррен сделал с телом.

Как оказалось, дед Бриттани был слишком стар и хрупок, чтобы хоть немного вернуться в человеческий облик. Это облегчило задачу Даррена. Дед Бриттани умер волком, и таким и остался.

Вместе того чтобы пачкать свою машину кровью – аккумулятор все равно сдох, пришлось бы «прикурить» от «Амбассадора», – Даррен отнес седого волка как можно дальше на руках. Не в деревья Джорджии, где его растащили бы койоты или медведи, но на автостраду.

Похороны, которые он устроил самому старому вервольфу нашего времени, который спас наши жизни раз пятьдесят, который играл в игру с внучкой, чтобы подготовить ее, по крайней мере, к моменту появления настоящего вервольфа, похороны, которые он устроил ему, были на желтых полосах, примерно в двухстах ярдах от почтовых ящиков – с противоположной стороны от той, откуда подъезжала Либби.

Теперь дед Бриттани был месивом на дороге.

Даррен позаботился, чтобы зубы и череп были раздроблены, конечно же, но теперь еще и тело. Раз за разом.

Здесь погибла гигантская белая собака.

Птицы уже слетелись, расклевывая внутренности, растаскивая его по дороге в направлении на юго-восток.

Может, это и было к лучшему.

И все же, когда два футболиста на автобусной остановке начали швырять в труп камнями, чтобы спугнуть птиц, я сцепился с ними, и все получилось как всегда, когда двое против одного, у которого еще и когти не отросли.

Бриттани выгнала всех из женского туалета, чтобы отмыть мое лицо.

Она уже плакала, когда я нашел ее.

Когда она промокала мои ссадины влажной туалетной бумагой и заново перевязывала мою порезанную руку, она рассказывала мне о своем деде. О том, как он жарил яйца с горячим соусом для них с мамой. Как впервые за все время его не оказалось дома сегодня утром. Как это случается со стариками. Они просто уходят, умирают от голода в какой-нибудь канаве или возле дома, который они думают, что знают.

– Может, он был вервольфом, – тихо сказал я.

– Это не смешно, – сказала она. – Он делал серебряные пули. Вот.

Она заставила меня прижать к левому глазу сложенное бумажное полотенце.

Затем:

– Не слушай.

Она вошла в одну из кабинок, закрыла дверь и пописала.

Мое сердце забилось в груди как никогда.

К уроку английского она плакала на задней парте, надвинув капюшон своего черного худи, но стать незаметной, как ей хотелось бы, не получалось.

Вся футбольная команда теперь называла меня Жертвой аварии.

И да, я проглотил это. И да, я защищал мой следующий обед.

Класс все еще читал «Ромео и Джульетту».

Второму футболисту пришлось читать вслух – словно так и должно было быть. Словно я должен был увидеть, что приближается.

Сцена у балкона.

– Но я же парень… – сказал он мистеру Престону.

– Сегодня все роли читают мальчики, – ответил мистер Престон, подчеркнув слово мальчики жестче обычного, и махнул рукой, чтобы пьеса продолжалась.

Футболист пожал плечами, оглянулся на сокомандников, чтобы показать им, что сейчас что-то будет, и сделал, как его просили, – вышел из-за парты с книжкой в руках, опустился на колени прямо у меня за плечом и произнес медовым голосом:

– О Жертва аварии, где ж ты?

Я вскочил так резко, что парта вскочила вместе со мной. Она достаточно затормозила меня, чтобы Бриттани выскочила.

В одно мгновение, как истинный вервольф, она набросилась на футболиста, вцепилась ему в спину как зверь, укусила его за толстую шею, расцарапала ему физиономию черными ногтями.

Моя девушка.

Мы встретились в старом спортзале на ланче. Все ее книги лежали в ее рюкзаке. Они должны были покинуть школу вместе с ней. Я собирался просто оставить мои книги в шкафчике, потому что пошли они куда подальше. Пошли они все.

Сейчас тут больше никого не было.

– Я как раз думала о нем здесь, – сказала она, сплетя свои пальцы с моими, и наши руки были стиснуты между нашими боками.

– Я люблю тебя, – сказал я еле слышно. Она положила голову мне на плечо.

– Он не выпил свой сок и не съел тост, или чего еще, – сказала она, уткнувшись мне в грудь. – Он… он… – Она не смогла закончить.

Футболист, на которого она набросилась, был квортербеком, я был в этом уверен. Свой тест на объемное зрение он провалит.

Я улыбнулся над головой Бриттани, разгладил ее длинные черные волосы, упавшие на спину.

– Думаю, мы уезжаем, – сказал я.

Бриттани кивнула, села.

– Он мне тоже так сказал. Что вы всегда переезжаете. Как и мы. Но это из-за маминой работы. Он говорил, что во всем остальном мы как вервольфы.

– Я не забуду тебя, – сказал я.

– Забудешь, – ответила она. – Мама так сказала.

Я покачал головой – нет, не забуду.

Она пожала плечами, снова глядя в пол спортзала. Единственная заплеванная жвачкой лампочка мерцала над нами.

– Я могла бы найти его, – сказала она, словно во сне. Подняла взгляд на меня. – Если бы… если бы я могла пользоваться своим носом… как ты…

– Ты не захочешь этого, – сказал я.

Вместо ответа она отвела волосы с шеи, открыв бледную кожу.

– Ты мой единственный шанс, – сказала она, другой рукой обнимая меня теперь еще крепче. Еще сильнее – навсегда. Затем сказала потише:

– Я уже выбрала и свое вервольфовское имя.

– Твое вервольфовское имя?

– Лейла, – сказала она, словно выдавая самый большой, самый восхитительный секрет, вытянув шею, чтобы подольститься ко мне.

Лейла была арабской Джульеттой. Мы читали это на английском, когда английский еще имел значение.

– Лейла, – сказал я.

– Не слишком сильно, – сказала она, все еще убирая волосы.

Я втянул воздух, выдохнул, посмотрел, не стоит ли в дверях какой учитель – это происходило, это по-настоящему происходило, – и приблизил губы к ее шее, открыл рот и приложил зубы к ее терпкой коже. Ее волосы, когда она их отпустила, упали мне на лицо как шелковая завесь. Мои руки обвили ее талию, притянули ее ближе, заставив ее вздохнуть, и я закрыл глаза, молясь богу вервольфов, чтобы я не менялся всего еще одну минутку. Всего еще минуту. Еще немного, пожалуйста.

Глава 10

Здесь могут водиться вервольфы

Механику после такой работы нужен был стаканчик шоколадного мороженого на стоянке грузовиков. Большинству девятилеток не доводится работать на больших грузовиках, сказал его дядя.

На это ушло все утро. Сначала им пришлось убрать старый поручень с водительской двери дядиного грузовика – выцветшего старого «Кенворта» [22] с белой полосой, загибавшейся назад под ветровым стеклом, как скулы робота. Затем им пришлось установить новый. Два винта наверху, два внизу. Его дядя предложил поддержать механика, но тот вскарабкался наверх сам. Все время в кабине работало радио.

Поскольку поручень был такой новый и блестящий, его дядя потребовал столик у окна, чтобы следить за ним. Потому что каждый захочет его спереть, сказал он. Ни у кого нет такого хорошего и так хорошо установленного. Во всей истории грузоперевозок такого не было. Если бы они были достаточно сильными, они могли бы поднять весь грузовик за этот поручень, такие крепкие эти четыре винта.

Вместо того чтобы напомнить дяде о своем возрасте, о том, на что он купится, а на что нет, механик погрузился в поедание мороженого.

– Ох ты! – говорит дядя, подавшись вперед в кресле, широко расставленными руками опирается о стол, уставившись на парковку.

Механик тоже смотрит из окна.

Еще один дальнобойщик выходит из своего грузовика и проходит мимо машины дяди механика.

– Он смотрит, он смотрит… – говорит дядя, готовый выскочить, как черт из табакерки, на парковку.

Тот дальнобойщик заканчивает выбивать кепку о бедро.

– Конечно, – разочарованно говорит дядя механика, откидываясь на спинку стула.

– Конечно что? – невольно говорит механик.

– Он хочет спереть его на обратном пути, – говорит дядя шепотом. – После того как возьмет себе кофе.

Дальнобойщик снимает солнечные очки, как только заходит внутрь. Затем ныряет в коридор, ведущий к платным душевым.

– Только подожди, – говорит дядя. Его глаза как две щелочки.

Футболка, которую он носит, с дефектом. На ней должно было быть написано «Бар Волк». Но написано на ней то, от чего его тетя покачала головой – «Бра Волк». Слово окружали не то волчьи, не то акульи зубы.

Наверное, волчьи.

На механике футболка, которую выдают в школах. Его школа в Лобосе. На собраниях болельщиков все воют на луну.

Они в Алабаме. Она пахнет стоялой водой, так что все постоянно курят сигареты.

– Она смотрит? – спрашивает дядя механика об официантке.

Механик отрицательно качает головой.

Дядя кивает и, не глядя вниз, выливает остаток своего земляничного кулера из жестянки в стакан воды и выпивает его одним глотком.

– Ох-ох, – говорит затем дядя, снова глядя на парковку, когда проходит очередной водитель. – Тот, что близко, – говорит дядя.

Механик съедает еще ложку мороженого.

Поскольку дядя видит механика раз в несколько недель или около того, то механик уверен, что дядя считает его наполовину менее взрослым, чем на самом деле.

– Ты знаешь, почему нам нравится наш новый поручень больше, чем старый ржавый? – спрашивает он.

Механик поднимает только взгляд.

Обычно его дядя находит способ украсть то самое мороженое, которое только что ему купил.

– Потому что мы вервольфы, – говорит его дядя, наклоняясь вперед, чтобы сказать это тихо. – В старину, – говорит его дядя, подперев ладонью подбородок, – в старину – ты ведь знаешь о серебре, верно?

Когда механик не отвечает, дядя вытаскивает из-за левого уха свой термометр. Он приучился за эти месяцы жевать его вместо зубочисток. Поскольку по влажным щепкам, которые он выплевывает, кто-то с нужным нюхом может его учуять. А термометр напоминает ему, что нельзя кусать слишком сильно. Надо всегда быть осторожным. Осмотрительным – это слово он позаимствовал из фильма про карате.

Это также позволило ему обнаружить, что у него всегда лихорадка. Как и у тети, после того как дядя вымыл термометр в раковине и позволил ему остыть до нормальной температуры.

У механика не было жара.

Однако ждать оставалось недолго. Через несколько лет он будет горячим, как настоящий вервольф. А почему он еще не такой – так ведь надо как-то скрываться от школьной медсестры?

В этом есть какой-то смысл.

– Серебряный криптонит, – говорит, наконец, механик о ртути в стекле термометра.

Дядя кивает, тянется вперед к мороженому механика, отхватывает кусок. Он сует его себе в рот.

– Обычно, – говорит дядя, проглотив мороженое, – типа в старые времена, когда все говорили «да» и «ты», и ты не рождался, а появлялся на свет, в те времена никто не хотел, чтобы вервольфы приходили на ужин второй раз.

Механик пододвигает свой стаканчик ближе к краю стола.

– Никто не хотел, чтобы мы приходили на ужин потому, что мы съедали все, – говорит дядя. – Гуся, утку, старомодные гамбургеры, когда еще не изобрели кетчуп и всем приходилось во‑от такую морду делать, когда они их ели. А затем мы просто уходили, набив животы. В те поры нам даже не приходилось охотиться. Мы просто ходили из дома в дом и просились на ужин, а закон был такой, что голодного надо накормить. Деревенские были вежливые. Но у них кончалась еда. Они голодали.

– У них что, хот-догов не было?

– У них были хот-доги из шерстистого мамонта.

Механик не может справиться с улыбкой.

Его дядя кивает.

– Но то, что случилось в конце концов, было к лучшему. Мы забывали, как охотиться. Как нюхать, слушать и видеть. Нам больше не приходилось загонять добычу. Мы просто ждали подачки с кухни.

Механик смотрит на свое мороженое. Оно тоже с кухни.

– В общем, вот что сделали наконец люди с домами – они начали выкладывать красивые ложки, ножи и вилки. Серебряные. Так что каждый раз, как мы тянулись к серебряной ложке или к ножу, чтобы отрезать кусок ветчины, они нас обжигали. А если мы касались ими нашего рта, они обжигали наши губы. Очень скоро мы перестали ходить от дома к дому.

– И что случилось? – спрашивает механик.

– Многие вервольфы стали голодать. Но те, кто не стал голодать… короче, мы происходим от них. И вот почему мы любим блестящие штуки. Они заставляют нас думать обо всем-что-ты-можешь-съесть.

Дядя механика опорожняет свою бутылку земляничного кулера, словно подтверждая свои слова. А затем он выхватывает у механика стаканчик с мороженым и втягивает остатки.

– Пошли, пока кто-нибудь его не спер, – он кивает на поручень, и они почти у выхода, когда первый водитель, тот, с грязной бейсболкой, выходит из душа.

– Быстрее, – говорит дядя механика, оглядываясь на этого водилу, пытаясь не смеяться, и механик подыгрывает, выбегая вместе с ним. Это лучше, чем остаться позади.

– А, все еще на месте, – говорит дядя, вскакивая на подножку одной ногой, хватаясь за блестящий поручень. Затем, чтобы показать, насколько крепки эти шурупы, как хорошо сделал механик работу, он тянет и дергает, под конец упираясь ногами в дверь, как в мультике, и гвозди одного из его ботинок царапают красную краску.

Поручень не поддается.

И водила с грязной шляпой уже стоит здесь, глядя на дядю механика.

– На твоем месте я бы поберег силы, – говорит он, засовывая в рот жевательный табак, крошки и волокна сыплются из его рта.

Дядя, все еще держась за поручень, смотрит на него сверху вниз, затем проверяет, где механик.

– В смысле, ты же можешь завести его с толкача, – говорит водитель, пиная бампер так сильно, что хлопья ржавчины сыплются наземь.

– Садись в машину, – говорит дядя механику, спуская ногу на подножку, а правой рукой все еще цепляясь за поручень, словно ради поддержки.

– «Бра Волк»? – спрашивает водила, подаваясь вперед, смачно длинно плюя коричневым на вытертый протектор передней шины дядиного грузовика.

– Внутрь, быстро, – говорит дядя снова. Час потехи закончился. Механик повинуется, и последнее, что он видит перед тем, как его дядя нагибается так, чтобы его даже из окна с той стороны видно не было, – то, что он прокусывает термометр, и серебряная ртуть бежит по его подбородку вместе с кровью, и механик прикрывает глаза, зная, что люди до сих пор не хотят, чтобы вервольфы приходили к ним на ужин.

Но они все равно приходят, говорит он себе, чтобы помочь дяде.

И они голоднее, чем прежде.

Глава 11

Лай на луну

Мы не знаем, как она постоянно нас находила.

Либби называла ее тайной поклонницей Даррена.

Даррену это было по сердцу.

Ее любовные письма были блестящи и ярки.

Все это было большой шуткой.

Мы впервые были в Южной Каролине.

Даррен ездил туда-сюда из Тулсы, просто развозя всякие гражданские товары – как он говорил, «гонял по ТЦ». Паллеты толстовок, коробки всякой электроники, сезонные товары. Впервые он получил страховой полис. На нем стояло чье-то другое имя, но налоги платил он. Поскольку он был не женат и не имел детей, он мог работать по выходным, от чего увиливали остальные водители. Компании было выгодно иметь его всегда под рукой, может, он даже мог бы сделать на этом карьеру. Ему выдали блестящий «Петербилт» [23] и выдали все бейсболки, какие он только хотел носить.

Даррен подыгрывал им. Даже вервольфы понимают про хорошую подработку, когда ее получают, – Либби тоже. Она работала регистратором на смазочной станции за городом на автостраде. Некоторые боксы были огромными, поскольку каждый час через них грохотали огромные грузовики. Ямы под боксами тянулись на мили. Поскольку грузовики ездят круглосуточно, авторемонт работал тоже круглосуточно.

Как и Даррен, Либби брала ночную смену, когда остальные предпочитали быть дома.

Из-за этого я оставался вне трейлера один почти все время.

Я немного ходил в школу – все еще в десятый класс, – но теперь это просто было место, куда можно было ходить, вместо того чтобы крутить гайки в грязном цеху. Я не имел ничего против собраний болельщиков, а посещение кафе было прямо как сон и случалось по расписанию, но я знал, что не должен позволять себе привязанностей. Я не хотел повторения ситуации в Джорджии. Ситуации с очередной Бриттани. Или, может, теперь она и правда была Лейлой. В Южной Каролине в любом случае довольно просто получить «трояк». Троечник не привлекает внимания. Они нужны для тяжелых работ, для соцопросов, для истории.

Мистер Бреннан, однако, не позволял мне увиливать от английского. Он сказал, что не хочет, чтобы я провалился. Что во мне есть нечто, чего нет в остальных детях.

Ну да, вервольфовские гены во мне есть.

Но вслух я этого не сказал.

Английский шел четвертым уроком.

Чтобы спастись, я решил прогулять и его, и пятый урок.

Простите, мистер Бреннан.

Однако я учился усердно. Поскольку мне каждую ночь не надо было писать домашку, я мог погулять по лугам и среди деревьев, раскрыв ладони, чтобы колоски травы щекотали их. И поскольку я был не в доме, в тот раз я увидел ее первым. Тайную обожательницу Даррена.

Она сидела за рулем другого дома на колесах, но это была определенно она. Кто еще стал бы идти сквозь траву с фонариком, звеня стеклянными банками с завинчивающимися крышками на поясе и шевеля длинными хромированными пальцами?

Они были не совсем как пинцеты. Они были ближе к клещам, но жестче и нежнее одновременно.

Она двигалась как водоплавающая птица на мелководье, что охотится за лягушками, и так медленно, что можно было отключиться, глядя на нее, так что вскоре она шла бы по твоим снам, которые ты видел бы с открытыми глазами.

И пускай ее волосы были всегда стянуты на затылке в курчавую французскую косу. Когда она погружала фонарик в банку, чтобы получше рассмотреть образец, свет омывал ее лицо, и волосы светились нимбом вокруг головы. От этого она казалась ангелом или пришельцем.

Поскольку она все время смотрела в траву, она не заметила моего силуэта, а я стоял рядом, застыв от ужаса.

Последний раз она нашла нас в Техасе.

Я был классе в пятом, насколько помню. После смерти Деда мы совершили долгий бросок из Арканзаса во Флориду, но почти три года ушло, чтобы вернуться хотя бы на нынешнее расстояние. То, как мы мотались взад-вперед от Восточного побережья до Техаса или Нью-Мехико, затем опять назад, пытаясь опережать холода, Даррен называл «скачками на йо-йо». Мы пытались сбежать от холода. Пытались скрывать наши следы.

Либби сказала, что это больше похоже на езду на маятнике, который ведет обратный отсчет нашим жизням.

Маятники и йо-йо не были, однако, настоящей причиной нашего пребывания в Техасе. Мы были в Техасе потому, что тот граничит с Арканзасом. Где бы мы ни находились, в каком бы штате мы ни были, Арканзас оставался направлением, в котором смотрела Либби, когда думала, что никто из нас на нее не смотрит.

Рыжий все еще был там или мог там быть.

Для нее было достаточно и шанса.

Даррен только сжимал в нитку губы, качал головой, даже когда Либби говорила ему, что однажды он сам втюрится.

– Что, любовь? – говорил Даррен, становясь в низкую боксерскую стойку и размахиваясь, будто косой.

– Папа тоже никогда не рассчитывал, что женится, – говорила Либби по пути из любой комнаты, в которой находилась, и это было правдой.

Однако в тот раз мы покинули Техас не из-за тайной обожательницы. А потому, что я дотла спалил наш трейлер. По словам Даррена, мы все равно собирались смотаться отсюда через пару недель. Это было потому, что за пару недель до пожара продавец в магазине спросил Даррена, не хочет ли он к земляничному кулеру еще прихватить и банку чили [24] с логотипом магазина. Вместо того чтобы поднять взгляд на продавца, Даррен выглянул в переднее окно на меня, ждущего в нашем ржавом «Понтиаке GTO», который не был легок на подъем. Мои руки были расчесаны докрасна, поскольку я совал их между сиденьями, чтобы нашарить денег на эту банку чили.

Все действия Даррена на этой кассе, как он сказал мне, были рассчитаны. Рассчитывай дела поминутно, как всегда говорила Либби.

Этот продавец знал о его пристрастии к земляничному кулеру, что означало, что он прежде работал в винном магазине – одном из тех, что стоят у ручья, обрыва или луга, в месте, где ни одному романтику большой дороги сбежать некуда. На двух ногах. Похоже, Даррен когда-то ограбил его. А теперь он переехал в Техас.

– Земляничный кулер? – сказал Даррен из-за кассы. – Я что, баба?

Продавец даже не моргнул и не отвел взгляда.

– Нет, не баба, – сказал он, наконец, и бросил наличность в ящик кассы, захлопнув. – Что-то еще, сэр?

Тогда-то Даррен и решил, что мы уже слишком долго пользуемся гостеприимством Техаса.

Нам не нужно было услышать описание нашего «Понтиака» по радио, или дорожных полицейских на вертолетах, или мигалок в зеркале заднего обзора. Я хочу сказать – мы вервольфы, загоняют всегда нас. Но незачем оставаться на месте и махать ручкой охотникам.

Но то, как нас преследовала эта тайная обожательница, было совсем другое.

Во-первых, у нее не было оружия, лишь жестянка того, что Даррен называл перцовым спреем. Когда он об этом говорил, у него верхняя губа задиралась. Я не спрашивал.

Во-вторых, она не то чтобы следила. Типа, она не подходила под стереотип, сложившийся у нас в голове, о ком-то с набором ножей в ботинках, кто очень методично жует зубочистки с синими кончиками и все время сплевывает их кусочками, словно изучая квадратный куб дерева, убеждаясь, что эта не будет отличаться от остальных таких же в том коробке. В Джорджии, когда Либби однажды в дневное время убирала офис, тайная обожательница явилась в регистратуру. В приемной она съела три ириски и выпила полчашки кофе. Вместо того чтобы бросить обертки там, куда их снесло ветром под ее мягкую скамью, она опустилась на колени, чтобы вытащить их и сунуть в мусорное ведро.

Вервольфы замечают такое поведение.

Тайная обожательница становилась загадочной.

Чтобы решить эту загадку, и потому что у него было тогда время – он выздоравливал после драки с Рыжим, – Даррен выскользнул в ночи последить за ней после строгого приказа Либби не трогать эту женщину. Чтобы быть в этом уверенной, она вернулась домой с куском очищенной грудинки, оставила ее сырой на баллоне с пропаном позади трейлера. В волчьем обличье Даррен не смог бы устоять перед таким пиром прямо у себя на пути. Это заставило его сдерживать голод, как Либби и хотела, заставило его вспомнить об обещании.

Один факт о вервольфах никогда не попадает в фильмы. Это то, что их пищеварительный тракт гораздо больше похож на собачий, чем человеческий. Человеческие кишки извиваются взад и вперед, как мешок змей, так что они могут всасывать питательные вещества до конца из своих драгоценных злаков и овощей. Мясо надо переваривать вовсе не так долго. Через волка или собаку пища проходит за восемь-девять часов.

Мы, вервольфы, сгораем быстрее. Знаете, зачем сжимается мочевой пузырь, когда ты становишься волком? Чтобы освободить место для желудка, думаю я. Даррен сказал, что однажды он сожрал новорожденного ягненка целиком – хотя Либби рассказала мне позже, что ему пришлось вытащить этого ягненка из брюха матери. Так что этот ягненок вряд ли был выношен до конца. Она никогда не рассказывала мне по большей части о том, что она съедала целиком, поскольку это было недостойно леди, но она рассказывала, что Дед как-то прыгнул в пруд за лебедем, большим белым лебедем-самцом, который попадается раз в десять лет, и потом от него ничего кроме перьев не осталось. Они летали над прудом, как после драки подушками.

Если ты не запихиваешь в себя быстро обед такого размера, то утром тебя могут накрыть с порванным животом.

То есть грудинка Даррена вышла из него в ту ночь часа через четыре, пока он шнырял с наветренной стороны за женщиной с французской косой, чтобы увидеть, поймает она его запах или нет.

Когда Даррен вернулся, он рассказал нам, что вроде бы она ходит со здоровенной палкой, ей под сорок, блондинка, не отращивает длинных ногтей – на ногти Даррен в первую очередь обращал внимание – и в первую пару часов наблюдений за ней он был вполне уверен, что она самый плохой ловец светлячков на свете. Вместо того чтобы идти туда, где светлячки есть, она искала их в высокой траве. Может, там висят их яйца? Или личинки светлячков?

Мы с Либби понятия не имели.

Если ты живешь на природе, это не значит, что ты ходячая энциклопедия натуралиста.

– Она замужем? – спросила Либби, и Даррену пришлось помотать головой, чтобы вызвать в памяти ногти тайной воздыхательницы.

Да, там было кольцо. На безымянном пальце правой руки. Даррен потер собственный, чтобы показать.

– Но она одна, – сказал я, поскольку первым увидел ее трейлер сквозь деревья, когда убегал.

Именно в тот раз, думаю, Либби шла за мной. Возможно, потому, что трейлер рыскал поблизости.

Мы хотели только понять ее.

Нам было бы комфортнее с каким-нибудь покрытым шрамами солдатом удачи на дребезжащем «Харлее». Ты тогда понимаешь, что надо бежать. Но ты не понимаешь, что делать, просто наблюдая сквозь деревья.

Вервольфы не родня енотам, но когда я впервые увидел трейлер такого размера, мой голубой рюкзак висел у меня на плече, и рядом был енот, который вместе со мной смотрел на трейлер. Присматривался к нему, как в их обычае.

Он зашипел, словно плевался, и я зашипел в ответ.

Только подожди, сказал я про себя.

В истории Даррена, которую он рассказал через несколько ночей, енотов не было. В типичной вервольфовской манере свое истинное открытие он выложил под конец и громким шепотом для пущего эффекта, выкатив глаза как мог. И он подался вперед, чтобы рассказать о нем, лишь когда мы несколько раз обошли вместе с ним вокруг дома. Он оглядывался через плечо, инспектируя свое дерево и глотая из термоса. Вместе с ним мы наблюдали, как она спокойно смотрит на небо. Как на перелетный модуль. На черных летучих мышей на фоне луны.

– И? – поторопила Либби, поскольку ее смена вот-вот начиналась.

Даррен улыбнулся.

– Тогда мне пришлось, понимаешь, – сказал он, – навалить несколько корзинок.

Либби выпрямилась на диванчике, качая головой, ненавидя себя за то, что снова ему поверила.

Однако он не закончил.

Через пару часов тщательная координатная сетка тайной обожательницы привела ее к той самой куче.

Как правило, вервольфовский помет пронизан серым волосом от того, что нам удается наохотить. От желудочной кислоты все волосы выцветают до седого, все равно какими бы они ни были – коричневыми, черными. Но сегодняшняя добыча была безволосой. Резаное мясо из бакалеи, с него даже жир сняли.

Женщина упала на колени. Когда она подняла руки, ее хромовые когти дрожали.

– Нет, – сказала Либби.

Да, кивнул Даррен. Всегда «да».

Она была коллекционером помета, как те люди, которые собирают совиные катышки, чтобы потом разрезать их.

Только охотилась она за добычей побольше, как оказалось.

Именно потому, когда Даррен вернулся из поездки в Тулсу, он сразу убежал в ночь, и вместо того, чтобы смотреть вместе со мной кино про монстров, которое не одобряла Либби, он завел свой «Петербилт» и повез нас в скидочный магазинчик.

В отделе товаров для праздника мы нашли глиттер, мишуру и конфетти.

Поскольку он был в горячке после пробежки, мы скупили все.

Это была самая лучшая на свете шутка.

В тот вечер, пока крутили «Свою игру» и Даррен выкрикивал верные ответы – нет, он верно выкрикивал свои ответы, – я стоял у кухонной стойки и втирал блестки в случайный кусок мяса, который лежал у нас в холодильнике. Я слышал, что другие семьи держат мясо в морозилке.

Но не вервольфы.

Мы могли бы купить больше, чем можем съесть, если взять его с полки просрочки, и у нас есть на это наличка. Но только если мы хотим мяса – мы хотим его прямо сейчас, а не после этой идиотской разморозки.

– Не хочу этого видеть, – сказал Даррен, когда я закончил, выложив нарезанное сверкающее мясо на стойке как созвездие. Он прикрыл лицо с одной стороны, чтобы ничего не блестело в его сторону.

Я видел, как он откусывал головы визжащим сусликам, я видел, как он на спор погружал морду в брюхо сбитых животных, провалявшихся сутки на дороге, но от мысли о глиттере он начинал кашлять и задыхаться.

По крайней мере, пока стоял на двух ногах.

Я вынес стейки и говяжий фарш наружу и положил на решетку для барбекю, вмурованную в старую шину. Решетка была слишком ржавой, чтобы на ней готовить, но большая дуга наверху как раз была той высоты, чтобы Даррен мог его достать – где-то через час.

– Ты будешь хорошим мальчиком? – спросил он после «Своей игры», выпуская сверкающую дугу мочи из задней двери. – Сделаешь уроки и все такое?

– Уже сделал, – сказал я.

– Не будешь выходить на трассу, не поедешь стопом в город?

Я, конечно, покачал головой.

Это была наша с ним игра. Он был ответственным взрослым, я был прилежным учеником. От этого мы чувствовали себя не такими врунами перед Либби, когда она потом нас спросит.

– Ну ладно, – сказал Даррен, стягивая рубашку через голову, лохматя волосы. – Пора, думаю, оставить милый подарочек для моей прекрасной дамы. – Он выкатил глаза, и это было бы классическим моментом, если бы его нос не стал кровоточить. Это случается иногда, когда во время преображения ты растягиваешься, как мускул, так что следует об этом помнить. Это как будто что-то в носовой полости не выдерживает, выходит из строя. Когда ты преображаешься инстинктивно, кровь из носа никогда не течет. Волк появляется как по часам.

Я отслеживал каждое мгновение.

– Обязательно какая-то хрень, – сказал Даррен, глядя на кровь из носа, которую только что вытер рукой. И, чтобы внушить мне отвращение, слизал ее языком, все время не сводя с меня вызывающего взгляда, пытаясь заставить меня отвернуться. А затем он шагнул в ночь из трейлера, в другое тело.

Когда я выглянул из окна, от чего все еще не мог удержаться, он уже схватил блестящее мясо с решетки и убежал, а оно хлопало с обеих сторон его пасти.

В начале другой недели наша учительница биологии, которая велела называть ее Дейзи вместо мисс или миссис, привела очередного особенного гостя.

До того у нас побывали в гостях директор приюта для диких птиц, патологоанатом, поскольку брат Дейзи был полицейским штата, – он рассказывал о разложении и насекомых, – и химичка из местной компании по производству семян, которая ни разу не оторвала взгляда от бумажки с подготовленной речью.

На сей раз это была сборщица помета. Тайная обожательница.

Как оказалось, она была билогом, изучающим жизнь диких животных.

Я оглянулся на дверь, ожидая, когда она появится в проеме. Одно время я, когда думал, кем бы мне стать, решил, что стану биологом. Это было бы замечательное оправдание для беготни по лесам. Типа, так можно получить более близкую и верную картину, чем другие, изучающие дикую жизнь. Так я мог бы втайне использовать свой нос для поиска зверей.

Я бы стал звездой.

Но это не включало отбора проб для исследования глиттерного помета моего дяди.

Тайная обожательница моего дяди заставила нас всех сделать разворот.

– Этот глиттер, он… для обучающих целей? – спросила Дейзи, держа руки наверху как самый вежливый перископ.

Если бы она не носила всегда лабораторный халат, я бы подумал, что она просто старшеклассница.

Я не поднимал взгляда, но слушал всем своим телом. Это особая способность, известная только вервольфам и только четырнадцатилеткам.

– Полагаю, оставивший этот образец научился рыться в мусоре, оставляемом людьми, – сказала тайная обожательница. – Как медведь в национальном парке. Как обезьянки в Бангладеш или Коста-Рике. Как…

– …Как будто у кого-то была вечеринка, – с надеждой сказала Дейзи. Весело.

– Кое-кто постоянно устраивает вечеринки, – сказала тайная обожательница. – Не впервые встречаю я помет конкретно этого животного.

– Кто это? – спросил какой-то ученик.

– Хороший вопрос, – сказала тайная обожательница и снова запустила слайд-шоу, которое загрузила и остановила, чтобы ответить конкретно на этот вопрос. Это была версия детской книжки «Кто какает в парке?», которую я сотни раз видел на сотнях стоянок для грузовиков.

Верный вопрос был – кто такой Даррен?

В кино вервольф всегда намного больше своего человеческого облика. Это чушь собачья. Есть закон сохранения массы. В любом случае после превращения ты всегда на несколько унций легче, если принять во внимание калории, которые ты только что сжег. Всю ту слюну, которую ты роняешь на землю.

– Медведь, верно? – спросил тот же ученик с некоторым отвращением в голосе.

– Диаметр почти такой, верно, – сказала тайная обожательница. – Но, – щелчок, очередной слайд, – я встречала этот вид помета в трех штатах. Медведи куда более территориальные животные. Они находят себе место, в котором им нравится, и остаются там.

– Пантера? – спросила тогда Дейзи, уже не с такой искренней улыбкой, наверное, потому, что хотела, чтобы ее ученики оказались правы, а не показали себя дураками. По крайней мере, не при особом госте.

– Опять же, верный размер, – сказала тайная почитательница, постукивая карандашом по подбородку. – Но, и я проделывала это уже не раз, помет пумы или горного льва чрезвычайно трудно найти.

– Потому что они кошки? – сказал другой ученик.

– Именно, – сказала тайная обожательница, направив на него карандаш как волшебную палочку, подчеркивая, что он прав. – Они закапывают его, и он разлагается прежде, чем я успевала его выкопать. Но… у скольких из вас есть собаки?

– Она никогда не ходит на улицу, – сказал один из футболистов самым унылым тоном, и все рассмеялись, словно это и предполагалось.

– Верно, – сказала тайная обожательница. – Собаки, скажем, больше выставляют свой помет напоказ.

– Так это собака? – сказал футболист.

Это заставило большую часть класса, собравшегося вокруг образца, податься назад.

Это не было экзотикой, такое у всех на заднем дворе валяется. Ну-у-у-у.

– Собаки путешествуют, – сказала тайная обожательница. – И они порой дорастают до таких размеров. Но я жду другого ответа от…

Меня.

Ее карандаш указал на меня. Не из-за моей крови. Не думаю. И не из-за того, что она узнала мой силуэт, просто я был самым тихим. Я был тем, кого она могла спасти, превратить в героя, прямо здесь, перед всеми.

Я поднял взгляд, оказавшись в свете софитов.

– Мистер Толберт? – сказала Дейзи.

Мы называли ее по имени, она нас по фамилиям. Никогда не мог этого понять.

Я сглотнул – мне показалось, что этот звук все услышали.

– Кто больше собаки и способен бегать по трем – трем же? – штатам? – сказала Дейзи, ожидая, когда я произнесу свое первое слово на этом уроке.

– Волк? – пришлось мне сказать.

– Именно то, что и я сказала бы, – выдала тайная обожательница, и я даже как-то расслышал это поверх биения своего сердца. – Только когда мы сделали тест – у них уже есть карточки поведенческого анализа? – спросила она у Дейзи.

– Э-э-э-э… еще нет, – сказала Дейзи.

– Но ведь судмедэксперт уже с ними говорил?

– Так это волк или нет? – спросил футболист.

– Визуально, – начала тайная обожательница, – да, очень большое животное отряда псовых. Но анализ противоречит, и поведенческие карты не обманешь внешним сходством. Иногда они дают ложный положительный ответ, но только в случае высших приматов. И хорьков.

– Так это хорек? – с надеждой спросила Дейзи.

– Или гиена? – спросил футболист.

– Ложный положительный ответ на что? – начал было один из учеников – похоже, просто подумал вслух.

– Именно, – сказала тайная обожательница. Затем обратилась ко всем: – Есть догадки?

Дэйзи улыбалась, ожидая сообразительности от всех нас, чтобы доказать, что она хорошая учительница.

Она все еще ждала.

– Человек, – сказала тайная обожательница с блеском в глазах.

Чирлидерша, которая сейчас работала с образцом, уронила зонд в кювету как в замедленной съемке, словно зонд отделял прежнюю ее жизнь от той, которой ей придется теперь жить, затем отвернулась и тихо подняла руки, чтобы сдержать тошноту и донести ее до раковины между лабораторными столами.

Среди смеха, кашля, аханья толпы десятиклассников и младших, последовавших за чирлидершей, верещания Дейзи я запомнил лучше всего то, как тайная обожательница благопристойно сидит на стуле, положив руки крест-накрест на колени. Она выглядела спокойной среди учеников. Она смотрела прямо на меня.

Мне надо было бы улыбнуться или сделать вид, что меня тошнит. Я должен был притвориться, что я не тот, кем являюсь. Это основное правило верфольфа номер 101.

Вместо этого я не мог оторвать взгляда от этого серебряного дождика, вплетенного в образец. Дождика, который сам туда засунул. Дождика, который тайная обожательница могла найти на полке в магазинчике уцененных товаров, если бы захотела. Четыре пачки за доллар.

Это была просто шутка.

Та, над которой я больше не мог смеяться.

* * *

Той ночью я вломился в трейлер тайной обожательницы. Он был припаркован прямо на стоянке у школы.

Вервольфы хорошо управляются с замками и проникают в окна.

Я закрыл за собой хлипкую дверь и стоял, ожидая, пока глаза привыкнут.

Если бы окна на одной стороне вдруг осветились фарами, то я наверняка бы в конце концов обратился. Я проломился бы когтями наверх сквозь потолочную панель, спрыгнул бы с крыши трейлера, перепрыгнул бы через машину, приземлился бы точно на все четыре, оглянулся бы на нее ровно настолько, чтобы она поняла, что была права, что изучение дикой природы в колледже неполное, и она куда больше узнала бы из фольклора.

Если бы я не обратился, меня бы отчислили. Вот и все. Больше никаких ланчей в кафе. Никаких собраний болельщиков. Никаких неожиданных гостей.

Но и это было неплохо.

Мы и так уже проторчали на одном месте восемь месяцев. Это был новый рекорд. Даррен выкупил свой грузовик, Либби получила два повышения и заработала отпуск, с которым не знала что делать – если ты вервольф, то ты не ходишь в отпуск, – а я получил три табеля, которые были приклеены к холодильнику.

В семьях вервольфов табели не прикрепляют на холодильник из-за того, что у тебя хорошие оценки. Табель сам и есть высшая оценка.

Поскольку мои глаза не приспособились окончательно, я рискнул всем, включив свет.

Это была кухня и спальня, и лаборатория, и святилище, и салон, и жилая комната одновременно.

Сначала я изучил лабораторию.

Один шкаф был полностью забит стеклянными банками с завинчивающимися крышками, привязанными амортизирующими тросами к задней стенке шкафчика, представляющей собой панель с отверстиями.

Один ряд банок представлял собой любовные послания от Даррена. Их было штук шесть. Это было святилище.

Жесткие листовые рессоры трейлера стряхнули глиттер с самых засохших, и он теперь лежал на дне банок как фейская пыльца.

Даррен считал, что она сочтет это дерьмом единорога.

Я видел, как она два раза нашла такое. Свет фонаря отразился от глиттера и привлек ее.

Пока я не знал, забавно это или грустно.

Я знал, что я должен был сделать, Либби всегда мне это говорила – уничтожить все свидетельства. Разбить банки или вынести их охапками и выбросить в канаву.

Но у меня самого была обувная коробка, набитая важными штуками. Секретами и мечтами. Единорожьим дерьмом.

Я знал, что сама Либби бы сожгла трейлер или Даррен сделал бы это – только мы думали, что тайная обожательница закапывала все, что находила, что прячет эти свидетельства ради нас.

Это делало ее ненормальной, это делало ее такой забавной.

В Техасе мы однажды следовали за ней на машине ночью. Ее трейлер просто сверкал огнями.

Она ехала на кладбище. Она вышла с банкой и лопаткой, а вернулась только с лопаткой.

– Я и не знал, что я такой особенный, – сказал Даррен.

Тогда он и начал жрать дождик, глиттер и конфетти. Ты понимаешь, что ты на сцене, ты начинаешь принаряжаться.

Но теперь я знал, что она делает. Что она думала, что делает.

Она хоронила мертвого.

Она знала, как выглядит волчий помет, и знала, как вызнавать «человека» по лабораторным результатам. Она знала, что было съедено. Что могло быть съедено.

Пару раз она даже бывала права.

Я потянулся за банкой, чтобы сделать то, что предполагалось, но остановился, принюхавшись, что теперь стало для меня естественным. Не то чтобы я теперь нюхал лучше. Но… спальня.

Это было неправильно, как нарушение, как настоящее умышленное вторжение, но я все равно вошел.

Она пахла как глазная смолка, как тысячи ночей сна.

Как только я вошел в низкую дверь, я оглянулся назад, на стену. На то, что она видела на стене перед тем, как заснуть.

Это были газетные вырезки.

Там было про Ангела с пересечения федеральных трасс на юге. Кто-то, вероятно, водитель грузовика, втайне заботился о мертвых животных на дороге. Не об оленях, аллигаторах, медведях, броненосцах и кроликах, но о собаках и койотах.

Настоящий Оборотень в Небесах.

Это вернуло меня на четыре года назад, к воспоминанию о Даррене, который однажды вечером разыгрывал в гостиной тореадора. В его рассказе грузовики играли роль быков. И его работой было выступать со сбитыми животными, балансировать на белых полосах, чтобы большие фургоны могли проехать мимо, в дюймах от его носа.

Ныряя между фарами, он стаскивал мертвых в канаву.

Привык к той работе, что, вероятно, была работой местных полицейских – сваливать собак и койотов в кювет.

Теперь Ангел на I‑20 делал для них то же самое.

Я хотел, чтобы этот Ангел был тайной обожательницей, которая собирала образцы, делая с ними эти свои «карточки поведения», собирая, как мозаику, их скелеты, делая то, что считала наукой, но затем я увидел это так, как должна была видеть это она – с чем она ассоциировала это.

Не возле ли сбитой мелочи на дороге на перекрестке трасс она снова нашла дерьмо единорога?

Вот как она находила нас, штат за штатом. Потому что Даррен всегда вылезал из кабины, чтобы посмотреть, не знакомый ли кто это размазан по дороге. Ей оставалось только ехать и ехать, пока сбитых животных вдруг не становилось мало, а потом бродить вокруг в высокой траве и ждать, не блеснет ли что в свете ее фонарика.

Дерьмо.

Я повернул от стены к кровати. К ее ночной тумбочке.

Под лампой был привинчен старый снимок в металлической рамке, в слабом отблеске верхних фар жилого фургона фотография превращалась в собственный негатив: кто-то на дороге, как на тысячах семейных снимков, которые я видел в жилых фургонах по всему юго-востоку. Поскольку это не был настоящий снимок из универмага, понять, кто там, было невозможно. Ты просто ловишь чью-то улыбку над оградой. Замечательный срез полудня, в котором вся жизнь.

Это означало, что кто бы ни был на снимке, который таинственная обожательница провезла через столько штатов, он был мертв.

Я присмотрелся поближе, мне пришлось чуть подтащить к себе рамку, но она не подалась – она была привинчена из-за всех ухабов и выбоин, в которые может въехать фургон, так что мне пришлось подойти с другого угла.

Поначалу я подумал, что это брат Дейзи, тот, который приходил говорить с нами, который никогда не снимал свои тонированные очки, словно было важно, чтобы мы считали его роботом и у него нет чувств.

Этот фотограф, стало быть, был начинающим. Иначе никак. Смотри, мам, я это сделал. Блестящие ботинки и короткая стрижка, слишком крутой рот, чтобы улыбаться в любом случае. Глаза как зеркала.

Мне пришлось потянуться к кровати, чтобы опереться, когда меня осенило, что я его знаю, знаю этого молодчика, всегда его знал.

Не по очкам, не по сложению, не по этому «матадору».

По широкому черному поясу. Из-за него торчал пистолет с инкрустированной перламутром рукоятью. На ней была серебряная звезда. Техасская звезда.

Именно из-за него мы проехали половину страны в один присест, пока не уперлись в океан, и дальше уже пути не было.

Я попытался сглотнуть, но у меня не получилось.

Через неделю Даррен снова был дома, поддавая ботинком настоящий кофейный столик.

Мы смотрели черно-белое кино про вервольфов так громко, что от него тряслись стенки трейлера.

Это был чрезвычайно забавный фильм, как и все они, но мы совершенно замолкали, когда камера выхватывала кого-то в деревьях. Когда мы смотрели волчьими глазами.

Даррен был уверен, что режиссер наверняка был вервольфом, раз снял так достоверно. Что он огибал дерево вот так, а не вот эдак.

К концу фильма он нарисовал жирную синюю пентаграмму на ладони.

Поскольку я знал, как это происходит, я упал с моего края кушетки, как только он зыркнул в мою сторону. Я уже отползал на кухню, но он поймал меня как всегда, длинно и смачно облизал ладонь и крепко прижал ее к моему лбу, отмечая меня.

– Теперь ты как я, – сказал он голосом из вервольфовского фильма.

– Это не так работает, – сказал я ему, пытаясь стереть звезду. – Меня в школу не пустят с этой татухой…

Это было вранье, я был совершенно уверен, но он поверил, помог мне ее смыть, оглядываясь через плечо, поскольку в любой момент могла появиться Либби, хотя она никогда не возвращалась домой всего через час после ухода.

– Ты такой храбрый, – сказал я ему.

– Ну ты и жополиз, – сказал он и начал тереть сильнее.

Через час, поскольку фургон все еще стоял на парковке у школы, мы снова были в фикс-прайсе, бродя в поисках забавной фигни, которую он мог бы проглотить.

Меня от этого тошнило.

– Мне в туалет, – сказал я и отстал от него.

Даррен едва ли заметил, он уже набрал гирлянд для Марди Гра [25], которые собирался разобрать и глотать одну бусину за другой как смертельную дозу.

Поскольку в туалет мне на самом деле было не нужно, я просто скользнул к полкам с игрушками в другом конце магазина и стал смотреть на Даррена в кривое зеркало. Он пытался читать предупреждение на коробке с акварельными красками вроде бы.

Чтобы сделать вид, что я делаю покупки, я снял с длинной вешалки пару ковбойских костюмов, чтобы получше рассмотреть сам держатель. Он был такой же, и дырка для него была такая же, как для держателя под банки в трейлере.

Я заменил ковбойский на один пиратский и остановился перед пластиковой маской вервольфа, которая смотрела на меня. Я оставил там пиратский.

Даррен ждал меня у кассы.

– Что-то взял? – спросил он, глядя на мои руки – не набрал ли я чего. Я покачал головой.

У него был резиновый отрубленный палец – он держал его вместо пальца, который потерял.

– Это не даст тебе его сожрать, – сказал я ему.

На парковке он перекусил его пополам. Больше он не казался настоящим – вместо кости открылась серая пена, но в шутке важно не умереть от шутки.

Была почти полночь, когда мы вернулись в трейлер.

– Ты скажешь мне, если она распсихуется? – сказал он, расстегивая рубашку.

Он уже начал ее стягивать, стоя на хромированном бензобаке своего «Петерлбилта».

– Это будет круто, – сказал я, замешивая фарш на стойке, чтобы оно было совсем как кашица. – Я думаю, «Своя игра» началась, – сказал я, заглядывая в гостиную.

Он посмотрел на меня как на чокнутого – так поздно? – но все же он был вынужден стоять здесь, переключая каналы, давя на кнопку все сильнее и сильнее, словно это могло заставить «Игру» развернуться снизу экрана.

Это дало мне достаточно времени, чтобы я успел вытащить набор фигурок из штанов.

Вервольфы могут что угодно стянуть.

Если за мной в том магазинчике следила камера, если бы кто-то увидел меня на своем черно-белом экранчике – а всегда следует предполагать, что кто-то увидит, – то они увидели бы долговязого четырнадцатилетку-правонарушителя, который снимал бы с вешалки костюм или два.

Но их разум засек бы только один костюм. Поскольку кому нужно два одинаковых, верно? У тебя одно лицо, тебе нужна одна маска.

Когда я заменил костюм, о котором они знали, на пиратский, второй уже скользнул мне в штаны спереди, где, поскольку стоил доллар, не стоил даже проверки.

Мне нужна была серебряная звезда.

Это было настоящее олово, судя по всему. Тонкая почти как фольга, но все же не пластик. Пластик застрял бы у Даррена в кишках.

Значит, бейдж.

Это было для той вдовы арканзасского полицейского, как я теперь ее называл. Тайной обожательницы Даррена. Нашей биологини, изучающей жизнь дикой природы.

Он мог бы поймать меня, крикнуть, что это такое я засунул ему в жратву.

Но не волк.

Я переключал каналы, засиживаясь все дольше в ночи, и наконец остановился на одном кино, которое мы смотрели раньше. Это была вещательная станция «Марафон Полнолуния». Перед каждым рекламным роликом звучал долгий тоскливый вой, и потом, впарив нам пиво и тампоны, слова на экране окрашивались в жутко-желтый, веля нам «полаять на луну» хором…

Либби затошнило бы от этого.

Я пнул ногами кофейный столик.

Вскоре, дня через четыре-пять, женщина с фонариком последовала на кладбище.

Я видел ее теперь как в камеру.

Она прижимала к груди банку, она стояла на коленях, она выкопала ямку, она стряхнула грязь в банку и рассказывала мужу, что случилось с ним, что она поняла это за все эти три года, и это правда. Что в ночи таится большее, чем могла бы его подготовить вся его выучка. И теперь она разглаживала землю так, чтобы сторож не заметил, чтобы он не выкопал эту смятую звезду. И теперь ее рука все еще лежала там, на груди ее мужа.

Я устроился получше и прибавил звук.

Глава 12

Год волка

– Так это и есть волчье лыко? – говорит автостопщик, показывая в боковое окно высокого грузовика своего дяди.

– Опять лютики, – говорит тетя автостопщика, устав от игры.

Она тоже едет автостопом, если учесть, что ее машина сломалась, и ей приходится ехать с братом.

– Однако от него можно заболеть, – говорит дядя автостопщика, переходя на пониженную передачу.

Несколько миль назад, поскольку автостопщику почти десять, его дядя взял его к себе на колени и дал покрутить большой руль, даже три раза погудеть. Учительница четвертого класса автостопщика никогда бы ему этого не позволила. Но мисс Карлин осталась в Алабаме.

Тетя автостопщика написала ей записку, объясняя, что автостопщик не прогулял, так что, пожалуйста, не беспокойтесь о нем и не сообщайте о прогуле, но они не остановились у школы, чтобы вручить записку.

Из-за следов, сказала тетя автостопщика. Из-за хлебных крошек. Из-за того, что они дважды запоздали с квартплатой как раз в тот самый день, как их «Монте-Карло» [26] сдох. Это был знак. Это означало, что им снова надо в путь. Вервольфы умеют читать мир таким образом, объяснил дядя автостопщика. Это из-за их обостренной чувствительности. Из-за их больших ушей и больших глаз.

Три часа назад они пересекли границу Миссисипи.

– Здесь безопасно? – говорит тетя автостопщика, прижимая его к себе покрепче. Пока видны одни билборды да пастбища.

Дядя автостопщика всем телом наклоняется над рулем.

– Волчье лыко растет только в кино, – говорит он вместо ответа. Затем, специально для автостопщика: – Хочешь знать, что настоящий яд для вервольфа?

Тетя автостопщика тоже смотрит.

– Горчица, – шепотом произносит его дядя это смертоносное слово.

Автостопщик пытается представить, поскольку ел горчицу. Это заставляет его одновременно засмеяться и испытать отвращение.

– Не слушай его, – говорит тетя в ухо автостопщику. – Горчица вкусная.

Он не верит ей. Он всегда будет ненавидеть горчицу, клянется он себе.

– Так где же это место? – говорит тетя автостопщика.

– Прямо здесь, – говорит дядя автостопщика.

Довольно скоро они снижают передачу, преодолевая подъем.

Последний раз они ели десять часов назад.

Когда дядя автостопщика ведет их в заросший персиковый сад, он прислушивается. Не к персикам, а к далекому оленю, который пришел объедать персики.

Это охота.

– Все пройдет гладко, – говорит дядя, еще сильнее наклоняясь над рулем, чтобы увидеть поворот. – Частная собственность, никто об этом не знает, выхода нигде нет. Это хорошее начало. Лучший год.

Его большой фургон медленно дребезжит по решетке над ямой на выходе с пастбища, затем по другой. Дребезжит пять раз, поскольку столько у грузовика осей. Автостопщик считает, чтобы удостовериться, что весь грузовик по-прежнему с ними. К тому времени, когда дорога переходит в грунтовку, дяде приходится включить фары, еще сильнее понизить передачу и дышать только носом.

– И как ты собираешься развернуться? – спрашивает тетя автостопщика.

– Я не ел оленины уже… уже… – говорит дядя, и из угла его рта течет нарочитая слюна.

– А что, если он намазан горчицей? – спрашивает автостопщик, наполовину спрятавшись на коленях у тети, поскольку он знает, что его дядя будет здесь делать. Это часть игры, для которой, как он понимает, он уже слишком большой, но устоять не может: его дядя мотает головой, глаза его горят, рука его долго жмет на сигнал, рот его дергается, словно он кричит об этой горчице на олене.

На самом деле это три сигнала, слившиеся в один. Это противозаконно в девяноста девяти графствах, постоянно говорит дядя автостопщика. С луны слышен лишь один сигнал.

– Здесь? – говорит тетя автостопщика, указывая на левую сторону фургона.

– Ах-х-х, – говорит дядя автостопщика.

Ряды расположенных на равном расстоянии деревьев уходят вдаль. Как солдаты на страже.

– Место обозначено знаком «х», – говорит дядя автостопщика, и когда тот тянется, чтобы увидеть то, о чем говорит его дядя, дядя вынимает мокрый палец изо рта и рисует слюной «х» на лбу автостопщика.

– Тьфу, гадость, – говорит тетя автостопщика.

– Мне на башку не плюнешь, верно? – говорит дядя, накреняя свою сторону грузовика прежде, чем автостопщик успевает дать ему сдачи.

Они оставляют фургон на холостом ходу с включенными фарами.

Автостопщик бежит между кабиной и трейлером, перешагивая через гибкие шланги. Тетя подныривает под трейлер, придерживая волосы наверх, чтобы их не растрепало сорной травой.

Уже почти совсем темно.

Дядя автостопщика нюхает воздух.

– Где они? – говорит он, разжимая и сжимая ладони, словно это какой-то древний вервольфовский прием для приманивания оленей.

– Может, это не то место, – говорит тетя автостопщика. – Разве персиковые деревья не кривые?

– Сколько садов может быть на одной дороге? – говорит дядя автостопщика.

Автостопщик вступает в высокую траву и сорняки, затем отпрыгивает, когда что-то золотое и чешуйчатое отскакивает прочь, издавая самое противное на свете фырканье.

– Думаешь, мы сможем это съесть? – говорит дядя автостопщика. – Насекомых ведь есть не вредно?

– Мы не грязееды, – говорит тетя автостопщика, тоже подходя к нему. К деревьям. – Это не персики. Это… это орех, – говорит она, подходя к первому. – Пекан, верно?

Дядя автостопщика тянется к ветке, трясет ее. Черные плоды осыпают их. Заросли пеканов.

Дядя и тетя автостопщика смотрят друг на друга.

– Это еда, – говорит дядя, садясь на корточки, чтобы подобрать орех, рассматривает его со всех сторон. – Типа того. – Он лущит пекан. Тот выглядит как большое деревянное зерно.

– Нам раз давали такие в школе, – говорит автостопщик.

– Это были грецкие орехи, – говорит его тетя.

– А это не одно и то же? – говорит дядя.

Когда он давит пекан в кулаке, тот трескается со звуком выстрела.

Внутри он тоже древесного цвета. Он протягивает его тете автостопщика.

Она смахивает с него воображаемую пыль и разгрызает его пополам.

Пожевав его несколько секунд, она кивает.

Дядя автостопщика съедает один, два, затем улыбается. Теперь это массовое убийство пеканов. Автостопщик и его тетя держат рубашку дяди как полотенце, и дядя трясет большие ветви деревьев до тех пор, пока рубашка не становится слишком тяжелой, чтобы ее держать. Когда набирается достаточно, чтобы поесть – чтобы десять раз поесть, – тетя и дядя дают себе волю. Поскольку автостопщик любит только ровненькие половинки, а не расколотые, он съедает только один из пяти или около того из тех, что ему удается открыть. И поскольку его руки еще не выросли, он не может открывать их так быстро, как его тетя и дядя. А затем, когда его дядя находит осиное гнездо, это не имеет значения, поскольку дядя дает ему пинка, и оно летит в деревья, а дядя получает укус в шею и плечо.

Автостопщик ест шестой пекан в своей жизни, все осы снова уснули, когда вдруг он слышит звук, не похожий на звук еды.

Это его дядя, крошки тринадцатого или четырнадцатого пекана вылезают из его рта, как крупные опилки.

– Что? – говорит ему тетя автостопщика, и тут дядя автостопщика падает на колени, хватаясь за живот. Затем он валится на бок и стонет, плечи его вздрагивают.

Тетя автостопщика нащупывает дорогу к нему, протягивая руку, чтобы автостопщик оставался на месте.

Прежде, чем она успевает что-то сказать, ее тоже накрывает.

Пеканы.

Они ели слишком быстро и съели слишком много.

Автостопщик роняет тот, который пытался вскрыть, и стоит среди заката, а его тетя и дядя лежат на земле, медленно суча ногами, с перекошенными лицами, с глазами, мокрыми от слез.

И его дядя уже начинает обращаться, поскольку это естественно. Для самозащиты.

– Беги, – говорит тетя автостопщика, отталкивая его, и уже когда она говорит эти слова, ее рот полон новых зубов, глаза ее мутны, их цвет меняется.

Автостопщик падает назад в траву, а затем падает всю дорогу до трейлера, взбирается в кабину и захлопывает дверь, быстро закрывает окно.

Он сидит на среднем сиденье, которое его дядя называет конурой, там переговорник.

Автостопщик снимает его, обматывает спиральный кабель вокруг запястья, как делает его дядя. Затем, по-прежнему делая так, как его учили, он открывает рот за секунду до того, как подносит микрофон к губам. От этого кажется, что слова уже наготове – слова его дяди, его позывной.

– Прием, прием, – снова говорит автостопщик. – Это Оборотень в Небесах, воет вам сверху с… с…

Его дядя рассказал ему эту часть.

– Твое местонахождение? – отвечает какой-то голос.

– Они умирают, – говорит автостопщик и ненавидит себя за свой рыдающий голос.

– Где ты, сынок? – спрашивает другой голос, и автостопщик оглядывается по сторонам, смотрит на ряды деревьев, на сломанный забор, на ветряк.

– Это… не горчица, – говорит он и затем пытается усилить их голоса и теряет их все.

Когда темная длинноногая тень вступает в сияние габаритных огней, автостопщик тянется к сигналу.

Это олениха с детенышем.

Они привыкли к рычащим грузовикам и делают то, что делают. Может, это все же верная дорога и верный сад.

Теперь мать-олениха смотрит на ветровое стекло.

Наконец она дважды дергает хвостиком, словно отгоняя сомнения. Она проходит мимо бампера, даже почти не уходит с дороги, когда ее сдергивает во тьму словно гигантским ртом.

Автостопщик вскарабкивается сзади на водительское кресло, и, поскольку хочет забраться повыше, уйти, он подтягивается еще и руками, не обращая внимания на то, за что хватается для опоры.

Оказывается, что это сигнал. Он гудит громко и долго, поскольку если автостопщик его выпустит, он упадет прежде, чем усядется.

Звук, как и говорит его дядя, долетает до луны и обратно, и где-то в этой длинной громкой петле он поражает сердце олененка, который никогда не слышал, чтобы мир раскалывался вот так. Дядя автостопщика всегда говорит, что олени и кролики на самом деле одно и то же, что годится для одного, годится и для другого. Они чувствительны к теплу. Они любят бегать и смотреть, бегать и смотреть. Их сердца мгновенно останавливаются от любых мелочей.

Это обязано быть правдой.

Олененок падает на подогнувшиеся передние ноги, затем валится целиком.

В этот момент долговязая темная фигура вступает в тускло-оранжевое сияние габаритных огней.

Тетя автостопщика тоже поднимает взгляд на ветровое стекло. Она опускает нос к носу олененка, чтобы удостовериться. А затем опускается сама, чтобы поесть, и начинает с тонкой белой кожи брюшка.

Автостопщик запирает одну дверь, потом другую.

Остаток ночи фургон под ним дрожит, он сидит в конуре, подобрав колени к подбородку, и сосет пакетики с кетчупом. Утром в высокой желтой траве будут спать, свернувшись, два обнаженных человека.

Он на это надеется.

Глава 13

Печальные глаза

Если Арканзас – рай для вервольфов, то Северная Каролина – наш ад.

По крайней мере, конкретно для нас.

Каждую четверть мили или около того Либби била основанием ладони по верху руля и пыталась вдавить педаль газа нашей «Импалы» [27] еще глубже в пол.

Ее волосы были повсюду.

Если бы мы поехали быстрее, мы бы обогнали наши передние фары.

Если бы мы поехали медленнее, Даррен бы умер.

Я поднял свое стекло, чтобы «Импала» стала больше похожа на пулю. В наступившей тишине Либби посмотрела в грязное зеркало с моей стороны, ее волосы все еще плыли по ветру, но теперь ровно, словно она падала, и в этот момент в выражении ее лица, ее бровях, во взгляде я увидел ее десятилетней, смотрящей через кухню на то, как морда ее брата проступает сквозь его рот, ощущая, как в ответ ее язык распухает во рту.

Думала ли она до того мгновения, что сумеет проскочить? Остаться такой, как ее сестра, жить нормальной жизнью в городе? Несмотря на то что Дед рассказал ей, кто она такая.

Когда ты ребенок, факты значения не имеют. Зависит от того, насколько ты веришь. Как сильно ты желаешь.

Для Даррена первое обращение было свершившейся мечтой.

Для Либби это было началом кошмара.

И ей пришлось сначала увидеть, как это происходит с ее братом.

Действительно ли моя мама удерживала их в углу шваброй всю ночь, прежде чем Дед пришел, или… или Либби обратилась, чтобы защитить ее, чтобы хоть один из них мог осуществить эту мечту?

Мне незачем было спрашивать. Я видел это каждый раз, когда она смотрела на меня.

Она вступила в кошмар, чтобы не дать попасть туда своей сестре.

Пятнадцать лет я делал вид, что Либби моя мать, поскольку они были похожи как две капли воды. Я думал, что она тоже делала вид. Она намеревалась постараться, чтобы моя мать выросла нормальной. Она рассчитывала на это.

А если не она, то я.

А все, чего хотел я, – предать ее. Стать таким, как Даррен. Который уже остался во многих милях позади нас. В тюрьме. Не в пруду, не в бочке. Не за банку земляничного кулера, которые он всегда крал в мини-маркетах.

За разграбление могил.

За каннибализм.

По словам Деда, Даррен и Либби и остальные вервольфы их поколения родились слишком поздно.

Им не хватало того, что он называл могильным днем.

Позже Даррен говорил мне, что старик просто пытается вызвать у меня отвращение, превратить меня в мальчиковую версию Красной Шапочки, которая боится сойти с безопасной тропинки.

Вероятно, он был прав.

Но все же.

Дед определенно был охотником, он мог загнать любое достаточно отважное существо, способное выступить против него здесь, в лесах, загнать его и порвать ему сухожилия, перегрызть глотку, искупаться в его крови.

Таким был Дед, в которого я верил.

Однако была и иная версия.

Был Дед, по ночной тени которого палил дробью каждый фермер в пяти графствах. Это был Дед, которого гнали все дальше от мира людей. Это был Дед, который знал вкус настоящей мести.

Когда он был молодым волком, похоронный обряд был иным.

У людей в поколении Либби, Даррена и моего после смерти спускают всю кровь, затем наполняют медицинской версией антифриза, склеивают губы и глаза, красят ногти, наносят макияж, так сильно спрыскивают средством для укладки их волосы, что они становятся как шлем против червей.

Вряд ли хоть один червяк подберется к ним вообще.

После того как герметичный гроб закрывается, его помещают в цементную коробку.

Если выкопать такой труп лет через десять-двадцать, он будет все таким же. Разве что ты коснешься его, чтобы посмотреть, в какое желе превратилась твоя мамочка или братец.

Но так было не всегда.

Раньше людей хоронили в сосновых гробах или мешках, или только в их одежде, раньше их предавали земле как можно быстрее.

Вервольфы не гордые.

Иначе мы бы передохли столетия назад.

История Деда – он никогда не рассказал бы ее мне, если бы Либби в тот день не была на работе, зашивая мешки с семенами, – была о том, как он однажды в одно конкретное воскресенье пошел в церковь как маленький добрый прихожанин, и он даже не коснулся серебра на блюде с пожертвованиями, когда оно пошло по кругу, словно это было испытание для него и остальная часть прихожан ожидала, что он его провалит.

Когда все остальные вышли на воскресный пикник, он вошел в другое помещение, затем по узкой лестнице поднялся к месту, которое называли насест грешника. Два дня он прятался на чердаке со всеми списанными церковными книгами, на полях у некоторых из них некие таланты оставили рисунки голых людей.

Дед читал слова, напевал под нос песни и где мог пририсовывал голым людям острые уши и острые зубы.

В гостиной, в свете своего стариковского очага он поднимал скрюченные пальцы над головой, чтобы показать, что он имеет в виду, и задирал верхнюю губу над желтыми зубами.

Даррен слушал, привалившись к двери кухни.

Он уже прежде слышал эту историю, должен был слышать, так что теперь он, наверное, просто смотрел, сколько раз Дед собирался грузить меня.

Наконец мы дошли в этой истории до похорон. Дед смотрел на них сквозь круглое окошко на чердаке, так что сквозь стекло все люди в процессии были окрашены красным и синим, и бледно-желтым, и, когда они переходили от неровности к неровности, в стеклах казалось, что они плавятся.

В ту ночь, когда церковь опустела, по ступенькам спустился волк, и губы его задирались, открывая оскаленные зубы.

Дед крался по главному проходу к алтарю, и в груди его нарастал ровный рык.

Ни одна Библия не загорелась, статуи не заплакали кровавыми слезами.

Единственной причиной, почему он не задрал ногу на кафедре, говорил он, было то, что он провел два дня и две ночи без воды.

Не то чтобы он не пытался.

А затем – в этой части истории Даррен подался вперед из кухонного дверного проема, чтобы послушать, – Дед не смог выйти из церкви. Из-за дверных ручек.

– Всегда дождись, пока не окажешься снаружи, – сказал он мне, на это Даррен кивнул, мотая на ус.

Поскольку Дед не хотел привлекать внимания, разбивая окно ночью, он, в конце концов, обратился снова в человека, даже хотя это было в пять раз больнее из-за быстроты, когда все кости вставали на место. Чтобы дело того стоило, он представил, что все прихожане сидят на скамьях и смотрят. Затем он встал, голышом подошел к двери и вышел на кладбище. Бледные могильные камни светились под луной.

Он хотел, чтобы я запомнил вот что: уже два дня он ничего не кусал.

И что это все еще были могильные дни. Дни вкушения мяса.

Дни, в которые сельские жители вместо того, чтобы охранять с ружьями свои курятники и коровники, охраняли своих мертвых.

Даррен впитывал каждое слово.

* * *

Никто из нас, однако, не повторял этой истории, когда мы на остатках бензина догнали до побережья. По крайней мере, не я. Я даже не был стопроцентно уверен, что Либби ее знала.

Мы думали о том, что в конце концов заехали слишком далеко.

Северная Каролина была для нас чужой страной. Так далеко на севере я никогда не бывал.

Я ожидал увидеть снег, лосей, может, полярную сову, которая пялится на нас своими желтыми глазами.

Но вместо этого я встретил липкий воздух и тучи комаров, ржавые грузовики и дряхлые тургостиницы на каждом третьем съезде с дороги.

– Это все та же Каролина, правда? – спросила Либби.

На первой стоянке грузовиков Даррен вышел из «Импалы» и окинул взглядом бензоколонки. Он медленно постучал по крыше машины, словно раздумывая. Словно пытался прочувствовать этот штат.

План состоял в том, чтобы подождать, пока не приедет жилой автофургон с примерной семейкой, чтобы те помчались в туалет, чтобы папочка заправился и припарковал машину на длинном парковочном месте вместе с большими грузовиками.

Это означало, что они пойдут в ресторан. Закажут что-то из меню. Кухня минут двадцать или около того будет готовить им еду, и еще полчаса они будут есть, затем будут заселяться в комнату, в которой и ногу негде поставить.

Полно времени.

А фургоны, эти большие белые яйца федеральных магистралей, так легко расколоть. Припарковать их рядом с фурами – это звучит круто, типа хорошо выполненная работа, но все эти сорокадевятифутовые трейлеры – просто ряд стен между окнами придорожного кафе и пятнадцатилетним вервольфом, которому нужно побыть всего момент-другой наедине с этой дверью, с этим окном. И все дальнобои – они либо внутри в душе или отрубились на спальных местах в своих кабинах, и им в любом случае не по нраву, что на их местах припарковался жилой фургон, так что они склонны спустить на тормозах все, что произойдет.

Мы вступили в жизнь той семьи, взяли еду, одежду и наличность. Мы надеялись найти достаточно денег, чтобы заправить «Импалу» под завязку. Но мы добыли и на это, и на комнату в мотеле. И банки чили, которыми Даррен набил рубашку, были его любимой фирмы.

Он высыпал их как попало перед своим сиденьем, подогнал «Импалу» к заправке, скользя подошвой левого ботинка по гладкому цементу, и тут мы все уставились на съезжающий с трассы «Гранд Маркиз» [28], направивший все четыре фары на паренька, стоявшего немного далековато от своей мамочки.

Даррен определил их как вервольфов прежде, чем они успели припарковаться.

По тому, как тяжело сидел «Гранд Маркиз» на рессорах.

По тому, насколько выцветшей от солнца была картонка на задней панели.

По голодному взгляду их глаз.

Они не видели нас, мы были уверены.

Мы подождали с заправкой, пока все четверо не вышли из осевшего «Гранд Маркиза». Все женщины, но одна из них старше других. Может, мать с тремя дочерьми?

Либби опустила свое окно, чтобы поймать их запах.

– Мы знаем их? – спросил ее Даррен.

Либби покачала головой – нет.

Они были первыми из наших, которых я увидел в жизни.

В ту ночь в комнате мотеля мы все знали ответы на вопросы «Своей игры». Не потому, что мы были умными. Это было сотое повторение, рекламы были даже не на нужном месте, а вклинивались посреди фразы.

Может, это было наказанием за то, что мы забрались так далеко на север?

Наличность, оставшаяся после заправки, лежала на столе. Четырнадцать долларов, три мелочью. Либби читала объявления в поисках работы.

– Нам надо найти что-то побыстрее, – сказал Даррен. – Чтобы продержаться на хот-догах с кетчупом, да?

Он подпрыгивал на подошвах ботинок, готовый вырваться в ночь.

– Никаких алкомаркетов, – сказала Либби, не поднимая взгляда.

Даррен улыбнулся, ему об этом постоянно напоминала его левая кисть.

Его подбородок зарос щетиной в седых клочьях. Он не оборачивался почти неделю. Я был уверен, что это было из-за седого деда Бриттани и того, что с ним случилось. Прошло уже много месяцев, и Даррен должен был бы уже забыть. Но он не забыл.

Провести неделю на двух ногах – это долго. И оказалось еще и затратным.

Отчасти денег на заправку нам хватило, чтобы добраться до этого места, потому что нам приходилось есть «на ходу» или из холодильников на заправках. Потому что Даррену не удавалось поймать ужин в зарослях.

Для тебя все на ходу, если ты вервольф.

Мир словно хочет, чтобы мы оставались чудовищами. Словно не хочет дать нам возможности жить нормально, как обычные горожане.

Даррен сел, взял телефонную книгу, быстро пролистал ее, остановился на какой-то странице.

– Прачечная самообслуживания, – сказал он, словно спрашивая у Либби разрешения. Дело касалось не шмоток – у нас была новая одежда той идеальной семейки из трейлера, – вопрос был в инфостендах, которые всегда бывают у прачечных самообслуживания. Там люди обычно оставляют объявления – требуется перенести ящики или выкопать канаву. Сотни вещей, многие зашифрованные, обо всем Даррен мог сказать уверенно, поскольку это было его специальностью, он вырос на таких работах – вообще-то с последней работы его выперли, поскольку он выполнил ее слишком хорошо.

Ему пришлось уйти вечером, поскольку телефон мотеля нам был доступен только до одиннадцати утра, а так он обычно звонил, оставлял сообщение, и ему отзванивались. Мы могли бы сделать все это и с платного телефона, но вскрытие телефонной будки на заправке – верный способ нарваться на беседу с полицией.

– Давай, – сказала Либби, выпроваживая Даррена.

Дважды ему говорить не пришлось.

– Буду хорошим мальчиком, – сказал он, касаясь козырька бейсболки на прощанье, и единственной причиной, почему мы с Либби двумя часами позже смогли свободно гнать дребезжащую «Импалу» назад на юг со скоростью сто двадцать миль в час, было то, что, хотя он и записал телефонный номер мотеля на запястье, он забыл положить в карман ключ от комнаты.

Насколько знала полиция, он был один и просто ехал мимо.

Это было все, что у нас было, чтобы спасти его.

Это и еще медведь.

Мы не узнали конца истории до утра, но Даррена взяли вот так.

Как он практически пообещал Либби – он знал, что так будет лучше всего, – он просто пошел туда, где согласно телефонной книге мотеля находилась первая из двух круглосуточных прачечных самообслуживания. В его кармане позвякивали наши двадцатипятицентовики, на случай если ему вдруг понадобится оправдание для нахождения в этой прачечной.

Когда ты вервольф, приходится продумывать все.

В первой прачечной на стенде была приколота кнопкой старая карточка для записей, что кому-то надо за приемлемую оплату прочистить дождевой желоб.

Даррен взял карточку.

Да, приемлемо для него. Особенно если дают сэндвич с ветчиной.

У второй прачечной были сплошные объявления о газонокосилках на продажу, займах и стрижках, которые можно было сделать. Он уверенно вел пальцами от телефонного номера к телефонному номеру, и через некоторое время некий запах пробился сквозь запах стирального порошка и кондиционера для белья.

Те, другие вервольфы.

Они были здесь.

Даррен последовал за этим запахом к стиральной машине, у которой стояла одна из них.

Он приник носом к щели для монет, когда заметил женщину, смотревшую на него от промышленной сушилки.

– Что это за мыло? – спросил он, делая вид, что принюхивается именно к этому.

Она обернулась, продолжая запихивать постельное белье в сушилку, словно мертвое тело, которое пыталась скрыть.

Даррен снова втянул воздух, удостоверяясь, что это тот самый запах.

Это же бессмысленно, верно?

Если ты подворовываешь ради еды, ради заправки – а они были вервольфами, – то не будешь заморачиваться стиркой по самой низкой стоимости? И если на рубашке кровь, то все равно стирка ни к чему хорошему не приведет.

Даррен, наконец, выпрямился, позвенел монетами в кармане, затем кивнул себе, словно это было не его дело. Однако по пути назад в мотель, держа обеими руками ту карточку по поводу прочистки дождевого желоба, чтобы не потерять ее, он снова наткнулся на этот запах, словно на линию, начерченную в воздухе.

Они тоже шли туда.

И не на двух ногах.

Острый привкус в гортани был потому, что они только что обернулись.

Они бежали прямо к Мэйн-стрит, все четверо.

Даррен посмотрел туда, куда они ушли, облизнул верхнюю губу, чтобы запомнить их запах.

Поскольку он не хотел терять ту карточку с прочисткой дождевого желоба, он сложил ее и сунул между кирпичами, а затем повернул направо, вместо того, чтобы по клинкерной мостовой вернуться в мотель.

Поскольку он так сфокусировался на запахе, он не заметил полицейской патрульной машины, припаркованной кварталом дальше с выключенным мотором, не заметил огонька сигареты над рулем.

В конце дороги, по которой он шел, оказалась синагога. Нет, храм. Так было написано на указателе. Единственный еврейский храм в Северной Каролине. В любом случае первый, который Даррен видел так близко.

Он снял бейсболку, поклонился и продолжил путь.

Через пятьдесят шагов запах исчез.

Он пошел назад, снова поймал его. Прямо перед храмом.

Вервольфы-евреи?

Они что, не могли прийти помолиться днем, так что пришлось проникать в ночи?

Даррен улыбнулся, пока никто не видел, пожал плечами, словно заканчивая спор, и наклонился вперед, над святой границей храмовой земли.

Может, потому они и остановились постираться. Они собирались в церковь.

Даррен был уверен, что должен это увидеть.

Мы, вервольфы, нерелигиозны. У нас с религией не очень хорошие отношения в истории. Вообще-то нас обычно сжигали на кострах.

Когда нас удавалось поймать.

Даррен посмотрел по сторонам, словно ждал разрешения, и все, что он увидел, это пару фар, поворачивавшихся как два открывающихся в ночи глаза.

Они приняли решение за него.

Вместо того чтобы быть взятым при попытке ограбить святой храм в два часа утра, он скользнул вперед, в кусты у храма, и стал искать вдоль стены храма место, сквозь которое проникли остальные вервольфы.

Как оказалось, они пришли не в храм.

Они пришли к свежей могиле позади него.

Дед ошибался. Могильные дни не ушли в прошлое, просто сейчас они остались еврейскими. В то время как все прихорашивали своих мертвых, делая из их могил капсулы времени, еврейская погребальная практика оставалась прежней. Сосновый гроб, и оставь тело в покое, зарыв его поскорее.

Еврейские кладбища – закусочная для вервольфов.

И эти другие вервольфы поняли это, вероятно следя за новостными сообщениями. Именно потому они приехали в город именно в этот день.

Конечно, они устраивали стирку при каждом удобном случае, понял Даррен. Они пахли могилой. Даже после обращения и душа могильная пыль оставалась на их джинсах, на их фланелевых рубашках.

Прямо сейчас, когда Даррен смотрел, они жрали мертвую женщину, предположительно умершую в родах, судя по детскому одеяльцу, похороненному вместе с ней. Земля из ее могилы была разбросана по всему кладбищу.

Даррен кивнул про себя.

Такова была природа. Естественный порядок вещей. Это было средневековьем.

Ему нужно было поговорить с этими злыми тетками.

Он вышел из темноты так, чтобы они могли увидеть его, и они подняли к нему окровавленные до глаз морды.

Чтобы показать, кто он, Даррен продолжал идти с поднятыми руками, раскрыв ладони, растопырив все девять пальцев. Он шел между старыми могилами – давно просроченной едой. Три дочери уловили его запах, попятились, рыча, но мать продолжала стоять над мертвой женщиной. Она ткнулась носом в пах Даррена, когда он оказался достаточно близко.

Это тоже естественно.

Даррен чуть крутанул бедрами, чтобы на него не набросились. Но он продолжал держать руки вверх, расплываясь в улыбке. В конце концов, это будет четверо на одного. И они были готовы прыгнуть на него, уже скалясь.

– Недурная идея, – сказал Даррен и сел на корточки. Он поднял руку мертвой женщины, уже оторванную от тела. – Приятно познакомиться, – продолжил он, покачивая рукой женщины в своей версии игры, – спасибо за ужин, мэм, – и в этот момент три попятившихся волка начали рычать, поднимая шерсть на затылке как гривы.

Даррен посмотрел на них, положил руку, показывая, что не крадет их еду, все нормально, и затем, как дым, все три исчезли в ночи.

Даррен посмотрел на четвертую, на мать, тетку, кем еще там она для них была, и она тоже теперь пятилась, стоя в своем пятне темноты, задрав губу, словно пыталась что-то сказать.

– Что? – сказал Даррен, уловив запах на секунду позднее, чтобы успеть уклониться от удара лопатой, которая обрушилась на его затылок как бита.

Последнее, что заметил Даррен, была красная вишенка полицейской сигареты.

Она вспыхнула от пришедшегося по цели удара, крохотные оранжевые искорки поплыли над открытой могилой. Над мертвой женщиной. Над полусъеденной молодой матерью.

Затем наступила темнота.

Сирены череды несущихся полицейских машин выгнали нас на парковку мотеля. Мы уже были в боеготовности, поскольку Даррена не было слишком долго.

– Нет, нет, – повторяла Либби.

Но – да.

Во второй полицейской машине был Даррен. Его подпирали с обеих сторон, он был без сознания.

– Иди в комнату, – сказала Либби, и когда я запротестовал – мне было пятнадцать, я был как они, – она обернулась ко мне с рычанием в груди.

Я закрыл дверь за собой.

Не прошло и двадцати минут, как она оказалась внутри, постучав в окно ванной, поскольку ее одежда была изорвана в клочья, которые разнесло по Мэйн-стрит.

Она оделась и объяснила, что Даррена взяли на кладбище. Что там его запах был повсюду. И что остальные тоже были там и жрали.

– Что жрали? – спросил я.

– Скорее кого, – сказала Либби, бросая одежду в мусорную корзину, ее взгляд метался по комнате, выискивая, не забыли ли мы чего. Того, что можно было бы потом забрать как улику.

В моей голове зазвучал рассказ Деда.

– Ему будет плохо, – сказал я. – От консервантов.

– Это не такое кладбище, – сказала Либби. – И это называется бальзамированием. У нас нет на это времени.

Комната уже была пуста. Оплачена, но спать в ней мы не будем.

Это было преступление, которого мы не совершали никогда, даже за все годы в Арканзасе.

– Значит, мы его вытаскиваем? – сказал я, надевая второй ботинок, не успевая натянуть поверх него штанину джинсов.

Либби выгребла скомканные купюры из ящика стола.

– Типа того.

Двумя минутами позже «Импала» превратилась в размытое пятно, полосу, вспышку. В отчаянную пулю.

Мы возвращались на юг. Точнее, на три съезда южнее.

Там была тургостиница, та, в которой Даррен хотел остановиться.

Там был бар, в котором можно было побороться с медведем в надежде выиграть три сотни баксов.

– Легкие деньги, – сказал тогда Даррен, тормозя на съезде, чтобы ввезти нас в историю. Но он же понимал, он просто веселил нас.

Теперь этот медведь был его надеждой.

Либби плотно сжала губы, держа руль обеими руками, потому что на такой скорости шина должна была скоро лопнуть, но я догадывался, что медведь должен был послужить каким-то доказательством. Даррен заслышал шум позади церкви и, будучи добрым гражданином, пошел проверить, чтобы разогнать грабителей.

Но вместо этого он обнаружил медведя.

Это медведь выкопал труп, придя в городок за ним.

Этот план во многом, конечно, основывался на предположениях. Что Даррена не застали за тем, что он грыз ногу. Что он не попытался перекинуться.

Однако то, что он сидел без сознания на заднем сиденье полицейской машины, а не лежал весь в пулевых дырках в фургоне судмедэксперта, предполагало, что копы не знали, кого взяли. Не знали, кого накрыли.

Но Даррен скоро должен был очнуться. И это подгоняло нас не меньше, чем все остальное.

– Я не должна была отпускать его одного вот так, – сказала Либби, словно готовая разрыдаться.

Я хотел сказать что-нибудь правильное, но не мог придумать.

Мы остановились на грунтовочной парковке бара, вышли из «Импалы» прежде, чем успела осесть поднятая нами пыль.

– Зацепи, – сказала Либби, наклоняясь к толстому тросу, натянутому между залитыми цементом короткими металлическими трубами. Это была ограда, но для грузовиков, не для людей. Чтобы показать, что это парковка, хотя она ею не была.

Я подогнал «Импалу» задом, зацепил некогда хромированным крюком прицепа провисший трос и дал газу. Трос вырвал одно металлическое кольцо за другим, они полетели в меня как выстрел, выбили заднее стекло «Импалы», наполнив машину битым стеклом.

Я забросил трос на плечо насколько смог, затем обошел боковую стену бара, куда уже привел Либби ее нюх. Она спускалась с временной террасы жилого прицепа, в котором обычно спал бармен или хозяин бара. Передняя дверь болталась позади нее.

– Пусто, – сказала она.

Иногда вервольфовские боги улыбаются тебе.

Медведь находился в крытом вагоне на бетонной подпоре. Даже я почуял его запах.

– Большой, – сказала Либби. – Хорошо.

– Что ты?.. – спросил я о тросе, и Либби взяла его, бросила прямо перед пандусом, ведущим к откатной двери.

Внутри медведь тяжело засопел, показывая, что услышал нас.

– Это будет неприятно, – сказала Либби.

– Что они сделают с Дарреном? – сказал я.

Либби поджала губы, сглотнула и отрицательно покачала головой.

– Мне надо сорвать этот замок, – сказала она, завязывая волосы сзади, и я нашел кусок арматурного стержня, поддел амбарный замок, вытащил цепь. Либби подхватила ее. Она была длиной фута четыре, когда-то это была буксирная цепь, если не трелевочная. От нее ее руки стали пыльно-красными, словно от высохшей крови.

– Проклятье, – высказалась она обо всем этом, стоя на пандусе перед массивной дверью.

В первый раз за много лет я услышал от нее ругательство.

– Мы можем просто… – сказал я, вспомнив какие-то детали побега из тюрьмы, которые увидел в каком-то вестерне сорокалетней давности, но Либби указала подбородком на высокую нажимную рукоятку двери, сказав:

– Это старый трюк твоего деда.

– Что? – спросил я, схватив рукоятку обеими руками.

– Пусть крайним окажется кто-то другой, – сказала она, и с этими словами я разом открыл дверь.

Медведь не выскочил сразу, как мы ожидали.

Либби погремела цепью, приглашая его.

Ничего.

Но внутри возникло какое-то шевеление. Он сопел. Он ждал.

– Прости, – сказала ему Либби, самой мысли об этом, а затем, на двух ногах вместо четырех, как сделал бы я, если бы мог, она поднялась по пандусу и вошла в эту темноту.

Медведь набросился на нее сразу же, оттеснив и ее, и цепь назад, в грязь, пыль взметнулась вокруг клубом.

Это был не черный медведь с юга, которых мы знали. Этот медведь был раза в два крупнее и скорее золотистый, чем бурый. Медведь цвета крекера из передач о природе.

Он весил как молодая лошадь, наверное. Как мотоцикл.

И я уже не видел Либби под ним.

Я завопил, я нес не знаю что – в эту ночь я мог потерять всю свою семью, чего не должно было случиться еще много лет, – и, может быть, шестью секундами позже, медведь выгнул спину, как кот, и встал, ревя от оскорбления.

На земле, где была женщина, валялось сейчас нечто иное.

Либби стояла на четвереньках, еще не совсем волк, но очень близко к этому. Когда на ее хребте пробилась шерсть, она встала дыбом, и она все еще была обмотана цепью. Только кончики ее пальцев касались земли, и она вертелась, громко рыча, прозрачная слюна капала вниз, словно в ней больше ничего не было.

Судя по тому, как медведь тоже смотрел на нее, я понял, что это не просто схватка ее и зверя. Это была схватка видов. Этому медведю не надо было видеть или чуять хоть раз в жизни настоящего вервольфа, чтобы запомнить его. Он узнал его по вековому нашему противостоянию за домашний скот. От медведей, бродящих по одной стороне вырезанной войной деревни, вынюхивая еду, и вервольфов, крадущихся с другой стороны, неспешно, осторожно ставя лапы, поскольку земля взрывалась.

Давным-давно Даррен сказал, что волки и медведи не предназначены для сосуществования. Но я думал, что он говорит о полицейских штата.

Но этот медведь все знал.

Он напал на Либби всем, что у него было.

Вместо того чтобы встретить его в лоб – я знал, что она так хотела, – как ей велели ее инстинкты, вместо того, чтобы вцепиться ему в глотку откуда-то снизу, из-под всей этой шерсти с учетом его роста, Либби отступила в сторону, но вцепилась в спину медведя, словно пытаясь взгромоздиться на него, только вот теперь она снова становилась человеком.

Потому что ей были нужны руки.

Потому что вервольф не может держать цепь.

Либби обмотала ее вокруг толстой медвежьей шеи, ее колени вдавились в его затылок, и она туго затянула ее, на ее руках от усилия выступили жилы, выступили все вены на ее шее, из носа, рта и глаз пошла кровь из-за слишком быстрого обращения в человека после того, как она и до конца-то не обратилась.

Медведь врубился, но понял, что может стряхнуть ее о бок вагона, навалившись достаточно сильно, чтобы тот подскочил на подпорах. Раз, два, как борец в телевизоре.

У медведей, однако, лапы короче, чем руки у борцов. Борец может стянуть тело со своей спины, швырнуть на канаты.

Медведь может только царапать. А у этого медведя даже когтей больше не было.

Для драки с пьянчугами в загоне у бара когти не нужны. Как и клыки, как оказалось.

Вот почему у Либби было время на обращение. Вот почему у нее все еще оставалось лицо.

Через четыре-пять минут медведь постепенно начал замедляться, спотыкаться. Наверное, его легкие горели как кузнечные горны.

Через семь минут в одном из его глаз лопнул капилляр, затем другой. Огромный медведь повалился вперед как гигант – каким и был.

Либби перекатилась. Положила руку на нос медведя.

Он все еще дышал.

В конце концов, и она вздохнула.

Она стерла моей рубашкой кровь с лица, но та все еще сочилась. Руки ее тряслись.

– Сядь, – сказал я ей, думая, что сделал бы Даррен, чтобы это безумное предприятие сработало.

Наименее подходящую вещь, понял я. Наименее вероятную, наиболее магическую.

Наименее подходящей и наиболее магической вещью был выброшенный старый «Битл» [29] в траве. Если бы это был «Корвайр» [30], которые люди продолжают хранить вопреки всему, моя идея не имела бы и шанса. «Битлы» похожи на площадки на колесах. Можно взойти прямо сзади и пройти до носа без необходимости высоко поднимать ноги.

Я решил, что капот более ровная платформа, чем задок.

Я обмотал одним концом троса передние лапы медведя, а другой конец зацепил за «Импалу» и подтащил медведя к носу «Битла», где мне пришлось отцепиться от «Импалы» и изменить положение, затем снова зацепиться за сцепной шар. Трос давил на «Битл» так, словно хотел разрезать его пополам. Но медведь столько не весил. Пара рывков взгромоздила его на капот «Битла», и еще один подтянул его на крышу. Два окна побелели, прежде чем рассыпаться осколками. Оставалось только отцепить трос от «Импалы» и припереть ею пассажирскую дверь «Битла», запихнув медведя в бесконечный багажник.

Мы обмотали медведя и багажник тросом несколько раз, завязывая его как могли.

– Их обычно перевозят вот так? – сказал я, оглядываясь в поисках запаса транквилизаторов в баре.

– Некогда, – сказала Либби, неспособная до сих пор говорить законченными предложениями. – Ты ведешь.

Я отвез нас тремя съездами севернее. Наши фары смотрели в небо из-за веса медведя. Я ехал по указаниям Либби к синагоге.

Я загнал машину задом прямо на стриженую траву и сквозь стриженые кусты, прямо к мертвой женщине за желтой стоп-лентой и прожекторами. Я не знал, где была полиция. Если только Даррен не обратился и не вызвали подкрепления.

Только не сейчас, повторял я словно молитву.

Просто дай нам несколько мгновений.

Мы перевалили медведя насколько могли через край багажника, затем залезли позади него и вытолкали остальное наружу ногами.

Он просто лежал там, отсыпаясь в очередной свободный момент.

Либби взяла руку мертвой женщины, намазала кровью нос медведя.

Морда медведя дернулась, узнавая кровь.

– Звони им, – сказала Либби, толкая меня в синагогу.

У меня не было времени вести себя тихо. Я выбил стекло локтем, нашел телефон, набрал 911, сказал, что медведь вернулся и доедает труп, скорее, скорее сюда!

Когда я вернулся на кладбище, Либби наклонила лицо к морде медведя. Слова ее были смутными из-за того, что у нее начали расти зубы, но я все еще понимал ее. Она извинялась как могла. И она называла медведя по имени. Грустноглазый.

Я наклонил голову, осознавая это имя. Так Дед называл щенков лунной собаки, которых принес в картонной коробке, как урок для своих троих щенков.

Я подумал, что это имя – какое-то искаженное заимствование из чужого языка.

Я ошибался.

Так вервольфы говорят, что им жаль.

Так вы признаете личность в животном. Так вы говорите, что видите ее в них, да. И вам жаль, что должно быть так. Дед сказал это тому щенку, прежде чем раздавил ему голову, и теперь Либби гладила шерсть этого огромного медведя, целуя его в нос с глазами, мокрыми от слез.

А затем ртом, снова полным острых зубов, с кровоточащим носом, она обняла левой рукой огромную медвежью голову.

Так она могла укусить его за плечо.

Она укусила сильно и глубоко, вырвала большой кусок и выплюнула его в траву.

Медведь отпрянул, словно проснувшись от собственного рева.

Либби встала, обошла его, положила мне руку на плечо, чтобы увести меня прочь. Чтобы оставаться между медведем и мной.

Дело в том, что наш укус передает волка человеку.

Зверю он передает голод, ярость и безумие.

Это как мгновенное бешенство. Финальная стадия, ускоренная.

Даже олень, которого ты кусаешь перед тем, как он убегает, через пару минут возвращается к тебе. Не бьет копытом и не пыряет рогами, а кусает своими плоскими зубами.

Зараженное животное не проживет больше часа. Недостаточно, чтобы получить настоящее имя. Но это плохой час.

Этот медведь только пробуждался для этого.

И именно тогда я понял настоящий план Либби.

Она не собиралась ни с кем говорить.

Все должен был сказать этот медведь одним своим присутствием здесь. Он долго качался в своем вагоне взад-вперед, чтобы вырваться наружу, и он бродил в канаве на федеральном шоссе достаточно долго, вынюхивая еду, а здесь ее практически подали на блюде.

Мой звонок по 911 дал всем этим хорошим парням шанс нашпиговать свинцом этого честного гризли.

Они прямо дрались за право пробиться в дверь.

К тому времени как мы притормозили, тюрьма была брошена.

Либби оставила «Импалу» на ходу, вошла в передние двери и через минуту вышла с Дарреном.

Вот так просто.

Даррен глотал воздух, словно клаустрофоб, каким он и был, кожа его шла мурашками, руки дергались.

Он был на пределе. Единственное, что удерживало его от обращения, как оказалось, была история Деда про дверные ручки.

Он не хотел проламываться сквозь прутья решетки своей камеры только ради того, чтобы попасть в камеру побольше.

Это спасло ему жизнь. Стволы остались на стойке и в кобурах.

Поскольку он еще не мог вести, за руль села Либби. Другая сторона города пульсировала полицейскими мигалками. Загремели выстрелы, миновали нас, продолжали греметь, окна вдоль по улице вспыхивали и темнели.

В замедленной съемке перед нами пробежал высокий человек в халате и одном шлепанце. Он держал в руке ружье, в другой – двух-трехдневного младенца, его пальцы поддерживали головку новорожденного так же осторожно, как ты держишь футбольный мяч. Или как ты держишь последнюю оставшуюся частицу своей жены, которая похоронена у церкви.

Наверное.

Я провожал его взглядом долго, как мог.

– Стало быть, мы взломали этот курятник? – сказала Либби, оглядываясь на младшего брата, который теперь был совсем седой, подбородок весь в щетине.

Даррен коснулся капли крови у ее рта, вытер ее о щиток – к утру она станет засохшим Х, и схватил другую бейсболку с коврика, глубоко напялив ее себе на голову.

У большого красного светофора на Мэйн-стрит он показал взглядом на трепещущее белое пятнышко между кирпичами.

– Я-то думал найти работу, – сказал он. Затем: – Почему тут медведем смердит?

– Теперь тут смердит заключенным, – сказал я, хотя и любил его.

Он накренил свое боковое зеркало движением, отточенным до совершенства в десятках машин на тысячах миль, и на миг посмотрел мне в глаза, говоря мне, что заключенный – я.

– Это даже не… – сказала Либби, осекшись, поскольку узкий переулок возле нас внезапно загрохотал от низкого и тяжелого «Гранд Маркиза».

Четыре лица повернулись к нашей «Импале», прожигая нас глазами.

Мы нарушили их обед. Может, в обеих Каролинах было достаточно тяжело с мертвыми евреями, чтобы поддерживать их мясом. Может, теперь их накроют при попытке поймать живого.

Три девушки на заднем сиденье хватались за спинки передних сидений, словно они были готовы выскочить из водительской двери, как только их мамочка ее откроет. А Даррен с Либби были слишком измотаны, чтобы драться.

– Мы можем обогнать их? – спросил я с заднего кресла. Кожа у меня пошла мурашками так, как никогда в жизни.

– Мы вервольфы, – сказал Даррен, еще глубже надвигая бейсболку, а Либби, задымив полудохлыми шинами этой совершенной невероятной «Импалы», рванулась вперед в ночь, к федеральной трассе, без крышки на кузове, с датчиком температуры в красной зоне, как всегда, без ремней безопасности, с верной смертью, смотревшей из зеркала заднего обзора.

Когда-нибудь, когда я буду рассказывать своим внукам о том, как мы ездили в Северную Каролину, я закончу на этом месте, сказал я себе. Я закончу на том, как три вервольфа неслись, сломя голову, на родину.

Если, конечно, такая штука есть.

Глава 14

Вервольф Алькатраса

За одну восьмичасовую смену ее не уволят, повторяет тетя заключенного на кухне. Боссы ведь понимают, что работник может заболеть, верно?

Дядя заключенного говорит, что это не касается продавца на заправке, сестренка.

Они оба расхаживают взад-вперед по потрескавшемуся линолеуму.

План тети – гнать четыре часа подряд на восток до Миссисипи, приехать в часы приема утром, а потом вернуться. И не вылететь с работы.

– Если ты вернешься вообще, – говорит дядя.

– Я не подобралась бы так близко, если бы не попыталась, – говорит тетя.

– Ты ничего ему не должна, – говорит дядя. – Он получил по заслугам. Ты не видишь в этом схемы? Ты знаешь, как мотылек летит и летит на свет, пока не сдохнет?

– Он не как Рыжий, – говорит тетя. – Он просто оказался не в том месте и не в лучшее время моей жизни.

– Так ты называешь свою сломанную челюсть.

– Я не говорю, что он безупречен, – говорит тетя и, прежде чем уйти, становится на колени и одергивает рубашку заключенного.

– Слушайся дядю, – говорит она ему, хотя ему уже две недели как одиннадцать лет, и добавляет, достаточно громко, чтобы дядя заключенного услышал, – если только он не будет говорить глупостей.

Затем она целует заключенного в лобик и уходит не оглядываясь.

– Я покажу ей глупость, – говорит дядя заключенного, поднимая свой клубничный кулер в тосте с пожеланием доброго пути, хотя она уже ушла.

Через десять минут заключенный и его дядя идут по дороге к заправке за, вероятно, наименее тупым во всей истории, по словам его дяди, хот-догом.

На этом пути дядя заключенного унюхивает что-то, что заставляет его поставить заключенного позади него.

Они находят этот запах в высокой траве за ржавой изгородью.

Свинья.

Дядя опускает лицо к черной выгрызенной у нее в боку дыре, смахивает мух.

– Черт, я так и знал, – говорит дядя.

– Что? – говорит заключенный.

– Он все еще хочет вернуть свой «Эль Камино».

Заключенный не называет вслух имени бывшего мужа его тети. Но и не надо. Они уже оба слышат его в каждом шорохе травы, в каждом вздохе ветра.

– Он даже не был ему нужен, – говорит дядя. – Тебе же не нужен «Эль Камино» в зарослях, правда ведь? На самом деле он ее хочет. Они оба мотыльки. – Он смотрит вниз на заключенного и говорит: – Ты же не мотылек, да?

– Я вервольф, – говорит заключенный.

Они всегда постоянно это говорят.

Заключенный смотрит на высокую траву у себя за спиной. Откуда бывший его тети знает, что они вообще в Луизиане? Потому что та граничит с Арканзасом?

Заключенный пытается не думать о выгрызенной в боку свиньи дыре. Когда он все же думает, он обнаруживает, что скрежещет зубами, чтобы представить – как ощущается, когда такое вот делаешь.

На заправке, вместо того чтобы как обычно купить хот-дог, дядя заключенного покупает медовые булочки на все восемь долларов, не считая трех булочек, что сует в карман, или еще той пары, что сует себе в брюки. Затем, поскольку заключенный недостаточно шустрый, он забрасывает его на плечо и несет обратно в трейлер. Из-за этого заключенный чувствует себя маленьким ребенком.

– Я не должен делать глупостей, – говорит он.

– Это она делает глупость, – говорит дядя, оглядываясь в поисках солнечных очков, в которых он водит свой грузовик. – Я сказал ей, что он где-то здесь. Он преследует ее прямо сейчас, вероятно, как преследовал нас во Флориде.

Затем дядя жестко смотрит на заключенного, резко отворачивается, идет к противоположной стене, но возвращается так же быстро, снова глядя на заключенного.

– Слушай, – говорит он. – Мне нужно, чтобы ты оставался здесь. Это слишком… я не могу взять тебя с собой. Но с тобой все будет хорошо. У тебя медовых булочек хватит на год.

Прежде чем уйти, он включает телевизор при помощи отвертки. Он единственный способен так.

– Круто? – говорил он заключенному, и когда тот кивает – ему как-никак одиннадцать, – дядя запирает его и уезжает даже раньше, чем успевает прогреть мотор. Он всегда говорит о моторе.

Заключенный открывает дверь холодильника. Внутри стеклянная бутылка от энергетика, в которой его дядя держит холодную воду. Заключенному не нужна бутылка, ему нужна металлическая крышка. Он садится на диван, то открывая, то закрывая ее.

Он съедает две медовые булочки на обед.

Телевизор постоянно разговаривает. Трейлер отдали с телевизором, потому что все переключатели откручены. Но у дяди есть узкие щипцы для пружинных колец, которые можно вставить внутрь и переключать каналы, которые ловит антенна.

Пока все, что смотрит дядя, это реклама, поскольку она крутая, а все, что смотрит тетя, – новости об актерах.

Но это другое. Это телевикторина, которую дядя всегда называет слишком сложной.

Заключенный садится на ковер и все равно выкрикивает цену вопроса, просто говорит все, что аудитория уже сказала, а затем съедает половину еще одной медовой булочки, глядя сначала на табло, чтобы запомнить, а потом засыпает, когда на телевизоре возникает таблица настройки, которую его дядя называет флагом страны снов.

В темноте он просыпается от стука в дверь. Или от сотрясения двери. Он уверен, что одно из двух.

Через пару мгновений скрипит крыльцо, но дверь больше не движется.

Заключенный кладет пальцы на рукоятку, чтобы повернуть ее и открыть, посмотреть, что за шум, но потом вместо этого он садится на диван. Потому что он не делает никаких глупостей.

Пару минут спустя с одной стороны трейлера слышен звук рвущегося металла, словно открывается жестяная банка.

– Юбка, – говорит он голосом тети.

Она всегда вздувается на ветру.

Но этой ночью нет ветра.

Затем заключенный чувствует это ногами. Что-то ходит под трейлером, спина его трется о дно, словно он пытается составить план пола.

Нет, словно высматривает слабую точку. Ищет путь внутрь.

Заключенному приходится сглотнуть, чтобы сердце не выскочило.

Та свинья. Та свинья знает, что они пахнут ею. Теперь она пришла вынюхивать их. Днем заключенный понял бы, что это глупая мысль.

Словно он опять первоклашка. Это его дядя виноват, что он остался один. Это его тетя виновата, что уехала назад в Миссисипи.

Чтобы показать, как все неправильно здесь, что-то в действиях свиньи заставляет телевизор отключиться на несколько секунд. Когда тот снова включается, там уже не настроечная таблица, а одна из телевикторин.

Значит ли это, что уже утро?

Заключенный подтягивает ноги под себя, затем ступает с дивана на деревянный ящик, который, по словам его дяди, достаточно неплохой стол. Заключенный становится на него.

Снова слышится звук рвущегося металла, на сей раз прямо под гостиной. Заключенный вздрагивает, почти балансирует на ящике.

– Уходи, – громко говорит он.

Затем решетка вентиляции подогревателя под большим окном позади телевизора приподнимается, словно в попытке. Затем она внезапно вся вспучивается, наискось валится на ковер.

Теперь в ковре дыра. Черный прямоугольник.

Заключенный знает, что из темноты под трейлером на него смотрит глаз свиньи.

– Два девяносто девять, – говорит он, отвечая на викторину. Только чтобы слышать свой голос.

Цена 4 доллара 50 центов. Женщина из Миннеаполиса прыгает.

Теперь заключенный чувствует запах свиньи. Он слышит ее тяжелое дыхание.

На диване лежит половинка медовой булочки, которую он начал есть после обеда, ее глазурь вся в волосках.

Заключенный срывает с нее пластиковую обертку и швыряет в дыру.

Не попадает.

Заключенный ложится, тянется и толкает булочку, держа лицо как можно дальше.

Как раз когда она достигает края дыры, оттуда быстро высовывается морда и хватает ее.

С острыми зубами. Волчьими. На миг видны длинные рыжие волосы. Красивые рыжие волосы.

Заключенный поспешно залезает на ящик и стоит там, и сердце колотится по всему его телу, правая штанина теплая от мочи, дыхание застыло в горле.

В голове он считает дни до того, как кто-то откроет дверь и заберет его.

Так поступают все заключенные.

Глава 15

Взглянули агнцы горе

Мы не знаем, откуда мы пришли, потому что вервольфы не особо умеют записывать. Или оставлять хлебные крошки.

От этого киношки типа становятся правдой.

Может, так и есть, правда? Или было.

Даррен, конечно, никогда не верил в это.

Его теория происхождения вервольфов была унаследована от Деда. Если ему можно было верить, то он соврал, что ему было восемнадцать, чтобы попасть на Вторую мировую войну. То есть в шестнадцать лет однажды ночью под конец войны он проник сквозь вражеские линии. На четырех ногах.

Согласно его словам, Америка не выиграла бы войну без него, поскольку он рвал все глотки, какие мог, заставляя солдат «оси» [31] оглядываться, вместо того чтобы целиться из винтовок. Нацисты ненавидели его, они бомбили свои города всего лишь из-за слухов, что в них страшный Черный Волк.

Я не знал.

Я подозревал, что Даррен приукрасил эту историю. И в первую очередь она, вероятно, не была рассказана в таких черно-белых тонах.

Возможно, Дед и правда был на войне и действительно вернулся, конечно же – иначе не было б ни Даррена, ни Либби, ни меня. Годы – это истории, это годы между, перед отправкой наших отставших домой. Годы без единой фотографии, или бумаги, или газетной вырезки, чтобы эту историю подтвердить. Годы, в которые вервольфы могли бы летать на снарядах по всей Европе и, вероятно, взбираться на Эйфелеву башню и съесть «Мону Лизу» между убийствами, а затем получить папское благословение.

Выросши на таких исторических преданиях, я, наверное, стал понимать Даррена чуть лучше. Ему приходилось жить по этим принципам. Только он не годился для армии. А армия – единственная военная специальность, для которой годятся вервольфы. Загони нас в ВВС, и мы, спрыгнув с парашютом людьми, не сможем дернуть за кольцо волчьими лапами. Сунь нас во флот или морпехи, когда судно войдет в порт, на планшире будет кровь. Чем бы ни был этот самый планшир.

Армия – единственное место, в котором возможно найти место нашей психопатии. Мы пехота. Мы мясо для большой мясорубки.

Только с нашими зубами и когтями мы можем выбраться с другой стороны мясорубки. И даже подкормиться тем самым перемолотым мясом.

Но: вот вам Необыкновенные приключения Черного Волка, тайного оружия Второй мировой войны.

В этих приключениях была предсказательница в настоящей конной повозке, что делало их еще более замечательными.

Даррен обычно начинал эту историю с тяжелого ранения Черного Волка, который хромает на двух ногах по Италии или занюханной Польше, по какой-то разбомбленной территории. Черный Волк хромает несколько героических дней, когда однажды слышит за спиной топот копыт и заползает в кусты, чтобы спрятаться. Лошадь чует его в последний момент, начинает ржать и вставать на дыбы.

Маленькая старушка обрезает повод коня, потому что не хочет, чтобы с ее повозки слетели колеса.

– Он вернется утром, – говорит она Черному Волку, который в тот момент просто голый, истекающий кровью солдат, не евший четыре дня.

Она приглашает его в фургон и дает ему простыню, чтобы набросить на плечи, угощает чаем и вяленым мясом – она говорит, что это зубр, которым, как она говорит, такие, как он, любят полакомиться.

– Это что-то вроде яка? – спрашивает Черный Волк.

– Что такое як? – спрашивает в ответ женщина.

У Даррена есть различные шуточки и звуковые эффекты, чтобы рассказывать эту часть истории. В конце концов старушка рассказывает Черному Волку секрет местонахождения одной пещеры. Она близко. Она говорит, что его сородичи пользовались ею в прошлые времена. Туда люди не ходят никогда.

Черный Волк продолжает жевать, выглядывая из задней части фургона.

– Тогда и я туда не пойду, – говорит он.

Она смеется.

– Ты думаешь, что я старая и не вижу? – говорит она.

– Я солдат, – говорит Черный Волк.

– Я не говорила, что нет, – отвечает старушка. – Но у твоей крови давняя история.

При этом Черный Волк становится весь внимание.

– Волки, – говорит она, раскуривая трубку. – Волки донимали деревни, стены городов. Уносили детей пару раз в год.

– Таковы волки, – говорит Черный Волк со звенящим в голосе патриотизмом.

– Это все, что было тогда, – говорит старуха, выпуская дым и глядя, как он выплывает из фургона. – Были волки и были люди, и все пытались сдерживаться, за исключением голодных времен. Но была еще старуха вроде меня, которая знала травы и зелья, была женщина, которая знала, где угол занавеса, так что могла приподнять его и заглянуть туда, в чудо.

– Ведьма, – говорит Черный Волк, внезапно осознавая странное мясо у себя в животе.

– Знахарка, – поправляет старуха. – Но названий много, и ни одно из них не имеет значения. В чем его смысл, когда безумие охватывает волков вокруг деревни той женщины?

– Мы называем это бешенством.

– Как я и сказала, названий-то много. Тогда у безумия было много вариантов происхождения. Одно от крыс, другое от собак. Это было от летучих мышей. Типа того, которое они приносят, когда их численность становится слишком низкой, так что им становятся необходимы, как говорится на вашем солдатском языке, новобранцы. Но тут заразу подцепил волк, чего раньше не бывало. Он заразил им всю стаю. И, как обычно бывает, один волк из стаи оказался наглее остальных и попытался унести ребенка из деревни, но был слишком слаб из-за того, что безумие пыталось сделать с ним изнутри. Его утыкали стрелами, но это не помогло. – Чтобы показать это, она растопырила пальцы и приложила руку к боку. – Но ребенок был тяжело ранен. И мать того ребенка предложила той старухе, знахарке, свою жизнь, если та исцелит ребенка.

– Никто не может исцелить бешенство, – говорит Черный Волк. Это единственное, чего он боится.

– И она не могла, – сказала старуха. – Но прежде бешенству никогда не давали развиться до конца. Она не могла победить безумие, та знахарка, но была достаточно искусной, чтобы ребенок остался в живых, хотя каждый день его зубы становились все острее, хотя каждый день шерсть пробивалась на его теле. Это то, что всегда пытается сделать безумие. Это то, что оно делало с летучими мышами, чтобы помочь им наделать других летучих мышей. Оно превращало укушенного в кусающего насколько могло, только укушенный обычно погибал в процессе, поскольку его тело не могло вынести нового обличья. Но этого ребенка оно не убило. Поскольку знахарка была старой, и ей была нужна помощь с ее котелками, она призвала все свое мастерство, все свои песни и заклинания, применила все свои с трудом добытые зелья, которые она хранила для себя.

– Ты же не хочешь сказать…

– Когда этот мальчик смог ходить, – продолжает старуха, не обращая внимания, – он встал на четвереньки. И быстро убежал в лес и больше не возвращался, но его мать сдержала слово и служила до конца своих дней в доме знахарки, всегда глядя на дверь в ожидании потерянного сына. И знахарка не корила ее за то, что та порой оставляла лучшее мясо на выброшенной скамеечке для ног у дороги. Таковы матери для своих сыновей. Они хотят для них лучшего, какую бы жизнь те ни выбрали. И оттуда берет начало старинный обычай…

– Так что случилось с ним, с тем ребенком? – спрашивает Черный Волк, поплотнее закутываясь в грубую простыню.

– Похоже, ничего, – говорит старуха, указывая на Черного Волка, рожденного спустя все эти поколения. – Но я боюсь, что мой конек не вернется, пока ты не уйдешь. Ты достаточно поел?

Черный Волк смотрит на свои руки, удивляясь, что мясо кончилось.

– Всегда корми волка досыта, – громко произносит старуха, – чтобы он не перегрыз тебе глотку.

И Черный Волк следует ее указаниям, поднимается по склону горы и спит в пещере предков в ту ночь, и водит пальцами по слабым угольным рисункам, вроде бы подтверждающим рассказ старухи, и хотя он возвращается в эту пещеру много раз во время своих необыкновенных приключений в ту войну, он никогда не видел больше яркой пестрой повозки той старухи, но иногда по ночам слышал топот копыт ее конька и чувствовал в воздухе дым ее трубки.

– Он никогда больше не видел ее, потому что это все бред собачий, – любил говорить Даррен в конце этой истории, затем откидывался назад, подносил свою левую руку ко рту, брал в зубы воображаемую кривую деревянную трубку и задумчиво и глубоко вдыхал, словно это подчеркивало линию преемственности от Черного Волка к нему, но он был слишком невозмутим, чтобы сказать об этом вслух.

Когда я был ребенком, это отчасти срабатывало. То, как Даррен это рассказывал, было словно озвученный комикс. Он делал звуковые эффекты, проигрывая самые замечательные части в замедленном движении. Я даже представлял себе Черного Волка со щитом, привязанным к спине. Я никогда не спрашивал, почему трубка никогда не раскуривалась – иначе он не смог бы спрятать ее между диванными подушками.

Теория Либби о происхождении вервольфов была более прямой, требовала меньше звуковых эффектов, меньшей театральности. В ее версии волк однажды проголодался так, что переоделся в одежду человека, которого только что съел, и вошел на двух ногах в город, но заблудился в паутине улиц. Так что ему пришлось постоянно ходить вот так, пока он не забыл, кем был. И вот мы здесь.

– Почему волк? – спрашивал Даррен. – Почему не волчица?

– Потому что женщины до такого голода не доходят, – ответила волчица без намека на усмешку.

Поскольку я не мог выбрать между этими двумя историями, я сочинил свою: нечестивый союз. Двое злосчастных любовников, которые всегда так нужны миру. Вервольфам они тоже нужны, это делает нас частью мира. История была простая, как у Либби, и большая и панорамная как у Даррена. Волк и дочь лесоруба встречались много ночей под светом луны, пытаясь найти истинную суть своих взаимоотношений. И трагедия наступает, когда женщина рождает первого из нас, умирая в родах.

Только я полагаю, что настоящее заражение крови у нас – это сам процесс любви.

Не знаю.

Но одно, в чем мы сходимся, – это овцы. Наш традиционный враг или предназначенная жертва.

Стоит только подумать, что все они ушли, как одна из них подглядывает из-за угла, ловит тебя своим мертвым взглядом.

Эту Либби нашла на автомойке в Огасте [32]. Мы жили у границы между штатами со стороны Джорджии. План после Медвежьей Ночи заключался в том, чтобы быстро сделать ноги на север, начать большой тур, завершить его как раз в это время, но трасса 95-Юг оказалась идущей сильно под уклон, а температурному датчику «Импалы» нужно было лишь немного под уклон.

Вероятно, это было к лучшему. Даррен сказал, что в Теннесси в любом случае слишком много лошадей, снег зимой и смог на много миль.

И все же даже Огаста была намного севернее, чем мы обычно держались в такую позднюю осень.

Но мы были здесь.

А что до той овцы на автомойке – может, север полон овец, я не знаю.

Думаю, туда бы я и поехал.

* * *

Как рассказывала Либби, она сушила машины, затем хлестала голову тряпкой, словно в знак победы.

Это была дневная работа. Впервые за много лет у нее появился настоящий загар.

Ее машины потом были как зеркала на колесах. Как летающие тарелки с номерами. И ей не приходилось носить дурацкую сетку для волос. Только форменную рубашку. Автомойка была устроена как боулинг. Предбанник для ожидания был выложен черно-белой плиткой, и поскольку от этой геометрии у Либби болела голова, она попросилась работать на линии, а не на кассе.

В любом случае она засекла бы овцу, но на фоне мыла и химикатов ее запах почти ускользнул от нее, говорила она. Она не улавливала его до того самого момента, когда она отдала ему зеленый номерок на машину. Зеленый означает – давай, уходи, ты чистый.

Джентльмен, которому она отдавала номерок, держал ящик для инструментов с залоговой квитанцией, привязанной к ручке. Он держал его потому, что люди никогда не доверяют бригаде автосушки – вдруг те поживятся чем на заднем сиденье.

Его борода была полноценным птичьим гнездом, солнечные очки – толстыми и черными.

– Спасибо, – сказал он, протягивая ей долларовую купюру.

Либби взяла ее, не глядя на него, и сунула доллар в большую металлическую коробку для чаевых, как и полагалось. Потому что порой чаевые – это проверка.

Но не на этот раз.

На этот раз это был вервольф.

Его волосы были великолепны.

Даррен был готов сделать, по его словам, то, что сделал бы Би-Джи Мак-Кей [33] с городским домом этого вервольфа.

То есть въехать на своем «Фрейтлайнере» [34] в стену гостиной, прямо на колени вервольфу.

Либби сказала, что нам следовало в первую очередь найти этот дом.

Им пришлось объяснять мне, что такое «городской дом». Я-то думал, что это дом в городе. Типа, как наш трейлер в городе был бы городским трейлером.

Этот вервольф был городским волком. Только таким, кто никогда не превращался в волка.

Такое бывает.

Если мы на двух ногах и рядом нет никого из наших, то кто будет знать, что мы не обычные горожане?

Особенно если ты отпускаешь бороду.

Особенно если позволяешь своему дыханию вонять.

Особенно если ты не начинаешь жрать всех собак по соседству.

Я уже слышал о таких неволках от Даррена. Настоящие ужасы. Обычно рассказывали о тех, кто жил на природе по два-три года, как Рыжий. После такого ты сам больше никогда не сможешь обернуться в человека. Даже во сне. Обычно чтобы вернуться в человеческий образ, в таком случае требуется какое-то страшное ранение, какая-то ситуация, когда ты близок к смерти. Потому что когда мы умираем, если мы были в волчьем образе, мы по большей части расслабляемся и возвращаемся в человеческий образ – если нам дадут полежать день-два мертвыми. Когда ты рождаешься, обращение взад-вперед и зависание посередине похоже на приступ. Умирание намного спокойнее. Вместо того чтобы втянуться, волосы по всему твоему телу просто прекращают прорастать, осыпаются.

Когда мы пришли хоронить Деда, седая шерсть из дверей кухни взметнулась в воздух, как последний вздох. От этого Либби быстро заморгала. Даррен скривился, отплевываясь от шерсти.

Однако у тех волков, что пробыли волками слишком долго, что забыли, как превращаться в человека, когда их сбивает грузовик или пуля проходит сквозь жизненно важные органы, смертный шок запускает тот инстинкт самосохранения, что таится внутри волка, что велит шерсти выпасть. И как только шерсть начинает выпадать, волк тоже исчезает, уходит внутрь, готовя тело к обнаружению.

Только если ты получаешь такой удар, достаточно сильный, чтобы вернуться в человеческий облик, и если ты умудряешься от этого не подохнуть, то можешь очнуться с волчьим разумом в человеческом теле.

Это омерзительно. Большинство такого не переживают или до конца жизни попадают в комнату с мягкими стенами.

– Настоящие ликантропы, – плевался Даррен. – Настоящие недоделки.

Однако некоторым счастливчикам удавалось это пережить. Только вот это так их выжигало, что больше они не могли обращаться. Им не были нужны мускулы, чтобы держаться в образе, доживать в лесах, так что они не знали, как их растягивать. Волк оставался в них по-прежнему, но спал.

Тебе не надо становиться вегетарианцем или вроде того, но ты можешь найти работу по замене шин и работать там до конца жизни. Ты никогда не скинешь одежду в лунном свете, не будешь гнаться за поездом, потому что у тебя есть реальный шанс его обогнать и, может, по ходу напугать до усрачки кого-нибудь.

Все это понятно. Печально, но тут правда ничего не поделаешь. И в конце концов, они же могут ощутить вкус настоящей жизни, верно? Они, по крайней мере, знают, чем по-настоящему пахнет ночь. Как она прекрасна. Как глубока.

И работа в шиномонтаже – это же не наказание или вроде того.

К Огасте я уже был специалистом по шинам.

Но это была моя первая овца.

По рассказу Либби, Даррен решил, что он больше не может обращаться. Для него его жизнь вервольфа была чем-то вроде воспоминания о сне, которое отдаляется все дальше и дальше.

Либби не была столь уверена.

Во-первых, он побывал на автомойке. Это не означало, что у него есть лишние деньги, но он заботился о чистоте машины. Это не стыковалось.

Гордится своей машиной?

Машины для вервольфов – вещь одноразовая, ничто, необходимое зло.

Даррен хотел было поспорить, насколько я видел, но его «Фрейтлайнер» стоял перед домом, покрытый шестинедельной грязью, бампер уже пятнала ржавчина.

Словом, у этой овцы была по-настоящему чистая машина, что говорило Либби о том, что он влился в городскую жизнь и принял все стандарты городского населения. Что значило, что он предал всех нас.

– Да что тебе за дело? – спросил я, и Даррен скатился с кресла, нырнул на кухню за своим пойлом. Кухня была вне линии огня Либби.

Она, однако, держала в душе ту дурную историю, что была у нее с овцой. Хотя она следила за отступлением Даррена, за каждым его трусливым шагом.

Может, бывший бойфренд? Но не Рыжий. Не Моррис Уэкслер.

Я догадался, что об этой истории я не знал.

Ее второй аргумент был не в пользу этой овцы – она не думала, что он засек ее.

Даже те вервольфы, которые больше не могли обращаться, обычно более-менее чуяли запах. Отчасти это приводит многих из них в государственные больницы: они перегружены запахами, и это запускает ассоциации и импульсы, согласно которым волк знает, как поступать, несмотря на окружающую компанию.

– Возможно, учуял, и он просто хороший парень, чтобы не показывать этого, – сказал Даррен, снова усаживаясь в свое складное кресло.

– Да уж, думаю, – сказала Либби.

– Может, это просто отпуск, – сказал Даррен. – Может, он раз в жизни решил отрастить бороду.

– Или, может, он… а что, если он все еще охотится? – сказала Либби.

Даррен сделал еще один большой глоток из бутылки.

– Ты хочешь сказать, он все еще оборачивается? – сказал я.

– Такого просто не бывает, – сказала Либби.

– Почему? – спросил я.

– Не все говорят во весь голос, – сказал Даррен, хлопая себя по голой груди.

– Потому что он овца, – сказала Либби.

– Однако пока он не охотится… – начал Даррен, а затем Либби пришлось объяснять еще и мне: загоняй все в себя, как хочешь, делай вид, что ты не вервольф, это значения не имеет. Волк всегда вылезает наружу.

Это нормально, когда ты живешь за городом, если ты во сне гоняешь только оленей и поссумов. Никому нет дела до оленей и поссумов.

Но город полон людей.

Ты можешь быть бешеной собакой и не знать об этом. Как в кино.

А бешеных собак они пристреливают. Пристреливают, снимают, показывают в новостях.

– Если он бродит во сне, то пора сматываться, – чрезвычайно серьезно сказал Даррен.

– Это же мы его обнаружили, – сказала Либби, метнув взгляд в Даррена. Словно бросая ему вызов.

– Если он такой, – сказал Даррен.

– Проверь у него под кроватью, – сказала Либби. – Посмотри, нет ли там костей.

– Сначала надо найти его кровать, – сказал Даррен, принимая ее вызов, и здесь они оставили затею, потому что вервольфы не детективы. Они находят свою добычу по запаху, не по уликам.

Но одна улика была – залоговая квитанция на ящике с инструментами.

Если ты намерен найти вервольфа, последи за залоговой квитанцией пару-тройку недель. Вскоре ты обнаружишь низкую тяжелую машину с неподходящими колесами, затем ищи какого-нибудь типа без рубашки в солнечных очках, который вытаскивает широкоэкранный телевизор с заднего сиденья, пытаясь пропихнуть его сквозь водительскую дверь.

Владельцы ломбардов любят смотреть, как мы подъезжаем. Они знают, что мы никогда не возвращаемся.

Таковы мы.

Овцы же совершенно из другого теста.

Они остаются на одном месте и пьют одну и ту же стоялую воду день ото дня.

Но все же ни один вервольф в истории вервольфов никогда не был настолько богат, чтобы не захотеть посмотреть, что он сможет получить за этот набор клюшек для гольфа, которые только что попали ему в руки. За винтовку, которую он нашел в шкафу умершего дядюшки. За эту запасную шину, на которой ему пришлось ехать две мили до ломбарда и накачивать втихую на заправке в двух парковках отсюда.

Не спрашивая разрешения, я снова перестал ходить в десятый класс. Это был в любом случае мой второй заход. Я и так проучился намного дольше Даррена или Либби, так что они вряд ли бы что-то сказали. То есть через два-три месяца мне стукнет шестнадцать. Для вервольфов это взрослый возраст, чертовски взрослый, когда дверная ручка уже не помешает тебе выйти.

Но мое время кончалось. Время быть или не быть. Я волк или не волк, вот в чем вопрос.

Может, то, что я уловлю запах этой овцы, заставит мою шерсть встать дыбом. И может, за ней последуют зубы и клыки.

Поскольку эта квитанция была моей единственной и лучшей зацепкой, я выследил все ломбарды в округе автомойки Либби. Для отвода глаз я заходил в предбанник книжно-грампластиночного магазина через улицу. Он назывался «У Крюка» или «У Кряка». Я не знал, что это должно означать.

Однако ломбард.

Он назывался «Гру». Если слушать правильно, это вервольф по-французски [35].

Я понял, что американский овен, видно, понял правильно.

Почти две недели спустя он, наконец, появился снова.

Он привел машину, которую Либби не могла бы выделить из сотен, которые видела каждую неделю, миленький древний «Меркьюри Монтерей» [36]. Она еще забыла упомянуть, что у него были черные отражатели и белые двери.

Это была списанная полицейская машина, с которой сняли оборудование и выставили на аукцион.

Однако у нее все еще оставалась полицейская выправка, словно она желала ехать. Когда овца прошел через автомойку Либби, у него, вероятно, был сертификат на половинную скидку, которую на работе Либби засовывали под дворники всех машин с большим количеством баллов.

Это заставило меня ненавидеть его чуть меньше, то, что он заплатил половину и что мойка машины не была частью его обычных поездок.

У него была дикарская борода, как она и говорила, на это стоило посмотреть.

На его задней панели лежали две защитные каски.

Он закладывал партию записей на VHS-кассетах в ярких обложках, каждая с красным «х» на обороте, что говорило, что один раз их уже перезаписывали. Он не светил ими, но прежде чем войти, он переложил их. Возможно, пытался положить лучшие сверху.

Я прикинул, что он получит за них, наверное, доллар с половиной. И не обязательно за пленку, но за бизнес – ради следующего, что он принесет сюда, если тут, конечно, заключают сделки.

Я был уверен, что у него сейчас ланч. Для меня был бы ланч.

Я перешел улицу, замедлился у переда его полицейской машины.

Как я и надеялся, на переднем стекле был парковочный талон. Мэйфайр-виллидж. Поскольку я не хотел палиться – я мог оказаться достаточно взрослым, чтобы он почуял меня сквозь свою бороду, не знаю, – я продолжал идти, запомнив «Мэйфайр-виллидж».

Мне оставалось только записать это в телефонную книжку.

Наше съемное жилье было за пригородами, где ты начинаешь замечать машины-пенсионеры.

В стране вервольфов.

Не безопасный зеленый городской лужок. Не Мэйфайр-виллидж.

Я хранил свою мелочь три дня, затем подождал, пока Либби уйдет на работу, и сел в автобус.

То, что надо было сделать, – сложная идея Даррена – выследить овцу. Превратить его жизнь в ад. Оставлять куски сырого мяса весь день, оживить его чувства. Подсунуть ему свежий слиток серебра и сказать, чтобы он взял его в кулак, чтобы посмотреть, какой он холодный. Посмотреть, не скривится ли он, когда сквозь пальцы пойдет дымок.

Затем пойдут тайные послания, кровь в кофе, и Даррен даже подумывал записать свой ночной вой и проигрывать его через микрофоны, просто проезжая туда-обратно, пока овца спит.

Идея Либби была войти с ним в закрытую комнату и выйти одной через пять минут.

Одной овцой в мире меньше.

А я просто хотел посмотреть на него.

Он ничего для меня не значил.

Сначала я хотел, чтобы он помог мне, подтолкнул меня к обращению, поскольку я, возможно, возненавижу его так же яростно, как Либби, но, ожидая его так долго, рисуя его в своем разуме, я осознал, что то, ради чего я сдерживал дыхание – ради трансформации, – было как раз тем, чего, как он притворялся, в нем не было. То, что он, наверное, глушил ромом и черным чаем. Таков был специальный рецепт Даррена, чтобы загонять волка внутрь.

Рецептом Либби были мятные леденцы, которые продавали в трубочках из фольги с зелеными полосками для откупоривания. Полоски должны были быть обязательно зелеными.

Я не знал, какой рецепт будет у меня. Я даже подумать не мог о нежелании обращаться.

Квартира овцы была на первом этаже, номер 110 на углу.

Он вошел, наверное, долго грел банку с ланчем, затем проверял, нет ли на его мочалке-бороде капель.

Наверное, это будет для него странно – ощутить это после стольких лет спокойствия.

Я сунул руки в карманы, расправил плечи и пошел дальше, не оборачиваясь.

Теперь он был где-то там. На работе, для которой требовалась желтая каска. И у меня не было денег на обратный автобус, я даже забыл взять бесплатный социальный билет.

На сей раз Либби собиралась спросить меня. Обычно я мог отбрехаться, мой рюкзак стратегически висел на стойке.

Но я приду, когда стемнеет, так что вопросы будут.

Глупо было идти за ним сюда. Ну узнал я, где он живет. Отлично. Теперь – рассказать Даррену и Либби или защитить его, пусть побегает за всех нас?

Я предатель или убийца?

Я пошел, пнув камешек, который должен был полететь в канаву.

Вместо этого он в последний момент отскочил, отрикошетил от бордюра и взлетел, попав по днищу под белой полицейской дверью.

Того «Монтерея».

Овца проехал квартал и запарковался на моем пути, поджидая меня.

Я повернул вправо, чтобы пройти через пустое машино-место.

Я собирался перепрыгнуть через ограду. Пройти всеми местами, которыми и кот не пролезет. Куда даже полицейская машина c приостановкой эксплуатации не пройдет.

– Эй, – сказал он. Я продолжал идти. – Думаешь, что я больше не чую запахов? – сказал он тише, более заговорщически.

Это заставило меня остановиться.

Он учуял меня. Или тех, с кем я жил.

Но, может быть, меня.

Я косо глянул на него без намека на улыбку.

– Садись, – сказал он. – Подброшу тебя до твоего книжного.

Вервольфы не могут сказать, что не созданы ездить с чужаками. Вервольфы сами чужаки.

– Я не кусаюсь, – сказал овца, отступая к задней двери на его стороне. Чтобы открыть ее для меня. – Больше не кусаюсь.

– Откуда вы знаете, что я был в книжном? – сказал я.

– Выглядишь как книгочей, – ответил он и снова сел в водительское кресло, положил руки на руль, оставив открытой заднюю дверь как приглашение.

Я посмотрел направо-налево, поверх машины.

В этом мире были только мы.

Вервольф и овца.

Я оскалился, перешел тротуар и сел в машину.

* * *

Первое, что я понял до того, как он успел выехать на главную улицу, что дверные ручки сзади не действовали, они были бутафорскими.

Это была коповская машина.

Он направил на меня зеркало заднего обзора сквозь решетку, которая все еще была за его подголовником.

– Тебе сколько лет? – спросил он.

– Куда вы на самом деле меня везете? – сказал я, передвигаясь к центру неразделенного сиденья.

Овца снова направил на меня зеркало.

– Ты хочешь знать почему, – сказал он.

– Почему вы прячетесь, – поправил я.

Он кивнул, соглашаясь.

– Люди с… с туберкулезом обычно отправляются в такие типа лечебницы, – сказал он. – Еще с тех времен. Знаешь почему?

– Это вроде лепрозория? – сказал я.

Он захихикал, сотрясаясь всем массивным телом.

– О туберкулезе ты не знаешь, а о лепрозориях знаешь?

Я уставился на его отражение.

– Принцип тот же, – сказал он. – Прокаженные и туберкулезники знают, что с ними, так что отправляются туда же, что и все остальные вроде них. Чтобы не погубить свои семьи.

– Я не почуял никого из наших вокруг, – сказал я.

Это был блеф – насчет того, что я мог почуять. Он не стал высказываться по этому поводу.

– Наверное, тебе следовало в этой фразе обратить внимание на «погубить свои семьи».

– Спасибо, урок мне не нужен.

– Хорошо, – сказал он. – Поскольку не мне учить. Но я знаю, что случилось со мной.

– Вы позволили миру укротить себя, – сказал я. Это были Дарреновы слова.

– Если хочешь называть это так, – сказал он. – Представь, что ты влюбился… в кого-то не из стаи, скажем так.

– В человека.

– В женщину. Жену. И ты пытаешься в этом преуспеть. Больше не выть на луну. Но ведь это накапливается в тебе, не так ли?

Я кивнул с мрачнейшим видом, на который был способен.

Я знал, что это означало «да», потому что мне тоже приходилось сдерживать превращение.

– Это все нарастает, пока ты однажды не просыпаешься ночью в постели и видишь, что она превратилась в бойню. Это выходит сквозь тебя.

Я отвернулся.

Это говорили и Либби с Дарреном, прям один в один. Волк всегда прорывается зубами и когтями наружу.

Но в этом было и иное.

– Скажем, после такой ночи, после такого утра, ты вдруг испытываешь сильное желание отрастить бороду. Аж до ботинок, если это требуется.

– Почему требуется? – сказал я.

Мы были почти у парковки ломбарда.

– Чтобы вытравить этот вкус из своего рта, – сказал он. – Тебе в тот момент это кажется отличной вещью. – Он притормозил, постоянно глядя на меня в зеркало. – Это же лучшая вещь на свете, не так ли? – сказал он.

Я кивнул, все еще смиряясь с этой ложью.

– И вот, – сказал он. – Но всему есть цена. Эта кровь – не дар. На мой вкус она проклятье. То, как я с ней живу.

Он уже был готов уехать, но я спросил:

– На ваш вкус?

– Мы все выродки, – сказал он. – Дворняги, полукровки. С этого все это началось – мы начались. Женщина, которая и так умирала, решила сделать свою смерть стоящей. Это было еще во времена крестьян и серпов. Потому она напилась от пуза отваром какого-то ядовитого растения, затем нагишом вышла к волкам, которые похищали деревенских детей. Чтобы убить их. Но поскольку она предложила себя волкам, они не стали ее есть. Вместо этого они пригласили ее в стаю, и когда она умерла от яда, они лизали ее глаза так сильно, что они перевернулись белками вверх. Она снова вернулась к жизни и стала рожать для них помет за пометом и больше никогда не надевала одежду.

Он встал со своего кресла и отворил мне дверь.

Впервые кто-то делал такое для меня.

– Таковы мы, – сказал он. – Таковы мы, парень. Звери, которых никогда не должно было быть. Случайность. Напоминание о том, кто с кем должен трахаться, а с кем нет.

– Ведь это как раз то, что вы делаете, – сказал я.

Выпрямившись, я был одного с ним роста.

– Вы стали межвидовой помесью, как и она, – сказал я, и прежде, чем я успел поднять руку, прежде, чем я успел даже подумать об этом, он так двинул меня под дых, что у меня аж ноги от земли оторвались.

И он держал меня так, за шкирку в кулаке, его костяшки, наверное, вдавились в кожу моей спины.

– Держись от меня подальше, парень, – сказал он мне прямо в лицо. – Я не такой мямля, как вы думаете. Больше мы не встретимся.

Когда он уехал, я все еще лежал носом в асфальт, пытаясь вздохнуть. Второй раз он двинул мне по морде. Звук был прямо как в кино.

Мне стало лучше после того, как меня вырвало, а затем снова поплохело.

Через улицу на крыльцо книжного вышла хозяйка, глядя на меня, словно ждала, что я вытошню мгновенный снимок.

Я жестом велел ей уходить и закрыл глаза.

* * *

Тем вечером у нас был чили любимой фирмы Даррена. Он приволок из Джорджии целый ящик.

Мы ели молча. Никто ничего не сказал о моем лице. У вервольфов всегда так. Значит, снова в школе мне подбили глаз. Если сказать им это, они почувствуют, что тут надо сделать что-то радикальное. И тогда нам снова придется переезжать. В любом случае это было мое дело. Я был уже достаточно взрослым, чтобы уладить все самому.

Во время шестичасовой викторины Даррен начал рассказывать выдуманную длинную историю о том, как Дед однажды пытался вырастить курицу. Кончилось тем, что он однажды вернулся домой голодным и сунул курицу в пасть. Изюминка была в том, что курица снесла яйцо, которое еще не созрело, потому у него была чистая скорлупка.

Даррену захотелось поиграть с этим яйцом, намазать его, чтобы засунуть в другую птицу, чтобы та его выносила, но Дед всосал его прежде, чем тот успел его коснуться. Посмотреть сквозь скорлупку и все такое.

Либби не слушала, просто читала свою книжку в бумажной обложке.

В бытовке автомойки была целая полка книг, которые оставляли люди. Она проглотила все их. Эта была вестерном.

– У тебя седеют волосы, – сказала она, когда встала и потянулась, чтобы лечь в постель.

Даррен провел рукой по своей щетине, пожал плечами.

– Думаешь, меня из-за этого здесь будут хоть чуть уважать? – сказал он.

– Принеси что-нибудь другое, – сказала она о краденом ящике чили, и Даррен бросил в нее диванную подушку, когда она уходила в спальню. Она поймала ее и бросила в меня. Я позволил ей упасть.

Фингал давал мне право не участвовать сегодня вечером в игре. Не разговаривать.

– Я тоже пойду, – сказал я и направился в свою спальню.

– Что, я воняю? – сказал Даррен, но приглушил звук и не стал громко выкрикивать ответы.

Я лежал в постели, которая прилагалась к трейлеру, и натягивал простыню на рот, пытаясь представить, как чувствуется борода горца. А затем я подумал, насколько отрастет у тебя борода, прежде чем ты забудешь об убийстве жены. И о том, что ты ее сожрал.

Овца было неверным словом, я был уверен.

Скорее Спящий. Спящий Волк.

– Я не расскажу, – вслух сказал я ему, поскольку это делало все настоящим. Хотя я и был уверен, что он сломал мне какую-то кость возле глаза.

А затем я попытался представить себе ту умирающую женщину, ту матерь волков, первую из нас, как она идет в лес, нутро ее бурлит от яда, глаза видят верную смерть.

Если бы они только сожрали ее, как это предполагалось, как она хотела.

Утром меня разбудил вой Даррена.

Он шатался у меня в дверях, самый противный будильник на свете.

– Автобус пропустишь, – сказал он.

Ты все еще ходишь в школу, сказал я себе и вылетел наружу, в этот фарс, наполовину вычистив зубы, и вместо того, чтобы проверить свой язык, как я всегда делал – не стал ли он плоским, не появилась ли посередине та размытая черная полоска, – я потер подбородок, глядя в зеркало.

Я был прямо как та овца, я шел по жизни, притворяясь.

Но все же не был овцой. Я оскалился, чтобы доказать это.

Через десять минут на кухне, через пять минут после того, как я должен был сесть в автобус, я посмотрел на Либби и сказал, что я бросаю школу. Мне не будет от нее пользы.

Она продолжала варить себе кофе. В конце концов, кивнула.

– Я не могу заставить тебя ходить туда.

– То есть ты хочешь сказать, что никогда не станешь умным, как я? – сказал Даррен.

Он не участвовал в этой дискуссии.

– Я могу устроиться на работу, помогать, – сказал я.

Она не протестовала, просто поднесла кружку к губам. Ее окутал пар.

– Я спрошу Гектора на автомойке, – сказала она, и все.

Мне не угрожало стать овцой. Я жил своей настоящей жизнью, не притворной.

– Но ты мог бы сказать мне две недели назад, – сказала Либби и оставила меня.

Через полтора часа, под громыхание по всему дому Дарреновой телевикторины, я вышел на фанерно-цементное крыльцо за своими ботинками.

Они были черными от муравьев.

Я попятился, но это были мои единственные ботинки.

– Ты по чему ходил-то? – сказал Даррен, внезапно снова появившись в дверях со своей утренней бутылкой, качавшейся в левой руке.

– По городу, – ответил я.

Он посмотрел на муравьев, медленно занес ногу, накрыв их ее тенью.

– Прямо будто я великан, – сказал он, затем начал нараспев: – «Крестьяне бежали налево и направо, но нигде не могли они…»

– В Токио нет крестьян, – с отвращением ответил я.

– Если только ты не красивое чудовище, ты крестьянин, – решительно ответил он, сосредоточившись на том, чтобы опустить ногу, раздавив городской квартал медленным хрустким движением.

– Спасибо, – сказал я, заставив его поднять глаза, заслышав мой тон.

– Сказало ожидавшее чудовище, – добавил он и начал сложный процесс воссоединения своего рта с бутылкой, но остановился в последний момент, склонив голову и прислушиваясь к последнему вопросу ведущего телевикторины. – Кенворт, – ответил он в искреннем восторге, вопросительно глянув на меня, чтобы удостовериться, что это действительно происходит. Затем он улыбнулся, позволив бутылке упасть. – Кенворт. Кенворт. Кенворт! – повторял он, с каждым разом все громче, держа меня за плечи и встряхивая на каждом слоге.

Наконец-то он ответил правильно. Рад за него.

Я палочкой подцепил свой правый ботинок и вытряхнул его. Муравьи посыпались дождем. Я смахнул вцепившихся в ботинок рукой.

В одной передаче о природе я видел, как кто-то в Южной Америке использовал пинцет и жвалы муравья, чтобы зашить рану. Просто поднести их к разрезу, дать вцепиться и отщипнуть пинцетом голову.

Эти муравьи кусали бы как порез от бумаги.

Я еще раз вытряхнул ботинок, и черный негатив протектора подошвы отвалился от него. Я все же во что-то вляпался.

Муравьи, которых я вытряхнул, уже сползались к этому чему-то.

Я встал, чтобы дать направлявшейся на работу Либби пройти.

– Очередная машина, очередной доллар, – сказала она, затем посмотрела на мой ботинок. – О, вот куда пропал фарш.

Я посмотрел на него, даже не попрощавшись с ней.

Мясо из холодильника?

Когда я мог на него наступить?

Я взял второй ботинок, его протектор также забило фаршем, и вошел внутрь с ним в руках, показал его Даррену, который лежал на диване в ожидании очередного вопроса. Два подряд верных ответа будут новым мировым рекордом для его возраста.

– Зачем кому-то размазывать гамбургер по моей подошве? – сказал я, поднимая его.

– Старая вервольфовская уловка, – сказал он, все еще пребывая в режиме телевикторины. – Так можно любого выследить. Но надо подмешать в него собственной крови, чтобы собаки держались подальше от следа. То, что в конце вервольфовского следа – зло, разъяренный…

Следующий ответ в этой «категории» – слова, начинающиеся на К, – был Камчатка. Даррен зашипел, упал на диван, снова ошибившись.

– А что? – спросил он про ботинок.

Что.

Я представил дорогу, по которой Либби шла сейчас на работу. Ее большая сумка висела у нее на плече.

– Она выходила прошлой ночью, – сказал я.

– О, да, совсем забыл, парень, – сказал Даррен, прикусывая в возбуждении нижнюю губу. – Думаю, она нашла его. Ту овцу.

Я кивнул. Конечно. Она выследила его. Она выследила меня. Считай, что я вывел ее прямо на него.

– Эй, эй, – сказал Даррен, подзывая меня. – Это мне кое-что напоминает. Что надо сделать, когда перебегаешь дорогу Либ с одним из них? В смысле, с овцой?

Я просто уставился на него.

– Тебе надо найти новую овцу, – сказал он, хлопая себя по бедру, и поскольку я был включен в схему, я снова пошел в книжный магазин, на сей раз обогнув по хорошей дуге автомойку.

Я еще не мог видеть Либби.

Она использовала меня. Он всегда использовала меня. Хуже того, она знала, что я не почую мясо на своей подметке.

Мне хотелось убежать, но я был из вервольфов. Мы постоянно убегаем.

Пара недель, и мы снова тронемся с места. Может, это будет к лучшему.

Я не знал всего. Возможно, у нее были причины.

Лучше от этого не стало.

Я коснулся своего синяка. Скоро и он рассосется.

Я пошел к автобусной остановке просто так и вышел на моей обычной остановке. Постоял, чтобы посмотреть, изменилось ли что.

Все изменилось.

Впервые я пошел в ломбард с кондиционером. Над моей головой звякнул дверной колокольчик.

– Вам чем-нибудь помочь? – сказал здоровяк за прилавком.

– Просто смотрю, – сказал я, избегая зрительного контакта. Стандартная процедура.

Я трогал те самые вещи, к которым, наверное, прикасался овца. Это было как извинение, как прощание.

По большей части извинение.

Здоровяк, за спиной у которого были часы и ружья, двигался вдоль прилавка вместе со мной, чтобы хорошо видеть меня. Но сегодня был не день краж. Сегодня был день похорон.

И все же, чтобы не дать ему расслабиться, я брал то этот свечной ключ, то ту стамеску, покрашенную аэрозольной краской, и рассматривал их со всех сторон, словно серьезно раздумывал. Я старался, чтобы они возвращались в свои ящики со звоном, и держал руки подальше от штанов.

– Нашел что-нибудь по вкусу? – спросил здоровяк, когда я обошел весь магазинчик.

Я посмотрел на гитары на стене у него за спиной, затем взгляд мой скользнул по стеклянной витрине. Я глянул на бинокль, который не мог себе позволить, часы, которые я бы потерял до конца дня, ножи с рычащей волчьей головой на клинке.

И фильмы.

Шесть кассет овцы лежали там, под стеклом, с красной лентой перезаписи и все такое. Это был полный набор. Здоровяк даже подпер их с обеих сторон книгодержателем.

– У тебя уже маленькая дочка? – сказал он, увидев, на что я смотрю.

Я отрицательно покачал головой, но тоже улыбнулся, слишком нарочито, даже глаза от этого засаднило.

Он была где-то там, эта девочка, его дочка. Она была там и была близко. Жила с родителями его погибшей жены, вероятно.

Может, волк, может, нет.

Нет, сказал я ей своим голосом Черного Волка, нет, твой папа не вернется домой.

Но запомни его. Крепко запомни.

Глава 16

Не кричи: «Вервольф!»

– Но ведь это делает меня тоже таким, разве не так? – говорит фермер, который готов разреветься, хотя ему уже одиннадцать с половиной.

– Не-а, – говорит дядя фермера, раздвигая занавески так, чтобы украдкой выглянуть наружу, на толпу. – Ты как мы. Ты это знаешь. Подожди пару лет, малыш.

– Это ты в прошлом году говорил, – говорит фермер.

– Этого не будет никогда, – говорит тетя фермера.

– Ты не поверишь, – говорит дядя фермера его тете, улыбаясь так широко, как фермер никогда не видел. – У одного из них вилы.

Это Техас, сразу под Арканзасом.

– Если они постучат… – говорит тетя фермера как раз в тот момент, как в дверь стучат.

Фермер отступает, губы его вытягиваются ниточкой.

Фермер он потому, что ты либо фермер, как толпа снаружи, либо вервольф.

– Не отвечай, – говорит тетя фермера, протягивая руку, словно длины ее руки хватит, чтобы остановить дядю фермера.

Он все еще улыбается при виде вил.

Легко улыбаться, когда ты уже вервольф.

– Я просто спрошу, не нужен ли им факел, – говорит он и облизывает губы, чтобы рот стал нормальным, и открывает дверь, как обычно, высоко опираясь о стену локтем.

– Джентльмены, – говорит он, вертя головой, поскольку переводит взгляд с лица на лицо.

– Вы ничего странного тут не слышали? – говорит вожак толпы. – Может, ночью?

– Хм-м-м… – говорит дядя, отнимая руку от стены, потирая гладкую кожу. – В смысле странное?

– Мы потеряли двух телят, – говорит кто-то в толпе.

– Жена Гриспа говорит, что видела это прошлой ночью, – говорит другой.

Фермер наклоняется вбок, чтобы посмотреть по туннелю, который делает толпа. На парня в его конце.

– Гриспина? – спрашивает дядя фермера.

– Просто Грисп, – говорит тот. Это он держит вилы. Остальные с ружьями. У двоих позади толпы собаки. Они уже заходятся лаем.

– Так что она видела? – спрашивает дядя фермера.

– Неважно, – говорит Грисп, оглядывая толпу. – Было поздно.

Все они готовы рассмеяться.

– Бигфута, – говорит один.

– Бигфута? – спрашивает дядя фермера, выходя на порог, это последний шаг перед трейлером.

– Что бы то ни было, – говорит вожак, – оно ворует скот и пугает женщин.

– Вам ведь свет нужен, да? – спрашивает дядя фермера, все время прикусывая губу, чтобы не рассмеяться.

Фермер оглядывается на тетю, которая качает головой. Которая, сдается, жалеет, что не вернулась вовремя. В другую семью.

– У меня есть свет, – говорит дядя, возвращаясь за большим фонарем на подоконнике. По дороге обратно к дверям он сбрасывает две батарейки из фонаря. –  Ребят, я не знаю, почему он не… – говорит дядя фермера, уже стоя в дверях, похлопывая фонарем по ладони.

Затем он бежит к духовке, включает конфорку, зажигает тряпку, которую обертывает вокруг резиновой части новенького вантуза.

– Отлично, отлично, – говорит он, подпрыгивая, чтобы пламя занялось. Он смотрит на тетю фермера, которая не смотрит на него, а смотрит на фермера. – Я иду на бигфута, – говорит он. – Вместе с толпой.

Когда факел загорается, он держит его над раковиной, зачарованный им.

В холодильнике лежит то, что осталось от второго теленка.

В грязи за домом четкие волчьи следы, достаточно глубокие, чтобы их заполнила вода. Но они вообще наполовину волчьи. Там еще и отпечаток одной пятки виден в таком следе. Поскольку дядя фермера все еще обращался, когда оставил их.

И когда дядя проходит снова через гостиную, тетя фермера протягивает руку и хватает его за запястье.

Дядя фермера слишком возбужден, чтобы остановиться.

– Что? – говорит он, вырываясь. – Что-что-что?

– Просто бигфут, – говорит она, убеждаясь, что он слушает ее. – Не заставляй их искать кого-то другого, понял?

– Вольфенштейн [37]… – говорит дядя фермера, наслаждаясь звуком.

Он все еще скребет ногами, пытаясь пройти.

Тетя фермера отнимает руку и держит ее высоко, растопырив пальцы, отпуская дядю фермера.

– Ты ведь не будешь идиотом, когда вырастешь, верно? – спрашивает тетя фермера, когда шум толпы удаляется.

Фермер не отвечает.

Он подбирает две батарейки, кладет их рядом на окно, где раньше лежал фонарик.

Через полчаса, лежа на спине и смотря телевикторину, он поднимает глаза к потолку во время рекламы. Там, где прошел дядя с факелом, осталась размытая черная полоса, словно там прилип дым. Посередине ее тусклая красная линия.

Вместо того чтобы что-то говорить, он просто смотрит на нее.

– Ты знаешь ответ, – говорит тетя о вопросе телевикторины.

– Это повтор, – говорит фермер.

– Тогда зачем смотришь? – говорит тетя, закрывая глянцевый журнал, потому что ей надо было на работу.

Сначала фермер думает, что она разговаривает с ним о красной линии на потолке. Но она уже исчезла.

Наконец-то его тетя ушла на работу.

Чтобы посмотреть, действительно ли полоса исчезла, фермер скатывает в комок кусок туалетной бумаги, прицепляет к вешалке и проводит по черному мазку на потолке.

Завиток дыма, и ничего больше.

– Понятно, – говорит фермер и вешает вешалку на место, идет смочить туалетную бумагу. К тому моменту, когда он возвращается в гостиную, туалетная бумага, которую он оставил на полу, горит. Он бросает комок мокрой туалетной бумаги, хватает вешалку и убирает факел с ковра.

Это бесполезно. Ковер несколько мгновений дымится, затем быстро подхватывает пламя.

Фермер топчет его ботинками, но пятно слишком большое. А его дядя все еще в полях, играет в Вольфенштейна, уверенный, что видит бигфута там и там, и толпа следует за ним.

Фермер смотрит, как пламя прыгает по ковру. Он отрицательно мотает головой – нет, пожалуйста, он уберет ее, он не хотел, но это не имеет значения, уже слишком поздно.

Он бежит в спальню за своим голубым рюкзачком, в котором лежит обувная коробка, и стоит снаружи, глядя, как горит трейлер, когда возвращается его дядя, на несколько минут опережая толпу.

Поскольку он бежит слишком быстро, его следы снова половинчатые, он не останавливается рядом с фермером, сидящим между мусоросжигательными бочками, потому что ему кажется, что эта часть пастбища сегодня может не сгореть.

Вместо того чтобы остановиться здесь, дядя фермера ныряет прямо в горящую дверь, уже выкрикивая имя фермера.

Его глотка не годится для слов, так что это только неразборчивый вой.

Впервые в жизни, и по большей части потому, что он скрывается между бочками, фермер поднимает лицо и воет в ответ.

Остальная часть толпы, наконец, проламывается сквозь кусты, тяжело дыша, с бесполезными против огня ружьями и вилами.

– Он что… – говорит тот, кого зовут Грисп, фермеру, встряхивая его, чтобы вывести из ступора.

Внутри, в пламени все трещит и взрывается. Все выбрасывает искры в черное небо.

– Вы нашли его? – говорит фермер, словно во сне.

Грисп смотрит на него, затем прикрывает лицо, когда часть трейлера обрушивается внутрь себя.

– Кого?

– Бигфута, – шепчет фермер, не называя настоящего слова.

Глава 17

Метка Зверя

1

Много лет мы были гробоносцами, перевозя мою маму из штата в штат.

То, что у нас было, на что я никогда не смотрел, поскольку боялся, что этого будет недостаточно, – это локон ее волос в черной бархатной коробочке из-под кольца.

Однако вещи теряются.

С вервольфами всегда так. Вот у тебя что-то было, и вот осталась одна история об этом.

Мы снова были во Флориде. Десять лет назад это было самым дальним местом, куда мы смогли добраться от того ручья, где мы на берегу закопали Деда, от того трупа полицейского на парковке. От Рыжего.

Часть нашей жизни начала сползать с нас, как шелуха, с той самой первой ночи в Арканзасе. Когда мы неслись через тот вечный мост, когда ветер поднялся с поверхности озера, пройдя под нами, и от этого открылись все наши картонные коробки, вся наша жизнь взлетела вверх, ее разбросало по воде, темной от новолуния, в зеркале заднего обзора.

Тогда за рулем сидел Даррен, и он кивнул тому, что случилось у нас за спиной, и просто дал газу «Эль Камино», отключив фары с ощутимым щелчком.

– Это не лучший твой трюк, – сказала Либби о вождении вслепую. – Настанет день, и ты убьешься.

– Ночь, – поправил Даррен, долгим взглядом глянув на нее со своей дьявольски пофигистичной улыбкой.

Это его изображение я хотел бы поместить на флаер, приклеить на опору ЛЭП, на все столбы электропередачи в Джексонвилле.

Даррен пропал.

Когда ты живешь с дальнобойщиком, привыкаешь, что его не бывает по многу дней. То есть когда он по-настоящему пропадает, ты просто живешь себе как обычно. Но затем вспоминаешь.

Через несколько дней после его исчезновения Либби бросила работу в бакалее. Так я понял, что на сей раз что-то пошло не так. За много лет она только один раз получила работу в бакалее и держалась за нее всеми когтями. Все поврежденные коробки с крупами, все просроченное мясо, весь хлеб не с теми цветными прожилками – это же все кто-то должен забирать домой.

Но ни я, ни она не знали, с чего начинать поиски Даррена.

Мы ходили к участку, мы звонили в тюрьму, мы смотрели, не лежит ли он, сбитый, в дорожной канаве.

Не будь это город, Либби смогла бы отследить его по запаху.

Если бы я был детективом, я легко бы его нашел. Детектив заходит в комнату и тут же понимает, в какую дверь ушел преступник.

Я не был детективом. Мне было почти шестнадцать. Я был высоким и тощим, волосы лезли мне в глаза, щетина на подбородке шуршала, когда я проводил по ней пальцем. Я не мог прекратить делать этот звук, звук только для меня, постоянное напоминание о том, чем я не становился. Чем я, вероятно, никогда не стану.

Мне хотелось оскалить клыки на весь мир, хотелось показать Даррену и Либби и всем, что таилось во мне. Однако сколько бы я ни скреб свою щетину, волк не появлялся.

– Если бы я только знал своего отца, – сказал я Либби в один из дней без Даррена, когда мы обшаривали глазами каждую травинку в канаве, а за спиной у нас стопорился трафик. – Может, он тоже был из поздних, как и я. В смысле, для сельского.

Поскольку Либби не думала, что я смотрю, я поймал ее лицо в зеркале. Увидел то, как растянулись и одновременно поджались ее губы. Это было не потому, что я использовал терминологию Даррена. Это потому, что мой отец был жестко запрещенной темой. Как любой, от кого беременеет четырнадцатилетка.

– Если бы да кабы, – сказала Либби. Голос ее звучал как обычно.

– Если бы да кабы, – согласился я.

Типа.

По радио мы услышали о соревновании по поеданию хот-догов. Заранее в качестве воспоминания мы держали в наушниках Даррена любимую его станцию. Классический рок, банальные диджеи.

Эта радиостанция рассказывала о соревновании по поеданию хот-догов.

Я посмотрел на Либби.

– Он всегда говорил, – сказал я.

Она знала.

Великим планом Даррена, если маршрут позволит, было стать знаменитым и богатым, победив в поедании хот-догов. Преимуществом было то, что он мог обратиться до и после соревнования. Это сделало бы его достаточно голодным, чтобы выиграть, а потом сжечь все проглоченные калории.

У него наготове даже был фирменный трюк – сожрать двенадцать или пятнадцать хот-догов, поднять правую руку и упасть в обморок от боли, потеряв палец, который он только что откусил.

Он победил бы и по стилю, и по способностям. Фаворит толпы и лучший боец за столом.

Всю свою жизнь он ждал радиорекламы, которую мы только что услышали.

До состязания оставалось два дня.

Мы снова проверили тюрьму, затем доску-планшет на стене со списком сбитых на дороге, которых уже стащили в болото аллигаторам на корм.

– Не надо нам было возвращаться во Флориду, – сказал я. – Во Флориде и Техасе всегда плохие новости.

– Нам уже не осталось куда бежать, – ответила Либби.

Пока она расхаживала взад-вперед по гостиной, все перечитывая одну и ту же страницу своей книжки, я позвонил на две крокодильи фермы в районе. Спросил, нет ли у них новых борцов, новых ковбоев. Любой, кому никогда не нужны деньги, делают это, чтобы повыпендриваться.

Конечно, был еще зоопарк, но когда я позвонил, то, что я услышал по телефону, означало, что Даррена там нет.

Я понятия не имел, где он может быть.

– Думаешь, он нашел кого-то? – сказал я, наконец, Либби, поскольку она тоже должна была об этом подумать.

Он путался с женщинами на дороге и раньше, пропадая на несколько дней кряду, а в этом году он был в том же возрасте, что и Дед, когда встретился с Бабушкой на том параде. Но все же.

– Вервольфы так поступают? Просто уходят? – добавил я, когда Либби не ответила.

Когда она подняла на меня глаза, они были древними, усталыми, грустными и бешеными одновременно.

– Мужчины – да, – сказала она.

– Но он твой брат, – сказал я.

– Он твой дядя, – ответила она.

Мне не надо было спрашивать. Просто, когда Даррен заявил об этом, о том, что сейчас он в возрасте Деда, когда тот встретил Бабушку, то по тому, как он возвысил голос, он словно бы пробовал эти слова на вкус. Как будто должно было последовать что-то еще.

Может, вот это.

Однажды утром он ушел на обучение в «Санобработку БНП» – «Больше Никаких Паразитов» – и днем с работы не вернулся.

Может, он просто ушел? Оглянулся ли он хоть раз, чтобы в последний раз поймать наш запах?

Когда Либби приехала в головной офис БНП в поисках его, один из санобработчиков как раз вернулся. На лбу его были рабочие очки, от него так разило пестицидами, что у нее аж слезы из глаз потекли.

В конце концов, он рассказал, что Даррен начал пить за ланчем, и его попросили забрать пойло домой к полудню. Конец обучения, конец истории, очень жаль.

– Он появится, – сказал санобработчик. – Но мы не можем его взять – он не будет здесь работать. Если что, понимаете, случится, то мы ни при чем.

Либби понимала. Даррен принадлежал федеральным автострадам, не конторам, не команде.

Вечером перед состязанием по хот-догам она пошла к задней двери. Чтобы почитать одну из своих книжек под прожектором, подумал я, но когда я посмотрел, ее одежда была сложена на ржавом садовом стуле так, как она всегда делала для возвращения.

Десятью минутами позже и весь остаток ночи ее вой заполнял все уголки и щели того города, просачивался в каждую его пору.

Вервольфы не делают такого постоянно, как показывают в кино. К тому же не было этой тупой луны.

Ты воешь так, когда твой брат пропал.

Ты воешь, словно хочешь, чтобы он услышал тебя. Когда он нужен тебе.

На другой день все диджеи говорили о волке. Они даже проигрывали клипы, включали в разговор специалистов, накладывали вой Либби на песни.

– Хорошо, – сказала Либби.

Она читала все ту же самую страницу своей книги.

Состязание было у воды, и круизные суда были как огромные стены на фоне всей этой пугающей синевы.

Состязание по хот-догам шло как обычно, за исключением того, что на голове у одного из участников был белый холщовый мешок, и в нем были прорезаны дырки. Из-за этого он выглядел как пугало. Ведущий состязания устроил шоу из выстригания дырки возле его рта при помощи ножниц.

Когда прозвенел гонг к началу состязания, я попытался сосчитать, сколько хот-догов таинственный участник обмакнул в соус и проглотил, но одновременно я также пытался увидеть его пальцы. Таинственный гость проиграл, а Даррен выиграл бы. Прежде чем ведущий снял с него колпак, показав, что это был утренний ведущий, я понял, что мы проделали весь этот путь напрасно.

– Они никогда не выглядят так, как представляешь по голосу, – сказал я Либби.

Она дала волосам упасть на лицо, стараясь не заплакать.

Я повел ее к машине.

– Что значит «Каталина» [38]? – сказала она, ударив рукой по панели. Даррен снял это название с бока машины, приделал к бардачку, поскольку, сказал он, это Флорида, и нам нужна настоящая лодка для плавания, верно?

Но лодка называлась катамаран. Не «Каталина».

И вервольфы в любом случае на лодках не плавают.

Поскольку мы были в городе, вести пришлось Либби. Поскольку она не могла, мы просто посидели.

– Иногда забываешь, – сказала она наконец.

Я посмотрел на нее в ожидании.

– Мне папа про это рассказывал. Что… если ты, будучи волком, получаешь достаточно тяжелую рану, то, когда ты утром превращаешься в человека, ты можешь ничего не помнить.

– Амнезия, – вставил я.

– Вроде того, – сказала Либби. – Но он говорил, что как-то видел лицо парня, который… ну, забыл. Когда он обратился, его челюсть была другой. Вроде как поскольку он не мог вспомнить, кто он, волк все равно собрал его воедино. Он не знал, куда идти, не помнил куда, и для него что одно лицо было, что другое.

– Он все еще знал, что может обращаться?

Либби не ответила.

Я попытался представить Даррена с другим лицом. Я помнил, как однажды в темноте прикоснулся к его лицу кончиками пальцев, чтобы удостовериться, что это он. Я до сих пор видел, как он проломил стену в мою спальню, чтобы спасти меня. Я помнил каждый бассейн, в который падал продавец его любимых подержанных машин, и выражение глаз того продавца.

Я вышел из машины, пошел прочь.

Либби позволила.

Все рассыпалось, насколько я понимал. Видимо, скоро останемся только она и я. Этого достаточно, но нет.

Я ненавидел Даррена, я бы руку себе отгрыз, только чтобы увидеть его еще один раз.

Я провел ночь под верандой заброшенного торгового центра напротив БНП. Все их фургоны были припаркованы перед конторой, как огромные белые жуки. У них даже были комичные усики над ветровым стеклом. Так ты узнаешь, что вызываешь БНП.

Я первым вошел в дверь в девять утра.

– Я ищу моего дядю, – сказал я женщине за столом.

Она была лет на десять старше Либби, подумал я, что-то вроде бордельного отброса – слишком много сигарет, недостаточно света, ногти кривые, как птичьи когти, крашеные рыжие волосы, в левом ухе с двадцать серебряных сережек в ряд. Не тот раздражающий старшеклассник, что помогал тогда Либби. Но я не надеялся на старшеклассника. Я надеялся на ответы.

– Он тут работает? – спросила она, не отводя взгляда от моего лица так, что мне захотелось отвернуться, потому что она прочтет все.

– Работал, – сказал я. – День или два.

– О, – сказала она. – Тот новичок, Даррелл.

– Даррен, – поправил я.

Вскоре вернулся тот самый санобработчик, который снова рассказал мне эту историю. На сей раз он не вонял пестицидами, но рабочие очки все еще были у него на лбу. Может, он так волосы придерживал, чтобы на глаза не падали.

Убедившись, что я с той леди, что уже приходила, санобработчик пожал плечами, посмотрел сквозь толстое стекло на дорогу и рассказал то же самое. Даррен на ланче начал выпивать в том мексиканском фастфуде, и наверняка у него в кармане была бутылка или фляжка, поскольку к трем он едва на ногах стоял.

– Он просто ушел? – спросил я.

– Он сказал, что знает дорогу.

Это было похоже на Даррена, все так. Из двух вещей, которых он никогда ни от кого не принял бы, одним было направление. Вторым был совет.

– А он, скажем, не мог попасть под струю химиката? – спросил я, нажимая пальцем на воображаемый распылитель, направленный мне в лицо.

– У него патент должен быть, чтобы с этим работать, – ответил истребитель. – Он был только посыльным.

Нет, сказал я про себя. Он был волком.

– Спасибо, – сказал я, не зная, о чем еще спросить.

Санобработчик похлопал меня по плечу, одновременно пожав мне руку, подтянув меня достаточно близко, чтобы я ощутил идущий от него запах пестицида.

Наверное, Либби просто почувствовала бы его.

Может, потому, что я еще не обратился, у меня не было настоящего нюха.

Может, это было из-за того, что во всем важном я не был волком.

Я уже положил руку на ручку двери, когда остановился и посмотрел на женщину за стойкой. Она пыталась заставить ручку писать. Как она вообще могла держать ее с такими-то когтями, я не понимал.

– Эй, – сказал я, снова обратившись к истребителю, который уже почти вышел из комнаты, – вы не помните, что он пил? Понимаете, тогда я смогу понять, когда он вернется.

Он кивнул, понимая.

– «Корону» [39], – сказал он, словно извиняясь за то, что он мне об этом сказал.

Пиво.

И еще больше пива в его комбинезоне звякало на каждом шагу. Или во фляжке.

Это тот, кто жил на клубничном кулере. Вервольф, для которого единственной и главной религией был клубничный кулер.

– Что-то еще? – спросил санобработчик.

Женщина за стойкой тоже смотрела на меня.

Санобработчика звали Рэйфорд, судя по вышитому курсивом имени на груди.

Женщину – Грейс-Эллен, судя по бейджу.

Я покачал головой – ничего.

Поскольку я не доверял собственному голосу.

В ту ночь, когда Грейс-Эллен пришла оттуда, куда уходила после того, как заканчивала работу, – я намазал гамбургером и кровью Либби ее шины, я ждал в гостиной. Просто стоял там в темноте.

Вервольфам плевать на проникновение со взломом.

Вервольфам не плевать на своих дядей.

Мы решили в первую очередь зайти к ней, поскольку Рэйфорд держал свое вранье наготове.

Грейс-Эллен может оказаться необходимым сочинять на ходу. Она может оставить дырки, через которые мы могли бы заглянуть. Через которые мы увидели бы Даррена.

Когда на пороге зажегся свет и заставил меня вздрогнуть, она бросила ключи в пустое пространство за своим консольным телевизором.

– Думаю, можно сказать, я все еще ищу своего дядю, – сказал я.

Грэйс-Эллен повернулась было, чтобы бежать, завопить в ночи, но за спиной у нее в дверях стояла гигантская волчья тень.

Или, вероятно, то, что она назвала бы Либби.

И она была достаточно близко.

У Либби глубоко в груди заворочался рык, губы задрались, нить слюны легла полосой на пол. Когда мы хотим, когда мы по-настоящему пытаемся, мы можем быть страшнее смертного греха. Мы можем породить тридцать столетий легенд.

И даже когда не пытаемся, наверное.

Либби перенесла вес со своих передних лап, собираясь встать. Я понимал, что это чтобы напугать Грейс-Эллен, но мне не хотелось обоссаться.

Я обошел ее и закрыл дверь перед Либби.

– Теперь, когда мы знаем, что ждет нас снаружи… – начал я и обернулся, как раз когда Грейс-Эллен набросилась на меня со своими когтями.

Нет, я увидел это как в замедленной съемке: не ее когти, не ее кривые ногти.

Это было – я чуть не рассмеялся.

Это была шпора для петушиных боев. Поскольку это была Флорида. Шпора была всего два-три фута длиной, отличная вещь для сумочки, с маленьким колечком для пальца, куда вставлялась нога петуха.

Моя кровь брызнула веером темно-красного цвета прежде, чем я успел поднять руку против косого удара, который она нанесла мне от плеча до ребер с другой стороны. Рана не ощущалась как порез, она словно нашла отрывное ушко провода в моей груди и вытянула его сразу, слишком быстро, чтобы успело стать больно.

Но больно стало.

Не задумываясь, я понял, что придется накладывать шов. Когда видел много растерзанных тел, начинаешь понимать. Не потому, что шпора Грейс-Эллен резанула глубоко, но потому, что она была с зазубринами. И зарастет она неровно, если будет шанс.

У меня появлялись собственные истории.

Я думаю, что мог бы улыбаться, когда мы оба оказались запертыми в этой вспышке мгновения.

Но затем меня ударило серебро.

Я никогда такого не ощущал. Прежде меня кусал ядовитый паук, и красные ниточки расходились во все стороны от укуса, и это было ближе всего.

За исключением того, что вот этот паук должен был быть размером с мотоцикл и с электрическими жвалами.

Я встретился взглядом с Грейс-Эллен и увидел, что она знала, знала о нас, она знала, что делать, а затем вокруг нас в воздух с грохотом полетели щепки.

Либби услышала, как я втянул воздух, учуяла мою кровь.

Грейс-Эллен обернулась со своей серебряной шпорой, но, как говорит Даррен, здесь нужно нечто большее. Нужно тысячу петухов с тысячью шпор, и даже тогда всем им надо преодолеть зубы Либби.

После смерча, в котором сцепились Либби и Грейс-Эллен, я лежал на полу кухни, Либби нагая и такая человечная, моя мать, держала свое лицо так близко к моему и орала, чтобы я смотрел на нее, чтобы я, твою мать, смотрел прямо на нее, чтобы она не потеряла нас обоих в одну ночь.

В третий раз в жизни я слышал от нее ругань.

Я закрыл глаза.

2

Нам никогда не следовало возвращаться во Флориду. Но нам пришлось.

Либби была права – у нас кончались места для бегства. Вернуться во Флориду – никто из нас не сказал бы этого, но это было словно вернуться в нужное место, в нужное время, начать все сначала. Переиграть. Сделать лучше. Сделать так, чтобы мы не начали с того, чем кончили.

Я не обратился, чтобы спастись от смерти, как должны бы вервольфы.

Может, я никогда не обращусь, понял я.

Может, некоторые никогда не обращаются. Может, я был обречен просто быть вервольфом в своем разуме. Или, может быть, я отдавал свое бытие вервольфа в обмен на возвращение Даррена.

Думаю, я пошел бы на такую сделку.

Черт с ним, с будущим, верно? Значение имеет сейчас. Когда у тебя нет будущего, настоящее значит все.

После того как серебро соприкоснулось с моей кровью, я то отключался, то возвращался, бился в руках, которые я считал руками Либби, которые я считал руками моей матери, пока не открыл глаза.

Надо мной стояла Грейс-Эллен, а прямо рядом с ней Либби, которая держала в руке кухонный нож, крепко прижимая его к горлу Грейс-Эллен.

Либби никогда мне не рассказывала, но я понял, что так и не упал на пол. Грейс-Эллен подхватила меня, держа как ребенка, и именно потому Либби не разорвала ей глотку в первую же секунду.

Но она была готова это сделать, зубами или нет.

Как оказалось, Грейс-Эллен знала, как нас убить, но знала и то, как вернуть нас.

Секрет состоял в том, чтобы сварить говяжий бульон с собачьей кровью. Либби добыла собаку. Вообще, сдается, она добыла всех собак с улицы на случай, если имеет значение порода или количество крови. Пол кухни был липким от крови мертвых собак, словно она могла запасти их, положить на чашу весов моей жизни.

Это сработало.

Варево не надо было пить. Его заливали прямо в рану, Либби раскрывала ее края, чтобы рана была как открытый рот, чье дыхание пахло могилой.

Я думал, что она кричит, или какой-то хозяин собаки кричит, или эти фермеры в конце концов собрались в толпу, нашли нас, но я полностью уверен, что слышал собственный голос.

Грейс-Эллен охладила мой лоб мокрой тряпкой.

Либби расхаживала взад-вперед перед окном. Из-за того, что случилось с собаками, по улице разъезжали полицейские машины, освещая прожекторами все углы и закоулки ночи.

Мы не могли оставаться здесь надолго, я понимал, особенно когда входная дверь косо висит в своей раме. Когда вой Либби передавался по радио, а окровавленные отпечатки ее лап были на тротуаре. Не при этом выражении глаз Либби, когда она стояла, привалившись спиной к стене, готовая драться когтями и зубами, чтобы забрать с собой как можно больше.

Когда раскаленно-белый свет прожектора ударил в переднее окно, Либби оскалилась.

Свет словно все понял, он двинулся дальше. Пока.

– Она всех их убьет, не бойся, – сказала Грейс-Эллен, перекладывая тряпочку, чтобы оставшийся в ней холод оказался снаружи.

– Ей не придется, – сказал я, закрывая глаза. Слезы покатились все равно. И мой дурацкий подбородок по-дурацки дергался, как дурацкая слива. – Я смогу…

– Тс-с, тс-с, – сказала Грейс-Эллен и сделала для меня, наверное, самую большую милость, которую кто-то делал для меня за пятнадцать лет: она положила тряпочку мне на глаза, чтобы скрыть мои слезы. – Думаешь, серебро повредило бы тебе, если бы ты не был как она? – прошептала она.

– Но…

– Быть вервольфом – не обязательно иметь клыки и когти, – сказала она, и ее губы скользнули по моему уху. Она была так близко, говорила так тихо. – Это внутри. Это то, как ты смотришь на мир. И то, как мир в ответ смотрит на тебя.

Я нащупал ее руку, придерживающую тряпочку.

К рассвету я мог стоять. Грейс-Эллен выдавила суперклей на палочку от леденца и промазала им мою рану, затем свела вместе рваные, обваренные края, подула на клей. Ее дыхание казалось холодным по сравнению с обжигающим жаром высыхающего клея.

Он не дал мне развалиться. Он неплохо держал.

Либби была одета в одежду Грейс-Эллен: джинсы сели нормально, рубашка – нет, из шлепанцев торчали пятки. Ей было все равно. Она сжимала и разжимала левую ладонь. Рот ее был крепко сжат.

– Спасибо, – сказала она, отводя меня от Грейс-Эллен. Нет, забирая меня у Грейс-Эллен. – Я заплачу за ремонт двери.

– Это всего лишь дверь, – сказала Грейс-Эллен.

– И твою машину, – сказала Либби, резко отведя взгляд.

– Машину? – сказала Грейс-Эллен.

Мне не надо было смотреть на шины Грейс-Эллен. Либби пробыла с ними наедине секунд двадцать. Еще немного, и ее маленькая «Хонда» лишилась бы и ветрового стекла, и капота, и крыши.

– Я не знаю, где он, – сказала Грейс-Эллен, и в голосе ее звучал вызов.

– Ты просто узнала насчет нас, – сказала Либби, принимая вызов. – А он, так получилось, один из нас. Работал там же, где и ты.

Грейс-Эллен втянула воздух, выдохнула, отвела взгляд от руки Либби, висевшей вдоль тела – таким образом, что я мог сказать, что она понимает значение движения пальцев Либби – так ты делаешь, когда вот-вот обратишься. Если твоя ладонь сжата в кулак, твои когти вонзятся в твою же ладонь, когда полезут наружу.

Нет. Не вонзятся. Пробьют.

Я кивнул, будучи готовым ко всему, что может случиться, к тому, куда нас может завести остаток этого дня, но затем Грейс-Эллен решительно сказала:

– Я знаю, это из-за моего мужа, – сказала она, перехватив тон Либби. – Вы первые, с которыми я столкнулась за… уже два года.

– Тогда мне надо поговорить с твоим мужем, – сказала Либби, сжимая ладонь в кулак, что было вряд ли менее угрожающим.

– Мне тоже, – сказала Грейс-Эллен, затем снова посмотрела на меня. – Вы правда живете на дороге и не знаете старого образа жизни?

– Мы из Арканзаса, – сказал я.

Грейс-Эллен вежливо улыбнулась.

– Мой муж, Трайго, был из Техаса.

– Мы не все знаем друг друга, – сказала Либби.

Я задал очевидный вопрос:

– Был?

– Он умный для волка, – сказала Грейс-Эллен Либби обо мне.

– Он умный вообще, – сказала Либби, и ее голос снизил передачу для подъема.

Грейс-Эллен тонко улыбнулась. Ей это понравилось.

– Он не бросил бы нас просто так, – сказал я прежде, чем успел заткнуться.

– Твой дядя, – сказала Грейс-Эллен.

– Мой брат, – сказала Либби.

– Мне жаль, – ответила Грейс-Эллен.

– И он не мертв, – добавил я.

Грейс-Эллен не посмотрела на меня. Может, потому что лучше было оставить мне эту веру.

– Не мертв! – сказал я, оскаливаясь, волк во всем, кроме тела.

Либби взяла меня за локоть, удерживая на месте.

– Твой босс врал насчет пива, – сказала Либби. – Зачем ему врать, если он только не спрятал его где-то?

– Рэйфорд, – сказала Грейс-Эллен. – Он, наверное, просто забыл, что все пьют.

– А что, если он не просто забыл? – сказала Либби.

Грейс-Эллен в конце концов подняла взгляд. Что-то прошло между ней и Либби. Грейс-Эллен кивнула, оттолкнулась от дивана, о который опиралась.

– Вот, – сказала она, подбрасывая что-то вверх.

Поскольку я стоял ближе, я перехватил это в воздухе. Моя грудь взвыла от движения. Это была серебряная шпора.

– Перемирие, – сказала Грейс-Эллен.

Не спрашивая разрешения у одного из двух вервольфов в комнате – одного вервольфа, – Грейс-Эллен поднесла к уху трубку телефона. Пластик застучал о ее серьги.

– Рэйфорд, – сказала она нам, кому звонит.

Либби шагнула вперед, глаза ее пылали, но Грейс-Эллен подняла руку, словно этого было достаточно.

Жену Рэйфорда звали Марси.

Через двадцать секунд ничего не значащей вежливой болтовни Грейс-Эллен положила трубку, посмотрела на нас.

– Что? – сказала Либби.

– Рэйфорда нет дома, – сказала Грейс-Эллен, словно в трансе. Словно только просыпалась.

– И где он? – спросил я, поскольку кто-то должен был спросить.

– Охотится, – упавшим голосом сказала Грейс-Эллен.

– Где? – спросила Либби.

– Он вернется вечером, – сказала Грейс-Эллен.

– Это не очень хорошо, – сказала ей Либби.

– Сегодня воскресенье, – сказала Грейс-Эллен, словно это было ответом на вопрос, который мы не подумали задать. – В воскресенье офис закрыт.

– Мы уже были в офисе, – сказала Либби.

– Вы были в приемной. Я могу пойти… я могу проверить их график по производственным расходам, квитанциям, посмотреть, где они были в тот день, показать то, чем они не занимались. Как долго ты можешь отслеживать кого-то от определенного места?

– Он мой брат, – ответила Либби.

– Это не Рэйфорд, – сказала Грейс-Эллен, вставая и снимая кольцо с ключами с крючка на стене.

– Он санобработчик, – сказала Либби. – Как ты получила эту работу? Думаешь, случайно?

– Это допрос? – сказала Грейс-Эллен, выпрямляясь и в упор глядя на Либби.

– Но ты там работаешь.

– Мне дали место на регистрации, когда они пытались уговорить Трайго работать на них. Затем, когда он исчез, – я уже знала, что и как тут делать.

– Трайго? – спросил я, когда внезапно стало слишком тихо.

– Мой муж, – второй раз сказала Грейс-Эллен.

Жгуче глянув на нас – скорее предостерегая нас с Либби от того, чтобы задавать еще вопросы, – Грейс-Эллен кивнула нам, чтобы мы следовали за ней по коридору.

– Куда мы идем? – спросила Либби, стараясь идти впереди меня. Поскольку мы знали, что за каждой дверью было ружье, на каждом шкафу.

– Мы ведь не можем взять мою машину, верно? – сказала Грейс-Эллен, распахивая исцарапанную дверь в гараж.

– У тебя две машины? – сказал я.

– У Трайго был «Форд» с регистрацией графства, – сказала Грейс-Эллен, хлопнув по стене, чтобы электрическая дверь открылась с толчками и скрежетом. – Но здесь он держал свое сердце.

Это была тюнингованная машина под пятнистым брезентовым чехлом.

– Твой брат, – сказала она Либби, – он младший или старший?

– Моего возраста, – сказала Либби, входя и окидывая гараж взглядом сразу, чтобы быть уверенной, что он безопасен для меня. – Мы близнецы.

– И оба волки? – впечатлилась Грейс-Эллен. – Ты же знаешь, как это работает, да? Обычно всегда есть кормилец.

– Что? – спросил я.

– Как вы так долго оставались в живых? – сказала Грейс-Эллен Либби и мне и одним широким жестом сдернула чехол с машины своего мертвого мужа. С него полетела пыль и мертвые мошки и осели на поблекшую черную краску. На облупившиеся белые гоночные полоски. На непривычную раму, на целое заднее стекло, на основание штыревой антенны, однажды, по неудачной идее, водруженной на крышу.

Мое сердце подпрыгнуло аж до глотки, рука сжалась в кулак, и я чуть отвернулся, словно избегая удара.

– Нет, – сказал я.

Да.

Это был «Эль Камино». Наш «Эль Камино». Поскольку он был припаркован тылом к нам, я видел ноль на пятне сигаретного ожога на панели над радио. Всю дорогу от Арканзаса в тот первый раз я смотрел на это пятно, воображая, что однажды оно достаточно разогрелось, проплавило заднее стекло, вытекло на панель и с шипением проделало этот кратер в виниле.

Либби открыла рот, словно хотела что-то сказать, но получилось что-то вроде зевка, когда ты хочешь вздохнуть, но не можешь.

Думаю, это особое ощущение для вервольфов.

Если мы действительно те, кто мы есть, из-за того, что мы подцепили что-то от летучих мышей, тогда это сосущее чувство под нашим нижним рядом зубов, вероятно, древний эхолокационный инстинкт. Это то, что ты используешь, когда хочешь издать очень тихий звук или найти кого-то, кто его издает.

Это то, что ты делаешь, когда ты один, но не хочешь так.

Я схватил Либби за руку, потащил ее в машину, и поскольку Грейс-Эллен не знала этой педали, потому что «Эль Камино» был припаркован на гладком бетоне, и поскольку Рыжий прикрутил головку блока цилиндров 427 к этой 396, «Эль Камино» скрежетнул шинами, когда мы стронулись с места, и дернул носом, когда Грейс-Эллен дала по тормозам, остановившись в резком утреннем свете.

– Это невозможно, – сказала, наконец, Либби.

Но это было. Это было уже десять лет.

3

Поскольку все необходимые Грейс-Эллен квитанции оказались в кабинете Рэйфорда, я выбил локтем окно в двери.

– Он узнает, что мы тут побывали, – сказала Грейс-Эллен.

– Нет, если я первой увижу его, – ответила Либби.

Грейс-Эллен подумала об этом, подумала еще немного, затем осторожно просунула руку в окно и открыла дверь.

Мы вошли следом за ней, сели в кресла клиентов, пока она просматривала квитанции за много лет.

– Смотри только нужные. За прошлую неделю.

Грейс-Эллен не ответила, раскладывая какую-то сложную схему на полу.

– Ну? – сказала Либби.

– Тс-с, – ответила Грейс-Эллен.

Либби зашипела сквозь зубы, встала из кресла, вернулась в приемную. Кулер там гортанно заклокотал, затем снова.

– Надо пить как можно больше воды перед тем, как обернуться, – сказала Грейс-Эллен, не поднимая взгляда от счетов и квитанций. – Иначе твоя кожа… постареешь раньше срока.

Я откинулся в кресле, изучая потолок и понимая, что я даже не знаю, сколько еще предстоит узнать.

– Я встречался с вервольфом, который делал поддельные серебряные пули, – сказал я ей, словно пытаясь войти нос к носу в блиц-игру, пан или пропал.

– Это всего лишь легенда, – сказала она, ни на йоту не заинтересовавшись, все еще занимаясь своими раскопками.

– Но это правда.

Она раскладывала их, похоже, по цветам, но затем проверяла по размеру, затем тщательно складывала по датам, словно одно неверное дыхание могло уничтожить то, что, по ее мнению, она искала.

– Этого не может быть, – сказала она.

Ее пальцы дрожали.

– Что твой муж делал с овцами? – спросил я чуть тише, поскольку Либби была поблизости, но больше потому, что я все еще не был уверен в том, что она поступила в Огасте правильно.

– Овец едят, – сказала Грейс-Эллен, слушая вполуха.

– Я говорю об овцах, – сказал я.

– Что-то не так, – сказала она, наконец, положив последнюю квитанцию, как самую плохую карту таро и отрываясь от расклада ради большей картины, лучшего обзора.

– Эй, – крикнул я в другую комнату, поскольку Грейс-Эллен ничего не сказала вслух. Только, как я понимал, что-то решила у себя в голове. Словно перепроверяла. Словно пыталась отговорить себя от чего-то.

В дверях появилась Либби, отирая рот запястьем.

– Такого не может быть, – сказала Грейс-Эллен.

– Объясни, – сказала Либби.

Грейс-Эллен коснулась стопки зеленых счетов.

– Они наверняка нашли другого поставщика, – сказала она. Глаза ее слезились. Она переводила взгляд с меня на Либби, словно мы могли сказать ей, что это неправда, что бы там ни было.

– Это про ресторан, в который они ходили? – сказала Либби, входя в комнату.

Грейс-Эллен бросилась вперед, протягивая руку, чтобы остановить Либби, чтобы та снова не перемешала бумаги.

– То… то, где они брали свои химикаты, – сказала Грейс-Эллен. – Свои пестициды, приспособления, все такое.

– А если бы они не поменяли поставщика? – сказал я, тоже вставая. Только из-за напряженности в комнате. Из-за всего, что будет сказано.

Она положила обвинительный счет к остальным того же цвета и размера.

– Если бы они не поменяли поставщика, – сказала она, – то что они распрыскивали последние две недели?

– Что ты хочешь сказать – что бы они?.. – сказала Либби, но осеклась, глаза ее стали раскаляться. – Нет, – сказала она.

Грейс-Эллен тяжело дышала, готовая расплакаться. Отрицательно покачала головой, но это означало противоположное.

– Они все время хотели, чтобы Трайго работал на них… – сказала она, поднимая взгляд, словно ожидая, что кто-то из нас отрицательно покачает головой в ответ на ее мысли.

– Что? – сказал я.

– Трайго, он… он был большим бахвалом, – сказала она, издав короткий лающий смешок. От чего ее глаза заблестели.

– Нам знаком этот тип, – сказала Либби, поощряя ее продолжать.

– Он всегда… он всегда был таким, когда ходил пить пиво… туда, где набивают оленьи головы.

– К таксидермисту, – встрял я.

– Если Трайго мочился в ливневую канализацию, расползались все аллигаторы.

– И змеи, – добавила Либби.

Я кивал, вспоминая, как крысы выскакивали из-под трейлеров, когда Даррен начал описывать окрестности.

– Потому он и был им нужен? – сказала Грейс-Эллен, переводя взгляд с Либби на меня и обратно. – Из-за этой мочи?

– Они поняли, кто такой Даррен, – сказал я. Кто-то должен был понять.

– Тогда он должен был быть на месте, верно? – сказала Либби, и когда плечи Грейс-Эллен дрогнули и она всхлипнула, Либби шагнула вперед, по всем этим квитанциям и счетам. Она подняла Грейс-Эллен на ноги, и, поскольку та все еще плакала, ударила основанием ладони по стене рядом с головой Грейс-Эллен, и все бизнес-сертификаты и лицензии Рэйфорда и фотографии с рыбной ловли, и карнавальные карикатуры посыпались на пол.

– Где ключи? – прорычала Либби.

Грейс-Эллен кивнула на приемную. Теперь слезы вольно текли по ее щекам.

Либби повела ее впереди себя, и они словно ушли.

Я пустился бы следом, но вернулся к квитанциям и счетам. К стопке, убедившей Грейс-Эллен.

Эта стопка охватывала три года.

Я просмотрел ее, осознал, какими обычно были объемы заказа по сравнению с наиболее свежими. Разница была как небо и земля. Цены не снизились ни разу по сравнению с новым поставщиком. Насколько я мог сказать, они даже полезли вверх.

А затем, поскольку я мог, поскольку Грейс-Эллен это сделала, я просмотрел в обратном порядке счета за три года, просматривая один за другим.

Вот опять, за три месяца: стоимость заказов падала на восемьдесят, девяносто процентов. На две, затем на три тысячи долларов.

Словно появился другой поставщик. Словно появился другой источник.

– Трайго, – сказал я и посмотрел на дверь, через которую Либби проталкивала Грейс-Эллен.

Я выпустил этот счет, и тот упал, и двинулся на шум, который они уже подняли впереди.

Как оказалось, основное пространство БНП представляло собой склад. Впереди была приемная и кабинет Рэйфорда – всего лишь маленькая часть первого этажа, отгороженная для посетителей.

Настоящая БНП была огромной. Настоящий каток с установками химической промывки у каждого столба, постерами и календарями на стенах, ловушками для мух везде, где было возможно, два фургона-«жука», припаркованных наискосок прямо на линии высоких гаражных дверей, открывавшихся на какую-то другую заднюю улочку.

Либби подняла нос, чтобы обнюхать всю машину.

– Разве они не должны держать его где-то под рукой? – сказала она Грейс-Эллен. – Он должен быть где-то рядом.

– Они за это потеряют лицензию, – сказала Грейс-Эллен, вытирая нос, словно ненавидя себя за слезы.

– Они больше потеряют, – сказала Либби. – Проверь фургоны, – сказала она мне, показывая подбородком на две машины.

Внутри было полно химикатов, которые даже я мог почуять, и в зажигание были вставлены ключи. От моего веса жучиные усики задвигались и задергались, их тени извивались на бетоне. Но там не было ничего, даже когда Либби сунула туда голову и глубоко втянула воздух.

– Тогда мы просто подождем, пока он не приедет со своей охотничьей поездки, – сказала Либби и снова обошла склад, все еще раз проверяя, пронюхивая. Я сел за неуместный здесь стол для пикника вместе с Грейс-Эллен в середине всего этого.

– Мне жаль твоего мужа, – сказал я.

Она тронула мою руку кончиками пальцев, затем повернула голову на единственный в этом огромном пространстве внешний шум – Либби упала на колени, держась за ручку двери. Ее плечи вздрагивали. Теперь она была последней из помета.

– Не смотри на нее, – сказал я Грейс-Эллен. Та все же посмотрела еще раз, затем повернулась и уставилась на большое кольцо с ключами.

– Хмнх, – хлюпнула она.

Я посмотрел на то, о чем она говорила. Ключи?

Она отцепила одну связку, протянула их мне, сказав:

– Они вот от этого.

Фургона. Того, что без ключей в зажигании.

– И? – сказал я.

– То есть… то есть они висят не на месте, – сказала она. – Они должны быть на стене, там. На том третьем крючке. Им пришлось бы искать их.

Я взял ключи, тоже рассмотрел их. Просто ключи.

– Не против? – сказал я и пошел с ними к фургону. Либби подняла взгляд. Грейс-Эллен пошла за мной.

Я залез на водительское сиденье, засунул квадратный ключ в зажигание, повернул на четверть оборота. Недостаточно, чтобы завести стартер, только чтобы заработали гудки и звонки и зажглись фары.

Ничего.

– Он дохлый, – с очевидностью сказала Грейс-Эллен. Словно объясняла, почему она нашла ключ не на том месте. Спрятанным с остальными ключами. Спрятанным среди остальных ключей.

– Тут ручное, – сказал я, работая с автоматической четырехступенчатой коробкой передач. В фуре, где ты сидишь наверху всего, эта ручка переключения погнута местах в двадцати.

– Рэйфорд говорит, что ручное управление лучше для газа, – сказала Грейс-Эллен.

Я перевел рычаг в нейтральное положение и, чтобы просто посмотреть, потянулся вниз и снял фургон с ручного тормоза.

Фургон подвинулся вперед дюйма на два под собственным весом.

Я кивнул, еще не уверенный в том, что я думал.

Сейчас Либби стояла перед фургоном.

– Что? – сказала она, и из ее носа потекла предательская струйка крови.

– Это место всегда было складом или чем еще? – спросил я Грейс-Эллен.

Грейс-Эллен прищурилась, задумавшись, пытаясь понять, к чему это. Наконец она сказала:

– Когда я была в старших классах, здесь было депо для смазывания машин. Для фур. Затем они выезжали на трассу.

– Черт, – сказал я и вышел, упав на живот, чтобы заглянуть под фургон.

Мы столкнулись с Либби. От нее исходил запах близкого обращения.

Под фургоном, прямо в середине, в бетоне была квадратная дырка. Шахта. Колодец, под углом уходящий в шахты.

– Здесь были пролеты по всей длине, – сказал я, и мой голос гулко прозвучал под фургоном. – Для замены масла.

Либби задрала губу.

Вместе мы толкнули фургон вперед, он покатился. Передним бампером он стукнулся о стену на дальней стороне склада, но никто из нас туда даже не посмотрел.

Квадратная дыра в полу была как на картинках, которые я видел в журналах, про то как в египетские могилы спускаются впервые за тысячи лет. Дырка вела на металлическую лестницу с натертыми поручнями.

– Я не знала, что… – сказала Грейс-Эллен, но Либби подняла руку, заставляя ее замолчать.

– Они все накрывают крышками, – сказал я, глядя на обесцвечивание бетона, которое теперь стало очевидным, на эту разницу в оттенках, что чертила пол гаража. Они накрыли крышками ямы, но оставили одну эту лестницу для доступа. Чтобы ямы можно было использовать для хранения. Чтобы они не совсем исчезли.

– Если он там внизу… – сказала Либби и шагнула на верхнюю металлическую ступеньку, не считая нужным завершить угрозу.

Я пошел за ней, а Грейс-Эллен за мной, ее браслеты звенели по поручню.

Там было черно, хоть глаз выколи, за исключением другого конца, над которым был передний офис. Либби бросилась вперед, прикрывая руками лицо на случай труб, а мы за ней, и самое худшее оказалось явью.

Там был Даррен.

– Он живой? – спросил я Либби.

Он находился в чем-то вроде клетки для акул, поскольку это Флорида. А клетки для акул сделаны для того, чтобы погружать их в воду. Что означало, что к верху приваривалась заводская петля. Сквозь нее проходила толстая цепь, поднимающаяся к крюкам в потолке на расстоянии десяти футов с каждой стороны. Эти цепи были прикреплены к полу.

И Даррен болтался в шести футах над полом.

Средневековая клетка, что висели тогда на каждом перекрестке, с гнилыми скелетами и стервятниками. Только ни одна птица не спустилась бы в эту дыру, в этот лабиринт, в эту ловушку.

Этим она и была.

Над клеткой на стропах были подвешены пятигаллонные баки с водой с трубками, спускающимися в клетку, с небольшими запорными краниками на конце.

Под клеткой находились четыре детских бассейна, поставленные стенка к стенке. Поскольку они были круглыми, посередине оставалось немного бетона, прямо под клеткой.

Как бы далеко Даррен ни мочился в любом направлении, эти детские бассейны улавливали его мочу.

Это был лучший на свете пестицид.

У стены, возле единственной розетки, стоял переносной холодильник. Наверное, набит говяжьей или свиной обрезью, сбитыми на дороге животными. Чтобы кормить свою курицу, что несет золотые яйца.

Пока это работало. Едва-едва.

Вервольф или нет, ты не протиснешься сквозь решетку, через которую не протиснется акула.

Но Даррен пытался.

Его рот был в коросте, вся нижняя часть лица темная от засохшей крови. Это было из-за обращения, я знал. Из-за того, что он грыз прутья.

И одна рука его была сломана. Левая. Вероятно, когда у него были человеческие руки, он пытался оторвать прутья.

Это был он.

Либби просто мотала головой.

Я шагнул вперед между бассейнами и протянул руку сквозь прутья, дал Даррену понюхать мое запястье, если он сможет.

– Даррен, – сказал я. – Пожалуйста.

За нами, вокруг нас послышался вопль всегда тихой Либби. Она кричала на себя. Потому что она была в десяти футах наверху и так и не поняла. Потому что Даррен был всем, что осталось от ее отца, всем, что осталось от ее матери, которой она никогда не знала. Потому что они пообещали друг другу, что ни один не умрет прежде другого. Чтобы всегда быть рядом, что бы ни было. Она кричала, потому что он был ее братом.

Но он был моим дядей.

– Дар, – сказал я – я никогда его так не называл.

Волк в нем от этого проснулся. Волк в нем услышал вызов.

Его нос проснулся первым. Затем один из его глаз.

Он все еще был желтым. Это значило, что он потерял сознание в волчьем обличье.

Я смотрел, как желтизну пронзили завитки коричневого, заклубились, как вокруг чайного пакетика в воде.

Он протянул здоровую руку, чтобы взъерошить меня.

– Племянник, – сказал он, выговаривая это слово дольше, чем следовало бы.

Не то чтобы мне пришлось ждать долго. Я благодарно закрыл глаза, ощущая его руку с откушенным пальцем у себя на голове, и вздрогнул, когда Грейс-Эллен издала звук, который родился у нее не в горле и не в груди.

Он вырвался из ее души.

Она стояла у холодильника.

Там лежало мясо, уже давно лежало.

Ее муж, застывший между человеком и волком. Засунутый туда после того, как польза от него кончилась. Засунутый туда, где он больше не сможет экономить деньги БНП.

Либби была уже там, она оттащила Грейс-Эллен, обняла, не давая ей биться, пинаться.

Они обе упали на пол, и Либби держала ее, упираясь лицом ей в спину.

Но ее глаза не были мокрыми, как следовало бы ожидать.

Плач – для людей.

Либби была далеко не человеком.

4

То, что мы узнали от Даррена в тот день – он то отключался, то приходил в себя, – и у Грейс-Эллен не было другого средства, кроме как держать его голову у себя на коленях на заднем сиденье нашей лодки «Каталины», – это то, как он… но он все время начинал смеяться. Поскольку ему это нравилось – его споили и похитили.

Он всегда говорил нам, что у него есть задатки настоящего ниндзя, прирожденного убийцы, самого смертоносного убийцы в мире. Оказалось, что в нем гораздо больше от пирата.

Грейс-Эллен убрала его грязные пряди с его глаз.

Его подбородок и скулы были гладкими как у ребенка, совсем новенькими. Он обращался столько раз, что изголодался и превратился в кожу да кости. Его тело, возможно, даже поглотило его костный мозг, высасывало его, чтобы снова и снова перестраивать его, из меньшего и меньшего количества материала.

Грейс-Эллен зафиксировала его руку между двумя журналами, которые купила на собственные деньги на заправке. Завязала их резинками от волос. И потому ее рыжие волосы накрывали их обоих.

– Я знаю, что моя моча… – сказал Даррен, потом начал заново: – Если бы я знал, что моя моча так дорого стоит, я бы все время ею торговал, верно? Мы бы стали вервольфами с Беверли-Хиллз. Мы бы… – Он потерял мысль, повернулся, чтобы закашляться в плоский живот Грейс-Эллен.

Либби держала одной рукой руль, второй вцепилась в зеркало заднего обзора, словно удерживала весь мир одной грубой силой.

Жена Рэйфорда не знала, где его скрадок – настолько он ей не доверял, – но она знала, что он обычно паркуется на том повороте сразу за кабинетом таксидермиста. Этого вместе с двумя комбинезонами, которые Либби нашла в фургоне, в котором мы ехали, будет достаточно.

Когда мы нашли его «пикап», Либби вышла из машины, уже снимая одежду Грейс-Эллен.

Я последовал за ней, стряхнул семена с ее рубашки и брюк и сложил аккуратно, как умел, – а умел я не очень.

Прежде чем вступить в зеленые-зеленые травы Флориды, она поднесла к носу комбинезоны еще раз и вдохнула Рэйфорда всего целиком, вплоть до его первого киоска с лимонадом.

Я сидел в машине вместе с Грейс-Эллен и Дарреном все еще на заднем сиденье, и «Каталину» встряхивало каждый раз, когда мимо проносилась большая фура.

Поскольку сидеть, обернувшись назад, перегибаясь, как через ограду в зоопарке, было неудобно, я смотрел на них в зеркало заднего обзора. Даррен выделывался.

Полумертвый, он все еще тянулся своей здоровой рукой, чтобы потрогать родинку на щеке Грейс-Эллен, посмотреть, настоящая ли она.

Когда он улыбнулся, стали видны его обломанные зубы. Грейс-Эллен поморщилась.

– Не выиграть мне конкурс красоты, – сказал он, пожал плечами и поправился: – То есть больше не выиграть…

Когда Грейс-Эллен цыкнула на него, он сказал, что она, однако, могла бы все еще выиграть парочку.

Если она была на десять лет старше Либби, то она была и на десять лет старше Даррена. На десять лет старше прежнего Даррена.

Когда мы приехали во Флориду, он уже опережал Либби на несколько лет. А после своего плена, сейчас, подумал я, он сравнялся возрастом с Грейс-Эллен.

Его схватили, как он сказал, сильно прыснув ему прямо в лицо. Наверное, этого было бы достаточно, чтобы переморить всех термитов в Африке, да еще и большинство муравьев, а может, пару носорогов, этих рогатых ублюдков. Когда он очнулся, он был уже в клетке.

– Ты слышал ее? – спросил я, регулируя зеркальце в противосолнечном козырьке как можно ближе к его лицу. – Ты слышал Либби, когда она выла?

– Либ не воет, – сказал Даррен.

– Это было прекрасно, – сказала Грейс-Эллен, от чего Даррен посмотрел на нее с большим интересом.

– Что? – сказала она.

– Пойду отолью на пару двадцатипятицентовиков, – сказал Даррен и сел, как смог.

Теперь, когда он узнал, что его моча стоит денег, я понял, что это станет его новой шуткой.

С этим я смог бы смириться.

Может, однажды даже использую ее.

Грейс-Эллен стала его костылем, вместо того чтобы отпустить его, шатающегося. Она стояла рядом с ним, когда он оперся на нее и помочился.

– Не надо тебе обращаться, пока у тебя сломаны кости, – сказала она, помогая ему застегнуть ширинку одной рукой. – Она начинает срастаться, знаешь?

– Похоже, тебе тогда придется побыть рядом, – сказал Даррен, – помогать мне выздороветь. В смысле, я могу забыть. Типа могу начать обращаться каждую ночь.

Грейс-Эллен опустила глаза и улыбнулась, я всегда читал про это, но никак не мог понять, маленькой девичьей улыбкой.

– Черт, – сказал я, и все мы втроем повернулись на сухой шорох из деревьев.

Это был Рэйфорд.

Он был вымотан до предела.

Нет. Я знал, что его загоняют. Когда Либби нашла его в скрытке, она могла бы прикончить его прямо там, разрисовав стены его кишками. Она могла настичь его в любой момент, покалечить и приволочь за шкирку, не кусая сильно, чтобы не убить.

Но это было бы слишком легко.

Он не заслуживал легкой смерти.

Люди говорят, что вервольфы – звери, но они ошибаются. Мы намного хуже. Мы люди – но с клыками, когтями, с легкими, которые помогают нам бежать двое суток подряд, с ногами, пожирающими расстояние.

Рэйфорд выскочил наружу, его композитный лук волокся по земле, лямка лука все еще была обмотана вокруг его запястья. На лице Рэйфорда были ссадины от веток, в паху расплывалось темное пятно мочи, он хрипло дышал.

И все же он стоял, пока не увидел Даррена.

– Рэйфорд, – сказал ему Даррен беспечно, как только можно.

– Грейси? – сказал Рэйфорд Грейс-Эллен, а она только ожгла его взглядом, положив открытую ладонь на грудь Даррена, словно защищая его. Словно могла.

А затем из деревьев послышался низкий ровный рык Либби.

Рэйфорд отпрянул, посмотрел на Даррена и Грейс-Эллен.

– Что-то… какая-то хрень идет за мной! Что-то вроде…

В этот момент Либби страшно зарычала, даже затрясла маслянистые флоридские кусты, чего ни один уважающий себя вервольф на охоте не сделает.

Но это уже не было охотой.

В конце рык Либби перешел в открытый крик, ради которого ей пришлось поставить на землю передние лапы, и глубокие инстинкты внутри Рэйфорда отозвались, как инстинкты его сородичей отзывались тысячи и тысячи лет назад.

Он снова попятился, выбрался на щебенку у обочины дороги, затем на асфальт, скребя по нему стеклопластиком, по-прежнему смотря в сторону того звука, ужасного звука, и то, что я чувствовал в земле уже тридцать минут, наконец материализовалось: большие фуры, проносившиеся мимо взад-вперед ровной чередой, возможно, с какой-то стройки.

Либби слышала их прохождение за несколько миль. Высчитывала время.

Я втянул воздух – зачем, я не знаю, никогда не узнаю, потому что пальцы Грейс-Эллен легли мне на глаза в последнюю минуту, так что я только услышал долгий скорбный гудок и удар мяса о хром.

Рука Грейс-Эллен оторвалась от моего лица, когда она наклонилась вперед, чтобы плюнуть на дорогу, где лежал Рэйфорд. Наклонилась, плюнула, а потом закричала, словно хотела выплеснуть всю свою злость и скорбь по умершему мужу сразу.

– Кажется, я влюбился, – сказал Даррен, глядя на нее.

В воздухе все еще витал красный туман, клубящийся в кильватерном следе.

Я сомкнул губы, чтобы не вдохнуть его, и вздрогнул от звука блокировки пневматических тормозов полуприцепа. Его шины оставляли аккуратные черные полосы, которые нужны копам, чтобы объявить, что это авария.

Однако копы никогда не узнают правды.

Вервольфы – это мы, те, кто должен нести это. Мы те, кто помнит зернистое влажное ощущение, когда оно оседает на наших щеках.

Через минуту появилась Либби на двух ногах. В волосах ее были трава и листья.

Она посмотрела на Даррена. Ее морда почти закончила втягиваться, и, поскольку ей больно было видеть, как он худ и переломан, она пошла к машине за одеждой. За тем, что осталось от нашей жизни.

А осталось немного.

5

Шесть-семь недель спустя Либби работала регулировщицей на строительстве дороги, так что ее не было в трейлере, чтобы отследить, что Даррен рассказывал мне, когда я сказал ему, что никогда не попадусь, как он. Что моя моча и мыши не напугает.

Он смотрел на меня секунд десять, словно принимал решение. Затем он посмотрел на дверь спальни, убедился, что та закрыта, что Грейс-Эллен спит после прошлой ночи, а затем покачал головой, словно все это было глупо. Но затем он посмотрел на основания своих ладоней и все равно мне рассказал.

Конечно, это была байка. Это все, что мы имеем.

Представь себе, что ты дерьмовая вервольфовская стая, сказал он мне. Не как мы, но одна из этих трусливых шаек, что все время выясняют, кто тут альфа, рычат друг на друга, чтобы нагнуть, носят фланелевые рубашки, зло зыркают на людей сквозь дымную мглу своих придорожных закусочных.

Ты думаешь, такое поведение естественно для вервольфов, но оно, на самом деле, перенятое. Из кино, по большей части, но и из программ о дикой природе.

Мы семьи, не стаи.

Некоторые вервольфы пьют «кул эйд» [40]. Даррен велел мне это запомнить.

Короче, ты в дерьмовой вервольфовской стае, и однажды, чтобы показать, кто тут главный, чтобы отметить свою территорию, как ты, думаешь, должен поступить, ты выкапываешь недавно умершую жену одного старого волка. Чтобы преподать ему урок, чтобы показать, кто теперь главный, сказать ему, что он учуял правду на своих ночных дорогах – в городе появился новый волк. Новая стая. Дать начало кошмару.

– Это самоуверенно, – сказал Даррен, держа свою все еще сломанную руку на отлете с одной стороны, затем вытягивая насколько возможно здоровую руку в другую сторону, – и глупо, верно?

Я кивнул, не желая портить рассказ.

Это должен был быть рассказ обо мне, насколько я понимал. Это был ответ на вопрос, который я задавал ему – кто я такой?

– И вот, они выкопали маму, – сказал Даррен, морщась от того, что ему только что пришлось сложить эти слова в таком порядке, – и они не сожрали ее, как настоящие волки, они просто чутка погрызли ее и оставили рядом с домом Деда.

– Ты знал? – спросил я.

– Я был щенком, – сказал Даррен. – Мы все трое были щенками.

– Но не моя мама, – сказал я. – Она была как я.

– Она была моей сестрой, – сказал Даррен ледяным голосом, не отпуская моего взгляда, пока я не отвел глаза, а затем продолжил о Деде, когда он нашел жену под покрывалом из ворон. Деде, ощутившем на ней запах другой стаи.

Они ожидали, сказал Даррен, что Дед сразу пустится в погоню, оставит одежду на дороге, чтобы скользнуть на их гравиевую подъездную дорожку на четырех лапах, роняя длинные жгуты слюны, слепой от горя и ярости.

Но вместо этого, поскольку речь идет о Деде, он постучал в дверь рукой. Очень вежливо, сказал Даррен, как продавец Библий. Сунутая под руку двустволка, длинная, как гусиная шея, была его любимым оружием. Вместо дроби он насыпал туда все серебряные украшения, какие только сумел украсть. Его руки все еще дымились от ожерелий, колец и браслетов.

Первый его выстрел снес половину стаи. Алмазная запонка в серебряной оправе из тридцатишестидюймового ствола может прошить кости лица, как масло, и как только яд попадает тебе в мозги, сказал Даррен, то пиф-паф, и ты мертв.

Тех, кого он не сумел убить, будучи человеком, тех, кто выскочил из задней двери, он догнал на четырех лапах. Он развлекался с ними в полях, в зарослях – ночь была настолько полна воплей, что газетчики из трех графств утром стеклись в Бунсвиль. Но все они запоздали. Не осталось ничего.

Единственной причиной, почему Дед не убил последнего, это то, что рассвет застал его на открытой местности, в резервуаре, где он держал голову парня под водой, пока тот не вырубался, а затем вытаскивал и начинал снова.

Но всегда неплохо оставить одного в живых, сказал мне Даррен. В качестве предупреждения.

Такова была изнанка той истории, версию которой я знал уже много лет. Это была версия с зубами. Но все же.

– И? – сказал я.

– Перемотаем время вперед на десять-пятнадцать лет, – сказал Даррен, затем покачал головой – нет: – Отмотаем на четырнадцать лет.

Двое из детей, вырезанных из чрева женщины того старого волка, которую выкопала молодежная стая, в них была волчья кровь. В третьей не было. Для нее жизнь другая. Вместо того чтобы учиться загонять добычу в лесах, она отправляется в город.

Она встречается с одним парнем, с другим, и когда ее брат дерется с ее гостями, она, в конце концов, не без причины начинает встречаться с кем-то в Бунсвиле, куда Даррену не добраться.

Один из этих парней оставляет ей меня. Как я всегда и знал. Мой милый папочка.

– Ты говоришь, это твоя вина, – сказал я Даррену. – Это не так.

Он просто глянул на меня.

– Ты хочешь знать, за что она так ненавидит овец, – сказал он наконец. – Либби Освободительница. Ты считаешь, что это нормально, что мы должны оставить их жить, поскольку они не причиняют зла никому?

– Другое поколение, – сказал я, пытаясь пожать плечами.

– Это из-за твоего папаши, – сказал Даррен. Вот так.

Я посмотрел на погибший ковер на полу гостиной, пытаясь найти связь с тем, что очевидно для него, и когда мне удалось, лицо мое похолодело, а дыхание стало слишком глубоким.

– Нет, – сказал я.

– Он прятался в городе в течение четырнадцати лет, – сказал Даррен. – Он понимал, что не сможет сразиться с твоим дедом, никто не мог, но заделать щенка его маленькой девочке было на самом деле хуже, чем убить его. Все равно что вырвать ему сердце. А ты – почему ты до сих пор не обратился? Возможно, от того, что ты отчасти овца. Без обид, парень.

– Но овцы внутри волки.

– Вероятно, и ты тоже, – сказал Даррен, не выпуская моего взгляда, так что я мог прочесть, что он не сравнивает меня. – Ты достаточно взрослый, чтобы знать. Твой отец, тот парень, которого Дед отпустил, не обращался после того резервуара, где он чуть не утонул. Вероятно, он уже и забыл, как это делать.

– А моя мама даже и не была волком.

– Но в ней была кровь. Кровь твоего деда.

– Твоя кровь.

– Давай не уходить в сторону… – сказал Даррен, становясь в свою боксерскую стойку, изобразив удар, который закончился легоньким шлепком под подбородок.

Я отдернул голову, не желая играть.

– Он… – сказал я. – В смысле, мой биологический отец.

Этот термин я узнал из телевизора.

Даррен ничего не сказал, что само по себе было ответом.

Мой отец ушел, умер, похоронен, и не обязательно в этом порядке. Я не мог вызвать чарами тот самый день, но Дед рассказывал мне историю о ком-то, кого он знал когда-то, кто сделал это с кем-то, кто заслуживал такого больше других.

Его руки дрожали, когда он мне об этом рассказывал.

Я должен был понять.

Так всегда с вервольфами. Даже когда они врут, они говорят правду.

И теперь я знаю правду о себе. Я был орудием убийства. Я был местью. Я был бременем, которое мои дядя и тетя несли уже десять лет из-за долга перед моей матерью.

Может, я был волком, может – нет.

Но все же серебро…

Я же чуть не погиб от той серебряной петушиной шпоры.

Это должно что-то да значить.

Когда Даррен не мог видеть, я прокусил губу и стал сосать кровь, какой бы она ни была.

В этом году мы так и не покинули Флориду.

В смысле, не все.

То, что, в конце концов, сделало меня чуть благосклоннее к Грейс-Эллен, так это то, что она cмогла победить меня в телевикторинах. Это больше всех ее знаний, историй или уроков рассказало мне, что она и правда была замужем за вервольфом.

Поскольку она знала кого-то, кто купит фургон Рэйфорда, не задавая вопросов, она могла перестать ходить на работу. К тому же БНП больше не существовало, от конторы осталась только вывеска на заброшенном здании. Либби посетила всех остальных техников за одну ночь, чтобы посмотреть, кто соответствовал тем запахам, которые она запомнила по тюрьме Даррена.

Никто из них не увидел следующего утра.

Она разбросала их, как дерьмо, по городу и сказала, что даже это слишком хорошо для них.

– Она забывает, как быть человеком, – однажды сказала Грейс-Эллен Даррену, когда думала, что я дальше по коридору, чем был на самом деле.

– Она просто грубовата, – ответил Даррен. – Как некий братец, которого ты, может, знаешь, а может, не знаешь …

Либби сказала о Грейс-Эллен, что у той хотя бы волосы рыжие, как у их мамы были.

– Они ненатуральные, – сказал ей Даррен, и из его рта выкатился смешок.

– Я не хочу этого знать, – ответила Либби, поднимая руку, чтобы остановить все, что он собирался сказать.

– Она могла бы участвовать в соревновании по поеданию хот-догов, – все равно сказал он.

Я сидел на краю своей постели. Стены у нашего трейлера были картонные.

Напротив меня, на закрытой двери было зеркало. В нем я видел шрам поперек моей груди. Он был глубоким и значительным. Он рассек мой правый сосок пополам, заставив меня задуматься – останется ли этот сосок перекошенным, если я когда-нибудь стану волком. Это заставило меня задуматься, есть ли вообще у вервольфов соски.

Неделей позже я стоял прямо перед телевизором, целясь в него пультом управления. Он работал только если им практически упереться в телевизор, и, поскольку с кнопок стерлись все цифры и символы, было легче пользоваться переключателем на самом телевизоре.

Это была та неделя, когда Даррен починил дверь в доме Грейс-Эллен, убрал трупы собак с ее кухни, неделя, когда он сменил пару шин на ее «Хонде». Он убрал все, что наделала Либби в ту ночь. За исключением того, что после того как он нашел нужные шины, показав мне, как вервольф надевает их на колеса – это включало бутан из ручной горелки, затем спичку, брошенную замедленным движением, синий пончик газа, – он припарковался на диване, заверяя, что он вообще-то не плотник.

– Ой-ой, – услышал я его голос за спиной и обернулся.

Грейс-Эллен стояла в дверях в пожелтевшем по краям подвенечном платье.

Помады на ней было на двоих.

А перед собой она держала в вытянутых руках за длинные уши толстого трепыхающегося кролика только что из зоомагазина.

Даррен встретил ее посреди комнаты, кролик оказался зажатым между ними, медленно шевеля лапами, и сказал ей прямо в рот:

– Выходи за меня.

Она закричала, еще когда Даррен только расстегивал ее платье, хотя эти пуговицы были не для этого, я был в этом уверен.

– Мне… – сказал я, пытаясь проникнуть в собственную спальню.

В любом случае я ушел и попытался не слушать, даже когда кролик испустил свой последний вопль.

Думаю, я был рад за Даррена.

И, возможно, это даже и получится.

Вервольфы не могут просить большего.

Когда Либби вернулась домой, услышала новость о грядущей свадьбе, она просто поплотнее поджала губы и кивнула.

– Молодец, – сказала она. – Ты же знаешь, что ничего не получится. Заведешь семью – и она умрет.

– Что? – сказала Грейс-Эллен.

– Я видела, как это бывает, – сказала Либби, не глядя на меня настолько нарочито, что она могла бы просто выйти и нацарапать имя моей матери на стене гостиной.

– О чем ты говоришь? – сказала Грейс-Эллен. – Может, пятьсот лет назад так и было бы, да, – продолжала она тут же, не столько с недоверием, сколько с отвращением. Она повернулась к своей сумочке, и, три раза встряхнув кошелек, достала из него потускневшую фотографию.

– Ей в этом году девятнадцать, – сказала она. – Это моя дочь. И Трайго.

– Не может быть, – сказала Либби, беря снимок и изучая его так, словно могла учуять в нем волка.

– Подожди… – сказал Даррен Либби.

Грейс-Эллен переводила взгляд с него на нее, словно пытаясь удостовериться, что они действительно это делают, затем откинула волосы справа, показывая ряд серебряных колечек вдоль края ее уха.

– Держи серебро чистым, – сказала она Либби, – чисть его каждую неделю, и серебро проникнет тебе в кровь. Недостаточно, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы выбить волка из твоего ребенка. Утихомирить его на момент рождения.

– Вот что папа всегда искал, – сказал Даррен Либби, пытаясь заразить ее своим чувством открытия, завершения того, что начал Дед.

Либби мгновение изучающе смотрела на него, затем вернулась к Грейс-Эллен.

– Раньше, в том… том месте, – сказала Либби, прямо Грейс-Эллен. – Ты говорила, что близнецы… редки.

– Два щенка в одном помете, – сказала Грейс-Эллен. – Обычно один рождается без волка в себе. Для еды. Первая пища. Для людей молозиво. Для вервольфов кровь.

Я окинул взглядом гостиную, где могло бы быть нацарапано имя моей матери. Мы все видели его – Даррен, Либби. Я.

Моя мама никогда не должна была бы даже вырасти. Повзрослеть, чтобы родить меня.

– Что? – спросила Грейс-Эллен в этой новой неловкой тишине.

– Почему она рассказала тебе об этом? – спросила Либби Даррена.

– Ты разве еще не чуешь? – сказала Грейс-Эллен, гладя свой живот.

Даррен на миг онемел. Но расплылся в неудержимой улыбке.

– Настоящее серебро, – сказала Грейс-Эллен, потрогав правое ухо.

– Каждый день что-то новенькое, – сказала Либби. Но нехорошо сказала. –  Значит, она едет с нами? – сказала она Даррену позже тем вечером, когда Грейс-Эллен поехала на заправку за льдом.

Даррен отрицательно покачал головой медленно, и Либби кивнула, заранее понимая, что это произойдет.

– Ты тоже можешь остаться… – сказал Даррен, потянувшись к руке сестры.

Либби отдернула ее и отвернулась, крепко прижимая руки к груди.

– Мы вервольфы, – сказала она.

Это было ответом на все вопросы.

6

Через неделю, когда все хлопоты и беготня были позади, после того как работа Либби закончилась, мы паковали в «Каталину» простыни и наши три картонные коробки.

Все укладывалось лучшим образом. Мне это было ненавистно.

По дороге мы остановились у доков и сидели, глядя на Атлантический океан минуты две, прежде чем выйти из машины.

– Ну что же, – сказала Либби о большом корабле, стоявшем на причале в большом доке.

– Да уж, – ответил я.

Хотя свадьба Даррена была в администрации округа, на медовый месяц Грейс-Эллен заработала бесплатный круиз, вскрыв десять коробок или что-то вроде. Океан был ее мечтой, но, похоже, Трайго ей не удалось уговорить. И она была матерью нерожденного еще щенка Даррена.

– Ты правда пойдешь на корабль? – сказала Либби Даррену, держа его за обе руки. – Ты ведь знаешь, что он пойдет в океан? А океан сделан из воды?

– С ним все будет хорошо, – сказала Грейс-Эллен, висевшая на нем, как вещевой мешок. На ней были такие короткие шортики, что могли сойти за широкий пояс.

В глазах Даррена не было такой уверенности – мы стояли у основания сходней, так вроде это называется, – но он пытался изображать улыбку. Со сломанными зубами не особо получалось.

Я не знал, где стоять.

Я смотрел на «Каталину», поскольку пассажирская дверь не была закрыта. Я все думал, что было бы, если бы Дед мог увидеть нас здесь, сейчас? А потом я вспомнил старый позывной Даррена, Оборотень в Небесах, и не мог сглотнуть несколько мгновений.

– Прощайся, – сказала Либби, проходя мимо меня к машине.

Она даже не плакала. Тридцать один год прожив с братом, она просто уходила. Мне захотелось наорать на нее, спросить, что здесь происходит.

Вместо этого я посмотрел на воду, на ее вечное движение.

– Я не думаю, что смогу, – сказал Даррен, внезапно сзади положив мне на плечо подбородок, он говорил мне прямо в ухо, глаза его не отрывались от моих.

– Ты все сможешь, – сказал я ему. – Я видел.

Послышались шаги по трапу. Грейс-Эллен.

Сейчас мы остались наедине с Дарреном.

– Я подумал, что ты захочешь это, – сказал он. – Поскольку я иду к моей судьбе и все такое.

Это была маленькая черная бархатная коробочка из-под кольца. Волосы моей мамы.

Я отвел от коробочки взгляд. От мамы.

Я покачал головой, это все, что я мог сделать, и отдал ее ему.

– Увези ее отсюда, – сказал я. – Она хотела бы этого.

Это было ложью, поскольку я никогда и не знал ее по-настоящему.

Но, возможно, и знал.

Она была девочкой, которая уехала в город, которая влюбилась. Она была девочкой, воспитанной волками.

Даррен посмотрел мне в лицо для верности.

– Парень, я же вернусь, увидишь, – сказал он, толкая меня в плечо. Я отшатнулся, держа по-прежнему руки в карманах.

– Иди, – сказал я ему.

– Ты будешь ждать меня здесь? – сказал он с улыбкой в голосе и, прежде чем я успел что-то сказать, сунул свой средний палец в рот, нарисовал мокрый знак Х у меня на лбу, сказал мне, что это метка, а затем пошел вверх по трапу, переставляя ноги с пятки на носок. Грейс-Эллен ждала его наверху, он очень старался все время смотреть на нее, поднимаясь шажок за шажком.

Я не стирал Х со лба до самой Джорджии.

Нет, то есть этот Х до сих пор здесь, до сих пор отмечает меня.

Глава 18

Волк, как я

– Сжечь что? – говорит племянник своей тете.

Она только что сказала ему, что он должен это сжечь.

Сейчас за рулем он. Он ведет не-гран «Торино» [41] с треснутой рессорой и двумя лишними дверьми. Настоящая вервольфовская машина. У племянника нет прав, но в шестнадцать лет он выглядит уже достаточно взрослым, чтобы его не тормознули в любом случае, но он все еще достаточно молод, чтобы удрать если что.

– Я знаю, что ты все записывал и держишь записи в той обувной коробке, которую прячешь в том голубом рюкзаке, – говорит его тетя. – Про нас.

Племянник меняет руки на руле.

– У нас же никогда не было фотокамеры, – говорит он. Его единственное оправдание.

– Это мило, – говорит его тетя. – И глупо.

Это Арканзас. Его край.

– Это другое, – говорит ей племянник. – В смысле, то, как я это делал. Никто ничего не поймет, если найдет. Если попытается найти.

Тетя смотрит на него, на мгновение задерживает на нем взгляд.

– Ты хочешь сказать, что говоришь обо всем этом иносказательно?

– Ты могла бы бороться с медведем, – говорит племянник.

– Могла бы, – отвечает тетя.

Этого достаточно.

Все четыре стекла опущены.

Пока нет никаких зданий. Нет людей.

– Здесь, – говорит тетя, и племянник тормозит тяжелую машину.

Сейчас они на грунтовке.

– Я горжусь тобой, – говорит тетя.

Племянник не говорит ничего.

Три недели назад в одном мотеле в Техасе, куда они приехали специально на берег, чтобы посмотреть, как проходят большие корабли, племянник проснулся, ощутив во рту что-то, чего он не мог осознать.

Это был его язык.

Он был толстым, широким и грубым, и шевеление им вызывало сухую рвоту, и когда он ссутулился, позвонки в его спине сомкнулись туго, как молния. Это только сцепление, прежде чем они жестоко вцепляются друг в друга. Он изгибается от боли, но спрятаться негде. Несколько мгновений он касается матраса только головой и пятками, словно сквозь него проходит электрическая дуга.

Держи ладони раскрытыми, вспоминает смутная часть его сознания.

Не то чтобы он мог сжать кулаки.

Когти выстреливают, словно длинные кости его пальцев медленно выдвигаются. И его зубы, его челюсть выпирает вперед, забирая костную массу с затылка его черепа, где корчатся его воспоминания. Он пытается схватиться за Либби, но ее зубы вонзаются в его шею так, чтобы она могла утащить его в лес, но он продолжает падать на пассажирское кресло одного из фургонов Даррена, где он прячется ниже уровня окна.

А потом его ноги.

Его пальцы ничто по сравнению с утонченной пыткой, когда его колени выворачиваются назад, и от давления таз готов треснуть пополам. Он мотает головой – нет, пожалуйста, хватит, – он тянется к потолку комнаты мотеля, чтобы понять, что суставы его плеч позволяют ему теперь двигаться более по-собачьи. Желтое вспыхивает у него за глазами, переходя в дымчато-серое, а затем мягко-черное. Словно пепел ложится ему на лицо.

Он потерял сознание. Он понимал, что происходит, Либби рассказывала ему, есть предел, за которым мозг отключается, чтобы защитить себя, но знать – не значит, что ты сможешь это остановить.

В своем первом волчьем сне он скакал по меловому полю, и во всем этом месте не было достаточно воздуха, чтобы наполнить его легкие.

Он проснулся, пиная ногами простыни.

Его когти продолжали цепляться за них.

Он открыл глаза, и комната была полна запахов, полна историй, которые рассказывают запахи.

У него годы уйдут, чтобы перепробовать каждый.

Он поскреб дверную ручку, чтобы выскочить в ночь, но не смог открыть ее. Потому он бегал по комнате, пока не глянул в зеркало. Он не узнал себя.

Он шагнул вперед на своих тощих ногах, навалился передней частью на стойку, одной лапой царапая пластиковую раковину, и это не было реальностью, пока он не коснулся носом носа своего отражения и не отпрянул.

Действуя инстинктивно, совершенно не думая, он лает на того другого волка и отскакивает, испугавшись своего голоса. Отпрыгнув, он запутывается в плечиках, повешенных на рейку, и потому выдирается сильнее, больше слышит, чем чувствует, как рычит от отчаяния.

Наконец он думает, что выпутался, но рейка и вешалки все равно волочатся за ним.

Теперь он целенаправленно огрызается, оборачиваясь назад.

Рейка превращается в щепки так быстро, что кажется, что она скорее делает вид, чем по-настоящему разлетается от стального укуса его челюстей.

Племянник выплевывает щепки, лапой счищая их со стороны своего языка.

Он чувствует в них лес. Он может ощущать дерево на вкус.

Он снова зарычал, просто чтобы послушать этот глубокий рык.

Снаружи, на парковке мотеля, двое мужчин в защитных касках идут от грузовика к дверям. Женщина шумно вдыхает сигаретный дым возле автомата с кубиками льда. На втором этаже вот-вот проснется ребенок, поскольку он только что забрыкался во сне.

Мир полон такого, чего он никогда и не знал.

Слышались крохотные ножки в стенах, мягкие крылья кружились вокруг лампочки, и поверх всего – летучие мыши с их пронзительными криками.

Племянник почувствовал, что его горло распухает.

Он снова пошел к двери, на сей раз чтобы просто ткнуться влажным носом в ручку. От нее по нему прошла искра, и он снова отпрыгнул, приземлившись задними ногами на кровать.

Шкура его дрожала. От радости. От скорости. От голода.

Но маленькое мусорное ведро было пустым.

Потому что вервольфы знают.

Он легко ступил на постель, пахнувшую им, и затем ощутил, что крутится, ступая лапами по мягкому. Когда он улегся, свернувшись носом к хвосту, глаза его были все еще открыты, все еще смотрели. Смотрели, покуда он мог.

Не было ни паники. Ни страха. Это было словно падение внутрь себя.

Когда его тетя вернулась с охоты с двумя большими белыми птицами в руке, державшей их за лапы, она почувствовала это в воздухе, то, что случилось, и уронила птиц, чьи крылья раскрылись в падении.

Она прижала племянника к себе, держала его все крепче и крепче, горячо дыша ему в грудь.

– Ты знаешь, ты с каждым днем все больше похож на него, – говорит она теперь со своей стороны машины. Теперь они, наконец, официально вернулись в Арканзас.

Племянник не знает, кого она имеет в виду, деда или дядю.

Когда дорога кончается, племянник ведет машину по траве, поскольку не хочет, чтобы это было правдой, то, что случилось. Его тетя, наконец, кладет руку на панель. Это значит, что ему надо остановиться.

– С тобой все будет хорошо, – говорит она.

Они выходят из машины вместе.

Трава волнами ходит под ветром.

Его тетя в последний раз снимает одежду. Просто позволяет ей упасть.

Когда я буду вервольфом, я буду носить джинсовые шорты.

Это тайные граффити, которые ее племянник оставлял в тысяче туалетов по всему югу.

Иногда он находит их, проводя пальцем по металлу.

– Я по-прежнему буду здесь, – говорит его тетя, протягивая руку и беря его ладонь.

– Прямо как Даррен, – говорит племянник. – Обещания вервольфа ничего не стоят, разве ты до сих пор не поняла?

Его тетя улыбается.

– Ты даже говоришь, как он, – отвечает она, похлопывая его по груди и на мгновение задерживая там руку.

Во всех историях и фильмах есть человеческие следы, которые в конце концов становятся волчьими.

На небесах вервольфов молодая трава просто смыкается снова. Волчица бежит по лугу, ее настоящий муж ждет ее в тени деревьев, и позади стоит волк, делая снимки своим взглядом, сердцем, носом. Своим пером.

Трудно запомнить каждую отдельную вещь. Но не это.

Я никогда не сожгу этого, Либби.

Это все.

Благодарности

Спасибо тем, кто даже не знает, что я их в это вовлекаю, – Арту Шпигельману, Лесли Силко, Робу Зомби, Джорджу Р. Р. Мартину, Джеральду Визенору, Луизе Эрдрич, Барри Лопесу, Джеймсу Уэлчу, фильмам «Умница Уилл Хантинг» и «Почти стемнело». Я украл кусочек у каждого из вас. Спасибо Джошуа Малкину и Заку Венцу за то, что всегда рассказывали об оборотнях, и Биллу Рабкину за то, что показал мне, насколько важна первая глава. Спасибо Рэю Клули за советы по оформлению спальни. Спасибо Уильяму Дж. Коббу за то, что с самого начала говорил мне: «Ты получишь только один роман, как этот». Спасибо парню по имени Крейг Уилер, с которым я раньше работал в библиотеке: я тоже у тебя кое-что позаимствовал. Спасибо Сабин Бэринг-Гулду, и Геродоту, и Курту Сайодмаку. Благодарю Уолли Чарноффу за то, что он осветил одну из глав благодаря «Гангстерленду» Тода Голдберга. Спасибо Джеффу Барнаби за «Стихи для юных гулей». Спасибо Эдди Ратке и Акселю Хассену Тайари, Джесси Лоуренсу, Тео Ван Алсту и Полу Тремблею за чтение рукописи. Вечная благодарность Уоррену Зивону, Джону Лэндису и Гэри Брэнднеру. Без «Воя» я был бы совсем другим человеком. Благодарю Джесса Буллингтона за то, что побудил меня начать это, и спасибо Нилу Гейману за «Охоту», которая показала мне, как это делается. Благодарю Лору Пейн за большую помощь в исследованиях. Спасибо Биллу Пронзини и Джону Скиппу. Спасибо за «Грязь», «Что они несли с собой» и «Нокемстифф», с которыми я никогда не смогу сравниться. Спасибо Мэтью Хобсону за то, что отвез меня в одно место в Балтиморе, где я купил Фигурку Очень Важного Вервольфа. Спасибо Кэрри Вон, Бенджамину Перси, Кристоферу Бьюлману, Тоби Барлоу и остальным вервольфам, которых много, но недостаточно. Спасибо Синтии Романовской. Спасибо Алану Муру за вопрос: «Что если бы супергерои действительно существовали?» Я всегда думал, что в этом вопросе есть особенная для меня переменная. Благодарю Дианну Стиллман за то, что познакомила меня с Би Джей Роббинс, моим новым агентом, которая взяла фрагмент из романа и помогла превратить его в нечто, из чего Келли О’Коннор, мой новый редактор, сумела бы создать уже нечто иное. Без Би Джей и Келли «Полукровки» так и остались бы щенками, у них никогда не выросли бы нормальные клыки, а без команды «Уильям Морроу» – Дейла Рорбо, Марти Карлоу, Барбары Гринберг – они никогда бы не попали на книжную полку. Спасибо Оуэну Корригану за красивую обложку, а также Джесси Эдвардс и Эшли Марудас, которые позаботились о том, чтобы мир увидел эту обложку, а затем приоткрыл книгу ради истории внутри.

И спасибо моей жене Нэнси за то, что она сидела с моими детьми, Рэйном и Кинси, когда они были маленькими, и не могла уснуть столько ночей, потому что, когда они врывались в нашу спальню, уверенные, что вокруг дома бродят вервольфы, я никогда не мог убедить их, что оборотней там нет. Но я всегда выходил посмотреть, просто на всякий случай.

Примечания

1

Алкогольный напиток с добавлением фруктового ликера.

2

Боле́знь Ла́йма, клещево́й боррелио́з – инфекционное заболевание, вызываемое бактериями рода Borrelia, переносимое иксодовыми клещами, а также оленьими кровососками.

3

Chevrolet El Camino – выпускался с 1959 года до 1960-го и с 1964 по 1987 год.

4

Chevrolet Caprice – американский полноразмерный автомобиль, выпускавшийся подразделением корпорации GM Chevrolet как модель с 1966 по 1996 год.

5

Oldsmobile 88 – модельная серия американских полноразмерных легковых автомобилей, выпускавшаяся с 1949 по 1999 год подразделением Oldsmobile компании General Motors. В свое время в рамках серии «88» существовало большое количество отдельных моделей: Delta, Dynamic, Jetstar, Starfire, Super, Holiday, L/S, LSS, Celebrity и Royale; в итоге обозначение автомобиля выглядело, например, как Oldsmobile Delta 88.

6

Chevrolet Corvette – двухместный заднеприводной спортивный автомобиль, выпускаемый под маркой Chevrolet компанией General Motors в США с 1953 года. Ford Pinto – субкомпактный автомобиль, выпускавшийся компанией Ford Motor Company для покупателей в Северной Америке начиная с 11 сентября 1970 года по 1980 модельный год.

7

Ford Mustang – культовый автомобиль класса Pony Car производства Ford Motor Company. На автомобиле размещается не эмблема Ford, а специальная эмблема Mustang.

8

Уильям Генри Маккарти (17 сентября (или 23 ноября) 1859 года – 14 июля 1881 года), известен как Билли Кид (англ. Billy the Kid, дословно: Малыш Билли) – американский ганфайтер, который убил восемь человек и сам был убит в возрасте 21 года.

9

Американская телевикторина.

10

LeSabre – концепт-кар, построенный General Motors в 1951 году. Его отличительными чертами являлись «самолетное» панорамное ветровое стекло, заходящее на боковину кузова, и ставшие характерными для многих автомобилей конца 1950-х годовхвостовые плавники.

11

Крупнейшая в мире ирригационная компания.

12

Мокрый пол (исп). Намек на уборщика.

13

Направляющая машина, которая не принимает участия в гонке.

14

Ford Ranchero – модель американской компании Ford Motor Company. Выпускался с 1957 по 1979 год. В отличие от традиционного пикапа, Ranchero создавался на базе адаптированной платформы двухдверного универсала Ford Ranch Wagon и представлял собой двухдверный автомобиль с платформой небольшой грузоподъемности в задней части.

15

«Грязный Гарри» – полицейский фильм с Клинтом Иствудом в главной роли, выпущенный на экраны США в 1971 году. Он определил облик жанра на десятилетие вперед и породил четыре сиквела.

16

Имеется в виду детская посуда James Kent с картинками по мотивам популярных детских стихов.

17

Одинокий рейнджер – персонаж американских вестернов. Этот носящий маску и непримиримый борец с беззаконием техасский рейнджер в своих деяниях всегда находит поддержку у индейского друга Тонто. Впервые Одинокий рейнджер появляется в 1933 году в руководимом Джорджем У. Трендлом и Фрэном Страйкером одноименном радиошоу на детройтской станции WXYZ. В 1949–1957 годах выходит в свет телевизионный сериал с Клейтоном Муром в главной роли и с Джеем Сильверхельсом, сыгравшем в нем верного друга-индейца Тонто. Этот сериал с успехом прошел позднее по телеэкранам в ряде стран Европы. Дальнейшее развитие сюжет об Одиноком рейнджере получил в ряде комиксов, романов-вестернов и кинофильмов.

18

Лайнбекер – позиция игрока в американском футболе.

19

Pontiac Bonneville – автомобиль с передним приводом, поперечным расположением двигателя, класса люкс. Впервые был представлен осенью 1986 года (новое поколение – в феврале 1999-го).

20

Безалкогольный газированный напиток.

21

American Motors Corporation (AMC) – американская автомобилестроительная корпорация, существовавшая с 1954 по 1987 год.

22

Kenworth – торговая марка автомобилестроительной компании, специализирующейся на производстве средних и тяжелых грузовиков.

23

Peterbilt Motors Company – американская компания, занимающаяся выпуском классических (балластных) грузовиков и седельных тягачей. Компания является дочерним предприятием Paccar.

24

Чили кон карне (исп. chili con carne), также известно просто как чили, – блюдо мексиканской и техасской кухни. Название взято из испанского языка и означает буквально «чили с мясом». Основными компонентами являются острый перец и измельченное мясо, все остальные ингредиенты добавляют в зависимости от региона или личных вкусовых предпочтений.

25

Марди Гра (фр. Mardi gras, букв.: «жирный вторник») – вторник перед Пепельной средой и началом католического Великого поста, последний день карнавала. Праздник, который знаменует собой окончание семи «жирных дней» (аналог Всеядной недели). Жирный вторник подразумевает собой последнюю ночь до начала поста.

26

Chevrolet Monte Carlo – американское двухдверное купе, которое производилось и продавалось подразделением Chevrolet General Motors.

27

Chevrolet Impala – американский полноразмерный автомобиль, выпускавшийся подразделением корпорации GM Chevrolet как модель с 1958 по 1985 год, с 1994 по 1996 год и с 2000 года.

28

Mercury Grand Marquis – американский шестиместный полноразмерный заднеприводный седан средней ценовой категории с рамным шасси и двигателем V8, выпускавшийся с 1976 по 2011 год подразделением Lincoln-Mercury компании Ford Motor Company.

29

Volkswagen Beetle – компактный автомобиль, который производился и продавался компанией Volkswagen с 2011 года по июль 2019-го. Похож на своего предшественника Volkswagen New Beetle, однако дизайн автомобиля во многом роднит его со своим далеким предком – оригинальным Volkswagen Beetle.

30

Chevrolet Corvair – американский автомобиль компакт-класса, выпускавшийся подразделением корпорации GM Chevrolet с 1959 по 1969 год.

31

Страны «оси», известные как нацистский блок, гитлеровская коалиция, – агрессивный военный и экономический союз Германии, Италии, Японии и других государств, которому противостояла во время Второй мировой войны антигитлеровская коалиция.

32

Город в Джорджии.

33

Герой американского телесериала, дальнобойщик, который ездит по дорогам Америки со своей ручной обезьянкой.

34

Freightliner Trucks – крупнейший производитель тягачей и грузовиков из США, часть корпорации Daimler. Девиз бренда – «Run smart!».

35

Loup-garou (фр.), лу-гару (волк-оборотень).

36

Mercury Monterey («Меркури Монтерей») – переднеприводный семиместный минивэн. Классический американский минивэн впервые сошел с конвейера в 2004 году, а представлен публике был годом раньше.

37

Аллюзия на сюжет о чудовище Франкенштейна, в котором крестьяне приходят сжигать замок с вилами и факелами.

38

Pontiac Catalina – это автомобиль, который был частью линейки полноразмерных Pontiac с 1950 по 1981 год.

39

Сорт пива.

40

Порошок для приготовления напитков.

41

Ford Torino – это серия маслкаров, выпускавшаяся Ford для стран Северной Америки с 1968 по 1976 год. Возможно, отсылка к фильму «Гран Торино» с Клинтом Иствудом о человеке, который остался один в мире и презирает окружающих, но затем пытается начать выстраивать новые отношения.

Content

Стивен Грэм Джонс
Полукровки

Глава 1 Луна – суровая хозяйка

Глава 2 Рай вервольфов

Глава 3 Американский ниндзя

Глава 4 Правда о вервольфах

Глава 5 Малыш Билли

Глава 6 Вервольфы на Луне

Глава 7 Одинокий рейнджер

Глава 8 Как распознать вервольфа

Глава 9 Лейла

Глава 10 Здесь могут водиться вервольфы

Глава 11 Лай на луну

Глава 12 Год волка

Глава 13 Печальные глаза

Глава 14 Вервольф Алькатраса

Глава 15 Взглянули агнцы горе

Глава 16 Не кричи: «Вервольф!»

Глава 17 Метка Зверя

Глава 18 Волк, как я

Благодарности

Примечания